Под куполом серого неба город казался унылым и пыльным. Пламя осени уже коснулось листвы, но было еще по-летнему тепло. Обычный рабочий полдень, время обеденного перерыва… На остановке торговка громко расхваливает свои пирожки, а люди безразличной толпой проходят мимо нее, спускаются по ступенькам в подземный переход, и лишь немногие останавливаются, чтобы купить – с капустой, с картошкой, с мясом – попутно уточняя: не с кошачьим ли?

Старичок в поношенном пальто, некогда темно-зеленом, а теперь грязно-сером, устроился возле бордюра. На маленьком раскладном столике перед собой выложил стеклянные шары с заключенными внутри росплесками краски. На первый взгляд ничего необычного, но стоило присмотреться – и под прозрачной поверхностью угадывалось движение: медленное, плавное, словно дыхание спящего.

Прохожие редко обращали внимание на торговцев сувенирами, разве что перед праздниками. Но в ближайшее время всеобщих праздников не предвиделось, к столику со стеклянными шариками подходили только дети, да и те – ненадолго. Старичок начал было поклевывать носом.

– Ух ты, гляди!

Громкий восхищенный возглас заставил торговца поднять голову. Перед его столиком остановилась ватага мальчишек-школьников.

– Смотри, смотри, оно двигается! – один из ребят, кучерявый рыжик, протянул руку, но отдернул, опасаясь тронуть столь хрупкую и необычную вещь. – А что это?

– Это чудо, самое обыкновенное, – старичок усмехнулся, глядя на растерявшихся мальчишек. – Оно может исполнить желание…

– Здорово! – перебил его рыжий, удивленно присвистнув.

– …но только загаданное не умом, а сердцем.

– Это как? – недоуменно спросил светловолосый мальчик в очках, а рыжик насупился, пытаясь осмыслить услышанное. Остальные трое притихли, подались ближе и поглядывали с некоторой настороженностью и на шарики, и на их хозяина.

– А так, – старик поднял шарик и протянул мальчику. – Возьми. Просто положи его на ладонь, вот так… и сожми, чтоб не выкатился. А теперь подумай о том, чего тебе хочется.

Школьник думал. Сосредоточенно поправлял съезжающие очки, думал снова – и ничего не происходило.

– Наверное, не о том думаешь, – покачал головой старичок. Взял шарик и протянул его рыжику: – Попробуй ты.

Тот, покраснев, осторожно, словно боясь обжечься, сжал гладкое стекло пальцами и зажмурился. Некоторое время он стоял так, изредка поглядывая одним глазом то на шарик в своей ладони, то на ребят – и снова ничего.

– Дай-ка мне! – темноволосый паренек, все это время наблюдавший за своими товарищами, тоже попытался зажмуриться, когда взял в руки стеклянное чудо. Но внезапное напоминание торговца его остановило:

– Только самое сокровенное, – негромко подсказал старичок. И уже шепотом добавил, словно отвечая мыслям незнакомого мальчишки: – И не желай невозможного.

– А невозможное – это какое? – тут же уточнил рыжик.

– Ну, наверное, чтобы Земля стала плоской, – улыбнулся старичок, и уже серьезно добавил: – Или вернуть того, кто ушел навсегда.

Темноволосый мальчик поспешно отвел глаза и снова уставился на цветные разводы под стеклянной поверхностью зажатого в пальцах чуда.

– Ну что там, Валька? Не получается? – поинтересовался рослый конопатый парнишка. – А ну, дай я…

Он уже протянул руку, когда ленты красок в стеклянном шаре завились, сплетаясь в новые узоры, а потом рассыпались мелкой пылью, повисшей мерцающим туманом, подсвечивая сжатые Валькины пальцы.

– Что это? – он поднял круглые от удивления глаза на хозяина стеклянных чудес.

– Это значит, что ты загадал правильное желание. И оно вот-вот исполнится.

Мальчик нахмурился и рассеянно, даже слегка испуганно огляделся по сторонам. Кругом ничего не изменилось – как прежде, люди шли по своим делам, ехали автомобили, зазывала покупателей торговка пирожками…

– Мама! Мама! – тонкий детский голос послышался рядом. Девочка лет четырех стояла посреди людского потока – глаза широко раскрыты, по щекам текут слезы. – Мама! Мама-а-а-а-а!

– Привет! – Валька присел рядом и, когда девочка удивленно взглянула ему в лицо, спросил: – Что случилось?

– Я… маму потеляла, – всхлипнув, ответила девочка.

– Где потеряла?

– Потеляла, – повторила она. – Мы сли, сли, а потом я на тютютоцьку отосла… и потеляла!

Валька растерянно почесал пятерней затылок. Его товарищи подошли ближе и смотрели, не зная, чем помочь. Девочка вновь надумала реветь, поэтому Валька поспешил перебить ее плач вопросом:

– А где ты живешь? Если хочешь, мы отведем тебя домой.

– Плавда? – улыбнулась малышка. И, сосредоточившись, быстро произнесла заученную по наущению взрослых фразу: – Калина Дмитлиива, улиса Кленовая пятнасать, квалтила двасать сетыле.

– Карина Дмитриева? – переспросил Валька. Опустил руку, нащупал в кармане брюк тяжелый стеклянный шар, который не успел отдать старику. Вот как? Неужели его желание действительно исполнится, надо лишь отвести сестричку домой… к ней домой. Но только…

– Карина! Карина, где ты? – встревоженный женский голос донесся от здания универмага и утонул в уличном шуме.

Схватив девочку за руку, Валька быстро пошел сквозь толпу. Как назло, людей словно стало больше, приходилось едва ли не проталкиваться. Он взял малышку на руки и побежал на удаляющийся голос.

– Карина, ты где? Карина! Кариночка!..

Женщина в длинной юбке и строгой светлой блузе остановилась напротив магазина игрушек, отчаянно огляделась по сторонам и замерла, увидев Вальку со своей девочкой на руках. В следующий миг она подлетела, едва не вырвав дочурку у мальчика, который как раз ставил малышку на тротуар.

– Это ты? Ты ее увел? – прижав девочку к себе, женщина зло уставилась на Вальку.

– Она просто… потерялась, – растерянно ответил мальчик.

Видимо, ему не поверили. Мать осмотрела свое дитя, и убедившись, что девочка цела и здорова, взяла ее за руку и решительно развернулась, чтобы уйти.

Пальцы сжали в кармане стеклянный шарик.

– Мама!..

Получилось тише, чем Валька хотел, но его услышали. Женщина замерла на миг, но не обернулась и пошла вперед.

Стекло внезапно стало горячим и жгло пальцы.

– Мама!

Собирались люди, привлеченные неожиданной сценой. Женщина остановилась, вернулась. Девочка пыталась выглянуть из-за складок колышущейся черной юбки, но у нее не очень-то получалось.

– Я не желаю иметь ничего общего ни с твоим отцом, ни с тобой, – прозвучал тихий голос. Темные глаза матери смотрели сердито и как-то странно блестели. – Понятно?

– Папа умер, – также тихо ответил Валька.

Она удивилась, приподняла брови. Кивнула, отвечая каким-то своим мыслям. Ни слов сожаления, ни вопросов – где и с кем Валька теперь живет… Устало вздохнула, выпрямилась.

– Тебе нужны деньги? Подожди… – открыла сумочку, достала кошелек, вынула из него несколько пестрых бумажек и протянула мальчишке. – На, возьми.

Валька беспомощно смотрел на предложенные бумажки, потом медленно отступил.

– Не надо. Не надо, – шаг, еще шаг. Голос сорвался на крик: – Мне ничего не надо!

Пропускать мальчишку не спешили, пришлось проталкиваться, не обращая внимания на возмущенные возгласы, лишь бы оказаться подальше, подальше… Глаза щипало от подступивших слез, но не реветь же: не девчонка, и не малолетка. Стыдно!

– Валька, стой! – окликнул его кто-то из ребят, увязавшихся следом. – Стой!

Споткнувшись, Валька остановился, поднял голову и обнаружил вдруг, что очутился возле того самого перехода. На раскладном самодельном столике ловят блики вынырнувшего из-за туч солнца стеклянные шары с замершими под прозрачной поверхностью росплесками краски. Чудеса. Неисполненные желания.

Лучше б их и не было, этих желаний!

Мальчик вынул из кармана стеклянный шар, наполненный мерцающим голубоватым туманом… «Увидеть маму». Но разве этого он хотел? Разве такой встречи? Разве?..

– Нет, не надо! – старик предостерегающе вскинул руку, но было поздно: Валька в сердцах швырнул стеклянное чудо на асфальт.

Легкий, едва слышный звон. Мерцающий туман поднялся облачком, сияющая пыльца защекотала ноздри. Мальчишка громко чихнул и… исчез.

Люди все так же шли мимо.

– Валька! Эй, Валька! – кричал рыжик, оглядываясь по сторонам.

– Наверное, домой пошел, – решил светловолосый мальчик в очках. Приятели с ним согласились, и вскоре школьники скрылись среди прохожих, их голоса поглотил городской шум.

Старичок стоял на коленях, собирая мельчайшие осколки с пыльного асфальта. Руки его дрожали.

– Прости меня, мальчик, прости…

Пальцы нащупали в кармане монетку – плоскую кругляшку, едва ощутимо прохладную. Почему-то считалось, что именно такие монетки – простой медячок, разменная мелочь – могут спасти от поселившейся за старой пристанью нечисти. Правда, требовалось еще, чтобы знахарка Марфа нашептала на монетку, заговаривая оберегать хозяина, но… как-то мало верилось в действенность старушечьего бормотания над ненужной, подобранной в грязи мелочевкой.

Только другого выхода не оставалось. Пока Алина сама не выздоровеет, она никого лечить не сможет, да и не почувствует, если вдруг появится возможность хоть ненадолго оказаться в городе нашего с ней родного мира. К тому же сейчас ее помощь так нужна Леону…

Нет, Алинке болеть нельзя никак. Запасы в аптечке уже на исходе, а народной медицине, особенно здешней, у меня доверия нет.

Алина – это моя подруга. Лучшая. И, пожалуй, единственная. На два года младше меня, невысокая, стройная, светловолосая и кареглазая. Как говорится, умница и красавица. Не знаю, простят ли когда-нибудь меня ее родители за ту поездку, которая практически отняла у них дочь?

Эта история началась почти год назад, весной… В Иванцово – разросшийся за последние десятилетия город – мы поехали на выходные: в ботаническом саду как раз цвели мои любимые тюльпаны – знаменитейшая коллекция множества сортов и расцветок. В воскресенье после обеда, когда мы с подругой уже стояли на автостанции Иванцово в ожидании обратного рейса, случилось это… Поначалу никто ничего не понял, просто вдруг пропало электричество – разом во всем городе. Отключилось радио, телефоны, мобильники показывали полное отсутствие покрытия. В связи с этим странным происшествием наш рейс задержали сначала на десять минут, потом на двадцать, а после пришел водитель и сообщил, что произошло какое-то ЧП, город оцеплен, и нас отсюда не выпустят.

Не знаю, сколь долго мы бы прожили в Иванцово, ночуя на автостанции и ежечасно проверяя мобильные телефоны, только на следующий день из города ушли крысы. И перепуганные люди последовали примеру животных. Молодой аккуратный городок был оставлен мародерам и пожарам.

Сперва люди держались вместе, разбившись на довольно многочисленные группы, к одной из которых примкнули мы с Алиной. Но уже через день встретились с местными.

Крестьяне, мирно обрабатывавшие поле, очень испугались, увидев нагрянувшую из леса толпу. Они истово крестились, при этом чертыхаясь и сплевывая через плечо. Кто-то кричал: «Колдуны!» Кто-то назвал нас лесной нечистью. Объясниться нам не дали – схватились за вилы и косы. И вот тогда началось… Никто из нас еще не догадывался, что судьба – то ли в подарок, то ли в насмешку – подарила каждому из заброшенных в чужой мир свой особый дар: кто-то мог вызывать молнии на головы врагов, кто-то – валить деревья прикосновением пальца, кто-то – лечить любые раны и болезни… Но тогда, повторюсь, этого еще никто не знал, и на окраине злополучной деревушки в тот день и молнии сверкали, и камни летали, и трескалась земля. До сих пор непонятно, как мы с Алинкой выбрались из того ада. К сожалению, оказалось, что швыряться огненными шарами ни она, ни я не умеем, а потому бояться приходилось не только чужих, но и своих.

Тьма сгущалась. Монетка, зажатая в ладони, стала почти горячей. А может, я слишком сильно сжала пальцы, и простенький узор в виде рясных калиновых гроздьев до боли впечатался в ладонь. Здешней нечисти я по-прежнему опасалась, хотя и знала, что почти с любым относительно разумным созданием этого мира можно договориться, но из покинутого людьми города по окольным землям расползалось зло – неведомое, чуждое всему живому. Да и творения колдунов-самоучек – бывших жителей и гостей злосчастного города Иванцово – подчас впечатляли, причем не в лучшем смысле этого слова. То ловушку поставят – чужой жизненной силой поживиться, то слепят из старых вещей чучело и отправят гулять по окрестностям, пугать крестьян. Судьба поигралась, наградив многих пришельцев из нашего мира способностями прямо сказать зловещими, как, например, людей в каменные статуи превращать, со змеями говорить… Хотя последнее, как я убедилась, иногда может оказаться полезным.

– Куда идешь, полоумная!

Если б я вовремя не закрыла себе ладонью рот, на мой визг непременно слетелась бы вся окрестная нечисть. Сердито оборачиваюсь, уже зная, кого увижу.

Темная фигура оказалась всего в трех шагах позади. Лица не видно, только глаза поблескивают. И «руки – в боки». Ругаться будет, как всегда, хотя права меня отчитывать ему никто не давал.

Это Горыныч. Дядька неплохой, но сердитый.

– Как узнал?

– Нашептали, – усмехается. Еще бы, его тут каждая змея знает, и все, небось, ежечасно с докладами ползают. Мимо нашего с Алинкой дома, потому что Горыныч – наш ближайший сосед. Он вообще-то не любит, когда его Горынычем называют, но прозвище прилепилось крепко, пришлось смириться. В глаза да при хорошем настроении я зову его Арисом.

– Чего это тебе среди ночи за водичкой приспичило? – спрашивает.

– Так за ней только ночью и ходят.

– Ага. И в одиночку, – поддакивает Арис. – Небось, что-то хищное в лесу завелось, вот и подкармливают помаленьку его всякими дурочками, чтоб оно, сытое и довольное, в деревню не сунулось.

Обижаться на него бесполезно. И не спровадишь уже, придется вместе идти. Ну, оно и лучше, не так страшно. Разворачиваюсь и, как ни в чем не бывало, продолжаю путь. Ладно, сходим вдвоем, заодно и узнаем, что там за нечисть и насколько она опасна. А если вода Алинке не поможет – еще раз схожу, и тогда очень постараюсь, чтоб ни одна змея в округе о том не прознала.

Арис идет за мной, не отставая, но и не обгоняя – чтобы никто со спины не напал.

– Нету там никакой живой воды, – сообщает безразличным тоном, – обычный источник. Был.

– Почему – был?

– Потому что я давно туда не ходил, не знаю, как сейчас… Раньше у пристани нечисть водилась, но тихая.

– Это они змей твоих боялись, вот и не трогали.

Здесь Горынычу возразить нечего: того, кто говорит со змеями, лесные жители нередко принимают за своего. А люди сторонятся: как местные, так и пришельцы. Дело в том, что еще до Иванцово здесь появлялись люди из нашего мира – немного, всего сотни две человек. Арис был одним из них, попал сюда еще мальчишкой. Сейчас он немногим старше меня, но жизнь здесь другая, она меняет.

Последние домики остались позади, а вскоре асфальт под ногами сменился побитой колейкой.

– Женя, стой!

Алина отстала, но только чуть-чуть – за последнее время, много путешествуя пешком, подруга научилась быть выносливой, а вот на подъеме, как обычно, устала. Что ж, мы отошли достаточно далеко, можно и отдохнуть.

Я остановилась и обернулась, поджидая подругу. Алина подошла, сбросила рюкзак на землю и встала рядом.

Город лежал перед нами, как на ладони – нарядные домики, купола церквей, башенки стилизованных под замки гостиниц, несколько высоток в восточном районе и стрелы подъемных кранов на западе. Уходить отсюда не хотелось, но аномалия и так продержалась довольно долго, и вот-вот… По спине пробежал холодок, а где-то в животе сжался тревожный комочек. Что это значит, я уже знала.

– Жаль, хороший был город.

– Да, – тихо согласилась подруга.

Очертания домов дрогнули, поплыли пятнами акварели и растворились в прозрачном осеннем воздухе. Теперь на месте города были зеленые холмы и маленькое озерцо в центре. В зарослях у берега шевельнулось что-то темное, блеснуло глянцевым боком и пропало. Все так же плыли сияющие перламутром облака в осеннем небе, и лес тихо шелестел за спиной.

Нарядный пейзаж не радовал. Город исчез, а мы снова остались в этом чужом мире, в котором не было ни водопровода, ни газовых плит и централизованного отопления, ни радио, ни телевизора. Ни кофе. Пачки, лежащей в моем рюкзаке, надолго не хватит, как и сахара. Здесь же сладости дорогие, а кофе и чай еще не завезли из далеких стран.

– Как же мне все это надоело! – Алина пнула носком мягкой кроссовки свой рюкзак – далеко не легенький, хотя и не такой тяжелый, как у меня. – Ходим, ходим…

– Может, в Раславе и останемся, – предположила я.

Раслава – единственное в округе место, откуда пришельцев не гонят, и даже наоборот – приглашают поселиться. Тамошний воевода сразу понял, что из наших способностей вполне можно извлечь неплохую выгоду, и за короткое время превратил захолустную Раславу в богатый и процветающий город, куда с окрестностей стекаются люди в поисках чуда. Причем чудеса требуются самые разные: то болото осушить, то замок построить такой, какой здешним технологиям не под силу, а то и просто вылечить кого-то, признанного безнадежным больным. За подобные чудеса платят, обычно, не скупясь, и часть своей прибыли пришельцы сдают в городскую казну.

Мы с Алиной как раз решили перебраться в Раславу, но по дороге подруга почувствовала аномалию – проявившийся город из нашего мира – и было решено свернуть к нему. Почти две недели мы провели, наслаждаясь спокойной жизнью на съемной квартире, удобствами, которые когда-то давно казались само собой разумеющимися и такими привычными. К сожалению, съездить домой возможности не было – за границей аномалии мы попадали обратно, в этот мир-ловушку, но зато родителям удалось вырваться к нам, пожертвовав отпусками ради возможности в кои-то веки повидаться с детьми.

До Раславы путь был неблизкий – неделя времени, если пешком. В дороге приходилось осторожничать: местные относились к пришельцам с опаской, считали колдунами, причем непременно злыми. И если появлялась возможность отплатить чужакам за свой страх – редко ее упускали. Нас с Алиной частенько выручала охранная грамота, выданная ей как лекарке, но и на силу этой бумаги тоже не стоило полагаться всецело.

Подруга отрешенно смотрела на озеро, блестящее под ярким солнцем. Ее длинные светлые волосы трепал ветер, тонкие брови над карими глазами были слегка нахмурены.

– Ну что, идем? – окликнула я ее.

Алинка вздохнула, унимая раздражение и, нехотя взвалив на плечи свой рюкзак, поплелась вверх по тропинке.

К счастью, подъем закончился скоро, и дальше дорога все больше виляла между холмами, огибая крутые склоны. Лес подступал с обеих сторон, пахло дубравой. Вскоре мы с Алиной стали замечать, что в зарослях ходят грибники. Видимо, урожай был хорош – несколько человек, возвращавшихся с «тихой охоты», несли объемистые котомки, набитые доверху.

– Похоже, где-то рядом город или село, – я огляделась, послушала, нет ли кого поблизости и, сойдя с дороги, сбросила на землю рюкзак.

Чтобы не привлекать излишнего внимания, нам с Алиной пришлось одеваться в привычную для местных одежду, разве что обувь менять не хотелось, но кроссовки – неброские, под кожу, – почти полностью скрывались под широкими штанинами.

На пустынной дороге одиноким девушкам небезопасно, и мы специально не прятали наши пестрые рюкзаки, а то и надевали спортивные курточки. Возможно, опознав чужаков, бандиты десять раз подумают – а стоит ли нападать? Ведь неизвестно заранее, насколько сильным и страшным даром обладают странствующие колдуньи. А вот в поселках и городках мы скрывали рюкзаки под серыми чехлами и надевали длинные, до пят, юбки из грубого сукна. Прямо поверх штанов. Стройности это не добавляло, и поначалу Алина протестовала против такой маскировки. Но, во-первых, она и так довольно худенькая, и смотрелась изящно даже в столь нелепом наряде, а во-вторых… с ее красотой нам нечего было и надеяться остаться незамеченными.

Зато, приближаясь к спрятанному за лесом поселку, мы выглядели, как заправские грибники, спешащие домой с наполненными торбами.

Неподалеку мычала корова, слышался собачий лай.

– Ночлег искать будем или все-таки дальше пойдем? – спросила я.

– Опять ночевать в лесу? – Алина страдальчески вздохнула. – Нет уж. Нас в Раславе никто не ждет. Значит, можно не спешить.

– Да, но… – неожиданно для самой себя я согласилась. – Посмотрим, что там за поселок. Может, попутчиков найдем. Походим сегодня, поспрашиваем, кто в Раславу едет.

Подруга удовлетворенно кивнула и… остановилась. А потом с визгом отскочила на несколько метров назад.

– Женя, отойди, скорее! Там! Там!.. – она вытянула руку, указывая дрожащим пальцем на землю передо мной.

Я глянула под ноги и едва удержалась, чтобы тоже не закричать. Змеи – штук пять-шесть – угрожающе вились по земле, не приближаясь, но и не уползая с дороги. Потом из зарослей выползло еще несколько, и я поспешила отойти назад. Холодная волна страха запоздало пробежала по телу, принося слабость.

– Я туда не пойду, – прошептала Алина, словно подозревая во мне твердое намерение сунуться в самое змеиное кубло.

Заросли рядом были достаточно густыми, чтобы нам не захотелось в них лезть. Но зато, вернувшись немного, мы увидели ответвление дороги, уходившее вправо. После недавнего дождя на нем остались следы колес, да и вышедший из леса грибник, поправив наполненный до краев короб за спиной, свернул на эту дорожку. Мы решили последовать его примеру.

Почти одновременно с нами к развилке подошел дедок с тощей котомкой за плечами. Покачал головой:

– Не здешние, чтоль? Хорошо, что вернулись. Прямо нельзя ходить, опасно там.

– Почему? – тут же поинтересовалась Алина. – Из-за змей?

– Каких змей? – удивленно спросил он.

– Там, на дороге, – объяснила подруга, бледнея от одного воспоминания о пережитом страхе.

– Ну, про змей не знаю… – дедок поправил котомку. – Змеи тут дело обычное. Если ходить осторожно – не тронут. А опасно там потому, что колдуны эти, – он суеверно поплевал через плечо, а мы с Алиной украдкой переглянулись, – ловушек своих понаставили. Прямо на дороге, как паутину. А мы у них за мух, значит…

О ловушках я уже слышала, но ни разу не видела – и слава Богу! Мало кто их умеет ставить, и едва ли не меньше тех, кто смог бы обезвредить, потому как обычный человек ничего не почувствует и не поймет, пока не свалится недвижный на землю, отдавая все силы неизвестному злодею. Говорят, что с помощью этих ловушек колдуны становятся всемогущими и почти бессмертными.

– Ужас, – почти одновременно сказали мы с Алиной, всем видом выражая сочувствие несчастным жертвам произвола наших земляков.

– И верно, ужас, – согласился старичок. – Ребятишки в лесу частенько играют, попервах они и попадались. Пока смекнули мы, что к чему, семь человек померло. И чтоб хоть один колдун! Так нет – все тутошние, остаповские да криничанские.

Да, после таких рассказов начинаешь по-настоящему понимать, отчего пришельцев, мягко говоря, не любят.

– А нельзя попросить другого колдуна ловушку прибрать? – я вопросительно глянула на старичка, тот хмыкнул невесело.

– Если б оно так просто… Мало кто за такое дело возьмется. И опасно ведь. А если хозяин ловушки узнает – и того хуже, – он замолчал, потеребил седую бороду. – Кума говорила, что староста будто нашел кого, но меня тут с месяц не было, не знаю – может, уже и нет никакой ловушки, только лучше уж пока туда не ходить. В обход-то оно дольше будет, зато вернее.

Дорога вынырнула из леса, открыв расположенное в долине между холмов село – большое, с базарчиком, постоялым двором и корчмой на окраине. На зеленом склоне, где паслось деревенское стадо, красовалась церковь: нарядная, с яркими снежно-белыми стенами и серебряным куполом.

С попутчиком мы попрощались на первом же перекрестке и пошли вдоль заборчиков, из-за которых доносился собачий лай – звонкое тявканье мелюзги и хриплое бухыканье цепных псов. В трактире останавливаться не хотелось, там зачастую и компания собирается не из приятных, и достаточно умников, способных узнать в нас с Алиной пришельцев. Пришлось стучаться в калитки, пока молодая хозяюшка не подсказала попроситься на ночлег к одинокой вдове, живущей на другом краю села, недалеко от церкви.

Воздух постепенно напитывался запахом осени. Листья еще не пожелтели и держались на ветвях, и не было дымных костров, но ощущение ушедшего лета становилось все отчетливей.

– Жень, – позвала Алина, – я бы хотела зайти в эту церковь.

– Зачем?

– Просто, – откинув с лица длинную прядь, подруга смотрела на церквушку. Улица, по которой мы теперь шли, упиралась прямо в низенькие ворота, гостеприимно распахнутые.

– Если «просто», то не стоит.

Идея посещения церкви мне не нравилась. Церковники вообще относились к нам крайне агрессивно: мол, исчадия ада, наделенные дьявольской силой. Колдунов и ведьм здесь не жгли, но вполне могли забить камнями, заколоть вилами или привязать в лесу диким зверям на поживу. Последнее называли божьим судом, объясняя, что справедливости ради хищники не тронут несчастного, если он невиновен в сговоре с бесами, наведении порчи и других богомерзких деяниях.

– Ну, Жень, нас ведь не узнали! – возразила Алина.

– Это еще ничего не значит! Знаешь, что сделают с ведьмой, пойманной прямо в церкви? Вот-вот, я тоже предпочитаю этого не знать, – взгляд зацепился за зеленые ворота, украшенные красочной росписью. Под забором цвели бордовые астры. – Нам сюда!

Я постучала в калитку, из-за которой в ответ послышался лай. Пёс, захлебываясь, рвался с цепи, но на диво быстро примолк – стоило лишь появиться хозяйке. Вдова была не молодой, но еще далеко не старой: миловидная женщина лет сорока. На вопрос о ночлеге ответила приглашением войти и, шикнув на встрепенувшегося пса, повела нас в дом.

В хате оказалось чистенько и уютно, лавки застелены синими ткаными ковриками с рыжей отделкой, на окнах – беленькие занавесочки. Гостевая комнатка маленькая, но приятная и вполне удобная, с двумя кроватями и столиком. Хозяйка обещала нас покормить, а еще рассказала, к кому можно напроситься в попутчики до Раславы – ее сосед как раз собирался ехать на большой рынок, торговать яблоками и поздними грушами, и мог довезти нас почти до самого города.

На радостях, что завтра не придется идти пешком, Алина помогала хозяйке готовить ужин. Я вышла во двор, стараясь прятаться в тени старой сливы, чтобы не видели с улицы.

Вечерело. Над селом разнесся колокольный звон, и вверх по дороге потянулись люди, все больше женщины в платках, тщательно скрывающих волосы. Наша хозяйка почему-то не вышла, и хорошо – значит, не будет удивляться, что и мы с Алиной не торопимся на службу.

Ужинали голубцами. Вдова ела немного, больше говорила, пересказывая местные сплетни. Видно, давненько не было у нее столь терпеливых слушателей, готовых выслушать любые новости, пусть даже годичной давности. В конце концов, Алина решила перевести разговор на более интересную тему.

– Мы слышали, что тут в лесу, недалеко от деревни, какой-то колдун ловушку поставил.

– Да, верно, – женщина как-то сразу погрустнела. – Была ловушка.

– Значит, ее уже нет? – уточнила подруга.

– Как будто нет, – было видно, что эта тема хозяйке не по душе. Она задумчиво посмотрела в темное окно, оглянулась на образа. Вздохнула. – Неприятная история вышла.

Мы с Алиной молчали, всем видом демонстрируя крайнюю степень заинтересованности. Женщина поднялась и, перекрестившись, завесила иконы пестро вышитой занавеской.

– Было дело вот как, – тихо начала она, присаживаясь за стол. – Три дня назад староста привел колдуна, чтобы тот ловушку убрал, да место от злой силы очистил. Ну, колдун послушал, узнал, что, где и как, и на рассвете в лес пошел. А к вечеру вернулся страшный весь, волосы попалены, шатается, словно пьяный, и глаза такие дикие, будто умом тронулся. Наши мужики испугались, вилы похватали, жерди – кто до чего дотянулся. Колдун, хоть и совсем как не в себе был, увидел их да остановился у опушки. Тут как раз наш батюшка Георгий подоспел. Молитву стал читать да крестным знамением колдуна осенил, отчего тот сразу и свалился замертво.

Женщина замолчала, глядя на нас с Алиной округлившимися темными глазами и ожидая реакции. Что ж, меня рассказ действительно впечатлил, потому как впервые я слышала, чтобы колдуны так боялись крестного знамения, что умирали на месте.

– И что вы с ним дальше сделали? – осторожно поинтересовалась я.

– С кем?

– С колдуном этим… то есть с трупом?

– А… – женщина снова вздохнула, косясь на прячущую иконы занавеску. – Закопали его. Мужики в лес утащили. Кузнец наш, Михай, с ними ходил, копать помогал. Ну, наши-то после все думали, как бы проверить – правда ли колдун этот ловушку убрал. Ходить-то боязно. А тут еще змей наползло – шипят, на дорогу не пускают. Видать, охраняют колдунову могилу.

Она замолчала, да и мы с Алиной тоже не спешили нарушать тишину, молча переваривая услышанное. История была не то чтобы неприятной, но походила на страшную сказку, какую впору рассказывать темными вечерами. Да только в этом мире страшные сказки и реальность порой слишком тесно переплетались друг с другом.

Видимо, наша реакция удовлетворила рассказчицу. Женщина поднялась из-за стола, развела руками:

– Вот так-то. Дорогой той не ходим, потому как и змеи, и непонятно, есть ли ловушка. Наш-то батюшка, поди, не проверял… И человека, прости Господи, сгубили. Даром что колдун – все равно жаль. Может, он ничего плохого и не хотел… – вдова отдернула занавесочку в молитвенном углу и перекрестилась на образа.

Рано утром, с первыми петухами, хозяйка разбудила нас с Алиной и, быстренько накормив, получив оговоренную заранее плату за еду и ночевку, провела до конца улицы, где уже стояла груженая телега, запряженная двумя серыми лошадками. Поздоровавшись с усатым мужчиной, сидевшем на облучке, мы торопливо устроились между мешков. Телега сразу же тронулась с места, подпрыгивая и покачиваясь. Алина смотрела на уплывающую вдаль церковь, и теперь я немного жалела о том, что мы туда не зашли: стоило бы посмотреть на того батюшку, который крестным знамением смог свалить с ног нашего земляка. А то и убить, если, конечно, это правда, и несчастного колдуна не добили после лопатами в лесу. Страшно и подумать, что все это произошло в таком тихом и мирном местечке совсем недавно – и трех дней не прошло.

Церковь ярко сияла белизной стен на фоне зеленого склона. Приятная и гармоничная картина, но я облегченно вздохнула, когда и деревня, и церковь скрылись из виду, заслоненные лесом.

Дождь, не переставая, лил вторые сутки. Денег не хватало, пришлось отказаться от нормальной еды и жевать голый хлеб.

Мы сидели за пустым столом у окна, с улицы доносился монотонный шелест. За другими столами было веселее – люди ели и пили, и все чаще поглядывали на нас. Вернее, на Алину. Ее, как всегда, заметили сразу, и уже не один мужчина приглашал нас за свой столик, но интуиция подсказывала, что лучше не соглашаться.

– Мы умрем с голоду, – мрачно констатировала Алина, украдкой поглядывая на соседний стол, заставленный снедью.

– Ничего, не умрем. Разве что похудеем немного.

– Только это меня и утешает, – вздохнула подруга, и даже немного приободрилась. Но тут же снова погрустнела. – Под этими тряпками сколько ни худей – видно не будет.

– Ничего. Вот приедем в Раславу…

– Прошу прощения!..

Мы с Алиной одновременно обернулись. Рядом с нашим столиком, приветливо улыбаясь, стоял мужчина лет двадцати восьми, с темно-русыми волосами, влажными от дождя, в коричневом дорожном костюме, с переброшенным через локоть промокшим серым плащом.

– Прошу прощения, вы не будете возражать, если я присяду за ваш столик?

– Не будут, – ответил за нас подошедший трактирщик. – Девушки уже поели и с радостью уступят вам место.

Сдерживая возмущение, я быстро огляделась и поняла, что свободных столов уже попросту нет.

– С радостью, – сердито подтвердила я и глянула на Алину. В принципе, можно было и подвинуться, сделав исключение для вежливого молодого человека, но…

– Нет-нет, не стоит, – незнакомец успокаивающе поднял руки, полы висящего на локте плаща шевельнулись, приоткрыв длинные ножны, прикрепленные у пояса. – Я найду себе другое место. Извините.

– Ничего страшного, – Алина улыбнулась и очаровательно взмахнула ресницами. – Присаживайтесь, пожалуйста. Мы не против.

Мужчина поблагодарил и опустился на свободный табурет.

– Меня зовут Леон, – сказал он. Странное имя для здешних мест, а на иностранца вроде не похож.

– Алина, – ответила моя подруга.

Я не одобряла знакомства, но тоже представилась:

– Женя. Евгения.

– Очень приятно, – ответил наш новый знакомый, при этом было видно, что не врет. Еще бы, сейчас ему наверняка завидовали очень многие мужчины в этом зале, которым так и не выпало счастья познакомиться с моей подругой. – Путешествуете?

– Вроде того, – рассказывать ему больше в мои планы не входило, но Алина неожиданно поддержала разговор и на последовавший вопрос о цели путешествия честно ответила:

– Мы едем в Раславу.

– В Раславу? – переспросил он. – Я там живу. Надеюсь, город вам понравится.

– Мы тоже надеемся, да, Жень? – Алина улыбнулась. – Нам рассказывали много интересного о вашем городе.

– Что у нас живут одни пришельцы? – мужчина хмыкнул. – Это неправда, но пришельцев у нас действительно много.

– И вы их не боитесь? – поинтересовалась подруга.

Он пожал плечами.

– А чего бояться? Люди как люди.

– Так ведь колдуны? – я ехидно прищурилась, ожидая реакции, но Леон лишь покачал головой.

– И все-таки, это просто люди, которым не повезло оказаться в неподходящее время в неподходящем месте.

В словах мужчины было слишком много правды. Оставалось надеяться, что Леон – не единственный в Раславе, кто относится к пришельцам столь доброжелательно. Или он сам из наших?

Я пригляделась к нему пристальней – благо вниманием мужчины целиком завладела Алина – красивый, лицо приятное, прямой нос, густые резкие брови над темными глазами. Костюм добротный, похоже, не из дешевых, меч в ножнах… Я не знаток оружия, но понимаю, что носить меч себе позволит далеко не каждый. Хотя, может статься, его родители полжизни копили на такую покупку! Руки красивые, с длинными пальцами, слишком чистые и светлые для крестьянина – у тех кожа грубее даже на вид. Итак, перед нами странствующий рыцарь? Нет, рыцари в этих землях не водятся. И Леон куда больше смахивает на отпрыска мелко-дворянской фамилии, отправившегося в поездку по делам благородного родителя…

На этом мои размышления были прерваны – Леону принесли заказанную еду. Мы с Алиной честно отвели глаза, потому как пожирать взглядом чужой ужин как бы неприлично, а не смотреть не получалось: полная тарелка каши в подливе с кусочками мяса притягивала взгляды. Но Леон оказался достаточно проницательным и тут же снова подозвал трактирщика:

– Еще две порции, пожалуйста!

– Сию минуту, господин, – поклонился тот.

Мы с Алиной быстро переглянулись.

– Нет-нет, не надо, пожалуйста, – возразила подруга. – Если это для нас, то мы не голодны. Правда, Жень?

Ответить я не успела. Дверь трактира отворилась, и в помещение влетел немолодой мужчина в промокшем плаще. Увидев хозяина, он быстро подошел к нему и негромко спросил, нет ли среди его постояльцев лекаря.

– Может и есть, мне не докладывали, – ответил трактирщик.

Пришедший растерянно огляделся и, прокашлявшись, произнес, стараясь, чтобы голос его звучал громко:

– Прошу прощения, уважаемые… Мне нужен лекарь. Здесь есть лекарь?

Алина и я смотрели друг другу в глаза. Она сомневалась, я тоже. Конечно, в другое время мы бы откликнулись, не мешкая, но раскрываться сейчас неосмотрительно, и клятву Гиппократа моя подруга не давала.

– Здесь есть лекарь? – повторил мужчина и уже без особой надежды добавил: – Я заплачу.

Алина вынула из внутреннего кармана охранную грамоту лекарки и поднялась.

Мастер-часовщик, Арсений Осипович, открыл перед нами дверь дома, приглашая войти. В помещении было чисто и уютно, и хотя нам предложили не разуваться, мы все же сняли грязные кроссовки, оставив их сразу за порогом.

Свет пробивался из-за приоткрытой дверцы, откуда доносились голоса – слабый мужской, скорее даже детский, и приглушенный до шепота женский. К этой-то дверце часовщик подошел, заглянул в нее и сказал только одно слово:

– Нашел.

Мгновение было тихо. Потом дверь открылась, пышная седовласая женщина в домашнем платье, с теплым платком на плечах появилась на пороге, посмотрела на нас как-то робко, словно не веря глазам.

– П-проходите, – ее голос дрожал.

Я вошла следом за Алиной. Внук хозяина дома, молодой худощавый парнишка, лежал на кровати бледный, и только на щеках алел неестественный кровавый румянец.

– Что с ним? – спросила Алина.

– Наш лекарь сказал: пурпурная лихорадка, – ответил часовщик.

– Гадость, – пробормотала я, предчувствуя тяжелую ночь. Безусловно, пареньку повезло: здесь скарлатина считалась почти что смертельной болезнью. Если б мы решили отмолчаться…

Алина подошла к кровати, села на подставленный хозяином стульчик. Улыбнулась пареньку и, прикрыв глаза, положила ладони на его горящие щеки. Потом Алинкины руки мягко соскользнули на его грудь.

Хозяева смотрели во все глаза и ждали, затаив дыхание. Мужчина придерживал жену за плечи, она же вцепилась пальцами в край теплого платка и закусила губу. Я тоже смотрела и ждала. Уже научилась определять – то ли по движению ресниц, то ли по бледнеющему лицу подруги – когда нужна помощь. И вот – подошла, положила руки ей на плечи, позволяя собственным жизненным силам перетекать в тело той, кому они были сейчас нужнее.

Мы вышли из комнаты в обнимку: Алина почти лежала на моем плече, едва переставляя ослабшие ноги. Такие болезни – не то что рана или перелом – лечатся куда трудней, и больше сил забирают. Я-то еще держусь, но вот подруга…

Речи о том, чтобы мы возвращались в трактир, даже не заводили. Нам постелили в хозяйской комнате, а когда я уложила Алину на кровать, часовщик вручил мне мешочек, приятно звякнувший о ладонь. Посчитать, сколько там, я еще успею – не до того. Подруга отключилась сразу. Я решила последовать ее примеру. Легла, подбила плечом подушку, подтянула одеяло – и внешний мир утонул в омуте глубокого крепкого сна.

Была глухая ночь. Я проснулась с гудящей головой и неприятным ощущением прерванного отдыха. Стук повторился, на этот раз не во сне, а наяву.

– Вот черт, – поднялась, быстро проверила рюкзаки, прикинула на глаз, сможем ли мы в случае чего выбраться через окно. Чувство опасности становилось все сильней, хотелось убежать… Но не босиком же! Так, Алину разбужу позже, сперва кроссовки.

Хозяева уже стояли у двери наготове: женщина держала свечу, мужчина – топор.

– Кто там? – спросил часовщик. Я молча взяла нашу с подругой обувь и прислушалась.

– Свои! – донеслось снаружи.

– Кто? – повторил мужчина.

В дверь тяжело ухнули кулаком.

– Эй, хозяин, а ну-ка открывай, если не хочешь красного петуха под крышу!

Понимая, что медлить нельзя, я скрылась в комнате. Обуваясь, потормошила спящую Алину. Подруга пробормотала что-то, но не проснулась.

– Алина! Алина, вставай! Бежать надо, срочно! Эй, ты слышишь?

Без толку. Кое-как я ее обула и с обреченным видом вернулась в горницу, впору чтобы услышать, как неизвестные за дверью требуют выдачи им «бесов нечистых» и «сатанинских отродий». Проще говоря, колдунов, то есть нас.

«Господи, если ты все-таки есть, и если ты меня слышишь – помоги! Пожалуйста. Хотя бы ради Алины – она ведь верит в тебя, молитвы знает, в церковь ходит»… Я перевела дыхание и неуверенно сказала:

– Открывайте.

Они не боялись – это я сразу поняла. Четыре противно ухмыляющиеся рожи, в руках у одного – нож, у другого – дубинка, да и остальные наверняка что-то припрятали.

– Ну, чего надо?

– А где подруга? – гаденько-сладким голосом спросил тот, что стоял ближе всех.

– Спит, – сурово свожу брови и скрещиваю руки на груди, демонстрируя фальшивую уверенность в собственных силах. – Чего надо, спрашиваю?

– Ты, детка, буди свою подружку, – угрожающе посоветовал бородач с дубинкой. – С нами пойдете.

– Чего ради?

– А того, что в нашем поселке колдуньям не место!

– Вот как? – улыбаюсь. – И с чего это вы такие смелые? Не терпится на собственные потроха посмотреть?

– Ты бы не кривлялась, детка, – снова подал голос бородач. – Не на тех нарвалась. Давай, тащи сюда подружку свою, и шмотки прихвати. И чтоб быстро!

Уверенности этим четверым не занимать. Словно знали, что не будет ни громов, ни молний, ни прочих неприятностей. Но – откуда?

– Последний раз предупреждаю! – я подняла руки, еще не зная, как закончить этот бездарный спектакль. Четверо смотрели с ухмылками, потом один вдруг захрипел и тяжело свалился в грязь.

Остальные обернулись на звук и пропустили тот миг, когда из-за угла дома вылетела черная тень и метнулась к ним. Клинок мелькнул, поймав отблеск света, и еще один незваный гость упал прямо у крыльца. Двое оставшихся, почуяв опасность, бросились бежать. А неожиданный заступник быстро вытер меч о чужую одежду и поднялся. Свет из приоткрытой двери упал на лицо, я узнала Леона.

Как управилась с двумя рюкзаками – до сих пор понять не могу. Леон вынес Алину из дома и быстро, едва ли не бегом, направился к трактиру. И я… тоже побежала. Проклиная тяжесть своей ноши и упрямо не желая ее бросить. Мы оказались у знакомого навеса, где стояла привезшая нас из Остаповки телега. Со стоном уронив Алинкин рюкзак на землю, я услышала голос Леона:

– Тише. Только не кричите. Подруга вам все объяснит.

Это он говорил очнувшейся Алине. Посадив ее прямо на телегу, мужчина ушел, пообещав, что скоро вернется. Подруга изумленно огляделась и уставилась на меня:

– Женя, что происходит?

Отдышка все равно не дала бы мне внятно ответить на этот вопрос.

– Потом, ладно?

Леон вернулся быстро, оседлал гнедого жеребца и тихую серую кобылку, закинул один рюкзак себе за спину. Потом подсадил Алину, сам сел на гнедого позади нее и указал мне на вторую лошадь. Признаваться, что ездила верхом лишь раз в жизни, было поздно и неуместно. Сунув ногу в стремя, я заскочила в седло и, следуя примеру Леона, стукнула пятками в лошадиные бока.

Выдержать бешеную ночную скачку было нелегко. Поэтому, когда Леон осадил гнедого, останавливаясь, я уже не думала о погоне и была рада передышке.

На свежем воздухе Алина немного пришла в себя. Леон усадил ее на бревнышко, закутав в свой плащ. Я же достала из рюкзаков теплые куртки, одну протянула подруге, вторую надела сама. Дождь прекратился, в лесу было влажно и тихо. Сперва мы слушали, как срываются с листьев капли, потом Алина пододвинулась ко мне, прижимаясь боком.

– Женечка, ты мне все-таки расскажешь?..

Во время скачки мы с Леоном в общих чертах объяснили ей, что надо оказаться как можно дальше от нехороших людей, которым очень не понравились две молодые и практически беззащитные колдуньи. Теперь мне пришлось рассказать ей более подробно о произошедшем.

– Кстати, – я вдруг вспомнила, что оставила Леона без слов благодарности. – Спасибо. Не знаю, откуда ты появился, но очень вовремя.

– Если честно, я за вами следил, – он развел руками, словно извиняясь. – Когда вы вышли из трактира, пошел следом и ждал возле дома, собираясь проводить вас обратно.

– Зачем?

– К пришельцам не везде относятся так, как в Раславе, – его взгляд остановился на лице Алины, что-то мелькнуло в нем, похожее на сожаление. – На дорогах теперь небезопасно, особенно для таких, как вы. Поэтому я очень прошу позволить мне сопровождать вас до Раславы.

Несмотря на вежливый тон сказанного, создавалось впечатление, что отказа он не примет, и уже знает, как уговорить нас согласиться на и без того заманчивое предложение.

– Мы будем очень рады, – ответила Алина за двоих.

– Спасибо, – он кивнул, словно поклонился, и присел рядом с нами на бревно. Алина вернула ему плащ, и мужчина завернулся в него, прячась от пробирающей сырости. – Только мне придется попросить вас сделать небольшой крюк.

Мы с Алиной переглянулись и согласились, что нисколечко против этого не возражаем.

Вот только утром, когда рассеялся влажный туман, я вдруг поняла, что узнаю дорогу. Три дня назад по этой ухабистой колейке, теперь размытой дождем, нас везла из Остаповки груженная мешками телега. Подозрения усиливались с каждой минутой, а вскоре я заметила, что Алина тоже вертит головой, растерянно оглядываясь по сторонам. Потом обернулась к Леону, который по-прежнему сидел на гнедом позади нее:

– А куда мы едем?

– В Остаповку. Это недалеко…

– В Остаповку? – хором переспросили мы, и подруга изумленно добавила: – Мы как раз недавно оттуда.

– Да? – мужчина повернулся ко мне, словно ища подтверждение сказанному. – Тогда, может, вы знаете… Возле Остаповки в лесу была ловушка.

– Да, была, – подтвердила я. – Женщина, у которой мы останавливались, рассказывала, что несколько дней назад их староста привел кого-то, чтобы эту ловушку уничтожить.

– И что дальше? – настороженно спросил Леон.

Алина молчала – ей не хотелось пересказывать услышанную нами мрачную историю. Пришлось мне.

Мужчина слушал.

Неотрывно смотрел прямо, на дорогу, хмурился, и очень-очень внимательно слушал, а когда я закончила, молчал долго, и мы, видя, что рассказ этот его расстроил, тоже молчали, лишь переглядывались украдкой.

– Значит, там были змеи? – наконец уточнил он. – Тогда он может быть еще жив. Поспешим.

Солнце поднималось выше и нещадно жарило, словно отыгрываясь за два дня ненастья. Дорога быстро просыхала. В просвете между деревьев показалась деревня и белоснежная церковь на зеленом склоне, но мы свернули на узенькую дорожку, огибая Остаповку лесом. Потом повернули еще раз и оказались в очень знакомом месте.

– Здесь, – сказала я, указывая вперед, на землю.

Леон спешился, прошел несколько шагов вперед и остановился. Перед носками его высоких сапог в редкой траве вились змеи, негромкое угрожающее шипение достигало слуха, и любому нормальному человеку хотелось убежать как можно дальше от этого странного скопления гадов. Но Леон остался на месте. Прислушался и, видимо не услышав того, чего хотел, крикнул:

– Эй, Горыныч, ты здесь?

Я вздрогнула и принялась озираться по сторонам. Если б сейчас из зарослей, с треском ломая ветки, выбрался упитанный трехголовый змей, я бы, пожалуй, не удивилась. Но в лесу было по-прежнему тихо, и… мы ведь искали человека? Мужчина подождал немного и снова крикнул:

– Это я, Леон! Если ты меня слышишь, убери своих сторожей! Дай мне подойти!

Кто бы там ни был, кто бы ни сидел сейчас на месте бывшей ловушки или на могиле убитого местными колдуна – он явно не собирался подпускать нас к себе.

Лошади возмущенно фыркали, не желая приближаться к кублу. Люди оказались менее разумными: угадав, что Леон в любом случае пойдет туда, пусть даже придется прыгать по змеиным головам, я соскочила с перепуганной кобылы и сделала несколько шагов вперед. Алина подошла сзади, вцепилась в мою руку, словно собиралась чуть что – силой тащить меня назад.

– Не слышит, – прошептала она и, вздрогнув, прижалась к моей спине: – Женя, смотри!

Гладкие змеиные тела заструились в стороны, освобождая проход.

Дорога сузилась, тень от листвы стала гуще. Мы шли осторожно, глядя под ноги, проверяя, а нет ли впереди еще одного шипяще-ползущего сюрприза. Внезапно Леон остановился.

У дороги стоял деревянный столб, обугленный дочерна. Возле него в траве что-то темнело, и сперва показалось, что снова змеи, но это была всего лишь цепь. Один конец обмотан вокруг толстого ствола векового дуба, второй убегал под кустарник, в тень. Несколько секунд мы всматривались, потом Алина вскрикнула и отшатнулась.

Цепь заканчивалась железными браслетами, замкнутыми на почерневших руках. Неподвижное тело, полностью покрытое грязью, почти сливалось с еще влажной после ливня землей. Вот вам и труп колдуна. Только цепи зачем? Видно, колдун был еще жив, когда местные доброхоты под руководством священника затащили его в лес и щедро наградили за оказанную услугу.

Леон молча полез под кусты. Вытащил тело на дорогу, уложил и вдруг тряхнул за плечи.

– Арис! Арис, чтоб тебя!.. Открой глаза, Арис! Ты меня слышишь?

Лицо оставалось неподвижным, только на нем появились вдруг две щелочки глаз. Я вздрогнула от неожиданности, потому как до сих пор не верила, что человек жив. Мутный взгляд остановился на нас с подругой. Стало жутко. На обочине в траве что-то зашевелилось, и на дорогу поползли змеи.

– Леон!

Мужчина обернулся на мой голос, мгновенно сообразил, что происходит, и резко, наотмашь, ударил колдуна по лицу.

– Арис, прекрати!

Помогло. Взгляд пришедшего в сознание человека стал осмысленным. Змеи остановились почти у наших ног и, словно растерявшись, некоторое время елозили на месте. После уползли прочь.

Убедившись, что нам с Алиной больше ничего не угрожает, Леон коротко бросил: «держись», поднялся и, вынув меч, рубанул цепь. Его товарищ попытался что-то сказать, но у него толком не получилось даже открыть рот. Леон наклонился, поднял Ариса за плечи и потащил к лошадям.

Расположились мы прямо посреди заброшенной дороги. Леон пытался напоить Ариса водой из фляги. Алина опустилась рядом на колени и, поводив руками над телом колдуна, осторожно приподняла пальцами край грязной рубахи.

– Ранен, – сообщила она.

Рана была несерьезная – глубокий порез с воспалившимися краями. Это вам не скарлатина… Моей подруге вылечить такое – дело нескольких минут. Если постараться, то не останется даже шрама.

Алина замерла, держа у раны ладонь, но, вопреки обыкновению, ничего не происходило. Я села на корточки рядом с ней.

– Что случилось?

– Не знаю, – подруга испуганно и немного виновато смотрела то на меня, то на Леона. – Может, у меня сил не хватает?..

– Это у него сил не хватает, – перебил мужчина.

– Если дело только в этом… – хватаю грязное запястье, киваю Алине. Подруга вновь склоняется над раной, прикрывает глаза, а мне остается делать то единственное, что умею – делиться.

Солнце клонилось к закату. Небо над вершинами деревьев рыжело. Гнедой жеребец и серая лошадка, впряженные в раздобытую Леоном в Остаповке повозку, мирно трусили по наезженной дороге. Алина, еще не отдохнувшая после ночи и вновь потратившая силы на лечение, очень старалась не заснуть, но, в конце концов, устроилась в уголке, подложив ладони под щеку. Леон, сидящий на передке, то и дело оборачивался, с улыбкой поглядывая на нее и, тревожно, на неподвижным грузом лежащего в повозке Ариса.

Спасенный нами человек больше не терял сознание – он смотрел в небо, изредка прикрывая глаза, словно для отдыха. Иногда я ловила его отрешенный взгляд на себе, но не могла понять – видит ли он меня на самом деле или смотрит сквозь, не замечая.

Прошло много времени, прежде чем Арис таки пошевелился. Повернул голову, уперся взглядом в спящую Алину, приподнял руку, опустил и хрипло позвал:

– Леон…

Мужчина осадил лошадей, останавливая повозку, и перебрался к нам.

– Ты как? Есть-пить хочешь? – спросил он, склоняясь над лежащим. Тот отрицательно качнул головой.

– Леон… Ты не один?

– А ты не видишь? – удивился мужчина.

– Я много чего вижу, – взгляд Ариса вновь обратился к моему лицу, потом скользнул куда-то в сторону и наконец остановился на Алине.

– Со мной две девушки, – ответил Леон, стараясь говорить спокойно, хотя странный вопрос его взволновал. – Вот, Алина и Евгения.

– Ясно, – Арис закрыл глаза.

Подождав немного, Леон снова взялся за поводья, и повозка, покачнувшись, тронулась.

– И что это было? – тихонько поинтересовалась я, но ответа не дождалась. Лежащий в повозке мужчина вдруг принялся взволнованно ощупывать грудь.

– Где… где мой змей?

Я не удержалась и спросила:

– Змей Горыныч?

– У него была ручная змея… или змей, – отозвался Леон. – Не знаю, как он их различает.

Тем временем, не найдя своего ползучего друга ни за пазухой, ни поблизости, Арис протянул руку и стал тихо постукивать по бортику согнутым пальцем. Потом попытался приподняться.

– Останови. Я пойду, поищу.

– Не дури! – бросил через плечо Леон.

И тут повозка резко остановилась. Лошади испуганно ржали, били копытами, пытаясь пятиться. Когда я глянула вперед, поняла – почему. Снова эти змеи, снова… Не дожидаясь, пока наш спутник во второй раз попытается привести товарища в чувство пощечиной, я схватила Ариса за ворот и с силой тряхнула.

– Либо ты сейчас же уберешь своих гадов, либо…

Над ухом раздался визг Алины – она проснулась и увидела окружающих нас змей. Наверное, этот звук вывел Ариса из дремотного ступора. Ползучее воинство растеклось по сторонам, спеша убраться с дороги.

– Что это было? – шепотом спросила подруга.

– Черт его знает, – я разжала пальцы. Наш змеиный воевода закрыл глаза и, кажется, заснул.

Уже затемно мы въехали в небольшой, примостившийся у дороги поселок. Гостиный дом был наполовину пуст, комнаты нашлись сразу – и для нас с Алиной, и для мужчин. О еде, цене и прочих условиях договаривался Леон. Мы подождали его в комнате, карауля спящего Ариса, для которого служки принесли деревянную бадью с теплой водой.

– Надо будет помочь… – Алина с сомнением разглядывала спящего, отмыть которого представлялось задачей чрезвычайно сложной. – Как думаешь, Жень?

– Согласна отдать ему последние силы, только чтобы не помогать, – я устало опустилась на низенький табурет и прислонилась спиной к стене. – Будем надеяться, Леон с ним справится сам. Хватит нам змей на сегодня…

– Женечка, ты знаешь, я боюсь оставлять Леона здесь, с ним, – подруга оглянулась на дверь и, понизив голос, добавила: – Вдруг он снова?..

Что именно «снова» – объяснять не приходилось. Перспектива проснуться в змеином кубле не улыбалась никому.

Лунный свет серебрил пол у окна. Алина не спала, все прислушиваясь к тому, что происходило за стеной. Но на улице разыгрался ветер: стучали ветви, поскрипывала форточка, шум не позволял расслышать ни плеска воды, ни голосов в комнате Леона. Я закрыла глаза и поудобнее подбила подушку, очень надеясь, что змеи – ни во сне, ни наяву, – не помешают мне выспаться.

Проснулась рано. Было скучно, и очень хотелось заглянуть к Леону, узнать, все ли в порядке, и не превратилась ли за ночь соседняя комната в кубло ползучих гадов. Но идти одной было как-то неудобно, а потому пришлось почти час ждать, пока мои нарочито громкие шаги и скрип молний на рюкзаке разбудят Алину.

Без четверти восемь мы с подругой уже стояли у соседней двери. Леон открыл сразу и, приложив палец к губам, жестом пригласил внутрь.

Змей не было. На полу темнели непросохшие пятна от вчерашнего купания. В углу беспорядочной кучей валялась грязная одежда. Сапоги и пояс Ариса, вычищенные, лежали на полу у кровати, на которой, по уши завернувшись в пестрое одеяло, спал сам колдун.

– Все в порядке? – шепотом спросила я Леона, тот кивнул.

– Да, спасибо. Если б не вы, я бы, наверное, не довез его живым.

Мужчина глянул на спящего и, предложив нам сесть, продолжил:

– Место, в котором находилась ловушка, еще какое-то время может вытягивать силу. Прохожий почувствует лишь легкую усталость, но если остаться там надолго, можно умереть.

– А за что его там приковали?

Леон пожал плечами.

– Проснется – спросим.

В это время человек под одеялом зашевелился. Повернулся к нам лицом, открыл глаза и резко сел.

Он был темноволосый и загорелый, подбородок покрыт черной щетиной, густые брови сведены к переносице. Взгляд серо-зеленых глаз, изучив наши с Алиной лица, вопросительно обратился к Леону.

– Это Алина и Евгения, – ответил тот. – Помнишь? Вчера они тебя лечили.

– Значит, не померещилось, – пробормотал Арис и вздохнул как будто с сожалением. – Мне надо подняться…

– Помочь? – с готовностью предложил Леон.

– Нет! – рявкнул его товарищ, прямо как заправский Змей Горыныч – не хватало только пламени и дыма из ноздрей. Потом добавил спокойнее: – Пусть уйдут.

Алинка первой сообразила, что новый знакомый просто хочет одеться без нашего присутствия, и потащила меня к двери. Уходить мы не собирались и остались поджидать в коридоре. Вскоре дверь отворилась, Арис в одежде Леона, которая была ему чуть узка в плечах и длинновата, смерил нас с подругой недружелюбным взглядом и, пошатываясь, направился к лестнице.

– Стеснительный какой! – фыркнула я, обиженная его неблагодарностью. И прислушалась: – Сейчас грохнется.

Судя по тому, что грохота мы не услышали, колдуну удалось таки спуститься по лестнице и выйти во двор. Подруга вздохнула и вернулась в комнату, я последовала за ней.

– Он всегда такой, – объяснил мужчина, словно извиняясь за Ариса.

Алина поправила одеяло на кровати Леона и села, сложив руки на коленях.

– Он – твой друг? – спросила.

Мужчина кивнул, а я удивленно покачала головой: и как такие разные люди находят общий язык?

Горыныч вернулся довольно скоро, все такой же мрачный. Пересек комнату и с явным облегчением уселся на кровать. Молчание затягивалось, Леон первым решил его нарушить.

– Арис, я бы хотел узнать, что произошло.

– А они? – косой взгляд в нашу сторону.

– Они спасли тебе жизнь, – прозвучал мягкий упрек.

– Не помню, – Горыныч отвел глаза. Я уже собиралась предложить Алинке гордо удалиться, но друг Леона все же решил не обращать на нас внимания.

– Ничего не случилось, – он говорил с неохотой. – Наверное, золота пожалели. И решили, раз такое дело, можно не платить…

– Ты же ранен был, – перебил Леон. – Зачем пошел?..

– Я что, похож на идиота? – огрызнулся Арис. Глянул на нас с Алинкой, медленно перевел дыхание, успокаиваясь. – Какая-то зараза в лесу возле ловушки пряталась. Меня подстрелили, когда я середину нашел и поджег. Надо было сразу уйти, но пламя разгорелось, могло на лес перекинуться. Пришлось подождать…

– А потом?

Арис пожал плечами:

– Не помню.

– Совсем? – Леон нахмурился. – Ведь кто-то же их надоумил оставить тебя в лесу, наверняка… Иначе бы просто убили.

Колдун кивнул, соглашаясь.

– Может, там был кто-то из ваших?

– Не помню, – повторил Арис.

– Ну хоть что-то?..

Колдун поежился, словно от холода, и на этот раз промолчал.

– Ладно, – Леон поднялся. – Я распоряжусь насчет завтрака. Думаю, будет лучше, если его принесут сюда.

День прошел относительно спокойно. Арис-Горыныч после еды снова уснул, и вылеживался почти весь день. Мы с Алиной так и не дождались от него благодарности. Леон пытался оправдать его поведение тем, что, после нескольких дней, проведенных на грани смерти, Арис еще не пришел в себя, но мне казалось, что одно единственное спасибо не лишило бы его последних сил.

На следующее утро собирались в путь. Леон где-то раздобыл лошадей – еще двух, чтобы каждый из нас мог ехать верхом. Серая кобылка Сойка, смирная и покладистая, вновь досталась мне, как самой неопытной наезднице. Подобное расточительство настораживало, тем более что наш благородный спутник взял на себя все расходы по оплате проживания и еды в трактире. Мы с Алиной чувствовали себя неловко, но решили подумать об этом позже. В Раславе. К тому же лошадей мы вернем, а деньги, чтобы расплатиться за остальное, лежат в маленьком мешочке, полученном от часовщика.

Леон ехал впереди, я украдкой смотрела в его спину – прямую, с широко развернутыми плечами. Не знаю, по каким чертам можно отличить хорошего наездника, но в данном случае все было ясно по той гармоничной картине, которую представляли собой всадник и его конь.

Алинка старалась держаться поближе ко мне и тоже смотрела на Леона. Потом осадила коня, чуть приотстав.

– Скажите, Арис, а вы из какого города?

Надо же, я почти забыла о том, что позади нас едет еще один всадник! Он молчал и выглядел столь неприветливо, что желания обратиться к нему с расспросами лично у меня не возникло. А вот Алина решилась.

Он ответил, хоть и не сразу. Оказалось, мы почти что земляки – из соседних областей.

– А как вы сюда попали? – продолжила расспросы подруга. – Тоже из Иванцово?

– Нет. Я… – он кашлянул, – я давно здесь.

– Давно? – переспросила Алина. – Мы с Женей слышали о том, что люди из нашего мира появлялись здесь и раньше, но еще никого не встречали, – она подождала немного, и видя, что собеседник не горит желанием развивать тему, повторила вопрос: – Так как вы сюда попали? Если это не секрет, конечно…

Арис помедлил с ответом, и я уже отчаялась услышать объяснение, но разговор неожиданно поддержал Леон.

– Это не секрет. Все, кто попадал к нам в то время, рассказывали о волшебных стеклянных шарах. Стоило разбить его – и человек оказывался в нашем мире. Эти шары должны были исполнять желания, если взять в руку и загадать.

– И как, исполняли? – поинтересовалась я.

Леон промолчал, мы с Алиной выжидательно уставились на Ариса.

– Да, – нехотя ответил тот.

– А зачем же ты его разбил?

На этот раз ответа мы не получили. Ну и ладно, и так было о чем подумать. Интересно, а сохранились ли в этом мире такие шарики-порталы? Если да, то вот она – возможность вернуться домой. Но мы-то с Алиной желаний на стеклянные шарики не загадывали и уж тем более не разбивали их. Так почему?..

Подруга опередила меня, озвучив этот вопрос.

– В вашем городе… Иванцово, да? – Леон задумчиво нахмурил брови. – Там было такое место, где ученые мужи проводили опыты. Под землей. Откуда-то к ним попало несколько таких шаров, их собирались изучать… Они говорят, что не замышляли ничего плохого, просто не знали, с чем имеют дело.

Короткий привал, еще несколько часов пути и ночевка в Ручейном, на постоялом дворе, хозяин которого знал обоих наших спутников. Но если с одним поздоровался почти по-дружески, то на второго, Ариса, зыркнул с неприкрытым опасением, словно боялся запустить свинью в посудную лавку.

Вместе с наполненными аппетитным кушаньем тарелками Леону принесли свиток.

– От воеводы, – сообщил хозяин. – Вам наказывали отдать, ежели объявитесь.

Леон читал недолго, потом передал Арису. Тот прочел, пожал плечами и вернул послание.

– Поеду, – коротко сказал он.

– Уверен?

– Деньги все равно нужны, – колдун почесал затылок, окончательно растрепав волосы. – И дело, похоже, не терпит… Только скажи воеводе: если снова не заплатят, с него потребую.

– Лучше не надо, – посоветовал Леон после недолгого размышления. – Скажешь мне, я все улажу, хорошо? А стражу я предупрежу, чтобы тебя пропустили в город.

Мы с Алиной молча переглянулись, но рассудили, что не слишком прилично интересоваться чужой корреспонденцией и совать нос в дела, нас не касающиеся. А потому сосредоточились на еде.

Наутро Арис доехал с нами до развилки. Прежде чем свернуть на дорогу, убегающую в поля к видневшейся вдалеке деревушке, мрачно предупредил Леона:

– Будь там осторожней, – и, скользнув взглядом по нам с Алиной, наконец-таки выдавил: – Спасибо.

Леон обещал, что уже сегодня мы будем ночевать в Раславе, и не обманул. Городская стена – высокая, сложенная из ювелирно подогнанных массивных каменных глыб – иллюстрировала преимущества союза с пришельцами, а также неслабую оборонную способность города, главным оружием которого были колдуны, собранные здесь в невиданном для этого мира количестве. Перед въездом в город налево от дороги располагался огромный шумный рынок. Хотелось пройтись по рядам, и я с трудом подавила в себе это желание – после, когда обоснуемся на новом месте, тогда и станет ясно, сколько можно потратить, и что необходимо купить в первую очередь, а что – во вторую. Алина тоже смотрела с сожалением. Леон заметил это, предложил свернуть, но мы твердо отказались и поехали к воротам.

Город показался на удивление чистым и светлым – мощенные брусчаткой улицы, стены двух-трехэтажных домиков выкрашены в радостные цвета. Наверняка, все это не без помощи наших. Главное, что небоскребов не настроили… Я вдруг поняла, что в Раславе вполне может быть и водопровод, и другие удобства – есть ведь, кому строить, и ничего придумывать-изобретать не надо.

Мы проехали через центральную площадь, свернули в боковую улицу с нарядными невысокими зданиями. Леон остановил лошадь у калитки аккуратного голубенького домика и, поднявшись на крыльцо, позвонил в колокольчик.

Дверь открыла женщина, которую, несмотря на солидный возраст и снежно-белые волосы, язык не поворачивался назвать старушкой. Румяная, пахнущая сдобой, в белой блузе и пышной синей юбке, из-под подола которой кокетливо выглядывали рюши. Она радушно поздоровалась с нами, сказала, что у нее как раз есть несколько свободных комнат. И если нам с Алиной понравится и жилье, и цена, мы можем выбрать любую на свой вкус.

Неширокая деревянная лесенка с резным поручнем уходила наверх. Я сразу решила, что лучше смотреть комнату на втором этаже, и поднялась по ступенькам. Дом был опрятный, на светлых стенах – цветочный рисунок, очень напоминающий обои. Наверняка, тоже работа наших земляков. Комнаты обставлены просто, но уютно. И – самое невероятное и радостное – в доме действительно был водопровод! Замечательная ванная комната – хоть и одна на весь этаж, но вполне современная по нашим меркам.

– Для этого мира – условия класса люкс, – заключила Алина. И подмигнула: – Ну, почти.

– Этот люкс может быть нам не по карману, – шепотом напомнила я.

Но цена оказалась на удивление небольшой. Мы тут же договорились с хозяйкой и отправились «заселяться».

Леон проводил нас до дверей. Заглянул в комнату, удовлетворенно кивнул.

– Арина Павловна – женщина хорошая. Никто из жильцов еще не жаловался. Особенно хвалят ее стряпню, – он улыбнулся. – Мне пора, к сожалению. Я зайду завтра, узнаю, все ли у вас хорошо. И еще – надо будет сходить в городское управление, записаться в учетный список. Такие у нас правила.

Хозяйка и вправду готовила отменно. Она с удовольствием составила нам с Алиной компанию за столом, ничуть не смущаясь общества двух пусть и молоденьких, но колдуний. Ни о чем не расспрашивала, зато говорила сама, и в этот вечер мы узнали о Раславе довольно много – о магазинах, парках, аптеках, о местных мастерах и колдунах. А также получили заверения, что в этом городе пришельцы могут ходить свободно, не таясь, и что после того, как мы запишем свои имена в управские списки, нас смогут находить клиенты, и появится возможность заработать.

Переваривая полученную информацию, я долго не могла заснуть. Алина лежала на своей кровати, глядя в темно-синее небо за окном.

– Женя, – позвала она. – Скажи, а как тебе Леон?

– Ну, – вопрос застал врасплох, потому как об этом я предпочитала не задумываться, – он вроде хороший человек.

– Хороший? – подруга улыбнулась. – Это все, что ты можешь сказать? А знаешь, Жень, ты права. Он – хороший, по-настоящему. Уверенный такой, мужественный. И… красивый, правда?

Не согласиться было сложно, я предпочла уйти от ответа:

– Радость моя, ты, случайно, не влюбилась?

– Я об этом как раз подумываю, – хихикнула Алина. – Ты заметила, его здесь все знают и уважают.

– Может, наш Леон – главный мафиози этого города?

– Не похож! – весело возразила подруга. И тут же: – Жень, скажи, он тебе нравится? Хорошо, что мы его встретили, да?

– Да, – отворачиваюсь к стене, натягиваю на плечи одеяло. – Я – спать. Спокойной ночи.

Леон, как и обещал, зашел за нами утром. Город уже проснулся, на улице было полно людей и, к моему удовольствию, внимания на нас с подругой почти не обращали, разве только здоровались с нашим спутником. В Раславе колдуны действительно не таились, но и не выпячивали свою принадлежность к пришельцам, предпочитая носить местную одежду, делая исключение, например, для любимой курточки или кроссовок. Частенько на глаза попадались интересные вывески: «Живые куклы», «Строительные работы любой сложности», «Микстуры от любой болезни», «Иллюзии: от зеленых гномиков до драконов» и прочие, и прочие. Встречались и скромные надписи: «Пекарня», «Обувная мастерская», «Пошив одежды на заказ».

– Наверное, здесь много лекарей, – вздохнула Алина.

– Совсем нет, – отозвался Леон. – Всего трое на весь город.

– Не много, – согласилась я. – Но и не мало. Потому что их уже знают, и пойдут скорее к ним, чем к нам.

– Есть еще приезжие, – напомнил мужчина. – Люди съезжаются за помощью со всей округи. И… может, вы захотите указать в списках еще какие-то способности, кроме тех, о которых я знаю? Если нет – ваше право.

– К сожалению, у нас больше нет талантов, которые могли бы помочь заработать на жизнь, – я почти не соврала. Способность Алины чуять аномалии мы пока держали в секрете, не зная, насколько опасным может быть для этого мира доступ в наш. Как-то не хотелось, чтобы местные головорезы ко всему прочему обзавелись огнестрельным оружием и другими «благами» современной цивилизации.

Как использовать собственный дар с выгодой – я пока не придумала, но… напишу в анкете, пусть будет на всякий случай.

Тем временем мы вышли на широкую площадь, окруженную нарядными двухэтажными зданиями из светлого камня. Одно из них – с колоннами и барельефами, стояло посреди небольшого огороженного сада и смотрелось при этом довольно строго. Туда-то мы и направились.

Стражники уважительно здоровались с Леоном и вежливо – с нами. В огромном зале было светло, широкая лестница напротив входа поднималась на второй этаж, но мы не пошли туда – свернули направо и, пройдя вслед за нашим спутником по коридору, оказались в просторном помещении с длинными стеллажами, заставленными папками разной толщины.

У самой двери, за деревянной стойкой сидел человек и что-то писал. Нехотя оторвавшись от своего занятия, он поздоровался, узнал, зачем мы пришли, и принес бумаги, которые надо было заполнить. Он уже знал, что большинство пришельцев так и не научились правильно писать по-здешнему, только читать, и поэтому предложил помощь, но Леон вызвался сам заполнить под диктовку наши бумаги, и мы с Алиной не возражали.

Указать требовалось имена, способности и адрес, по которому нас можно найти в Раславе. И обязательно подписать договор не использовать свой дар во вред или вопреки принятым в городе законам. Мы справились со всем этим минут за пятнадцать (больше всего времени заняло чтение мною договора).

Мы уже возвращались, направляясь к выходу, когда басистый окрик заставил обернуться.

– Леон! – бородатый мужчина, широкоплечий, немалого роста и с мощной фигурой, спускался по лестнице. Он выглядел именно так, как должен был выглядеть воевода, поэтому я сразу поняла, кто перед нами. Одет он был в простую, удобную одежду с дорогой отделкой, у широкого пояса – ножны: в одних меч, из других – коротких, изогнутых полумесяцем – торчала рукоять с замысловатым витым узором. Взгляд воеводы уперся в лицо нашего спутника. – Хорошо, что ты мне попался. Дело есть.

Леон кивнул. Воевода перевел взгляд на нас и улыбнулся. В уголках его глаз веселыми лучиками собрались тонкие морщинки.

– Это и есть те самые путешественницы? Что ж, рад приветствовать. Лекарям мы рады особенно.

Алина смущенно потупилась и одновременно со мной, только тише, сказала:

– Спасибо.

Мужчина хмыкнул и произнес, обращаясь к Леону:

– Проведешь – и возвращайся. Тогда поговорим.

Осень словно проснулась и напомнила о себе. За две недели листья полностью пожелтели и упали. Голые ветви мокли под проливными дождями, а вскоре пришли первые заморозки.

Леон бывал у нас нечасто. Не знаю, в какой должности он состоял при воеводе, но времени ему порой не оставляли даже на сон. Появляясь у нас под вечер, он обычно усаживался на голубенький диванчик в гостиной и грелся, грелся… Не столько теплом, сколько возможностью отдохнуть, спокойно поговорить за чашкой малинового отвара. А еще Леон был так на удивление тактичен, что я до сих пор тешила себя надеждой, будто он приходит сюда не ради Алины. Или, хотя бы, не только ради нее.

А вот подруга точно влюбилась. Правда, не раз обжегшись в прошлом, старалась держать себя в руках и не давать воли чувствам.

Горыныча искали, но вяло – всем было ясно, что он сразу ушел из города, и вряд ли рискнет вернуться. Из Раславы разослали весть о розыске, однако мало кто верил, что беглый колдун найдется.

Леон рассказал нам с Алиной, что два года назад несколько человек погибли от змеиных укусов. Один из них был племянником того самого богатыря, начальника городской стражи. Арис тогда жил в Раславе и пользовался расположением воеводы. Прямых улик против него не было, доказать ничего не смогли, но… Говорящий со змеями был один, о других никто раньше не слышал, да и подписанный им договор в архиве почему-то не нашли. Поэтому Горынычу пришлось уйти из города.

Воевода как будто верил в его невиновность и изредка, через Леона, передавал известия о ловушках в окрестностях Раславы. Но ловушек появлялось все больше, и Ариса подчас приходилось долго искать, чтобы сообщить место. История со змеями позабылась, воевода разрешил Горынычу вернуться в город. Вот только Алексей Леопольдович полагал, что тот вернется тихо и незаметно. А вышло иначе.

Что случилось в тот вечер: провокация или Арис действительно сводил старые счеты? Леон полагал, что кто-то очень хотел помешать его другу встретиться с воеводой. Несмотря ни на что, предупреждение о готовящемся бунте сам Алексей Леопольдович воспринял серьезно, хотя ему и намекали, что не стоит верить пригретой на груди змее, которая уже не раз укусила…

Максим, наш веселый сосед, уехал как раз во время листопада, и вернулся, когда колдуны стали готовиться к празднику Нового Года. А после уехал снова. Куда и зачем – мы не спрашивали, уважали чужие секреты.

Раньше я частенько задумывалась над тем, какое применение в мирной жизни находят колдуны с более агрессивными способностями – разные там взрыватели, сжигатели… В канун праздников городская власть собрала всех этих пиротехников и объявила им приглашение участвовать в представлениях на центральной площади. Естественно, не задаром.

Владельцы магазинов с диковинками также подготовились вовсю. Живые куклы пели «В лесу родилась ёлочка» прямо с витрины. Неподалеку, в соседней лавке, красовались празднично вызолоченные статуи, в натуральную величину изображавшие собак, кошек, мышек, змей и всякую мелкую живность. Мимо этой лавки я старалась пройти быстрее, потому как подозревала, что предприимчивый колдун попросту превращал в камень бедных животных. Хотя… позолоченные тараканы меня позабавили.

– Не понимаю, почему ваши люди празднуют начало года в разгар зимы? – не переставал удивляться Леон. По мере приближения праздника он становился все более мрачным и уставал все сильнее. И дело было вовсе не в том, что он не одобрял выбранную пришельцами дату праздника. Просто Леон ждал неприятностей, и по его убеждению, лучших обстоятельств для бунта, чем шумное многолюдное празднество, не придумаешь. И все же… Мало вероятности, что наши захотят испортить праздник и себе, и семьям. К тому же каждый живущий в Раславе колдун подписал договор – не преступать закон, не вредить городу. И нарушение этого договора, мягко говоря, чревато последствиями.

Сколько к Новому Году ни готовься, он всегда приходит как-то вдруг. Так случилось и тогда. Однажды утром мы с Алиной проснулись и поняли, что праздник – вот он. Что это сегодня ночью будет играть музыка, небо расцветет огнями, а на главной площади выступит знаменитый на всю округу театр иллюзий, и его представление в кои-то веки можно посмотреть бесплатно.

Полдня мы помогали Арине Павловне готовить праздничный ужин, а когда стемнело – оделись потеплее и вышли на улицу.

Да, колдуны постарались на славу! Гирлянды разноцветных огней на деревьях были так похожи на обычные электрические…

– Как дома, – прошептала Алина, смаргивая слезы.

Я промолчала. Праздничное настроение улетучилось, и, наверное, никогда за последние месяцы так сильно не хотелось домой.

Уютные домики обрамляли тихую улицу, словно застывшую в ожидании. Окна почти все были темны – жители покинули дома ради представления на центральной площади. С неба падали редкие снежинки.

Следующая улица упиралась в площадь, и сперва мы с Алиной увидели зарево огней, потом стали различимы фигуры людей. Звуки веселой музыки изредка перерывались смехом или на диво слаженным пением. Подруга ухватила меня за руку и потащила вперед.

На помосте, подготовленном для театра, кружились две среброкожие девушки в одеянии из цветов, впрочем, довольно целомудренном. То и дело рядом с танцующими иллюзиями прямо из воздуха возникали пестрые бабочки – порхали и рассыпались сверкающей пылью. В другой стороне, забравшись на бочку, колдун-факир играл с огненными шарами. Пламя перескакивало на его пальцы, ползло по плечам, охватывая все тело, а молодой человек лишь улыбался, успевая посылать воздушные поцелуи стоявшим поблизости девушкам. И вот… в небе над воротами городского совета появились огромные часы. Минутная стрелка постепенно приближалась к двенадцати.

– Шампанское! Кому шампанское? – кричал кто-то неподалеку. Несмотря на то, что его напиток лишь отдаленно напоминал традиционное для праздников игристое вино, возле прилавка толпились люди и, не скупясь, платили за наполненные до краев кубки.

Бом.

Все, как один, повернулись к часам. Алина крепче сжала мои пальцы, и мы стали ближе. Плечом к плечу.

Бом. Бом.

Золотистый дракон, оставляя искристый след, пролетел высоко над площадью.

Бом. Бом. Бом.

Дракона сменили запряженные оленями сани.

Бом.

На театральном помосте выжидательно замерли Дед Мороз и Снегурочка, такие знакомые, словно списанные с какой-то старой почтовой открытки.

Бом.

Над зданием городской управы взметнулось пламя – невероятно высокое, алое.

Бом.

Огонь разгорался, пожирая строение, полностью скрыв стены и крышу. Мимо опешивших людей к воротам подбежали с десяток колдунов. Стража была сметена снежным вихрем. Иллюзии на подмостках и в небе растаяли, но сквозь нарастающий гул еще можно было расслышать последние удары часов:

Бом. Бом. Бом.

Наступил Новый Год.

Толпа качнулась от ворот. Нас едва не вжало в ограду, но, к счастью, между мной и решеткой, оказался еще кто-то – очень полный и мягкий. Отовсюду слышался треск и грохот, пламя над зданием совета гудело. Осмелев, люди снова потянулись к воротам.

Дышать стало легче. Выбираться, надо срочно выбираться, пока не случилось еще что-нибудь. Выбираться…

Сжимая запястье подруги, я проталкивалась сквозь толпу. Мне тоже было интересно, что же происходит там, возле горящего здания, но если нас в этой давке размажут о брусчатку… Ну уж нет!

Кто-то крикнул: «Разойдись!» Чтоб его!.. Толпа вновь торопливо задвигалась, и чтобы нас с Алиной опять не прижали к какой-нибудь стене, я потащила подругу к центру площади. Там как раз образовался проход – группа людей пробиралась к управе.

– Разойдись! – сочный бас, казалось, перекрыл все звуки, и люди смолкли.

Я сделала еще несколько шагов, бесцеремонно отпихнув стоявших впереди людей. Еще трое частично закрывали обзор, но не помешали мне увидеть городскую стражу, остановившуюся посреди освобожденного людьми пятачка. Перед ними – подозрительно знакомая фигура в сером плаще.

– Леон! – прошептала подруга.

Он стоял почти спиной к нам: сосредоточенный, неподвижный, с оголенным мечом. Только полы плаща слабо колыхались от ветра. Навстречу ему из распахнутых ворот вышли с десяток человек, и, похоже, все из наших. Пришельцы то есть. На их лицах читались уверенность и самодовольство. При мысли, что каждый из них сможет воспользоваться своим даром, становилось неуютно, ведь кто знал, может первой прихотью бунтовщиков станет превратить всех жителей города в ледяные скульптуры? Просто так, чтобы под ногами не мешались. Рядом кто-то горестно вздохнул:

– А договора-то сгорели… Что ж теперь будет?..

Действительно, что? Я вспомнила молодого факира, хваставшего сегодня своим искусством. Что если ему вдруг захочется сжечь город? Или не город, а дом соседа, который, скажем, невесту у него увел?

Колдуны расступились, выпустив вперед человека невысокого, с круглым лицом. Он ничем не выделялся внешне, и даже одет был, как местный – в полотняные штаны, сапоги на меху и тулуп, в распахнутом вороте которого виднелась простая рубаха. Незнакомец, вежливо наклонив голову, улыбнулся и произнес:

– Доброй ночи, уважаемый Леопольд Алексеевич, – что-то знакомое было в этом имени, но к кому обращались – непонятно. – Прошу прощения за недобрые вести в сей праздничный вечер, но ваш отец… – горестный вздох, сожаление, похожее на гримасу плохо скрытой радости. – Воевода погиб при пожаре.

– Ложь, – спокойно ответил Леон. Пожалуй, даже слишком спокойно. – Мне известно, что воевода жив, – короткая пауза. – Кто вы? Что вам понадобилось в Раславе? И с какой целью вы подбили мирных жителей на бунт?

– Никто никого не подбивал, – ответил колдун, растягивая слова. – Просто ни вы, ни ваш отец не хотели замечать недовольства людей. Тех, кто не мог применять свои способности, тех на кого косились, кого шарахались, словно прокаженных. Не было надобности никого подбивать – люди просто ждали, чтобы кто-то извне пришел и помог им. Тот, с кем вы не подписали договор.

– Вы их обманули, – Леон обвел взглядом собравшихся, не заметив ни меня, ни Алину. – Воевода старался сделать Раславу самым мирным городом. И самым гостеприимным. Мы принимали всех, ни о чем не спрашивая, помогали, насколько могли, и единственное, что просили взамен – не вредить городу. Неужели это так много? Или каждому из вас так необходимо право на подлость?

– Красивые слова ничего не изменят, – незнакомец наконец-то перестал улыбаться. – Город сделал свой выбор.

– Город? – усмехнулся Леон. – Или жалкая кучка жаждущих власти безумцев? Люди хотят мира и безопасности. Они никогда бы не пошли на такое. Потому что каждый знает – если не будет договоров, начнется настоящий…

Голос оборвался. Со звоном упал меч. Плащ колыхнулся и плавно осел на едва припорошенную снегом брусчатку. Из-под него выглядывали пустые рукава куртки. Тут же, рядом, валялись сапоги.

В следующий миг прогремела команда: «Вперед!» Вслед за своим начальником, стража рванула с места, миновав распластанный на земле, словно крылья мертвой птицы, серый дорожный плащ. Но на середине пути они остановились – замерли в различных позах, с обнаженным оружием. Людей больше не было – только камень, серые безжизненные статуи. Одна из них, покачнувшись, упала. Каменная алебарда сломалась, прядь застывших волос рассыпалась крошкой.

Я не заметила, как разжала пальцы. Запястье подруги выскользнуло из моей хватки. Алина метнулась вперед, оттолкнула опешивших людей и упала на колени рядом с лежащей на земле одеждой. Наполненную ужасом тишину разорвал тонкий, отчаянный вопль:

– Леон!

Подруга подняла голову, огляделась, словно надеялась увидеть его где-то рядом, живого и невредимого.

– Где? Где он? Где Леон? – ее голос срывался на рыдания.

Я принялась проталкиваться вперед, к ней, недоумевая, почему все стоят, почему ничего не делают, ведь среди нас достаточно сильных колдунов… Или нет? Или все они перешли на сторону бунтовщиков? Нет, быть не может!

Наконец-то я вырвалась из толпы и опустилась на колени рядом с Алиной, растерянно ощупывающей одежду Леона.

– Здесь что-то… – прошептала подруга, – что-то шевелится…

Мы одновременно вздрогнули и отшатнулись. Из ворота Леоновой куртки выползла змея – простой ужик, черненький, с желтыми «ушками»… Он медленно и как-то вяло пополз вперед, оставляя едва заметный след на поседевших от снежной пороши камнях, но почти сразу остановился и замер.

Видимо, нам с Алиной в головы пришла одна и та же мысль, потому что иначе подруга вряд ли решилась бы взять змею. Осторожно, двумя руками… Обмякшее черное тельце висело макарониной, и Алина все никак не могла уместить его в своих ладонях.

– Женечка, Женечка, что же это, что… Это… это он?

– Наверное, – шепотом ответила я.

Что-то происходило вокруг, но мы с Алинкой не обращали внимания на суматоху и голоса, пока кто-то не крикнул над самым ухом:

– Бегите! Эй, вы! Бегите!

Я резко подняла голову, пытаясь сообразить, что происходит. У ворот, в опасной близости от замершей стражи, сражались несколько колдунов. Снежные вихри схлестывались с огненными шарами, кто-то отчаянно бросился врукопашную, многие пытались удрать подальше, и, толкая друг друга, пробирались к краям площади.

Я тронула подругу за плечо:

– Алина, бежим!

– Стойте! – визгливый голос принадлежал тому самому приезжему колдуну. – Стойте! Держите белобрысую! У нее – сын воеводы!

Подруга прижала неподвижную змейку к груди и бросилась бежать.

За нами гнались, и им было легче пробираться сквозь толпу – перепуганные люди уступали дорогу. Но внезапно я краем глаза заметила нас с Алиной… или каких-то других девушек, похожих на нас так, что не отличишь. Преследователи их тоже увидели, не смогли решить – где настоящие, разделились. Потом разделились снова – иллюзий становилось все больше, и все бежали в разные стороны. Я подхватила замешкавшуюся подругу под локоть, толкая вперед… пальцы сомкнулись, поймав опустевший рукав. Алина исчезла.

Огромный кроваво-красный дракон пролетел сквозь меня, дохнул пламенем. Ненастоящим. Помощник, кто бы он ни был, все еще пытался отвлечь погоню иллюзиями. Упав на колени, я быстро нашла под Алинкиным тулупчиком черного ужика-Леона, потом подняла за ворот платье, тряхнула. Подхватила выпавшую из него пеструю змею. Сняла шапку, сунула в нее своих друзей и побежала дальше.

Оказавшись на улице, я вдруг сообразила, что понятия не имею, куда бежать. И как? Зимой, без вещей, без денег… Домик с голубыми стенами, окна гостиной призывно светятся, на крыше и карнизах весело перемигиваются огоньки новогодней гирлянды… Господи, сегодня Новый Год! Невероятно!.. А домой нельзя. Догонят. Найдут.

Шаги за спиной услышала слишком поздно. Времени не хватило ни оглянуться, ни убежать. Чья-то рука резко схватила за плечо, развернула.

Незнакомый паренек был одет, как раславский стражник.

– В городе вам нельзя оставаться, – быстро сказал он. – Поскачете в Ручейное. Тамошний трактирщик Силантий – человек надежный. Я сам возил к нему послания от воеводы, – парень повернулся и потащил меня следом за собой, по улице. – Лошадь ждет вон там, за углом.

Ехать одной, неизвестно куда…

– Может, вместе?

Он покачал головой.

– Но… у меня с собой ни вещей, ни денег, – запротестовала я, глядя, на приближающиеся окна гостеприимного домика Арины Павловны.

– Некогда! – отрезал стражник. Снял с пояса кошель, сунул мне в карман. – Буханка хлеба – в сумке у седла. Поторопись!

Он был прав. К сожалению. Я не слышала погони – в ушах шумело от быстрого бега, – но знала, что меня ищут. И не отпустят, пока не заберут Леона. Что с ним будет после этого, и оставят ли нам с Алиной возможность уйти – неизвестно.

Нога уже привычно нашла стремя, я запрыгнула в седло и не успела ни сказать спасибо неожиданному помощнику, ни попрощаться. Парень увесисто шлепнул лошадку по крупу и крикнул вслед:

– Поторопись!

Перед поворотом я все же оглянулась. Темная фигура стояла посреди пустой улицы согнувшись, словно подрубленное дерево, опираясь на тускло блестящую серповидным лезвием алебарду.

Снегопад начался еще до рассвета. Мороз, мягкие пушистые хлопья кружатся, медленно опускаются вниз, на земле – сплошное белое покрывало. Погода самая что ни есть новогодняя.

Дороги не видно. Лошадка бежит себе вперед, недовольно фыркая, а я уже не пытаюсь подгонять. Мы наверняка сбились с пути, но… куда-то же мы обязательно приедем. Возле Раславы не одно Ручейное – много других сел. Скорее бы только добраться. Вот ведь жалость – такая красота вокруг, а я, вместо того чтобы любоваться, щурюсь и пытаюсь разглядеть сквозь пелену снегопада хотя бы один огонек, хотя бы одно маленькое окошко, в котором горит зажженная свеча.

Время шло. Змеи в моей шапке не шевелились. Подняв воротник, я безнадежно жалела об отсутствии капюшона и то и дело смахивала с лица и ресниц влажные хлопья снега. Вот так Новый Год… Кстати, а ведь местные празднуют начало года весной, а значит сейчас, перед рассветом, все спокойно спят, и наверняка никто не позволил себе такого разгильдяйства, как зажженная лучина или свеча, забытая в горнице на столе.

От этой мысли стало еще холоднее. Я ведь могла уже проехать не один поселок и не заметить! А зимой светает поздно, да и снегопад вряд ли утихнет, и можно ехать долго, очень долго, прежде чем какая-нибудь деревенька соизволит попасться на моем пути.

Небо уже начинало светлеть, когда где-то слева, вдалеке мелькнул живой желтый огонек. Еще не веря глазам, я потянула поводья, лошадка послушно повернула на свет.

Это оказались окна большого трактира, стоящего на окраине села. Вывалившись из седла, я нащупала посиневшими пальцами несколько монет, вручила конюху – чтобы позаботился о моей четвероногой подруге, и, едва передвигая ноги, побрела к крыльцу. Лицо встретившего меня на пороге трактирщика показалось знакомым.

– Где я? Что за село?

– Вы в Ручейном, уважаемая.

Сил удивляться не было. Я заплакала.

Неведомо как, но трактирщик меня узнал. Вспомнил и Алину, и то, что мы были вместе с Леоном и Горынычем. Похоже, я была не первой, кто прибыл сюда из Раславы – о бунте знали. И спрашивали о воеводе, о Леоне. Я подтвердила слова тех, кто добрался сюда немногим раньше, но дополнять рассказ не стала. Змеи мирно спали в шапке – черная и пестренькая. По крайней мере я надеялась, что они действительно спят, и собиралась последовать их примеру. Но, едва согревшись, кутаясь в хозяйское одеяло и грея руки о горячую кружку, вдруг поняла, что надо делать дальше.

Хозяйка очень удивилась моей просьбе, но передала ее мужу, и тот пришел, самолично поднявшись в отведенную мне маленькую комнатку, за которую пока не потребовал платы.

– У вас ко мне дело?

– Да, – я закуталась поплотнее. – Скажите, вы знаете, где найти Горыныча?

Мужчина задумался, потеребил бороду.

– Обычно он сам сюда заезжает, чтобы узнать, нет ли вестей от Леона или о ловушках. Мне оставляют записки или на словах говорят, что да как, я уж после ему передаю.

– И давно он был?

– Да вот… дня два как заезжал. Я ему передал, что в Коряках ловушку нашли. Повезло еще, сразу поняли, что к чему. Только один и попался.

– А когда он в следующий раз здесь появится?

Трактирщик развел руками:

– Откель же мне знать?

Ну все. Отогреться не получится. Теперь скакать по всей округе за этим змеем окаянным…

– И как же мне найти эти… Коряки?

Дорога была пустынна – только несколько цепочек конных следов в разные стороны. Лес постепенно приближался, сжимая объятия, и вот над головой – ветви в белом покрывале. Прыгнувшая прямо над дорогой белка струсила мне за шиворот несколько снежинок.

Хозяин трактира намекал, что одной ехать небезопасно, но сумасшедших, путешествующих в такую погоду верхом, не так-то и много. А до Коряк недалеко. Я выехала до рассвета, и надеялась, что буду на месте задолго до обеда. Однако не давала покоя мысль, что потеряно слишком много времени, и Горыныч мог уже давно разобраться со здешней ловушкой и уехать. Естественно, не сказав – куда. И тогда – ищи ветра в поле!

Деревни все еще не было видно. Лошадь сбавила темп и настороженно поглядывала по сторонам, а изредка поворачивала голову и смотрела на меня с укоризной.

– Ну чего ты, чего? – ее имени я не знала, а придумать пока не успела. – Наверное, устала, да? Не дали тебе отдохнуть по-человечески…

– Стой! – окрик за спиной испугал до полусмерти. Я пришпорила лошадь, посылая в галоп, и лишь тогда рискнула обернуться.

Всадник вдалеке тоже подгонял коня.

– Стой, дурак! Стой, нельзя туда! Нельзя! Поворачивай!

Опасность? Я нащупала за пазухой змей, перепрятанных в небольшой мешочек, посмотрела вперед, на дорогу, потом вспомнила о ловушке. Если Арис здесь еще не был…

Моя лошадка с радостью повернула назад, а я пониже натянула шапку, и подняла воротник. Раз уж меня приняли за парня – хорошо, разубеждать не буду.

Всадник приближался. Из-под шапки с серой меховой оторочкой торчали темные патлы. Сердитое лицо, черная щетина, серо-зеленые глаза под насупленными бровями. Боясь поверить в такую удачу, я не смогла сдержать улыбку.

– Полоумный, что ли? – буркнул Горыныч, подъехав ближе.

– Привет! – я отвернула ворот и поправила шапку, открывая лицо. – Арис, ты меня узнаешь?

По взгляду поняла – да, теперь узнает. Вот только зачем-то поглядывает мне за спину и хмурится. Не рад, видимо, а жаль…

– И что ты здесь забыла? – это вместо приветствия.

– Тебя ищу, – на этот раз я успела заметить промелькнувшее во взгляде Ариса удивление.

– Зачем?

– Долго объяснять, – вести важный разговор посреди дороги совершенно не хотелось. – Просто у меня змеи…

– Какие змеи? – перебил он. – Зима ведь!

– И… что?

– А то. Что зимой змеи спят.

– Верно, – киваю. – Спят. Кажется…

Молчание.

– Ладно, – сдаюсь. – У меня с собой две змеи. Вот тут.

Взгляд Горыныча упирается в мой живот, потом поднимается к лицу. Изумление и сочувствие явно говорят о том, что меня приняли за умалишенную.

– Нет, я их не съела, – стараюсь улыбнуться, но нарастающее раздражение все портит. – Они у меня в мешочке лежат, за пазухой.

– И на кой тебе эти змеи?

Как же быстро он перестал удивляться!

– Ты ведь не знаешь, что случилось в Раславе?

– Случилось таки, – морщится. Оглядывается на дорогу и резко поворачивается ко мне. – А где твоя подруга?

Ну наконец-то! Осторожно, чтобы не потревожить своих спящих спутников, хлопаю ладонью по животу.

– Да-да. И Леон. Там же.

В лесу было красиво, даже празднично. Только… я уже устала ждать и немного замерзла, хотя, вопреки указаниям Ариса, спешилась и наматывала круги вокруг лошади. Горыныч обещал, что вернется скоро, и поскакал к ловушке, куда я едва не угодила. Бррр… Вот понаставят же прямо на дороге! Что будем делать дальше – он не сказал, но хотя бы не отправил на все четыре стороны. Может, Леон в нем и не ошибся.

Прошло немногим меньше часа, прежде чем Горыныч вернулся, ведя под уздцы вороного. Вид у говорящего со змеями был не просто уставший – измученный.

– Ну что? – спросила я.

Он окинул меня взглядом, тяжело забрался в седло и бросил:

– Поехали.

В деревне нас ждали. Вилы, косы, лопаты… Горыныч велел мне остановиться, а сам подъехал ближе и крикнул:

– Эй, староста! Плату давай!

Мужик, высокий и плотный, сделал два шага вперед и с размаху что-то швырнул. Арис не поймал. Пришлось ему спрыгнуть и достать мешочек из снега. Спокойно пересчитав монеты, Горыныч забрался на коня и поехал прочь от негостеприимной деревни.

– И что, всегда так? – спросила я. До сих пор было неуютно от такой встречи.

– Как?

– Ну вот так. Сначала помочь просят, а потом встречают частоколом.

Он пожал плечами:

– Зато заплатили.

– А могли не заплатить?

– Вполне.

– Да ну! – это заявление меня удивило. – Если один раз не заплатят, потом ты просто не приедешь!

Арис хмыкнул, помолчал немного и сказал:

– Ладно. Ты это… рассказывай.

Вокруг – снова дремучий лес. И ни дороги, ни приметной тропки. По словам Горыныча, неподалеку было охотничье зимовье, почти заброшенное после того, как посреди пятачка, очищенного от сгоревшего леса, появилась деревня Коряки. Но иногда охотники прятались там, пережидая непогоду.

Мой рассказ на Ариса впечатления не произвел. Он слушал молча, поглядывал по сторонам, смотрел в небо, щурясь от солнца. А после подытожил:

– Метель будет.

Домик показался за деревьями, наполовину засыпанный снегом, похожий на сказочную избушку Деда Мороза. Но когда, расчистив крыльцо, Арис толкнул тяжелую дверь, очарование пропало.

Пыль, темнота. Давным-давно остывшая зола в открытом очаге. Я нерешительно остановилась. Горыныч прошел к печи, оставляя белые следы на деревянном полу, присел. Дрова небольшой аккуратной кучкой лежали рядом. Арис положил в очаг несколько чураков и достал из кармана обыкновенный спичечный коробок.

Огонь загорелся, сперва несмело, потом, весело потрескивая, обнял сухие дровишки. От его света в домике сразу стало и уютней, и теплей.

– Ты тоже бываешь в аномалиях? – смахнув рукавом пыль с массивного табурета, я присела у стола.

– Редко, – Арис бросил потухшую спичку в огонь. – Доставай своих… змей.

Осторожно вынутые из мешочка, две змейки неподвижно лежали на столе. Горыныч долго смотрел на них, потом изрек:

– Спят.

– Вижу. Может, их разбудить?

– Зачем? Пусть уж лучше так… – он нахмурился, приподнял змею-Алину двумя пальцами. – Особенно эта.

– Почему? – удивилась я, пристальнее приглядываясь к своей видоизмененной подруге.

– Потому что если укусит – мало не покажется.

– Да? – запоздалый испуг при мысли, что меня уже не раз могли укусить прямо в живот, заставил вздрогнуть. – И что теперь делать?

– Держать их где-нибудь, где попрохладней. Чтоб не проснулись. Хотя бы в кармане…

– Нет, я о другом. Что делать, чтобы вернуть им прежний облик?

– Найти того, кто сумеет это сделать, – Горыныч поднялся. – Знаю одну женщину. Живет недалеко. Дня три ехать.

Я едва сдержалась, чтобы не закричать: «Ура!» Казавшаяся ужасной ситуация теперь представлялась в совершенно ином свете. Итак, пока Леон с Алиной мирно спят, мы найдем колдунью, которая снимет чары. И все. Пожалуй, в невозмутимости Ариса таки есть свои преимущества. Улыбнувшись, я осторожно погладила пальцем пеструю змейку.

– В нашем мире такие тоже водятся, да?

– Да, – подтвердил Горыныч. – Это эфа. По крайней мере, похожа, – он поднялся и направился к двери. – Лучше поспи, пока есть время.

– А ты куда? – встрепенулась я.

– Караулить, – коротко ответил Арис и вышел.

Огонь в очаге мирно потрескивал, на сложенных горкой сучках плясали рыжие лепестки. Единственное окошко без стекла было плотно закрыто ставнями, снаружи доносился то ли гул, то ли вой. Я свернулась калачиком на скрипучем топчане, надеясь отдохнуть перед дорогой, змеи спали в темном углу, подальше от печки. Горыныч вернулся и устроился прямо на полу перед огнем, расстелив свой тулуп и положив под голову большие рукавицы. Наверное решил, что в такую пургу никто в здравом уме в лес не сунется, а не в здравом – пройдет мимо домика и не заметит.

Когда метель стихла, мой спутник сам покормил лошадей остатками овса и хлеба, проверил сбрую, и мы снова отправились в путь.

Была ночь – ясная, звездная. Нарядные деревья в снегу и скрытая под снегом тропка вдоль опушки. Среди замерших стволов что-то двигалось – большое, серо-белое. Словно одно из деревьев вздумало прогуляться лесом.

Лошадь остановилась – резко встала, как вкопанная. Я следила за странным существом или видением, не в силах пошевелиться. И лишь когда нечеткий силуэт оказался достаточно далеко, прошептала:

– Кто это?

– Хозяин леса.

– Леший?

Арис ответил не сразу:

– Может и так.

Существо, кем бы оно ни было, скрылось из виду. Было еще немного жутко, но лошадка уверенно пошла вперед. Я запомнила то место, где леший подходил к кромке леса, и тщетно всматривалась, пытаясь разглядеть следы. Арис только усмехнулся. Наверняка знал заранее, что я ничего не увижу.

– Скажи, Горыныч, а ты раньше лешего видел?

– Пару раз. Мельком.

– И? Как он выглядит?

– Да я не разглядел, – Арис задумался, словно хотел добавить что-то еще, но промолчал.

– А кого ты еще видел? – не унималась я, но все еще под впечатлением от ночной встречи, говорила шепотом. – Из тех, кого в нашем мире не существует… Домовых, русалок? Кикимор?

– Русалок видел, – нехотя признался он.

Вот же, каждое слово приходится словно щипцами вытягивать!

– И?

– Что «и»? Русалки как русалки.

– Нет, ну тебе что – жалко рассказать? – я уже теряла терпение. Мы с Алиной мало успели увидеть, и нечисть сейчас пуганая, прячется постоянно… – Скажи, это правда, что русалки – все молодые и красивые, что они по ночам хороводы водят, а если кого встретят на берегу – заманивают в воду и топят?

Прошла целая минута, прежде чем Горыныч соизволил буркнуть:

– Правда.

– Значит, они тебя не видели? Русалки?..

– Видели.

– А чего ж не утопили?

Арис зыркнул из-под шапки. Хотел, видно, ответить, но сдержался.

Всю ночь и день мы ехали, лишь пару раз остановились перекусить. Я уже смирилась с тем, что вся нижняя часть туловища за несколько часов становится как чужая – вероятно, с непривычки, и только опасалась – не заболеть бы. Алинка сейчас меня уж точно не вылечит, аптечки нет, а искать лекарку по ближайшим селениям – слишком долго. Под вечер следующего дня мы приехали в трактир. Ариса здесь не знали, нас приняли за местных и охотно выделили комнату. Где ночевал мой спутник – я не знала. Положила змей в уголке и, устроившись на постели, проспала до самого утра.

Перед тем, как снова забраться на свою все еще безымянную лошадку, я протянула Горынычу кошелек незнакомого стражника.

– Ты ведь и лошадь мою покормил, и за комнату заплатил… – объяснила в ответ на его удивление. Арис нахмурился и мрачно посоветовал:

– Держи свою мелочь при себе.

В селении, где нам пришлось заночевать, был большой рынок, разросшийся на всю центральную площадь и ближайшие улицы. На этом рынке мы собирались купить еду – себе и лошадям. Пока Арис занимался покупками, я глазела по сторонам, разглядывая другие товары – платья, бусы, пояса… И вдруг заметила у одного из прилавков множество клетей: в некоторых были птицы, в других – какие-то мелкие грызуны. Бедняжки, наверняка, замерзли, но молодого торговца это мало волновало – он громко расхваливал свой товар, зазывая покупателей.

Я подошла ближе и с сожалением поглядывала на бедных зверьков. Правда, выступать за права животных не собиралась – себе дороже.

Горыныч тоже подошел и удивленно уставился на сине-зеленую ящерку, которая, не обращая внимания на мороз, весело ползала по коробочке. Продавец тут же оказался возле Ариса.

– Заморская порода. Холода не боится. Всю зиму играет, в спячку не впадает, – и улыбнулся. – Отдам всего за пять золотых!

Я аж закашлялась от такой наглости.

– Две. Серебром, – ответил Арис.

– Но ведь это… – торгаш осекся, видя, что клиент собирается уходить, и вздохнул. – Хорошо. Три серебром – и она ваша.

Горыныч невозмутимо положил на прилавок две монеты, забрал ящерку в коробке и, кивнув мне, пошел дальше. Мне все хотелось спросить, зачем ему эта ящерица, но – не мое это дело, наверное.

Новая питомица Ариса еще час металась по коробке, как сумасшедшая и только после, словно обессилев, наконец, улеглась. Горыныч положил ее в рукавицу и спрятал в карман, сказав:

– Пусть греется.

А вечером, когда мы остановились на ночлег в заброшенном доме на окраине села, он достал рукавицу и вытряхнул на ладонь неподвижное тельце.

– Заснула? – спросила я.

– Ага. Насовсем, – Арис провел пальцем по переливчатой спинке ящерицы. – Думал, отойдет в тепле. А они, видно, что-то с колдовством своим перемудрили…

– Так ты знал?

Он пожал плечами, не ответил. Ящерицу вынес на улицу и положил под кустом. Потом вернулся, велел мне спать и по дому не лазить, потому как не зря же он заброшенный, может, что-нибудь недружелюбное завелось. После этих слов уснуть было крайне сложно, но усталость, к счастью, взяла свое.

Следующий день прошел без приключений, если не считать встречи с охотниками, которые не заподозрили в нас колдунов, а потому лишь поздоровались да поскакали себе дальше. А когда в воздухе повисла синяя дымка зимних сумерек, Арис вдруг сообщил, что мы приехали.

Поселок еще не спал, по улицам ходили люди. Мы обогнули деревню лесом и, как можно незаметней, подобрались к калитке небольшого домика, стоящего на отшибе и окруженного высокими соснами. Его окна были темны, дорожка к крыльцу гладко заметена снегом.

Горыныч спешился, пробурчал что-то себе под нос и, отворив калитку, пошел к дому. Постучал, не дождавшись ответа, толкнул дверь.

В доме никого не оказалось. Велев мне с лошадьми спрятаться за сарайчиком, чтобы деревенские не углядели, Арис сказал, что попробует узнать, где колдунья, и пошел сперва вдоль опушки, а потом зачем-то свернул в лес. Вернулся он быстро.

– Ты не сильно устала?

– Да так, не очень, – я насторожилась, потому что вопрос не обещал ничего хорошего.

– Дай руку.

Шершавые пальцы сомкнулись на моем запястье. Арис недоуменно нахмурился, потом хмыкнул:

– Вот оно как… Ладно, – вздохнул. – Там ловушка, совсем рядом. Люди о ней пока не знают. А у меня сил не хватит справиться.

– Понятно, – я кивнула и, сосредоточившись, позволила собственным жизненным силам перетекать в чужое тело, пока меня не остановило резкое:

– Хватит!

