Автор этого очерка Герой Советского Союза вице-адмирал Н. М. Кулаков — один из руководителей героической обороны Севастополя. В годы Великой Отечественной войны Николай Михайлович Кулаков был членом Военного совета Черноморского флота.
Передо мной письмо из Риги, от Николая Александровича Колтыпина. Письмо небольшое, всего полторы страницы. В нем названо несколько фамилий. Припоминаю — это боевые товарищи Колтыпина. Отважные подводники. Мысли возвращают меня в Очамчире военного времени. Там около двадцати семи лет тому назад произошла моя встреча с экипажем подводной лодки М-32, которую привел из тяжелого похода ее командир капитан-лейтенант Колтыпин.
Я слушал доклад командира и восхищался мужеством, мастерством и непоколебимой стойкостью подводников. Осунувшееся, усталое лицо Колтыпина освещалось доброй улыбкой, когда он говорил о своих подчиненных:
— С такими людьми я пойду куда угодно, какие бы опасности ни ждали впереди!
Это был уже второй случай, когда подводники выходили победителями из, казалось бы, безвыходного положения. Ну, а первый, описанный Леонидом Соболевым в рассказе «Держись, старшина», стал хрестоматийным примером мужества и выдержки советских военных моряков.
В один из рейсов М-32 доставила в осажденный Севастополь снаряды и бензин. Моряки выгрузили боезапас и откачали горючее. Лодка погрузилась, чтобы дождаться ночи и выйти в море. В светлое время суток она сразу бы попала под ураганный огонь противника. Необходимо было пробыть под водой с пяти часов утра до девяти вечера. В трюмах скопились остатки бензина, который начал испаряться. Через некоторое время воздух в лодке так насытился его парами, что люди стали терять сознание. Вскоре способность действовать сохранилась только у двоих: у капитан-лейтенанта Колтыпина и у главного старшины Пустовойтенко. Но вот и командир почувствовал, что в любую секунду может потерять сознание. Тогда он вызвал Пустовойтенко и приказал ему держаться во что бы то ни стало: «Считайте это боевой задачей, если заснете — все погибли…».
Коммунист Пустовойтенко продержался. В назначенное для всплытия время он попытался вывести Колтыпина из забытья, но безуспешно. Тогда главный старшина перетащил, командира в центральный пост. Затем продул среднюю цистерну. Лодка всплыла под рубку. В открытый люк хлынул свежий воздух…
Вытащив командира на мостик, Пустовойтенко включил корабельную вентиляцию, продул главный балласт. Один за другим начали приходить в сознание моряки…
В политдонесении командованию об этом походе начальник политотдела бригады подводных лодок полковой комиссар А. Загорский писал: «Это не просто смелость. В основе ее ярко выраженная преданность Родине, сознание своего долга, доходящее до самопожертвования». Нельзя было не гордиться людьми, находившимися в шаге от смерти и победившими ее.
Беседа с подводниками помогла воссоздать детали второго и героического похода экипажа М-32.
Пасмурным октябрьским утром 1942 года подводная лодка вышла в море. Это был 15-й боевой выход «малютки». Лодка некоторое время находилась в ремонте, и подводники с радостью ощутили, как свежий ветер накренил корабль…
По правде говоря, многим в экипаже казалось, что прежние походы лодки были не столь уж и героическими, как иногда о них говорили. Несколько раз М-32 ходила в разведку и возвращалась с ценными сведениями: под артиллерийским обстрелом и бомбовыми ударами прорывалась в Севастополь, доставляя его защитникам продовольствие, горючее и боеприпасы, вывозя из города раненых. Но действовать на вражеских коммуникациях, выходить в торпедную атаку ей не приходилось. А ведь это — главная боевая задача подводников. О ней и мечтали они.
14 октября лодка прибыла на позицию. Ждать противника пришлось недолго. Командир увидел в перископ дым. Пошел на сближение. Но дымил буксир — цель неподходящая. Через некоторое время на горизонте показался конвой. Колтыпин выбрал для атаки один из кораблей. Сделал расчеты. В 13 часов 42 минуты был произведен залп. Две торпеды, посланные рукой парторга Сидорова, устремились к цели. Через 45 секунд подводники услышали глухие взрывы.
Мелководье затрудняло послезалповое маневрирование, и командир приказал заполнить цистерну быстрого погружения. Лодка легла на грунт на тридцатиметровой глубине. Остановили гирокомпас и все механизмы. В наступившей тишине особенно гулко пророкотали винты сторожевых катеров. Этот звук почти слился с разрывами глубинных бомб. Погас свет. В центральный пост начала поступать вода.
Колтыпин понял: гидродинамическим ударом вырвало задрайки верхнего рубочного люка. Значит, все, что находилось в боевой рубке — флаги, фанерный ящик, брезентовые чехлы, — всплыло на поверхность. Лихорадочно работала мысль: «Ну, теперь наверняка накроют… А может быть, и к лучшему, что все это всплыло — решат: потопили лодку».
Но долго размышлять было некогда. Рядом, заглушая все другие звуки, шумно плескалась вода. Нельзя было терять ни секунды. Командиру и его помощнику старшему лейтенанту П. Иванову стоило большого труда плотно задраить нижний рубочный люк.
Из отсеков докладывали о повреждениях. Вышли из строя турбонасос и трюмная помпа. Пробило цистерну главного балласта. Дали течь масляные и соляровые цистерны. Заклинило механизмы вертикального и горизонтального рулей. Вышли из строя компасы…
В центральном посту начала прибывать вода. Она проникала через тубус перископа. Заливать стало радиорубку. Штурман старший лейтенант В. Кононов и подоспевшие моряки изо всех сил старались приостановить поступление воды. Это им уже почти удалось сделать, но тут с поверхности моря опять донесся шум винтов. Он нарастал. Командир приказал прекратить все работы. В отсеках установилась тишина. И в этой тишине особенно отчетливо прозвучали гулкие удары металлического предмета о корпус лодки.
Подводники было уже решили, что на палубу их корабля гитлеровцы спустили водолаза. Но сразу же стук перешел в вызывающий озноб скрежещущий звук. По-видимому, по корпусу волокли металлоискатель. Вскоре этот звук резко оборвался. Послышался быстро замирающий шум винтов катера.
Очевидно, враг и на самом деле решил, что ему удалось потопить советскую подводную лодку. «Победа» успокоила противника. Гитлеровцы оставили район, где находилась М-32.
На лодке вовсю развернулись аварийные работы. Правда, они почти и не прекращались. Даже в то время, когда вблизи корпуса с огромной силой рвались бомбы (всего фашисты сбросили на «малютку» восемнадцать бомб), среди личного состава не было и намека на растерянность или нервозность. Сигнал аварийной тревоги, прозвучавший с первым разрывом, расставил подводников по своим, строго определенным, штатным местам. Высокое мастерство, помноженное на мужество, самоотверженность и самообладание помогали морякам делать свое дело без суеты, четко и быстро выполнять все команды.
