Пробирка вдребезги разбилась о кафельный пол. Марк Михайлович на секунду зажмурился и представил себе, что эта доза препарата первая и последняя. Что это – все. «Все» – значит нет и не было старинного манускрипта с путаной рецептурой на жаргоне Альберта Великого, долгих ночей и вируса, вызывающего мутацию у черных крыс, из крови которых и нужно готовить сыворотку…

Марк Михайлович открыл глаза и усталым жестом стянул с лица хирургическую маску. Ему вирус не опасен, рядом, в металлическом контейнере, лежат еще девять пробирок с точно таким же веществом. А приготовить их он может хоть тысячу, потому что здесь, в этом грязном азиатском городишке, таким вирусом заражена каждая вторая помоечная крыса, а рецепт тинктуры столь прост, что освоить его под силу любому студенту из Менделеевки. Собрав осколки и подтерев маленькую лужицу, он взял одну из пробирок и поднес к глазам. Чудесная голубоватая жидкость плескалась в ней, жирно сползая по стенкам, как хороший коньяк. Вот она, истинная Aqua Vitae ¹ древних – вожделенный Преобразователь Гильдии, метаморфинол Успенского. Вода жизни, которая без вируса превращается в воду смерти. Марк Михайлович достал с полки замысловатую коробочку и, открыв ее, аккуратно вложил в нее пробирку. Потом ловким движением повернул ее вокруг своей оси и в открывшееся новое отделение вложил другую пробирку – культуру того самого вируса. Щелкнула скрытая пружина, и флаконы с живой и мертвой водой оказались внутри. Теперь достать их, не раздавив, мог только тот, кто владел секретом, а определить, какая из пробирок должна быть употреблена первой, – только тот, кто хоть раз в жизни…

В этот момент дверь распахнулась, и последнее, что увидел Марк Михайлович, было дуло пистолета, нацеленное ему прямо в лоб. Через несколько минут мощный взрыв потряс дом, и лишь дикие крики случайных свидетелей прорезали душную пустоту тропической ночи.

И никому не было дела до огромной черной крысы, метнувшейся от пожарища в сторону старого мусульманского кладбища.

Хотелось пить. Жара на Гоголевском бульваре стояла невообразимая. Я развалился на лавке и разглядывал свои замечательные летние, сшитые на заказ ботиночки из тонкой и гладкой как шелк кожи. Наверное, такие ботиночки получались у фашистов из человечины – и ничуть мне не жалко этих человеков, угодивших под маховик национального романтизма белокурых бестий.

Мне сегодня вообще никаких человеков не жалко – себя в том числе. Мне жарко, и жажда справедливости, клокочущая в моей груди свирепым вулканом, смешивалась с жаждой холодной чистой воды. Целым бассейном чистой воды, таким, который ждет и не дождется меня где-то в районе Новорижского шоссе. При воспоминании о так безумно утраченном мною имуществе острое шило ненависти к негодяям, лишившим меня всего, больно кольнуло меня под сердце, и сердце мое заболело уже не в переносном, а в самом кардиологическом смысле этого слова.

– Убью, найду и убью, – пробормотал я и, воровато оглянувшись, поднял с тротуара почти свежий окурок с налетом розовой помады. Зажигалку у меня, как ни странно, не отобрали, и она – остаток былой роскоши – приятно оттягивала карманы моего английского пиджака из светлого льна. Хлопнув золотой крышечкой, я закурил. Окурок оказался ментоловым, что приятно освежило мое пересохшее от зноя и ненависти горло. Я снова прикрыл глаза, уставшие от беспощадного солнца, и предался воспоминаниям.

… Они зашли ко мне в кабинет без доклада. Куда смотрела охрана, где сгинула секретарша и почему никакой добрый гений не нашептал мне об опасности, я не знаю. Их было трое: Клото, Лахесис и Атропос ², впрочем, на этот раз они материализовались в моей судьбе несколько по‑трансвеститски: двое мужчин и одна женщина. Одного из них я знал: это был соучредитель нашей нефтяной компании, другого, возможно, где-то видел, женщина же была мне абсолютно не знакома. Я посмотрел им в глаза по очереди и, осторожно втянув носом воздух, догадался, что мой час икс настал. От них веяло хорошо знакомыми ароматами силы, богатства и неопределимой общности то ли происхождения, то ли интересов, то ли… Наверное, это и есть запах могущества. По крайней мере, большинство сильных мира сего, которых я знал или видел, обладали именно этим странным и общим запахом. Да и что тут говорить – я сам так пахну. Или пах до недавнего времени. Трудно теперь сказать: без привычного душа стройный этюд моих запахов превратился в жуткую какофонию с сильной доминантой пота и ужаса.

Спустя десять минут я наконец осознал, что меня банально подставили. Откуда взялась моя подпись на банковских документах, согласно которым я украл пять миллионов долларов, переведя их на Карибы, я никогда не узнаю. Но подпись была моя – или кто-то гениально ее воспроизвел. По крайней мере, вежливый и несколько опечаленный случившимся соучредитель Александр Яковлевич Лозинский приложил к оригиналу злосчастной бумаги результат графологической экспертизы, который гласил, что вышеозначенная подпись идентична прилагаемому образцу и с уверенностью в 98,2 % принадлежит тому же лицу, которое… в общем, мне. Стервозная тетка, благодаря ботоксу застрявшая на пороге сорокалетия, как муха в смоле, оказалась пострадавшей стороной и главным свидетелем обвинения. Помахивая наманикюренной клешней перед моим безукоризненным римским профилем и едва не задевая мою прекрасную есенинскую челку, она безапелляционно заявила, что я присвоил эту кругленькую сумму буквально у нее на глазах, а она, несчастный финдиректор, вынуждена была смолчать, так как я пригрозил ей увольнением, а ее невинным малюткам лютой гибелью.

В этот момент все происходящее наконец обрело некий смысл. Я понял, что не сошел с ума и не украл у самого себя (пардон, забыл представиться: Председатель совета директоров нефтегазового концерна «Нефть» Сергей Георгиевич Чернов) никаких миллионов. Я понял, что действительно вижу эту Антропос в первый раз, а сопровождающего ее господина Лахесис– в сотый. Меня разыграли как по нотам, потому что я или что-то узнал, или чего-то не понял.

Я изобразил удивление и, глядя в лучистые черные глаза Александра Яковлевича, так гармонирующие с нежно-голубым воротом его рубашки и темно-розовым галстуком, сказал, что вины своей не признаю, милую даму вижу в первый раз, но готов к конструктивному разговору о том, что нам всем теперь делать.

– Милый Сережа, – вздохнул Александр Яковлевич и, приподняв невесомые очки с платиновыми дужками, потер переносицу безымянным пальцем, – я верю тебе, но вынужден склониться перед фактами. Поэтому ты сейчас подпишешь дарственную на свой дом, квартиру и автомобиль – и будем считать, что мы в расчете. С сегодняшнего дня мы освобождаем тебя от занимаемой должности по твоему собственному желанию. Все учредители согласны.

В этот момент я зачем-то оглянулся и посмотрел в окно. Вечернее солнце, набухнув золотом, яростно светило мне в спину. Оцинкованные крыши старых доходных домов расстилались передо мной, а над ними опрокинутой чашкой жирно посверкивал ребристый купол Храма Христа Спасителя. Ощущение потери возникло в области солнечного сплетения и, проникнув в кровь, побежало по венам и артериям, сея панику, подобную смерти. «Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: “Взойду на небо…”»

Я взглянул на свою руку, придерживающую жалюзи, и, заметив мелкую дрожь, усилием воли заставил себя отпустить ни в чем не повинную веревку подъемного механизма. Полоски схлопнулись как веер, золотое сияние померкло, и я обернулся к терпеливо наблюдавшим за мной людям. К моему удивлению, подлый претендент на мою должность и невесть откуда взявшийся финдиректор исчезли из моего кабинета, а Александр Яковлевич, сняв очки, теперь вертел их перед собою. Я рассмотрел старческие вены на его маленьких аккуратных ручках, которые я помнил с детства, перевел взгляд на умный лоб с высокими залысинами, в очередной раз удивился ресницам Лозинского и вновь обнаружил его сходство с кротким ликом святого Иосифа с картины Лукаса Кранаха Старшего «Святое семейство». И тут я увидел, что Александр Яковлевич действительно взволнован и очень переживает. То ли его смущала сложная роль Иуды, то ли он действительно ничего не понимал, то ли…

Александр Яковлевич наконец отложил в сторону свои очки и, посмотрев мне в глаза, промолвил:

– Сережа, Сереженька… Мне очень тяжело теперь. Факты говорят против тебя, и мне трудно сейчас что-либо сделать… Но я очень прошу тебя, в знак нашей долгой дружбы и в память твоей покойной матери, признаться мне – уверяю, это останется между нами, – зачем, все-таки ты это сделал. И еще. Если ты честно расскажешь мне о завещании своего отца, может быть, я сумею помочь тебе разобраться в сложившейся ситуации. – Произнеся это, Александр Яковлевич снова потянул к себе очки.

Я уловил флюид правдивой мольбы, исходившей от него, и окончательно перестал что-либо понимать. То, что в какой-то момент кто-то решил свои проблемы за счет меня (допустим, даже почти заменивший мне отца Александр Яковлевич), я еще мог понять. Но причем здесь моя мать и мой милый папа, которого я отродясь не видывал? Я и имя-то его узнал из собственного свидетельства о рождении, которое нарыл у маменьки в ридикюле лет осьми от роду. Да и запах! Запах невозможно подделать. Запах правды. Ведь когда человек врет, запах его меняется, как меняются давление и пульс. Мозг не любит вранья. Вранье – это сбой в картине мира. Хакерство в программе. Вмешательство в систему ценностей и координат. Поэтому врать надо умеючи, ежели правду сказать никак не получается. Но все говорило мне, что сидящий напротив меня пожилой и очень уставший человек правдив настолько, насколько вообще может быть таковым.

– Сережа, я попытаюсь растолковать… Сережа, не происходило ли с тобой чего-то странного, необъяснимого? Может быть, у тебя были такие состояния, если можно так выразиться, в момент которых ты превращался, так сказать, в м-м-м…

– Давайте начистоту, Александр Яковлевич. Вы думаете, я псих и в какой‑то момент, сбрендив, подписал эти бумаги. Или я употребляю наркотики, под воздействием которых я и… спер эти миллионы. Но я не ширяюсь и не нюхаю. И собаки у меня не лают и руины не говорят, что, может быть, свидетельствует о моей исключительности. И дедушка не сумасшедший, впрочем, ни одного своего дедушки я не знаю. Да и по ночам, насколько знаю, в оборотня не превращаюсь. И депрессии у меня не было. И в казино я не играю. У меня вообще все хорошо… было. До сегодняшнего дня. У меня никогда не было проблем! Понимаете, Александр Яковлевич? Понимаете, я спрашиваю? Никогда! – воскликнул я и сам испугался. Мы с Александром Яковлевичем уставились друг на друга и замолчали.

А ведь действительно, дожив до тридцати трех лет, я не помнил никаких проблем. Ну, таких, из-за которых обычно пьют, плачут, колются и одалживают деньги.

Я машинально забросил в угол рта сигарету и закурил. Мой собеседник молчал и крутил в руках очки. Увидев, как я курю, он непроизвольно поморщился, и во взгляде его мелькнуло что-то странное.

– И тебе нравится курить? – неожиданно спросил он тихим голосом.

Тут я сообразил, что раньше никогда не курил при нем. Ни дома, ни в офисе, нигде.

– Да не то чтобы нравится, но так, успокаивает, – я помахал сигаретой и вдруг вспомнил, что теперь я нищий.

– Так что же, Сережа, ты так и не расскажешь мне о завещании отца?

Я смотрел на белеющие в золотистых лучах солнца струйки дыма и абсолютно не понимал, о чем речь. Кому как не Александру Яковлевичу, старинному другу семьи и, скорее всего, любовнику моей матери, не знать, что никакого отца у меня нет. То есть, конечно, биологический папашка где-то обретается, но мать никогда не говорила мне о нем, впрочем, как и о других родственниках. Но сквозь плотную вату паники, облепившую мой мозг, ко мне все же пробилась мысль о том, что по некой причине все происходящее странным образом связано не с пропавшими долларами и ушедшими налево баррелями, а с неким мифическим для меня завещанием. Мать моя заживо сгорела в автокатастрофе, не оставив после себя ни записочки, про отца я не знаю ничего, не уверен даже, что отчество мое подлинное, а не сочиненное матерью в роддоме для заполнения пустой графы. Но по неведомым мне причинам группа товарищей неожиданно сбрендила, вообразив, что я обладаю завещанием папы-Билли Бонса, и скрываю от своих друзей и благодетелей по меньшей мере карту острова сокровищ, а по большей – вакцину от рака или СПИДа, уж не знаю. Короче, зажал, падла, и делиться не хочу. Ну, раз предполагается, что есть чем делиться, значит, будем торговаться.

– А что рассказывать-то? – я улыбнулся застенчивой улыбкой гомосексуалиста, подсмотренной мной на одной из вечеринок, и ласково погладил ладонью дубовый подлокотник своего любимого кресла.

– Сережа, не дури. Где бумаги – это раз. Второе – какие необычные состояния и в каких случаях ты испытываешь? – тон моего визави стал почти угрожающ, и я почувствовал волну злости и тревоги, излучаемую им.

– Не скажу, – ответил я и про себя махнул рукой. Имущества они меня уже лишили, но, раз твердо убеждены, что я знаю что-то еще, ощутимого вреда моему здоровью не нанесут. А вдруг будут пытать утюгом? Я вздрогнул и поежился. Становилось страшно.

– Сережа, ты не оставляешь мне выбора. Я не понимаю, почему ты не хочешь сознаться мне в том, что и без того нам известно. Нам нужны твоя добрая воля, твое согласие, понимаешь?

Я ровным счетом ничего не понимал, но признаваться в этом не имело смысла: все равно бы Лозинский не поверил. Поэтому я снова покачал головой.

В тот же момент Александр Яковлевич неожиданно легко перегнулся через мой стол и нажал кнопку вызова секретарши. В кабинете появились уже знакомые мне лица, только в руках у женщины был небольшой чемоданчик. Мужчина зашел мне за спину и, пока я соображал, что к чему, ловко приставил к моему виску пистолет. Наверное, пистолет, потому что самого оружия я не видел, но зато ощутил прикосновение чего-то металлического, тяжелого и прохладного к моей голове.

– Не двигайся, – процедил он, и я замер, ощущая неловкость и недоумение от абсурдности происходящего. И страх, конечно.

Александр Яковлевич не спускал с меня глаз и, как мне казалось, сам явственно чуял, что я боюсь. Я боялся не только смерти. Я боялся, потому что я окончательно перестал что-либо понимать.

Тем временем женщина раскрыла чемоданчик и извлекла из него одноразовый шприц и коробочку с ампулами. Привычным жестом вскрыв упаковку, она щелчком выбила из нее ампулу и, ловко свернув ей головку, стала медленно наполнять шприц неизвестной дрянью.

– Сережа, подумай, не заставляй нас прибегать к крайним мерам, – увещевал меж тем Александр Яковлевич.

Из какого-то безнадежного и тупого упрямства я снова мотнул головой, правда весьма осторожно, чтобы мой страж не принял этого жеста за сопротивление и случайно не нажал курок. По моему лицу градом катился пот, колени противно дрожали, а глаза визитеров не отрываясь следили за мной.

Закончив возню со шприцем, женщина подошла ко мне и принялась засучивать рукав моего пиджака. Невыносимый панический ужас сковал меня при виде шприца. С детства я боялся уколов и ненавидел их, как и вообще все, что могло причинить мне боль и нарушить целостность моей драгоценной шкуры. Наркомания была для меня абсурдом, ибо ни за какие блага мира я не мог бы пересилить отвращение ко всему, что может мне повредить. Нет, я не был трусом в собственном значении этого слова, но некий страшный, неподвластный разуму инстинкт заставлял меня отвергать все, что могло бы причинить мне вред. Я никогда не мог решиться на бессмысленный и неоправданный риск, за что мои одноклассники, а позже и однокурсники, слегка меня презирали. Я терпеть не могу экстрима в любой форме.

От женщины не исходило практически никаких парфюмерных и химических запахов. От нее пахло… Нет, не женщиной. Вернее, женщиной, но иначе, чем от других женщин. Женщины по запаху делились на разные категории: ухоженные, дорого пахнущие фемины и замученные дешевыми дезодорантами и духами тетки. Пару раз мне встречались дамы без личного запаха женской плоти, но они пугали меня своим звериным оскалом. Эта принадлежала к последним. И от нее исходил запах злобы и лекарства. Этого страшного и невыносимого лекарства. Я в ужасе дернулся, пистолет уперся мне в висок, мои пальцы вцепились в ручку кресла, а игла, легко проколов мою плоть, въехала в вену. В шприце заклубилась кровь, Атропос, как и положено мойре, нажала на поршень, и я потерял сознание.

Мне кажется, что на территории нашей страны все посиделки, начатые на кухне с чашки чая, фатальным образом заканчиваются бутылкой водки.

Первую поллитровку мы приговорили к трем часам дня. Прогулявшись за второй, я обнаружил себя допивающим оную в районе восьми вечера на той же кухне. К моим голым локтям намертво приклеилась грязная клеенка, переполненная пепельница источала миазмы, а остатки сырокопченой «Еврейской» колбасы маслянисто плавились на жирной тарелочке. «Кока-Кола», которой мы с Анной запивали, подошла к концу. Собственно, это и вывело меня из духовного оцепенения, и мы, посовещавшись, отправились за третьей бутылкой водки, которая, по выражению Анны, должна была снять остаточную напряженность между нами. Что она понимала под напряженностью, я не стал уточнять, потому что очень боялся упасть: некоторая леность души привела меня к тому, что я почти потерял навыки общения с представителями строительных фирм и русскими женщинами.

Вернувшись в уже почти родную мне квартиру, мы решили по обоюдной доброй воле переместиться на балкон, так как оттуда веяло свежим, полным выхлопных газов ветерком и летевший прямо в физиономию тополиный пух создавал приятную иллюзию романтических посиделок в собственном имении.

Над Москвой опускались прозрачные сумерки, те самые, что будят в душе неясную тревогу и едва ощутимый плач по невозможному и недоступному. Если в Питере белые ночи, полные сиреневых бликов и синеватых теней, касаются самых заветных струн наших замордованных повседневностью душ, то московские июньские ночи, раскинувшись над бульварами и дворами крашенных в желтый цвет сталинок, почему-то каждый раз вынуждают человека усомниться в самом себе.

Чем больше всматриваешься в недоступно высокое московское небо, чем яснее твой нос улавливает резкий запах мокрого асфальта, тем сильнее подымается из сердца тоска по тому, чего ты так и не достиг. И наплевать, шестнадцать тебе или шестьдесят, – тоска сожмет в кулаке твое сердце и будет тискать его до тех пор, пока не выкатится из-за крыш бледно-лимонное северное солнце.

Водка, конечно, сделала свое черное дело: язык мой развязался как шнурки алкоголика и я, горестно стеная, поведал гордой красавице (про себя я решил именовать ее именно так) о своих злоключениях. За достоверность предоставленной ей информации я ручаться не мог, но излагал красиво. Я вспомнил и о Тайных Завистниках, которых полно у бедных нефтяных олигархов, и о Страшных Подковерных Играх, что ведутся за спиной несчастных Директоров, не упустил даже Коварных Любовниц, которые ждут не дождутся, когда на их до подлинности примитивные имена переведут иномарки, счета и квартиры в пределах Садового кольца. Умолчал я только о Клото, Атропос и Лахесис, а также о таинственном папеньке с его невнятным завещанием. Мне кажется, новелла получилась у меня хоть и романтичная, но убедительная.

Анна почти не перебивала меня, пару раз взволнованноно икнув в самые острые моменты повествования и стыдливо ойкнув вослед. Вообще, для творческой интеллигенции она держалась замечательно: не блевала, не кидалась посудой вниз и не звала на помощь полицию.

Вскоре настал тот стремный момент, когда алкоголь, переместившись в печень, покидает голову, наградив нас тремором и тревожным желанием действия. Мы обнаружили, что над крышами давно взошла круглая, как колесо, луна, с улиц исчезли пешеходы и автолюбители, тополиный пух опустился к ногам, а непонятно откуда взявшаяся в центре Москвы птица заливисто выводит свою одинокую трель. Наступила призрачная московская ночь.

Беззвучно сияли рекламы, ненужно моргал желтым светофор на пустынном перекрестке. Я оглянулся на Анну. Ее глаза чернели глубокими провалами, на дне которых призывно бурлила вода желания. Я наклонился к ней и поцеловал ее в губы. Ее холодная рука скользнула на мое плечо, и я подумал, что нашел верный способ скоротать пропитанную алкоголем и духотой ночь. Мы дружно, как присяжные, поднялись со своих стульев и вернулись в комнату.

Я опустился на хлипкий диван возле нее и втянул в себя воздух, пытаясь понять ее запах. Вдыхая аромат ее кожи, я коснулся ее шеи, ключицы, груди. Неповторимая смесь духов и принадлежащих только ей запахов влекла меня к ней. Я приподнялся на локтях, пытаясь поймать ускользающие запахи, могущие рассказать о ней. Вербена, женские феромоны, табак, бензин – чем только не пахли ее кожа и волосы. И еще один, странный, пугающий меня аромат, от которого у меня что-то ухнуло под ребрами. Я втянул в себя воздух, пытаясь понять, что так встревожило меня. В ответ ее тело странно напряглось и замерло. Легкое облачко страха и… недоверия, нет, отвращения, вдруг окружило ее. Мне это понравилось: это компенсировало мой страх. Я втянул в себя воздух и, привстав на четвереньки, оказался над ней. Мои мышцы задрожали (так бывает в качалке, когда возьмешь не свой вес), на лбу выступил пот, а перед глазами все расплылось. В ту же секунду она с диким визгом оттолкнула меня и, скатившись с дивана, отскочила в угол комнаты, прижимая руки к груди. Диван, не выдержав таких экзерсисов, накренился, приподнял задние ноги, и я плюхнулся на грязный пол. Честно говоря, только почувствовав, как к моему голому бедру прилип окурок, я понял, что пол был грязен. С удивлением я смотрел на Анну, в широко распахнутых глазах которой светился ужас.

– Что с тобой? – просипел я, так как от изумления голос мой пропал.

– Ты кто? – спросила она чужим голосом, клацнув зубами и тем выдав овладевший ею страх. Впрочем, от нее прямо-таки разило страхом, и я почти ощутил, как ее кожа, пепельная в темноте, стала влажной.

Я вообще перестал что-либо понимать, заметив, что стою голый на четвереньках посреди комнаты, а в колени и ладони мне яростно впиваются острые крошки.

– Я Сергей, – ответил я и поднялся, отряхивая сор с коленок. Как только я шагнул вперед, женщина отшатнулась, уперевшись в шкаф спиной и зажимая рот руками.

– Н-не по-под-ходи, – прошептала она, стуча зубами, и я разглядел, как побелели ее губы. Я ведь неплохо вижу в темноте.

– Да что с тобой? – снова прохрипел я, а про себя подумал, что влип. Нежданный приступ паранойи у партнерши, так сказать. Нечаянная радость, не побоюсь этого слова.

– Анна, это я, Сережа, – как можно убедительнее и спокойнее произнес я. – Мы только что с тобой разговаривали на балконе, ну, водку пили то есть. Потом совершенно добровольно с обеих сторон решили заняться любовью (это, допустим, зря сказал – запоздало сообразил я). Ты меня, что, не узнаешь?

Почему-то омерзительный пот заливает мне глаза каждый раз, как я собираюсь приступить к половому акту. Вот и сейчас капельки побежали по лбу. Может быть, это детские фрустрации, или неизжитый Эдипов комплекс? Я с остервенением вытер лоб и тоскливо вздохнул.

– Уз-знаю, – проклацала она и, шумно втянув в себя воздух, как человек, решающийся на смертельный трюк, сделала шаг ко мне. Я вздрогнул.

– Ты н-не м-меняешься? – то ли с удивлением, то ли со страхом спросила она скорее себя, чем меня и осторожно помахала рукой в районе моей груди. От нее так разило страхом и беспомощностью, к которой примешивалась некая толика агрессии, что меня торкнуло. Я вспомнил, что всегда любил этот коктейль. Я коснулся верхней губы кончиком языка и почувствовал, что, если она и дальше будет излучать подобные эмоции, я ее банально изнасилую.

Собрав волю в кулак, я наскреб в себе немного джентельменства и как можно нежнее (что было нелегко в подобных обстоятельствах: голый мужик против голой бабы), деликатно поинтересовался:

– Аня, ты что?

Вместо ответа Аня вдруг метнулась мимо меня, схватила со столика некий предмет, размахнулась и обсыпала меня какой-то дрянью, похожей на пудру.

От возмущения я громко чихнул, причем мы оба дружно вздрогнули.

– Ань, ты чего? – снова тупо повторил я. После такой неадекватки мое желание насиловать испарилось, и я ощутил себя намыленным инженером Щукиным на лестничной площадке. Тем более что тело мое в тех местах, куда попал порошок, как-то приятно засеребрилось и теперь посверкивало в темноте. От этого мои прекрасные кубики на прессе приобрели довольно-таки сексуальный вид. Ниже пупка лучше было и не заглядывать.

– Гламурненько так в принципе, – пробормотал я. – Может, это такие сексуальные прелюдии? Голый серебристый мужик, приятно мерцая, обнимает прекрасную незнакомку… Брачные игры бабуинов отдыхают. Я остервенело почесал себе живот, так как под действием порошка кожа там начала здорово свербеть. А если начнет зудеть ниже? Прилично ли чесать голые яйца при голой даме?

– Аня, – очень осторожно, боясь новых экспромтов, проговорил я, – может, ты мне все-таки что-нибудь объяснишь?

В конце концов, стоя на предутреннем московском бризе, врывающемся в комнату из балконных дверей, я потихоньку начал подмерзать. И серебрился я как-то затравленно, словно жертва оргий времен Тиберия или тот самый пресловутый крепостной мальчик, которого позолотили, а потом забыли отмыть, отчего он, бедняга, скончался в муках и судорогах. Может, и меня ждет столь бесславный конец? Я затосковал и повернулся к Анне задом, пытаясь отыскать хотя бы рубаху или трусы.

Вдруг Анна издала какой-то булькающий звук и захохотала. Тут уж я почувствовал себя круглым идиотом. Голым, серебристо поблескивающим и со стояком. Графика Бердслея отдыхает.

– Ты, что, человек!? – сквозь смех и всхлипывания с трудом разобрал я.

Тут уж я не выдержал, и испустив вздох, достойный Портоса, подошел к ней поближе и прижал ее голову к своей сверкающей груди.

– Человек, Ань, человек. Широкий, конечно, но – человек. Я бы себя непременно сузил. Но я человек.

В тот момент я был в этом свято уверен.

– Может, пойдем наконец в кроватку, а, Ань? А то я замерз и спать хочу.

Я несколько лукавил, но должен же я был заманить эту треклятую бабу в койку?

– Пойдем, – вдруг решительно сказала она и, откинув со лба спутанные волосы, поцеловала меня в губы. К ослабевшему аромату испуга примешивались гормоны, и мне это тоже понравилось.

Феерия, а не вечеринка.

Как она ни ворочалась, а все-таки заснула, повернувшись ко мне спиной и подтянув коленки к груди.

Приятная истома давно оставила мои усталые от спиртовых паров и брачных игрищ члены, в ребро неистово впивалась пружина, а сушняк терзал пересохшее горло. Я поднялся и, решившись на подвиг, голый и босый отправился на кухню попить и покурить.

Напившись вонючей воды прямо из-под крана и рискуя получить занозу в обнаженную ягодицу, я осторожно присел на табурет возле раскрытого окна и закурил.

Не знаю, как вам, но мне вся эта московская богемная грязюка была глубоко омерзительна. Я никогда не понимал, зачем надо жить так, если можно по-другому, – видимо, я все-таки ограниченный человек. Девушка была неплоха, но раздражала тем, что, будь я тем, кем был, я бы никогда ее не выбрал. Как не пил бы эту водку, не сидел бы на обшарпанном табурете и не… О, небо! Еще миллион «не»!

В лицо мне пахнуло рассветной прохладой, и я почему-то вспомнил мать. Однажды – это случилось только однажды – я, придя из школы где‑то в девятом классе, застал ее мертвецки пьяной. Я никогда до этого не видел свою мать пьяной, как не видел ее такой и потом. Она сидела на кухне в своем любим вольтеровском кресле и, уронив голову на руку, тупо разглядывала плескавшийся на дне бокала коньяк.

– Сережа? – окликнула она меня, не оборачиваясь.

– Да, мам.

– А ты уже завел себе девушку?

Растерявшись от такого вопроса, я что-то промычал, собираясь улизнуть в свою комнату. Мать в таком состоянии была противна и жалка, вызывая во мне смутное чувство страха.

– Так вот, Сережа, что я тебе скажу, – мать говорила отчетливо, хоть и медленнее, чем обычно, при этом странно покачивая головой. – Сережа, если ты задумаешь вступить с девушкой в… отношения, – при этих словах она отхлебнула из бокала и затянулась сигаретой, зажатой в длинных, тонких, беспокойных пальцах, – делай это по любви или хотя бы… уважая ее. Я прошу тебя. Это очень, очень важно для тебя, – мать подняла на меня черные далекие глаза и посмотрела так, словно хотела загвоздить слова в мою голову. – Да, и еще. Оргазм – это не цель жизни для мужчины, и даже не метод.

Потом она снова уставилась на бокал и замолчала. Я подождал немного и ретировался. С последним высказыванием я был не согласен, так как физиологические потребности еще никто не отменял. Или отменял?

Позже, когда я снова вышел на кухню, матери там уже не было – она опять заперлась в спальне, бесшумно убрав со стола.

Я помню, что она все делала бесшумно. Даже когда ее преследовали приступы загадочной болезни, во время которой она наглухо запиралась в ванной, дверь в которую вела прямо из ее спальни. Вторая ванная комната была в моем распоряжении, но ванная матери всегда была заперта на ключ.

О том, что мать производит необычайно мало шума, мне сказал Эдик, мой друг и одноклассник, с которым мы часто делали уроки у меня дома. Мы с мамой жили в огромной квартире с четырехметровыми потолками, которая досталась ей от бабушки, как она мне рассказывала. Правда, от самой бабушки кроме квартиры не осталось ничего – даже фотографий.

«А ведь у меня нет ни одной фотки матери», – эта мысль посетила меня впервые, оставив странное недоумение. Я даже заерзал на своем табурете, за что и поплатился, прищемив кожу на попе.

Мать вдруг стала призрачной и нереальной, даже нереальнее, чем Наполеон или фараоны, от которых остались шпага и пирамиды. От матери не осталось даже тела. Ее хоронили в закрытом гробу, так как умерла она, сгорев заживо в своей машине. Так мне объяснили. Ее новая «девятка» попала в аварию, что-то взорвалось, и… Так мне сказали. От матери у меня остался на память только ее запах – странный, ни на что не похожий аромат ее тела и духов от Диора.