На этот раз ждать пришлось дольше. Запершись в доме и пугаясь каждого шороха. Арис вернулся, устало плюхнулся на скамью и уставился на змей, лежащих прямо на столе. На землю опустилась ночь.

Я не сразу решилась заговорить. В темноте было неуютно, даже немножечко страшно – хотя бы лучину зажечь… Но если вернется хозяйка, не будет ли она против такого самоуправства?

– Горыныч, – тихо позвала я. – А здешняя колдунья не рассердится, если застанет нас в доме?

– Нет.

– Ты уверен?

– Уверен, – он поднялся, огляделся и, наконец, зажег лучину, вставив ее в самодельный светец. – Поесть надо бы.

Ужин получился довольно скудный – готовить не было желания. Пожевали хлеб с сыром, запили водой. Горыныча что-то беспокоило, и раз уж я это заметила, значит, дело было действительно серьезно. Змеи спали – мирно и беспечно.

– Колдунью завтра поищем, да? – сказала я просто для того, чтобы не молчать.

– Я ее уже нашел, – Арис опустил голову на сложенные руки. – Я много кого нашел.

Спрашивать, где и как, не было надобности.

Лучина догорала. В наползающей темноте тени пришли в какое-то необъяснимое движение. Звуки, почти неразличимо тихие, становились громче – было слышно, как ветер свистит, врываясь сквозь щели на чердак, как поскрипывают доски. Обычные звуки пустого дома, именно из-за них и рождаются легенды о домовых и прочих невероятных существах. Впрочем, в этом мире встретить домового вполне реально, но только не в жилище колдуньи.

Я думала над словами Горыныча и смотрела на змей. Скромный черненький ужик и украшенная красно-коричневым узором эфа. Что же теперь будет с ними?

Глаза уставали, и я не сразу поняла, что змеи ожили. Ужик едва заметно шевелился, а вот Алинка оказалась резвей. Она медленно поползла по столешнице, а потом вдруг подняла голову и зашипела.

Я завизжала и отскочила от стола, уронив табурет. Эфа плюхнулась вниз, на пол, и ринулась ко мне, явно намереваясь атаковать.

– Алина, стой! Стой, это я, Женя!.. Стой!

Запрыгнув на низенький топчан, я потянулась руками к потолку, проверяя, не смогу ли уцепиться за балку. Змея подползла к деревянной ножке, обвила ее туловищем… И в это время ее схватили. Горыныч наконец-то соизволил прийти на помощь, бесцеремонно поднял мою подругу двумя пальцами, подержал немного и положил на пол. Эфа покрутилась на месте и плавно поползла к двери.

– Куда?..

Опасения оказались напрасными. Змея остановилась возле двери и свернулась изящными кольцами.

– Чего это она? – тихонько спросила я, все еще опасаясь новой атаки.

Горыныч подошел к столу, под его мрачным взглядом ужик подполз к краю столешницы, шлепнулся на пол и присоединился к эфе, улегшись неподалеку от нее.

– Пусть караулят, – ответил Арис.

– А может… лучше их пока усыпить?

– Сам сначала посплю.

Как он мог спать, когда столько людей погибло в расставленной кем-то ловушке, сами мы – в доме мертвой колдуньи (сколько неприятных сюрпризов он таит?), а наши друзья – Алина и Леон – в облике змей вынуждены караулить наш сон?.. Но Арис преспокойно проспал до утра. На мой вопрос, что делать дальше, ответил: искать другого колдуна. Усыпил змей и, наказав запереться и никому не открывать, отправился к сельскому старосте.

Ждать оказалось тоскливо. До сегодня все было ясно и понятно: приедем к колдунье и расколдуем друзей. Теперь же… где искать пришельца с похожими способностями? И есть ли такие вообще? Да и меня наверняка ищут те, кому нужен Леон.

Стук в дверь раздался внезапно, заставив меня вздрогнуть и замереть, не решаясь даже перевести дыхание.

– Эй! Есть кто-нибудь дома? – спросил голос, показавшийся знакомым. Хотелось спросить, кто там, но куда безопаснее притворяться, что дома никого нет: постучат, постучат – и уйдут.

Стук повторился.

– Полина, ты тут? Открывай, это я, Максим!

Максим? Я подлетела к двери.

– Какой такой Максим?

– Женька, ты что ли? – раздался за дверью удивленный возглас, и я, отбросив сомнения, отодвинула щеколду.

Максим влетел в горницу, раскинув руки, и я не смогла увернуться от крепких дружеских объятий. Длинные полы его плаща взметнулись, струсив облачко снежной пыли.

– Женька! Ну наконец-то я тебя нашел! – Макс отстранился, взгляд стал серьезным. – Где они?

– Ты знаешь, что случилось? – осторожно поинтересовалась я.

– Конечно, – он усмехнулся. – Вся Раслава знает, что Леона и его… и твою подругу превратили в змей. Ты не представляешь, что было! Когда вы сбежали, в городе такое началось!.. В общем, хорошо, что ты успела их увезти.

Он осмотрелся, тщетно пытаясь углядеть припрятанных змей.

– А зачем ты нас искал?

– Как зачем? – Максим рассеянно пожал плечами. – Чтобы помочь.

– А ты можешь? – насторожилась я.

– В принципе, я думал, вам уже помогли. Полина… колдунья, которая тут живет, она умеет снимать чары. Или… – Макс резко развернулся, вгляделся в мое лицо. – Или она их уже расколдовала? Тогда где?..

– Колдунья умерла. Раньше, чем мы приехали.

На лице Максима отразилось одновременно удивление и сожаление.

– Как?

– Ловушка.

– Опять? – он вздохнул. – Их слишком много развелось.

– Верно, – с этим нельзя было не согласиться. – Теперь придется искать кого-то еще, кто сможет расколдовать Алинку и Леона.

Макс поглядел на меня с недоумением, потом широко улыбнулся:

– Чего искать? Я сам пришел!

Не в силах поверить в невероятное везение и все еще опасаясь подвоха, я дрожащими руками уложила спящую эфу на тахту, а ужа – прямо на стол.

– С кого начнешь? – мой голос дрожал, но Максим и сам волновался.

– Кто из них – Алина? – спросил он. Я указала на эфу. Мужчина вздохнул и повернулся к столу, вперившись взглядом в ужа-Леона. – Тогда начну с него. На всякий случай.

– Если ты не уверен…

– Уверен, – еще один вздох. – Но вот со змеями я дела не имел. Ты… Жень, ты меня подстрахуешь, если что?

– В смысле?

– Если сил не хватит.

Я кивнула. Максим сбросил плащ, подошел к столу и, вытянув руки, прикрыл глаза. Ничего не происходило. Макс медленно выдохнул, покачнулся… И в этот миг уж исчез. На столе лицом вниз неподвижно лежал человек. Спину пересекал старый изогнутый шрам, темно-русые волосы, чуть отросшие, почти закрывали шею.

Макс устало оперся о столешницу и слегка ошалелым взглядом смотрел на спящего. Опомнившись, я обошла стол и, приподняв спутавшуюся русую челку человека, заглянула в его лицо.

– Леон… Слава Богу, это он.

Максим закашлялся и едва смог выговорить:

– Буди!

Сказать было легче, чем сделать. Я боялась, что придется дожидаться Горыныча, но стоило протереть лицо Леона влажной тряпкой – он поморщился и открыл глаза. Несколько секунд смотрел на меня непонимающе, потом приподнялся на локтях.

– Женя?.. – прошептал он и огляделся. – Макс? Что… что происходит? Где мы?

Невероятно! Получилось. Неужели получилось?

Взгляд ощупал знакомое лицо, широкие плечи, руки, от холода покрывшиеся «гусиной кожей»…

Спохватившись, я принесла ему одеяло, и когда Леон с помощью Макса слез со стола и почти упал на табурет, спросила:

– Что последнее ты помнишь?

– Главную площадь. Бунт, – он вздохнул, провел ладонями по лицу. – Потом ничего…

– Совсем?

Леон покачал головой.

– Только странный сон, как будто я лежал на полу и охранял огромную дверь, чтобы никто не вошел внутрь. Арис… кажется, я помню его голос… и змею… Большую, больше меня, – он тряхнул волосами. – Ничего не понимаю…

Мы с Максимом переглянулись.

– Это он, – уверенно заявила я. – Давай теперь Алину.

– Алину? – Леон огляделся. – А где она?

Проследив за нашими взглядами, он увидел спящую на тахте эфу, изумленно привстал, но тут же снова опустился на табурет.

– Ее превратили в змею, как и тебя, – я подтащила еще одно одеяло – для подруги, положила на лавку, рядышком. – Сейчас Максим будет расколдовывать.

Леон обернулся, посмотрел на товарища, но ничего не сказал. Его взгляд вернулся к пестрой змее, лежащей на серо-коричневом покрывале. Макс подошел ко мне, взял за руку.

– Жень, ты… поделишься?

– Да, – моя ладонь опускается на его плечо.

– Спасибо.

Вздох. Тишина. Максим долго не решается начать, но… вот снова поднимает руки, закрывает глаза. Проникающие снаружи звуки кажутся слишком громкими, и, наверное, отвлекают. Максим стоит, его тело жадно впитывает энергию, своей ему не хватает. Да и моя уже на исходе. Ну почему же так трудно?

Голова закружилась, я позволила себе прикрыть глаза лишь на миг, а когда открыла… Максим скользнул вперед, упал на колени возле тахты, на которой, прикрытая длинными светлыми волосами, лежала Алина.

Леон пришел в себя раньше остальных: подошел к тахте и, укрыв мою подругу своим одеялом, взял себе другое, еще холодное и сыроватое. Сел рядом на полу. Его взгляд скользнул по рукам Максима, сжавшим Алинкино запястье.

Голова кружилась все сильнее, пальцы едва успели найти столешницу, ухватиться за нее, но на ногах я не удержалась и все-таки упала. Видно, отдала Максу для превращения едва ли не все свои силы. Леон что-то спросил, наверное, справился о моем самочувствии.

– Все в порядке. Устала просто.

Почти не соврала. Туман перед глазами рассеялся, удалось даже справиться с подступившей тошнотой.

Оглушительный грохот заставил болезненно съежиться. Дверь слетела с петель и тяжело ухнула о деревянный пол. Горыныч буквально впрыгнул в дом и замер посредине помещения, оценивая обстановку. Клинки длинных ножей сверкнули, поймав свет зимнего солнца, и исчезли в ножнах.

– Здравствуй! – Леон попытался ободряюще улыбнуться. – Это действительно я.

Арис резко выдохнул, словно выпуская пар, и обернулся ко мне, грозно глядя сверху вниз:

– Какого черта? Я же сказал: никому не открывать! – и уже тише: – Помоги подруге одеться. Мы уходим.

– Женечка!.. – карие Алинкины глаза отчего-то наполнились слезами. – Ой, Женечка, мне такое снилось… А где мы?

Она увидела Леона и покраснела. Потом сообразила, что раздета, и совершенно смутившись, спрятала глаза. Макс притащил вещи погибшей колдуньи, которая была женщиной миниатюрной, и ее одежда пришлась Алине почти впору. Леон же одолжил у Максима запасные штаны и рубаху, а на полу под лавкой нашел старющий, в дырах и пропалинах, тулуп, покрытый кошачьей шерстью. Наверное, на нем когда-то спала хозяйская любимица, которая теперь исчезла. Быть может, пряталась от незваных гостей на чердаке.

От деревни к домику колдуньи двигалась толпа. Оставалось лишь надеяться, что среди их нехитрого вооружения нет луков. Намерения людей были ясны, и мы побежали тропкой к лесу. Туда, где недавно была ловушка. Горыныч считал, что селяне за нами не пойдут – побоятся.

– Лошади! – напомнила я.

– Нет! – отозвался Арис. – Увели, сволочи…

Из всей нашей компании лишь он твердо держался на ногах. Леон и Алина быстро приходили в себя, а вот мы с Максимом только что не шатались.

– Тебя понести? – предложил Леон.

Я резко замотала головой – этого еще не хватало!

Вот он – поворот, укрытая снегом дорога. Цепочки следов – почти все запорошенные, и одна, еще четкая, туда – и обратно. Алина вскрикнула. Через мгновение я поняла – почему. Чье-то лицо – белое, безжизненное, почти спрятанное под снегом, рука в алой варежке с узором… А вон еще холмик… и обгоревший до черноты пень. А рядом…

Ноги стали заплетаться, и я решила не смотреть. Потом когда-нибудь спрошу у Ариса, что они такое – эти ловушки, и как у него получается их расколдовывать.

Максим отставал все больше, выбиваясь из сил.

– Я останусь, – крикнул он, обращаясь преимущественно к Леону. – Я смогу их задержать, бегите!

Ага, сможет он! Ничего, я уже неплохо себя чувствую, поделюсь еще немного. Протягиваю руку, пытаясь поймать запястье Максима, но его пальцы выскальзывают из моих в последний миг, а сам Макс оказывается переброшен через плечо Ариса. Горыныч недовольно смотрит на меня, и тут же оглядывается назад. Я тоже оглядываюсь.

Не побоялись таки. Бегут.

– Жень! – кричит Алина впереди. – Жень, аномалия!

– Где? – едва сдерживаю вспыхнувшую радость: вот уж куда местные точно не сунутся!

– Там, за лесом! – подруга машет рукой на седую стену деревьев слева от дороги.

– Поворачиваем! – командует Леон, опередив меня, и, держа Алину за руку, первым прыгает с наезженного пути в глубокие сугробы.

Теперь бежать стало труднее. Преследователи тоже не обрадовались. Среди них было трое всадников, но они не решались оторваться от своих.

– Чтоб вас волки порвали, бесовы дети! – с чувством пожелал кто-то нам в спины.

Я догнала Алинку, взяла за руку. Лес или то, что от него оставила так кстати появившаяся аномалия, был совсем небольшим. Сквозь деревья виднелись очертания высоток, трубы котельной, из которых валил белый пар, чудовищные конструкции ЛЭП.

– Город! – в один голос завизжали мы с Алиной. – Город! Ура!

И с радостными криками понеслись вперед.

Мы бежали по улице незнакомого города, счастливые, не задумываясь о том, как странно выглядим в своей невероятной для нашего времени одежде. По дороге я поскользнулась, Алинка придержала меня, едва сама не грохнувшись, и дальше мы пошли шагом.

Улочка провела нас через небольшой частный сектор в спальный микрорайон на окраине. Уютные дворы с пустующими качелями и горками, серые девятиэтажки, редкие автомобили пробираются по засыпанным снегом дорогам. Кое-где в окнах, несмотря на дневное время, видно огни украшенных к празднику ёлок.

– Рождество скоро, – вспомнила я. Посчитала дни и удивленно сообщила подруге: – Кажется, как раз сегодня ночью!

– Хорошо бы родители смогли приехать, – мечтательно вздохнула она. – Надо найти телефон!

Максим откровенно радовался, почти как мы с Алиной. И даже что-то насвистывал под нос – ненавязчивое, веселое. По дороге он успел разузнать, в каком городе мы находимся, и был приятно удивлен, сообразив, что бывал здесь раньше: ездил по делам фирмы, когда еще жил обычной жизнью в нашем родном мире.

Арис выглядел мрачным, как обычно, и хмуро зыркал по сторонам. Леон смотрел вокруг с интересом и удивлением. Запрокидывая голову, разглядывал дома, и, кажется, считал этажи. А когда мы вышли на улицу, по которой ездили автомобили, Леон насторожился, словно дикий зверь, оказавшийся на чужой территории. Но от машин все же не шарахался.

– Я первый раз в городе вашего мира, – тихо сказал он. – Мне рассказывали многое, но… да, стоит хотя бы раз все это увидеть самому.

– Поверь, мой друг, ты еще ничего не видел! – Максим хлопнул Леона по плечу. – Ну, не страшно! Если нам удастся остаться здесь хотя бы на несколько дней, я покажу тебе много интересного!

Недалеко от дороги, напротив здания кинотеатра, была установлена высокая елка, украшенная электрическими гирляндами. Мы прошли мимо нее, миновали небольшой базарчик, цветочные киоски… Люди косились на нас, но, наверное, списали наш внешний вид на предрождественский маскарад. По крайней мере, хотелось на это надеяться… А потом я, наконец, заметила на стене магазина несколько телефонов-автоматов, и мы с Алинкой радостно побежали к ним, попутно споря, кто будет звонить первой.

И только оказавшись на месте, я вспомнила, что денег у нас нет.

– Вот черт…

Пальцы вцепились в телефонную трубку и не хотели ее выпускать. Запоздало пришло понимание, что и жить нам в городе будет не на что, и даже если мы где-нибудь найдем мелочь на телефонный звонок, то денежного перевода не получим, потому как документы остались в Раславе, вместе с другими вещами, спрятанные в наших с Алиной рюкзаках.

– Что случилось? – спросил Леон. Видно, мое побледневшее лицо его встревожило.

– У нас денег нет, – я пожала плечами. – Даже на звонок.

– Да не вопрос! – воскликнул Макс. Запустил руку во внутренний карман меховой куртки и, поискав там, протянул мне несколько желтых монет. – Этого хватит?

Торопливо поблагодарив, я сгребла подаренное мне богатство в карман, бросила парочку кругляшков в щель автомата и набрала номер. А когда на том конце провода наконец подняли трубку, закричала, рискуя оглушить собеседника:

– Мама! Мамочка, это я!

Пока Алина, сменив меня у аппарата, звонила домой, папа успел заказать четыре билета и, когда я перезвонила, сообщил, что они приедут вместе с Алинкиными родителями на центральный автовокзал завтра днем. Мама уже отправилась собирать вещи по продиктованному мной списку. Оставалось лишь дожидаться завтрашнего дня и надеяться, что аномалия не исчезнет.

В городе было хорошо просто потому, что это был наш мир. Немного сумасшедший, но такой родной и знакомый. Даже запах гари и автомобильных выхлопов не заставлял брезгливо морщить нос, хотя после чистого лесного воздуха ощущался слишком сильно. Гудели машины, играла музыка… Узнав, где находится автовокзал, мы неторопливо шли в заданном направлении, мимо домов и ярких витрин, мимо раздающих рекламки Дедов Морозов и Санта Клаусов. Шли в основном молча, только Леон иногда о чем-то спрашивал, и тогда кто-то из нас троих отвечал ему. Горыныч не в счет – он, как всегда, отмалчивался.

Эйфория прошла, когда устали ноги. Я долго выглядывала лавочку и, наконец, нам повезло. На уютной аллее, перетекающей в парк, мы уселись все вместе на одну длинную скамью. Арис и Максим достали свои припасы, разделив еду на всех. Алинка, зажатая между мной и Леоном, опустила голову мне на плечо и смотрела вверх, где сквозь узор оголенных ветвей синело вечернее небо. Фонари зажглись, и редкие снежинки в их свете вспыхивали серебряными искрами.

– Придется ночевать на улице, – некстати объявила я. – Хорошо, что сегодня праздник. Людей будет много.

– Ничего, – подруга беспечно махнула рукой. – Одну ночь потерпим, правда? А завтра уже родители приедут…

Горыныч сидел на самом краю, возле Леона, и настороженно разглядывал прохожих. Перехватил мой взгляд, нахмурился, словно вспомнил о чем-то и, поднявшись, встал напротив Макса, заслонив желтоватый свет фонаря.

– Как нашел? – коротко спросил он.

Максим, как ни странно, понял, о чем речь.

– Я был знаком с Полиной. Рано или поздно, вы бы к ней приехали.

– Это ты расколдовал? – не унимался Арис. – Не знал, что умеешь.

– Конечно, не знал, – Макс прищурился. – Я не рассказываю о своих способностях. Так, скажем, безопаснее. Сам понимаешь…

– Ясно, – прервал его Горыныч. Развернулся и отошел от нашей лавки. Недалеко, всего на шагов десять, но теперь казалось, что он здесь сам по себе, не с нами. Запрокинул голову и смотрел, как падает снег.

– Горыныч в своем репертуаре, – тихо прокомментировал Максим. – Никому не доверяет. В принципе, это правильно. Мы с ним не настолько близкие друзья…

– Кажется, он не рад тому, что мы здесь, – прошептала Алина.

– Есть причины, – Леон улыбнулся. – Девушки, вы не замерзнете?

– Можем и замерзнуть, – серьезно ответила подруга.

– Тогда, может, пойдем? – предложила я.

Алинка вздохнула.

– Давай еще хоть пять минут посидим. Я так устала!

– Ну давай…

Двигаться, и правда, не хотелось. Леон, вежливо спросив разрешения, обнял сидевшую рядом с ним Алину за плечи – конечно, лишь чтобы согреть. Максим последовал его примеру, правда греть ему пришлось меня. Я чувствовала себя неловко, украдкой поглядела на Алинку, Леона… и вдруг вспомнила, что давно хотела кое о чем нашего друга спросить.

– Леон, скажи, ты ведь сын раславского воеводы?

Он удивленно приподнял брови, потом ответил:

– Да.

– А почему скрывал?

– Я не скрывал, – мягко поправил он. – Просто не говорил. Это ведь ничего не меняет, верно?

– Верно, – согласилась я. – А еще мы теперь знаем, как тебя зовут. По-настоящему.

Леон страдальчески скривился, а Алина обеспокоено и почти испуганно посмотрела на меня:

– Ой, Женечка, а я, кажется, забыла! Там сказали что-то такое длинное…

Макс хихикнул и потребовал:

– Озвучь!

Мы посмотрели на Леона, тот кашлянул и нехотя выдавил:

– Леопольд.

Алинка икнула, наверняка очень стараясь не засмеяться. Я легонько толкнула ее локтем и, весело прищурившись, посмотрела на нашего Леопольда Алексеевича:

– А что, тебе подходит! Помните? «Ребята, давайте жить дружно!»

Подруга не выдержала и засмеялась, смущенно спрятав лицо в ладонях. Мы с Максимом тоже. Леон, глядя на нас, растерянно улыбался.

Веселье было прервано появлением Ариса.

– Вставайте. А то примерзнете тут, – проворчал он.

Мы как раз немного согрелись от смеха, но спорить не стали и, поднявшись, дружно пошли по аллее к расцветающему разноцветными огнями парку, упорно борясь с желанием спрятаться в тепло и стараясь не думать о сегодняшней ночи.

Я не ошиблась. Действительно, Рождество… В парке людей немало – и парочки, и компании, и семейные пары с детишками гуляли вокруг огромной, сияющей разноцветными огнями, ёлки. Тут же прогуливались и Деды Морозы со Снегурочками, предлагая сфотографироваться. Все, как обычно. Только после, вдоволь нагулявшись, все эти люди отправятся по теплым квартирам, к накрытым столам, кушать голубцы, вареники и кутью, смотреть праздничные концерты, а потом улягутся в теплые постели – кто-то сразу, кто-то под утро – чтобы набраться сил перед новым праздничным днем.

От таких мыслей становилось еще холоднее, и кушать хотелось сильней. Максим извлек из кармана еще какие-то деньги и купил на них обыкновенного хлеба – это было недорого, но довольно сытно.

– Уже завтра мы будем спать в тепле, и сможем вымыться под горячим душем, – я мечтательно прикрыла глаза, вспоминая съемную квартиру в последнем городе родного мира, где нам с Алиной довелось побывать.

– А ваши родители не будут против такой компании? – спросил Макс.

– Мы скажем, что вы – наши друзья, – улыбнулась Алина. – И мы без вас – никуда!

– Кстати, – мне в голову пришла идея, не слишком заманчивая, но… – я придумала, где можно погреться. Идемте на вокзал!

К счастью Максим помнил, где находится железнодорожный вокзал. Мы шли по центральным улицам – ярко освещенным, нарядным и многолюдным. По проспекту ехали автомобили, возле магазинов и ресторанов на деревьях светились разноцветные лампочки.

Шедший позади Арис внезапно остановился.

– Чертова стекляшка, – пробормотал он.

Мы услышали и обернулись. Горыныч смотрел исподлобья на спускающихся по ступеням из кафетерия людей, потом отвел глаза.

– Что? – негромко спросил Леон, подойдя к нему.

– Она там.

Леон понимающе кивнул.

– Предлагаю пойти другой улицей, – заявил он и, хлопнув Ариса по плечу, свернул в проулок.

Теперь они вместе шли впереди. Горыныч думал о чем-то, потом изрек:

– Странно, – и, на вопросительный взгляд Леона, пояснил: – Как-то сразу, в первый же вечер.

– Может, просто случайность? – предположил сын воеводы.

– Может. Или эта аномалия долго не продержится.

Неизвестно еще, впустили бы нас внутрь или нет, если б не Максим. Он так обаятельно улыбался суровой женщине на входе в зал ожидания, и так беззастенчиво строил глазки, что дежурная растаяла и пропустила всех без лишних вопросов. В принципе, выглядели мы довольно чисто, кроме Леона, на котором был жуткий старый тулуп, и на бомжей похожи не были. Алина сказала, что мы приехали родных встречать, но ее слова очарованная Максом женщина уже пропустила мимо ушей.

Расположившись в глубоких жестких креслах, мы наслаждались теплом. А после стало клонить в сон. Алина первой опустила голову мне на плечо и задремала. Я обернулась, увидела рядом с собой Леона и решила, что позволю себе некую вольность. Привалилась к нему, отбросив смущение, наслаждаясь желанной близостью, и долго сидела так, стараясь не шевелиться, прежде чем смогла, наконец, заснуть.

Утром охрана сменилась. Нас попросили на выход.

Мы с Алиной вышли на улицу в обнимку, еще немного сонные, хотя успели немного умыться и привести себя в порядок.

– Пойдем на автовокзал? – спросила подруга.

– Рано еще…

– Да, – согласилась Алина и вдруг улыбнулась. – С Рождеством!

– О, точно! С Рождеством! – Максим быстро огляделся и хитро подмигнул: – Так, сейчас вам будут подарки!

И убежал. Мы остановились в недоумении, но Макс вернулся очень быстро, протянул нам с Алиной маленькие елочные игрушки: дешевые пластмассовые сосульки, голубую и розовую.

– Правда, подарки только для дам, – он развел руками, как бы извиняясь перед Леоном и Арисом.

Я изумленно вертела в пальцах блестящую и почти невесомую игрушку цвета холодного неба.

– Где взял? – спросила.

– Где взял – там уже нет, – он кашлянул. – Сама как думаешь?

– Предпочитаю об этом не думать…

– Правильно, – похвалил Максим, потом, спохватившись, вытащил из кармана обрывок серебристой мишуры и, поколебавшись мгновение, протянул Алине: – Это так, в нагрузку…

– Ой, спасибо, – она благодарно улыбнулась. – А нам нечего подарить…

– Ну… это не страшно. Зато я придумал еще один подарок. Для всех! – Макс довольно потер ладони. – Идем! За мной!

Подарок оказался и впрямь очень приятный. В большом продуктовом магазине проходило сразу несколько рекламных дегустаций – сыр, сухарики, хлебцы и… кофе! Обычный растворимый кофе, но как же я по нему соскучилась!

Леон попробовал и отдал свой стаканчик Алине. Горыныч тоже отказался, я присвоила его порцию. В магазине было тепло, светло. Отсюда не выгоняли. Мы с подругой, развеселившись, примеряли карнавальные парики из перьев и цветной мишуры, Леон разглядывал елочные игрушки. Арис, покопавшись в кармане, достал горстку мелочи, которой едва хватило, чтобы пополнить запас спичек на несколько коробков. А потом Алина спросила у пожилой женщины время, и мы решили, что пора идти встречать родителей.

Уже подходили к автовокзалу, когда Алина вдруг остановилась, чуть согнувшись, как от боли.

– Что такое? – почему-то я сразу вспомнила о дегустации сыра. Но дело оказалось в другом.

– Женечка, – глаза подруги казались испуганными. – Жень, аномалия, кажется…

Мы сидели на лавке. Электронные часы показывали половину третьего. Родители должны приехать в четырнадцать пятьдесят четыре. Алинка почувствовала нестабильность в полвторого. Время еще есть. Возможно. И если не опоздает автобус.

Молчали. Я все боялась почувствовать эту тягучую боль в подреберье, которая будет означать конец… конец нашим надеждам увидеть родных, получить такие нужные вещи в заботливо собранных рюкзаках. Когда я поняла, что пожить в городе хотя бы несколько дней не выйдет, то, к стыду своему, больше думала как раз о приготовленных мамой вещах. А не о том, что родители зря брали отпуска, зря тратились на билеты, зря надеялись побыть подольше со своими дочерьми. Зря все бросили и поехали первым же рейсом черт знает куда ради возможности увидеться.

Четырнадцать сорок пять.

Мы вышли на платформу и стояли, слегка нахохлившись от холода и сырости, которая здесь, под продуваемым сквозняками навесом, пробирала до костей. Только бы Алинка не простудилась, ведь тогда она не сможет лечить.

Четырнадцать пятьдесят.

– Где же они? – подруга неотрывно смотрит на дорогу.

– Ничего. Еще целых четыре минуты.

Леон, Макс и Арис стоят в отдалении. Наверное, чтобы не помешать нашей встрече, если она состоится.

Четырнадцать пятьдесят пять.

– Ну где ты видела в нашей стране, чтобы автобусы прибывали точно по расписанию! – пытаюсь утешить Алину, которая, кажется, вот-вот заплачет.

Четырнадцать пятьдесят шесть. Равнодушный голос диспетчера:

– Рейс номер сорок четыре прибывает к шестой платформе.

Ну наконец-то!

Автобус – большой, яркий, – подъезжает к зданию. Он еще не остановился, а я уже вижу в окне маму: она машет мне рукой, улыбаясь, не зная, что встреча будет слишком короткой. Папа рядом с ней, держит новый рюкзак – как я и просила, неброский, цвета хаки, не слишком набитый, чтобы легче таскать… особенно убегая от фанатично настроенных крестьян. Рядом с ними Алинкины родители: светловолосая женщина в шубе и усатый добродушного вида мужчина. Готовятся к выходу.

Автобус остановился, дверь с шипением отъехала вбок, выпустив первых пассажиров. Я ждала, до боли сцепив пальцы рук, и, едва увидев папу на ступеньках, радостно бросилась вперед.

Мы так и остались на перроне. Мама обнимала и плакала, сквозь слезы перечисляя, какие вещи она мне привезла, выспрашивала, как я себя чувствую, не болею ли, не обижают ли… Понимала, наверное, что ответить честно на все вопросы не смогу.

– Как же так? – причитала она. – Не может быть, чтобы не было способа вас вернуть!

И я вспомнила.

– Мама, папа, слушайте, – надо успеть пересказать все, что знаю, пока есть время. – Был один человек, вроде колдуна… Лет десять назад он ходил по городам и предлагал людям купить такие стеклянные шарики, которые как будто исполняли желания.

Внутри все сжалось от неприятного предчувствия.

– Алина, хватай сумку! – крикнула я, забросила на плечо лямку рюкзака и отошла от родителей. Подруга последовала моему примеру, едва не плача, протянула мне руку. Осталась минута или меньше…

– Стоило разбить такой шарик, – продолжала я, надеясь, что мама и папа поймут хоть что-то из маловразумительного рассказа, – и человек пропадал… Оказывался в другом мире. Нам сказали, что в Иванцово…

…Ветер ударил в лицо. Опора под ногами исчезла. Короткое падение, холодные объятия снега… Мы покатились кубарем вниз по склону, больно стукая друг друга рюкзаками, которые ни за что не собирались выпускать, и остановились в сугробе.

Над нами выла вьюга. Снег злыми колючками впивался в лицо, стоило хоть чуток приподняться. А в городе ветер был куда тише…

Алина нашлась рядом, на расстоянии вытянутой руки. Сжавшись, прячась от вьюги, она уже не плакала, а пыталась натянуть на голову шапку.

Вой снежных вихрей был слишком похож на волчий.

Кое-как я поднялась, сложила рупором руки и крикнула:

– Леон!

Собственный голос оказался едва слышным. Ветер сбивал с ног, заставлял постоянно отступать или падать. Алина уцепилась за мое плечо, пряча лицо от снега.

– Леон! Арис! Максим!

Нет, наверняка они не слышат. Но мы ведь не могли оказаться слишком далеко? Почему же?..

Стоять на месте было невозможно – вьюга толкала в спину, да и холод, забравшись под теплые одежды, щипал кожу. Я вглядывалась в непрерывно кружащийся белоснежный хаос, надеясь заметить темный силуэт кого-то из наших спутников, когда Алина крикнула:

– Смотри!

Я обернулась.

За нашими спинами из снежных вихрей выныривали белые песьи морды и, наклоняясь к земле, жадно слизывали оставленные нами следы.

– Что это? – голос Алины едва достигал слуха, хотя она и пыталась кричать. Таинственные создания подняли головы, льдинками блеснули глаза.

Мы с подругой попятились, а потом развернулись и побрели, едва переставляя ноги в глубоком снегу и постоянно оглядываясь. За нами шли. Белые лапы невесомо ступали, не проваливаясь, не оставляя следов. Существа то приближались, то отдалялись, отвлекшись на что-то, не видимое в буране. Мы с Алиной все еще пытались звать наших спутников, но слабый звук голосов лишь заставлял недовольно скалиться зверей, неотступно следующих за нами.

…

– Помогите!

– Сюда, сюда, скорее!

Женские крики переполошили весь поселок, и вскоре на окраине, у ограды сада Петрушиных, собралась целая толпа. Женщины, все еще испуганно ахая, держались поодаль, а мужчины обступили пышный куст сирени. Под редкой тенью еще голых ветвей, на земле, покрытой островками тающего снега, лежал виновник переполоха: лицом вниз – только темную макушку видно. Левая рука вытянута вперед, словно человек пытался до чего-то дотянуться, ухватиться из последних сил. Под разжавшейся ладонью правой – рукоять ножа. На боку – темное пятно.

– Не наш, точно не наш… Пришлый, – шептались крестьяне и приглядывались: – Ранен? Или уже умер?

– Папка! – звонкий голос перекрыл бормотание. Сквозь толпу, отчаянно толкаясь, пробралась девушка лет семнадцати и встала, ничуть не стесняясь осуждающих взглядов. – Папка, пап! Я его узнала! Это он меня от кабана спас. Летом, помнишь?..

Ее отец, Павел Петрушин, задумчиво покрутил ус: не хотелось ему так внезапно оказаться в долгу у неизвестно кого! Надо же, девчонка: при всем честном народе сказала! Теперь не отвертишься…

Присев на корточки, Павел сперва тронул чужака за плечо, а потом, поднапрягшись, перевернул его на спину.

– Он? Ты уверена?

На земле у его ног лежал молодой парень, которому, наверное, не было еще и двадцати. Щеки ввалились, вокруг глаз – болезненная тень…

– Да, уверена! – громко заявила девушка. – Это он!

Огонь уютно потрескивал, закипала в котелке вода. Выпроводив дочерей, хозяйка сидела подле печки и смотрела на лежащего без сознания чужака.

– Марья Алексеевна, – дверь отворилась, русоволосый юноша – Аленкин жених – занес в горницу ведра с водой. – Что еще сделать?

– Подойди сюда, Севушка, – махнула рукой хозяйка. – Раздеть его поможешь. А то грязный весь…

Но едва они в четыре руки принялись стаскивать с чужака изодранную рубаху, как что-то шевельнулось под тканью, и из-под ворота показалась серая змеиная голова.

Марья вскрикнула, отшатнулась. Гадюка, свернувшись на груди незнакомца, угрожающе подняла голову и зашипела на перепуганных людей. И в этот миг чужак открыл глаза. Огляделся не то испуганно, не то изумленно, а потом прикрыл змею ладонью, успокаивая, словно кошку:

– Тихо… – и, повернув голову, уставился на людей. – Где я?

О себе он так ничего и не сказал, даже имени… Двигаться мог едва-едва, видно, ослаб и от голода, и от раны в боку – не глубокой, но успевшей нагноиться. Гадюка оказалась ручной, чужак уверял, что не укусит, но Марья до обморока боялась змей, и гостю пришлось отправить свою питомицу жить в подпол.

– Ты меня помнишь? – спросила Аленка, когда мать, наконец, разрешила ей зайти.

Чужак мгновение вглядывался в ее лицо, потом улыбнулся, и настороженный взгляд зеленых глаз потеплел.

– Прости, что я тогда испугалась и убежала, не поблагодарив, – девушка поклонилась низко, что кончик косы коснулся дощатого пола. – Спасибо.

– Ты спас жизнь моей невесте, – Сева встал рядом с Аленой и тоже поклонился. – Я этого не забуду.

Чужак смотрел на них задумчиво, словно удивляясь, потом заморгал, потер ладонью глаза.

– Вам спасибо, что умирать не оставили…

А на следующее утро Марта, стирая его одежду, нашла в карманах несколько круглых чешуек. Они лежали на женской ладони – серые с перламутровым отливом.

– Что это у тебя? – окликнул Павел.

– Да вот, в кармане у него нашла… Рыбья чешуя, что ли?

– Рыбья? – Павел возмущенно посмотрел на жену. – Да где ты такую огромную рыбу видела, женщина? Это не рыбья, это… Это… – мужчина схватился за голову. – Ты хоть понимаешь, кого в мой дом привела?

– Пашенька, – Марья успокаивающе положила ладонь на мужнино плечо. – Какая разница, кто он, если он нашей дочери жизнь спас?

– Спас, говоришь? Еще неизвестно, спас или нарочно все подстроил! А теперь вернулся, чтобы всех нас угробить! Это… это же змей-оборотень!

На чешую-то погляди внимательней! И змея у него ручная неспроста… Оборотень, говорю тебе!

– Ну что ты, – отмахнулась Марья. – Человек это, самый обыкновенный!

Но Павел уже не слушал.

Дед Мирон, местный знахарь, наведывался каждый день. Благодаря его мазям рана чужака очистилась и стала понемногу затягиваться коркой. Тоська, младшая Марьина дочка, повадилась у постели чужака сидеть и, так как он много говорить не мог, девочка показывала ему своих кукол, сшитых из старого тряпья, да сказки рассказывала. Мать сперва гоняла ее, потом решила – пусть: и девочка при деле, и гостю их не так скучно будет лежать.

Все бы ничего было, вот только муж… С того утра, как Марья чешую нашла, он ходил сам не свой, и женщина частенько видела, как собираются мужики у соседского дома, и как Павел им что-то рассказывает, поясняет.

«Не к добру это, – вздыхала женщина. – Как бы кровь не пролилась»…

Она все сомневалась: предупредить гостя об этих разговорах, намекнуть ему, что небезопасно тут? И сама себя останавливала – стоит ли? Все равно ведь слаб совсем, не уйдет далеко. А потом поняла, что тот и так все знает: серая гадючка из подполья ползала на соседский огород и пряталась там за кустарником все время, пока мужики разговаривали. Наверняка после незаметно разговоры эти хозяину передавала…

Однажды змею все-таки заметили. Марья в огороде копалась, когда увидела, как Павел к кустарнику с лопатой идет – осторожно, словно подкрадывается.

– Не надо! – крикнула.

Муж не обратил внимания. Лопата опустилась, с хрустом рубанув по корням.

– Все, – Павел выкинул из-под куста располовиненную гадюку. – Сдохла.

В доме Тося все так же играла со своими куклами на полу подле лежанки, а чужак, отвернувшись, неподвижно смотрел в стену.

Вечером Мирон-знахарь зашел, как обычно, слушал сердце и дыхание больного, рану осмотрел, заглянул в глаза…

– Не нравишься ты мне сегодня, – задумчиво пробормотал старик. – Ну-ка, где болит?

За окном было темно. Дети спали, муж еще не вернулся. Марья штопала рубашку в углу у печи, но, услышав голос Мирона, подняла голову. Налетевший ветер качнул занавески, и задрожал, словно от холода, огонек стоящей на столе свечи.

– Тут, – чужак коснулся груди, царапнул ее пальцами, словно хотел вынуть, выцарапать собственное сердце. – Горячо…

– Тут и должно быть горячо, – усмехнулся Мирон. – Вот когда совсем не будет болеть – значит точно, умер. А пока жить будешь…

И, наклонившись, что-то шепнул ему на ухо.

– Да, знаю, – хрипло отозвался чужак. – Спасибо.

Павел долго не возвращался. Марья устала ждать мужа и легла спать, но уже за полночь разбудил ее какой-то шум в горнице. Выбравшись из постели, завернувшись в теплый платок, женщина вышла из комнаты и увидела в полутьме едва освещенного луной помещения чей-то силуэт. Едва не вскрикнула, но – узнала.

– Уходишь?

– Да, – отозвался чужак. – Пора.

– Погоди, я тебе еды соберу.

Запалив лучину, женщина быстро сложила в узелок домашних пирожков, полхлебины… Потом вспомнила, что так и не вернула хозяину найденные чешуйки.

– Себе оставьте, – ответил чужак, когда Марья вынесла на ладонях поблескивающие перламутром кругляшки. – За эту чешую и городской лекарь, и ювелир хорошие деньги предложат. А вам дочери свадьбу играть… Пригодится.

Под утро в горницу ввалились мужики во главе с Павлом. С топорами да вилами бросились к лежанке, изрубив ворох сложенных Марьей одеял, и лишь потом рассмотрели, что под одеялами никого-то и нет. Долго ругались, собирались по следу пойти, лес прочесать, но дальше угроз дело не пошло.

А змеевы чешуйки Марья от мужа припрятала и после свадьбы дочери отдала. На счастье.

Ветер стих внезапно. Белые хищники упали в снег и застыли невысокими сугробами. Над головой развернулось темное зимнее небо с редкими огоньками звезд и яркой половинкой луны.

Ровное поле, полоса леса вдалеке.

– Где это мы? – шепотом спросила Алина.

Вокруг было тихо, даже слишком, и стоило немалых усилий набраться смелости и нарушить эту тишину.

– Леон! – закричала я. – Максим! Арис!

Ответа не было, только что-то треснуло в лесу. Схватив подругу за руку, я потянула ее вперед.

Лес то отступал дальше, то подбирался вплотную к ровной белой ленте засыпанной дороги. А потом впереди показались домики. Сначала мы думали, что деревня спит, но… над крышами не поднимался столбиками дымок, не слышно было собачьего лая. Ничего, кроме скрипа снега под нашими ногами.

– Там никого нет, – Алина остановилась, потянула меня за руку. – Может, не пойдем?

Я рассеянно огляделась. Мороз крепчал, и другого убежища, кроме пустующих домов, поблизости не было.

– Если не спрячемся где-нибудь, то просто замерзнем.

Ночевать в оставленном людьми поселке, не хотелось, но иного выхода я не видела.

Забираться вглубь деревни мы побоялись. Домик – второй с краю, опрятный, с заметенным сугробами двориком и невысоким плетнем, показался вполне безобидным. Двери, окна не заколочены, никаких зловещих меток. Просто дом – чистый, обжитый. В темных комнатках – вещевые сундуки, на кроватях – одеяла, штопаное покрывало с кисточками на лавке, глиняная посуда у печи. И все же чего-то не хватало, каких-то вещей, которые нужны постоянно: не висели тулупы на крючках у двери, не стояли в ряд под стеной валенки, и пустовали полки неплотно закрытой тумбочки. Словно хозяева уходили впопыхах и забрали только самое необходимое.

– Странно это… – Алина провела рукой по столешнице, покрытой тоненьким слоем пыли, похожей на иней. – Интересно, почему они уехали?

– Мне бы не хотелось, чтобы какая-нибудь страшная тайна испортила нам ночлег, – я осторожно положила рюкзак на лавку, подошла к холодной печи. – Надо поглядеть дрова в сарае. Затопим, погреемся.

– Может, не надо? – Алина с опаской выглянула в окно и, резко отпрянув, прошептала: – Жень, они здесь! Эти… звери.

И правда. Странные белые существа бродили недалеко от ограды, их силуэты казались призрачными, словно сотканными из снежной пороши. Теперь можно было разглядеть, что эти твари больше похожи на лис, чем на собак, но слишком уж крупные.

– Что за чертовщина?..

– Не чертыхайся! – строго напомнила Алина.

Тем временем на улице показалась белая фигура. Дорожный плащ, капюшон широкий, тень закрывает лицо. Человек шел навстречу снежным лисам уверенно, словно не видел перед собой ничего необычного. Он приближался, а призрачные существа беспокойно мели хвостами и вдруг рассыпались блестящей пылью. Человек развернулся, подошел к калитке. Лица его по-прежнему видно не было, но походка и движения казались настолько знакомыми, что мы с Алиной одновременно озвучили нашу догадку:

– Леон!

Да, это он. Высокие сапоги, меч приподнимает полу плаща… а плащ этот почему-то белый, и его складки снежным серебром переливаются в лунном свете.

Наперегонки мы бросились к двери и, распахнув ее, замерли на пороге. Фигура в белом плаще, так похожая на Леона, стояла напротив крыльца, но за ее спиной и до самой калитки были только наши с Алинкой следы. И никаких других.

Спрятаться бы в дом, но мы, словно околдованные, застыли, не в силах пошевелиться.

– Уходите, – этот голос был знакомым и одновременно чужим. Ни движения, ни пара от дыхания, лицо все так же спрятано тенью. Лишь ветер едва колышет складки белого плаща.

– Леон? – тихо спросила Алина, но в ответ прозвучал все тот же холодный голос:

– Уходите.

– Куда мы пойдем? – робко возразила я. – Холодно…

Тишина. Фигура в плаще качнулась к нам, дохнуло ледяной стужей… Но существо остановилось и, едва обернувшись назад, произнесло:

– Уведи.

Миг – белая ткань взметнулась снежным вихрем, в котором мы с Алиной увидели вдруг темный силуэт, большой и страшный. Оцепенение прошло, мы с визгом кинулись назад, закрыли дверь на засов и привалились к ней спинами.

– Ой, Женечка, это медведь! – пробормотала подруга.

– Да уж, нам только шатуна не хватало для полного счастья, – согласилась я и прислушалась. В этот миг дверь вздрогнула от тяжелого стука. И тут же раздался громкий сердитый голос:

– Открывайте! Открывайте, кому сказал!

Мы с Алиной мгновенно отскочили подальше. Удивленно переглянулись:

– Арис? – шепотом предположила подруга.

– Похоже, – я, кашлянула и сказала строго, надеясь, что за дверью меня хорошо слышно: – Арис, если это ты, стань перед окном, чтобы мы тебя увидели.

Мне не ответили, но на крыльце послышались шаги. Алина первой подскочила к окну и радостно возвестила:

– Он! Жень, это, правда, он!

– Ну, посмотрели? – крикнули с улицы, и я, опомнившись, отодвинула тяжелый засов и открыла дверь.

От Ариса веяло стужей, запорошенные снегом волосы казались седыми. Он смерил нас мрачным взглядом, хотя мог бы хоть немного обрадоваться, найдя нас здесь живых и здоровых.

– Вам сказали уходить, значит, надо взять сумки и идти. Подальше, – взгляд зеленых глаз остановился на мне. – Со стражами не спорят.

Сразу захотелось оправдываться:

– А куда уходить? Там холодно и темно. И волки, наверное…

Горыныч не ответил. Просто взял Алинкин рюкзак и направился к двери.

Ночь была красивая, лунная и морозная. Мы с Алиной шли медленно, а скоро подруга и вовсе выбилась из сил. Сперва Арис приноравливался к нашим шагам, потом просто посадил Алину к себе на спину, наказав держаться, и потащил ее вместе с рюкзаком. Ноша, может, и не слишком тяжелая, но теперь Горыныч шел не так быстро, и мне не надо было за ним гнаться. А может, он просто понял, что при подобной спешке ему скоро придется тащить на себе не одну девицу, а сразу двоих.

Слово за словом я вытянула из него рассказ о том, как они с Максимом и Леоном пытались найти нас во время вьюги, и как после разделились, уговорившись о встрече.

– Мы бы не ушли, если б не эти снежные лисы, – было как-то неудобно, что нашим спутникам пришлось нас искать.

– Какие лисы? – спросил Арис. Выслушал мои объяснения, нахмурился и, наконец, выдал. – Тоже стражи, наверное.

– Как тот, в белом плаще? А что они сторожат?

– Этот мир. От… чужого.

– От нас, что ли?

– Нет, – Арис приостановился, подсадил повыше сонную Алинку, которая, хоть и держалась, понемногу сползала вниз. – Здесь была аномалия.

Рассказывали, что на местах, где проявлялись аномалии, заводилась какая-то чуждая, неизвестная этому миру, нечисть, но мы с Алиной обычно уходили заблаговременно, и, наверное, потому не сталкивались ни с какими-либо чудищами, ни со стражами.

– Странно, – пробормотала я. – Он был так похож на Леона. Тот, кого ты назвал стражем. И ведь мы с Алиной обе помнили, что после того, как Максим их расколдовал, у Леона не было ни меча, ни плаща, но… как увидели, сразу обо всем забыли. Это что, волшебство какое-то, да?

Горыныч не ответил. Мое сердце вдруг сжалось и замерло.

– Арис, – шепотом позвала я. – Арис, это действительно ты?

Он обернулся, внимательно посмотрел.

– Поздно спрашивать.

Я остановилась. Волна ледяного страха окатила тело от макушки до пят. Наш спутник оставлял следы на снегу, но это еще ничего не значило. Подруга лежала на его спине и как будто заснула. Усталость или снова колдовство?

– Арис!

Он остановился. Повернулся, в который раз поправляя сползшую Алину.

– Иди сюда, – в голосе Ариса мне теперь слышались незнакомые нотки. Я не сдвинулась с места.

– Так… – несколько шагов в мою сторону. Он попытался высвободить левую руку, сильнее согнувшись и перехватив свою ношу правой, но в этот миг Алинка подняла голову, ойкнула.

Ее тут же поставили на ноги.

– Постой, – коротко сказал ей наш спутник, снял рукавицы, сунул за пояс и, шагнув ко мне, потребовал: – Руку дай!

Я попятилась, но он, сделав еще один шаг, поймал мою ладонь и, избавив ее от перчатки, положил на свое запястье.

Быть может, это прикосновение должно было превратить меня в ледяную статую или, в лучшем случае, в какую-нибудь белку или крысу. Но… сердце гулко отсчитывало мгновения, и ничего не происходило. Я осторожно заглянула в хмурое, заросшее черной щетиной лицо.

– Пульса бы не было, – объяснил Арис.

– А… он есть?

Горыныч сердито отбросил мою руку и подошел к Алине:

– Залазь давай.

Нет, ну мог бы сказать раньше, что надо послушать пульс! Как будто это так уж легко сделать!

– Жень! – позвала Алина. Уже сидя на спине у Горыныча, она умудрилась забраться ладонью под воротник его тулупа. – Жень, есть пульс! Я нащупала!

– Сейчас пешком пойдешь, – мрачно пригрозил Арис, на что подруга тихонько рассмеялась. Я медленно выдохнула, успокаиваясь и, поправив лямки рюкзака на плечах, направилась следом.

Алина уже не спала. Она ехала на спине Горыныча, с интересом поглядывая по сторонам. Я устала идти, и немного завидовала подруге, но мне бы в голову не пришло попросить поменяться местами. Лучше уж пешком.

Арис все еще дулся. А может, мне это лишь казалось.

– А как еще можно узнать, человек перед тобой или нет? – спросила подруга после долгого молчания.

Горыныч, как ни странно, ответил сразу.

– На морозе – пар от дыхания видно. Только… вернее будет сердце послушать.

– Буду я у каждого встречного чудища пульс искать!

Моя реплика не осталась без внимания.

– У каждого не надо, – на диво спокойно произнес Арис. – И если колдун какой заявится под личиной – так у него пульс тоже есть. А перед тем, как дверь открывать кому ни попадя, нужно было вопросы задавать.

– Какие? – поинтересовалась Алина.

– Какие-нибудь. И уже по ответам решить, тот человек или притворяется.

Совет был разумным.

– Учтем на будущее, – согласилась я и тут же задумалась над тем, какие вопросы буду задавать в следующий раз.

– Ты так много знаешь об этом мире, – снова подала голос Алина. – Леон говорил, что ты попал сюда десять лет назад. Правильно?

– Двенадцать, – поправил ее Горыныч.

– Да, давно… – согласилась моя подруга. – А сколько тебе тогда было?

Пауза. Наверное, наш спутник думал, отвечать или не стоит, но потом таки сказал:

– Пятнадцать.

Сложить два числа не составило труда, и мы с Алиной тут же удивленно переглянулись.

– Значит, сейчас тебе двадцать семь? – уточнила подруга.

Он нахмурился, словно вспоминая, потом кивнул. И, перехватив мой изумленный взгляд, угрюмо спросил:

– Что?

– Мы думали – больше, – честно призналась я.

Ближе к утру, миновав небольшой лесок, мы оказались на заснеженном лугу. Сугробы походили на волны, а вдалеке возвышался пологий холм с несколькими хилыми деревцами на макушке. Арис остановился на минутку, огляделся и вдруг свистнул коротко и пронзительно. Два раза.

Мы с Алиной встрепенулись, вздрогнув от неожиданности. Последние часа два подруга шла рядом со мной, а Горыныч нес ее рюкзак. Мне помощь так и не предложили, это было немножечко обидно.

– Это сигнал, да? – спросила Алина. – А если Леон и Максим далеко ушли? Как думаешь, они услышат?

– Возможно, – Арис недовольно скривился. Проследив за его взглядом, я увидела на вершине холма фигуру в длинном черном плаще. Первая мысль была, что это Леон… Но его плащ был серым и остался на плитах центральной раславской площади, когда сына воеводы превратили в самого обыкновенного ужа. А человек, который, отбросив капюшон, приветственно машет нам рукой – никто иной, как Максим, первым прибывший на место условленной встречи.

Холм был невысоким. Наверх вела пологая тропка, но мы с подругой так устали, что едва не падали. К счастью, Максим спустился навстречу и взял у меня рюкзак. Алинка же уцепилась за его руку, предоставляя мужчине волочь ее наверх.

– А где Леон? – спросила она дрожащим от усталости голосом.

– Не знаю, – Макс пожал плечами. – С тех пор, как мы разошлись, я его не видел.

Недалеко от вершины обнаружился скалистый выступ с маленьким, защищенным от ветра гротом. Облепленные снегом ветви кустарника делали его незаметным для постороннего глаза.

– Ух ты! – Макс удивленно присвистнул. – Горыныч, скажи, ты все потайные местечки в этих местах знаешь?

Арис не ответил. Снял свой тулуп и бросил на землю в гроте.

– Погрейтесь пока.

– Не надо, – я подняла тулуп, оказавшийся довольно тяжелым, и вернула хозяину. – У нас есть, что подстелить.

Он пожал плечами, оделся, понаблюдал за тем, как мы разворачиваем туристический коврик солнечного оранжевого цвета, и отошел, пропуская Макса.

Грот был небольшим, и три человека в нем умещались впритык. Втиснувшись между мной и Алиной, Максим обнял нас, накрывая своим плащом, словно крыльями.

– Ну наконец-то! – довольно пробормотал он. – А то замерз как собака. Надо же, часа два здесь бродил, даже мимо прошел несколько раз, а входа не заметил.

Когда я открыла глаза, рядом никого не было. Солнечные лучи серебрили снег на ветвях росшего перед входом в грот кустарника. Снаружи доносились голоса. Щурясь от яркого света, отраженного белоснежными покровами спящей земли, я выбралась наружу и почти сразу увидела всю нашу компанию. И Леона.

Нашелся.

Он что-то обсуждал с Арисом, одной рукой обнимая прижавшуюся к его плечу Алинку. Максим отошел чуть в сторону и смотрел куда-то вдаль. Он заметил меня первым.

– С добрым утром! Или, скорее, днем.

– Я спала? Долго?

– Да нет, – Макс пожал плечами. – Часика два, наверное. Пока Леона ждали. Он только недавно пришел.

В это время сын раславского воеводы обернулся. Улыбнулся, и я не смогла не ответить тем же, хотя под взглядом Алины, наверняка не подозревающей во мне нежных чувств к своему избраннику, ощущала себя воровкой.

Леон подошел ближе.

– Как себя чувствуешь? Арис сказал, ты всю ночь на ногах провела.

– Ничего, – не выдержав, отвожу взгляд. – Я уже выспалась.

– Сможешь идти дальше?

Киваю и запоздало интересуюсь:

– А куда?

– Здесь недалеко у Ариса есть землянка. Место там тихое, люди не ходят. А нам всем не помешает отдохнуть.

Идти пришлось не то чтобы недалеко. Короткий зимний день быстро закончился, стемнело. Мы с Алиной то и дело озирались, и я знала: она тоже выглядывает – а не появятся ли в темноте мерцающие снежные лисы. Арис шел впереди. Леон с Максом тащили наши рюкзаки, замыкая процессию. Раза два мы выныривали из лесной гущи на небольшие полянки. Однажды я заметила на снегу следы, очень похожие на волчьи. Но сейчас появление стражей напугало бы меня куда больше, и потому, когда игра света и тени среди деревьев рисовала в моем воображении высокий силуэт в белом плаще, я вздрагивала и до рези в глазах вглядывалась, стремясь убедиться, что мне лишь показалось.

Наконец, Арис остановился. Наклонился у небольшого пригорка, запустил руку в снег и нащупал железное кольцо. Дернул. Мы с Алиной изумленно ахнули, когда в земле открылся темный люк. Горыныч первым запрыгнул внутрь и разжег огонь в небольшой, угловато сложенной печурке. После пробил от снега маленькое окошко под самой крышей и, обернувшись, бросил:

– Заходите.

В уютной полутьме плясали тени. Лица людей в рыжеватом свете казались такими родными и немного грустными. Арис закрепил над огнем котелок с тающим снегом, достал из закромов сушеной рябины и смородиновых листьев, и скоро тесная землянка наполнилась их терпковатым ароматом. Когда отвар был разлит по кружкам, Горыныч вышел наружу, постоял у входа в наше убежище, вслушиваясь в звуки спящего леса, и скоро вернулся. Кивнул в ответ на вопросительный взгляд Леона и умостился в углу у двери.

Мы медленно пили горячую жидкость и смотрели на огонь.

– Арис, – негромко позвал Леон, и звук его голоса всех заставил обернуться. – Скажи, а домик рядом с твоим еще пустует?

Горыныч кивнул.

– Я вот что думаю, – сын воеводы нахмурился, пригубил отвар. – Мне надо вернуться в Раславу.

– Зачем? – удивился Макс. – Думаешь, тебя не ищут? Да по всем окрестностям…

– Мне надо узнать, что случилось с отцом, – также тихо, но твердо ответил Леон.

– Ты считаешь, они соврали, что воевода погиб?

– Когда мы стояли на площади, он был жив, – Леон провел рукой по груди, словно пытался нащупать что-то привычное. Пальцы поймали пустоту. – Серебряная цепочка… с кулоном. Отец когда-то подарил ее матери. Пока он жив, серебро не почернеет.

– Жаль, я не догадалась ее взять, – вздохнула Алина. – Я вообще не заметила ничего, кроме…

Она не договорила. А я вспомнила выползшего из ворота Леоновой курточки ужа и согласилась с подругой – да, тогда было не до цепочки.

– Возвращаться в Раславу слишком опасно, – Максим задумчиво погладил подбородок. – Наверняка тебя ждут.

– У меня будет время, чтобы придумать, как обмануть соглядатаев, – Леон усмехнулся, в несколько глотков допил рябиново-смородиновый отвар. Обернулся к Горынычу:

– Отведешь девушек в безопасное место. И сам спрячешься там до весны. Пока змеи не проснутся.

– Ты в Раславу один собрался? – хмуро уточнил Арис.

– Почему – один? – встрепенулся Макс. – А я? Мне отсиживаться незачем, так что я тоже пойду.

– Спасибо, – сын воеводы благодарно кивнул. – Мне и вправду понадобится помощь.

– И какую помощь ты можешь предложить? – Арис из своего угла выжидательно смотрел на Макса.

Тот прищурился.

– Снова выпытываешь? Я не собираюсь раскрывать свои секреты никому. И тебе в том числе.

– Мне нет дела до твоих секретов, – отозвался Горыныч. – Просто глупо ехать в Раславу неизвестно с кем.

– Арис, – Леон укоризненно покачал головой, – у тебя ведь тоже есть свои тайны.

Возразить было нечего, Горыныч нахохлился и промолчал.

– Предлагаю следующее, – сын воеводы повернулся, чтобы видеть нас всех. – Арис с Алиной и Женей идут… в безопасное место. Мы с Максимом – в Раславу.

– В город соваться необязательно, – заметил Макс.

– У меня нет оружия, – возразил Леон, – а в Раславе у отца был тайник. Да и надежные знакомые там остались, надо с ними связаться.

– Если город еще существует, – негромко заметил Горыныч.

– Да, если… Но тайник должен был сохраниться. И люди, которых превратили в камень. Им тоже надо помочь. Максим, ты ведь сможешь их расколдовать?

Тот пожал плечами.

– Попробую.

– Хорошо, – Леон кивнул. – Я узнаю все, что надо и, если будет возможность что-то сделать – сделаю. А потом вернусь за вами.

– Дорогу помнишь? – спросил Горыныч.

– Хорошо помню. Арис, я не отказываюсь от твоей помощи, но… так будет правильней. Если с тобой что-нибудь случится, я не знаю больше никого, кто бы мог убирать ловушки.

– Я подскажу тебе парочку, – пообещал Арис.

– Ты же знаешь, они не согласятся. А ловушек все больше с каждым днем.

– Вот именно. Ставят их несколько человек. Мне одному за ними гоняться нет смысла.

– Все верно, – Леон нахмурился, сжал пальцами пустую кружку. – Надо найти этих колдунов.

– Найти не сложно, – становилось жарко, Горыныч снял свой тулуп и подложил под спину, чтобы не прислоняться к холодной земляной стене. – Несколько самых сильных колдунов, которые и держат всю эту свору, живут в Пустоши, возле заброшенного города.

– Иванцово? – хором спросили мы с Алиной.

Он кивнул.

– Они не прячутся, можно даже в гости пожаловать, если глупости хватит.

– Да уж, – Макс усмехнулся. – Нас вместе и по отдельности просто размажут по стенке. Или сожгут где-нибудь на подходе, чтобы в доме не пачкать.

Некоторое время все молча смотрели в огонь, а я украдкой разглядывала сосредоточенное лицо Леона. Он перехватил мой взгляд, и я, чтобы скрыть смущение, спросила первое, что пришло в голову:

– А почему бы нам не найти эти стеклянные шарики и не загадать желания? Тогда мы сможем вернуться домой, а в вашем мире больше не будет колдунов!

Мое спонтанное предложение восприняли очень серьезно. Долго думали и решили, что раз об исполняющих желания стекляшках здесь раньше не слышали, то искать их стоит лишь в одном месте – в заброшенном городе. В тех самых лабораториях, где проводились опыты. Вот только подобраться к Иванцово будет сложно, потому что охраняют его не одни лишь загадочные стражи – порождения волшебства этого мира, но и колдуны. Трое-четверо самых сильных, хозяева ловушек, те самые, что сговорились с церковниками сравнять Раславу с землей. Те самые, что постепенно уничтожают всех остальных, забирая их силу и умения, и ждут случая, чтобы в один прекрасный день схватиться друг с другом.

– Значит, в город они нас не пустят? – я ощутила легкое разочарование, потому что с того самого времени, как мы с Алиной начали свои блуждания по этому миру, мне хотелось вернуться и посмотреть, что же случилось с этим городом-ловушкой, в котором когда-то так красиво цвели тюльпаны.

– Может, и пустят, – подал голос Горыныч из своего угла.

– И правда, чего им волноваться? – согласился Максим. – Из тех, кому удалось войти в город, еще никто не вернулся.

Ночью мне пришлось-таки разочек выбраться из укрытия. Было тепло и безветренно. Арис с Леоном стояли неподалеку от землянки и разговаривали, но так тихо, что слов я не расслышала. Сын воеводы, обернувшись, сказал мне, чтобы не уходила далеко. Когда вернулась, они все еще разговаривали, стоя под раскидистым деревом с облепленными снегом ветвями.

В землянке было тепло, Алина спала, но Максим приподнялся, услышав скрип закрывающейся двери.

– А где они? – спросил, увидев, что Ариса с Леоном нет.

– На улице. Разговаривают.

– Секретничают, – он усмехнулся. – Что ж, Горыныч – это Горыныч. Он всегда такой.

Я улеглась на свое место, свернулась калачиком, заново пытаясь согреться.

– Кстати, а почему Горыныч?

Максим засмеялся, но быстро замолчал, опасаясь разбудить Алину.

– Говорят, что у него есть нора где-то в горах, – проговорил он таинственным шепотом, – и что он там в змея превращается и летает над пастбищами, скот ворует.

– Ужас! – в тон ему ответила я. – А людей не ворует? Всяких там юных красавиц или еще кого-нибудь повкуснее?

– А кто его знает? На самом деле в горах, что на востоке отсюда, действительно жил змей, и скотину с пастбищ таскал. Несколько лет людям покоя не давал. А потом какой-то молодец-удалец нашел его нору и отрубил зверюге голову.

– Неужели, Арис? – удивилась я.

– Все может быть. Хотя… Горынычу тогда лет шестнадцать было, не больше. История давняя. И, как я слышал, на деле оказалось, что змея попросту отравили. А уже после кто-то нашел его, дохлого, в горах, голову отрезал и принес в деревню – хвастаться.

Представить себе Горыныча, хвастающего отрезанной змеевой головой, было сложно. Но, в ответ на мое замечание, Макс только хмыкнул:

– А ты его хорошо знаешь? Ну ладно, не обращай внимания. Люди много чего говорят, не всему можно верить.

Ясным солнечным утром мы остановились на едва заметной под снегом тропке – прощаться. Арис просто пожал Леону руку и отошел в сторону. Видимо, они успели обговорить все ночью. Максим пожелал нам хорошо добраться до того самого очень таинственного местечка. Леону прощаться было нелегко, пожалуй, как и нам с Алиной.

– Ариса слушайтесь, – сказал он напоследок, потом легонько обнял сначала меня, потом подругу. Ее он не отпускал куда дольше, и что-то очень тихо прошептал на ухо. Было очень любопытно, что именно, но я решила, что это не мое дело, даже если он признается в любви. После коротких объятий Леона мне было отчего-то слишком холодно…

Леон и Максим пошли через лес к ближайшему поселению, где рассчитывали взять лошадей. А мы с Алиной поплелись вслед за Горынычем, стараясь не думать о долгих днях ожидания весточки от дорогого нам обеим человека.

Безопасное место оказалось затерянным в лесу хуторком с таинственным названием Осинки. Жили здесь тихо и скромно, кормились охотой и рыбалкой в озерце неподалеку. Горыныча знали и относились к нему уважительно и даже вполне доброжелательно. Нас с Алиной приняли настороженно, но слова плохого не сказали, очень спокойно восприняв то, что на хуторе появились две чужие колдуньи, и даже обещали помогать понемногу – ясно ведь, зима, а у нас ни запасов, ни сбережений.

Изба Горыныча стояла на самом краю одной из двух улочек, возле леса. Пустовавший домик по соседству заняли мы. Жилище было опрятным, а когда растопили печь – стало тепло и уютно. Я затащила рюкзак в единственную комнатенку и не спешила его разбирать, по привычке опасаясь, что снова придется срываться с места, убегать…

На третье утро меня разбудил стук где-то во дворе. Пока выбиралась из постели, одевалась – звук стих. Вместо этого постучали в дверь.

На пороге стоял Горыныч: с топором, без тулупа, в теплом сером свитере под горло. Я посторонилась, пропуская его в дом.

– Ухожу завтра, – сообщил он. – Дров наколол. Вдруг не хватит – возьмете у меня, в сарае за домом. И еще вот… – Арис вынул из кармана ключ, положил на стол. – Это от дома. Погреб там. Люк под половиком. Если что понадобится – берите.

– Спасибо, – весть об отъезде меня огорошила, но ведь не стоило ожидать, что Горыныч и впрямь станет отсиживаться дома до весны? Я поплотнее запахнула теплую кофту. – Ты надолго?

Он пожал плечами, глянул на приоткрытую дверь нашей с Алиной спаленки.

– Подруга твоя спит?

Я кивнула.

– Приглядывай за ней.

Вздыхаю:

– Пригляжу…

Дверь закрылась. Из украшенного морозным узором окошка я видела, как Горыныч в распахнутом тулупе и с сумкой на плече идет к калитке. Оказавшись на улице, останавливается, нахлобучивает шапку. Оглядывается. Поправляет сумку и, вытащив из-за пояса свои огромные рукавицы, быстро уходит по заметенной дороге в спящий зимний лес.

Свежий ветер холодит спину, забираясь под влажную ткань рубашки. Песок везде – под руками, на лице, одежде. Едва слышный шепот воды, ласкающей босые ступни. И небо – огромное, широкое, в багровых отсветах угасающего заката. Там, в сказочной вышине, вьются темные силуэты, то превращаясь в маленькие точки, то приближаясь, спускаясь ниже, проносятся над берегом… Он силится рассмотреть летунов, но не может – глаза слезятся от песка. Только слышно, как громко шелестят и хлопают над головой огромные крылья…

В комнате – жарко и немного душно. Книжные полки до самого потолка, разобранная кровать. Темноволосый худощавый парень дремал, положив голову на ладони с длинными, костлявыми пальцами.

– Снова спишь за столом? – безразличный голос сестры прогнал сновидение. Парень встрепенулся, раздраженно зыркнул из-под длинной челки.

Алла, или, как ее ласково называли родители, Алика, стояла рядом, чуть опустив голову, перебросив через плечо жиденькую черную косичку. На бледном треугольном личике – почти белые губы и темные глаза в обрамлении длинных ресниц. Тоже, впрочем, жиденьких.

– Где хочу, там и сплю, – раздраженно буркнул он. – Не смей меня будить!

– Я не будила. Просто сказала… – все тот же безразличный тон, взгляд блуждает по полу, стенам, подбирается к окну. Плотно закупоренному. – Там сегодня тепло…

– Тепло. А мы сидим тут, как в погребе, – парень отодвинул подальше учебники, тетради. Некоторые бумаги, неосмотрительно оставленные на столе, прибрал в ящик. Перевел дыхание, успокаиваясь.

Нет, на сестру сердиться не стоило – родители просто берегли ее от сквозняков. Зато вчера она была на улице, гуляла с матерью возле дома. И позавчера. А он – дурак – отказался. Хотя… лучше уж так, в четырех стенах, изредка выглядывая в окошко на проходящую мимо жизнь, чем ехать в ненавистной коляске и ловить сочувственные взгляды знакомых и незнакомых людей. Однажды, вернувшись с такой прогулки в пресквернейшем настроении, он сидел у окна и услышал, как внизу, под подъездом, одна соседка говорила другой:

– Надо же, такой симпатичный парень – и калека. На всю жизнь! – в голосе прозвучало какое-то противоестественное удовольствие. И даже будто причмокивание – старая сплетница смаковала чужие несчастья, словно сахарные леденцы.

– Да уж, бедненький мальчик, – поддержала ее собеседница. – И родителей жалко! Хорошие люди, работящие, а с детьми не повезло. Сын вот теперь инвалид, да и дочь тоже недолго протянет.

Если б в эту минуту случилось чудо, и он смог бы встать на ноги, и если б снова случилось чудо, и у отца в шкафу нашлось ружье… Но чуда не случилось. Он сидел, сжав кулаки в бессильном гневе и кусая губы. Хотел выглянуть в окно и крикнуть что-то злое… но что именно? Все казалось глупым.

О подслушанном разговоре он никому не сказал, но с тех пор не мог себя заставить выйти… выехать на улицу. Если б ночь – это еще ничего, но родители слишком уставали, чтобы устраивать прогулки по ночам.

Самое обидное, что сплетницы были в какой-то мере правы: их с Аллой родителям не повезло. Им, наверное, вовсе не стоило иметь детей. Тратили бы свое время и деньги на отдых и удовольствия, а так треть зарплаты съедала оплата исследований, лекарств, санаториев и прочие неприятные вещи. А свободного времени не оставалось вовсе. Сестра с младенчества была слабенькой, врачи говорили – и года не проживет. Но Алика выжила. К добру ли? Разве можно назвать жизнью ее почти затворническое существование? Ни дня без лекарств, ни недели без врача. Ни месяца без скорой помощи у подъезда. Ходит бледная, тщедушная по дому, как привидение, говорит тихо. И даже если улыбается – как-то безразлично, не радуется ничему по-настоящему. И другим норовит радость испортить… Вот как сейчас: взяла и разбудила. Прямо посреди такого сна!

Юноша в сердцах стукнул кулаком по столу – нет, она точно специально! И обернулся к сестре:

– Уйди!

– Ухожу, – тихо ответила она. Дверь закрылась за ней, но спустя минуту отворилась вновь. – Я тебе показать хотела. Вот…

На худых девичьих ладонях лежал стеклянный шар с застывшими в середине росплесками краски: розовыми, синими, фиолетовыми, алыми… Почему-то вспомнилось закатное небо и крылья из сна.

– Что это? – спросил он, тщательно скрывая интерес. «Наверняка безделушка какая-то, сувенир», – убеждал себя, но что-то внутри при взгляде на странный предмет в руках сестры начинало скулить и царапаться, словно просясь на волю.

– Подарок, – она улыбнулась, а голос оставался холодным, безжизненным. – Мне подарил один дядечка вчера, в парке. У него было много, и все разные. Он сказал: «Кажется, тебе нужно именно это», и отдал мне шарик. И еще сказал, что я должна загадать желание, и оно обязательно исполнится.

– Дай мне, – сказал брат.

Девушка покачала головой.

– Нет. Я уже придумала, какое загадаю желание. Надо только сказать его правильно, чтобы случайно не получилось не так, как надо.

– И что же ты загадаешь?

Алика скользнула задумчивым взглядом по стене и уставилась в окно. На миг в темных глазах сверкнули огоньки – словно солнечные зайчики.

– Я загадаю… – она прижала шар к груди, опустила голову. Взгляд потух, девушка молча и тихо вышла из комнаты.

Вечером родители дружно готовили ужин. С кухни доносились веселые голоса, мамин звонкий смех. Алики не слышно, но она там, с ними. То ли помогает, то ли просто сидит на табуреточке, подперев острый подбородок, и думает. Наверняка о своем желании. Интересно, не загадала еще? Дура! Неужели она верит, что сбудется?

Дверь в комнату сестры была открыта. Юноша раздумывал недолго: его коляска въехала из темного коридора в маленькое помещение – чистое, опрятное, едва освещенное последними солнечными лучами, пробравшимися сквозь щель в плотных занавесках.

Стеклянный шарик лежал на книжной полке, рядом с тяжелым кожаным альбомом и самодельными тряпичными куклами, одетыми в темные платья. Он словно вобрал в себя весь свет, проникший в эту комнату днем, и теперь мягко, призывно светился. Не дотронуться, не взять его в руки было просто невозможно.

– Что же она загадала? И загадала ли? Нет, наверное. Думает…

Юноша вертел шарик, разглядывая его, любуясь, и все меньше хотел возвращать на место. А ведь ясно, какое желание загадает сестра. Выздороветь. Ну, конечно, выздороветь! Стать такой, как те везучие крепыши, что раз в году подхватят ОРВИ, перенесут на ногах, даже не обратив внимания на температуру. Чтобы не бояться сквозняков, не бояться ни жары, ни холода. Чтобы гулять под дождем и бегать по лужам, соревнуясь с ветром! Бегать…

Под стеклом краски светились – каждая своим цветом, и словно бы медленно-медленно перетекали, закручивались воронкой…

Бегать. Снова бегать. А что сестра? Ей ведь не привыкать, она и не знает, что это за ощущение, когда бежишь – как летишь, и ветер в лицо, и ты сам словно ветер, словно вольная птица, и крылья… Огромные крылья в закатном небе…

Он тряхнул головой, прогоняя видение. Сон – странный, непонятный, но такой волнующий – повторялся часто, и, похоже, теперь стал грезиться наяву.

Шарик в ладонях таинственно переливался, по стенам ползли длинные, тонкие тени от пальцев, силуэт сидящего в коляске человека наливался чернотой.

Зачем Алике ветер? Зачем ей крылья? Она ничего этого не знала – и жила. И жила ведь! Так почему, за что ей такой подарок?

И… Да кто сказал вообще, что это – не шутка? Что желание правда исполнится?

Шарик погас. Простой сувенир, самая обычная, ни на что не годная безделушка. Или все-таки нет?

Он нахмурился, сжал губы.

Думай, думай! Надо загадать желание, надо попробовать. Получится или нет – посмотрим, но попробовать… А попытка всего одна. Значит, правильно загадать. Десять раз подумать – и загадать.

Он сосредоточился, пытаясь собрать вдруг разбежавшиеся мысли и сформулировать – четко, ясно и именно то, чего ему хотелось больше всего на свете. Чтобы ни одним словом не ошибиться, не прогадать. Но тут хлопнула кухонная дверь, и в прихожей включили свет.

Юноша вздрогнул. Сердце забилось пойманной птицей.

Сейчас придет сестра, увидит… Родители заберут, ведь это ее подарок. Будет стыдно, и – самое главное – он так и не попробует! Значит надо сейчас, прямо сейчас. Но – что? Быть здоровым? Снова ходить? Или… Мысли пронеслись одна за другой, пальцы сжали шарик, который вдруг опять засветился. Внутри, под стеклянной поверхностью, кружился разноцветный вихрь, подсвечивая пальцы яркими бликами. И в один миг, потеряв цвета, превратился в густую дымку, в которой вспыхивали и таяли серебристые искры.

Родители и сестра замерли на пороге.

Глаза Алики кажутся огромными. Она еще не понимает, не верит.

А ногам вдруг становится тепло, даже жарко. Потом больно. Но… может, так должно быть? Может – вот оно, чудо?

В напряженной тишине слышится негромкий скрип рессор. Он поднимается с коляски, делает шаг.

Несколько мгновений никто не двигался с места, а потом ринулась вперед мать.

– Мальчик мой!

Слезы счастья, улыбки. Родители обнимают, целуют, еще не веря, что чудо действительно произошло, и только сестра стоит, прижавшись к дверному косяку. Белая. Неподвижная.

– Алика, доченька, иди к нам! – зовет мать. – Смотри, твой брат идет! Алика, идет! Какое чудо! Ты разве не рада?

Девушка медленно подходит, останавливается напротив. Родители ждут, когда она бросится обнимать брата, но…

– Это было мое желание, – спокойно произносит Алика и тонкой, как хворостина, ручкой толкает его в грудь.

Он ожидал этого, но так давно не стоял на собственных ногах, что не удержал равновесия. Стеклянный шар выскользнул из пальцев и, едва коснувшись пола, звонко рассыпался множеством осколков.

Слепящий серебристый туман окутал его, заставив зажмуриться, а когда он снова открыл глаза, понял вдруг, что лежит на песке – влажном и холодном. Вода ласково касается босых ног, а в небе над головой слышен шорох огромных крыльев.

Об исчезновении Виктора Алсакова спустя два дня говорил весь район. Старичок-стеклодув, успевший вместе со своим прилавком переместиться с аллеи поближе к проспекту, узнал об этом довольно скоро. И удивился – ведь шар желаний у него купила девушка – болезненная, тщедушная. Неужели она благородно пожертвовала своим желанием и отдала шар брату, последние полгода проведшему в инвалидном кресле? Если так, то девочке наверняка понадобится еще один шар.

Прошло уже столько времени с тех пор, как стеклодув, который спокойно жил и работал в небольшом уютном городке предгорья, попал сюда. В неизвестный, незнакомый мир. Как и почему – он не знал. Просто однажды очутился посреди странной улицы с невероятно огромными громоздкими домами, быстрыми блестящими экипажами и непривычно одетыми людьми. Ему повезло наткнуться на приют для таких, как он – потерявшихся в этом мире, не имевших ни дома, ни работы. Правда, все они родились здесь, но частенько не умели делать ничего полезного. Или просто не хотели. А он очень хотел. Сперва ему позволили помогать одному местному стеклодуву, а тот, видя, что перед ним не ученик – мастер, – помог разжиться необходимыми инструментами. И вот тогда-то заброшенный в неизвестность человек понял, что умеет делать настоящие чудеса.

О том, насколько они могут быть коварны, продавец стеклянных чудес узнал не сразу. Испугался. Но все равно продолжал свое дело. Опьяненный сознанием того, что из рук в руки передает человеку его счастье, он, случалось, забывал предупредить об опасности. Но после того случая, когда паренек-школьник исчез прямо у него на глазах, память ему не отказывала.

На этот раз продавцу стеклянных чудес не в чем было себя упрекнуть – юную покупательницу он предупредил, что шар разбивать нельзя. Почему же она не сказала брату?

Девушка, та самая, сестра пропавшего Виктора, объявилась на третий день. Пришла на аллею, остановилась напротив стеллажа с шарами – худенькая, в слишком плотном для жаркого дня темно-синем платье. Безрадостное пятно на фоне буйной зелени листьев и пестрого ситца летней одежды. Протянула деньги:

– Мне нужно еще одно чудо.

Голос ее был ровным. Безжизненным. Старый стеклодув не списал это на печаль из-за брата – помнил, что несколько дней назад эта девушка была точно такой же. И ничуть не изменилась.

– Что случилось с твоим братом?

– Он забрал мой шар. Загадал желание. Потом разбил его нечаянно и исчез, – на мгновение в ее глазах мелькнуло любопытство: – Вы не знаете, куда?

– Прости, но, – он виновато развел руками, – нет, не знаю.

– Жаль, – она равнодушно пожала плечами. – Возьмите деньги.

Старик принял из рук девушки несколько красноватых бумажек, и, выбрав шар с серебристо-фиолетовыми красками внутри, протянул его покупательнице. Только положив чудо в подставленные ладони, заметил, как яркими искорками зажглись под стеклянной поверхностью несколько алых брызг.

– Возьми. Загадай то, чего тебе на самом деле хочется больше всего. И… ты ведь помнишь? Его нельзя разбивать.

– Помню, – девушка опустила свое приобретение в серую сумочку. Сделала несколько шагов и обернулась. – Но вы ведь не знаете, куда он пропал? – ее неподвижное лицо на миг осветила мечтательная улыбка. – Может, именно там и есть настоящее чудо…

Солнечные зайчики резвились на воде. Речушка, которую при желании можно было перепрыгнуть, хорошенько разбежавшись, поблескивала, словно усыпанная осколками зеркал. Ее тихий голосок перекрывал птичий щебет. Я поставила корзинку на землю и осторожно присела на зеленеющий свежей травой бережок.

Еще зимой Арис как-то узнал, что сына воеводы видели недалеко от Раславы, вместе с Максимом, но с тех пор прошло больше месяца, а вестей от Леона не было. Мы с Алиной старались не говорить об этом, но я видела, как она смотрит в окно полными слез глазами, выглядывая то ли Горыныча с весточкой, то ли самого Леона.

Хуторяне устроили зиме шумные проводы. Седьмицу гуляли. Ходили с песнями вдоль оград, угощали детей сладостями. Нарядили побрякушками да лентами соломенное чучело и поставили его на утоптанном пятачке за поселком. Вокруг него по вечерам плясали, нацепив патлатые парики и маски злобных лесных духов. А на седьмой день чучело сожгли.

Арис в гуляниях не участвовал, да и мы с Алиной поостереглись, хотя подругу мою парни уговаривали наперебой.

С наступлением весны жизнь на хуторке как-то зашевелилась, словно пробуждаясь от спячки. Старая Марфа, для которой я из-под снега выкапывала таинственные корешочки, дала мне новое задание. Осторожно, чтобы не повредить белые звездочки цветов, я несколько часов ползала по поляне, обдирая нижние сочно-зеленые листья и складывая в немаленькую круглую корзину. За это мне обещали дать хлеба и молока, и я старалась, потому что теперь приходилось подкармливать и Ариса.

Горыныч постоянно куда-то уходил и отсутствовал неделю-две, а потом возвращался так тихо и незаметно, что о его прибытии мы узнавали по вьющемуся над трубой его дома дымку от растопленной печи. Из своих поездок он привозил нам еду, и каждый раз старался сбежать поскорее домой, чтобы не выслушивать благодарностей. Но в последний раз вернулся больной, с температурой, и едва дополз до кровати. Мы с подругой узнали об этом лишь через пару дней. Пока Алина занималась лечением, я строго отчитывала Ариса за то, что не пошел сразу к нам, а потом притащила еду, нагрела молока. Горыныч – неумытый, в затасканной рубахе и штанах, сердито смотрел на нас с низенькой, накрытой старым одеялом, тахты. А когда подруга предложила помочь ему прибраться в доме и вещи постирать, выпроводил нас за дверь.

Мы не обиделись и тем же вечером заявились к Арису ужинать. Естественно, со своими припасами, и как Горыныч ни отнекивался, ему пришлось уступить и нашим уговорам, и собственному желудку. Что с ним случилось, где он был, и куда делась его сумка, деньги и тулуп – мы так и не узнали. Но первые несколько дней буквально заставили своего соседа на завтрак, обед и ужин заглядывать к нам в гости.

Вчера Арис, уже окончательно придя в себя, отправился к старосте на подработку – дрова рубить, колодец подправлять. Сегодня я его не видела – на завтрак не пришел, а дома его не оказалось.

В лесу было хорошо и так пьяняще пахло весной, что хотелось лечь на землю и дышать, дышать… Но на земле еще холодно, да и Алинка, наверное, ждет. Я поднялась, потянулась за корзинкой – и замерла.

В нескольких шагах от берега, прислонясь к серому древесному стволу, стояла девушка. Высокая, тоненькая, бледная – аж светится. Длинные темно-русые волосы мягкими волнами ниспадали на спину. Платье, словно сшитое из молодой листвы, держалось на одном плече, плавно обволакивало стройную фигуру и спускалось до земли. Незнакомка звонко рассмеялась, откровенно забавляясь моим изумлением, шагнула вперед. В высоком разрезе показалась стройная белая ножка.

Я уже почти догадалась, кто передо мной, и потому решила, что надо проявить вежливость.

– Здравствуй… те.

– Здравствуй, – ответила она. Тоненький голосок звенел колокольчиком.

– Ты кто такая?

– Человек, – ответа получше у меня не нашлось.

– Вижу, что человек, – она снова засмеялась. – А что делаешь в моем лесу?

– Листочки собираю, – я показала ей корзинку.

Та заглянула внутрь, словно оценивая причиненный ущерб. В милом треугольном личике с большими янтарными глазами было что-то кошачье. Я не удержалась и спросила:

– А ты кто?

– Я – дочь леса.

– Мавка?

Она передернула плечиками.

– Меня Осинкой зовут. А тебя?

– Женя, – сказала и сообразила, что свое имя называть не стоило.

– Ишь ты, не соврала, – Осинка прищурилась. – Глууупая!

– Зато честная, – обреченно похвасталась я, чем снова вызвала смех.

– Я же говорю – глупая!

Цепкие прохладные пальцы с неожиданной силой вырвали из моих рук корзинку, я услышала всплеск за спиной и обернулась. Корзинка плыла по речке, листики, собранные с таким трудом, кружились на воде.

«Вот тебе и хлеб с молоком», – успела подумать, и тут же почувствовала прикосновение рук на плечах. Что-то царапнуло кожу.

Я дернулась, и лишь тогда увидела, что за плечи меня держат не тонкие девичьи руки, а ветви, новые побеги быстро оплетают локти, запястья… Жесткая петля охватила горло, мешая дышать, над головой дрожали свежие листочки. И голос дочери леса – тихий, как шепот ветра – повторял медленно и напевно:

– Забудь. Забудь себя. Забудь жизнь свою и любовь свою. Забудь горести и радости. Забудь родных и близких, друзей и врагов, забудь…

И неуловимый, словно гаснущее эхо, еще один такой же голос подпевал ему, повторяя мое имя:

– Женя, Женя…

Разом все смолкло.

– Ты назвала мне не то имя, – недовольно сказала Осинка прямо над моим ухом. – Может, оно не полное?

Я молча дернулась, но петля на горле предупреждающе шевельнулась.

– Вот как? Имя не скажешь? – она вздохнула. – А ведь ты могла бы стать такой, как я. Свободной. Красивой. Любой мужчина, увидев тебя, сошел бы с ума от страсти. Хочешь? Ну, говори?

– Нет, спасибо, – я кашлянула и попросила: – Отпусти.

– Еще чего! Лучше я тебя в дерево превращу. Будешь стоять на бережочке. Место красивое, тихое…

Мне стало холодно.

– Не надо. Не надо превращать, – сжимающая шею ветка здорово мешала говорить. – Скажи, чего ты хочешь?

– А что у тебя есть? – оживилась Осинка. Веточки беззастенчиво залезли ко мне в карманы и, ничего не найдя, сильнее сдавили тело. – У тебя ничего нет! Совсем! Так что быть тебе деревом!

От объятий становится больно. Лихорадочно соображаю, что же предложить взамен за свою жизнь и, наконец, вспомнив, почти кричу:

– Сережки!

Хватка ослабевает.

– Золотые, – уточняю.

– Они маааленькие, – дочь леса сокрушенно вздыхает. – Что еще предложишь?

– Одежда?

– Фи! Зачем мне эти тряпки!

– У меня дома есть получше. Немного.

– Фи! – пауза, и заинтересованное: – А что еще у тебя дома есть?

Чуть не ляпнула: «спички», вовремя сдержалась.

– Ложки, вилки, посуда… Нитки, иголки. Браслетик бисерный.

– Что за браслетик? – спрашивает Осинка.

– Пять рядов, узор цветочками… он симпатичный, правда.

– Не интересно! – перебивает. – Еще что?

– Платки, полотенца… Нет? Термос? Это чтобы воду в него налить, и не остывала. Тоже нет? Мобильник…

– Это что такое?

– Телефон такой, – вздыхаю – нет у них тут телефонов. – Такая штучка: светится, музыку играет разную…

– Интеррресно, – мурлычет Осинка и замолкает. И я замираю, опасаясь отвлечь ее от раздумий. – Хорошо. Давай свои сережки!

Ветви скользнули, освободив руки, которые сильно занемели, и я минут пять потратила, чтобы вынуть из ушей золотые колечки. Тоненькая веточка ухватила их с моей ладони. Осинка недовольно поцокала языком:

– Маааленькие! – и, наконец, отпустила.

Я не удержалась, упала на землю. А когда прокашлялась и смогла поднять голову, мои сережки уже красовались в аккуратных ушках коварной красавицы.

– Но учти, – она погрозила тоненьким длинным пальцем, – чтобы до заката принесла мне этот… который светится и музыку играет. Понятно?

– Хорошо.

– Не обманешь?

– Не обману.

Да, такую обманывать – себе дороже. Потом можно и вовсе в лес не заходить.

Домой я вернулась быстро. Достала из рюкзака новенький мобильничек, купленный родителями на тот случай, если окажусь в аномалии. Всунула в него запасной аккумулятор, чудом доживший без подзарядки до весны. Что ж, в следующий раз буду знать, что надо не мобильниками запасаться, а бусиками-браслетиками да сувенирами разными – мавкам на подарки.

Самодельный браслет из цветного бисера был одной из немногих вещей, оставшихся при мне после бегства из Раславы. Его я тоже захватила – так, на всякий случай. Поглядела на пластмассовую голубую сосульку – подарок Максима, но решила, что за елочную игрушку капризная Осинка еще обидится.

Выбегая из дома, едва не сбила с ног Алину – та как раз возвращалась от больного. И пахло от подруги хлевом.

– Опять корову лечила, – пожаловалась она и уже в спину спросила: – Жень, ты куда?

– Потом! – крикнула я и со всех ног побежала к лесу.

Солнце медленно опускалось за верхушки деревьев. Остановившись на берегу, я огляделась, не уверенная, что верно запомнила место.

– Надо же, пришла, – послышалось за моей спиной.

Осинка подошла, взяла с моей ладони телефон, покрутила и, словно обжегшись, бросила на землю.

– Ты что принесла? Оно плохое!

Подняв телефон, я вынула аккумулятор.

– Так лучше?

– Лучше, – согласилась дочь леса. – Но… теперь оно не светится.

Она поджала губки, ощупала меня пристальным взглядом и, протянув руку, потребовала:

– Ладно, давай сюда свой браслетик!

Обратно я не шла – плелась, едва переставляя ноги. Тревожила мысль, что если хутор не зря называется Осинки, то в здешнем лесу может быть не одна такая очаровательная вымогательница.

– Женя, ты откуда?

Василий, старостин внук, возвращался с охоты. За его спиной болтались заячьи тушки, штуки четыре.

– Гуляла, – устало ответила я.

Дальше пошли вместе. Вася был немногословен, охотой не хвастался. Разве что про Алину спросил – осторожно так. С тех пор, как мы поселились в Осинках, наверное, каждый второй молодец поглядывал на мою подругу с интересом, а каждый третий пытался подкараулить у калитки или провести до дома после посещения заболевшего хуторянина…

На развилке Василий свернул на соседнюю улицу, а я остановилась у невысокого заборчика возле Арисова дома. Коленки подогнулись, я уселась на землю.

И тут же вскочила с визгом. Змея выскользнула из-под меня и юркнула в щель между досок.

– Чего кричишь?

Спокойный тон подкравшегося Ариса окончательно вывел меня из равновесия.

– Ах, чего кричу? А того! Раскидал здесь своих гадов ползучих! Ни сесть, ни встать, ни упасть нельзя! Ползают везде! Шипят! Под ноги лезут!..

Не хватило дыхания, я замолчала, только тут сообразив, что ору как сумасшедшая. Горыныч смотрит, словно ждет чего-то, глаза темные: то ли от злости, то ли от обиды. Нет, ну чего, спрашивается? Разве не видно: у человека истерика, он себя не контролирует…

– Черт знает что творится, – я пнула заборчик, вымещая на нем злость и на хитрую Осинку, и на змею, и на себя. Развернулась и пошла к нашему с Алиной дому, стараясь не обращать внимания на тяжелый взгляд, направленный в спину.

На следующий день Арис не пришел к нам обедать, хотя Алина звала. Отговорился, как умел, вежливо, и подруге это совсем не понравилось. Выслушав ее, я поняла, что придется идти самой и просить прощения за вчера.

Горыныч сидел на крылечке. Серая гадючка положила голову ему на ладонь, словно кошка, что напрашивается на ласку. Потом одним быстрым движением скользнула вверх, обвиваясь вокруг протянутой руки.

– Здравствуй, – я остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе.

– Здравствуй, – эхом отозвался Арис.

– Ты прости, я вчера… я не хотела.

– Я понял.

– Просто день был тяжелый.

– Ясно, – он смотрел на гадючку, а та, повернув голову, на меня.

Вдруг змея открыла рот и, показав ядовитые зубы, зашипела. Я отпрянула и от испуга едва не шлепнулась на землю. Арис прикрыл змею ладонью, успокаивая. Ко мне даже не обернулся. Я ждала целых полминуты, прежде чем развернуться и гордо уйти, оставив Горыныча в обществе рассерженной гадюки, которое его, похоже, вполне устраивало.

Вечером, пока я, переборов страх, искала в лесу Марфину корзинку, выброшенную Осинкой в реку, Алина вернулась домой с температурой. Градусник у нее был, подруга лежала на постели, прикрыв глаза, и, услышав мои шаги, сообщила:

– Тридцать восемь и пять.

– Вот черт!

– Не чертыхайся…

Хорошо, родители обновили нам аптечку. Вытащив компактный кулечек, я приготовила противовирусные, жаропонижающие, выложила их на столик в комнате и отправилась греть воду, очень надеясь, что у Алинки обычное ОРВИ, которое пройдет себе за несколько дней. Только переждать…

Горыныч пришел, когда уже стемнело.

– Случилось что?

– Как узнал?

Отводит глаза. Ну ясно – змеи проснулись, теперь мы, как и весь хуторок, под их неусыпным наблюдением.

– Алина заболела.

– Сильно?

– Температура, кашляет.

– Говорил же, не надо было меня лечить, – Арис виновато глянул на дверцу, за которой дрожал свечной огонек. – Заразилась.

– Да ладно, – пожимаю плечами. – Мы вон скольких лечили – еще ни разу не заразились ни от кого.

И, спохватившись, стучу по столешнице – чтоб не сглазить. Горыныч заметил, усмехнулся, и тут же снова посерьезнел.

– Помочь чего?

– Да нет.

– Еда у вас есть?

– Есть, – вздыхаю и признаюсь: – Немного. Но Алинке сейчас много и не надо, аппетита нет. Она у меня малину пьет.

– А ты? Тоже голодаешь?

– Я святым духом питаюсь.

Во взгляде Горыныча читается сомнение. Да, знаю, по мне не скажешь…

– Ладно, сейчас принесу вам чего-нибудь.

Алинка выбралась к столу ненадолго. Моя подруга из тех, кто болезнь на ногах не переносит, предпочитая вылеживаться. Она посидела немножечко, съела жалкую четвертушку сдобной булочки, пожевала тоненький кусочек свежего сыра и снова легла, засунув в подмышку градусник.

– Женечка, уже тридцать девять, – сообщила она из спальни. – Дай таблеточку.

– Сейчас, – я поднялась, и Горыныч тоже вскочил. Резко обернулся к окну, замер, словно прислушиваясь и, ни слова не сказав, выбежал из хаты.

Подруга не спала, а лежать ей было скучно. Устроившись на своей постели, поверх одеяла, я развлекала ее рассказом про Осинку. К сожалению, истории хватило минут на двадцать, не больше, и стоило замолчать, как в голову полезли невеселые мысли.

– Леон долго не возвращается, – озвучила их Алина. – Женечка, как ты думаешь, что могло случиться?

«Да все, что угодно», – этого я вслух говорить не стала, подруга и сама понимает.

– Наверное, они с Максимом нашли воеводу и пытаются его освободить. Такое дело за пару дней не сделаешь, надо все спланировать. А если его еще увезли далеко, посадили в какую-нибудь тюрьму, тогда можно месяцами побег готовить.

– Но ведь он бы передал нам весточку, правда, Жень? Или Арису. Арис ведь ждет, как и мы, только не говорит. Наверное, тоже волнуется.

Что-то стукнуло, словно открылась дверь. Оставив подругу, я выскочила из спальни.

Арис стоял посреди горницы. В руке его был меч, а на спине, перевесившись через плечо, лежал человек в порванной, залитой кровью одежде. Русые волосы, сильно отросшие, скрывали лицо, но я не могла его не узнать.

– Куда положить? – шепотом спросил Арис.

На лавке ему будет узко, неудобно. Есть еще моя постель… Распахнув дверь спаленки, я пропустила Горыныча с его ношей внутрь, и тут же услышала отчаянный вопль подруги:

– Леон!

Отстранив Алину, которая так и рвалась помогать, мы с Арисом осторожно отлепляли пропитанную кровью ткань Леоновой рубашки от тела. Рана оказалась глубокой – видно, задели в драке. Полоснуло по груди, на ключице рубануло по кости, но определить, есть ли там перелом, получилось не сразу – края раны воспалились, опухли и выглядели довольно страшно. Подруга, закусив губу, смотрела огромными от ужаса глазами, потом поднялась.

– Женечка, дай я попробую…

Мы обе знали, что ничего не получится: когда Алинка болеет, она никого лечить не может. Даже с моей помощью. Но – вдруг? Понаблюдав за нашими попытками, Горыныч попросил у меня иголку с ниткой, взял спирт из нашей аптечки и выпроводил нас с Алиной за дверь. Обнявшись, мы сидели на лавке и смотрели то на огонек свечи, стоящей на столе в простеньком подсвечнике, то на плотно закрытую дверь нашей спаленки, откуда изредка доносились стоны. Слыша их, Алина прижималась ко мне сильнее, горячими пальцами до боли сжимая мою руку.

Наконец, дверь приоткрылась. Горыныч выглянул, жестом позвал нас внутрь.

Леон все так же был без сознания. Рана, пересекающая грудь и ключицу, превратилась в ровный шов. На воспаленной плоти ярко выделялись белые нитки.

– Перевязать надо, – напомнил Арис.

Под повязку положили мазь, найденную в аптечке, и замотали настоящим бинтом. После Горыныч кое-как напоил Леона чистой колодезной водой и сел рядом с кроватью прямо на пол, устало опустив руки.

– Как он? – тихонько спросила Алина, склоняясь над раненым. – С ним все будет хорошо? Правда?

Наверное, Арис в этом уверен не был, и врать не стал.

– Крови потерял много, – сказал он. – Сил нет, едва держится.

Бледное лицо Леона казалось одного цвета со свежими бинтами. Я опустилась на колени рядом с кроватью, взяла его за руку, нащупала пульс. И плевать, что и Алина, и Арис сейчас смотрят, и что себе думают, и о чем догадаются… Леону сейчас силы нужнее, а если я после проваляюсь денек в постели – в том большой беды не будет.

Закрываю глаза, прижимаясь щекой к горячей мужской ладони.

– Жень!.. – тихо зовет Алина.

– Не мешайте.

* * *

Пробуждение было приятным. Солнце светило в окно, заглянувший в комнату лучик грел мне щеку. С улицы доносился щебет. А рядом еле-еле слышно переговаривались Алина с Леоном. И тихонько стучала деревянная ложка о глиняную миску.

Сообразив, что все это мне не снится, я открыла глаза.

Леон сидел, облокотившись о подложенные под спину подушки, в широкой теплой кофте, накинутой на плечи, до пояса прикрытый одеялом. Повязка пересекала грудь и накрывала плечо. Он благодарно улыбнулся и прошептал:

– Спасибо.

– Ой, Женечка, ты проснулась! – Алина тоже улыбалась, устало и вяло, видно было, что не спала всю ночь. – Как себя чувствуешь? Там еда на столе… Арис приготовил.

– Все в порядке, – я приподнялась, свесила ноги с кровати. – Алин, ты ведь не спала? Ложись пока.

– Ничего-ничего, я посижу.

– Радость моя, кто из нас больной, а?

Подруга собралась возразить, но тут же расчихалась. А потом схватила пучок какой-то травки, обнаружившийся на столе, и стала махать им перед своим лицом.

– Это Марфа принесла, – объяснила она. – Дезинфекция.

Леон так и остался у нас, только мы его разместили в горнице, на тахте, принесенной Арисом из дома. Сын воеводы приходил в себя медленно, едва мог вставать и до уборной шел, шатаясь, держась за стенку, изредка разрешая мне или Арису его провести. Расспросить его мы с Алиной не решались, Горыныч тоже не торопил, понимая, что срочные вести сын воеводы не стал бы держать при себе. На третий день после обеда Леон, сидя на своей тахте, сам вдруг сказал:

– Раславы больше нет. Все, как ты говорил, Арис.

– Как – нет? – переспросила я.

– Нет. Руины. Пепелища, – он нахмурил брови, заглядывая в полупустую кружку. – Бродяги какие-то поселились, кто смог пройти караул. И все.

Он помолчал, но видя, что все ждут продолжения рассказа, вновь заговорил:

– Мне удалось попасть в город, пока Максим отвлек стражу. Нашел тайник, оружие… И тех, кого превратили в камень. Они так и стоят на площади. Среди развалин.

– А разве Максим не смог их расколдовать? – удивилась Алина.

Леон покачал головой.

– Он не смог к ним пробраться. И… мне тоже пришлось уйти. Мы поспрашивали в Ручейном. Люди видели, как церковники вывезли из города закрытый фургон. Нам указали дорогу. Оказалось, фургон ехал в Свято-Георгиевскую обитель. Они остановились на постоялом дворе, в Васильковом. Сын хозяина игрался с приятелями недалеко от повозки, им стало любопытно, что внутри. Проковыряли щель между досок… – Леон покрутил кружку в руках, вздохнул. – Мальчишки все как один клянутся, что видели в фургоне каменного человека.

Я словно ожидала чего-то подобного, и потому не удивилась.

– О, Господи! – выдохнула Алина, а Арис хмуро потребовал:

– Дальше.

– Дальше мы решили ехать в обитель. Сначала нашли колдуна, который смог изменить нам внешность. Обещал, что хватит на неделю. Но… только мы прошли под воротами монастыря, колдовство рассеялось.

Объяснить этакое чудо мне оказалось просто:

– Им, наверное, кто-то из наших с воротами помог.

– Наверное, – согласился Леон.

– А может, кое-кто подгадал минутку и чары снял, – подал голос Горыныч, явно намекая на Макса.

– Вряд ли, – возразил сын воеводы. – Ему тоже досталось. Мы оба едва вырвались. Но кое в чем ты прав, Арис. Нас словно ждали. Мы с Максимом несколько дней в окрестностях прятались, людей спрашивали. Фургон видели, говорят, заехал в те самые ворота. Одна старушка рассказала, что его ночью на заднем дворе разгружали, что-то большое и тяжелое там было. Но что именно – не разглядела, а после ее сын позвал, и что дальше произошло – она не знает.

– Значит, ты так и не увидел отца? – тихонько спросила я.

Он покачал головой.

– Нам пришлось уйти оттуда. Была погоня, Максима ранили. Я помог ему спрятаться и отвлек. А у развилки, что возле Павловска, меня поджидали. Понять не могу, как узнали. Вроде не по прямой дороге ехал… Застали врасплох, – он нахмурился. Допил остывшее молоко и отставил кружку на край тахты. – Знаешь, Арис, я долго думал над тем, что ты говорил мне тогда, в лесу, ночью. Помнишь? Нам, и правда, больше не к кому обратиться за помощью. Но… я уже не застал того времени, когда старейшины общались с лешими и водяными. Помню, что с ними боролись – то церковники, то сами крестьяне, а позже – и колдуны. Потому что леший детей таскал, водяной рыбу в сеть не пускал, русалки… – он усмехнулся, – сам знаешь. И я совершенно не представляю, как с ними можно договориться.

Я вспомнила Осинку и ляпнула:

– Бусиков накупить побольше, когда в аномалии будем.

На меня посмотрели удивленно, а Горыныч – подозрительно.

– Есть тут одна любительница побрякушек, – проговорил он. – Только это у них по-молодости, потом проходит. Лет эдак через двести. И молодых совсем мало осталось, их колдуны в первую очередь перебили. Так что бусиками не откупимся.

– А чем?

Горыныч пожал плечами:

– А кто их знает? Решим на месте. Там народ капризный, но, думаю, сторгуемся.

В путешествие мы собирались потихоньку, без спешки, день за днем. Леон едва ходил, и свалился бы на первой стометровке, а Алина, хоть и перестала температурить, кашляла да чихала, вытирая припухший от насморка нос платочком. Я пыталась помочь, но после той ночи, когда, по рассказу подруги, таки потеряла сознание, силы возвращались необыкновенно медленно. На моем самочувствии это не отражалась, а вот делиться было практически нечем.

Наверное, мы бы еще месяц ждали, пока Леон окончательно придет в себя, но Арису не нравилась эта задержка. Он пару раз уезжал куда-то, позаимствовав у старосты лошадь, и возвращался через сутки, усталый и недовольный. Первый раз на мой вопрос, куда и зачем ездил, Горыныч не ответил.

После второй поездки он, как обычно, зашел к нам. Алина как раз готовила ужин, я зашивала дыру на рубашке. Арис поздоровался, узнал, что Леон дышит свежим воздухом на лавочке за домом, и пошел к нему. Я отложила шитье и тихонько, мысленно успокаивая проснувшуюся совесть, отправилась следом.

Они говорили тихо, но расслышать слова оказалось нетрудно.

– Ну как? – спросил Леон.

– Ищут.

– Думаешь, найдут?.. И скоро?

– Не знаю, – ответил Горыныч.

– Уходить надо. Хотя бы вам. Арис, может…

– Тихо, – перебил его тот.

Я вслушивалась, вслушивалась… И едва не умерла от страха, когда прямо передо мной неожиданно выросла темная фигура. Горыныч молчал, но надеяться, что мне позволят дослушать разговор или введут в курс дела, было бы слишком наивно. Я виновато пожала плечами и, провожаемая укоризненным взглядом, ушла в дом.

Подслушанный разговор о многом заставил задуматься. И многое прояснил. Вот почему Арис постоянно словно на иголках, почему так много змей ползает у нашего дома и за околицей. И Леон наверняка чувствует себя виноватым, но ничего не может поделать. Хорошо, что Алина не знает, иначе тоже бы не находила себе места. А ведь надо что-то сделать, и срочно, иначе скоро придется уносить ноги. И Леона, которому в его состоянии путешествие вряд ли пойдет на пользу.

Полночи я думала, как помочь ему и подруге выздороветь. А наутро отправилась к Марфе.

Старушка жила в небольшой, окруженной цветником избушке. В ответ на стук в дверь Марфа крикнула: «заходи», – предпочитая не отвлекаться от приготовления всяческих снадобий на такие пустяки, как открывание-закрывание двери.

Я вошла в благоухающую травами горницу и устроилась на табурете у двери. Старушка сидела подле окна: в вышитой рубашке, красной юбке с передником и темно-вишневой в мелкий цветочек косынке, прячущей волосы и завязанной надо лбом. Хвостики смешно торчали в разные стороны, напоминая то ли рожки, то ли заячьи уши. На плотной шее Марфы красовалась не одна нитка бус.

– За работою пришла? – спросила она, не переставая толочь что-то в медной ступке.

– Нет. Спросить хочу. Я тут слышала о живой воде.

– Надобно тебе?

– Надобно.

Знахарка вздохнула, поставила ступку на колени.

– Озеро где – знаешь?.. Там в заливчике, за старою пристанью, ручеек был. Вода в нем завсегда целебною считалась, и, помню, когда ешо молодая была, многие хвори ею вылечивала – и себе, и людям. Только вот у пристани нечисть какая-то завелася, и мало кому удавалося до воды той добраться: кого сгубит, над кем поглумится да отпустит восвояси голого-босого, с синяками да шишками. А последний год так и вовсе одтель никто не возвращалси.

– А многие ходили?