То в одном, то в другом отсеке раздавался спокойный, глуховатый голос помощника командира корабля старшего лейтенанта Павла Иванова. Иногда он, увидев, что нервное напряжение и физическая усталость утомили людей, подбадривал их веселой шуткой.
Сосредоточенно трудились у механизмов командир БЧ-5 старший инженер-лейтенант Михаил Дьяконов, старшина группы мотористов Николай Пустовойтенко и их подчиненные. Пустовойтенко с полуслова понимал старшего инженер-лейтенанта. Между ними установилась та незримая связь, которая характерна для людей, глубоко уважающих друг друга.
Уже была отремонтирована трюмная помпа, и моряки начали откачивать воду из центрального поста, Пустовойтенко взялся за ремонт полузатопленного дизеля.
В каждом отсеке, на всех боевых постах шла напряженная работа. Ремонтировал механизмы рулей боцман Жулин, восстанавливал аппаратуру акустик Кантемиров.
В лодке стало трудно дышать, и командир решил всплывать. Море было пустынно. М-32 отошла от места боя на 15–20 миль и снова легла на грунт. Еще двое суток продолжались ремонтные работы. А потом подводная лодка взяла курс к родным берегам. До базы было 600 миль. Расстояние немалое, тем более если учесть, что не удалось ввести в строй компасы, полностью отремонтировать радиоаппаратуру.
Отсутствие связи больше всего тревожило Колтыпина. «Корабль, разумеется, ждут, — размышлял командир, — но, с другой стороны, нас могут принять за противника и уничтожить».
Однако все обошлось благополучно. Ненастная погода благоприятствовала переходу. Корабли и самолеты врага не появлялись. «Но если бы и повстречались фашисты, — говорил мне капитан-лейтенант Колтыпин, — то мы бы сумели встретить их подобающим образом».
Обо всём этом я вспомнил, получив маленькое письмо из Риги. Тогда мне и захотелось рассказать о мастерстве и мужестве Николая Александровича Колтыпина и его боевых товарищей.
Недавно ко мне в руки попал документ военных лет. Всего несколько строк.
«В сентябре 1943 года Шавгулидзе изобрел гранатомет ПРГШ. Эти гранатометы штабом руководства партизанскими отрядами Минской области приняты на вооружение и изготавливаются в партизанских мастерских в массовом количестве. По состоянию на 1 января 1944 года изготовлено 120 гранатометов и более 3.000 гранат».
Так писал в боевой характеристике на инженера Шавгулидзе секретарь подпольного Минского обкома КП(б) Белоруссии тов. И. Бельский. А вот и сама история конструкторского бюро в партизанском лесу.
В Минском партизанском соединении Тенгиз Евгеньевич Шавгулидзе был известен под кличкой «Инженер». Только близкие друзья называли его Тенгизом. Они знали: его биография умещается всего лишь на одном тетрадном листке. В 1937 году Тенгиз окончил Московский электромеханический институт транспорта, войну начал командиром тягового взвода железнодорожной бригады. В партизанский отряд генерала Константинова попал в июне 1942 года.
Специальность инженера-транспортника Тенгиз избрал не случайно. Профессия железнодорожника в семействе Шавгулидзе потомственная. Отец — машинист локомотива, талантливый самоучка-изобретатель. Шавгулидзе-сын доказал, что в изобретательских делах он достойный преемник отца, получив в 1938 году первое авторское свидетельство на изобретение.
Война спутала не только творческие, но и жизненные планы, забросив молодого инженера на долгие месяцы в чащи белорусских лесов. Активное участие Тенгиза в боевых операциях быстро убедило партизан, что человек он надежный, на него можно положиться в любой сложной обстановке. Но не эти качества Тенгиза Евгеньевича побудили меня рассказать о нем. Наверное, он совершил бы немало боевых подвигов, но партизаны берегли инженера, особенно после назначения его инструктором подрывного дела при штабе руководства партизанскими отрядами Минской области. С раннего утра до поздней ночи Тенгиз был занят делами, которые, кроме него, никто выполнить не мог. Дела эти и разнесли о нем добрую славу по партизанским отрядам.
Благодаря инженерной смекалке Шавгулидзе в белорусских лесах заработали партизанские мастерские: кузнечные, токарные, столярные, слесарные… В них не только выполнялся срочный ремонт техники, различного имущества, но и было организовано производство новых, созданных им, Тенгизом, предметов вооружения и боеприпасов.
В 1942 году на восток, к Сталинграду, тянулись эшелоны, набитые гитлеровскими солдатами, нагруженные танками, пушками, боеприпасами, автомашинами. Партизанам предстояло систематически проводить диверсии, чтобы как можно меньше составов дошло до места назначения. И эту задачу, рискуя жизнью, выполняли как нельзя лучше. Когда же была израсходована взрывчатка, подрывники вооружились ломами и гаечными ключами. Но не так-то легко извлечь вручную из шпал костыли, нарушить соединение рельсов. Случалось, такие операции заканчивались перестрелками, после которых редела группа подрывников соединения партизанских отрядов Минской области, возглавляемая отважным командиром, ныне Героем Советского Союза Григорием Аркадьевичем Токуевым.
— Без взрывчатки, как без рук, — сетовал Токуев. — Ты бы обдумал что-нибудь, Тенгиз…
— Думал много. И, кажется, не зря. Сделаю тебе такую вещь — не хуже взрывчатки будет. Добудь рельс — и получишь то, что нужно.
Подрывники притащили кусок рельса. Его сняли с бездействующей ветки. Инженер несколько часов трудился то у горна, то у верстака и, когда из отдельных кусков металла образовалось единое целое, названное потом клином, позвал Токуева.
Испытания проходили поздней осенью. Под покровом темной ночи друзья подползли к железнодорожному полотну.
— Не подходит, — прошептал Тенгиз, стараясь пристроить к рельсу непослушный клин. — Рельсы немецкие — по профилю и размерам не такие, как наши. Попробуем закрепить, может, что и получится.
Большого крушения не произошло — сошел с рельсов лишь паровоз, но движение на дороге было прервано на длительное время.
Возвращаясь в отряд, Токуев мечтательно заметил:
— А если бы твой клин был подогнан по немецкому рельсу, хорошая бы каша получилась, — и решительно добавил: — Добудем тот рельс во что бы то ни стало.
Второе испытание проводили уже зимой. До железнодорожного полотна пришлось добираться по глубокому, рыхлому снегу. Раньше лес подступал почти к самой железной дороге. Страх перед партизанами заставил гитлеровцев вырубить его метров на триста вглубь. Эти-то метры и предстояло проползти невидимками. Ночь была светлая, но здорово вьюжило. Переждали, пока прошел патруль, вскарабкались на откос. Вот они, обжигающие холодом рельсы. Вскоре послышался шум приближающегося поезда. На установку клина ушли считанные секунды (помогли тренировки и точность изготовления).