Я задумался и решил, что, пожалуй, ни разу в жизни не выполнил ее заповеди. Больше того – я вообще впервые вспомнил о ней только сейчас. По каким только мотивам я не оказывался в койке с особами противоположного пола, но среди этих мотивов ни разу не было ни любви, ни тем более уважения. Так, может, поэтому меня так колбасит, что иной раз мне приходиться буквально усилием воли держать себя в руках? А этот мерзкий пот, а трясущиеся ручонки?

Блин, так и до кушетки психоаналитика договориться можно. Может, это все комплексы?

Я прикурил новую сигарету, хотя не испытывал к этому никакого желания. А много ли я делал в жизни того, чего действительно желал?

Вдруг за моей спиной послышался тихий шорох. Я дернулся и со всей дури стукнулся локтем о край стола. От боли я матюкнулся и тут же обнаружил, что прямо передо мной на потертом линолеуме сидит самая обыкновенная крыса. Сидит и, глядя на меня посверкивающими глазками, живенько потирает свои крохотные ручки.

Я никогда не испытывал бессмысленного страха перед насекомыми, грызунами и змеями. Удивившись наглости со стороны помоечного обывателя, я, презрев опасность быть укушенным за нос, наклонился к крысе.

– Ну что, жрать хочешь? А жрать-то тут и нечего. Так что давай, иди спать.

В ответ крыса выразительно потянула и задвигала носом, отчего усики на ее морде зашевелились. Почуяв приятное для себя, она вдруг подскочила ко мне и обнюхала мою голую ногу. Я ощутил на коже ее слабое дыхание. Потом она перебежала через мою ступню и, что-то пискнув на прощание, скрылась за плитой. Клянусь своей треуголкой, она пробормотала: «Поразительно!».

Подивившись многообразию фауны в отдельно взятой квартире, я зябко поежился и, потирая прищемленный зад, отправился на боковую.

Проснулся я ближе к полудню и сразу почувствовал, что остался в квартире в полном одиночестве. Анна ушла, беспечно бросив на своего недавнего знакомца, то есть на меня, свое движимое и недвижимое имущество. По шкафам я лазить не стал, но, обнаружив в ванной стиральную машинку-автомат, запихал в нее всю свою наличествующую одежду и белье. Затем я быстро принял душ и почистил зубы единственной щеткой, торчавшей на полочке под зеркалом среди ошеломляющего количества тюбиков и флаконов. Всунув ноги в чьи-то резиновые шлепанцы и накинув халат Анны, расшитый великолепными, но несколько полинявшими драконами, я почувствовал себя несколько посвежевшим отправился на кухню. Халат, оказавшийся к тому же не дешевой рыночной поделкой, а самым настоящим аутентичным шелковым двухслойным халатом с ручной вышивкой, приятно холодил тело.

На столе, уже очищенном от вчерашнего безобразия, красовались сигареты, сахарница, пачка молотого кофе, тостовый хлеб и пять тысяч рублей. Видимо, Анна уже успела метнуться в магазин, дабы ее м-м-м… сожитель не остался голодным и без курева, а потом отправилась на работу или куда там еще. Я зажег газ под раритетным латунным чайником времен Первой мировой войны, сунул ломтики хлеба в брэндовый тостер, насыпал кофе в чашку и затянулся сигаретой. Окно выходило на запад, поэтому из него приятно веяло теплым ветерком. Жизнь альфонса начинала мне нравиться, и, в лирическом настроении созерцая закипающий чайник, из загнутого носика которого начали со свистом прорываться струйки пара, я задумался о том, как мне провести сегодняшний день. Внезапно до меня дошло, что прямо передо мной на стене висит плазменная панель телевизора, которую, хоть убей, я вчера даже и не заметил. Надо же, смог провести целые сутки, не пялясь в экран, и даже не сошел с ума. Или все-таки сошел? Пульт лежал на холодильнике. Я заварил себе кофе, намазал хлеб маслом и включил телевизор. Передавали новости. Что-то внутри нашептывало мне, что я имею все шансы услышать о себе по телевизору: ведь не хухры-мухры, а отставка председателя совета директоров одной из крупнейших нефтяных компаний. Но… Кроме цены за баррель, которая опять колебалась из-за проблем на Ближнем Востоке, и паники на американской фондовой бирже ничего нового не прозвучало. То ли не посчитали нужным информировать об этом страну, то ли посчитали нужным вообще никого не информировать. Пока. Пока я не одумаюсь, не сознаюсь, не найду завещания и не расскажу дяде Саше Лозинскому, что от секса меня мутит, хотя и не всегда.

Обнаружив на другом канале столь же бесконечный, сколь и бессмысленный сериал, я продолжил свое блаженное ничегонеделание. Если бы не глухой кулак тоски, монотонно лупивший меня под сердце, я смог бы убедить себя, что это всего лишь забавное приключение, от которого останутся только прикольные воспоминания.

Одурев от рекламы и от бесконечных ток-шоу, которыми сменился совершенный в своем безмятежном идиотизме детектив, я пошел в ту комнату, где стоял мольберт, и внимательно рассмотрел картины. Их было немного, и, судя по всему, авторство большинства из них принадлежало моей новой подруге. Закончив осмотр экспозиции, размещенной на стенах, я перешел к холсту на подрамнике, закрепленном в профессиональном мольберте. Стандартный холст 40х60 нес на себе нелегкое бремя городского пейзажа. Сюжет был ясен, «как простая гамма» ³, цвета чисты, как у Петрова-Водкина, стиль определим любым учащимся художественной школы. Что-то в духе подмосковного реализма, только вместо террасы и яблок – дома и сирень. Ну и в чем тут цимес, он же смысл, она же соль? Картинка – ну и что? Где кайф? Отчего люди прутся? И прутся ли? А может, они только прикидываются, чтобы выглядеть тонкими и духовно развитыми? Ну картинка, ну нарисована, ну хорошо нарисована. Оригинально. Иногда даже похоже.

Что, черт побери, видят некоторые особи, часами простаивая перед полотнами? Где ответ? Нет ответа.

Оттого что я этого не понимал, я всегда испытывал легкое чувство неполноценности. Хотя мой лучший друг Эдик, сдвинутый на полотнах, научил меня разбираться в стоимости картин и я мог выбрать подходящие, чтобы закрыть, например, дыру в обоях, вполне ликвидной вещицей, я никогда не мог понять, что же, черт побери, люди в них находят. Это раздражало, так как слегка отдавало несовершенством моей личности, ее едва уловимой неполноценностью, а я любил в себе полноценность во всем. Отвернувшись от картин, я обратил взор к книжному шкафу. Взгляд мой лениво перебегал с полки на полку, пока я не узрел со школы знакомые корешки. О! Какая милая вещица: «Жизнь Клима Самгина». Я вытянул первый том и с наслаждением наркомана, достающего из кармана закопченую ложку, произнес любимую фразу героя: «А был ли мальчик?»

Завалившись на неубранный диван в «своей» комнате и закинув ноги на подлокотник, я углубился в чтение. Не могу сказать, что глупый пингвин, он же певец русской революции Алеша Пешков был глубоко близок мне по духу, но я уважал его за две вещи. За препарирование души русского среднестатистического интеллигента-мерзавца Клима, в коем я находил столь много близкого, и за отс… простите, отхваченный особняк постройки Шехтеля. И то и другое – достойный итог деятельности писателя. Мастера, так сказать.

Из мира литературы в районе описания шлюхи-белошвейки, которую столь прекрасно сыграла в сериале любимая актриса, меня вырвал дверной звонок.

В пустынную и гулкую, как ущелье, квартиру он ворвался милицейской сиреной, и, едва не свалившись с норовистого ложа, которое опять взбрыкнуло копытами, я задумался, как мне себя вести. Прикинуться, что в квартире никого нет? Открыть?

Я тихо подошел к дверям и, приоткрыв первую пару, заглянул в глазок на второй. На лестничной площадке стоял друг моего детства Эдик Захаров и с интересом смотрел прямо на меня.

Прикидываться идиотом вряд ли имело смысл, и, повозившись с замком, который, к счастью, отпирался изнутри без ключа, я отворил скрипящую дверь. Эдичка был без спецназа и, брезгливо оглянувшись, непринужденно ступил в мой приют.

– Ты один, – произнес он скорее утвердительно.

– Как видишь, – ответствовал я и кивнул вглубь коридора. – Проходи, гостем будешь.

– Ой-ей, Сережа, до чего же ты дошел в поисках собственного «Я», – сказал он тоном слепоглухонемой бабушки и, боясь запачкаться о стены, проскользнул мимо меня на кухню.

– Ты сам меня нашел или кто-то помог? – ненавязчиво поинтересовался я, стыдливо запахивая узковатый для меня женский халатик.

– Помагли, дарагой, канэчно, помагли, – он, оглянувшись вокруг, посмотрел мне в глаза. О, сколько раз я видел этот взгляд! Как хорошо я знал, что он на самом деле означает.

«Осторожно, Серый, – гласил взгляд на этот раз. – Ты по меньшей мере под наружкой, а может, даже уже и на прослушке. Так что не болтай лишнего. Я не просто так зашел к тебе, мне бы очень хотелось ТЕБЕ помочь. В пределах разумного, конечно. Да что тебе объяснять, на моем месте ты бы вел себя так же. Или почти так же». Потом Эдик отвел глаза, и я с жадностью вдохнул в себя воздух.

Лучшие друзья – это очень странный предмет. Вот они есть – и вот их уже нет. Я давно пытался разгадать тайну настоящей дружбы. Но никак не мог – вначале по недостатку ума и жизненного опыта. (Кстати, по моим наблюдениям, этим опытом точно так же меряются в бане, как и другим органом мужской самоидентичности.) Потом мне не хватало усидчивости, потому что, когда половина моих приятелей села, я все еще оставался на свободе. Потом у меня иссякло время, а теперь вот и деньги. В общем, как говорят киники, они же стоики, они же псоглавцы – «тайна сия велика».

Теперь, глядя в скрупулезно выбритое электронной бритвой нового поколения лицо Эдички, красиво оттененное рубашкой из матового шелка, я затосковал, ибо мне открылась истина. Но это была не та Истина, которая делает человека свободным. Это была одна из тьмы истин низких, которых, безусловно, дороже нам упоительный или, там, возвышающий обман – уже не помню точно.

Эта истина гласила, что лучший в мире Эдичка пришел ко мне парламентарием, потому что, кажется, служил им, а служил он им потому, что прислуживаться, ему, разумеется, было тошно. Служил еще с тех времен, когда мы вместе под стол ходили. Или блевали там – не помню уже.

– Ну что, Серега, – сказал он, плюхнувшись на расшатанную мебель и с хрустом потянувшись к столу, на который уже успел бросить свой титановый мобильник. Вынув из кармана брюк такую же, как у меня, платиновую зажигалку, он пыхнул огнем и затянулся. На его безупречно мужественном лице отразилась грустная озабоченность, и он посмотрел на меня с плохо скрытой любовью.

Я предполагаю, что мужская дружба всегда несет в себе некую пронзительно беззвучную ноту гомосексуальности. Некий шарм потаенного желания слиться воедино и вместе погибнуть за высокую цель или страшную тайну навроде платоновских андрогинов. Дружат те, кто по каким-то причинам хотят слиться не во едину плоть, как заповедано, а, скорее, раствориться друг в друге при полной невозможности реализовать это в жизни.

Эта еще одна низкая истина озарила меня, как вспышка дорогущей зеркальной фотокамеры, и я замер перед ней (истиной, разумеется, а не камерой) как младенец перед погремушкой. Я вдруг отчетливо представил себе, как мы перед выпускным боремся с Эдичкой в прохладной воде Москва-реки, и я чувствую обожженной на солнце кожей прикосновение его рук. Перед моими глазами мелькнули его загорелая скула, висок с голубоватой жилкой, отпущенные до плеч волосы. Запахло тиной, вода туго и холодно ударила меня в пах…

Я стряхнул наваждение и с трудом вернулся в продавленное кресло Анны. Оказалось, что я прослушал начало трогательной речи.

– …Ты не можешь превратиться в тупую скотину, в обитателя дна, в банального неудачника, черт побери! – Эдик нервно уронил пепел на грязный пол и с негодованием оглядел сигарету. – Пойми же, я хочу тебе помочь!

Я с удовольствием вдохнул запах его одеколона. Вовсе не горьковатый, а, наоборот, сладенький и от того вызывающе сексуальный. Даже штаны мялись на нем как-то особенно эротично. Тьфу, пропасть! О чем это я? Мужская дружба, дети, – это не просто взаимовыручка, но еще и два-три грамма феромонов… соперничества, ревности и тоски по несбывшемуся. Все, кто любит песню про черного ворона, поднимите руку! А все, кто про атамана, – другую. Лично я люблю «Ой, то не вечер, то не вечер…», так что должен вообще выйти из класса. Так кто кого предал? Я его, когда с наслаждением отдался женщинам и азарту, или он меня, когда закусив губы, втирался в компанию, как кокаин в десны?

– Отдай им это проклятое завещание, и ты снова будешь жить как хочешь. Ты получишь обратно свое кресло или кресло повыше. Только помоги им, Серый.

– А почему именно я? – вопрос, сколь банальный, столь и необходимый, слетел с моих уст, и я вдруг почувствовал, как что-то предательски вздрогнуло у меня под ребрами. Незабываемый аромат офисного коридора мимолетно коснулся моего обоняния, и я со сладостью ощутил себя отпирающим дубовую дверь с роскошной табличкой «Председатель совета директоров».

Нагретая моей ладонью бронзовая ручка покорно поддается, и тяжелая дверь мягко уходит, пропуская меня в святая святых упоительного стяжательства. А этот обнимающий ноги в сшитых на заказ ботинках ковролин, что подобен волосам Офелии, тянущимся в зыбкую пучину иллюзий … А это кресло, пахнущее кожей и коньяком, кресло, в котором одинаково удобно и спать, и мыслить… А свежесть рубашки, падающей на плечи после контрастного душа, а студящий зубы апельсиновый сок, выпиваемый вопреки правилам вместе с кофе… А ласково урчащий двигатель собственного «Майбаха», который слаще водить самому, хоть и положен к «Майбаху» водитель…

И опять, замечтавшись, я прослушал половину ответа. А потом снял его мысль в полете следующим риторическим вопросом:

– Скажи, Эд, а ты меня когда-нибудь любил?

Эдик умолк, потянулся за следующей сигаретой и, прикурив, выпустил в потолок тугое колечко дыма.

– А тебе это зачем? – он посмотрел на меня своими скорбящими шелковичными глазами, и от его взгляда у меня даже где-то в мозге зачесалось.

– А я все пытаюсь разгадать тайну мужской дружбы. Вот, например, мог бы ты полюбить меня как… ну, не как женщину, конечно, – тут Эдик неприлично хмыкнул, – а как… ну, как свою первую любовь, например. Мог бы?

– Если тебе от этого будет легче вспомнить, где лежит завещание, я тебе отвечу. Я тебя не просто любил, Сережа. Я тебя боготворил. Как женщина – мужчину. Как мои предки – по меньшей мере царя Соломона. Но ты по жизни пользователь. Я даже не могу вспомнить кого-нибудь, кого бы ты не использовал как гондоны. Все люди у тебя одноразовые. Да, собственно, что тебе до людей!

Эдик со злостью погасил недокуренную сигарету в консервной банке из-под шпрот и, вскочив, наклонился надо мной.

– Что тебе до людей, я спрашиваю?! И не прикидывайся идиотом! Ты думаешь, ты «чаяние народов»? Ты – тварь стадная, ты в одиночку – никто! Биомасса с отдельно взятым лицом, представитель семейства… – Эдик оборвал себя на полуслове, зло рубанув перед собой воздух ладонью. – Хоть это ты понимаешь? Тебя же нет, ты всего лишь жалкая ошибка мутаций, фокус побочной реакции мозга, аппендикс эволюции вида! Как можно любить «представителя вида», ты никогда не заморачивался? Или ты решил, что тебе все позволено, если твой папочка… сам знаешь кто? Или ты не знаешь, кто твой папочка? Опыты над твоей матушкой были вполне успешны – «радуйся, обрадованная» ⁴, черт побери! Подопытные крысы!

Я зачем-то встал и ударил его в лицо. Нехорошо ударил, но и не со всей силы.

Эдик всхлипнул и схватился за нос. Его пальцы, рубашка и даже брюки мгновенно вымокли в крови. Теплый сладковатый запах ударил мне в ноздри, и я дотронулся до рук Эдика. Испачкав пальцы его кровью, я растер ее между ладонями. Мне не было стыдно. Мне было до слез жалко самого себя. Я устал от шума, грязи и вони. Мне хотелось в свою чистую белую спальню, где никого нет и слабо пахнет озоном от огромного плазменного экрана. Я сразу полюбил этот запах высоких электронных технологий. А вместо того чтобы сейчас валяться на прохладных шелковых простынях, я должен второй день торчать в женских тряпках на убогой кухне и, отдирая от засаленной клеенки вечно прилипающие к ней локти, выслушивать потусторонний бред от своего бывшего лучшего друга. Да он еще и маму приплел, Царствие ей Небесное. Мама-то ему чем не угодила? И что за опыты? И какой такой папа?

И я решил перехватить инициативу.

Я стащил с крючка первое попавшееся полотенце и, намочив его в пахнувшей хлоркой воде, сунул Эдику. Потом я усадил его обратно в кресло, отколупнул из морозилки кусок льда и приложил к его переносице. Он благодарно кивнул, дрогнув своими невыносимыми ресницами. А вдруг, если бы Эдик сказал мне о своих чувствах раньше, я бы стал гомосексуалистом? О, ужас…

Эдик промычал что-то нечленораздельное, помахал рукой в запекшейся крови и пару раз нервно дернул ногой.

Да-а, нет, нет у меня иного друга и, чаю, более не будет.

Схватив стул, я уселся на него верхом, как плохой следователь, и строгим голосом спросил:

– Скажи мне, Эдик, что ты знаешь о моем отце и какие такие опыты ты имел в виду? Еще можешь мне рассказать о завещании, которое вы все ищете.

– Ты дурак или прикидываешься? – прогундосил Эдик из-под полотенца и покрутил пальцем у виска. – Изгадил мне брюки с рубашкой, а теперь вопросы задаешь?

– Эдик, не вынуждай меня…

Тут Эдик сорвал с лица полотенце и с неподдельным изумлением уставился на меня:

– Никогда бы в жизни не поверил, что ты… ты этого не знаешь!

– Я действительно ничего не знаю и не понимаю, Эд. Может быть, ты пишешь наш разговор… – при этих словах Эдик быстро и согласно кивнул, бросив кроличий взгляд в сторону своего телефона, и я едва не сбился с темпа, но, перенабрав в легкие воздух, как фигурист, продолжил:

– Может быть, я слишком рано сбрасываю карты, но я действительно ничего не знаю. Совсем. Я не знаю, кто была моя мать и почему она умерла. Я никогда не слышал о своем отце, и тем более не в курсе, какое завещание он оставил. Ради нашей дружбы помоги мне, Эд! – я произнес эту речь самым проникновенным тоном, на который был способен, и бросил на Эда взгляд, который бы свел с ума любую женщину.

По лицу Эда пробежала легкая гримаса душевной боли, и он снова посмотрел сначала мне в глаза, а потом на телефон. Ему было больно, мне было больно, всем было больно. Но истина дороже – так, кажется, говорят господа любители истины?

– Если ты и вправду ничего не знаешь, все, что я скажу сейчас, тебе может показаться полным бредом. Если знаешь – тебе же хуже. Придется ломать комедию до конца разговора. Если ты не тот, за кого тебя принимают, забудь все, что я сказал, и возвращайся на работу. Они будут ждать еще три дня. Пока не рассосется сыворотка у тебя в крови. Если за это время с тобой не произойдет ничего необычного, просто возвращайся домой, и все. До тех пор… лучше не надо. Это мой тебе совет. Конечно, это они сказали мне, где ты сейчас. С того самого момента, как тебя укололи, с тебя глаз не спускали. Но так ничего и не увидели.

– Анна тоже одна из них?

– Кто? А-а, эта… – Эдик бросил брезгливый взгляд на китайский халатик, слабо прикрывающий мое бренное тело. – Нет, она другая. Она из других. Совсем из других. Из тех, кого тебе нужно особенно опасаться. Ну, хочешь правду или кончишь валять дурака и начнешь разговаривать?

– Почему пришел ты? Ты с ними?

– Я работаю на них. Давно. Вся моя семья работает на вас. На них. Они это и ты, Сережа. Они это…

В этот момент телефон Эдика затрясся титановым корпусом и зазвонил. Мелодия повторяла дребезжащую трель старого эбонитового аппарата. Мы вздрогнули. Потому что на долю секунды оба ощутили себя в том времени, когда звонок телефона приравнивался к статье.

Эдик быстро схватил трубку.

– Алло… – секунду поколебавшись, он пальцем поманил меня к себе и показал на телефон. Я наклонился к Эдику и прижался ухом к его руке. На несколько секунд мы соприкоснулись щеками, и я заметил, как порозовела его скула.

– Заткнись, Эдик, – сказала трубка незнакомым мне голосом, – и не болтай больше чем нужно. Пусть скажет, что знает; за это предложи ему то, о чем договаривались. Не согласится – его проблемы. Да и три дня еще не закончились – до этого мы не можем ни в чем быть уверены. И без самодеятельности.

В трубке раздались гудки, но я, желая подразнить его, все еще прижимался к нему щекой.

Первым сдался Эдик. Он резко отстранился и положил телефон обратно на стол.

– Ты все понял? – произнес он одними губами, и я кивнул в ответ, возвращаясь на свой стул.

Эдик тяжело вздохнул и закурил, стараясь не встречаться со мной глазами.

– Ну, так на чем мы остановились? – я потянулся за пачкой сигарет. – Кстати, ты стал много курить.

Эд осторожно промокнул распухший нос мокрым окровавленным полотенцем и внимательно оглядел результаты.

– Да не течет уже, не течет, – я отобрал у него тряпку и бросил ее в мойку.

– Мы остановились на том, что твоя мать…

– Не надо, Эд. Не повторяй все сначала. Давай что-нибудь поинтересней.

– Если ты не в курсе, то твоя мать рассталась с твоим отцом прежде, чем ты появился на свет. Твой отец занимал крупный пост в… некоей м‑м конкурирующей организации, которая занималась теми же научными разработками, что и мы. Да‑да, именно мы, а не я или вы, Сережа. В некотором смысле, воспользовавшись близостью с твоей матерью, он добыл ряд важных сведений, которые помогли ему сделать гениальное открытие раньше нас. Но вместо того чтобы ознакомить с ним своих коллег, он предпочел утаить от них сам факт своего открытия, притворяясь, что по-прежнему весь в трудах.

– А хоть из какой области наук это открытие? Генная инженерия? Фармакология? Химия? Физика? Что, черт побери, так волнует вашу или нашу компанию?

– Можно назвать это генной инженерией, можно – биотехнологией. Кому как нравится.

– Это о том, над чем и ты ломаешь свой мозг?

– Да, естественно, да, – Эдик по старой привычке хотел потереть нос, но, едва коснувшись травмированного органа, взвыл и злобно посмотрел на меня.

– Неужели до тебя до сих пор не доперло?

– Что не доперло? – я и вправду ничего не понимал.

– Ладно, – Эдик глянул на меня воспаленным взглядом санитара из дома скорби, – тогда продолжу. – Итак, твой отец…

– А как его хоть звали, моего папу?

– Сейчас это не принципиально. Будешь перебивать – я разозлюсь.

– И что?

– Да ничего. Просто придет твоя подруга, и все закончится большими проблемами для нас обоих. Итак, – снова повторил Эдик, – твой папа в результате кропотливых трудов и гениальной интуиции сумел получить столь необходимое нам вещество.

– Вещество, а не бомбу – уже хоть какая-то ясность.

– …Но, понимая, что его непорядочное поведение по отношению к организации рано или поздно будет разоблачено и будут приняты соответствующие меры, он из невыясненных соображений решил завещать препарат тебе. Для этого он запаял один из образцов в контейнер, приложил к нему формулу, оформил завещание, заверив его у нотариуса, и… Вот дальше и начинаются вопросы. Для того чтобы ты смог воспользоваться завещанием, тебя просто необходимо было известить о его наличии. Вопрос в том, как это ему удалось, где теперь завещание и что в нем написано. У нотариуса завещания не оказалось. По его словам, заверенные бумаги твой отец забрал.

– А что в нем написано?

– По нашим предположениям, в нем должно быть написано, где препарат и как до него добраться, а также должно находиться подтверждение твоих юридических прав на патент и прибыль от него.

– И как высоки предполагаемые диведенты?

– Кто владеет препаратом – владеет миром. По крайней мере, по сегодняшним раскладам.

– О-го-го! А я, стало быть, крысятничаю? И ради этого вы меня подставили, вышвырнули отовсюду и тэ дэ и тэ пэ?

– Это лишь демонстрация сил, напоминание, кто хозяин, Сергей. Но все обратимо!

В этот момент титановый телефон снова издал пронзительно дребезжащий звук, свойственный его эбонитовому прадедушке.

Мы опять вздрогнули как по команде и, надеюсь, с одинаковой ненавистью уставились на проклятый аппарат.

– Это ты специально так развлекаешься?

– В память о деле врачей и преемственности поколений, – прошептал Эдик, глядя на трубу, как на гадюку.

– Memento mori, – я наблюдал, как Эдика медленно засасывает в телефон. Аллегорически, конечно.

– Все, разговор продолжим в другой раз, – быстро сказал Эдик, получив новые инструкции, и, еще раз с отвращением оглядев испорченные кровью вещи, бросил на меня укоризненный взгляд престарелой нянюшки. – Теперь-то, я думаю, ты все понял. Или почти все.

– Да, информация к размышлению есть, – протянул я. – Провожать не буду.

– Не надо.

И он ушел, аккуратно прикрыв дверь.

Наступил второй день из назначенных мне приспешниками коварного кардинала, а я, вместо того чтобы рыться в барахле покойной матушки в поисках символичных артефактов, опять прохлаждался на скамейке неподалеку от Грибоедова. Закинув ногу на ногу, я размышлял о том, что у невольных и добровольных соглядатаев может составиться превратное мнение обо мне как о безнадежном сибарите. А что, если они перестанут меня уважать?

Скажут: «Не мужик наш Серега», и никогда больше порядочные олигархи и их органы не подадут мне руки. И денег взаймы не дадут. И на юбилей в рублевский особняк красного кирпича, с фонтаном, изображающим Самсона, раздирающего пасть льву, не позовут! Вот он, настоящий крах!

Но настоящий крах был в другом.

Пять тысяч рублей, оставленные Анной, закончились, ее не было дома вторые сутки, трудоустраиваться я не рвался, и сигарет у меня снова осталось всего две. Нет, не могу я еще уместить свою продуктовую корзинку москвича в три тысячи пятьсот рублей. Даже в пять не могу. И в пять пятьсот не смог бы. Я лениво созерцал залитый солнцем бульвар и думал об импрессионистах. Что мне еще оставалось?

Мозаичная игра света и тени на дорожке, ленивое колыхание листьев, волны запахов – можно закрыть глаза и представить себя в Ницце. Все то же самое – даже фастфуд со стойким амбре пережаренного фритюра. Кстати, я ну никак не мог проникнуться импрессионистами! Зрение стрекозы, помноженное на острый психоз. Однажды в каком-то офисе я увидел, как любящий родитель прилепил на стенку котенка, собранного его чадом из пазлов и наклеенного на бумагу. Не могу сказать, что сие творение хоть чем-то визуально отличалось от картины Моне. Мозаики в Римских термах произвели на меня в свое время гораздо большее впечатление – хотя бы тем, что их авторы складывали из осколков целое, вместо того чтобы дробить целое на части.

Словом, я оставил в покое проклятых импрессионистов и обратился к более занятному предмету – прохожим. С интересом оглядывая снующих мимо людей, я забавлялся тем, что составлял их психологические портреты.

Вдруг я нечаянно встретился взглядом с какой-то девушкой. Несколько мгновений я рассматривал ее фигурку, прежде чем до меня дошло: это Мария!

…Женщина стояла под крепостной стеной и глотала пыль, летящую из-под колес и копыт.

Свалявшиеся волосы, черные круги под глазами, замазанные румянами щеки и подведенные кармином губы. Неподалеку визгливо смеялись и переругивались проститутки, такие же как и она, выползшие к закрытию городских ворот. Женщина шарила глазами по лицам наемников, сопровождавших до города обоз и прямо у ворот получивших плату, пытаясь угадать более щедрого. Может быть, ей повезет и она заработает пару монет на ужин и гостиницу. Ей многого не надо: угол потемнее и возможность побыть одной в этот дерьмовом Бремене, провонявшем мочой и навозом. Раньше она не замечала, что люди и их жилища могут так вонять, но знания, как известно, приходят с опытом…

Один из мужчин осадил лошадь прямо перед ее носом. Лошадь всхрапнула, женщина легко отпрыгнула в сторону, чтобы не оказаться под копытами. Мужчина крикнул что-то, но из-за скрипа телег, воплей торговок и рева загоняемого на ночь с пастбищ скота слов было не разобрать. Женщина, решив, что ее догадка верна, взяла лошадь под уздцы и повела ее в сторону трактира, но мужчина, дернув поводья, развернул лошадь налево, в боковую улочку, такую тесную, что даже пресловутое страсбургское копье, которым меряют проходы, неминуемо застряло бы среди почерневших от грязи и грибка бревенчатых стен. Вскоре они оказались в заваленном мусором тупике, прозывавшемся среди наблюдательных горожан Скверной дырой. Здесь воняло прокисшими кожами и тухлятиной, поскольку Дыра соседствовала с цеховой улочкой кожевников, о чем и оповещала жестяная размалеванная вывеска в форме коровьей шкуры. Гнилые кожи, сваленные в кучу прямо у черного входа одного из домов, нещадно смердели, из негодных ящиков вываливались останки рваной упряжи, тряпье и прочая гадость. Каменная мостовая по щиколотку утопала в помоях, потоками хлещущих поверх деревянных мостков, переброшенных между постройками. Мужчина, откинув серый плащ, подбитый волчьим мехом, спрыгнул с лошади, но, покачнувшись, прислонился к стене. Несколько секунд стоял, собираясь с силами, а потом жестом показал спутнице на дверь, призывая ее на помощь. Лошадь, состроив флегматичную морду, осталась на улице, мотая поводьями, ведь раззява-хозяин даже не удосужился привязать ее. Неужели он надеется найти ее на том же месте?

В вольном городе Бремене за воровство били плетьми, ставили на лоб клеймо и высаживали в колодках на площади на всеобщее обозрение. В Бремене воровали мало, и только наемники-ландскнехты, которые тут же пропивали краденое в местных кабаках. На рынках, конечно, промышляли бродяги, но местный судья славился своей жестокостью, а посему бродяги уходили в другие города, рассказывая друг другу утешительные байки про торговый город Гамбург или хлебный город Ганновер.

Так что, может быть, голодная лошадь и дождется своего хозяина, если не убредет куда‑нибудь в поисках воды и овса.

Выйдя на улицу из станции «Арбатская», я задумчиво побрел в сторону своего дома. Я сам не знал, что со мной, но мне мучительно хотелось одного: с каким-то мазохистским сладострастием взглянуть в окна своей бывшей квартиры. Солнце уже катилось за крыши, у зданий появились тени, а поток менеджеров, стойко сопротивлявшихся кризису в борьбе за бонусы и рабочие места, вяло струился к раскаленным за день машинам, обтекал ларьки с сигаретами и, мешаясь с запахами выпечки и гнили, проваливался в подземные переходы. Я так давно не ходил пешком, что уже начал забывать о множестве мелочей, которыми чреват путь пешехода к себе домой.