Старушка задумалась, загибая пальцы, подсчитывая.

– Трое, кажись. Один вернулся, да умом тронулся после. А мож, он и раньше болезный был, кто его знает?

После такого рассказа стало немножечко не по себе.

– Вы мне скажите, как это место найти. Позову Ариса, вместе пойдем.

– Ни-ни, нельзя вместе! – старушка замотала головой. – За живою водою токмо в одиночку ходють, да ночью, абы никто не знал да не видел.

– Почему это?

– А иначе силы волшебной в ней не будет.

Дурацкое условие и очень подозрительное, но после того, как девушка в листвяной одежде чуть не превратила меня в дерево, я готова была поверить во все, что угодно.

– Так пойдешь? – деловито осведомилась Марфа.

– Пойду. Куда денусь…

– Ну так я тоже скляночку приготовлю, принесешь и мне водички. Ежели достанешь. А то ведь уйдете вы – сызнова ко мне все пойдут со своими хворями… – знахарка протянула руку, взяла горсть сушеных ягод с блюдечка на подоконнике, бросила в ступку и принялась толочь. – Ты зайди ко мне пополудни, да монетку принеси медную. Я тебе на нее нашепчу, абы нечисть отпугивать.

Я недоверчиво скривилась.

– И что, поможет?

– А то как же! Токмо она и поможет, без нее никак. Заговоренных медячков наша окрестная нечисть завсегда пугалася.

Вечер близился. Медная монетка, заговоренная Марфой, уже лежала в кармане. Арис зашел к Леону ненадолго, а после Алинка его уговорила поужинать с нами, и, так как Леон заснул, составить ей компанию, дождаться меня. Сегодня его присутствие было очень некстати, но не останется же он на ночь!

Я быстро поела и сидела за столом, поглядывая в окно. До полуночи еще очень далеко, можно и подождать.

Леон спит на своей тахте. Алина с Горынычем, как нарочно, тянут время, медленно попивая горячий отвар.

– Арис, – тихонько шепчет подруга, – скажи, а ты, правда, видел русалок?

И эта туда же!

– Видел, – отвечает Арис.

– И какие они? Красивые, да?

– Да.

– Скажи, а правда, что они неженатых мужчин по ночам к воде заманивают и топят?

– Без разницы им – женатый или нет. Кого поймают – того и топят.

– Э… – подруга тактично молчит, не решаясь спросить. Потом осторожно: – Так тебя не поймали?

Я не сдержалась – захихикала. Арис поставил пустую кружку, поднялся из-за стола.

– А я им не глянулся. Доброй ночи.

Ночь, и верно, оказалась доброй – звезд на небе видимо-невидимо, тепло, безветренно. Луна только блеклая, почти не светит. Ну да ладно, тайное дело темноту любит. Как, впрочем, и нечисть. Да и Марфа сказала, что ночь сегодня самая благоприятная.

Я осторожно выбралась из дома, оставив записку, что вернусь к утру, и, на ходу застегивая курточку, пошла к лесу, очень надеясь, что змеи возле Арисова дома спят, а если какая-нибудь меня и заметит, то не станет ради такого пустяка будить хозяина.

Нахоженная тропинка вела к озеру. Кроны деревьев смыкались, становилось темнее. Я нащупала в кармане монетку, зажала в ладони – а вдруг она и правда поможет?

Страшно. За каждым деревом чудище мерещится. А ведь днем этой дорожкой ходить одно удовольствие – светло, свежо, птицы поют…

– Куда идешь, полоумная! – рявкнули за спиной.

Едва не завизжала, вовремя прикрыла рот ладонью.

Ну, Горыныч!.. Узнал таки.

Дальше идем вместе. Отговаривать меня от затеи Арис не стал, а я решила, что на первый раз лучше уж вдвоем. Все-таки с Горынычем спокойнее. Он и сам страшный: русалок вон – и тех распугал. Да еще с топором…

– Марфа надоумила? – интересуется.

Я пожалела старушку-знахарку и честно призналась:

– Я сама к ней пришла с расспросами. Нам ведь уходить надо, да?

Молчит. Укоризненно. Да помню я, что подслушивать нехорошо! Но некоторые вещи получается узнать только таким образом, и никак иначе.

Вот и озеро. Темная вода поблескивает, отражая скупой свет. Изредка что-то плеснет, зашуршит трава у берега – и снова тихо.

Минуты через две показалась пристань – деревянный мосток с железными кольцами по краю. Рядом с ним в воде покачивалась старая лодка, перевернутая кверху дырявым днищем.

Едва поравнявшись с мостком, я заметила ручеек, прячущийся в траве. Марфа сказала, что воду надо брать только у источника, который мы с Горынычем отыскали довольно быстро – в нескольких шагах от берега. Вода здесь промыла себе круглую ямку, на дне которой бил ключ. Словно сторож-великан, у самого источника стояло старое засохшее дерево с корявым стволом и покрученными ветвями, угрожающе торчащими в стороны.

Это дерево и показалось Арису подозрительным.

– С живой водой рядом оно бы не засохло.

Я пожала плечами, достала фляжку, отвинтила крышку. Горыныч флягу забрал, отпихнул меня подальше, а сам наклонился к воде.

Негромкий скрежет заставил его отскочить назад. Лысая ветка хлестнула воздух над источником и замерла. А Арис вдруг упал. Мощное корневище, вынырнув из-под земли, охватило его ногу и потянуло к дереву.

Горыныч махнул топором. Раздался стук. В ответ – злобный скрежет. Несколько ветвей одновременно качнулись к нему, хватая за руки, обвивая тело. Топор выпал из разжавшихся пальцев.

Опомнившись, я ринулась на помощь. Схватила топор.

– Уйди! – крикнул Горыныч. Еще одна ветка охватила его горло, по ней-то я и рубанула.

Тут же что-то поймало меня за ногу, повалило на землю. Несколько раз удалось махнуть топором, отсекая выползшие из-под земли корни, но один из них шустро перехватил мой локоть, хлестнул по запястью, и правая рука оказалась обездвижена.

И тут я вспомнила о медной монетке, лежащей в кармане. Кое-как дотянулась, вынула показавшийся горячим кругляшок и прижала его раскрытой ладонью к извивающемуся корневищу.

Дерево замерло, и вдруг заскрипело страшно, словно от дикой боли. Хищные объятия разжались. Я увидела, как Арис подхватил топор с земли.

– Уйди! Прочь! – крикнул он.

Несколько отрубленных веток упали на землю. Дерево опомнилось, новые щупальца пытались ухватить Горыныча за руки и ноги, а тот с неожиданной прытью уклонялся от хлестких ударов. Но скоро вновь оказался на земле.

Монетка поблескивала на взрыхленной почве. Я бросилась к ней, упала, поползла. Дотянулась кончиками пальцев.

Ветки шарахнулись от моих рук, но петля, державшая за ноги, замешкалась на миг, и отпустила, ощутив прикосновение горячей меди.

Горыныч выхватил медячок, сгреб меня за шкирку и отшвырнул прочь, словно нашкодившего щенка. А сам ринулся к стволу дерева-чудища, распугивая монеткой щупальца ветвей, ударил топором под корень.

Скрежет превратился в чудовищный рев. Ветви хлестали, уже не боясь заговоренной меди. Арис едва успевал уворачиваться. И рубил, рубил…

Все стихло внезапно. Дерево замерло, покачнулось и с тихим стоном повалилось на землю. Горыныч несколько секунд ждал настороженно, подняв топор, потом нагнулся, положил на пень мою монетку и, отойдя в сторону, устало опустился на траву.

Срубленное чудище по-прежнему не двигалось. Я встала с холодной земли и, отряхнув штаны, подошла к Арису. Ветви здорово его поцарапали, словно с кошкой дрался…

– У тебя бровь разбита, – тихонько заметила я и тут же об этом пожалела.

Горыныч поднялся навстречу, сгреб пальцами воротник моей курточки, приподнимая так, что носки моих ботинок едва касались земли.

– Дура! Тебе же велено было уйти! – прокричал он мне в лицо. – Почему не ушла? Жить надоело?

Таким я видела его впервые: разгневанный взгляд глаза в глаза пугал, от него хотелось спрятаться. И обидно до слез: ну кто бы на моем месте ушел?

Шелест, похожий на вздох, заставил нас обернуться. Корявый ствол поваленного дерева, ветви, пень и корневища почернели и в миг рассыпались холодным пеплом. Потускневшая медная монетка осталась лежать на земле, прикрытая темными хлопьями.

Арис разжал пальцы, отвел взгляд. Морщась, потер правое запястье и сказал обычным ворчливым тоном:

– Давай флягу.

Он присел у источника. Ждал, пока я справлюсь с нахлынувшим оцепенением, найду на перерытой корнями земле брошенную фляжку, принесу ему. Набрал воду. Понюхал.

– Поить их собираешься или как?

На меня не смотрел. Наверное, самому было неловко.

– Не знаю. Можно напоить. И Леону рану смазать, – голос еще дрожал от обиды, справиться с этим так вот сразу у меня не получилось.

Арис поднялся, еще раз понюхал воду.

– Лучше сам сперва попробую, – решил он и поднес флягу к губам.

Смех зазвенел серебряным колокольчиком. Тень шевельнулась, и на полянку вышла тоненькая девушка в платье из листьев, в которой я тут же узнала Осинку.

– Я бы не советовала, – она подошла к источнику, посмотрела на воду, потом на Ариса. Улыбнулась. – Помереть – не помрешь, а животом маяться будешь долго.

Горыныч молча перевернул флягу, и вода с бульканьем полилась вниз. Осинка снова засмеялась, потом протянула руку, красуясь браслетиком – бисеринки таинственно блестели и переливались на ее бледной коже, словно не обыкновенное крашенное стекло, а драгоценные камни.

– Красиво, да? – дочь леса выпрямилась, подбоченилась, в разрезе платья будто нечаянно показалась ножка. Едва не до талии. – Что это вы здесь шумите? Весь лес всполошили, сестричек моих разбудили…

– А лучше надо за своим лесом присматривать, – проворчал Арис. – Развели нечисть.

Осинка хмыкнула и, поджав губки, осторожно тронула босой ножкой кучку пепла в траве.

– Оно само сюда приползло. Мы почуяли, что оно – плохое, хотели прогнать из леса – не смогли. Пришлось в дерево превратить.

– Хорошенькое дерево, – я поежилась, – на людей кидается.

– А люди сюда не ходят, – возразила красавица. Наморщила носик, словно вспоминала. – Ах, да, приходили. Один сначала, потом другой. Потом третий. Двое тут и остались, под корнями. А последний сбежал.

Она отбросила волосы за плечи, потянулась, словно ото сна и, повернувшись к нам, взмахнула длинными ресницами, явно кокетничая.

– А вы что здесь забыли?

Горыныч промолчал, предоставив объясняться мне.

– За живой водой пришли.

Как я и ожидала, Осинка засмеялась.

– Глууупые! Тут давно живой воды нет. Источник отравили. А люди все ходят и ходят… Глууупые!

– Это верно, – неожиданно согласился Арис. – Тогда может быть ты, умная, подскажешь, где эту воду найти?

– А вам зачем? – Осинка прищурилась. – Что, мертвяков поднимать будете?

– Нам живых вылечить надо.

– А… ну так это несложно, – она подобрала юбку, дернула за подол. Несколько листиков остались в ее пальцах. – Вот, возьмите. Из них отвар целебный любую хворь прогонит.

Листики опустились на ладонь Ариса, Осинка тоненько хихикнула. Крутнулась.

– Скажи-ка мне, змеиный брат, а нравятся тебе мои сережки?

– С кого сняла? – поинтересовался тот. Красавица обличительно уставилась на меня. Горыныч обернулся, бросил в мою сторону хмурый взгляд, не обещавший ничего хорошего.

– Да, да, и браслетик, – продолжила Осинка. – Она мне и имя свое назвала. Совсем-совсем глупая!

– Ладно, – прервал ее Арис. – Ты скажи, здесь на двоих хватит?

– Хватит, хватит, – уверила его дочь леса. – По одному листочку на кружку, больше человеку разом пить нельзя. Если сейчас напоите, к утру как раз и подействует.

– Спасибо, – поблагодарил Арис. – Что хочешь за помощь?

На этот вопрос у Осинки ответ был, по-видимому, готов заранее.

– Бусики хочу. Из камешков голубеньких, которые бирюзой зовутся. Березке вон полюбовничек ее подарил, так она хвастает на весь лес. А бусики-то мааааленькие, камушки меееленькие. Меньше горошины! Хвастать нечем! А мне бы крупненькие, да чтобы камушки все один к одному на ниточке – ровненькие, кругленькие.

– Будут тебе бусики, – пообещал Горыныч. – Как достану – передам.

– Уговорились, – мурлыкнула Осинка.

Она осталась у источника, а мы направились к озеру. Сделав несколько шагов, я запоздало вспомнила, что надо бы и мне поблагодарить дочь леса. Обернулась и сказала:

– Спасибо.

Осинка фыркнула и, вздохнув, пошла к нам.

– Погоди, змеиный брат. Дай-ка сюда листики.

Неужели отобрать решила?

Горыныч раскрыл ладонь, Осинка коснулась листочков пальцем, и в темноте я увидела, как меняются их очертания, и зелень становится светлее.

Арис усмехнулся.

– Отравить хотела?

– Да что ты, – дочь леса отступила назад, смущенно захлопала ресницами. – Пошутила я… Листочки эти, правда, помогут.

Листиков оказалось девять. Два я залила крутым кипятком в глиняных кружках, три спрятала в аптечку, два отложила Марфе отнести – в благодарность, а оставшиеся отдала Арису – на всякий случай. Минут через десять сняла блюдечки с кружек и, когда отвар немного остыл, отправилась будить Алинку.

Ее пришлось уговаривать, но подруга наконец-то сдалась, выпила терпко пахнущую жидкость и снова улеглась, накрывшись одеялом по уши. Леон проснулся быстро, молча сделал, что его просили, и тоже уснул.

Все еще сомневаясь в эффективности Осинкиных чудо-листиков, я решила сидеть до утра и наблюдать, как бы кому не стало плохо. Но очень скоро начала клевать носом и, устроившись на сложенных руках, едва не задремала прямо за столом.

– Иди спать. Я покараулю, – пообещал Горыныч.

Спорить и проявлять благородство в этот раз мне совершенно не хотелось.

Отвар из чудо-листьев помог. Алина больше не чихала, даже насморк прошел. И Леон на удивление стремительно пошел на поправку, к вечеру уверенно ходил и даже готов был пробежаться, но мы не позволили. И, чтобы не терять времени, решили назавтра же покинуть хутор.

Едва утро заглянуло в окна, я решила, что пора вставать. И не ошиблась. Едва вышла в горницу и прокралась мимо спящего Леона, как в дверь постучали.

– Готовы? – с порога спросил Арис и уставился на меня: вполне одетую, но явно только вылезшую из постели. Леон, разбуженный стуком, успел подняться, а Алинка еще досматривала сны.

Как ни странно, чтобы окончательно проснуться и собраться, нам хватило часа. Даже меньше. И лишь стоя на пороге с рюкзаком за плечами, я вдруг сообразила, что не знаю ответа на очень простой вопрос:

– А куда идем?

Когда-то богатая и процветающая Раслава вовсю торговала не только чудесами своих колдунов, но и принимала купцов с товарами. Рынок возле города был одним из самых больших в стране. Из-за гор, расположенных на юго-востоке, тоже прибывали караваны. Они ехали по хорошей дороге, нередко нанимая колдунов в охрану: от перевала до города и обратно.

На дорогу мы не выходили, шли стороной. Благо погода не портилась, и ночевать можно было в лесу. Арис сказал, что через несколько дней сможет достать нам лошадей у одного верного человека, потому как пешком до предгорья путь долог. Что ждет нас там, где в лесах, полях, реках и болотах еще живут те существа, которых теперь под одну гребенку всех называют нечистью, никто не знал.

В первый же вечер Горыныч предупредил нас, чтобы в лесу были осторожны, без надобности ничего не ломали, не срывали, не топтали…

– И вообще на землю лишний раз не ступали, а лучше – и не дышали, – пробурчала я. На маленькой уютной полянке чернел круг от кострища, но мы еще недалеко ушли от хутора и опасались подать знак возможным преследователям, а потому обошлись на ужин сухим пайком. – Эх, жалко, у вас драконы не водятся. Оседлали бы одного – вмиг домчали!

– Это кто бы оседлал? – поинтересовался Горыныч.

– Ты, конечно, – мы с Алиной расстелили карематы и уютно расположились почти вплотную друг к другу. – Дракон – это ведь тоже… как ящерица, только с крыльями и большая.

– Мысль, конечно, хорошая, но драконов у нас нет, – Леон устроился на сложенном одеяле, захваченном из нашего дома в Осинках. – Большие Змеи когда-то водились в горах, но о них уже лет десять не слышно.

– После того, как Горыныч последнему из них голову отрубил, – просветила я Алинку.

– Правда? – заинтересовалась подруга.

– Не знаю. Но очень надеюсь, что сейчас нам кто-нибудь расскажет.

Мы затаились и ждали. Мужчины молчали, потом Леон, сжалившись над нами, тихонько позвал:

– Арис!..

– Он уже дохлый был, змей этот, – проворчал Горыныч. Он лежал на земле, подложив руки под голову, и смотрел в небо, где светлячками загорались звезды.

– А зачем тебе его голова понадобилась? – спросила я.

– Продать. Или обменять. Вдруг бы кому глянулась.

– И как? Обменял?

– Нет.

– Чего так?

– Не донес.

– А чего не донес? И куда ты ее нес?

Рядышком захихикали.

– Женя, прекрати! – подруга обняла меня, придвигаясь ближе, чтоб согреться. Это после, засыпая, мы начнем пихаться локтями и располземся в стороны – не получается у нас спать в обнимку! Но сейчас нам было тепло и уютно. – Прямо допрос устроила. Захочет, сам расскажет. Правда, Арис?

– Не захочет он.

Горыныч нам отвечать не стал. Но в этот раз наверняка был со мною согласен.

Ночью я проснулась от холода. Алинка перетянула на себя мой спальник-одеяло, укрылась по самые уши – только ноги торчат. Было темно и тихо. Леон спал на боку, отвернувшись, положив пальцы на рукоять меча, словно в любой момент готов вскочить и защищать от кого и чего угодно.

Лунный свет мягко касался причудливых очертаний древесных крон, стволов, травы. Старый покрученный пенек стал похож на носатое чудище с недоброй ухмылкой. Эта ухмылка меня напугала, пришлось долго вглядываться в нечеткие контуры, чтобы убедиться – нет никакого чудища. Показалось.

Я вздохнула облегченно, и в этот миг пенек подскочил на месте и, шустро перебирая короткими корешками, юркнул в лес.

Там, где исчез оживший пенек, среди деревьев, проступая из черноты, виднелся бледный силуэт: длинное платье, словно дымка, треугольное лицо и глаза на нем – темными ямами.

Я смотрела, не в силах пошевелиться или закричать. Но вот белая фигура качнулась, отступила назад и растворилась во тьме.

Ветер шепчет в листве, заглушая дыхание спящих. Надо что-то делать, кого-то будить…

– Алина! Алина! – позвала я тихо и тронула подругу за плечо. Ничего. Спит. Словно заколдованная. – Алина! Вот черт…

Леон тоже не двигается. Ползти к нему?

– Случилось что? – голос с привычными ворчливыми нотками слышится за спиной.

Оборачиваюсь. Лицо Горыныча темное, свет на него не падает, только глаза едва заметно поблескивают.

– Арис! – не решаясь встать на ноги, ползу по траве к нему. – Арис, тут… тут был кто-то. В лесу, вон там… На Осинку похожая, только не она. Белая. И пенек… Страшный такой. Вот тут, совсем рядом…

Горыныч даже не пошевелился – лежит и смотрит на меня снизу вверх. Не верит?

– Правда, мне не приснилось…

– Они не тронут, – наконец отвечает он.

– Точно?

– Точно никто не скажет.

Оглядываюсь на Алину с Леоном.

– А они почему не проснулись?

– Устали, как черти, вот и не проснулись, – спокойно объясняет Арис.

Приглядываюсь. Прислушиваюсь.

– Они правда спят? Может… их заколдовали?

Вопреки ожиданию, Арис не послал меня куда подальше. Он приподнялся, вглядываясь в неподвижные силуэты, и, спустя несколько секунд заключил:

– Спят.

Теплая волна облегчения обволакивает тело и уходит. Раз Арис говорит, что спят, можно поверить. Но ложиться все еще не хочется, да и… страшновато. А вдруг снова не вовремя открою глаза и увижу что-то, для меня не предназначенное?

– Слышишь, Арис, а зачем они приходили?

– А кто их знает, – он садится, без особого интереса оглядывается по сторонам. – Сюда колдуны редко заходят, потому и детей леса можно встретить.

– Их тут много? – теперь мне приходится смотреть снизу вверх, хотя Арис и ненамного выше ростом. – И что, каждую ночь теперь приходить будут?

В подлеске раздался хруст. Леон, подскочив, настороженно замер, потом оглянулся, увидел нас, сидящих рядышком. Арис кивнул ему, показывая, что все в порядке, и сын воеводы снова лег. А я, смутившись, поспешно поползла на свое место. Отчего-то перед Леоном мне было неудобно.

Заснуть сразу не получилось, но я лежала с закрытыми глазами и надеялась, что настоящую опасность змеиный караул, выставленный Горынычем, почует, и предупредит своего «брата».

– Ты ей неполное имя сказала? – вдруг спросил Арис.

– Кому?

– Осинке.

– А-а-а. Да. Неполное.

– Ясно.

– А зачем ей мое имя?

Арис помолчал, словно обдумывая ответ.

– Детей леса осталось немного. Вот и набирают себе помощников. Забирают у человека память, чтобы его домой не потянуло, и отправляют лес сторожить.

Меня пробрало холодом.

– Жуть… А знаешь, Осинка сказала, что я бы стала такой, как она.

– Стала бы, наверное.

– Погоди… – я приподнялась, изумленно поглядела на Ариса. – Так Осинка тоже – из людей?

– А кто ее знает? – он хмыкнул и посоветовал: – Спи.

На третий вечер мы решили, что от возможной погони ушли достаточно далеко, и наконец-то развели костер. Поджарили зайца, добытого Арисом. Ели его горячим, обжигая пальцы. Мясо оказалось жестковатым, но вкусным.

В эту ночь Леон остался сторожить у костра, а Горыныч отправился за лошадьми.

Утром мы с Алиной решили воспользоваться вынужденной задержкой – все еще ждали Ариса – и как следует отмыться после нескольких дней пути. Речка протекала неподалеку, в пяти минутах ходьбы от ночной стоянки. Алина разделась, подколола волосы и, аккуратно сложив одежду, зашла по щиколотку в холодную воду.

– Брр, – подруга поежилась. – Жень, ты, правда, собираешься купаться?

– А ты как думаешь? – зайдя по пояс, я сосчитала до трех, легла на воду и быстро поплыла, пытаясь согреться. А после вернулась за мылом.

Подруга мерзла и колебалась, но потом все же окунулась. Намылилась наскоро, быстренько сполоснулась и выбежала на берег. Там, закутавшись, поджидала меня.

– Интересно, тут русалки водятся? – задумчиво проговорила она.

– Надеюсь, что нет, – я выскочила из воды и, завернувшись в одеяло с головой, запрыгала по траве. Подруга отозвалась смехом. Но вот замолчала. Посерьезнела.

– Женечка, а как ты думаешь, я нравлюсь Леону?

– Очень.

– Правда? – она порозовела. – Ты знаешь, Женя… я, кажется, влюбилась. По-настоящему влюбилась! Смотрю на него и думаю: вот он, моя вторая половинка, мой идеальный мужчина. Самый лучший, самый настоящий… Я и не думала, что такие бывают. Он такой хороший, и… необыкновенный, правда?

– Правда, – с этим мне легко согласиться.

– И заботливый, – продолжает Алинка, мечтательно глядя на воду. – Ты не представляешь, как это приятно, когда так заботятся, опекают, словно маленькую…

Улыбаюсь, стараясь не встречаться с подругой взглядом. Да, не представляю.

– Но, – она обернулась и прошептала, округлив глаза: – Леопольд! Леопольд, представляешь! Мужчину моей мечты зовут Леопольд!

– Смирись, – встаю, подбираю одежду. – Ему, правда, подходит. К тому же его так никто не называет. Переживешь как-нибудь.

– Переживу, – охотно соглашается Алинка и тоже тянется за одеждой. В тот же миг по лесу разносится ее испуганный визг: – А-а-а-а! Змея! Змея!

Черная змейка, похожая на ужа, выпала из Алинкиной рубашки. Уползать она не спешила – свернулась колечками, подняла голову, над которой что-то блеснуло и превратилось в миниатюрную золотую корону.

Леон вылетел из-за кустов, едва не наступив на венценосную гадину, но вовремя остановился. Скользнул взглядом по Алинке, все еще закутанной в одеяло, и тоже уставился на змею.

– Королева ужей… – прошептал он.

– И что? – я выжидательно посмотрела на него, потом наклонилась к ужихе: – Доброе утро, ваше величество!

Кто знает, какую свинью может подкинуть нам эта коронованная особа? Лучше уж проявить вежливость.

– Доброе утро, – Алина последовала моему примеру. – Простите, пожалуйста. Я не хотела вас обидеть. Просто немного испугалась…

Змея смотрела на нас, подняв голову и слегка раскачиваясь, словно в такт неслышной нам музыке, потом отползла в сторону, снова свернулась кольцами и исчезла. Несколько секунд мы видели будто зависшую в воздухе золотую корону, потом пропала и она.

– Ой, – Алинка растерянно посмотрела на Леона, на меня. – И что теперь?

Леон пожал плечами:

– Насколько я помню из рассказов, змеиные королевы указывают людям место, где зарыт клад. Но…

– Клад! – хором воскликнули мы, и я тут же предложила: – Давайте откопаем! Деньги или драгоценности в любом случае пригодятся.

– Давайте, – поддержала подруга. – Только… у нас лопаты нет.

– Ничего, сейчас что-нибудь найдем. – Леон огляделся, вернулся к кустам, вытянул какую-то палку и, немного обстругав ее ножом, сделал что-то вроде лопатки. Присел, несколько раз копнул в том месте, где исчезла змея. Остановился, нахмурился.

– Там что-то есть.

Неужели действительно клад? Вот здорово! Сколько читала о разных кладах и сокровищах запрятанных… Как же любопытно своими глазами посмотреть!

– Что-то слишком быстро, – Леон копнул еще раз и, отпустив лопатку, выпрямился. – Не уверен, что нам нужен этот клад.

– Думаешь, там что-то нехорошее? – Алинка поежилась, переступила босыми ногами. – Тогда… наверное, не надо.

Я с сожалением смотрела на торчащую из земли палку-копалку. Ведь не зря же королева ужей появилась именно сейчас, именно перед нами? Может, не стоит так просто пренебрегать волшебным подарком? Но друзья, похоже, решили не рисковать. Леон стоял рядом, за его спиной Алина торопливо одевалась, тщательно перетряхивая свои вещи – не выпадет ли оттуда еще какой сюрприз?

Палка-копалка дернулась. Мы с Леоном переглянулись. Он шагнул, выдернул ее из земли и хотел утоптать вскопанный пятачок, но из-под его ног потекло что-то темное, маслянистое, похожее на чернила, и тоненькой струйкой побежало к реке.

Леон выхватил меч, провел борозду в земле, преграждая путь темной жиже. Но чернильная жидкость быстро заполнила канавку и перелилась через край.

Я схватила палку, копнула еще и еще. Под землей обнаружился обыкновенный глиняный горшок. Его крышка была приоткрыла, и оттуда текло, текло…

– Леон, сюда! – закричала. – Руби!

Он подлетел, с силой опустил меч. Посудина раскололась пополам, на дне ее оказался маленький темный комочек. Увернувшись от лезвия, он вытек из ямки и на потоке чернильной жижи поплыл к реке. Леон рубанул еще раз – не попал, только разлетелись в разные стороны темные брызги.

– Что ж это делается! Что делается! – раздался незнакомый голос, мы обернулись к реке. Порядком обрюзгший мужичок с сероватой кожей, обвешанный то ли мокрой травой, то ли нитями водорослей. Он шел вдоль берега, по пояс в воде, недовольно разгребая руками расплывающиеся темные кляксы. – Воду мне испортите, олухи! Ловите его, ловите же!

Мы с Леоном бросились к склизкому комочку, но он шустро увильнул от наших рук и плюхнулся в реку. Вслед за этим раздался еще один всплеск. Алина прыгнула в воду и сгребла чернильный сгусток ладонями.

– Поймала! Поймала!

– Не выпускай! Только не выпускай! – хрипло закричал мужичок. Леон прыгнул за Алиной, взял ее на руки и понес к берегу. Незнакомец шел за ним, внимательно следя за сжатыми Алинкиными ладошками, и повторял: – Не выпускай! Не выпускай только!

Леон не удержал равновесия на скользкой траве и упал, но успел поставить мою подругу на ноги. Алинка с распущенными длинными волосами, в промокшей рубашке, едва прикрывающей бедра, замерла, глядя огромными то ли от страха, то ли от удивления глазами на свои сомкнутые ладошки.

– Ой, жжется! – пожаловалась она.

– Только не выпускай! – бубнил серолицый мужичок, не вылезая из воды.

– Давай мне, – я подставила руки.

Алина замотала головой.

– Нет-нет. Боюсь. Вдруг убежит?

– Не убежит, – перебил Леон. – Мне давай.

– В огонь его надо, в огонь, – донесся голос из реки.

Огонь? Где ж его так быстро…

– Подождите, я сейчас, – срываюсь с места и, прикрыв локтем лицо, ныряю в заросли.

Хорошо, что вещи мы притащили с собой, не придется бежать к стоянке. Вот, под кустом, дорожная сумка Леона – здесь он сидел и ждал, пока мы с Алиной купались. А вот рюкзачки: один шоколадного цвета, второй – серо-зеленый, мой. Подбегаю, хватаю его и, заслоняясь им от царапучих веток, несусь обратно, к реке.

Алинка плачет – лицо совсем мокрое от слез, но ладони не разжимает. Леон бледный и напряженный, уже не уговаривает ее передать опасную ношу – ждет.

– Не отпускай! Его только в огонь можно, только в огонь, – по-прежнему бубнит серолицый, стоя в воде у самого берега.

Леон бросает злой взгляд в его сторону, потом видит меня, и злость сменяется надеждой.

– Сейчас, – бросаю рюкзак на траву, падаю рядом на колени, достаю коробок сухого горючего. Сколько надо бросить кругляшков, чтобы огонь получился достаточно большим, чтобы сразу сжег это гадкое нечто, спрятанное в Алинкиных руках?.. В итоге выбрасываю на землю все восемь таблеток, поджигаю. Пламя поднимается ровное, с синеватым ободком.

– Давай!

Алина подходит и, вытянув руки над костром, разжимает ладони. Черная клякса изо всех сил цепляется за покрасневшие пальцы, но соскальзывает и с шипением падает в огонь. Пузырится, чавкает. Нити черного дыма вплетаются в рыжие лепестки, поднимаются кверху, превращаются в темные хлопья и тают в утреннем воздухе.

Леон очертил вокруг огня мечом широкую борозду, откинул подальше сухие былинки и сел возле Алины. Подруга так и не успела полностью одеться, мужчина завернул ее в одеяло, чтобы не мерзла, и осторожно держал в руках ее сильно обожженные ладони.

Я нашла в рюкзаке аптечку, достала мазь от ожогов. Лекарство белой пленкой легло на покрасневшую кожу, Алина прикрыла глаза и, всхлипнув, произнесла:

– Спасибо.

– Не за что.

Незнакомый мужичок, о котором мы на время забыли, вылез из воды и уселся на берегу, с интересом поглядывая на нас. Точнее на Алину. У него были длинные седые волосы, в пятнах, словно перепачканные зеленкой, а из одежды – то ли набедренная повязка, то ли полотенце… странное такое, серо-зеленое, мохнатое, обвешанное мокрыми листочками. Отдельные пучки водорослей унылыми сосульками свешивались с плеч и шеи, намотанные на манер шарфа.

– Да… Прибавили мне работы, – проворчал он.

Леон обернулся, не выпуская Алинкиных рук.

– Что это было?

– Дрянь какая-то, – мужичок пожал плечами, щелкнул длинным ногтем по сухой деревяшке. – Наши ее заманили в горшок и закопали. Чтоб не шкодила, да воду не портила. А вы вон чего учудили – мало реку мне не испортили. Чистить после вас придется еще несколько ночей кряду. Русалок гонять. У меня их всего-то две осталось на всю реку. Пока, бедняжки, справятся…

– Нам королева ужей место указала, – проговорила Алинка. Ее голос еще немного дрожал, но подруга больше не плакала. Мазь подействовала, снимая боль.

– Вот оно как! – водяной задумался, нахмурил косматые брови. – Верно, гнездо у них рядом. Вот и не понравилось такое соседство, – он поправил мокро-зеленый шарф. – Мы-то сами с огнем не дружим, знаете ли… Запереть смогли, а вот дальше что делать? У людей помощи просить – так то себе дороже. А тут вы так удачно подвернулись.

– А мы, что ли, не люди? – удивилась я.

– А мы вас и не просили, – усмехнулся водяной. – Сами откопали, сами эту мерзость на белый свет выпустили, сами и прибрали… Да, к слову, вы эту землю грязную да траву посгребайте и в огонь побросайте. Так оно вернее будет.

Спорить не стали, хотя очень хотелось возразить. Мы с Леоном сгребали землю, Алина сидела, положив руки на колени.

Водяной даже не подумал нам помочь. Он рассматривал мою подругу, словно любовался. Сын воеводы то и дело оглядывался на него, но пока молчал.

– Что, красавица, больно? – поинтересовался вдруг хозяин речки.

– Чуточку, – призналась Алинка.

– Хочешь, сделаю так, что ни руки, ни ноги болеть не будут? Ни голова, ни сердце…

– Утопит, – не сдержалась я.

К счастью, меня услышал только Леон. А водяной продолжал:

– Будешь жить – горя не знать. Под луной танцевать да хороводы водить с подружками. И если захочешь, любой мужчина навечно твой будет, во всем тебя станет слушаться, жить подле тебя, красотой твоей восхищаясь…

Уж не знаю, на какой эффект от своей речи рассчитывал хозяин реки, но Алина испугалась по-настоящему. Наверняка тоже вспомнила рассказы про русалок, про то, как они добрых молодцев топят. И теперь представила себе эту вечную жизнь околдованных утопленников.

Леон опустил ладонь на рукоять меча и напряженно замер. Злить водяного ему, ясное дело, не хотелось, но если уж придется…

– Спасибо вам большое, – произнесла Алина побелевшими губами, – но я… Нет, я так не хочу. Извините.

Водяной вздохнул разочарованно – словно вода в чайнике забулькала.

– Ну да, ну да… Кому охота к старику в обмелевшую речку-то лезть? Ладно уж, живите, – он спрыгнул в воду, сделал несколько шагов, потом обернулся и, вернувшись к берегу, положил на траву что-то маленькое, зеленое. – Ты уж не побрезгуй, красавица, возьми подарочек. Не навредит он, слово водяного. А может и пригодится когда-нибудь.

И ушел в воду, шаг за шагом, лишь круги над головой разошлись.

Алина подходить побоялась, мы с Леоном приблизились к берегу, и мужчина, нагнувшись, поднял с земли маленький плотный бутон с остренькой верхушкой. Сквозь зелень окутывающих его листочков проглядывали тонкие белые лепестки.

Арис встретил нас на полпути от реки. Был, видимо, недоволен, что не застал всех троих на месте стоянки, но поглядел на наши лица и ничего не сказал. Он привел лошадей – одну вороную кобылку, одну серую, и двух гнедых жеребцов. Мы навьючили на них поклажу и, неторопливо пробираясь через заросли, пошли к дороге.

Темнело. Вдали показались огни деревни. Объездной дороги не было, мы решили ехать напрямик, надеясь, что в сумерках нас не узнают. Повод серой кобылки, которая везла рюкзаки, был прикреплен к седлу Ариса. Алина не могла держать поводья обожженными руками, а потому ехала вместе с Леоном. Он мягко и заботливо придерживал ее, обнимая за талию, и, несмотря на болезненные ожоги, глаза моей подруги светились счастьем. А я ловила себя на мысли, что могла бы сейчас быть на ее месте, могла… Если б только вовремя сообразила, прыгнула первой.

Мысль эта была неуместной и гадкой. Я тряхнула головой, пытаясь ее отогнать, но зависть маленьким червячком прокралась в душу. Вроде бы радостно было за подругу, что она так счастлива, что как будто нашла, наконец, свою вторую половинку, и в то же время безумно хотелось оказаться на ее месте.

Деревня осталась позади. Я слегка пришпорила гнедого и обогнала остальных. Маленький червячок оказался тяжелым, как свинцовая гиря, и слишком цепким. Наверное, потому зависть считается худшей из чувств, что с нею так сложно бороться.

– Стой!

Погрузившись в размышления, я не сразу услышала предупреждение Ариса:

– Стой! Там ловушка!

Запоздало сообразив, в чем дело, натягиваю поводья. Оборачиваюсь.

Алина с Леоном и Арис остановились на расстоянии и смотрят, словно ждут чего-то.

– Женя, назад! Скорее! – кричит подруга.

Горыныч наблюдает исподлобья. Ну все, сейчас отчитают по полной. И ведь за дело. Только бы сдержаться, не накричать в ответ и не расплакаться.

Подъезжаю поближе.

– Женечка, с тобой все в порядке?

– Да, вроде.

– Стой, – командует Арис. – Едь обратно. Медленно.

Успеваю удивиться, но послушно разворачиваю лошадь и снова еду вперед.

– Стой.

Конь Ариса делает несколько шагов, но по команде нового хозяина останавливается и пятится.

– Возвращайся, – Горыныч встречает меня внимательным взглядом, пристально изучает лицо. Поворачивается к Леону: – Справа тропинку видел. Поехали.

Объезжать пришлось долго – всем хотелось оказаться подальше от ловушки. После нашли полянку с темным кругом охотничьего костра посредине. Арис развел огонь, подвесил над ним котелок, наполненный речной водой.

Из нас двоих – меня и Алины – куховарит обычно она. Потому как и любит, и получается у нее это лучше. Но у нее болели руки, пришлось мне. Я сидела на корточках, помешивая кашу, сваренную из Арисовых запасов, не оборачиваясь, чтобы не наткнуться взглядом на Леона с Алиной, в обнимку примостившихся рядом.

После ужина я смазала подруге ладони и замотала их чистым бинтом. Расстелила свой каремат недалеко от костра и села смотреть на огонь. Алина сперва устроилась рядышком, после отошла к Леону, чистившему котелок в сторонке, у края поляны. Они тихо говорили, потом Леон осторожно взял ее руку, склонился над запястьями, чуть выше бинтов… Я отвернулась и снова уставилась на пляшущее пламя. Там, за спиной, зашуршало и стихло, а когда я решилась обернуться – не увидела никого.

– А… где они?

– Недалеко, – Горыныч сидел напротив. Огонь освещал его лицо, задумчивое и, как обычно, хмурое.

Прошла минута. Вторая. Третья.

– Что-то долго их нет.

– Разве? – отозвался Арис. Прислушался и уверенно сказал: – Они рядом. Все в порядке.

– Это тебе змеи сказали? – я вздохнула и решила подождать еще. Каждый шорох за спиной, каждый шелест заставлял прислушиваться, оглядываться. Надо было отвлечься хоть чем-нибудь. Мне вспомнилось вечернее происшествие. – Там на дороге ловушка была?

– Да, – пауза. – Ловушки на тебя не действуют.

Смысл слов доходит не сразу.

– Как это?

– Не знала?

– Нет, – качаю головой. – Как это – не действуют? Почему?

Пожимает плечами:

– Такой дар значит. Раньше еще, в Коряках… Ты тогда тоже в ловушку заехала.

Потрясенно вглядываюсь в его лицо.

– Я не знала.

– И еще, – продолжает Арис, – силой делиться можешь только по своей воле. Если сама захочешь. Тоже не знала?

Хмыкает, осторожно ворошит палкой костер. Что-то щелкает, и я, вздрогнув, снова оглядываюсь через плечо. Нет, не идут…

– Ты пойдешь ловушку убирать? – спрашиваю.

– Нет.

– Как – нет?

– Так.

– Но… люди ведь погибнут.

– На большой дороге ее быстро заметят, – спокойно объясняет Горыныч, – знаки поставят. А после кто-нибудь, может, и уберет ее. За хорошую плату.

– А ты почему?..

– Потому что ее здесь на нас и поставили. Если ловушки не станет, будут знать, кто прибрал.

Спорить не хочется – скорее всего, Арис прав. А только люди все равно погибнут. Кто-то один, или больше… пока ловушку заметят.

Алины с Леоном все нет.

Оборачиваюсь, прислушиваюсь. Что там Горынычу змеи нашептали – неизвестно, а вот я ничего не слышу.

Арис наблюдает за мной слегка удивленно – наверное, слишком уж верчусь. Надо бы взять себя в руки и подождать еще.

Терпения надолго не хватает.

– Нет, все-таки они долго. А вдруг что-нибудь случилось?

– Да ничего не случилось.

– Но… – больше не могу сидеть. Встаю, начинаю ходить взад-вперед по поляне. Останавливаюсь. – Может, позвать?

– Не надо, – Горыныч хмурится, вглядываясь в мое лицо, и осторожно спрашивает: – Боишься, что ли?

– Чего боюсь?

Смотрю в ответ и соображаю, как должно было выглядеть мое беспокойство со стороны: один на один в лесу с этаким мрачным типом… Стоит ли его бояться – такой вопрос даже в голову не приходит, к тому же сейчас, когда мысли другим заняты, и Алина с Леоном…

Горыныч молчит. Теперь в его взгляде читается понимание. Только этого не хватало!

Падаю на коврик, закрываю лицо руками. Как стыдно!.. Хочется верить, что о своей догадке Арис не расскажет Леону. Можно и попросить его, но… нет. Язык не повернется.

– Идут, – тихо сказал Горыныч, и на этот раз я очень постаралась не оглядываться.

Горы показались на третий день пути верхом. Их голубоватые вершины поднимались над горизонтом, за зеленой полосой леса. Резкие очертания сглаживались окутывающей склоны дымкой. Вот бы забраться туда, наверх! Но нам не по пути, да и кто знает, каких созданий – волшебных и не очень – можно встретить там, в пещерах, гротах и глубоких расселинах? О троллях здесь слышали только от наших, как и о драконах, а больше я никого и не знала.

Руки у Алины на диво быстро подзажили, и она ехала верхом на серой кобыле, наслаждаясь путешествием. Правда, иногда немного морщилась, когда, сжимая повод, тревожила ожоги. Погода не портилась, днем светило солнце, а ночи, хоть и прохладные, были тихи и безветренны.

Во второй половине дня, переправившись через реку, мы въехали в небольшой городок под названием Вереш. Он встречал путников аркой ворот над дорогой, причудливыми вывесками на аккуратных зданиях, серебристыми куполами церкви и высокой башней управы, видной едва ли не с любой городской улицы.

– Вереш – это ворота предгорья, – негромко объяснял Леон нам с Алиной. – От него идет дорога к перевалу, здесь проходят купеческие караваны с востока. И с юга тоже. Иногда легче перебраться через горы, к тому же дорога наезженная, чем лезть непролазными топями и болотами. Да и Заповедный лес не каждого пропустит.

– Что-то у меня нехорошее предчувствие, – шепотом поделилась я с подругой.

– Что мы пойдем именно туда, куда ни один нормальный человек не сунется? – она обреченно улыбнулась. – Я в этом почти уверена.

Мы остановились возле большого здания, на котором красовалась вывеска: «Змеева Голова». Под ней кто-то не слишком старательно изобразил змею, насаженную на вилы, словно сосиска на очень похожий столовый прибор.

Хозяину лошадей Горыныч пообещал оставить их на конюшне именно этого гостевого дома. Людей было мало. Леон сказал, что после зимы купцов здесь немного ездит, потому что одна горная речушка во время таяния снега частенько размывает дорогу, ведущую через перевал.

Наш змеиный воевода отправился на конюшню – и лошадей поставить, и с конюхом договориться, доплатить за корм и заботу о животных, а мы с подругой и Леоном направились внутрь. Судя по всему, впереди самая трудная часть пути, и мы решили подкрепиться как следует, потому что ночью вблизи Заповедного леса можно всякого ожидать, а против ночевки в городе или других ближних поселках Арис возражал.

Леон открыл дверь, мы с Алиной вошли внутрь и остановились, едва не разинув рты: прямо напротив дверей из деревянной стены торчала драконья голова – рогатая, с открытой пастью. Два длинных белоснежных зуба, словно ядовитые у гадюки, и еще клыки, поменьше, но тоже внушительные. Правда, клыков было не четыре, а три – не хватало верхнего правого. Казалось, что дракон врезался в стену, пробив ее головой, да так и замер.

– Добро пожаловать, уважаемые, в гостиный дом «Змеева Голова», – низкорослый мужичок в переднике, какой-то щупленький, с рыжей бородкой, учтиво поклонился нам и добавил: – Не извольте пугаться, сударыни, он уже давно не кусается.

Только теперь я разглядела, что голова приделана к деревянному щиту, висящему на стене, и что глаза дракона – или, если угодно, змея – ненастоящие, стеклянные.

Немногочисленные посетители сидели по углам, обсуждая свои дела. Чистенько и довольно тихо. Леон выбрал столик под широким окном и попросил горячий обед на четверых, довольно скромный. Но после каши, приготовленной на костре, и жестковатой зайчатины, мы были бы рады и меньшему.

Наш заказ передали кухарке, и пока хозяин со скучающим видом протирал и без того чистый прилавок белой тряпочкой, мы втроем дружно пялились на оскаленную морду, а я гадала – уж не та ли это голова, которую Горыныч откромсал у мертвого змея и куда-то нес-нес, да не донес.

Наш интерес польстил хозяину. Облокотившись о край прилавка поближе к нашему столику, он наслаждался вниманием, которое уделили висящему на стене страшилищу, потом сказал:

– Вы, наверное, слышали о змее-людоеде, который жил в здешних горах лет десять назад?

Мы дружно закивали.

– Не правда ли, голова хорошо сохранилась, – мужичок не без гордости поглядел на клыкастый трофей. – Да-да, это голова того самого змея. Я ее годков пять тому у гишнянского старосты за золото купил. Ему деньжата нужны были позарез. Сынуля добро отцовское промотал, уж и долги платить нечем было. Да и к чему ему-то голова? А мне удачу приносит. И клиентов подманивает. Вот и вы тоже могли ведь в другой дом зайти, а пришли сюда.

И я, и Алина были бы не против услышать историю змеевой головы, вернее того, как эта самая голова с телом рассталась, но задавать вопросы мы побоялись.

– Да уж, зверюга была страшенная, – подал голос седоволосый дедок, одиноко сидевший с кружкой неподалеку. – Я в тот час как раз в Гишнянке жил. Ох и натерпелись! Змеюга бесстыдная скотину таскала, почитай каждый день кто коровы не досчитается, кто козы. Уж думать стали: что ли невесту ему выбрать да откупиться?.. Так отец Иннокентий отговорил. Негоже, мол, отродию бесовскому жертвы приносить. Не по-божески. Хорошим человеком был отец Иннокентий. Правильным, – старик отхлебнул из кружки, громко ухнул ею о стол, чудом не разбив.

– Ты погоди, Никола, – отозвался трактирщик. – Что-то не то рассказываешь. У меня самого дочка в Гишнянке, так она говорит, что кого-то змею таки отдали.

В это время нам принесли горячую кашу с подливой в глиняных мисках, но ни я, ни Алина на еду внимания не обратили.

– Да, было дело, – старичок скривился. – Аж вспомнить стыдно. Был там парнишка один, сирота, да головой будто слабоват… Взялся откель неведомо, говорил непонятно. Сперва Аквилина его приютила: своих-то детишек нет, а парня жалко – дурной ведь совсем, пропадет. А опосля-то соседи замечать стали, что на двор к ней змеи со всей округи сползаются, и что парнишка тот с ними будто беседует. Испугались, значит, всё думали – а как он начнет гадов на людей натравливать? Аквилина-то его защищала, да народ пуганый, ясное дело. Как случай представился – отправили его к змею, чтобы, значит, он с ним поговорил да упросил скотину не красть.

– И как? – удивился трактирщик. – Неужто парень и вправду пошел?

– Да какое там! – старик снова хлебнул из кружки. – Связали да оставили посреди поля. Уползти он не успел, змеюга в тот день рано прилетела.

– И что, слопала?

– А Бог его знает, – вздохнул мужичок. – Думается мне, что гадина эта его за один присест и проглотила. Ни костей не нашли, ни веревки. Аквилина все говорила, что парнишка убежал, видать, ну мы и не перечили… Она долго мучилась после, да и помирала тяжко. Жалобилась все, что это Бог ее карает, да уж ее-то за что? Нас отец Иннокентий тогда совестил, каяться призывал. А после кто-то придумал змеюгу отравить. Спросили у знахарки, чем козу накормить, чтобы мясо ее стало для гадины окаянной ядом смертельным. Сделали, как она сказала. И верно – змея мы больше не видели. А деньков через пять сынок старостин башку эту в село притащил.

Дверь негромко хлопнула, закрываясь. Хозяин трактира вежливо поздоровался с Горынычем. Тот ответил и сел за стол рядом с нами, перед доверху наполненной миской.

– Договорился, – коротко сообщил он Леону. Мы с Алинкой переглянулись и отвели глаза, уставившись в свои тарелки. А трактирщик продолжил разговор, прерванный появлением нового посетителя:

– Вот и мне староста хвастал, что это его старший сын голову Змею срубил. Да только я не поверил: видно, что голову не рубили, а отпиливали.

Арис обвел нас взглядом и молча принялся за еду.

– Агась, – отозвался старичок из Гишнянки. – Он потом и признался, что нашел змеюгу дохлую и башку ей откромсал. Правда, выглядел так, словно взаправду со змеем сражаться довелось – порезанный весь, в синяках да шишках. И дружки его, помощнички, не лучше.

Леон спрятал усмешку. Трактирщик со своим говорливым посетителем стали обсуждать дела гишнянского старосты да его беспутного сыночка, и мы, наконец, смогли уделить должное внимание обеду.

Задерживаться не стали. До Заповедного леса было не слишком далеко, но ночью туда сунулся бы разве что сумасшедший, а потому стоило найти укромное местечко для ночлега. Арис знал дорогу лучше всех и шел впереди, мы с Алиной – за ним. Подруга осторожно подхватила меня под локоть и задумалась, наверное, тоже вспоминала разговор в трактире.

Миновав церковь, наша компания свернула в узенькую улочку между аккуратных островерхих домиков. Прошли площадь с мраморным фонтаном по центру, еще несколько улиц… и город закончился. На этой дороге не было ни арок, ни сонных часовых. Маленькие тихие домики с нехитрым хозяйством и огородиками подбирались к берегу речки, за которой начинался лес.

Мы как раз шли по мосту, когда Алинка дернула меня за руку:

– Жень, смотри! – запрокинув голову, она глядела в небо. Там, в переливах отгоревшего заката, кружила черная птица. Сперва показалось, что это ворона, но вот птица спустилась ниже… Слишком уж она большая для вороны, крылья рваными лоскутами темнеют на фоне неба, и вместо перьев дрожат на ветру ветхие лохмотья.

– Что это? – прошептала подруга.

Леон схватил ее за запястье:

– Бежим!

Дорога осталась позади. Над нами сомкнулись древесные кроны, но сквозь узор молодой листвы на темнеющем небе виден был черный силуэт.

Птица кричала. Ее голос был похож на скрип колодезного журавля, необъяснимо громкий, пронзительный. А скоро за нашими спинами послышался треск. Погоня прорывалась через лес уверенно и с таким шумом, словно ломала деревья на своем пути. Что-то толкнуло в спину, я едва не упала. Мимо пролетела ветка, царапнув Алинке плечо. Подруга ойкнула, но не остановилась – Леон упрямо тащил ее вперед, за собой.

Новая волна упругого воздуха налетела, сбив с ног всех четверых. Какая-то змея из Горынычевых подопечных, пролетев по воздуху, хлестнула меня хвостом и шмякнулась рядом. Я обернулась.

Арис привстал, ухватил с земли сухую палку и торопливо водил рукой вокруг нее, словно наматывая невидимую нить.

– Отойдите подальше, – крикнул он Леону. Тот подскочил, помог подняться Алинке, мне…

– Быстрее, идем! Идем!..

Показалась луна, ее лучи просочились сквозь листья. Теперь преследователям наверняка легко будет отыскать нас и без этой страшной, непрерывно кричащей над головами, птицы. Леон позволил нам остановиться, и теперь, прячась за деревьями, мы видели темную фигуру Ариса. Подобранную палку он воткнул в землю перед собой и ждал.

Сперва блеснули серебристые блики на доспехах, потом грузными тенями появились люди. Они ехали верхом, деревья перед ними валились в разные стороны, освобождая проход. Одно упало, едва не задев Горыныча.

Его заметили. Кто-то засмеялся, кто-то выругался неприлично.

– Живым? – спросил незнакомый голос.

– Можно, – ответил другой. – Девчонок, главное, не прибейте. Пригодятся.

И снова хохот вперемешку с угрозами уже в наш с Алинкой адрес. Леон крепче прижимает нас к себе.

– Ну, так и будешь стоять? – нетерпеливо спрашивает все тот же голос. Горыныч не двигается с места, и один из всадников небрежно вскидывает руку. Ариса отбрасывает назад, мощный поток срывает еще несколько веток, но воткнутая в землю палка каким-то чудом держится. Только покосилась немного.

Лошади неторопливо трогаются вперед, переступают поваленные деревья. Лунные блики скользят по доспехам. Всадники, словно сонные, качаются в седлах. Один с треском валится вниз, на поломанные ветви, у другого нога застреет в стремени, и обмякшее тело медленно волочится по земле. Еще двое сползают с седел, и тоже падают прямо у ног Ариса. Он поднимает руку, перехватывает поводья, и лошади останавливаются.

Арис проходит мимо лежащих тел, вытягивает из земли палку, проводит возле нее рукой и выбрасывает, ненужную. Запрокинув голову, смотрит вверх.

В вечернем небе истошно кричит черная птица.

Словно опомнившись, мы подняли головы. Птица кружила низко, над самыми верхушками, будто не боялась.

Щелкнул арбалет. Дважды. Новый крик, полный боли и ярости, ударил в уши. Арис что-то пробормотал, бросил трофейный арбалет на землю и поднял руку.

Огромная птица, сбитая вдруг налетевшим ветром, ударилась о ствол высокой сосны, попыталась подняться, но ее подхватил вихрь и швырнул сперва на ветви деревьев, а потом – на прогалину, где лежали поваленные колдунами стволы. Отпустив нас, Леон ринулся туда, выхватил меч и пригвоздил все еще кричащую птицу к земле.

Она извивалась, хрипела, но освободиться не могла. И не умирала. Стараясь не попасть под удары рваных крыльев, Леон держался за рукоять меча, Горыныч спокойно и деловито собирал хворост и сбрасывал его просто на покрытую грязными перьями спину существа. Потом чиркнул спичкой и, прежде чем поджечь, посоветовал:

– Уши прикройте.

Что было дальше – помню урывками. Птица кричала долго и громко, потом затихла. Леон вытащил меч, вытер его листьями. Мы шли, шли… Спотыкались, хватались за ветви, ползли куда-то и, наконец, упали на каменный пол в небольшой круглой пещере. Небо в проеме светилось звездами, а в ушах еще звучал скрипучий голос умирающей птицы.

…

Огромные птицы в закатном небе… Как же он в них обманулся! Ждал – наивный глупец – что из багряной высоты к нему спустятся драконы!..

Вода негромко хлюпала у ног, касаясь босых ступней. Мокрый песок хрустел на зубах. Черные птицы с крыльями, похожими на истрепанную ветошь, кружили в небе, словно стая ворон над падалью. А потом – шорох шагов, чьи-то ноги…

– Чего развалился? Думаешь, в сказку попал? – дружный хохот, затем серьезное: – Повезло тебе, парень, что мы тебя нашли.

Повезло?..

Поднявшись и отряхнув песок, он пошел за теми, кто встретил его на берегу, и не сразу понял, что идет… идет сам, своими ногами! Так, словно не было тяжелой болезни и долгих месяцев в инвалидном кресле! Радость поднялась, едва не заставив Виктора кричать от счастья, но… юноша лишь ниже наклонил голову, пряча улыбку.

Драконов – мечту своего детства – он в этом мире так и не встретил. Да он их и не искал, в общем…

…во взгляде просителя, обращенном к тому, кто стоял по левую руку от престола, читалась мольба и обещание благодарности. Среди разодетых в яркие шелка придворных советник правителя – с темными, гладко зачесанными волосами, в строгом костюме чернильного цвета – выглядел мрачной тенью, нахохлившимся вороном, невесть как оказавшемся посреди дворцового великолепия. Но люди, приближенные ко двору, уже знали, что воля государя во многом будет зависеть от произнесенных им слов.

– Он говорит правду, государь, – негромко произнес Виктор.

Князь важно кивнул:

– Мы рассмотрим твою жалобу.

Невысокий, ссутулившийся пред очами правителя человек не сдержал облегченного вздоха и, вытирая выступивший на лбу пот, бормоча благодарности, попятился к двери.

Виктор больше не обращал на него внимания. К устланным ковром ступенькам, ведущим на возвышение, где стоял княжеский трон, подошел крепкий светловолосый мужчина. Поздоровавшись и поклонившись по обычаю, заговорил. Он тоже пришел с жалобой, вполне справедливой: придворному колдуну было известно о бесчинствах, творимых боярами Грищенко и Моршелем в своих вотчинах. Но… оба боярина крепко сидели у колдуна на крючке и готовы были исполнить едва ли не малейшую его прихоть ради того, чтобы не выдал князю их махинаций с казной.

– Это ложь, государь.

В глазах светловолосого – изумление, затем – праведный гнев. К просителю подходит стража, выводит под локти, а дальше – известным маршрутом – в допросную, а после, если переживет беседу с дознавателями – на виселицу. Мужик упирается, рычит, словно раненый медведь. Пытается воззвать к справедливости, к князю, сыплет угрозами и проклятиями… Правитель лишь недовольно отмахивается – ему удобно, что стоящий по левую руку от престола колдун всегда подскажет, кому верить, а кому нет.

Виктору это тоже удобно. Нет, править княжеством ему неинтересно – слишком мелко, слишком хлопотно. Его горизонты шире, но пока…

– Он говорит правду, государь, – колдун снисходительно улыбается очередному просителю, мысленно делая пометку, что потребовать после за свою ложь.

К престолу молодой колдун пробивался целеустремленно и нельзя сказать, чтобы долго. Зная о его умении распознавать ложь, даже те, кто был значительно старше и, казалось, мудрее, часто просили Виктора присутствовать при важной беседе или подслушать и рассказать после, что правдивым было в речах собеседников, а что – нет. И не могли устоять перед соблазном снова и снова воспользоваться его услугами – ведь это, если подумать, дешевле, чем оплачивать шпионов. Виктор никогда не просил много, и потому получал гораздо больше остальных. Сильные колдуны, церковные и государственные мужи враждовали, плели интриги, ссорились друг с другом, а Виктор с их помощью поднимался все выше и выше, пока не оказался у самого княжеского престола…

…этим вечером во дворце пили и развлекались. Никаких важных разговоров. По слякоти весенних улиц карета ехала медленно, хлюпая и переваливаясь, но вот, наконец, остановилась у особняка, окруженного высоким забором. Если бы кто-нибудь из жителей столицы оказался внутри этого дома, он бы невероятно удивился: в жилище колдуна ожидали увидеть сушеных жаб и змей, но никак не сверкающую чистоту сервизов, уютную мебель и много-много света.

Свет исходил от золотистых шаров, лежащих в металлических чашах светильников, выкованных в форме цветов. Поднимаясь по широкой деревянной лестнице, Виктор в который раз думал, что, когда построит свой собственный дом, в нем будут такие же светильники.

В просторном кабинете на втором этаже его ждали. Трое мужчин в дорогой, но довольно простой на вид одежде сидели в удобных креслах. Навстречу гостю поднялся сам хозяин – крепкий, с длинной бородой и усами.

– Я рад, что ты смог прийти.

– А ведь действительно, рад, – гость как будто удивился.

– Оставь свое красноречие для дворцовых попрошаек, – отмахнулся хозяин и, подойдя к дверям, повернул ключ в замке. Виктор постоянно умилялся в душе тому обстоятельству, что даже самым влиятельным и сильным колдунам многое приходится делать вручную. Сжечь город, выкорчевать дерево или поднять ураган – это запросто. А вот, к примеру, двери прикрыть, светильник принести или… заварить кофе. Хотя последний процесс Виктор не доверил бы никакому колдовству.

– Ну что же, раз все в сборе…

Хозяин особняка – в прошлом инженер-макетчик Борис Анатолиевич Шепитько, а ныне придворный колдун Яромир – опустился в глубокое кресло.

– Разговор предстоит серьезный. Вы знаете, что бояре строят заговор против Раславского воеводы, и князь, похоже, сам положил глаз на воеводскую казну. Нам же стоит решить – помешать им или, наоборот, помочь?

– Не хочется мне в это лезть, – пробормотал один из собеседников – мужчина с пышной рыжей шевелюрой, в которой уже угадывался проблеск седины.

– А придется, – возразил хозяин. – Помощь оценят куда больше, чем бездействие.

– Мне тоже не нравится эта затея, – вмешался Виктор. – Воевода Раславский исправно налог в казну платит, считай, весь дворец кормит. Нам невыгодно, чтобы земли остались без хозяина.

– Нам невыгодно быть на стороне проигравшего, – отозвался бородач. – К тому же воеводу люди уважают, и князь боится, что Алексей Леопольдович на его престол метит.

– Чушь какая! – фыркнул Виктор.

– Это мы знаем, что чушь. Князю с боярами нашими заодно жажда наживы глаза застит, а чужое богатство – как кость поперек горла.

Рыжий раздосадованно хлопнул ладонью по колену:

– Эх, если бы Алексей Леопольдович задумал собрать армию и пойти на столицу, я бы еще подумал, на чью сторону становиться! На Раславских землях многовато наших, и, если так пойдет и дальше, воевода сможет значительно укрепить войско колдунами.

– А вот этого мы не допустим, – хозяин особняка обернулся к Виктору: – Я полагаю, твои люди над этим работают.

– Как всегда, Борис Анатольевич. Не покладая рук…

– Ну, значит, других колдунов можно будет не опасаться.

Дальше разговор крутился вокруг дворцовых интриг, а Виктор, прислушиваясь к беседе, не мог оторвать взгляда от живого пламени в камине…

…сырость от мокрого снега пробирала до костей, серая вата застилавших небо облаков нагоняла тоску и сон.

– Полцарства за кофе, – мрачно сам себе пообещал колдун.

Обняв пальцами кружку с подогретым вином, он устроился кресле у очага и крикнул:

– Входите!

В тот день хотелось новостей. Неважно – хороших или нет: любых. Но, оказалось, сыщик в очередной раз пришел лишь за тем, чтобы сказать: не нашел. И замереть под недовольным взглядом придворного колдуна.

Но в такую погоду Виктору даже гневаться было лень.

– Продолжай поиски, – и он жестом велел оставить его одного.

Странно, как тоскливо иногда бывает от того, что не с кем поговорить. Была бы Алика рядом – они наверняка бы снова поругались. Но с ней, по крайней мере, можно было бы спорить по-настоящему. Не думая о последствиях, не опасаясь сказать лишнее слово… Так, как теперь можно поспорить лишь с самим собой.

Виктор часто возвращался мысленно к тому вечеру, когда загадал желание на купленный сестрой шар. Нет, раскаяния он не испытывал, но, перебирая в памяти минуты и секунды, думал: не ошибся ли в предположениях? Если бы у него был выбор: медленно умирать или шагнуть навстречу неизвестному – он не колебался бы ни мгновения! Но… либо Алике не удалось купить еще один шар, либо она сменила не только имя, но и внешность – найти ее не могли…

…за окнами чернела ночь, ставни скрипели от налетевшего ветра. В харчевне на окраине столицы посетителей всегда было немало, теперь же небольшое, приземистое помещение было забито до отказу теми, кто прятался от непогоды.

Виктор пришел сюда в компании плечистого детины, который, в случае чего, мог выполнять обязанности телохранителя. Выбрав место за угловым столиком, он опустился на скамью, предварительно брезгливо смахнув с нее крошки полой плаща. Капюшона колдун не снимал, и его лицо скрывалось в тени от посторонних взглядов.

– Который? – Виктор огляделся, и его губы скривились в усмешке: – Давай угадаю… Этот?

Человек, на которого он при этом указал, сидел у окна, задумчиво сцепив пальцы над миской, от которой поднимался пар. Казалось, погруженный в свои мысли, он не замечает шумной компании, уместившейся за тем же столом, не слышит пьяных криков и стука пивных кружек. Но Виктор прекрасно знал, что эта отрешенность обманчива.

– Этот.

– Странно, я не думал, что он окажется настолько… щепетильным, – придворный колдун прищурился, приглядываясь внимательней к заинтересовавшему его человеку. – Что ж, с возрастом это проходит, если доживешь, конечно… Сколько ему? Двадцать? Меньше?

Светловолосый пожал плечами.

– Ты сам с ним говорил? – поинтересовался придворный колдун.

– Не сам: ребята говорили, я слушал. Ну и видел немного… Он сперва спрашивал, сколько платят и за что, потом послал подальше.

– Может, предложили мало?

Насмешки в словах Виктора его спутник не расслышал, хотел что-то еще добавить, но в это время тот, о ком они говорили, обернулся и посмотрел прямо в лицо придворного колдуна. Вернее, в тень под глубоким капюшоном. Смотрел недолго, но пристально. А когда отвернулся, Виктор еще некоторое время разглядывал хмурый профиль сидящего у окна человека, потом сказал негромко:

– Ты прав, он нам не пригодится. Жаль… – Виктор поднялся, расправил плащ. – Отправь за ним надежных людей. Змеи еще спят, но советую поторопиться.

Дождь уютно шелестит в листве. Над головой – каменный свод. Рядом – Леон. Прижимаюсь к нему спиной, опасаясь шевельнуться. Тепло, уютно. Непонятно только, что же меня разбудило… Приподнимаюсь, оглядываюсь.

Алина спит с другой стороны от Леона, положив голову ему на плечо. Ее усталое личико в слабом сером свете кажется несчастным – вчера она долго плакала и никак не могла успокоиться. Я бы тоже ревела, но… не в кого было уткнуться в поисках утешения. Пришлось терпеть. А потом мы как-то сами не заметили, как устроились рядышком все втроем, согреваясь, словно только что забрались в тепло после зимней стужи, и заснули.

Горыныч дремал у входа, прислонясь к желтой каменной стене. Его плечи вздрагивали, словно от холода.

Осторожно, стараясь не разбудить своих соседей, я выбралась из-под одеяла, подошла к Арису, наклонилась, вглядываясь в его лицо. Здесь, у входа, было свежо, дождь шумел громче, заглушая все посторонние звуки. Капли воды дробились о камни, и брызги падали на носки моих легких ботинок. Неудивительно, что Горыныч мерзнет.

Арис открыл глаза так резко и неожиданно, будто и не спал вовсе. Смутившись, словно меня застали за подглядыванием, я постаралась улыбнуться:

– Доброе утро.

– День на дворе, – он посмотрел в серое небо, затянутое тучами, поморщился. – Часа два пополудни.

– Что, правда? – я выглянула из нашей пещерки, рискуя промокнуть. Унылый дождь погасил все краски, света почти не было, казалось, что солнце еще и не вставало. Надо же, полдня проспали! Зато как хорошо!..

Горыныч поежился, поправил ворот своей вязаной кофты.

– Может, у тебя температура? – протянув руку, я положила ладонь ему на лоб и тут же в замешательстве убрала.

– Арис, ты же совсем холодный! Надо… надо срочно тебя согреть!

В прищуренных серо-зеленых глазах мне чудится что-то, похожее на насмешку. Вот скажет сейчас: давай, мол, согревай, раз напросилась!

– Может, пойдешь на мое место? – предлагаю торопливо. – Там тепло… Или может воды нагреть? Горячего попьешь, а?

Последнее предложение он обдумывает всерьез, но все же отказывается.

– Не надо. Огонь еще заметят.

– Да не заметят! Кто здесь будет по такой погоде шастать?

Но Горыныча не переубедить. Ладно… Опасливо высовываюсь наружу. Дождь как будто стихает, но холодные капли все еще падают с неба.

Поднимаю воротник куртки и по привычке предупреждаю:

– Я недалеко.

Когда вернулась, сын воеводы сидел у входа рядом с Горынычем.

– Он, кажется, заболел, – сообщила я Леону. – Это из-за вчерашнего, да?

Леон поглядел на друга, словно спрашивая разрешения, провел рукой по волосам, приглаживая отросшие ниже плеч пряди, стянул их шнурком на затылке.

– Да. Арис слишком быстро убрал свою ловушку. Она не успела напитаться силой и…

– Ловушку?

Несколько раз мне довелось видеть место, где когда-то были ловушки: обугленный ствол или дерево, очищенные от колдовской силы огнем. Вчера я такого не видела. Но… вспомнилась воткнутая Арисом в землю палка, над которой он до того колдовал и которую выкинул после, когда все было кончено. Возможно, именно так может уничтожить ловушку ее хозяин? Но – Арис?

– Разве он может… ставить ловушки? – я посмотрела на Леона, потом на Горыныча. А ведь правда, ловко он вчера сбил птицу – не арбалетной стрелой, а воздушным вихрем. Совсем так, как за несколько минут до того ударом воздушной волны его самого сбил с ног неизвестный колдун в доспехах. Получается, колдун умер, и его сила перешла к Арису?

– Это могут все, кто попал сюда до вас, разбив шар желаний, – ответил сын воеводы.

– Все? И сколько же их?

– Осталось не так-то много, – Леон задумался ненадолго. – При князе было несколько человек, а в Раславе, кроме Ариса, я знал шестерых, но… их давно уже нет в живых.

– Невероятно, – я покачала головой, изумленно глядя на Горыныча. Ему, судя по хмурой физиономии, такое внимание удовольствия не доставляло. – Арис, так значит, у тебя есть новые способности, да?

– Их надолго не хватит, – нехотя отозвался Горыныч. Обернулся, посмотрел на спящую Алину. – Давай, буди подругу. Пойдем.

– Так дождь же!.. – возразила я.

Леон глянул на небо и уверенно заявил:

– Скоро закончится.

Дождь, и верно, закончился быстро, но погода стояла на редкость унылая. Солнце так и не выглянуло. Пахло влагой. Низкое небо казалось грязным. А вскоре похолодало, сырость пробирала до косточек. Постоянно приходилось лезть через поваленные деревья и покрытые мхом коряги, до слуха доносились какие-то странные звуки, напоминавшие уханье филина.

Арис, шедший первым, остановился. Мы с Алиной обошли его и встали рядом, взявшись за руки.

Перед нами было болото. Из зеленоватой жижи торчали метлы кустов и пучки травы, выглядывали маленькие белые и розовые цветочки. На круглых кочках сидели толстые грязно-зеленые жабы, покачивалась на тонкой былинке большая ярко-синяя стрекоза. После непогоды здесь было тихо, только загадочные ухающие звуки, да непрекращающееся хлюпанье: словно чьи-то шаги то приближались, то отдалялись. Иногда где-то трещали ветки или шелестел растревоженный невидимым обитателем пучок высокой травы. Туман поднимался от болота белесой дымкой и на расстоянии десяти шагов делался непроглядным.

Алина сжала мою руку.

– Я туда не пойду…

– Арис, – позвала я шепотом – почему-то в полный голос здесь говорить не хотелось. – Нам что – туда?

– Да, – ответил он, и добавил: – Если пройдем.

– Но как?.. – я смотрела, как сгущающийся туман скрывает зеленые кочки. От мысли, что придется идти туда, в эту булькающую топкую неизвестность, становилось неуютно. – Может, есть другой путь?

Ни Арис, ни Леон не ответили. Скорее всего, надеялись, что ночью покажется Болотник, и можно будет с ним договориться.

Небо почернело, и в этой темноте болотный туман стал словно прозрачней. Растрепанные метлы кустов проглядывали сквозь дымку, и порой казалось, что кусты эти движутся сами по себе, стоит лишь отвести взгляд. А еще у меня появилась уверенность, что по болоту действительно кто-то ходит, и от звука этих шагов не спрятаться, даже если закрыть уши.

Костра мы не разводили, чтобы не спугнуть Болотника. Арис стоял у самой границы хлюпающей жижи и все вглядывался, вслушивался. Леон прижал к себе Алинку и настороженно посматривал в темный лес за нашими спинами.

Шаги слышались совсем близко. Вот-вот кто-то пройдет рядом, так, что нельзя не заметить… Хлюпнуло у самого берега, я вздрогнула, а невидимка пошел себе дальше. Арис тихонько выругался ему вслед, послушал еще немного и крикнул:

– Эй, есть тут кто?

– Есть, – прошелестело в ответ едва слышно, словно ветер пробежался лугом.

– Ну так выйди, покажись!

– Выйди, – повторил тот же голос. – Выйди, покажись!..

– Эхо? – неуверенно спросила я.

Никто не ответил. Шаги ненадолго стихли, а после невидимка снова зашлепал по болоту.

– Арис! – негромко позвал Леон.

Мы с Горынычем обернулись вместе.

Мягкий голубоватый свет исходил от Алинкиных ладоней, сложенных лодочкой, словно она держала в руках маленькую зажженную лампочку. Только вместо лампочки там лежал белый цветок, похожий на лилию.

– Что это?

– Подарок водяного, – улыбнулась подруга. – Помнишь, Жень, он мне бутон подарил? Маленький. Я все думала – засохнет или нет. А он не засыхал, а сегодня, видишь, расцвел… Я смотрю: в кармане что-то светится. Вот, достала…

Мы молча любовались сияющим чудом, а потом Леон прошептал:

– Смотрите.

Маленькие белые цветы распускались у самого берега, отгоняя туман. Все новые и новые… И вот через болото в ночь протянулась тоненькая светящаяся дорожка, словно млечный путь.

– Идем, – скомандовал Арис.

Леон обнажил меч и первым ступил на подсвеченную цветущими звездочками тропу.

Так мы и шли всю ночь: впереди Леон, за ним Алина. Подруга побоялась прятать подарок водяного в карман и держала его в руках. Горыныч замыкал шествие. Он предусмотрительно прихватил с берега несколько жердин – на случай, если тропа обманет, – и одолжил одну из них мне в качестве посоха.

Ноги устали от медленной ходьбы и ныли, но никто и не заикнулся о том, чтобы остановиться: боялись, что тропа из цветов может исчезнуть, и мы останемся посреди болота, не зная даже, в какую сторону двигаться, чтобы выбраться на сушу. Дорожка петляла, а в темноте, когда не видно ни луны, ни звезд, сложно угадать направление.

Время близилось к рассвету. Путеводные цветы стали бледнеть. Алинка резко остановилась, я едва не налетела на нее.

– Он закрылся, – прошептала подруга. В ее ладонях лежал плотный бутон, нежные белые лепестки спрятались за жесткими зелеными листиками.

Цветы у наших ног тоже закрывались.

– Скорее! – крикнул Леон, и, согнав оцепенение, мы поспешили за ним.

Тропинка бледнела и терялась. Ноги все глубже проваливались в грязь. Закрытые бутоны еще покачивались на поверхности болотной жижи, потом стали тонуть.

– Скорее! – Леон тянул Алинку за собой, я едва не наступала ей на пятки. – Там островок! Скорее!

Нога провалилась по колено. Я уперлась шестом и кое-как смогла сделать шаг, и еще один… Посох ткнулся во что-то твердое, и в тот же миг меня схватили под локти – Алина за одну руку, Леон за другую, и втащили на покрытую влажной травой землю.

Две таблетки сухого спирта медленно сгорали. В закрепленном над огнем котелке готовилась каша, и от нее исходил вполне аппетитный запах. Мы вчетвером сидели на нашем малюсеньком островке: клочке суши пять шагов в длину и почти столько же в ширину, покрытом травой и украшенном несколькими пышными кустами. Обувь, кое-как очищенная от грязи, сушилась неподалеку от огня. Выглядела она страшно неуютно, но лучше уж ходить в грязных ботинках, чем босиком.

Поднялось солнце, и болото приобрело довольно жизнерадостный вид: летали стрекозы и бабочки, кричали какие-то птицы. И цветов хватало. Они были чем-то похожи на тот, уснувший в Алинкином кармашке – маленькие, нежные. Рассыпанные группками и поодиночке, они бы наверняка порадовали глаз художника, но… нам было не до этой красоты. Тропинка исчезла, и мы очень надеялись, что с заходом солнца она появится снова.

Когда каша была съедена, Леон предложил поспать. Арис вызвался караулить первым и уселся чистить котелок. Нам с Алиной поначалу спать не хотелось, но усталость взяла свое. Прижавшись друг к дружке, мы лежали, слушали крики птиц, шелест ветра, дыхание болота, и сами не заметили, как уснули.

Когда я проснулась, солнце клонилось к западу, но было еще довольно светло.

Леон, сменив Горыныча, сидел у края островка, задумчиво глядя на болото, сейчас напоминавшее скорее сказочный луг, нежели коварную топь.

– Красиво, – я присела рядом и следила взглядом за яркой бабочкой, порхающей над цветущей желтой свечкой. Где-то очень далеко за лесом, окутанные голубоватой дымкой, проступали очертания горных вершин. – Даже не верится, что когда-то там жил огромный крылатый змей.

– Жил, – Леон прищурился, глядя на горы. – И, судя по рассказам, довольно прожорливый.

– Что ж он Горыныча не слопал?

– Арис говорил, что змею было скучно. Слушателя не хватало… Вот и не слопал, – сын воеводы прищурился, поглядел из-под ладони в небо. – Раньше, говорят, в каждом болоте кикиморы сидели, только я этого уже не застал.

– Русалок же застал, – напомнила я.

– Да уж, – он усмехнулся. – Застал на свою голову.

– Расскажешь?

– А что рассказывать? Это случилось лет пять назад. Русалки уже тогда были редкостью, а тут Арис проговорился, что знает озеро, где русалок много. Нам с друзьями посмотреть захотелось. Арис отговаривал, но мы втроем твердо решили ехать.

Он замолчал. Я ждала продолжения и, наконец, решила напомнить Леону, что у него есть слушатель:

– И что дальше?

– Дальше мы, как положено, спрятались в зарослях на берегу и стали ждать ночи. Думали поглядеть из укрытия, но… Русалки нас сразу заметили. Накинулись всей гурьбой, а мы и не сопротивлялись… Пока Арис меня не стукнул хорошенько. И то я не сразу опомнился… А потом мы вместе еще двух товарищей у русалок отбивали.

Леон задумался, а я представила себе красавиц-дев, готовых забавы ради человека на верную смерть заманить, и стало не по себе. Это с такими, как они, мы собираемся договариваться? Или с такими мелочными вымогательницами, как Осинка? Или с желающими жар чужими руками загребать, как встреченный нами хозяин реки?

– Мы сошли с ума, – я покачала головой, глядя на булькающую недалеко от моих босых ног зеленую жижу. – Леон, а ты, правда, веришь, что там, куда мы идем, нам помогут?

Он долго думал над ответом, потом пожал плечами:

– Я знаю, что они могут помочь. Если захотят. Если поймут, что это нужно им самим. И очень надеюсь, что не попросят слишком высокой платы за свою помощь.

Солнце садилось. Над болотом туман поднимался клочьями. В нем мерещились странные образы – то силуэт человека, то птица с рваными крыльями. Мы с Леоном смотрели на эти миражи, и рука мужчины уже нащупала рукоять меча, а я с трудом сдерживала желание схватить свой шест и ткнуть туда, в белесое марево, чтобы узнать наверняка, есть ли там кто, или только кажется.

Алинка что-то пробормотала во сне. Леон обернулся и тут же вскочил на ноги.

– Прочь! – крикнул он.

Я успела заметить, как существо с тонкими, похожими на сухие ветки лапками, скрылось в трясине. Алина и Арис безмятежно спали, а туман крался к ним, его призрачные крылья уже гладили их спокойные лица.

– Прочь! Прочь! – Леон взмахнул мечом, и туман отступил, прилег у границы нашего островка, выжидая.

Мужчина наклонился над Алиной, позвал, тряхнул за плечи. Попытался разбудить Ариса. Но ни подруга, ни Горыныч не просыпались. Совсем близко послышалось хлюпанье шагов.

Вооружившись жердью, я встала за спиной Леона, прикрывая тыл. Вовремя. Какие-то лапы, похожие на птичьи, потянулись ко мне, но взмах шеста растрепал их в бесформенные клочья.

– Арис, проснись! Арис! Алина! – судя по тому, что я слышала, кто-то из спящих, а может, и оба, уже получили несколько звонких пощечин. Которые, увы, не подействовали.

Что-то шевельнулось у ног. Я глянула вниз и закричала. По земле ползли змеи, и было их много, словно гады со всего болота решили собраться на нашем маленьком островке. Уже и земли не стало видно под их извивающимися телами.

– Арис! – крикнул Леон. Он поднял Алину на руки, а змеиное воинство, не обращая внимания на нас, окружило Горыныча. То ли ужи, то ли гадюки ползали по его ладоням, лезли за шиворот, трогали лицо раздвоенными язычками. Одна склонилась над ухом и шипела…

Арис поморщился, провел рукой по лицу. Приподнялся на локтях и, поглядев на нас с Леоном, тряхнул головой, прогоняя остатки сна.

– Ура! – обрадовалась я, и тут же едва не упала, когда змеи дружным потоком хлынули с острова.

– Можешь ее разбудить? – спросил Ариса Леон.

Горыныч поднялся, взял шест, махнул им, отгоняя крадущийся морок.

– Нет. Цветок разбудит.

Марево клубилось вокруг островка, пугая нас образами разных чудовищ, а потом в небе зажглись первые звезды, и все стихло. Туман стал просто туманом. Мы с Арисом устало опустились на землю рядом с Леоном. Сын воеводы положил на ладонь Алины закрытый бутон, вынутый из ее кармана, и ждал.

И вот лепестки дрогнули, раскрываясь. Мягкий свет озарял лицо моей спящей подруги.

– Не просыпается, – прошептал Леон и позвал: – Алина!

Глядя на них, я вспомнила старые романтические сказки и неуверенно предложила:

– Может, надо поцеловать?

Не знаю, насколько глупым было это предложение, но Леон воспринял его всерьез.

Я, словно зачарованная, смотрела, как он наклоняется, целует в губы… Нежно проводит ладонью по ее щеке и прижимает Алину к себе, зарываясь лицом в ее длинные светлые волосы.

Руки Алины поднялись, обвивая его шею.

– Леон…

Отвернувшись, натыкаюсь на взгляд Ариса, улыбаюсь через силу:

– Сработало!

Цветочная дорога не оставила нам выбора: пойти вперед или вернуться. Тропинка начиналась у островка и уходила вдаль, в сторону Заповедного леса. Леон все еще держал мою подругу на руках и не собирался отпускать. Горыныч поднял Алинкин рюкзак, закинул за плечо и обернулся ко мне.

– Пойдешь первой?

Я кивнула.

Алина медленно приходила в себя после колдовского сна. Но спустя полчаса Леон поставил ее на ноги и поменялся со мной местами, выйдя вперед.

Уже близился рассвет, когда мы выбрались на твердую почву. Впереди начинался лес – темный, древний, с заваленными буреломом давно нехожеными тропками. На болоте таяли звезды путеводных цветов. Подарок водяного в Алинкиных ладонях снова превратился в бутон, и подруга спрятала его в нагрудный карман.

Болотник весело хлюпал по трясине – верно, спешил укрыться до того, как взойдет солнце.

– Спасибо, что пропустил! – крикнул Леон в туман, только его благодарность прозвучала неискренне – сын воеводы так и не смог простить пережитого страха за Алину.

В ответ послышалось бульканье, похожее на смех. Леон вздохнул, взял мою подругу за руку:

– Идем?

Темно, словно и не день вовсе. То ли туча над лесом, то ли густое переплетение ветвей не пропускает свет. И тихо. Хрустнет сухая веточка под ногой – резко, громко, да так, что хочется оглядеться: уж не потревожил ли звук хозяев леса, не спешит ли кто уберечь чащобу от незваных гостей?

– А далеко нам идти? – шепотом спросила Алина Ариса. Нам обеим казалось, что Горыныч должен знать об этом лесе куда больше, чем его друг.

– Может, далеко. Может, нет, – ответил он. – Лес большой.

– Вопрос в том, где нас встретят, – откликнулся Леон.

– Кто встретит?

Этого не знал никто. Тем временем едва заметная тропка уводила все дальше от болота, в самую лесную глушь. Деревья здесь казались старыми, больными, их стволы были искручены, в них зияли дупла, на корявых ветвях встречались неприятного вида наросты. То и дело приходилось перелезать через неохватный сухой ствол, преградивший дорогу, или подныривать под накренившуюся до земли ель, чьи ветви колючим пологом завешивали проход. Леон все так же шел впереди, не выпуская Алинкиной руки, помогая ей пробираться сквозь бурелом. Арис держался позади.

Внезапно он остановился. Оглянулся удивленно, словно увидел что-то странное. Я задержалась на мгновение, но не заметила ничего и, пригнувшись, пролезла следом за подругой под обросшей мхом корягой.

Алинки я не увидела, но спросить, где она, не успела. Обернувшись, Леон махнул мне рукой:

– Скорее. Сюда!

И быстро пошел прочь от тропы, мимо покрученных стволов.

Надо было подождать Горыныча, но он почему-то не появлялся.

– Скорее! – повторил Леон, и я побежала за ним.

– Что случилось? Где Алина? – мы уходили все дальше от тропки. Сын воеводы торопился, за ним сложно было успеть.

– Она попала в беду, – бросил на ходу, не оборачиваясь. – Скорее. Иначе мы не успеем помочь.

– Но что случилось? И где Арис?

– Его поймали.

– Кто?

– Потом…

За нашими спинами что-то трещало, все громче и громче, потом звук ушел куда-то в сторону. Леон пробирался вперед, изредка оборачиваясь, а я уже едва переставляла ноги.

– Подожди, пожалуйста, – запыхавшись, перелезла через бревно и остановилась. – А куда мы?..

Не договорила. В стороне за деревьями мелькнул серый силуэт, остановился, и я узнала Горыныча.

– Арис! – крикнула я. – Леон, смотри, это Арис!

– Это не он, – прошептал Леон, настороженно вглядываясь в темноту. – Морок… Это морок. Нас хотят обмануть, заманить. Бежим.

– Но…

– Бежим! – он рванул вперед, я побежала за ним.

Из чащи донесся голос, очень похожий на голос Горыныча:

– Стой!

Ветви царапали лицо, корни цепляли за ноги. Ступня подвернулась, я упала.

– Вставай, скорее! – Леон замер в двух шагах, требовательно глядя на меня. – Нужно спешить!

И резко обернулся, потому что из-за дерева рядом с ним вышел Арис. Схватил Леона за руку, едва не сломав запястье, и с силой приложил о шершавый ствол умирающей липы.

– Где остальные? Говори!

Леон, оглушенный ударом, скользнул вниз, оставляя темный след на коре. Я закричала, рванулась вперед, но Арис обернулся, и его взгляд – темный, пугающий – заставил меня замереть.

– Это не Леон, – сказал незнакомец, так похожий на Горыныча.

– Неправда.

– Правда. Подойди, проверь.

Леон очнулся и, вывернувшись, ударил в ответ с неожиданной силой. Арис отлетел к другому дереву, но тут же вскочил и бросился вперед. На Леона.

Происходящее не укладывалось в голове. Я подняла с земли увесистую палку, но, совершенно растерявшись, не знала, кому из этих двоих прийти на помощь. Теперь странными казались оба.

В этот миг из-за деревьев послышался крик:

– Помогите! Помогите! На помощь!

Алина! Значит, Леон сказал правду!

Пальцы сжались вокруг сухой деревяшки. В какой-то миг темный затылок того, кто притворялся Арисом, показался мне удобной мишенью.

– Помогите!.. – донесся жалобный призыв.

Замахнулась… а ударить не смогла. И, проклиная себя за нерешительность, побежала на зов.

Деревья поредели. Я вылетела на небольшую полянку, но в сизом тумане не заметила пересекавший ее овраг. Успела остановиться на самом краю, не удержала равновесия и, беспомощно взмахнув руками, скользнула вниз.

Овраг оказался неглубоким – в два человеческих роста. Кубарем скатившись по склону, я подняла голову, оглядываясь, прислушиваясь…

– Помогите, – голос прозвучал совсем близко. Подруга горестно всхлипнула и повторила: – Кто-нибудь, помогите! Пожалуйста!

– Алина? Ты?

– Я! – отозвалась она радостно. – Я тут!

– Иду!

Несколько шагов, поворот оврага. Высокое дерево растет на склоне, корни висят в воздухе, образуя нишу, в которой можно неплохо спрятаться. Алина сидит, забившись в эту самую нишу, сжавшись в комочек, как от холода, в одной только рубашке – белой, коротенькой, с широкими рукавами.

– Алина, что случилось? – быстро стягиваю курточку, накидываю на плечи подруги. – Как ты здесь оказалась?

– Он ушел, – жалобно, едва сдерживая слезы, проговорила она. – Ушел.

– Кто?

– Он ушел с тобой, – Алинка подняла руку, смахнула слезу. – Он бросил меня и ушел с тобой…

Ее плечи задрожали. Подруга закрыла лицо ладонями и тихонька заплакала.

– Не говори глупости, – я обхватила ее за плечи, пытаясь успокоить, согреть. Холод, исходящий от ее продрогшего тела, ощущался даже через мою куртку. – Не знаю, что случилось, но Леон бы тебя не бросил. Правда.

– Но он бросил! Бросил! Ради тебя! – сквозь слезы прокричала она. – Как ты могла так со мной поступить? Мы же подруги, правда? Правда?

– Правда, – прижимаю ее сильнее. Пусть говорит, пусть плачет… Только бы понять, что же здесь на самом деле произошло. И с кем я ушла? С Леоном или нет? И… Арис? Настоящий он был? Или, правда, морок?

Подруга всхлипнула последний раз и притихла. Моя рука коснулась ее волос и замерла.

А Алинка? Настоящая?..

– Алина? – голос дрожит, не слушается.

Ее пальцы комкают ворот моей рубашки.

– Хороша же ты, подружка, – тихо шепчет Алина. – Хочешь меня бросить? Хочешь оставить меня здесь одну? Замерзшую, несчастную… Совсем одну. Хочешь, чтобы я потерялась, чтобы осталась здесь навсегда… Чтобы он меня не нашел. Хочешь сама быть с ним вместо меня? Хочешь?

Незнакомые нотки слышатся в ее голосе – вкрадчивом, шелестящем, словно трава под ветром. Пытаюсь отцепить ее пальцы… Подруга смотрит мне в глаза, на ее лице – чужая улыбка. Злорадная. Хищная.

– Хочешь меня оставить… Хочешь, чтобы меня не было!

– Алина, не надо! – мне удается высвободить ворот, но цепкие пальцы хватают за рукава, смыкаются на запястье.

– Ты всегда хотела быть вместо меня. Хотела, правда?

Ее пальцы удлиняются, гибкие веточки выныривают из-под широких рукавов, оплетая мои руки. Смеется. Лицо – треугольное, с большими золотистыми глазами, уже совсем не похоже на Алинкино. Висящие в воздухе корни старой акации изгибаются и тянутся ко мне, пытаясь ухватить за плечи.

Внезапно хватка ослабла. Дочь леса подняла голову, прислушиваясь. Я дернулась и, высвободившись, упала на землю. Попятилась, потом побежала. Веселый смех зазвенел за спиной и стих, словно проглоченный туманом.

Я бежала по оврагу, пока не упала, поскользнувшись. И приникла к земле.

Склоны уходили вверх, над ними лежал густой туман, совсем, как на болоте, и что-то трещало и шуршало, словно ходил кто. Потом вдруг звуки смолкли, и очень знакомый голос позвал:

– Женя!

Арис? Я замерла, глядя в марево над оврагом. Только сейчас поняла, что Горыныч до сих пор не называл меня по имени. Он вообще почти не произносил имен. А значит…

Снова шаги. И снова голос:

– Ты здесь?

Молчу. Стараюсь не дышать. Шорох отдаляется, замирает. Ушел?..

Громкий треск. Темный силуэт спрыгнул на дно оврага шагах в десяти от меня, и замер, прислушиваясь. Я смотрела в его спину, надеясь, что уйдет, не заметив, но…

Он обернулся. В тот же миг я вскочила и бросилась бежать.

– Стой! – несется вслед. Влажная земля под ногами то и дело хлюпает грязью.

– Стой!

Поворот. Нога подворачивается, резкая боль пронзает ступню и голень. Делаю несколько неуклюжих шагов и, забравшись в темную земляную нишу, замираю.

Он пролетает мимо, но останавливается, оборачивается.

Выскакиваю из ниши, начинаю пятиться. Нога болит, бежать не смогу, но и он тоже не бежит – медленно идет за мной. Словно хищник, который боится спугнуть добычу. Дышит тяжело, наверное, тоже запыхался.

– Не подходи! – предупреждаю. Он послушно останавливается в нескольких шагах. Вглядываюсь в лицо: – Арис, это правда ты?

– Правда, – он делает шаг.

– Стой! А как я узнаю, что ты не врешь?

Протягивает руку, раскрытой ладонью вверх:

– Ну? – в голосе слышится раздражение.

– Нет, – испуганно пячусь. – Я лучше спрошу что-нибудь. Сейчас…

Надо было придумать вопросы раньше. Не пришлось бы теперь лихорадочно соображать, о чем именно можно спросить Ариса.

– Долго думать будешь? – спрашивает он.

И в следующий миг оказывается рядом. Хватает мою руку, кладет на свое запястье.

Я честно пытаюсь нащупать пульс, но пальцы дрожат и не слушаются. Или это не Арис?

– Нет… Ничего нет!

– Вот черт! – ругается он сквозь зубы. Не давая моей руке вырваться, прижимает ее ладонью к своей груди. – Теперь есть?

Стук чужого сердца ударился в ладонь: тук, тук…

Устало опускаю голову, ноги подкашиваются. Падаю на Ариса. Его руки осторожно обнимают, придерживая. Сердце по-прежнему колотиться мне в ладонь.

– Что ж ты Леона не проверяла? – ворчит Горыныч.

– Я даже не подумала…

– Не подумала она! – пальцы перебирают мои волосы. Замирают. – Подругу нашла?

– Нет, – воспоминание о той Алине заставляет вздрогнуть. – Это была не она.

– Ясно.

– Арис, – поднимаю голову, – а как ты узнал, что Леон – не настоящий?

– Он холодный был.

– Но ты ведь раньше это понял, правда? До того, как… дотронулся.

Хмурится. Не хочет, но отвечает:

– Рядом с настоящим была бы не ты.

Это верно. Для него дочь леса приняла бы облик Алины.

– Спасибо за честность, – вздыхаю. – Арис, а тебя тоже сманили с тропы, да? Кто? Кого ты видел?

Горыныч недовольно морщится:

– Много будешь знать…

Мы выбрались из оврага и пошли через лес. Сначала медленно, потом нога расходилась, почти перестав болеть, я ускорила шаг. Теперь, после пережитого страха и беготни, тело остывало. Стало холодно.

Арис остановился, снял свитер, протянул мне.

Серая шерсть обволакивала теплом. Я зажмурилась от удовольствия, словно кошка на припечке, подвернула слишком длинные рукава.

– А ты не замерзнешь в одной рубашке?

Покачал головой и без лишних слов поволок меня дальше.

Время тянулось медленно, и чащоба, через которую мы пробирались уже не первый час, все никак не заканчивалась, не прерывалась едва заметной дорожкой. А ведь казалось, что следом за ненастоящим Леоном я совсем недалеко ушла от тропы. Сказывалась усталость, я все медленнее переставляла ноги, но упорно не останавливалась, потому что Арис решил, во что бы то ни стало, найти тропу до ночи. В лесу и сейчас было довольно темно, так что особой разницы я не видела, но Горыныч наверняка знает лучше. Куда больше беспокоило то, что ни Алину, ни Леона мы так и не встретили.

Тьма сгущалась. Глаза едва различали в ней преграждающие дорогу коряги, я спотыкалась о каждую вторую. В довершение ко всему лесная тишина сменилась странными звуками – что-то хрустело, скрежетало, словно вокруг нас по лесу ходили медведи и точили когти о кору.

– Что это? – шепотом спросила я.

– Солнце село.

На земле, один за другим, загорались маленькие голубые огоньки. Их слабый свет придавал мрачным очертаниям древесных стволов потусторонний вид, и дупла становились похожими на разинутые пасти, а ветви – на жадные когтистые лапы. За деревьями двигались темные тени, медленно окружая.

Посреди небольшой прогалины мы остановились. В темноте зажглись два золотых огонька, послышалось довольное уханье, хлопанье крыльев. И, словно по команде, деревья вокруг поляны ожили. Тяжелые удары ветвей заставили нас то пригибаться, то пятиться. Спасало лишь, что древесные чудища оказались медлительны, но они приближались, окружая все теснее, а ветви били все чаще. Одна оцарапала мне спину, другая хлестнула Ариса по плечу.

Что-то звякнуло. Из маленького мешочка на ладонь Горыныча выкатились медные кругляшки, яркие, будто свечные огоньки. Горстка мелочевки полетела прямо на чудовищные ветви.

В ответ раздался скрипучий смех. Монетки, что оставались на ладони, вспыхнули, Арис выронил их. Сияющие кругляшки упали в траву и погасли, растворившись в темноте.

– Черт! – Горыныч тряхнул обожженными ладонями, быстро огляделся и, снова сжав мою руку, дернул, заставив пригнуться. Толкнул в сторону.

Тяжелая ветвь просвистела над нами. Еще одна взрыхлила землю у ног. Снова скрежет. Что-то ударило в бок, дыхание перехватило. Каким-то чудом я не упала, только вскрикнула и успела увернуться от нового удара, врезавшись в Ариса.

В этот миг мне вдруг померещился огонек в чаще. Дернула Горыныча за руку:

– Там свет!

Этот огонек мог оказаться чем угодно, но он был нашей единственной надеждой. Ветка ударила в спины, нечаянно подтолкнув нас к просвету между стволами. Я упала, Арис рывком поднял меня на ноги и потащил вперед. Неохватные стволы качнулись, смыкаясь… В последний миг мы с Горынычем проскочили между ними и упали на затрещавший валежник.

Огонек медленно двигался впереди, то прячась за деревьями, то вновь выныривая из темноты. А лес вокруг наполнялся треском и скрежетом, исполинские тени двигались в темноте. Чудовищные деревья у поляны тяжело разворачивались, их ветви хищно тянулись нам вслед.

«Скорее, – стучало в висках, – скорее»… Арис бежал впереди, его пальцы до боли сжимали мое запястье. Изредка он оглядывался, а я боялась посмотреть назад, боялась потерять хотя бы секунду. В темноте проглядывали огромные черные силуэты, которые вот-вот заступят дорогу.

Огонек двигался, отдаляясь… Уйдут, уйдут!

– Стойте! – крикнула я. – Подождите!

Получилось тихо.

– Стойте! – услышала голос Ариса. – Стойте, это мы!

Пятнышко света замерло, словно в замешательстве, а после медленно двинулось к нам.

В его свете стала видна невысокая фигура в серебряном ореоле распущенных волос. Она казалась ненастоящей, словно сотканной из лунного света. Незнакомое лицо с голубым рисунком теней…

От неожиданности я едва не остановилась. Но вот из-за светлой фигуры появилась еще одна – мужчина с обнаженным мечом. И хотя в голубоватом свечении его лицо изменилось, я узнала Леона. А незнакомка рядом с ним – Алина, и в ее ладонях светится подарок водяного – открывшийся после захода солнца волшебный цветок.

– Женечка! Арис! – крикнула она. – Сюда! Мы здесь!

Леон первым разглядел нас и махнул рукой. Видя, что добыча уходит, лесные чудища ожесточенно заскрежетали, попытались в последний миг зацепить нас ветвями, но не дотянулись. Мы с Арисом вылетели из темноты в маленькое пятнышко света, едва не сбив Алинку с ног, и обнаружили, что стоим прямо на тропе. Черные тени подступили к дорожке, замерли, угрожающе нацелив сучковатые ветви на ночных путников, но уже не пытаясь ударить или зацепить.

– Нашлись! Нашлись! – Алинкины глаза блестели от слез. Я шагнула к ней, обняла, позволяя подруге плакать на своем плече. Да и у самой просились слезы. Силуэты Ариса и Леона расплывались перед глазами. Мужчины пожали друг другу руки, но теперь-то мне было ясно, что это вовсе не приветствие. Проверяют…

– Где же вы были? – спросил Леон.

– К вам приходили? – Арис ответил вопросом.

– Да. Двое, в вашем облике. Я Алину все время за руку держал, а они все разделить нас хотели и с тропы увести. Мне показалось странным…

– Ясно, – Арис помолчал, глянул на нас с подругой. – Вы это… идти надо.

– Ой, – всхлипнула Алинка. Отстранилась, смущенно вытерла слезы. – Да, конечно… Идемте.

– Может, отдохнем хоть немного? – меня после сумасшедшего бега через бурелом шатало. Хотелось лечь, вытянуть ноги, прикрыть глаза…

– Нет, – отрезал Горыныч. – Пойдем, пока сможем.

Пришлось согласиться. Вернее, подчиниться. Леон снова взял Алину за руку. Отчего-то смутившись, я попыталась спрятать от Ариса свою ладонь. Он прищурился:

– Что, не набегалась еще?

– Набегалась, – вздохнула, протянула руку. – Извини.

Близился рассвет. Мы с Алиной уже едва переставляли ноги. Цветок водяного закрылся, подруга снова спрятала его в карман и повисла на руке Леона.

Я смотрела в землю. Едва заметная тропка, реденькая трава, малюсенькие синие цветочки…

– Там какой-то дом, – вдруг сказал Леон.

И верно: впереди деревья расступались, тропинка растворялась в траве, развесистая ива склонилась над тихой лесной речкой, на берегу которой стояла маленькая избушка с бревенчатыми стенами. Выглядела она довольно жалко: ставни поломаны, крыльцо покосилось, дверь висит на одной петле, слегка приоткрытая. Было похоже, что в доме никого нет, и мы с Алиной уже радостно предвкушали долгожданный отдых в заброшенной избушке. Но стоило подойти ближе – дверь отворилась шире, и на крылечко вышел щупленький низкорослый мужичок с пышной неопрятной бородой, в простенькой рубашке с вышивкой, полотняных штанах и самых обыкновенных лаптях.

– Доброго здоровья, путнички дорогие! – он подошел, темные маленькие глазки весело поглядывали из-под кустистых бровей. – Устали, небось? Вы бы зашли ко мне, отмылись да поели, да отдохнули с дороги.

Алина настороженно спряталась за спину Леона, мне тоже стало слегка не по себе.

Мужичок прищурился:

– Али брезгуете?

– Отчего же? – отозвался Горыныч.

– Спасибо за приглашение, – поддержал его Леон. – Мы, правда, долго шли, очень устали. И будем рады, если вы позволите нам немного отдохнуть в вашем доме.

Внутри лесная хижина оказалась такой же бедной и неопрятной, как снаружи: простое квадратное помещение с печью, столом и парой кривых табуретов. По углам паутина, пыль повсюду. Ни занавесочек, ни салфеток, только кипа стареньких одеял на припечке – наверное, там спал сам хозяин. Люк, ведущий в погреб, прикрыт грязным драным половиком.

Но в ту минуту все недостатки этого бедного жилища были нам глубоко безразличны. Мужичок извинялся, что ему негде нам постелить, да и нечего… а мы устало благодарили за заботу, потом расстелили свои карематы под стенкой. На вопрос, можно ли доверять хозяину, Горыныч ответил: «пока да», и, не обращая внимания на загадочное «пока», мы с Алиной, совершенно обессиленные, умостились на полу и сразу провалились в глубокий сон.

Утром нас с подругой разбудил яркий солнечный свет, льющийся в окна, и размеренный стук где-то снаружи. Ни Леона, ни Ариса рядом не оказалось, но я увидела их, выйдя на крылечко: один рубил дрова, другой чинил ставню. Заметив меня, Горыныч отложил топор.

– Проснулась? – спросил он про Алину.

Я кивнула. В это время моя подруга выглянула из дома.

– Хорошо, – Арис усмехнулся. – Тогда живо куховарить! – и, понизив голос, добавил: – Берите все, что найдете, не стесняйтесь. И готовьте побольше.

– Побольше – это сколько? – перспектива подготовки к застолью меня пугала. Как выяснилось, не зря.

– Чтобы хозяин был сыт, – ответил Горыныч. – А есть он будет за четверых.

Поплескав в лицо водой и решив отложить полноценное купание на потом, мы с Алиной взялись за дело. Быстренько осмотрели дом, нашли крупу и муку, сыр, варенье… Долго боялись заглядывать в погреб – а вдруг там как раз лежат белые косточки предыдущих смельчаков? Благо Леон согласился помочь и сам спустился туда за овощами.

Разобрали находки, сообразили, какие блюда можно из всего этого приготовить. Сколько у нас времени – никто не сказал, но мы решили, что к обеду управимся.

Так и вышло. В печи доходил пирог с ягодами, укутанное полотенцем жаркое стояло в теплом уголке, накрытые плошками миски с салатами и варениками – на столе. Мужчины, заглянув на запах, тут же получили распоряжение оттащить за дом под навес бочку и наполнить ее подогретой водой. Потом Леон стоял на страже, а мы с Алиной, не помня себя от счастья, наслаждались купанием.

Наконец отмытые, с мокрыми волосами, в чистой одежде, босиком – вымытая обувь сохла у печи – вернулись в дом. После пришел Леон, за ним Арис – они предпочли искупаться в реке. А сразу за ними – словно специально подгадал – пожаловал и сам хозяин избушки.

За стол сели впятером и, голодные, набросились на еду. Арис оказался прав – бородач ел за четверых, да еще так быстро, жадно. И не переставал, причмокивая от удовольствия, нахваливать нас с Алиной. А когда заметил, что в доме прибрано, что дверь висит, как положено, ставни починены и дрова нарублены, растаял совсем: улыбался, благодарил. Только маленькие черные глазки хитро поблескивали.

– Слышал я, что вы пришли у народа лесного и речного помощи просить да совета, – мужичок привалился спиною к стене, погладил набитый живот, вздувшийся барабаном. – Будет вам совет. Сегодня вечером, когда солнце встретится с землей, я вас на озеро проведу. Там будете говорить.

Время еще оставалось, Леон сосредоточенно обдумывал, что скажет на совете – никто не сомневался, что говорить придется именно ему. Алина терпеливо расчесывала спутанные после купания длинные волосы. Это занятие не обещало быть легким, но предстать перед волшебным народом хотелось в наилучшем виде. Даже Горыныч в кои-то веки побрился, правда, не совсем удачно, и теперь на его щеке красовался тонкий красный след. Хозяин избушки ушел и еще не вернулся, мы сели ждать его на берегу реки. Хатка, в рекордный срок приведенная в порядок, смотрелась уютным пристанищем на фоне темной зелени леса.

– Хорошо поработали, – пробормотала я. Мы с Алиной так толком и не отдохнули из-за спешной уборки и готовки.

– Хорошо, – согласился Леон. – Кажется, угодили.

– Это так важно?

– Да, – сын воеводы вздохнул, поглядел на тронутое позолотой заката небо. – Зато теперь с нас не потребуют плату за ночлег: мы его вроде как отработали.

– Мы на год вперед отработали! – моему возмущению не было предела. – И вообще: что бы он потребовал? Деньги? Драгоценности?

– А меч? – подсказала Алина. – И у Ариса наверняка оружие есть, да?

– Меч здешним жителям не нужен, – усмехнулся Леон.

– Тогда что? У нас больше ничего нет.

– Да разве? – подал голос Горыныч. – Руки-ноги на месте, а ты говоришь – ничего…

Мы с Алиной переглянулись.

– Ты шутишь? – переспросила подруга.

Он хмыкнул и не ответил.

– Я слышал рассказы о том, как люди за возможность пройти в сердце леса глаз отдавали, – произнес задумчиво Леон. – Но, может быть, это лишь сказки.

Солнце опускалось за лес. Его лучи снопами рыжего света пробивались сквозь сплетение ветвей, яркие блики плавали в воде, словно расплавленное золото.

– Ну что, не передумали идти?

Бородатый мужичок, неслышно подкравшись, стоял позади нас и улыбался, щуря и без того маленькие глазки.

– Не передумали, – ответил Арис, поднимаясь.

– Ну тогда идемте. Идемте… – и бородач слегка подпрыгивающей походкой пошел вдоль реки, предоставив нам следовать за ним.

Прибрежные деревца и кустарник быстро скрыли от нас домик, где мы оставили свои вещи и куда собирались еще вернуться. На другом берегу лес стоял сплошной стеной, но внезапно там открылась прогалина, за которой как будто начиналась тропа. Мужичок остановился, махнул рукой:

– Туда.

– Вплавь? – шепотом спросила Алина.