Зарываясь в снег, Шавгулидзе и Токуев скатились под откос. Выдержит ли на этот раз экзамен марка партизанского производства? Тенгиз обернулся. Словно невидимый гигант с удивительной легкостью столкнул локомотив с рельсов, вслед за ним под откос посыпались вагоны, наскакивая один на другой. Металлический лязг, скрежет, крики, стоны, ржание лошадей… Вскоре на пути не осталось ни одного вагона, состав превратился в груду бесформенных обломков.
Токуеву клинья пришлись по вкусу. Он много раз пользовался ими даже тогда, когда появилась взрывчатка. Сам Тенгиз не раз просился на боевые задания, доказывая, что он имеет на это большее право, чем кто-либо другой, но командование было непреклонно. Испытания закончились, клинья приняли на вооружение, а инженера ждали другие дела.
На очереди стояла проблема обеспечения гранатами. Хотя Большая земля и снабжала ими партизан, спрос на гранаты был очень велик. Иметь их при себе в желаемом количестве — предел мечтаний каждого партизана: разведчика, подрывника, бойца. Инженер давно уже подбирал необходимые материалы, делал эскизные наброски, производил вычисления, вспоминая формулы. У него были бикфордов шнур и капсюли-детонаторы, обнаруженные на одном из складов. Местные жители рассказали, что до войны и то и другое предназначалось для выкорчевывания пней. Были и трубы для изготовления корпусов гранат.
Недоставало лишь взрывчатого вещества. При очередной вылазке партизанский отряд захватил немецкий склад с авиабомбами, и Шавгулидзе сразу смекнул, что недостающий исходный материал найден. Однако ему пришлось-таки основательно поломать голову. Уж очень много разных «но» встретилось на пути к цели. Ведь граната должна получиться безопасной, безотказной в действии, эффективной, легкой и обязательно простой в изготовлении. Предстояло сделать в лесных мастерских не десяток и не сотню, а тысячи штук гранат, и это рождало трудности в разработке технологии.
Как видно, в задаче было много неизвестных, а решать ее предстояло инженеру-железнодорожнику, никогда не имевшему отношения к боеприпасам. И тем не менее он выполнил эту работу, на которую потребовались бы усилия целого конструкторского бюро, располагавшего необходимой технической литературой, справочниками, экспериментальной базой. Всего этого в лесу, конечно, не было.
Испытания опытной партии гранат превзошли все ожидания. За организацию их выпуска вместе с Шавгулидзе взялись представители командования соединения И. Бельский, Г. Гнусов, И. Лазарев и другие. Партизанские мастерские начали массовое производство гранат.
Документы повествуют: «…т. Шавгулидзе изобрел ручную гранату трех типов ПГШ-1, ПГШ-2, ПГШ-3, которые изготовляются в массовом количестве в организованных т. Шавгулидзе партизанских мастерских. Всего в партизанских отрядах Минской области изготовлено этих гранат более 7000 штук.
О техноэкономическом значении работы Шавгулидзе можно судить по тому, что на переброску такого количества гранат потребовалось бы 10 самолето-вылетов, около 50 тонн бензина, не говоря уже о стоимости гранат и о потерях, понесенных противником».
Тенгиз Евгеньевич не ограничился разработкой ручных гранат. По просьбе партизан он создал приспособление, превращавшее при необходимости карабины в гранатометы. Хотя ему в общих чертах и была известна конструкция мортирки для стрельбы ружейными гранатами из винтовки, многое пришлось делать по-своему. Шавгулидзе усмотрел в 45-мм стреляной гильзе будущую мортирку. Сделал расчеты. Вскоре гранатометы были приняты на вооружение партизанских отрядов.
Творческие и боевые подвиги инженера-партизана высоко оценены. Тенгиз Евгеньевич награжден орденом Красного Знамени, медалью «Партизану Отечественной войны» II степени. В 1945 году по приказу Главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова ему выплачено денежное вознаграждение. В приказе говорилось: «Автор разработал и применил в тылу врага несколько типов партизанских боевых средств. Указанные средства применялись партизанами Белоруссии и дали хороший боевой эффект. В условиях тыла противника стало возможным в партизанских мастерских изготовлять эти средства и обеспечивать боевые задания».
Бывший секретарь Минского обкома КП(б)Б В. И. Козлов, руководитель белорусского партизанского движения, писал в характеристике, выданной Т. Е. Шавгулидзе, что все его изобретения «вошли в историю партизанского движения в Белоруссии…».
Для меня не составило большого труда отыскать в Москве квартиру Тенгиза Евгеньевича. Он живет по тому же адресу, что и до ухода на фронт — на Новой Басманной улице. Работает на Московском тормозном заводе. Мы сидели в уютной комнате и вели разговор о днях минувших. В конце беседы я спросил:
— А как теперь, изобретаете?
Вместо ответа он вышел из комнаты и возвратился с двумя пухлыми папками. В них оказалось 52 авторских свидетельства на изобретения. 11 из них внедрены в серийное производство. «Принять сигнализатор системы Шавгулидзе к постановке на всех кранах машиниста Казанцева как вновь выпускаемых, так и находящихся на эксплуатации», — читаю в одном из приказов заместителя министра путей сообщения СССР. А вот авторское свидетельство № 162572, выданное на электровоздухораспределитель. Оно используется в тормозной системе поездов метрополитена.
Партизанский инженер полон творческих планов, и мне подумалось: пройдет еще какое-то время, и появятся новые изобретения Шавгулидзе, будут рождаться новые смелые планы. В этом и состоит смысл жизни советского инженера.
Как-то на квартире бывшего начальника штаба части Андрея Федоровича Комиссарова собрались однополчане. Вспомнили друзей, походы, бои. Его жена, Вера Николаевна, служила вместе с ним, заведовала аптекой санитарной роты, была членом комсомольского бюро полка. Она достала пожелтевшие от времени фотографии. Смотрели мы на знакомые, дорогие лица, вспоминали, как вели себя в бою наши товарищи, интересовались, где сейчас, чем занимаются. За беседой быстро летело время. Мы собрались покинуть гостеприимных хозяев, когда раздался звонок. Вера Николаевна открыла дверь и взяла из рук почтальона заказное письмо.
— Это от Лили Петровны Справчиковой, из Куйбышева, — радостно объявила она. Распечатав конверт, начала читать вслух. Лиля, бывший санинструктор полка, сообщала, что недавно у нее побывал командир первой стрелковой роты Василий Хрисанфович Косянчук, тот самый старший лейтенант, которого все в полку так уважали за отвагу и храбрость в бою. Считалось, что он умер по пути в госпиталь от тяжелого ранения, полученного в жестоком бою под Ярцево, на Смоленщине, в августе 1943 года. Оказывается, наш боевой друг жив!
Повидаться с ним приехал из Электростали бывший заместитель командира батальона по политической части Петр Кузьмич Згоржельский, из Клина — бывший парторг полка Владимир Григорьевич Елин.
…Шумный московский дворик на Зубовском бульваре. Вот и третий этаж старинного дома. Мы постучались.