Солнце лениво дожаривало мой лишенный автомобиля затылок, туфли на тонкой кожаной подошве болезненно натыкались на очень острые камушки, вялый потный ветерок швырял в лицо тучи мелкодисперсной пыли. А вот и он: мой парадный подъезд.

Вау! А это же мой красавчик «Майбах», тускло мерцая совершенными линиями бедер и соблазнительно вместительным задом, расслабленно греется на солнышке возле самых дверей. Кто оседлал ныне твою могучую… м-да. Кто ныне твердой рукой правит твоим рулем, направляя стремительный бег мощного двигателя к различным благам цивилизации, от прохладного офиса до затемненного ресторана? Кто наслаждается ныне…

В этот момент водительская дверка «Майбаха» распахнулась и на голубой асфальт ступила изящная мужская туфля. Почти такая же изящная, как и моя. Следом показалась голова, которая обернулась в мою сторону и голосом милого Эдика весело прокричала:

– Ну, что, Серый? Соскучился по дому? Айда к тебе кофе пить. Поиграли в разведчиков, и будет.

Пальцы Эдика с силой хирургического зажима прищемили мое плечо, и он повлек меня за собой в мой собственный (ах, простите!) дом.

Как только двери в подъезд захлопнулись, меня окружила спасительная прохлада. Новенький лифт, оборудованный на средства уставших от совка жильцов, подмигнул мне хромированными кнопками, и мы двинулись вверх медленно и неуклонно, как сонная пуля.

– Не напрягайся, Серега. Я тебя опять простил.

– Да я не злопамятный… А что, я тебя опять обидел?

Эдичка хмыкнул, и я снова подивился средиземноморской белизне его зубов и смуглости гладких, как маслина, щек.

– Ты дал мне в нос, помнишь? Там, в этой загаженной квартире.

Я с наслаждением оглядел его безукоризненную фигуру и втянул в себя его запах. Эдичка пах чем-то до боли родным, знакомым, правильным. Я почему-то вспомнил, как матушка пару раз в год водила меня куда-то на медосмотр. В этой закрытой, по всей видимости какой-то ведомственной, поликлинике пахло чем-то похожим: озоном, влажными тропическими растениями и чистотой с неуловимым оттенком неорганической химии. А на первом этаже к этим запахам добавлялся еще тонкий аромат коньяка и кофе из бара для посетителей или персонала. Эдик смотрел мне в лицо, и его выразительные глаза излучали какую-то странную смесь чувств. Мне даже показалось, что он по мне соскучился. На мгновение мне стало привычно хорошо.

Эдик открыл двери моей связкой ключей и небрежно швырнул ее на комод – туда, куда я сам ее обычно швырял. В этом жесте, в том, что он не засунул ее себе в карман, было что-то приглашающее и даже что-то обнадеживающее – как будто из кармана судьбы выглянул краешек уже подписанной индульгенции.

– Располагайся! – хором произнесли мы с ним, глядя друг на друга и одинаково обводя хоромы рукой. Потом так же одинаково рассмеялись. Все-таки пара-тройка десятилетий беспрерывного общения накладывает на человека некий кармический отпечаток.

Едва не столкнувшись в дверях, мы пропихнулись в кухню, и тут я на правах гостя повалился на стул, а Эдик включил кофемашину.

Неловкая пауза кисейной дымкой повисла между нами, но я не выдержал первым.

– Можно я приму душ?

– Да-да, конечно, – пробормотал Эдик, играя роль хозяина, но в ту же секунду вскинул голову и, как-то странно просмотрев на меня, отчетливо произнес:

– Душ в такую жару? А ты не боишься, что..?

– Что? – но в следующий момент я уже вспомнил, как недавно мылся. – Нет, а что? Воды горячей нет? – я улыбнулся своему «бойфренду» и направился в ванную.

Халат висел на крючочке, бритва заряжалась, щетка торчала из стаканчика. Судя по всему, прислуга тоже не прерывала визитов. Да и по какой причине, собственно, ей прерывать? Все же оплачено. Я присел на край своей пошлой джакузи и с ужасом осознал, что боюсь лезть под воду.

Меня здесь ждали. Все правильно, отпущенный мне третий день был вчера и четвертый уже клонился к закату. Не значит ли это, что игры закончились и теперь меня спросят со всей ответственностью: с кем ты, товарищ? Вот они – моя привычная жизнь и мои вещи. Даже Маша, и та – отсюда. Они почти уверены, что я… нет, не могу. Что я не вполне человек, как и они сами. Боже, какой бред. Я повернул кран, и в ванну потекла вода. Внутренне я содрогнулся: всегда есть шанс повторить опыт еще раз. Потому что я им не верю, как не верю и ей. И будь что будет.

Я повернул кран до упора, закрыл сливное отверстие, включил душ и сбросил с себя одежду.

Сквозь шум воды я услышал встревоженный голос Эдика:

– Серега, ты как? Слышишь, Серый?

Из садистских побуждений мне захотелось застонать или промолчать в ответ, но потом я пожалел дверь, которую наверняка выбьют те, кто ждет Эдика внизу. Или вверху, или сбоку. Поэтому я заорал:

– Все о-кей! Сто лет не мылся! Подожди, сейчас буду.

Я сидел на дне акриловой миски, напичканной электроникой, и, глядя на бурлящую вокруг меня воду, ждал знакомых симптомов. Но не чувствовал ничего, кроме приятных ощущений от свежей воды и покалывающих кожу пузырьков. Иногда переговаривался с Эдиком. Больше получаса я не выдержал. Вымыл голову, побрился, почистил зубы и, накинув на плечи халат, вышел на кухню. Эдик в рубашке с засученными рукавами нервно курил, глядя в окно. Из динамиков сочился блюз.

– Ну, как? – вопрос прозвучал глупо, и, поняв это, Эд нервно хмыкнул.

– Полный улет, – ответил я и потянулся за кофе.

«Вот суки, – думал я, стоя к Эдику спиной. – Это что же надо было сделать с моими мозгами, чтобы меня так заглючило? Delirium tremens ⁷, блин. И Маша… Черт побери, это нереально. А Анна со своими разговорчиками и примочками? Черт, черт, черт. Хоть бы кто объяснил, что происходит и на кой я им всем сдался».

– Скажи, Эд, ты так и ждал меня все это время в машине или это случай свел нас?

– Если тебе так легче, считай, что случай. Надеюсь, пребывание у этих… у Анны пошло тебе на пользу? Тебя наконец просветили?

– О чем ты, Эд? – про себя я отметил, что о Маше они, кажется, пока ничего не знают или делают вид, что не знают. А просветила-то меня она, если это можно так назвать.

– Да все о том же. Надеюсь, ты намек понял и понял, что теперь твоя жизнь в полном смысле слова зависит от того, с кем ты – с ними или с нами. Я вообще, если честно, не очень понимаю, почему ты, вместо того чтобы помочь своим, ломаешь эту нелепую и бессмысленную комедию. Неужели ты хочешь передать нашим (он, этот матерый человечище, так и сказал: «нашим») врагам все наработки твоего отца!?

– Стоп, а вот с этого места поподробнее.

Эдик мучительно застонал и опустился на стул.

– Опять?

– Эдик, пожалуйста, послушай меня, – я поднялся и, подойдя к нему вплотную, прошептал ему прямо в ухо:

– Я действительно ничего не знаю. И меня вчера здорово глюкануло. И если ты еще не забыл нашей дружбы, помоги мне. Я прошу тебя. Потом я выпрямился и произнес:

– А давай-ка мы с тобой прогуляемся пешочком по вечерней столице.

Эдик быстро кивнул.

А я прошел в спальню одеваться.

Если мужику некуда пойти, он идет к бабе. Все просто. Я отправился к Маше, на ходу пытаясь сообразить, как мне до нее проще добраться. Мне нужно было выспаться, прочесть эти чертовы «мифы древней Греции», и мне нужен был кто-то такой же, как я. С ним я не боюсь самого себя. С другим я боюсь его. И хотя переход девушки в крысу может доконать даже более крепкого парня, я готов был пережить и это. Итак, Маша. Но у меня не было ни копейки. И тут меня осенил гениальный, а главное, оригинальный план. Я сошел с тротуара и стал ловить машину.

Применив все похмельное обаяние, на которое я был способен, я объяснил парню-бомбиле суть проблемы: напился, посеял деньги, еду домой. Нужно подняться со мной, и жена отдаст деньги. Что будет, если Маши не дома, меня не волновало. Как-нибудь отмажусь. Не удавиться же теперь из-за пятисот рублей. Мы вошли в парадное, которое, к счастью, оказалось открытым: юркие выходцы из очередной солнечной республики мыли лестницу. Поднялись на шестой этаж. Я позвонил в дверь, и через несколько секунд она распахнулась. На пороге стояла зареванная Маша, облаченная в идиотскую девичью пижамку с котятами.

– Маш, отдай мужику деньги, а то я в долг ехал, – пробормотал я тоном мучимого похмельным раскаянием сожителя.

Маша всхлипнула и нырнула в прихожую. Покопавшись в сумочке, она вытащила кошелек.

– Сколько? – спросила она.

– Пятьсот, – ответил бомбила и ухмыльнулся: – Ну, удачи, шеф, – он еще раз хмыкнул и нахально обозрев просвечивающую сквозь рубашечку Машину грудь, отвернулся к лифту.

Я вдавился в дверь и захлопнул ее за собой. Маша стояла, опустив руки с зажатым в них кошельком, и смотрела на меня.

Я подошел к ней и взял ее за подбородок.

– Ты плакала?

Она попыталась вырваться, но я взял ее лицо в ладони.

– Я ждала тебя, я все время тебя ждала.

Она зажмурилась, переживая самое страшное и самое обыденное унижение женщины. Унижение от того, что ты вынуждена сначала сознаться в своем унижении, а потом простить его оскорбителю, потому что не простить не можешь.

Я поцеловал ее в губы. Мои руки беззастенчиво лапали ее не проснувшееся тело. Она пыталась отстраниться, но ее обида только возбуждала меня. Мои ласки становились все смелее, а она – податливее. И в тот момент, когда я ощутил наконец ее желание, она вдруг оттолкнула меня.

– Ты, наверное, хочешь есть и спать? – спросила она, отстраняясь и поворачиваясь ко мне спиной.

– Ты угадала.

– Тогда пойдем, я тебя покормлю. Она пошла на кухню, а я, сознавая, что при всем моем желании после такой ночи вряд ли буду на высоте, поплелся за ней.

Она достала из холодильника кусок вырезки и положила ее на сковородку. Движения ее были привычны и отработанны. Потом она порезала овощи и отжала апельсиновый сок. Все женщины мира одинаково кормят своих мужчин. Кормежка всегда столь физиологична, что, поддаваясь ей, я невольно захотел питаться воздухом, чтобы, в свою очередь, не быть униженным этой дрессурой. Пока я ел, она смотрела на меня, положив подбородок на руки. Потом она уложила меня и легла рядом.

– А чего? Крыса – это даже прикольно! – произнес я вслух и заснул.

Раньше моей профессией были разговоры с неприятными людьми. Посему очередная малоприятная беседа меня не особо тревожила. Впрочем, Анна была не такой уж неприятной, да и Гильдии чисто по-человечески (хм…) я даже немного сочувствовал. Конечно, я пока мало в чем разобрался, еще меньше узнал, но совершенно очевидно: крысоловы будут, пока есть крысы. И мне от Гильдии пока вреда немного. Почему я должен представлять интересы крыс? Только потому, что я тоже крыса? Не убеждает. Я еще и сын Верховного магистра, пусть и нехорошей, но очень-очень значимой фигуры, даже после смерти. Так что, как Мальчишу-Плохишу, мне есть куда двигаться. И как ни странно, мне этот вариант отчего-то был более симпатичен. Может быть, оттого, что дружба врага более привлекательна, чем вражда друга?

Между тем мое бессознательное сыграло со мной дурную шутку. А сия шутка хоть и приблизила меня к открытию бессознательного (а значит, и сознательного) у крыс, но внесла сумятицу в мои планы. Я обнаружил себя идущим по переходу станции метрополитена «Китай-город», вместо того чтобы бодро маршировать в сторону жилища Анны.

Противиться себе у меня не было сил. Вот с чего начинается деградация личности! Вы вместо того, чтобы сделать пусть неприятный, но важный и ответственный шаг, норовите тихонечко смыться и отложить бремя решения на потом. «Об этом я подумаю завтра», – так, кажется, глаголила милая мадам Скарлетт. И от таких эскейпов вовсе недалеко до алоголизма и наркомании, азартных игр и занятия проституцией! Последним, кажется, я и так занимался негласно всю жизнь и несколько брутальнее – в последние дни.

Но я не мог, не мог прямо от Маши идти к Анне. Правда, в задницу мне то и дело впивались ключи от моей квартиры, любезно возвращенные мне Эдичкой, а в паху мешалась пачка денег, ссуженная Машей, и я мог быть свободен от… Это и делало меня несвободным. Две женщины – этим мало кого удивишь. Но я так не мог. Пока не получалось.

Всю дорогу в метро я тупо играл в айфон. При жизни у меня был «Верту», и простые радости были мне недоступны.

Очнулся я на конечной. Вышел и направился в сторону скопления наибольшего количества людей. Конечно, на ближайший рынок. Зачем? Пес его знает. Инстинкты.

Как придурок, я бродил по жаре, отягощенный оттопыренными карманами, не желая присоединяться к обществу мужчин с портфелями, барсетками, напузными кошельками и полиэтиленовыми пакетиками. Не желал я присоединяться и к тайному обществу «говенных знакомых» – Эдичка утверждал, что есть такие продолжатели дела физиков и лириков. Они носят барахло в рюкзаках и пакетах, ездят на Белое море, в Крым и на Алтай и, размышляя о судьбе России под гитару, очень много ничего не делают.

Итак, попутно прикупив себе шаурму, я бродил, пачкаясь в кетчупе и майонезе, и глазел на генезис обеих цивилизаций в действии. Одна половина человеческой цивилизации влачила жалкое существование, обреченная другой половиной на экспансию чернявых дикарей, которые за всю свою религиозно-культурную жизнь научились всего лишь лудить медь, изготавливать из глины кафельные плитки и бойко грабить. Другая моя цивилизация, вернее ее первая половина, уже никем не контролируемая из-за большого количества, бойко шныряла между ящиков и мусорных контейнеров, подтягивалась на лапках к прилавкам с мясом и, задорно попискивая, воровала из помоек булочки и недоеденные пиццы. Вторая половина второй цивилизации воровала и попискивала на ковролине и в Куршевеле. Собственно говоря, судьба обеих цивилизаций меня особо не волновала, потому что, глядя на них, я не любил ни ту ни другую. Деморализованная масса, не ведающая ни цели, ни средств, ни идеалов.

Мне бы не хотелось, чтобы наиболее продвинутые из них ловко использовали шанс в виде меня в своих интересах.

В раздумьях, которые свойственны каждому «говенному знакомому», я незаметно для себя забрел на какие-то задворки. В реальность меня вернули гортанные вопли кавказцев, которые, как стайка блудливых шакалов, окружили какого‑то несчастного бледнолицего. Причина воплей за спинами в потных футболках была видна плохо, и я, подойдя поближе, рассмотрел ее прямо поверх бритых и лохматых голов.

Причине было лет двадцать, она была пухловатой, белобрысой и, что, как известно, корень всех соблазнов, облаченной в рясу служителя православного культа. Причина мужественно держалась за разбитое лицо, и на физиономии ее было написано твердое желание умереть за веру. Хотелось бы, конечно, – я прочел это на физиономии – умереть не очень мученически, но это уж как повезет.

– Эй, ты, – между тем вещал один из представителей мусульманского большинства, – я твою маму…

Я всегда ненавидел, когда несколько бьют одного. И никогда не слышал, чтобы группа православных служителей, или группа «прихожан храма сего», возглавляемая православным служителем, или группа, наученная православным служителем, била одинокого имама или муфтия на задворках рынка.

Я взял за плечо ближайшего ко мне гражданина:

– Послушай, уважаемый…

Мужик резко повернулся и, увидев еще одного иафитида ¹⁷, выругался на своей тарабарщине, а потом с нагловатой ленцой процедил на ломаном русском:

– Эй, слушай, иди по сваим дэлам, да? Видишь, мы не с тобой говорим, мы с ним.

И тут я расстроился.

Может, от бессильного гнева за невозможность русских отбиться от ненасытных агарян ¹⁸ и прочих иноплеменников, может, за острое ощущение несправедливости. А может, из-за моего собственного онтологического свинства…

Я ударил его указательным пальцем левой руки прямо в выпуклый черный глаз. Он завыл и, согнувшись пополам, схватился за лицо.

Остальные четверо мгновенно развернулись и окружили меня…

Потом, пытаясь восстановить в голове происшедшее, я нарисовал себе приблизительно такую картинку.

Возможно, я что-то сделал или что-то крикнул, прежде чем ударить следующего ногой в пах, пока он собирался ударить меня в лицо. Потом кто-то прыгнул мне на спину, но отчего-то его движения показались мне медленны и неуклюжи. Все потеряло цвет, но обрело объем, запах и звук. Я увидел его еще в полете и, удивившись, как медленно он двигается, отбил его ударом кулака в лицо. Под кулаком влажно хрустнул носовой хрящ, и человек откинулся назад. И когда я ударил ногой в грудь третьего, то заметил, что четвертый, вытащив откуда-то нож с широким темным лезвием, приставил его к горлу юнца.

И тут юнец заорал. Тогда я приписал его крик понятному малодушию, но его дикий взгляд, помноженный на замороженное от ужаса лицо кавказца, заставил меня обернуться.

Десятки крыс волнами валились с ящиков и завалов, выплескивались из щелей и, как волны Всемирного потопа, поглощали людей. Когда под шевелящейся массой упал тот, кому я выбил глаз, и твари затопили второго, катающегося по земле схватившись за лицо, четвертый не выдержал и, опустив нож, хотел бежать. Но было поздно. Огромная крыса бросилась ему в лицо с груды ящиков. Я словно смотрел черно-белое немое кино: нет звука, нет красок, только мелькание кадров.

Человеческий вой включился внезапно, мир вновь обрел краски, и время вернулось. Я видел, что людей жрут заживо. Их страшные крики раздирали воздух, и тогда юнец бросился ко мне и, запрокинув залитое кровью, опухшее от побоев лицо, закричал, вцепившись в мою рубашку:

– Остановите их, слышишите? Не надо! Там же люди! Остановите их!

Но как я мог остановить их? И тогда я схватил его за руку и поволок прочь оттуда.

Он кричал и плакал, пытался вырваться и отбрасывал крыс ногами. Твари обтекали нас и неслись туда, откуда невыносимо разило свежей кровью.

И когда я опять обернулся и увидел, как катается по земле ослепший, оглохший, сходящий с ума от боли и страха человек, я почему-то подумал, что и он был когда-то ребенком, радостно и доверчиво глядевшим в небо. Почему и откуда пришла ко мне эта мысль, я не знаю. И тогда я оттолкнул мальчишку, опустился на корточки и тихо позвал своих братьев к себе.

Первой подняла морду и ответила мне та самая крыса, которая прыгнула в лицо человеку с ножом. Она пронзительно пискнула, и крысы повернули свои подвижные мордочки к ней. На усиках некоторых рубиновыми каплями повисла кровь. И я снова позвал. Как я это сделал, и слышен ли был мой зов перепуганному юнцу, не знаю.

– Что делать? – спрашивал меня отведавший крови вожак. Его глазки хищно посверкивали багровыми искрами, а острые зубки скалились в улыбке.

И я послал их грабить мясные ларьки. Благо, крики были услышаны и сюда бежали торговцы и менты. Так что моим соплеменникам будет чем заняться, пока рынок стоит на ушах.

Я подхватил почти впавшего в коматоз неудавшегося мученика и поволок его к метро.

Я впихнул его в щель турникета, затем прошел сам и поволок парня вниз по ступенькам. Протащив его сначала по эскалатору, а потом по платформе, затолкал в подошедший поезд и, прислонив к дверям, наконец-то перевел дух. Не могу сказать, чтобы меня как-то особо трясло, – по ночам в закрытых клубах я и не так метелился по молодости, но меня поразили два момента. Первый: почему остановилось время и мир потерял цвет? Второй: появление крыс. Возможность уйти в них навсегда смущала меня.

– Ну что, отец Федор, почем опиум для народа?

Я посмотрел на спасенного мной парня и опять подивился разнообразию разрушений на его лице. Впрочем, пострадал он не слишком серьезно – походит месячишко с палитрой на морде и забудет. Я вспомнил, как орал человек, пожираемый крысами, и поежился. Пожалуй, ничего пацан не забудет.

– Т-ты… в-вы… к-кто? – разбитые губы парня опухли, а от выброса адреналина в кровь он заикался.

– Доброжелатель, – я улыбнулся и утер тыльной стороной ладони пот, заливавший мне лицо. Нормальный человеческий пот. От соленой влаги немедленно защипали содранные костяшки пальцев, и я с сожалением заметил, что с моей правой руки содрана кожа. Проклятие! Так можно и столбняк подхватить: кругом ведь сплошная антисанитария! Мне стало жаль моей красивой загорелой руки, и я озабоченно подул на щипавшие ранки.

– Что вы сделали с ними? – голос его срывался на фальцет, и я незаметно пихнул его в бок.

– С кем, мой юный друг? И вообще, не подобает служителю истины так нервничать по пустякам. Подумайте о вечности.

Юноша вдруг зарделся и опустил голову.

– Я не священнослужитель, я студент Духовной семинарии. Правда, меня скоро могут в дьяконы рукоположить, – отчего-то добавил он и снова покраснел.

– Ну, прости, друг.

Я снова оглядел свою руку, обнаружил грязь на чистеньких джинсах, и внезапная усталость охватила меня. Какого черта я все время попадаю в какие-то истории? Прямо уже Ноздрев какой‑то. И чего я туда поперся, и зачем я в это вляпался? Или как в том анекдоте? «Хоть какое‑то развлечение», – подумал узник, когда к нему пришел палач. К тому же во всем есть свои плюсы. Надо затащить экспонат к Анне: пусть приведет себя в порядок, а я отмажусь от секса и задушевных разговоров. А потом вытолкаю его восвояси, учиню допрос и… Ладно. Поживем – увидим.

– Поедем в одно местечко, – обратился я к семинаристу, пытающемуся осторожно ощупать физиономию. – И перестань елозить – тоже мне Хома Брут.

Про себя я отметил, что, кажется, этот сезон в моей жизни протекает под эгидой русской классики. То Грибоедов, то Гоголь… Дальше, вероятно, начнется Достоевский.

– Поехали в одно местечко, там умоешься, переоденешься и поедешь по своим делам. Нечего форму дискредитировать – я кивнул на его перепачканную рясу.

– Мне нельзя, мне ко всенощной в монастырь надо, – пробормотала жертва межконфессиональной розни в одностороннем порядке.

– Во сколько всенощная?

– В шесть.

– Поздравляю: ты не успеешь.

Я достал телефон, к счастью не пострадавший:

– Время – семнадцать ноль-ноль. А с такой рожей, эншульдигунг зи мир битте ¹⁹, вам на всенощную лучше не ходить. Вас там не поймут.

– А как же исповедь? – спросил он у меня.

Я подумал.

– Придется в другой раз.

– А завтра праздник, все причащаться будут…

– Я не богослов, мой смелый друг, но мне кажется, что участие всех еще не повод для участия в празднике лично тебя. Кстати, ничего, если мы на «ты»?

– Ой, я забыл вас поблагодарить… – он посмотрел на меня, как красавица на рыцаря. – Вы спасли… спасли мне жизнь.

– О, какие пустяки, не стоит благодарности. Подумаешь, повздорили с неверными по поводу одного местечка из Блаженного Августина ²⁰…

Он вдруг рассмеялся.

– А как же кузина-белошвейка?

– Тс-с, мы к ней и едем.

– А…

– Все будет тихо и благоговейно. Она мне как сестра.

О… Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется.

Почему-то своей полудетской физиономией с не отмытой безжалостным временем невинностью на лице юноша напоминал мне новорожденного. И вообще, люди любят тех, кому причинили добро. Или я опять перепутал цитаты?

То ли у крысолова были свои виды на нее, то ли мастер ждал приказа, то ли искренне верил в призрачную возможность ее беременности, только Кловин надолго оказалась запертой в Скверной Дыре, в доме Гильдии Крысоловов.

По приказу Рэндальфа принцессе доставили указанные ею книги, в том числе и Святое Писание – прекрасный экземпляр Вульгаты ²⁴, переписанный угловатым готическим шрифтом. Последнее в списке, оно сильно повеселило крысолова.

– Уж не собираешься ли ты стать каноником, или записаться в слушатели Университета? – потешался он над Кловин. – А может, как особе королевских кровей тебе предоставят место приора в Клюни или ты будешь проводить религиозные диспуты в Кельне? Церковная крыса, ха-ха! – Рэндальф заливался хохотом, но глаза его не смеялись.

Он отвязывал от пояса расшитый золотом и драгоценными камнями кошель, достойный придворного щеголя, и отсчитывал золотые монеты кланяющемуся приказчику, приволокшему на себе кожаный мешок с книгами, каждая из которых стоила как добрый скакун или полные рыцарские доспехи.

Он оплатил цирюльника, приведшего в порядок ее волосы и ногти, и портных, скроивших ей платье из бархата по последней моде, и ювелиров, которые все как один были ломбардцы и, сверкая глазами, с улыбками отстегивали от поясов ящики, наполненные золотыми цепочками, перстнями и ожерельями.

Он оплатил все, и она стала похожа на прежнюю Кловин – королеву крысиного племени, которая родилась в доме, а не в норе и которая видела свет в отличие от своих сородичей. Этот дар и принес ей титул – единственной из двенадцати братьев и сестер, в живых из которых остались только она и ее сестра Бьянка.

Иногда Рэндальф и Кловин сражались в шахматы, упражняя ум, и она старалась не думать, что в те редкие вечера, когда он с ней, он просто отдыхает от охоты – охоты на ее народ.

Я остановился у стеллажа с «остросюжетной прозой», и болезнь века сего, то бишь уныние, охватила меня. Некогда лишь грядущий, ныне Хам настиг нас и с триумфом воцарился в русской литературе. Пробегая глазами повествование о внезапной любви несправедливо обиженного судьбой бандита и простой, как полтинник, девушки из Челябинска, изложенное сомнительным языком Элизы Дулитл ³⁷, я ощущал во всех своих членах нервную дрожь безнадежной ненависти к тем, кто зарабатывает свои невеликие деньги путем окончательного оскотинивания и без того много пострадавшего от современной культуры обывателя. Чистая злоба еще не успела достигнуть высокой степени дистилляции, как до моего плеча кто-то робко дотронулся.

Кофе был омерзительным. Я и не предполагал, что в дорогущем отеле в центре Бухары в китайский фарфор могут заливать такую бурду. Это был не эспрессо и не капучино, не американское растворимое пойло и даже не кофейный напиток «Летний» из подгорелой ржи. Это была откровенная гадость.

Я отодвинул чашку и с тоской оглядел всю честную компанию. Анна в халате лениво курила, щуря припухшие со сна глаза на запотевший графинчик с апельсиновым соком. Петя быстро поедал все, что было на столике. Яйца, колбаса, джем, масло, сыр – еда исчезала в нем с пугающей механистичностью. Так время перемалывается в зубчиках часового механизма.

– А что вы не завтракаете, Сергей? – Петя посмотрел на меня с тревогой Айболита, волнующегося за аппетит хворой морской свинки.

– Зато вы, Петя, хорошо кушаете, – Анна посмотрела на него с легким отвращением.

– Есть надо все, что дают. Никогда не знаешь, придется ли тебе еще раз поесть, – мне так папа всегда говорил.

– Какая похвальная предусмотрительность.

– Папа в лагере голодал. И в войну еды не было. И он говорил, что пища это тоже дар Божий, поэтому нехорошо от нее рыло воротить, – Петя посмотрел на Анну, и в глазах его мелькнула детская обида.

– Вот ты рыло и не воротишь, – Анна потянулась за сигаретами.

Петя хотел было что-то ответить, но порозовел ушами и уставился в тарелку. Смирился, значит.

– А я вообще не понимаю, что мы все здесь делаем, – я внес еще одну нотку скандальности в накаленную атмосферу. – Кофе гадостный, жарко, и вид из окна на минарет.

Анна вздохнула и отпила соку.

– Если бы кое-кто не козлил, то мы бы уже давно были в дороге.

– А еще, если бы кто-то знал ту самую дорогу, мы бы уже давно достигли цели.

– Кто-то знает, а кто-то козлит, – отрезала Анна.

– А мне кажется, – встрял Петюня, заглотив очередную булочку, – что хрен редьки не слаще.

– Устами младенца…

– …Не дозволено быку, – закончила Анна.

Конечно, мы все здесь лукавили. Ну, может быть, кроме Пети – он-то наверняка не знал ни адреса, ни дороги и даже не «козлил». Просто все с самого начала шло не так. Взять хотя бы Петечку: представить себе юного пухленького семинариста в роли разведчика было решительно невозможно.

Уже который день я просыпался в пять утра и, лежа в темноте, пытался объяснить себе, как я оказался в глубине Средней Азии в обществе женщины, набивающейся мне в сводные сестры, и готовящегося к рукоположению в дьяконы студента Духовной семинарии. Но ничего вразумительного мне на ум не приходило.

Ничем другим, кроме как вмешательством Провидения, объяснить присутствие Пети в нашей экспедиции я не мог.

Просто он пришел ко мне домой на Пречистенку и сказал, что его благословили ехать с нами. И что характерно, ни Гильдия, ни крысы ничего не смогли отменить. Вот она, сила благословения!

Так что в нашем трио Анна представляла Гильдию, Петя – Наблюдателей, а я – угрозу существующему человечеству.

Меня тревожила одна мелочь. Почему-то в Москве я так и не увидел никого из главных. Ну, Эдичка там, Анна, отчим, Петюня (что просто смешно) – это все, конечно, прекрасно, но власти вязать и решить ⁴³ у них не наблюдалось и в помине. Петя вообще номер художественной самодеятельности, и решение отправить его с нами никак не укладывалось у меня в представление о Наблюдателях. Если они обладали реальной возможностью влиять на Гильдию и крыс, то почему они не отправили наблюдать за нами кого-нибудь более подходящего для этой роли, более вменяемого и опытного, чем этот теплый юнец? Они что, издеваются, что ли? Нет бы прислать какого-нибудь умудренного опытом отца-иезуита с безупречными манерами и тонзурой ⁴⁴ под напудренным париком? Ну, на худой конец, келейника какого-нибудь столичного митрополита, наблатыканного во всем, что происходит не только здесь, но и в обеих областях потустороннего мира, и обладающего «теплой рукой» как в земной, так и в небесной канцеляриях. А уж корочки юного советника по делам религии в МВД или еще где только украсили бы его подающий надежды профиль с элегантно подстриженным намеком на сексуальную бородку испанского гранда. А тут! Нет, они точно издеваются! А может, они что-то знают? Что-то такое, что неведомо вечным противникам из числа крыс и крысоловов? Может, и препарат у них, или им доподлинно известно, что его вовсе и не было, а может они сами грохнули моего папеньку, забрали все что нужно, а теперь им даже лень как следует изображать заинтересованность?!