– Зачем же вам, красны девицы да добры молодцы, одежку-то мочить? – бородач усмехнулся и щелкнул пальцами.

Сперва прямо под его ладонью появилась оскаленная песья морда, вырезанная из дерева и насаженная на гладко выструганное бревно. Рядом, чуть в сторонке, показался такой же столб, и от берега над водой протянулся неширокий бревенчатый мостик. Тонкие поручни из лозы начинались от украшенных деревянными мордами столбов.

– По мосту перейдете – дальше будет тропинка. Идите по ней, не сворачивайте, прямо к озеру и выйдете.

На этот раз Горыныч пошел первым. Я – следом. Рука машинально потянулась к поручню, но деревянная морда вдруг клацнула зубами, едва не ухватив меня за пальцы. Бородатый мужичок пригрозил злюке пальцем и посоветовал:

– Если можешь не тронуть – лучше не тронь, если можешь не сказать – лучше не скажи, – и вряд ли этот совет был адресован ожившей деревяшке.

Тропинка вильнула. В воздухе все больше чувствовалась сырость, а лягушачий хор стал громче. В траве то и дело мелькали огоньки – не голубые, а теплые, желтые. Яркие точки расползались от тропинки и спешили спрятаться под лопухами или в кустах. И вот деревья расступились, закатное небо отразилось в небольшом, окруженном лесом озере. На его берегах – кто прячась в тени, кто болтая ногами в воде – собрались исконные жители этого мира. Дочери леса в платьях из листвы, двое водяных: один старик с бородой до колен, другой совсем еще молодой, только слегка располневший от малоподвижной жизни. Маленькая страшненькая тетка с длинным носом, тоненькими, как веточки, руками и ногами, одетая в буро-зеленые лохмотья – так изображают кикимор в детских книжках. Низенькие мохнатые лесовички с желтыми, как у филинов, глазами. Русалки… Да, молва не даром молвилась, они и правда были прекрасны: три юные девы со светло-русыми волосами, наполовину скрывающими безукоризненное нагое тело, и ангельскими лицами, на которых читалось невинное любопытство.

Неширокая коса выходила почти до середины озера и заканчивалась круглым островком. Вот туда-то и привела нас тропинка. Мы остановились под взглядами множества глаз, держась за руки.

– Доброй ночи всему честному народу, – громко произнес Леон и поклонился. Мы последовали его примеру.

– Доброй ночи! Доброй ночи! – послышалось отовсюду, в разнобой и на разные голоса. Лягушки заквакали, словно засмеялись. А потом кто-то сказал, и остальные подхватили: – Тише! Тише!.. Тише…

И смолкли.

Прямо напротив нас на берегу возвышалось огромное дерево с неохватным стволом, узловатыми могучими ветвями и густой кроной, в которой мерцали мелкие блестки светлячков. В последних лучах заходящего солнца на его коре проступили очертания человеческого тела, и на траву шагнул мужчина – плечистый, бородатый, в простых полотняных штанах, рубахе да меховой безрукавке. Подошел к воде и сел, скрестив ноги.

– И вам доброй ночи, гости дорогие, – его голос был негромким и напоминал шелест ветра в листве, но в напоенном влагой воздухе отчетливо слышалось каждое слово. – Длинный вы путь проделали, да и впереди ждет дорога нелегкая. Говорите, зачем пришли.

– Здравствуй, хозяин леса, – догадавшись, кто перед ним, Леон вышел вперед, отпустив Алинкину руку. – И вы здравствуйте, жители лесные и водные. Мы пришли к вам за помощью, чтобы вместе с общей бедой бороться.

– Это с какой такой общей? – раздался скрипучий голосок болотной кикиморы.

– Вы, верно, и без нас знаете, что в мире делается, – ответил Леон. – Церковники с колдунами власть делят, одни людей за ведовство камнями и плетьми наказывают, другие на дорогах и тропах ловушки ставят. А князь ни одним, ни другим перечить не решается. Люди теперь живут по указке, вас, извечных своих соседей, кого раньше о помощи просили, гонят отовсюду. А из чужого города зараза ползет во все стороны, землю и воду отравляет, и некому без вас ее сдерживать.

– Некому, – поддакнул старый водяной. – Русалок моих перебили, так река и погибла от черного яда.

– Люди сами виноваты, – крякнула кикимора.

– Люди виноваты! – поддержала ее золотоглазая дочь леса, так похожая на ту, что притворялась Алиной. – Если бы нас не прогоняли, если б не убивали, мы бы сумели справиться с ядом, ползущим из другого мира. Это люди виноваты!

– Люди, люди… – зашипели вокруг, но хозяин леса поднял руку, и все смолкли.

– Говори, сын каменного воеводы, – сказал он.

Солнце спряталось, и в наползающей тьме над водой медленно раскрывались маленькие бутоны ночных цветов. От них исходил мягкий голубоватый свет. Алина вынула из кармана подарок водяного и бережно держала сияющий цветок-звезду в ладонях.

– Люди виноваты, – повторил Леон, соглашаясь. Его голос стал холодным, чужим. – Но и вы сами не слишком много сделали, чтобы всего этого избежать. Почему забавы ради пугали крестьян, заблудившихся в лесу и забредших к ночи на болото? То в чащу кого заманите, то в речке утопите.

Русалки захихикали.

– Не токмо забавы ради, – подал голос мохнатый лесовичок с длинным сучковатым носом. – Но и для наущения. Если дурак почем зря зверей стреляет, не для пропитания, а так, для азарту, или деревья ломает, силушкой своей похваляясь, такому самое место деревом у ручья стоять, воду охранять. Или мшистой корягой у болота людей пугать, чтобы в самую топь не залезли.

– Кто вам хорош, а кто нет – люди о том не знают, и потому боятся, – Леон обвел взглядом собрание и снова обернулся к хозяину Заповедного леса. – Мы хотим, чтобы колдуны вернулись в свой мир, чтобы больше не было ни покинутого города, в котором оселилось зло, ни всемогущих пришельцев, помогающих церковникам в борьбе за власть. Мы хотим найти шар желаний и с его помощью вернуть все на свои места. Пусть нам придется нелегко и после, но все же без помощи колдунов церковникам сложнее будет подчинить себе и городских властителей, и князя. Да и чудеса людям они больше не смогут показывать, выдавая их за свои. А когда пришельцы вернутся в свой мир, вы тоже сможете вернуться в свои леса и озера, в поля и реки.

– Но вы не знаете, где искать, – златоглазая дочь леса не скрывала пренебрежительной ухмылки.

– Шар может находиться в заброшенном городе, – Леон оглянулся, посмотрел на нас, пожал плечами. – Пока это единственная догадка.

– В чужом городе? Вы пойдете в чужой город? – послышались отовсюду голоса, полные не страха – отвращения. – В том городе живет зло… Оттуда никто из людей не возвращался.

– Его охраняют стражи, мимо которых трудно пройти, – снова заговорил старый водяной. – Чужие города, появляясь на нашей земле, питаются жизнью живущих на ней, пьют ее силы. Получив жертву, зло из запретного города станет сильнее, потому стражи и не пускают туда любопытных дураков.

Наступила тишина. Я вспомнила стража, встреченного мной и Алиной еще зимой, в покинутой жителями деревне на месте аномалии. Тогда мы приняли его за Леона…

– Вы хотите, чтобы стражи пропустили вас к запретному городу? – прозвучал тихий голос хозяина леса.

– Да, – ответил Леон, и мы с подругой, все еще держась за руки, молча кивнули, подтверждая.

– А знаете ли вы, что ваши замыслы – не тайна для тех, кто захочет помешать?

– Догадываемся, – пробормотал за моей спиной Арис.

– Своими силами не справитесь.

– Да, – повторил Леон. – Нам нужна ваша помощь.

– Что ж, – хозяин леса склонил голову. – Мы подумаем.

– Подумаем… подумаем… – эхом разнеслось над озером.

– Завтра в это же время вы придете сюда и узнаете наше решение. Но сперва я хочу спросить у всех, кто собрался здесь: нет ли у кого-то из вас причин не верить этим людям? Или кто-то хочет пожаловаться на несправедливость или обиду, ими нанесенную?

Возможно, этот вопрос – лишь дань традиции, потому что мне сложно было представить, чтобы кто-то из собравшихся здесь существ мог на нас пожаловаться: уж слишком мало мы общались. И хорошо. Осинки хватило… Кстати, а нет ли ее поблизости?

Я вытянула шею, вглядываясь в полутьму, рассеиваемую голубоватым свечением волшебных цветов, присматриваясь к дочерям леса. Сейчас они прятались в тени деревьев, но Осинку я бы заметила сразу, еще засветло. Нет, вряд ли…

– Есть! – сказал вдруг старый водяной. – Есть жалоба.

И, с молчаливого согласия хозяина леса, махнул рукой. Послышался легкий всплеск, возле русалок из воды появилась еще одна – чуть ниже других ростом, светловолосая, миловидная, с большими темными глазами и пухлыми губками. Одетая только в венок из листьев каких-то водных растений, она медленно прошла вдоль берега и остановилась напротив островка.

– Помню тебя, сын каменного воеводы, – негромко произнесла она.

– Он – твой обидчик?

Русалка покачала головой.

– Нет. Мой обидчик – тот, кто прячется за чужими спинами, – она улыбнулась, взмахнула ресницами. – Узнаешь меня, змеиный брат?

Горыныч отодвинул нас с подругой в сторону и вышел, встав рядом с Леоном.

– Нет, не узнаю.

Она провела рукой у лица. Алинка ахнула – на безупречном лице русалки проступил темный след через нос и щеку – словно лезвием полоснули.

– А теперь узнаешь?

– Нет, – повторил Арис.

– И про озеро Пруток не знаешь? Не был? И друзей не водил?

– Озеро помню, – ответил Горыныч.

– А меня, значит, забыл? – она обернулась к хозяину леса. – Он! Он – мой обидчик! Мы с сестричками при полной луне на берег выбрались хороводы водить, а тут Марьянка говорит, что молодцы в зарослях прячутся. И все как будто не уродливые, а один так особливо пригожий, – русалка стрельнула глазками в сторону Леона. – Мы их, как водится, выманили да в воду потянули, а тут один как выскочит, как начнет ручищами размахивать. Сестричек раскидал, мне лицо оцарапал. Мало, что друзья его нам хоровод испортили, так и после потехи не вышло!

– Хороша потеха! – не выдержал Арис.

– А чем плоха? – русалка наклонила голову, серебряные отсветы заструились по светлым прядям. – Нечего было в нашу ночь на озеро приходить да подглядывать. Знали ведь…

– Зря ты его обидчиком своим назвала, – вдруг заговорил Леон. – Ведь и я там был. И мои друзья. Арис нас отговаривал на озеро идти, так что его вины в том нет. И если он поранил тебя, так нечаянно, потому и не вспомнил.

– Чаянно или нет – дела не меняет, – красавица передернула обнаженными плечиками. – Он, говоришь, не помнит, а я после той ночи долго не могла на берегу показаться, пока водица-матушка рану заглаживала, чтобы лицо стало, как прежде, без следов, без изъянов.

Она улыбнулась, темный след пореза вмиг пропал, словно растворился в белизне безукоризненной кожи.

– Что скажешь в свое оправдание? – спросил хозяин леса.

– А что сказать? – Арис пожал плечами. – Сестры ее на Прутке забавы ради людей топят. И если кто за ними по доброй воле в омут не полез, значит, уговаривали плохо.

Русалка зашипела, потемнела лицом, ее сестрички тихонько засмеялись.

– А зачем в русалью ночь на озеро пошли? – заступился за обиженную красавицу водяной. Тот, что помоложе. – И сами едва не погибли, и сестричек обидели.

Леон хотел возразить, но над озером поднялся многоголосый шум: спорили не кто прав, а насколько сильно обидели красавиц-русалок, решали, не стоит ли из-за этого всем водным и лесным жителям тоже на нас обидеться. Но хозяин леса вновь поднял руку, требуя тишины.

– Мы услышали тебя, Ульяна, – сказал он русалке. – И тебя, змеиный брат, услышали. Нет в тебе ни сожаления, ни раскаяния, а значит, придется тебе вину свою перед Ульяной искупить.

«Утопиться, что ли?» – мелькнуло у меня. Русалка откровенно злорадствовала. Обиженная, тоже мне! Даже шрама не осталось! Вот ведь мелочная… Хуже Осинки.

– Прежде этого мы с вами договориться не сможем, – хозяин леса все так же сидел у воды и смотрел на нас будто на всех сразу. И на прищурившуюся от нетерпения Ульяну тоже.

– И чего она хочет? – мрачно поинтересовался Горыныч.

Русалка открыла рот, но хозяин леса заговорил прежде:

– Если уж пришла с обидой своей на общий сбор, значит вместе и решим, что с обидчиком делать. Что скажете?

Мгновение тишины, потом с берега послышались возгласы. Кто-то требовал утопить, кто-то – выкупом взять, но большинство голосов повторяли одно слово:

– Имя! Имя! Имя!

И смолкли все разом, по знаку.

– Имя, – хозяин леса поднялся. – Знаешь ведь, скольких вы, колдуны, убили, как мало нас осталось за пределами Заповедного леса. Мы не желаем зла ни людям, ни тебе, змеиный брат, но пусть имя твое останется у нас. Как залог. И без надобности мы тебя не позовем. Слово даю.

Тишина.

– Не надо, – говорит Леон.

– Согласен, – отвечает Арис. Его кулаки сжимаются.

– Не надо, – слышу собственный голос. Еще секунда и… отпускаю Алинкину руку, становлюсь рядом с Горынычем. Темные глаза хозяина леса смотрят прямо на меня. – Не надо, не говори! Зачем… Что им, леших не хватает?

– Не хватает, – веселится златоглазая дочь леса, и в какой-то миг ее лицо и правда становится один в один как Алинкино. – А что, леший-то как раз из него получится что надо!

Смех прокатывается берегом и замолкает. Хозяин заповедного леса смотрит неотрывно, темнота его глаз затягивает.

– Не надо, Арис! Не надо! Молчи! – шепчет Алина, хватает его за локоть.

Горыныч ступает вперед, к самому краю островка. Рука Алины соскальзывает с его локтя, и подруга складывает ладони, словно в молитве. Леон серьезен, побелевшие губы сжаты.

Желтые огоньки замирают выжидательно в траве. Слышен крик ночной птицы, ветер легонько касается листвы, пролетает над озером.

– Имя, – повторяет хозяин леса.

– Валентин.

Отзвук голоса стих мгновенно, словно проглоченный давящей тишиной. И тут же негромкий шелест заставил посмотреть вниз. Тонкие побеги вынырнули из-под земли, оплетая ноги Ариса, поднимаясь выше. Горыныч обернулся. В голубоватом свете волшебных цветов его лицо показалось мне страшным – темным, в глубоких шрамах, словно покрытое корой, глаза блеснули золотистым отсветом…

Снова подул ветер, и наваждение прошло. Побеги отпустили Ариса, спрятались в землю, будто и не было их никогда.

– Приходите завтра на закате, – произнес хозяин леса. Отступил назад и исчез, слившись с великаном-дубом.

Дочери леса тоже ушли в темноту. Нырнули в воду хозяева рек, за ними – русалки. Только «обиженная» – Ульяна – стояла напротив, смотрела, смотрела… Потом резко отвернулась и тоже нырнула, расплескав лунную дорожку.

Мы молча смотрели в спину Горыныча. Наверняка его превращение почудилось не мне одной. Леон первым решился нарушить тишину, протянул руку, тронул друга за плечо:

– Арис?

Тот обернулся.

– Идем, – сказал он. Прошел мимо нас с Алиной и направился по узенькой тропинке к берегу.

Обратный путь нам освещал цветок в руках Алины. Подруга шла, глядя на подарок водяного отстраненно, чудом не спотыкаясь.

– Нельзя же так, – прошептала она, когда впереди показался мостик. – Он ведь Леона спасал, не просто так…

– Для них это ничего не значит, – ответил Леон.

Арис молча шел впереди. Ужасно хотелось обогнать его, заглянуть в лицо, чтобы удостовериться – это все-таки он, а не то чудище, какое мы увидели на озере. Внезапно в голову пришла жуткая мысль, я резко обернулась к подруге.

– Мы же тебя все время полным именем называем! А если они услышали…

– Не страшно, – сказал Арис, не оборачиваясь. – Они могут имя забрать, только если человек сам им скажет. По доброй воле.

– Разве ж это по доброй? – Алина поглядела на меня, на Леона. – И что теперь? Что можно сделать?

– То, что мы и собирались, – твердо ответил Леон. – Найти шар и загадать желание. Если Арис вернется в свой мир, здешнее волшебство не будет иметь над ним власти.

Избушка на берегу речки стояла темная. Мы думали, что хозяин спит, но его не было. Я зажгла свечу – благо их здесь много припасено. Арис сел прямо на пол под стенкой, устало прислонился к ней спиной. Леон опустился рядом.

– Прости, – сказал он, пристально вглядываясь в лицо Горыныча. – И что будет теперь? Они тебя отпустят?

Алина присела на табурет, поджала ноги:

– Хозяин леса сказал, что не позовет без надобности…

– Ага, – я подтащила одеяльце и уселась на него. – Они себе надобность хоть завтра придумать могут!

Арис посмотрел на меня с укоризной.

– А что? – меня такими взглядами не проймешь. Знаю, что права. – Скажут, мол, освободилась у нас тут вакансия лешего… Ну зачем ты согласился?

Горыныч не ответил. Вместо него заговорил Леон.

– Иначе они бы нас даже слушать не стали. Или еще что похуже придумали.

– Куда уж хуже, – вздохнула подруга.

– Это правда ты ее поранил? – тихо спросила я. – И как тебя угораздило?

Арис пожал плечами.

– Не помню. Наверное, застежкой. На рукаве как раз сломалась, острием торчала. Мог задеть.

– Скорее всего, – поддержал его Леон. – Помнишь, куртка твоя тогда рыбой воняла так, что выбросить пришлось?

– Да, – Горыныч поднялся. – Ладно, обойдется как-нибудь, – и вышел.

Леон проводил взглядом его спину, нахмурился.

– Подождите здесь, – и тоже ушел.

Мы с Алиной долго смотрели, как танцует свечной огонек. Сонная тишина и мягкий, неяркий свет убаюкивали, усталость возвращалась в тело. Подруга легла на расстеленный у стены коврик, я примостилась рядышком, зевнула. Глаза закрывались сами собой, хотя мне и хотелось дождаться, пока Леон с Арисом вернутся. Наверняка они были рядом, у дома, но их голоса не доносились с улицы. А было интересно узнать, о чем же говорят мужчины, какими невеселыми размышлениями не хотят нас беспокоить. Они не возвращались довольно долго. Алина заснула. Я смотрела на свечу, смотрела, смотрела…

Открыла глаза в темноте. Свечу то ли кто-то задул, то ли сама погасла. Алина чуть отодвинулась от меня, и в лунном свете, проникающем сквозь небольшое окно, я увидела Леона. Он лежал возле моей подруги, во сне обняв ее за плечо. Так трогательно и невинно… Ариса нет, хозяина избушки тоже.

Я подошла к одному окну, ко второму. На улице было светло от яркой луны, лес замер, по воде разлилось серебро. Захотелось выйти из душного помещения, вдохнуть свежего ночного воздуха. А заодно посмотреть, куда это запропастился Горыныч. Поэтому, после недолгих колебаний, я накинула куртку Леона и, толкнув дверь, переступила порог.

Арис сидел на завалинке за углом дома. Смотрел то ли на реку, то ли на лес, то ли куда-то внутрь себя. И рассеянно тер левое запястье, словно оно болело.

Я не решилась сразу подойти – спряталась за углом. В это время послышался тихий всплеск. Из воды, недалеко от избушки, на берег вышла обнаженная девушка, укутанная длинными светлыми волосами, спускавшимися до колен. Меня она как будто не заметила и пошла прямо к Арису, но не приблизилась – остановилась на расстоянии.

– Зачем пришла? – услышала я голос Горыныча.

Русалка наклонила голову.

– Грубый какой, – вздохнула. – Ты бы прощения попросил.

– А что тебе с того? – спросил Арис.

Она пожала плечами.

– Как знаешь…

Молчали.

– Ну, извини, – сказал, наконец, Горыныч. – Больно было?

– Нет, – Ульяна хихикнула. – Тебе больнее будет!

Арис хмыкнул. Судя по всему, о своем «извини» он уже пожалел. Русалка поджала губки и медленно пошла к дому, мне пришлось спрятаться за угол.

– Я из-за тебя дважды хоровод пропустила, пока след с лица не пропал, – снова зазвучал мелодичный Ульянкин голос. – Тебе вот кажется – мало, а для меня в наших хороводах под луной – единственная отрада. Ничто с этим не сравнится… А как надо мной сестрички потешались! До сих пор смеются, что я тебя в воду затащить не смогла. А ведь если б ты за дружков своих не опасался, уже давно бы в омуте сидел!

– Это вряд ли, – ответил Арис.

– Ой ли? А если б я тебя на берегу одного встретила да за собой позвала? Неужто не пошел бы? – промурлыкала русалка. – Я ведь красивая, правда? Правда?..

– Правда, – подтвердил Горыныч. – Только я топиться не собираюсь.

– Как соберешься – приходи на Пруток, – серьезно посоветовала Ульяна.

В ответ послышался то ли кашель, то ли смех.

– Тебе что, утопленников не хватает? – в кои-то веки голос Ариса звучал почти весело.

– Не хватает, – русалка вздохнула. – К нам все больше вдовицы топиться приходят да девицы молодые от несчастной любви. А молодцы-то и не захаживают. Скууучно!

– Да уж, скучно, – пробормотал Горыныч. – А людей губить – так не скучно.

– Вам, людям, не понять, – Ульяна замолчала, потом вдруг спросила: – Что, рука болит? Сильно, небось? Хочешь, дам тебе травку речную? Пожуешь стебелек – боль и отпустит. Что, не хочешь? Брезгуешь? Или… думаешь, я тебе отраву принесу? Ну, как знаешь! День-другой промучаешься – не раз меня вспомнишь!

И снова тишина, потом – негромкий голос Ариса:

– Шла бы ты… к лешему.

– А чего ходить? Вот он, леший, передо мной сидит! Или… водяной? – русалка замолчала, словно задумалась, потом заговорила вновь: – А и правда! Пока неизвестно, все до рассвета решится.

– Что решится?

– Кем ты станешь, если хозяин Заповедного леса тебя по имени позовет. До рассвета на запястье знак появится – то ли водный, то ли земной. Тогда и будем знать… Эй, погоди, куда ты? Обиделся, что ли? – в ее голосе появились просительные, жалобные нотки. – Стой, змеиный брат, не уходи! Ведь я не знала, что по моей жалобе у тебя имя потребуют. Правда… Я-то думала – откупишься дорогим подарком, на том и дело решится. И мне на радость, и тебе убыток небольшой.

– Напасешься на вас, – пробормотал Арис, и вдруг спросил: – Бусики?

– Жемчужные! Или коралловые! – мечтательно промурлыкала Ульяна. – А что еще девушке красивой надо? Ожерелье, да к нему браслет с сережками, и чтобы…

Арис выругался тихо и зло. Заслышав его шаги, я метнулась к крыльцу, заскочила в дом и, осторожно прикрыв за собой дверь, легла. Притворилась спящей. Арис зашел сразу после меня. Я осторожно смотрела из-под ресниц, как он подходит к столу, поднимает кувшин с водой, пьет, выглядывает в окошко.

– Бусики, – едва слышно пробормотал он. Подошел и лег на полу. Сначала на спину, потом на бок, потом на живот, потом снова перевернулся. Когда через несколько минут Арис встал и вышел из дома, мы с Леоном подскочили оба.

– Что с ним? – тихо спросил мужчина.

– К русалке пошел, – с перепугу выпалила я.

Но когда мы открыли дверь, Арис сидел на крыльце, привалившись к перилам.

– Что случилось? – Леон наклонился к нему.

– Воздухом дышу, – отговорился Арис. – Идите спать. Завтра много работы.

– Опять убирать и готовить? – я вздохнула. – Лучше уж на улице ночевать, чем так отрабатывать.

– Не скажи, – пробормотал Горыныч. Не знаю, правда ли ему было так больно, как обещала русалка, но говорил он с трудом.

Под утро Леон разбудил Алину. Я услышала их приглушенный шепот и открыла глаза. Арис сидел за столом, согнувшись, но выпрямился, когда Алина подошла к нему, и обреченно протянул ей руку. На коже левого запястья проступал темный след, словно от неудачной татуировки. Подруга взяла Горыныча за руку, пряча отметину под своими ладонями, зажмурилась.

– Не чувствую, – сказала она чуть погодя.

– Ладно, – Арис поглядел на Леона. – Не надо было будить.

Я вспомнила про аптечку и поднялась.

– У нас есть обезболивающее.

Горыныч обернулся:

– Давай.

То ли таблетка подействовала, то ли усталость взяла свое, но, когда стало светать, Арис, наконец, уснул. А мы втроем уже не стали ложиться. Леон натаскал воды, мы с Алиной, стараясь не слишком шуметь, принялись за готовку.

Хозяин избушки снова вернулся только к обеду. Мы с подругой успели много наготовить и занимались починкой старых одеял и простыней, найденных в доме. Бородач, как и в прошлый раз, похвалил стряпню, поглядел, хорошо ли мы залатываем дыры на его ветхих тряпках, и ушел, предупредив, что вечером отведет нас к мосту. Когда за ним закрылась дверь, мы с Алиной переглянулись и одинаково облегченно вздохнули – хозяин нам не нравился. И не потому, что работали на него второй день, не покладая рук – просто маленькие черные глазки под кустистыми бровями казались неприятными и слишком внимательными, слишком любопытными.

Мы втроем сидели на берегу реки, когда Горыныч подошел к нам и опустился рядом, на траву.

– Как рука? – тут же спросила Алина.

– В порядке, – ответил он.

– Не болит?

– Нет, – видно было, что обманывает, потому как до сих пор морщился и тер левое запястье.

– Может, еще таблетку? – предложила я.

– Не надо.

Рукава у Ариса были завернуты, темный след на его коже превратился в рисунок – грубый, угловатый, из ломаных линий черного цвета, браслетом охватывающих левую руку.

– Что это? – подруга пододвинулась ближе, чтобы рассмотреть.

– Знак земли, надо полагать…

– И что это значит?

– Пока ничего, – Горыныч опустил рукава, пряча рисунок.

Леон оглянулся.

– Кажется, пора, – сказал он, поднимаясь с земли.

Бородатый мужичок вышел на опушку и, махнув нам рукой, пошел вдоль реки. Мы последовали за ним.

Снова мост. Вырезанные из дерева собачьи морды встретили нас злобным оскалом. Потом тропинка, огоньки в траве…

Мне было страшно. Страшнее, чем вчера. Я поймала Алинкину ладонь и сжала, ощутив ответное пожатие пальцев. Леон, серьезный и сосредоточенный, шел впереди нас, Горыныч – позади. То я, то Алина постоянно оглядывались, проверяя, все ли с ним в порядке, и Арису это совершенно не нравилось. Но он молчал.

Озеро, как и вчера, живописно отражало закат. И на берегах, погруженных в вечерний сумрак, собрались лесные жители. Водяные и русалки сидели у самой воды, Ульяна – чуть в стороне от других – устроилась на мшистом валуне, грациозно вытянув ноги, и с любопытством глядела на нас. Точнее, на Ариса. Чуть щурилась, словно силясь разглядеть что-то. Наверное, гадает, какой знак – земной или водный – проступил на руке у Горыныча. Ну что ж, по крайней мере ей сегодня не придется радоваться.

Хозяин заповедного леса появился в пламени последних закатных лучей. Оживленные переговоры среди лесовиков, водяных и кикимор стихли, лягушачий хор – и тот смолк.

– Не передумали? – прозвучал над озером негромкий голос.

– Нет, – как-то само получилось, что мы все ответили хором. И мне показалось, хозяин леса улыбнулся.

– Хорошо… Скажи, змеиный брат, как тебе наш подарок? Руку не жжет?

– Согревает, – ответил Арис.

Кикимора и водяные засмеялись. Ульяна подалась вперед, приглядываясь. Напрасно: демонстрировать всем новое украшение Горыныч не собирался.

– Рад слышать, – произнес хозяин леса. – Что же до вашей просьбы…

Он замолчал. Неужели, отказать решили? Собравшиеся на берегах тоже молчали. Ждали…

– Стражи пропустят вас к запретному городу, если таково ваше желание. Знаете сами, что за рубежом, который они охраняют, наш народ бессилен. Более того – мы не ходим туда. Но до рубежа, по всей земле, где еще живет наш народ, мы будем помогать вам, чем сможем. Вам стоит лишь позвать и попросить.

– Спасибо, – сказал Леон.

– Спасибо, – эхом повторил Арис, а за ним и Алина, и я.

– Тебе, сын каменного воеводы, я подскажу, как расколдовать отца. Отныне прикосновение твоего меча сможет снять с человека любые чары. Но только если человек жив. Вернуть мертвого не дано никому.

Пальцы Леона привычно скользнули к левому боку, но вместо рукояти меча нащупали пустоту – оружие осталось в домике, вместе с вещами.

А хозяин леса продолжил:

– Ты принадлежишь этому миру. Ты – воин. Ты – настоящий сын своей земли. И потому эта земля приоткроет для тебя некоторые из своих тайн. Отныне ты сможешь ходить короткими дорогами, которые в несколько раз быстрее приведут тебя к цели. Ты сможешь провести по этим дорогам тех, кого захочешь, кто будет с тобой рядом. Короткие дороги есть не везде, чем дальше от Заповедного леса, тем их меньше осталось – люди многое разрушили, осушая наши болота и выкапывая ставки на потайных перекрестках. Но если дорога будет поблизости – ты ее почуешь.

– Спасибо, – Леон благодарно наклонил голову.

– А вы, дочери чужого мира, для себя ничего не попросите?

Мы с Алиной крепче сжали руки.

– Мы просто хотим вернуться домой, – сказала подруга.

– Да, – подтвердила я. Жаль все-таки, что не придумала заранее какого-нибудь желания. А вдруг бы исполнили?

Во взгляде хозяина леса мне почудилась насмешка. Прочитал мысли? Ладно, мне не стыдно.

А может…

Я дернула Алину за руку, подруга повернулась ко мне, без слов поняла и согласно кивнула.

– Верните Арису имя! – почти хором попросили мы.

– Молчите, – рыкнул Горыныч за спиной, сказал что-то еще, но его слова заглушил звонкий смех дочерей леса, бульканье водяных и кряканье кикиморы.

Отвечать нам не стали.

– Мы также попросим вас об услуге, – хозяин леса поднялся, его лицо скрылось в тени. – Вы заберете имена у тех врагов, кого оставите в живых.

– Но как мы сможем?.. – начал было Леон.

– Змеиный брат сможет.

Той ночью небо затянули облака. Хозяина избушки опять не оказалось дома. Мы расселись вокруг стола при зажженной свече. Молчание затягивалось, становилось тягостным. Я заговорила первой.

– Уважаемые наши Леопольд Алексеевич и Валентин… как тебя по батюшке?

– Дмитриевич, – отозвался Арис.

– Итак, каковы наши дальнейшие планы?

Мужчины переглянулись, Горыныч потер руку.

– Для начала из леса выберемся.

– А дальше?

– Отправимся сразу в заброшенный город, – сказал Леон.

Алина тронула его локоть:

– А как же твой отец?

– Легче будет его освободить, когда колдуны вернутся в свой мир.

Он замолчал. Сжал Алинкину ладонь. И я только теперь поняла, что если мы все же загадаем желание, и оно исполнится – им придется расстаться. И мне… мне придется смириться с тем, что Леона я больше никогда не увижу. Никогда…

На глаза просились слезы, я тряхнула головой, прогоняя грустные мысли. Не буду об этом думать, не сейчас.

– И когда в путь?

Леон посмотрел в темное окно, нахмурил брови.

– Чем скорее, тем лучше. Завтра на рассвете и уйдем. А пока нам всем надо как следует выспаться. Неизвестно, когда еще удастся отдохнуть.

Рассвет мы проспали. Все. Проснулись, когда солнце уже поднималось над лесом. Было светло, ярко. Бородатый мужичок, хозяин лесного жилища, наблюдал за нашими сборами, щуря маленькие темные глазки, и посмеивался в патлатую бороду.

– Доброй вам дороги, – сказал он на прощание.

И остался на крыльце глядеть нам в спины.

Деревья подступили к тропинке, переплетая кроны над нашими головами. Я обернулась.

Избушки не было. Ее хозяина тоже. На берегу реки стояло огромное дерево с широкой сочно-зеленой кроной. Редкие нити солнечных лучей пробивались сквозь его листву, оставляя на земле яркие золотые пятна.

Через час с небольшим вышли к болоту.

– Как это? – я растерянно огляделась. – Туда мы шли почти сутки.

– Наверное, это и есть короткая дорога, – прошептала Алина. – Будем ждать темноты?

Мы уставились на Леона. Он смотрел вперед, сосредоточенно хмуря брови.

– Нет, – сказал наконец. – Ждать не будем. Пойдем сейчас.

– Ты уверен? – спросила я.

– Да, – ответил мужчина и первым шагнул вперед.

Не провалился, даже не запачкал сапог. Твердая почва словно поднималась к его ногам и тонула, опускаясь в грязь, после того, как по ней проходил последний из нас. Чирикали птицы, порхали бабочки. Полоса леса впереди быстро приближалась. Двадцать минут – и мы вышли на твердый берег.

– Так быстро? – удивилась Алина и тут же улыбнулась: – А мне нравится!

– Да уж, – Арис огляделся, удовлетворенно хмыкнул: – Удобно.

Рядом с берегом, прямо посреди булькающей жижи, рос неопрятный, похожий на большую метлу куст. Его листья шевелились, хотя ветра не было. Приглядевшись, я вдруг увидела среди ветвей тонкие жилистые руки, мохнатое зеленое тело и ухмыляющуюся носатую физиономию.

– Доброй дороги, – проскрипело существо.

– Спасибо, – ответили мы с Алиной.

– Спасибо, – Леон подошел, протянул руку странному человечку.

Тот, крякнув, пожал ее своей цепкой лапой. И улыбнулся, показав остренькие желтые зубы:

– Когда благодарность от души, она приятней.

Сколько он себя помнил, разговоры о колдунах велись всегда. Только раньше это были редкие случаи – мол, явился где-то чужак, наворотил делов таких, что и за год не расхлебаешь, да и скрылся. Или к крестьянам на вилы попал. Все же народ не робкого десятка был, могли собраться всей деревней от мала до велика – и гурьбой на супостата. Позже, когда кто-то из пришлых так две деревни сжег, люди опасливей стали и осторожней. Но все равно колдуны встречались редко, и воспринимались эти рассказы как страшные и удивительные сказки.

Иное дело с лешими, водяными, русалками всякими да кикиморами – этот народец жил бок о бок с человеком испокон века. Когда мирно, а когда вредительством промышлял. Последнее чаще. Водяной мог сети порвать – рыбы для людей ему жалко было, леший на поля грызунов напускал, чтобы крестьяне землю у леса не отнимали. Кикиморы детишек крали, и не всегда удавалось отыскать ребеночка да родителям вернуть. То ли люди разучились мирно ладить с жителями вод и лесов, то ли тем самим людское соседство уж вовсе не по нраву было.

Священники приходские о нуждах и невзгодах паствы своей знали и помочь пытались: колокольным звоном да крестным знамением нечисть распугивали. И как будто честного христианина с нательным крестиком под рубашкой ни леший, ни водяной, ни кикимора болотная не трогали. Стороной обходили. Не всегда, правда, но в силу церкви люди поверили. И народ лесной поверил, видимо, потому что знали священники, как бороться с нечистью: где болото осушить, где горку сровнять, где речку запрудить. И все бы шло гладко, если б не стали все чаще и чаще на княжеских землях появляться чужаки. Люди из иномирья. Попросту – колдуны.

Теперь они встречались не один-два за целый год, а по нескольку. И попадались среди них такие, что могли прикосновением рук любую хворь вылечить. Если о таком чужаке узнавали – вручали ему охранную грамоту, подписанную воеводой этих земель, а реже – и самим князем. Умелые врачеватели завсегда ценились, и хотя их частенько подозревали и в чародействе, и в деяниях богопротивных, и в дружбе с силой нечистой – лекарей не трогали. Потому как к кому ты пойдешь, если вдруг ребенок заболеет или родитель старый? Сперва, как повелось, шли в церковь, просили молиться об исцелении, свечку ставили. А после – к местной знахарке. Или к колдуну с охранной грамотой лекаря. Были, конечно, и ученые доктора во многих городах, но частенько просили они за свой труд много, да и боялись их люди, может, побольше, чем тех колдунов.

Очень скоро чужаки появились и в Раславе. Горожане сперва опасливо на них косились, а после воевода взял пришельцев под свою защиту.

– Это самые обычные люди, – сказал он как-то сыну. – Люди, которые попали в беду. А что до их чародейства – так можно его повернуть на пользу городу.

С тех пор и стали колдуны искать убежища в Раславе. За пару лет их было уже больше дюжины. И, уж конечно, не могло случиться, чтобы князь о том не узнал. Однажды в начале лета он пригласил к себе воеводу с семьей – в гости.

В столице их приняли хорошо – с уважением и почтением отнеслись к воеводской чете, с князем за один стол сажали. Сына на те застолья Алексей Леопольдович с собой не брал – четырнадцатилетний Леон в это время ходил с дядькой Яковом по столичным улицам, с интересом впитывая подробности иной жизни – шумной, суетливой, так не похожей на размеренное и спокойное бытье в Раславе.

В столице прогостили три дня, а на обратном пути случилось несчастье – заболела мама. Она лежала – слабая и горячая – на узкой кровати в комнате постоялого двора, почти не могла говорить – только улыбалась через силу, подбадривая сына и мужа.

Люди отца отправились за лекарем и нашли в соседнем селении парнишку-колдуна с охранной грамотой, но когда вернулись – было уже поздно. Мама все так же спокойно улыбалась – едва теплая и неподвижная, с разметанными по подушке черными волосами. А молодой лекарь тронул ее за руку и, трясясь то ли от холода, то ли от страха, сказал, что не сможет помочь. Колдуна не обидели и даже заплатили за беспокойство – знали, что никому не под силу вернуть человека с того света.

Воевода заперся в комнате с умершей и просидел с ней всю ночь. Прощался. Леону же прощаться с матерью довелось утром, слепяще-ярким после бессонной ночи, – под чужими взглядами, слушая размеренную речь священника. Незнакомые бабы плакали в голос, и хотелось закричать, чтобы все замолчали, чтобы убрались прочь…

Из своих не плакал никто.

На следующий день после похорон воевода отдал сыну тонкую серебряную цепочку, которую его жена носила, не снимая.

– Пусть теперь у тебя будет, – сказал.

Позже, месяц спустя, воевода вспомнил о парнишке-лекаре, велел съездить за ним да пригласить в Раславу, но когда Леон с дядькой Яковом прибыли в поселок, колдуна уже не было на этом свете.

Немало требовалось сил, чтобы поддерживать порядок в приграничном воеводстве: то из столицы указ придет о новых налогах, то разбойники на восточном тракте купцов ограбят, то иштранские головорезы, нарушив южный кордон, устроят набег да село сожгут. А вскоре появилась в Раславских землях новая беда – колдовские ловушки. Чужаки ставили их на дорогах и тропах, а то и просто посреди леса. Как – никто не знал, но стоило попасть человеку в заколдованный круг – и падал он замертво. С этой напастью церковники бороться не смогли, обратились к властям за помощью. Воевода раславских колдунов собрал да порасспрашивал, и стало известно, что убирать эти ловушки могут только сами же колдуны. Но дело это даже для них нелегкое, опасное. И соглашались не все – тот, кто ловушки ставил, наверняка успел силой чужой напитаться, и как узнает, кто его работу портит – жди беды. Но смельчаки нашлись, и, стоило воеводе передать известие о новой ловушке – ехали помогать. Да возвращались не всегда. Поговаривали, что так хозяева ловушек мстят.

В окрестности Раславы колдунов было не так уж мало, и люди, чтобы не ждать помощи из города, обращались к чужакам, предлагая щедрую плату – со всего поселка гроши собирали. Но, бывало, жадность брала верх и над здравомыслием, и над благодарностью. Заметил народ, что после того, как чужую ловушку одолеют, колдуны слабеют и чародейством своим не всегда могут воспользоваться. И стали отказывать в плате. А несколько раз доходили до воеводы слухи, что в таком-то селе колдуна попросту камнями забили. Отговаривались, что он, мол, сперва помог, а потом угрожать стал, да только ясно было: денег на оплату пожалели. А церковники местные такое поведение оправдывали: мол, пускай зло само себя уничтожает, а мы подсобим. И звали чужаков не только на ловушки, а и с нечистью бороться, водяных да лесовиков изводить. Скоро лесного и водного народа осталось совсем мало. Как и колдунов.

Шли годы, Леон взрослел. После смерти матери он все чаще занимался делами отца, все больше помогал. И воевода нередко брал его с собой, когда ездил по окрестностям. Однажды зимой случилось им заехать в Лучистое – большое богатое село, уютно расположенное в долине на живописном берегу Лесты. Прибыли вечером. Укрытые снегом домики с золотыми квадратами окон казались нарядными и гостеприимными. Староста сам принимал дорогих гостей, накрыл богатый стол в своей светлице, наказав дочери за столом прислуживать, кушанья подавать да сына воеводского вниманием не обделять. Раньше Леон не знал бы, куда деться от смущения, теперь же привык. Не один из отцовских друзей и просто знакомых желал заполучить его в зятья, да и девушки красивого парня не обходили лаской.

У старосты дочка была пригожая – есть, куда взгляд положить. Только вот душу, сердце не зацепила, а потому Леон сосредоточился на разговоре. Он видел, как дядька Яков что-то сказал отцу тихонько и усмехнулся, явно предвкушая нечто интересное. Воевода же словно и не услышал, продолжал беседовать о делах, и лишь после, когда все было обговорено, и староста, расслабившись, велел жене сладкое на стол поставить, сказал вдруг:

– Говорят, вы колдуна поймали.

Староста аж поперхнулся:

– Кто говорит?

– Да люди говорят, – воевода задумчиво покрутил левый ус, – и что этот колдун сейчас у тебя на заднем дворе в сарае сидит.

– Сидит, – обреченно подтвердил староста. – Душегуб проклятый. Надо было его на месте прикончить, так нет – решили разобраться, что к чему. Пожалели. А он ведь детишек малых не пожалел. Вон, у Куличенковых сынок утонул, и у Ивашевых. Других еле вытащить успели.

– Жалко детишек, да если утонули – какое тут колдовство? Это уж родителей спросить надобно, что недоглядели.

– Не скажи, воевода, – покачал головой хозяин. – На речке лед твердый был. Мой брат вчера через реку к кумовьям в Онисимовку ходил, да и рыбаки с утра сидели. А после колдун этот на берегу появился. Детишек к себе подманил, о чем говорил – неведомо, а только они после как зачарованные на реку выбрались да провалились все. Наши-то скоро на помощь бросились – ребят вытаскивать, жаль, не всех вовремя успели…

– А ты уверен, что это действительно колдовство было?

– А иначе как? И с чего б тогда колдун убежать пытался? Мы к нему сперва по-хорошему, за разъяснением, что да как случилось, рядом де был, всё видел, а он от нас – драпать. И в лес. Едва догнали.

Отец с дядькой Яковом переглянулись, словно советуясь.

– Говоришь, вы хотели разобраться, что к чему? – воевода хмыкнул. – Вот и разберемся. Вели-ка его привести.

Пленник оказался не намного Леона старше – невысокий, плечистый, темноволосый. На скуле багровеет след от удара, бровь разбита. Руки связаны за спиной. Стал, широко поставив ноги, оглядел без особого интереса всех, собравшихся в просторной передней. Глаза его в теплом свечном свете казались черными.

– Это ты, значит, колдун? – Алексей Леопольдович вышел вперед, скрестив руки на груди.

Незнакомец ответил ему наглым взглядом в глаза.

– А ты, значит, раславский воевода?

– Верно, – тот кивнул, ничуть не рассердившись. – Что же ты, колдун, чародейством своим не защитился, не сбежал?

Чужак промолчал.

– Может, он и не колдун вовсе? – предположил Яков. – Так, путник чужеземный…

– Колдун он! Точно, колдун! – заверил староста. – Узнали его. Этим летом в Онисимовке ловушка была. Так вот этого самого колдуна они звали ее прибирать.

– И что? Прибрал?

– Прибрал как будто, – староста пожал плечами и, словно оправдываясь, добавил: – Хорошие деньги за это получил.

– Понятно… – басовито протянул дядька Яков. И к пленнику: – Был в Онисимовке?

А тот:

– Был.

– Ловушку прибрал?

– Прибрал.

– Оплату получил?

– Получил, – взгляд чужака с каждым вопросом становился все тяжелее, все темнее.

– А сюда зачем пришел?

– Ни за чем. Мимо проходил.

– Как же, мимо! – возмущенно воскликнул староста. – А зачем ребятишкам голову заморочил? Зачем на верную гибель отправил?

– Ты погоди, погоди, – прервал его воевода. – Пускай лучше сам расскажет. Знаешь, почему ты здесь?

– Знаю, – теперь во взгляде пленника светилась откровенная ненависть.

– Виновным себя признаешь?

– В чем?

– А говорил – знаешь, – усмехнулся Алексей Леопольдович.

– Я здесь потому, что бегаю не слишком быстро, – чужак облизнул пересохшие губы. – И еще потому, что кому-то охота валить с больной головы на здоровую.

– Это у тебя-то здоровая? – с сомнением сказал кто-то.

– Ты хоть понимаешь, с кем говоришь? – встрепенулся младший сын старосты.

На это чужак отвечать не стал – уставился себе в окно. Леону подумалось, что пленник словно нарочно всех злит, но при всем при том на преступника не похож. Ни капли.

– Лет тебе сколько? – продолжал допрос воевода.

– Двадцать.

– Зовут как?

– По-разному зовут.

– Горынычем его зовут, – подал голос старший старостин сын, ровесник Леона, стоявший поодаль. – Говорят, будто он в змея превращаться умеет и девиц сманивает.

Младший отпрыск хихикнул, не сдержавшись: да уж, такому медведю только девиц и сманивать. Не столько для развлечения, сколько, вероятно, на закуску.

– Горыныч, значит, – хмыкнул воевода. – Ну что ж, имя после скажешь. Если захочешь. Лучше расскажи, что ты сегодня утром на берегу делал?

– Ничего не делал. Мимо шел, – стоял на своем чужак.

– С ребятами говорил?

– Говорил.

– О чем?

– Ни о чем. Узнал меня один. Подошли, спросили. Я припугнул, они и отстали.

– А потом что было?

– Потом они на лед полезли.

– А ты что делал?

– Ничего. Я далеко был.

– Помочь не пытался?

– Нет, – пленник насупился. – Там и без меня народу хватало. Всех бы и вытащили, если б те двое под лед не ушли.

– А чего ж тогда он бежал, если невиноватый? – снова вмешался староста.

Незнакомец скривился, давая понять, что вопрос считает глупым. И Леон мысленно согласился с ним: ясное дело, когда беда случилась, а рядом – колдун, так виноватого долго искать не будут. Тем более что по какой-то причине постоять за себя этот самый колдун не сумел. То ли силы растерял, то ли способности у него мирные. Вроде лекаря. Те часто совсем беззащитные, лишь на грамоту княжескую и надеются.

Алексей Леопольдович еще немного порасспрашавал чужака, а потом к старосте обратился.

– Стал бы он детишек губить, если от вас после уйти не смог. Думаю, не виноватый он.

– Так колдун ведь, – покачал головой староста, хотел еще что-то возразить, но понял: воевода уже все решил, и не отступится. Пробормотал только: – Что же я родителям скажу? Тех, кто утоп?

– А с родителями я сам поговорю.

Воевода распорядился, чтобы чужака развязали и вещи отобранные вернули. На дворе стояла глубокая ночь, а потому уезжать никто не торопился. Староста от своего приглашения не отказался, и семья воеводы – сын да брат двоюродный Яков – остались в его доме. Дружину воеводскую в гостевом разместили, и освобожденного пленника определили туда же.

Леон думал, что колдун сбежит потемну, но ошибся. Утром они с отцом, выйдя к седлающим коней дружинникам, заметили у невысокой оградки одинокую темную фигуру. Воевода довольно усмехнулся, но не сказал ничего.

Чужак подошел первым.

– Доброго утра.

– И тебе – доброго, – ответил Алексей Леопольдович. – Горыныч?

– Меня еще Арисом зовут, – неохотно признался тот.

– Арис?.. Хорошо, Арис, ты не останешься в обиде на здешних поселян?

Колдун неопределенно пожал плечами и ответил вопросом:

– Скажи, воевода, ты заплатил за меня?

– За тебя – нет. Но родителям утопших денег дал.

Назвавшийся Арисом снял кошель с пояса, взвесил его, нахмурился. И пообещал:

– К лету верну.

– Зачем? Или вину свою чувствуешь?

Он покачал головой.

– Нет. Не люблю ходить в должниках.

На том и попрощались. Чужак неторопливо пошел себе вдоль реки к лесу, а воевода с дружиной направился сперва тоже по берегу, после свернул к Ручейному. Леон пару раз оборачивался, находил взглядом темный силуэт на фоне яркого, слепяще-белого снега. Человек, бредущий сейчас неизвестно куда по своим чародейским делам, оказался всего-то на три года старше, и Леон поймал себя на том, что хотелось бы ему пригласить чужака в дом да в тепле, у растопленной печи, порасспросить о разном. Много ли колдун захочет рассказать – это уже другой вопрос.

Дорога повернула, долина скрылась, заслоненная обсыпанными снегом деревьями. Леон перестал оглядываться, вздохнул.

– Надо было с собой позвать.

На что воевода, задумчиво подкрутив ус, ответил:

– Думается мне, мы его еще увидим.

Горные вершины на востоке быстро скрывались за лесом, и скоро над тропинкой виднелось только небо – голубое, ясное, – и ветви, одетые пышной листвой.

Леон сошел с дорожки, устало опустился на землю.

– Привал!

Хождение короткими тропами экономило время, но отнимало много сил. И, наверное, не стоило за полдня проходить расстояние, которое верхом мы в прошлый раз преодолели за трое суток.

У Леона под носом была кровь. Перехватив наши с Алиной обеспокоенные взгляды, он вытер ее рукой.

– Все в порядке. Сейчас посижу немного…

– Сегодня дальше не пойдем, – решил за всех Горыныч.

– Правильно, – поддержала я. – И так много прошли. Слушай, Арис, далеко ли до Осинок?

Он огляделся, нахмурился.

– Не очень.

– Я вот думаю, надо бы обещание выполнить, Осинке бусики купить. Чтобы потом сюрпризов не было.

– Бусики! – прошипел Арис и согласился: – Надо. Доберемся до Вершанска, там поищем.

– А денег хватит? – осторожно поинтересовалась я.

Горыныч молча кивнул, огляделся, прислушиваясь. Видимо, лесной гомон, не нарушенный посторонними звуками, его успокоил. Мы перебрались на небольшую полянку неподалеку от тропы. Арис достал из торбы остатки пирога и мясо, и мы вчетвером, уютно расположившись на траве, с удовольствием поели.

Припасов оказалось совсем немного – все, что мы с подругой готовили в Заповедном лесу, съедалось без остатка, а взять еду у хозяина избушки было боязно. Вот и не запаслись.

– Место знакомое, – вдруг сказал Леон. – Кажется, деревня недалеко. Гончаровка?

– Верно, – Горыныч поглядел на него хмуро. – Ты сможешь, если что, на короткую тропу уйти?

Леон кивнул. Арис поднялся, подхватил на плечо свою сумку.

– Я в деревню схожу, еды куплю.

– Сам? – встревожилась Алина.

– Так лучше будет. Ждите здесь, – и ушел.

Солнце светило, его лучи согревали, клонило в сон. Растянувшись на траве, я наблюдала, как колышет легкий ветерок резную зелень листвы. Алина с Леоном сидели рядом и о чем-то говорили, но очень-очень тихо. Их разговор явно не предназначался для чужих ушей.

Земля еще не прогрелась настолько, чтобы лежать на ней без подстилки. Намереваясь достать каремат, я села, потянулась к рюкзаку…

В тени на краю поляны стояла высокая фигура в серо-зеленом плаще. Длинные полы едва заметно шевелились от ветра.

Я сдавленно вскрикнула. Леон и Алина обернулись, послышался испуганный возглас подруги. Мужчина вскочил, выхватил меч и… опустил его.

Фигура качнулась вперед на полшага. Широкий капюшон скрывал лицо. Или его отсутствие.

– Уходите, – негромкий властный голос исходил словно бы отовсюду, из окружающего полянку леса.

Страж? Но…

– Женя, бери рюкзак, – скомандовал Леон. – Уходим.

Фигура шевельнулась, подняла руку, указывая направление. Впрочем, руки мы не увидели: широкие складки полностью скрывали ее, не оставляя на виду даже кисти.

Шли сперва через заросли, потом под ноги нырнула узенькая тропка. Страж следовал за нами, но держался на расстоянии.

– Ой, – Алинка вдруг остановилась, согнулась, схватилась руками за живот.

Леон придержал ее за плечи, заглянул в лицо:

– Что случилось?

– Похоже… – подруга посмотрела на меня несчастными, измученными глазами, – похоже очень… Как аномалия.

– Где? – удивилась я.

– Здесь, – уверенно сказал Леон. – То-то страж нас и прогоняет, – и снова наклонился к Алине: – Ты сможешь идти?

– Да, – она вздохнула, переводя дыхание. – Кажется, отпустило… Да, смогу.

Силуэт стража двигался позади – не приближался и не отставал. Значит, еще не отошли на нужное расстояние… Стоит поспешить, ведь когда проявится аномалия, мы можем появиться в ней и посреди оживленной улицы, и оказаться замурованными в фундамент какой-нибудь высотки. Варианты еще менее приятные я старалась не представлять, сдерживая так некстати разыгравшееся воображение.

Речка – неширокая, с темной непрозрачной водой – преградила дорогу. Моста поблизости не было.

– И что? – обернулась я к Леону. – Поплывем?

– Умеете? – получив утвердительный ответ, мужчина снял рубашку, разулся. – Тогда поплывем. Вещи я сам переправлю.

Мы с Алиной быстренько разделись до белья, зашли в прохладную воду и поплыли. Подруга добралась до берега раньше. Когда Леон с рюкзаком над головой выбрался на сушу рядом с ней, вид у моих спутников был смущенный. Оба старательно отводили взгляды, предпочитая смотреть вместо этого на кого-то другого, и нельзя сказать, чтобы меня это устраивало – не каждый день все-таки предстаешь перед мужчиной своей мечты в мокром нижнем белье.

Есть ли время на переодевание – мы не знали, поэтому я и Алина накинули рубашки, чтобы не смутить случайного прохожего. Фигура стража виднелась на покинутом нами берегу, но после он каким-то необъяснимым образом оказался уже на этом и по-прежнему следовал за нами. А потом вдруг остановился.

Мы не оглядывались, и увидели замерший поодаль серо-зеленый силуэт, лишь взобравшись на склон невысокого холма, покрытого лесом.

– Он больше не идет за нами, – прошептала Алина.

– Значит, мы ушли достаточно далеко, – рассудил Леон. – Можно остановиться.

И тут я вспомнила про Горыныча. Ведь он отправился за едой в деревню. Интересно, оттуда стражи увели людей, или Гончаровка не попадет в аномалию?

– Надеюсь, он нас найдет, – сказал мужчина, словно в ответ на невысказанное беспокойство. – Подождем на границе.

– Жень, – Алина тронула меня за руку. – Пойдем пока, переоденемся.

Позади нас были холмы и балки, впереди – фигура в серо-зеленом плаще, лес, в котором пряталась речка, и яркое небо в белых барашках облаков.

Все изменилось внезапно. Там, где только что стоял страж, красовался забор частного дома. Пригород резко прерывался стеной высоток, которые спускались вдоль широких улиц к набережной. Нам были видны зеленые газоны, гранитный берег с парапетом, но… реки не было. Мосты поднимались на мощных опорах и таяли в воздухе. Автомобили по ним уезжали в никуда и появлялись тоже из ниоткуда. В аномалии оказалась лишь половина города, за набережной начинался лес, можно было даже разглядеть тропу, по которой мы не так давно прошли.

Жутковатый вид оборванных мостов и выныривающих из воздуха острокрылых чаек слегка подпортил радость от встречи с родным миром. Хотя куда больше меня волновало отсутствие Ариса. Но, вопреки опасениям, Горыныч не заставил себя долго ждать – не прошло и получаса, как Алина заметила его пробирающимся через заросли в овраге за нашими спинами.

– Что, пойдете? – с ходу спросил он, кивнув на город, убегающий вниз от холма.

Мы дружно воззрились на Леона.

– Нам бы аптечку пополнить, – напомнила я тихонько. – И… обещанный подарок для Осинки заодно купим.

– На денька два, не больше, – поддержала меня Алина.

Леон улыбнулся и кивнул:

– Конечно, пойдем.

Мобильные телефоны и у меня, и у Алины требовали подзарядки, но родители предусмотрительно купили нам телефонные карточки. Автомат отыскался довольно быстро, я набрала код родного города, домашний номер… С того времени, как мы с Алиной попали в другой мир, я частенько забывала делить дни на будние и выходные. А в нашем мире, похоже, был рабочий день, трубку дома никто не брал. К счастью, номер маминой мобилки я заучила наизусть.

– Мама! Мамочка, это я! Да-да!.. Ну, не плач, пожалуйста! У нас с Алиной все в порядке. Правда. Нет, мы не одни. С друзьями. Да… Нет, не надо. Не надо приезжать. Мы недолго пробудем здесь, не больше двух дней. Не хочу, чтобы вы зря ездили. Нет, все хорошо, правда, просто… дела.

Мы проговорили не так-то долго – около получаса. Я все думала, что надо не забыть сегодня же купить новую карточку: пусть будет на всякий случай. А в том городе, куда мы попали, папа частенько бывал в командировках и, когда я перезвонила ему, обещал связаться с хозяйкой, у которой пару раз с сотрудником снимал квартиру. Еще рассказал, что они с мамой, помня мой спешный рассказ о стеклянных шарах, исполняющих желания, попытались узнать хоть что-нибудь. Поначалу было непросто, странные вопросы воспринимались как глупая шутка, но, в конце концов, кто-то написал моему отцу о том, что давным-давно видели одного старика, уверяющего людей, будто его стекляшки могут исполнить их сокровенные желания. А позже родные и друзья тех, кто оказался в другом мире вместе со всем населением города Иванцово, подключились к поискам. Нельзя сказать, чтобы люди очень уж верили, что эти «стеклянные чудеса» на самом деле существуют, но для многих это была единственная надежда.

Алина еще говорила по телефону, а я отошла в сторонку. Через десять минут надо перезвонить папе, узнать адрес квартиры, где мы сможем остановиться, и цену. Банкоматная карточка была надежно спрятана в одном из внутренних карманов рюкзака, и я собиралась снять столько денег, сколько понадобится заплатить за квартиру, плюс еще на пропитание – не больше. Неизвестно, вдруг аномалия исчезнет до ночи?

Леон отошел от телефона-автомата, чтобы не смущать Алину во время разговора с родителями, и с интересом наблюдал за прохожими. Наверняка их одежда казалась ему странной, но удивляться мужчина не спешил: другой мир, другие обычаи… Когда мимо прошла молоденькая девушка в мини-юбке, Леон очень постарался не провожать ее взглядом.

Арис на людей смотрел с напускным равнодушием, а мне все казалось, что он кого-то высматривает.

– У тебя кто-то остался в этом мире? – спросила.

Он покачал головой. Перехватил внимательный взгляд Леона и отвел глаза.

Банкомат нашелся буквально за углом. Я перезвонила отцу, узнала адрес и, выспросив у людей, как туда добраться, повела друзей на троллейбусную остановку.

Нам повезло, квартира оказалась в той части города, что попала в аномалию. Небольшая, однокомнатная, с просторной светлой кухонькой и балконом, с которого открывался вид на зеленую балку и далекую набережную. Вид немного жуткий, потому что в сумерках ряды огней над мостом обрывались, и яркие потоки машин по-прежнему курсировали из ниоткуда в никуда, словно кто-то откусил кусочек этого тихого и спокойного мира, и на его месте теперь расстилалась непроглядная чернота. Свет города мешал разглядеть в этой черноте лес, уходящий к горизонту.

Оказавшись в квартире, мы с Алиной едва не подрались за право первой забраться под душ. В итоге я уступила. Пошла на кухню, включила телевизор, поставила на конфорку чайник. Подумала и набрала воды в кастрюлю. Сегодня вечером мы решили сварить вермишель. И хотя Алина порывалась соблазнить меня на приготовление более изысканного ужина, желания чистить картошку на ночь глядя ни у кого не возникло.

Пощелкав кнопками на пульте телевизора, я оставила новости – узнаю хоть, что в родном мире делается. Но прислушиваться как-то не получалось. Мобильный стоял на подзарядке, чайник медленно закипал, в ванной уютно шумела вода. Все было так привычно, словно я вернулась домой после недельного отпуска. А ведь уже больше года мы с Алинкой странствуем по просторам мира, где не знают ни электричества, ни атомной энергии, где до сих пор водятся русалки, лешие и, стараниями наших ученых, теперь еще и колдуны.

Конечно, мир Леона красив и полон волшебства, пусть и не всегда доброго, но… Почему же душа радуется при виде шумного города, расцвеченного вечерними фонарями, каменных стен высоток и потоков машин на шумных улицах?

– Женя, – тихо позвал Леон, я подняла голову. – Что-нибудь случилось?

Когда Алина ушла купаться, они с Горынычем остались на балконе и о чем-то разговаривали, теперь же оба стояли на пороге кухни.

– Нет, – покачала головой. – Просто… немного грустно.

Как оказалось, грустно было не мне одной. Ночью я проснулась, услышав тихие всхлипы. Мы с Алиной лежали на одной широкой кровати, я обняла подругу. Мужчины тоже проснулись, но за ширму, отделявшую нашу постель от комнаты, никто так и не заглянул. И ничего не спросил.

Утром все вчетвером составили список того, что необходимо купить в аномалии. Первыми в этом списке стояли бирюзовые бусики для Осинки. Адрес ближайшего ювелирного магазина, где можно найти изделия из полудрагоценных камней, для меня узнал отец, и мы, закинув за плечи полностью собранные сумки, отправились туда.

Бусы из бирюзы лежали в отдельной стеклянной витрине: небесно-голубые, зеленоватые, блекловато-синие, с сеточками черных прожилок. Цена впечатляла, но подарок Осинка попросила не просто так, целебные листья с подола ее платья стоили, пожалуй, куда дороже.

– Такие подойдут? – спросила я Ариса, стоявшего за моей спиной.

– Подойдут.

– А какие лучше? Она, вроде, голубые хотела.

– Да все равно. Главное, чтобы настоящая бирюза.

Да уж, фальшивку Осинка почувствует непременно. И обидится. А после знакомства с Ульяной мне очень не хотелось давать дочери леса повод для жалоб и обвинений в неисполнении обещаний.

– Иранская бирюза. Натуральная, не подкрашенная…

Мы обернулись на голос. Продавец – немолодой дядечка в сером костюме – смотрел на нас, тщательно скрывая удивление. Если мы с Алиной были одеты вполне по-городскому, про Ариса и Леона такого нельзя было сказать.

– Точно натуральная? – на всякий случай переспросила я и потребовала: – Покажите.

На прилавок осторожно выложили одну за другой три низки бус. Я растерялась, но тут на помощь пришел Леон.

– Можно? – он поднял бусы, внимательно приглядываясь к камушкам, ощупывая их кончиками пальцев. Потом взял другие, третьи, осмотрел их точно так же придирчиво. И подытожил: – Похоже, не подделка.

Объяснять ему, что современную подделку разоблачить можно, пожалуй, только в химлаборатории, я не стала.

Остановили выбор на камнях небесно-голубого цвета. Рассчитались карточкой.

– Деньги верну, – пообещал Горыныч уже на улице, когда вышли на крыльцо.

– С какой стати? – удивилась я. – Мы ведь вместе с Осинкой договаривались.

Арис не стал спорить, но мое возражение явно не принял во внимание.

– Красивые бусы, – похвалила Алина мой выбор. – Думаю, ей понравятся.

– Надеюсь. Хотя дама она привередливая.

Мы шли по улице мимо витрин магазинов, мимо ларьков и рекламных вывесок. Люди, оглядывались на нашу четверку, нагруженную рюкзаками и дорожными сумками.

– Теперь ищем аптеку! – скомандовала Алина, и мы дружно завертели головами, озираясь по сторонам. Зазевавшись, я едва не налетела на женщину в элегантном костюме, только что вышедшую из дорогого магазина. Леон вовремя придержал меня за руку.

– Извините, – пробормотала я.

Женщина поглядела на меня из-под полей шляпки, повернулась к моим спутникам и замерла. Ее лицо – не юное, но ухоженное и красивое, исказила гримаса не то ужаса, не то отвращения.

– Ты?.. – выдавила она. – Опять ты!

Алина с Леоном изумленно переглянулись, Арис попятился.

Рука незнакомки потянулась к шее, пальцы сгребли цепочку, на которой сверкнул золотой крестик.

– Уйди! Уйди! Сгинь!

К нашему удивлению, ее просьба возымела действие. Горыныч развернулся и быстро пошел по улице, едва не расталкивая встречных прохожих.

– Господи, прости меня, прости! – шептала незнакомка, вцепившись в свой оберег. Из стоящего рядом автомобиля выскочил молодой мужчина в строгом костюме, за ним – девушка с длинными темными волосами.

– Мама, что случилось? – взволнованно спросила она.

Объяснений мы дожидаться не стали и поспешили вслед за Горынычем, который успел скрыться из виду.

Арис сидел на бордюре у фонтана, смотрел прямо перед собой и выглядел почти спокойным. За его спиной в водных брызгах цвела радуга.

Леон придержал нас, заставляя сбавить шаг.

– Что это было? – шепотом спросила у него Алина. – Кто эта женщина? Ты знаешь?

Он кивнул. В это время мимо нас пробежала темноволосая девушка в голубых джинсах и ярком топике. Она остановилась напротив Горыныча, уперев кулаки в бедра, и, когда тот соизволил обратить на нее внимание, закричала:

– Что тебе от нас надо? Почему ты нас преследуешь? Зачем изводишь мою мать? Отвечай, слышишь!

Арис смотрел на нее молча. Девушке это не понравилось.

– Оглох, что ли? – она прищурилась. – Сейчас Вовика позову, он с тобой по-другому поговорит!

Горыныч оживился и с каким-то мрачным удовлетворением предложил:

– Зови.

Леон решил вмешаться. Подошел к Арису и тихо попросил:

– Не надо. Пойдем отсюда.

Тот неожиданно легко согласился, поднялся с бортика. Но уйти не получилось – рассерженная девица преградила дорогу.

– Я хочу знать, зачем ты нас преследуешь!

– Никто вас не преследует, – устало отмахнулся Арис.

– Неправда! Ты следишь за нами! Ты следишь за моей мамой! В какой бы город она не приехала – везде ты! Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы она с ума сошла? Она же и так постоянно таблетки пьет и в церковь ходит, и по врачам… Мало тебе?

Горыныч попытался ее обойти, но девочка оказалась настойчивой. Не обращать на нее внимания не получалось. Арис остановился, глядя на нее сверху вниз. Нахмурился.

– Ты меня раньше видела?

– Да. Издалека, – она тряхнула волосами. – Что тебе надо от мамы? Кто ты такой вообще?

– Вот у матери и спроси.

– Ах ты… – девушка сжала свои маленькие кулачки. – Она думает, что видит призрак своего первого мужа. Но она же не виновата в том, что он умер! Он просто болел! – на глаза ее навернулись слезы. – Пожалуйста, оставь нас в покое. Не мучай маму!..

Девушка быстро вытерла глаза ладошкой. Горыныч вздохнул.

– Передай матери, что я не ищу встреч. Так случается не по моей воле. И еще, – он запнулся, – мое имя… Валентин.

Похоже, девушка, как и я, мало поняла. Но рядом просигналил подъехавший автомобиль, и она отошла к дороге. Молодой мужчина в костюме вышел ей навстречу, открыл дверь и прежде, чем скрыться, окинул внимательным взглядом и Горыныча, и нас. Некоторое время автомобиль так и стоял у тротуара, за тонированными стеклами невозможно было разглядеть, что происходит внутри. Но вот машина тронулась. Арис проводил ее взглядом…

– Я догоню, – сказал он Леону. Тот не стал спорить и повел нас с Алиной вдоль проспекта. Я волновалась и то и дело оборачивалась, но Горыныч не терялся из виду и медленно шел позади, равнодушно поглядывая на проезжающие машины.

Начал накрапывать дождик. Арис догнал нас у подъезда, и домой пришли все вместе. Перебрали покупки. Я поставила чайник и принялась мыть оставшуюся с утра посуду.

Арис так и сидел за столом, задумавшись о своем, Леон с Алиной ушли в комнату. Когда после я направилась туда же, то увидела их на балконе: два силуэта за прозрачной занавеской слились в долгом поцелуе…

И вернулась обратно на кухню, не желая становиться свидетелем чужих ласк или мешать.

«Хочешь быть вместо меня! Хочешь, чтобы меня не было!..»Я тряхнула головой, но вкрадчивый голос дочери леса, притворившейся моей подругой, все еще стоял в ушах.

От размышлений спасло резкое пиликанье мобильника. Даже Арис встрепенулся.

– Алло!

– Женечка, это я! – послышался голос мамы. – Вы дома? То есть – на той квартире, адрес которой дал папа?

– Да.

– Женя, мы с папой решили приехать. Мы уже здесь, на вокзале. Сейчас возьмем такси и едем к вам! И с нами Елена Витальевна. Дядя Сережа приехать не смог, он в командировке, далеко. Не успевал. Так что мы втроем. Скоро будем!

– Хорошо. Ждем.

Как все-таки замечательно, что они решили устроить сюрприз! Изумление медленно уступало место радости.

– Женечка, я слышала – телефон звонил? – Алина появилась на пороге кухни.

– Да, – улыбаюсь. – Родители. Мои и твоя мама. Они уже здесь, в городе. Скоро приедут.

Прибирать было особо нечего, но мы старались. Леон и Арис не то чтобы не обрадовались – они как будто немножечко испугались и спешно приводили себя в порядок – по очереди приглаживали волосы у зеркала в ванной, стараясь, чтобы ни я, ни Алина их за этим занятием не застали.

Через минут двадцать в дверь позвонили.

После приветствий, объятий, знакомства, во время которого папа очень серьезно и немножечко подозрительно разглядывал наших друзей, прежде чем пожать им руки, все направились в комнату. А потом мамы вспомнили, что привезли нам всяческих вкусностей, да и вообще, что надо бы нас, бедных, в кои-то веки накормить нормально, и отправились на кухню. Мы с Алиной помогали, заодно рассказывая о своих приключениях. Правда, наш рассказ более походил на веселую и красивую сказку, потому как о страшном и даже неприятном вспоминать не хотелось.

Родители уже давно не ставили под сомнение рассказы о колдовстве и прочих невероятных для нашего мира вещах. Если поначалу им казалось, что мы немного перегибаем палку, то после первого нашего с Алиной исчезновения у них на глазах нам верили безоговорочно.

Леона родители разговорили быстро, а папе даже удалось перекинуться парой слов с Арисом. Но в основном мужчины молчали, и лишь изредка Леон дополнял наши рассказы. Кушать наготовленные мамами в рекордные сроки вкусности тоже поначалу стеснялись, но, вероятно, не я одна соскучилась по нормальной еде.

– Женя, – сказала мама, когда нам удалось на несколько минут остаться вдвоем на кухне, – мне показалось, что Алина и Леон… пара? Да?

Мне оставалось только похвалить ее за наблюдательность.

– А ты? – мама заглянула мне в лицо. – Ты и?..

Она явно намекала на Ариса. Надо же у мамы фантазия!

– Ну что ты! Я пока сама по себе. Своя собственная.

Мама рассмеялась, но непонятно было, порадовал ее мой ответ или наоборот.

Ночью мужчины устроились спать на кухне. Не оттого, что они бы стеснили нас, оставшись здесь, но… кто-то из них, наверняка мой папа, решил, что нам, дамам, есть о чем посекретничать. Так и вышло. Мы с мамой расположились в нише на кровати, Алина с тетей Леной – на диване. За окном было только небо, подсвеченное городскими огнями: сине-фиолетовое, словно занавесью задернутое влажным туманом.

С того времени, как мы с Алиной ушли в вольное плаванье по чужому миру, взгляды родителей на жизнь вообще очень изменились. Никто и не подумал упрекать нас, что мы путешествуем в такой компрометирующей компании. Может, с чьей-то точки зрения это и не совсем прилично, зато безопаснее, чем одним. Но про наших спутников мамам хотелось выведать как можно больше. Из ночного разговора я узнала, что Леон, оказывается, мой ровесник. А ведь никогда бы не подумала…

Наутро мы, выспавшись и позавтракав, собирались в путь. Пока мамы паковали еду, половину которой мы с Алиной отказались тащить, и теперь ее грузили в сумки Леону и Арису, папа отвел меня в сторонку.

– Хорошие ребята, – серьезно сказал он, и стало ясно, что ночью допрашивали не только нас с подругой.

Город давно проснулся, начался обычный рабочий день. Солнце медленно разгоняло туман, и вскоре от ночной сырости не осталось и следа. Мы шли к границе аномалии, той, которая проходила по берегу реки. Широкий проспект спускался к нарядной набережной с зелеными газонами, клумбами, фигурными лавочками и парапетом с литыми чугунными вставками, за которым, чуть ниже уровня гранитного берега, зеленела трава в меленьких цветочках, и начинался лес. Пахло рекой, которую видели наши родители, прожорливые голуби прыгали по тротуару, выпрашивая семечки.

– Как только появится возможность – звони обязательно, – в который раз напутствовала меня мама. – Вместе держитесь, поодиночке никуда…

Визг тормозов заглушил окончание фразы. Черный автомобиль резко вывернул на встречную полосу и припарковался у бордюра недалеко от нас. Стройная женщина в строгом светлом костюмчике и шляпке неторопливо выбралась из машины. Чуть помедлив, прошла мимо цветущих клумб и остановилась немного впереди.

Мы с Алиной узнали ее сразу и переглянулись – незнакомка явно ждала, пока мы подойдем ближе. Тень от полей шляпки скрывала взгляд, но не было сомнений, что женщина смотрит на Ариса.

Горыныч замедлил шаг и остановился.

– Валентин? – женщина чуть наклонила голову, уголки губ опустились в горькой усмешке.

– Идем, – прошептал Леон, тактично увлекая нас дальше, вдоль набережной. Было любопытно, но… мы остановились в отдалении, чтобы не слышать разговора.

– Кто это? – спросила мама.

Я пожала плечами и обернулась.

Незнакомка стояла почти неподвижно, словно статуэтка. Только губы двигались. И пальцы слегка теребили ремень миниатюрной сумочки, оплетающий запястье. Арис коротко ей отвечал.

Вот женщина что-то спросила. Наверняка спросила – чуть подалась вперед, словно ожидая ответа. Блеснула миниатюрная пряжка на тулье. Арис покачал головой. Тогда незнакомка открыла сумочку. Глядя на Горыныча, можно было подумать, что женщина собирается достать оружие. По крайней мере, наш спутник явно ожидал чего-то подобного. Но вместо этого в ухоженных пальцах оказался небольшой бумажный прямоугольник. Женщина протянула его Арису. Тот колебался, но потом вдруг усмехнулся и взял. Спрятал в карман. Кивнул, прощаясь и, развернувшись, направился к нам.

Женщина провожала его взглядом – верхняя половина лица скрывалась в тени, губы сложились в тонкую черточку сожаления. Потом развернулась и пошла к автомобилю, из которого выскочил молодой парень в костюме, чтобы распахнуть дверцу перед своей хозяйкой. Незнакомка больше не смотрела в нашу сторону. Горыныч тоже не оглядывался.

Людей было немного. Мы остановились у парапета, попрощались, очень стараясь обойтись без слез. И попросту перелезли перила. Наверное, это странно и страшно – видеть, как твоя дочь выпрыгивает в реку и исчезает в воздухе… Мама так и не привыкла к этому. С трудом отведя взгляд от родителей, замерших на гранитном берегу, я поправила лямки рюкзака на плечах и, глядя себе под ноги, пошла вслед за подругой и Леоном сквозь подлесок в тень пушистой зеленой кроны.

Рассчитаться с Осинкой решили сразу, как только отошли подальше от аномалии.

– Как звать будем? – спросила я и, не дожидаясь ответа, закричала: – Осинка! Осинка, выйди к нам, пожалуйста!

Горыныч нахмурился, потер метку на руке, огляделся.

– Осину, что ли, найти да по стволу постучать? – задумчиво произнес он.

– Попробуй, змеиный брат… – тоненький голосок послышался совсем близко и так неожиданно, что мы встревоженно обернулись.

Осинка в зеленом платье из листвы стояла в тени деревьев, но солнечные блики падали на ее лицо и отражались огнем в золотистых глазах.

– Что это ты деревце мое обижать вздумал? – ее тонкие брови сошлись к переносице, но лицо не казалось сердитым. Скорее, ей было весело. Потом дочь леса углядела Алину и Леона. При взгляде на сына воеводы в ее глазах появился неподдельный интерес.

– Кого это ты мне привел, змеиный брат? – промурлыкала она.

– Не тебе, успокойся, – осадил ее Горыныч. Осинка обиженно посмотрела на него.

– А чего звал тогда?

– Подарок тебе обещанный принес. Вот, держи, – и протянул ей на ладони низку бирюзовых бус.

Глаза дочери леса загорелись, но она, как могла, скрывала от нас свою радость. Подошла медленно, вальяжно, покачивая бедрами, поводя плечами, протянула белую ручку и сцапала бусы длинными тонкими пальчиками.

– Голууубенькие, – проговорила она, любуясь камнями. – А я зелененькие хотела.

– Разве? – шепотом спросила я.

Арис в ответ легонько качнул головой, призывая не обращать внимания и молчать. Осинка тем временем налюбовалась на подарок, потом подошла к Леону, протянула бусы ему:

– Помоги украшение надеть.

Мужчине от такого предложения было немного не по себе, но он принял бусики и, обвив их вокруг тонкой Осинкиной шеи, застегнул золотую застежку. Дочь леса игриво поглядела на него через плечо:

– Спасибо, – и наклонила голову, разглядывая, красиво ли смотрятся на ее бледной коже небесно-голубые камни.

– Хороши, – сказала она наконец. – Голууубенькие… мне идут. И крууупненькие. Куда лучше, чем у Березки!

Она еще покрасовалась перед нами, повертелась – и ушла в лес, напоследок пригласив Леона приходить почаще и звать непременно ее, а ни в коем случае не Липку и уж тем более не постылую соперницу Березку.

– А эта пусть не приходит! – фыркнула она на Алину. И наморщила аккуратненький носик: – Мне она не нравится.

– Это почему же я ей не понравилась? – немного обиженно спросила подруга, когда мы вышли на короткую тропу, намереваясь к вечеру дойти до Вершанска, если не дальше.

– Ревнивая она, – отозвался Арис.

– Это верно, – Леон обернулся. – Дочери леса красивых девушек не любят.

– Понятно, – Алина порозовела от нечаянного комплимента.

– Понятно, – эхом повторила я. И вздохнула тихонько: – На меня она так не фыркала…

Город обходили по околице, чтобы не уйти далеко от короткой тропы, найденной Леоном. День был не рабочий, люди к вечеру стягивались на посиделки да по гостям. Группка молодежи прошла мимо, оживленно переговариваясь. Что-то в их беседе заинтересовало Горыныча. Он приотстал, сказав, что догонит.

Минут через десять Арис подошел к Леону.

– В город каменную голову привезли.

Леон побледнел.

– Где?

– На центральной площади.

Вершанск был городом по нашим меркам маленьким, по тамошним – довольно большим. Воскресный день народ проводил в гуляниях, и в центре было людно. Вот только одно место на площади веселые компании обходили стороной. Там, на гранитном постаменте, стояла каменная голова с отломанными усами – видимо, они мешали установить это своеобразное украшение. Трещина от неровного скола на шее пересекала подбородок и тянулась к губам.

Лицо это не показалось мне знакомым, но мы все как-то сразу поняли, что это – не работа скульптора, а голова живого человека, когда-то обращенного в камень.

Группки любопытствующих изредка подходили к постаменту, рассматривали голову. Чтобы не привлекать внимания, Леон подошел вместе с другими. Мы видели, как он подобрал какой-то камушек и сунул в карман. Потом, следуя за теми же людьми, оказался у здания городского совета. Над крыльцом, под охраной сурового стража, был вывешен пергамент с княжеской печатью.

– Что там? – спросил Арис, когда Леон догнал нас на неширокой улочке.

– Указ князя. Если до конца месяца я не сдамся, моего отца ждет та же участь, что и… – он запнулся и не сразу смог договорить. – Тех, кто пришел со мной на Раславскую площадь, уже не спасти. Их головы отправили в крупные города княжества.

– Заманивают, – пробормотал Горыныч.

– Да, – Леон поднял взгляд к небу, прищурился. – Они не ждут, что я сдамся. И… ты правильно сказал, заманивают.

Костер не понадобился – родители дали нам в дорогу столько еды, что Арисова сумка распухла до невозможности. Сидели в темноте на маленькой полянке, вокруг которой уже привычно шелестел в траве ползучий караул.

Леон достал из кармана камушек, повертел его в пальцах, положил на землю. Вынул меч. И очень осторожно коснулся своей невзрачной находки лезвием.

Там, где был камень, теперь лежала неровно обрезанная прядь светлых волос.

Горыныч молча передал другу спичечный коробок. Волосы быстро сгорели, остался лишь запах.

– Я пойду в столицу, – тихо сказал Леон.

– Один? – уточнил Арис. – Уж не сдаваться ли?

– Нет. Я… – он вздохнул. – Не знаю, что я смогу сделать сам, но у отца были надежные люди и в столице. Купец Феодор как раз должен вернуться с южных земель.

– Неужели ты действительно собрался идти без нас? – встрепенулась Алина.

– Я не вправе подвергать вас опасности.

– Но тебе может понадобиться помощь! – возразила подруга. И повернулась к Горынычу: – Ты ведь его не оставишь, правда?

Арис помолчал немного, и подытожил:

– Вместе пойдем.

Спорить больше никто не стал.

Чем ближе к столице, тем меньше удавалось идти короткими тропами, и вскоре мужчины решили, что надо пересесть на лошадей. До обозначенного в княжеском указе срока оставалось чуть более недели, а именно – девять дней. Слишком мало, чтобы позволить себе медлительность.

Достать получилось только трех лошадок, мы с Алиной сидели вместе, и для меня езда верхом позади подруги превратила путешествие в мучительное и одновременно скучное времяпровождение. Но зато через три дня мы въехали в гостеприимно распахнутые ворота стольного града.

Дом купца Феодора стоял недалеко от центра, на широкой улице, обрамленной высокими резными заборами таких же немаленьких зажиточных домов. Каменный, с узорными ставнями, он и снаружи казался внушительным, а внутри был уютным и просторным. Широкая лестница от входа поднималась на второй этаж, по стенам висели шкуры, оружие. Лавки также были накрыты шкурами и покрывалами с длинными кистями. Строго, просто, богато… Сам Феодор – статный мужчина средних лет – вышел к нам сразу же, как только ему передали приветствие от Леона. Одет он был также просто, но дорого: сорочка с искусной отделкой подпоясана широким кушаком, штаны простого кроя заправлены в высокие кожаные сапоги с вышивкой по голенищу. Серые глаза внимательно смотрели из-под густых бровей.

Купец обнял Леона, как родного, Арису руку пожал. Велел слуге стол накрывать, чтобы гостей с дороги накормить-напоить, а тем временем повел нас наверх.

В широкой комнате стоял стол и массивные стулья, да лавки у стен, покрытые пестрыми ткаными дорожками. На стенах, как и внизу, шкуры и ковры – наверное, не столько для красоты, сколько для тепла.

– Присаживайтесь, – коротко предложил купец, и, придвинув стул, сам устроился во главе стола. Начал сразу и без обиняков: – За воеводой пришли?

Мы дружно кивнули, хотя ни мое, ни Алинкино мнение его не интересовало – Феодор смотрел только на мужчин.

– Гиблое это дело, – он прищурился, огладил темную бороду. – Охраняют его так, что и мышь незаметно не проскочит. И стража, и колдуны.

– Ты знаешь, где он? – удивился Леон.

– А то! – пробасил купец. – В городе о том каждая собака знает. Поставили воеводу на Судейской площади, в самом центре. Уже, почитай, недели две там стоит.

– Прямо на площади? А ты уверен, что это – он?

– Что ж я, Алексея Леопольдовича не узнаю? – возразил купец. – Привезли его из Свято-Георгиевской обители церковники тамошние под охраной княжеских дружинников, да в тот же день еще повозок восемь в столицу въехало. Оказалось, там ваши раславские городские стражники. Окаменелые все. Выставили их в ряд на Судейской площади, приговор зачитали, а после стали им головы рубить. Не расколдовывая. Так, каменных, и обезглавили. И говорят, головы эти в разные города разослали вместе с приказом князя тебе сдаться до конца месяца.

Леон с Горынычем переглянулись. А Феодор тем временем поднялся.

– Погодите. Есть у меня кое-что, что вам показать надобно, – и вышел.

Тяжелые шаги купца стихли. Слышно было, как лают собаки за домом, как поднявшийся ветер гремит ветвями о голые каменные стены.

– На Судейской площади не воевода, – сказал вдруг Горыныч.

Леон встал из-за стола, подошел к окну.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что не стали бы его на обозрение выставлять. А вдруг бы мы колдуна нашли да расколдовали?

– Если его действительно так охраняют, отец не смог бы сбежать. Даже если б расколдовали.

Арис пожал плечами:

– Это еще неизвестно.

– И ведь Феодор отца узнал.

– Копию сделать могли, – подала голос Алина, мы обернулись к ней. – Привезли сюда фальшивку, чтобы Леона заманить, а настоящего воеводу в другом месте спрятали.

– В обители? – Леон нахмурился, постучал пальцем по оконной раме. – Все равно надо бы проверить…

За дверью вновь послышались шаги, а вскоре и сам Феодор вошел в комнату, слабо освещенную последними лучами, пробравшимися в небольшое окно. В руках его было что-то маленькое, завернутое в платок. Положив сверток на стол, купец неторопливо развернул тонкую ткань, и мы увидели на ней серый каменный палец. С неровным сколом вместо нижней фаланги.

Леон с Арисом склонились над столом, мы с Алиной предпочли интересоваться издалека.

– Эти оболтусы, когда выгружали его – воеводу – на площади, не углядели. Он и упал, – объяснил Феодор. – Слава Богу, цел остался, только палец и откололся. Один шустрый монашек его живенько подобрал и под рясу спрятал. Да я приметил, а после к монаху подошел и выкупил палец этот. Не знаю, пригодится ли. На всякий случай.

Леон и Арис смотрели друг на друга, словно договариваясь о чем-то, потом сын воеводы вынул меч.

Алина зажмурилась.

Лезвие меча коснулось лежащего на столе обломка.

И ничего не произошло.

Леон попробовал еще раз. И еще. И только после спрятал меч в ножны.

Феодор сам предложил нам остаться у него. Мужчины собирались посетить Свято-Георгиевскую обитель и наверняка считали, что, пока будут вызволять воеводу, мне и Алине лучше остаться в доме купца. Но сперва Горыныч решил сам съездить на разведку. Он уехал на следующее утро и обещал вернуться не ранее, чем через сутки.

Мы ждали дольше. Ходили по просторному купеческому дому, рассматривая висящее на стенах оружие – мечи, палаши, сабли, кинжалы и кортики, луки и арбалеты. Хозяина такое внимание не раздражало. Он показывал нам разноцветные ковры с диковинным орнаментом, шкуры: медвежьи, лисьи, волчьи… Зверей было жаль, но Феодору мы о том не говорили.

Сутки прошли, а Горыныч не вернулся. На душе стало неспокойно. Мы знали, что Арис сам в обитель не сунется, змей пошлет, и все равно волновались: мог ведь и на разъезд напороться, и в окрестностях монастыря не безлюдно – вдруг встретит кого?

На третий день мы сидели за столом все в той же комнате с застеленными пестрыми дорожками лавочками и убранными коврами стенами. Хозяин ушел по делам сразу же после обеда. Алина допивала компот, я рассеянно ковыряла ложкой в тарелке с остатками прикрашенного вареньем творога, Леон смотрел на отполированную столешницу и о чем-то думал… В это время дверь распахнулась, и Горыныч появился на пороге – усталый, растрепанный, рубашка в грязи. Вошел, как ни в чем не бывало, притворил за собой дверь.

– Вернулся, – Леон радостно поднялся навстречу. – Ну как, есть новости?

– Есть, – Арис нахмурился и уставился почему-то на меня. – Надо проверить кое-что… Поедешь со мной?

– Куда?

– За город.

– Сейчас?

Кивнул.

– А может, все вместе поедем? – пришла на помощь Алинка.

– Нет, – Горыныч покачал головой. – Нечего всей оравой через ворота туда-сюда кататься.

До ворот ехали молча. После, миновав городскую стражу и выселки, свернули в лес. Мне стало неуютно. Я исподтишка поглядывала на мрачного Ариса, пока он не перехватил мой опасливый взгляд.

– В седле плохо держишься, – сообщил вдруг.

– Знаю.

– Чего так?

Пожала плечами:

– Негде было учиться.

– А подруга твоя научилась.

– Она на ипподром ездила.

Да уж, и тут Алина меня опередила…

«Хочешь быть вместо меня?»

Я тряхнула головой, отгоняя навязчивое воспоминание. Горыныч огляделся и осадил коня.

– Приехали.

Спрыгнув на землю, Арис подобрал сухую ветку, очистил, оставив кривенькую палку и, сосредоточившись, стал водить вокруг нее рукой, словно нитью обматывал. Потом воткнул в землю и обернулся.

– Иди сюда. Только медленно.

Он как-то сказал, что ловушки на меня не действуют, но я все же побаивалась.

– Уверен?

– Ловушка слабая. Если что – успею убрать.

– Ладно…

Делаю один шаг, другой. Вроде бы ничего не происходит, но я же не знаю точно, где граница этой ловушки… Иду медленно, постепенно приближаюсь к поджидающему меня у воткнутой в землю палки Горынычу.

– Ну как? – спрашивает он.

Неуверенно пожимаю плечами:

– Ничего.

– Так… – Арис задумчиво хмурится. – Хорошо. Идем обратно.

После он стоял в стороне, а я ходила взад-вперед через расставленную на полянке ловушку. Наконец, мне разрешили остановиться и отдохнуть.

– Так мы за этим сюда ехали? – спросила я.

– Да.

– А что, нельзя было у купца на заднем дворе поиграться?

– Нет.

– Почему?

– Кто-нибудь мог узнать, – нехотя ответил Арис. Вздохнул. – Мне сейчас нужна будет помощь.

– Какая?

Ответ не понадобился. Горыныч наклонился, выдернул из земли палку, провел вдоль нее ладонью, словно разрывая невидимую паутину, связавшую центр его ловушки с этой тихой лесной поляной. И, придерживаясь за дерево, сел на траву. Я присела напротив, взяла его за протянутую руку, охватила пальцами запястье. Прищурилась, позволяя жизненной энергии перетекать в чужое тело. И даже смогла впервые нащупать у Ариса пульс.

Горыныч сам убрал руку, когда решил, что ему достаточно. Но возвращаться в город не спешил: сидел себе под деревом и о чем-то думал, судя по всему – неприятном. Видя, что сейчас его расспрашивать бесполезно, я смотрела, как последние лучи солнца тают в листве.

– Пора, – решил Арис. Поднялся, подошел к коню, запрыгнул в седло. Оглянулся. – Ты лопату хоть раз в руках держала?

– Обижаешь! – возмутилась я. – Конечно, держала.

– Копать умеешь?

– Как бы да… – настороженно заглянула ему в глаза. – Арис, ты меня пугаешь!

– Да ну?

– Знаешь ли, сначала меня целый час через ловушку гоняешь, теперь вот о лопатах заговорил…

Всю обратную дорогу я так и думала о том, как связаны между собой поездка Горыныча в Свято-Георгиевскую обитель, ловушки и лопаты. В ворота мы въехали до того, как на стражу заступил ночной караул. Солнце спряталось, небо стало темно-синим, в окнах горели огни.

– Ты ведь не зря съездил? – тихо спросила я спутника. – Нашел, что искал?

– В доме поговорим, – оборвал он меня. Помолчал и сказал негромко: – Нашел.

Леон с Алиной позаботились о том, чтобы нас, уставших и голодных, накормили ужином. Сын воеводы успел поесть раньше и теперь смотрел на Ариса выжидательно, но сдерживался, не начиная расспросы. Будь я на месте Горыныча, мне б и кусок в горло не полез под таким взглядом, но тот, по-видимому, и не замечал ничего – думал о чем-то, сосредоточенно хмурясь, и только когда Алина поставила перед ним кружку горячего отвара, пахнущего малиной, словно очнулся. Огляделся, убедился, что посторонних в комнате нет. Могли подслушивать у стен, но проверять Горыныч не стал. Видимо, доверял Феодору, как и Леон. Не настолько, правда, чтобы пригласить его сейчас за стол и при нем говорить.

– Нашел я воеводу, – тихо сказал Арис. – Змеи нашли.

Мы пододвинулись ближе, чтобы лучше слышать.

– Подвалы у монастыря большие, долго пришлось искать.

– Заколдован? – спросил Леон.

Арис кивнул.

– Там ниша пустая. А охрана стоит. Я и заподозрил, что прячут что-то… Оказалось, они воеводу в той нише закопали.

– Целый?

– Вроде как. Еще вот… охранников двое, стоят по обе стороны, пустой пятачок перед этой нишей обходят старательно, у самых стен жмутся. А на том пятачке несколько кольев вбито.

– Ловушка? – догадалась я.

– Точно.

– Ты же ее убрать сможешь?

Он покачал головой.

– Если уберу – у нас и двух минут не будет, как стража набежит. Потому что хозяин ловушки сразу это почует.

– Так как же?.. – начал Леон.

– А если она пройдет, – Горыныч поглядел на меня, – этого никто не узнает. Я проверил.

– Так вот зачем ты меня туда-сюда через ловушку гонял! – я усмехнулась. – И толку? Что я там одна делать буду?

Арис как будто удивился.

– Копать.

– Сама? – уточняю.

– Мы рядом будем, – ответил он. – Только помочь не сможем.

– А ты? Ты же и сам можешь через ловушку пройти?

– Если я пойду, меня хозяин ловушки почует, – Арис поморщился, покрутил в ладонях теплую кружку. – Ты сразу скажи, справишься или нет?

Представив, что буду самолично откапывать каменную статую довольно внушительных размеров, если вспомнить раславского воеводу, я почувствовала, как заранее начинают ныть руки и ноги. Но… если ничего другого не придумаем, значит, придется копать.

– Справлюсь.

На сборы ушло еще два дня. Долго не могли придумать, каким образом в монастырь пробраться. Пришлось обратиться за помощью к Феодору.

– Так назавтра к ним из города винные бочки отправят, – сказал купец.

– Для монастырского погреба. Лучшие вина, между прочим.

– Охрана? – деловито осведомился Леон.

– Монах-возница и воин из княжеской дружины.

– Маловато, – удивился Арис.

– А на них нападать – себе дороже, – купец усмехнулся в бороду. – Да и монахи не все сплошь безобидные, некоторые воевать обучены не хуже дружинников.

– Колдуны среди них есть?

– Вот уж чего не знаю – того не знаю, – Феодор развел руками.

– Тогда наудачу, – вздохнул Леон и обернулся к нам с подругой.

Если б не та ловушка в подземелье, нас оставили бы в столице, в доме купца, но я была нужна для выполнения придуманного Арисом плана, а оставаться в одиночестве Алина не захотела.

Ясным солнечным полднем на дороге, ведущей от западных ворот стольного града к монастырю, было тихо и пусто. Только птицы звонко щебетали в листве, да ветер ласково касался ветвей.

Из-за изгиба дороги показалась запряженная двумя пегими лошадками повозка – широкая, груженная пузатыми бочками. На облучке сидел монах в простой серой рясе, подпоясанной ножнами, и что-то тихонько бубнил себе под нос. Рядом ехал на статном гнедом жеребце молодой дружинник в красно-белой форменной куртке и штанах да легких латах поверх одежды. На голове – шлем с поднятым забралом, в ножнах – меч, на сапогах – блестящие шпоры. Мужчина грозно глядел по сторонам, всем видом выражая готовность отразить внезапную атаку врага, но в этой местности разбойников не водилось.

По крайне мере до сего дня.

Порыв сильного ветра качнул деревья, громко зашелестела листва, примолкли птицы. Дружинник тронул рукоять меча, но ветер стих, и повозка спокойно покатилась дальше.

Мы наблюдали из-за кустов, пока лошадки не поравнялись с нами. Леон повернулся к Арису и кивнул.

Новый порыв ветра был больше похож на маленький смерч. Обрушившись на всадника, он сбросил его на землю, и прежде, чем дружинник поднялся, Леон выскочил на дорогу и коснулся острием меча незащищенной полоски шеи поверженного стража. Монах успел лишь обернуться – и был точно так же сброшен на землю воздушным вихрем. Подоспевший Горыныч не дал ему встать.

– Что же вы творите, люди добрые? – голос у монаха оказался мягким, а лицо – молодым. – Как не совестно вам нападать на божьего человека?

Его увещевания не подействовали. Обезоружив монаха, Арис направил на него арбалет и велел:

– Раздевайся.

Убедить дружинника расстаться с одеждой, доспехами и оружием оказалось сложнее. Но и он послушался приказа, когда почувствовал, как ползают под штанинами змеи. Связанный, посаженный рядом с оставшимся в подряснике монахом, дружинник презрительно сплюнул, глядя на нас:

– Колдуны…

И еще несколько слов добавил, на что его товарищ по несчастью лишь вздохнул и принялся едва слышно читать молитву. Но прервался, когда Арис сунул ему под нос флягу.

– Пей! – и на полный упрека взгляд светлых глаз ответил: – Не бойся, не отрава.

Второго пленника тоже напоили. Тот сопротивлялся поначалу, а после кривился, словно помои пил, хотя, по словам Горыныча, питье не было горьким. Минут через десять глаза пленников закрылись.

– Спят? – спросила Алина.

Леон кивнул и объяснил:

– Сон-трава. Если Арис не ошибся с рецептом, до ночи проспят.

– А если ошибся?

– Не ошибся, – отозвался Горыныч. Он поднял меч, отобранный у дружинника, взвесил в руке. – Хорош. Да только не видел я монахов с мечом у пояса. Надо бы припрятать пока…

– Монахов? – я улыбнулась. – Ты, что ли, в рясу рядиться собрался?

– А что? – угрюмо спросил он, облачаясь в монашеское одеяние прямо поверх своего. – Леону она коротка будет.

Мы с Алиной захихикали.

– Тебе идет, – проговорила подруга.

Горыныч зло зыркнул на нас и скомандовал:

– А ну, живо по бочкам!

Выполнить его приказ сразу не получилось. Пришлось выкатить две бочки на обочину, вылить из них вино. Темно-красная жидкость убегала в траву, распространяя приятный аромат. Переодетый в форму дружинника Леон проковырял в досках дырки, чтобы мы с Алиной не задохнулись по дороге, помог подруге залезть в бочку. Что-то тихо ей сказал и накрыл крышкой. Я тоже забралась в свое ароматное укрытие, постаралась сжаться покомпактнее. Горыныч заглянул, заслонив яркий круг неба над моей головой, вручил мне лопату с разборной ручкой. Все, теперь пути назад нет. Я вцепилась в гладкую рукоять. На мгновение снова стало видно небо, а потом крышка опустилась, отрезав дневной свет.

Телега поскрипывала, бочку трясло. Птичьего пения слышно не было, лишь долетал иногда голос Ариса, правящего лошадьми. Жарко. Душно. Благодаря выпитой с утра настойке, я не опьянела, но от винных паров болела голова. Тяжелый, насыщенный запах назойливо лез в ноздри. А ведь Феодор предупреждал, что в бочке ехать придется едва ли полчаса! Если мне уже так плохо, то что будет потом? И как там Алина? Выдержит?

– Тпру! – послышалось снаружи. Повозка остановилась.

– Что везешь, святой отец? – спросил незнакомый голос.

– А сам погляди, сын мой, – отозвался Горыныч.

– А, ну да. Вторник ведь… – услышала я. – Проезжайте!

И повозка покатилась дальше, но вскоре остановилась снова.

– Доброе вино привез? – осведомился кто-то снаружи.

– А то! – ответил Арис. – Спустить не подсобишь?

Стражник засмеялся.

– Выпить я бы, может, и подсобил, да нельзя. Служба. Вон, дружина с тобой, пущай и подсобляет!

Бочку тряхнуло. От неожиданности я не удержала лопату, и та стукнула меня по лбу. Хорошо, что не по стенке бочки, получилось бы громче.

Понимая, что сейчас начнется самое неприятное, я хорошенько прижала лопату, уперлась в стенки руками и ногами. Послышался тихий стук в крышку – сигнал. Я зажмурилась.

Тот, кто катил бочку, очень старался быть острожным. Но когда мы, наконец, достигли дна подвала, я готова была потерять сознание и едва сдерживала тошноту. Несколько минут ничего не происходило, потом крышку над моей головой убрали, впустив слабый свет и прохладный воздух.

– Я скоро, – послышался где-то рядом голос Горыныча. – Тележку отгоню.

Леон помог выбраться, придержал, не давая упасть. Сунул мне в рот пару каких-то листочков, напоминающих мяту:

– Пожуй.

Я последовала его совету. Бурые пятна перед глазами понемногу исчезали, дышать становилось легче. Вокруг – выбеленные стены, смыкающиеся над головой. За открытой дверью – темное помещение с рядами бочек.

Рядом приходила в себя Алинка: волосы растрепаны, личико серое, пальцы рассеянно трут виски. Леон вытащил мою лопату, откатил пустые бочки и велел нам спрятаться пока в нишу.

– Что стража? – спросила я, вспомнив, как охрана интересовалась вином.

– Спят, – Леон выжидательно смотрел на темную арку входа, наполовину прикрытую дверной створкой. – Караул сменится через три часа. Надо успеть.

Казалось, что времени прошло слишком много, но вот темная фигура Горыныча появилась на покатом спуске. Кивнув Леону, Арис сделал нам знак следовать за ним и свернул в боковой коридор.

Мужчины шли впереди. У поворота Арис предупредил, что там – охрана. Наверняка парочку змей вперед отправил. Да и сзади, у винного погреба, караул оставил, чтобы не застали нас врасплох.

Когда мы с Алиной вошли в небольшое холодное помещение с земляным полом и тремя факелами на стенах, двое стражей, связанные по рукам и ногам, лежали в дальнем углу без сознания. Арис отошел от них, осторожно, вдоль стены, вернулся к нам. Провел на земле черту.

– За нее не заходить, – сказал он Леону и Алине. Посмотрел на меня. И остальные посмотрели.

Забросив на плечо лопату, я вздохнула и бодро пошла через ловушку, мимо вкопанных в землю кольев, к невысокой и темной нише.

Ниша была немаленькая, метра два с половиной на четыре.

– Где копать?

– Левее, – подсказал Арис. – Еще левее. Вот тут.

– Ну, – я ухватилась за рукоять, – поехали!

Хотя землю и утрамбовали хорошенько, она не так давно была перекопана и поддавалась. Мужчины молчали, и только Алина ойкала, когда лопата ударялась о камень. В такие моменты я мысленно ругала себя, напоминая, что отец Леона нужен нам целый и невредимый, а моя неосторожность может его покалечить.

Закопали воеводу неглубоко, положили в яму да на локоть сверху земли насыпали. Только выбрать эту землю, да так, чтобы не повредить заколдованному человеку, было совсем не просто. Но вот из-под земли показалась сперва рука – правая, на рукояти меча, – потом широкий торс, борода, лицо, и, наконец, весь воевода.

Я устало оперлась на лопату.

– Что дальше?

– Обкопать его надо, чтобы веревки продеть, – ответил Арис.

Я подошла, взяла из рук Леона несколько мотков веревки, поморщилась – ладони-то намозолились и болели.

– Замотать есть чем?

Арис, лишь теперь вспомнив про рясу, снял ее и оторвал несколько полос ткани от рукавов. Алина перемотала мне ладони, и я вернулась к воеводе.

Возилась непростительно долго. Никто не подгонял, но время убегало с неумолимой быстротой, а я все ползала на коленях вокруг Леонова отца, обматывая окаменевшее тело веревками, подкапывая где лопатой, где руками. Потом бросила концы веревок друзьям.

Мужчины взялись и потянули. Воевода не сдвинулся с места. Снова схватившись за лопату и уже не обращая внимания на боль в спине и руках, я быстро срыла один из краев ямы, сделав пологий склон, чтобы по нем легче было волоком вытащить заколдованного воеводу.

Леон с Арисом повторили попытку. И на этот раз камень поддался и медленно, неохотно, чертя следы на земле, пополз из ниши, через ловушку, в опасной близости от ее центра. И, наконец, пересек черту.

Каменный воевода лежал на холодной земле: одна рука чуть отведена назад, вторая – на рукояти меча, ноги широко расставлены, брови нахмурены. Именно таким застали его враги – те самые колдуны, что сговорились поджечь архив с договорами, подарив всем жителям Раславы свободу от обязательств и перед городом, и друг перед другом.

Леон вытащил меч, коснулся лезвием отцова плеча.

Фигура воеводы преобразилась вмиг, насыщаясь красками, приглушенными в слабом свете, но такими живыми. Послышался тяжелый вздох. Перед нами был уже не камень, а живой человек, силящийся встать и удивленно переводящий взгляд карих глаз с одного лица на другое.

Алина присела рядом с ним, принялась водить ладонями вдоль рук и ног лежащего человека, возвращая им подвижность после долгого колдовского сна. Прошло минут десять, после чего воевода смог подняться на ноги, встал на них вполне твердо, расправил плечи. И огляделся.

– Мы в монастыре, – тихо сказал Леон. – Свято-Георгиевская обитель.

– И какого рожна вам тут понадобилось? – спокойно поинтересовался воевода. Он сразу заметил оглушенных стражей в углу и наверняка понял, что наш визит носит далеко не мирный характер.

– Расскажем позже, – ответил ему сын. – Сейчас нужно выбираться.

– Конец весны на дворе, – подал голос Арис. – Раславы больше нет.

Воевода посмотрел на него, будто испытывая – не ослышался ли. И лицо его стало жестким, неживым, словно вновь обратилось в камень.

Шел дождь. Огни факелов расплывались яркими золотыми пятнами. У входа в подвал, привалившись к стене, сидели двое стражников. Спали. От них сильно пахло вином, у одного из-за спины выглядывала неловко припрятанная бутыль – Горыныч, видно, постарался. Опоил сперва своей сон-травой, а потом еще и вином облил так, что разит за версту. Кто увидит – решит, что напились молодцы под конец смены, да перебрали чуток.

Леон с отцом первыми пошли вдоль стены к воротам. Земля еще не размокла в грязь, ноги не вязли, а шелест воды заглушал шаги. Вскоре стал слышен разговор стражей. Видимо, по такой непогоде они не преминули пропустить по кружечке, и голоса их звучали куда бодрей и веселей, чем пару часов назад. Желтый круг света дрожал на мокнущей дороге, в нем двигались тени – медленно, лениво… Оттеснив меня с Алиной под прикрытие пышного куста сирени, наши спутники все трое нырнули в этот свет, скрывшись под широкой аркой.

Несколько приглушенных вскриков, стон… и тихо. Неподвижные тела заволокли под арку. Леон вернулся за нами и повел к воротам.

Мы вышли на дорогу под усилившийся дождь. Арис задержался. Я заметила, как он срезал притороченные к поясам стражников кошельки, потом вытащил какую-то жердь и воткнул ее прямо перед воротами, присел рядом, расставляя ловушку на тех, кто отправится за нами в погоню. Настороженно прислушался и махнул рукой.

– В лес! – тихо скомандовал Леон и, ухватив Алину за руку, потащил к зарослям. И я, и воевода побежали следом, а последним, догоняя, нырнул под промокшие ветви Горыныч.

Мы бежали сквозь подлесок, стараясь не сбавлять скорость, не останавливаться.

– Успели ровно до смены, – предупредил Арис. – Скоро будет погоня.

Меня это не испугало – пусть попробуют найти нас в темноте, да еще в дождь! На лошадях здесь через лес не пробраться, а пешком – у нас хорошая фора. Если вспомнить Арисову ловушку, так и вовсе… Придется им отряд через западные ворота выпускать, по объездной дороге. Пока доберутся, пока сообразят, что мы пешком через лес ушли, а не верхом по дороге скачем…

Припрятанные в зарослях под охраной змей сумки не успели промокнуть. Я потянулась за рюкзаком, но Арис опередил, забросил мои пожитки себе за спину. Поблагодарить я не успела.

– Иди давай, – буркнул Горыныч, поправляя лямку. Поднял с земли краденый меч, окликнул Леона и сообщил: – Ловушку убрали.