— Кто там? Заходите, заходите…
Вошли в освещенную солнцем небольшую комнату. Первое, что бросилось в глаза, — большой книжный шкаф. Около дивана — протезы. Василий лежа что-то писал.
— Не узнаешь? — спросил Згоржельский и, немного помедлив, сказал: — Принимай ветеранов 961-го стрелкового полка.
— Надя! Надя! — закричал Василий во весь голос. — Помоги надеть протезы. Это же друзья по полку!
Пришла Надежда Федоровна, жена Василия. Мы познакомились, и вскоре как-то само собой эта маленькая комната незримо наполнилась неповторимым дыханием фронтовых лет.
…В сорок третьем ему исполнилось двадцать. Это было третьего марта, в день освобождения Ржева. А через пять месяцев случилось то, что заставило его долгие годы бороться за право жить, учиться, работать.
В августе войска Западного фронта перешли в наступление. Наш полк сосредоточился на исходном: рубеже по реке Вопь. Роте Косянчука поставили задачу — на отведенном участке прорвать глубоко эшелонированную оборону гитлеровцев, с ходу овладеть деревней Ляды и тем самым содействовать продвижению других подразделений. После артиллерийской подготовки бойцы стремительно ворвались в первую линию вражеских траншей. И вдруг по ним открыли шквальный пулеметный огонь не подавленные нашим артиллерийским огнем три дзота. Два фланговых удалось забросать гранатами. Подойти к третьему мешала открытая местность. Не один смельчак, пытавшийся перебежками приблизиться на расстояние, удобное для броска гранаты, падал, сраженный насмерть. Солдаты залегли. Василий ловил на себе взгляды бойцов: «Что делать, лейтенант?»
Как командир, он мог послать к дзоту еще несколько человек. Он имел на это право. Но, кроме прав, есть еще нечто большее, из чего складываются взаимоотношения между командиром и подчиненными, что ведет в бой, — личный пример командира. И Василий решился. Резкий рывок. Воронка от снаряда. По ее гребню прошлась пулеметная очередь. Выждал минуту — еще рывок. Так, стремительными перебежками, достиг одиноко стоявшего дерева. От него полсотни метров до дзота. Прицелился, выпустил весь автоматный диск по амбразуре. Пулемет врага замолчал.
— Вперед! — раздался звонкий голос Василия. Увлекаемые бесстрашным командиром, бойцы овладели безымянной высотой, на плечах врага ворвались в деревню Ляды.
Вечером гитлеровцы пытались вернуть деревню. Снова разгорелся жаркий бой. Снаряды дальнобойной артиллерии прошелестели над головой, и сплошная стена разрывов окутала безымянную высоту, которую рота Косянчука взяла днем. Снаряды начали рваться в деревне. Запылали крайние дома. Немцы пошли в контратаку. Как назло, у пулеметчиков что-то случилось. Василий хотел пробраться к ним. Только вышел из укрытия, как за спиной услышал все тот же воющий звук, увидел взрыв, за ним — другой, третий… Перед глазами — летящие в разные стороны бревна укрытия, пламя, дым и вдруг — черное небо. И все стихло…
Многие дни Василий лежал без сознания. Врачи извлекли более двадцати осколков. Он не слышал, плохо видел. Здесь, в полевом госпитале, повстречался с раненным в бедро старшиной роты. От него узнал, что атака фашистов была отбита. А жизнью своей он обязан медсестре Лиле. Это она вытащила его на плащ-палатке из пекла. Сама была ранена, а его не бросила.
Василию сделали четыре сложные операции. Когда дело пошло на поправку, выписали из госпиталя. На руках были все необходимые документы, и он уже ясно представлял волнующую встречу с однополчанами, когда вдруг открылись еще не зажившие раны. Снова госпиталь, а затем медкомиссия: «Ограниченно годен второй степени».
Война шла к концу. Наши войска уже сражались на территории врага. «Только на фронт, быть до конца участником великой битвы, выстоять, ощутить радость победы в боевых рядах». Эта мысль не покидала его все время. И он добился своего. Участвовал в освобождении Чехословакии, Венгрии, Австрии. Опять был ранен. Через год все-таки пришлось демобилизоваться: признали негодным к военной службе.
Жизнь Василий мечтал посвятить армии. Не получилось. Устроился на работу. Но с каждым днем становилось все тяжелее и тяжелее ходить. Ноги не подчинялись, опухали. В какую больницу не обращался, говорили: «Надо ложиться». Лег. Девять лет беспрерывного лечения не дали положительных результатов. Однажды главный хирург, придя в палату, сказал: «Крепитесь, молодой человек. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Надо ампутировать ногу. Иного выхода нет». А через год лишился Косянчук и второй ноги.
…Василий выбрался за ворота больницы, прислонился к каменной ограде. Всюду чувствовалось дыхание весны: и в прозрачном хмельном воздухе, и в оттаявших острых запахах хвои, и в веселом щебетании птиц, и в звонкой капели. Так он стоял долго, прислушиваясь к многоголосому весеннему шуму улицы. Стоял, пока не заныли еще не привыкшие к протезам ноги.
Многочисленные операции, бессонные ночи — все осталось позади. Впереди была неведомая, неиспытанная, пугающая жизнь без ног. Быть калекой, ничего не давать людям, а только брать от них — об этом Василий и не мыслил. Но как жить? Этот мучительный вопрос не давал покоя. Правда, он никогда все эти годы не чувствовал себя одиноким. Ему писали письма жители городов, в освобождении которых он принимал участие. Хорошо помнят старожилы Холм-Жирковского тот памятный день, когда над зданием райцентра взвился красный флаг, водруженный Василием. «Трудящиеся Холм-Жирковского поздравляют вас с Днем Победы, желают здоровья, счастья, долгих лет жизни. Райисполком. Усачев». Его стрелковая рота в марте сорок третьего овладела железнодорожной станцией Ржев. «Приезжайте, посмотрите, каким красивым стал наш город», — приглашали работники отделения дороги Е. Шнейдер, В. Мехова и другие.
И, наконец, Надя. Он познакомился с ней, когда лежал в Центральном научно-исследовательском институте протезирования. Любовь пришла незадолго до того дня, когда наступило самое страшное. Настоящим бальзамом для его ран были ее слова: «Крепись, любимый. Нужно жить, как жил до сих пор: с пользой для людей. А я помогу». Надя стала его женой, заботливой, нежной, она вселяла в него бодрость и уверенность, была настоящим другом.
Быть полезным людям! Но как это сделать теперь? Что он умел? За плечами два курса техникума, и только. Василий твердо решил: работать и учиться! Так он стал почтальоном 21-го отделения связи столицы. Трудно приходилось, но помогла смекалка. Приспособил свою мотоколяску для подвоза почты. После работы до глубокой ночи засиживался над учебниками. Закончил 10 классов школы рабочей молодежи, а затем — заочный техникум связи. И снова распрямились плечи, появилась прежняя уверенность в своих силах, сознание полезности людям. Сейчас Василий Косянчук работает инженером контрольно-справочного пункта Московского почтамта.