От этой догадки у меня даже мурашки побежали. Я взглянул на безмятежно пережевывающего последнюю булку Петю, на Анну, меланхолично роняющую пепел на кресло, и на себя – в зеркале на стене. Мне стало так нехорошо, что я притянул к себе гостиничный телефон, карту и заказал в номер еще один завтрак на троих с сосисками, беконом, яичницей, джемом, соком и отвратительным кофе. Мне надо было придумать, как себя вести.

Потому как никто из моих спутников даже в кошмарных снах вообразить себе не мог того, что узнал я, и в соответствии с чем пытался действовать. Хотя…

Но вместо гениального плана в мою голову полезли воспоминания.

Собственно говоря, начало анабасиса ⁴⁵ было положено в раскидистой постели, когда я пробудился в родимой квартире и осознал, что мне пора таки наведаться к маменьке. Нет, не в прямом, разумеется, смысле. А в смысле в маменькину квартиру, где я не был уже пару лет.

В то утро я было предался воспоминаниям детства: горшок там, письменный стол, первые шаги и нехорошее слово, процарапанное в углу на двери туалета… Солнце, заливающее мою комнату первого сентября под бодрые звуки «Пионерской зорьки» из радиоточки… Маменька в шелковом халате сыплет пеплом на паркет, раздраженно готовя мне любимый омлет с колбасой… По моему лицу так и не скатилась скупая слеза, не дождался. Голубой вагончик воспоминаний мелькнул за поворотом и скрылся. До меня донесся последний гудок прошлого, и я был выброшен в настоящее безжалостным звонком домашнего телефона. Трубка благодаря заботливому Эдичке покоилась на базе. Посему я легко дотянулся до нее.

– Привет, Серый, – донесся до меня бодрящий, как аромат утреннего кофе, голос моего боевого товарища. – Ты еще не придумал, как нам искать искомое?

– Нет, еще не домыслил мысль, мой милый друг.

– Это ты на Мопассана намекаешь, или еще на что?

– Конечно, на «еще». Зачем нам Мопассан? Нам Мопассан не нужен. У нас нынче денег нету ни на Мопассанов, ни на Монпарнасов, ни даже на каких-то Монплезиров. У нас денег вообще нету. Ни на что.

– Намек прозрачен. Сколько тебе подкинуть?

– «А под какой процент, дружище?» – как говаривал старик Гобсек, принимая в заклад серебряные подносы. Имей в виду, мне подносы не нужны.

– Подносы принимал папаша Горио ради своих прелестных малюток. И про процент – это клиенты спрашивают. Ты что, обзавелся малюткой?

– Малюткам было лет под тридцать, и они, если не ошибаюсь, были дамами полусвета? Увы мне… нет у меня малюток, потому что нет денег…

– Слышу, слышу. Будут тебе деньги, будет и свисток. Сейчас привезу. Тысяч пять евриков хватит, чтобы разговеться?

– Какой ты мелочный, Эдик, – я сладко потянулся и поддел ногой край сползшего одеяла. – Я тут вспоминал, как мы с тобой лягушек от засухи спасали. Помнишь? У тебя на даче, в Малаховке? Мы руками вычерпывали лягушачью икру из затхлой водицы и перекладывали в ведро, вопя от страха и отвращения. Икра была скользкая-скользкая, и ты потом еще уронил ее мне в резиновый сапог?

Я до того увлекся, что воспоминания, вызванные моей брехней, вдруг навалились на меня удушающей подушкой.

Ведь было, было! И лягушки, и саранча в коллекцию, и коврижка с изюмом и орехами, испеченная обязательной еврейской бабушкой к чаю. И Эдик болтал коричневой ногой, и я пихал его локтем под худосочные ребра, и мы стукались коленками и головами в кровати, где ночью делили байковое одеяло в нелепую розовую клетку.

Прозрачная, как сентябрьский денек, неуместная пауза воцарилась между нами, и мысли наши в неведомом измерении сплелись воедино, обожглись и отшатнулись друг от друга.

– Эдик, – позвал я его, – помнишь, моя мать сделала к Пасхе ну, эту, из творога, массу, а мы ее…

– Да, конечно, – заторопился Эдик. – Моей бабушке перед этим из синагоги свежую мацу принесли, а мы ее утащили и пасхой мазали… А теперь старая синагога сгорела, – зачем-то сказал Эдик и вздохнул.

Мы замолчали.

– Эдик, ты можешь сделать мне одолжение?

– Смотря какое.

– Пусть на сегодня ваши снимут слежку. На один день. За это я обещаю узнать о завещании.

– А ты не врешь?

– Эдик, ты меня знаешь. Я понимаю, что деваться мне некуда, но не загоняйте меня в угол. Я обещаю, что сделаю все от меня зависящее. Если завещание существует, я его найду. Если нет – докажу, что его не было. И поверь мне, Эдик, поверь, что я действительно ничего не знаю о своем отце. В первый раз о нем, впрочем, как и об остальном, я услышал от тебя.

– Я верю тебе. Я очень хорошо помню твою мать, и поэтому могу поверить во что угодно. Это я без обид говорю. Я попытаюсь их убедить, но не ручаюсь. Если слежка будет снята, я тебе сам позвоню. Кстати, сейчас нас не слушают. Технический сбой.

И, усмехнувшись, Эдик повесил трубку.

Обожаю ездить в электричках и смотреть в окно. Ветер дальних странствий путается в проводах и, укрощенный, превращается в дым Отечества.

Вот только задница все время прилипает к дерматиновому сидению, а пассажиры невзирая на пол и возраст постоянно прижимаются к тебе горячими бедрами. Немножко потно получается. И локти! О, эти необходимые члены нашего многохитрого тела постоянно тыкаются в подвздошные ямочки и селезенки окружающих, навевая мысли о конечностях шестиногих угловатых насекомых. Я сидел у открытого окошка и, вдыхая аромат нагретой смазки и отцветающей персидской сирени, размышлял о причудливых извивах русской души. На узловой станции в вагон ввалилось такое количество народа с рюкзаками, молодым кустарником и подвывающими котами в переносках, что ход моих мыслей круто изменил направление. Я стал размышлять о дачниках.

Еженедельное паломничество горожан на дачи своим стихийным упорством всегда напоминало мне идущую на нерест рыбу. Гениальнейшая придумка – дать людям дачи, чтобы снизить социальную напряженность! И ладно еще электрички, где максимум, что вам сделают, это заедут в ухо черенком лопаты. А что творится на узких, как бутылочное горлышко, выездах из столицы? Как вспомню, так вздрогну! Какая, к черту, организованная борьба с коррумпированными негодяями за свою жизнь и здоровье, за родину и детей, если весь гнев, как пар из чайника, выплескивается на «того дебила в красной девятке», «суку, которая всем дала, а теперь на мерине» или на «дэпээсника-падлу, который вон там бабло собирает, сам небось, придурок, светофор сломал». Пока доехали люди туда и обратно – глянь, снова готовы хавать парашу, что льется с экранов, гниет на прилавках и просачивается в мозг с глянцевых страниц. О, великие умы! Это они породили китайские стратагемы и вывели из людей новое племя – ленивых, жадных и вечно завистливых тварей. Что нам, бедным крысам, до вас, простые люди!

Итак, я ждал проводника. Прошло уже пять дней с намеченного срока, а его все не было. Правда, легитимность свою я доказал тем, что принес завещание. Даже отксерил в трех экземплярах, чтобы никому не было обидно, и раздал заинтересованным лицам. Читайте на здоровье духовную моего папаши. Может, чего и поймете. Лично я так ничего и не понял. Да и что понимать, если препарат в тайнике, а формулы расписывать в нотариальной конторе папа не пожелал? Кремень-мужик все-таки. Всех достал и помер безнаказанно.

Чем больше я узнавал своего папеньку, тем больше чуял во всей этой истории какой-то подвох. Какой? У меня никак не получалось его постичь. Мне не верилось, что магистр хотел совершенно безвозмездно осчастливить крыс и людей. Может, таким хитрым способом он просто решил их разом притравить? Очистить мир от заразы? Присочинил новое бактериологическое оружие, а мы, как придурки, ищем его себе на голову. Нет, что-то здесь не так. Откуда вообще возникла идея превращения крыс в людей посредством лекарства?

Вот не верю, что химическое вещество превратит зверя в человека. Может быть, преобразователь расставит точки над «i»? Человек останется человеком, а животное станет тем, кем оно и является? Обыкновенной крысой? Вдруг отец придумал, как устранить путаницу, и каждый получит по заслугам?

Крысы перестанут ездить в лимузинах и управлять людьми, присосавшись к нефтяным скважинам, алмазным трубам и финансовым потокам, а люди осознают высшее предназначение и станут хорошими?

А если магистр искренне мечтал об освобождении человечества от паразитов? Крысолов он, в самом деле, или кто? И кому первому пришла в голову нелепица, что при помощи укола и косметики можно превратить зверя в человека? «Каждому воздастся по делам его» – разве не так?

Как бы только при приеме лекарства люди не стали превращаться в крыс – вот в чем вижу проблему. Не хотелось бы увеличивать поголовье крысиного вида за счет людей – боюсь, помоек и подвалов на всех не хватит.

Я посмотрел в окно на минарет.

Что ж, я уколов не боюсь, если надо – уколюсь. Мне хочется стать самим собой. И я питаю слабую надежду, что отец не обманет сына. Тогда стану я тем, кем был сотворен, – грызуном с неиспорченным культурой сознанием.

Назад к природе, как говаривал старина Руссо!

Очнулся я…

М-да. Кажется, так я уже начинал. Короче, лежал я на кафельном полу, прикованный за руку к металлической трубе, похожей на водопроводную, и перед моими глазами высилась оштукатуренная стена с небольшим, забранным решеткой оконцем. Конура была размеров от силы шесть квадратов, с низким, крашенным масляной краской потолком. Почему именно масляной?! Вот они, стереотипы мышления… Вдруг, ощутив позывы внизу живота, я разволновался. Как можно справлять нужду в таком, не побоюсь этого слова, статичном положении? Нет, справлять, конечно, можно и в таком, только кто потом убирать будет? Или меня так и оставят лежать в собственном дерьме? Может, это пытка такая? Прочли господа экстремисты книгу писателя Сорокина ⁵⁹ и решили пытать по-новому, творчески, литературно, можно даже сказать, культурно так пытать? Я громко вздохнул и натужно застонал (рот мне добрые люди не заклеили).

Через минуту дверь, к коей я лежал ногами, лязгнула, из чего я сделал вывод, что она стальная. С утробным скрежетом она отворилась, и на пороге возник мужик в камуфляже. Стесняться, по-видимому, было уже некого, и посему маску он снял. Милее он от этого не сделался, ибо его несколько квадратная бритая голова ничуть не украшала столь же квадратное (не знаю, бритое ли) туловище. Он ухмыльнулся, и я сразу догадался, что смеется он надо мной. Не знаю, какие выводы относительно меня он сделал, но я предположил, что передо мной представитель неких спецслужб, причем отнюдь не происламски настроенных. Ибо такие розовые щеки, белесая щетинка на макушечке и выцветшие голубые глазки бывают только у наших… Может быть, эти черты противны мусульманам бессознательно, но даже нанимать они предпочитают не хохлов, а кого‑нибудь… не так похожего на поросенков, что ли… Впрочем, это мое частное мнение, не претендующие на экспертную оценку и не являющееся официальной точкой зрения моей корпорации.

Итак, сей добрый человек подошел ко мне поближе и от души пнул меня тупым армейским (не вру – настоящим!) ботинком под ребро. Я взвизгнул (как и положено) от боли и громко застонал. Искренне, между прочим, потому что от боли у меня даже в носу засвербело. Я мысленно прикинул размер гематомы и невольно застонал еще раз.

– Ну что, придурок, говорить будешь сам или помочь? – мужик наклонил голову и с интересом посмотрел мне в глаза.

– Скажи, о чем говорить, – там увидим, – просипел я, несколько сомневаясь в собственном мужестве. Под ребрами подвывало.

– Шутишь? – мужик медленно отвел ногу и с удовольствием ударил меня по селезенке. Во рту пересохло, из глаз брызнули (суки!) слезы. – Ну, шути, шути. Смотри не переборщи, а то тряпками отсюда тебя смывать будем. Дошло? Ладно, вижу, кажись, дошло. Сейчас сюда человек придет, вопросы задаст. Правильно ответишь – может, живым останешься. Мужик снова посмотрел мне в лицо и легонько пнул в то же самое место. Я взвыл и согласно закивал.

Выть мне было не жалко. Если людям нравиться, когда воют, – могу и повыть. Тем более выплеснутые эмоции – профилактика инфаркта.

Тяжело ступая, мужик удалился, лязгнув дверью. Я оценил первый сет и подумал, что, если игра будет продолжаться в таком же духе, долго я не выдержу. Не то что бы все расскажу, а просто подохну или стану калекой. Ибо такие ребята не любят останавливаться на полдороге, а мне совершенно нечего предложить им взамен. Если я правильно понимаю, завещание и так у них, а мне известно намного меньше, чем им. Значит – кирдык. Я вздохнул и подтянул туловище повыше, пытаясь хоть немного оживить кровообращение в затекших конечностях.

Жаль, что я ни в кого не верю, ибо, задницей чую, сейчас было бы самое время помолиться. Только вот кому в случае чрезвычайных ситуаций молятся грызуны?

Я вздохнул. Кажется, моя песенка спета. Мне даже умирать достойно не хотелось, а хотелось недостойно долго жить. Позор и ужас. Вот если бы они сняли наручники, тогда… Ха, так-таки они и сняли! Дураки, что ли? Я б на их месте и не подумал… Хотя…

В этот момент дверь с лязгом растворилась, и на пороге возник тот же охранник с новым мужиком в джинсах и льняном пиджачке. Стильно и со вкусом. Мужику было лет под пятьдесят. Он быстро окинул меня пронзительными зелеными глазами и провел рукой по абсолютно седым, классно подстриженным волосам. Так в ФСБ не стригут, скорее, Интерпол или внешняя разведка… Черт их разберет, но не солдафон, точно. Какой-нибудь эксперт долбаный на мою голову. Они будут спрашивать, а мне нечего отвечать… Я глубоко и скорбно вздохнул, проверяя ребра и селезенку. Они отозвались, но пока были целы.

– Здравствуйте, Сергей Георгиевич… Чернов, я не ошибся?

– К сожалению, нет.

– Вот и славно. Можете звать меня Владимиром Николаевичем. Дело в том, – мужчина оглянулся в поисках стула, но, не найдя его, недовольно передернул плечами и подошел ко мне ближе еще на один шаг, впрочем, не так близко, чтобы я мог дотянуться до него, – дело в том, что мы очень давно пытаемся разобраться с некоторыми проблемами, возникшими у нас не по вашей вине, но при вашем опосредованном участии. Я понятно излагаю?

Я кивнул.

– Так вот, сегодня, в некотором роде благодаря вам, нам наконец-то удалось получить в свое распоряжение некоторые бумаги, которые, как нам кажется, должны пролить свет на некоторые, м-м-м… вопросы. Но чтобы внести в дело окончательную ясность, нам необходима ваша помощь.

Собака какая, от его витийства у меня мозги набекрень съехали.

– Вы понимаете, о чем я?

– Если честно, не совсем. Я приехал к старым друзьям моего отца, о существовании которого услышал совсем недавно, и хотел от них разузнать о нем побольше. А тут этот гоп-стоп…

Владимир Николаевич хмыкнул.

– Позвольте вам не поверить…

– А, сколько угодно… – я вдруг отчетливо представил себе, что сейчас меня будут бить, и мне расхотелось поддерживать эту комедию.

– Так вот. Сейчас я покажу вам некую бумагу, а вы скажете мне, что она значит. В противном случае мне придется прибегнуть к крайним мерам. Надеюсь на ваше благоразумие…

С легкостью двадцатилетнего юноши мужчина опустился передо мной на корточки и на вытянутой руке поднес к моим глазам бумагу, на которой было отпечатано:

Замок воздвигли прямо на берегу Рейна, на вершине скалы, и далеко внизу, среди бурых осклизлых валунов, днем и ночью грохотала вода, оставлявшая во рту дурной привкус железа. И еще постоянно дул ветер. Он дул утром и вечером, выл в донжоне солнечным днем и тоскливо гремел медной кровлей безлунной ночью. Из замка прямо к расселине вела узкая тропа, через которую вольные каменщики, верные своему цеховому мастерству, перекинули чудесный мост. Прямо перед мостом, для назидания бродяг и вразумления прижимистых купчиков, соорудили виселицу, и ветер раскачивал ржавую цепь с гниющим трупом, извлекая из металла тонкий, плачущий, полный жалобы на холод и непогоду скрип. Певчие птицы сюда не залетали: слишком высоко. Только вороны со скуки по очереди качались на голове у мертвеца, лениво склевывая с его черепа остатки мяса. Женщина часто стояла на крепостной стене, смотрела на исчезающую в далекой роще пустынную дорогу да обрывала лепестки чахлых цветов, с трудом пробившихся сквозь трещины в камнях.

Замок барона-епископа построили на границе графства, над единственной дорогой, ведущей через Трир к Кельну. По заведенному порядку наемная дружина каждый день объезжала окрестные леса, собирая дань то с купцов, то с разбойников, широко толкуя право на взимание податей, дарованное барону самим бургграфом Кельнским. И ежедневно женщина поднималась на стену, чтобы посмотреть туда, где пологий скат горы тонул в лесу, стремясь лишний раз убедиться в том, что мост всегда полон стражников, расселина глубока, а замок непреступен и что на пустынной дороге нет ни единой живой души.

Мне повезло, что я не перекинулся под бетонными обломками. Даже не представляю, во что бы я превратился… как меня сплющило бы под грудой огромных блоков. Но повезло – значит повезло. Правда, все в этом мире относительно: оказаться голым посреди пустыни или как там это называется – тоже противно. Как мне кажется, во всем виноват арык, вырытый неподалеку от селения, мирно орошавший небольшой островок зелени, где жизнь била ключом. Наверное, я позарился на воду и запахи и как вполне нормальное животное двинулся в сторону воды и пищи. Того и другого здесь было навалом – странно, что меня не съели собаки и не порвали собственные соплеменники. Впрочем, что происходило со мной, пока я был животным, мне неведомо. И даже страшно представить, например, чем я ужинал. Бр-р-р.

Итак, абсолютно голый, поджав под себя ноги, я сидел на утреннем холодке возле раскидистого ореха и разглядывал ближайший ко мне дом. Мне очень хотелось, чтобы какая-нибудь нерадивая хозяйка забыла на веревке постиранные накануне штаны и рубаху, а также обувь подходящего размера. Но чудеса – вещь по большей части непрошенная и непредсказуемая, что и вызывает у многих сомнение в их целесообразности для человеческой жизни.

М-да. Человеческой, Сережа, а ты у нас представитель другого вида. И не надо лукавить, будто я прям совсем ничего и не помню. Руки-головы я отрывал вполне сознательно и даже не без некоторого удовольствия. Вот сиди теперь, Сережа, голый на жесткой траве и, трясясь от холода, думай, что тебе делать дальше. Как жить, Сережа?

Есть не хотелось. Собаки уже пару часов назад перестали меня обгавкивать – попривыкли. Скоро взойдет солнце, а я еще ничего не придумал. Странная вещь – совесть. Коррелирует ли она с мстительностью? Вот я убил нескольких человек пару суток назад этими самыми руками за то, что они сделали мне больно и обидели меня сильно. Кроме нескольких синяков да неприятных ощущений в печени от страданий моих ничего не осталось, а человеки мертвы навсегда. Соразмерна ли нанесенная мне обида моему возмездию? Даже если учесть моральный ущерб…

Я взвесил ущерб и нашел его весьма легким. Я попробовал слово «ущерб» на вкус, и оно не отозвалось во мне ничем. Не было морального ущерба, Сережа, потому что не было никакой морали. Взявший меч от меча и погибнет, но горе тому, через кого приходит соблазн ⁶⁹.

Где-то далеко, а может, и близко в черной бездне Анубис поднял умную собачью морду, прислушался, и весы в его руке дрогнули ⁷⁰. Что-то не то происходит, Сережа, потому что тебе понравилось убивать. Нет, мой мальчик, не забыл ты и запаха человеческой крови, и упоения от силы, и стонов умирающих. Ты словно вернулся домой, Сережа, и это впервые в жизни пугает тебя. Это очень пугает тебя, Сережа, потому что заставляет задуматься о том, для чего ты создан на самом деле. И кем ты создан.

– Проблема в том, – сидящий за дубовым письменным столом мужчина щелкнул настольной зажигалкой-мушкетом, – что мы опять потеряли его. Я уж молчу об этой дурацкой затее с пытками, просто каменный век какой-то. Кому взбрело в голову бить ногами ценный генетический материал, только скажите мне? – последние слова мужчина почти проорал и с грохотом стукнул рукоятью мушкета о столешницу.

Сидящий наискосок от него собеседник, похожий на идеал американского сенатора, склонил к левому плечу седую голову и хмыкнул.

– А что, по-вашему, мы должны были делать после того, что он устроил на рынке в Москве? Да и оказавшись на свободе, он вел себя несколько агрессивно. Если бы не силовые методы, он вообще просто рассмеялся бы нам в лицо и, прихватив завещание, удалился бы по своим делам.

– Вот и прекрасно! Вот и удалился бы! Вот и по своим делам! А вы бы, как умнички, пошли бы за ним и получили бы не кусок дерьмовой бумаги, а препарат!!!

– М-да.

Седовласый потер переносицу и качнулся на стуле, отчего из-под стола показались его идеальной голубизны джинсы.

Увидев эту голубизну, мужчина за столом окончательно взъярился и, отбросив мушкет, со злостью хлопнул папкой с бумагами о столешницу.

– И когда вы наконец перестанете являться на совещание в штатском? Это нарушение устава, в конце концов! И сядьте нормально, полковник. Вы не в итальянской пиццерии, а на приеме у генерал-майора, вашего непосредственного начальника, между прочим.

«Сенатор» сверкнул очками, съехавшими на кончик патрицианского носа, и принял уставную позу. Генерал-майор вспотел затылком, но ссору продолжать не стал. Черт их разберет, этих международников. Сегодня полковник, завтра – президент…

– Итак, что там с Ватиканом, доложите.

– Фонд «Согласие» так же обеспокоен сложившийся ситуацией, как и мы. Представители Московской патриархии, входящие в Совет, согласны со своими коллегами. Никто не ожидал появления вакцины так быстро. Для нас это мощное бактериологическое оружие, для них – один из симптомов Апокалипсиса.

Генерал-майор фыркнул и потянулся за сигаретой.

– Никак не могу привыкнуть к их дурацкой терминологии. Неужели они и вправду верят во всю эту ерунду?

Седовласый пожал плечами в пиджаке от Валентино.

– Верят, не верят… Как однажды заметил один ваш коллега: «Что есть истина?»⁸¹

– Это какой еще коллега?

– Пятый прокуратор Иудеи, всадник… В общем, командовал крупным воинским подразделением и осуществлял миротворческую миссию в горячей точке Римской империи. Хотя… – седовласый посмотрел на перстень, надетый на средний палец правой руки. – Мне кажется, что все‑таки верят. Иначе зачем этот сыр-бор? Они знали о крысах гораздо раньше нас. Нас, прямо скажем, и в помине еще не было. Не было ни Разбойничьего приказа и Тайной канцелярии, ни Ваньки-Каина, ни даже Малюты Скуратова, так фанатично истребляющего всех, кто напоминал ему крыс. И что смешно: ведь ни разу не угадал, дурачок. И с крысоловами они начали сотрудничать гораздо раньше нас.

– А «Стрелы Всевышнего»?

Из груди любителя пиццерий вырвался вздох отчаяния.

– Ну, причем здесь фундаменталисты? Почему все разговоры заканчиваются талибами, ваххабитами или, на худой конец, атомной бомбой, которую тайно мастерят в Тегеране? Крысы сидят на нефти и алмазах уже сотни лет, и все наши попытки уничтожить их обречены на провал. Попробуйте уничтожить Ротшильдов и…

– Сидит же Ходорковский!

– Ну, Абрамович-то не сидит! Ходорковский всего лишь человек, чего вы от него хотите?

– Того и гляди Лужков сядет… – невпопад вздохнул генерал-майор. – А тут еще новый мэр со своими идеями чистки рядов и татарскими замашками… просто 37 год какой-то.

– Монгольское иго…

Оба мужчины замолчали. Один курил сигарету, другой – тонкую сигариллу. По кабинету плавал сизый дым, клубы которого нехотя всасывались в кондиционер.

– Так что вы предлагаете?

– Теперь будем брать его в Москве. Он обязательно заявится сюда, в Роспатент, ему же надо получить формулу!

– А мы ее за него получить не можем?

– А крысы? А крысоловы? Много нас тут, желающих. Совет предлагает уничтожить его вместе с вакциной. Просто стрелять на поражение, а формулу изъять и… – седовласый приствистнул, – и в топку. Но Совет понимает, что мы не отступимся от такого открытия. Поэтому они не спускаюn с нас глаз. И не забывайте, в свете сегодняшних раскладов и всякой симфонии государства и Церкви мы не можем их тупо продинамить. «Согласие» – организация мирового масштаба, и никому кроме Господа Бога не известно, кто в нее входит. Иногда мне кажется, что в нее вхожу даже я. Ну‑ну, шутка… Хотя по заданию Центра я действительно в нее вхожу.

– Каковы ваши дальнейшие действия?

– Итак, план прост, но забавен…

Волоча за собой перебитые задние лапы, крыса из последних сил ползла к спасительной дыре. Еще немного, и она нырнет в темноту. Там, даже полудохлую, ее никто не сможет поймать… Но человек поднял лопату и, насладившись тщетными надеждами твари, перерубил ей позвоночник. Крыса взвизгнула, из ее пасти и ушей хлынула кровь. Человек усмехнулся и ногой откинул крысу в кусты – на поживу воронам и муравьям.

Целый год прошел с тех пор, как она покинула эти места. За год многое может случиться.

Она шла и вспоминала. Вспоминала его объятия, его поцелуи, его ласки. Его жаркий шепот и смех, похожий на переливы ручья. До той ночи она не знала, что такое счастье. Счастье быть с ним, дышать с ним одним воздухом, вдыхать его запах, чувствовать прикосновения его рук… Каждый его взгляд вливал в нее жизнь, и как теперь быть, если его нет?

Путница встряхнула головой, отгоняя воспоминания. Острая тоска по потерянному мужчине кольнула ее в самое сердце. Поежившись от холода, она подняла голову и огляделась. Накануне ударил мороз, грязь смерзлась в комья и мешала идти. Но закутанная в коричневый суконный плащ, она упрямо шагала по обочине разбитой дороги вдоль кромки леса, вдоль бескрайних голых полей. Холодный ветер с крупинками снега пронизывал ее до костей, и, чтобы сохранить тепло она согнулась до земли. На плече женщины болталась кожаная котомка, затянутая простой веревкой. Путница прятала красные замерзшие руки в рукава, тщетно пытаясь хоть немного их согреть.

Мысли ее блуждали где-то далеко отсюда, и она встряхивала головой, пытаясь отогнать назойливые воспоминания. К чему снова и снова возвращаться к давно передуманному и вечно ноющему где-то внутри?

Невдалеке раскинулся небольшой лесок. Надо бы свернуть туда, может, он укроет ее от ледяного ветра. До ближайшего жилья идти неизвестно сколько, велика опасность сбиться с дороги. Убогие деревеньки были разбросаны по этому пустынному, сожженному войнами и голодом краю слишком далеко друг от друга. Недолго думая женщина свернула в лес и некоторое время брела по нему, то и дело оглядываясь и принюхиваясь в поисках живой души. Но ветер нес с собой лишь запахи мокрого снега, прелых дубовых листьев и пустоты. Можно отыскать какую-нибудь берлогу и переночевать там. Возможно, ей повезет и волки не доберутся до нее. А даже если и сожрут, кроме нее об этом никто не узнает. Женщина усмехнулась. Лучше сдохнуть. Она сама не понимала, зачем спустя год она вернулась туда, где спрятала медальон – призрачный символ призрачной власти. Но она вернулась и забрала его. Отшельника она не застала и, напрасно прождав его возле заиндевевшего колокола до самого вечера, вытащила реликвию из тайника и отправилась в обратный путь. Вначале надежда найти Билэта еще теплилась в ней, но с каждым днем она таяла как мокрый снег, засыпающий черные студеные ручьи, из которых она пила по дороге. Билэт исчез. Крысы ничего не могли рассказать ей, попытки Жозефа разузнать что-либо про опального крысолова от своих соплеменников тоже не принесли результата. Кловин верила, что она еще встретит отца своего ребенка, но вместе с жаждой увидеть Билэта она испытывала ужас только от одной мысли, что он отнимет его у нее. Тогда необъяснимая власть Билэта над ней станет безграничной.

Женщина остановилась и снова принюхалась. Пахло лисьей мочой. Запах слабый, лисы были здесь давно, но стойкий. Женщина повернулась в ту сторону и зашагала вглубь леса. Вскоре она наткнулась на огромный поваленный дуб, в корнях которого скрывалась брошенная лисья нора Женщина покрутилась вокруг нее, запихала в рот несколько горстей снега, задержавшихся между травы и корней, и заползла внутрь. Ночь она переживет. Она свернулась калачиком и, положив голову на руку, задремала, вздрагивая от любого звука. Воспоминания не оставляли ее даже во сне.

На следующий день, с трудом ступая замерзшими ногами, она набрела на стоявшую среди пустынных полей деревню из пары десятков хижин, крытых соломой. Погода выдалась ветреная, и дым очагов сносило прямо в ее сторону. Пара лохматых тощих собак облаяла ее у первой же изгороди, но женщина оскалилась на них и что-то прошипела. Собаки отступили, и, тяжело опираясь на посох, она продолжила путь в сторону деревенской площади, где по обычаю росло священное дерево да располагались приходская церквушка с постоялым двором. Собаки еще долго лаяли ей вслед. На площади возле круглого колодца-журавля несколько женщин обсуждали местные новости. Они дружно окинули путницу подозрительными взглядами и придвинули кожаные ведра поближе к шерстяным юбкам.

– Вы не скажете мне, добрые женщины, далеко ли до Кельна? Я странствую туда по обету, данному во искупление грехов.

– Тяжелую епитимью накладывают святые отцы, – усмехнулась одна из них, краснощекая матрона, перевязанная платком из козьего пуха крест накрест. Ее чепец был сдвинут на затылок, из-под него выбилось несколько черных прядей. – Сами небось сидят в трапезной да вкушают вино с елеем за твое здравие, а тебе шляйся здесь…

– Тихо ты, – другая ткнула ее локтем в бок. – Чего попусту болтаешь? До Кельна еще дня три пути, но по такой дороге протопаешь и подольше. Вон трактир – там ты можешь поесть и переночевать, если, конечно, у тебя найдется несколько медяков.

Паломница кивнула.