Рев сигнального рожка далеко разнесся во влажном воздухе.

Заросли казались бесконечными. Дождь хлестал по ветвям, одежда промокла, но постоянное движение не давало замерзнуть. В конце концов, на листья упали последние капли, тучи разошлись, и выглянула луна.

Долгое время нам слышен был только шум собственных шагов. Вдруг Арис остановился.

– Тихо! – крикнул он.

Мы замерли, прислушались.

До слуха доносилось невнятное жужжание и звук, похожий на стук пересыпаемых в бумажный стакан жареных семечек.

– Что это? – прошептала Алина. Вместо ответа Леон дернул ее за руку, увлекая за собой.

Теперь мы не просто шли – бежали, а странный звук все приближался. Потом что-то стукнуло об ветку рядом. Подруга вскрикнула. Воевода обернулся, поймал в кулак нечто черное, гладкое.

– Это жуки, – сообщил он. Добавил что-то еще, но его слова заглушил наш с Алиной слаженный визг, потому что темное жесткое тельце стукнуло меня прямо в лоб и свалилось подруге на плечо.

Арис подскочил к нам, махнул рукой. Дуновение ветра отбросило стаю насекомых обратно в чащу, но ненадолго. А воспользоваться чужим умением еще раз Горыныч не смог.

– Вода! – крикнул вдруг воевода, и мы повернули за ним.

Насекомые преследовали нас, садились на плечи, спины, путались в волосах и кусались… не слишком больно, но ощутимо. О том, что они могут быть ядовитыми, думать было некогда.

Мы вылетели на берег небольшого озерца, не раздумывая, бросили сумки и попрыгали в воду. Летучая стая ухнула за нами, и, когда я вынырнула на поверхность, вода вокруг кишела барахтающимися тельцами попавших в смертельную западню насекомых. Жалости не было. Кривясь от омерзения, я принялась отцеплять особенно хватких жучков от рубашки, штанов, выпутывать из волос… Алинка вынырнула рядом и занималась тем же, как, впрочем, и все остальные.

Первым на берег выбрался воевода. Отстегнул кожаный нагрудник, положил на траву.

– Их больше нет? – опасливо спросила я.

Несколько жуков прицепились к брошенным рюкзакам и сумкам. Горыныч собрал настырных насекомых и побросал в воду.

Мы с Алиной медленно побрели к берегу. Дно оказалось скользким, илистым. Леон придерживал подругу, я же ухватилась за Алинкино плечо.

– Не спешите, – предупредил Арис. Они с воеводой переглянулись.

– Да, – отец Леона недовольно прищелкнул языком. – Слишком тихо…

Ветра не было, но в высоком небе облака летели с бешеной скоростью. Луна то и дело пряталась, и тут же снова выныривала, и в ее свете тень под лесной кроной казалась глубокой и непроглядно-черной.

Жучки все еще бились на поверхности озера, отчаянно пытаясь выжить. Они сгрудились плавучим островком, который медленно дрейфовал к противоположному берегу. Мы с Алиной наблюдали за ними, потом что-то зажужжало совсем близко. Подруга испуганно вскрикнула, но это оказался лишь еще один жучок, прочно запутавшийся в ее длинных волосах, да так, что его раньше не заметили.

– Сейчас вытащу, – пообещала я Алине и принялась выпутывать жужжащего приставалу, который все норовил куснуть меня за палец. Было холодно, хотелось опуститься в прогретую воду по самую шею. Зубы стучали, пальцы дрожали и не слушались, но жука удалось таки выпутать, правда, оторвав его вместе с клоком волос.

– Спасибо, – вздохнула Алинка, и тут же схватила меня за локоть: – Смотри!

В темноте на берегу что-то двигалось. Вернее, двигалась сама темнота, плавно перетекая за деревьями.

– Леон! – окликнула я.

Но мужчины уже заметили движение и стояли наготове. Горыныч вынул из ножен отобранный у дружинника меч, махнул разок, приноравливаясь, бросил взгляд через плечо на нас с подругой, замерших в воде, и коротко приказал:

– Не лезьте.

Тихо. Легкий плеск воды от малейшего движения кажется громким. Трое на берегу ждут. Луна выныривает, блики скользят по обнаженным лезвиям. За деревьями неслышно крадется, медленно двигаясь вдоль берега, что-то темное, неизвестное… Выжидая удобный момент для нападения. Вот-вот бросится стремительным прыжком…

Тень выплывает из замершего леса, разливаясь по траве чернильной кляксой. Из нее поднимается плоская змеиная голова, размером с лошадиную. Чудище становится на лапы, делает шаг, замирает. Черные гематитовые глазки – неподвижные, похожие на бусины – равнодушно смотрят на людей, из пасти осторожно выныривает тонкий раздвоенный язык, словно гигантская ящерица пробует на вкус ночной воздух…

Бросок. Мужчины успели отскочить в стороны. Ящерица развернулась у воды, взмахнула длинным хвостом, едва не задев нас с Алиной. И ринулась к тому, кто показался ей самым аппетитным – к воеводе.

Тяжелый меч со свистом рассек воздух. Чудище увернулось, молниеносно и вместе с тем плавно перетекло, атаковало снова. На этот раз воевода ее задел, рубанув по шее, но рассеченная сталью чернота вновь соединилась.

Леон и Арис набросились на нее сзади. Горыныча сбило ударом хвоста, откинув к воде, а Леон едва увернулся от острых черных зубов. Перекатился, вскочил на ноги и опустил меч на хищно оскаленную морду.

Удар не нашел цели, ящерица перетекла вбок, вновь попыталась укусить. Ее отвлекли Арис с воеводой, чудищу пришлось отбиваться хвостом. Сильные удары сбивали людей с ног, Горыныча таки сбросило в воду. И в этот миг Леон полоснул ящерице бок.

Чудище бешено закрутилось, едва само не свалилось к нам в озеро. Но удар зачарованного Леонова меча не убил его, только озлобил сильнее. И теперь страшилище сосредоточило свое внимание на сыне воеводы, от остальных отмахиваясь хвостом и лапами. Оно теснило Леона к лесу, не давая увернуться.

Зубастая пасть угрожающе раскрывалась, норовя укусить, а то и проглотить противника. Арис и воевода едва смогли обойти ящерицу и прийти на помощь, дружно обрушив удары мечей на плоскую морду. Но теперь чудовище теснило всех троих, настойчиво продвигаясь к деревьям.

– Гадость, – сказал за нашими спинами тихий голос. Мы с Алиной обернулись.

Позади, по плечи в воде, стояла бледная светловолосая девушка. Худенькая, измученная. Светлые глаза, обведенные темными кругами, следили за сражением.

– Гадость, – повторила она, перевела взгляд на нас и прошептала: – Заманите его в воду.

– Как? – спросила я.

Незнакомка пожала плечами и нырнула.

Мы с Алиной переглянулись. И, торопливо перебирая ногами по илистому дну, двинулись к берегу.

Взмах длинного хвоста едва не сбросил нас обратно – благо успели пригнуться. Что делать дальше, как заманивать – мы не знали, но взгляд Алины упал на сухую ветку – длинную и сучковатую. Поднять ее самой у подруги не вышло, мы схватились вместе и, в ужасе от собственной смелости, ткнули ящерицу в бок.

Чудище обернулось. Ударило лапой по палке. Но мы с подругой так крепко вцепились в эту деревяшку, что упали вместе с ней. И тут же снова атаковали – слабо, но нагло. Ветка лишь пощекотала чудищу живот.

– Прячьтесь, полоумные! – послышался бас воеводы.

Мужчины пытались отвлечь ящерицу на себя, и у них это вполне получалось, нам же с Алиной оставалось уворачиваться от хвоста, которым разъяренное чудище хлестало себя по бокам.

– Уходите! В воду! – на этот раз Леон.

А вот Арис молчит. Понимает, что раз уж мы окончательно сошли с ума, то уговорами здесь не поможешь. Разве что после отругает. Ну да ладно, пускай. Лишь бы оно было, это «после»…

– Гоните его в воду! – кричу. – В воду! Надо заманить в озеро!

К счастью, объяснять ничего не пришлось – нам поверили на слово. Под яростными ударами мечей ящерица отступала, но, приблизившись к воде, вдруг изогнулась, прыгнула… Отшвырнула противников хвостом, воеводу сбила когтистой лапой, наклонилась над Арисом. Тот вывернулся из-под раззявленной пасти, полоснул мечом по животу чудища, откатился в сторону.

– Сюда его! Сюда! – крикнула я, и мы с Алиной снова дружно взялись за дровеняку, но на этот раз не спешили вмешиваться, а лишь прикрывались своим бесполезным оружием, отходя в сторону, чтобы не мешать. Леон же занял наше место на краю берега. Ящерица сперва бросилась за ним, но даже зачарованный меч не смог разозлить ее настолько, чтобы по собственной воле забраться в озеро. Чудище развернулось к другим противникам, прыгнуло на них, словно собираясь подмять, задавить. Леон пытался заставить ящерицу повернуться к нему, но та лишь огрызалась и била хвостом, не желая приближаться к воде.

Мы с Алиной прыгали по берегу, звали чудище, только вооруженные противники интересовали его больше. Подруга вдруг схватилась за сердце… Я успела испугаться, что это новое колдовство, что черная ящерица каким-то образом дотянулась до Алинки, поранив, но… Подруга достала из кармана едва приоткрытый бутон – подарок водяного. Он слабо мерцал голубоватым огоньком и выглядел жалко – то ли из-за близости чудища, то ли время цветения прошло. Алина выставила его перед собой на вытянутых руках.

– Эй ты, ящерица! – крикнула она. – Смотри, что у меня есть!

Чудище не обернулось, мне пришлось его снова пощекотать палкой.

Ящерица лишь клацнула зубами в нашу сторону и отвернулась. Но вдруг замерла. Отшвырнула Горыныча лапой, ушла от удара воеводы, хвостом едва не придавила Леона. Ее ноздри хищно подрагивали, и хотя мы не ощущали запах, исходящий от цветка, чудище его почуяло. Медленно, настороженно качнулось на лапах и вмиг оказалось прямо перед нами.

Алинка вскрикнула, попятилась и упала в воду. Ящерица сомкнула челюсти, поймав пустоту, и черной тенью метнулась следом.

Что было дальше – никто из нас так толком и не смог вспомнить. Алина скрылась под водой, чудовище плюхнулось в озеро и растеклось черной жижей. Я прыгнула за подругой, в обжигающий холод этой черноты. Нырнула, поплыла. Мои пальцы поймали край одежды, потом руку. На поверхность мы вынырнули вместе. Нас тут же схватили – за руки, плечи, за волосы – и потащили куда-то… как оказалось, к берегу. Побросали на траву. Мы с подругой вцепились друг в дружку, стуча зубами, пытаясь согреться.

Озеро было полностью черным, даже отражение луны гасло в нем, и лишь у дальнего берега еще плескались слабые серебристые блики. Но скоро исчезли и они. Черное щупальце, вынырнув, вязко хлюпнуло по траве недалеко от нас, пытаясь зацепиться за землю, но соскользнуло. Следующую попытку пресек взмах Леонова меча. А потом в самом центре что-то булькнуло, по озеру разошлись медленные круги. Среди них показалось светлое пятнышко. Оно двинулось к нам, постепенно поднимаясь над поверхностью, и вскоре мы увидели макушку, а потом лицо той самой незнакомки, что посоветовала заманить ящерицу в воду.

Замерев, мы следили, как она подходит к скользкому берегу. На девушке не было одежды, и только длинные волосы укутывали ее пелериной. На руках она держала что-то темное, склизкое, неприятное, слабо пульсирующее и норовящее выскользнуть. Ступив босыми ногами на траву, незнакомка посмотрела на нас.

– Нужен огонь, – прошелестел ее тихий голос.

Арис первым опомнился, подхватил рюкзак, поставил передо мной. Запустив руку внутрь, я быстро нащупала коробочку сухого горючего, вручила Горынычу. Он высыпал белые кругляшки на траву, поджег. Искать хворост было некогда, но Леон набросал сверху сухих веток, подобранных у опушки. Огонь взметнулся яркими рыжими языками. Бледная девушка поморщилась, но все же подошла, остановилась в опасной близости от пламени, наклонилась над ним, опустила руки, позволив черному сгустку упасть. И отступила назад, покачнувшись.

Арис придержал ее за плечо.

– Спасибо, – сказал он. Помедлил и спросил: – Как твое имя?

– А я уже и не помню, – она улыбнулась. На ее руках и груди проступали темные пятна, словно ожоги. – Я в озере одна осталась… Жаль, теперь оно совсем пропадет.

– А если мы тебе поможем? – предложил Леон, все еще не убирая меч.

– Не сможете, – ответила русалка, запрокинула голову, глядя на звезды.

– И я уже не смогу. Мне времени только до рассвета осталось. Погибнет озеро.

Мы молча смотрели на огонь. Русалка постояла немного и присела рядом. Словно завороженная, она наблюдала, как растворяется сгусток черноты, прорастая рыжими лепестками пламени.

– Он страшный, – сказала вдруг. – И красивый. Словно цветок. Хищный. Жестокий. Но после него чисто… Хорошо, что вы меня позвали. Лучше уж так, чем ждать и ждать…

– Позвали? – воевода посмотрел на русалку, на сына. Леон ответил недоуменным взглядом.

Русалка обернулась к нам с подругой.

– Она позвала, – бледная ручка указала на Алину. – Просила о помощи. Вот я и пришла.

И снова тишина, лишь костер потрескивает. Русалка сидит, обняв руками колени, иногда покачивается взад-вперед, словно околдованная.

– Идите, – говорит, не отрывая взгляда от огня. – Идите. Только… его оставьте. Не гасите. Я пригляжу. А может, не стану ждать рассвета…

Леон пытается возразить, натыкается на взгляд Ариса и, пряча в ножны меч, подхватывает с земли сумку. Забросив на спину рюкзаки, мы идем вдоль берега. В мокрой одежде неприятно, неудобно, но русалка сказала уходить, а значит, отдых будет позже, много позже.

Лес уже не кажется таким непроглядно темным. На опушке я, не выдержав, оборачиваюсь.

Костер горит ровно, изредка подбрасывая в воздух яркие искры. Маленькая тонкая фигурка сидит близко-близко, едва не обжигаясь, и, покачиваясь взад-вперед, все так же зачарованно смотрит на огонь.

Ночь редела, темнота сменилась серой полутенью.

Мы остановились только раз. Торопливо переоделись и, свернув грязную одежду, запаковав ее в сумки, быстро пошли дальше, не сбавляя шаг, чтобы не замерзнуть. Погони не опасались, но русалка сказала – уходить, и мы шли, шли… Воевода тяжело дышал на ходу, видно, тело еще не окрепло после колдовского сна. Алинка то и дело спотыкалась, повисая на руке Леона. Горыныч держался позади и не подавал виду, что устал, хотя ловушка наверняка забрала немало сил, да ведь и после мужчинам не отдыхать пришлось, а драться.

Ноги заплетались. Я чувствовала, что если упаду, перецепившись через какой-то сучок, подняться уже не смогу. И… не захочу. Прилечь бы, отдохнуть, закрыть глаза хоть на несколько минут, не заметив, как минуты превратятся в часы! Но Алина еще держится, молча идет впереди. И мне тоже не к лицу сдаваться… первой.

Перед рассветом дорогу преградила речка – широкая, быстрая. Дальний берег едва проступал смутными очертаниями во влажном тумане. Искать переправы не стали – решили попросить о помощи хозяина реки.

Водяной так и не показался, но просьбу услышал: неведомо откуда взявшаяся лодочка вынырнула из марева и причалила к берегу. На ней и переправились по очереди. Место показалось уютным, очень подходящим для долгожданного отдыха, и мы с Алиной, едва расстелив свои коврики, попадали на землю.

– На отдых два часа, – долетел до нас голос Ариса. Видно, мужчины поняли, что пойти дальше мы просто не сможем.

Туман таял, оседая росой на высокой траве. Пустая лодочка выплыла на середину реки и, черпнув бортом воду, быстро исчезла под темной, гладкой поверхностью, в которой отражался еще не проснувшийся лес. Где-то в зарослях шелестел выставленный Арисом караул, сам Горыныч примостился неподалеку, подложил руки под голову и закрыл глаза. Воевода спать не собирался – сел, прислонясь спиной к стволу старой липы. Леон опустился напротив: им с отцом о многом нужно поговорить.

– Женя!..

Тихий голос подруги вывел меня из обволакивающей дремоты. Пришлось снова открыть глаза.

– Жень, как ты думаешь, она… умерла?

– Русалка? – переспросила я. – Не знаю. Может быть.

Бледная фигурка сидит у огня, слегка покачиваясь…

Нет. Сейчас лучше не думать, не вспоминать.

– Господи, – прошептала Алинка. – А ведь если б не мы…

– Помнишь, она говорила, что ей осталось времени до рассвета? Может, это на самом деле не из-за нас? – русалку было жаль, и я пыталась хоть как-то успокоить совесть. – Да, Алина, а как у тебя получилось ее позвать?

– Не знаю, – подруга смутилась. – Понимаешь, я на самом деле очень испугалась и… молилась. Просила Бога, чтобы он нам помог.

– А услышала русалка.

Алина, конечно, была не согласна – она считала, что ее молитву услышал кто-кто другой и отправил последнюю обитательницу лесного озера нам на помощь. Но подруга промолчала и очень скоро заснула. А я долго еще лежала, прислушиваясь к негромкому разговору: сын воеводы рассказывал отцу, как погибла Раслава.

Разбудило меня солнце. Алина с Леоном еще не проснулись. Лежали друг от друга на приличном расстоянии, наверное, постеснялись воеводы. Сам Алексей Леопольдович дремал, сидя под липой. Горыныч тоже будто спал. Пышный вьюн, покачивая нежными граммофончиками цветов, охватил стебельком его левое запястье, обкрутился браслетом и теперь медленно, но уверенно полз выше, к локтю. Словно ластящаяся змейка. Картина показалась мне умилительной, но я все-таки тронула Ариса за плечо.

Он открыл глаза сразу же. Посмотрел на меня, потом увидел вьюн. Поморщился, высвободил руку. Сел. Стебелек обиженно плюхнулся в траву.

Берег спускался к воде невысоким обрывом. Умываться я пошла первой, на правах раньше всех проснувшейся. Спряталась за полосой камыша ото всех, зная, что не потревожат, наскоро окунулась. Хотелось немного поплавать, но после вчерашнего ныло все тело и пекли ладони, потому я вернулась к остальным, уступая Горынычу место у воды. Пока его не было, проснулся воевода. Открыв глаза, он сидел, не меняя позы, и далеко не сразу заметил, что бодрствует не один.

– Доброе утро, – сказала я.

– Доброе, – со вздохом согласился Алексей Леопольдович.

Его взгляд скользнул по спящему Леону, потом – по Алинке. На лице мелькнуло сожаление. Или сочувствие? Поднялся, разминая затекшие конечности, встретил Ариса кивком и сам пошел умываться.

Вернулся скоро. Устало опустился на траву – видно, не отдохнул после вчера.

Горыныч в это время разбирал сумку, выкладывал припасы на расстеленную мною тряпочку. Мы уже подумывали, не пора ли будить спящих, но отец Леона окликнул Ариса и похлопал ладонью по земле:

– Присядь.

Арис сел. По его лицу было ясно: он знает, о чем пойдет речь, и не слишком этому рад.

– Леон рассказал мне о многом, – негромко проговорил воевода. – Но о многом и умолчал. Скажи, Арис, чем вы заплатили хозяину Заповедного леса?

Горыныч подумал немного, взвешивая свой ответ.

– Мы обещали забрать имена у тех, кого посчитаем врагами.

– В вечное рабство к нечистой силе отправить? – воевода усмехнулся в усы. – Что ж, придумка неплохая. А сможете?

– Посмотрим, – нехотя ответил Арис и поднялся, считая разговор оконченным.

– Погоди, – остановил его Алексей Леопольдович. – Что за знак у тебя на левом запястье?

Надо же – и когда заметил?

Горыныч поднял рукав, поглядел на черный рисунок, браслетом охвативший руку.

– С твоего сына платы не потребовали, – сказал он. – А о чем я договорился – это уже мое дело.

Завтракали сухим пайком – быстро и почти все время молча. О наших планах воевода не расспрашивал – видно, Леон успел все рассказать.

– Я вас до Высокого Берега проведу, а там у Силантия Андреича коня попрошу – и в Ручейное. Меня уж, наверное, заждались, – воевода поднялся, отряхнул руки от крошек, огляделся. – Дело у вас тайное, слишком много людей для него не надо. И нужнее я теперь в другом месте. Не будет в раславской земле покоя, покуда князь не увидит, что и без города, без колдунов за себя постоять можем. Верно, уже и наместника своего в Лещанах посадил. Только если помощь моя потребуется – дайте знать. Надо – к самой Пустоши отряд подведу.

– Спасибо, отец, – ответил Леон.

– За что? Дело-то общее, – Алексей Леопольдович усмехнулся в бороду.

– Вам спасибо, что не оставили лежать под землей мертвым камнем.

Высокий Берег ничем не отличался от других богатых, процветающих сел – улочки, утопающие в зелени садов, побеленные стены аккуратных, ухоженных домиков, низенькие прозрачные заборчики. В центре, на круглой площади – церковь. Тоже побеленная, с высокой колокольней: тяжелые деревянные двери приоткрыты, над входом – икона.

У храма мы не задержались, прошли мимо и скоро оказались у широких резных ворот. Дорожка от них вела прямо к украшенному цветущим вьюном крыльцу.

– Силантий Андреич! – позвал воевода.

Первым нас услышал пес, а потом на крылечко вышла женщина – молодая, с толстой темной косой, в длинном светлом платье. Шикнула на мохнатого сторожа и подошла к калитке.

– Здравствуйте, – она приветливо улыбнулась, отодвинула мелкий, не слишком надежный засовчик, отворила калитку. – Алексей Леопольдович, рада вас видеть. Заходите.

Мы с Алиной переглянулись, вопросительно посмотрели на Леона, который не спешил следовать за отцом.

– И вы заходите, – женщина лукаво наклонила голову. – Или так и будете у ворот торчать?

По обеим сторонам дорожки, усыпанной лепестками отцветающих яблонь, располагались маленькие клумбочки, на которых радовали глаз незнакомые цветочки – розовые, сиреневые, фиолетовые. На полпути к дому хозяйка остановилась.

– Должна предупредить, что у нас гость. Вернее, не совсем гость, – женщина вздохнула, задумчиво поглядела на окна дома, в которых колыхались под ветром паутинки занавесок. – Два дня назад в поселок прискакал конь – вороной, хороший такой, под седлом и без всадника. Наши отправились на дорогу – проверять. И как раз вовремя успели… Ограбить его кто-то хотел: врасплох застали, на землю скинули, а после для верности еще и по голове стукнули. Пока мы с Силантием о том узнали, люди его обыскать успели, нашли несколько вещей нездешних и решили, что он может быть колдуном. Поэтому приютить его больше никто не осмелился.

Хозяйка улыбнулась виновато, словно извиняясь за своих односельчан, и вместе с тем весело.

– Кстати, он ваш, раславский. Разговорился немного, пока бредил. Много интересного рассказал, – она подмигнула.

– Как звать? – мрачно поинтересовался воевода.

Ответ не потребовался. Дверь дома распахнулась, и на крыльцо, шатаясь, вышел человек в серых штанах, накинутой на плечи зеленой рубахе, с кухонным ножом в правой руке. При взгляде на нашу компанию его светлые глаза стали почти круглыми. Привалившись к косяку, он опустил нож, вытер выступивший на лбу пот.

– Я уже думал, за мной пришли, – Максим покачал головой, моргнул несколько раз, словно все еще не верил собственным глазам, и пробормотал: – Вот это встреча!

Солнце поднялось высоко и уже начинало припекать. Зато в доме было прохладно, из горницы на нас дохнуло свежестью чисто прибранного и хорошо проветренного жилища. Максим плохо держался на ногах, и после радостных приветствий Леон сам повел его внутрь, поддерживая под плечи. Алина суетилась рядом, понимая, что может понадобиться ее дар лекарки. Арис шел позади всех. Его, в отличие от нас, встреча с Максимом не порадовала.

Сказав, что Силантий Андреевич вот-вот вернется, хозяйка вышла за водой. Воевода и Горыныч первыми сели на длинные, застеленные дорожками лавки – не стесняясь, на правах давних знакомых. Арис небрежно сбросил на пол сумку и осторожно, уважительно уложил отобранный у дружинника меч. Леон и Алина усадили Макса, а я пристроилась на облучке рядом с ними.

– Как ты здесь, какими судьбами? – спрашивал Леон.

– Что у тебя болит? Чем помочь? – Алина взволнованно заглядывала Максиму в лицо, отчего тот чувствовал себя почти счастливым – глаза его блестели, а губы сами разъехались в глупой влюбленной улыбке. Вряд ли Леон этого не замечал… До меня сейчас никому дела не было, и, прислушиваясь к словам друзей, я пользовалась отсутствием хозяев и бесцеремонно разглядывала все вокруг.

Горница была просторной, не заставленной мебелью и очень чистой – с широким столом, длинными лавками, прозрачными занавесками на небольших окошках. В вазочке на подоконнике – свежие полевые цветы. На беленых стенах кое-где висели тканые коврики. В уголке помещались полочки с рукоделием, вязальные спицы и крючки показались мне очень похожими на наши, современные. На верхней полке, рядом с расписанным глиняным кувшином, сидели две самодельные куколки в пестрых нарядах, с черными глазками-бусинками и маленькими красными точечками вместо губ. Еще одна куколка, поменьше и поскромнее, пристроилась на сундуке, не слишком заметная возле стопки сложенных одеял.

– Как я рад, что все-таки вас встретил, – правой рукой Макс обнимал Леона, левой – куда нежнее – Алинку. – Я ведь в столицу ехал, надеясь вас найти, но в пути задержался.

– А с чего ты решил, что мы в столице будем? – насторожилась подруга.

– А что еще я мог подумать? – удивился Максим. – После того, как в Лещаны каменную голову привезли и княжеский указ, только дурак не догадался бы, что Леон в столицу поедет отца выручать. Ясное дело, что ловушка, но… – он пожал плечами, глядя на воеводу, – как ни странно, у вас таки получилось.

Дверь негромко хлопнула, вернулась хозяйка с высоким кувшином. Не воды – кваса.

– Заждались, небось.

Она разлила мутноватую жидкость по кружкам, и мы с подругой не сразу решились даже попробовать, потому как пахло не то чтобы неприятно – непривычно. На вкус оказалось терпимо, воевода так вообще похвалил.

А вскоре и сам Силантий Андреевич пришел: невысокого роста, ниже Горыныча, плечистый, коренастый, с загорелым круглым лицом и длинными светлыми усами. Местный староста. Поздоровался со всеми, мужчинам руки пожал. А когда Алексей Леопольдович про лошадей спросил, нахмурился.

– Одного коня я одолжить смогу. А вот что до остальных… Наши могут не дать.

– Отчего же? – удивился воевода.

– Недавно стражи людей из Черемши прогнали, вот и боятся люди, что со дня на день и нас прогонят.

– Аномалия там была, – вставила хозяйка. – Как слух пошел, народ клунки пособирал, чтобы чуть что – не с пустыми руками убегать. Поэтому ни лошадей, ни уж тем более повозки могут не дать. Разве что, – она откинула косу за плечо, хитро усмехнулась, – разве что вы ближе к вечеру попросите.

И в ответ на наше удивление пояснила:

– Так праздник сегодня! Народ раздобреет, авось и договоритесь.

– Кто ж в праздник договариваться будет? – недоверчиво проворчал Горыныч.

– Так вы ж не сами пойдете, – хихикнула женщина и красноречиво посмотрела на мужа.

Кроме хозяйской спальни в доме имелось еще две. В одну поселили мужчин, в другую – нас с Алиной. Устроившись поудобней, подбив плечом подушку, я еще какое-то время смотрела на куколку в темно-красном сарафане, примостившуюся на маленькой деревянной полочке. Отчего-то кукла напомнила мне знахарку Марфу из Осинок. Возможно, потому, что у тряпичной красотки на груди лежали несколько низок мелких бусин, да и платок – розовый, цветастый, завязан похоже – «рожками». Наверное, эти куклы – главное хозяйкино увлечение. Пока шли к комнате, я заметила их даже в коридоре, на полочках и подоконничках. Много-много, и все разные: одни из лоскутков, какие под руку попали, другие – нарядные, опрятные, в специально сшитой одежке, с украшениями, у одних лица вышиты, у других – краской нарисованы или угольком. «Позже рассмотрю», – решила я и, наконец, закрыла глаза.

Думала, просплю до ночи как убитая. Не вышло. Крики, песни, веселая музыка, доносившиеся через открытые окна, разбудили под вечер. Еще не стемнело, солнце только-только окрасилось золотисто-алым и едва касалось верхушек леса.

В дверь постучали, потом заглянула хозяйка.

– Не спите?

Алина на соседней кровати нехотя разлепила веки и сонно уставилась на нее, заставив женщину улыбнуться.

– Сегодня всю ночь шуметь будут. Разве что после полуночи немного стихнет, тогда и поспите, – она зашла и бесцеремонно села на край Алинкиной кровати. Подруга смущенно подобрала ноги. – Посмотреть на гулянья хотите? Идти далеко не надо: сад к речке спускается, оттуда и полюбуетесь. Местечко приятное, все видно.

– Спасибо, – неуверенно поблагодарила я, поднимаясь. – А остальные уже проснулись?

– Давно! Как раз ушли насчет лошадей договариваться. Только Горыныч остался. Ну и Максим, конечно.

Мы с подружкой переглянулись и торопливо, не стесняясь хозяйки, принялись одеваться.

Как выяснилось, торопились зря. Максим сидел на лавочке у крылечка, наблюдая, как осыпаются под ветром лепестки яблонь на фоне рыжеющего неба. Горыныч стоял на крыльце и тоже, вроде, думал о своем. Но было ясно – сторожит. К счастью, оба молчали. Поругаться, пользуясь нашим отсутствием, не успели.

Пожелав Арису доброго вечера, Алина и я подошли к Максу.

– Ну как ты? – поинтересовалась подруга. В распахнутом вороте рубашки Максима был виден фиолетовый след удара, растекающийся по ключице, и на скуле красовался синяк.

– Да все в порядке. Ничего не болит, – отмахнулся Макс, не слишком и скрывая, насколько ему приятно наше внимание. – Главное, что я вас всех нашел. Или вы меня, – он улыбнулся, тут же болезненно скривившись.

– Ты с нами поедешь или по своим делам?

Алинка положила ладонь ему на щеку, и под ее рукой опухоль на скуле Макса быстро спадала. Днем подруга подлечила ему сломанную руку и ключицу, но на такие мелочи, как синяки, остатки сил ей тратить не позволили. Да и я свою помощь не предлагала – после лопаты тело ныло так, что хотелось отлежаться до завтрашнего утра как минимум. Не вышло. И теперь, из-за стремления подруги помочь нашему чудесным образом встреченному приятелю, мне придется-таки поделиться с ней остатками сил, потому что сама Алина тоже вот-вот свалится.

Со вздохом я положила подруге ладонь на плечо.

– Оставьте его, – посоветовал Арис, не сходя с крыльца. – Несколько синяков он и так переживет.

– Что, завидно? – весело подколол его Макс. – Вот то-то же!

Но руку Алины от своего лица отнял.

– Я бы с вами поехал, – проговорил он, отвечая на вопрос подруги. – Но Горыныч против.

Спорить с Арисом было напрасно, даже ради того, чтобы скрасить нашу компанию еще одним далеко не бесполезным колдуном, но Алинка решилась:

– Арис, почему?

– Есть причины, – коротко отозвался тот.

– Может быть, ты хоть раз их озвучишь? – прищурился Макс.

– Может быть.

Большего мы не добились.

В поселке музыка играла все громче, ватага молодежи с бубнами, балалайками, дудками и зажженными факелами прошла мимо ворот, направляясь к реке. В это время как раз вернулись и воевода с сыном, и староста. Силантий Андреевич даже заходить не стал – подождал жену у калитки. Хозяюшка с яркой лентой в косе, в богато вышитом платье, на талии туго перехваченном плетеным поясом, выскочила на крыльцо и, махнув нам рукой, побежала к мужу.

Воеводе было не до праздника – едва вернувшись, он отозвал Ариса в сторонку. О чем говорили – слышно не было. Максим кисло поглядел, как Алина радостно обнимает Леона и, развернувшись, ушел в дом.

– Кто-нибудь хочет на праздник посмотреть? – почти без надежды на отклик спросила я, но подруга тотчас встрепенулась.

– Конечно! – она ухватила Леона за руку. – Конечно! Пойдем, скорее!

Как и сказала хозяйка, сад спускался прямо к реке, и оттуда хорошо виден был широкий разлив, изгиб берега у поселка, высокие костры. Люди – не только молодые, но и постарше, и даже седые старики – собрались на излучине, на покрытом травой лугу. Из нашего закутка их фигуры на фоне огней казались черными, и разобрать, что происходит в этой кутерьме, было почти невозможно. Зато музыку слышно, песни, звонкий смех.

Кто-то упал в воду – его вытащили спешно, громко ругая за неосторожность. Потом по темной, как чернила, реке поплыл первый огненный кораблик – такая себе свечка в лодочке. За ним – еще один, и еще. Очень скоро вся поверхность реки светилась ярче, чем звездное небо в ясную ночь. Течение относило кораблики в нашу сторону, и они медленно проплывали мимо, словно сказочные светлячки, путешествующие из одного мира в другой. Один проплыл слишком близко к берегу, чудом не зацепившись за камыш или позеленевшую от сырости корягу. Я следила за ним, потом вспомнила, что не одна, и обернулась.

Влюбленные целовались, забыв обо всем на свете. Пальцы Леона утонули в светлых Алинкиных волосах, и я быстро отвернулась, чувствуя, как от смущения горят щеки и дрожат коленки. Осторожно, чтобы не напомнить о себе так некстати, я отошла в сторонку. Какой-то цветущий куст пропустил меня почти без сопротивления. И вот – еще один уютный пятачок на берегу в окружении деревьев. Огоньки почти все уплыли дальше, но теперь девушки, под одобряющие возгласы парней бросали в воду пышные цветочные венки. Те плыли нехотя, вяло. Один вдруг качнулся и ушел под воду, словно его кто специально утянул. Исчезновение венка сопровождалось разочарованными, почти сердитыми возгласами. Я вслушивалась, пытаясь разобрать слова, и голос, прозвучавший за спиной, показался неожиданно громким:

– Ты здесь одна?

Волна испуга пробежала по телу, но я узнала голос раньше, чем обернулась.

– Нельзя же так подкрадываться, – прошипела, глядя на удивленного моей реакцией Макса.

– Я не крался. Просто там шумели, вот ты и не слышала.

– Ясно, – я перевела дыхание и вновь принялась следить за последними огоньками, исчезающими за поворотом реки. – Кстати, а ты знаешь, что это за праздник?

– Вроде как приход лета, – Макс подошел ближе. – В прошлом году я этот же праздник застал в одной деревушке, недалеко от Ручейного. Весело было.

Я вспомнила, как год назад мы с Алиной, перепуганные, прятались по селам, стараясь не высовываться и вообще никому на глаза не попадаться. Нам бы даже в голову не пришло на какой-то там праздник идти. Разве что поглядеть издалека, как вот сейчас, но веселиться? Я обернулась через плечо, наткнулась на взгляд прищуренных глаз Максима.

– Это как у нас – день влюбленных, – проговорил Макс. – У них считается, что в этот вечер стыдно остаться без пары. Удачи не будет, или еще чего-то…

Рука Максима легла мне на талию.

– Макс… Не надо, – я отклонилась, чтобы лицо Максима оказалось подальше от моего, вцепилась в его руку, пытаясь оторвать ее от себя.

– Почему?

Макс улыбался, и я терялась под его насмешливым взглядом.

– Как же ты?.. Нравится одна, а обнимаешь другую?

– Разве это так важно? – парировал он, обхватывая меня второй рукой. – Ты тоже не обо мне вздыхаешь, верно? Вот я и подумал, раз уж мы оба такие невезучие…

« Хочешь быть вместо меня?» – слова дочери леса в который раз эхом прозвучали в памяти. На сей раз – с издевкой.

– Нет уж, спасибо! – голос дрожал от обиды, я очень надеялась, что Макс этого не заметит.

– Ладно-ладно, я понял, – он тихонько засмеялся и, наверное, действительно собирался меня отпустить, но в этот миг поскользнулся на траве. Ладони скользнули ниже, и я, возмущенная такой наглостью, ухватила Макса за плечи и толкнула.

Плюх!

Брызги полетели в разные стороны. Макс поднялся из воды, попытался устоять на скользком илистом дне, снова упал с громким плеском.

Рядом негромко кашлянули. Я обернулась, не столько испуганная, сколько смущенная, что кто-то мог слышать наш разговор, да и видеть тоже… И действительно: в тени под деревом что-то шевельнулось, но выяснять, что и кто, не пришлось.

– Жень! – коротко позвал Макс и ушел под воду.

Мгновение я глядела на реку и плывущий по ней венок полевых цветов, потом скинула мокасины…

– Не лезь! – Арис вышел из тени, разулся, снял рубашку и спрыгнул в реку. Огляделся, словно все еще надеялся заметить Макса на поверхности, и тихо, беззвучно нырнул.

Не было его, как мне показалось, слишком долго. А потом над водой появилась голова Максима. Арис выволок пострадавшего на спине и небрежно сбросил на траву.

Приводить Макса в чувство не понадобилось – тот долго кашлял, выплевывая речную воду, потом сел, потер лицо мокрым рукавом. Посмотрел обиженно:

– Ну, Женя!..

– Извини. Я нечаянно…

– Хорошенькое нечаянно!

Максим провел ладонью по волосам, подцепил пальцами длинную нить водоросли, покрутил, разглядывая, словно какую диковину, и с размаху выбросил в реку. Поднялся, снял обувь, рубашку.

– Слышь, Горыныч, а ты тоже нечаянно своим подружкам-утопленницам меня топить приказал?

– Каким утопленницам? – испугалась я.

– Русалкам, – Макс демонстративно выжал рубашку и забросил ее на плечо. Теперь мужчины стояли друг напротив друга, оба в подвернутых до колен промокших штанах, оба темноволосые. Только Арис шире в плечах, а Максим на полголовы выше. Хотя… смотреть свысока у него все равно не получалось. – Они меня за руки и ноги схватили и потащили на дно. Цепкие, заразы… А ему ничего, даже вытащить меня позволили. Может, он у нас не только со змеями разговаривать научился?

Арис молчал, а я так надеялась, что возразит. Ну нельзя же, в самом деле, поверить, что Горыныч способен на такую подлость! Не дождавшись ответа, Макс пожал плечами и неторопливо пошел к едва заметной бреши в темном кустарнике. На полпути обернулся.

– Женя, ты со мной? Или остаешься? – и, правильно истолковав мое молчание, добавил напоследок: – Смотри, будь осторожней.

Арис проводил его задумчивым взглядом и, отвернувшись к реке, сел на траву. Взъерошил пальцами волосы, стряхивая воду. Потянулся к рубашке, да передумал. Недалеко от берега что-то булькнуло, и я успела заметить, как бледная ручка, сцапав плывущий венок, утащила его под воду.

– Вот чертяка бестолковая, – покачал головой Арис. – Ей этот венок сто лет не нужен, а тоже…

Он обернулся, словно прислушиваясь – наверняка его змеи Максима до самого порога провожали. Я все еще стояла на месте, не зная, как же спросить Горыныча, не он ли, вправду, русалок подговорил. Боялась обидеть.

– Русалки эту ночь тоже своей считают. Шумных компаний сторонятся, но одному в воду лезть нельзя. Утащат, – Арис снова отвернулся к реке. Одинокие капли воды все еще ползли по его спине и плечам – крепким, словно Горыныч всю жизнь лопатой работал и мешки таскал. На смугловатой коже видны были шрамы – и не скажешь сразу от чего: обычные полосочки, черточки, но воображение рисовало вилы частоколом и ухмыляющиеся рожи поселян, пожалевших золото колдуну за работу. Хотя… все могло быть намного прозаичней.

– Так у нас же с ними договор, – успокоив свои подозрения, я села рядом. – Меня бы не тронули.

– Может быть. А может, и утопили бы. А потом сказали, что не узнали. Хитрые они…

– Да уж, – я покачала головой, и в это время под воду ушел еще один венок – пышный, украшенный цветами, явно срезанными с клумбы. – С кем мы договорились? Одним утопленников подавай, другим – бусики.

– Бусики… – Горыныч все-таки надел рубашку, длинные рукава спрятали черную метку на запястье. – Жизнь у них скучная, вот и развлекаются, как могут…

– Ты их защищаешь, что ли?

Он пожал плечами, а мне снова вспомнилась та русалка у костра. Стало неуютно, я нахохлилась, обхватила руками плечи. Арис обернулся.

– Замерзла?

Заботливо так.

– Нет, – покачала головой. – Просто…

Уже давно стемнело, а смех, музыка и песни все еще доносились от луга перед селом. Где-то рядом были Алина с Леоном: вот тут, прямо за непроглядной чернотой кустарника… Чем они сейчас заняты – гадать не хотелось, только разом избавиться от глупой ревности и еще более глупой и даже стыдной зависти не получалось.

– Арис, – позвала я. – А почему все-таки тебя Горынычем называют?

– Долго рассказывать, – и, в ответ на мой заинтересованный взгляд, добавил: – Потом как-нибудь.

Но так просто я сдаваться не собиралась. Надо же как-то отвлечься от мыслей о влюбленной парочке!

– А говорят, ты, как Змей Горыныч, жил в пещере и девушек крал.

– Много чего говорят, – отмахнулся он. – В пещере я не жил, а прятался. А девушек, – он задумался и неожиданно признался: – Да, было дело.

Я только глазами хлопнула. Если б Горыныч рассказал, что умеет в змею превращаться, я, пожалуй, удивилась бы меньше.

– Ты девушек крал?

– Один раз.

– А зачем?

Спросила и смутилась – ясное дело, зачем, не на ужин же в качестве закуски! Арис моего смущения не заметил.

– Она сама попросила.

Я ждала рассказа. Раз уж на Горыныча такое настроение нашло – грех упускать. Он заметил, усмехнулся.

– Тебе рассказать, как интересней, или как на самом деле было?

– Давай сначала как интересней.

– Хорошо… Нет. Как интересней, я уже не помню. Там много всего было – как я в крылатое чудище превращался, огнем дышал, дома жег и… И еще много всякого подобного. Красиво так написано, слово к слову, прямо как стихи.

Я непонимающе уставилась на Ариса.

– Где написано?

– В жалобе, которую воеводе на меня прислали, – Горыныч весело прищурился. – Алексей Леопольдович, помнится, долго смеялся. Леон после эту жалобу у отца выпросил и нашим вслух зачитывал.

– Нашим – это кому?

– Да так… – Арис снова помрачнел. – В общем, была там девчонка одна, лет семнадцати, наверное. Родня ее держала у себя вместо прислуги, обращались плохо, замуж не пускали. Хотели, видно, чтобы она при них и осталась на хозяйстве – бесплатно ведь работала, только за еду. У нее и жених нашелся, сватов засылал, да ему отказали… Мы тогда с воеводой на хутор приехали, по делам, а мне задержаться пришлось. Девчонка эта увидела, что местные меня побаиваются, и прицепилась – уведи, мол, да уведи. Жениха она просить побоялась, чтобы украл, потому как братья у нее на расправу горячие. Пришлось мне.

– И как же ты ее украл?

– Да как… Из хутора вывел, до Никольского довел, жениху из рук в руки передал, – он нахмурился, вспоминая. – Не понравился он мне. Жених. Сам невесту вызволить побоялся, а когда мы пришли – на девчонку набросился с упреками: мол, шла с колдуном сама, стыд потеряла… ну и прочее. Правда, они вроде договорились как-то. Поженились. Живут.

Арис замолчал и смотрел теперь, как легкий ветер колышет камыш. Песни понемногу стихали, а мне было жалко отважную девчушку, вышедшую замуж за труса.

– Идем, – неожиданно решил Арис. – Завтра вставать рано.

Я бы, может, и еще посидела, но спорить не стала. Поднялась следом за Арисом и едва не упала, поскользнувшись, как до того – Максим. Хорошо Горыныч успел схватить меня за руку. Задержал мою ладонь в своей, с легким удивлением глядя на мозоли от лопаты.

– Попросила бы подлечить…

– Сами заживут, – отмахнулась я.

Вода была черная, ни огоньков, ни венков не видно. Шумит ветер. Где-то песня вдалеке – ее доносит обрывками. Под деревьями – непроглядная тень, в которой так легко спрятаться…

Обернувшись напоследок, я вздохнула и полезла в темный лаз между кустов. Пробираться пришлось первой, Арис – за мной. К счастью, мы сразу оказались на дорожке и, не торопясь, пошли к виднеющемуся за деревьями дому. Интересно, вернулись ли Леон с Алиной? И… где они? До сих пор вместе? Или каждый в своей постели видит десятый сон?

А Максим? Хотелось надеяться, что уже спит. И что это на него нашло сегодня? Верно, и правда, ночь особенная: один ни с того ни с сего приставать начал, другой вдруг оказался куда разговорчивей, чем обычно.

– Между прочим, подглядывать нехорошо, – уже у крыльца напомнила я Горынычу о его не совсем красивом поведении во время моего разговора с Максом.

– Было бы что подглядывать – ушел бы, – ответил Арис.

Алина оказалась все-таки в своей кровати и, кажется, спала. До полуночи было недалеко. Я забралась под одеяло, уютно свернулась клубочком и закрыла глаза.

Грохот, а за ним – испуганный писк Алины заставили меня подскочить на постели. За окном – предрассветные сумерки, перед взглядом все плывет мутноватыми пятнами. Подруга спрыгнула с кровати, я – за ней. Столкнувшись в дверях, мы выскочили из комнаты и застыли, едва переступив порог.

Хозяйкины куклы шли вдоль темного коридора, слегка раскачиваясь на ходу. Их оказалось неожиданно много – и откуда только выползли? В платочках, шляпках, кокошниках, пышных сарафанах и изящных платьицах… В серой полумгле их силуэты казались нечеткими. Алина прижалась ко мне, и, затаив дыхание, мы смотрели, как, помахивая для равновесия маленькими ручками, куколки уверенно поворачивают за угол. Оттуда, из гостиной, доносился какой-то приглушенный шум, возня.

Арис с Леоном, держа наготове оружие, пробежали мимо, за ними – воевода и сам хозяин дома. Опомнившись, мы с подругой рванули следом.

Посреди просторного помещения что-то отчаянно барахталось и изредка ругалось грубым мужским голосом. Казалось, будто человек запутался в лоскутном одеяле, но, присмотревшись, мы поняли, что это вовсе не одеяло. Куклы – поменьше и побольше, простенькие и нарядные, облепили незнакомца с ног до головы и душили его узким полосатым шарфом. А может, шарфик сам старался – хозяйка сделала ему мордочку в виде змеиной и даже раздвоенный язычок, который теперь с любопытством щупал лицо полузадушенной жертвы.

Неизвестно, удалось бы незнакомцу вырваться самому или нет – Леон и Арис подошли к нему одновременно, вытряхнули из разноцветного вороха и тут же скрутили.

Пленник оказался мужчиной довольно молодым, на вид не старше Горыныча, с вьющимися русыми волосами, короткой бородой. Высокий, гибкий, в темной одежде, вооруженный метательными ножами и кинжалами. Попытался вырваться, но понял, что бесполезно, и замер, глядя исподлобья на стоящего напротив воеводу, видимо, посчитав его здесь главным. Веревка нашлась быстро, непрошеного гостя связали и прислонили спиной к лавке.

Куклы, сделав свое дело, стояли вокруг, запрокинув тряпичные головки, как будто разглядывали свою жертву. Шарф-змея отполз в сторонку и свернулся на полочке с рукоделием, между больших разноцветных клубков.

Кто-то хлопнул в ладоши, мы обернулись. Хозяйка стояла на пороге – с растрепанной косой, в длинной нижней рубашке, поверх которой накинула мужнину безрукавку.

– А ну-ка по местам! Живо! – скомандовала она, и куколки быстро разбежались – кто по углам, кто в коридор. Две пестро наряженные, с глазами-бусинками, забрались по полкам, как по лестнице, на самую верхнюю. Там и уселись подле кувшина. Еще одна, в голубом платьице с рюшами, шмыгнула мимо нас с Алиной, едва не перецепившись через мою ногу. Подняла голову, словно посмотрела на меня, и от неподвижного взгляда нарисованных глаз стало нехорошо.

– Вы бы ушли, – негромко посоветовал нам староста. Мужчины обернулись, выжидательно глядя на нас. Хозяйка вздохнула, положила руку мне на плечо. Холод от ее пальцев ощущался даже сквозь рубашку.

– В доме не пачкать! – потребовала она.

– Мы и не думали, – Алексей Леопольдович почти с сочувствием посмотрел на связанного. – Или ты и впрямь молчать собрался?

Пленник упрямиться не стал. А после того, как воевода вслух вспомнил несколько способов разговорить человека без особого кровопролития, отвечал на все вопросы подробно, даже больше, чем спрашивали. Признался, что заплатили ему десять золотых, и еще столько же обещали, если дело сделает. Плата показалась наемнику щедрой, тем более, ее назначили за убийство одного единственного человека. За остальных обещали еще доплатить.

– Это за кого же у нас нынче так щедро платят? – усмехнулся воевода.

Взгляд пленника остановился на Горыныче.

– Ух ты! – удивился Арис. – И чего ради?

Наемник сел ровнее.

– А мне сказали, что ты колдун вроде. Со змеями говорить умеешь, и они, гады эти ползучие, у тебя вместо охраны. Заодно и остальных стерегут. А народу сегодня по улицам шатается много, праздник ведь. Можно и в дом пролезть незаметно. Ты ж, поди, гадов по комнатам не рассовал.

Арис оглянулся на хозяйку – с укоризной. Та лишь дернула плечиком.

– Ничего, и без змей справились, – ее приятный голос прозвучал неожиданно резко. – Ну не люблю я их, что поделать?

– И кто тебе все это рассказал? – возобновил допрос Леон.

– Да тот, кто платил, – дядька попытался высвободить руки из веревок, но сын воеводы вовремя спохватился и затянул потуже. – Неприметный такой мужик, толстенький. Борода лопатой, одежка добротная, вроде как купец или боярин какой. Я его выследить пытался. Ну, вдруг платить передумает, или еще что… А он за угол – и исчез, как не было. Может, из ваших, колдун какой, почем я знаю?

Арис с Леоном переглянулись.

– Толку ему врать, – Горыныч пожал плечами. – Небось, и правда, колдун под личиной.

Воевода сам задал пленнику несколько вопросов, а потом повернулся к хозяину дома.

– Что с ним делать, Силантий Андреич?

– А что хотите, – ответил староста. – У нас этих столичных засылов, если ловят – то на виселицу. А когда рядом родня убитых оказывается – обходится в лучшем случае четвертованием. Только если мы его на суд отправим, он про Василину лишнее расскажет, – Силантий Андреевич выразительно поглядел на сидящих по полочкам кукол.

Пленник мрачно смотрел исподлобья. Мне было немножечко жаль человека, которому только что намекнули, что он вот-вот должен умереть, но я пыталась заглушить в себе это чувство, потому как если б не жуткие хозяйкины куколки, то, возможно, этот вот кучерявый дядька убил бы Ариса.

– Хорошо, – Алексей Леопольдович задумчиво провел ладонью по бороде, посмотрел на Горыныча. – Помнишь, ты мне про ваш уговор рассказал? Вот, можете попробовать.

Что именно имел в виду воевода, нам стало ясно, лишь когда упирающегося наемника вывели на двор и по тропинке отвели к окруженной яблонями и кустарником полянке недалеко от реки. Староста с женой за нами не пошли. Арис и Леон тащили связанного, воевода неторопливо шел за ними, а следом – я и Алина. То ли мужчины о нас забыли, то ли не посчитали нужным попросить остаться в доме.

Солнце еще не встало. Было холодно, обильная роса на траве мигом намочила штаны до колен. Наконец, мужчины остановились. Наемник рухнул на землю, попытался высвободить руки или хотя бы отползти, и в замешательстве замер, не увидев оружия у склонившегося над ним человека. Арис вытянул левую руку, ладонь коснулась груди пленника.

– Имя.

Наемник дернулся, посмотрел на Леона, на нас. Снова замер.

– Имя, – повторил Арис.

– Тимофей.

Арис отнял руку, отступил назад.

Из травы, у связанных рук пленника, показались тонкие зеленые ростки. Они охватили запястья поверх веревок, потянулись к локтям, закрывая тело сердцевидными листочками. Человек попытался отползти – не смог, и следил огромными от ужаса глазами, как зелень цепляется за щиколотки, быстро покрывает его ноги, бедра, живот, пышным покровом прячет грудь, подбирается к голове. Обнимает шею.

Закричать он уже не смог – послышался хрип. Яркие листочки радостно качнулись, накрывая рот. Еще миг – и покров сомкнулся над глазами. Там, где лежал человек, остался живой зеленый холмик. Подул ветер, росточки зашевелились, вздрогнули, и стало видно, что тела под ними нет – только тесное переплетение молодых стеблей.

Побелевшими пальцами я вцепилась в древесный ствол. Алина повисла на мне, но поддержать ее, чтобы не упала, я как-то не сообразила, и подруга плавно села на землю. Арис неподвижно смотрел на веселую, свежую зелень под ногами.

– Вот оно как, оказывается, – воевода подошел, похлопал его по плечу. – Что ж, если верить молве, теперь он станет лесовиком или кем-то еще, будет пользу приносить. Если, конечно, эта нечисть, с которой вы договорились, действительно для чего-то нужна.

– Боже мой, – прошептала Алина, все еще сидя на траве. – Неужели и с ним будет так же? Господи, ужас какой…

Леон подошел к Горынычу, молча заглянул в лицо. Вздохнул. Посторонился. Воевода наблюдал за ними внимательно, чуть щуря светлые глаза. Арис отступил назад, рассеянно огляделся по сторонам.

– Все, – сказал и медленно пошел к дому.

Мы собирались молча, напряженно. Горыныч сидел на лавке под яблонями. Его никто не трогал, но мы с Алиной попеременно подходили к окошку, вжимались в стекло, пытаясь разглядеть – как он там. Не случилось ли чего. Староста с воеводой обговаривали что-то военное. Леон набирал воду во фляги…

Я завернула в ткань головку свежего сыра и замерла.

– А где Максим?

На мой голос, неожиданно громкий после долгой тишины, обернулись все.

– В корчме, – ответила хозяйка. – Он туда еще вечером пошел. Напился и спит, наверное.

– С чего бы ему напиваться? – удивленно и немного растерянно покачала головой Алина.

Я-то знала, с чего… Зато не попадется сегодня Арису на глаза – и то хорошо. Зачем только воевода придумал у этого наемника имя отбирать? Ну, хотели избавиться – сами бы и прибили где-нибудь по-тихому! Хотя… когда-то все равно пришлось бы исполнять обещанное хозяину леса. Может, так оно и лучше.

Я присела на лавку, рассеянный взгляд остановился на затесавшемся среди клубочков полосатом шарфике, который незаметно следил за нами своими глазками-пуговицами.

– Симпатичный, правда? – хозяйка села напротив и распахнула окно, подставив лицо прохладному ветерку. – Я называю его удавчиком. От незваных гостей выручает исправно. Только обычно я жду, пока все закончится, а потом мы их к берегу тащим и в речке топим.

Шутит, что ли? Подавив желание спросить, с мужем она вместе таскает трупы к реке или все-таки с куклами, я снова уставилась на полочку для рукоделия. Потом – на тряпичных красоток возле кувшина. Вспомнила ту, что сидела в комнате напротив моей кровати. Вздрогнула. Хозяйка заметила – тихо засмеялась.

– Вот-вот. Все видят – никто не догадывается. А если и догадывается – уже поздно бывает.

– Так они живые? – все еще не могла поверить я.

Собеседница кивнула.

– Значит… вы тоже колдунья?

– Ага, – она прищурилась. – Только об этом мало кто знает. И ты ведь тоже никому не расскажешь. Правда?

Я представила себя с симпатичным полосатым шарфиком на шее и торопливо кивнула.

Немного погодя мужчины решили, что пора отправляться в путь, и Леон, подхватив Алинкин рюкзак, позвал нас на двор.

Налетевший ветер сбил последние лепестки с отцветающих яблонь. Было холодно. Арис, не более хмурый, чем обычно, держал в поводу трех лошадей, одна из которых предназначалась для воеводы, две другие – нам с Алиной. Или для поклажи, как получится.

Староста и его колдунья-жена провели нас до ворот. Туман полз от реки, после шумной ночи поселок не спешил просыпаться. Тишина… И лишь ветер в листьях.

– Берегите себя, – колдунья легонько обняла нас с Алинкой, а потом достала из кармана небольшой полотняный сверток и сунула мне в руки:

– Спрячь пока, не выкидывай. Может и пригодится в дороге.

Наш путь лежал как раз мимо местной корчмы. Я все боялась, что Максим, как назло, решит выйти оттуда, в то время как мы будем проезжать рядом, и потому пристально смотрела на приоткрытую дверь заведения. Но из двери, покачиваясь, выполз только какой-то мужик, да так и пристроился досыпать под ступеньками, прямо на земле. Мы проехали корчму, и я облегченно перевела дыхание.

– Доброе утро! – Максим появился неожиданно прямо перед нами – вышел из калитки небольшого опрятного домика на отшибе. Растрепанный, рубаха как следует не заправлена, волосы мокрые, словно только что мылся. Встал у обочины. – Уже уезжаете?

– Как видишь, – Леон остановился. Мы с Алиной – тоже. Воевода и Арис, ведя лошадей, отошли подальше и встали немного впереди, поджидая нас.

– Я все-таки надеялся, что вы меня с собой возьмете, – Макс провел ладонью по лицу, стирая неподсохшие капли. – Я понимаю, что вы – друзья, – он глянул в сторону Горыныча с воеводой, – но нельзя же, вот так, вслепую…

– На то и друзья, – тихо возразила Алинка.

– Это все романтика, – отмахнулся Макс и посерьезнел, – до первого удара в спину. От друга.

Помолчал немного.

– Ты ему действительно веришь? Настолько, что забудешь все подозрения, и про Мишку, которого я не знал, и про Лизу Ерошину. Ты ведь помнишь, что она рассказывала? Если даже до меня, чужака, слухи дошли, то, наверное, вся Раслава знала. Так что смерть ее мужа очень похожа на убийство из мести.

Леон поглядел Арису в спину.

– Ему я верю больше, чем другим, – сказал. – Извини, Максим, это не значит, что я тебе не доверяю. Просто Арис против, а тайна общая. Не держи обиды.

– Да какая там обида! – отмахнулся Максим. – Придумали себе великую тайну! Я же не дурак, понимаю, что с таким серьезным видом вы, по меньшей мере, собираетесь спасать мир. И наверняка решили, что сделать это можно, только побывав в Иванцово, ведь там еще могли остаться эти стекляшки, исполняющие желания.

Мы смотрели на него молча. Вспомнилась зимняя ночь в землянке, долгий разговор, когда я предложила найти шар желаний и загадать что-нибудь такое, чтобы в обоих мирах – нашем и здешнем – все наконец-то встало на свои места. Максиму наши озадаченные лица показались забавными, он улыбнулся. Получилось невесело.

– Езжайте, куда хотите, – он развернулся, сделал несколько шагов, потом передумал и, повернувшись, крикнул: – Эй, Горыныч, так и будешь молчать и делать вид, что не слышишь?

Тот не обратил внимания.

– Лучше не трогай его, – посоветовала я серьезно, но Макс не послушал.

– Слышишь, Горыныч! Мне твое загадочное молчание уже во где! На дуэль тебя, что ли, вызвать? Или… как это?.. на поединок?

Горыныч таки обернулся. Смерил Максима взглядом и посоветовал:

– Проспись сначала.

Макс засмеялся.

– Пока я просплюсь, ты уже далеко будешь! Давай сейчас. На чем тебе удобнее? На мечах или на палках? А?

Воевода что-то сказал Арису – негромко, весело, – хлопнул по плечу. Словно подбивал принять вызов. Но Горынычу явно не хотелось сейчас тратить время на подобные глупости.

– Вы идете, или мне все-таки подойти? – спросил он.

Решив, что для здоровья Максима лучше будет, если мы поторопимся, я и Алина торопливо попрощались. Леон пожал Максу руку напоследок.

– Удачи вам! – сказал Максим. И остался у калитки. Когда на выходе из села я обернулась, он все так же смотрел нам вслед. Махнул мне рукой и медленно побрел вдоль по улице.

Высокий Берег быстро скрылся за лесом. Шли молча. Алинка забралась в седло и ехала – медленно, Леон держал уздечку. В чистом небе что-то сверкнуло, словно самолет летел. Я вглядывалась, потом решила, что это просто какая-то паутинка блеснула на солнце.

– Надо было тебе все-таки подойти, – сказал вдруг воевода. Усмехнулся в усы. – Ну приложил бы дурака пару раз об забор – глядишь, и полегчало бы.

– Ну да, – отозвался Арис, хмуро глядя под ноги. – А кому-то потом забор перекрашивать.

– Просто Максиму обидно, что Арис ему не доверяет, а почему – не говорит, – Алина рассеянно погладила светлую гриву лошади. Посмотрела вперед. – Там развилка!

Одна дорога через лес уходила вправо, к Лещанам. На нее воевода и свернул.

– Пусть у вас все получится, – сказал он на прощанье и пришпорил коня.

А мы пошли по дороге куда более узкой. На лошадь я залезать не спешила, пешком идти нравилось больше. Только пить хотелось. Алина вытащила из прикрепленной к седлу сумки флягу, протянула мне, но я успела лишь откупорить ее и поднести ко рту. В широком кармане моих полотняных штанов что-то шевельнулось, и я, вскрикнув, вылила воду на рубашку.

Все остановились, уставились на меня.

Вернув Алинке флягу, я вынула из кармана маленький сверток.

– Это мне жена старосты дала.

– Василина? – переспросил Арис. – Что там?

– Не знаю. Не успела посмотреть.

– Дай сюда.

Арис взял сверток, осторожно отвернул ткань, усмехнулся и вернул мне.

На белом тонком полотенце лежала кукла – в темно-синем платьице с серыми манжетами и воротничком, в сером платочке. Нарисованное черной краской лицо могло бы показаться даже симпатичным, но в застывшей улыбке мне почудилось ехидство. Что ж, по крайней мере, это не какой-нибудь симпатичный шарфик-удавчик. Вот только…

– Она тоже живая?

– А ты попроси ее что-нибудь сделать, – подсказала Алинка.

Я пожала плечами и осторожно сказала:

– Встань, пожалуйста.

Кукла встала.

Я закричала, швырнула ее на землю вместе с полотенцем и отскочила назад.

Тряпичная барышня взмахнула руками и поднялась. Стояла на дороге и смотрела на меня. Или вообще куда-то – разве по этим глазам поймешь?

– И что с ней теперь делать?

– В сумку спрячь, – ответил Арис.

Представив, как буду брать в руки это тряпичное тельце, я вздрогнула.

– А… может, оставим ее тут? Пусть домой возвращается.

Горыныч покачал головой. Наклонился, сам поднял куклу, оглядел и, снова завернув в полотенце, спрятал в свою сумку. И в этот миг у моих ног что-то стукнуло: открытая фляга упала на дорогу, вода с негромким бульканьем выливалась на землю.

Моя подруга лежала на спине лошади, свесив руки. Пряди светлых волос почти закрыли лицо, но не мешали рассмотреть спокойную улыбку.

Не знаю, сколько всего успел подумать Леон, пока укладывал Алину на траву у обочины, прислушивался к дыханию, считал удары сердца… А потом неуверенно произнес:

– Кажется, она просто спит.

Горыныча же куда больше занимала фляга. Он ее зачем-то нюхал, пробовал остатки воды, потом закрутил крышку и спрятал пустую емкость в сумку.

– Снотворное, – сообщил он, присаживаясь рядом на корточки. – Видно, кто-то из нас им живьем нужен, иначе попросту отравили бы.

Что бы случилось, окажись во фляжке яд – представлялось очень хорошо. Я вздрогнула, как от холода.

– Наверное тот… наемник подсыпал, – предположила.

– Он тут ни при чем, – отозвался Горыныч. – Я утром сам воду менял.

– Ты? Я видела, как Леон менял.

– Я? – удивился сын воеводы. – Нет, я знал, что Арис поменяет.

Я растерянно уставилась на него:

– Но я же видела…

– Максим ваш в него превратился и поменял, – пробормотал Горыныч. А Леон вдруг вскочил.

– Отец!

Было вполне вероятно, что воевода тоже повез отравленную воду.

К счастью, от развилки мы уехали недалеко. Леон, обняв спящую Алинку, забрался на спину серой кобылки, мы с Арисом как-то уместились на гнедой: он впереди, я – позади. Дорога на Лещаны была шире, солнце поднималось и слепило глаза, но люди – ни пешие, ни конные – пока не встречались. Леон, щурясь, смотрел вперед, Арис – по сторонам. Оглядывался постоянно, словно ждал чего-то.

– За нами кто-то едет? – я изо всех сил держалась за Горыныча, опасаясь скатиться с лошадиного крупа, и не рискнула оглянуться.

– Возможно. Засада будет.

– Думаешь? – Леон поудобней перехватил Алинку, прижал крепче. – А вообще ты прав. Иначе зачем бы нас усыпить пытались?

Неспешно бредущего по дороге вороного мы заметили издалека. Его всадник медленно сползал вниз, чудом не вываливаясь из седла. Конь остановился, принялся щипать траву на обочине. Наши лошадки тоже сбавили шаг и никуда не спешили.

– Вперед! – скомандовал Леон.

– Стой! – одновременно с ним крикнул Арис. Сын воеводы послушал, натянул поводья.

Горыныч спрыгнул на землю первым и, сказав нам пока не приближаться, подошел к вороному, заглянул в лицо всадника. Хмыкнул.

– Да, вовремя ты заснул, Алексей Леопольдович.

Выломав из кустов палку, прочертил борозду на земле, потом эту самую палку воткнул прямо посреди дороги.

– Можете подойти, – разрешил он наконец, – только за черту не заходить. Хотя…

Он снова забрался в кусты и вернулся с еще одной корявой сучковатой палкой. Заострил один ее конец, вручил мне.

– Поставь ее напротив вон того дерева.

Спрашивать зачем – я не стала, уже догадалась, что отец Леона едва не заехал в ловушку. Спас понятливый конь, который не захотел везти спящего всадника в опасное место. Кому-то повезло меньше – стоя у проведенной на земле черты, я видела шагах в десяти отсюда лежащего на дороге человека в потрепанной серой одежде. Просто шел по дороге и сам не заметил, как умер…

– Ему уже не поможешь, – Арис догадался, о чем я подумала, тоже посмотрел на неподвижное тело, поморщился. – Если не боишься, подойди, проверь. Вдруг колдун, мог и выжить.

Мысль о том, как буду проверять, напугала меня больше, чем вид неподвижного тела. Но – взяла палку и пошла.

Человек лежал с открытыми глазами: пустой взгляд упирается в желтоватую пыль, из приоткрытых губ выползает какая-то сороконожка… Дальше я почти побежала, воткнула палку посреди дороги напротив раскидистой ивы и так же, бегом, вернулась назад.

Сколько времени понадобится, чтобы разбудить воеводу и Алину – никто не брался сказать наверняка. Их оттащили на широкую полянку недалеко от дороги. В центре открытого пространства – пять пушистых кленов. Спящих уложили под ними, в тень. Змеиный караул шуршал по кустам, чирикали птицы, но как-то вяло – в воздухе ощущалась паркая духота.

– Дождь будет, – заметил Леон. Вытащил меч, сел рядом с Алиной, провел ладонью по ее волосам, улыбнулся. – Что там, не идут?

– Нет пока, – откликнулся Горыныч.

Я тоже села, запрокинула голову, глядя на небо в просветах меж листвы. Мне снова почудился какой-то блеск.

– Идут, – сказал Арис.

И почти сразу из окружающих нас зарослей послышались крики, ругань. Человек в потрепанной зеленой рубахе выпал из кустов на поляну, покатился по земле, пытаясь избавиться от прицепившихся гадюк. Неожиданно у него получилось – змеи отстали и поползли себе прочь. Арис рядом чертыхнулся.

– Змеи больше не слушаются, – сообщил он Леону.

Тот уже стоял наготове, и, услышав, лишь сдвинул брови. А я прижалась к дереву. Вспомнила, как Алинка звала русалку. Молиться не стала, только попросила:

– Помогите! Кто-нибудь!..

Из зарослей, окружая поляну, выбирались неброско одетые мужики – человек пятнадцать. Некоторые из них – ползком. Видно, змеи все-таки успели покусать. Кудлатый коротышка плюхнулся в траву и судорожно вздрагивал, но товарищи не обращали на него внимания. Кто-то с саблями и секирами, трое с мечами, наверняка трофейными. Вид у бандитов был немного растерянный, явно ожидали, что нас либо меньше, либо спим, либо и то, и другое.

– Бросайте оружие, – крикнул конопатый верзила с неопрятной рыжей бородой. Подкрепил требование несколькими крепкими словечками. Не дождался ответа и махнул рукой.

Они накинулись всем скопом, мешая друг другу. Меч Леона описал дугу – одного противника свалил сразу, второго поцарапал. Еще один взмах – разбойники отступили, но тут же снова атаковали, на этот раз осторожней. Дядька с огромным боевым топором с ревом кинулся на Горыныча. От первого удара Арис уклонился, под второй подставил клинок. Краденый меч не выдержал, сломался. Топор взлетел над головой Ариса, опустился. Куда – я не увидела. Оказалась прижата к дереву чьей-то грубой рукой. Дерущихся заслонила ухмыляющаяся бородатая рожа, я вскрикнула, и в от же миг рожа исчезла. Отбросив подкравшегося бандита в сторону, Леон покачнулся, но не упал – развернулся, заслоняя меня спиной от наступающих противников. Теперь бандиты были уверены, что спастись нам не удастся. Двое подбирались со стороны деревьев. Леон заметил их, но сделать ничего не мог. Нас окружили.

Воевода шевельнулся, я с надеждой трухнула его за плечи – без толку. Тогда схватила Арисову сумку, перевернула, вытряхивая все содержимое, подобрала топорик и встала за спиной у Леона. Бандиты остановились в замешательстве. Удивленная, я выше подняла топор, но тут заметила, что смотрят не на меня, а куда-то вниз, нам с Леоном под ноги.

Выбравшись из своего свертка, куколка в синем платьице невозмутимо шла на врага, а когда разбойники опомнились – быстро свернула вбок и бросилась под ноги навалившимся на Горыныча мужикам. Самого Ариса разглядеть я не смогла, но он был жив и еще отбивался. В той кутерьме полотняную барышню могли бы затоптать и не заметить, но, видно, ей удалось обратить на себя внимание. Послышалась ругань, кто-то упал.

Арис с топором в руках отскочил в сторону, оглянулся и тут же оказался рядом с Леоном. Плечом к плечу. Оба молчали, ждали. Отступать им было некуда. Вот сейчас набросятся, порубят… Мамочки! Я вжалась спиной в шершавую кору. На мгновение все поплыло перед глазами – дикие бородатые лица, разинутые рты, хищные клыки сабель. Топорик заплясал в пальцах, грозясь выпасть. Я перехватила его покрепче, стиснула зубы и выпрямилась.

Решив, что дольше не стоит откладывать расправу, бандиты подходили неторопливо, переступая через тела товарищей. Уже не боялись. Переговаривались. Кто-то очень красноречиво расписывал, какая судьба ждет нас с Алиной, и даже слегка перестарался, потому что моя подруга вдруг открыла глаза. Приподнялась, моргнула изумленно и вскрикнула. Мужики захохотали, один взмахнул руками, едва не задев товарища саблей, и упал. Потом грохнулся еще один, завизжал тонко, как поросенок. Двое, приплясывая на месте, пытались избавиться от штанов, словно те горели на теле. Через несколько секунд причина переполоха стала ясна – в траве струились десятки, а то и сотни извивающихся змеиных тел. Воспользовавшись замешательством противников, Леон и Арис бросились на разбойников. Напуганные змеями, бандиты не успевали отбиваться. Кто-то пытался сбежать – Горыныч свалил его у самых кустов, рубанув по спине. Кровь брызнула фонтаном, я отвернулась. Перед глазами снова поплыло, я прислонилась к дереву, постаралась перевести дыхание, сдерживая тошноту. Алина приподнялась на локтях, не отводя испуганного и растерянного взгляда от Леона. Сын воеводы был, наверное, занят тем же, чем и Арис, потому я не стала оборачиваться. Нужна ли была подруге моя помощь или нет – присела возле нее, спросила о самочувствии… Просто, чтобы отвлечься и не доставлять никому хлопот глупым обмороком. Алинка что-то ответила, потом осторожно поднялась, опираясь о мою руку, и почти сразу присела возле воеводы.

– Что с ним? – спросила.

– Спит. Снотворное.

– Я тоже?..

– Угу.

Леон подошел, слегка покачиваясь, оперся о меч. Попытался ободрить бледную, как полотно, Алину кривой улыбкой на окровавленном лице.

– Ты ранен? – в ужасе закричала подруга, подбежала, опасаясь дотронуться до Леона, чтобы ненароком не причинить боль.

Он покачал головой.

– Нет. Только… Плечо немного поцарапали.

– Но столько крови, – прошептала Алина. И замолкла, сообразив, что кровь – чужая.

– Обошлось, – Леон перевел дыхание, обернулся к все еще стоящему посреди поляны Горынычу. – Вовремя.

Тот не отозвался. Некоторые из бандитов еще были живы. Кто-то хрипло стонал, кто-то из последних сил пытался отползти, кто-то мелко трясся, как от озноба – начал действовать змеиный яд. Почему-то мне подумалось, что сейчас Арис вот этим здоровенным топором… добьет, в общем. Но топор упал на траву. Арис медленно пошел к краю поляны. Поддел ногой обломок меча, подобрал зачем-то. Криво сколотое лезвие хищно сверкнуло над рукоятью. Усмехнулся. Опустился на одно колено возле длинноволосого парня, лежащего в луже собственной крови, еще живого. Положил руку ему на грудь.

– Имя.

– Дмитрий.

Зеленые стебли вынырнули из земли, жадно набросились на тело, пряча смертельные раны под живым покрывалом…

Арис поднялся, подошел к следующему, наклонился.

– Имя.

Алина держала руки на плече Леона, заживляя порез. Оба не оборачивались. Только воевода тяжело поднялся и смотрел. А я спряталась за дерево. Вцепилась трясущимися пальцами в кору, прижалась лбом.

– Имя.

– Нет! Нет, не надо, не надо!..

– Или так, или умрешь. Имя.

– Ждан.

Я не выглядывала, но явственно слышала довольный шелест ползущей зелени. И тряслась от страха. Боялась не того, что происходило сейчас, а того, что произошло бы, если б змеи не отозвались, не пришли на помощь так вовремя. Тот, рыжий, много чего наобещал, и воображение упрямо рисовало на примятой, политой кровью траве иссеченные тела Леона и Ариса.

– Имя.

– Лучше убей, тварь!

– Долго будешь умирать. Имя.

Хриплый стон, кашель.

– Имя.

Короткое злое ругательство, и снова стон.

– Имя.

– Иннокентий.

Воевода, хмурясь, наблюдал за происходящим. От Алинкиной помощи отказался. Подруга быстро оглянулась на Ариса, хотела спросить – может, ранен? – но побоялась. Потом, когда закончит…

– Имя.

– Влад.

– Полностью.

– Владислав.

Я так и не отважилась выглянуть. Слышала, как Арис еще дважды ровно и устало произнес: «Имя»… Потом подошел к нам.

– Ты как? – Леон отстранил Алинкины ладони, поднялся. – Не ранен?

– Нет, – Горыныч зачем-то сунул в брошенные ножны обломок меча. – Идти все могут?

Одна лошадь сорвалась и убежала, к счастью, без поклажи. Искать ее не пытались. Прошли немного вдоль дороги, обогнули невысокий холм и остановились. Под камнями виднелась неширокая расселина, в которой мы все могли бы спрятаться от непогоды – небо хмурилось, и теперь никто не сомневался, что к обеду, а то и раньше, разразится гроза. Воевода пока не прощался. Сбросил сумку под прикрытие каменного навеса, сел на толстое корневище покореженной давней бурей липы. Мы с Алиной устроились рядышком, не столько уставшие, сколько ослабевшие от пережитого страха. Леон привязал лошадей. Арис безразлично наблюдал за ним, потом оперся ладонью о шершавый липовый ствол, опустил голову. Кора под его пальцами услужливо разгладилась и, когда Горыныч отнял руку, на дереве остался отпечаток ладони.

– Черт, – Арис зло стукнул липу кулаком. Выругался.

На стволе красовалась вмятина, словно это не дерево было, а мягкая глина.

– Ого! – вслух удивилась я, но стоило Арису провести ладонью по коре, как вмятина закрылась, словно не было.

– Видел я такие отметины в раславских лесах, – негромко сказал воевода. – Люди говорят: леший буянит.

Горыныч поднял голову. Я бы испугалась такого взгляда. Отец Леона выдержал, глаза не отвел. Арис отвернулся первым и быстро пошел сквозь заросли. Вряд ли ушел далеко, но теперь мы его не видели.

Воеводе мы рассказали, что случилось – и про отравленную воду, и про засаду. Вот только никто объяснить не мог, почему это вдруг Арису отказал его дар, почему перестали слушаться змеи. И хотя сейчас они сторожили нас по приказу своего «брата», чувство безопасности не приходило. А вдруг снова уползут?

– Может, там место было нехорошее? – предположила Алина.

– А если и нет, то теперь точно будет, – поддакнула я.

После всего, что на той полянке произошло, охотники и грибники, которым не повезет на трупы наткнуться, живо придумают несколько баек про духов и чудищ. И ведь неизвестно еще, что стало с отдавшими свои имена. Уж не будут ли они в обличие лесовиков-боровиков здесь гулянья устраивать?

– Не в этом дело, – возразил воевода. – Просто… не человек он больше.

Мы уставились на Леонова отца, а я подумала, что Арис, наверняка, не слишком далеко. Вдруг услышит?

– Я ведь знаю, что значит эта метка на запястье, – Алексей Леопольдович положил на колени меч в ножнах. – Помнишь, дядьки Якова жены племянника? Ивашку. Ивана Мельникова.

– Помню, – Леон нахмурился. – Говорили, его в лесу медведь задрал.

– То-то и оно, что «говорили», – усмехнулся воевода. – Была у него невеста. Ехала раз с отцом к тетке в гости, а на повозку грабители напали. Отца убили, а ее… ясное дело. Девка молодая, красивая… Потом так на дороге и оставили, сама до поселка дошла – босиком, в одной рубахе порванной. Родные боялись сперва, что умом тронется, а вышло хуже. Соседи да знакомые при каждом случае охать вокруг нее принимались, причитать, а их детишки подкарауливали ее на улице, обзывали теми словами, что от родителей услышали. Камнями забрасывали, словно ведьму. До Ивановой родни весть как дошла – тоже стали отговаривать сына от женитьбы. И не то чтобы девушку не жалко – позора боялись. Он-то от нее не отступился, но накануне того дня, как Иван за невестой приехал, она пошла на Пруток и утопилась.

Мы с Алиной сели теснее, прижавшись друг к дружке. Отчего-то вспомнилось, что на Прутке, по словам Горыныча, девушки постоянно топятся. Тоже, наверное, нехорошее место… А может, просто люди рядом живут злые, с которыми чем мучиться, так уж лучше и вправду камень на шею – и на дно, с водяным да русалками век вековать.

– Когда жених обо всем узнал – сам на Пруток отправился, – продолжал воевода. – Хозяина озера позвал, просил, чтобы позволили ему любимую к земной жизни вернуть. Тогда водяной ему условие поставил, что три ночи подряд будет Иван ходить на озеро, и если выйдет к нему любимая, если согласится вернуться с ним к людям – снова человеком станет. А если не выйдет или на уговоры не поддастся – тогда Иван сам к ней в озеро пойдет. И чтобы не нарушил жених уговора, водяной взял у него залог. Имя.

Алексей Леопольдович замолчал. Поглядел на небо – с востока на лес ползла густая серая туча.

– Мне об этом не рассказывали, – прошептал Леон.

Чем закончилась история – мы не спрашивали. Но воевода все-таки досказал:

– Она вышла на третью ночь, но вернуться не захотела.

Да, такие истории у костра ночью рассказывать… Я прищурилась, пытаясь углядеть за зеленью листвы силуэт Горыныча – не смогла. Рядом заерзала Алинка.

– А как вы узнали, что она все-таки вышла? – робко спросила она.

Воевода усмехнулся.

– Правильный вопрос ты задала… Кто знает, может, она и вовсе не вышла. Первые две ночи Ивашка ее на берегу ждал – не дождался, а после третьей – не вернулся. Вот и вся история, – Алексей Леопольдович меч отложил, устроился поудобней, прислонясь спиной к каменной глыбе. – На руке у него был знак похожий, только линии плавные, голубые такие, словно жилы сквозь кожу светятся.

Леон молча опустился на холодный гранит, и я поднялась с бревна, уступая ему место. На душе было неспокойно, да и Ариса нет и нет.

– Я пойду, погляжу, как он там…

– Лучше не надо, – посоветовал воевода. – Хочет побыть один – пусть…

Но мне все-таки казалось, что стоит поглядеть, как бы не случилось чего.

– Осторожней там, – предупредил Леон, прищурился – тоже, видно, пытался Горыныча высмотреть. – И далеко не ходи.

Под листьями оказалось намного темнее, чем на небольшом открытом пятачке возле грота. В тени что-то шевелилось – то птичка с ветки на ветку перелетит, то прошуршит ежик. А Горыныча не видно.

– Жень…

Я обернулась резко, отчего-то испугавшись. Арис сидел под деревом возле пышного куста, цветущего мелкими звездочками. Перед ним торчал воткнутый в землю обломок меча, невесть почему не оставленный там, на поляне. В глаза Горыныч не смотрел, попросил только:

– Назови меня по имени.

Я как-то сразу поняла, что он о настоящем имени говорит.

– Валентин.

Прозвучало неуверенно. Арис кивнул, а я опустилась на корточки рядом. Что делать – непонятно. Вижу, что плохо человеку, а слов подобрать не могу. Да и нужны ли слова?

Арис сунул руку за пазуху, вытащил что-то сине-серое, мне протянул:

– Держи.

Надо же, а я совсем забыла о подарке колдуньи! Кукла безмятежно улыбалась, и ей не было дела до того, что ее скромное платьице перепачкано чужой кровью.

– Видишь, пригодилась, – Арис положил ладонь на рукоять сломанного меча, словно чтобы опереться. Отложив куклу, перевернув ее для верности вниз лицом, я осторожно тронула его плечо.

– Тебе плохо?

Он покачал головой, прикрыл глаза. Лицо казалось серым, как плохая бумага.

– Может, ты все-таки ранен? Арис!

Никакой реакции. Только пальцы стиснули рукоять.

– Арис!

Ладонь Ариса соскользнула с рукояти, тонкие травинки потянулись к его запястью, пытаясь уцепиться. Горыныч покачнулся, положил голову мне на плечо.

– Валентин! – строго позвала я, не зная, смущаться или возмущаться, но… Для возмущения причин не было. Арис просто потерял сознание.

– Женя! – голос Алины приближался, – Женя, Арис, вы где?

– Тут мы! – негромко отозвалась я.

Подруга прошла мимо, обернулась.

– Ой! Я не помешала?..

Сидеть на корточках было неудобно, я устроилась на земле, положив голову Ариса к себе на колени. Казалось, мыслям не будет покоя после пережитого кошмара, но… думала я почему-то не о разбойниках, устроивших засаду и поплатившихся жизнями, не о рассказе воеводы, а о том, как странно – вот так разглядывать спящего Ариса, заново, до мелочей изучая казалось бы знакомое лицо, прислушиваясь к дыханию, ощущая тяжесть его головы на своих коленях, борясь с желанием потрогать темный от щетины подбородок, проверить – правда ли такой колючий, как кажется.

Листья шептались над головой… Осторожно, чтобы не разбудить, я коснулась коротко стриженных волос Горыныча и улыбнулась: приятно ведь, словно дикий зверь вдруг разрешил себя приласкать. Убирать руку не хотелось, но именно в это время подруга решила меня поискать.

– Спит? – шепотом спросила она.

Я неопределенно пожала плечами. Скажешь «да», получится, что Горыныч вот так у меня на коленях и заснул, а если «нет», тогда объяснять еще… Подруга присела напротив, сочувственно покачала головой и коснулась пальцами ссадины на подбородке Ариса. Фиолетовая отметина побледнела, царапины затянулись. Горыныч улыбнулся во сне, поднял руку, прижимая подружкину ладонь к своей щеке. Но улыбка быстро пропала, а рука опустилась.

– Я думала, он вообще улыбаться не умеет, – пробормотала Алина.

– Все умеют, наверное, – я повнимательней пригляделась к нашему спящему спутнику. Сейчас лицо его уже не казалось таким бледным: видно, пошел на пользу вынужденный отдых.

В небе сверкнуло, и над лесом прокатился низкий рокот приближающейся грозы. Ветер налетел, раскачивая верхушки деревьев, но здесь, внизу, было спокойно, и хотя по листьям изредка стучали капли, до земли они не долетали.

– Скоро дождь начнется, – Алинка поежилась. – Надо бы разбудить.

Будить не хотелось – пусть бы еще поспал. Я положила Арису на плечо ладонь, передавая силы. Рядом послышались шаги, и скоро к нам присоединился Леон. Я вздохнула, сочувственно посмотрела на ничего не подозревающего, мирно спящего Горыныча – вряд ли ему приятно было бы знать, что его вот так дружно разглядывают.

– Арис! – позвал Леон. – Арис, проснись!

И легонько потормошил за плечо. Горыныч досадливо поморщился, провел по лицу ладонью, потер лоб и, наконец, открыл глаза. И уставился на меня, явно не понимая, что происходит.

От этого взгляда мне стало неловко.

– Дождь собирается, – Леон выпрямился. – Идем.

Горыныч поднялся, тряхнул головой, словно отгоняя дремоту, и пошел первым.

Воевода нас ждал возле грота. От редких капель спасала пышная крона липы. Арис остановился в нескольких шагах перед ним, не обращая внимания на дождь.

– Дурак ваш Ивашка, – сказал он, – и невесту не выручил, и не отомстил.

– Дурак, ясное дело, – согласился Алексей Леопольдович. Хмыкнул в усы. – Ты не сердись на меня, я ведь не для того рассказал, чтобы лишний раз по больному ударить. А чтобы ты подумал, как бы с этим договором поступить, чтобы хозяин Заповедного леса тебе имя вернул.

– Подумаю, – отмахнулся Горыныч и спрятался от дождя под дерево.

– И не винил бы себя напрасно из-за змей и сонной воды, – совсем тихо произнес воевода. Посмотрел на Ариса, тот на него. Горыныч усмехнулся, воевода похлопал его по плечу. – Обошлось ведь. С кем не бывает?

Гроза прошла стороной, дождь покапал немного и перестал. Задерживаться мы не стали. Алексей Леопольдович простился с нами уже во второй раз за сегодня и повел вороного через заросли к дороге на Лещаны. А мы вчетвером с навьюченной сумками серой лошадкой направились в другую сторону.

Прошел час, за ним – другой. Леон с заметным беспокойством оглядывался по сторонам – уже давно должны были выйти на дорогу, с которой вернулись вчера, помчавшись на помощь воеводе. Арис тоже хмурился, хотя это как раз было в порядке вещей. Я украдкой поглядывала на его темный затылок, невольно вспоминая ощущение жестких волос под пальцами. Горыныч перехватил мой взгляд – пришлось спешно отводить глаза и делать вид, что посмотрела на него случайно.

Небо посветлело, выглянуло солнце, но ненадолго. Большая фиолетовая туча ползла от столицы и снова обещала дождь. Посильнее утреннего.

Тропинка, давно нехоженая, сама нырнула под ноги и повела. А вскоре таки начался дождь. Вернее, настоящий ливень. Спрятаться под деревьями не получалось – тяжелые холодные капли пробивались сквозь листву и хвою. Я снова и снова ругала себя за забывчивость, из-за которой мы с Алиной остались без дождевиков – надо было родителей попросить или самим купить при случае – и, накрыв чехлом рюкзак, надеялась, что хотя бы сменная одежда останется сухой, потому как и рубашка, и штаны на мне уже промокли до ниточки, а мокасины вязко хлюпали при каждом шаге. Длинные волосы Алины тоже напитались водой, подруга все пыталась собрать их в хвост, а потом расчихалась и бросила это занятие.

– Мы уже здесь проходили! – долетел до меня голос Леона сквозь гул падающей воды. Сын воеводы махнул рукой в сторону сосны с изогнутым восьмеркой стволом. – Я ее видел час назад.

Арис остановился.

– Я тоже.

– Мы же с тропинки не сходили! – возмутилась я коварности местной природы. Вспомнила старые рассказы о том, как леший людей по кругу водит, покосилась на Горыныча.

Алина снова громко чихнула и смущенно шмыгнула носом.

– Может, пойдем обратно? – робко предложила она.

Ничего другого мы не придумали и согласились.

Скоро стало ясно, что тропинка действительно вела нас по кругу, где не было ни начала, ни конца. Кривое дерево-восьмерка издевательски помахало нам веткой, Леон остановился, обнял Алинку, которая теперь то и дело чихала и не выпускала из пальцев носовой платок. Дождь понемногу стихал, но с листьев еще капало, и в лесу стало холодно. А ведь если Алина таки заболеет, мы на какое-то время останемся без лекарки.

Мы растерянно оглядывались, не понимая, что происходит, и не зная, куда идти дальше.

– Эй, хозяин леса! – позвал Горыныч. – Выйди к нам, будь добр!

Но никто не отозвался, не вышел. Даже на повторный зов. Тихо… Только сверток с куклой слабо шевельнулся в моем кармане. Я достала его, развернула полотенце и с криком отшвырнула от себя.

Леон схватился за меч, Арис настороженно обернулся.

Кукла неловко взмахнула ручками и встала, глядя на нас единственным глазом с перепачканного лица. Сверток успел сильно промокнуть, второй глаз и рот, нарисованные черной краской, расплылись, оставив лишь грязные потеки, и от этого вид у куклы, одетой, как воспитанница пансиона, был почти зверский. Покачнувшись, кукла развернулась и, переваливаясь на мягких ножках, уверенно протопала мимо нас. Синее платьице замелькало среди зелени подлеска, а потом неожиданно вильнуло в сторону, спрятавшись за пышным кустом. Горыныч пошел за страшилищем и, спустя минуту, позвал нас – кукла уверенно топала по дорожке, хорошей, нахоженной, но из-за кустарника мы бы ее точно сами не заметили.

Идти здесь было легче и веселей, покореженная сосна больше не показывалась.

– Значит, мы все-таки выбрались, – с облегчением заключила я.

– И по кругу больше не ходим, – поддержала подруга.

– По кругу не ходим, – Арис прищурился. – Мы идем в середину круга.

Прогулка куклы оказалась короткой. Мокрые листья, хлестая по полотняному лицу, окончательно смыли рисунок. Куколка мягко упала в траву, раскинув руки, и больше не двигалась. Горыныч поднял беглянку, протянул мне, но заметив, что я не горю желанием снова класть себе это в карман, завернул куклу в мокрую ткань и спрятал в свою сумку.

Дорожка провела нас вдоль глубокого оврага, мимо двух небольших холмиков и побежала вверх по склону третьего. Выглянувшее из-за тучки солнце зажгло искрами капли воды на траве, позолотило листву. Мы выбрались на пологую вершину и остановились.

Окруженный елями и тополями, посреди яркой зеленой лужайки стоял домик. Невысокий совсем, вместо боковых стен – заросшие травой земляные скаты. Передняя стенка из грубых бревен, окошко украшено резными ставнями и карнизами, дверь приоткрыта. Над крыльцом, вдоль всего дома – навес на деревянных столбах. Под ним – широкий стол с длинными скамьями, как раз накрытый. Вон и хлеб под полотенцем, и кувшин… с молоком, поди. Словно нас и ждали!

– Может, не надо? – я с опаской поглядывала на приоткрытую дверцу. – Вдруг там какая-нибудь Баба Яга?

– Вряд ли, – Арис обернулся через плечо, и видно было, ему самому идти не очень хочется. – Если подругу твою сейчас горячим не напоить – точно заболеет. Да и с хозяином дома поговорить надо. Заколдованный круг – его дело, и пока он нас отсюда не выпустит, мы из леса не выберемся.

– А кто это может быть? – Леон крепче сжал Алинкину руку. – Мы с ним точно поговорить сможем?

Горыныч пожал плечами.

– Попробуем.

А ведь я действительно ожидала, что на порог вот-вот выйдет сгорбленная старушка – нос крючком, зубы торчком! Но дверь отворилась, и мы увидели стройную молодую девушку – высокую, со светлой кожей и темными, почти черными волосами, заплетенными в две длинные, плотные косы. Одета была нарядно – в желтый сарафан с темно-красной отделкой, вышитую рубашку, красные туфельки. В волосах огоньками поблескивали узорчатые гребни, на запястьях – тяжелые браслеты с камнями.

– Доброго дня вам, путники, – она легонько наклонила голову.

– И тебе доброго дня, хозяйка, – Арис поклонился по обычаю. Я кивнула, стараясь не отводить взгляда от красивого лица незнакомки. Чтобы не пропустить тот момент, когда она таки превратится в Бабу Ягу. – Пусти ненадолго в дом обогреться, сделай милость.

Хозяйка, видно, сомневалась.

– Нам бы девушек горячим напоить, – Леон подошел к крыльцу, – а то промокли и замерзли, того и гляди – заболеют.

Красавица едва нахмурила черные брови, потом посторонилась от порога.

– Проходите.

В горнице было почти темно, уютно и тепло. Даже жарко. Свет скупо лился сквозь маленькие оконца и незакрытую дверь. Горыныч первый вошел, огляделся вроде бегло, но внимательно.

– А хозяин скоро вернется?

– К ночи обещался быть, – ответила чернокосая. Странно, гости ее нисколечко не испугали, красавица даже не побоялась дядьке незнакомому подсказать, что до возвращения хозяина еще, возможно, уйма времени. Были бы на нашем месте разбойники какие… Хотя что-то подсказывало, что разбойники как раз в эту избушку бы не забрели.

– Подождать дозволишь?

– Отчего нет? – девушка дернула плечиком, поглядела на нас с Алиной – промокших, озябших. Ни сочувствия в ее взгляде не мелькнуло, ни удивления. Хозяйка достала одеяла, положила возле нас на лавку, чтобы взять могли, если надо. Пообещала: – Сейчас воды вам нагрею – и попить горячего, и помыться. А, может, баньку истопить?

– Не надо баньку, – хором ответили мы с Алиной и, запоздало поблагодарили за заботу: – Спасибо.

Хозяйка только плечами пожала и вышла.

– Почему не надо? – удивился Леон. – Вреда не будет, зато точно не заболеете.

Арис усмехнулся, видно угадал наши мысли.

– Потому что, – объяснила я, – во всех сказках Баба Яга сначала попариться предлагает, а потом в печку сажает.

– Зачем? – поинтересовался сын воеводы. Неужели ему в детстве сказок не рассказывали?

– Как – зачем? Чтобы съесть!

– Не станет она вас есть, – негромко возразил Арис. Пока хозяйки не было, он бесшумно ходил по горнице, все разглядывая: и посуду, и столовые приборы, украдкой в спаленку заглянул, что было совсем уж некрасиво. – Она-то человек, а вот хозяина мы еще не видели… Ладно, вы переодевайтесь пока.

Мужчины вышли на улицу. Мы с подругой, не торопясь, разделись. Полотенца хозяйка тоже принесла – широкие, выбеленные, но зачем брать чужие, когда свои есть? В доме тепло было, хоть голышом ходи, будто печь топили, и пахло травами и еще чем-то, сухим и горячим, как от раскаленных на солнце камней.

Одеваться мы не спешили – рубашки накинули и сели на лавку сушить волосы. Вскоре послышался стук, дверь приотворилась.

– Вы уже оделись? – спросил Леон, не заглядывая, что-то в его голосе заставило насторожиться.

– Нет еще, – Алинка отложила полотенце. – А что случилось?

– Арис сказал поторопиться.

Переглянувшись, мы с подружкой кое-как позапихивали влажные полотенца в рюкзаки, завернув в них снятую одежду, натянули сухие штаны, подвернув до колен. Промокшие мокасины надевать не хотелось, мы связали обувь шнурками, прицепили к ремешкам на рюкзаках и вышли на крыльцо, едва не столкнувшись на пороге с хозяйкой.

– Уже согрелись? – без удивления спросила она и не стала ждать ответа. Ушла в дом.

Горыныч стоял у резного столба, подпирающего навес. Обернулся, недовольно скривился, увидев, что мы босиком.

– Уводи их, – сказал Леону.

– А ты? – я обратила внимание, как напряженно Горыныч поглядывает то на дорожку, по которой мы пришли – здесь она была единственной, – то на прояснившееся небо.

– Хозяина подожду, – глаза Ариса решительно сузились. – Дорогу-то спросить надо, иначе не выйдем.

– Так, может, вместе? – Алинка растерянно оглянулась на кувшин с теплым молоком, потерла опухший нос, но Леон вручил мне повод навьюченной лошади, схватил за руку мою подругу и поволок к тропинке.

Горыныч так и стоял под навесом, опершись о столб, провожая нас взглядом из-под насупленных бровей. А потом что-то сверкнуло в ясном небе, и будто молния ударила у подножия холма. Я рванулась было вперед – посмотреть, но Леон придержал за руку, остановился. Горыныч, в мгновение оказавшись рядом, встал впереди, выхватив из чехла позаимствованный у разбойника топор.

Навстречу нам все по той же дорожке через лужайку шел мужчина – высокий, светловолосый. Вышитая красным и золотым рубашка перехвачена богато отделанным широким кушаком.

– Здравствуйте, здравствуйте, гости дорогие, – он приветливо улыбнулся, словно не замечая настороженности наших спутников. Был совершенно безоружен и все же не боялся. – Какими судьбами?

Леон так и не выхватил меч, но ладонь от рукояти не убрал. Алина и я взялись за руки и выглядывали из-за его спины.

– Дорогу спросить зашли, – негромко ответил Арис, опуская топор.

– Заблудились, значит? – незнакомец наклонил голову, посмотрел на Алину, на меня. В теплом взгляде светлых глаз можно было растаять, как сахар в парном молоке. – Что ж, дорогу я покажу. Только вы наверняка устали и проголодались. Окажите любезность, составьте мне компанию за ужином.

Предложение показалось очень заманчивым. Я подергала Ариса за рукав, но он даже не обернулся.

– Спасибо, мы не голодны.

– Разве, – улыбнулся хозяин лесного домика. – По-моему, твои спутницы не прочь перекусить, правда ведь?

Теперь ясные серые глаза смотрели прямо на меня. Не знаю, наверное, я кивнула. Горыныч обернулся, посмотрел как-то странно, только в тот момент все его взгляды, все подозрения не значили ровным счетом ничего. Ведь мы действительно проголодались! Да и… разве можно емуотказать?

Не обращая внимания на окрики Леона, попытки схватить нас за руки, остановить, мы с Алинкой едва ли не вприпрыжку побежали к накрытому столу и, дождавшись приглашения, сели по обе стороны от хозяина, ревниво поглядывая друг на дружку. Вот же, подружка, неужели ей Леона мало? Я недовольно зыркнула на нее, получила в ответ такой же, полный ревности взгляд.

Сын воеводы попытался вытащить Алинку из-за стола, но, к сожалению, ничего у него не вышло – подруга вцепилась в край столешницы, замотала головой, мол, не пойду никуда, и Леон растерянно отступил, поглядел на Ариса, стоявшего прямо у меня за спиной.

– Отпусти нас, – услышала я голос Горыныча.

– Разве я держу? – хозяин улыбнулся, махнул рукой, приглашая за стол. – Сперва еда, потом разговоры. Поужинаете со мной, а после поговорим, как вам из моего круга выйти.

Хозяюшка поставила еще четыре тарелки, положила ложки. Запахло жареным мясом. Из-под белоснежного полотенца показалась золотистая корочка высокого круглого каравая. Я потянулась к еде, Арис перехватил мою руку. Хозяин весело засмеялся.

– Что же ты девушку голодом моришь? – он прищурился и вдруг подмигнул. – Успокойся, братец, я не ем человечины.

Горыныч таки вклинился между мной и хозяином. И есть мешал, и любоваться тоже… Чтобы поймать взгляд серых глаз, приходилось выглядывать из-за Ариса, шею вытягивать. Где была в это время чернокосая хозяюшка – сидела ли за столом или в дом ушла – не помню. Только ощущение тепла, как от ночного костра – вот так идешь, идешь на огонек, а после, пригревшись, смотришь, как танцует пламя на хворосте, и медленно растворяешься в этом невероятном, древнем, как мир, танце.

– Ну как, наелись? Вкусно было? – ласково спросил хозяин.

Слова терялись, я всего-то и смогла, что снова кивнуть. И еще раз кивнуть. И тут же заметила, что и Алинка радостно кивает, словно это ее спрашивали. Возмущению не было предела, радовало только, что между подружкой и светловолосым красавцем сидит Леон и, стоит Алине дернуться, подскочить, сажает ее обратно на лавку. И правильно! На чужой каравай, как говорится… А вот взгляд Леона, брошенный на хозяина дома, мне не понравился – еще слово обидное скажет или на поединок вызовет.

Еда закончилась как-то быстро, хотя ни Леон, ни Арис как будто не ели. Хотелось поблагодарить за угощение, но язык не слушался, получалось лишь улыбаться блаженно и кивать на каждое слово…

– Время уже позднее, – сказал хозяин, посмотрел так, что до самых косточек жарко стало. – Может, заночуете?

На сей раз кивнуть я не успела – только голова мотнулась. Горыныч поднялся, выволок меня из-за стола – от неожиданности я не успела как следует уцепиться за столешницу, – рюкзачок мой забросил себе на спину. Леон последовал его примеру, Алинка в его руках извивалась и пищала, требуя, чтобы ее отпустили и позволили остаться в этом доме на ночь.

Хозяин тоже встал. Шагнул к нам. Арис отступил, одна рука крепче сжала мое запястье, вторая одним движением выхватила из чехла спрятанный было топор.

– И не стыдно тебе гостеприимство мое оскорблять? – голос светлоглазого прозвучал все так же весело. – Скажи, братец, может я, может жена моя чем тебя обидели, что, встав из-за стола, за оружие хватаешься?

Видно, Горыныча он усовестил – тот осторожно, не сводя взгляда с лица хозяина, снова подцепил топор к поясу.

– За угощение спасибо, – сказал. – Но ночевать мы будем в другом месте. Дорогу покажешь?

– Покажу, раз обещал, – хозяин наклонил голову, лукаво щурясь. – Только жена мне сказала, что ваши спутницы промокшие пришли да замерзшие. А вдруг, и вправду, заболеют?

– Не заболеют, – процедил Арис.

Хозяин пожал плечами, обернулся к Леону. Тот как раз обошел стол, волоча за собой упирающуюся Алинку, и подобрался ближе к нам. Попытался девушку за себя спрятать, но светлоглазый поманил пальцем, и подружка с неожиданной ловкостью вывернулась из Леоновых рук и бросилась в объятия незнакомца. Леон выхватил меч, Арис отшвырнул меня подальше и прыгнул вперед, но замер в двух шагах от хозяина избушки, остановленный резким:

– Стой!

Он так и не дал Алинке себя обнять – держал на расстоянии, обхватив ладонями ее голову, потом руки скользнули ниже, кончики пальцев с легким нажимом прошли по груди. Незнакомец вздохнул, убрал руки.

– Вот теперь точно не заболеет. А простуда была. Неделю бы промаялись, не меньше.

Я рванулась вперед, движимая ревнивой мыслью, что Алинке-то снова повезло, что мне тоже хочется хоть на мгновение ощутить прикосновение этих пальцев, но Горыныч коварно поймал меня на полпути, перехватил поперек туловища, словно тисками сжал. Светлоглазый все еще стоял напротив млеющей Алинки – ноги подружки подгибались, и она даже забыла отмахнуться от Леона, который подхватил ее, чтобы не упала. А хозяин лесной избушки подошел к нам с Горынычем. Я попыталась высвободиться из Арисовой хватки, не смогла и застонала от разочарования.

– Сейчас и тебя немножко погреем…

Приятный, ласковый голос, потом жаркое прикосновение рук к щекам, затылку, шее. Горячие пальцы легонько чиркнули под ключицей и, я блаженно зажмурилась, как пригревшаяся на солнце кошка.

– Открой глаза.

Я послушалась.

Хозяин улыбнулся и провел перед моим лицом ладонью.

Мгновение я растерянно моргала, пытаясь сообразить, что происходит. Глупая улыбка сползла с лица, ноги подкашивались. Привалившись спиной к Арису, который все еще держал меня, обхватив за поясницу, я ошеломленно перевела взгляд на приятное лицо незнакомца, потом на Алинку, растерянно уткнувшуюся Леону в плечо.

– Что ж ты, братец, не догадался сразу, к кому в гости зашел? – спросил хозяин избушки, глядя на Ариса. – Тайных знаков не знаешь? Аль, может, не заметил?

– Заметил, да поздно было, – отозвался Горыныч. Задвинул меня к себе за спину, чем вызвал у собеседника легкую насмешливую улыбку.

– Ай-ай! Внимательней надо быть! И слухам поменьше верить! Вы, люди, вовсе не такие вкусные, как воображаете.

– Дорогу покажи, – хмуро потребовал Арис.

– Эх, братец, – светлоглазый покачал головой, а потом рукой махнул, и, словно повинуясь его жесту, в темном ельнике обозначилась тропа – в другой стороне от дома, через полянку и вниз с холма. – Будете идти, не сворачивая, к темноте из моего круга выберетесь. И хорошо, что наведались ко мне сегодня – давно я так весело не ужинал!

Леон пошел впереди. Алину сперва нес на руках, чтобы ноги босые шишками да камешками не колола, потом посадил на лошадь. Только повод ей не доверил – вел сам. Я все еще пыталась сообразить, что произошло, откуда такая приятная сытость и ощущение тепла, куда подевался насморк и легкая резь в горле. И почему же мы все-таки не остались на ночь в той уютной избушке. Хозяин ведь такой приятный, вежливый: вон, Горыныча братцем назвал.

Я вздрогнула и обернулась. И дом, и полянка уже скрылись за елями, поэтому я увидела лишь темную хвою да идущего позади Ариса, которого лесная нечисть «змеиным братом» величает. Он молча обошел меня, ухватил за руку и поволок за собой, чтоб не задерживалась. Я тут же неосторожно наступила на шишку, ойкнула. Горыныч обернулся.

– На руки тебя взять?

Угроза подействовала, я пошла быстрее, стараясь не обращать внимания на сучки и камушки, то и дело попадающие под ноги.

– Леон, – услышала я тихий Алинкин голос, – Леон, что случилось? Почему мы оттуда убежали? А то у меня будто каша в голове, не помню…

– Действительно, каша, – поддержала я подружку. – Как переодевались, сушились – помню, а потом – смутно как-то. Вообще непонятно, что произошло. И… мы что, поесть успели?

– Заколдовал он вас, вот и не помните, – сердито отозвался Арис.

– Кто заколдовал? Хозяин дома? – обернулась Алинка. Ей было хорошо, ноги, наверное, не болели…

«Хочешь быть вместо меня?»

Я вздохнула, опустила взгляд. Выдернула руку из пальцев Горыныча.

– Сама идти могу.

В лесу темнело.

– Арис, – снова заговорила подруга, – а чего это он тебя братцем называл?

– А леший его… – Горыныч осекся, помолчал немного. – Не понял я вовремя… Мы в самое логово змея забрались.

– Змея?.. – несколько минут было тихо – Алина, как и я, обдумывала услышанное. – А почему он на человека похож?

– Это Огненный Змей, – вместо Ариса ответил Леон. – Люди его еще Летуном зовут или Полуночником. Говорят, он может любое обличье принимать, не только человеческое.

Удивляться не приходилось – по мне, так Огненный Змей в людской подобе был не страшнее ожившей куклы на пару с удавом-шарфиком. Приятный такой, добродушный. Симпатичный…

Губы вновь растянулись в улыбке, и я шла, замечтавшись, глядя в небо, пока не споткнулась и свалилась под ноги обернувшемуся Арису. Горыныч помог подняться, встряхнул за плечи.

– Чертова гадина, – проворчал.

– Это ты мне?

– Нет, – он мрачно огляделся и скинул на землю сумку. – Привал.

Огня не разжигали. Умостились под сосенками, мужчины накидали веток вместо подстилки. Алинка свернулась калачиком, позволив Леону уютно себя обнять и целовать в макушку. Память медленно возвращалась, и подруге, как и мне, было очень неудобно за собственное поведение. Но сердиться на хозяина лесной избушки все равно как-то не получалось.