…Летом 1967 года сбылась давнишняя мечта Василия: побывать на великой русской реке. Путешествие обещало подарить и еще одну радость — встречу с Лилией Петровной Справчиковой. Зная, что Лиля — уроженка города Куйбышева, он написал в местную газету письмо с просьбой установить ее адрес. Ему ответили.
Теплоход «Н. В. Гоголь» подходил к пристани. Василий сразу узнал Лилю. Она стояла в нарядном платье в окружении дочерей и приветливо махала рукой. Ветер колыхал заметно поседевшие волосы. Он сошел на берег, и они обнялись, как старые добрые друзья. Во взглядах дочерей Лили смешалось удивление и любопытство. Им не верилось, что боевой товарищ мамы, тот бесстрашный, несгибаемый командир роты, о котором она так часто рассказывала, может плакать. А Василий не скрывал слез. Они были красноречивее любых красивых слов. В них выражались безграничная благодарность и признательность за спасение жизни товарищей, за свою жизнь…
…Время и расстояния безвластны для истинной дружбы бывших фронтовиков. Под их гражданским платьем скрыты зарубцевавшиеся раны, на их груди — орденские планки за заслуги перед Родиной. Они идут по жизни, скромные и мужественные, отзывчивые и решительные, приняв пожизненную присягу на верность своему солдатскому и гражданскому долгу.
Парторг батальона гвардии капитан Семен Елизарович Юдин находился в боевых порядках танков, занимавших оборону. Подойдя к гвардии лейтенанту Луганскому, он спросил:
— Как самочувствие, товарищ именинник?
Луганский сдержанно улыбнулся и тихо сказал:
— Да-а. Такого никогда не забудешь…
Для окружающих этот диалог был совершенно непонятным, О каком имениннике шла речь? Насколько было известно присутствующим, Луганский родился не глубокой осенью, когда происходил этот разговор, а где-то летом. И чего нельзя забыть? Одно ясно: и Юдина, и Луганского связывает какое-то воспоминание. В этот день капитан Юдин ничего не сказал нам, как его ни просили. Лишь много месяцев спустя мы узнали, что с ними произошло.
Имя Александра Сергеевича Луганского к тому времени было хорошо известно во всей нашей 11-й отдельной гвардейской танковой бригаде. Молодой лейтенант, с курчавыми густыми волосами, с приятной, располагающей улыбкой, был любимцем танкистов, общительным собеседником, умеющим бросить и острую шутку, и вставить дельное замечание. Несмотря на молодость, жизнь многому научила его. Грудь Луганского украшали ордена и медали — свидетельство его бесстрашия и мужества.
Ему исполнился двадцать один, когда началась война. Она застала его у самой границы. Со своим танковым полком сержант Луганский принял первые же удары гитлеровских полчищ. Он не думал, что военные знания, которые дала ему, вчерашнему студенту, полковая школа, так скоро пригодятся на полях сражений. Схватки у Топорува и Злочева, Тернополя и Вердичева, Фатежа и Курска, под Харьковом и теперь вот под Сталинградом…
И именно здесь случилось то, о чем мы узнали. Было это 23 августа 1942 года. Экипаж тяжелого танка «КВ» занимал оборону на правом фланге роты на скатах высоты 128,2. С утра палило солнце. В танке было душно. Гитлеровцы не проявляли активности, и было относительно тихо.
— Я, пожалуй, выберусь на воздух, — сказал командир танка Луганский.
В машине остались механик-водитель Иван Лубов, башенный стрелок Василий Иванов и радист Иван Чудин. Некоторое время они сидели молча, посматривая на впередилежащую местность.
— А знаете, друзья, что сегодня за день? — спросил Лубов.
— День, как и вчерашний, такой же душный, — отозвался Чудин.
— Не об этом, — возразил Лубов. — У нашего командира сегодня-то день рождения.
— Да ну? — удивился Иванов. — Знаешь и молчишь. Вот бы подарочек какой организовать, да только где он, магазин-то?
— Что верно, то верно, — согласился Лубов. — Тут может быть только одно — поздравить человека, пожелать дожить до нашей победы.
И в это время они увидели, как к их танку пробирались двое. В руках одного было ведро, сверху замотанное полотном, у другого — сверток. Это были парторг батальона капитан Юдин и старшина.
— А не подарочек ли они принесли? — спросил Чудин.
Старшина поставил ведро рядом с гусеницей, где сидел Луганский, а Юдин положил сверху ведра сверток. Уселись.
— Ну и жарища! — сказал Юдин.
— Парит, как перед дождем, — заметил Луганский. — В танке дышать нечем.
— Пусть вылезают и остальные, — посоветовал Юдин. — Оставь одного для наблюдения, а остальных давай сюда.
Когда Лубов и Чудин вылезли из машины, Юдин немного торжественно и взволнованно начал:
— Александр Сергеевич, дорогой. Разреши нам, боевым друзьям, от души поздравить тебя с днем рождения…
— Воздух! — крикнул высунувшийся из башни Иванов.
Шесть «юнкерсов» незаметно подобрались со стороны солнца и, развернувшись, пошли в пикирование. Лубов и Чудин юркнули в танк. Луганский, Юдин и старшина забрались под днище мощного «КВ».
Через секунду-другую заходила ходуном земля, взметнулись огненные столбы, все заволокло дымом и пылью. За первой партией бомб начали рваться другие. Одна из них угодила в маску танковой пушки, скользнула по ней и ахнула рядом. Многотонный «КВ» на какой-то миг вроде бы приподнялся и тут же грузно осел. В голове у Луганского все замутилось, завертелось. Стало тяжело дышать, невозможно было шевельнуться. Такое же чувство испытывал и Семен Юдин. Казалось, пришел конец.
Когда разорвались последние бомбы, Лубов отбросил люк механика. Перед его глазами зияла и дымилась огромная воронка. «Что с ними?» — тревожно подумал он, с трудом выбираясь из танка. Через верхний люк вылезли остальные члены экипажа. Луганский и Юдин, придавленные стальным днищем, лежали не подавая голоса. Старшина, оказавшийся ближе к корме, выбрался сравнительно легко. Надо немедленно вытаскивать Юдина и Луганского. Вперед тянуть нельзя — мешала вывороченная земля. Оставалось одно — извлекать назад, к корме. Лубов полез под танк. Но пробраться смог лишь до того места, где лежал старшина. Дальше просвет был настолько мал, что Лубов пробиться никак не мог.
— Лопату, быстрее лопату! — крикнул он.
Ребята подали лопату. Лубов начал энергично подкапывать борозду, чтобы облегчить эвакуацию офицеров. Когда борозда была готова, Лубов ухватился за чьи-то ноги и потянул их на себя. Луганский тяжело застонал. Лубов, зацепившись носком сапога за трак гусеницы, напружинился, потянул еще. С большим трудом ему удалось втянуть своего командира в борозду. Луганского извлекли. Он был бледен. Под танком оставался Юдин. Он лежал правее Луганского и чуть дальше к носовой части танка. Опять пошла в ход лопатка. С невероятным усилием вытащили и Юдина.