– Наш сеньор не жалует путников. Так что поберегись, – откликнулась третья. Тем более здесь ужас что творится…

Но вторая женщина бросила на болтунью такой свирепый взгляд, что та аж поперхнулась.

– Это меняет дело. Это в корне меняет дело, – тучный мужчина, облаченный в черную рясу, с отделанным эмалью крестом, бросил на собеседника короткий взгляд. Говорил он немного в нос, и от этого речь его звучала невнятно. К тому же он имел привычку странно растягивать некоторые слова, отчего собеседники то подозревали в его речах неуместную иронию, то обвиняли его в принадлежности к виноватому во всем народу.

– Да, отец Виталий. Мне с самого начала казалось, что развязка ждет нас в Москве. И поездка дьякона не так уж и уместна, учитывая его недисциплинированность.

– Ну, вы уже и в волюнтаризме нашего бедного семинариста обвиняете, – из-под тяжелых набрякших век издевательски сверкнули выпуклые глаза.

«До чего же все-таки отец председатель смахивает на пекинеса», – подумал про себя собеседник в такой же черной рясе, правда фигурой в пику первому – высокий и худощавый. В отличие от брюнета отца Виталия, его голову венчали вьющиеся седые локоны, зачесанные с высокого лба. «Может, и еврей, а уж выглядит как татарин. И борода не Ааронова», – при этих, вовсе недостойных секретаря, мыслях, протоиерей Викентий отчего-то развеселился и посмотрел на отца Виталия со встречной издевкой.

– Это вам не Ксения Собчак, – отчего-то обронил он, видимо намекая на какую-то давнишнюю историю. У семинариста, между прочим, отец в неканонизированных святых ходит, а брат – преосвященный. Этих Тимофеевых в каждой епархии по штуке.

– Значит, по-братски, так сказать, и разберутся, – отец-председатель тяжело повернулся на стуле, отчего тот жалобно заскрипел. – А другого тот бы к себе и не подпустил.

– Куем, стало быть, кадры? Пополняем ряды, так сказать? В лучших традициях этих стен? – отец Викентий обвел подбородком недавно отремонтированную приемную Отдела по международным контактам и сообразил, что допустил вырваться недопустимому. Теперь внезапно замолчать означало выдать испуг, а этого он позволить себе не мог. Хотя, что и говорить, испугался. При нынешнем – не то что при давешнем. Фонд «Согласие» негласно правил бал, или, выражаясь профессиональными жаргонизмами, сослужил у престола. Но по старой диссидентско-интеллигентской привычке остановиться Викентий уже не мог.

– Вы бы хоть бюстик Никодима куда сдвинули, – зачем-то добавил он и посмотрел в потолок.

Отец Виталий поднял собачьи глаза, припухшие и обведенные темными кругами, что выдавало в нем хронического почечного больного.

– А зачем? – и вдруг весело хмыкнул: – И что Собчак? Собчак – она тоже человек. А отчего не позвать человека? Как заблудшую овцу, – отец Виталий тоже развеселился.

– Вы бы еще балерину эту позвали.

– Можно и балерину, – беззаботно согласился председатель. Лишь бы голая не снималась да короткие юбки не носила. Да ладно тебе, отец, будет у нас и благорастворение воздухов теперь, и…

– Плач и воздыхание, – секретарь вздохнул и, взмахнув шелковым рукавом летней рясы греческого фасону, откинул со лба волосы.

– Душно у тебя.

– Да кондиционер сдох, паразит. Как лето – так одно и тоже. А тут еще дым и сера.

– Да-а, дым – это сила, – пресс-секретарь вздохнул и промокнул лоб. – Так что с дьяконом?

– Предлагаю рукоположить. «Аксиос» и дело с концом. У священника другие проблемы, да и после сорокоуста уже будет не до этого. Если женится… То и ходу ему не будет – ни вперед, ни назад.

– Мне кажется, это разумно, но теперь с этим не так быстро. Кандидаты ждут своей очереди… Да и невесты у него вроде нет. Когда ж ему успеть пожениться? И не в монашеском чине он.

– А мы поспособствуем. Или целибатом пойдет. Церкви нужны верующие священники.

– А как же его… м-м-м… миссия?

– Будем считать выполненной. Вернется же он когда-нибудь обратно? – в словах председателя снова мелькнула неуловимая издевка, и отец Викентий опять невольно сморщил нос. – А вот вернется, мы его и накроем… епитрахилью ⁸².

Отец Викентий вздохнул и автоматически поправил:

– Омофором ⁸³.

– Да хоть фелонью ⁸⁴. По крайней мере, мы будем в курсе произошедшего там. В отличие от тех, кто… Ну да.

– Мне кажется, вам надо сформулировать ваши позиции. Что делать дальше и все такое.

– Вопросы догматики?

– Скорее, тактики. Если он тот, кого так долго они… выводили, то, возможно, равновесие нарушится. Надо связаться с Ватиканом. Нужно быстренько скоординироваться. У них там еще бо́льшие проблемы.

– Да какие там проблемы окромя педофилии и женщин-епископов?! Нам бы их заботы.

– Может, не надо? – отец Викентий брезгливо дернул носом.

– Я намерен все-таки дождаться семинариста. Что-то мне не совсем все ясно. То ли врет кто-то, то ли что-то недоговаривает. Но я почти уверен – почти, ибо «всяк человек ложь», – я почти уверен, что от него-то я услышу правду.

– Что ж, тогда я доложу, что вы контролируете ситуацию.

– Правильнее будет сформулировать так: «Я слежу за ситуацией».

Отцы улыбнулись друг другу и одновременно поднялись из-за стола.

Монастырь в центре Москвы плавился от зноя. По монастырской площади, изрыгая аккуратные черные тучки перегоревшей солярки, ездил миниатюрный экскаватор, управляемый бойкими, покрытыми копотью таджиками. Жаростойкие неутомимые труженики сновали вокруг, то и дело ловко выскакивая из-под самого ковша. Обнаженные по пояс коричневые существа в касках лоснились телами и дробили двор перфораторами. Неподалеку томился черный лимузин. Клирик осторожно переступил через взрытую плитку и чадящие кучки асфальта и устремился к машине. Прежде чем нырнуть в услужливо открытую коротко остриженным, но бородатым молодым человеком дверцу, отец Викентий поднял голову вверх и, прищурившись на солнце, сузившееся до тарелки в дыму от горящих вокруг столицы лесов, оглядел невысокий особнячок с неброской латунной табличкой. Во взгляде его отразилась целая гамма чувств, после чего он, откинув длинные рукава рясы и подобрав ее полы, исчез в прохладном чреве машины.

Я нырнул за стариком Ибрагимом в какой-то узкий проход между заборами, потом пересек замусоренный двор и остановился у запертой двери, покрытой причудливым кованым узором.

– Нам туда? – я кивнул в сторону двери. Мне не нравилось, что я не владею ситуацией и что меня перемещают по лицу земли, как багаж.

– Туда, туда, дарагой.

Старик вытащил из кармана огромный ржавый ключ и вложил его в замок. Ключ никак не хотел поворачиваться, почтенный Ибрагим несколько раз дернулся изо всех сил, налегая на непокорную дверь. В ту же секунду она распахнулась, и старик влетел в черноту проема. Послышался глухой стук, в следующее мгновение чья-то рука вцепилась в мою рубаху и втащила меня внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась, я оказался внутри. Прежде чем глаза привыкли к темноте, я почувствовал прикосновение маленьких цепких рук, которые ловко меня ощупали. Я втянул воздух и уловил запах гнили, давно не мытых человеческих тел, свежей крови и… Последний, то есть наиболее сильный, запах шел от тех, кто щупал. Они пахли как… Да. Конечно. Они пахли как Маша. Или почти как Маша. Запах разнился в оттенках, но, бесспорно, был тем же самым.

– Иди же, что стоишь? – яростно прошептал из темноты детский голос, и маленький кулачок пребольно ткнул меня в бедро. В следующее мгновение я увидел говорившего. Я стоял внутри у самого порога, и впереди вился узкий проход, со стенами, кое-где обмазанными глиной, кое-где выложенными валунами, а кое-где подпертыми полусгнившими досками. В метре от меня в проходе стояли два пацана лет десяти – двенадцати и смотрели на меня. Нас разделяло тело старика, лежавшего на земле с неловко подвернутой ногой и вскинутой рукой. Вместо левой половины черепа у него имелась кровавая вмятина, из которой беспомощно и нежно белела височная косточка. Следующий пинок в бедро заставил меня опустить глаза и обнаружить прижавшуюся к стене девушку, безобразно грязную, которая в ответ смерила меня презрительным взором.

– Друзья мои, – задумчиво произнес я, подбирая слова, – а что здесь происходит?

– Совсем дурак, да? – один из пацанов сплюнул прямо на тело.

– Мы спасли тебя, – спокойно ответила девушка и усмехнулась, обнажив белоснежные зубы.

Зрелище чужой смерти всегда холодит душу, особенно если убил не ты. Читал я, правда, у классиков, что убийцу мучает совесть… Нас не мучает, мы ей не пользуемся.

– Милые дети, если, конечно, позволите вас так называть, а что, собственно, происходит?

Глаза мои между тем, выражаясь языком мобильных телефонов, окончательно перестроились на ночной режим, и я снова осмотрелся. Но уже по‑настоящему. Кажется, я был все же не так невозмутим, как мне хотелось думать, потому что дети разом переглянулись и уставились на меня.

– Это он, – твердо сказала девушка, и только теперь до меня дошло, какой у нее ясный и звучный голос. Или это подземелье усиливало звуки?

– Мы все сделали правильно.

– Дети, ау-у! Что происходит?

Вопрос, безусловно принижающий взрослого в глазах ребенка. Человек, претендующий на авторитет, должен знать ответы на такие вопросы.

– Я уже понял, что вы пришили старичка, но не расскажете ли мне зачем?

– Это не горшечник, это крысолов. Тебя хотят убить. Он вел тебя в ловушку. Горшечника убрали сегодня ночью. Тебя ждали. Хочешь жить – пошли. Ты нам нужен.

– Кому вам?

Вопрос от традиции уверенно дрейфовал к ритуалу.

– Крысам, кому ж еще! – это сказал мальчик, который стоял дальше всех. И сказал он это тоже по-русски, несмотря на явно выраженную монголоидную внешность.

Девушка быстро обернулась и фыркнула на него:

– Зачем болтаешь?

Я уже знал, что мог бы убить их всех секунды за три, поэтому расслабился. Но если про старика все правда, то, выходит, волей-неволей я их должник. А я не люблю кредиторов.

– И зачем это я им понадобился и как это меня хотели убить? – я рассчитывал на детскую непосредственность и правильно делал.

– Понадобился, потому что ты тот, кого все ждут, – опять встрял мальчик. – А имя его никто не называет.

Девушка снова метнула на приятеля испепеляющий взгляд, но смолчала. Мальчик обрадованно воспринял это как разрешение трепаться дальше. Третье чадо по-прежнему хранило угрюмое молчание.

– А повели бы они тебя в такое специальное место. Там стены свинцовые (ого, таблица Менделеева дошла и сюда!) и свет красный. А красный свет для нас то же, что для людей полная темнота. Мы там не видим ничего. Это место давно сделано для таких, как мы. Его не прогрызешь, и запахи не проникают. Там и звуков снаружи не слышно. Про это место все говорят, но никто не видел, а мы…

– Заткнись.

Я поднял голову и посмотрел на третьего, который наконец-то разомкнул для этого слова рот, больше похожий на щель:

– Кто много болтает – долго не живет, – и он назидательно пнул голову старика ногой. Старик не мог возразить и покорно пнулся.

Я никогда не считал себя извращенцем или садистом, но почему-то эта ситуация рассмешила меня. Я улыбнулся, и три ребенка вдруг улыбнулись мне в ответ. И в этот момент я почти увидел, как медная тарелка весов в руках судьи с песьей головой качнулась вниз, туда, назад к природе. К моей истинной природе. Мне не было жалко людей, мне не было жалко этого старика, которого я и знал-то всего полчаса. Мне вообще никого не было жалко. И я познал, что между жалостью и всемогуществом существует некая связь. Но познал ли я ее верно?

Однако монголоидный пацан не хотел угомониться. Он жаждал всеобщего признания, и посему ловко воспользовавшись моментом, продолжил с того самого места, на котором его так невежливо прервали:

– Мы нашли его, это место! И мы знаем, что тебя бы отвели туда! Тогда бы тебе уже никто не помог. Там даже дверей нет – это такой мешок из свинца, куда бросают сверху, и все. Там всегда крыс держали, только никто найти не мог. А мы нашли, мы выследили!

Возлюбивший молчание мальчик едва уловимым движением ткнул моноголоида куда-то под ребра, и тот, всхрюкнув, согнулся от боли.

– Я же сказал: заткнись!

– Эй, тебе тоже слова не давали, – снова раздался звучный голос. Девушка повелительно кивнула в сторону своих спутников: – Хватит. Пошли.

Я решил, что эти слова относятся ко всем, и покосился на тело:

– А этого так и оставим? – все-таки не силен я был еще в этих делах.

Девочка подняла на меня синие миндалевидные глаза и ответила:

– Конечно. Крысы уберут, – и следом она издала громкий неприятный свиристящий звук. Видит Бог, я его узнал, и скудные волоски на моем теле встали дыбом.

Я едва успел обойти мертвеца, как услышал шум шлепнувшейся тушки. Я обернулся. Первый бурый зверек, поводя хрящеватым длинным носом, уже бежал по ноге убитого.

И мы пошли дальше. Навстречу нам то и дело попадались бегущие крысы. Каждый раз они ненадолго останавливались передо мной и, поднимая мордочки кверху, тихо посвистывали. Я кивал им в ответ и улыбался, чувствуя себя шизофреником, оба «Я» которого наконец решили объединиться в борьбе с лечащим врачом.

Ход то шел ровно, то резко нырял вниз, то менял направления, то и дело разветвляясь на несколько новых. Мы все не нуждались в свете, поэтому шли быстро. Мне не стоило усилий запомнить дорогу, зверь никогда не забывает тропы, по которой ходил. Дети молчали, ступая практически неслышно в абсолютной темноте. То есть абсолютной она была для какой-то части меня, где-то в глубине разума, в котором намертво застрял стереотип о непроницаемости мрака. Другая же часть сознания, иррациональная, гнездившаяся очень глубоко под сердцем, а может, даже и под желудком, воспринимала эту тьму как свет. И если мрак был для этой части светом, то какова тогда была для нее тьма?

Чем дольше я шел, тем больше отдалялось от меня то, что еще недавно было важным. Образы людей меркли, тускнели, сливались в некое облако запахов, выбрасываемых гормонами, криков и невнятных звуков, постоянно издаваемых шумов и бесцельных движений, из десятка которых едва ли одно достигало цели. Я шел и возвращался обратно, в глубину себя, туда, где я бывал, но очень недолго, ночами, когда из бездны поднимаются смутные желания, затем услужливо преобразованные разумом в четкие схемы сделок, удовольствий и развлечений. И чем дальше я шел, тем меньше желал возвращаться обратно. Тьма оживала, всасывалась в поры и преобразовывалась в… не в цвета, у тьмы нет цвета. Она преобразовывалась в линии силы и бессилия, в волны знаний о предметах, скрытых в их запахах и очертаниях, в струи, реки и озера воздушных потоков, каждая молекула которых была пронизана информацией. Чтобы ее услышать, надо было быть животным. Но чтобы понять…

Тьма менялась. Она вовсе не была мертвой и застывшей, как кажется человеку, оказавшемуся без света. Она была живой. Только жизнь эта была нечеловеческой.

– Так куда мы все-таки идем?

– Домой, в гнездо.

В замке Кловин сразу отвели в угловую крепостную башню, в помещение под самой крышей. Сквозь бойницы проникал скудный свет угасающего ноябрьского дня. Мебели в узилище не было и в помине, только у потемневшей от вечной сырости стены валялась охапка мокрой соломы. Ее втолкнули внутрь, и она услышала, как с лязгом задвинули запоры. Она осталась одна. Оглядевшись, Кловин вознесла благодарность Тому, Кто избавил ее от обыска. В раздумьях, как лучше спрятать медальон, она огляделась. Вытряхнув свои скудные пожитки, оглядела их. Завернутая в тряпицу лепешка, глиняная баклажка с водой, миска с отбитым краем, небольшой нож с деревянной рукоятью. Секунду поколебавшись, она вытащила из баклаги деревянную пробку и попыталась засунуть в нее медальон, который сняла с шеи. Едва не расколов горлышко и оставив глубокие борозды на обожженой глине, медальон втиснулся внутрь. Женщина заткнула пробку и спрятала флягу обратно в котомку. Потом поднялась с соломы и несколько раз обошла помещение. Вместо отхожего места в стене башни красовалась дыра, под наклоном выходящая наружу. Женщина просунула в нее котомку и прикрыла соломой. Вряд ли солдаты первым делом ринуться проверять его. Если завтра ее убьют, пусть лучше сума навеки сгинет в отбросах, чем достанется тем, кто ее погубил.

Она вернулась к убогому ложу, сгребла солому в кучу, легла на нее и закрыла глаза. Как любой зверь, она могла заснуть тогда, когда это ей было нужно.

Синие сумерки сменились серым утром, сквозь узенькое оконце-бойницу едва проникал свет. Тусклый зимний день медленно набирал силу. Кловин дремала на соломе, свернувшись клубком в своем дорожном плаще. Но деревянные ступеньки, ведущие в башню, заскрипели, послышались шаги, и она проснулась.

Краснорожий солдат, выполняющий обязанности тюремщика, принес деревянную миску с едой, воду и поставил их прямо на пол.

Кловин потерла озябшие руки и, расположившись поудобнее, склонилась над холодной ячменной кашей.

Она не успела доесть и еще облизывала пальцы, когда на лестнице вновь зазвучали шаги, загремели засовы и вошел прежний караульный в сопровождении давешнего монаха в капюшоне.

– Давай пошевеливайся. Утром сеньор вернулся и желает говорить с тобой.

Солдат пинками вытолкал ее в узкий каменный проход, и они начали долгий спуск по длинной винтовой лестнице. Кловин шла первой, то и дело спотыкаясь на скользких, стертых ступенях, а страж подгонял ее в спину уколами пики. Замыкал шествие перебиравший четки монах.

Аида была права. Она, как мне кажется, была права слишком часто для девушки ее возраста, которая должна маяться с одинокой розой на трамвайной остановке, переживая последние минуты неуверенного свидания. Но она не была девушкой и никогда не держала в руках ни одной розы. Мозг ее, выверенный, как арифмометр, был нацелен на поиски истины. Когда она свистом подзывала крыс или неуловимым касанием пальцев подчиняла себе человеческую плоть, в ее глазах жил потусторонний блеск, который пугал меня. Я никогда не хотел истины так же сильно.

Глядя, как она зубами перекусывает провода или свинчивает пробки, я чувствовал, как во мне просыпается страх, виденный мной в глазах Эдички. Рядом с ней я и ощущал себя Эдичкой – ждущим чудесного откровения о правде, жаждущего воссесть на трон Давидов и править народами, 144 тысячи из которых будут собраны в квадратном Небесном Городе ⁸⁶.

Я боялся ее. Нет, шею-то я свернул бы ей с легкостью, все-таки я был взрослый мужик. Я терялся от ее одержимости, от ее твердой уверенности, что она точно знает вектор, по которому следует двигаться, что она знает, как надо. Мой отчим тоже знал, как надо. Но это знание было сродни славянофильству или теориям Густава Лебона ⁸⁷ – массы, массы, массы, которые управляемы, у которых корни, которые должны…

Аида была абсолютно одна. Для нее даже ближние были подернуты флером небытия, окутаны собственной неполноценностью, сквозь которую и проникали ее пальцы, несущие боль и возвращающие к бытию.

Когда мы ужинали на помойках, пробираясь к настоящей лаборатории, которая находилась вовсе не там, где раздался взрыв, я терзал ее вопросами.

– Боль, – говорила она, сворачивая голову украденной курице или кошке и ловко обдирая ее, – это и есть та самая нить, которая привязывает душу к телу. Не будь боли – душа никогда не узнает, что нужно телу, потому что тело для души – ярмо. Душа держит вокруг себя молекулы, изнемогая от них, и радостно рвется на свободу в любую щель раны или инфекции. Боль связывает два в одно. Если я сделаю тебе больно – в это мгновение ты станешь человеком – единым существом, преодолевшим две разнонаправленные силы. Ты станешь собой. Поэтому Бог делает человеку больно.

Когда я с неимоверным трудом, обливаясь потом сдвинул чугунную крышку люка и высунул голову наружу, то первое, что я увидел, было дуло нацеленного мне в лицо пистолета. Я зажмурился.

– Вылезай, Чернов, – услышал я и осторожно открыл глаза. Надо мной стояла Анна и держала в руке пистолет.

– Ты будешь стрелять? – мне очень нужно было знать правду.

– Хватит паясничать, дитя подземелья, – Анна щелкнула предохранителем и сунула оружие под ремень.

– Здесь свои, – сообщил я Аиде на ее вопросительный взгляд снизу, и мы полезли наружу.

Нет, все-таки Верховный Магистр был человек издевательский. В том смысле, что любил поиздеваться. Устроить тайный выход из лаборатории в дом своей бывшей прислуги – ну не идиотизм? Впрочем, зато прислуга верно сторожила дом даже после смерти хозяина.

– Как вы здесь оказались? – хором спросили мы друг друга, когда люк был закрыт.

Аида стояла позади меня, держа руки за спиной, как арестант. Ноздри ее раздувались, мышцы напряглись, но она молчала. Я хотел заслонить ее от Анны, защитить, но Аида сделала шаг вперед, и они ненавидяще уставились друг на друга. Я физически ощутил, как между ними проскакивают заряды ненависти и подозрения.

– Моя сестра, Анна.

Та тряхнула головой и прислонилась к стене.

– Аида… мой друг.

Аида еще раз метнула в Анну угрожающий взгляд и, по-прежнему держа руки за спиной, шагнула к дверям.

Я не хотел ее терять, но не знал, как остановить.

– Она так и уйдет? – Анна повела подбородком в ее сторону.

– Ты уходишь? – это все, что я смог «родить».

– Да. – Аида повернулась к Анне спиной, и только я знал, чего ей это стоило.

– Постой…

Но Аида сделала шаг в сторону двери.

«Нет!» – хотел крикнуть я ей.

Но Аида уже шагнула в темноту.

– Мы встретимся?

Ниточка из моего сердца потянулась за ней.

– Как договорились, – ответила она, не оборачиваясь, и закрыла за собой дверь.

Ниточка натянулась до предела, и в том месте, откуда она начиналась, я ощутил боль. Наверное, так чувствуют себя грудные младенцы, когда мать покидает их, оставляя наедине с миром. Она ушла, и я не знал, увижу ли я ее еще.

– Ты и с ней спал? – Анна, не меняя позы, с интересом следила за выражением моего лица.

– Нет. С ней спал мой отец.

– О, Господи, – Анна обхватила голову руками, да так и застыла.

– Да-да, и с ней тоже.

Я прошел в комнату, едва не задев Анну плечом. На низком диванчике, задрав коленки, сидел Петя и смотрел на меня широко распахнутыми глазами.

– Добро пожаловать! – сказала мне Анна в спину, и я застонал.

На этот раз, бежав от Рэндальфа, Кловин ждала погони. Но погони не было. Через два дня пути они были далеко за пределами его земель, на пути в горы. Медальон снова был с ней: ленивые солдаты не чистят отхожих мест в узилище и не сторожат пустых башен. Каждый день она перепрятывала его, боясь, что Билэт обыщет ее вещи, как только она уснет или оставит их без присмотра.

Сегодня беглецы остановились на ночлег в придорожном трактире.

На стене, прямо у входа, красовался последний указ бургграфа Кельнского, повешенный здесь смеха ради для грамотных монахов, которые за кружку пива в качестве развлечения зачитывали его местной публике. Кловин тоже невольно принялась за чтение, поскольку привычка читать завладела ею сверх меры.

«…Поелику многие лица, как мужчины, так и женщины, предаются праздности… и не желают занять свои руки никаким делом, но одни бродяжничают, а другие проводят время в тавернах и борделях, повелено, дабы всех праздных людей такого рода, будь то игроки в кости, уличные певцы, бродяги или нищие, какого бы сословия или звания они ни были, владеют они ремеслом или нет, мужчины они или женщины, ежели они здоровы телом и членами, принудили либо заняться каким-то делом или работой, коим они могли бы заработать на жизнь, либо покинуть город. В противном случае они будут схвачены и закованы в колодки на семь дней для назидания остальных, а потом подвергнуты публичной порке и высланы из наших земель…»

Она оглянулась. Кажется, трактир был тем самым местом, где можно было без труда найти всех вышеперечисленных персон, разом очистив земли от оных. Или – Кловин усмехнулась – трактир был, напротив, тем самым местом, куда их всех и ссылали.

Во всяком случае, на другом конце стола трое ландскнехтов, божась и сыпля проклятиями, играли в кости, у дверей валялись прямо на земле пьяные в стельку бродяги, в углу несколько нищих, отбросив костыли, обгладывали баранью ногу, разящую чесноком на всю округу, а гулящие девки вообще сидели на каждой лавке. Одна даже затянула песню, постукивая в такт глиняной кружкой.

Заведение являло кипучую смесь разбойничьего притона, бедлама и кутузки.

Кое-как обструганный стол покрывали липкие пятна, под ногами гнилое сено мешалось с объедками. Густой чад облаком висел под грязным потолком, укутывая посетителей вонючим дымом от горелого сала. Оно капало с куска мяса, жарящегося на вертеле прямо над очагом. То и дело подвыпившие гуляки покидали трактир, чтобы справить нужду, и, возвращаясь, окидывали женщину недобрыми взглядами, но, натолкнувшись на ледяные глаза Билэта и меч на его бедре, вскорости отворачивались.

Билэт жадно глотал дымящуюся мясную похлебку, не обращая на свою спутницу ни малейшего внимания, и ощупывал взглядом всех девок подряд. Кловин разглядывала его бледное лицо, спутанные волосы, круги под глазами.

Она думала и не могла понять, что привязывает ее к этому человеку. Или это тяга жертвы к своему палачу?

Молча она сгребла с лавки свой мешок и поднялась в конуру, в которой им предстояло провести ночь. Накинула на тюфяк кусок сукна, сбросила одежду и легла, прикрывшись меховым дорожным плащом.

Что удерживало ее рядом с Билэтом?

Жажда видеть и чувствовать этого человека переросла в уродливую болезнь. Она болела им и умирала от него. Тварь, умирающая от любви к хозяину, – Кловин горько улыбнулась и подтянула колени к подбородку.

Наверное, все так случилось, потому что она животное. Любовь оказалась неподъемной ношей для крысы. Невместимой. Никто не вливает новое вино в старые мехи, ибо оно и мехи прорвет, и на землю вытечет ⁹⁰. Ее зависть к людям с того самого мига, когда она увидела…

Это было в Кельнском соборе. Поздним вечером, когда опустела даже ризница и тяжелые, богато украшенные фигурками людей и ангелов ворота закрылись, они выбрались из-под каменных плит и начали с писком и визгом носиться по скамьям, ища восковые свечные огарки и подбирая все, что забыл подмести ленивый служка. Превращение настигло ее впервые. Ее тельце затряслось в конвульсиях, шерстка вздыбилась. Ей было очень больно, а потом… Потом она увидела свет. Через витражную розу – позднее она узнала, как все называется, – лился свет. Это был не просто свет, как бывает, когда ночь отступает и крысы убираются в свои норы. Это был Свет, который неслиянно и нераздельно переливался, распадаясь на цвет, а потом снова превращался в самого себя. Она лежала на боку, лицом вниз, прямо там, где свет воспроизводил свое точное подобие на камне. Лучи заходящего солнца били в витраж, и ей казалось, что это уже и не она, а иное, новое существо родилось сейчас, и ее затопило счастье. Свет лился, а она лежала, боясь пошевелиться, не понимая, кто и что она, и желая быть в этом свете вечность.

Нет, конечно, тогда она не знала таких слов.

О, как она любила этот храм! Переменчивое небо, изливающийся сквозь красные, синие, зеленые стекла витражей свет, трепещущее пламя сотен свечей, разгоняющих тьму, – казалось, что корабль-собор действительно плывет. Она, лежа в его гигантском чреве, физически ощущала мерное колыхание в волнах времени, натяжение каменных ребер, возносящих ввысь его каменную громаду…

Кловин улыбнулась и перевернулась на спину. Перед ее глазами оказалась обструганная балка низкого потолка. Но Кловин ее не видела. Она видела Свет. Все, что было потом, – ее воспитание и обучение, ее власть видящей среди братьев и сестер, ее предназначение, ее плен – все это было неважно, преходяще и незначительно. Потому что перед глазами ее сиял Свет. И она рвалась к нему из натянутых нервов, из ворованной человеческой кожи, из тесной крысиной шкуры. И она завидовала. Она завидовала людям, у которых была душа и которые знали Путь к этому Свету. Но люди говорили ей, что она бездушная тварь и ей никогда не достичь Света. Что она умрет, и звериная душа ее растает как пар, а покрытую слизью падаль растащат муравьи и личинки. Она плакала. Почему? Почему ей не дано то, что есть у самого отпетого подонка, у самого отвратительного мерзавца, у убийцы, у палача? Почему ей не дали души?

Она не хотела быть королевой крыс. Она не хотела замуж за крысу, пусть даже такую, которая, как и она сама, могла носить тело человека. Она не хотела плодить крысят. Она жаждала одного – любви человека. Чтобы один из них, тех, с кем ее разделяет бездна, снизошел до нее и поднял ее до себя.

Слезы закипели в ее глазах, и она быстро вытерла их кулаками.

Пусть Бьянка была бы королевой, пусть вышла бы замуж за ее жениха, пусть все были бы довольны и каждый получил бы свое. Только бы ей достался кусочек того Света, той любви, из-за которой люди совершали безумства.

Она научилась читать, хоть это у крыс было и не принято. Она слушала песни миннезингеров и не понимала, что влечет к этим безумствам всех тех, кого воспевали в стихах. Она задыхалась в жизни, уготованной рождением в правящей семье и ее положением видящей. И Бьянка, маленькая, прекрасная, как статуя, Бьянка освободила ее. Выпустила на свободу. Она продала ее крысоловам.

Люди оказались гораздо хуже, чем о них рассказывали старые крысы.

Человеческая любовь явилась ей в виде еще более зверином, чем тот, к которому Кловин привыкла в своем племени.

И она захотела умереть. Зачем жить, если свет людей оказался страшнее крысиной тьмы?

Она умирала. Превращения туда и обратно становились все чаще. Временами ей казалось, что она теряет рассудок, а когда она была крысой – мира вообще не существовало. Как будто тебя заперли в ящике, полном страха и запахов.

Но однажды она снова увидела Свет. Нет, конечно, она видела его часто. Когда проскальзывала в самый дальний угол собора на раннюю мессу и «Радуйся» ⁹¹ проникало ей в сердце. Когда она видела улыбки на лицах матерей, склоняющихся к детям, когда отблески Любви светились в глазах мужчины, подающего руку женщине. Но всего этого было слишком мало. Она не могла войти в чертог, уготованный для сынов Света, и непроницаемый мрак кромешного холода сковывал ее сердце.