Леон с Алиной давно заснули: я слышала неподалеку их размеренное, тихое дыхание. А мне не спалось. Вот бы сейчас по примеру подруги прижаться к кому-нибудь теплому, надежному, чтобы не мерещилось в каждой черной коряге чудище, а в каждом шорохе – чужие шаги. Забравшись в извлеченный из рюкзака спальник, я думала о том, как уютно было бы сейчас в гостеприимном домике, в тепле, на постели. Вздохнула, отвернулась от лежащей в обнимку парочки, разглядела в темноте силуэт Горыныча. Глаза его были прикрыты.

– Арис, ты спишь? – шепотом спросила я.

Он открыл глаза, посмотрел на меня.

– Я вот думаю… Может, зря мы убежали? – вспомнилось красивое лицо и доброжелательная улыбка. Пришлось тряхнуть головой, прогоняя наваждение. – Может, он бы нас и не тронул.

– Угу, – согласился Горыныч. – Только наутро мы были бы в качестве завтрака.

– Ты уверен? – я умостилась поудобнее, полусидя. – Слушай, а ведь ты у змея в пещере жил?

– Жил.

– Он похож был на этого? Тоже, как человек?..

– Нет. Змея змеей, только большая. С крыльями.

Я попробовала представить – усмехнулась:

– Прямо дракон какой-то!

– Похож, – согласился Арис. И уточнил: – Немного.

– Страшный?

– Да.

– Но он же тебя не тронул? – вспомнив рассказ трактирщика из «Змеевой Головы», я вдруг представила себе мальчишку лет пятнадцати, который посреди горного луга, связанный и, наверняка, до смерти испуганный, ждет, что за ним вот-вот прилетит чудовище. Представила себя на его месте. Поежилась. – Ужас какой… Хорошо, они не догадались ему девушек предлагать. В невесты.

– Они не догадались, – Горыныч сидел на ворохе веток и смотрел куда-то не в небо – в темный, наполненный таинственными тенями лес. – Догадались другие… Пару раз приносил из-за гор. Невест. В праздничных платьях, браслетах, бусах. Цветочных венках. Венки, правда, по дороге терялись, только несколько травинок зацепится, или ромашка какая-нибудь.

И замолчал.

Крикнула ночная птица, прошуршали крылья над головой. Качнулась ветка.

– И что эти… девушки? Они вместе с тобой ушли, да? Змей… он им ничего не сделал?

Арис качнул головой и…

– Съел.

Он все так же смотрел перед собой, потом закрыл лицо руками. Пошевелиться, нарушить тишину – страшно. Пододвинуться ближе, коснуться плеча – так ненароком коснешься и чужого прошлого. Я не решилась. Сидела, затаив дыхание. Ждала.

Арис отнял руки, прислонился к дереву спиной. Лицо было спокойным, как обычно, лишь немного бледным от лунного света.

– Спать будешь? – спросил как ни в чем не бывало.

– Да какой же тут сон! – возмутилась я. Звук его голоса принес облегчение.

– Напугал?

– Да как… Нам ведь повезло, все обошлось.

– Обошлось, – Арис криво усмехнулся. – Завтра день долгий. И послезавтра… Ты, правда, спи лучше.

Я уже и сама жалела, что заговорила. Подтянула колени к груди, накрывшись по уши, чтобы поменьше ночных звуков слышать, и понемногу поддавалась дремоте. Но перед закрытыми глазами все отчетливей виделась та запутавшаяся в волосах ромашка.

…

– Проси пощады, колдун!

Матвей, высокий плечистый парень, сын гишнянского старосты, ткнул сучковатой палкой в грудь соседского Гришку.

– Я больше не хочу быть колдуном, – пожаловался тот, вжавшись спиной в древесный ствол. – Пусть лучше Панька…

Двое стоящих рядом ребят захихикали, а Матвей, сурово насупив брови, продолжал:

– Давай, колдун, проси пощады. А не то я тебя змею-людоеду отдам. Или водяному, а? Вот сейчас на речку пойдем, водяного позовем и тебя ему скормим!

И засмеялся, довольный своей придумке, а Гришка поежился. От палки на ребрах уж точно остался синяк, но мальчишку не это беспокоило, а обещанная прогулка к реке. Оно-то понятно, что игра, что все не взаправду, но вчера, вот так, играясь, они соседскому Шарику лапу перебили. Пес-то все равно старый, он и раньше не бегал, да вот если хозяин Шарика узнает, кто его собаку покалечил – мало сорванцам не покажется. Матвею-то ничего, его пожурят – и все, а остальным попадет, это как пить дать.

– Ну что, потащили его к реке? Колдуна, а? – Матвей обернулся к ребятам.

– Потащили, потащили, – радостно поддержал Ворша, и Гришка уж подумал, как бы ему от этой забавы убежать, когда услышал вдруг голос Паньки, стоявшего чуть в стороне:

– Эй, сюда! Сюда, скорее!

– Что там? – нехотя отозвался Матвей.

– Тут этот… – Панька понизил голос, – дурачок тот, которого змею отдали.

В тот же миг, позабыв про игру, все кинулись на зов.

По склону с горы вела неширокая тропка. С тех самых пор, когда появился в горах змей, далеко по ней не хаживали. Поговаривали, что этак и к самому логову выйти можно. Матвей не раз похвалялся перед своими, что возьмет меч у дяди Истарха да пойдет в горы змееву голову добывать. Но дальше слов дело, понятно, не заходило.

И вот теперь по этой самой тропке спускался темноволосый паренек в порванной, перепачканной одежде и волок за собой, ухватив за рога, огромную чудовищную голову, покрытую тускло поблескивающей черно-серой чешуей. Паренек уже качался от усталости, не поднимал взгляда от земли, и потому заметил преградивших ему дорогу ребят, только когда Ворша крикнул:

– Эй, ты! Далеко собрался?

Паренек остановился, обвел ватагу тяжелым взглядом.

– Он, кажись, совсем того, – пробормотал Панька.

– Да он и был такой, – усмехнулся Матвей. – Старуха Аквилина вечно всяких калек да недоумков подбирает.

Темноволосый стоял напротив, переводя взгляд с одного лица на другое, но, казалось, видел что-то свое и не понимал ни слова.

– Интересно, а чего это его змей не сожрал? – шепотом удивился Панька.

– Может, они договорились? – так же тихо ответил ему Гришка, немного испуганный, но довольный, что неприятная игра в колдуна закончилась, и Матвей, по-видимому, нашел себе новое развлечение. – Этот же… помнишь, как к нему змеи сползались? И не укусили ни разу.

– Хорошо договорились, – хихикнул Ворша. – Он, верно, змею на ночь сказку рассказал, а потом, когда тот уснул, голову ему и отчекрыжил!

В ответ Матвей отвесил приятелю подзатыльник.

– Глупостей не мели! Как бы это он змею голову отчекрыжил! Небось, кишка тонка! – и обернулся к чужаку. – Ты! Отдавай голову!

Тот не двинулся с места.

– Не понимает, – шепотом объяснил Панька.

– Ну и леший с ним!

Матвей решительно шагнул вперед, но темноволосый паренек заступил ему дорогу, а когда сын старосты попробовал оттолкнуть его – ударил в плечо.

– Чего?

Матвей возмущенно обернулся к приятелям, и те поняли.

– Бей его! – взвизгнул Ворша.

Они бросились всем скопом, но чужак, едва державшийся на ногах, неожиданно стал отбиваться. В руке у него оказалось что-то острое – не нож, а какая-то мелочь, будто пряжка. И он отмахивался ею так яростно, что очень скоро у всех четверых нападавших руки и лица были исцарапаны, а одежда – изрезана. Но им все же удалось повалить своего противника, и уж тогда, притиснув его к земле, мальчишки ухватили его за руку и вытащили из окровавленных пальцев ту острую железку, которая и впрямь оказалась пряжкой – женской, круглой, с изображением улыбающегося солнца. Решив, что теперь защититься чужаку будет нечем, Панька с Гришкой неосторожно ослабили хватку.

Паренек стряхнул зазевавшихся противников и бросился на Матвея. Свалившись на землю, дерущиеся покатились кубарем и остановились лишь у самого края небольшого оврага. Панька, Гишка и Ворша кинулись на помощь своему предводителю.

Чужак отбивался яростно, но все слабее и слабее.

– Ну его! – Гришка оглянулся туда, где на тропинке лежала, скалясь длинными клыками, голова змея-людоеда. – Идемте-ка лучше добычу заберем.

Но его не услышали. И Матвей, и Панька, и Ворша, стремясь отомстить за невольный испуг, продолжали колошматить уже неподвижное тело ногами, пока один особенно сильный пинок не спихнул его в овраг.

Запыхавшиеся, разгоряченные дракой, исцарапанные и оборванные, мальчишки стояли на краю обрыва, вглядываясь в тень. Чужак лежал внизу, среди веток и преющих листьев, и не двигался.

– Как думаешь, он живой? – Гришка прищурился, пытаясь уловить хоть какое-то шевеление.

– Пойди и проверь, – буркнул Матвей. – Хочешь?

Спускаться, конечно, никто не стал. Вернулись к тропинке. Сын старосты, отдышавшись, ухватил змееву голову за рога, попытался поднять, но ничего не вышло – после драки не хватило сил. Пришлось волочь по земле. Но чтобы не портить красивую чешую, Матвей приказал Паньке и Гришке помогать, и те, напрягаясь, отдуваясь на каждом шагу, старались хоть немного приподнимать тяжелый трофей.

– Что скажем? – вертелся Ворша. – Что дома-то скажем?

– Ясно что, – сопел Матвей.

Он уже предвкушал, как будут чествовать его – героя, принесшего голову ненавистного змея. И уже почти придумал на редкость складный и правдоподобный рассказ про то, как он сам, в одиночку, с чудищем дрался. Приятелям отводилась роль зрителей, но Матвей знал, что те не станут возмущаться или спорить, признавая за ним право сильного…

…тело казалось тяжелым, чужим и совершенно не хотело двигаться. Перед глазами торчали зеленые стрелки травы, на один из стебельков забралась какая-то серая букашка, покачалась на нем, как на качельке и, плюхнувшись на землю, поползла дальше по своим делам. Валька долго лежал, прижавшись лицом к душистой от влаги земле, и не чувствовал ничего. Совсем. А потом появился в груди горячий комок, который все рос, рос, и когда жгучая боль охватила тело, захлестнула сознание, Валька не смог терпеть и закричал.

Вместо крика из горла вырывался какой-то хрип, но Валька этого не замечал. Судорожно сжимал кулаки, комкая попавшие под пальцы листья, кричал вот так, беззвучно, пока боль не отступила перед усталостью и, сжавшись, снова затаилась жгучим комочком в груди, где-то возле самого сердца.

Он все так же лежал неподвижно на дне оврага, но зато вернулась способность размышлять.

Вопросы: «где я?» и «почему?» в голову больше не приходили. В них не было смысла. Валька уже знал, что не проснется. Что вот эта действительность, где он оказался – не кошмар, от которого может избавить назойливый луч утреннего солнца и трескучий голос будильника. Вопросами: «куда идти?» и «что делать?» тоже не задавался. Пока. Он знал, что надо идти куда-то и делать что-то, но еще не мог и не хотел. И тогда, наблюдая, как уже новая букашка ползет по все тому же зеленому стебельку, именно тогда Валька понял, что умер. Что того девятиклассника Вальки больше нет на свете. А есть кто-то другой, неприятный и незнакомый.

Этот кто-то неизвестно зачем целую ночь отпиливал голову издохшего чудища круглой пряжкой, оставшейся от наряда змеевой невесты. От змеева ужина. Острая пряжка изрезала ладонь, и кровь из царапин смешивалась с темной змеевой кровью.

Этот кто-то обыскивал на рассвете пещеру, пытаясь найти хоть что-то полезное среди костей и досадуя, что змей ни разу не притащил на обед кого-нибудь, вооруженного хотя бы ножом – оружие бы сейчас пригодилось. Или кого-то из богатеев, чтобы можно было разжиться золотой безделушкой и хорошей обувью – продать после. Хотя обувь, придись она по размеру, оставил бы себе.

Этот кто-то заново учился говорить, учился радоваться чему-то, кроме удовлетворенного голода.

«Здесь у тебя будет другое имя, – нашептывал старый змей тому, кто был тогда еще Валькой из „9-Б“. – Сказать, какое?»

Валька отказывался слушать. Он еще хотел остаться собой, хотел вернуться обратно, домой, и забыть все случившееся, как дурной сон.

Но теперь Вальки не было. И через много-много дней, когда мрачный темноволосый парень с тяжелым взглядом нанимался на работу к скорняку на окраине Вереша, на вопрос: «Как тебя зовут?» – он, не задумываясь, ответил:

– Арис.

Что-то щекотало мне щеку. Просыпаться не хотелось, но надо же было посмотреть, кто это так глупо шутит. Может, Алинка щекочет меня кончиком светлой косы? Ух я ей!..

Осторожно глянув из-под ресниц, я увидела яркую зеленую поросль, невесть как пробившуюся сквозь наваленные на землю ветки. Листики едва заметно покачивались, стебли вились, вытягивались, все прочнее опутывая чьи-то расслабленные пальцы.

Едва сдержав испуганный возглас, я медленно поднялась. Арис лежал на ветках, правой рукой прикрыв глаза от надоедливых солнечных лучей. Левая рука была по локоть спрятана под пышной зеленью.

Алина еще спала. Леон, сидевший чуть поодаль, встал, подошел ближе. Тоже уставился на Ариса.

– Будить? – шепотом спросила я, чувствуя, что зубы вот-вот начнут выбивать дробь. – Или сами, осторожно…

Арис открыл глаза. Поглядел на наши ошеломленные лица, повернул голову. Несколько секунд смотрел неподвижно, как веселый вьюн тянется по плечу, потом осторожно убрал его двумя пальцами. Так же, почти бережно, попытался распутать другой стебелек – не получилось. Тогда Горыныч просто выдернул руку. Стебли порвались с сочным треском и упали жалкими клочьями.

Похоже, вчера нас с Алиной действительно вылечили от подступающей простуды, потому что чувствовали мы себя бодрыми и довольными. Подруга даже сказала, что с удовольствием искупалась бы, и Арис хмуро пообещал, что скоро ей такая возможность представится. Настроение Горыныча в это утро было испорчено, мы уж подумали, что он имеет в виду скорый дождь. Даже Леон с легким удивлением и беспокойством на небо посмотрел.

– Река неподалеку, – разъяснил Арис. – До обеда, может, и доберемся.

Но солнце уже стояло в зените, а речка все не показывалась. И поскольку я тоже загорелась идеей обеда на берегу с последующим купанием, то шли, не останавливаясь. Мы с Алиной отчего-то начали вспоминать свою прежнюю жизнь: детство, школу, университет, первые опыты работы, первые, немного смешные, свидания, друзей, родных, поездки на дачу и недельные путешествия к морю. Леон изредка спрашивал что-нибудь, но больше просто прислушивался. Наши рассказы порой казались ему небылицами, как нашим родителям – рассказы об этом мире. Только и Леону, и папе с мамой в небылицы эти приходилось верить.

Ариса мы не дергали – он шел, как всегда, позади, почти незаметный, даже шагов не слышно. Лишь однажды Алина решилась обратиться к нему и спросить, что он будет делать, когда вернется домой. Отвлеченный от собственных мыслей, Горыныч рассеянно переспросил: куда это – домой? Сообразив, что уж кому-кому, а ему спустя двенадцать лет возвращаться особенно некуда, ни подруга, ни я не нашлись, что сказать, и больше его в разговор не вовлекали.

Арис наши силы слегка переоценил. Прошло немало времени, когда, наконец, тропинка подвела нас к воде. Речка была неширокой, у берега местами густо рос камыш, в котором кто-то деловито шуршал – то ли ондатра, то ли выпь или дикая утка. У нашего берега красовалась зеленая группка абрикос-дичек с мелкими завязями плодов и пышная бузина, а на противоположном – старая шелковица, акации и тополя. Все такое родное, знакомое, словно ты не в другом мире, черт знает где между владениями Огненного Змея и Пустошью, а в небольшой, вдоль и поперек исхоженной рощице возле бабушкиной деревни.

Мы расположились на траве у самого берега, достали еду. Но больше, чем кушать, нас с Алинкой тянуло искупаться. Сперва хотели голышом, чтобы одежду не мочить – и так едва успевает сохнуть, но когда попросили мужчин отвернуться и не смотреть, Арис буркнул:

– Еще водяной утащит.

Предупреждение было воспринято серьезно, и убедило, что лучше плавать одетыми. В припасенных «на всякий пожарный» футболочках, которые не жалко было и позеленить в далеко не прозрачной воде, мы с подругой спустились к речке и забрались в воду. Леон, получив приглашение, тоже к нам присоединился.

Горыныч гордо восседал на берегу и смотрел на нас, как на маленьких кутят – пискливых и бестолковых. Сперва просто брызгались, плавали туда-сюда, ныряли, потом мы с Алинкой мыли волосы и снова плавали, ныряли… Солнце опускалось, под его лучами верхушки деревьев загорались расплавленным золотом. Яркие огненные блики падали на воду и прыгали по легкой ряби веселыми солнечными зайчиками.

Алина с Леоном затеяли игру в лова, а я выбралась на берег, села на сложенные штаны.

– Чего не купаешься? – обернулась к Арису.

Тот сбил щелчком травинку, нагло захлестнувшую голень, досадливо дернул уголком губ.

– Только воду вскаламутили, – проворчал.

А зря. Кто знает, может, после купания и настроение бы поднялось.

Влюбленные, похоже, наплавались. Подобрались к берегу, Леон вышел первый, подал Алине руку.

– Жень, а помнишь, мы к тебе на дачу ездили? – быстро переодевшись за кустами, подружка старательно выкручивала мокрую футболку. – Там такая же речка была – маленькая, дно скользкое. Я после купания еще дня два тину из волос вычесывала.

Леон спросил, что такое дача, мы объяснили ему, что это такой домик за городом, куда люди ездят на выходные – кто отдыхать, а кто – вкалывать, чтобы было чем питаться зимой. Правда, в моем случае дача была небольшим сельским домиком, лет десять назад доставшимся нам в наследство от бабушки. Пока бабушка была жива, я с удовольствием ездила к ней в гости и помогала по хозяйству. А после, когда нам с родителями пришлось самим заботиться и об огороде, и о доме, желание ездить в село пропало, потому что выходные превратились в сплошную каторгу, после которой болели и ноги, и спина. К счастью, последние годы мы могли себе позволить не столько заниматься огородом, сколько просто отдыхать на природе.

– Арис, помнишь, ты тоже рассказывал, что у бабушки в деревне жил? – Леон упал на траву рядом с нами, довольно потянулся, а мы с Алиной, едва сдерживая улыбки, уставились на Горыныча: надо же, и у него, оказывается, есть бабушка! Бабушка Горыныча… А что, звучит!

Мы с подругой переглянулись и захихикали. Арис посмотрел на нас без обиды, как на несмышленышей, снял рубашку и пошел к воде.

Плавал он не так быстро, как Леон, но очень тихо, и надолго уходил под воду. Наблюдать за ним и гадать, где вынырнет, мне вскоре наскучило. Спрятавшись за кустарником, я сменила мокрую футболку на рубашку, расчесала волосы, распушила пальцами, чтобы сохли быстрее.

– Может, останемся здесь на ночь? – предложила Алина.

– Не стоит, – возразил Леон. – Комарья налетит. Лучше отойти подальше от воды.

Серая лошадка мирно щипала сочную травку, откуда-то донеслось мычанье коровы.

– Тут что, деревня рядом? – встрепенулась Алина.

– Не рядом, – успокоил ее мужчина, погладил ладонью по волосам. – Просто тихо, звуки далеко разносятся.

Горыныча видно не было. Двое влюбленных сидели спиной ко мне, на берегу, как будто они здесь совсем одни. А может и не здесь, а в каком-то совершенно другом мире, где тихо, уютно, спокойно, где в золоте последних лучей обычный летний вечер кажется прекрасным. Алинка положила голову Леону на плечо, ее влажные волосы тяжелыми прядями упали мужчине на спину.

« Хочешь быть вместо меня?»

Я улыбнулась, тряхнула головой. Какие, в сущности, глупости? Ведь на самом деле я уже давно не могу представить себя на месте подруги, вот так, рядом с Леоном. Хотя, что греха таить? Мне все еще немножечко завидно… Только, надеюсь, что ни Алина, ни Леон об этом никогда не узнают, и пусть у них все будет хорошо…

Я шагнула вперед, и в тот же миг громкий писк вернул меня к реальности. Из-под ног метнулся косматый бурый комочек и спрятался под лопухом.

Влюбленные вскочили.

– Что это? – подруга уцепилась за локоть Леона.

– Не знаю, не разглядела, – я нагнулась и, подобрав какую-то палку, осторожно поддела лопух. Там, прижавшись к земле, сидело что-то мелкое, размером с небольшую крыску, покрытое длинной коричневой шерстью, грязной и мокрой. Я осторожно потрогала палкой это нечто, оно лишь тихонько хрюкнуло. – Вроде бы крыса, но…

Еще один похожий комочек с писком кинулся мне под ноги, несколько его собратьев атаковали Алинку, которая тут же прижалась к Леону и завизжала.

– Что случилось? – долетел голос Горыныча, но никто из нас не ответил, даже не обернулся. Да и мохнатые бурые комочки, рыщущие в траве, отчего-то вмиг перестали меня интересовать. Улегшаяся было ревность внезапно вспыхнула с новой силой.

– Чего визжишь? – я зыркнула на Алину. – Только о том и думаешь, как бы с ним лишний раз пообниматься! Столько времени потеряли. Давайте, одевайтесь и пойдем отсюда!

Глаза Леона удивленно округлились, подруга подалась вперед, прищурилась.

– А тебе завидно, да?

– Было бы чему завидовать!

– Завидно, завидно! – Алина гаденько засмеялась. – Думаешь, я не вижу, как ты следишь за мной и Леоном? Думаешь, я не знаю, что ты в него влюбилась? Думаешь, я такая дурочка, да? Что ничего не понимаю? Не замечаю, как ты на него смотришь?

Я опешила. В голове все перепуталось, обида перерастала в злость. Пьянящую, от которой дрожат колени и кружится голова. Сжав кулаки, я молча бросилась вперед – то ли подружку за волосы схватить собиралась, то ли Леону врезать, чтобы не отмалчивался.

– Вы что, с ума посходили! – Горыныч подоспел вовремя, перехватил меня на полпути. – Стоять! И молчать! Всем молчать, ясно?

Мне бы послушаться, но тон приказа показался уж слишком обидным.

– Пусти! Нечего тут командовать!

– Вот-вот! – неожиданно поддержала меня Алина. – Постоянно указываешь всем, что делать, как будто самый умный, а сам нас к змею-людоеду завел!

– И в засаду мы попали, на твоих змей понадеявшись, – холодно добавил Леон.

Что-то беспокойно шевельнулось в Арисовой сумке и замерло.

– На себя надо было надеяться, – Горыныч наклонил голову и смотрел на друга исподлобья. – А то привыкли…

– Это ты привык, наверное, что тебе постоянно спину прикрывают – или я, или отец!

– Я бы тебе напомнил, кто кому спину прикрывает, – Арис прищурился.

– Чуть ловушки – меня зовете, с водяным договориться не смогли – опять ко мне.

– А тебе за это не платили?

– Ага. Через раз. Словно я вам и так должен.

– Разве нет? Где бы ты был, если б отец перед судом раславским за тебя не заступился? Думаешь, тебе хоть кто-то поверил? Повесили бы – и дело с концом.

– Может, и повесили бы, – теперь Горыныч тоже выглядел спокойным. – У вас народ на расправу скорый, а мозгов мало. Где теперь ваша Раслава? Сгорела. Свои же и сожгли. Те, кого вы с отцом подле себя держали.

В траве на краю полянки перекатывались бурые клубочки, тихонько похихикивая, только на них уже никто внимания не обращал.

– Колдуны ее сожгли! Чужаки, вроде тебя!

– Думать надо было, кому верить.

– Вам никому верить нельзя!

– Мне можно! – хором воскликнули мы с подругой и уставились друг на друга.

– Леон, а мне ты веришь? – спросила я.

Он ответить не успел. Алина ухватила его за локоть.

– Как можно тебе верить, если ты только и ждешь, чтобы нас с Леоном разлучить? Хочешь быть вместо меня?

Перед глазами поплыло.

– Хочу! Хочу! Мне надоело, что рядом с тобой меня вообще в упор никто не видит! Что тебя все любят только за красивое лицо! Надоело!

– Хочешь быть вместо меня? Хочешь, чтобы меня не было?

– Замолчи!

Это Арис сказал?

– Не кричи на нее! – это Леон.

Мужчины стоят друг перед другом, Алина пытается встрять между ними. Бросается Леону на грудь.

– Он тебя не любит, не любит! – кричу, захлебываясь злобной радостью. – Спроси, что он будет делать, когда все закончится! Когда ты вернешься домой! Спроси, отправится ли он за тобой!

– Ты… ты завидуешь! – Алина вытирает слезы ладонью. Просто размазывает их по лицу. – Завидуешь! Потому что тебя никто не любит! Потому что ты никому не нужна! Понятно?

Понятно.

Два шага назад. Пушистые комочки с визгом разлетаются в стороны, чтобы не попасть мне под ноги. В их тоненьких голосах – торжество.

Понятно. Все понятно!

Ноги бегут сами, перепрыгивая через коряги, ямки и бурые валуны. Без дороги, сквозь лес, напрямик. И словно что-то подгоняет в плечи: дальше, дальше, дальше…

Уже давно стемнело, а луна так и не показалась. Бежать становилось труднее. В конце концов я споткнулась и упала, растянувшись на сухих сучьях.

И словно проснулась.

Черт возьми, где я?

Темно. Негромко шумит ветер, и еще шорох, словно чьи-то маленькие лапки… Ежик? Да, пусть будет ежик. Корова мычит. Как будто совсем недалеко… И голоса людские доносятся. А небо высоко-высоко, темные ветви старых абрикос шелестят круглыми листочками, какой-то сучок больно колет в плечо. Рюкзака нет. И… елки-палки! Как была босая, в одной рубашке, так и…

Я села, растерянно огляделась по сторонам, все еще пытаясь справиться с отдышкой и сообразить, наконец, где же я все-таки нахожусь. И где остальные?

– Леон! Арис! Алина!

От собственного голоса еще страшнее – вдруг услышит кто-то не тот? Но надо попробовать еще раз.

– Леон!..

Крик застрял в горле. Обхватив руками голову, я уткнулась лицом в голые колени.

Злые взгляды, слова. Гадкие слова. Словно сон, который очень хочется забыть. Если бы это и вправду был сон! Как, как я могла? Как все мы могли так? Нет, это не мы, это колдовство, наваждение! На самом деле никто из нас так не думает. Или… или думает?

Я вспомнила собственные слова, и стало холодно. Мне-то казалось, я справилась с этой глупой завистью, а оно вон как… Вылезло. И долго еще будет вылезать?

Обняв колени, я безуспешно пыталась согреться. Слова – Ариса, Леона, Алины, мои – все еще звучали в ушах. Стыдно было до слез. Стыдно за себя и страшно за них. Ведь я убежала, а они остались там, на берегу. И, наверное, успели наговорить друг другу еще много-много всякого. Только бы не подрались…

Ноги держали с трудом – видно, я немало пробежала, как сумасшедшая, подгоняемая неизвестным колдовством. Надо было возвращаться, но куда? По луне и звездам я ориентироваться не умею, да и нет на небе луны. Может, посидеть на месте до рассвета? Эта мысль показалась здравой, но едва я решила, что останусь здесь, вблизи послышались голоса и шаги. Что подумают селяне, увидев полураздетую девку в лесу – меня не слишком беспокоило, но я прекрасно понимала, что эту самую девку обязательно захотят поймать. А потому принялась потихоньку отступать дальше, в лес.

Женский визг полоснул по ушам. Глаза понемногу привыкали к темноте, и я смогла разглядеть уставившуюся на меня парочку.

– Мавка! – ахнул мужик. – Это мавка!

– Какая мавка, болван?! – женщина, похоже, быстро отошла от испуга. – Смотри, стриженая! Не мавка это, а болезная какая-нибудь.

Они переглянулись, усатый дядька неуверенно шагнул вперед.

– А ну, девка, иди-ка сюда!

Я развернулась и опрометью бросилась прочь.

Селяне договорились быстро. Было похоже, что их полдеревни в лесу ночью бегает.

– Держи ее, держи! Лови!

Крики доносились, казалось, со всех сторон, и я боялась, что выбьюсь из сил раньше, чем ноги унесут меня достаточно далеко от разбуженного поселка, но… голоса остались позади. Я остановилась, обняла дерево и, тяжело переводя дыхание, изо всех сил прислушивалась, пытаясь понять, отстала ли погоня. Что-то прошелестело рядышком, в траве. Змея?

– Арис? – спросила я шепотом.

Но если это и была змея, то самая обычная, спешащая по своим змеиным делам, а вовсе не Горынычев разведчик. Неужели не ищут? Или… или с ними что-то случилось?

Прикинув, в какой стороне должна была остаться деревня, я медленно пошла в противоположную, постоянно оглядываясь и вздрагивая от каждого звука. Босиком по лесу идти – еще то удовольствие. Исколотые ноги болели, да и сил осталось лишь брести, хватаясь за стволы. Перебралась через какой-то ручеек, подошла к оврагу – глубокому, с такими крутыми склонами, что вниз – только кубарем. Постояла немного, повернула направо, несколько шагов еще сделала – и ноги отказались идти.

Я села в корнях акации, осмотрела израненные в кровь подошвы. Тени сгущались и, чтобы не видеть их, я уткнулась лицом в колени – кто бы ни нашел меня здесь, убежать все равно уже не получится.

Не знаю, сколько времени прошло, но мне надоело сидеть и ждать неизвестно чего. Медленно, прихрамывая, я побрела вдоль оврага. На его дне змеился ручей, и я очень надеялась, что он приведет меня к реке.

– Женя! Женька, стой!

Вздрогнула, обернулась, боясь поверить, что действительно слышу этот голос. Ухватилась за ближайший ствол, чтобы на радостях не свалиться с обрыва.

Силуэт Ариса на противоположной стороне оврага расплывался в темноте блеклым пятном.

– Стой на месте, – приказал. – Я сейчас переберусь к тебе.

– Арис, это правда ты? – его голос показался мне каким-то подозрительно спокойным, тогда как мой срывался от волнения.

– Правда, – отозвался он, примерился, где легче спуститься, ухватился за один ствол, за другой. Получалось не слишком быстро, и у меня было достаточно времени, чтобы подумать над проверочными вопросами, но ничего путного в голову не приходило.

– Если это и правда ты, – негромко сказала я, вглядываясь в силуэт, спустившийся на дно оврага, – скажи мне свое настоящее имя.

Молчание. Потом Арис отозвался:

– Давай другой вопрос.

Я отступила от края, спряталась за дерево. Где-то здесь, не очень далеко, находится логово Огненного Змея, вернее, его вполне уютная избушка. А Леон сказал, что этот змей умеет принимать любой облик. Что если это он превратился сейчас в нашего Горыныча?

– Нет, Арис, – я постаралась, чтобы голос звучал твердо, – я хочу, чтобы ты сказал мне свое имя.

– Не могу. Придумай что-нибудь другое.

А ведь он вот-вот выберется наверх! Я сделала шаг назад, за ним – другой, потом развернулась и побежала.

– Стой! – донеслось.

Он кричал еще что-то, но тикающий шум в ушах заглушил слова.

Вот только не прошло и нескольких минут, а я уже почти жалела, что убежала. Может, это все-таки был Арис? А если нет – все равно догонит. По крови выследит – наверняка от ран на подошвах остались следы.

Тени в подлеске казались чернильно-черными, деревья словно вытянулись, их кроны смыкались где-то немыслимо высоко над головой. Узенькая тропка вывернула откуда-то из зарослей. Я прошла по ней и оказалась на небольшой поляне. Вокруг – черные силуэты деревьев, наверху – богато расшитое незнакомыми созвездиями небо. Что-то вспыхнуло в той вышине огненной лентой, словно молния, и ярким, полыхающим сгустком упало вниз.

Я зажмурилась, отскочила назад, но огонь врезался в землю посреди поляны, искры рассыпались по траве и погасли. Передо мной стоял человек, только вместо волос у него – пламя, и в вышивке рубашки, и в складках шелкового кушака…

Огонь погас. Я узнала гостеприимного хозяина, вчера накормившего нас ужином и пригласившего остаться на ночь. Того самого, которого Леон назвал Огненным Змеем.

– Заблудилась? – его глаза отсвечивали золотом и в темноте казались слишком яркими. – Ты на моей земле.

– Извините, – пробормотала я. Отступила на шаг и застыла. Голова кружилась, по телу разливалась приятная слабость. Упасть, поддаться, остаться… Я замотала головой, отгоняя дурман.

Он засмеялся.

– Я не сержусь, но тебе нельзя оставаться здесь одной. Давай подождем. Вместе подождем. Братец уже рядом, – он прищурился, глаза вспыхнули золотыми искрами. – Ты сядь пока, если хочешь.

Я бы не села – упала, но решила остаться на ногах. Кто его знает?..

Он разглядывал меня с насмешливой улыбкой, думая, видно, о чем-то веселом, и шагнул вперед как раз в тот момент, когда на поляну вылетел Горыныч.

Арис просто встал между нами, держа наготове трофейный топор. Огнеглазый остановился, сокрушенно покачал головой.

– И не стыдно тебе на брата руку поднимать?

Пламя охватило топорище, заставив Горыныча не сразу, но разжать пальцы. Оружие упало на землю, обугленная, почерневшая рукоять распалась на две части.

– Вот так, чтоб неповадно было…

– Какой ты мне брат? – Арис тряхнул обожженной рукой и снова не шевелился, напряженно следя за каждым движением противника.

– Названный, – красавец в вышитой рубахе спокойно сложил руки на груди. – Не стыдно тебе, Змей Горыныч самозваный? В горе живет, невест ворует, небось еще и огнем плюется…

– Не я это выдумал, – ответил Арис. Дернулся, словно собирался проверить, стою ли я все так же за его спиной, но не обернулся. – Люди сами придумали, сами и поверили.

– А ты и рад чужой славой прикрыться, – Огненный прищурился. – Конечно, люди – существа легковерные. В здравом уме разве поверишь, что ты – один из нас? И хоть бы спасибо мне сказал, что не разоблачил обманщика при всем честном народе. Да еще подгадав, чтобы это зимой случилось, и тебе оборониться было нечем, – он поднял голову, проводил взглядом быстрый силуэт летучей мыши, улыбнулся. – А ведь я вам помог… Скажи, братец, змеи ведь сейчас на твой зов не откликаются? Нет?..

Лица Ариса я не видела, но тот, кто стоял напротив, удовлетворенно кивнул.

– Вот-вот… На моей земле, в моем зачарованном круге все случается только по моей воле. И змеи не имеют права слушаться кого-либо, даже названного брата, если я им этого не разрешу. Утром прошлого дня я дал им такое разрешение. А теперь… – он замолчал, вздохнул. – Ну что скажешь, братец?

– Не братец я тебе, – голос Ариса звучал так же тихо. – Девушку отпусти.

– Отпускаю, – он пожал плечами и посмотрел на меня: – Уходи!

Наверное, Горыныч ожидал услышать мои удаляющиеся шаги. И, наконец, быстро глянул через плечо.

– Что стоишь? Уходи!

– Куда? – искренне удивилась я, и неуверенно подошла еще ближе к Арису, стала сразу за его спиной.

– Уходи, дура!

– Правильно, уходи, – поддержал Ариса огнеглазый. И на этот раз улыбка его уже не казалась веселой. – Уходи, если умирать еще не надумала. У нас с братцем свои счеты и свой разговор… Можешь вернуться утром, если захочешь, поплакать над белыми косточками.

Он сдвинул брови, и снова лепестки огня расцвели в вышитом узоре на подоле и рукавах рубашки, на кушаке, на кончиках пальцев… Я испуганно вцепилась в плечи Горыныча, он попытался стряхнуть мои руки – не вышло.

– Уходи!

– Остаешься? – Огненный рассмеялся – громко, страшно. – А может, так и лучше? А, братец? Может, лучше ты уйдешь, а мы поговорим пока… Нам будет, о чем поговорить, поверь.

Не знаю, о чем подумал Арис, но я как-то сразу вспомнила его рассказ о невестах, украденных змеем, о ромашке, запутавшейся в чьих-то волосах… От страха ноги подгибались, и если б я даже решила убежать – не смогла бы. А хозяин круга все улыбался, и глаза его светились ярче самых близких звезд, а с кистей алого кушака падали в траву рыжие искры.

– Остаетесь? Оба?

Горыныч попытался оттолкнуть меня, но огнеглазый медленно покачал головой:

– Поздно…

Столб яркого пламени взметнулся над землей, его рыжие лепестки сплелись в длинное чешуистое тело с огромной рогатой головой. Чудовище раскрыло пасть, показав длинные клыки, и пружиной метнулось к нам. Арис повалил меня на траву, упал сверху, подставив Змею спину. Дохнуло жаром, гул яростного пламени оглушил на мгновение и…

Стихло.

Только привычные уже звуки ночного леса. Мы с Горынычем смотрели друг на друга, пытаясь понять, миновала ли опасность, или хозяин круга продолжает понравившуюся ему игру, а потом Арис осторожно поднялся. Я снова увидела высокое-высокое небо, в котором мелькнула золотисто-алая лента летящего змея.

– Улетел?

Горыныч обернулся и рывком поставил меня на ноги.

– Идем отсюда, – рука его была холодной.

Я смогла сделать лишь несколько шагов. Страх прошел, навалилась усталость, и боль в исцарапанных подошвах напомнила о себе с новой силой. Горыныч понял. Присел, подставляя спину.

– Держись хорошо, – сказал. – И за горло не хватай.

Ехать на Горыныче было не очень удобно, да что поделаешь?..

– Я хоть не слишком тяжелая?

– Не слишком.

Ну вот, а Леон сказал бы: нет, ты легкая, как перышко!..

Сперва Арис шел быстро, несмотря на свою отнюдь не легонькую ношу, и оставил спешку, только выбравшись из зачарованного круга. То и дело пытался посмотреть наверх, в небо – не летит ли Огненный Змей за нами, но из-за меня не мог поднять голову.

– Что тебе неймется? – проворчал.

– Это ты мне?

– А кому? Сказал: «уходи», значит – уходи.

Ну хоть снова дурой не обозвал – и на том спасибо.

– Ты же не ушел, – пробормотала я ему в ухо.

Он таки повернул голову, посмотрел серьезно:

– Есть разница.

– Да ну? – хотелось не препираться, а молча закрыть глаза, но я чувствовала, что тогда сознание просто отключится, убаюканное темнотой и усталостью. – Так ты действительно думал, что я убегу? И… это… плакать потом над косточками?

У обрыва Горыныч остановился, ссадил меня на землю.

– Посиди пока. Передохну.

Сам опустился рядом. Долго смотрел на небо, потом, подперев голову руками – на деревья по ту сторону оврага. Я привалилась к теплому сосновому стволу, из последних сил не давая глазам закрыться.

– А где Алина с Леоном?

– Не знаю.

– Как?..

– Так, – Арис скользнул по мне взглядом и снова отвернулся. – Но, наверное, где-то далеко. У них лошадь.

– Они что – на лошади ускакали? Вдвоем?

– Да.

– Не понимаю, – сил не осталось ни на удивление, ни на то, чтобы привести в порядок путающиеся мысли. – Арис, скажи, после того, как я убежала, вы… еще ругались?

– Да.

– И… сильно?

– Да.

– Хоть не подрались?

– Нет.

– Черт знает что, – я съежилась, подтянула колени к груди. – Не понимаю, что с нами случилось… Это ведь колдовство какое-то, правда?

– Вроде того, – решив, что передышка окончена, Горыныч вновь подставил мне спину. – Держись.

– А куда мы теперь?

– Я там сумки оставил.

– И мой рюкзак?

– Да.

– Ой, спасибо!

Я снова забралась Арису на спину, обняла его, чтобы не свалиться. Пожалуй, за рюкзак готова была и расцеловать… Горыныч прошел немного вдоль обрыва, выбрал место, где склон более пологий и деревьев много, стал спускаться. Я вцепилась изо всех сил, ежесекундно опасаясь, что вот-вот упаду и покачусь кубарем по камням прямо в мелкий холодный ручей. Но – обошлось. Наверх Арису тоже пришлось меня тащить, а после отдыхать минут пятнадцать, и только после этого, снова позволив мне залезть к себе на спину, идти к тому месту, где оставил вещи. По его словам – недалеко. Я оглянулась, радуясь, что и овраг, и деревня остались позади. Подумала о подруге, о Леоне, вздохнула.

– Как же мы теперь их найдем?

– Найдем, – уверенный тон ответа обнадежил, и я все-таки позволила себе прикрыть глаза.

– Арис, а почему ты мне свое имя не сказал?

Он остановился.

– Все. Приехали.

Дикая груша раскинула ветви плотным навесом, из-за которого небо не проглядывалось, и даже звезд видно не было. Нижняя ветка, надломленная, свисает до земли, укрывая от ветра и от посторонних глаз. Темно, уютно. Рюкзачок лежит у широкого раздвоенного ствола. Арис не забыл положить в него мои оставленные на берегу брюки, да и обувь прихватил. Я оделась – не столько потому, что стеснялась, сколько чтобы не замерзнуть. Развернула свой многострадальный каремат, села, вытянув ноющие ноги.

Горыныч остался стоять.

– Эй, хозяин леса! – он обернулся к груше, легонько постучал ладонью по стволу: – Выйди, покажись, разговор есть!

Я отшатнулась от дерева, ожидая, что из грушевого ствола вот-вот кто-то появится, как тогда, в Заповедном лесу, и потому раздавшийся за спиной скрипучий голос заставил меня едва ли не подпрыгнуть от неожиданности.

– Доброй ночки тебе, змеиный братец! Чего звал-то? О чем разговорчик?

На краю полянки стоял пенек – не пенек, дедок – не дедок: невысокий, борода мшистая, руки-сучья в рубахе лиственной, глазки – черные угольки. За ним пряталась в густой тени высокая женская фигура. Не Осинка ли?

– И тебе доброй ночи, – Арис вышел из-под дерева, стал так, чтобы пришедшим его хорошо видно было. – Разговор у меня короткий будет. Плохо за своим народом приглядываешь, и наказ хозяина Заповедного леса не выполняешь. Вон, у реки бузинята шалят. Разузнай, как они вчера развлекались, а после поговорим.

Лесовик озадаченно нахмурился, почесал кудлатую бороду и, переваливаясь, скрылся в зарослях. Дочь леса еще постояла, поглядела на нас немного и словно растворилась в темноте.

– И что теперь? – решилась я нарушить тишину.

– Подождем до утра.

Я вздохнула, уютно свернулась клубочком на своем походном коврике. Теперь, когда лесовик назвал Горыныча змеиным братцем, у меня не было сомнений, что Арис рядом со мной – настоящий. Вот только на вопрос не ответил.

– Почему ты мне свое имя не сказал? – повторила я, очень надеясь, что мой уставший спутник не станет ругаться.

Он сел на землю, прислонился к дереву.

– Не помню я своего имени.

– Как это?.. – я удивленно приподнялась. – Могу напомнить, хочешь?

– Напоминала уже. Без толку.

– Нет, правда, не помнишь?

На этот раз он промолчал. Некоторое время я еще ждала ответа, потом улеглась поудобней, подтянула поближе свой рюкзачок.

– Спокойной ночи.

Утро прошелестело по листьям мелким дождем, но под старой грушей было сухо.

– Бусь!

Я вздрогнула и открыла глаза. Посмотрела на Ариса, он – на меня. Спать Горыныч не ложился, так и сидел под деревом всю ночь, но, похоже, успел задремать и чуть щурился спросонья.

– Бусь! – пропищал тоненький голосок, и мы оба уставились в траву.

Среди влажной зелени стоял маленький, размером с крысу, человечек. На спине, плечах и голове – косматая бурая шерстка, слипшиеся прядки торчат в разные стороны, как колючки у ежика.

– Бусь! – повторил человечек. – По велению хозяина леса прибыл в ваше подчинение и услужение!

Едва ли не по стойке смирно вытянулся. Горыныч наклонился, разглядывая малыша.

– Иди сюда!

Тон не предвещал ничего хорошего, но человечек храбро приблизился и встал у самых Арисовых ботинок. Как-то не верилось, что вот этот малыш – сам или с приятелями – был причиной вчерашнего происшествия: уж слишком безобидно выглядел.

– Как звать? – спросил Арис.

– Бусь!

– Ну-ка, Бусь, скажи, чем же мы твоим сородичам не понравились, что вы нам такую пакость устроили?

– Она на мою сестричку наступила, – Бусь ткнул в меня тоненьким пальцем. – И не извинилась!

– Это кто еще должен был извиниться! – проворчал Горыныч. – А теперь слушай, Бусь. Найди тех двоих, которые с нами вчера были на берегу. Что хочешь делай, мне все равно. Узнаешь где они, далеко ли, и пусть записку передадут, чтобы мы знали, как с ними встретиться. Ясно?

– Ясно! – пропищал Бусь.

– Выполняй.

После дождя солнце так и не выглянуло. Я бы поспала еще немного – слишком устала от вчерашней беготни, но как-то не по себе было. Горыныч достал из сумки завернутый в полотно хлеб, разломил, протянул мне половину. Фляжку свою вручил – благо воду поменять успели. И все это молча. Хоть бы поворчал немного…

– Арис, – я подобралась к нему, заглянула в лицо. – Скажи, вчера, на берегу, правда ничего такого не случилось? Вы действительно не подрались? И… ушли все живые-здоровые, да?

– Да, – он нахмурился, сжал кулаки. – Вернется – удавлю!

– Кого? – почему-то подумала про Леона.

– Нечисть эту мелкую, – вздохнул Горыныч. Потер ладонями виски.

Только теперь я по-настоящему поняла, что глупости, которые сказали друг другу мы с Алиной, были, наверное, не самым страшным.

– Что, много друг другу наговорили?

Арис кивнул:

– Много.

Наверное, мы бы так и ждали Буся здесь, под грушей, если б не услышали неподалеку людские голоса – казалось, что полдеревни выбралось в лес. Намазав раны на подошвах и кое-как их перебинтовав, я обулась, подхватила рюкзачок. Арис неожиданно предложил помощь, я удивилась и отказалась. Ничего, не тяжелый, сама понесу… По крайней мере, совесть мучить не будет. Горыныч лишь плечами пожал. Куда мы шли – я не спрашивала, просто топала рядом, глядя под ноги, чтобы не наступить на камешек или ветку: подошва у мокасин тонкая, все чувствуется. Быстро идти не получалось, Горыныч подстраивался под мой шаг.

Благодаря змеям, встречи с деревенскими мы избежали.

– Мавку ищут, – вдруг сказал Арис.

Я отмолчалась. Горыныч посмотрел на меня, прищурясь, хмыкнул. Видно, лесные гадючки рассказали ему что-то забавное.

Стемнело рано.

В первых сумерках вдалеке показался огонек. Ровный, не похожий на пламя живого костра. Можно было обойти, но мы все-таки решили посмотреть, что это.

Деревья расступились, открылась небольшая круглая полянка. Посреди нее, на пятачке асфальта, возвышался гладкий бетонный столб. Выныривая из воздуха, к нему тянулись провода, а на верхушке мягко светилась самая обыкновенная электрическая лампочка.

– Фонарь, – я растерянно остановилась, огляделась. – Это что – аномалия? Почему такая маленькая?

Арис подошел ближе и, не сразу решившись, дотронулся до столба рукой. Опустил голову, разглядывая асфальтное пятно, и вдруг отшатнулся. У столба мелькнула какая-то тень, послышался отголосок крика – наверное, там, в нашем мире, ночному прохожему не посчастливилось заметить Горыныча. Частично – руку, может, и голову. Потому что Арис стоял на траве, но неосторожно позволил себе склониться над серым пятачком крохотной аномалии.

– Черт знает что, – пробормотала я и тут же испуганно вскрикнула – еще одна тень проплыла в воздухе прямо перед лицом. Горыныч обернулся, но я уже и сама поняла, в чем дело: в траве у моих ног, словно серая клякса, виднелся еще один клочок асфальта.

Мы немного походили по полянке. Нашли другую маленькую аномалию – с кусочком бордюра и пешеходной «зебры». В другом месте над участком тротуара вверху виднелась какая-то железная конструкция, в которой мы не сразу узнали угол балкона с крючьями для цветочных ящиков.

– Такого раньше не было, правда?

Горыныч пожал плечами.

– Ближе к Пустоши, говорят, и не такое бывает.

Фонарный столб остался позади, черная, сплошная тень легла мне под ноги, постепенно удлиняясь, сливаясь с тенью Горыныча, растворяясь в темноте. Я несколько раз оглядывалась на замершее пятнышко электрического света и едва не споткнулась, когда тоненький голосок пропищал из травы:

– Бусь вернулся!

Исполнять угрозу и как-то мстить маленькому вредителю Горыныч, естественно, не стал. Взял из мохнатых лапок сложенный вчетверо листок, развернул.

Записка была от Леона, и разобрать знакомые слова в здешнем написании оказалось для меня задачей непростой. Арис зажег спичку – подсветить.

« С нами все хорошо. Успели доехать короткой дорогой почти до Лещан. Возвращаться далеко, поедем оттуда. Встретимся в Диком Поле».

Вот и все. Хватило двух спичек.

Клочок серого неба смутно виднелся над сплетением ветвей. Тот, кого называли змеиным братом, опять проснулся до рассвета. Несмотря на усталость, ему все никак не удавалось поспать – то какой-то бурьян руку щекочет, то звук подозрительный. Можно бы на змей положиться – разбудят, если что, но… Уже раз слишком понадеявшись на свой дар, он слегка опасался и то и дело прислушивался – отзовутся ли? И хотя Огненный объяснил тогдашнее происшествие своей волей – мало ли, что еще может случиться, чья воля станет наперекор?

И еще мысли, мысли… Раньше все было проще. Либо живешь, либо умрешь. Обязательства перед раславским воеводой и перед собственной совестью, довольно сговорчивой. Друзья – сначала несколько, потом – один. Единственный. После того, как Мишка и его молодая жена умерли от укусов подброшенных кем-то в спаленку змей, из друзей остался только Леон. Остальные – либо чужими стали, либо врагами. В несколько часов забыв, как вместе жизнью рисковали не раз, как на Пруток ходили, как против разбойничьей шайки в зимнем лесу вставали спиной к спине… Недолгий суд, заступничество воеводы, недовольство раславцев, жаждущих расплаты. Глупое бегство. Словно и впрямь преступник. Хотя лучше уж так, чем с каждым, с кем раньше за руку здоровался, оружие скрестить – не на жизнь, на смерть. Потому что поддаваться не станешь, а воевода неплохо научил молодого колдуна и на мечах махаться, и топором рубиться.

И влюбленность какая-то глупая, несерьезная. Ну да с кем не бывает по молодости? Правда ли она не поверила, что невиновен, или просто не захотела тогда из сытой Раславы в глухомань с опальным колдуном ехать – уже давно не имело значения.

Даже хорошо, что не поехала. Намаялся бы после. А этой осенью у нее муж погиб. Тоже от змей. И черт с ним, нехороший человек был.

А все-таки тогда было все просто, очень просто. Однажды жизнь началась с начала, с чистого листа. В тот самый день, когда мальчик, чье имя он теперь никак не мог удержать в памяти, выбрался из заваленной костями пещеры, волоча за собой отпиленную заточенной пряжкой змееву голову. А потом, не сумев отстоять свою добычу в драке с местными мальчишками, отлеживался в мягкой траве, пытаясь забыть… Забыть не мать, оставшуюся в прошлой жизни, не злорадную толпу, волокущую связанного подростка по деревенской улице, не чудовищный оскал упавшей с неба крылатой твари… А тех двух девчонок – молоденьких, наряженных в подвенечные платья, с цветами в длинных волосах. Тех, которым он – живая игрушка старого Змея – так и не сумел помочь. Только… да, косточки землей забросал перед тем, как уйти.

А ведь забыл. Почти. И о тех украденных невестах знал лишь Леон, однажды разговоривший друга и тут же о том пожалевший. Пьяным Арис мог и в собственной тени черта углядеть, и оттого не пил, но так вышло… Хорошо, буянить не стал, не подрался ни с кем. Но рассказал много. Слишком. Леон слушал и молчал, и не вспоминал никогда о том разговоре. А теперь…

А теперь вот эта…

Арис повернул голову, уткнулся взглядом в кучерявый затылок.

Женя. Женька.

Вроде и ненамного его младше, Леона ровесница. А наивная. Небось, книжек много в детстве читала. Хороших, правильных. А только лучше б она вчера убежала. Знал бы хоть, что в случае чего – не растеряется, спрячется, спасется. Хорошо, обошлось… Надо бы отчитать как следует, да сразу не до того было, а теперь поздно. Не поймет. Обидится.

Женька…

В седле едва держится, плавает чуть получше топора. Готовит, правда, вкусно, хотя и ленится. Глупости, впрочем. Да только за то, как с медяшкой заговоренной ему на выручку бросилась, многое простить можно. Или за то, как Алексея Леопольдовича каменного выкапывала. Руки-то болели с непривычки, а все-таки сказала – и сделала. Или как вчера за спиной стояла.

Дура.

И не перепугалась вроде. Спит.

Прикорнуть бы рядом. Вон как уютно дождь шелестит! А все равно не спится…

Черт. И ведь заметил, что бузина на берегу растет пышная, мелкая нечисть вроде этих вредителей часто под такой гнезда устраивает. Почему не проверил? Все эта проклятая усталость. С того утра в Высоком Берегу. Там не доглядел, там не упредил. И змееву избушку не сразу распознал. А много ли уследишь, когда в голове – каша, рука ноет да бурьян, вконец обнаглевший, обниматься лезет?

Вот теперь еще Леона искать… Выкинуть из головы все сказанное и услышанное на берегу. Снова – забыть. Надежно забыть, а не как с невестами… Ведь глупости, в сущности – чего не скажешь под колдовством? Девчонки вон и те – Леона не поделили. Надо же…

А Женька спит. Пусть.

Поскорей бы с Леоном встретиться – вдруг хозяин леса по имени позовет? Что с ней тогда? Одна останется. Может, и не пропадет. Смышленая. Еще и в одиночку до Пустоши доберется, если надо будет. А только – мало ли? Нет, он доведет. Надо – значит доведет. А там… Будет как будет. И о том, что станет после, когда вернется в покинутый, чужой мир, думать тоже рано. Потом.

Арис сбросил обвившую пальцы траву, невесело усмехнулся.

Рано, да. Сначала надо вернуться.

За деревьями в серой дымке проплыл огрызок стены. Окна дома были погашены, люди спали в своих постелях, не подозревая, что, если б мы с Горынычем захотели, пожалуй, могли бы и по квартирам их походить беспрепятственно, и чужую жизнь подглядеть… Но к дому, наполовину попавшему в аномалию, боязно было приближаться, и мы молча прошли мимо.

Наши скудные запасы пищи закончились утром. Пришлось свернуть к ближайшему селению, но мы так и не дошли до него – остановились на полпути.

Еще одна небольшая аномалия представляла собой кусок дома с магазином. Обычный небольшой, как их теперь называют, супермаркет. Универсам по-нашему. Не было стены и, наверное, нескольких прилавков, но я увидела хлеб на полках и вспомнила, что в рюкзачке осталось немного мелких денег. Да и карточка есть. Расплатимся!

Горыныч почему-то не захотел идти – остался ждать снаружи, лишь попросил, чтобы спичек купила. Не знаю, сколько человек заметили, как я появилась буквально из ниоткуда между стеллажами со сладостями и, кажется, напитками. Кажется – потому что именно эти полки в аномалии отсутствовали. Набрав хлеба, сыра и колбасы, бросила пару упаковок со спичками в корзину и направилась к кассам.

Очередь обрывалась на границе с лесом. Касс не было. А ведь я честно намеревалась заплатить за еду!..

Арис переложил продукты в свою сумку, я вернулась и поставила корзинку на место. Как раз вовремя – очертания стеллажей с товаром, людей, самого здания расплылись, словно размытые водой, и исчезли. Только лес. И чернильная клякса в траве. Очень похожая на ту, которую мы с Леоном по-глупости откопали как-то в лесу, и которую Алина потом вылавливала из речки. От этой кляксы поползли темные ручейки, просачиваясь в землю, теряясь в траве. Пришлось задержаться ненадолго, сгрести черную грязь в кучу. Арис чиркнул спичкой, поджег сухую траву вокруг кляксы. Подождали, пока догорит.

Потом Горыныч позвал Буся.

Тот явился мигом. Еще ночью Арис отпустил его к родне, но пригрозил, что если не явится по первому зову… Малыш не стал выяснять, что с ним будет за ослушание. Видно, хозяин леса тоже припугнул, не хотел, чтобы мы его старшему брату жаловались.

– Скажи, тут всегда столько аномалий? – спросил Горыныч.

– Бусь не знает, – растерянно пропищал человечек, поскреб длинным когтем мохнатый затылок. – Раньше меньше было. Верно, меньше.

– Раньше – это когда?

– До вчера. Я вам записку нес, от тех, других, а тут стражи – много-много! И как полетели!..

– Куда полетели?

– А туда! – Бусь махнул лапкой, указывая направление. Арис поглядел, щурясь.

– Юго-восток. К горам, что ли?

– Бусь не знает.

Хотя Арис заверил меня, что Алина с Леоном должны быть сейчас значительно северней, я все-таки волновалась. Спрятав меня в лесу, Горыныч в поселок пробрался – разузнать, что и как, да вернулся несолоно хлебавши. Люди то ли сами ничего не знали, то ли говорить не захотели. Чужой человек показался им подозрительным, да и было отчего – после беспокойной ночи Горыныч, толком не отдохнувший, выглядел не лучшим образом: лицо серое, под глазами темно, как от грязи. Он попросил у меня карандаш, на обороте Леоновой записки написал: « Все в порядке. Прошли Шмелевку». Сложил, вручил малышу, и Бусь снова отправился к нашим друзьям.

Ближе к обеду остановились ненадолго, перекусили бутербродами. После здешнего хлеба наш, магазинный, казался бумажным, а колбаса была приторной, хотя я выбрала недешевую. Но лучше уж так, чем идти голодными. Только неудобно было из-за того, что продукты, по сути, ворованные.

Отойдя довольно далеко от Шмелевки, мы нашли уютное местечко, где можно переночевать. Сегодня было не так темно – светила луна. Мой спутник все больше молчал, изредка я замечала, как он отцепляет от ноги или руки гадюкой обвившийся вьюн. Эти растения последнее время совсем не давали ему покоя – стоило остановиться или, тем более, придремать.

– В Пустоши, возле Иванцово, хозяин Заповедного леса власти не имеет, – напомнила я.

Горыныч угукнул в ответ, сбросил на землю сумку и улегся спать.

А ночью, проснувшись, я увидела, что Арис сидит, щуря усталые глаза и рассеянно потирая запястье.

– Болит? – спросила шепотом. – Может, таблетку дать?

– Давай, – равнодушно отозвался он.

Я порылась в рюкзачке, нашла в темноте аптечку. Протянула Горынычу белый кругляшок на ладони. Смотрела, как запивает таблетку водой из фляги. Потом улеглась, снова пытаясь заснуть, но не получалось. Как-то неудобно было – Горыныч вон вторую ночь без сна, устал, наверное…

Стоп.

А я на что?

– Арис! – я мигом подобралась к нему, прижала ладони к его плечу, отдавая силы, которых сейчас было достаточно и на двоих. – Вот балда! И что это я раньше не догадалась?..

Горыныч прикрыл глаза.

– Сама-то завтра идти сможешь?

– Конечно!

– Ну, смотри, – усмехнулся. – Спасибо.

– Бусь пришел! – донеслось сквозь сон.

– Тихо! – шикнул Арис.

Солнце уже поднялось довольно высоко. Я встрепенулась и обнаружила, что так и заснула у Горыныча на плече. Почти в обнимку. И… вставать не хочется. Уютно так, спокойно. Приятно. Но как-то неприлично, что ли?

Я смущенно отползла в сторонку. Арис следил за мной насмешливым взглядом из-под ресниц. Пугающая чернота с лица ушла, вид у моего спутника был вполне здоровый. Довольный даже.

– Бусь пришел! – напомнил о себе косматый малыш, вытянувшись, словно новобранец, и протягивая Арису сложенную вчетверо записку.

Ответ Леона был таким же коротким: « Все в порядке. Подходим к Скларе».

– Возле Склары места нехорошие, – Арис обернулся к Бусю: – Завтра снова к ним пойдешь.

Малыш помолчал, потом пропищал жалобно:

– Бусь устал бегать.

И, не увидев реакции, уселся в траву. Закрыв лицо ладошками, принялся канючить противным тоненьким голоском:

– У Буся лапки болят. Бусь домой хочет. Бусь голодный…

Если он рассчитывал, что кто-то из нас разжалобится и отпустит его на все четыре стороны, то совершенно зря.

– Будешь скулить, поставлю на дежурство на пару вот с нею, – Арис достал из сумки куклу.

Малыш взвизгнул, свернулся клубочком, откатился подальше и уже оттуда разглядывал с неподдельным ужасом нашу тряпичную спутницу с размазанным, почти стершимся лицом. Я усмехнулась, увидев, что не на меня одну, оказывается, подарок колдуньи производит подобное впечатление.

– Фу-фу-фу! Гадость! – пропищал из кустов Бусь. – Гадкая-гадкая гадость!

– Ты бы помолчал, малыш, а то вдруг она обидится, – посоветовал Горыныч, и к нашей с Бусем общей радости спрятал страшилище. – Ладно, иди домой. Только если завтра в обед я тебя не дозовусь…

– Бусь будет! Бусь придет! – пропищал малыш и сбежал.

Мы вышли позже. Пока умылись, пока поели… Лес как-то неожиданно сменился ярко-зеленым пшеничным полем. Благо обойти было недалеко, мы свернули на тропинку возле узенькой лесополосы.

В поле работала поливалка. Я смотрела на нее минут двадцать, прежде чем сообразила:

– Мы в аномалии!

Повернулась к Арису, тот снисходительно кивнул – мол, правильно, догадалась наконец. Настроение у него было приятное, и я не обольщалась, что имею к этому хоть какое-то отношение – просто здесь, в нашем мире, хозяин Заповедного леса ни за что бы своего должника не дозвался.

Далеко впереди – еще одна полоса посадки, за ней сквозь деревья мелькали вагоны товарного состава, слышался перестук колес. Внезапно он стал громче, гулче, будто поезд выехал на мост, в знойной тишине летнего полдня прокатился громкий гудок тепловоза.

– Станция рядом, – высказала я пришедшую в голову мысль.

Что-то словно подтолкнуло в спину, я заторопилась, ускорила шаг. Вот и край поля. Тропка вильнула, обходя небольшой пригорок, и вывела нас сквозь реденькую посадку к высокой насыпи. Мелкий гравий, рельсы. Выбравшись наверх, я встала прямо на шпалы, огляделась.

Да, вот он – мост. Небольшой совсем, железный, недавно покрашенный светло-серой краской, не успевшей потемнеть и облупиться. И речка – узенькая, в камышах вся. Только чуть дальше моста – широкий разлив. На берегу – огороды, вверх по склону невысокого холма поднимается дорога. В зелени садов виднеются крыши деревенских домиков, утыканные телевизионными антеннами, торчат над деревьями столбы электропередачи. Кое-где – пятнышки одиноко пасущихся коров и коз. По светлому бледно-голубому небу лениво плывут редкие клочья облаков, пахнет выгретой солнцем травой.

– Арис!

Он поднялся на насыпь и стоял рядом, без особого интереса глядя на поселок на противоположном берегу. Конечно, он ведь еще не знает!..

– Арис, я приглашаю тебя в гости!

По новому мосту речку переходить – одно удовольствие. Раньше, на старом, надо было спешить, чтобы ненароком с поездом не встретиться, иначе вылезать придется на опоры, так как балкончики давно уже кто-то разобрал, как и перила. Да еще под ноги смотреть внимательно, чтобы ступня не ушла между просмоленными деревянными шпалами. Когда я была здесь последний раз, строительство нового моста только начинали. Что ж, прошло больше года.

Жаркий степной ветер в родном мире казался слаще, даже несмотря на то, что к аромату трав примешивался запах мазута от железной дороги. Стоило уйти с моста, по нему проехал собранный из стареньких, списанных вагончиков состав.

Арис, приотстав, молча шел за мной, оглядываясь по сторонам. Наверное, привыкший к сельской жизни, сравнивал, чем отличается она в двух мирах. Ну, кроме антенн и электричества. Хотя… Леон что-то говорил про бабушку в деревне.

Вот и наша улица – узенькая, тихая. Четвертый по счету домик от поворота.

А тут ничего, похоже, не изменилось. Папа как начал красить забор прошлой весной, так и бросил. Не до того было. Ворота и половина ограды остались буро-коричневыми. Другая половина, темно-зеленая, казалась очень опрятной, из-за сетки торчали ветви кизила и отцветшего жасмина, светились в листве красноватые вишенки.

Ой, как же хорошо дома!

Соседку, тетю Валю, звать пришлось долго, перекрикивая ее мелких шавок, с повизгиванием бьющихся о забор. Но вот на крыльце летней кухни появилась женщина в цветастом домашнем платье.

– Женечка? Здравствуй, здравствуй! Давно тебя не видела! Уезжала куда?

Вот же любопытная!

– Тетя Валя, мама у вас ключи запасные не забирала? Нет? Хорошо. Дадите? И… можно от вас в город позвонить, а то у меня телефон разрядился, не работает.

– Да, конечно, заходи, – соседка отворила калитку, посторонилась. – Если Галина Викторовна скажет, ключи я тебе, конечно, дам, но…

Дальше я не слушала. Обернулась к Арису.

– Подождешь? Я быстро.

Он кивнул и остался стоять на улице, невозмутимо сложив руки на груди. А я, уже на пороге тети Валиного дома, обернулась еще раз, на всякий случай. Вокруг все было таким родным и привычным, а Горыныч… Он словно пришел из другой жизни, и его громоздкая фигура в несовременной одежде казалась чужой на этой с детства знакомой улице. Вот-вот исчезнет, как не было.

Я моргнула – Арис не исчез. Оставив мокасины у порога, я, успокоившись, прошла в соседкин дом.

Наконец, родители были оповещены, ключи получены, и я, с внушительной связкой в руках, направилась к воротам. Тетя Валя наблюдала за нами из-за забора. О чем она сейчас размышляла? Наверное, о вконец испортившейся молодежи вроде меня. А все потому, что я так и не придумала, что бы соврать ей насчет Горыныча. Просто отмолчалась. Ну и ладно, не ее дело в общем-то.

Открыв замок, я перегнулась через калитку, отодвинула массивный засов и, наконец, гостеприимно пригласила Ариса войти.

Здесь тоже ничего не изменилось – в домике чисто, прибрано, прохладно, несмотря на жару. Плотно зашторенные окна, старый черно-белый телевизор стоит на тумбочке, прикрытый вышитой скатеркой. На вешалке – заношенные ветровки, рубашки – для работы на огороде. Едва я вкрутила пробки над счетчиком, тихонько забормотал старый приемник. Пришлось его выключить.

Арис по моему примеру разулся в прихожей и осторожно, словно не в сельском доме находился, а в музее китайского фарфора, прошел через кухню, заглянул в комнату.

– Вот. Это вроде как наша дача, – я пробежала по дому, проверяя, все ли на месте, все ли так, как я запомнила. – Тут у нас душ, тут туалет, тут инструменты. Так, печка… Ах, да: пока родители не приехали, можешь отдохнуть здесь, на диване. Я сейчас сполоснусь, потом что-нибудь на обед придумаю…

Горыныч почему-то расположился на полу, прямо напротив выключенного телевизора, а я схватила полотенце и спряталась в душе.

Мобильник потихоньку заряжался. Мама позвонила через полчаса, сказала, что они с отцом уже в дороге, и что есть очень важные новости. Насчет тех самых стеклянных шариков. А еще предупредила, что везет нам с Горынычем много-много еды, так что необходимость готовить обед отпала.

Сперва я хотела затеять стирку, затем собралась лезть в погреб, а потом… потом просто села на лавочку возле летней кухни. Ждать. Арис пришел, повесил полотенце на веревку, встал рядом. Пригладил ладонью мокрые волосы. И в это время на улице зашуршал гравий под колесами автомобиля. Я вскочила и побежала к воротам.

Мама выбралась из машины с тяжелыми кульками, стояла, позволив мне себя обнять, и плакала. Отец, понимая, что страсти утихнут не скоро, сразу подошел к державшемуся поодаль Арису, коротко поздоровался. Сказал что-то еще. Похоже, моему спутнику как раз сообщили ту самую важную новость.

– Мама, ну успокойся. Все ведь хорошо!.. Давай сюда кульки, идем…

Родители действительно привезли много всякой вкуснятины, а зря, потому как оказалось, что задержаться здесь нам не придется. Пока мама пыталась нас накормить, отец рассказал, что старик – тот самый торговец чудесами – уже недели две как вышел на связь. Звонит или отцу, или Семену – еще одному активисту образовавшейся группы поиска. Но встретиться боится. Однажды он еле-еле унес ноги, а его товар попал в руки ученых из Иванцово. Совсем недавно, говорил, ему снова стало казаться, что его выслеживают… А звонит каждый день, и все надеялись, что сегодня Семену удастся-таки уговорить его на встречу.

– Он все никак не может решиться. Несколько раз мы договаривались, но он либо не приходил, либо не подходил – только издалека смотрел, – папа переводил взгляд с Ариса на меня и обратно. – Сейчас поедем в город, и если он согласится…

– А если город не в аномалии? – перебила я.

Побывать дома, хоть на минутку заглянуть в свою комнату… это было слишком хорошо, чтобы сразу поверить в такую удачу!

– Если нет – доедем, куда получится, – отец вздохнул. – Этот стеклодув боится безлюдных мест, поэтому придется…

– Стеклодув?

– Да, – мама в который раз попыталась досыпать мне картошки. – Он сказал Семену, что работал стеклодувом в городе, которого на самом деле нет.

– Вереш, – подсказал отец.

– Вереш? – хором переспросили мы с Арисом. Переглянулись.

Вереш. Ворота предгорья возле самого Заповедного леса.

– Однажды он оказался в совсем незнакомом месте, – продолжил отец. – И научился делать такие вот… «чудеса».

Долго не собирались. Мы с Горынычем забрались на заднее сидение автомобиля, естественно, вместе с вещами – мало ли?

– Если я вдруг закричу: «Стой!» – значит, надо срочно остановить, – предупредила я отца.

Машина тронулась. Обняв рюкзачок, я напряженно смотрела вперед, чтобы увидеть заранее, если покажется граница аномалии. Но мы выехали на трассу, и пока все было спокойно и очень знакомо. Дорога убегала вперед монотонной серой лентой, слева раскинулось поле, справа все ближе и ближе подступал лес.

Лес?

– Мама, что ты видишь справа от дороги? – спросила я.

– Справа? – мама на всякий случай внимательней поглядела в окно. – Поле. Деревья. Домики вдалеке…

А у меня – лес. Значит, едем по самому краю аномалии…

Арис подался вперед, первым заметив тонкую полоску травы, вклинившуюся в дорожное полотно. Крикнуть я не успела – и хорошо. Машина пролетела на скорости, стены автомобиля и сиденья исчезли вокруг нас лишь на долю секунды и тут же появились вновь. Родители ничего не заметили, я поежилась, испуганно посмотрела на Ариса, потом вновь уставилась на дорогу.

Вскоре лес стал теснить обочину, и я попросила отца ехать по второй полосе. Дорога вильнула, в ту же секунду мы с Горынычем хором крикнули:

– Стой!

Зелень кустарников и несколько деревьев выросли прямо посреди трассы. Отец ударил по тормозам, но машина не успела остановиться. Схватившись одновременно и за рюкзак, и за Ариса, я зажмурилась и тут же полетела кубарем, с треском приземлившись в кусты.

Мы с Горынычем все еще держались друг за дружку, и я разжала пальцы, лишь когда поняла, что каким-то чудом ничего себе не сломала. Вот только подняться сразу не получилось – ноги отняло от испуга. Хотя, на самом деле, мы как будто легко отделались – царапинами да синяками.

Ухватившись за протянутую руку Горыныча, я все-таки встала, отряхнула с одежды листья, нашла взглядом автомобиль. Отец остановился как раз у границы аномалии, родители вышли из машины, растерянно оглядываясь, потом пошли вдоль обочины в нашу сторону.

Надо было отвернуться раньше, но я как-то забыла… Когда человек, живущий в нашем родном мире, переступает границу аномалии – он исчезает из виду. Но если же его угораздит остановиться или просто задержаться прямо на рубеже – отсюда зрелище получается жуткое, можно анатомию изучать. Арис вовремя развернул меня к себе.

– Не смотри.

И вот так, прижимая мою голову к своей груди, не позволяя обернуться, повел к границе.

Родители испугались не меньше моего, но увидев, что все живы-здоровы, снова сели в машину. У меня дрожали руки, и перед глазами плыло от подступивших слез. Горыныч обхватил меня за плечи и неотрывно, напряженно смотрел на широкую ленту шоссе.

Еще два раза нам приходилось останавливаться, выходить, обходить. Отец ехал медленнее, обошлось без экстрима. А потом показался город – знакомые очертания высоток, трубы котельных и стоящего на окраине заводика. Дорога ушла от края аномалии, я почти расслабилась: так хотелось поверить, что увижу наконец-то свой родной дом… И не сразу поняла, что с домами на самом деле что-то не так: то тут, то там в частоколе высоток зияли бреши. Вон полдома торчит, а в другой стороне полоса леса выгрызла двор и вплотную подобралась к приземистой коробке магазина. Город был исполосован, как зебра. Радовало только, что нужных нам «полос» пока больше.

Автомобиль въехал во двор. Сидевший под подъездом мужчина лет тридцати пяти, в джинсах, футболке, с тощим рюкзачком за плечами, поднялся с лавки нам навстречу. Поздоровался с родителями, потом, чуть поколебавшись, протянул руку Арису:

– Семен.

Возвращаться домой было тревожно. Пусть даже так, не навсегда, а на день-два, в гости. Мама открыла дверь, я переступила порог… И снова это странное ощущение. Вроде и мало что поменялось, но как-то все по-другому, словно я здесь уже и не живу.

Разувшись, но, по привычке, не оставляя рюкзак, я прошла через прихожую и, взявшись за ручку двери собственной комнаты, еще несколько мгновений отчего-то сомневалась, потом открыла.

Через два шага от двери пол обрывался. Только верхушки деревьев торчат. Ни моего любимого диванчика, ни книжных полок, ни окошка. Чуть дальше, за вгрызшимся в дом пятачком чужого мира – снова дворик, и снова дома.

Я отступила, прикрыла дверь. Осторожно перевела дыхание.

– Что случилось? – мама обошла меня, вошла в комнату, исчезла над пропастью. Потом снова появилась. И я поспешила отойти подальше, чтобы не видеть. Посмотрела на Ариса – он один по-настоящему мог понять мое удивление.

– Такого раньше не было, – пробормотала.

Он подошел, молча заглянул в комнату. Тем временем мама уже хлопотала на кухне, отец с Семеном негромко о чем-то говорили, потом мужчина все-таки решился завладеть нашим вниманием.

– Он звонил недавно. Этот дедулька-стеклодув. Встретиться согласен, но обещал еще раз перезвонить, попозже, – поставив рюкзак на старую, нерабочую швейную машинку, Семен вытащил из него ноутбук: – У меня здесь фотографии… Посмотрите, может, вы кого-нибудь узнаете.

Мы расположились на кухне. Передо мной – чашка крепкого кофе с молоком, у Семена – без молока, у Ариса – расколоченный в теплой воде мед с лимоном. Кофе он не признавал, хотя я уговаривала, что вкусный… На столике ноутбук. Наш новый знакомый открыл какую-то страничку, на которой – много фотографий с подписями.

– Вы ведь из Иванцово оба? – спросил, и мы поняли, что он имеет в виду.

– Я – да, он, – показала на Ариса, – нет.

– Здесь фотографии тех, кто поехал в Иванцово и пропал. И жителей города. Они ведь тоже… – Семен кашлянул в кулак, взъерошил светло-русые волосы. – Я позже покажу, мы пытались собрать информацию по пропавшим без вести за последние десять лет, но… сами понимаете, люди пропадают по разным причинам. Мы рассматривали самые подозрительные случаи… Ну вот, посмотрите пока эти.

Горыныч сидел перед ноутбуком, с непривычки щурясь, внимательно глядя в небольшой экран. Лица людей на фотографиях были мне незнакомы, только когда мелькнули наши с Алиной фото, я улыбнулась и на всякий случай сказала Семену. Вспоминание об Алинке кольнуло грустью, но оставалось надеяться, что Леон не даст ее в обиду, и… ведь еще вчера вечером, когда Леон писал записку Бусю, у них все было хорошо.

Я почему-то не узнавала никого – ни взрослых, ни детей, которых тоже, оказывается, немало потерялось в чужом мире. А вот Арис узнавал. Нескольких мужчин и женщин указал, прокомментировав:

– Полгода назад были живы. А вот этот погиб. И эти двое.

– Тоже… погибли? – голос Семена дрогнул, рука сама собой потянулась к запрятанной в кармане сигаретной пачке. На фотографии, в обнимку – темноволосые мужчина и женщина, довольные, улыбающиеся, на фоне ярких ромашек.

– Да, – подтвердил Арис.

– А вы их знаете? – осторожно поинтересовалась я.

– Да. Это… это близкая подруга моей сестры и ее муж. Марина поехала в Иванцово к ним в гости, вместе с дочкой, и вот… – он вытащил сигарету, но не закуривал. – Как они погибли?

Горыныч некоторое время смотрел на фотографию, потом перевел тяжелый взгляд на лицо Семена.

– Тебе надо знать?

– Нет, – тот торопливо тряхнул головой. – Они… они хоть не мучались?

Не сразу, но Арис ответил:

– Нет.

Семен поспешил перевести дыхание и спрятать смятую сигарету. Ему не было так заметно, что мой друг в кои-то веки лжет. А ведь там, наверняка, еще и фото его сестры. И племянницы. Я положила Горынычу руку на плечо, придвинулась ближе, вглядываясь в монитор.

Сестру мы узнали сразу. Рядом с ней было и фото ее дочери – рыжей конопатой девчушки в цветастом платье. Арис промолчал, мы с Семеном оба вздохнули с облегчением. И в это время послышался звонок мобильного телефона.

– Это он! – Семен выхватил мобилку: – Да, да, я слушаю. Они здесь, да. Завтра все в силе? Хорошо. На одиннадцать, на Калиновой площади. Да, да, я понял. Их двое. Нет. Вы, наверное, знаете только одного. Что? А, да, сейчас…

И протянул телефон Горынычу.

Арис взял трубку, осторожно поднес к уху.

– Слушаю.

Мгновение. Нахмурился, посмотрел на меня.

– Имя, – прошептал.

Я сообразила, схватила кстати попавшуюся на столе ручку, тетрадь и написала большими печатными буквами: «Валентин». Арис прочитал вслух. А потом, молча выслушав то, что говорил ему дедок, подтвердил:

– Да. Я буду, – и протянул телефон Семену.

Тот еще какое-то время договаривался, уточнял детали – старичок, за которым, похоже, гонялось слишком много народу, а может, у него просто паранойя развилась на старости лет, очень боялся, что мы окажемся не теми, за кого себя выдаем. Или что посадим в засаде еще десяток человек. Или… в общем, условий у него оказалось немало.

Решали еще минут десять. Наконец, Семен с облегчением спрятал телефон в карман джинсов.

– Все, договорился. Завтра в одиннадцать, на Калиновой. Как и что – я объясню на месте. И… странно, – он посмотрел на Ариса, – этот сумасшедший старик почему-то уверен, что сможет вас узнать.

Базу данных Семен и его помощники собрали хорошую – с фотографиями мы засиделись почти до полуночи. После тех, кто, как мы с подругой, в другой мир попали из Иванцово, были еще фото других пропавших без вести. Почти все, кого Арис узнал, по его словам, погибли. А вот фотографии пятнадцатилетнего Горыныча в базе не оказалось. Семен записал имя, адрес, за точность которого Арис не ручался, и обещал разузнать, остались ли еще родственники, ищут ли. К этой идее мой друг отнесся скептически, но и не возражал.

Наверняка Семен хотел о многом еще расспросить, узнать о другом мире, о жизни тех, кто попал в него отсюда, но время было позднее, и мужчина, спрятав ноут в рюкзак, попрощался, договорившись встретиться с нами завтра. В половине одиннадцатого, на месте.

Отец перебрался на ночь в мою комнату, мы с мамой разместились в родительской спальне. Ариса отвели в залу. Перед тем, как ложиться, я заглянула к нему и увидела, что Горыныч, не оценив удобства мягкого дивана, устроился на полу.

– Арис, – позвала я негромко. – Арис, ты спи, хорошо? Я, может, вообще ложиться не буду, так что разбужу, если вдруг аномалия будет пропадать. Тут невысоко, пятый этаж. Успеем, да?

– Хорошо, – он обернулся к двери. – Ты тоже лучше выспись. Если что – я все равно проснусь. И, – он невесело улыбнулся, – этой ночью, скорее всего, ничего не случится.

– Почему ты так уверен?

– Потому что, – пробормотал он и, подложив под голову руки, закрыл глаза.

Я еще немного потопталась в дверях. Мы с Арисом сегодня просмотрели столько фотографий, что я, до того слишком занятая то выживанием, то приспосабливанием к жизни в другом мире, впервые по-настоящему задумалась о том, сколько же людей пропало, и сколько из них уже никогда не вернутся домой.

– Так много погибших, – пробормотала я. А ведь там были и детские фотографии. – Хорошо хоть сестра Семена и его племянница живы. Наверное…

Горыныч вздохнул.

– Его сестра погибла этой зимой.

– Как?.. – я потрясенно уставилась на него: – Почему ты не сказал?

– Он бы тоже спросил: как? Пришлось бы ответить, – Горыныч помолчал немного и добавил: – А так она просто не вернется.

До нас с Алиной иногда доходили слухи о том, как люди казнят попавших к ним в руки колдунов, поэтому я поняла. И одновременно стало жутко: что же могло случиться, если Арис счел за лучшее отмолчаться?

Сцепив пальцы, я смотрела в пол. Перед глазами все еще стояла солнечная фотография, где молодая женщина с золотистыми волосами, счастливо улыбаясь, обнимает дочку. И облегчение на лице Семена, поверившего, что его сестра жива.

Горыныч приподнялся, посмотрел на меня, замершую на пороге, снова лег.

– Девочки с ней не было, – сказал он.

– Значит, она могла выжить?

Ну да, выжить – маленькая ведьма лет восьми…

– Вполне.

Я очень постаралась поверить его уверенному тону, и вышла из комнаты.

Утром проснулась рано – то ли от волнения, то ли очень хотелось подольше пообщаться с родителями. А еще я боялась, что аномалия исчезнет раньше одиннадцати, и мы так и не увидимся с этим трусоватым старикашкой, у которого заварить кашу ума хватило, а вот расхлебывать… Горыныч спал – первый раз за несколько дней спокойно, крепко, будить его не стали. Мы с родителями пили кофе на кухне, я рассказывала про Алину. Самой звонить ее маме с папой не хотелось – разве что позже, после встречи с этим стариком, если она таки состоится. Если не успею – родители передадут все, что надо. Главное ведь, что Алинка жива-здорова и под надежной охраной.

В половине десятого я разбудила Ариса. Позавтракали, собрались. К счастью, до Калиновой было совсем недалеко – минут пятнадцать пешком, и мы решили, что лучше пройдемся, чем рисковать, разъезжая по «полосатой» аномалии на автомобиле. Родители, естественно, пошли с нами. Они уже не удивлялись, когда мы с Горынычем дружно обходили какой-то неприметный вроде пятачок на тротуаре, или когда – так случилось пару раз – вообще пропадали из виду. Сначала в город то и дело врезались участки леса, потом – фрагменты покинутых сельских домов, из которых жителей заблаговременно увели стражи. Раньше я такого не видела – чаще в аномалию попадал город целиком. Либо дело было в том, что шаткое равновесие между мирами понемногу нарушалось, сдвигалось, а в результате – и эти прорехи в аномалии, и те клочки асфальта, одинокий фонарный столб в лесу и ограбленный нами продуктовый магазин. А может, случилось что-то еще – не зря ведь Бусь говорил про стражей.

Калиновая площадь располагалась сразу за небольшим сквером – кругленькая, с фонтанчиком посередине, по периметру – небольшие кафетерии на разный вкус и кошелек. Клумбочки, лавочки, несколько деревьев на зеленом пятачке в центре. Машины проезжали здесь редко, народу довольно много – как просто прохожих, так и отдыхающих. Сидящих на лавках людей мы разглядывали, пожалуй, даже слишком пристально, как и тех, кто расположился за выносными столиками кофеен, но то ли дедок еще не пришел, то ли хорошенько замаскировался. Главное, чтобы не передумал.

– Будете сидеть вот здесь.

Родители расположились отдельно, под навесом соседнего кафетерия, чтобы не спугнуть нашего стеклодува. Семен подвел нас к белому пластмассовому столику, на который поставил в небольшой баночке ветку рыжего гладиолуса. В качестве опознавательного знака.

– Когда он будет уверен – подойдет сам.

– Чтобы только поздно не было, – пробормотала я.

Мы наверняка выглядели очень странными посетителями – я не спускала с рук рюкзачок, Горыныч – свою поношенную сумку. Да и одежда… Отдав дань жаркому дню, я все-таки переоделась в футболку и легкие бриджи, но Горыныч остался при всем своем и за пластиковым столиком смотрелся совершенно нелепо. Его самого это мало волновало – Арис сперва разглядывал чем-то не понравившийся ему цветок, а потом вниманием его целиком завладели люди, снующие по площади, поедающие мороженое за дальними столиками, отдыхающие в тени на уютных лавочках.

– Ты его узнаешь? – спросила я, когда официант, поставив перед нами чашечку горько пахнущего кофе и стакан яблочного сока, отошел.

– Надеюсь, – на сок Арис внимания не обратил. Выглядел, пожалуй, чересчур спокойно, но пальцы изредка порывались выбивать дробь по пластмассовой столешнице.

– Волнуешься?

Усмехнулся. Не ответил. Семен за дальним столиком поглядывал то на нас, то в свой ноут, то на те же лавочки. До одиннадцати еще было время, но мы как-то надеялись, что нужный нам человек придет раньше. Приглядеться захочет спокойно, не торопясь… лучше б он поспешил.

Продолжая разглядывать прохожих, я заметила молодую девчонку, выбравшуюся из-за столика соседней кафешки и уверенно направившуюся к нам. Арис досадливо щелкнул языком, а девчонка остановилась возле нас, глядя на него сверху вниз, хмуря тонкие черные брови.

– Ты – Валентин? – спросила, и я узнала в ней ту самую скандалистку, которая обвиняла Ариса, что он преследует ее мать.

– Может быть, – уклончиво ответил Горыныч. Видно, имя свое он снова успел забыть.

– Ты. Я тебя узнала, – девица отодвинула стульчик и села рядом с нами. Чуть щурясь, принялась разглядывать моего спутника, словно оценивая. – Представляешь, а я и не знала, что у меня есть брат. Да еще такой… взрослый.

Брат?

Горыныч не удивился, только поморщился.

– И чего тебе надо? – спросил.

– Ничего, – девица передернула плечами. – Посмотреть. Поговорить.

– Ну, смотри, – разрешил Арис. Огляделся. – Ты здесь без матери?

– С мамой, – охотно призналась девушка. – И с папой. Они там, вон в той кафешке. Я тебя случайно заметила и подошла. Кстати, меня зовут Карина.

– Я помню, – Арис скользнул взглядом по моему изумленному лицу, но объяснять ничего не стал. – Мы здесь по делу, тебе лучше уйти.

– Ну уж нет, – девушка уперлась в стол острыми локоточками. – Я тебя давно выглядывала, и теперь не отстану. Понял? Давай, рассказывай, где ты живешь, чем занимаешься… Ой, а вот и мама!

Карина подскочила, радостно помахала рукой сошедшей с затененного крылечка паре. Мужчину я видела впервые – высокий, подтянутый, лысоватый, лет за сорок, а то и под пятьдесят. А вот женщина – в строгом бледно-розовом платье и аккуратной шляпке – была та самая, которая в прошлый раз сперва хваталась за крестик при виде Горыныча, а потом разговаривала с ним на набережной перед тем, как мы тогда еще вчетвером покинули аномалию.

– Сейчас я ее приведу, подожди! – девушка вскочила, побежала к родителям. Я подалась вперед.

– Арис, это что… твоя мама?

Он кивнул, но даже не обернулся в ее сторону. Ясно было, что встреча с родней его никоим образом не обрадовала.

Карина что-то объясняла родителям, вернее – матери, указывала на сидящего к ним спиной Ариса, женщина очень тихо и спокойно отвечала. Потом они с мужем пошли через площадь к припаркованному на противоположной стороне автомобилю. Горыныч увидел их, нахмурился.

– Что? – насторожилась я. – Может, подойдешь? Ведь такое совпадение, это же не случайно. Надо бы… как-то…

Он покачал головой и отвел взгляд от женщины, как раз прятавшейся в автомобиле. За тонированными стеклами ее теперь невозможно было разглядеть. Машина тронулась и уехала. Карина, изумленная не меньше меня, провела ее взглядом, посмотрела Арису в спину и медленно, неуверенно снова пошла к нам. Обеспокоенный Семен, видно подумывавший: «А не вмешаться ли?» – снова сел на свое место. Горыныч в который раз обвел взглядом отдыхающих на лавках людей и…

– Пришел.

Я проследила за его взглядом и увидела пожилого человека в старой поношенной рубашке, с торбой на плече. Он остановился под деревьями и тоже смотрел в нашу сторону.

– Этот?

Старик, слишком похожий на типичного сборщика бутылок, только, пожалуй, очень чистого. И перепуганного.

– Этот, – в голосе Ариса послышалась угроза. С места он пока не двигался, видимо, опасаясь спугнуть. Догнать пожилого человека на открытой местности не составило бы труда, но сейчас тот находился далековато и успел бы, пока мы добежим, юркнуть в проулок, затаиться в подъезде. Наверняка ведь продумал для себя план бегства! Теперь мы с Горынычем смотрели на него оба, и я очень надеялась, что хмурый взгляд моего спутника не заставит этого труса сбежать.

Мимо кафешки медленно проехал ярко-красный автомобиль. Я бы не обратила внимания, если б на повороте машина не оказалась разрезанной пополам границей аномалии. Там, чуть поодаль, посреди асфальта виднелось неровное пятно ярко-зеленой травы. Люди подходили к нему, исчезая, и после появляясь снова.

– Что же он медлит?

Нервно перехватив лямку рюкзака, я готова была вскочить по первому сигналу. А вдруг вот сейчас аномалия порвется именно в том месте, где стоит этот старичок? Что тогда? Догадается ли он отойти в сторону или поспешит унести ноги, увидев, как мы исчезнем на полдороги к этому дурацкому скверу?

– Она почему-то не захотела, – удрученный голосок Карины, о которой мы успели забыть, заставил вздрогнуть. Девушка снова плюхнулась на стульчик, подперла кулачками голову. – Не понимаю… Мама сказала, что у тебя есть ее телефон, и можешь звонить, если понадобится…

Арис поднялся. Поглядел на огорченную девчонку.

– Все. За нами не ходи.

– Эй, а ты куда? – всполошилась она, но Горыныч неторопливо пошел к спрятанному под деревьями фонтану, возле которого ждал нас немного встревоженный появлением незнакомой девушки старичок. Я – следом. Озадаченная Карина все-таки осталась у столика и, стоя, провожала нас не то изумленным, не то возмущенным взглядом. Потом окликнула громко:

– Валентин!

Арис не обернулся. То ли не захотел, то ли не понял, что зовут его. А дедок вздрогнул. Неуверенно улыбнулся. Отступил назад, к бортику фонтана, вытянул вперед руку… Я уже ожидала какого-нибудь колдовства, но он просто попросил:

– Стойте!

Негромко, но мы поняли. Остановились у края газона, на расстоянии десятка метров.

– Да, я тебя помню, – дедок указал на Горыныча длинным сухощавым пальцем. – Валентин. Да, Валька… Я помню. Но… разве это было так давно? Мне казалось…

Арис шагнул вперед, но старик вскинул руку, предупреждая, чтобы мы оставались на месте. И сам чуть отступил в сторонку – видимо, думал еще: сбежать или нет?

– Ты знаешь, что надо делать? – громко спросил Горыныч. – Принес что-нибудь?

– Нет, – дедок похлопал по торбе. – У меня ничего нет. Я больше не делаю чудес, и не продаю их. Это слишком опасно. За мной следят, я уверен, и стоит лишь…

– Хватит уже! – на этот раз не выдержала я. – Аномалия может исчезнуть в любой миг. Решайте что-нибудь!

Арис пошел ему навстречу. Под его ногами стриженая газонная травка вдруг сменилась грядками с морковкой, ухоженный огородик вклинился неширокой полосой в сквер Калиновой площади. Дедок изумленно хлопнул глазами – теперь он Горыныча не видел, но пока мог видеть и слышать меня.

– Я же говорила, аномалия может исчезнуть, – я пошла вслед за Арисом, и неожиданно для растерявшегося старика мы оба оказались как раз возле самого фонтана.

Горыныч схватил стеклодува за руку, и теперь он бы точно не сбежал. Только… я почувствовала, как в животе все сжалось, словно от дурного предчувствия.

– Арис!

Он тоже почувствовал. Тряхнул старика за плечо:

– Говори!

– Я не знаю! – крикнул тот. – Я не знаю, как вернуть вас обратно! Я не знал, что вы живы, что вы на самом деле там… Я просто еще не придумал!

Семен уже бежал к нам через площадь. Как назло, дорогу ему преградили автомобили. Каринка так и стояла возле столика с открытым ртом. Красная кофточка светилась ярким пятном, подхваченные ветром длинные темные пряди вились у лица.

– Арис! – напомнила я. Горыныч нехотя разжал пальцы.

– Если сбежишь… – прошептал он.

Семен был уже близко. Дедок отступил на шаг, растерянно переводя взгляд с бегущего мужчины в джинсах на нас…

Мир вокруг подернулся дымкой, всколыхнулся и исчез.

Мы с Арисом стояли на чьих-то аккуратненьких грядках, посреди бордово-зеленых листьев бурака. Я по привычке проверила, на месте ли рюкзак. Взгляд упал на пластмассовый столик, стоящий возле пустого деревенского дома на вымощенном плиткой огрызке тротуара. Аномалия исчезла, но остался маленький кусочек и, может быть, если встать на него…

Столик пропал. Я разочарованно вздохнула. Арис обнял меня за плечи. Был недоволен, я видела. И злился. Быть может, на трусливого чародея, а, быть может, на себя.

– И что теперь? – я рассеянно огляделась. Деревушка, такая тихая и спокойная под полуденным солнцем, казалась вымершей.

– Уходить.

– А… может, подождем? Они с Семеном, наверное, договорятся, и если аномалия вдруг снова появится, хотя бы кусочек… У меня ведь телефон заряжен, можно будет позвонить!

– Нет, – покачал головой Арис, – лучше уйти.

– Почему?

Отвечать ему не пришлось. Высокая фигура в желто-зеленом длинном плаще проплыла по улице мимо деревянного заборчика. Калитка распахнулась сама собой, и через несколько секунд страж стоял перед нами.

– Уходите! – голос был похож на шелест травы под ветром, от него становилось холодно. Горыныч взял меня за руку и, обойдя стража, повел к калитке. Уже на улице я решилась оглянуться – фигура стояла вполоборота и следила за нами из-под глубокого капюшона.

Шли быстро и, наверное, в нужном направлении – страж не подгонял нас и не приближался. Сперва я, оборачиваясь, еще видела неподвижным столбом застывший силуэт, потом его заслонили деревья. Улица закончилась, небольшой луг за селом снова уткнулся в лес – более редкий, чем тот, в котором мы шли раньше, со следами вырубки. Я попыталась высвободить руку, но Арис не обратил внимания, только ускорил шаг.

– Куда мы торопимся? – спросила я, едва не перецепившись через какой-то корешок.

Молчание.

– Почему мы бежим? Арис!

Он обернулся через плечо – не на меня, куда-то дальше посмотрел. Шаг не замедлил. Ветер пробежался верхушками деревьев и притих. Птиц слышно не было, как и жужжания насекомых. Все словно замерло, выжидая. Тревожное напряжение природы пугало, заставляя меня бежать вместе с Горынычем прочь от неизвестной опасности, дальше, дальше…

Он остановился резко.

Сбоку, под деревьями, проплыла черная тень. Густая, какой не бывает днем. Горыныч вынул из сумки топорик. За моей спиной оказался шершавый ствол абрикосы, я подошла ближе к дереву, ощутив под пальцами тепло коры.

Тень выбралась из-под деревьев и оказалась похожей на ту огромную ящерицу, встреченную нами у лесного озера, когда убегали вместе с расколдованным воеводой из Георгиевской обители. В свете дня она казалась не настолько жуткой, но куда более мерзкой, чуждой этому миру.

Тогда с чудовищем без помощи русалки не справились трое хорошо вооруженных мужчин. А сейчас Арис один, да еще походный топорик – это не меч, не боевая секира.

Попались.

Молиться я не умела, но очень постаралась попросить о помощи. Не так, как Алина – по-своему. Вдруг кто-нибудь да услышит? Только бы успели…

Ящерица не спешила. Она была ниже и немного меньше той, ночной. Хвост заканчивался приплюснутым утолщением, которым чудище с отвратительным чавканьем стучало по земле. А потом показалась еще одна тень. Выбралась из-за кустов со стороны деревни и тоже принялась ходить кругами около двух беззащитных, застигнутых врасплох смешных человечков, которые еще на что-то отчаянно надеялись.

– Может, днем они не такие быстрые? – рискнула предположить я.

Опровергая мои слова, первая ящерица мгновенно перетекла на десяток метров в сторону. Скаля усаженные треугольными зубами пасти, чудища пошли к нам. Замерли. Одно из них, словно дразнясь, показало длинный раздвоенный язык и прыгнуло…

Что-то сверкнуло, на миг заставив зажмуриться. Чудище, не долетев, свалилось в траву и с шипением отползло. Перед нашими ногами, зацепившись за сухие былинки, плясали рыжие лепестки огня.

– Благодарности не жду, – светловолосый красавец в подпоясанной алым кушаком рубашке встал между нами и ящерицами, подбоченившись и улыбаясь весело, почти насмешливо. Но отсвечивающие золотом глаза оставались серьезными. Ящерицы шипели, скалились, но чувствовали огонь, боялись его и не приближались. Откуда-то появилась и третья, но она, по примеру остальных, ходила по кругу, не нападая.

Огнеглазый остановился напротив Ариса – замешательство последнего явно доставляло ему удовольствие.

– Да, сегодня мне не повезло с обедом, и я вспомнил о вас, – он прищурился, перевел взгляд на меня. – Есть что-нибудь теплое надеть? Поплотнее.

Я кивнула.

– Так давай, одевайся.

– Зачем? – не дожидаясь ответа, я полезла в рюкзак, поглядывая то на ящериц, то на нашего неожиданного спасителя. Слишком хорошо запомнила его в облике огромного огненного змея, но… по крайней мере, он нас не съел. Да и сейчас вряд ли собирался.

– Зачем? – тихо спросил Арис. Не про одежду – про неожиданную помощь.

– Глупый братишка, – огнеглазый засмеялся. Впрочем, оглядываться и следить, чтобы черные ящерицы не приближались, он не забывал. – Я же сказал – проголодался. И делиться обедом с какой-то дрянью из иномирья вовсе не собираюсь. Но если вы не поторопитесь, – он внезапно посерьезнел, – то мне придется вас оставить. А не хотелось бы… И ты бы тоже свитку надел какую, а то пожгу.

Арис колебался мгновение, а потом все-таки вытащил из сумки свою вязаную серую кофту. Несколько секунд спустя мы с Горынычем оба стояли одетые, только я подошла к делу серьезней, накинув еще и ветровку. Огненный окинул нас взглядом и скомандовал:

– Не двигайтесь.

Пламя поднялось над землей столбом, как тогда, на поляне. Я успела заметить извивающееся змеиное тело, покрытое горящей чешуей, и зажмурилась, спрятав лицо от жара. Вокруг ребер словно клешни сжались, ноги оторвались от земли. В ушах загудел ветер. Лес, черные ящерицы, покинутая деревенька – все это осталось внизу и, раскачиваясь, падало, падало… Вернее, это мы поднялись – в несколько рывков на огромную высоту. Деревня пропала, за знойной дымкой и низким прозрачным облаком потянулась зелень густого леса, еще деревня, еще лес… Я решилась обернуться и, сквозь жаркое марево и летящие мимо лица искры, увидела силуэт Горыныча, зажатого в гигантской лапе, напоминающей птичью. Поднять голову, посмотреть на того, кто нас нес, не получалось – слишком было горячо. И ветровка под сжимающими мое тело длинными, жесткими пальцами быстро чернела, прогорая.

Земля внизу снова качнулась и стремительно понеслась прямо на нас. На крик не хватило ни сил, ни воздуха – что-то ударило по ушам, глазам стало больно. Верхушки деревьев шарахнулись в стороны, и падение прекратилось. На мгновение. Огненный разжал когти, и мы с Арисом упали на реденькую, тронутую желтью траву.

Пахло лугом. Неподалеку шумела вода. Горыныч поднялся, с сожалением стащил с себя прогоревшие лохмотья. На ребрах алели отпечатки змеевых лап. Почти новую рубашку теперь можно было лишь на лоскуты пустить, а кофту… Она свое послужила, но было видно, что Арису ее жаль. Ясно почему – теплая, уютная… Горыныч и теперь держался между мной и Огненным, хотя вряд ли в этом был какой-то смысл. Я наконец-то выпустила из рук свой драгоценный рюкзачок, сняла то, что осталось от новенькой голубой ветровки, затем – подпаленный свитер.

– До Дикого Поля отсюда недалеко, – спаситель разглядывал нас, чуть щуря светлые глаза, в которых уже не плясали искры. – За сутки доберетесь.

– За помощь спасибо, – настороженно проговорил Арис.

– Боишься меня. И правильно делаешь, – тот усмехнулся. – Хотя я правду сказал, людьми не питаюсь. Да и родственничек мой, как я помню, человеческих жертв не требовал. Сами приводили. С перепугу. Разве нет? Девушек покрасивее выбирали. Тетки завистливые на соседских дочерей указывали, чтобы после своих легче замуж выдать. Откуда ж им знать, что старому Змею невесты уже давно не нужны. Ему бы собеседничка, чтобы было с кем на склоне лет умными мыслями делиться… Кстати, братец, второе имя не он тебе дал?

– Нет, – отрезал Арис.

– Я знаю о вашем договоре с хозяином Заповедного леса, – продолжил огнеглазый. – И об условиях договора. Но помог вам не потому, что кто-то меня о том попросил.

Он огляделся, поднял голову к небу. Нахмурился.

– Наш мир гибнет. Пока медленно, но в любой день все может измениться… А ведь у меня дом. Семья, – усмехнулся. Глаза блеснули теплым медовым отсветом, который тут же спрятался в лукавом прищуре. – Так что я вам помогу немного. Все равно сами и до города не дойдете, и войти не сможете.

Махнул рукой и отвернулся. Горыныч постоял немного, тряхнул головой, вытащил из сумки старую рубашку со скромной темно-синей вышивкой. Обернулся ко мне.

– Переодевайся. Пойдем.

Просить, чтобы все отвернулись, я не стала – на меня и так никто не смотрел. Достала серые штаны, рубаху простую и широкую, ничем не украшенную. Переоделась. Горыныч и Огненный стояли поодаль и следили друг за другом, ничуть этого не скрывая.

– Скажи, – я забросила рюкзак за спину и подошла на всякий случай поближе к Арису, – как нам тебя называть?

– Да как хотите, – разрешил огнеглазый, погладил складки шелкового кушака, по которому, словно переливы на ткани, бегали золотистые искры. – Имен у меня много.

– Я их не знаю, – развела руками, ничуть не стесняясь собственного невежества. – А Змеем как-то… неудобно.

– Ну да, у вас уже есть один. Братец-самозванец, – он вздохнул. – Зови Всемилом. Не ошибешься.

– Всемил? – переспросила я. А что, верно: всем мил. Такой красавец любой девушке понравится, даже без чар. Наверное… Ох, только б и вправду чаровать не начал! – Ты с нами пойдешь?

– Зачем? До водопада проведу. А там, как надумаете в Пустошь идти – дайте знать.

До водопада оказалось совсем недалеко – недаром шум воды был в лесу хорошо слышен. Речка бежала меж двух холмов и срывалась с бурого каменистого выступа в глубокую чашу, промытую за долгие годы. Мягкий грунт из этой чаши унесло течением, остались лишь высокие булыжники, мокрые, поблескивающие на солнце. Мы остановились у подножия, где воздух был свежим и вкусным, и брызги то и дело падали на лицо. Я ожидала, что Огненный будет держаться от воды подальше, но он подошел близко-близко.

– Носить вас больше не стану, – сказал, не оборачиваясь. – Сами переберетесь. И еще… Братец, что ты слышал о мертвом городе?

– Многое, – уклончиво ответил Горыныч.

– А знаешь, почему оттуда никто не возвращается?

– Может, и вернулся кто, только молчит.

– Может и так, – Всемил вытянул руку, поймал несколько прозрачных, холодных капель, поглядел, как солнце зажигает в них золотые искры, и стряхнул с ладони. – Мертвый город из иномирья заколдован, пьет силу из самой земли, из всего живого, что на этой земле окажется. Потому-то слабнет защита стражей, и все больше нечисти прорывается… Не каждый может в него войти, а уж выйти – подавно.

Он глянул через плечо:

– Это, братец, ответ на твой вопрос. Я знаю, кому помогать.

Мгновение – и нет больше красавца Всемила. Только полыхнуло, словно кто-то пустил солнечного зайчика прямо в глаза, и мелькнула в знойном небе белая лента. Вода с шумом падала на камни, и в мареве влажной дымки переливалась семицветная радуга.

– Что он имел в виду? – шепотом спросила я Ариса. – Какой ответ?

Горыныч покачал головой. Отошел от воды и позвал негромко:

– Эй, Бусь! Бусь!

Ждали долго. Пришлось звать еще пару раз, прежде чем прибрежная трава зашевелилась, и оттуда, прячась за широколистным подорожником, выглянула покрытая коричневой шерсткой мордашка.

– Бусь пришел! – пропищал малыш тихонько.

Я присела перед ним на корточки. Бусь вздрогнул, когтистые лапки порвали сочный листок.

– Бусь приходил, – пробормотал он, слегка заикаясь. – Бусь вчера приходил. И ждал. Но никто Буся не звал.

– Я знаю. Мы были в аномалии.

Большие ореховые глаза бузиненка смотрели на меня из-под трясущейся пышной челки как на ненормальную.

– Ты что, боишься? – спросила я.

Малыш, наконец, вышел из-за подорожника и встал перед нами, нервно сцепив лапки.

– Бусь боится, – признался он. – Бусь очень боится. Рядом плохое место. Близко-близко! И страшные чудища близко. Совсем-совсем рядом!

Я подскочила и испуганно огляделась.

– Где чудища?

– Там, – Бусь махнул лапой, указывая на другой берег реки.

– В Пустоши, – объяснил Горыныч.

Знал, значит. Укорять Ариса не имело смысла, я только вздохнула:

– И мы как раз туда идем…

Горыныч пожал плечами: мол, само собой разумеется, куда ж нам еще идти, как не к чудищам в самое логово?

– Знаешь, что делать, – сказал он Бусю. Тот торопливо кивнул и с видимым облегчением нырнул в траву.

Перебираться через реку вплавь не пришлось – выше водопада русло оказалось мелким. Кое-как перешли по скользким камням босиком. Уже у самого берега я оступилась. Упасть – не упала, но об острый скол распорола голень от ступни и почти до колена. Не очень больно, да крови много. И обидно до чертиков – надо же, вот так, глупо… Теперь задерживаться из-за меня, а ведь почти уже пришли.

Сердитый Горыныч молча смотрел, как я сперва заливаю рану спиртом, потом – зеленкой. Бинт из моих рук забрал, сам перемотал мне ногу – туго и аккуратно, со знанием дела. Узелок под коленкой завязал.

– Больно? – поинтересовался. Наверное, вид у меня был несчастный.

– Нет. Стыдно.

От берега тропинка уходила вверх по склону высокого холма с плоской, словно срезанной, вершиной. Лес у подножия заканчивался, дальше виднелись редкие деревца и островки зеленых зарослей на фоне желтеющей травы. Я начала обуваться, но Арис остановил меня.

– Посиди пока, – и сам пошел по тропинке.

Поднялся невысоко – его силуэт я видела за ветвями. Но в это время что-то тренькнуло за спиной, и я обернулась.

На противоположном берегу лес вдруг сменился полем, на краю которого – несколько кирпичных домиков с белыми кругляшками спутниковых антенн. По грунтовой дороге ехал велосипедист. Добрался до речки и исчез. Стражей почему-то видно не было. Наверное, рядом с заброшенным городом им некогда было обращать внимание на какие-то мелкие аномалии.