У пострадавших текла кровь изо рта, оба тяжело дышали. Ребята вытащили из танка флягу с водой. Пришло немало тревожных минут, прежде чем офицеры пришли в себя.
Отдышавшись, сполоснув лицо, Юдин с трудом сказал:
— И все же я хочу поздравить тебя, Саша, с днем рождения. — И они крепко обнялись, по-мужски скупо расцеловались.
Только теперь старшина вспомнил о ведре. Он кинулся к танку. Ведро валялось на боку. Душистый украинский борщ, который старшина нес имениннику и его экипажу, красным пятном расползся по земле. Старшина с сожалением посмотрел на пятно, поднял сверток. В нем чудом уцелели две бутылки вина, банка консервов и буханка хлеба.
… — С днем рождения! — сказал Юдин.
— Спасибо, дорогие друзья, что не забыли в такой день, — и Луганский приложился к кружке.
Но в воздухе опять появились вражеские самолеты. Юдин и старшина побежали в траншею. Луганский с подчиненными скрылись в танке. За бомбежкой начался артиллерийский обстрел. А потом показались немецкие танки. Их было восемнадцать. Они шли на большой скорости. Экипаж приготовился к встрече «гостей». Луганский по-прежнему испытывал тяжелую боль в груди, но внимательно следил за вражескими машинами. Иванов зарядил пушку и не сводил перекрестия прицела с головного танка. Он напряженно ждал команды.
— Огонь! — скомандовал Луганский, и в тот же миг грохнул выстрел. Снаряд точно угодил в цель. Танк стал, и из него повалил дым.
— Огонь! — еще раз скомандовал Луганский. Второй снаряд разорвался рядом с немецким танком. Обнаружив «КВ», гитлеровцы открыли стрельбу по позиции Луганского. Но мощная броня не поддавалась осколкам, барабанившим по борту. Прямо же попасть в танк гитлеровцы не могли. Куча земли, выброшенная бомбой, прикрывала лобовую часть танка. Бой длился несколько часов.
Наступил вечер. Похолодало. На поле сражения стало тихо. Лишь вражеские самолеты волна за волной шли на Сталинград. Там кипело море огня. Друзья выбрались из танка. Они еще раз поздравили Луганского. Пять сожженных и подбитых танков и шесть уничтоженных орудий нарекли своим подарком командиру к дню рождения.
— Сердечное спасибо, друзья, за все: за поздравления, за столь необычный подарок, — сказал взволнованный Луганский. — Этот день я никогда не забуду.
О подоконник звонко ударилась крупная капля. Через открытую форточку потянуло запахом тающего снега. Над крышей соседнего дома вдруг разорвалась серая облачная пелена, и в ее разрывах яркой голубизной сверкнуло небо.
Это была уже весна. Весна великой Победы!
Накануне я целый день трясся в санитарной машине одного прифронтового эвакогоспиталя. К вечеру прибыли в венгерский город Сегед.
— Здесь, — говорили врачи, — подлечитесь месячишко или два и дальше «по этапу» на родину.
— Да, были бы все такие этапы-то, — вслух мечтает мой сосед, коренастый, почти квадратный, среднего роста сержант. Он ранен в живот. Тяжело ранен, но не сдается, крепится. Мне нравятся его оптимизм, духовная сила, жажда жизни.
Не нравится мне сосед по койке справа — белокурый, совсем еще молодой боец Володя Хромов. То ли от сознания того, что он потерял ногу и «теперь никому не нужен», то ли от чего-то другого, только за несколько часов он не проронил ни слова. Уставился серыми глазами в потолок, да так и лежит без движения.
В просторной комнате нас восемнадцать. Иногда слышится стон или тяжелый вздох. Кто-нибудь вдруг помянет нечистого, а заодно и Гитлера. Иной позовет санитарку и потребует «утку». А на дальней угловой койке какой-то солдат-украинец без остановки повторяет одно и то же: «Подай мини гранату, Жора, я их…».
Пополудни принесли обед. Кому что, по строгому назначению врача. Одни съели все без остатка, другие не притронулись к еде. И опять лежим. Перебрасываемся словами, спорим, мечтаем, стонем и… смеемся, несмотря на мучительные боли. И тут я впервые услышал голос Хромова. Он с трудом повернулся на бок, оперся на локоть и, смотря поверх меня, не то спросил, не то констатировал:
— Чего-то их нет, Андрей…
Сержант медленно повернул голову, успокаивающе проговорил:
— Небось придут. Ребята толковые.
Я в недоумении посмотрел на него.
— Верно, ты ведь не знаешь, — стал объяснять Андрей. — Тут к нам музыканты ходят, венгры. Целым оркестром. Ну играют, скажу я тебе…
Оказывается, с тех пор как обосновался здесь госпиталь, музыканты почти каждый день посещают раненых, устраивают для них концерты. Было заметно, что их с нетерпением ожидает не только Володя Хромов.
И вот в начале третьего шефы в сопровождении медсестры появились в дверях. Гурьбой, но без толкотни, стараясь не шуметь, вошли в палату. Привычно выстроились, словно на эстраде, взялись за инструменты. Минута, и все были готовы. Только барабанщик, высокий, сухощавый, с черными тонкими усиками, все еще возился. Ему стали помогать товарищи, и тут я заметил, что на левой руке у него вместо кисти культяпка.
— Иштваном зовут, — заметил при этом сержант. — По- нашему Иван, кажется. А вон тот, со скрипкой, — Ференц. Виолончелист — Янош, а гитарист — тоже Иштван. Иван-второй, если хочешь… Так вот этот Иван-первый руку на фронте потерял. Говорит, целый год прятался от хортистов, нашли. Расстрелять хотели, да какой-то влиятельный родственник заступился, послали на фронт.
— А как же он, рука ведь…
— Приноровился. Бьет-то он правой, а култышкой поддерживает барабан. Да вот сам увидишь.
Сначала я, казалось, не услышал звуков, так тиха, так торжественно-медленна была мелодия. Потом она стала нарастать, по мере того как в игру один за другим включались остальные инструменты. Темп усиливался. Буря звуков то ослабевала, то нарастала с новой силой.
Иштвана-первого нельзя было узнать — он весь преобразился. Глаза его метали молнии, голова резко подергивалась в такт ударам, а уцелевшая рука то неистово била в натянутую кожу, то хваталась за металлические тарелки. И казалось, что их две, этих руки.