Но однажды она увидела его. Свеча освещала лицо человека. Бледный лик изнутри озарял тот самый Свет – свет и скорбь от невозможности дотянуться до него. Огонь жизни рвался наружу, истончая его плоть, и она узнала то пламя, на котором горела сама. Зернышко Света, посеянное в него когда-то, дало росток. Из него мог вырасти бог, а могло и чудовище. Но кусочек Света, спрятанный в его сердце, светил на нее, и этого было достаточно, чтобы она пошла за ним.

Свет стоит того, чтобы жить. И она узрела цену своей жизни.

Любил ли он ее?

Женщина зажмурилась, словно заслоняясь от невыносимого зрелища.

Да, любил.

Тот Свет, который зажегся в нем, слабел. Вместо него разгоралось алчное пламя. Пламя сжирало его, требуя новой пищи и новых жертв.

Свет звал его к власти иной, власти без пожирания и упивания, а огонь обещал ему поглотить всю его боль и страх, огонь давал ему забвение себя и власть над другими.

О, она тоже знала эту власть.

Когти, сжимающие беззащитное тело, зубы, впивающиеся в живую плоть, насыщение чрева и мгновение сна для вечного голода.

Она любила Билэта и таким. Его презрительные усмешки и ленивую улыбку. Его пальцы, перебирающие тело флейты. Его душу, слишком тонкую и оттого готовую порваться. Обладая им, она обладала его светом. Она любила его – и ее гордость этой любовью все погубила. И его, и ее.

Она стиснула кулаки, и острые ногти глубоко впились в кожу ладоней.

Лестница заскрипела под тяжестью шагов. Она мгновенно сменила позу и повернулась к дверям. Он скользнул в комнату, бесшумно разделся и лег рядом.

– Завтра мы будем уже далеко, – он повернулся и просунул руку ей под голову. – Рэндальф не достанет тебя. Потом я найду нашего сына, и ты будешь править сабдагами. А я – людьми. Что мне еще остается? По крайней мере, когда правишь другими, создается приятная иллюзия, что ты можешь управлять собой.

Бледная усмешка озарила его лицо, и голубые глаза обратились на нее. Где-то далеко, в самой глубине их, таился ужас. Свободной рукой он коснулся ее подбородка, провел по шее, дотронулся до груди.

По телу женщины пробежал холодок.

– Сильные убивают себя, слабые – других. Ты когда-нибудь хотела себя убить?

Кловин сглотнула слюну и кивнула.

– Да. Слишком часто.

– А почему не убила?

– Животное не может себя убить. Закон сильнее нас.

– Я тоже не смог. Хула на Духа, анафема, труп за оградой, душа в аду. Достаточно причин, не так ли? – он снова усмехнулся. – Никогда не понимал, почему самоубийство есть грех хулы на Духа Святого? По-моему, это всего лишь уничтожение того, что ты ненавидишь.

– В людях есть свет. Убить себя – убить частицу вечности в себе, изгнать из себя Свет, оскорбить его презрением. Как можно презирать Свет?

– Ты все еще видишь в нас Свет? И ты не убедилась в том, что тьмы больше? Что тот свет, о котором ты говоришь, – иллюзия, обман, благочестивое вранье, прикрывающие безнадежное бессилие твари, не имеющей власти над своим Творцом? Какая насмешка – создать тех, кто может быть всем, но должен быть лишь частью. И быть за это благодарным! Вот что приводит меня в бешенство!

Билэт привстал на локте. Лунный блик скользнул его по скуле, перетек на ключицу и растаял на груди. Лед тек из его глаз, и тьма вокруг него оживала.

– Так или иначе, но я испугался. Я струсил, Кловин, но не смирился. И поэтому обречен вечно мучить других, мучая в них только себя. Свое отражение, – последние слова были уже едва слышны. Он снова повернулся к ней, и длинные ресницы скрыли жадный блеск его глаз: – Ты живая, и этим ты нравишься мне.

Он склонился над ней, и она снова провалилась в обжигающий лед его объятий.

Конечно, мы рассорились. Анна сказала, что заниматься донкихотством бессмысленно, и Машу никто мне не отдаст, даже в обмен на меня самого.

Она сказала еще, что, кажется, в голову ей пришла прекрасная идея, и если я как хороший мальчик посижу еще немного в этой квартире, то они с Петей смотаются в одно место, где, возможно, найдут одну вещицу, которая изменит дело. Я злился, потому что не знал, что делать. Я злился на дуру Машу, которая небось засыпала телефон SMS-ками, на себя – за то, что так глупо влез в авантюру с телефоном. С телефоном… И тут в мою душу закралось мрачное подозрение. Фанаты айфонов давно мусолят тему, что каждый этот аппарат оборудован чипом, благодаря которому можно отследить передвижения его владельца. И если с самого начала было известно, что она мне его отдала, то крысы знали о каждом моем шаге. А потом он попал в руки спецслужб, или кто там были люди, которые меня взяли… А Маша все звонила небось…

Холодный пот прошиб меня от всех этих мыслей, и я схватился за сигарету. Я не мог усидеть на одном месте и бродил из угла в угол однокомнатной халупы в славном микрорайоне Выхино. Надо было что-то делать? Или что-то делать было поздно?

Нет, надо понять, что именно крысы и органы знают о моих приключениях. Они потеряли меня под Бухарой. А до этого… Были засвечены цыгане, Маша, встречи с Петей, гостиница в Бухаре и, конечно, дом дядьев Анны, где у меня отобрали завещание. Я, как дурачок, водил их за собой…

Стоп! Но до того, как меня накрыли с завещанием, за мной следили крысы, телефон-то их. Значит, меня убивали крысы? Абсурд, хотя отчим был практичный человек. Если он получил завещание, зачем ему я? Но тогда Владимир Николаевич работает на крыс? Не верю. Он не крыса, и есть в нем что-то неизгладимое, некая печать, накладываемая работой на… государство. Крысы сдали меня государству в обмен на… В обмен на что? Чего нет у крыс? Стабильности у них нет. Безопасности. Значит, государство им угрожало… Отобрать скважины, что-ли? Тогда это государство просто самоубийца. Или крысам самим нужен был этот конфликт и они меня слили? Тогда выходит, что они уже сами нашли препарат. И тогда чего ж мы прячемся? Спасаем мою жизнь?

Но остается неясным, кому нужна Маша. Крысоловом она нужна, чтобы иметь хоть один козырь…

Нет, как ни крути, надо Машу вытаскивать. Она влипла из-за меня. А может, плюнуть на нее к чертям собачьим? Кто она такая, в конце концов, чтобы портить из-за нее международную обстановку?

Но бросить ее вот так означало просто предать. Пойти и сдаться?

Нет, пусть Анна попробует выяснить сначала, где они ее прячут и что они собираются с ней делать. Тогда и будем действовать.

Я налил себе кофе. Что-то во всей этой истории было не так, но я никак не мог понять что? Из этого клубка противоречий торчало множество проводков, все они были разноцветные, и обрубленные концы угрожающе топорщились, суля роковые ошибки и внезапную смерть.

Мысли мои, некоторое время побегав по кругу, устремились к медальону. Вот еще засада! А его‑то куда девать? Надо заныкать – это понятно, но куда?

Конечно, на вокзал, в ячейку. А если я не приду за ним? Впрочем, если не приду, не все ли равно тогда мне уже будет?

Вдохновленный этой мыслью, я вышел на улицу и устремился в метро. Анна снабдила меня деньгами, и на абонирование камеры хранения должно было точно хватить. Мы упакуем эту вещицу в красивую коробочку и сунем туда на пару месяцев. А там видно будет. По дороге я купил рыбацкую панамку с сеточкой, мерзкие резиновые шлепанцы, очки и пакетик. Зайдя в синюю, пропахшую мочой кабинку уличного сортира, я переоделся, сунул в рот полпачки жевательной резинки и, непрерывно двигая челюстями, вихляющей походкой пижона на покое устремился в метро. Мои волосы все еще были черны, а кожа загорела уже по-настоящему.

Подробностей ночной поездки от дачи до монастыря Петя не запомнил. Всю дорогу он сидел зажатый между плотным краснолицым дядечкой в костюме и опрятным келейником отца Виталия, по такому случаю облаченном в джинсы и пиджак. Петя смотрел перед собой и молился. Все было как во сне – сумбурно и ужасно. Мелькали огни реклам, тихо и настойчиво звонил чей-то мобильный, из приглушенного радио лилась джазовая музыка.

Едва ли не под руки дьякон Владимир довел Петра до братского корпуса и сдал дежурному монаху под расписку. Прежде чем скрыться в ночи, он велел Петру завтра после Литургии дождаться отца Виталия и все доложить. После чего дверь за ним захлопнулась, и Петю увлекли в свободную келью, где он обнаружил Евангелие, икону и умывальник с кроватью.

Петя прочел положенную главу из Евангелия, плохо понимая, что он читает. Из оконной черноты на него лилась смерть, и холод подступал к его ногам все ближе, заставляя его испуганно переступать ботинками и мечтать о кровати, словно забравшись в нее, он мог спастись от оживших страхов.

Перекрестив подушку и прочтя «Живый в помощи», он разделся, разложил одежду на стуле со сломанной спинкой и выключил свет. Масла в лампадке не оказалось, и келья погрузилась во мрак.

Первой пришла Анна. На лбу у нее была маленькая дырочка – пуля прошла навылет. Она прижимала руки к груди, а вокруг нее черными сполохами клубился серый сумеречный туман.

– Помоги мне, Петя, пожалуйста, – прошептала она, и из черной впадины ее рта выплыло грязноватое облачко. – Здесь очень страшно, – пожаловалась женщина. – Я ничего не умею.

– Господи Иисусе Христе… – произнес Петя и хотел поднять руку для крестного знамения. Рука онемела и не шевелилась. Пете стало страшно, и он позвал Богородицу.

– Матерь Божия, спаси нас! – крикнул он. Серый туман дернулся, и из него выступил берег реки. Пожухлая трава длинными прядями полоскалась в свинцовой воде, бесшумно ударяясь о черные гнилые стропила. Старый скверно сколоченный мост тянулся от самого берега, теряясь в тумане, и вот на этом-то мосту и стояла Анна. На ней было невиданное бархатное платье, все в пятнах грязи, с приставшей листвой, рваные кружева свешивались с рукавов на судорожно сжатые руки.

– Помоги, Петр, – с трудом повторила она, и тугая плеть тумана заползла ей в рот, вынырнула из ноздрей и метнулась к воде.

Петр помнил, что главное – это Иисусова молитва, и, собравшись с силами, повторил знакомые с детства слова: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя».

И тогда рядом с собой, чуть сзади и сбоку, он ощутил чье-то присутствие.

Он оглянулся и увидел его. Он был похож на смерч, собранный из крутящихся в разные стороны черных вихрей. Похожую картинку Петр видел в одной энциклопедии. В то же время он был как человек в черном монашеском плаще, с низко надвинутым капюшоном. Лица у него не было. Вместо этого была зияющая пустота, жерло, дыра, готовая все поглотить и не могущая никогда насытиться. Пете даже почудилось, что в глубине этой дыры вращаются вещи, люди, звезды, галактики. Все притягивалось туда, все падало, и все исчезало без следа. Вечная алчба владела существом, стоявшим рядом с Петром, – алчба и ненависть. Все, что Петр знал плохого в своей жизни, – все было лишь жалким, неловким, несовершенным подобием этой абсолютной ненависти. В этой ненависти не было ни обиды, ни поиска правды, ни жажды справедливости. В ней не было ПРИЧИНЫ, и от этого она была абсолютной и совершенной. Рядом с ней нельзя было жить, дышать, находиться – она была пустотой, в которой царила смерть.

– Кого ты зовешь, Петр? – спросил незнакомец, и слова скользнули прямо в душу Петра, минуя слух и разум.

– Я зову Иисуса Христа, Сына Божия. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня! – снова повторил юноша.

Но составленный из клубящихся вихрей незнакомец не исчез. Он повернулся к Петру, и тому показалось, что пустота сей же час поглотит его, высосет из него жизнь, оставив невыносимый, полный омерзения ужас. Пришелец был омерзителен. Он двигался внутри себя, оставаясь на месте, и Петя чувствовал, что явлен перед ним только какой-то малый край этого черного смерча, беспросветной громады, могущей поглотить разом целую землю.

– А КТО есть за твоими словами? – спросил незнакомец.

И Петр понял, что тому не страшны слова. Его не пугают молитвы, ладан и святая вода. Тьме страшен только Бог, а Бога внутри Пети как раз и не оказалось. В Пете не оказалось ни капельки света, того Божественного Света, что разливает вокруг себя Дух Святой, наполняя огненными языками души людей, содержа в себе Жизнь и всю полноту бытия. Петя был пуст. Пуст, как тот злосчастный светильник неразумной девы, в который она забыла налить масло, ожидаючи Жениха ⁹⁴. И черный смерч еще на один шаг подступил к Пете.

Пришелец улыбнулся. Петя ощутил его улыбку, как порез от ножа.

– Ты пуст, – сказало существо. – В тебе Его нет. За твоими словами никого нет.

И Петя познал, как уничтожающе прав стоящий перед ним.

Тогда пришелец развернул Петю. То есть развернул мир вокруг него. Туман расступился, и Петр увидел ярко-зеленую лужайку с детскими качелями-лодочкой. На них качались Сергей, Петин брат Павел и еще тот, седой.

Качели беззвучно раскачивались, пронзительная зелень травы резала глаз, и казалось, что это не трава вовсе, а болотная топь, прикрытая ряской.

Люди на качелях веселились, и кто-то из них даже помахал Петру рукой.

– И ты с ними будешь… – услышал внутри себя Петр не то вопрос, не то утверждение.

И все исчезло.

Его рука зашевелилась и сотворила крестное знамение.

Слова молитвы слетели с губ.

Вокруг никого не было, и флюоресцентная московская ночь светила в потолок фиолетовым.

Петя встал на колени прямо в кровати, потому что боялся ступить на пол. Вдруг тот провалится как болото?

Он клал поклоны и просил только одного – чтобы Господь помиловал Анну и спас тех, кто так беззаботно резвился на качелях: вверх-вниз, вверх-вниз.

Утром, после ранней литургии, даже не зайдя в трапезную, Петя побрел через монастырскую площадь к зеленоватому особнячку. Войдя в металлическую дверку, он назвался охраннику, и его пропустили на второй этаж.

Посидев недолго в чистеньком коридорчике под бюстиком деятельного митрополита Никодима, Петя передумал все мысли и даже пытался творить Иисусову молитву. Молитвенником он себя не считал, но исходя из принципа, что всякое дыхание хвалит Господа, он полагал, что Господь не побрезгует и его молитвой. Потому что было Пете очень страшно и одиноко.

Петя был седьмым, последним, ребенком в семье протоиерея Василия. Сколько он себя помнил, его повсюду окружали вещи, одежда, слова, неразрывно связанные с церковью. Можно даже сказать, что Петя вырос между алтарем и огородом, разбитым в поле прямо под ветхим заборчиком сельского кладбища. Всех семерых детей батюшка приучал к посту и молитве, тихо наставлял своим примером, призывая не обращать внимания на обидные прозвища типа «поповский сынок» и прочие идеологические выкладки.

Хотя Советского Союза уже не существовало, учителя в глухой провинции твердо держались за марксизм-ленинизм просто потому, что держаться им черными зимними вечерами было не за что. А Петя держался за Бога. Он даже не очень понимал, Кто это – Бог, но, засыпая, он прижимал к себе плюшевого, купленного в кооперативном киоске медведя, подаренного папой после поездки в Епархиальное управление, и молился, чтобы папа и мама не умерли, а Виктория Игоревна не ставила двойки по русскому. И теперь он не мог вспомнить, – отвечал ему Бог или нет, но помнил только, что свет, струившийся от маленькой лампадки, кивал ему в ответ и темнота становилась доброй, «как у мамы в животике». Это «как у мамы в животике» придумал Павел, его старший брат. Когда они оставались в доме вдвоем, Петя часто плакал, тогда Павел утешал его, говоря, что они заберутся под одеяло и будут там сидеть и никто им не страшен, потому что есть защита. Он так и говорил – защита.

Петя вздохнул. Теперь Павел стал епископом. И зовут его теперь вовсе не Павлом, а владыкой Илиодором.

И Петя теперь сидит в коридоре церковного учреждения и ждет нагоняя, потому что он все сделал не так.

Он не уследил за Сергеем, не остановил Анну и позволил страшным людям сотворить зло. Может он просто дурачок и тетеха? Павел бы на его месте все сделал правильно. Он бы все узнал, предугадал и, насвистывая себе под нос какую-нибудь девятую симфонию, смело все предотвратил. А папа…

А папа бы помолился Богу, и ничего бы и не было. Господь бы вывел папу, и спас Анну, и помог Сергею. А Петя так не умел молиться.

Оказалось, что Церковь – это не только храм, в котором призывают Святого Духа, в котором человек встречается с Богом. Церковь – это не только единый организм со Христом во главе, где верующие – живые и усопшие – равно пребывают в Боге, а Он с ними. Оказалось, что Церковь – это сложная организация со своим уставом и управляющими, служащими и отчетностью. И живет она во времени – как мы с вами. И состоит эта, земная, Церковь не из клеточек тела Христова, а из винтиков государственного механизма. У Пети в голове каждый раз возникал старинный паровоз, чьи огромные чугунные колеса вращает неуловимый пар. И паровоз летит, и страшно, и весело. Только в лязге и грохоте не слышно ничего. И Петя не понимал такой Церкви. Он ее боялся. Он не хотел быть винтиком, и это его нехотение и довело всех до беды.

Он не хотел быть ни кочегаром паровоза, ни машинистом, ни даже начальником поезда. Он не желал превращать людей в рельсы и вагоны, шпалы и стрелки. И оказалось, что паровоз теперь летит прямо на него, а он – он больше не со всеми. Он так со всеми не умел. И это неумение – нежелание – и есть его грех, его гордость, его предательство.

«Господи, – просил Петя, – Господи, только Ты не оставь меня. Не надейся ни на сынов, ни на князей человеческих, Один Бог силен», – твердил он слова царя Давида, надежд которого Бог никогда не обманывал.

А качели в его голове ходили вверх-вниз, и Анна захлебывалась чернотой на шатком мостике.

«Господи, упокой душу убиенной рабы твоей Анны и сотвори ей вечную память», – шептал Петя и быстро утирал глаза рукавом подрясника.

Господь попускает зло, потому что иначе мы превратимся в роботов. Мы сами должны выбрать, а если уже ничего не исправишь, Господь нас забирает. Это несправедливо, но, если бы Господь был справедлив, никто бы уже не жил. Все получили бы свою награду.

В тот день отец Виталий пребывал не в духе с раннего утра. Разжигая кадило, алтарник уронил уголь на ковер, ковер оплавился, и в алтаре запахло паленой шерстью, синтетикой и еще черт знает чем.

– Даже ладаном не перешибешь, – заметил невыспавшийся диакон Владимир, поправляя орарь и сострадательно глядя на побледневшего от конфуза несчастливца.

Потом матушки забыли подогреть воду для теплоты, и пришлось ждать в алтаре, когда закипит чайник.

Потом поднесенный младенец орал и выгибался так, словно был не на причастии, а на сеансе экзорцизма. «И вообще, – терпеливо держа лжицу чуть в стороне от дитятки, думал отец протоиерей, – все-таки прав Кэрролл: дети иногда страшно напоминают свиней».

А еще на выходе из ризницы его встретили общественные деятельницы в криво повязанных платочках и загадочных нарядах, по их мнению символизирующих истую веру. Они жаждали аудиенции, и отказывать им было нельзя, так как одна из них была представительницей той самой партии, а другая – пописывала в журнальчик. Пришлось назначить на после трапезы.

А потом на трапезе он вспомнил, что должен выслушать эту историю. Да и не слушал бы, но надо. А как слушать, если докладчик, с одной стороны – блажной, а с другой – брат Владыки?

Трапеза была испорчена, и отец Виталий не спеша прошествовал к себе в кабинет, сделав вид, что не заметил притулившегося в углу виновника событий.

Бессонная ночь, проведенная на экстренном совещании, давала о себе знать, и отец председатель сдержанно зевал в ладошку.

Он поудобнее разместился в кресле, принял от секретарши чашку кофе и кивнул на дверь.

День начался.

Семинарист-засланец вошел в кабинет, пробормотав: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!», на что отец Виталий даже не сразу сообразил, что отвечать. Потом вспомнил, кивнул и, произнеся «Аминь», указал семинаристу на стул. Тот перекрестился на иконы в углу и присел на самый краешек. По всему было видно, что он робеет и расстроен.

«Еще бы не расстроиться, – подумал протоиерей. – Тут все, понимаешь, расстроились». А вслух произнес:

– Здравствуй, Петр. Давай расскажи-ка мне, как там все было, и, главное, все подробности последних двух недель.

– С самого начала? – как на экзамене, с тоской переспросил юноша и посмотрел на священника глазами провинившейся дворняги.

– Да, да, с того момента, как вы в Бухару прилетели.

Петр поерзал на стуле, потеребил рукава подрясника, поджал, потом выпрямил, потом опять поджал ноги под стулом, набрал в легкие побольше воздуха и начал.

– Когда мы прилетели, было очень жарко. Сергей взял такси, и мы все поехали в гостиницу. Там поселились.

– Кто с кем?

– Ну, я отдельно, Сергей отдельно и Анна отдельно.

– Анна Успенская состоит, то есть состояла в… любовных отношения с Черновым?

Петр вспыхнул, и в голове его снова зазвучали приглушенный шепот и вскрики с той ночи, когда Сергей возник из подпола.

– Нет, то есть да… наверное, да, – выдавил он из себя. В эту минуту он себя ненавидел.

– И что было дальше?

– Мы ждали человека или курьера. Но потом Сергей пропал на неделю, и мы с Анной, когда он вечером не вернулся, забрали из гостиницы деньги и документы, оставив вещи, и ушли к родственникам Анны. А потом эта перестрелка, когда всех убили…

– С этого места подробнее.

И Петя начал долгий рассказ, перемежаемый вопросами отца Виталия и невнятными вздохами и сопением самого Петра.

Через часик протоиерей Виталий велел семинаристу изложить на бумаге все вышесказанное и перешел к вопросам идеологии.

– Петр, ты знаешь, что невольно стал свидетелем и участником событий, о которых таким, как ты, и слышать-то не положено. Но раз так случилось, ты должен понять, какая ответственная миссия возлагается на тебя Церковью. Твое непослушание и неинформирование нас в ключевых моментах и так повлекло за собой много лишних и неоднозначных событий. Так что постарайся взять себя в руки и в дальнейшем исполнять в точности все инструкции и приказы. Как человек верующий и как будущий пастырь ты должен ответственно подходить к поручениям Церкви. Любой ценой мы должны защитить ее от внешней и внутренней угрозы, сохранив наследие, традиции и веру предков.

– Чью веру? – вдруг переспросил Петя.

Отец Виталий опешил.

– Предков, – машинально повторил он и с сомнением посмотрел на Петра. – Ты хоть что-нибудь понял?

– Я все понял. Мне отец говорил, что веру нельзя унаследовать как монархию или коммунизм. Это мы Патриархию унаследовать можем, а не веру. Веру свою мы сами творим, оттого-то каждый что хочет, то и придумывает. Чтобы так не было, люди святых отцов читают и Евангелие, чтобы сравнить свое мнение с Истиной. А вы мне сейчас что-то страшное объясняете. Что можно ради общего дела и врать, и предать, и «информировать». Что все это на благо Церкви и людей будет. Так не бывает!

Отец Виталий вздохнул и хмыкнул. Потом поднял на измаявшегося семинариста припухшие глаза.

– При общении с такими, как ты, Петр, постоянно приходится следить, чтобы Бога уж не слишком переносили с Небес на землю. Тебя просто слушать страшно, словно дремучая тетка какая-то богословствует. И вообще, с тобой разговаривать невозможно. Ты всегда говоришь то, что думаешь?

Петины щеки вспыхнули, и он с новой силой затеребил подрясник.

– Может быть, я и дремучая тетка, и говорю, что думаю, но в таком случае я не могу верить в бога, живущего в таких головах, как ваша. Я вас слушал-слушал, но так и не понял, где у вас проходит та черта, когда привычка к дипломатии переходит в сознательное неверие… – выдав эту тираду залпом, Петя от ужаса замолчал, и по нему было видно, что он сам не до конца понял, что сейчас сказал.

Но зато это очень хорошо уяснил отец Виталий.

Глаза его, и без того немного навыкате, вдруг застекленели. Шея под редкой бородкой побагровела, и сам он на мгновение сделался похож на сома, вытащенного из-под коряги в тот момент, когда он на свою беду предпочел вольному ершу наживку из полудохлой лягушки.

– Хамить изволите, юноша? – пробасил отец председатель, по обыкновению растягивая слова, и в голосе его послышалась угроза.

– Ой, простите, – Петя наклонил голову, щеки его пылали, а на лбу проступили капельки пота. – Простите, я не хотел вас обидеть.

– Обидеть меня? Да ты в своем уме, Петр? Я вижу, ты что-то совсем распоясался. Полемизировать с тобой не буду – пусть этим занимаются твои несчастные преподаватели да духовник семинарский. А отправлю-ка я тебя к владыке Илиодору, пусть он сам с тобой как с братом разбирается. Благо, ехать тут недалеко – несколько остановок на метро.

Но напоследок напомню тебе, что без послушания монахов и священников не бывает. Мнения, Петр, есть у всех. А Церковь – это организация, в которой главное – послушание.

– А я думал – любовь, – тихо прошептал себе под нос Петя.

– Что ты сказал?

– Нет, простите, так, ничего.

– На нас возложена слишком ответственная миссия, и одним своим умом в ней не рулят. Ты просто не можешь сейчас понять, что на самом деле происходит в мире и как важно нам научиться бесконфликтно отстаивать свои интересы. Несмотря ни на что мы должны сохранить православие в России на должном уровне. И если потребуется, мы будем насаждать нравственность насильно, потому что в этом видим свой долг в возрождении России и спасении Церкви от кризиса.

Петя в ответ громко засопел, ниже и ниже клоня голову, пока не уперся подбородком в грудь, так что отцу Виталию вместо Пети стал виден один его нахмуренный лоб под вспотевшей челкой. «Кризис Православной Церкви сегодня в том, что главной в ней стала проблема, как спасти Православную Церковь», – подумал Петя про себя, а вслух тихонько хрюкнул носом.

– Мы возложили на тебя ответственное поручение, которое, заметь, ты сам и согласился выполнить. Тебя поставили наблюдать, и будь любезен, наблюдай. И записывай, если запомнить не можешь. Между прочим, твоему положению многие позавидовали бы. А ты чем-то недоволен.

– Я всем… доволен… Просто все это какая-то неправда. Все не так должно быть.

– А как? Как должно быть? Просвети уж, батенька, ведь и Валаамова ослица изрекала Божии глаголы, – отец Виталий усмехнулся и чуть подался назад. Кожаное кресло скрипнуло.

– Я не знаю как… Но по-евангельски. Вы людьми играете и уверены, что вам это позволено. А кто позволил? Душа важнее государства, а вера – любых интересов. Даже Господь позволил грешникам жить, а вы хотите Освенцим какой-то моральный устроить… «Работа сделает вас свободными» – кажется, это было написано на воротах Бухенвальда? Каждый только себя может от зла очистить с помощью Бога, и так Церковь живет. А вы… мы…. Мы только храмы строим, а с Богом встретиться не можем. Мораль придумали, нравственность. Нет в Евангелии таких слов. Есть только милость, покаяние да любовь. Надобно, как преподобный Серафим говорил, Святого Духа внутрь стяжать, тогда тысячи вокруг спасутся. Не от наших дел для блага Церкви, которые без Христа мертвы, а от наших дел внутренних, для Духа Святого. Победить чревоугодие в себе, может быть, в тысячу раз важнее, чем подписать документ.

– Вера без дел мертва. А документ иногда тысячи жизней спасает.

– А дела, где мы ежеминутно нарушаем все заповеди Христа во имя Христа? Как же нестяжательность, терпение, любовь? И откуда мы знаем, что документ спасает, а что Бог после нас исправляет? Вон, митрополит Сергий думал, что Церковь спасает, а сам спас только Московскую патриархию. А зачем?

От таких речей отец Виталий даже засомневался, в своем ли Петя уме или уж не ослышался ли он.

– Чего ты несешь, Петр? Ты с ума не сошел от собственной значимости? Ты что у нас, новый заволжский старец ⁹⁵ выискался? И откуда ты этого набрался? Выходит, по-твоему, нам надо пострадать в лесочке, а там, глядишь, небо и расчистится?! А я, по-твоему, выхожу стяжателем‑иосифлянином, обуреваемым по меньшей мере сергианством?

– Я не знаю, чем вы обуреваемы… То есть, простите, я не то хотел сказать… Я про себя-то не знаю, а про вас – тем более.

– А ты о детях развращаемых подумал? А о стариках? Грехи эти – блуд, пьянство, наркомания… Кто будет людей спасать? Все будем в пупы смотреть да четки перебирать?

– Нет, то есть да, это было бы лучше для нас. Нельзя насильно исправить человека против его воли. Даже Господь на это не идет. А если кто стал священником, его дело – молитва и богослужение. Отец Иоанн Кронштадтский светил на всю Россию, потому что молитвенник был.

– А кто общества создавал и приюты строил?

– Это все было через него. Потому что он жил для Бога. Вот ему Господь и подавал, а сам он ничего, кроме Бога, не искал и не видел. Ведь не Церковь сотворена для России, а Россия, может быть, сгодится для Церкви. Церковь – она больше, и она не здесь только.

– Уф, Петр, устал я от тебя. Все, иди, благославляю. Ступай к владыке, пусть он и решает.

Отец Виталий тяжело посмотрел на Петра и сотворил в воздухе легкое благословеньице.

Петр вскочил, запнувшись о стул, и, быстро поклонившись, вышел.

Мытарства продолжались. Больше всего на свете Петя боялся брата Павла, ныне владыки Илиодора. А тут еще это видение предрассветное…

Брат был недостижим, как Саваоф, рисуемый безалаберными иконописцами восседающим в тучах. Брат пах ладаном и «Кельвином Кляйном». Брат был строен, как кипарис, и умен, как змей. Брат был образован и принят в кругах, имел загранпаспорт с последней чистой страничкой и разбирался в романах Борхеса и симфониях Шнитке. Брат рулил кораблем Церкви так виртуозно, что даже прозревшие католики переходили в православие исключительно у него в храме. Брат… Впрочем, об этом он уже думал.