Велосипедист вынырнул из воздуха в нескольких шагах от меня, уже на этом берегу. Пролетел над лоскутом дороги и снова пропал. Я вскрикнула и тут же испуганно прикрыла рот ладонью. А рыжий кирпичный домик тем временем исчез, и вместо него виднелось два тощих тополя, мимо которых мы прошли еще в обществе Всемила.

Горыныч вернулся быстро – наверное, услышал мой крик.

– Что там? – спросила я.

– Пустошь.

– Значит, мы уже пришли?

Я быстренько обулась, попробовала наступить на ногу – больно не было, только неудобно от тугого бинта. Ничего, похромаю немного.

– Можешь не торопиться, – посоветовал Арис.

– Почему это?

– До Дикого Поля идти час, – он покосился на мою перебинтованную ногу, – может, два. Но сейчас мы туда не пойдем. Подождем известий от Леона.

– Хорошо, – неуверенно согласилась я.

Убегающая по склону тропка манила – ведь с нее Арис видел Пустошь. Интересно, сильно ли изменилось все с того времени, как мы с Алиной и группой таких же заброшенных в этот мир чужаков покинули Иванцово с его солнечными кварталами, садами, разноцветными домиками и широкими проспектами?.. Привычно забросив на плечи рюкзак, я пошла к дорожке.

– Далеко собралась? – донеслось из-за спины.

– Я только посмотрю.

– Насмотришься еще, – но останавливать не стал. Вздохнул и пошел следом.

Тропинка оказалась узенькой и пологой. Несколько раз я оборачивалась на оставшуюся позади аномалию, которая то тут, то там прорывалась лесом, но окончательно не исчезала. От уютных загородных домиков остались огрызки, в стенах которых мелькали силуэты людей. Наконец деревья скрыли от нас эту невеселую картину. Тропа вильнула, обходя каменистый выступ, выбралась на голый склон, и я остановилась.

Несколько холмиков пониже волнами спускались к долине, ровной, как столешница, до самого горизонта. Лес редел, постепенно сменяясь унылым, бесцветным лугом, грязно-желтым от выгоревшей на солнце негустой травы. А дальше начиналась мертвая земля – серая, словно укрытая пеплом. Неподвижные фигуры стражей, равномерным кольцом опоясавших Пустошь, казались вбитыми в почву столбами. Кое-где виднелись на равнине белесые проплешины, жалкие скелеты погибших деревьев и останки каменных стен, разрушенных как будто несколько веков назад. А вдалеке, там, где должен быть город, массивной башней уперся в бледное небо широкий черный столб, словно свитый из густого дыма. Ветра не было – не шевелились ни плащи стражей, ни сухостой. Только чернота над заброшенным городом, казалось, жила своей жизнью – столб то утолщался, то сужался, то наклонялся вбок. По земле от него расползались щупальцами черные ручейки, словно потеки мазута. Они подбирались к кольцу стражей и останавливались там, образовывая лужи и небольшие маслянисто-черные озерца.

– Арис… – я ухватилась за его рукав, но забыла, что хотела сказать – просто стояла и смотрела.

Когда мы с Алиной выходили из Иванцово, все выглядело по-другому: засеянные поля, отграниченные полосками леса, деревеньки. Озеро с ивой и камышом. Теперь ничего этого не было. Из деревень поблизости осталась лишь одна – тихая, жалкая, ютившаяся у самой границы проклятой земли. Жил там кто-нибудь или домики стояли пустые – не разглядеть. Горыныч указал на нее рукой:

– Вон Дикое Поле.

С трудом оторвав взгляд от темного столба над Пустошью, я посмотрела на сиротливые домишки. И правда, недалеко. Хорошо бы Леон с Алинкой были уже там. Чтобы спуститься вниз, встретиться с ними наконец, и больше не волноваться – где они, как… Чтобы собраться и завтра утром войти в Пустошь. Потому как чем дольше ждать, тем дольше я буду думать, что же спрятано там, за черным туманом, и как решиться все-таки пойти туда, в неизвестность. Ничего, вместе как-нибудь решимся…

– Насмотрелась? – прервал мои размышления Арис.

Я обнаружила, что вцепилась в его руку, как перепуганный котенок, и смущенно отошла в сторону. Кивнула. Располагаться здесь, с видом на Пустошь, нам не захотелось. Кругом стояла тишина – тревожная, словно сама природа затаилась и ежесекундно ждала подвоха. Даже водопада не слышно. Поэтому решили, пока Бусь бегает к Леону с Алинкой и обратно, вернуться к реке.

Сидеть на берегу, в закрытой от ветра ложбинке, под мерный шум воды, было уютно и приятно. После недолгой прогулки на бинте появилось несколько красных пятнышек, но, похоже, страшного ничего не стряслось. Надо просто подождать, чтобы ранка взялась корочкой, и не тревожить ее хотя бы пару часов.

Увидев, чего мне стоило любопытство, Горыныч почему-то не стал меня ругать, хотя я была готова к этому. Аномалия на противоположном берегу так и не исчезла полностью, и редкие участки поля, а также фрагменты домов и висящие в воздухе осколки спутниковых тарелок немного портили вид. Да и столб черного тумана словно стоял перед глазами. А ведь если бы тот дедок-стеклодув не оказался таким трусом, если б не приглядывался к нам столько времени, пришел раньше, если бы вместо того, чтобы валять дурака со всей этой конспирологией, придумал, как исправить все, что натворил! Или если бы принес с собой хоть один из своих волшебных стеклянных шаров – нам бы уже не пришлось идти в Пустошь!

– Надеюсь, Семен не даст ему сбежать, – пробормотала я.

Думать о предстоящем путешествии не хотелось, говорить – тоже. Я вдруг вспомнила о девушке по имени Карина, которая назвала Горыныча братом. И о том, что у моего спутника, оказывается, есть мать.

– А ты говорил, что в нашем мире у тебя никого не осталось, – упрекнула я Ариса.

Он сидел рядом. Успел достать из сумки еду, нож и делал самые обычные бутерброды с колбасой, как будто находился не у границы Пустоши, а в какой-нибудь пригородной балке.

– А ведь какое совпадение, – продолжила я, взяв бутерброд, – мы уже второй раз встречаем в аномалии твою мать.

– Это не совпадение, – отозвался Горыныч. Аппетита у него, похоже, не было, и есть он не стал. А может, побрезговал питаться нашей магазинной колбасой. – Это из-за загаданного мной желания… Я ее вижу каждый раз, как оказываюсь в аномалии. Иногда издалека, иногда она меня тоже замечает.

– И что?

– Ничего.

Арис все-таки решился на бутерброд. Скорее не от голода, а надеясь, что так я буду меньше приставать с расспросами. Пришлось терпеливо подождать, пока он поест, пока вымоет руки и ножик в реке, сложит еду обратно в сумку.

– Она ведь знает, кто ты… Почему же не подошла?

– Не захотела.

Подобное просто не укладывалось в голове.

– Как это?..

– Она развелась с отцом и решила начать жизнь заново, – Арис пожал плечами. – У нее получилось.

– А ты?

Он недоуменно нахмурился.

– А я тут при чем?

– Ну… она же мать!

С каждой минутой я удивлялась больше и больше. Мало того, что красивая женщина в шляпке, как оказалось, ради новой жизни не только отказалась от сына, но и теперь не проявляла никакого интереса к его судьбе, так и Горыныча, похоже, это совершенно не волновало. Словно именно так и должно быть. А ведь у него, кроме матери-кукушки, есть еще и сестра: симпатичная девушка по имени Карина. Она, кажется, ничуть не против продолжить знакомство с братом, и…

– Арис, твоя сестра что-то говорила про телефон.

Горыныч нахмурился, подтянул к себе сумку и, порывшись в ней, достал небольшой бумажный прямоугольник, блеснувший на солнце ламинированным боком. Поглядел, протянул мне.

Это оказалась самая обыкновенная визитка директора ювелирной компании. Надпись изящными темно-золотыми буквами: «Дмитриева Эвелина Георгиевна», а еще – адрес офиса, мейл и телефон.

Во как!

– Надеюсь, бирюзу для Осинки мы не у нее покупали, – пробормотала я, возвращая визитку Горынычу.

Тот улыбнулся:

– Чего?

– Да так…

У кого-то от непутевых родителей хоть фотографии остаются, а у Ариса – визитка. Даже без автографа и памятной надписи. Но Горыныч как будто привык к такому положению вещей, и мое возмущение его лишь повеселило. Он поглядел на бумажку, словно размышляя, а не выкинуть ли, но все-таки спрятал обратно в сумку.

Полдень давно миновал, а скоро солнце ушло за холм. Наверное, закат над Пустошью был впечатляющим зрелищем, но подниматься по тропинке, чтобы посмотреть, я не стала. Улеглась на своем походном коврике, от каждого шороха вздрагивая и оглядываясь, надеясь увидеть вернувшегося с весточкой Буся. Малыш отчего-то запаздывал. То ли Леон с Алиной были еще далеко, то ли случилось что… Думать об этом было еще страшнее, чем о походе в заброшенный город.

Силуэт стоящего у реки Горыныча, одинокие огоньки на том берегу – остатки аномалии, черный рисунок ветвей на фоне темно-синего неба – все размывалось, теряло четкость. Я поддалась дремоте и, подложив ладонь под щеку, закрыла глаза.

…снились мне тюльпаны – много-много, и все разные – рыжие, алые, сиреневые, белые и черные, а еще пестрые, с волнистыми лепестками.

Только не в ботсаду города Иванцово, а в открытой плоской долине, над которой у горизонта плотным облаком клубился черный туман, скрывая за собой стены домов и проемы улиц. И снилось, что я иду в этот город совсем одна – прямо по цветам, которые ломаются под ногами, устилая мятыми стеблями и лепестками пройденный мною путь. И страшно было не оттого, что одна, а потому, что впереди еще много-много этих хрупких тюльпанов, свежих, ярких, и много их еще сломается, пока я наконец-то доберусь до цели. А вокруг – ни души. Ни ветра, ни насекомых не слышно. Лишь прохладный воздух и цветы – мои любимые, однажды заманившие нас с Алиной в ловушку. Кричать бесполезно – услышать будет некому, да и боязно как-то нарушать это застывшее безмолвие. Но я все-таки решилась и позвала:

– Арис!

Тюльпаны еще виделись под ногами, а потом исчезли, стало темно, и я вдруг поняла, что лежу на траве, рядом с Горынычем, почти касаясь спиной его груди. Услышал, наверное, как я, дура, с перепугу его на помощь звала. Обнял – небрежно, просто руку сверху положил, придавив мне плечи. Но от этого так приятно. И уютно. И хочется пододвинуться ближе, только… боюсь, Арис неправильно меня поймет.

Интересно, спит или нет?

Обернуться я так и не решилась. Лежала, замерев, прислушиваясь к дыханию, к тяжелым ударам сердца, пока глаза снова не закрылись.

«Может быть, это тоже сон?» – успела подумать я, придвинулась таки ближе, прижавшись спиной к Арису, и тут же заснула.

Солнце еще только-только встало, было холодно. Горыныч проснулся раньше, если вообще спал, и сидел теперь поодаль с задумчивым видом. Я неуверенно пожелала своему спутнику доброго утра и пошла себе в кусты. Змеи негромко шелестели в траве, провожая меня туда и сопровождая обратно. А потом что-то резво бросилось под ноги. Я взвизгнула и остановилась. С надеждой подумала: может, Бусь? Хорошо, что не наступила, не хватало мне еще у самой Пустоши с Арисом поругаться.

Под пышными ветками кустарника что-то шевелилось, но проверять, тыкать палкой или еще какие глупости делать я не стала, просто спросила:

– Кто тут?

В ответ из-под лопухов выглянула круглая белая физиономия с криво нарисованным лицом.

Я с криком вылетела из-за кустов, врезалась прямо в ринувшегося на помощь Горыныча.

– Там, там…

Объяснять долго не пришлось – чудо в синем платьице на тряпичных ножках проковыляло следом за мной и встало перед Арисом навытяжку, чуть склонив на бок круглую голову в сером платке.

– Что там? – спросил Горыныч. Не меня – куклу.

– Все спокойно, – прозвучал ответ.

Голос у нее был странный, словно мужик пищать пытался. Я поглядела на Ариса.

– Твое творчество?

– Давай ты ей сама рот перерисуешь, – предложил он.

– Ну, спасибо! Чтобы такое страшилище моим голосом разговаривало? Ни за что!

Кукла равнодушно смотрела на нас, и невозможно было сказать наверняка, понимает ли, а, может, обижается. Я пригляделась повнимательней к ее лицу, стремясь убедиться, что Арис не догадался пририсовать ей зубы – загрызет еще ночью! Ан нет, рот у нее оказался беззубый. Он не двигался, но каким-то образом давал кукле возможность разговаривать.

– Извини, если обидела, – на всякий случай успокоила я эту ожившую тряпочку. – Просто ты меня немного напугала.

Кукла смотрела на меня неподвижными глазами разной величины и улыбалась скособоченным ртом. Художественных талантов в Горыныче явно не обнаружилось.

– Ты зачем ее дорисовал? – грозно спросила я Ариса.

Он только головой покачал:

– Трусиха, – поднял тряпичную «красавицу», крепенько спеленал ее полотенцем. – Пустошь рядом, змеи отзываются через раз. Лишний сторож не помешает.

– Хороший сторож! – проворчала я, и тут из-за кустов послышался тоненький голос:

– Бусь вернулся!

Куклу тут же спрятали в сумку – из-за нее бузиненок боялся подходить. Малыш протянул Арису сложенный клаптик бумаги. Горыныч развернул записку.

Почерком Алины было выведено всего четыре слова: « Еду с Максимом. Ждите».

…

Ветер летел над лугом – преграда из колючей проволоки ему была нипочем. По широкой дороге вдоль полигона колонной ехали закрытые фургоны в сопровождении военных. В этой мрачной веренице сразу обращала на себя внимание блестящая под солнцем черная легковушка. Не доехав до КПП, автомобиль остановился. На обочину вышли двое.

– Этого нельзя делать, нельзя! Да как они не понимают?..

Молодой мужчина в очках и мятой клетчатой шведке, с растрепанными, слипшимися от пота кудряшками над круглым лицом, отчаянно жестикулировал, уже не находя слов для возмущения. Его старший спутник, одетый в строгий коричневый костюм, выглядел спокойным, только глаза задумчиво щурились.

– Андрей Петрович, вы же знаете, этого нельзя допустить! – мужчина в очках вздохнул и обессилено опустил руки. – Полигон находится слишком близко к населенному пункту. Вон, я даже отсюда дома вижу… А если все повторится? Скольких людей мы потеряем? Мы ведь даже не знаем, что с ними случилось! Все эти россказни о других мирах и прочее… Даже если поверить в это – они ведь не понимают, с чем имеют дело! Это сродни испытаниям атомной бомбы! Неужели предыдущий опыт их ничему не научил? Андрей Петрович, вы же знаете, это надо остановить, пока не поздно!..

Мужчина в костюме на мгновение зажмурился, подставляя лицо солнцу и ветру. И тут же недовольно поморщился: к аромату полевых трав примешивался запах машинного масла.

– Успокойся, Сережа, – негромко сказал он, не поворачиваясь к собеседнику. – Понимаешь ведь, у них есть все разрешения, все нужные бумажки… Когда пропадают простые граждане – это мало кого заботит, кроме родных. Но теперь… Такие люди не остановятся ни перед чем. Поздно. Уже поздно, Сережа.

– Но…

Тот, кого назвали Сережей, хотел что-то сказать, но, глянув на своего собеседника, опустил голову, ссутулился так, что спина под вымокшей шведкой округлилась колесом. Теперь он смотрел на покрытые сухой пылью сандалии.

Молчали долго. За оградой полигона ветер гонял волны по желтеющей траве.

– Поехали, – Андрей Петрович похлопал своего собеседника по плечу. – Нужно как можно быстрее уладить здесь все и вернуться в город.

Сергей покачал головой:

– Я останусь.

– Ни в коем случае! Если ты прав, то… Когда все случится, мне понадобятся толковые люди, – Андрей Петрович невесело усмехнулся: – На этой стороне.

Забросив за спину мой рюкзак, Арис шел по тропинке. Той самой, с которой я недавно имела удовольствие любоваться Пустошью. Глядя под ноги, я плелась следом, непрестанно думая о том, что же могло случиться, что Алина теперь едет в Дикое Поле с Максом, и куда подевался Леон. Может, они с моей подругой разделились? Снова на бузинят наткнулись или от погони уходили?.. Всякое может быть. Но догадки в голову лезли одна другой неприятней. Ну почему, почему Алина написала такую короткую записку? Почему ничего не объяснила?

Бусю, конечно же, учинили допрос, но так ничего путного и не узнали. Бузиненок видел только Алинку, и толком даже местность описать не смог – не знал наших названий. Выслушав, мы отправили его обратно, к Алине, но чтобы на этот раз не показывался, а разузнал, где сейчас моя подруга и с кем.

– Опять этот Максим, – досадливо пробормотал Горыныч, в который раз перечитывая записку. Видно, тоже надеялся угадать, что скрыто за этими несколькими словами.

– Может, над огнем подержать? – предложила я.

– Книжек перечитала?

Горыныч все-таки понюхал записку. Я сделала это раньше: ни лимоном, ни луком, ни, как мне казалось, молоком, эта бумажка не пахла. Но вдруг запах выветриться успел? Да и много других более сложных способов сделать надпись-невидимку. А если Алина воспользовалась каким-то из них?

– Ладно, попробуем, – согласился Арис, и некоторое время, держа в опасной близости от записки зажженную спичку, мы оба ждали. Потом мой спутник спички спрятал. А я, не собираясь так легко сдаваться, присыпала бумажку мелкой пылью и долго вглядывалась, не померещатся ли странные линии, узоры… Но пыль не прилипала, спрятанные буквы не обнаружились. Пришлось признать, что Алина написала только то, что написала.

Мы с Горынычем неторопливо спускались по холму. Нога побаливала, но я боялась даже подвернуть штанину и поглядеть, не пошла ли кровь. Арис еще заметит, решит остановиться… Лучше уж потерпеть. И, чтобы отвлечься – рассматривала Пустошь. В утреннем неярком свете она казалась куда более зловещей. Слегка успокаивало лишь то, что стражи – на местах, их круг не поредел и не отодвинулся. Держатся.

Ближе к деревушке все чаще попадались с виду нездоровые, хилые деревца, по дороге мы переступили через унылый, совсем невесело журчавший ручей: к прозрачной воде черной нитью примешалась грязь, пришедшая из Пустоши. Подумалось, что мы вовремя наполнили до краев фляги, потому как неизвестно: вдруг здесь и колодцы отравлены?

В самом поселке стояла безжизненная тишина. Домики с потемневшими от дождей стенами, не выбеленными, не выкрашенными по весне, жались в тени чахнущих садов. Огороды поросли пыреем. У крайнего забора пышно зеленели молодые побеги бузины. Но кто-то здесь все-таки жил, несомненно – прямо посреди заросшей травой улицы паслись две ухоженные белые козочки. Мы с Горынычем спрятались в овраге за поселком. Арис вытащил из сумки полотняный сверток, из которого вскоре показалась радостно-кровожадная физиономия тряпичной куколки, превращенной стараниями Горыныча в настоящее чудище. Нет, я верила, что он пытался сделать куклу симпатичной. Она даже улыбалась…

И вот эту красотку в синем платьице Арис, не долго думая, отправил в поселок на разведку.

Кукла оказалась проворной. Вернулась довольно скоро и доложила обстановку, как настоящий вымуштрованный солдат. Слушать, как она голосом Горыныча пытается пищать, было забавно.

В Диком Поле осталось всего несколько стариков, не пожелавших покидать обжитые места. Разбойники и мародеры сюда почти не заглядывали – все, что можно забрать, либо хозяева вывезли, либо разворовали еще в прошлом году. Место было спокойным, если не считать соседства с Пустошью. И того, что вода в колодцах действительно портилась.

Чужаков в деревне не было. По крайней мере, наша разведчица их не заметила.

– Значит, будем ждать, – решил Арис.

Я надеялась забераться в один из пустующих домиков, но Горыныч обманул мои ожидания. В обход деревеньки мы отправились к широкой дороге с юга, которая еще не скоро полностью зарастет травой.

Скудные звуки сельской жизни доносились изредка – то коза мекнет, то корова замычит, то бодрое «кукареку!» разнесется над долиной. А еще голос – звонкий, не скажешь, чтобы старушечий, через несколько дворов спрашивал у соседки, не испортилась ли вода в ее колодце. Издали долетел ответ:

– Нет пока.

Я вздохнула с облегчением. Конечно, речка была не так уж и далеко, но приятно знать, что жизнь у самой границы Пустоши продолжается, да еще относительно спокойная. Только уж больно тихая.

Не то чтобы мне не нравилась тишина, но одно дело, когда она наполнена шелестом ветра и птичьим щебетом, и кругом нет ни города, ни поселения… А вот когда тишина поглощает дома, сады, улицы, и становится такой глубокой и безжизненной, как здесь, когда каждый звук кажется чересчур громким, отчетливым – это уже не к добру.

Небо хмурилось. С юга ползла тяжелая фиолетовая туча, в воздухе ощущалось приближение грозы. Прятаться мы не спешили – опасались, что Бусь не пойдет искать нас в деревню, а потому ждали. Кукла-разведчица притаилась у обочины, выглядывая – не появится ли кто. Горыныч подумывал затащить ее на дерево, откуда намного дальше видно дорогу, но решил, что приближение людей услышит скорее, чем полотняное чудо с нарисованными глазами сможет все как следует рассмотреть.

Бузиненок вернулся с первыми холодными каплями дождя, когда, уложив куклу в сумку, чтобы вновь не лишилась лица, мы с Арисом спрятались от грозы под густой листвой, понимая, насколько ненадежно это укрытие.

Бусю не нравилось мокнуть – он подобрался мне под бок, съежился и на вопрос Горыныча сокрушенно покачал головой:

– Бусь никого не нашел.

– Как – не нашел? – в один голос переспросили мы.

– Чужое рядом. Совсем близко, – бузиненок вздохнул. – Мешает.

Что за чужое – мы так и не выяснили, хотя на расспросы малыш отвечал старательно, обстоятельно – насколько мог. Надеялся, что так от него быстрее отстанут. Дождь усиливался и обещал быть долгим. Алина с Максимом – если она действительно едет вместе с ним – наверняка остановятся переждать непогоду, а значит, до завтрашнего утра нам тоже можно отдохнуть.

– Бусь может идти? – напомнил о себе бузиненок.

– Может, отправим его искать Леона? – предложила я.

Малыш посмотрел на меня огромными от обиды глазами.

– Бусь замерз. Бусь промок. Бусь очень-очень устал!

– Бусь потерпит, – передразнил его Горыныч, но я вступилась за малыша.

– Ладно. Поиски можно отложить до завтра. Сначала встретимся с Алиной.

Горыныч поморщился, поглядел на бузиненка. Тот насупился.

– Хорошо, – неожиданно согласился Арис. – Бусь, пойдешь с нами в деревню? Нет? Тогда иди и прячься где-нибудь поблизости, чтобы, если появится кто на дороге, сразу дал мне знать.

– Бусь понял, – разочарованно вздохнул малыш. Наверняка он рассчитывал отсидеться где-нибудь в уютной норке. Ничего, пусть ищет себе дупло у дороги: и отдохнет, и польза.

– Я позову тебя утром, а может и раньше.

– Бусь понял, – бузиненок встряхнулся, взъерошив мокрую шерстку. – Бусь пойдет прятаться?

Горыныч кивнул, и малыш убежал. Не укатился клубочком, как делал это обычно, а просто побежал сквозь траву, и мы слышали его недовольное фырканье, когда холодные капли падали бузиненку на голову.

Старый деревянный домик, обнесенный невысоким забором, не казался совсем заброшенным. В огороде виднелось несколько опрятных грядок, бурьян у крыльца выдерган. Только ставни заколочены, а на двери – замок. Сбивать замок не стали – не хотелось, чтобы наутро наш визит в деревню был обнаружен, а местные не могли не заметить, что кто-то прокрался в один из пустующих домов. Мы прошли за угол и оказались у притворенной дверцы большого сарая, в котором хранились разные инструменты. Половины их, похоже, не было – оставшиеся в поселке забрали для своих нужд. Несколько поломанных ящиков, выметенный земляной пол. Малюсенькое окошко под самой крышей пропускало совсем немного света, ведь из-за грозы день больше походил на вечерние сумерки. И только вспышки молнии изредка освещали все вокруг, заполняя небо бело-розовым заревом.

Едва мы оказались внутри и сбросили сумки на пол – дождь усилился. Капли барабанили по крыше с такой силой, словно норовили ее пробить. В самом углу сарая что-то ритмично капало, в другом углу – шуршало, а за дверью, которую мы оставили приоткрытой, вода стояла сплошной стеной. Сразу за порогом начиналась лужа, и где она кончалась – не было видно.

Из теплой одежды у меня осталась лишь кофта, местами пропаленная от соприкосновения с лапами огненного змея. В нее-то я и завернулась, усевшись на ящик.

– Жаль, утюга нет.

Арис стоял у двери, отступив от порога ровно настолько, чтобы ему на ноги не попадала вода. Он поглядел на меня сочувственно, как на умалишенную.

– Записку прогладить, – объяснила я. – Вдруг мы ее плохо грели?

Я говорила глупости, откровенные и неуместные. Но лучше уж так, чем, слушая шум дождя и вздрагивая то ли от холода, то ли от волнения, гадать, что же произошло, что заставило Алину написать такую странную записку, почему рядом с моей подругой теперь Макс, которого Горыныч подозревает черт знает в чем, и где же Леон…

Арис подошел, присел рядом с ящиком. Что-то хотел сказать, но передумал и, отвернувшись, снова смотрел на воду. Мои колени едва не касались его плеч, и почему-то теперь я думала не об Алине с Леоном, а о том, что мы с Горынычем уже столько времени путешествуем вдвоем, даже спим рядом. А сегодня – так вообще в обнимку… И сейчас мне хочется сползти на пол и, прижавшись к Арису, позволить обнять себя. Вовсе не для того, чтобы спрятаться от страха, или чтобы перенять от Говорящего со змеями хоть немного спокойствия и уверенности, которых мне сейчас так не хватает. Просто…

– Арис, – позвала я.

Он обернулся резко, словно мой оклик выдернул его из размышлений.

– Арис, как ты думаешь, они завтра приедут?

Поморщился, пожал плечами:

– Откуда мне знать? Посмотрим.

Гроза прекратилась под вечер. Горыныч несколько раз выходил на улицу, а после устроился недалеко от двери. Не спал – караулил. Змеи теперь его почти не слушались, да и было их тут слишком мало – животные чуяли исходящую от Пустоши опасность и уползли подальше.

Из поселка выбрались на рассвете. Собаки нас заметили, облаяли, но от людей мы успели спрятаться и пришли к дороге раньше, чем Бусь, высохший и даже успевший немного расчесать свои патлы тонкими когтистыми пальцами, сообщил:

– Едут.

Они были вдвоем. Всадники на статных черных лошадях, в черных плащах. Выехали из-за изгиба дороги и неторопливо приближались к нам. Арис приказал мне сидеть тихо – кто бы ни проехал мимо, даже если это будут именно те, кого мы ждем.

Подруга ехала слева – я узнала ее издали по светлым волосам, заплетенным в косу.

Наконец-то! Выскочить бы сейчас из зарослей на дорогу, побежать навстречу, обнять… Но я осталась на месте, и теперь неотрывно смотрела в лицо подруги.

Алина выглядела бледной до прозрачности и очень-очень спокойной. Неживой. Смугловатая кожа лишилась своего приятного оттенка, напряженные скулы казались мраморными. Большие карие глаза были глазами человека, который либо долго не высыпался, либо долго плакал. А может, и то, и другое вместе. Губы сжаты в тонкую черточку, уголки скорбно опущены…

Я сжала кулаки, стараясь не поддаться панике, и перевела взгляд на всадника справа от Алинки. До последнего мгновения надеялась, что зрение меня обманывает, и это этот уверенно сидящий в седле мужчина окажется Леоном! Но… это был Максим. Как и сообщалось в той злосчастной записке.

Максим.

Как? Откуда? Почему?

Горыныч приложил к губам палец, призывая молчать, и взял меня за руку. Лошади проскакали совсем рядом, и мне оставалось лишь провожать взглядом слегка покачивающуюся в седле фигурку Алины.

Мы снова сидели в овраге за поселком, спрятавшись от посторонних глаз за пышной порослью бузины, к счастью, необитаемой. Налетевший ветер безжалостно трепал листья. Съежившись, обняв рюкзачок, я выжидательно смотрела на Ариса, который так и не позволил мне выйти на дорогу, поговорить с подругой, а зачем-то затащил в укрытие. И сидел теперь, задумчиво хмурясь, вертел в пальцах сорванный колосок. Я прекрасно знала, о чем он думал: все пытался сообразить, как бы поговорить с Алиной, при этом обезопасив себя от колдовства со стороны Максима. Конечно, я тоже совершенно не понимала, откуда взялся наш приятель, и почему сейчас с моей подругой именно он, но… Сколько же можно!

– Арис! – окликнула я. Он даже не повернулся. – Арис, мы долго будем здесь сидеть?

Бусь отказался идти на разведку в Дикое Поле – пришлось снова отправить куклу, но на тряпичных ножках наша красотка двигалась не слишком быстро.

– Арис, ты видел ее лицо? Как думаешь…

«Что случилось с Леоном?» – я не стала об этом спрашивать вслух – вряд ли Горыныч ответит. Он предпочитает проверить, удостовериться, и пока он вот так молчит – есть надежда.

Ветер шумел все громче, пробирая не летним холодом. Я все оглядывалась через плечо, все ждала, когда же в жухловатой зелени травы появится яркое синее пятнышко.

– Скорее бы…

Арис потарабанил пальцами по колену, поглядел в затянутое тучами небо и поднялся. Ничего не сказал, но я тут же вскочила, понимая, что по какой-то причине он решил не ждать возвращения нашей разведчицы.

Куклу мы встретили на самой окраине поселка. Удобно усевшись на ладони Горыныча, расправив свое скромное платьице и чуть наклонив набок круглую голову в сером платочке, она противным голосом пересказывала все, что успела узнать. Выведав у местных, что в последнее время чужаки не объявлялись, Максим и Алина расположились в одном из пустующих домов на самом краю деревни. Арис нашу лазутчицу выслушал и, спеленав полотенцем, спрятал в сумку. Снова глянул на небо. Дождя ждет, что ли? Уж ни все ли равно теперь…

Пустынная улочка с заброшенными домиками. Слышно поблизости возмущенное меканье козы. Чьи-то гуси щиплют траву на заросшем бурьянами огороде.

Двух коней, привязанных у крыльца, мы увидели издалека. Крайний домик, за которым – Пустошь. Низенький заборчик и покатая крыша. Тусклые окна, перекошенные ставни, словно ветер ими играл. Лошади нервно топчутся на месте, прядая ушами, фыркая, натягивая привязь. Им здесь не нравится.

Горыныч поймал мою руку, придержал, чтобы не вырвалась вперед. Улица уходила к Пустоши, растворяясь в вянущей траве небольшого луга. Там, на нечеткой границе вымирающего поселка, на фоне серого неба стояли две темные фигуры: одна высокая, в плаще, из-под которого видно ножны меча; вторая пониже, с развевающимися светлыми волосами, хрупкая, согнутая, как от боли.

Нас заметили, ждали.

Максим выглядел непривычно серьезным, Алина смотрела только на меня, и от этого взгляда мороз шел по коже. Высвободив руку, я подбежала к ней, но остановилась в нескольких шагах.

– Алина… Что случилось? Где Леон?

Ее губы задрожали, и подруга опустила голову. Коса скользнула через плечо, вытрепавшиеся пряди упали на лицо.

– Леон погиб.

Голос показался чужим, и оттого я не сразу поняла, что означают эти короткие два слова. Глупый вопрос сам сорвался с губ:

– Как?

– Я сама видела, – едва слышный шепот в ответ. Даже Горыныч подошел ближе, чтобы слышать. – Я видела, своими глазами видела… Мы выехали из Склары, а потом… Была погоня, он отправил меня вперед, пытался их задержать… и… Я успела спрятаться, но видела, как он упал… Я вернулась, когда все ушли. Они спрятали его в овраге, под ветками… Я сама закрыла ему глаза.

Холодный ветер прошуршал сухостоем и обрушился на редеющие сады.

Все.

Только лицо Леона в моей памяти было слишком живым.

– Этого не может быть, – прошептала я.

– Он тоже так думал. Он сказал, что ничего не случится! – голос Алины сорвался на крик. – Заставил меня убежать, а сам… сам…

Я обхватила ее за плечи, прижала к себе. Не умею утешать иначе.

Алина не вырывалась. Уткнулась в мое плечо лицом, вцепилась пальцами в рубашку.

– Нам никто не пришел на помощь, никто, – жаловалась она сквозь слезы. – Почему? Почему?..

Жалобы оборвались. Алина снова рыдала в голос, а я осторожно гладила ее по волосам, не столько пытаясь успокоить – разве это возможно? – сколько чтобы не разреветься самой.

Горыныч подошел к нам, но ни на меня, ни на мою подругу не смотрел – наблюдал за Максимом.

– Ты сама видела? – переспросил он.

Я чувствовала, как Алина пытается кивнуть, потом послышалось сдавленное:

– Да.

– Как ты встретила Максима?

– Он… он ехал за нами и…

Больше она говорить не смогла.

– Как ты ее нашел?

На этот раз Горыныч обратился к Максиму. Не разжимая рук, я осторожно повернулась, чтобы видеть нашего так неожиданно появившегося знакомого.

– Вам вдогонку послали отряд из столицы. Я сумел их опередить и решил предупредить вас о погоне.

– Ты знал, куда мы едем. Почему не поехал прямо сюда?

– Это что, допрос? – Макс пожал плечами. – Да, я знал, по какой дороге вы поедете. Но там редко кто ездит, поэтому следы я увидел. Понял, что вы почему-то решили ехать с воеводой, и поскакал в Лещаны.

– На той дороге была ловушка. Как ты ее обошел?

Макс поглядел на нас с Алиной, растерянно моргнул:

– Не было ловушки.

– Была, – подтвердила я.

Максим открыл рот, собираясь возразить, но, видно, передумал. Усмехнулся.

– Собственно, мне уже без разницы, поверите вы или нет.

Солнце вынырнуло и снова спряталось за тучи. Тени от деревьев на земле были смазанными, нечеткими, но они вдруг обрели форму. Поднялись. Маслянисто-черные капли грязью сочились из почвы, текли вдоль покосившихся заборов, покинутых домов, оставляя за собой темный след.

Я прижала к себе рыдающую Алину, надеясь, что она не обернется, но подруга словно почуяла опасность – сжалась, замерла. Истошно мекала привязанная у плетня белая козочка. Куры на соседнем дворике устроили сумасшедший переполох, сталкиваясь друг с другом, теряя перья, пытаясь забиться в какую-нибудь укромную щель. Арис, неведомо когда успевший достать из сумки топорик, рванулся к Максу, но путь ему преградили две бесформенные туши. Еще несколько черных громад подобрались к нам с Алиной, окружив. Черная грязь сочилась на поверхность отравленной Пустошью земли, вязкие ручейки ползли к застывшим тушам, вливаясь в них, подпитывая… И твари плавно меняли форму: появились толстые лапы, длинные шипастые хвосты и приплюснутые головы с мелкими глазками.

– Стой, где стоишь, – предупредил Горыныча Максим. – Иначе…

Он не договорил, но черная ящерица, стоявшая по правую руку от меня, плотоядно оскалилась. Повернула голову, едва не уткнувшись носом мне в лицо.

Арис послушался и остался на месте. Две твари подошли к нему, встали по обе стороны почетным караулом. Подруга, все так же прижимаясь ко мне, словно ища защиты, дрожала – теперь уже не от слез, а от страха, и я почувствовала, как охватившая ее паника передается мне. Как же так случилось, почему? Не может быть, чтобы Максим действительно собирался натравить на нас этих чудищ! Да, Ариса он не любит, но ведь к нам с Алиной всегда относился дружески.

А может, это не Максим на самом деле, а кто-то другой принял его личину, обманул Алинку и… Леон тоже по его вине… Черт! Мы ведь беззащитны, как младенцы! И Арис практически безоружен. И змей здесь почти нет!

Я услышала, как негромко выругался Горыныч. Досадливо, но на диво спокойно, и липкие щупальца страха ослабили хватку. Если б еще Алина перестала дрожать!

– Обманул, – вдруг послышался ее тихий голос. – Обманул. Он не отпустит меня. Он меня убьет, убьет…

– Не бойся, все будет хорошо, – шепотом сказала я ей и обернулась к Максу: – Максим, это действительно ты?

Он улыбнулся.

– Помнишь ёлочные игрушки, которые я подарил вам с Алиной на Рождество? Я стащил их с искусственной ёлки возле супермаркета.

Игрушки… Пластмассовая сосулька цвета ясного зимнего неба до сих пор лежала в моем рюкзаке, чудом не помявшись – я так и не выложила ее, хранила как подарок друга. Первый и единственный подарок с того самого дня, как мы с подругой беспечно любовались ярким морем тюльпанов в ботсаду Иванцово.

Значит, все-таки Максим. Но – зачем? Черные ящерицы медленно двигались по кругу возле нас с Алиной, возле Ариса, не оставляя ни малейшего шанса на побег. Макс поднял руки, негромко клацнула застежка. Широкий плащ, словно сорванный с ветки лист, отлетел в сторону и упал на землю, накрыв жухлую траву.

– Жарко становится, – мужчина все еще улыбался, глаза блестели азартом.

– Что тебе надо? – крикнул Горыныч.

– Мне – ничего, – Макс пожал плечами. Насмешливый взгляд скользнул по походному топорику Ариса, но пальцы непроизвольно тронули рукоять спрятанного в ножнах меча. – Я бы не стал тащиться в эту глушь из-за вас двоих, но раз уж вы все равно здесь, грех этим не воспользоваться. Ты знаешь, Горыныч, какую награду назначили за твою голову? Хотя… – он обернулся к Пустоши, отгороженной от всего внешнего мира кольцом застывших фигур стражей. – Хотя уже около двух недель из башни никто не отвечает, так что, похоже, я останусь без премии. С другой стороны, за колдуна всегда можно выручить немного золота. Особенно теперь. Вы ведь слышали? Из-за последнего княжеского указа колдуны значительно подорожали: и живые, и мертвые.

Алина молчала, как и я, напуганная, сбитая с толку услышанным.

– Отпусти их, – послышался голос Ариса.

– Чего ради? За Женьку, конечно, много не дадут, но она обязательно наболтает лишнего, а мне этого не надо.

– А как же Алина! – я вцепилась в плечи подруги. – Она ведь тебе нравилась. Или это тоже обман?

– Да, – Макс горько усмехнулся. – Ради нее я готов был помогать Леону, терпеть Горыныча и шляться с вами по разным захолустьям! Помнишь, зимой, когда Леон искал своего отца? Я ведь мог еще тогда сдать его властям! Но не сделал этого. Конечно, в обитель я его не пустил, но дал уйти! И что взамен?.. Черт…

Он схватился за голову, скривился, словно от боли. Ящерица рядом с ним зашипела, нетерпеливо переступила толстыми лапами. Остальные отозвались похожим шипением, нагнули головы, размахивая длинными хвостами, из-под которых трухой полетело растревоженное сухотравье. Кольцо вокруг нас с Алиной поредело, твари двинулись вперед, но две остались охранять. И еще одна возвышалась за спиной у Горыныча, реагируя низким шипением на каждое его движение. Земля забурлила черным, грязь полезла из трещин, капли сливались вместе, росли, образуя бесформенные комья, слишком странные, слишком чужие на фоне желтой травы, коричневых плетней, зеленой листвы запущенных садов и темного серо-синего неба.

– Максим, прекрати! – Арис дернулся вперед, но ящерицы, сторожившие нас с Алиной, оскалились в ответ. – Останови их!

– Не могу. Таков договор, – в голосе Макса слышалось неподдельное сожаление. – На месте одной аномалии я встретил двух таких милых ящерок, и мы договорились… Вернее, мне пришлось согласиться помочь им в обмен на собственную жизнь. Так что… – он замолчал и, решительно глядя прямо перед собой, прошептал: – Вперед! Скорее…

По взмаху его руки черные туши поползли через умирающий луг и, оказавшись на мертвой земле, двинулись к кольцу стражей.

Туман над заброшенным городом сгустился, стал еще темнее, а черные ручейки, растекающиеся от него по Пустоши, забурлили, повернулись и потекли навстречу тварям.

Стражи всколыхнулись, словно ветер коснулся их широких плащей. На миг. И все замерло. Огромные черные капли, тускло поблескивая, подкатывались все ближе и ближе к застывшим фигурам и… напали.

Ящерица с приплюснутой мордой прыгнула вперед, и тогда я впервые увидела, как бьются стражи. Полы серого плаща распахнулись, взвились крыльями, молнией полыхнуло лезвие меча. Ящерица упала, рассеченная надвое, и части ее громадной туши пузырились, испаряясь. Страж замер. Секунда – и новая вспышка меча. Еще одна тварь погибла.

Из отравленной земли по велению Максима поднимались новые чудища, с каждым разом меньше и как будто слабее. Но за кольцом защитников, подпитываясь тонкими ручейками, вздувались над безжизненно-серой почвой черные бугры, превращаясь в настоящих чудовищ. Они уже не напоминали ящериц – нечто бесформенное, со множеством крепких щупалец и огромной прожорливой пастью. Вспышки мечей стали почти непрерывными, от них болели глаза. Стражи – чернота, прикрытая плащами и вооруженная светом, сражались с другой чернотой – жадной, чуждой.

Максим опустился на колени, прижал ладони к земле, и под его пальцами, то ли выбираясь из почвы, то ли из него самого, забурлила мазутная грязь. Поползла, поднимаясь, увеличиваясь, вырастая над землей, всасывая в себя новые и новые комочки черноты. Маслянисто блестя боками, бугристая громада двинулась к кольцу. Стражи нетопырями взвились возле оплывших боков чудища, но… Монстр двинул головой, ухватил пастью край широкого плаща – и страж разлетелся серыми клочьями, словно стая ночных бабочек. А чудище, морщась и недовольно мотая головой под ударами мечей, уверенно пересекло незримую линию кольца.

Над Пустошью чернота взвилась фонтанами, празднуя поражение этого мира.

– Нет! – собственный голос показался непозволительно тихим, бессильным. – Максим, ты сошел с ума! Ты не понимаешь, что делаешь! Останови их! Максим!

Ящерицы, сторожившие нас с подругой, плавно качнулись вперед и двинулись к Пустоши. На стражей.

– Максим!

Оттолкнув Алину, я бросилась к стоящему на коленях Максу. Одна из тварей прыгнула на меня, защищая своего то ли хозяина, то ли пленника, но Горыныч сбил меня с ног раньше. Едва не наглотавшись пыли, я увидела перед глазами когтистые лапы ящерицы и… руку Ариса, придавившего меня сверху. Оскаленная морда чудища была как раз на уровне его лица, и казалось, ящерица сейчас просто откусит Арису голову… Но тварь резко развернулась и прыгнула в сторону. И тут же тонкий визг резанул по ушам, заставив обернуться.

Алина бежала по лугу прочь от Пустоши, к виднеющимся неподалеку домикам, но ящерица бегала быстрее. Арис успел лишь бросить топор чудищу в бок – тварь не обратила внимания, даже не обернулась. В три прыжка нагнала беглянку, отшвырнув когтистой лапой в сторону. Тонкая фигурка Алины беспомощно метнулась, перекатилась по траве и исчезла под обрушившейся сверху черной тушей.

Крик застрял в горле, воздух стал холодным и колючим.

Ящерица поднялась и пошла на нас – неторопливо, низко пригнув голову и яростно размахивая хвостом. Горыныч, бросившийся на помощь Алине, теперь отступал. Безоружный, бессильный что-либо предпринять, он просто отводил ее в сторону. От меня.

Но видимо, твари наскучили игры. Она зашипела, взметнула хвостом пыль – и упала рядом с Арисом, вспыхнув, словно просмоленный факел.

Пламя взметнулось, на мгновение спрятав Горыныча, повалил густой дым. Огненный Змей описал дугу на фоне темного неба, и твари беспокойно зашипели, оглядываясь по сторонам. Максим попытался вскочить – не смог: сочащаяся из пальцев чернота не отпустила его рук, снова притянула ладони к земле, заставив колдуна встать на четвереньки.

– Нет! – прохрипел он.

В небе полыхало. По гладким бокам черной громады стекали потоки огня, но туша все еще двигалась: медленно, уверенно. Еще один страж вдруг исчез, рассыпался, будто горсть остывшей золы, подхваченной ветром. Максим попытался оторваться от земли, но Огненный Змей пролетел над ним и, раскрыв пылающую пасть, дохнул.

Поток пламени окутал Максима. Я упала, прижалась к земле, пряча лицо от жара. А когда подняла голову, увидела, что огромная черная тварь развалилась на множество мелких, которые, одна за другой, исчезают в огне. А стражи всю свою мощь обрушили на чудище за кольцом, заставили его рассыпаться и отогнали. На мертвой земле позади них тоже виднелось несколько огненных островков. И совсем недалеко от меня лежало что-то, похожее на Максима лишь клочьями обгоревшей зеленой ткани да спрятанным в ножны мечом.

Я поспешила отвернуться. Поднялась и, борясь с головокружением, побежала через сохнущий луг туда, где за метлами жухлой травы лежало неподвижное тело подруги.

Черный плащ Максима, отнесенный ветром, спрятал под собой Алину, словно траурное покрывало. Опустившись на колени, я потянула ткань в сторону и тихо вскрикнула.

У лежащей на земле девушки были темные волосы.

Горыныч подошел к ней, наклонился и осторожно перевернул на спину. Отвел медно-каштановые пряди с бледного лица, на котором застыл отпечаток боли и ужаса.

– Это не она, – я вглядывалась в чужое лицо, пытаясь заглушить вспыхнувшую вдруг жестокую радость от того, что мне не знакома эта погибшая девушка. Подняла голову, вопросительно уставившись на Ариса: – А где Алина?

– Ее тут и не было.

Он протянул руку и осторожно закрыл глаза незнакомке. Помедлив, накрыл ее тело плащом. Поднялся и пошел обратно. К Максиму.

А я все смотрела на очертания лица под черной тканью и не сразу нашла в себе силы отползти, уговаривая совесть, что нет моей вины в этой смерти, что отвечать за все тому, кто привел сюда эту девушку, заколдовав, сделав похожей на мою подругу… Отвернулась и увидела Ариса.

Вооруженный Максимовым мечом, он стоял возле обгоревшего тела, которое слабо шевельнулось. Змей описал под темным небом сияющую восьмерку и упал на землю, мгновенно превратившись в человека. Подошел к Горынычу, посмотрел на того, кто лежал у его ног – все еще живой. И брезгливо отступил.

– Глупо, – сказал он. – Глупо просто убить его. Здесь ведь кладезь ценных колдовских умений. Ты еще спасибо мне скажешь за совет, братец, когда вернемся оттуда.

Я не могла сообразить, что происходит. Неудивительно. Жутко воняло горелым. Чем именно – думать не хотелось, и я очень старалась не вдохнуть глубоко этот противный до тошноты запах.

Похоже, Всемил предлагал поставить ловушку, но разве Максим был таким уж сильным колдуном? И стоило лишь представить, как будет Горыныч медленно вытягивать силы из умирающего в муках человека… Нет, даже если Огненный прав, мне очень не хотелось, чтобы Арис его послушал!

– Ты решил? – Всемил усмехнулся. – Он все равно умрет быстро.

– Да мне плевать, – огрызнулся Арис и наклонился над умирающим. – Где они?

Тишина. Ни стона, ни хрипа.

– Они живы? Оба?

Я поняла, о ком он спрашивал, вновь прислушалась и ничего не услышала. Но Арис получил ответ. И опустил меч.

Звук, до невозможности гадкий, заставил меня съежиться, но тут же к горлу подкатила тошнота. Я едва успела отбежать на несколько шагов, упала на колени. Когда, наконец, смогла отдышаться и вернулась, Горыныч протянул мне флягу. Взгляд скользнул по его рукам, упал на лезвие лежащего на земле меча… То, чего мне видеть совершенно не хотелось, Арис загораживал собой.

– Что он ответил?

– Живы, – Горыныч принял флягу из моих рук. Повторил: – Живы.

Вынув из сумки лохмотья, оставшиеся от теплой кофты, он принялся вытирать чужой меч. Так спокойно, словно не было рядом двух трупов, словно это не нас едва не убили черные ящерицы. Только пальцы, сжимавшие грязную тряпку, едва заметно дрожали.

Стражи все так же стояли на границе, хотя кольцо их поредело. Бездвижные серые фигуры, уходящая вдаль равнина и небо чернильно-синее, словно не день, а поздний вечер.

Наверное, последнему слову умирающего можно верить. Последнему «да», переданному взглядом. А значит, Алина жива. Это не она погибла здесь, на лугу, у самой границы Пустоши. Кто-то другой, но не она, не Алина! И Леон – он тоже жив! Жив! И мы встретимся с ними, рано или поздно, что бы ни случилось!

Я смотрела, как поблескивает серебристый клинок, отдавая и грязь, и кровь старенькой серой тряпке, а потом закрыла лицо руками и заплакала.

Ревела долго и громко. Все навалилось как-то сразу… Арис поднял меня с земли, пытаясь успокоить, но я уткнулась в его плечо и зарыдала еще сильнее.

Горыныч говорил что-то, я прислушивалась к словам – не получалось, и тогда стала просто слушать голос, понемногу успокаиваясь. Хотелось и дальше сидеть вот так, уткнувшись в плечо Горыныча, не видя и не слыша, что происходит вокруг, но… Я подняла голову.

– Идти сможешь? – спросил Арис.

– Да, – кивнула. – Куда?

Вместо ответа Горыныч посмотрел туда, где у горизонта клубилось черное марево над заброшенным городом.

– Как? – прошептала я. – Сами? Вдвоем?

– Не совсем, – пробормотал Арис, и мой взгляд уперся в фигуру стоящего неподалеку Всемила.

Огненный усмехнулся, и мне стало стыдно – ведь мы все равно рядом, а значит, не стоит терять попусту время. И… зачем вести сюда Алину и Леона, подвергая их лишней опасности? Да только я уже привыкла к мысли, что в мертвый город мы с друзьями войдем вместе.

Тело незнакомой девушки, которую Максим использовал как приманку, превратив в Алину, сгорело в пламени погребального костра, какому, по словам Всемила, позавидовал бы любой князь. Еще бы, великая честь – пламя, зажженное самим Огненным Змеем. Только глядя на рыжие лепестки пламени, я думала не о чести, а о жизни, оборвавшейся безвременно.

Про Максима, казалось, все забыли, и когда я намекнула, что нехорошо оставлять его вот так, Арис лишь сердито зыркнул на меня, но промолчал. А Всемил, поддавшись на мою просьбу, махнул рукой.

Костер вспыхнул, пламя высоко поднялось алыми лепестками и опало. В выжженном круге не осталось даже костей.

– Вот и все, – огнеглазый потер ладони, словно стряхивая пыль. – Хотя он этого не заслужил.

Стражи нас пропустили – расступились в стороны, позволив пройти. Пустошь забурлила, из трещин в земле выступила чернота, совсем как недавно, однако на этот раз черные твари не нападали – держались в стороне. Всемил шел впереди, но перед тем, как пройти кольцо стражей, наш спутник сменил облик. Змей, словно свитый из огня, опирался на когтистые лапы, так похожие на птичьи. Крыльев у него не было, оставалось лишь гадать, как эта пылающая громада умудряется летать. Мы с Арисом двигались на приличном расстоянии от Огненного, чтобы не обжечься. От раскаленного воздуха пекло лицо и щурились глаза.

Теперь под ногами была серая земля Пустоши. Город приближался очень медленно, и казалось, столб черного тумана впереди постепенно расширяется, чтобы со временем закрыть горизонт.

– Мы пойдем прямо в город? – шепотом спросила я Ариса.

– Нет. Обойдем с востока. Там есть башня, отсюда не видно.

– В ней ведь живут колдуны!

– Он сказал, что сейчас там никого нет.

Он – это Всемил. Но называть Огненного этим именем Арису не нравилось.

– А как ты думаешь, где сейчас Алина с Леоном? Ведь это Алина написала записку, Бусь не мог ошибиться, да?

– Не мог, наверное, – прозвучал скупой ответ, и я вздохнула:

– Как же мы их найдем?..

Перед тем, как уйти в Пустошь, Горыныч сходил на окраину поселка, позвал Буся и вручил ему новую записку. Хотелось верить, что бузиненок сможет разыскать тех, кому ее надлежало передать.

Погода портилась. Сильный ветер и редкие дождевые капли заставили меня надеть снятый было свитерок. Наш огненный спутник все так же шел впереди, но пламя его чешуи заметно потускнело, и только у хвоста и длинных усов сияли ярко-рыжие лепестки.

К городу мы не подходили близко, но и с приличного расстояния в прорехах между сгустками черного тумана можно было разглядеть дома, улицы… И какие-то тени на них, от вида которых становилось жутко и начинали дрожать колени. В поисках поддержки я словно невзначай коснулась руки Горыныча и облегченно перевела дыхание, когда в ответ он сжал мою ладонь.

– Раньше тумана не было, – вдруг сказал Арис.

– А что было?

– Просто город, окруженный стражами.

– Но туда все равно никто не ходил?

Горыныч нахмурился, пытаясь разглядеть за туманом нечеткие силуэты:

– Он не пустой.

– Да, да, помню: там чудища…

Как мы пойдем в окруженный туманом и населенный монстрами город – я не знала, но Всемил обещал помочь. Сейчас на чешуе огромного змея не плясало пламя, он было просто ярко-золотой и, наверное, горячий, но дотронуться и проверить я бы не решилась. Чудища почуяли, что защита ослабла, и подбирались ближе. Оставалось надеяться, что Всемил рассчитал силы, и под его охраной мы дойдем хотя бы до башни.

Наконец возле мглистой завесы вокруг Иванцово я смогла различить темный силуэт высокого строения. Круглая башня, у верхушки опоясанная широким балконом, стояла совсем близко от стены тумана. Она была сложена из глыб камня, идеально подогнанных друг к другу, и выглядела не древней постройкой, а, скорее, образцом возможностей современной строительной техники. Только полукруглые арки оконных проемов и чугунные решетки с завитушками – дань старине. От главного входа, обращенного к городу, вела вымощенная такими же гладкими камнями неширокая дорога, огражденная бортиками, словно мост. И ни на дороге, ни на стенах башни не видно было и следов липкой черной грязи.

Огненный Змей выбрался на дорогу и лег на камни. Его чешуя засветилась ярче, когти скрипнули по граниту, оставив неглубокий след. В следующий миг перед нами уже стоял светловолосый мужчина в вышитой рубашке и заправленных в высокие сапоги штанах.

– Пришли, – сказал он и первым пошел к темной арке дверного проема.

В башне царила мгла. Мы остановились на пороге со странным чувством защищенности и желанием поскорее пройти дальше, закрыть за собой массивную дверь, отгородившись ею от Пустоши. Всемил вытянул руки вперед, зажмурился, чтобы зрение не мешало ощущать окружающую обстановку в почти полной темноте. Потом тихо засмеялся, и на его ладонях зажглись огни, словно два маленьких костерка.

Внутри башня оказалась намного шире, чем можно было представить, глядя снаружи. Холл, стены которого терялись в тенях далеко впереди, смутные очертания массивной винтовой лестницы с каменными ступенями и вычурными коваными перилами, черными с легкими штрихами позолоты. На стенах, не завешенных коврами – звериные морды, как собрание охотничьих трофеев. Наряду с головами кабана, оленя, волка и медведя – еще какие-то чудища. Настоящие или созданные колдовством для устрашения незваных гостей – непонятно. Меч, прикрепленный у стены, ловил отсветы огней длинным лезвием и богато украшенной рукоятью, рядом с ним – небольшая коллекция такого же красивого оружия. На нешироком столике – книга в старинном черном переплете и большой тяжелый подсвечник с едва оплавленными свечами. А под потолком, в металлическом креплении в виде звезды – матово-прозрачный шар.

– Это просто стекляшка, – ответил Арис, когда я указала рукой наверх.

Мы пересекли холл и медленно, внимательно глядя под ноги, пошли по каменным ступеням лестницы, широким и пологим. Горыныч на всякий случай прихватил подсвечник, и свет от зажженных свечей и от огней на руках Всемила разгонял уснувшие тени.

На втором этаже было несколько дверей, ведущих из мрачного коридора. На стенах не видно факелов, вместо них – кованые светильники в виде цветов, но ни свечей в них, ни лампочек…

– Стойте! – я огляделась в поисках выключателя. Ведь если здесь, в этом мире еще не научились пользоваться электричеством, то светильники могли обходиться без лампочек, а работать благодаря какому-нибудь колдовству.

Выключателей не нашлось.

– Свет! – скомандовала я. Ничего не произошло. Я хлопнула в ладоши. Потом еще раз. И еще два раза…

Над железными цветами в чашах узорчатых лепестков зажглись теплые желтоватые огоньки.

– Как интересно! – Всемил тоже хлопнул ладонями, как я, дважды. Огни погасли.

Еще два хлопка – снова зажглись.

– Удобно, – оценил Арис. Он поставил тяжелый подсвечник на пол, но к нашей забаве не присоединился.

– Не то слово, – довольная, что разобралась с освещением, я бесстрашно открыла первую же дверь, хлопнула ладонями и восхищенно застыла на пороге.

Видно, посетителей колдуна, построившего эту башню, не пускали дальше холла на первом этаже. Здесь же хозяин никого пугать не собирался, а потому обставил помещения с удобством и некоторой роскошью. Передо мной была гостиная. За окном – кусочек неба, мебели немного – пара диванчиков, кресла и толстый, с высоким ворсом, ковер, украшенный замысловатыми узорами в тон мебельной обивки. У дальней стены – книжный шкаф темного дерева, небольшой: видимо, колдун не так-то много книг перетаскал из аномалий. Чайный столик с ножками в виде львиных лап стоял прямо под окном, чтобы, сидя в кресле, можно было любоваться закатом.

Соседняя комната оказалась спальней. На широченной кровати могли бы поместиться человек пять, не особенно теснясь. Темно-вишневое покрывало, опять кресла, мягкие и глубокие. Письменный стол… На нем, в невысоком стаканчике, выточенном из оникса – обыкновенные карандаши и шариковые ручки. Уютно так, по-домашнему, и не скажешь, что жилище колдуна.

Я позволила себе упасть на постель, раскинув руки. Хоть немного полежать… Под потолком, переливаясь перламутровыми отблесками, сияло множество мелких, собранных в большую гроздь, шариков. Совсем как люстра.

– И все-таки, Всемил, где хозяева башни?

– У башни один хозяин. Но он не вернется.

Огнеглазый вышел. Я решила, что стоит осмотреть все здание, прежде чем устраиваться на отдых, и поспешила за ним.

Мы нашли кухню – темного дерева шкафы и буфеты, широкий стол, табуреты и стулья с высокими спинками. В буфетах обнаружился сахар, чай, кофе. И много винных бутылок. Следующий этаж оказался пустым, на стенах виднелись темные следы гари, выщерблины и сколы. Ни я, ни Всемил, ни Арис, молчаливо шедший за нами, не стали задерживаться здесь – поднялись выше и оказались на опоясывающем башню балконе.

Наверное, раньше отсюда открывался замечательный вид на пустующий город и ползающих по улицам чудищ. Теперь с запада весь обзор закрывала стена тумана, в которую уходила от башни вымощенная дорога. С других сторон почти до самого горизонта простиралась мертвая земля. На юге и востоке вдали виднелись бледно-зеленые полосы леса, с севера – нечеткие силуэты гор.

Здесь было ветрено и неуютно, и…

– Пусто, – высказала я вслух. – Как-то все вокруг голо и пусто.

– На то она и Пустошь, – Всемил облокотился о бортик, подставляя лицо ветру. – Ничего. Завтра ты увидишь кое-что поинтересней этой равнины.

– Заброшенный город, – обреченно пробормотала я. – Не больно-то и хотелось…

– А чего ж пришла, если не хотелось? – прищурился Огненный.

Я пожала плечами. Вряд ли стоит объяснять, что иногда приходится делать не то, что хочется, а то, что надо. Да и лучше уж с ними двумя в заброшенный город, чем отсиживаться где-нибудь в гордом одиночестве и ждать.

Огненный остался на площадке, а я прошмыгнула мимо Горыныча и пошла вниз, слыша на ступеньках позади шаги идущего следом человека. Видно, «змеиный брат» не верил убаюкивающему чувству безопасности, которое появилось, едва мы переступили порог башни, и предпочел держаться настороже. Впрочем, как и всегда.

Не думала, что сегодня вообще вспомню о еде, но после длительной прогулки по Пустоши организм настойчиво требовал хоть немного подкрепиться, и мы с Арисом направились на кухню. Как работает плита – я не сообразила, а просить Всемила вскипятить водички остереглась. Пришлось обойтись собственными припасами и вместо долгожданного чаепития прихлебывать воду из фляжки. После, пошатываясь от усталости, я забралась в ванную и под самым обыкновенным душем долго пыталась смыть с кожи и волос въевшийся запах гари.

В спальне царила уютная полутьма, рассеиваемая лишь золотистым светом из приоткрытой в коридор двери. Пристроившись на краешке кровати, я по шею закуталась в теплое покрывало. То, что на этой самой постели спал колдун, возможно, виноватый во многих наших злоключениях, нисколечко не беспокоило. Башня создавала ощущение безопасности, за окном наливалось сочной синевой вечернее небо. Я снова вспомнила лицо погибшей девушки, незнакомое, с застывшим взглядом, и обгоревшее тело Максима, увиденное мельком… Какая страшная смерть! А ведь, несмотря на недоверие Ариса, мы с Алиной и Леоном считали Максима если не другом, то хорошим приятелем. Может, он и не хотел ничего плохого, может, всему виной этот странный договор с тварями Пустоши? И почему Огненный заставил его мучиться? Ведь можно было сразу…

За окном темнело, тени сгущались. Я натянула покрывало на голову, хотя и понимала, что таким нехитрым способом вряд ли получится спрятаться от собственной памяти.

Спустя полчаса неудачных попыток заснуть и несбывшейся надежды, что кто-то из моих спутников заглянет в комнату, чтобы в этой огромной спальне стало не так пусто, и можно было услышать чей-то голос, я поднялась и вышла в широкий коридор.

Дверь на кухню была приоткрыта, из нее лился мягкий желтоватый свет. Горыныч сидел там, опустив голову на столешницу. Волосы на его затылке торчали жестким ежиком.

Я подошла к порогу и, уцепившись за лутку, спросила тихонько:

– Можно?

Горыныч угукнул в ответ. Наверное, сейчас ему было не до меня, но… опустившись на стул напротив, я очень старалась не вспоминать, как Арис стоял с мечом над обгоревшим телом, как закрывал глаза незнакомой девушке. Интересно, он думает о них? Или о Леоне с Алиной, которые неизвестно где, и неизвестно, что с ними? А может, просто дремлет, не добравшись до кровати?

– Ты сегодня спать собираешься?

Он поднял голову, во взгляде читалось легкое удивление:

– А что?

– Если нет, то я составлю тебе компанию.

Судя по нахмуренным бровям Горыныча – идея ему не понравилась. Он провел ладонями по лицу, словно стирая усталость. Оглянулся на буфет, на печку, которую нам не удалось заставить работать.

– Посиди-ка здесь, – сказал. Встал из-за стола и вышел в коридор.

Вернулся быстро с перекинутым через плечо одеялом. Порылся в буфете, вытащил из него закупоренную зеленую бутылку и высокий бокал на тонкой ножке. Потом подошел ко мне, протянул руку:

– Идем.

Стыдно сказать, о чем я успела подумать, но решила, что кошмары, которые обязательно приснятся мне после всех сегодняшних событий, уж точно будут пострашнее Ариса. И, в конце концов, я ведь пообещала ему компанию…

На лестнице было темно. Горыныч даже не спотыкался, а я, вцепившись в его локоть, то и дело ставила ногу не туда. Порыв холодного воздуха со свистом ворвался под арку, ведущую на балкон. Я остановилась, не решаясь выходить на холод, но Арис накинул одеяло мне на плечи и быстро повел вдоль стены, пока верхушка башни не спрятала нас от ветра.

Здесь было тихо. Черная равнина уходила вдаль, до самого горизонта, а над ней шатром раскинулось небо, усыпанное яркими звездами. Закутавшись в теплое одеяло, я присела на корточках у стены, прислонясь к ней спиной. Взяла из рук Горыныча наполненный темной жидкостью бокал. Обоняния коснулся приятный запах красного вина.

Сомнения были недолгими. Воспоминания сегодняшнего дня хотелось запить, и после нескольких глотков действительно стало легче. Арис искоса глянул на меня и, запрокинув голову, продолжал любоваться небом.

– А ты не будешь? – удивилась я, только сейчас сообразив, отчего здесь всего один бокал.

– Мне нельзя.

– Почему?

– Пьянею быстро.

– Да неужели? И что, буянить начинаешь?

Он пожал плечами:

– Вроде того.

Я покрутила в пальцах бокал.

– Вообще-то я тоже не пью, но…

Руки задрожали, вино плеснуло на одеяло, растеклось черной кляксой. Горыныч обнял меня за плечи и тихо сказал:

– Думай о чем-нибудь другом.

– О том, что завтра мы пойдем в Иванцово? Хороша альтернатива! Хотя…

С места, где мы сидели, не было видно окутанного туманом города – и хорошо, потому что о монстрах, разгуливающих по пустынным улицам, думать не хотелось тоже. С другой стороны, Всемил не зря вызвался к нам в провожатые, наверняка знает, как справиться с теми чудищами. Остается надеяться, что путешествие будет ненапрасным, и мы найдем в Иванцово шар желаний.

– По-моему, институт находится как раз возле ботсада… Я не рассказывала? Знаешь, как мы с Алиной попали в Иванцово?

Мы сидели в обнимку. Горыныч слушал про тюльпаны, изредка с неподдельным интересом переспрашивая, кивая – словно ему и взаправду было не безразлично, какого на самом деле цвета черный тюльпан, и сколько новых сортов вывели наши селекционеры за последние годы. Его ладонь гладила по волосам, успокаивая, и положив голову Арису на плечо, я чувствовала, что вот-вот начну клевать носом.

Ночь над Пустошью казалась светлой, а далекие огни звезд впервые в жизни увиделись мне разноцветными – голубыми, розовыми, золотыми и изумрудными. Смотреть бы на них, уютно завернувшись в одеяло… Но перед путешествием надо было выспаться, и я решила, что пора возвращаться вниз.

Лестница показалась едва ли не бесконечной – ступенька за ступенькой… Горыныч предложил донести меня на руках, но страшно было, что он вдруг перецепится на темной лестнице с такой нелегкой ношей, и я отказалась. Повисла на его плече и изо всех сил старалась не упасть.

Арис провел меня до самой постели. Покрывало оказалось приятно прохладным, и я тут же завернулась в него по уши. Свет был погашен, темный силуэт стоящего рядом человека вырисовывался на фоне окна. Протянуть руку, коснуться, удержать…

– Ты останешься?

Лица Горыныча не разглядеть, но короткий невеселый смешок я услышала.

– Напоил на свою голову…

– Да ну тебя!

Утро выдалось ясным и свежим. Странно, даже выспаться удалось. Жаль было покидать обставленное с комфортом жилище неизвестного колдуна, но я привычно уложила в рюкзачок вещи, наскоро позавтракала вместе с остальными, стараясь не встречаться взглядом с Горынычем – смущалась отчего-то… По просьбе Ариса Огненный посмотрел рану на моей ноге, и под его пальцами темная корочка исчезла, обнажив полоску свежего шрама.

События вчерашнего дня память отодвинула далеко-далеко, и страшные картины всплывали размытыми обрывками, словно отголоски полузабытого сна, которые окончательно отступили, когда мы с Арисом и Всемилом спустились вниз, готовые к путешествию.

Дорога вела от массивных дверей прямо в черное марево. Солнце успело подняться высоко, но было прохладно. Налетевший ветер закрутил вихри в тумане, и стало видно, что дорога, соединяющая башню и заброшенный город – на самом деле массивный каменный мост. То ли сама земля сопротивлялась вторжению чуждого, то ли стражи постарались: Иванцово опоясывал широкий овраг. Насколько он был глубок – непонятно, потому что расселину до краев заполняла вязкая темная жижа, из которой на берег то и дело выбирались огромные склизкие щупальца.

К мосту, как и к башне, твари Пустоши близко не подбирались, вот только центральный пролет над оврагом, почти скрытый за туманом, был полностью разрушен.

От одной мысли, что придется идти в город, населенный то ли призраками, то ли чудищами, становилось не по себе. Я переключила внимание на новое препятствие.

– А как мы переберемся через ров?

– Это моя забота, – Всемил наклонил голову набок, лукаво прищурился.

– Ты нас перенесешь?

– Вас? – он повернулся к Арису, удивленно приподнял брови. – Ты ее не предупредил?

Горыныч взял меня за руку, и я ответила пожатием: если Всемил намекает, что мне нечего делать в заброшенном городе – он очень ошибается. Лучше уж пойду с Арисом, чем останусь здесь. Так мне будет куда спокойнее…

– Нет, – сказал Арис. И это не похоже было на ответ.

– Почему же? – удивился Огненный.

– Я не чувствую ловушки.

– Братец, ты всего лишь человек.

– Одна она не пойдет.

Одна? Я в ужасе посмотрела на Ариса.

– Она – единственная, кто может попробовать.

– Попробовать? – Горыныч усмехнулся. – Нет.

– Мне казалось, мы договорились, – Всемил наконец-то повернулся ко мне. – Он не пройдет и половины пути. Бессмысленно погибнуть просто из упрямства, ты как думаешь?

Я попросту не понимала, что происходит, о чем эти двое успели договориться без меня, и смотрела то на Огненного, то на Ариса.

– Ты ведь можешь делиться силой только по собственному желанию, – подсказал Всемил.

– Но что?..

И замерла с открытым ртом. Вспомнились слова, сказанные Огненным у водопада: « Мертвый город пьет силу из самой земли… Я знаю, кому помогать».

– Черт, – рюкзак вдруг стал очень тяжелым, а ноги непривычно слабыми. – Вы хотите сказать, что я пойду туда… одна?

Одна! Последнее слово я почти прокричала. Всемил смотрел снисходительно. Ну да, глупая, да еще трусиха, вот-вот затрясется от страха. Туман, как назло, становился гуще, скрывая очертания домов и… чудовищ. Тех чудовищ, которым плевать, боюсь я ловушек или нет. Что они со мной сделают? Съедят? Или как Максима?.. А может там, на пустынных улицах, завелось что-то пострашнее гигантских ящериц?

Я непроизвольно отступила назад и, почувствовав, что пальцы Ариса все еще сжимают мою ладонь, выдернула руку.

– Договорились, значит?

– Да, – Всемил погладил алую вышивку на рукаве. – Я предложил ему сделку, от которой было трудно отказаться.

– Интересно, – голос срывался, – какую же?

– Оставить вас в живых, – улыбнулся Змей. И протянул руку: – Подойди.

Пламя полыхало в его глазах и на кончиках пальцев. Несколько шагов на подкашивающихся ногах… Арис ухватил меня за локоть.

– Ты не должна туда идти.

На этот раз я не стала вырываться.

Да, не должна, но если ни я, ни Арис не пойдем, то… никто не пойдет. И получится, что мы зря сюда шли, зря теряли время, так и не узнав, был ли у нас шанс спасти этот мир и вернуться домой. Не можем же мы просто развернуться и пойти обратно? Да и Всемил не позволит…

– Мог бы сказать мне раньше, – пробормотала я. – Пусти.

Неужели и правда отпустит?..

Ладно, это всего лишь пустой город. Обыкновенный город. А чудища – Всемил ведь позаботится, чтоб они меня не тронули? Только… только я даже не представляю, как дойду до края моста – ноги дрожат, не слушаются. Подтолкнул бы кто в спину!

– Отпусти, – певучий голос Огненного Змея коснулся слуха. – Ты сам привел ее сюда, хотя знал, что, возможно, ей придется идти одной. Значит, верил, что справится? А может, понял, что у этого мира, и у вас, живущих в нем, не будет другой возможности? – голос изменился, стал жестче. – Или ты думал решить все в последнюю минуту? Думал, я позволю, чтобы судьба моего мира зависела от прихоти чужака?

– Я не… – Арис замолчал.

Расцветшие над ладонями Всемила огни погасли, но в глазах полыхали хищные отблески пламени. Он молча взял у Горыныча его дорожную сумку и протянул ее мне:

– Здесь все, что может понадобиться.

А когда я рассталась с привычным уже и таким родным рюкзачком и, перекинув лямку через голову, взяла сумку Ариса, уточнил:

– Почти все.

Город и разрушенный проем моста смутно виднелся за туманом. Зубы стучали то ли от волнения, то ли от страха. Слишком уж неожиданно… Я беспомощно оглянулась на Горыныча.

– Ты не должна идти, – повторил Арис.

Не должна… Но поздно было думать об этом сейчас, стоя у стены черного тумана под выжидательным взглядом Огненного Змея, который найдет способ заставить нас сделать то, что ему нужно. И разве только ему? Разве мы сами не решили идти в заброшенный город в поисках шара желаний? Ведь это была моя идея. Да и… право, мне хватило вчерашнего, и если Всемил сказал правду, и, сделав несколько шагов, Арис свалится замертво на пустынной улице…

– Кто-то же должен, – я попыталась улыбнуться. – Какая, в принципе, разница, сама я пойду или нет? Если там будут эти чудища, ты все равно не поможешь.

– Жень…

Я покачала головой:

– Не надо.

И отвернулась.

– Хорошо, – послышался до странности спокойный голос Горыныча за спиной. – Поговорим, когда вернешься.

«Вот-вот, – мысленно согласилась я. – Поговорим…» Поправила лямку Арисовой сумки, непривычной после рюкзака. Вот вернусь и как дам кому-то этой сумкой! Нет, ну неужели не мог предупредить, чтобы успела подготовиться заранее и не выглядела теперь такой трусихой, которая не знает, что делать, дрожит, как перепуганный заяц, и в панике оглядывается по сторонам, словно выискивая, в какую бы норку забиться, чтобы не нашли?

Всемил неторопливо снял алый, золотом вышитый пояс, подошел ближе, обернул ткань вокруг моей талии, завязал замысловатым узлом.

– Вот так, – улыбнулся снисходительно. – Тебе нечего бояться.

И я ответила на улыбку. Сейчас я верила… Да и разве можно ему не верить? Доверчиво смотрела в светлые глаза, в которых плясали маленькие золотистые искры, и готова была сделать все, что он скажет.

На ладонях Огненного появился клубочек.

– Из такой пряжи жена вяжет мне теплые кофты, – он прищурился, и во мне всколыхнулась ревность: жена! Ах, жена! Но… он ведь сейчас не с ней, он здесь, рядом. И протягивает мне кончик этой нити – серо-голубой, плотной, шерстяной на ощупь. – Что бы ни случилось – не выпускай ее из рук. Иначе не сможешь вернуться.

Я обмотала нить вокруг запястья, судорожно сжала ее пальцами. Если это нужно, чтобы вернуться к нему – не отпущу! Умирать буду – не отпущу!

– Готова?

Конечно! На все, что угодно!

Я кивнула.

– Ты ее заколдовал! – крикнул Арис. – Она не понимает, что делает!

Ринулся к нам, но с голых плит взвилась огненная лента, ужалила его в плечо, отбросив назад.

– Разве? – Всемил тихо засмеялся. – Ты ведь пойдешь туда по доброй воле? Не правда ли, Евгения?

Горыныч еще что-то кричал, но я уже не услышала – собственное имя, произнесенное огнеглазым, музыкой ласкало слух. И хотелось урчать по-кошачьи, мурлыкать от удовольствия, но… Всемил развернул меня за плечи, лицом к клубящемуся над разрушенным мостом черному мареву, и сказал:

– Беги!

Я оглянулась напоследок. Скользнула взглядом по лицу Горыныча, подняла голову к ясному безмятежному небу, щурясь от ласки солнечных лучей. Засмеялась. И побежала.

Легко, вольно. Помня лишь о том, чтобы не выпустить обвившую запястье нить. Ноги едва касались гладких камней, словно за спиной выросли крылья, и когда впереди показался наполненный чернотой провал – я снова засмеялась. Оттолкнулась от камней и полетела.

Что-то искрилось над головой – жаркое, пылающее. Туман клочьями расползался в стороны, открывая пустые серые улицы. Внизу снова показалась вымощенная камнем дорога, ведущая с моста, и сменилась асфальтом. Он приближался. Вот сейчас коснуться его ногами, побежать!..

Внезапно ощущение полета исчезло, я врезалась в землю и покатилась по мостовой.

Тихо.

Только стук сердца и громкое, как после бега, дыхание. Перед глазами – серый потрескавшийся асфальт.

И снова пахнет горелым.

Отчаянное воодушевление осталось где-то там, над оврагом, рассеялось вместе с чарами Огненного… Хотела ведь, чтобы подтолкнули в спину? Всемил сделал лучше.

Искры сыпались с шелкового кушака, обжигая пальцы. Ощущение чужого пристального взгляда возникло вдруг и стало невыносимым, будто некое чудище стоит в двух шагах от меня и смотрит, смотрит…

Я опасливо подняла голову.

Широкий проспект убегал вдаль – бесцветный под пасмурным небом. Окна отражали пустоту. Никого. Ни малейшего движения. Но ощущение, что за мной наблюдают, становилось все сильней, все невыносимей. А мне идти туда. Вперед. Одной. Совсем одной. В сопровождении чего-то неведомого, спрятанного от моих глаз и такого ощутимо чуждого.

Нет! Нет и еще раз нет!

Я отступила назад. Обернулась.

Черный туман клубился передо мной, но за ним не видно было очертаний башни – в прорехах показалась равнина – белая, голая. Она быстро сменилась другим видом – острыми скалами, похожими на гигантские осколки угля. Затем мне привиделся город из нашего мира, а может из другого, очень-очень похожего: зеркальные небоскребы блестели, отражая затянутое тучами небо, а у их подножья суетились миниатюрные людские фигурки. Потом мелькнула ядовито-зеленая листва, и все заволокло плотным туманом. Причудливые силуэты проплывали за дымкой, и ни один из них даже близко не напоминал покинутую мною башню. Но нить, кончик которой был намотан на запястье, едва натянутая, уходила туда, в туман. Если держаться за нее, то, наверняка, я смогу пройти сквозь дымку и окажусь на мосту, перед одинокой башней, но…

Мертвый город смотрел мне в спину. Долго выдержать взгляд я не смогла – повернулась к нему лицом.

Все тот же длинный проспект – унылые пятиэтажки, чуть дальше – громоздкое здание с колоннадой, небольшая церквушка, скверик… Чистенько так и пусто. Даже ветер как будто уснул. Молодые липы, высаженные вдоль тротуаров, замерли – ни единая веточка не шелохнется.

И тихо.

Словно чудища мертвого города затаились и ждут. Пока я отойду от границы.

И еще не поздно вернуться – пусть кто попробует меня упрекнуть!..

Вот только совесть заест: могла что-то сделать – и даже не попробовала.

Куда идти – я не знала. В отчаянной надежде на подсказку заглянула в сумку Ариса: немного еды, фляга с водой, лохмотья от пропаленной рубашки, свечи, топорик, сверток с куклой. Карты там, естественно, не было.

Оставалось одно – идти себе, куда глаза глядят: авось попадется указатель или дорога сама приведет меня к корпусам института. Все может быть, городок-то маленький.

– Что ж, посмотрим, какая я храбрая, – поправив лямку Арисовой сумки, я бросила последний взгляд через плечо, на мелькающие в прорехах черной дымки причудливые пейзажи чужих миров и пошла по пустому проспекту. Моя путеводная нить не мешала, не натягивалась, словно кто-то по ту сторону туманной стены заботливо разматывал серо-голубой клубок.

Обычная городская тишина на самом деле оказывается наполнена множеством звуков – от урчания бытовых приборов до едва слышного звона проводов над головой. Но здесь, в Иванцово, тишина была полной, неестественной, и с непривычки от нее гудело в ушах. Я старалась идти быстро, оглядываясь по сторонам – а не выползет ли какое чудище из подворотни?

Шаг, шаг, шаг. Подошва с шорохом касалась асфальта, и звук казался слишком громким. Небо – серое, словно и не было ясного солнечного утра там, по ту сторону. И такая неподвижность кругом – хоть бы мусор летал над дорогой: бумажки там всякие, пакеты… Но даже листья не вздрогнут. И взгляд – из размытых теней, из унылых прямоугольников окон уснувший мертвым сном город смотрел на одинокую гостью, рискнувшую нарушить его покой. Долго ли он будет ждать, прежде чем нападет?

Смех. Словно звон разбитого стекла. Я замерла, прислушалась, готовая вдруг что – бежать без оглядки, только еще не решила – в какую сторону. Вперед или… обратно. Но вокруг снова стало тихо. Послышалось? Или там таки кто-то есть?

Кирпичная пятиэтажка пряталась за пышными липами, листва на которых в этом рассеянном свете казалась сероватой. Ни шороха, ни движения.

«Это город нарочно меня пугает», – решила, и быстро пошла дальше. И не посмела остановиться, заметив под деревом два серых силуэта. А когда, отойдя подальше, обернулась – не увидела никого. И облегченно перевела дыхание – показалось…

Позади осталось и здание с колоннами, и церковь. Часов у меня не было, но прошла я немало, даже успела подумать, что до сих пор не встретила в городе настоящих чудовищ. И напрасно: в ответ на эти радужные мысли из густой тени в подворотне поднялись две бесформенные громады. Перетекая, словно улитки без ракушек, они постепенно росли, вытягивались, у них появлялись лапы, головы… И вот чудища стали похожи на больших тупомордых ящериц, гладко-черных, длиннохвостых. Они шли вдоль стен, сопровождая меня, но пока не нападали. Только скалились изредка. Одна из них, осмелев, попробовала пойти ближе, но что-то зашипело, обожгло мне руки, и я увидела, как расцветают в складках алого пояса лепестки пламени. И твари при виде их пятятся, вжимаются в стены домов. И продолжают путь на расстоянии.

Сначала они сопровождали меня вдвоем, потом из соседних улиц выползли еще три чудища и тоже отправились следом. Надолго ли хватит защиты змеева пояса – я не знала, и ускорила шаг.

Когда мы с Алиной уходили из города вместе с жителями, Иванцово покинули не все. Остались те, кто желал поживиться чужим добром. Мы видели, как, собираясь в небольшие компании, они громят магазины, вламываются в квартиры, и казалось, лучше уйти в неизвестность, чем встретиться с одной такой вот группой озверевших и опьяненных вседозволенностью людей. На улице, по которой я шла сейчас, почти не видно было следов мародерства. Стены домов отштукатурены, окна не выбиты. Некоторые магазины, правда, разорены, но встречались и целые стеклянные витрины. Я потешила себя мыслью, что могла бы задаром обзавестись и дизайнерской одеждой, и самой дорогой техникой, однако добычу пришлось бы после таскать за собой в рюкзачке, а потому лучше уж как-нибудь обойдусь без этих дармовых благ. И, в самом деле, не примерять же платья под надзором какого-нибудь монстра? Может, в приличной одежде он найдет меня настолько привлекательной, что решится съесть, несмотря на страх перед искрящимся змеевым поясом?

Ближе к центру города разоренные магазины попадались все чаще. Почти все киоски превратились в черные от копоти покореженные будки. Но некоторые уцелели, наверное потому, что продавали не пиво и сигареты, а что-то не слишком нужное хулиганам, например, газеты и книги.

К одному такому я подошла и, увидев в витрине брошюрку с картой города, обошла будку, дернула дверцу.

В киоске сидел человек.

Я отскочила с воплем.

Старушка с серой, словно дорожная пыль, кожей, в одежде такого же тусклого, безжизненного оттенка, повернулась и посмотрела на меня. Сняла с витрины заинтересовавшую меня брошюрку, протянула. Сухие крючковатые пальцы мяли цветную бумагу.

Я замотала головой и попятилась, стремясь оказаться как можно дальше от странной жительницы города, слишком похожей на галлюцинацию. Снаружи казалось, что за заставленной газетами и журналами витриной никого нет. Заглянуть еще раз, проверить? Нет уж.

Карту долго искать не пришлось. Большое здание на следующем перекрестке показалось знакомым, и хотя теперь ни машин, ни автобусов рядом с ним не было, я узнала автовокзал Иванцово, на котором мы с Алиной провели немало времени после того, как в городе объявили ЧС.

Внутри было пусто – лишь тени торопливо метнулись по углам. Я прошла мимо касс и остановилась недалеко от выхода на платформы. Здесь на стене висела большая и довольно подробная схема города – я помнила, как разглядывала ее несколько часов кряду, чтобы как-то занять себя, пока подруга дремала в кресле, ожидая рейса.

Автовокзал и ботсад удалось найти без труда. А вот группу корпусов, подписанную как НИИ, пришлось искать дольше. Огрызок карандаша обнаружился у Горыныча в сумке, но бумаги не было, и, с трудом удерживая карандаш дрожащими пальцами, я начертила схему на подоле рубашки. Тени за креслами, в углах и переходах шевелились, пока на них не смотрели. И пусть. Главное, что на глаза не лезут. Не хотелось бы наткнуться взглядом еще на одну такую бабушку…

Движение за огромными, во всю стену, окнами я уловила брошенным вскользь взглядом и резко повернулась. Там, на улице, покачиваясь, словно листья на ветру, маячили сероватые силуэты людей. Они приближались медленно, нерешительно, вытягивая руки, словно просили милостыни. Несколько ладоней уперлись в стекло.

Я отступила, спряталась за широкой колонной, изо всех сил пытаясь взять себя в руки и не поддаться истерике. Черт возьми, зачем я согласилась? Как дала себя уговорить?.. Ладно эти, серые, пока не нападают. Может, есть запасной выход? Вот бы найти его и удрать.

Нет. Не получится. В моей руке – нить. И если сейчас сбегу через черный ход, придется на обратном пути снова проходить здесь, через автовокзал. А мне не по дороге…

Нить.

А что если этиее порвут?

Я выглянула из-за колонны. Серые силуэты все так же стояли за окном, просительно протягивая руки. Чего им надо? И… что они сделают, если решусь выйти и пройти мимо? Может, испугаются Всемилова пояса, как и ящерицы?

Инстинкт приказывал бежать – как можно дальше и быстрее. Но что-то подсказывало, что эти похожие на людей существа найдут меня в любом случае.

Выбравшись из-за колонны, осторожно сматывая нить при каждом шаге, я пошла к выходу.

Они расступились. Сероватые, словно сотканные из сумерек – мужчины, женщины, дети и старики – смотрели на меня и протягивали руки в немой просьбе дать им что-то… очень для них ценное. Сосредоточившись на том, чтобы наматывать на руку нить, я старалась не глядеть в лица. На глаза попадались открытые ладони – маленькие и большие, с кольцами, в перчатках, прикрытые удлиненными рукавами и пышными манжетами. Не дотрагивались – и на том спасибо. Но ждали с тоской, отчаяньем, и тишина заброшенного города беззвучно плакала.

На проспект я вылетела пулей, оставив бесцветную толпу в переулке. Черные ящерицы выбрались следом за мной, их было уже не пять, а семь. Или восемь. Одна задержалась перед вокзалом и шла черной громадой сквозь толпу. Серые силуэты пытались уйти с ее пути, но двигались слишком медленно и, коснувшись маслянисто-черного бока, бледнели до прозрачности и растворялись в воздухе, как туман под утренним солнцем.

Я отвернулась. Хотелось закрыть глаза – не смела. Провела ладонью по теплой ткани алого пояса, взялась за нить и осторожно дернула.

Очень хотелось, чтобы оттуда, из-за границы черного тумана, мне ответили, но ниточка спокойно лежала в моих пальцах. Слегка натянутая, чтобы не мешать идти.

– Кто-нибудь, ответьте, пожалуйста! – попросила я, чувствуя, что вот-вот разревусь от страха, снова подергала за нить, и едва не закричала от радости, когда там, далеко, кто-то дернул нитку в ответ. Три раза.

Что ж, значит я еще на связи с миром живых. И… надо будет как-нибудь выучить азбуку Морзе – как раз для таких случаев.

Схема пути была кое-как нарисована карандашом на моей рубашке, и я, изредка сверяясь с рисунком, пошла дальше. Черные твари сопровождали меня, серых больше не видно было на обочинах – лишь изредка разбавляли пейзаж остовы сгоревших машин. Большинство автовладельцев пытались выехать из города: вблизи Иванцово – посреди леса или на покрытом кочками лугу – нам с Алиной тогда встретилась не одна покореженная металлическая туша.

Платье стоящей в окне девушки вспыхнуло алым, заставив меня замереть. Миг – и пятно цвета исчезло, силуэт был блеклым, как и те, которых я встретила у автовокзала. Волосы призрачной девушки развевались, лицо перекошено от сумасшедшей улыбки, руки цепляются за раму, ноги – на подоконнике. Всего-то шаг сделать… «Призраки, это только призраки», – уговорила я себя и поспешила пройти мимо, успев заметить, что девушка все же сделала шаг. Вперед. Вниз.

Мне хватило ума не обернуться.

Это только призраки…

Дорога пошла немного в гору. Вильнула, обходя застроенный пятиэтажками холм. Небо над головой оставалось серым, пасмурным, солнца не видно. Рассеянные тени под деревьями двигались теперь непрерывно, в них мерещились людские силуэты, и взгляд – жестокий, беспощадный – по-прежнему ощущался кожей, но я старалась смотреть только на дорогу.

Сосредоточив все внимание на асфальте, я заметила двух человек у обочины, едва поравнявшись с ними. Застыла, не зная, убегать или подойти, и лишь потом сообразила, что это снова не люди. Машина, врезавшаяся в бетонный столб, выглядела вполне настоящей, а вот окровавленное тело у бордюра и несколько фигур, склонившихся над ним – серые, словно обсыпаны золой.

Стараясь не смотреть на них, я уверенно прошла мимо.

– Умираю. Помоги.

Эти слова прокрались в тишину робким шелестом, заставили замереть.

– Ты. Живая. Помоги. Поделись.

С кушака сыпались искры, разбиваясь об асфальт.

Что это? Они могут говорить? Но… они же ненастоящие. Совсем-совсем ненастоящие! Здесь не осталось людей!

А может, это те, кто не вернулся? Или кто не ушел вовремя? Их тени или их души. Или что-то еще, чего я не понимаю. Знать бы наверняка, что они… оно неживое.

Я глянула через плечо. Черная ящерица подошла к силуэтам, оскалилась, высунула длинный раздвоенный язык. Серые тени не пытались уйти, лишь подняли руки, закрываясь, а чудище просто прошло сквозь них.

На обочине никого и ничего не осталось. Только ящерица стала больше.

Ботанический сад я обошла стороной. Там, за решетчатой оградой, как и прошлой весной, цвели тюльпаны. И хотя давно уже наступило лето, цветы казались свежими и, в отличие от всего, увиденного в пустом городе, были не тусклыми, а пламенно-яркими. Только слишком неподвижными.

Территория института примыкала к саду. Над широкими воротами торчали камеры наблюдения, теперь бесполезные. Калитка открыта, замок расплавлен. Я толкнула ее внутрь, пронзительно скрипнули петли, и громко, требовательно заплакал ребенок.

Как они оказались рядом – непонятно. Группа серых фигур с малышами на руках.

– Пожалей. Помоги.

На сей раз голоса звучали уверенней. Я вжалась в калитку и тут заметила, что к этим не-людям подбираются сразу две черные ящерицы. А они словно не замечают…

– Я не могу вам помочь! Уходите!

Тени словно того и ждали. Бросились ко мне с криками, не жалобными – гневными:

– Жалко? Живая! Жалко? Помоги! Отдай!

– Нет! У меня ничего нет!

Они не слушали. Навалились, прижав к воротам, повалили на землю. Я-то думала, они бесплотные! Холодные жадные руки тянулись к телу, забирались под одежду, прижимались к коже ледяными ладонями.

– Нет! Отпустите!

Подняться не получилось. Я вспомнила про топорик в сумке. Потянулась за ним. Чужие пальцы трогали лицо, глаза пришлось закрыть, сжать зубы, чтобы эти серые руки не лезли в рот. Хотелось кричать от омерзения, но я только тихо скулила, пытаясь нащупать рукоять Арисова топора.

Наконец, нашла. Дернула его из сумки, выставив перед лицом.

Тени отпрянули.

– Убьешь? – в голосах не слышно было страха – лишь ярость. – Убьешь?

За их спинами, очень близко – черная громада. Монстр подбирался ближе. В окружении холодных теней пояс, повязанный Всемилом, потускнел, и ящерицы его не пугались.

Я махнула топором – он был слишком маленьким, даже чтоб напугать. Сообразив, что бояться нечего, тени вновь качнулись ко мне, но тут ящерица вклинилась в толпу, и существа, касаясь ее боков, бледнели, испарялись. Вряд ли чудище собиралось мне помочь, но оно отвлекло тех, которые теперь казались более опасными. Отбившись от уцепившихся за мои ноги и плечи рук, я толкнула спиной калитку, проскользнула в нее и, последний раз махнув топором, отгоняя ринувшиеся за мной тени, сломя голову побежала по длинной аллее.

Меня не преследовали.

Обнаружила я это не скоро, потому что оглянуться решилась, лишь миновав несколько пятиэтажных корпусов и поднявшись по крутым ступенькам к высокому белому зданию, окруженному площадкой с клумбами и лавочками. Над крыльцом – широкий навес, стандартная табличка с золотой надписью – полное название института. Большие окна и массивные двери.

На этот раз кто-то, прошедший здесь раньше меня, не ограничился замком. Вся дверная створка была искривлена, оплавлена, изогнута так, чтобы человек спокойно мог пройти в образовавшийся проем. Я осторожно потрогала деформированный металл, опасаясь обжечься. Но, видимо, неизвестный некто был здесь давно – на потеках металла толстым слоем лежала обыкновенная пыль, и кое-где виднелись следы ржавчины.

Внутрь заходить не хотелось – кто знает, вдруг эти серые существа прячутся и там. Им будет куда легче поймать меня в ловушку в паутине незнакомых коридоров. Но… вряд ли шар желаний исследователи бросили где-то здесь, в парке. Нет, придется искать в здании, в какой-нибудь закрытой лаборатории, в которую еще надо придумать, как попасть.

Я вздохнула, дернула за ниточку, что все еще была намотана вокруг моего запястья. Кто-то там, далеко-далеко, дернул в ответ. Невероятно, ведь между нами полгорода. Интересно, кто там? Сам Всемил? Или все-таки Арис?

Солнца по-прежнему не видно. Я посмотрела напоследок в унылое серое небо и осторожно, стараясь не касаться дверей, пробралась в здание.

Здесь не было ничего живого. Тени больше не двигались, не прятались от меня за поворотами коридоров, и даже эхо шагов казалось тихим, робким. Либо это очередная уловка, либо мне повезло попасть в самый центр загадочной аномалии, куда не решались сунуться ни твари Пустоши, ни призраки заброшенного города.

Вертушку у входа пришлось перелезть. Лифты, естественно, не работали. У одного двери были открыты, и за ними пугающей чернотой зияла шахта.

Лестницу искала недолго – указатели на стенах подсказали направление. Ниже под лестницей виднелась скромная железная дверь – вход в подвал, и я, подергав за трубу винтового замка, пошла наверх.

Поднялась на второй этаж, прошлась по коридорам, заглядывая в пустые кабинеты. Перед закрытыми дверями останавливалась, сомневаясь, а не стоит ли попытаться их взломать. Но почему-то казалось, что нужная мне дверь будет открыта. С расплавленными запорами.

Здание, мало что высокое, оказалось внутри просторным, с запутанными лабиринтами коридоров, и можно было потратить часа два, чтобы обойти этаж, внимательно оглядывая каждое помещение – не лежит ли где скромно на столике та вещь, ради которой мы пришли в Пустошь? Чтобы не запутаться, я цепляла нить за дверные ручки, отмечая пройденный путь, а после, возвращаясь, осторожно снимала петельки, вновь наматывая на запястье. За окнами стремительно темнело. Хорошо еще, что спичек в Арисовой сумке всегда вдоволь, а еще, пока мы были в башне, Горыныч успел запастись свечами, и за эту предусмотрительность я была ему очень благодарна.

Хотя все еще злилась, что меня не предупредили. Что так просто отпустили одну. С другой стороны – кто-то же должен…

Обследовав второй этаж, я поднялась на третий, потом выше, выше… В пустом здании слышались какие-то скрипы, вздохи и… шаги. Чьи-то, не мои. Сложно было не обращать на них внимания, уверяя себя, что это лишь галлюцинация. А скоро пришлось достать свечу. Тени плясали на стенах, превращаясь то в незнакомый профиль, то в силуэт ящерицы с шипастым хвостом, то в длинные извивистые щупальца. Стоило оглянуться – тени прятались где-то позади, в темноте коридора, и едва слышным шорохом касался слуха их злорадный смех. Постепенно они подбирались все ближе, и все меньше пугались свечного огонька. Пояс, повязанный Всемилом, больше не сыпал искрами.

За очередным поворотом открылся просторный холл с окном во всю стену, низенькими диванчиками и сохнущей пальмой. Стараясь смотреть только вперед и не обращать внимания на тех, кто старался меня напугать, вздыхая и посмеиваясь за плечами, я медленно подошла к окну.

С высоты шестого этажа видно было весь научный городок и даже немного – ботанический сад и дорогу. Вон аллея, забор, калитка… Свет острого серпа луны обозначил резкие черные тени, которые одна за другой меняли очертания, перетекали с места на место, подбираясь все ближе к широкому крыльцу. В них вырисовывались силуэты, и вскоре там, на лужайке, топча запущенные газоны и клумбы, стояла плотная серая толпа. Пустые, одинаково безжизненные лица, протянутые в просительном жесте руки… Взять тяжелый пуфик, разбить стекло и сделать шаг, единственный шаг, как та девушка в окне…

Я отпрянула, едва не опрокинув пальму: слишком уж явно представился мне полет с шестого этажа туда, вниз, к толпе изголодавшихся теней. Спрятала за ладонью свечу, чтобы не видно снизу… Глупо, конечно, ведь рыжие отблески на стене слишком ярки, а этот огонек – единственный в городе, и теперешние обитатели Иванцово идут на него, словно на маяк. Задуть? Поможет ли?

Обернулась.

Темнота пряталась в коридорах, и хотя разум твердил, что это – самые обыкновенные тени, всполошенные дрожащим огоньком, я видела множество силуэтов, что тянутся из-за закоулков, цепляются за стены, мебель и черными пятнами ползут по полу. Огонек покачивался, и тени двигались в такт, с каждой секундой подбираясь ближе, ближе. А отступать некуда, два шага – и окно, за которым – пугающая высота и жадная толпа где-то далеко внизу…

Ну уж нет, не дождетесь!

От стекла веяло ледяным холодом. Держа перед собой свечу, я двинулась в наполненный тьмой коридор.

Тени шарахаются от огня и смыкаются за моей спиной. Не оборачиваюсь, не смотрю, но чувствую, как чужое дышит в затылок, касается волос, и, стоит зазеваться, остановиться – схватит за плечи. Коридор впереди – черный тоннель, в котором не видно выхода. Горячий воск капает на пальцы – я не чувствую боли. Свеча скоро догорит… Остановиться? Достать новую? Нет, только не останавливаться, только не здесь. Не здесь…

Двери в боковых стенах закрыты. Отчаянно дергаю за ручки. Нить на запястье натягивается, мешает. Злится чернота за спиной, и огонек свечи жалобно трепещет.

– Да что же это?.. Ну, открывайся, открывайся!..

Круглая ручка повернулась под ладонью. Едва не выронив свечу, я метнулась в сторону, в открывшийся проем, и тут же захлопнула за собой дверь. Щелкнула задвижкой и привалилась к двери спиной, стараясь не думать о том, станет ли обычный замок преградой для призраков мертвого города.

Не знаю, почему, но ожившие тени не хлынули внутрь сквозь стены и щели. В небольшом рабочем кабинете, скукожившись за старым письменным столом, прямо на полу, я слышала, как они скребутся в дверь, как дергают за ручку, пытаясь открыть… Новая свечка, пристроенная в стаканчике для карандашей, горела неровно, искрила и быстро плавилась, и я не знала, происходит все это на самом деле, или всему виной воображение, оживившее страхи. На окна старалась не смотреть – помнила, что нахожусь на шестом этаже, и боялась увидеть силуэт за стеклом: тогда точно сойду с ума.

Ночь была долгой… За дверью шуршало и скрежетало. И шепот едва различимый: «Отдай, отдай», – так тихо, что непонятно – правда ли я это слышу, или только кажется. Прячась между столами – и от тех, кто в коридоре, и от тех, кто за окном – я сидела, обхватив руками голову, и изо всех сил пыталась проснуться. Ругала Ариса – шепотом, сквозь слезы, и больше всего на свете хотела, чтобы сейчас, вот прямо сейчас он оказался рядом.

Страх вымотал, забрав последние силы. Улегшись на пол, я смотрела на огонек.

«Продержаться… Только продержаться до рассвета»…

В ушах гудело от усталости, и назойливый шум, доносившийся из коридора, сделался глуше, а после я и вовсе перестала его слышать. Заменила гаснущий огарок новой свечой и, кажется, лишь на секунду позволила векам опуститься… А когда открыла глаза, небо за окном было серым и пасмурным. Уже рассвело, но солнце так и не выглянуло из-за низких туч.

Свеча не горела.

И снова коридоры, кабинеты, этажи…

Пусто. Но почти не страшно после ночи. Нить приходится то наматывать на запястье, то разматывать снова, петлями цепляя за ручки дверей. Желудок урчит от голода, но мысль о еде вызывает отвращение.

Что ж, еще немного. До верха. До последнего этажа. И все, и обратно. Серое небо смотрит в окна, и непонятно – то ли утро, то ли день, то ли вечер. Только бы управиться до ночи.

– Успею, – подбодрила я себя. – Всего два этажа осталось.

Одна из неприметных дверей открылась с легким скрипом, за ней вверх и вниз убегали узкие ступени, исчезая в кромешной темноте. Еще одна лестница? Следовало ожидать… Под прохладной металлической ручкой, на которой все еще лежала моя ладонь, виднелось круглое отверстие с оплавленными краями. Наконец-то! Но неужели туда? Как темно!..

Огонек вновь зажженной свечки едва освещал крутые ступени. Выход на последний, девятый этаж оказался закрыт, и я пошла вниз. Между четвертым и третьим упала и долго собирала по ступенькам выкатившиеся из сумки свечи, стараясь не смотреть по сторонам, в норовящую обнять густую, черную тьму.

Второй, первый этажи – здесь уже была, ничего интересного.

Минус первый этаж. Дверь закрыта, неработающие телекамеры требовательно смотрят объективами.

Минус второй. Та же картина. И еще табличка у лестницы: «Курить запрещено».

Минус третий. Дверь приоткрыта. Вместо замка – дыра и застывшие потеки металла. Мне сюда.

Длинный коридор теряется в темноте – света от свечи не хватает, чтобы увидеть, где он заканчивается. На потолке – множество погашенных ламп, камер наблюдения, датчиков пожарной сигнализации. И двери: в боковых стенах и впереди. Их очень много, вероятно исследователи заботились, чтобы оградить свои лаборатории от всего внешнего мира. Не впустить охотников за секретами. И не выпустить неожиданную опасность. Странно: ведь умные, образованные люди, должны понимать, что дверь не всегда может стать достаточной преградой. Даже такая массивная, как те, что попадаются мне на пути. Они не помешали перенести весь город Иванцово в другой мир. Они не остановили того, кто прошел здесь раньше, расплавив запоры. Интересно, он шел, как и я, вниз, в поисках шара желаний, или же, запертый в подземных лабораториях института, выбирался наверх? Оставалось надеяться, что интуиция меня не подвела, и, следуя уже кем-то пройденным путем, я попаду именно туда, куда нужно.

Тени шептались за спиной, но уверенность в выбранном пути помогала не обращать внимания на их голоса. И не думать о тех, кто ждал снаружи. Миновав очередной поворот, я остановилась. Впереди, за прозрачными, слегка приоткрытыми створками, горел свет.

Может, аварийное освещение? Тогда где-то должен быть работающий генератор. Или это новые уловки здешних обитателей? Заманивают?

Выбор был невелик: либо туда, либо назад. Я погладила Всемилов пояс, заискрившийся под ладонями, и задула свечу.

Помещение оказалось просторным, высоким, с бирюзово-белыми стенами, вдоль которых на столах и стеллажах стояли какие-то приборы. Ни один не работал. И лампы не горели. А свет исходил от нескольких парящих под потолком голубоватых огоньков. В центре помещения, на круглом столе, рядом с блокнотами и карандашами, лежал небольшой стеклянный шар. И под его прозрачной поверхностью искристыми блестками мерцал сгусток серебристого тумана.

Нашла!

Не может быть, я его нашла!

Значит, не напрасно все было, не напрасно: и поход к Дикому Полю, и путь через Пустошь, и эта долгая-долгая ночь в мертвом городе…

Пальцы сжали серо-голубую нить: подергать за нее я не решалась, чтобы не порвать об острый выступ какой-нибудь покореженной двери, но надеялась, что там, на другом конце, мою радость почувствуют. Переступив порог, я прошла между створок и остановилась у стола. Протянула руку, не решаясь коснуться: вдруг уроню? Нет, надо осторожно, сразу в сумку.

Вынула топорик, сверток с куклой, свечи, еду, положила все это рядышком, на стул, и снова потянулась к стеклянному шару.

– Он уже использован.

Голос – отчетливый, резкий – напугал до полусмерти. Я вскрикнула, и в этот раз эхо ответило мне с готовностью, словно соскучившись по громким звукам.

Человек сидел в кресле, чуть в стороне от входа, так, что его не видно было от дверей. И, похоже, он был настоящий.

– Как ты сюда попала? – незнакомец чуть подался вперед. – Говори правду. И тогда, может быть, не умрешь.

Я молчала. Просто не знала, что и как ему ответить.

Он усмехнулся, откинулся на спинку кресла.

– Имя?

– Марина, – я достаточно познакомилась с законами этого мира, чтобы не называть свое имя кому попало.

– Хорошо, Марина. Мне без разницы, как тебя зовут на самом деле. Как ты сюда попала?

– Не знаю.

– Неужели? – он сердито прищурился, и на лбу обозначилась глубокая складка.

– Я пришла сюда через город.

Мужчина вздохнул, собирая остатки терпения.

– Как ты попала в город, Марина?

Отмолчаться не вышло – у пальцев незнакомца засияли огоньки, такие же, как и под потолком, только меньше, а выражение лица стало угрожающим.

– Перелетела через овраг, – призналась я. После долгого молчания слова давались с трудом, и очень сложно было поверить, что в пустом городе, в здании, по которому я блуждала уже много часов, где провела ночь, прячась от хищных теней, все это время был кто-то еще.

– Умеешь летать? – он как будто не удивился. – А еще отдаешь силы только по собственному желанию, и лишь поэтому до сих пор жива. Верно? Полезное умение, – его пальцы сжали подлокотники. – Как ты собираешься вернуться? Говори!

Он был похож на ворона. Огромного сердитого ворона, который собирался склевать мелкую букашку. И сделал бы это очень быстро, без малейшего сожаления.

– По нитке, – призналась я.

– Так вот для чего эта веревка…

Он поднялся резко, схватился за мою нить и тут же отскочил. Тряхнул рукой, словно обжегся. Попробовал еще раз и отступил.

– Вот как! – тонкие губы растянулись в гаденькой ухмылке, незнакомец вновь опустился в кресло. Разглядывал меня, а я – его. На вид этому колдуну можно было дать от тридцати до сорока лет. В каштановых волосах пробивается седина, глаза темные, лицо вытянутое, с острыми скулами. Бледное и усталое. Одет, как щеголь, в фиолетовое с серебром, на пальцах – перстни с большими камнями, под воротом богато расшитой блузы поблескивает цепочка.

– Ну-ка, скажи, Марина, ты пришла сюда за этим? – он указал на шар, лежащий на круглом столике. – Если да, то вынужден разочаровать: на него уже загадывали желание. А других шаров здесь нет.

Верить незнакомому колдуну на слово я не собиралась. Просто пожала плечами.

– Правильно, Марина, никому нельзя верить, – одобрил он. Вытянул руку, указывая на темный проем в дальней стене. – Можешь пойти и поискать. Там еще одна лаборатория. В ней проходили эксперименты, из-за которых этот город и оказался здесь. Но от стекляшек остались лишь осколки. Иди, если хочешь, и проверь. Это не займет много времени.

Он подпер кулаком подбородок, приготовившись ждать. Не хотелось, чтобы этот колдун оказался за спиной: еще нападет. Или нить порвет. Но так запросто мириться с тем, что зря пришла в заброшенный город, и возвращаться с пустыми руками я не собиралась. Стеклянный шар со стола я на всякий случай спрятала в сумку. Положила обратно свечи, буханку хлеба, подняла завернутую в полотно куклу.

Сверток дернулся, выпал из рук и зашевелился на полу. Подарок Василины выпутался из ткани, поднялся на мягких тряпичных ногах и встал, запрокинув круглую голову, торжествующе скалясь нарисованной улыбкой на изумленного колдуна.