Я обвел взором притихшую палату. Исключая нескольких тяжелораненых, все другие, кто сидя, кто лежа в постели, через окна напряженно всматривались в предвесеннюю даль. И чего только не было в их взорах: тоска по родине и ненависть к врагу, воспоминания о прошлом и суровое настоящее… Верно, такими они ходили в бой в Сталинграде и на Дону, на Днепре и под Будапештом. Такими, верно, выглядят их товарищи на подступах к Берлину…
Во время передышки внезапно поднялся Володя Хромов. Вприпрыжку, на двух костылях, он пробрался по проходу к музыкантам. Подойдя к Ференцу, протянул руку:
— Дай-ка, друг. — И присел на ближайшую койку. Не спеша осмотрел скрипку, повел смычком по одной струне. Потом положил скрипку и смычок, вытянул левую руку и пошевелил пальцами.
Со всех сторон послышались недовольные и насмешливые замечания:
— Хромов, не мешай человеку!
— Не играть ли вздумал, Володя?
А Володя все еще продолжал разминку, не обращая внимания на замечания товарищей.
Вдруг словно молния блеснула на лакированной поверхности скрипки, и она как бы вросла между подбородком и плечом Хромова. В тот же миг смычок ударил по струнам, забегал быстро-быстро, а затем поплыл плавно, словно по волнам. И полилась чарующая, волшебная мелодия. В ней слышались и бормотанье хрустального ручейка, и тихие вздохи соснового бора; то донесется рокот далекого морского прибоя, то серебристым колокольчиком рассыплется соловьиная трель. До чего же, должно быть, стосковалось солдатское сердце, если оно так искренне и понятно заговорило на языке Родины!
Солдат играл. Играл просто, без претензий на артистичность, будто бы сидя на улице на куче бревен, окруженный пестрой гурьбой праздничной молодежи. Когда он кончил, аплодисментов не было. Была звенящая тишина да сдержанное дыхание двух десятков искалеченных и огрубевших людей. Впрочем, слушателей оказалось гораздо больше: в дверях и в коридоре толпились врачи, санитары, медицинские сестры и раненые из соседних палат.
Молчание нарушил Иштван-барабанщик. Вытирая платочком глаза и сморкаясь, он подошел к Хромову и протянул ему руку. Потом быстро заговорил о чем-то с Ференцем и вышел.
— Каков Володька, скажи?! — вывел меня из задумчивости сержант Андрей. — Вот поди ж ты, узнай человека…
В это время тихо отворилась дверь, и через нее бочком протиснулся наш маэстро. Усатое лицо Иштвана растянулось в загадочной улыбке. Правой рукой он крепко прижимал к своей груди истрепанный футляр. Секунду постоял на месте, восторженным взглядом обвел всех нас. Потом, словно святыню, поцеловал футляр, и бережно, будто драгоценную вазу, протянул его Хромову.
— Вот, камрад, возьми, — с трудом проговорил он по-русски.
К ним подступил Ференц и, немилосердно коверкая слова, объяснил, что Иштван-барабанщик очарован игрой советского солдата и с радостью дарит ему свою скрипку. Пусть это не творение знаменитого Страдивариуса, а всего лишь обыкновенная, видавшая виды спутница его, Иштвана, молодости. Когда- то, до войны, он тоже был неплохим скрипачом, а вот теперь… Зачем она ему?
…Затем они играли впятером. А я думал о том, сколько замечательных талантов, а может быть, и гениев вычеркнула из жизни война, развязанная проклятыми фашистами!
В холодный и ясный день подмосковной осени, когда на лесной тропинке ранним утром прозвенит под ногою тоненькая корочка льда, а в полдень кажется иногда, что снова возвратилось лето, я вспоминаю иную осень, давнее время, заполярный край.
Осень 1944 года была на Севере необычная — не очень холодная, светлая. Снег еще не лег прочно и надолго в ягельных низинах и не закрыл макушки крохотных березок и рябин. И за туманным Кольским заливом, на Рыбачьем, думалось о Москве. Она вспоминалась тогда еще и потому, что все мы, фронтовики, где бы и кто бы ни родился и до того ни жил, кто бы и где бы сейчас ни воевал, — все мы думали о Москве, смотрели в ту сторону, где она от нас находилась. Многие не знали, что в то время были погашены кремлевские рубиновые звезды, но и для тех, кто знал об этом, знакомые темно-красные лучи все равно пробивали мрак ночи, проникали в самые дальние дали, вселяли веру в победу.
Свет их озарял и наши пути наступления 1944 года.
Имя нам было — североморцы. И уже входило в песни и с песнями выходило на морские и океанские просторы:
Североморцы, фронтовые друзья мои! Знаю, и для вас всех памятно это время 1944 года. Ведь нам до того еще не приходилось освобождать свои и чужие города. Правда, мы и не отступали. Северный флот не сдавал немецким фашистам своих баз. Ведь это на Севере есть тот пограничный столб, что оставался знаком не перейденной здесь врагом границы.
Североморцы… Вижу их, боевых своих товарищей, вижу и не знаю, как же рассказать о них, если одних Героев Советского Союза за годы Великой Отечественной войны на Северном флоте было более восьмидесяти человек, а летчик Борис Сафонов и катерник Александр Шабалин удостоены этого звания дважды. Дважды получил звание Героя Советского Союза и разведчик Виктор Леонов (второй раз за подвиги в войне с империалистической Японией). А ведь отважными и смелыми людьми, героями боев здесь были все.
Может быть, рассказать о самых ярких победах, о самых необыкновенных человеческих судьбах? Но о них давно уже написаны книги…
Я вновь и вновь перелистываю пожелтевшие от времени страницы фронтовых блокнотов. И нахожу иной раз наскоро сделанные в разное время записи, и думаю, что ведь не сразу пришел он к нам на Север, октябрь 1944 года. Мы готовили его, готовили долго, настойчиво. И мы верили в него за много месяцев и дней до того, как над Мустатунтури запылало пламя артиллерийской подготовки перед наступлением.
И как же не вспомнить мне нынче, что было задолго до 1944 года, — припорошенный майским снегом северный аэродром, застывшие в торжественном молчании ряды летчиков-североморцев и их командир, вставший на колено и целующий шелк врученного только что полку гвардейского Знамени. А за пять минут до того мы с командиром жали друг другу руки, и я всматривался в широкое, чуть скуластое, с добрыми светлыми глазами лицо этого человека, имя которого — Борис Сафонов — было уже известно всей стране.
Борис Сафонов! Фашистские асы не решались идти в открытый бой, если в воздухе был «Сафон», как они его называли.
В победном нашем наступлении 1944 года была немалая доля заслуг Бориса Сафонова и его полка, хотя самого командира к тому времени давно уже не было в живых. Он погиб над северными штормами, сбивая фашистский самолет. Всего им лично и в групповых боях было сбито тридцать девять самолетов противника.