Петя брел к метро, и солнце жгло ему спину сквозь полушерсяной подрясник – другого Петя не имел, и ему было стыдно. Деньги, высланные отцом на летнюю экипировку, Петя отдал одной старушке, которая на Вознесение горестно стояла перед иконой «Всех скорбящих радость» с самой ранней литургии до позднего вечера. Она просто стояла, а потом сидела, а потом снова стояла, не сводя глаз с Божией Матери, и Петя, которому выпало сначала алтарничать, а потом убираться, подошел к ней перед самым отпустом и протянул три пятитысячные бумажки, которые получил на почте переводом. Старушка покраснела, и заплакала, и стала прятать руки за спину, и платочек сполз с ее воскового в морщинках лба. Петя покраснел в ответ и сказал, что она похожа на его бабушку. Бабушки своей Петя отродясь не видел, поэтому сам легко поверил в свои слова. У старушки болел муж, и ей нечем было платить даже за лекарства. Петя выслушал ее, узнал про корову, которая страсть как любила яблоки, и про сено, за которым надо теперь на грузовике ездить. Ему было стыдно, что его благодарят. Он сам все получил даром, никогда не знал ни голода, ни холода, ни ужаса безнадежного труда. Он был молод и здоров – и это он был ей должен. За жизнь, за здоровье, за все. Старушка ушла, а он плакал в ризнице. Ему было невыносимо от того, что дал так мало, и что отдал папины деньги, и что теперь ему нечего будет ответить ректору на вопрос, почему он один среди всех шляется в зимнем подряснике черного цвета, когда все уже переоделись. Он плакал, что он иждивенец и ничего не может заработать, а может только брать. Павел небось написал бы какую-нибудь статью, получил гонорар и пожертвовал бы его с чистой совестью.

И теперь, садясь в поезд, Петя с тоской представлял себе, как Павел, то есть Илиодор, посмотрит на него, и что скажет про одежду, и как предложит денег, «чтоб не позорился». И небось проверит потом, пошил ли себе Петр этот чертов (ой, прости, Господи) подрясник.

И Сергей – эта «угроза человечеству»… Петр вытащил из кармана сплетенные папой четки и принялся шептать: «Господи, помоги. Господи, прости. Господи, вразуми. Господи, помилуй». Петя совершенно не знал, что он должен был делать, чтобы спасти всех. Он просто хотел так, чтобы была воля Божия. Но он не знал – как это.

Ночью я выл. Я проснулся от того, что я вою. Я лежал на кровати, накрывшись с головой, и выл. Слезы не шли. Выл, а глаза были сухие. Наверное, крысы не умеют плакать – глаза не приспособлены.

Я видел, как падает Анна. Я видел эту пулю, что летела сзади, из кустов, и ударила ее в затылок. Били на поражение. Другие пули вбивали уже в мертвое тело. Просто так. Для красоты. Анна там, ночью, в Переделкино, рухнула на гравий. И все.

Но здесь, под одеялом, она падала как в замедленной съемке. Развевались волосы, руки разворачивались как крылья, и она, как сорванный ветром лист, плавно ложилась на садовую дорожку. Пахло чем-то сладким. Какие-то ночные цветы распустились. Белые, граммофончиками. Одна ее рука упала в эти цветы, а другая легла в пыль. Ее тонкие пальцы разогнулись навсегда, дернулись и замерли веки, ресницы скрыли черные, как южная ночь, глаза. Ноздри последний раз вдохнули воздух, губы сомкнулись тоже в последний раз. Ее грудь больше не наполнится воздухом, она больше не улыбнется мне. Она больше никогда ничего не сделает. Из-за меня. Это я убил ее. Убил свою Анну.

Можно было бы уколоться героином или напиться. Можно было вскрыть вены. Можно все. Но ничего из тысячи возможностей не вернет Анне жизнь, не заставит ее глаза открыться, а губы – улыбнуться. Она больше никогда не придет. Я не услышу ее голос, не коснусь ее. Ничто уже не отменит этого никогда. И она никогда меня не простит. Я никогда не узнаю, простила ли она меня. Я убил ее.

Как там сказал полковник?

Поэтому перед моими глазами, мой друг, стоит только один мертвец.

Тот, кого я любил.

А если бы я любил всех людей? Как Бог?

Значит ли это, что перед моими глазами стояли бы все мертвецы мира?

Но где мои слезы?

Почему я лишен самого естественного права любой твари – права оплакать своего мертвеца?

Анна, где ты? Как ты могла умереть? Как я мог убить тебя?

Летнее полнолуние самое страшное. Тоска сосет и сосет из сердца волю к жизни, все, о чем мечталось и забылось, возвращается, а мокрые от пота простыни липнут к телу. Такие ночи можно пережить вдвоем, но даже между влюбленными лунный свет возводит невидимую преграду, проникая в тайники души, куда нельзя заглядывать безнаказанно.

Билэт спал, отвернувшись к стене. Кловин лежала на спине и смотрела в распахнутое окно. Она перевела взгляд на мужчину, разделившего с ней постель. Спина спящего мерно подымалась и опадала в такт дыханию. В лунном сиянии серебрились едва заметные шрамы, покрывающие тело, поджарое, как у молодого волка. Билэт казался игрой лунного света, сладкой мечтой, вернувшись от которой, ощущаешь ядовитую горечь пустоты и одиночества, и она из последних сил цеплялась за эту мечту и твердила себе, что ради любви можно вынести все. Чья-то тень закрыла луну, крикнула ночная птица. Женщина вгляделась в ночное небо, а черная тень скользнула к земле в поисках добычи.

– Не спишь?

Кловин вздрогнула.

Ленивая рука легла ей на грудь, звякнули браслеты. Он устроился поудобнее и, обняв ее, снова заснул. Капризное дитя, что играет жизнями и судьбами тех, кого он, надменно скривив рот, называет жалкими человечками. Но печальный крик большой птицы, промелькнувшей за окном, вытянул из ее памяти слова рыцаря в черных латах.

Утром ее разбудил солнечный свет, бьющий прямо в глаза. Рядом с ней никого не было, значит, Билэт ушел, пока она еще спала. Кловин позвала служанку и велела подать завтрак в постель.

– Скажи, ты видела, как ушел господин?

– Видела, госпожа. Он приказал седлать Серого и уехал с дружиной.

– А когда будет, не сказал?

– Нет.

– И ничего не просил передать?

– Нет, госпожа.

– Ну, хорошо, иди.

Кловин поднялась с постели и подошла к окну. Утреннее солнце заливало пустой двор. Несколько кур, сбежавших из птичника, выискивали зерна в навозе, застрявшем в мостовой.

Уехал и ничего не сказал… Когда вернется – неизвестно. От света заныли виски, и, обхватив голову руками, она прислонилась к холодной стене.

За завтраком она слишком тщательно пережевывала паштет и пила вино из слишком глубокого кубка. Ну и пусть. Одевшись, она снова легла в постель, задумчиво разглядывая высокие своды опочивальни, как две капли воды схожей с ее комнатой в замке мастера Рэндальфа.

День не спеша отползал от нагретых стен, оставляя за собой пятна зелени и распустившихся желтых цветов. Кловин радовалась, что скоро стемнеет. Воздух быстро остывал, и она приказала принести жаровню с углем. К ужину она пересела в кресло и, не глядя в раскрытую книгу, уставилась на тлеющий огонь. Отужинала в зале и снова поднялась к себе. Тяжелые думы источили ее душу час за часом, день за днем. С головой укрывшись одеялом, она свернулась клубком и думала, думала. О ребенке, которого может никогда не увидеть, о крысоловах, об убитой сестре, о кривом кинжале мастера за поясом Билэта и о народе, приютившем ее. О том человеке, кому отдала себя. «Насколько человек может позволить себе увидеть зло, чтобы не утратить желания жить?» – на этот вопрос из книжки по схоластике она не могла ответить. Возможно, потому, что не была человеком.

Месяц спустя на исходе дня небольшой отряд всадников под проливным дождем въехал во двор. Лошади фыркали, трясли головами и месили копытами жирную чавкающую глину, обдавая грязью и водой насквозь промокших солдат.

Кловин, прячась за ставни, высматривала одного-единственного мужчину с откинутыми со лба волосами и прекрасным лицом, мокрым от потоков дождя. Какова бы ни была цель похода – он был неудачен, она сразу догадалась об этом по злым глазам Билэта. Неважно, что он смеялся сальным шуткам солдат, хлопая коня по лоснящейся от влаги и пота шкуре, – Билэт был в бешенстве, и его выдавали кривившиеся уголки рта да рваные жесты рук. От уставших лошадей валил пар, и даже здесь она чуяла острую вонь от конского пота, смешанного с кислятиной немытых человеческих тел. Мужчины спешивались, держа коней под уздцы, между ними, получая пинки и зуботычины, сновали слуги. Лошади в предвкушении овса и отдыха нервничали и огрызались друг на друга. То и дело жеребец Билэта пытался подняться на задние ноги, но каждый раз хозяин силой останавливал его, крепко удерживая повод рукой в кожаной перчатке и шепча что-то ласковое ему на ухо. С морды жеребца летели клочья пены, он зло косил на человека выпуклым лиловым глазом, обнажая покрасневшее полукружье белка. Наконец жеребец ухитрился лягнуть ближайшую лошадь. Та шарахнулась и попыталась ударить обидчика в ответ копытом. Не дотянувшись, она в сердцах тяпнула за ухо слугу. Солдаты заржали и наградили несчастного пинком под зад. Тот жалобно завопил, в ответ послышался дружный гогот.

Солдаты утирали грязные лица, снимали переметные сумки, следили за тем, как конюхи отводят лошадей под навес, где обтирают их соломой и проверяют копыта. Дружина была довольна, тяжелые тюки заносились в дом, сквозь ливень неслась веселая перебранка голодных, усталых, но победивших мужчин. Но Билэт с застывшей улыбкой на лице был страшен. Он посмотрел в ее сторону, и она испуганно шарахнулась от окна. Он пошел к крыльцу, и женщина вернулась поближе к огню. Дождь лил третий день, и каменный дом насквозь отсырел. Дрожа в ознобе, она куталась в меховую накидку. По ее приказу жаровню подвинули прямо к креслу, и иногда ее башмаки едва не горели, но она никак не могла согреться. Ее трясло в нервной горячке, и с пальца похудевшей руки то и дело соскальзывала королевская гемма.

Снизу послышались возбужденные крики и смех, грохот и звон посуды. Это ближняя дружина готовилась к пиру. Конечно, сначала они вымоются и переоденутся в награбленное, потом будут хвастаться и орать, затем позовут жонглеров и танцовщиц… Кловин поплотнее закуталась в лисий мех и уставилась на пламя. Так она сидела все последние дни – почти не шевелясь. Рядом в высоком шандале догорали свечи, драгоценный свиток небрежно лежал на подставке вместе с принадлежностями для письма. Ох, как это она не сообразила… Женщина вскочила и поспешно сунула пергамент в небольшую дорожную шкатулку, а ее, в свою очередь, засунула за огромный кованый сундук, заменявший шкаф и скамейку в ее покоях.

Едва он успела вернуться на место, как услышала шаги. Кто-то, перепрыгивая через ступеньки и насвистывая, поднимался по лестнице.

Она попыталась придать своему лицу выражение радостного удивления, но колени ее предательски дрожали, и она закусила нижнюю губу до крови, пытаясь овладеть собой. Дверь распахнулась от пинка ногой, и в комнату вошел Билэт. Здесь ему не было нужды притворяться, поэтому он заорал прямо с порога:

– Где мой ребенок, тварь? Я убил десятки крыс и дюжину жидов, мы спалили целый квартал, но я так и не нашел его. Твоему дружку я самолично вспорол брюхо, но он так и не открыл мне правды. А я ведь резал его очень медленно… Ты довольна?

В его голосе ярость странным образом мешалась с яростным весельем. Глаза горели злобным торжеством.

Кловин еще сильнее вцепилась в подлокотники, стараясь сохранить на лице невозмутимость.

– Ты опять лжешь, Билэт. Поэтому ты бесишься. Ты упустил их, и чего ты желаешь от меня? Тебе мало, что ты держишь меня как пленницу и от моего имени распоряжаешься сабдагами? Теперь ты желаешь завладеть нашим ребенком, чтобы притязания твои стали безграничными, а власть безмерной?

– Я хочу взять то, что принадлежит мне по праву. Или ты вернешь ребенка и реликвию, или..

– Что «или», Билэт? Ты зарежешь меня, как Бьянку?

Кловин поднялась, и меховая накидка упала на кресло.

– Да, Билэт, я не отдам тебе реликвию. Ты недостоин.

Внезапно лицо ее исказилось как от боли.

«Недостоин, недостоин, – прошептала она и поднесла руку ко рту, ловя готовые сорваться с ее уст слова. – Как он тогда угадал?» Она сделала пару шагов, и подол ее платья хвостом прошуршал по полу.

– Я недостоин? Святая пятница! Что я слышу? Крыса говорит мне о достоинстве крысолова! Если что и унижает меня, так это то, что я слишком мало вас убивал! Он подошел к женщине и рванул ее на себя. Драгоценная сетка, державшая ее волосы, лопнула, и жемчужины градом посыпались на пол.

– Как бы то не было, Кловин, ты все равно моя. И я буду делать с тобой все, что захочу!

Она уперлась кулаками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть его, но силы были слишком не равны.

Отчим ждал меня у входа в отель, разговаривая с незнакомым типом. Заметив нас с Эдиком, он кивком отпустил собеседника и, поблагодарив Эдика за труды, как ни в чем не бывало сразу приступил к делу.

– Сергей, не знаю, насколько ты в курсе, но у нас с тобой встреча с Владимиром Ильичем Иваньковым, возглавляющим фонд «Культура России». Он любезно согласился помочь нам в нашей предвыборной программе.

– А кого выбираем?

– Да мы, собственно, уже выбрали, Сережа. С этим как раз проблем нет. Проблема в том, что мы должны постепенно приучить людей к мысли о том, что люди – это не главное.

– А что главное?

– Главное, Сережа, это счастье.

– В каком смысле, Александр Яковлевич?

– В том, Сережа, что счастье сегодня – это важная часть общемировой программы потребления, объект государственного попечения и рычаг экономики, с одной стороны. С другой – это прекрасное средство взаимного контроля и запугивания, в котором в той или иной мере участвует каждый человек. «Почему ты несчастлив?» – вот новый вопрос, который каждый порядочный гражданин должен задать себе и другому. Он здесь и полицейский, и вор. Отражая нападки и обвинения в социальном и личном провале, он должен тем самым обвинить в неудачах и слабости других. Мерило всему – уровень потребления. Вот пусть и потребляют как свиньи из корыта.

На мгновение лицо отчима переменилось, и я уловил нечеловеческий огонек в его глазах.

– А мы будем править?

– Мы будем контролировать. Покуда есть морковка в виде обязательного счастья, человек будет бежать за ней. А загнанных лошадей, как известно, пристреливают.

– Вы сегодня не в духе? Не слышал от вас подобных речей.

– Ну и забудем про них, – отчим улыбнулся, сверкнув очками.

– А делать-то что сейчас?

– Сейчас мы предложим Иванькову немножко поработать над образом мира.

Мы, то есть такие, как он, уже убедили людей в том, что они должны быть счастливы любой ценой. Теперь дело за малым – они должны заплатить. Время кредитов кончилось, пора подвести баланс. Люди платят жизнью – вот универсальная валюта от сотворения мира.

– Типа «в крови душа…» ⁹⁷?

– Типа да, – передразнил отчим. – Пойдем, нас ждут.

И мы ступили на красную ковровую дорожку.

– Ну, здравствуй, здравствуй, дорогой! – воскликнул при виде нас Владимир Ильич, поднялся, обращаясь к идущему впереди отчиму, и протянул для приветствия крупную мужественную руку с ухоженными ногтями, покрытыми бесцветным лаком.

Они обнялись.

Потом Владимир Ильич хохотнул, еще раз похлопал отчима по плечам и попытался двумя руками поправить ему узел на галстуке.

Отчим легонько вывернулся и оторвал от себя руки Владимира Ильича, изобразив на лице крайнее благодушие.

После Иваньков энергично встряхнул мне руку и заскочил обратно за столик с видом на Кремль. Наконец и мы присели, причем я оказался прижат к окну.

Преодолев сложности выбора закуски, вин, горячего, десерта и кофе, мы как по команде сложили руки на столе и уставились друг на друга. К сожалению, рядом не было ни Эдички, ни телевизора, поэтому отчим, бросив на меня стимулирующий взгляд, взял инициативу в свои руки. Поскольку они с деятелем культуры были приблизительно одного возраста, Александр Яковлевич решил сделать ход конем и начать с добрых старых воспоминаний о том, как было плохо, но хорошо раньше и как хорошо, но плохо теперь.

Они поговорили о писателях и об исчезающей литературе, о вымирающей старой актерской школе, о цензуре и о свободе. Свобода творчества почему-то опять свелась к свободе секса.

– …Помните, когда в нашей стране не было секса, не было нормальной жизни – все было стерильно, ипподром на Беговой был единственной отдушиной для всех интеллигентных людей, и там был тотализатор… – вспоминал Владимир Ильич.

В глазах отчима промелькнуло нечто, что заставило бы менее обращенного на себя человека заподозрить неладное, но маститый культуртреггер был безмятежен, как два поставленных друг напротив друга зеркала.

Кстати, мне вообще всегда было интересно, что же в них все-таки отражается? В детстве я думал, что бесконечность, а теперь считаю, что ничего.

– Там была настоящая жизнь! – вздохнул Иваньков. – Там мы чувствовали себя свободными людьми!

Я отчего-то вспомнил русского барина Тургенева, проедавшего имения и деньги любовниц, что не мешало ему писать про Му-му и Герасима.

– То есть в вашем понимании эквивалент свободы – тотализатор? – вдруг оживился отчим. – Но позвольте, – перебил он сам себя, – а кто сексом-то заниматься мешал?

– Партсобрания, – вдруг расхохотался Иваньков, обнажив два ряда крепких лошадиных зубов.

Отчим тоже развеселился.

Подошел официант, и мы, расточая друг другу любезности, сделали заказ.

Немедленно подали воду и кофе, и, сделав по ритуальному глотку, мы вернулись к беседе. Кстати, когда-то этот глоток означал, что собеседники доверяют друг другу, а вино не отравлено.

– …Скорее всего, мы просто захлебнемся в море обессмысленной информации. Выбор из бесконечного многообразия этически равных вещей лишает человека способности выбирать. А теперь вещи этически равны.

– Позвольте не согласиться! Лишает выбора только одно – отсутствие критериев выбора. Их-то мы при вашей помощи и должны сформулировать для масс. Чтобы не утонуть в информации, нужно придумать новые фильтры.

– Раньше этим фильтром была доступность, теперь будет идеология. Поймите, нам нужны новые люди: в них не должно быть прежней границы между гуманитариями и технарями. Универсальный мозг воспримет универсальную информацию.

– А что вы понимаете под универсальностью?

– Для нас – свободу от ограничивающих установок, для масс – абсолютную совместимость с каждым. И эта совместимость должна приносить ощущение счастья. Потребил – и испытал эйфорию. Каждый должен получить свой кусочек счастья. Только такой массой удобно управлять, да и масса будет в безопасности от самой себя. Чувство единения и собственной значимости одновременно – вот ключ к современному человеку. Победят те, кто способен быстрее адаптироваться к любой информации.

– Значит, выживут крысы?

Отчим глянул на собеседника и расхохотался.

– Вы близки к истине, – сказал он, отсмеявшись и промокнув губы салфеткой. – Именно крысы… и тараканы, – не выдержав, он снова засмеялся.

– Но деньги?

– Деньгам приходит конец. Деньги – это материально выраженные возможности. Их можно легко заменить персональным кодом. И скорее всего, мы вынуждены будем это сделать. Сегодня за деньгами ничего не стоит. Из символа обмена, обеспеченного реальным золотом, они превратились в просто знак. А знаки, как известно, отличаются от символа тем, что за ними ничего нет. И мы заменим деньги чипами. Система распределения – за ней будущее, большевики интуитивно угадали, – отчим аппетитно отрезал кусочек розового стейка и отправил его себе в рот. Прожевав, он продолжил: – Посмотрите на социальные сети – это удивительная модель общества и бизнеса. Один человек задал правила игры, и вот уже миллиарды людей играют по этим правилам. А ради чего? В чем выгода индивидуума, выложившего новую фотку?

– Может быть, ради общения или творчества? – кажется, Иваньков сам не верил в то, что говорил.

– Нет, ради обозначения самих себя. Пока человек не увидит себя со стороны, он никак не может понять, что существует. Раньше было достаточно соплеменников, позже – зеркала и соратников. Теперь нужен рейтинг. Чем больше народу, человек, о тебе услышали – тем больше у тебя доказательств, что ты действительно существуешь и что-то значишь. Или сто́ишь – кому как нравится. И я хочу создать такую сеть, которая дала бы людям максимум этой уверенности.

– Хотите почувствовать себя Богом?

– Почему бы и нет? Сегодня эта вакансия, кажется, опять свободна. Разве не так?

Привратник Дома на ***стрит встретил нас учтивым поклоном. Он был одет в ливрейный фрак. Фрак вызывал стойкое впечатление, что он пошит не позднее середины XIX века. Я был здесь до этого один раз, когда подписывали приказ о моем назначении Председателем совета директоров компании.

Музейная тишина охватила вошедших, и только шум шагов нарушал ее.

Из холла мы прошли сразу же в Партнерскую комнату. Она получила свое название еще в 1810 году, когда Семья, пользуясь кризисом торгово-дипломатических отношений между Британией и материком, основала здесь свой Лондонский дом.

В этой комнате уже двести лет собирались только члены Клана. Здесь никогда не принимали гостей, сюда не входили помощники, не стучались секретари. Только один раз, во время встречи глав семейств, у одного из них начался переход, и, посовещавшись, сюда допустили семейного врача.

В остальное время здесь царила секретность. Принятые здесь решения выходили из стен в виде приказов, но никто никогда не знал, как они принимаются и что было отвергнуто.

Комната была обставлена массивной мебелью эпохи королевы Виктории – обстановка сменилась здесь лишь раз, после того как Гильдия совершила нападение на Дом, чтобы разом обезглавить Клан. После этого решено было обновить интерьер – самая большая уступка времени и миру, на которую были способны крысы.

На одной из стен красовалось генеалогическое древо Клана, в бог весть какие времена начертанное на пергаменте, и на протяжении многих веков дорисовываемое умелой рукой геральдиста. Я в ожидании остальных, решил ознакомиться с ним повнимательнее.

Дерево было мощным и раскидистым – крысы плодовиты и успешны. Но где-то там, внизу, у ветвей, пригнувшихся к самым корням, я нашел то, что искал. Одно имя, которое заканчивалось ничем. У этого имени не было пары, а порожденная им новая веточка была тщательно соскоблена. Вот она – паршивая овца дома сабдагов. Я не выдержал и подошел поближе, вызвав недовольный взгляд отчима. В этой комнате даже двигаться следовало по протоколу.

Нет, имя, начертанное готическими буквами на старонемецком языке, было мне незнакомо. Совсем другое имя. Как и имена ее сестер и братьев. Но соскобленное пятно срывало покровы. Значит, это была правда. У одной сестры были сыновья, и Семья не зачахла. Она породнилась с боковой ветвью, и из нее-то потом и расцвел Лондонский дом. А вот и новая прорись, нанесенная свинцовым карандашом на самом верху. На ней еще не было имени. Кровь прилила к моим щекам. Там могло быть написано «Сергей Чернов».

Отчим как-то объяснил мне, что после одного досадного происшествия имена окончательно вписываются только после смерти. А пока существуют в виде прорисей: «Этот пергамент бесценен, и негоже марать его лишний раз. Ему все-таки пятьсот с лишним лет».

«Все как у людей», – с неожиданной злостью я отвернулся от древа и оглядел стены. Святая святых царства, управляемого зверями, из кожи лезущими, чтобы доказать свое право на это самое царство. «Тварь я дрожащая или право имею?» – вспомнилось мне из классики.

Портреты моих – да-да, и моих тоже! – предков смотрели со стен, а в стеклянных горках красовались реликвии, связанные с удачными сделками и судьбоносными решениями.

Здесь нашлась расписка Наполеона в займе на финансирование нападения на Россию. Документ вывез из Франции после падения императора основатель Лондонского дома. Неподалеку красовался драгоценный камень размером в половину кулака, удивительной расцветки. С первого взгляда камень поражал глубоким сапфирово-синим цветом, лучами мерцающим из глубины и светлеющим по краям. Драгоценность была бы совершенна, если бы на нижней поверхности не было маленькой трещинки толщиной меньше миллиметра. Возникало впечатление, что он был лишь частью, осколком целого. Ни подписи, ни другого указания на то, что это за камень и каково его происхождение, не было. Я еще несколько минут любовался необычным сокровищем, а потом подошел к другой витрине.

Хранились за стеклом и колбочка с нефтью из первой собственной скважины в Персидском заливе, и ком глины с выступающим алмазом на фоне рисунка кимберлитовой трубы, и долговая расписка премьер-министра Британии, и образцы сукна и шелка – товаров, с которых начинал свою карьеру глава Клана в туманном Альбионе.

На мой взгляд, поблизости мог бы оказаться другой ходовой товар, на котором зиждилось благополучие многих респектабельных учреждений. Я не ошибся. Образец опиума-сырца вместе с курительными аксессуарами и жестяной баночкой чая выставлялись неподалеку – как основание Китайского дома, как еще один триумф и еще одна империя. В этом не было цинизма – в зал допускались только свои. Всего лишь голая констатация факта, лишенная рефлексии, как разрытая археологами могила скифа.

Никто никогда не уточнял, кем расставлены здесь эти предметы. Никто бы не ответил на вопрос, почему маленький кабинет на втором этаже называют комнатой лорда Брэкфилда и почему обедать надо в угловом кабинете, а не в обеденной зале второго этажа.

И я никогда не мог понять, почему ланч здесь начинается не в 12 часов дня, как во всей Англии, а в час.

Когда я спросил об этом у отчима, он туманно ответил мне, что в это время в незапамятные времена начинался обед в еврейских гетто. И что эту привычку переняли те, кто когда-то перебрался на остров вместе с нами. Или, наоборот, с которыми перебрались мы.

Отчим закатил глаза и вздохнул:

– Преданья старины глубокой, Сергей. Традиции.

Бороться с традицией – что может быть глупее? Только бороться за справедливость. Справедливости не существует, она такой же абсурд, как мир во всем мире или счастье всех людей одновременно. Это я подумал про себя, а вслух уточнил:

– А зачем нужны эти традиции? Какой в них смысл?

– Традиции как корни, питающие древо рода. Они нужны, чтобы знать, кто мы и куда идем.

– А кто мы?

– Древний народ.

– А мне последнее время кажется, что мы просто зараженные крысы. Зараженные и заразные.

Отчим повернулся ко мне, и в глазах его полыхнул гнев:

– Не тебе, сопляку, судить.

– А кому же?

Отчим хотел было возразить, но дубовая дверь отворилась, и на пороге возникли те, кого мы ждали, – представители Китайского дома нашего Клана.

Они не были китайцами. Их цвет кожи был всего лишь следствием жизни на Востоке. Но они не были и европейцами. Они были эхом того народа, в котором жили. Наверное, я был эхом русских, а те, чьи имена покоились у корней древа на пергаменте, были эхом немцев, французов, англичан… Мы все были только эхом. С теми, на ком мы наживали свои миллиарды, нас связывал симбиоз паразита и хозяина. Только в нашем случае хозяевами стали паразиты. Хотя… Чувствуя в себе что-то революционное, я подивился тому, как приятно фрондировать, имея деньги. Так, пошалить по молодости. И подписать мировую с родственниками, выторговав себе полтора процента на игрушки и какой-нибудь издательский дом для пропаганды оригинальных идей. Оказывается, беседа в самолете не прошла даром.

– Господа, рад встрече. Спешу представить вам председателя совета директоров нашей компании Сергея Чернова. Того самого.

Мы обменялись улыбками.

– Сергей, для меня честь представить вам господина Сю Шэна и его сына, господина Лю.

Мы пожали друг другу руки.

На овальном столе стояли стеклянные бутылки с минеральной водой и бокалы, лежали листочки бумаги и ручки.

Отчим открыл папку и положил перед партнерами второй экземпляр.

Как председатель совета директоров я должен был подписывать первым. Пока они внимательно перечитывали документы в поисках возможных ошибок, я откупорил бутылку с минералкой, налил себе полный стакан и выпил.

Мне стало не по себе.

Ресторан «Стенька», что поблизости от Рублевского шоссе, сегодня был закрыт на спецобслуживание. Заранее предупрежденный метрдотель особо не удивлялся – место такое. Здесь не проводили корпоративов, не играли свадеб, не справляли дни рождения. В «Стеньке» вели деловые переговоры и устраивали разборки.

Вот и сегодня, проверяя сервировку стола и готовность персонала, метрдотель нет-нет да и поглядывал в сторону парковки. «Что день грядущий нам гото-о-овит», – напевал он, будучи человеком культурно образованным и имея в виду мирное подписание договора под хлопки «Вдовы Клико» или «беспредельную» пальбу по кабаньим головам и медвежьему чучелу. Такого конечно, давненько не случалось, времена не те, но руки «сторон» иной раз по привычке тянулись то к заднему карману дорогих костюмных брюк, то в подмышки сшитых на заказ пиджаков. Какой-никакой, а все ж адреналин. Незабываемые «заява», «предьява» и «счет-фактура» – сии три кита российского бизнеса нет-нет да и всплывали в облагороженной речи усовершенствованной элиты.

Поговаривали, что однажды по дороге со службы сюда заехал сам президент, но на дверях «Стеньки» опять красовалась табличка «ресторан закрыт», поскольку в это время люди снимали вопросы… С тех пор метрдотель с полным правом рассказывал, что у них был президент, но в подробности почему-то не вдавался.

Сегодня гости запаздывали, только августовский мелкий дождик пузырился в антрацитовых лужах, растекшихся по новехонькому шумопоглощающему асфальту.

Метрдотель сервировкой остался доволен. Окинув зал капитанским взглядом, он пальцем поманил старшего официанта, замершего у барной стойки.

– Каминчик зажги, лапуша. Денек сегодня мрачненький, гостей надо теплом встретить. Авось все пройдет гладенько.

«Лапуша» кивнул и помчался исполнять.

Метрдотель вздохнул и грешным делом решил перекурить. Вывезенные из Баварии напольные часы в дубовом футляре звонко пробили полдень.

Метрдотель вышел через черный ход на заднее крылечко и раскурил толстую сигару. Но не успел он сделать и пары затяжек, как на стоянку вдвинулся сверкающий тупомордый ролс-ройс. Урча, как сытый лев, он подполз к самому входу, и в его полированных боках по очереди отразились небо, ресторан и торопливо сбегающий по ковровой дорожке швейцар.

Водительская дверца распахнулась, и…

Впрочем, этого метрдотель уже не видел. Он затушил сигару, не забыв убрать ее обратно в коробочку, и ринулся встречать гостей.

– Принято думать, что сторона, больше заинтересованная в результатах переговоров, приезжает на встречу первой, – стройный седой мужчина произносил тост сидя. Он так тихо и мягко выговаривал слова, так уютно потрескивало пламя в камине, так аппетитно посверкивала слеза на порезанной севрюге, так сладко звучали «Времена года» Вивальди, что сидящим за круглым столом мужчинам захотелось распустить галстуки, расстегнуть воротнички и поговорить об охоте и еще о чем-нибудь прекрасном. Нет, не о бабах, конечно. Лучше об оружии и бизнесе, трудных временах и глупых чиновниках… О чем-то вечном и добром, что придает истинный смысл жизни каждого мужчины.

Им захотелось стать плечом к плечу и основать новое братство.

А шоколадный голос тек им в уши.

– Но мы-то знаем, что сегодня это не так. Сегодня мы собрались здесь не для того, чтобы спорить и обвинять друг друга.

«Это разборки, – решил подслушивающий у стойки метрдотель, и в груди у него что-то ухнуло. – Надо предупредить охранничков». Он бесшумно выскользнул из зала, хоть это и нарушало неписанный этикет заведения.

Говорящий заметил движение у стойки, но лицо его по-прежнему выражало доброжелательное внимание.

– Мы с вами собрались здесь, чтобы понять, как могло случиться, что одна из самых важных на сегодняшний момент сделок сорвалась, да еще повлекла за собой столь неприятные последствия.

Внимательно слушающие мужчины переглянулись и сдержанно закивали. Неопытному зеваке показалось бы, что сидящие за столом хоть и принадлежат к разным организациям, но преследуют общие цели. Но тонкий наблюдатель приметил бы, как невидимая завеса отчуждения колеблется между ними, и ни слово, ни жест, ни улыбка не могут ее прорвать.

– Я осмелюсь поднять бокал за то, чтобы наша с вами встреча прошла в обстановке взаимопонимания и доверия, оказалась продуктивной и помогла бы выработать единый план действий и единое понимание сложившейся ситуации. За понимание! – оратор слегка приподнял бокал и пригубил напиток.

Слушатели подняли свои бокалы в ответном жесте и приступили к трапезе, тихо переговариваясь друг с другом.

Звучал Вивальди, тихо звенели столовые приборы, незаметно пополнялись бокалы и сменялись тарелки.

Стороны привыкали друг к другу.

Было очевидно, что только двое сидящих визави играют ведущие партии, а остальные – всего лишь свита, советники, чьи голоса много значат, но ничего не решают.

Эти двое почти не ели.

Один пил молочный коктейль, другой – тоник. Они поглядывали друг на друга, изредка улыбаясь краешками губ, и ждали. Ждали, кто первым из них прервет еду и начнет о деле.

Первым поставил бокал и отодвинул от себя полную тарелку пожилой мужчина в очках. Он слегка кашлянул, и за столом воцарилась тишина. Те, кто не успел прожевать и проглотить, доделывали это тихо и незаметно, стараясь не двигать челюстями и не чавкать.

– Я полагаю, что все здесь присутствующие имеют право знать, как именно случилось это чрезвычайное происшествие. Будет правильно, если я как очевидец и в некотором роде, может быть даже и невольный виновник случившегося, возьму слово и расскажу, как выглядит ситуация с нашей стороны.

Согласный шепот донесся в ответ.

– Итак, мы с самого начала подозревали, что Чернов в силу своих психических особенностей и сложившихся обстоятельств может повести себя не вполне адекватно. Гибель его м-м-м… сестры и вашей коллеги, – он кивнул в сторону седого, – оказала на него непредвиденно сильное воздействие. Стресс усугубило, как мне кажется, присутствие наблюдателя. Полагаю, это была наша ошибка – допустить присутствие рядом с ним этого… юноши, м-да. Кто бы мог знать, что его ментальные способности гораздо выше среднего. Я чувствовал, что здесь какой-то подвох. Не могли серьезные люди приставить к такому делу сопляка.

В ответ на эти слова сидящий по правую руку от седого мужчина наклонился и прошептал что-то ему в ухо.

Пожилой бросил на шептуна недовольный взгляд. Лицо седого по-прежнему не выражало ничего, кроме доброжелательности.

– Чтобы держать ситуацию под контролем, мы приняли соответствующие меры. Врач, курирующий Чернова, ввел ему накануне препарат, который гарантировано блокирует на несколько дней любую возможность перехода. Это подтверждает запись с видеокамеры, установленной в номере отеля, где находился Чернов в последние сутки. Экспертиза установила, что в использованной ампуле действительно находился тот самый препарат.

– Возможность подмены?

– Исключена. Ни один специалист не знает заранее, под каким номером будет выданная ему ампула. Везде наличествует видеонаблюдение, после каждого употребления шприцы сдаются в лабораторию и проводится биоанализ микрочастиц, оставшихся на ампуле, шприце и игле. Подмена и передача в третьи руки в данном случае исключены полностью.

– Подмена или порча препарата накануне в лаборатории исключается?

– Анализ ампулы показал, что препарат соответствует всем требованиям.

– Может быть, не та доза?

– Все может быть, – несколько раздраженно ответил пожилой. – Но я прошу вас внимательно выслушать меня до конца.

При обследовании места происшествия мы обнаружили некоторые факты, которые пока не можем для себя объяснить. С этой целью мы и предложили вам встретиться. Для нас остаются не ясными два момента: первый – почему ваши люди с оружием ждали Чернова у входа. Второй – как Чернову удалось бежать из особняка, специально оборудованного для предотвращения подобных случаев.

– Вы обвиняете в этом нас? – седой удивленно приподнял бровь.

– Я не обвиняю. Я пытаюсь разобраться. Но прежде чем приступить к обсуждению, я хочу сообщить факты, которые вызвали у нас наибольшее недоумение.

Возможно, не все присутствующие здесь знают, – легкая ирония мелькнула в интонациях пожилого, – что в Лондонском доме существуют определенные традиции и правила поведения. К их числу принадлежит и запрет на вхождение в переговорную комнату любого персонала без специального сигнала вызова. Нарушение запрета карается очень жестоко. Об этом знают и персонал, и члены Семьи. Также персоналу категорически запрещается впускать и выпускать кого бы то ни было, даже таракана, без специального сигнала с пульта круглосуточно дежурящей охраны.

Все продукты, включая воду и специи, берутся у определенных поставщиков и перед употреблением подвергаются экспертизе.

И вот что получается.

Просмотр видеозаписей с камер наблюдения, установленных во всех помещениях Дома, показал следующее.

Ровно за полчаса до начала переговоров к черному входу подошел неизвестный пожилой мужчина с гм… азиатскими чертами лица. Крупным планом камера показала страшно худого старика в грязной рубахе и подпоясанных веревкой штанах. Он смеялся в объектив беззубым ртом и погрозил в него мотком веревки. Он нажал на звонок… И тут, господа, начинается самое интересное.

Через переговорное устройство он попросил впустить его внутрь. Говорил он, как потом удалось установить, на одном из старокитайских диалектов. Его никто даже не понял, но его впустили!

Он прошел мимо охраны, которая, как показывает запись, приняла его за своего же начальника! Далее он проследовал в комнату для персонала, где находящиеся общались с ним, пребывая в полной уверенности, что разговаривают с одним из коллег.

Потом он оказался в числе встречающих нас же. Потом – и это самое странное, – в тот момент, когда Чернов должен был поставить свою подпись на бумагах, он вошел в переговорную! – и я, я там находящийся, даже не заметил этого! Я, господа, смотрел на себя в записи и понимал, что я этого старика никогда не видел! И внимание, господа, он поставил перед Черновым принесенную с собой бутыль, из которой и налил себе воду Чернов. Потом, судя по записи, он сразу же покинул комнату. И мы с большой долей вероятности можем утверждать, что именно эта жидкость и повлекла за собой уникальный по скорости процесса переход! Поверьте, господа, впрочем, вы сами знаете, – пожилой хмыкнул, – что переход занимает около 10–20 минут. Но здесь он произошел за пять секунд!

Дальше – интереснее. Этот же человек оказался у входной двери, и по его требованию охрана позволила ему выпустить превратившегося Чернова! После этого он вышел следом и пропал из зоны наблюдения камер. После его ухода оказалось, что вся имеющаяся в доме вода протухла.

И вот, господа, у меня вопросы: кто был этот человек? Кто его послал? Каким образом он сумел сделать все это? Что было в стакане Чернова? Как ваши сотрудники оказались у подъезда и почему они ждали Чернова?

Многие из моих коллег справедливо замечают, что такой уровнь подготовки и владения ситуацией могут иметь только ваши люди или люди наблюдателей. Но тогда это беспредел, господа!

Если у вас есть ответы или хотя бы предположения, мы с радостью вас выслушаем.

– У меня встречный вопрос, – подал голос мужчина, сидящий справа от седого. – Что было в стакане?

– Когда прибыли эксперты, в стакане была только тухлая вода с минеральными примесями. По всей видимости, жидкость разложилась под действием воздуха или каких-то еще неведомых нам факторов на свои составляющие.

– А почему дежурившие у пульта и камер не подняли тревогу?

– Они утверждают, что были глубоко уверены в том, что на экране только знакомые лица.

– А вы не думали, что эта жидкость и есть тот самый метаморфинол, или «преобразователь»?

– Думаем, господа, и почти в этом уверены.

– Но тогда это означает…

– Что ядерный чемоданчик попал в руки макаки. Последствия непредсказуемы.

Неожиданно молчавший до сего момента коротко стриженный брюнет из свиты пожилого наклонился к столу и обвел всех черными, немного раскосыми глазами. Легкая желтизна и широкие скулы выдавали в нем примесь азиатской крови.

– Я полагаю, что вы все должны знать мнение, высказанное в Лондоне почтеннейшим председателем Cю-Шэном, – он произносил слова с легким акцентом, завышая голос. – Господин председатель осмелился предположить, что старик, которого записали камеры, есть один из Бессмертных.

– Так, значит, это они? – неуверенно произнес одетый в темно-синий с блеском костюм молодой человек. – Они вернулись?

На него обернулись все.

– Что?

– Как?

– Их нет!

– Мы считаем, что их нет, вы хотите, чтобы их не было. Но откуда-то вы появились!?

Окружающие возмущенно загалдели. Седой с таким удивлением посмотрел на возмутителя спокойствия, словно тот по меньшей мере высморкался в гербовое знамя Гильдии, а в глазах пожилого мелькнул немой укор, с каким обыкновенно взирают родственники умершего на внезапно объявившегося наследника.

Метрдотель, давно скучающий на своем месте, склонил голову к плечу. «Вот, кажется, начинается», – подумал он и посмотрел на часы.

– Мы, – перекрывая шум, слово взял седой, тем самым прекращая возникшую смуту, – мы ответим на те ваши вопросы, которые находятся в нашей компетенции. Самое большое недоумение вызывает наше присутствие там, – при этих словах седой и пожилой понимающе переглянулись. – Но оно вполне объяснимо. Дело в том, что от одного нашего агента мы получили информацию, что пропавший более полугода назад подмастерье в тот день будет доставлен в данный особняк. Соответствующее донесение находится в нашем архиве. Действие вызывает противодействие, и мы готовились отбить его. На войне как на войне, господа. Но вместо подмастерья из особняка выскользнула крыса, и, следуя уставу Гильдии, мои люди попытались уничтожить противника…

– Что в некоторой мере им удалось… – с легкой скорбью заметил пожилой и склонил голову как бы в печали.

– Надеюсь, по этому поводу вопросов нет?

– Вопрос снят.

– Далее. Если отмести возможность сговора вашего персонала и вашей Семьи, то придется предположить, что такая в некотором роде диверсия могла быть совершена либо нами, либо наблюдателями, либо третьими силами. Со всей искренностью заявляю: мы такого совершенства еще не достигли.

Среди слушателей послышались смешки и покашливание.

– Судя по реакции наблюдателей, вернее по ее отсутствию, и по данным нашей агентуры, они вообще пока не знают, что Чернов убит. Мы сами узнали об этом только от вас, так как идентифицировать пропавшее тело не представляется возможным.

Так что ваша деза прошла по всем каналам, и официальная версия такова: после неудачного перехода Чернов помещен в спецклинику.

– Значит, все-таки третьи…

– Да, и я предлагаю на основе только что изложенной информации выработать дальнейший план действий…

«Стрелять не будут. Вот и чудненько!» – метрдотель с облегчением вздохнул, поправил волосики и отправился на кухню проверить степень готовности десерта.

Мужчина в темных зеркальных очках, в куртке с высоко поднятым воротом и низко надвинутым капюшоном вышел из лифта и подошел к квартире, на дверях которой висела табличка «Продается». Оглянувшись по сторонам, он приподнялся на цыпочках и, вынув изо рта жвачку, залепил ею глазок видеокамеры, спрятанной в щитке. Затем он опустился на корточки, поднял коврик, сковырнул кафельную плитку и достал из образовавшейся дыры ключи. Открыв дверь, он вошел внутрь и осмотрелся. Не раздеваясь, прошелся по комнатам, заглянул в ванную. Затем вернулся в спальню и раздвинул стеклянные дверцы гардеробной комнаты. Автоматически зажегся свет. Окинув взглядом стопки вещей на полках, он провел рукой по вешалкам и прошел к окну. Сквозь жалюзи виднелась улица. Не снимая очков, человек изучающе оглядел двор, усыпанный опавшими листьями.

Снова вернулся в прихожую, снял очки и посмотрел в зеркало. В нем отразилось идеально красивое лицо без единой морщины. Неизвестный усмехнулся и коснулся ладонью стекла.

Отпечаток руки остался там, где только что было его отражение. Только на этом отпечатке не оказалось ни одного папиляра – будто до зеркала дотронулись рукой в резиновой перчатке.

1 Вода жизни (лат.).

2 Клото, Лахеcис и Атропос – три мойры – богини судьбы в древнегреческой мифологии. Изображались прядущими нити человеческой жизни. Клото (пряха) пряла нить судьбы, Лахесис (судьба) определяла ее длину (продолжительность жизни), Атропос (неотвратимая) – перерезала нить (смерть).

3 Искаженная цитата из поэмы А.С. Пушкина «Моцарт и Сальери».

4 «Радуйся, обрадованная» – обращение к Пресвятой Богородице Деве Марии в одном из церковных песнопений – акафисте.

5 Синхронистичность – термин, введенный швейцарским психологом и мыслителем К. Г. Юнгом. Юнг противопоставляет синхронистичность основному физическому принципу причинности и описывает ее как действующий в природе творческий принцип, управляющий событиями жизни каждого человека не с помощью причинно-следственных связей, действующих в физическом мире, а при помощи «притяжения» человеком в жизнь тех событий и предметов, на которых заострено его внутреннее внимание, причем вне зависимости от времени и пространства. Понятие синхронистичности Юнг использует для оправдания лженаук (телепатии, астрологии), а также объясняет ею странные совпадения, ясновидение, действие магических практик, поведение пчел и даже переживания пациентов в состоянии клинической смерти.

6 Намек на пьесу Е. Шварца «Обыкновенное чудо», в которой медведь, обращенный волшебником в прекрасного юношу, должен вернутся в исходное состояние после того, как его поцелует принцесса. – Примеч. ред.

7 Белая горячка (лат.).

8 «С яйца» (лат.), т. е. с самого начала.

9 «Мошиах» (евр., огреченное «мессия») – спаситель. В переносном смысле – сверхличность, которая одна может совершить невероятный, качественный переворот в мире.

1 °Cм. Евангелие от Матфея, 27, 25.

11 Аллюзия на Евангелие от Матфея 4, 19: «Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы, и говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков. И они тотчас, оставив сети, последовали за Ним».

12 Мишель Де Монтень – французский философ и писатель эпохи Возрождения. «Опыты» Монтеня – это ряд самопризнаний, вытекающих преимущественно из наблюдений над самим собой, вместе с размышлениями над природой человеческого духа вообще. По словам писателя, всякий человек отражает в себе человечество; он выбрал себя как одного из представителей рода и изучил самым тщательным образом все свои душевные движения. Его философскую позицию можно обозначить как скептицизм, но скептицизм совершенно особого характера. Скептицизм Монтеня – нечто среднее между скептицизмом жизненным, который есть результат горького житейского опыта и разочарования в людях, и скептицизмом философским, в основе которого лежит глубокое убеждение в недостоверности человеческого познания. Разносторонность, душевное равновесие и здравый смысл спасают его от крайностей того и другого направлений. Признавая эгоизм главной причиной человеческих действий, Монтень не возмущается этим, находит это вполне естественным и даже необходимым для человеческого счастья, потому что, если человек будет принимать интересы других так же близко к сердцу, как свои собственные, тогда прощай счастье и душевное спокойствие! Он осаживает на каждом шагу человеческую гордость, доказывая, что человек не может познать абсолютной истины, что все истины, признаваемые нами абсолютными, не более как относительные. Основной чертой морали Монтеня было стремление к счастью.

13 Цитата из поэмы В. Маяковского «Ленин».

14 Персонаж пьесы Карло Гольдони «Слуга двух господ». Герой нанимается в слуги одновременно к двум дворянам, в ходе пьесы выясняется, что один из них – переодетая женщина, и она давно влюблена в другого хозяина героя.

15 Аллюзия на стихотворение английского поэта и писателя Р. Киплинга «Бремя белого человека».

16 Томас Эдуард Лоуренс (1888–1935) – английский разведчик. По образованию археолог. В 1914–1919 и 1922–1935 гг. на службе в британской армии. В 1916–1919 гг. сотрудник английского так называемого Бюро по арабским делам в Каире. Вел разведывательную работу в Сирии, Палестине, Аравии и Египте. В 1921–1922 гг. советник по арабским делам в министерстве колоний. В 1925–1929 гг. находился в Карачи, Пешаваре, на афганской границе, где занимался подрывной деятельностью против Афганистана и СССР. Разрабатывал идею захвата Ближнего Востока и создания на арабской территории «первого цветного доминиона» в составе Британской империи. В последние годы жизни был близок к английским фашистам. Умер в результате ранения при автомобильной катастрофе.

17 Т. е. потомка Иафета, одного из сыновей библейского Ноя – предка всех европейских народов. Представители восточных народностей (в том числе азиаты, кавказцы, арабы, а также евреи) являются потомками другого сына Ноя, Сима.

18 Агаряне (ц. – сл.) – потомки Измаила, сына Агари, измаильтяне, или арабы. Иносказательно – народы, исповедующие ислам.

19 Простите, пожалуйста (нем.).

20 Аллюзия на пятую главу романа А. Дюма «Три мушкетера» (диалог Арамиса и д’Артаньяна).

21 Настоящая фамилия Арамиса из романа А. Дюма «Три мушкетера». Под именем аббата д’Эрбле Арамис также выступает в романе «Двадцать лет спустя».

22 Новициант (лат.) – послушник, готовящийся принять монашество и проходящий новициат, период послушания. В широком смысле – человек, проходящий испытания или период ученичества, перед тем как вступить в какую-либо организацию либо принять сан или ученую степень.

23 Суннито-шиитская война – конфликт меджду двумя основными направлениями в исламе. Сунниты делают особый акцент на следовании Сунне пророка Мухаммеда (его поступкам и высказываниям), на верности традиции, на участии общины в выборе своего главы – халифа. Шииты же убеждены в том, что руководство мусульманской общиной должно принадлежать имамам – назначенным Богом, избранным лицам из числа потомков пророка, к которым они относят Али ибн Абу Талиба и его потомков от дочери Мухаммада Фатимы, а не выборным лицам – халифам.

24 Вульгата – перевод Библии на латынь, выполненный блж. Иеронимом Стридонским в IV в., который до сих пор используется в Римско-католической Церкви. – Примеч. ред.

25 Иоганн Экхарт (ок. 1260 – ок. 1328) – знаменитый средневековый немецкий теолог и философ, один из крупнейших христианских мистиков, учивший о присутствии Бога во всем существующем. Титул «Meister», означающий по-немецки «мастер, учитель», указывает на академическое звание магистра теологии (Magister in theologia), полученное в Париже.

26 Госпожа (итал., лат.).

27 Десница – правая рука.

28 Гемма – (лат. gemma – драгоценный камень) – обработанный драгоценный камень, обычно округлой или овальной формы, с вырезанными изображениями.

29 Храмовники, или тамплиеры, – воинский католический орден, члены которого принимали на себя монашеские обеты послушания, бедности и безбрачия.

30 Железный король – прозвище французского монарха Филипа Красивого.

31 Шварцвальд.

32 Альрауны – злые духи, домовые в немецкой мифологии. Воровали детей и строили разные пакости.

33 Католический аналог молитвы «Богородице Дево, радуйся…»

34 Аллюзия на Евангелие от Луки, 16, 8.

35 См. Евангелие от Марка, 8, 37.

36 См. Книгу Бытия, 4, 7. Слова, с которыми Бог обратился к Каину, предупреждая его о поселившемся в его сердце намерении убить своего брата Авеля.

37 Персонаж пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион», девушка-цветочница, услышав речь которой потрясенный филолог решил превратить ее в леди, научив выражаться нормальным языком вместо смеси жаргона и ругательств.

38 См. Псалтирь, 136, 9. Под «вавилонскими младенцами» обычно подразумевают грехи и человеческие страсти, а под камнем – Иисуса Христа.

39 Откровение Иоанна Богослова, 3, 16.

40 Евангелие от Иоанна, 6, 37 (ц. – с.) «Пришедшего ко Мне не изгоню вон».

41 Притча о судье, в которой вдова своей настойчивостью заставила судью исполнить ее просьбу. Евангелие от Луки, 18, 2–8.

42 Послание апостола Иакова, 4, 6.

43 Евангелие от Матфея, 16, 19. Власть «вязать и решить» дана священству и заключается в том, что оно от имени Господа отпускает грехи в Таинстве исповеди. Иносказательно означает всю полноту власти.

44 Тонзура – выбритое место на макушке в знак принадлежности к католическому духовенству.

45 «Анабасис», или «Отступление десяти тысяч», – главное сочинение Ксенофонта, в котором он описал отступление десяти тысяч греческих наемников-гоплитов из Месопотамии на север к Трапезу после злополучной для них битвы при Кунаксе (401 г. до н. э.). Название стало крылатым и означает «отступление в глубь страны».

46 Тулон – город во Франции. Сражение под Тулоном – первое, которое выиграл Наполеон Бонапарт и которое стало точкой отсчета его побед. Иносказательно – судьбоносная битва, победа.

47 Березина – река, при переходе через которую в 1812 г. погибла Наполеоновская армия, а сам Наполеон бежал, бросив ее на погибель. Иносказательно – крах, начало падения, разгром.

48 Чавалы (цыг.) – люди, цыгане.

49 Гаджо (цыг.) – чужак, не цыган.

50 Проклятие тебе на голову (цыг.).

51 Госпоже (цыг.).

52 Нэ, ашунес (цыг.) – ну, слушай.

53 Девла (цыг.) – Господь Бог.

54 Ромы, ромалы (цыг.) – самоназвание цыган. – Примеч. ред.

55 Вайда (цыг.) – вожак, главный.

56 Гуль – персонаж арабских сказок. Демон, могущий принимать любое обличье, живущий в пустынях и развалинах и пьющий человеческую кровь.

57 Бывает, что и мертвый над живым смеется (цыг.).

58 Незаконченный роман польского писателя Яна Потоцкого, отличающийся крайне запутанным сюжетом. Герой этого романа каждую ночь попадал в различные ситуации, а с утра всегда просыпался в одном и том же месте – у подножия висельницы.

59 Владимир Сорокин – современный писатель, в чьих произведениях регулярно упоминаются всякие гадости типа человеческих испражнений, каннибализма и пр.

60 Цитата из песни группы «Манго-Манго» «Аквалангисты».

61 Недеяние – термин даосизма: поведенческий принцип, согласно которому мудрый человек поступает исключительно сообразно с природой, не противопоставляя собственную активность космическим силам и их порядку.

62 Клепсидра – водяные часы.

63 Второе послание апостола Петра, 2, 22. В этом отрывке говорится о тех, кто сначала принимает Христа, а потом, соблазнившись грехами, возвращается ко злу.

64 Три обета даются принимающим на себя монашество: обет нестяжания (бедности), послушания и безбрачия.

65 Сампир (шумер. вавилон) – устаревшее название сапфира.

66 Формула (католич.) – кратко сформулированное учение, обязательное для веры. В данном случае речь идет о формуле, устанавливающей таинство Евхаристии, и в то же время о Евхаристической формуле – молитве, произносимой во время пресуществления хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы. В католическом учении о Евхаристии во время Евхаристической молитвы сущность (субстанция) хлеба и вина пресуществляется в сущность Тела и Крови Христовых, в то время как доступные для органов чувств свойства хлеба и вина (акциденции) остаются неизменными.

67 Альба – литургическое одеяние католического священнослужителя.

68 Аутодафе (буквально акт веры) – торжественная религиозная церемония, включавшая в себя процессии, богослужение, выступление проповедников, публичное покаяние осужденных еретиков, чтение и исполнение приговора. Часто еретики приговаривались к сожжению, отчего иногда словом аутодафе именуют смертную казнь через сожжение по приговору инквизиции.

69 Евангелие от Матфея, 18, 6.

70 Анубис – древнеегипетское божество, обычно изображался с головой шакала (собаки) и телом человека. Проводник умерших в загробный мир, покровитель некрополей и кладбищ, один из судей царства мертвых (поэтому часто изображался с весами), хранитель ядов и т. п.

71 Крестьянин (тюрк.).

72 Посланник (араб.).

73 Арабская транскрипция имени Архангела Гавриила. Упоминая об архангельской трубе, старик имеет ввиду приближение Апокалипсиса и Страшного суда.

74 Азраил (араб.) – архангел смерти в исламе и иудаизме. Азраил часто является поэтическим олицетворением смерти. В этом качестве он появляется в стихотворении М. Цветаевой «Азраил», а также у Байрона, Лермонтова и ряда других авторов.

75 Махди – в исламе направляемый Аллахом человек, обновитель истинной веры накануне Страшного суда. М. – мусульманская версия мессии – явится одним из потомков Мухаммеда за несколько лет до Страшного суда, для того чтобы одолеть людские зло и неверие. М. на период своего царствования (3–9 лет) восстановит царство справедливости и изобилия.

76 Марк Аврелий – древнеримский император, по преданию отказавшийся от императорской власти, оставивший Рим и удалившийся в свое имение, где занялся огородничесвом и садоводством. Нам известна книга его размышлений «Максимы».

77 «Тетушка» (тюрк.), – уважительное обращение к женщине в Средней Азии.

78 Евангелие от Матфея, 5, 25.

79 Аллюзия на рассказ американского писателя О‘Генри «Дороги, которые мы выбираем», в котором главный герой убивает своего друга, так как тот лишился коня, а унести двоих всадников с места преступления конь главного героя по кличке Боливар не в силах. Тогда-то герой и произносит сакраментальную фразу «Мне очень жаль, но Боливар не выдержит двоих».

80 Аллюзия на роман «Метаморфозы, или золотой осел» древнеримского писателя Апулея, в котором главного героя колдунья превращает в осла.

81 Речь идет о пятом прокураторе Иудеи римском всаднике Понтии Пилате, осудившем Господа Иисуса Христа на распятие.

82 Епитрахиль – надеваемая на шею длинная широкая лента, украшенная золотым шитьем и изображениями крестов и составляющая часть обязательного при богослужении облачения священнослужителей. Символизирует благодатные дарования священника как священнослужителя.

83 Омофор – принадлежность богослужебного облачения архиерея. Существуют великий и малый омофоры. Великий омофор – длинная широкая лента с изображениями крестов; огибая шею, спускается одним концом на грудь, другим – на спину. Символически изображает благодатные дарования архиерея как священнослужителя, поэтому без омофора, как и без епитрахили, архиерей не может священнодействовать.

84 Фелонь – богослужебное облачение священника. Современная русская фелонь отличается от восточных наличием приподнятого жесткого оплечья. Фелонь была также богослужебным облачением архиереев – на востоке до XVI в. и в России до начала XVIII в.

85 Гризайль – вид однотонной (монохромной) живописи, выполняемой в разных тонах одного цвета, чаще всего сепии.

86 Небесный Город (Град), или Новый Иерусалим, – согласно христианскому учению, небесный град, сходящий на Землю в конце истории и символизирующий Царство Божие.

87 Густав Лебон (1841–1931) – знаменитый французский психолог, антрополог и историк, бесспорный основатель социальной психологии. Лебон одним из первых попытался теоретически обосновать наступление «эры масс» и связать с этим общий упадок культуры. Он полагал, что в силу волевой неразвитости и низкого интеллектуального уровня больших масс людей ими правят бессознательные инстинкты, особенно тогда, когда человек оказывается в толпе. Здесь происходит снижение уровня интеллекта, падает ответственность, самостоятельность, критичность, исчезает личность как таковая. Стал известен тем, что пытался показать то общее, что имеется между положением вещей и закономерностями в психологии масс. Лебон предсказал важную роль толпы в наше время, а также охарактеризовал методы воздействия на толпу, которые в дальнейшем применяли лидеры наподобие Гитлера, например использование упрощенных лозунгов.

88 Ужас (англ.).

89 «Путь левой руки» – игра смыслов. В даосизме «Путь левой руки» – следование Дао, которое приведет человека к совершенству и бессмертию. В западной традиции, напротив, путем левой руки именовалось следование оккультным наукам или черной магии, приводящее человека к богоборчеству. Такие люди во время Страшного суда будут поставлены Богом ошуюю, т. е. по левую руку, признаны грешными и, как отвергнувшие Бога, они наследуют Ад.

9 °Cм. Евангелие от Матфея, 17, 9.

91 «Радуйся, благодатная, Господь с тобой…» – ангельское приветствие, с которым архангел Гавриил обратился к Деве Марии, благовествуя ей, что у нее родится Спаситель. См. Евангелие от Луки, 1, 28.

92 Цитата из Козьмы Пруткова.

93 Стратагема (древнегреч.) – военная хитрость. – хитроумный план, оригинальный путь к достижению военных, гражданских, политических, экономических или личных целей. В настоящее время стали широко известны 36 древнекитайских военных хитростей, по отношению к которым чаще употребляется написание «стратагема. «Стратагемы подобны невидимым ножам, которые спрятаны в человеческом мозгу и сверкают, только когда их вздумаешь применить. Тот, кто умеет применять стратагемы, всегда удержит инициативу в своих руках». «Хитрость в бою – 36 стратагем» (Тайбэй, 1985).

94 Аллюзия на евангельскую притчу о десяти девах. Евангелие от Матфея, 25, 1–13.

95 Заволжские старцы (нестяжатели) – бывшие под руководством Нила Сорского иноки Белозерских и Вологодских монастырей в начале XVI в.; стояли за лишение монастырей земельной собственности. Старцы стремились к нравственному совершенствованию путем критического, сознательного изучения Священного Писания. Убежденные, что каждый, духовный или мирянин, должен учительствовать, старцы энергично пропагандировали свое учение. Страстные, живо изложенные послания Вассиана Патрикеева, вышедшие из школы Заволжских старцев, распространяли гуманные начала этого учения, давали религиозной жизни современного русского человека внутреннее содержание и возрождали духовные, идеальные интересы, задавленные формализмом. Против них с резкой критикой выступил игумен Волоколамского монастыря, идеолог государственности св. Иосиф Волоцкий. Учение старцев было осуждено, а сами они подверглись церковному и государственному преследованию.

96 Сошиалайзинг (англ.) – непринужденное общение, светская беседа. Возникшая в рамках корпоративной этики пропаганда дружественных бесед, общения, не затрагивающих ничего серьезного и способствующих развитию межличностных коммуникаций, т. е. приятельских отношений.

97 «Ибо душа всякого тела есть кровь его». Ветхий Завет, Книга Левит, 17, 14.

98 Элитное французское красное сухое вино, подается к блюдам из дичи и трюфелей.

99 Позорище (устар.) – театральное или иное зрелище, представление или же сама сцена.

100 Аллюзия на слова апостола Павла из Нового Завета: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены [дорогою] ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших, которые суть Божии» (1 Кор. 6, 19–20). Дорогая цена – это искупительная смерть Иисуса Христа на кресте за всех людей.