Как же не вспомнить мне и не сказать о своем друге, теперь уже и по писательскому перу, Герое Советского Союза Сергее Курзенкове, человеке поистине легендарной судьбы, ибо не часты случаи, подобные пережитому им. Сергей, раненный в одном из воздушных боев, с трудом выбросился из горящего самолета с парашютом. И тут же камнем рухнул вниз: у парашюта были перебиты лямки. Гибель неминуема, мгновенна. Падение. Удар… Но что это? Сознание возвратилось к Сергею. Это не конец. Он жив. Он упал на снежный наст склона сопки. Скольжение уменьшило силу удара при падении. Курзенкова нашли, удачно оперировали. И когда мы теперь встречаемся с ним, то всегда вспоминаем Заполярье. А еще — Бориса Сафонова. Это командир Курзенкова, любимый человек и товарищ. И тогда я опять вижу весну 1942 года, майский аэродром и высокого, крепкого в плечах, богатырского сложения человека о мягкой улыбкой на удивительно приятном лице, сжимающего в руках древко гвардейского Знамени.
А как не вспомнить подводников, которые были в числе первых североморцев в 1933 году, когда здесь создавался флот и как основа его с Балтики пришли сюда две подводные лодки. Тогда на одной из них служил Иван Александрович Колышкин, полюбивший и эту диковинную красу природы, и беспокойные северные моря, и строгие корпуса базы, и узенький пирс, откуда машут руками остающиеся на земле друзья и где встречают, чтобы самим теперь отправиться к зеленым квадратам моря.
Колышкин первым из подводников-североморцев получил высокое звание Героя Советского Союза.
А Николай Иванович Морозов, комдив североморских «малюток», — как сейчас вижу его, полного, добродушного человека с острыми, будто все вокруг видящими глазами и с неиссякаемыми запасами всевозможных морских «баек», часть которых мне удалось как-то записать. Это оттуда, из его рассказов, взятых из гущи самой жизни, пришло выражение, ставшее крылатым. А рассказ коротко выглядел так: «Подводная лодка возвратилась из долгого, трудного похода. И только пришли новое задание. Ни минуты отдыха, Я сказал команде: „Как, товарищи, выдержим?“ А мне отвечают: „Мы-то выдержим. Железо бы выдержало“».
Но я говорю о летчиках, о подводниках и пока ни слова о тех, с кем особенно часто делил боевую судьбу, — о моряках эсминцев, тральщиков, сторожевых кораблей. Поэмы писать о каждом из них.
О таких, как Николай Дебелов, командир корабля, на моих глазах потопившего у Карских ворот за один час две немецкие подводные лодки из преследовавшей нас «волчьей стаи».
Поэмы писать о краснознаменном лидере «Баку». Он совершил беспримерный поход с востока на север. Тихоокеанцы стали североморцами. Что это были за люди! Борис Павлович Беляев, командир корабля. А за глаза для всех — батя, и только! А тех двоих краснофлотцев, что во время шторма так и не смогли сменить друг друга в румпельном отделении, накрыла волна, и оба остались в полузатопленном помещении, а вода все прибывала. А Володя Тонконогов, чернобровый и точно бы хмурый, а на деле душевного характера человек, командир БЧ-5, как он их подбадривал по телефону, мол, потерпите ребята, качка уменьшается, все будет хорошо. А потом говорил мне, положив трубку на место: «Дело идет к урагану. Надо принимать решительные меры, спасти ребят…». А затем было действительно тихо. Мы стояли уже в базе, и командир бригады Павел Иванович Колчин вручал краснофлотцам ордена Красной Звезды. Потому что корабль выполнил тогда очень важное задание, и оно тоже было нашим вкладом в победу на Севере осенью 1944 года.
И вот октябрь, год сорок четвертый. Помню хорошо ранние холодные сумерки над причалом. Еще немного, и заполярное солнце уже надолго покинет нас, до весны. Вслед за первыми десантами идем в порт. Печенга, древняя земля наша, исконно русская. Почему ты так долго называлась Петсамо!?.
Вот где впервые довелось увидеть не только останки домов, сожженных и взорванных гитлеровцами перед уходом. Мы увидели и результат всей боевой работы — летчиков, подводников, морских пехотинцев. За городом, точно оголенный короткоствольный лес, простиралось чуть ли не до горизонта кладбище гитлеровцев, бесславно закончивших здесь свой путь.
25 октября 1944 года. Это день особо памятный, мне. День освобождения норвежского города и порта Киркенес. Вот тогда в сожженном начисто Киркенесе и написались эти строчки:
А мы шли дальше. К тому времени североморцы уже уничтожили и повредили более пятисот транспортов и кораблей врага, сбили более тысячи его самолетов. Фашисты откатывались назад. Грозное эхо нашего наступления гремело по дорогам и ущельям. Шли рядом — 14-я армия и Северный флот. И слушали солдаты, матросы, офицеры победные салюты, что гремели в их честь над Москвой.
Когда мы становились североморцами, боевая история самого северного советского флота только еще начиналась.
Нынешние североморцы — наследники героического прошлого. Но они же — участники и творцы не менее славного настоящего.
Год назад во время одного из походов на Балтике мне довелось познакомиться с Героем Советского Союза капитаном 1 ранга Львом Михайловичем Жильцовым. А ведь он был североморцем. И каким еще североморцем! Командиром атомной подводной лодки «Ленинский комсомол».
К Северному полюсу десятилетиями и веками люди стремились разными путями. Жильцов и его друзья дважды проходили сюда на подводной лодке подо льдом.
А всего за год до этого человек вышел в космос. И человеком этим был тоже североморец в прошлом, один из летчиков Северного флота — Юрий Гагарин.
Вот они какие, североморцы послевоенных лет!
Я видел нынешних североморцев совсем недавно, в начале осени 1969 года. Впрочем, и до этого видел их чуть ли не каждый послевоенный год. Они все такие же — похожи на отцов и дедов. Только ходят на своих кораблях еще дальше — по всему Мировому океану. Да и корабли, конечно, другие — ракетные и атомные. А может быть, и североморцы уже тоже другие? Ну разве только грамотнее в массе своей. А так все те же. Любящие Север. Преданные Родине. В сердце всегда хранящие каждое слово присяги. А это значит — на постах, у приборов, у орудий и ракет, и у пограничного столба, что не был перейден врагом, как у всех пограничных знаков, быть достойными представителями советского народа, вручившего сынам своим боевое оружие.
В последнюю нашу встречу на одном из крейсеров такими я и увидел молодых друзей своих — североморцев. А потом в клубе мы читали и слушали стихи. Моряки подарили мне на память модель парусника. Я смотрю сейчас на нее и думаю о Севере.
Да, еще под парусами издавна русские люди ходили отсюда в моря и океаны. Может быть, уже тогда называли они себя североморцами?
Как бы то ни было, века храним мы эту северную землю. Только за полвека не раз пришлось нам гнать отсюда захватчиков разных мастей. Последний раз это было в октябре 1944 года. С той поры прошло 25 лет. Новый, не виданный еще до того Краснознаменный Северный флот хранит ныне священные рубежи.
И всегда помнят североморцы, как сражались их отцы и деды. И в памяти этой, и в сегодняшних делах флота — то боевое единство, что вырастает в силу у гранитных скал и холодного океана.