Опомнившись, я потянулась за куклой, но незнакомец вдруг наклонился и схватил страшилку первым.

– Какая прелесть! – он осматривал уродину с восхищением, словно изящную безделушку. – Где взяла?

– Одна знакомая подарила.

– А как зовут твою знакомую?

Врать я не стала:

– Василина.

– Хм, – он прищурился. – Впрочем, имя можно и поменять. Сейчас проверим.

Положив куколку на левую ладонь, колдун запустил длинный костлявый палец под ворот ее скромного синего платьица, дернул. Ткань порвалась с негромким треском, показалось мягкое туловище, смотанное из каких-то обрывков и лоскутков. Незнакомец копошился в них, и, удовлетворенно хмыкнув, вытащил что-то маленькое, продолговатое, размером не больше моего мизинца. Присмотревшись, я поняла, что это – еще одна кукла в виде спеленатого цветастой тряпочкой малыша, перевязанного красивой зеленой ленточкой. Его миниатюрное личико было искусно вышито цветными нитками.

Такая вот матрешка.

Растрепанная кукла в порванном платье упала на стол. Нарисованные глаза безучастно смотрели в потолок, кривой рот по-прежнему улыбался. Колдун снова сел в кресло, держа перед собой на ладони тряпичного младенца.

– Алика, – позвал он тихонько.

– Здравствуй, Викт Ор, – послышался вдруг голос Василины. Имя она произнесла как-то странно, с ударением на «о». Я нервно оглянулась, но почти сразу сообразила, кто, вернее – что разговаривает с колдуном. – Я знала, что эта кукла рано или поздно попадет к тебе.

– Я тебя искал.

– Зачем? Неужели, хотел извиниться? – послышался короткий смешок. – Ладно, братец. Я давно не сержусь. Слишком изменилась с того времени.

– Рад слышать, – в улыбке колдуна горечи было больше, чем веселья. – Значит, я зря беспокоился.

– Верно, – вышитое лицо оставалось неподвижным, но пестрый сверток по-прежнему говорил голосом Василины. – Я подарила тебе этот мир, и знаю, что ты добился всего, чего хотел. Я тоже. Я живу так, как никогда не смогла бы жить там. Не ищи меня больше.

Мужчина вздохнул.

– Как скажешь.

– Я чувствую, как ты умираешь, Викт Ор…

Колдун сморщился, отчего его нос и впрямь стал похож на вороний клюв. Посмотрел на меня.

– Ты хотела еще поискать? Иди!

Один из повисших под потолком огоньков поплыл к темному проему, и я, не желая мешать беседе, пошла за ним.

Похоже, колдун не обманывал: в следующем помещении других дверей не было, а на полу действительно валялись осколки тончайшего стекла. Они хрустели под ногами, словно иней, и каждый раз этот звук заставлял вздрагивать. Надежды узнать хоть что-нибудь из документов не увенчались успехом – здесь просто не было бумаг, а компьютеры, естественно, включить не удалось. Поэтому ходила я недолго – ровно столько, чтобы дать колдуну поговорить с Василиной без свидетелей. Не то чтобы мне было не любопытно, просто не хотелось злить того, кто мог помешать мне вернуться.

Назад мы шли вместе.

Колдун сам позвал меня, когда вдоволь наговорился – видно, ему не терпелось выбраться из города. На нить, обмотанную вокруг моей руки, он поглядывал с интересом, и обязательно отобрал бы, если б мог. Дорогу по подземным коридорам нам освещал плывущий над головами голубой огонек, но на полпути он стал тускнеть, пришлось достать свечу.

Наконец мы выбрались на лестницу. Колдун ворчал, потому что выход на первый этаж оказался не заперт, просто очень уж туго открывалась дверь, да и спрятана была так, что снаружи я приняла ее за вход в подсобку. Только мне надо было возвращаться тем же путем, что и пришла, а в ответ на предложение подождать внизу, на проходной, Виктор лишь крепче ухватил меня за руку. Он то и дело спотыкался, тихо ругаясь сквозь зубы. Свеча в захваченном из лаборатории стаканчике догорела и погасла, пришлось достать новую. Я наскоро пересчитала те, что остались, и в который раз мысленно поблагодарила Горыныча за запасливость: свечей хватит надолго.

Свежий воздух показался особенно вкусным и желанным после душных подземелий, долгого подъема впотьмах до восьмого этажа и торопливого спуска. Рассеянный свет разливался над городом, небо пасмурное, хмурое, словно поздней осенью, и лишь тускло-зеленая листва напоминает о времени года. В парке пусто – ни следа той толпы, что приходила ночью под крыльцо.

– Интересно, сейчас утро или вечер? – колдун хмуро поглядел на небо. – До ночи можем не успеть… Надеюсь, ты не боишься темноты? Хотя, какая разница?..

Выходя из лаборатории, он захватил свой плащ, висевший на спинке кресла, и теперь накинул его на плечи, закрепив блестящей застежкой. Растрепанную куклу тоже взял с собой. Обеих кукол.

– Сейчас пойдем по аллее. Эти гады не ходят дальше ограды, боятся.

– Какие гады? – изумилась я.

Те, о ком я подумала, ночью подобрались к самому крыльцу. А уж если вспомнить живые тени в коридорах, так можно лишь удивиться, что Виктора они не тронули.

– А ты разве не встретила их по дороге? – он прищурился, плотнее завернулся в плащ. – Они похожи на людей, только…

– Серые, – пробормотала я.

– Верно, – страх, прозвучавший в моем голосе, его позабавил. – Их не стоит бояться. Просто не обращай внимания. Главное, с ними не говорить.

Мне вспомнилось, как у калитки я уговаривала этих существ уйти. И невесело усмехнулась – вот почему они пошли за мной дальше – к самому зданию, а может и внутрь.

– Что? – колдун резко развернулся. – Ты с ними говорила?

– Вроде того.

В темных глазах полыхнула ярость, а вот голос прозвучал на удивление спокойно.

– Сама виновата. Если они не захотят тебя выпускать, я отрежу тебе руку вместе с ниткой, понятно?

Возражать, объясняя, что это ему не поможет, я не стала. Испугалась, что колдун просто назло решит попробовать.

У калитки серых не было, но из проулка выбрались две огромные ящерицы и сопровождали нас вниз по улице. Молодые липы и клены обрамляли мостовую, под их кронами густеющие тени на асфальте казались чернильными кляксами. Они медленно, плавно меняли свои очертания, их щупальца выползали на дорогу, но мы шли ровно посередине, по полустертой двойной полосе, и дотянуться до нас им было сложно.

Высокая металлическая ограда ботсада тянулась вдоль улицы. Я ожидала увидеть за ней спящие тюльпаны, но там, где еще вчера пестрели такие неожиданные для середины лета цветы, теперь торчали одинокие кусты вездесущей амброзии и покривленные низкие заборчики с облупившейся краской.

У старенькой акации под самой оградой стояла женщина.

Я вздрогнула, остановилась, не сразу сообразив, что вижу перед собой не человека, а одного из тех призраков, которые напали на меня у калитки института, но Виктор больно дернул меня за руку, увлекая вперед.

Ящерицы все так же держались на расстоянии, а серые фигуры, которые в сумерках можно было принять за людей, постепенно собирались у тротуаров и тоже шли за нами. Медленно, отставая. Но впереди, у стен уснувших домов и под деревьями, нас ждали другие. Такие же безжизненные тени. Я видела их просительно вытянутые руки, ощущала чужую горечь и злобу. В тишине заброшенного города все отчетливей слышался шепот:

– Отдай. Отдай…

Улица изогнулась. Ботсад остался позади. Теперь по обе стороны – невысокие дома, и в каждой тени, в каждой арке – застывшие в ожидании фигуры.

– Отдай, – шелестели голоса.

– Отдай! – требовали.

– Живая! – негодовали. – Поделись!

Здание автовокзала у перекрестка. Серая толпа на улице. Вчерашняя девушка-самоубийца и мужчина с пистолетом в опущенной руке. Ватага мальчишек-школьников, женщина с коляской. Взгляд, полный укора и зависти.

– Живая! Поделись!

Я все думала спросить у Виктора – а слышит ли он эти голоса? И молчала.

Небо неумолимо темнело. Бледный рог месяца вынырнул из-за туч и спрятался. Сумерки сгущались, тени становились смелее. Живое тепло притягивало их, звало, выталкивало из-под деревьев, из-под карнизов на открытую слабому свету дорогу. Ящериц они больше не боялись. Холодной волной следовали попятам, обходили, пытаясь окружить, и пояс Всемила, потускневший, словно вывалянный в пыли, уже не отзывался искрами.

Мы пошли быстрее. Я едва успевала сматывать нить. Может, и побежала бы, но спутник, вцепившись в мой локоть, не давал вырваться вперед. Видно, считал, что спешить ни к чему.

Он ошибся.

Серые преградили нам путь на проспекте. Колдун отмахнулся от первых двух – и тут же навалились другие. Холодные руки хватали за одежду, прижимались к коже, забирая тепло. Я отбивалась, забыв про Виктора, но серых оказалось чересчур много. Меня повалили на асфальт, словно спрятали в леденящем коконе.

– Живая! Отдай! – слышалось отовсюду.

Я сообразила обнять сумку, закрыть ею лицо, но вытащить топор или спички не получалось.

– Отдай! Отдай! – в голосах слышалась злая радость. Холод сковывал, тело становилось слабым, вялым. Ужас уступал место безразличию.

– Отдай!

Что отдать? Путь берут что угодно, не жалко.

Сопротивляться? Нет. Прижаться к асфальту и лежать, слушая заунывную колыбельную мертвого города…

Гул убаюкивал, чужие руки замерли, опасаясь упустить хоть капельку тепла. Множество ног перед моими глазами – в туфлях, босоножках, грубых сапогах и пляжных вьетнамках – слились в одну грязно-серую массу, и на их фоне ярким пятном появилась малюсенькая фигурка в синем платье.

Тряпичная кукла, после знакомства с Виктором потерявшая свой скромный и опрятный вид, неуклюже переваливаясь, протопала мимо моего лица. Остановилась. Ее нарисованные глаза над улыбающимся ртом смотрели на меня. Или только так казалось? Потом кукла подняла голову.

В тот же миг серые заметили новую жертву. Оставив нас с Виктором лежать на земле, с радостным вздохом набросились на куклу, не умевшую защитить от них свою маленькую жизнь. Мгновение – и жадные призраки заброшенного города скрыли под своими телами скромный подарок колдуньи Василины.

Виктор опомнился первым, сцапал мою руку и рявкнул:

– Вставай!

Бежала я из последних сил. Арисова сумка здорово мешала, колдун двигался все медленней, то и дело повисая на моей руке. Над решительно сжатыми губами Виктора темнели ручейки крови.

– Скорее! – прикрикнула я.

Колдун только рыкнул, но ускорил шаг. Проспект заканчивался. Вот киоск, в котором я пыталась достать карту. Вот знакомые витрины. Уже совсем недалеко! Я упала, услышала, как зло ругается Виктор: он тоже не удержался на ногах. И сразу от тротуаров тени поплыли к нам.

– Живые! – шипели голоса. – Живые!

Силуэты вытягивались, изгибались, меняя очертания…

– Не смотри! – колдун больно дернул меня за руку. – Не смотри! Не слушай их! Вперед!

Сам подняться он не смог – все силы его уходили на то, чтобы не выпустить моего запястья. Пришлось помочь ему и буквально волочь за собой по разбитому асфальту.

Сквозь туман, встающий стеной перед нами, виднелась незнакомая улица: вымощенная булыжниками дорога уходила вдаль, и окна домов светились уютным желтоватым светом. Нить, соединявшая меня с теми, кто остался у башни, все так же висела в воздухе, слегка натянутая, и обрывалась, исчезая на границе Иванцово и того, другого города.

– Не обращай внимания! – крикнул колдун. – Иди!

Чужой город пропал, сменился степью, степь подернулась рябью – и вот перед нами темные горы, гребень острых вершин поднимается к небу.

– Вперед! Скорее!

Я подергала за нитку и едва не вскрикнула, почувствовав, что мне отвечают. Зажмурилась. Шагнула.

Крылья – огромные, пылающие – раскрылись за спиной, рывком подняв вверх. Запахло горелым. Колдун, зашипев от боли, крепче ухватился за меня, сдавил ребра, мешая дышать. Внизу проплыла чернота оврага, показался мост. Человеческая фигура отсюда виделась маленькой, но в руках стоящего на мосту голубоватым мячиком лежал клубок, и натянутая нить соединяла меня с ним.

Камни приближались. В тот миг, когда ноги коснулись опоры, крылья пропали. Я не удержала равновесия, и мы упали. Колдун ударился спиной о бордюр и, наконец, разжал руки.

Я откатилась в сторону, попыталась встать, но не смогла даже поднять голову. И прижалась щекой к холодному камню.

Руки Ариса перевернули меня на спину, лицом к усыпанному звездами небу:

– Женька!

Улыбаюсь.

Я все-таки вернулась.

Человек, которого Василина, а вернее – ее кукла, назвала Виктором, приходил в себя, но подниматься не спешил. Всемил подошел к нему и связал руки бечевкой.

– Думаешь, меня это удержит? – Виктор удивленно приподнял брови.

– Думаю, да.

Лежать на камнях мне недолго пришлось: Горыныч поставил на ноги и, придерживая за плечи, чтобы не упала, вглядывался в мое лицо, а потом обнял крепко, до хруста в костях, что на мгновение стало нечем дышать. И не отпускал, пока Всемил не подошел к нам, чтобы забрать свой пояс. Огненный сам развязал узел, и в его руках алый шелк стал ярче, а в золотом шитье засияли искры.

– Нашла? – спросил.

Мамочки, а про шар-то я и забыла! Схватилась за сумку и, нащупав округлую поверхность, вздохнула с облегчением: целый. Бережно вынула свою добычу, таинственно мерцающую серебром.

– Нашла, – и затаила дыхание.

Арис взял шар из моих рук, заглянул в него, повертел.

– На него уже загадывали желание.

Значит, правда…

– Может, он нам пригодится, – глаза пекло от подступивших слез, я смотрела, как Арис заворачивает шар в лоскуты, оставшиеся от его новой рубашки после полета в лапах змея. – Если на него еще раз загадать желание… Или лучше разбить?

Огненный улыбнулся.

– Хочешь попробовать?

Пальцы Горыныча сильнее сдавили мне плечо.

– Даже не думай, – негромко предупредил он.

– Тогда предлагаю продолжить разговор в более приятной обстановке, – Всемил сделал приглашающий жест рукой, глядя на пленника. Тот с трудом поднялся, цепляясь за каменную ограду, и, пошатываясь, пошел к башне. Я провожала его взглядом, вздрогнула, когда два силуэта скрылись в черноте за приоткрытой дверью. И ахнула испуганно, почувствовав, что ноги оторвались от земли. Сперва решила, что падаю… Оказалось, меня подняли на руки.

Возражать не было ни сил, ни желания. Только зажмурилась, уткнулась лицом в ворот Арисовой рубашки, когда проходили под высокой аркой, ныряя в темноту.

Под каменным потолком сияла, переливаясь радугой, гроздь перламутровых шариков, освещая широкое помещение со столиком, креслицами и накрытой дорогим покрывалом кроватью. Лечь бы прямо на винно-красный шелк и заснуть… Я устроилась в изголовье, прислонясь к резной высокой спинке, и отвлеченно наблюдала, как Горыныч осторожно и очень медленно сматывает клубок, распутывая нить на моем запястье.

За окном чернела ночь. Тень за громоздким платяным шкафом казалась похожей на женский силуэт, и я старалась не смотреть в тот угол. Чувствовала пристальный взгляд Горыныча, но не готова была ни ответить на него, ни сделать то, чего он, без сомнения, ждал – хоть что-нибудь рассказать. Молчание становилось все невыносимей. Неизвестно, куда Всемил повел пленника, но их слышно не было, и тишина одинокой башни давила на плечи, сплетая узоры чьих-то таинственных голосов и далеких, печальных песен. Уши закрыть, что ли? Ведь не поможет…

– В детстве я знал азбуку Морзе, – сказал вдруг Горыныч. – Но забыл напрочь.

Тишина отступила. Чужие голоса смолкли, и я вдруг смогла расслышать смех Всемила – где-то наверху, наверное, в том пустом зале.

– Я ее тоже не знаю.

– Да? Я думал, ты пытаешься что-то передать…

Кончик нити все еще был обмотан вокруг моего запястья, а мягкий серо-голубой клубочек лежал у Ариса на ладонях.

– Почему ты меня не предупредил?

– А что бы изменилось?

Неужели, правда, не понимает?

– У меня было бы время подумать. Решиться.

– У тебя было бы время по-настоящему испугаться.

Возразить было нечего. Разве можно объяснить, что, сделав выбор самостоятельно, я могла бы, по крайней мере, гордиться своим поступком? Знать, что решилась на опасность ради чего-то более ценного, чем одна-единственная жизнь?

Хвостик шерстяной нити соскользнул с ладони. Отчего-то вдруг стало холодно. И тень за шкафом как будто немножечко выросла.

А еще снова этот запах гари! Откуда?

– Воняет, – пожаловалась я, – словно паленой шерстью. Или мне опять кажется?

– У тебя волосы обгорели.

Я удивленно подняла руку к волосам: да, точно – хрупкая проволока осыпается пеплом в ладонь. Наверное, задело подаренными Всемилом огненными крыльями. Что ж, по крайней мере, не галлюцинация, не напоминание о том утре, когда Максим пытался прорвать кольцо стражей, отдав тварям Пустоши чужую жизнь и поплатившись своей.

Веки отяжелели, глаза норовили закрыться. Но эта тень за шкафом и пугающе черный проем окна… Я сползла на кровать, закуталась в покрывало, ничуть не смущаясь, что пачкаю дорогую ткань своей пыльной одеждой. Ничего, накроюсь с головой, спрячусь, и буду надеяться, что Горыныч, уходя, не выключит свет. Не просить же его остаться, в самом деле?..

– Я посижу здесь, – негромко сказал Арис. – Ты не против?

В коридорах института было темно, и в тишине не слышались шаги, но чей-то шепот – глухой, невнятный, словно звук дыхания – приближался и становился все громче. Тени ползли по стенам, по закрытым дверям, постепенно заполняя вестибюль, освещенный заглянувшей в окна луной.

– Живая! Живая! Отдай!

Бежать некуда, только прижаться спиной к холодному стеклу и ждать, ждать… И не говорить с ними! Ни за что не говорить!

Но когда стекло за спиной хрупнуло, словно проломившийся лед, крик вырвался из горла, и тени жадно бросились вперед. Вниз…

– Женя! Женя, проснись! Женька!

Тьма ночи над мертвым городом сменилась горячим рыжим светом под веками. Мгновение я пыталась понять, где нахожусь. Сердце прыгало в груди от страха. Открыв глаза, я тут же зажмурилась – не от слишком яркого света люстры под потолком, а потому что увидела, как тень медленно движется по стене от шкафа, приближаясь к кровати.

– Женька!

Прикосновение ладони к волосам было таким знакомым. Я ухватилась за эту ладонь, сжала пальцами, впитывая чужое тепло. Позволила Арису обнять себя и, забыв об обиде, убаюкивала страх чужим дыханием, согревавшим мне затылок.

Что-то скрипнуло.

– Не спишь, братец?

– Уйди, – хрипловатый голос Ариса прозвучал над самым ухом.

На такой ответ Всемил мог обидеться, но… все-таки ушел, с легким скрипом притворив за собой дверь.

И снова тихо.

– Спи, – сказал Арис и легонько коснулся губами моего виска.

Так пробуют, нет ли жара… Только было что-то еще в этом прикосновении, что заставило затаить дыхание, замереть, пока Арис не отстранился. Казалось, теперь он смотрит мне в лицо. Знает ведь, что не сплю. Потом лег рядом.

А я все держала его за руку и почему-то ждала, что он скажет: «Прости».

– …и пусть поторопится, если хочет успеть на чашечку кофе!

Звонкий, бодрый голос заглянувшего в комнату Всемила прогнал сон.

Солнце давно взошло, но сине-серое небо казалось темным из-за яркого света люстры, которую так и не выключили. Арис сидел у изголовья, как и несколькими часами раньше, упершись локтем в подушку. Его ладонь лежала на моем плече, но соскользнула, стоило пошевелиться.

Я вспомнила ночной кошмар и то, что было после. Наверное, тоже приснилось. Только на левом виске все еще ощущалось тепло от того прикосновения.

– Мы что, уходим?

Арис глянул на приоткрытую дверь, за которой еще слышались шаги Всемила.

– Он здесь слабеет. Если задержимся дольше, он не сможет провести нас через Пустошь.

– Ясно.

Пришлось подняться. Голова кружилась, но я старалась меньше опираться на локоть Ариса, и больше – на собственные ноги. Кое-как добралась до двери, и, заметив краем глаза движение, обернулась.

Тень стояла за складками балдахина – тонкая, длинноволосая девушка, чем-то похожая на ту, которая в облике Алины пришла вместе с Максимом к Пустоши.

Стоило тряхнуть головой – видение исчезло, но в тенях по-прежнему угадывались очертания женской фигуры.

– Что там? – послышался голос Ариса над ухом.

– Ничего, – испуганно ответила я. – Ты ведь ничего не видишь… странного?

Он покачал головой.

– А ты?

Вздохнула.

– Нет.

В огромной, выложенной черной плиткой, ванной комнате было прохладно и темно. Светильники зажглись по хлопку, но их приглушенный свет не мог полностью рассеять таинственный полумрак. Пару дней назад мне это не мешало, но теперь было как-то неуютно. Из большого зеркала в золоченой раме на меня смотрело перепуганное существо с сероватым лицом, украшенным несколькими ссадинами и синяком над бровью. И за спиною моего двойника водили хоровод чернильные силуэты, размытые и неясные.

– Арис…

Он все еще стоял в дверях.

– Арис, как ты думаешь… те, кто живут в городе, не могут выбраться сюда?

– Вряд ли, – пауза. – Кто там живет?

– Призраки. Серые тени, похожие на людей… Они… не то чтобы страшные, просто… с ними нельзя говорить. А я этого не знала…

Все это звучало слишком странно, но Арис видел в своей жизни достаточно, чтобы безоговорочно поверить в привидений на улицах мертвого города.

– Думаю, если б могли, то уже были бы здесь, – он кивнул на украшенное синяками отражение: – С кем дралась?

– С асфальтом, – честно призналась я.

– И кто кого?

– Он отделался легким испугом, – я сокрушенно вздохнула и попросила: – Принеси, пожалуйста, мой рюкзак.

Арис выполнил просьбу, но перед тем, как уйти, подергал дверную ручку, убедившись, что замка здесь действительно нет, и в ванной нельзя запереться. Получив свои вещи, я нашла чистую одежду, полотенце, сложила все стопочкой на высоком табурете и, забравшись под душ, скукожившись и крепко зажмурив глаза, пыталась вымыться «вслепую», а потом просто опустилась на колени, обхватила руками голову. Слез не было – только в груди пекло, да так сильно, что лучше б уж реветь.

Сговорились ведь за моей спиной… и все равно напрасно! И та девочка, превращенная колдовством в копию моей подруги, и Максим… Почему Арис так и не сказал никому о своих подозрениях? А вдруг Макс – всего лишь жертва чужого, более сильного колдовства? Ведь какая страшная смерть! Не каждый преступник заслуживает такого… А те серые в городе – там были и молодые, и дети. Неужели так много людей не успело вовремя уйти? И… долго будут преследовать меня видениями, прячась в каждой тени? Или я на самом деле вывела из города не только Виктора, но и кого-то или что-то еще?

Дверь открылась рывком. Кто там – я знала и не обернулась, лишь закрылась руками.

– Все в порядке, – проговорила через силу.

– Ты не отвечала.

Я почувствовала, когда Арис отвернулся. Не сразу.

Теперь он стоял по эту сторону двери, и, немного успокоившись, я наконец-то разглядела, что черные силуэты, замершие в дальних углах – только тень от все тех же злополучных светильников. Сполоснулась наскоро, оделась. И замерла, снова учуяв знакомый запах паленого волоса.

В следующий раз Арис обернулся, услышав лязг ножниц. Посмотрел на мои коротко обстриженные волосы, на пряди, лежащие на полу. И – снова этот взгляд, словно проверяет, не тронулась ли умом…

Я не выдержала – шагнула к нему, намереваясь… ударить? Но вместо этого попросила почему-то:

– Выключи свет.

Он не стал спрашивать – зачем, просто хлопнул ладонями. Дважды.

Тьма навалилась мгновенно – густая, холодная, но прежде, чем я успела по-настоящему испугаться, меня взяли за руки.

– Здесь больше никого нет. Смотри.

И лишь тогда мне хватило смелости обернуться и посмотреть туда, в темноту.

Тихо. Неподвижно. Пусто? Значит, это пережитый страх рисует в тенях образы и силуэты?

Колени подогнулись, я прислонилась к плечу Горыныча, пряча накатившую вдруг слабость. Он крепче прижал меня, зарывшись пальцами в остриженные волосы, и я зажмурилась, растворяясь в тепле и неожиданной ласке, почудившейся мне в этих прикосновениях. Обижалась, все еще обижалась, хотя спросили бы – все равно бы пошла. Только – правда, дольше бы боялась.

Громкий звон посуды на кухне прогнал наваждение. Я попыталась отстраниться, тряхнула головой, отгоняя мысли о том словно приснившемся поцелуе. Может, Арис действительно проверял, нет ли у меня жара? Да, скорее всего, так и было.

– Всемил прав, – сказала. – Раз уж пришли, глупо было не попробовать… Жаль только, что мы здесь ничего не нашли. Зато теперь знаем, что шара желаний в Иванцово нет.

– Это верно, – согласился Арис.

– И можно встретиться с Алинкой и Леоном… Кстати, – я встрепенулась, посмотрела на Ариса и едва не отпрянула – слишком уж близко оказалось его лицо, – как мы их найдем?

– Выйдем за границу и позовем Буся. Пускай ищет.

И голос – близко. Можно поднять руку – и коснуться его губ…

– Жень…

Высвободив руки, я встряхнула волосы и попыталась улыбнуться.

– Ладно, идем. Кто-то обещал мне кофе.

В кухне нас уже ждали Всемил и Виктор. Все, кроме Огненного, оказались жутко голодными, даже наш пленник. Всемил заверил, что колдун ничего не сможет нам сделать, и ему разрешили хозяйничать.

– Я всегда считал, что в уютной обстановке, за чашечкой кофе, беседовать намного приятней, – сказал Виктор, наливая в вынутую из буфета перламутровую чашку ароматную жидкость. Передал мне кофейник. Горыныч хотел было отсоветовать пить, но Всемил успокаивающе покачал головой:

– Отравы нет.

Виктор бросил внимательный взгляд на огнеглазого – видно, до сих пор пытался понять, кто же перед ним. Но спрашивать не стал. Чуть раньше, пока колдун возился у плиты, заваривая кофе, Всемил сообщил нам, что это и есть хозяин башни. Он ушел в город до того, как Иванцово окружил туман, и выйти без путеводной нити не смог бы. По крайней мере, выйти сюда, к башне, а не в один из тех миров, что виделись нам из города за клочьями черного марева. Но колдун оказался упрямым: не только выжил там, но каким-то чудом смог дождаться меня.

Наевшись, я молча потягивала горячую горько-сладкую жидкость. Виктор откинулся на спинку стула и сыто улыбался, а мне подумалось, что ему стоило огромных усилий сдержаться и не наброситься на еду тогда, в лаборатории, когда я вытаскивала из сумки хлеб и другие Горынычевы запасы.

– Как вам мое жилище? – осведомился наш пленник как ни в чем не бывало. – Я смотрю, вино вы тоже оценили. Между прочим, коллекционный экземпляр. Достал в аномалии прошлым летом.

Заметил, оказывается, откупоренную бутылку.

– Где другие колдуны? – спросил Арис. – Здесь, в башне, вас было трое или четверо, – подумал и добавил: – Так говорили.

– Вот-вот, – поддакнул Виктор и прихлебнул кофе, щурясь от удовольствия. – Говорили… Разве вы видели здесь три или четыре спальни? Нет, башню я построил для себя. А слухи распустил, чтобы люди не заметили исчезновения… моих коллег.

Я вспомнила рассказы о том, что во главе колдунов, тайно договорившихся с князем, стояли четверо очень сильных чародеев. Что ж, церковники любят говорить, что зло пожирает само себя. Так оно и вышло. Один из этой четверки захотел стать самым главным и убрал с дороги остальных.

Виктор догадался, о чем я подумала. Улыбнулся снисходительно, наклонив голову набок.

– Они оказались весьма скучными и неинтересными людьми.

– А откуда вы знаете Василину?

– Ее зовут иначе. И она – моя сестра.

– Сестра?

А я уже придумала себе романтичную историю про двух влюбленных… и прочие глупости.

– Почему же она от вас пряталась?

– А вот это, дорогуша, уже не твое дело!

Сказал – как по носу щелкнул. Я уткнулась взглядом в чашку.

– У него исключительно мирные способности, – мягко, словно ни к кому не обращаясь, сообщил нам Всемил. – Этот человек всегда чувствует неправду.

Взгляд колдуна стал колючим – еще бы, выдали его тайну, теперь не поблефуешь. Вот и получил за «дорогушу»!

– Что ты делал в городе? – спросил Арис.

– Ждал, – равнодушно бросил Виктор.

– Ты искал там то же, что и она?

– Отвечай, – все так же мягко и миролюбиво посоветовал Всемил, но в его глазах полыхнуло пламя. – Не стоит зря тратить время.

Колдун вздохнул: ему хотелось еще немного поиграть в «Великого и Ужасного».

– Да, я пошел туда за шаром желаний, – произнес он после недолгого молчания. – Но нашел только один, использованный. И осколки разбитых шаров. Можете мне поверить, потому что если б я заполучил настоящий шар желаний, я бы не сидел здесь сейчас. И, наверное, в мире все было бы немножечко по-другому.

– Как ты хотел его использовать? – задал Арис следующий вопрос.

– Мне ничто не мешает соврать, – усмехнулся колдун. – Но я отвечу. Я бы навсегда оградил эти два мира друг от друга. Видите ли, я собирался жить здесь в свое удовольствие, но мне это не удастся, если весь мир просто перестанет существовать. С людьми, даже самыми гадкими, общаться все же приятней, чем с теми тварями, которые ползут из города.

Под нашими взглядами брат Василины невозмутимо сжевал бутерброд с сыром и повернулся к Горынычу.

– Скольких ты похоронил зимой?

Я вспомнила частые отлучки Ариса, пока мы с Алиной прятались в Осинках.

– Многих. Твои люди постарались?

– Они слишком жадные, – Виктор помешал миниатюрной ложкой в почти пустой чашке. – Знаешь, я даже удивлен, что ты до сих пор жив. Думал, охотники переловили уже всех, кто не спрятался как следует… Кстати, некоторые обещали мне привести тебя живым. За деньги, разумеется. Раз уж ты пришел, я могу выплатить тебе вознаграждение за доставку самого себя. Хочешь?

– Я и так возьму все, что мне нужно.

– Да-да, – согласился Виктор. – Не стесняйся. Кстати, раз на то пошло… – он сунул руку в карман. – Есть у меня одна вещица, которая тебя заинтересует.

Я ожидала увидеть какой-нибудь колдовской амулет или – если уж наш пленник пытается откупиться – драгоценность. Но в тонких, похожих на когти пальцах колдуна оказалась обыкновенная серебряная цепочка с подвеской в виде летящей ласточки.

– Эта вещь принадлежала жене раславского воеводы, а после – его сыну, – Виктор лукаво прищурился. – Узнаешь?

Горыныч молча протянул руку.

– И не спросишь – откуда? – усмехнулся Виктор. Цепочка покачивалась в его пальцах, мягко поблескивая. – Да, очень жаль, что тебя не было на новогоднем празднике в Раславе. Но ты, наверное, помнишь Ивора? Конечно же, помнишь… Он хвалился принести голову говорящего со змеями, но из его отряда никто не вернулся. Судя по всему, зимой охотились не только мои люди…

Пальцы Виктора разжались, цепочка упала на широкую Горынычеву ладонь. Арис поднес ее к глазам, рассматривая, и под огнями светильников крылья серебряной ласточки полыхнули алым.

– Вижу, ты тоже не боишься запачкать руки в крови, – проговорил Виктор.

Неясная тревога шевельнулась в сердце при этих словах. «Будто специально злит, – подумалось мне. – Но – зачем?» Обернувшись, я перехватила взгляд Огненного: удобно устроившись во главе стола и сложив руки на груди, Всемил молча наблюдал за происходящим, в светлых глазах плясали золотистые искры.

– Кровь смывается, – негромко произнес Арис.

Виктор улыбнулся:

– Новой кровью?

Горыныч хмыкнул, спрятал в кулаке серебряную ласточку.

– Водой.

На этот раз молчание воцарилось надолго. Виктор с неожиданным интересом разглядывал цветочный узор на блюдце, Арис с мрачной сосредоточенностью прятал в карман Леонову цепочку. И только Всемил невозмутимо и даже как будто с удовольствием наблюдал за двумя мужчинами, сидящими один напротив другого за широким деревянным столом.

Я допила кофе в гнетущей тишине, а потом, нарочно громко стукнув пустой чашкой о блюдце, потянулась за добавкой.

– Смелая девочка, – в голосе Виктора послышалось ехидство. – Мне вот любопытно, ты сама согласилась «идти туда, не знаю куда» или кто подтолкнул?

– Сама, – пробормотала я, хотя отвечать, явно, не стоило.

Виктор довольно хмыкнул:

– Тебе ведь сказали, я умею отличать ложь от правды… И не стыдно вам, мужикам, девчонку на такое дело снаряжать?

– Ты и сам не поступил бы иначе, – быстро произнес Огненный, чтобы ни я, ни Арис не успели ничего сказать. И улыбнулся. – Братец-то с ней идти собирался. Хоть я и предупредил его, что это – верная смерть. Не поверил, может?

«Значит, действительно думал, что мы пойдем вместе?» – я глянула на Горыныча, но тот уставился в чашку с таким вниманием, словно гадал на будущее по узору чаинок.

– Я попросил его не мешать, и, как видите, оказался прав, – Всемил поднялся. – Времени у нас немного, так что разговоры пока отложим. Ты, – глянул на колдуна, – иди за мной.

Виктор нехотя поднялся, покачал головой.

– Что-то я не знал, Горыныч, что у тебя есть братья.

– Значит, плохо работают твои подглядчики, – проворчал Арис, прищурился недобро: – Меня змеиным братом называют. Вот и подумай.

И снова под ногами мертвая земля. Стена тумана за спинами, впереди звездное яркое небо встречается с темной равниной. Изредка одинокие звезды срываются с небосклона, падают, прочерчивая на глубокой синеве яркий золотистый след. На них тоже можно загадывать желания, только вот сбудутся ли?

Змей, как и в прошлый раз, идет впереди. Ярко светится в ночи раскаленная чешуя, но не бушует, не пышет нестерпимым жаром пламя возле крутых боков. Хватит ли ему сил на эту дорогу? Ведь Пустошь не пощадит того, кто сам является воплощением жизни.

Горыныч мрачно поглядывает то на Огненного, то на колдуна, которому для надежности снова связали руки. То на чернильных тварей, ползающих в темноте на приличном расстоянии и оттого почти незаметных. У его пояса – Максимов меч в ножнах. На левом плече – сумка с завернутым в тряпки стеклянным шаром. Никому другому он эту ношу не доверил. За правым плечом болтается мой рюкзачок. Я собиралась нести его сама, но Арис не стал слушать возражений: возможно, ближе к границе мертвой земли ему придется нести не только рюкзак, но и меня. Хотя он и сам наверняка не успел отоспаться, ведь пока я ходила по мертвому городу – не сомкнул глаз, разматывая клубок. И, кажется, во время нашей ночевки в Диком Поле тоже. Держится, наверное, уже не на втором дыхании, а, скорее, на третьем. А может, привык вот так, без сна?

Виктор выглядит, пожалуй, бодрее и жизнерадостней остальных. Он испытал облегчение, поняв, что Всемил – не человек: считать себя пленником простых смертных, пусть даже колдунов, было унизительней, чем временно признать превосходство древнего и могущественного существа.

Звезды бледнели. И тускнела чешуя Огненного Змея. Она была уже не золотой, а просто желтой. Впереди виднелись неподвижные фигуры стражей. Мы решились на последний рывок и побежали.

Змей бежать не смог. Переваливаясь на птичьих лапах, он не успевал за нами, и, растрачивая силы, все быстрее слабел. Я попыталась коснуться его и поняла вдруг, что могу прижать ладонь к чешуе и не обжечься.

– Погоди.

Он остановился, я зажмурилась, передавая ему остатки сил, пока не опустилась на колени. Может, показалось, но чешуя стала немножечко ярче. Горыныч подхватил меня на руки и понес к границе мертвой земли…

Не успели.

Черные кляксы, не стесняясь, подбирались на расстояние нескольких шагов, плавно перетекали за нами, и, превратившись в огромных ящериц, бросились на Змея.

Отскочили.

Их бока пузырились, словно кипящее масло – для этих чудищ Огненный был еще слишком горячим. Но пропускать нас к границе твари не собирались. И приближались, понимая, что напасть на людей им уже ничто не помешает.

Змей окружил нас кольцом своего стынущего тела. Арис спустил меня на землю, вынул меч, но мы оба знали, что оружие против обитателей Пустоши бессильно. Виктор тихо ругался сквозь зубы, Огненный скалился, показывая длинные белоснежные клыки, из его пасти вырывалось угрожающее шипение, но ящерицы обступили его и просто ждали, понимая, что еще немного – и он не сможет защитить ни нас, ни себя. Прошла минута, другая. Одно из чудищ осторожно подобралось, коснулось боком змеева тела, отлетело в сторону, отброшенное ударом хвоста. Поднялось. Оскалилось угрожающе и торжествующе. Остальные твари поняли этот знак и пошли на нас.

Змей вздохнул почти по-человечески. И заревел, когда зубы гигантской ящерицы впились в его бок. В этот миг над нами огромными крыльями раскрылся серый плащ стража границы, и сверкнул молнией меч.

Двое покинувших пост стражей не справились бы с тварями, собиравшимися сюда со всей Пустоши, но прикрывали нас, подарив возможность уйти. Змей едва двигался, и Арис с Виктором, которому сняли путы с рук, волокли тяжелое тело, помогая ему преодолеть последнюю сотню метров.

Наконец, мы перешли невидимую границу. Огненный тяжело плюхнулся на землю, и в то же время за нашими спинами взвилась стая серых мотыльков – кто-то из стражей, а может, и оба только что погибли. Не знаю, можно ли назвать их живыми существами, но в одном сомневаться не приходилось: защищая нас, стражи ослабили кольцо. И теперь, когда чернота, живущая в мертвой земле, накопит силы, прорвать защиту границы будет легче.

Случилось это много лет назад.

Ефим из Вереша давно уже зарабатывал на жизнь тем, что выдувал из стекла посуду для небедных горожан и заезжих купцов, а также всякие диковинки вроде цветов, зверей или просто шаров с причудливо застывшими под прозрачной поверхностью каплями краски. Надо сказать, зарабатывал он немного – на жизнь без роскоши хватало, и еще чтоб мастерскую содержать. Скудные сбережения ушли бы без остатка, вздумай Ефим жениться. Мастер давно уже приглядывался к Настеньке с соседней улицы – девушке едва исполнилось семнадцать, семья ее богатством не славилась, да и сама невеста не такой уж красавицей была, чтобы пришлось за ее руку соперничать. Бойкая, хозяйственная. Такая бы и накормила, и одела, и в хате прибрала. Словом, жена была бы хорошая. И, думал Ефим, послушная: все-таки он мастер, а не молодик какой – с поля ветер. Вот только холостяцкая жизнь стеклодуву надоесть не успела, а еще была у него мечта – собственный цех создать. Все обдумывал он, как бы к этому делу подступиться, и деньги бы понадобились, те самые, что на женитьбу откладывал – других не было. Оттого и свататься он не спешил.

Так и шла жизнь Ефима ровной дорожкой. Родители Настасьи, разглядев в нем возможного жениха, уже и так, и этак подходили, намеками выспросить пытались: когда это мастер свататься надумает? Но однажды засушливым летом случилось у них несчастье: завистливый сосед поджег конюшню, а Настасья в то время внутри была. Ей бы выбежать, спастись самой – так нет. Успела девушка двух коней вывести, вернулась за старой кобылой Янушкой – и тут-то крыша конюшни обвалилась. Чудом спасли Настеньку, чудом выходили, только когда увидел ее после Ефим на улице – едва сдержался, чтобы не отвернуться. Лицо и руки девушки уродовали следы ожогов, а левый глаз закрывала темная повязка.

Родители Настасьи больше разговоров о свадьбе не заводили, да и Ефим молчал. Конечно, взять девушку-калеку в жены тоже выгодно: еще послушней будет, еще угодливей. Но не хотелось мастеру век вековать с уродиной, на которую и глянуть-то боязно. Так и не посватался.

Настасья после заходила разок для дядьки своего что-то купить – то ли кубки винные, то ли вазу для варенья… Неловко было стеклодуву. Молча вручил ей товар, плату принял. А девушка задержалась у прилавка, засмотрелась на стеклянные цветы. И вдруг попросила:

– Сделайте мне подарок, мастер.

В этот миг Ефим готов был отдать ей все что угодно, только бы она ненароком не вспомнила или не намекнула о несостоявшемся замужестве.

– Выбирай.

Голос его дрогнул. Настасья прищурилась единственным глазом и, протянув руку, взяла самый красивый, самый дорогой из товаров на прилавке – большой стеклянный шар с вихрями краски внутри.

Стеклодув перевел дыхание.

– Бери, бери… – стало легче как-то на душе. Все-таки он чувствовал себя виноватым перед этой девушкой, а дорогой подарок немного успокоил совесть. – Если что-то нужно будет – обращайся.

И кто тянул его за язык? Настасья поглядела на него так странно, словно мысли читала. И подумал Ефим: хорошо, что он все же на ней не женился, не стала бы эта девушка ему послушной женой.

– Все вокруг меня жалеют, – негромко сказала Настасья. – И никто не знает, что я каждый день благодарю Бога за случившееся. Теперь родители не станут неволить меня, чтобы я вышла за вас. Да и вам я теперь не нужна, и потому счастлива. И если найдется тот, кто полюбит меня такой, какая я теперь, я смогу быть с ним, кто бы он ни был. И, возможно, ему удастся совершить для меня настоящее чудо.

Глупая девчонка-уродина смотрела на мастера свысока, и, казалось, чернильно-золотые и бирюзово-алые брызги краски под поверхностью шара неуловимо медленно двигались, свиваясь воронкой. Ефима вдруг захлестнула обида, да такая горячая, что держать ее внутри было невмоготу.

– Не слышал я о столь искусных лекарях или о чародеях, что вернули бы тебе прежний облик. Но если желаешь чуда – я могу сделать его для тебя. Хочешь? – мастер нехорошо усмехнулся. – Хочешь, сделаю тебе новый глаз из стекла, такой, что от настоящего не отличить?

Настасья вздохнула.

– Ты знал, кто конюшню поджог, а когда голова суд созвал – не пришел свое слово сказать. И о мести не думал. Куда уж тебе чудо…

И она ушла. Мастер не двинулся с места – ждал каждое мгновение услышать звон разбившегося о ступеньки на высоком крыльце стеклянного шара, но Настасья зачем-то сохранила подарок. То ли понравился он ей, то ли на память… Ефим о том не узнал. С того самого дня слова девушки не выходили из головы: «Куда уж тебе чудо». Может, потому, что доля правды в них была – мастер хоть и умел много, за сложные заказы не брался, а если и приходил к нему замысел чего-то прекрасного, но слишком необычного для местного покупателя – делать не спешил. Потому как и затратно, и время уйдет, а ведь не окупится. И так вышло, что по-настоящему необычайных творений, особенных, таких, по которым узнается рука мастера, у него не случилось. Так – кувшины, вазы, розетки и прочее, прочее… Как у многих. Ничего такого, о чем современники и потомки сказали бы: «Вот это – настоящее чудо!» Даже стеклянные шары с разноцветными фонтанами внутри, которые так нравились самому мастеру, ничем не отличались от подобных работ Симеона из Павловска или братьев Федоренковых из Раславы.

«Что бы такое сделать, чтобы это стало настоящим чудом?» – думал мастер, но теперь, после стольких лет, ни один стоящий замысел в голову не приходил.

Однажды вспомнились Ефиму старинные сказы о том, как раньше великие мастера в подобных случаях шли за советом к нечистой силе. Правда, тогда леших да русалок нечистыми не звали, обращались уважительно, подарками обменивались да услугами. Поспрашивал стеклодув старых людей, но все, как один, твердили ему, что это лишь сказки, и что разве поговоришь по-человечески, к примеру, с водяным? Где там: наобещает с три короба, одурманит да в реку утащит. Сестрицам-водяницам на развлечение.

Послушал Ефим советов, но сделал по-своему. Собрал котомку – поесть немного да инструмент кое-какой – и на рассвете в лес пошел: посветлу оно как бы и не страшно. Остановился на берегу реки, огляделся, стал звать – и водяного, и лешего, и русалок. Думал все – может, ночи дождаться надо? Может, днем нечистые и не покажутся? Или крестик нательный жителей лесных да водных распугал? Думал так, думал, да не заметил, как, сморенный ласковым весенним солнышком, задремал на мягкой траве.

Проснулся в сумерках. Над рекой – туман молоком, небо в дымке теряется. Страшно стало стеклодуву, решил он, что чудо чудом, а не стоит лишний раз судьбу испытывать и в потемках по лесу блуждать. Вышел на тропку и побрел к деревне.

Да только скоро показалось Ефиму, что тропа не та. Незнакомая. Может, со страху свернул не туда?

Прошло еще немного времени, и под ногами мастера лесная тропка сменилась неширокою дорогой. Странной какой-то: то ли каменной, то ли нет – непонятно. За поворотом показались вдалеке огни яркие, разноцветные. Словно много-много костров разожгли в долине, и пламя на ветру не колышется, светит ровно: золотым, голубым, зеленым…

«Вот и чудеса, – подумал Ефим. – Видно, вышел я к Любимовке. Иван-купец как раз сегодня свадьбу сыну справляет, похоже, позвал не только скоморохов, но и факиров иноземельских. Что ж, лешего я не дозвался, и водяной ко мне выползти из ила не захотел. Зато погуляю на богатой свадьбе».

И побрел по дороге, вглядываясь в огни и удивляясь, отчего ж их так много, словно в каждой хате, в каждом дворе и еще далеко-далеко за селом… И, услышав рев за спиной, отскочил в кусты, испугавшись до полусмерти.

Что-то яркое, блестящее пролетело мимо. Ефим не сразу смог подняться, и лишь беспомощно смотрел, как плывут над дорогой, удаляясь, два красных огонька. Вот тогда-то мастер и понял, что не гулять ему на свадьбе купеческого сына, что перед ним – не Любимовка, и что чудеса – добрые или нет – только начинаются.

Змей лежал неподвижной серой тушей. Мы все вместе оттащили его подальше от стражей, туда, где земля была покрыта жухлыми травинками. Спустя полчаса Огненному хватило сил отползти еще немного, под прикрытие хилых, тощих деревьев.

До Дикого Поля было далеко. В три стороны от нас простирался лес, к югу густея. Здесь, вблизи границы, старые деревья умирали, сохли, а молодые казались покореженными, нездоровыми. Змей улегся широкими кольцами. От него исходило приятное тепло, еще не успевшее смениться жаром, чешуя постепенно желтела.

Обняв рюкзачок, я привалилась плечом к Горынычу, он устало улыбнулся и растрепал пальцами мои слишком уж коротко обрезанные волосы. После того, как я вернулась из заброшенного города, он так и не попытался извиниться или оправдаться… Хотя, если подумать, за что?

На его настороженные взгляды я больше не обижалась. Волнуется… приятно даже.

Буся мы не дозвались – наверное, бузиненок побоялся подходить так близко к границе. Хоть и обещал ждать… Пленника снова связали, усадили под хилой, кривой липой, а бесполезный стеклянный шар так и остался у Горыныча. Я поглядывала на круглую выпуклость под серо-зеленой тканью дорожной сумки, потом вспомнила, что подарок Василины, раньше прятавшийся в тряпичном свертке, остался на улице Иванцово.

– Куклу жалко, – вздохнула.

– А где она? – спросил Арис.

– Там, – я неопределенно махнула рукой куда-то в сторону города. – Она нас спасла.

Пленник чуть приподнялся, уселся поудобней. Изучающий взгляд темных глаз скользнул по нашим усталым лицам, остановился на голове дремлющего змея.

– Сестричка догадалась нарисовать ей лицо кровью, – сказал Виктор. – Тени почуяли в кукле живую силу, которую легко отобрать. Через кровь. У того, кто рисовал.

Я-то прекрасно знала, что последний раз лицо нашей страшилке рисовала не Василина, но поостереглась обернуться к Горынычу, чтобы ненароком не выдать Виктору правды.

– И что теперь будет… с тем, кто рисовал?

– Надеюсь, ничего, – колдун прислонился к дереву, поморщился – ствол оказался совсем кривым. – Отдохнет немного, силы восстановит – и снова за свои игрушки возьмется. Кстати, у нее до сих пор куклы по всему дому одна другой уродливее?

– Нет, у нее есть и красивые куклы, – я невольно поежилась, вспомнив, как лоскутная армия связала проникшего в дом подсыла. – А еще шарфик-удавчик и…

– Хватит уже языком трепать, – пробурчал Арис. Оперся на меч, провел ладонью по глазам, покрасневшим от усталости. – Поспала бы лучше, пока время есть.

Значит, была правда в словах пленника. Но… это ж надо додуматься – кровью рисовать?

– Я выспалась. Лучше сам отдохни.

Он даже не стал спорить – молча поглядел на Змея, Огненный кивнул рогатой головой, выпустил два колечка дыма из ноздрей. Его чешуя с каждой минутой становилась все ярче, словно там, под змеевой кожей, разгоралось жаркое пламя. Принимая жест Огненного как обещание охранять нас и стеречь Виктора, Арис лег, не убирая ладони с рукояти Максимова меча, и закрыл глаза.

Тишь стояла над Пустошью, но все же не такая, как в мертвом городе. Слышно, как колышется листва, как где-то вдалеке чирикают птицы.

– Евгения?

Скрипучий голос пленника заставил меня вздрогнуть, вынырнуть из ленивых и не слишком веселых размышлений. Виктор тоже не собирался спать – сидел, нахохлившись, прячась от прохлады под широким плащом. Задумчивый взгляд прищуренных глаз остановился на моем лице.

– Откуда же ты взялась, девочка с редким даром?

– Откуда и многие, из Иванцово, – я повыше натянула ворот свитерка – утро и впрямь было неласковым.

– А почему с ними?

– А вам это зачем?

– Да просто, – он пожал плечами. – Любопытно. Горыныча я давно знаю, но он – одиночка. А тут – вон какая компания.

Огненный вздохнул – не одобрял, видно, что его вот так записали в компанию к Арису. Но превращаться и высказывать свое мнение не стал.

– Долгая история, и не думаю, что стоит вам ее рассказывать.

– У нас достаточно времени, – Виктор усмехнулся. – Впрочем, понимаю, понимаю… Хочешь, я тебе что-нибудь расскажу?

– Вы что, по общению соскучились?

– Вроде того, – колдун подмигнул. – Не беспокойся, если я постараюсь запудрить тебе мозги – меня тут же сожгут на месте.

Эту картину я слишком живо себе представила, потому что видела подобное наяву. И поежилась. Кто бы ни был этот колдун, и сколько бы ни было крови на его руках – того, что случилось с Максимом, я ему не желала. Но… Арис спит, делать все равно нечего, и глупо упускать редкую возможность расспросить человека, который до недавнего времени считался одним из самых могущественных колдунов этого мира.

– Тогда, может, расскажете, как вам удалось перейти Пустошь? И как продержались в городе столько времени?

– Мне не пришлось идти через Пустошь пешком – я ее перелетел. А вот город… – Виктор на мгновение задумался. – Знаешь, это странно, но до меня никому не приходило в голову, что в Иванцово тоже можно ставить ловушки. Немного не такие, как те, о которых ты знаешь… Я научился тянуть силу из того живого, что оставалось в городе, но этого хватало лишь на короткие визиты. А потом аномалия изменилась, появился этот дурацкий туман, и я просто не смог выйти к башне. Вот, собственно, и все.

– А почему вы построили себе дом в таком месте? Не ради пейзажа, я думаю…

Виктор негромко засмеялся.

– Такой могущественный колдун, как я, просто не смог бы удержаться и не поселиться в столь подходящем для него тоскливом и мрачном месте! – и вздохнул. – Если серьезно, то все очень просто: с одной стороны – город, у которого я научился брать силу взаймы, с другой – хорошая защита от незваных гостей.

– Странно, что ящерицы не пытались пробраться в вашу башню… А серые призраки? Кто они вообще такие? Или что?..

– А ты как думаешь?

Я пожала плечами.

– Ну вот, – согласился он. – И никто не знает. Хотя, может, это действительно чьи-то призраки. Там много людей погибло.

Последняя фраза прозвучала без сожаления, как бы между прочим. Я посмотрела в бледное лицо Виктора и впервые по-настоящему задумалась о том, что называться могущественным колдуном мог лишь тот, для кого ставить ловушки – обычное дело. Ведь по законам этого мира чем больше чужой силой пользуешься – тем лучше получается. Хотелось спросить – неужели все это только ради власти? Но такой вопрос прозвучал бы глупо, и я промолчала. Да и на месте Виктора, если б его не угораздило в свое время разбить шар желаний, сейчас обязательно был бы кто-нибудь другой. Может, еще менее приятный.

– Задумалась? – ехидная улыбка Виктора создавала впечатление, что колдун читает мысли. – Потешь теперь мое любопытство. Скажи, кто он тебе? – кивнул на Ариса. – На любовников вы не похожи.

– Это уже не ваше дело.

– Конечно, не мое, – засмеялся он. И тут же посерьезнел: – Дело в том, Евгения, что я знаю о нем слишком много. Такого, что не понравится другим, и кое-кому уже сложно будет считать его другом… А потому не пройдет и двух дней, как он перережет мне горло. Хочешь на это посмотреть?

Огненный за моей спиной пошевелился, угрожающе хлестнул по земле хвостом, рассыпав искры. Виктор усмехнулся и, кое-как натянув плащ до самого подбородка, улегся на землю – отдыхать.

Пышущий пламенем Змей отодвигался от нас, чтобы не обжечь, а когда в его сторону стало больно смотреть – сменил облик. Мужчина со знакомым лицом – светлоглазый, светловолосый – потянулся, подошел к Горынычу и скомандовал:

– Буди.

Не пришлось – Арис сам проснулся, услыхав голос Всемила. Сводил в кусты пленника, снова безуспешно звал Буся.

– Может, хозяина леса спросить? – шепотом предложила я.

– Здесь не отзовутся, – так же тихо ответил Арис. Обернулся ко мне: – Не обижаешься?

И взгляд – прямой, в глаза.

Я-то до сих пор ждала слов оправдания… Но, глядя в лицо сидящего напротив человека, поняла, что их не будет. И не потому, что мне незачем винить Ариса за свое путешествие в заброшенный город, проделанное в одиночку. А потому, что не было смысла в оправданиях. Долгая дорога впереди… Каждую минуту что угодно может случиться.

« Ты мне по-прежнему доверяешь?» – прочла я в этом взгляде, и улыбнулась:

– Не обижаюсь.

Налетевший ветер растрепал волосы, но теперь они были слишком коротки, чтобы даже заправить за ухо.

– На одуванчик похожа, – ни с того ни с сего сообщил Горыныч.

– Это хорошо или плохо?

Пожал плечами:

– Одуванчик как одуванчик, – поморщился. – Придется ехать в Лещаны.

– А что там?

– Там должен быть воевода, или кто-то из его подручных. Может, они подскажут, где искать.

«А вдруг Максим обманул, вдруг с Алиной и Леоном что-то случилось»… – я тряхнула головой, прогоняя глупую мысль. Глянула на Виктора.

– Он с нами пойдет?

– Пойдет пока. А там – посмотрим.

Стук топора далеко разносился по окрестностям. Я сидела на берегу речки и отрешенно наблюдала, как Арис мастерит плот. На вопрос: «Не нужна ли помощь?» – Горыныч лишь покачал головой. Выпрямился, вытер лоб рукавом и мрачно глянул на колдуна, надежно привязного к стволу раскидистой ивы. Брат Василины больше молчал, думал о чем-то, и видно, мысли у него были невеселые – брови сошлись к переносице, губы сжались бледной тонкой черточкой. Виктор не смотрел на нас – слушал размеренный стук и следил, как кружатся и падают на воду одинокие, сорванные ветром листочки.

Прошло не более двух часов – и плот был готов, только спускать его на воду Арис не торопился. Когда мы пришли к реке, Всемил улетел – жену проведать, и обещал, что не задержится надолго. Но его все не было, а начинать путь без Огненного не хотелось. И еще… Мне почему-то все сильнее казалось, что пленник с нами не поплывет. Не зря куколка шептала голосом Василины: «Я чувствую, как ты умираешь, Виктор»…

Арис сел на траву недалеко от меня. Топорик замотал и спрятал в сумку, вынул нож, тронул пальцем лезвие. От этого жеста меня передернуло.

– Ты правда собираешься его убить? – спросила шепотом.

Горыныч обернулся через плечо.

– Неохота мне с ним возиться, – проворчал.

К счастью, пленник сидел слишком далеко, чтобы прислушиваться к тихому разговору.

– Я думала, ты его к воеводе…

– А зачем? Он много не расскажет, только перессорит всех к чертовой матери, – Арис задумчиво покрутил нож в пальцах, но в сумеречной полумгле лезвие даже не блеснуло. – Все равно не жилец. Рядом с воеводой обязательно есть несколько колдунов, которые захотят убить его сами. Чтобы потом выведывать чужие секреты.

– А ты сам хочешь, да? – я вдруг подумала, что умение колдуна чувствовать ложь может присвоить себе и Горыныч. – Поставишь ловушку?

Тот усмехнулся:

– Ну, нет. Я в этом деле не мастер. Пока до людей дойдем, все умение на тебя одну потратится. Или может, – Арис прищурился хитро, – ты решила недельки две помолчать?

Шутит? Или серьезно? В любом случае мне не хотелось бы видеть, как Горыныч приведет в исполнение им же вынесенный приговор. И пусть на совести Виктора не один десяток смертей, но вот так просто убить связанного, беспомощного человека…

– Арис, – я тронула его за руку, – может, все-таки отведем его к воеводе?

В воде плеснуло. Бледные пальчики ухватились за ветви прибрежного куста, а спустя мгновение мы увидели милое круглое личико русалки. От ее плеч по темной речке расходились круги, длинные волосы плыли белесыми водорослями. Русалка улыбнулась, оглядела нас с лукавым прищуром, но обратилась только к Горынычу:

– Здравствуй, змеиный брат.

– Здравствуй, – он был удивлен и, кажется, недоволен.

– Я гляжу, ты плот построил. По нашей речке плыть собрался, – русалка уселась на мели под бережком, влажные пряди укрыли обнаженное тело.

– Помощи попросишь, небось, чтоб быстрее до места добраться.

– Попрошу.

Некоторое время они смотрели друг на друга: Арис настороженно, словно ожидал подвоха, а глаза речной жительницы смеялись.

– Я пришла от сестричек тебе просьбу передать, – сказала, наконец, русалка. – Ведь не откажешь?

– Говори, что за дело, а я подумаю.

– Подумай, подумай, – промурлыкала красавица. – Если сделаешь, что просим, мы в долгу не останемся: будем твой плот толкать так, что за три дня до места доберетесь.

– А если откажусь? – Арис поднялся, подошел к самому краю берега и присел на корточки. – Вы и так поможете, по уговору.

– Можно и по уговору, – согласилась русалка. – Поможем, а как иначе? Только приготовься седмицу в пути пробыть, не меньше.

– Вот заразы, – пробормотал Горыныч и вдруг засмеялся. Невесело так, устало. Дочь реки не обиделась – наблюдала зелеными глазами за человеком на берегу. Ждала. А потом ткнула в меня тоненьким пальцем.

– Пусть уйдет. Подальше, вон туда, – указала на иву, к которой был привязан колдун. – Дело мое тайное, лишних ушей не надобно.

– Решали, как лучше от меня избавиться? – поинтересовался Виктор. Не дождавшись ответа, устроился поудобней, хотя сложновато было сделать это со связанными за спиной руками. – Я знаю, о чем вы говорили. И дело тут вовсе не в том, чувствую я ложь или нет… Я даже знаю, почему он хочет меня убить.

«Ясное дело, – подумалось мне, – на твоей совести немало смертей. Даже если убивал не всегда своими руками».

Виктор усмехнулся.

– Нет, даже не потому, что я такой уж плохой человек… Посмотри-ка на него повнимательней – разве ты не замечаешь?

Я не собиралась прислушиваться к словам пленника, но все же глянула на Горыныча.

О чем они говорили с русалкой – слышно не было: только долетал звук, похожий на шепот воды под ветром. После первых слов, сказанных дочерью реки, Арис решительно поднялся, словно собирался уйти, но остановился, вновь присел на корточки и внимательно вслушивался в говор речной красавицы.

– Чего не замечаю?

– Как он на небо смотрит. Помощи ждет. Видно, на змей своих уже не надеется. Потому и меня убить хочет – чтобы не охранять. Ну и отомстить, естественно… Но воевода ему за это спасибо не скажет.

– Ну, это еще неизвестно, – я наблюдала за Арисом и русалкой, которые, похоже, торговались. И преимущество было не на стороне Горыныча – это явно читалось по довольному личику речной дочери. Ох, не к добру… – Воевода узнает не больше, чем мы ему расскажем.

– Не думаю, – светлые глаза Виктора прищурились. – Я хочу жить, и на многое готов ради этого. Скажи ему: я еще пригожусь вам живым.

– Чем же вы пригодитесь?

– Я выкуп за себя дать могу – рассказать то, чего другие не знают. У Горыныча врагов хватает, так что своеобразный детектор лжи в виде меня помехой не будет.

– Ага, только этот детектор и сам не прочь приврать, – пробормотала я сквозь зубы.

Темнело. Тени под деревьями поднимались с земли, просительно протягивали руки… Светлый силуэт Ариса у берега расплывался, сливаясь с туманом.

– Много ли ты видела в своей жизни, девочка? – тихо спросил колдун. – В Иванцово было не страшно, нет. Страшно тебе будет, когда твой друг запачкает руки в крови беспомощного человека, которому нечем даже защититься. Ему-то не впервой, но ты об этом пока не знаешь, правда?

…замерший лес, шелест змей в траве и стоны раненых. Обломок меча в руке Ариса, хриплый голос, раз за разом повторяющий: «Имя, имя»…

Возмущение пополам с тревогой заставило резко обернуться, посмотреть Виктору в лицо.

– Замолчите!

Пленник послушался. Теперь он был уверен, что я все же постараюсь отговорить Горыныча от кровопролития.

В сгустившихся сумерках видно было, как русалка отплыла от берега. Глянула в нашу сторону, хихикнула и звонко нырнула. Арис не сразу поднялся – что-то обдумывал, глядя на воду, потом подошел к нам. Нож все еще был в его руках. Следовало бы отойти подальше, не мешать, но я все перебирала в уме аргументы и одновременно пыталась заглушить голос разума, который твердил, что такой опасный пленник нам действительно ни к чему, и что разговоры с ним не доведут до добра ни меня, ни, если уж на то пошло, и самого воеводу. И что, в конце концов, Арису действительно лучше знать, как поступить… Но, может, Виктор прав? Может, Горыныч и правда не видит выгоды, идя на поводу усталости?

– Арис, – начала я, и замолчала, потому что разглядела вдруг на лице Горыныча улыбку – жутковатую в сочетании со зловещим прищуром глаз.

Арис остановился, глядя сверху вниз на пленника:

– Он нам еще пригодится.

И спрятал нож.

К ночи Всемил так и не вернулся. Арис решил, что не стоит дольше терять время, и мы отправились в путь.

Русалка слово сдержала – плот плыл по течению, и не надо было ни грести, ни обходить отмели да буруны. Прихваченный на всякий случай шест лежал у края, пленник, для надежности перевитый веревками по всему телу, дремал. Поднялся месяц и сиял в вышине надбитым блюдцем. Приближалось полнолуние.

За ночь я дважды видела аномалии, совсем маленькие: где-то за полосой деревьев мелькали огни несущихся по трассе автомобилей, выныривали из тьмы и тут же исчезали, а на другом берегу, подступая почти к самой реке, светился окнами коттеджный поселок. На рассвете над лесом показалась чудовищная громада ЛЭП, напоминавшая гигантского то ли робота, то ли инопланетного монстра. На ее верхушке, тусклые в предутренней дымке, горели желтые и красные лампочки.

Останавливались мы лишь ненадолго, чтобы каждый желающий мог отлучиться в кусты. Во время одной из таких остановок Горыныч нашел в кем-то расставленных силках зайца и забрал без зазрения совести. Освежевал тушку прямо на плоту, но, чтобы приготовить мясо, пришлось выйти на берег.

Под вечер мы развели костер. Арис окружил полянку змеиным караулом и жарил краденого зайца. Виктор сидел неподалеку и пытался угадать, почему же Горыныч передумал и решил сохранить ему жизнь. Проткнув прутиком кусочек хлеба, я держала ломоть над огнем, поворачивая то одним боком, то другим, и так задумалась, что хлеб почти полностью почернел.

Буся Горыныч звал каждый раз, когда приставали к берегу. Без толку. То ли аномалии мешали, то ли малыш решил, что дело свое сделал, вину искупил, как мог, и спокойно сидел в своем уютном гнездышке под бузиной. Хозяин леса к нам тоже не вышел. Понимал ли Арис, что происходит, или нет, но иногда, после безрезультатных попыток дозваться хоть кого-то, чью помощь нам обещали в Заповедном лесу, ругался тихонько: «Вот заразы».

Единственные, кто не уклонялись от уговора – русалки. Они исправно толкали плот, и изредка мне удавалось заметить бледную ручку под струящимся в воде отражением неба. Через несколько дней мы, наверное, будем уже в Лещанах, и я очень надеялась, что найдем там не только Алексея Леопольдовича, но и Леона с Алинкой. Но стоило задуматься, что же заставило подругу написать ту дурацкую записку – ведь не по собственной воле обманула! – и становилось ясно, что поиски, скорее всего, не будут такими легкими… Ну, ничего, главное, чтобы живы. Оба. И теперь-то им не придется самим переступить границу мертвой земли Пустоши, не придется отговаривать меня идти в город, не придется спорить с Огненным, который единственный знал, как надо и как лучше… Жаль только, что в своем путешествии за стену черного тумана я нашла лишь бесполезную уже стекляшку и колдуна, которому, по словам Горыныча, не так-то много осталось, даже… даже если Арис не убьет его собственноручно, чего я постараюсь не допустить.

– Спалишь, – сказал Горыныч.

Подгоревший кусок хлеба обжег ладонь, когда я осторожно сняла его с прутика.

– Глупо, – прошептала, – мы ведь действительно думали, что сможем спасти целый мир. Я думала. Сходим в город, найдем шар, загадаем желание. Так просто и понятно. И… ничего не вышло.

– Не все получается сразу, – философски заметил Арис, поворачивая нанизанную на прут тушку. – Тот шар, что ты принесла, тоже может пригодиться.

– Может, все-таки попробуем загадать желание на него? – я с надеждой покосилась на Горынычеву сумку. – Все-таки это другой мир, может, здесь волшебство сработает наоборот?

– Позже.

– Почему?

– Потому, – и протянул мне кусок зайчатины.

– Потому как если что-то пойдет не так, – подал голос сидевший поодаль Виктор, – останутся от него рожки да ножки. И придется тебе до Лещан в одиночку добираться. Или в моем сомнительном обществе, уж как повезет.

– Что, правда? – тихонько переспросила я Ариса.

Тот лишь поморщился:

– Ешь лучше.

– Эй, Горыныч, а мне поесть не предложишь? – пленник подполз чуть ближе к огню, хотя ночь была теплой. Возле связанного колдуна в траве копошились змеи.

Арис даже виду не подал, что услышал – видно, кормить пленника не собирался. Мне такое обращение показалось жестоким, но я не стала спорить – отвернулась. Чувствовала взгляд Виктора, и хотя знала, что он специально так смотрит – кусок не лез в горло. В конце концов, не для того я вытащила его из заброшенного города, чтобы теперь Горыныч морил колдуна голодом!

Арис глянул на меня, негромко помянул черта, но все же протянул Виктору кусок мяса. Пришлось ослабить путы на руках пленника, и змей на полянке стало больше.

– Благодарю, – колдун хмыкнул и с удовольствием принялся за еду.

Горыныч промолчал. Злился. Мне это было слишком заметно. Вот только непонятно – на кого.

– Скажешь, о чем договорился с русалкой? – спросила я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

– В другой раз.

И я не выдержала.

– Ах, в другой раз! И когда же это – в другой раз? Когда уже не о чем будет спрашивать?

Арис смотрел на меня в упор, глаза казались черными, в них ярким золотом отражалось пламя.

– Молчишь, молчишь, – пробормотала я. – И про город молчал до последнего, и про Максима молчал…

Он отвел взгляд.

– Максим тут при чем?

– Как это – при чем? Ты ведь так никому и не рассказал, в чем его подозревал все время! Может, человек ни в чем виноват не был, а вы его…

– Он бы все равно умер, – отрезал Арис. – Потому что иначе его нельзя было остановить.

Виктор кашлянул, словно прятал смех. Мы с Горынычем одновременно глянули на него, но тот невозмутимо доедал свой скудный ужин, хотя и не делал вид, словно наш разговор ему неинтересен.

– Вот у него про Максима и спроси, – услышала я.

– Спрашивай, не стесняйся, – отозвался пленник. Хмыкнул: – Буду отрабатывать ужин… Только я знаю не одного колдуна по имени Максим. Тебе какой нужен?

– Он… – я немного растерялась, обернулась к Арису, но тот предпочел отмалчиваться, как и обычно. – Он приблизительно мой ровесник, темноволосый, высокий. Попал сюда из Иванцово.

– Раньше, – неожиданно вмешался Горыныч.

– С чего ты взял?

– Помнишь, когда он расколдовал Леона и твою подругу? А колдунья, которая умела это делать, погибла незадолго до нашего прихода. В ловушке.

– И?..

– Что «и»? – Арис хмуро уставился на меня. – Он ловушку и поставил.

– Ты уверен?

Он криво усмехнулся.

– Думаешь, совпадение?

– А я, кажется, знаю, о ком вы говорите, – подал голос Виктор. – Это тот Максим, что тебя в Остаповке подстрелил.

На лице Ариса отразилось удивление – видно, таких подозрений у него не было. Пленник заметил это, удовлетворенно хмыкнул и, видя, что от него ждут продолжения рассказа, неторопливо заговорил:

– Честно говоря, Максим мне никогда не нравился. Жадный слишком. Придумать такую ловушку – и убежать в самый ответственный момент, узнав о возможной наживе! Колдуний где-то заметил, хотел охотникам сдать… И что самое смешное: он потом в одну из тех самых колдуний влюбился…

Пламя потрескивало, изредка подкидывая искры к темному небу, а мне вспомнилась холодная осенняя ночь, когда мы с Алиной в доме часовщика лечили от скарлатины мальчишку-подростка. Как подруга лежала после, обессиленная, в хозяйской спаленке, а я, вместе с мастером и его женой, стояла у запертой двери, слушая угрозы тех, кто требовал выдать им для расправы колдуний. И как, выйдя на крыльцо, пытаясь напугать вооруженных головорезов, гадала – откуда они могут знать, что я ничего им не сделаю?..

– У него тоже своего рода уникальная способность, – продолжал Виктор, – видеть умения других. Знать, на что способен каждый встречный колдун. И на что не способен, естественно. Это позволило ему неплохо сработаться с охотниками – сами понимаете, за поимку колдуна люди подчас готовы платить немалые деньги.

– Вы хотите сказать, что Максим…

– Да, дорогуша, – не найдя, чем вытереть руки после мяса, пленник сорвал широкий лопух. – Он за деньги указывал на тех колдунов, которые не могли себя защитить.

– Не может быть! – я посмотрела на Ариса, но тот следил за танцем огненных лепестков, изредка вороша длинной палкой хворост в костре. Словно разговор его не касался.

– Может, может, – Виктор тщательно вытер пальцы и брезгливо выкинул скомканный лист. – Я так понимаю, он уже получил по заслугам?.. Хм, и что же вы с ним сделали?

– Он сгорел.

– Да? Что ж… – пленник поморщился. – Что еще про него рассказать? Ах, да. Пока ты, Горыныч, сидел в его ловушке, Максим успел перенять немного твою способность общаться со змеями, чем и воспользовался немного погодя в Раславе. Видно, ему подали идею, рассказав о прошлом случае.

– А в первый раз кто был? – спросил Арис.

– Так в первый раз тебя тоже подставили? – Виктор наклонил голову набок и смотрел на Горыныча почти весело. – Это ж надо, дважды попасться на одну уловку! Нда, не ожидал…

Некоторое время молчали все. Я переваривала услышанное, но соотнести рассказанное пленником с образом Максима, оставшимся в памяти, как-то не получалось.

– Не веришь? – тихо поинтересовался колдун. – Привыкай, девочка, люди совсем не такие, какими кажутся. Правда, Горыныч?

Арис поднялся, черпнул воду из реки и вылил на догорающий костер.

Ночь провели на плоту. Яркая луна долго мешала заснуть, а утро разбудило прохладой, заставив плотнее закутаться в куртку.

– Ты умираешь, Виктор…

Я вздрогнула и отрыла глаза.

Виктор сидел, нахохлившись. Завернуться в плащ как следует он не смог из-за веревок, но кое-как вытащил из кармана куклу. Того самого малыша, смотанного из цветастых лоскутков.

– Ты умираешь, Виктор, – говорил тряпичный младенец голосом Василины.

– Ты так хочешь моей смерти, сестричка? – невесело усмехался тот.

– Я не буду о тебе грустить. Но ты все-таки был мне братом.

– Был?

Этот вопрос колдунья из Высокого Берега оставила без внимания.

– Я был в мертвом городе и вышел из него, – раздраженно пробормотал колдун. – И, возможно, все же найду тебя, чтобы отблагодарить.

– Я не тебе помогала, – цветастенький сверток на широкой ладони Виктора слабо шевельнулся, и я вспомнила нашу куколку-уродину в синем платьице. Все-таки зря я ее боялась, зря обижала… Ведь она, сшитая из старых тряпок и оживленная мастерством Василины, не была виновата, что колдунья не постаралась сделать ее красавицей, а Горыныч, заново нарисовавший смытое дождем лицо куклы собственной кровью, оказался неумелым художником.

– Расскажи хоть, что в мире делается, – устало спрашивал пленник.

– Тебе лучше знать, – отвечал голос. – Я чувствую, как ты умираешь, Виктор…

Виктор досадливо выругался и спрятал куклу обратно, в карман. Нахмурился. Длинный нос торчал, как вороний клюв, над плотно сжатыми губами. Ему, некогда самому могущественному колдуну, собственным умением проложившему путь на вершину власти, было крайне унизительно чувствовать себя бесправным пленником. Вот только, вопреки пророчествам сестры, Виктор собирался выжить, и потому вел себя смирно, чтобы Арис не передумал и не перерезал ему горло на ближайшей стоянке, как собирался сделать еще вчера. Впрочем, я не была уверена, что действительно собирался. А может, просто не хотела верить.

Утренний туман поднимался над рекой, цепляясь за островки очерета и постепенно растворяясь. Просидевший всю ночь без сна Горыныч зачерпнул пригоршней воды, плеснул в лицо, провел мокрыми руками по волосам, пытаясь согнать оцепенение. И в это время высоко-высоко в голубеющем небе показалась огромная птица. Края черных крыльев ветхими лоскутами дрожали на ветру, и мне послышался отголосок пронзительного, нечеловеческого крика… Горыныч потянулся к оружию, но птица не обратила на нас внимания и полетела дальше, на юго-восток. Видимо, к Верешу.

– На этот раз не по твою душу, – подал голос наш пленник. – Кто-то из тех, кто при князе остался, выслал разведчика – посмотреть, как дела у раславского воеводы.

– Этих птиц кто-то из колдунов создает? – спросила я.

Арис глянул осуждающе – не одобрял моих разговоров с Виктором – но промолчал.

– Все сложнее, – брат Василины, кое-как упираясь связанными руками, сел поудобней. – Достаточно и того, что они нас слушаются. Удобно иметь еще одну пару глаз в небе, не так ли?.. А, Горыныч, ты как думаешь? Знаешь, твоя щепетильность в некоторых вопросах, прямо скажем, неразумна. Много лет назад тебе сделали предложение, на которое стоило согласиться, и сейчас ты был бы одним из тех, кто сам изменяет мир. А так – то у воеводы на подхвате, то…

Виктор замолчал. Приложил ладонь к груди… Вернее, к карману, в котором беспокойно шевельнулся смотанный из цветастых тряпок малыш. И не стал продолжать разговора. Небо светлело. Я все еще куталась, пыталась согреться, а Горыныч сидел неподвижно на краю плота, опустив в воду ладонь, словно хотел отогнать сон прикосновением речной прохлады.

Силуэты радиовышек, высоток, заводских труб то и дело появлялись где-то посреди леса, чтобы вскоре исчезнуть. Ближе к полудню к берегу подползла большая аномалия – поселок и перепаханные поля до самого горизонта. Но высаживаться мы не стали – куда нам по аномалиям с пленником? Хотя, несмотря на неудачу в Иванцово, я все еще надеялась, что там, в родном мире, удастся договориться со стеклодувом. Потому как на самом деле надеяться больше было не на что. Разве что использованный шар, лежащий в сумке у Ариса, но… мало вероятности, что он поможет.

Странным образом путешествие на плоту выматывало куда больше, чем когда приходилось днями ходить пешком. Горыныч сторожил пленника и не спал… опять. Виктор все гадал, помиловали его или просто отложили расправу, а я…

Я переживала за наших потерявшихся друзей, за Всемила, обещавшего скоро вернуться и отсутствовавшего уже более суток. Старалась не замечать в сумерках, как похожи серые тени под листвой на призраков заброшенного города, давно не живых, но по-прежнему жаждущих жизни. Не вспоминать лицо незнакомой девушки, погибшей по нелепой случайности, из прихоти судьбы, приведшей ее к границе Пустоши. И не думать о том, как умирал Максим, чьи мучения оборвал его же собственный, поднятый Арисом меч. После всего мне совершенно не хотелось, чтобы даже в интересах правосудия, по совести и справедливости, рядом, на моих глазах, умирал кто бы то ни был. Не то чтобы жалела Виктора, но…

« Страшно тебе будет, когда твой друг запачкает руки в крови беспомощного человека, которому нечем даже защититься».

Дождь начался ближе к вечеру – сперва моросил, потом вдруг припустил, да так, что едва не смыл нас троих с плота. Спешно выбравшись на берег, мы спрятались под деревьями. Где-то вдалеке гремел гром, вспышки молнии озаряли небо розоватым светом. Ежась от холода и сырости, я прижалась к Арису. Разногласия были временно забыты. Горыныч положил руку мне на плечо – как-то осторожно, словно боялся раздавить – и сосредоточенно смотрел куда-то на вспененную тяжелыми каплями дождя реку. Рядом, под охраной змей, мерз Виктор.

Гроза приближалась, громовой рокот оглушал, а вспышки ослепляли. И хотя я твердила себе, что вряд ли молния ударит именно в то дерево, под которым прятались мы – далеко не самое высокое в лесу – страх щекотал спину морозными лапками.

– Скоро закончится, – успокоил меня Арис, и в этот миг мир вокруг растворился в ярком сполохе.

«Молния», – успела подумать я, но свет погас, и перед глазами вновь проступили темные силуэты деревьев на фоне дождя. На берегу стояла одинокая мужская фигура – темно-красные штаны, рубашка вышитая, подпоясанная кушаком… Напряженные плечи, сжатые кулаки. В светлых волосах рыжими прядями вьется пламя.

Всемил стоял так, не двигаясь, под проливным дождем, не промокая, и огненные искры сбегали по вышивке на его одежде, спускались к пальцам. Мы не спешили ни окликнуть его, ни подойти. Только Арис поднялся и встал чуть впереди, словно закрывая меня и… Виктора. Сколько времени прошло в ожидании – минута, больше? Гроза ревела над верхушками деревьев, сбитая водой ветка хлестнула Огненного по плечу, и Всемил медленно обернулся.

Искаженное нечеловеческой яростью лицо, горящие глаза, отсветы пламени алым узором на коже… Огненный смотрел перед собой, словно не замечая ни нас, ни Горыныча, потом уткнулся взглядом в Виктора, оскалился, шагнул к нему.

– Он мне еще нужен, – негромко проговорил Арис. Впрочем, не заступив дороги.

– Нужен? – пламя гневно сверкнуло в глазах Всемила и улеглось. Лицо вновь стало таким, каким мы привыкли его видеть – спокойным и красивым. – Что ж, будь по-твоему.

Всемил встал к нам под дерево и долго смотрел куда-то в просвет между листьев, нарочито игнорируя и пленника, и Ариса.

– На месте моего леса теперь чужой город, – сказал он наконец. – Что бы вы ни задумали, вам стоит поторопиться…

– А как же твой дом? – спросила я прежде, чем сообразила, что лучше держать рот на замке.

– Нет его, – голос Всемила звучал спокойно. – Моей жене пришлось уйти, но в соседней деревне ее приняли без должного уважения. Хотели торговаться со мной. За выкуп, – он усмехнулся. – Мы славно поторговались.

Тишина. Только шумел дождь. Мы слушали, как вода бьет по листве, потом Арис все-таки сел, а я осмелилась спросить:

– С ней все в порядке?

Понимала ведь, что могут сделать суеверные люди с той, кого сочтут ведьмой или колдуньей, или пособницей нечистой силы. А уж если им попалась в руки жена огненного змея…

– С ней – да, – ответил Всемил.

Оставалось лишь гадать, полностью ли он сжег ту злополучную деревеньку, или только идиотов, затеявших дурацкую авантюру с выкупом.

Почему-то мне казалось, что первый вариант ближе к истине.

После дождя мы снова спустили плот на воду, но проплыли немного, и в темноте, когда на небе в просветах среди серых туч появились редкие светлячки звезд, пристали к берегу.

– Приплыли? – спросила я.

– Почти, – ответил Арис. – Переночуем здесь.

– А почему не на плоту?

На этот раз Горыныч промолчал. Увел нас подальше от речки, где было не так сыро, и под деревьями можно было найти клаптики не промокшей земли. Змеи привычно шуршали вокруг, Всемил сидел на корточках, то ли наблюдая за остальными, то ли думая о чем-то. Арис проверил путы на руках и ногах пленника и, достав из сумки хлеб, отломил кусок мне, а потом и себе. В этот раз уговаривать его, чтобы накормил Виктора, я не стала.

– Буся позовем? – спросила.

– Завтра.

Ели молча, а после так же молча устроились на ночлег. Виктор старался лишний раз не напоминать о себе – сперва разглядывал свою куколку, которая сегодня молчала, наверное, не хотела говорить при Огненном. А потом уставился в небо. Но не только пленнику не спалось – улегшись прямо на траве, Арис равнодушно наблюдал, как изгибаются стебельки, оплетая его запястье, как руку медленно прячут под густым покровом сочно-зеленые листочки. А когда стебли обвили плечо и стали щекотать ему щеку, оборвал их свободной рукой.

– Зря, – заметил Всемил, сидевший чуть поодаль. – Они ведь помочь пытаются… по-своему. Силой живой делятся.

Горыныч посмотрел на него и честно попробовал последовать совету и не сопротивляться, но обнаглевшие вьюны быстро подбирались к лицу, и в конце концов Арис просто повыдергивал поросль с корнями. Нельзя сказать, что ему это помогло – росточки пробивались сквозь землю рядом с ним, покалывая руку остренькими белыми верхушками.

Я подползла ближе и, протянув руку, коснулась Горынычева плеча. Он не обернулся, лишь пробормотал: «Спасибо», почувствовав, как понемногу растворяется охватившая тело усталость. А потом просто убрал мою руку, решив, что достаточно.

– Спи, – сказал негромко. – Завтра будет долгий день.

Этой ночью мне снова снились призраки мертвого города.

– Живая! – они тесно толпились вокруг, сжимая кольцо. – Живая! Отдай!

А тряпичная кукла в расхристанном синем платье скалилась безумной улыбкой, укоризненно смотрела нарисованными кровью глазами и… падала на разбитый асфальт под волной жадных серых теней.

– Отдай! – требовали они все настойчивей. Оставляли неподвижную куклу и тянули ко мне холодные руки. – Отдай!

От кошмара меня избавило легкое прикосновение к плечу.

Лицо Всемила оставалось в тени, только глаза поблескивали, и было в них не сочувствие, а предвкушение забавы. Огненный отошел и спокойно сел под акацией, но, когда я приподнялась, приложил палец к губам, призывая молчать и… не двигаться.

Тучи постепенно расползались, луна светила ярко, делая гуще тени под деревьями. Резной узор листвы над головой казался неподвижным, ветра не было, но после дождей в воздухе ощущалась неприятная сырость. Виктор спал, а вот Ариса я сперва не увидела, а спустя мгновение он вышел из зарослей. В свете полной луны его фигура выглядела громоздкой, но шел Горыныч, как всегда, бесшумно. Подобно самому настоящему лешему. И сейчас, лесным призраком двигаясь сквозь кружево света и тени, был меньше всего похож на человека.

Он оглянулся, посмотрел на меня. Решил, видно, что сплю, и остановился возле пленника. Наклонился, разрезал веревки на ногах Виктора.

– Поднимайся.

Молчаливый поединок взглядов в темноте. Виктор уступил. Кое-как встал, откинул за плечи растрепавшиеся волосы.

– Все-таки решил, что я тебе не нужен?

– Как раз наоборот, – ответил Арис.

– И ты не собираешься меня убить?

– Нет.

Чтобы почувствовать ложь, мне сейчас не надо было никакого колдовства, но… Виктор удивленно хмыкнул:

– Ты не врешь… – в голосе слышалось облегчение. – Что ж, пойдем, прогуляемся, если так. Может, и руки мне развяжешь?

– Нет.

Пленник вздохнул, досадливо сдунул прицепившийся к воротнику вышитой блузы прошлогодний листок.

– Что тебе нужно, Горыныч? Скажи прямо. Мы наверняка сможем договориться.

– Я уже договорился. Идем.

Два силуэта скрылись за деревьями, но шаги Виктора все еще доносились до моего слуха.

– Куда они? – шепотом спросила я Всемила.

Тот пожал плечами.

– Тебе лучше знать, с кем и о чем братец успел договориться.

Мгновение замешательства сменилось прозрением: мамочки, русалка! Я вскочила, растерянно огляделась.

– Но река в другой стороне…

– Здесь неподалеку озеро, – лица Огненного не было видно, но он определенно улыбался. – У него дурная слава – говорят, со всей округи люди сходятся, чтобы счеты с жизнью свести. И, пожалуй, в этом озере русалок больше, чем в иной деревне девок на выданье.

Звук шагов все отдалялся, времени на раздумья не было, и я бросилась следом за гаснущим в ночном лесу шорохом.

Яркий свет полной луны разгонял темноту, озаряя едва заметную тропку. Очень скоро я услышала впереди голос Виктора. Догадался колдун или нет – не знала, да и сама не вполне понимала, что задумал Горыныч. Но боялась, что прогулка может оказаться опасной не только для пленника. Вряд ли в княжестве есть много озер с таким обилием утопленниц, а значит, Арис повел Виктора на Пруток. Что если тамошние жительницы припомнят давнюю обиду?

Легкий шелест в листве все больше напоминал музыку. Мне чудилась песня – грустная, что аж сердце сжималось, и слезы наворачивались на глаза. Слов не разобрать, но мелодичный напев плакал, рассказывая о чьей-то несчастной судьбе, несбывшейся любви. Шедшие впереди замолчали – видно, тоже прислушивались. Потеряв своеобразный ориентир, я ускорила шаг, опасаясь заблудиться в ночном лесу, и успокоилась, лишь увидев впереди два мужских силуэта.

Виктор оглядывался по сторонам, и когда лицо его освещала луна, можно было заметить, как тревожно напряжены скулы, сжаты губы.

– Что это? – шепотом спросил он. – Что это за звуки?.. Молчишь, Горыныч? Ну, молчи, молчи… Я по твоему лицу вижу, что эта прогулка тебе нравится не больше, чем мне… Скажи-ка, может, ты хочешь спросить меня о чем-то, а? Ну, спроси, пока не поздно. Может, хочешь узнать, кто из тех, кого ты считал другом, строил козни за твоей спиной?.. Нет, это тебе неинтересно. А узнать еще о Максиме? Или об Алексее Леопольдовиче?.. А его сын Леопольд? Я и о нем могу рассказать. Не так-то много, но парочку интереснейших фактов… Я ведь многое знаю, и многое научился видеть и понимать даже без слов! Спроси. Что ты хочешь узнать? О ком?

Ответом было молчание. Виктор усмехнулся.

– Я даже знаю, о ком. И знаю, почему ты молчишь: ведь я услышу, как ты врешь самому себе… Горыныч, куда ты меня ведешь? Кому пообещал мою жизнь? Ведь не раславскому воеводе…

Вздох. Отчаявшись разговорить Ариса, пленник умолк, и теперь смотрел прямо перед собой и слушал песню. Музыка стала другой, тоска и слезная грусть в ней сменились призывом: то ласковым, то настойчивым. Мужчины ускорили шаг, и Виктор более не оглядывался.

Деревья расступались, в просветах между ними блестела серебром обширная гладь озера. Мужчины не остановились на опушке, а я осталась в тени и, обняв руками ствол молодого клена, прячась за ним, смотрела, не в силах ни отвести взгляд, ни решиться выйти из спасительной темноты.

Белые силуэты, легкие и бесшумные, словно призраки, водили хоровод на широкой лужайке у воды. Не слышно было шагов, только музыка – дивная, зовущая…

Девичий смех звонким колокольчиком разбил тишину, и я вдруг поняла, что слова песни мне знакомы. И в хороводе под полной луной собрались вовсе не привидения.

Русалки танцевали, взявшись за руки. Их головы украшали пышные венки с белыми звездами ночных цветов, длинные волосы блестящими волнами взвивались и опадали в такт движениям. Простые белые платья до пят почти не скрывали изящных линий девичьих тел. В центре круга, укутанная пелериной светлых волос, стояла певунья с букетом голубых цветов в руке. Лица ее я не видела, и ощущала дикое желание выйти из тени, чтобы заглянуть в глаза той, чей чарующий голос разносился над озером и замершим ночным лесом.

Прижавшись щекой к шершавой коре, я изо всех сил пыталась не поддаться колдовству и остаться на месте. Хотя бы остаться, потому что убежать бы уже не смогла.

Арис и Виктор вышли из-под деревьев. Свет луны облил их, ярко обрисовав две замершие фигуры. Русалки оглянулись – одна, другая. Красавицы в легких платьях призывно протягивали руки, улыбались, смеялись, не прерывая танца… Горыныч разрезал веревку на руках Виктора, но тот вряд ли понял, что свободен. Он смотрел и смотрел на светловолосую певунью – просительно и жадно, и та словно услышала сквозь песню его мольбу. Качнулась, прижала к груди голубой букетик и – обернулась.

Изящный бледный профиль, черные омуты под ресницами. Протянутые руки. Губы едва шевелятся, но голос не смолкает, не становится тише, только новые нотки слышатся в нем: радость, страсть, обещание. Виктор вытягивает руки навстречу, улыбается и, не веря своему счастью, не сводя глаз с певуньи, делает первый шаг.

Русалки подбегают к нему, весело смеются, гладят по волосам, легонько касаются губами то его щеки, то пойманной ладони, и тут же со щебетом беззаботных пташек бросаются к Арису.

Тот отступает назад. Молча. Девицы окружают его, и на миг за призрачно-белыми силуэтами фигура Горыныча исчезает, словно растворяется, но… В голосах жительниц озера слышится издевка, насмешка. Взявшись за руки, они возвращаются в хоровод, оставив Горыныча одиноко стоять посреди луга. Кружатся, кружатся… Черный плащ Виктора мелькает среди их белых одеяний грязным вороньим крылом, но колдун счастлив, колдун улыбается, колдун танцует то с одной красавицей, то с другой, не замечая, как все ближе и ближе подходит к плещущемуся у берега серебру. А песня звучит все громче, и все больше в ней неудержимого восторга, невероятного, невыразимого счастья, и хочется окунуться в это счастье, хотя бы ладонью зачерпнуть…

Чьи-то руки схватили за плечи, я дернулась и тут только поняла, что давно уже вышла из-под клена и стою на влажной от недавнего дождя лужайке. И не увидь меня Арис, не останови – плясала бы сейчас в русалочьем хороводе, если б жительницы озера и вправду пустили меня в свой круг.

Брат Василины уже стоял по колено в воде, две длинноволосые красавицы, обнимая его, целуя, постепенно заводили колдуна все глубже и глубже. Я услышала смех того, кто несколько дней был нашим пленником, и тут же еще три русалки с веселым визгом прыгнули на него. Виктор не удержался на ногах, раздался громкий всплеск, вода всколыхнулась и скрыла баловниц-сестричек и их почти добровольную жертву.

Другие жительницы Прутка тоже уходили в воду, не обращая внимания ни на меня, ни на Горыныча. Только одна оглянулась на миг – та, что пела. Арис вздрогнул, дернулся, словно собирался побежать к ней, но сдавил до боли мои плечи и остался на месте. Последняя русалка нырнула, расплескав отражение полной луны, и песня стихла.

Озеро вновь было спокойным и светлым. Легонько покачивался камыш, ветер шептал в листве и мягко касался разгоряченной кожи, обдавая холодом. Арис смотрел на воду, словно ждал. Или хотел удостовериться.

– Он утонул? – спросила я.

Слова показались бессмысленными и чудовищно безразличными. Ведь здесь только что погиб человек.

– Наверное.

– Ты все-таки его убил.

Я отступила в сторону и сразу же замерзла. Знала ведь, что у моего спутника весьма гибкие моральные принципы, но по-настоящему не могла представить себе, чтобы Арис действительно перерезал горло беспомощному пленнику. А теперь вот думала, что так, пожалуй, было бы честнее, чем отдать колдуна на потеху русалкам. Убить, но чужими руками. И ведь очарованный Виктор даже не понял, что со счастливой улыбкой идет навстречу собственной смерти…

Ветер волной пробежал по траве, шурхнул камышом, всколыхнул ровную поверхность озера, над которой показалась тонкая девичья фигура.

Обнаженная русалка медленно выходила из воды. В руках она держала небольшой берестяной сундучок. Остановилась у самого берега, улыбнулась, наклонив набок голову, и я вдруг поняла, что уже видела это юное капризное личико – далекой ночью в Заповедном лесу. Перед нами стояла тогдашняя жалобщица Ульяна, из-за которой Арису пришлось отдать в залог свое имя.

– Здравствуй, змеиный брат. Или дядюшкой лешим тебя называть?

Горыныч не ответил на приветствие: подошел, взял сундучок из ее рук.

– Что там?

– Откроешь – узнаешь, – она хихикнула, кокетливо прикрыв рот ладошкой. – Погоди только, не здесь. Сперва от берега уйди.

Арис, уже собравшийся повернуть нехитрый запор да поднять крышку, поудобней перехватил сундучок.

– А если мне не понравится то, что я найду? – спросил он.

– А тебе разве обещали, что понравится? – русалка передернула плечиками, отбросив длинные волосы. – Но я думаю, ты не останешься в обиде. Правда-правда. И… забери это.

По ее жесту вода вынесла на берег малюсенькую тряпичную куклу. Ту, с которой разговаривал Виктор.

– Нам оно не надо. Ему теперь тоже, – Ульяна кокетливо наклонила голову. – Спасибо тебе, змеиный брат! Такого веселого хоровода у нас уж давненько не случалось.

Снова смех и всплеск. Круги разошлись по воде. Арис наклонился, поднял куколку, позвал негромко:

– Василина!

Ответа не было. Придерживая одной рукой сундучок, Горыныч похлопал по карману, достал спички. Тряпичная малютка загорелась на диво быстро, словно и не промокла. Я старалась не смотреть – видела лишь рыжие блики огня на земле и на светлой рубашке сидящего на корточках человека. Но вот… догорело. Арис поднялся и медленно пошел прочь от озера. Лицо его казалось застывшим, глаза – черными, и невозможно было угадать, о чем он думает, что собирается сделать. Нахлынувший вдруг страх заставил меня отступить в тень и ринуться через лес прочь, подальше от озера.

– Стой! – неслось вслед. – Стой!

А в лесу глубокие тени переплетались с белыми силуэтами, сотканными из серебра лунного света, и деревья казались застывшими чудищами, готовыми вот-вот сцапать неосторожную путницу. Рядом послышался тонкий девичий смех, перешедший в хриплое карканье, и я остановилась, уже не уверенная, что все это мне лишь кажется.

В этот миг кто-то крепко схватил за руку.

Это оказалась не мавка и не кикимора, и не леший. Хотя в последнем я не была так уж уверена…

– С ума сошла? – проговорил Арис, его глаза блеснули золотистым отсветом, словно у филина, а тени прочертили на лице причудливый узор, похожий на рисунок древесной коры.

– Что происходит? – шепотом спросила я, едва не перецепившись через бросившийся под ноги пенек. Снова кто-то захихикал – совсем близко, а не видно.

– Полнолуние, нечисть гуляет, – ответил Горыныч. – Иди рядом.

Руку свою я высвободила, но старалась не отходить, пока не увидела впереди огонек разведенного Всемилом костра.

– Ну как? – поинтересовался огнеглазый, когда я выбежала на поляну и остановилась, пытаясь перевести дыхание и успокоить сердце, которое норовило вот-вот выпрыгнуть из груди.

– Виктора утащили русалки, – сообщила. – Арис отдал его русалкам.

Всемил удовлетворенно хмыкнул:

– Ай да братец!

До его слов мне дела не было. Ему-то что? Не человек ведь, огненный змей. Целую деревню спалил накануне. Ему люди – что муравьи, одним десятком больше, одним меньше. Но ведь Арис…

– Зачем ты это сделал, зачем?

Горыныч, словно не слыша меня, опустился на землю недалеко от костра, положил рядом с собой врученный Ульяной сундучок. И только тогда соизволил поднять голову и посмотреть мне в лицо. В его взгляде я не смогла уловить и капли сожаления о содеянном. Но… разве так поступают нормальные люди? Договариваются с русалками, отдают им живого пленника, а потом жгут на берегу говорящих кукол…

– Нет, я все понимаю, но… Арис, так… так же нельзя!

Руки дрожали, не слушались, да и зубы все порывались выбивать дробь.

– Ну почему же – нельзя? – Всемил засмеялся. – Пленнику вашему одна дорога была – на тот свет. А так – хоть девочкам развлечение. У них ведь жизнь невеселая, так что подарок им братец и впрямь сделал отменный.

– Подарок! – я безуспешно пыталась взять себя в руки. Вспомнила взгляд русалки-певуньи – словно в колодец заброшенный смотришь, тряхнула головой.

– Что там? – указала на сундучок.

Арис пожал плечами.

– Как? – злости было больше, чем удивления. – Ты поменял чужую жизнь вот на этот ящик, и даже не знаешь, что в нем?

– Сейчас узнаю, – Арис глянул мельком. – Подходи, если любопытно.

И, щелкнув нехитрым замком, откинул крышку.

Сперва показалось, что внутри ничего нет, но тут раздался тонкий испуганный писк, из сундука выскочило что-то маленькое, лохматое, и нырнуло в траву.

Я запоздало вскрикнула, а Горыныч захлопнул крышку и позвал негромко:

– Выходи. Здесь нет русалок.

Не сразу, но трава шевельнулась. Из нее показались острые мохнатые ушки, а затем в освещенный костром круг вышел малыш-бузиненок.

Опасливо покосился черными глазками-бусинками на берестяной сундучок и пропищал:

– Бусь пришел.

– Бусь! – я подползла ближе, с недоумением вглядываясь в маленькую фигурку. – Бусь, ты как здесь оказался?

Бузиненок жалобно вздохнул.

– Бусь шел, Бусь искал. Долго-долго искал – и нашел! А русалки поймали Буся и заперли. И долго-долго не выпускали!

– Русалки поймали?.. Но зачем?

– Очевидно, чтобы поторговаться потом, – Огненный подошел, наклонился, разглядывая бузиненка. Тот вздрогнул, поклонился ему низко, едва не коснувшись кончиками больших ушей земли. – Повезло тебе, малыш. За тебя русалкам знатный выкуп дали.

– Да уж, знатный, – я все еще поглядывала на Ариса, ожидая если не объяснений, то хоть каких-то слов или действий. Чего угодно, только не молчаливого безразличия, хотелось надеяться, что показного…

– Так что ж ты нашел, Бусь? – спросил Горыныч.

Бузиненок словно того и ждал. В его протянутой лапке очутилась сложенная в несколько раз бумажка, которую Арис осторожно взял двумя пальцами, развернул. Забыв о страхах и обвинениях, я пододвинулась к Горынычу, заглянула в записку и едва не вскрикнула, узнав аккуратный почерк Леона.

Пока я пыталась разобрать первую строчку, Горыныч прочел все послание. Улыбнулся устало – видно, плохих новостей сегодня ждать уже не стоило. И прочитал вслух:

– «С нами все в порядке. Отцу нужна помощь, едем к Верешу. Указом князя колдуны вне закона. Держитесь дальше от людей. Леон».

Значит, в прошлый раз записку все-таки подменили, и Леон с Алиной живы-здоровы! И вместе!

Отступившая тревога заставила меня улыбнуться, но тут же, мысленно вернувшись к странным словам о княжеском указе, я растерянно посмотрела на Ариса, потом на Всемила:

– Почему это «вне закона»?

Горыныч задумчиво потер заросший щетиной подбородок:

– Бусь, ты видел, как Леон писал эту записку?

– Бусь видел.

– И Алину видел? – встряла я. – Девушку, которая была с ним вместе, помнишь? Такая красивая, со светлыми волосами…

– Видел, – бузиненок важно кивнул.

– Ты им что-нибудь рассказал? – вновь вмешался Арис, и тут Бусь смущенно опустил голову.

– Бусь ничего не сказал. Бусь испугался.

– Чего испугался?

Уловив в моем вопросе сочувствие, бузиненок воодушевленно тряхнул ушами.

– Там было много людей. И вел их большой бородатый человек. Тот, кто раньше был живым, потом – каменным, а теперь – опять живой.

– Воевода? – я глянула на Ариса. – Алексей Леопольдович, раславский воевода?

– Да-да-да, – радостно закивал бузиненок. – Его называли так! Большой человек говорил, что хочет помочь чужим людям, которые теперь не знают, где они. И не знают, что они – чужие, что они – колдуны.

– Каким это людям? – переспросил Горыныч.

– Там! – Бусь махнул лапкой, указывая куда-то, насколько я могла судить, на восток. – Там теперь много чужого, и много стражей. И много-много всякого другого!

– Еще один мертвый город, – вдруг подал голос Всемил. – Возле Вереша.

Мы с Арисом обернулись одновременно. Лицо Огненного слабо освещали золотистые блики от костра, руки были сложены на груди.

– Вы не спрашивали.

Мы долго еще расспрашивали Буся про Алину с Леоном и воеводу, чтобы увериться, наконец, что можно раз и навсегда забыть о принесенной им в прошлый раз записке. Что Леон жив, что Алина с ним, и что они действительно с отрядом воеводы едут в сторону Вереша, к недавно появившемуся в окрестностях городу из нашего мира. Городу, все жители которого стали теперь колдунами и еще только-только учились справляться со своей силой. Тем, кто вышел из Иванцово вместе со мной и Алиной, повезло меньше – некому было объяснить нам, что случилось, некому предупредить об опасностях. Жаль, бузиненок не знал названия того города. Надеюсь, не миллионник какой-нибудь, ведь с таким наплывом колдунов этот мир не справится, и тогда, скорее, все случится наоборот: не местные будут выслеживать и уничтожать чужаков, а колдуны подчинят себе здешний жителей не хуже чужеземных завоевателей. Хотя… кто знает?

Спустя почти час подробных расспросов Горыныч написал Леону: « Все в порядке. Были в Пустоши. Встретимся возле Вереша», и вручил записку бузиненку. Сказал, что на обратном пути Бусь может на денек заскочить домой, отдохнуть после всего, только чтоб ответ Леона не потерял, и малыш, радостно уверив, что сделает все, как велено, укатился в траву.

А я, счастливая от того, что за друзей можно больше не переживать, думала: а так ли уж заслуживает упреков решение Горыныча обменять колдуна на Буся?

Луна опускалась медленно, и свет ее по-прежнему был слишком ярок. Но здесь, на поляне, жаркое пламя костра заставляло забыть о полнолунии. И о том, что этой ночью не только русалки гуляют. Какие забавы у мавок и лесовиков – мне даже думать не хотелось. Главное – не попасть случайно к ним на праздник.

– Значит, Алексей Леопольдович едет в мертвый город? – Горыныч отвернулся, и я обратилась к Всемилу. – Чтобы помочь тем людям, которые оказались в этом мире?

– Воевода – мудрый человек, – ответил Огненный. – Соберет колдунов, отстроит Раславу и наконец-то наведет порядок в княжестве. Если, – он усмехнулся, – если мир не погибнет раньше.

– Не погибнет, – я поднялась, поправила рубашку. – Мы тоже пойдем в этот город.

Арис хмуро глянул через плечо:

– Нет.

– Надо еще раз попытаться найти шар желаний.

– Нет.

Выдержать тяжелый взгляд было нелегко. Вспомнился Виктор, радостно бегущий к воде в обнимку с длинноволосыми русалками…

– Почему?

Молчание. Снова. Я ждала ответа, а Горыныч сидел на траве, не обращая внимания на мой требовательный взгляд, пряча ладонью рисунок на запястье и, наверное, обдумывал какие-то планы, о которых мне если и суждено было узнать, то лишь в самый последний миг.

– Арис! – злость и обида перемешались, в груди пекло, но голос звучал почти спокойно. – Ты всегда все делаешь по-своему! Никого не слушаешь, не советуешься, не предупреждаешь! И о том, что Иванцово – ловушка, в которую ни Леон, ни Алина не смогли бы пойти – почему молчал? А про Максима? Если ты знал хоть половину из того, что сказал Виктор, если ты хотя бы подозревал – почему не рассказал нам? Почему позволил называть Максима другом? И про договор с русалками? Ведь я не узнала бы, если б не пошла за вами, правда? Так почему? Или ты считаешь, что у всех остальных просто ума меньше, и они неспособны понять твои хитрые планы?

Горыныч поднялся, обошел костер, стал за ним, вытянув руки ладонями вперед, словно грея.

– Больше пользы будет, если мы найдем старика, – проговорил он. – А для этого надо идти в аномалию.

Спокойно, словно и не слышал моего гневного монолога. Знать бы только – куда идти. Алина могла чувствовать аномалии, но сейчас она далеко.

Видно, Горыныч подумал о том же. Обернулся к Огненному.

– Поможешь?

Тот едва заметно кивнул и тут же золотой стрелой взмыл ввысь, яркий след прочертил синеву неба.

А мы с Арисом остались одни.

Хворост уютно потрескивал. Мы сидели друг напротив друга, между нами – разожженный Всемилом костер. А еще – недомолвки, оставшиеся без ответов вопросы и… счастливый смех Виктора, пляшущего с русалками на берегу Прутка.

А ведь нам еще в аномалию – вместе. И до Вереша путь неблизкий – тоже вместе.

Я все хотела окликнуть Ариса, и даже пару раз открыла рот, но так не произнесла ни звука. «А ты его хорошо знаешь?» – как-то спросил меня Максим, и был, несмотря ни на что, прав.

Не знаю, совсем ведь не знаю…

Обрывки рассказов про Змея-Людоеда, чья голова теперь украшала трактир в Вереше, заверения Леона в том, что Арису можно доверять. История с подброшенными змеями, с девочкой, которую пришлось выкрасть, чтобы отвести к жениху, с русалками… та, давняя. Странные отношения с матерью. Попал сюда двенадцать лет назад, умеет говорить с гадюками всякими и прочими пресмыкающимися, а еще – ставить ловушки и убирать чужие. Друг Леона, накоротке с воеводой. Все, пожалуй.

В отсутствие Всемила огонь стал тише, ниже. В теплых золотистых отсветах мне видно было лицо сидящего напротив человека, и я смотрела на него в упор, не стесняясь.

– Они бы все равно пошли за нами в Пустошь, – негромко проговорил Арис, и я не сразу сообразила, что он имеет в виду Алину и Леона. – Я думал предложить тебе пойти вдвоем, но не был уверен, стоит ли. Слухи о том, что мертвый город – это большая ловушка, могли оказаться ложными.

Получилось лишь кивнуть в ответ. Горыныч нахмурился, словно пытаясь вспомнить что-то… И продолжил все таким же ровным, спокойным голосом.

– Про Максима – у меня были только подозрения. Знал бы наверняка – он не дожил бы до лета.

От этих слов стало холодно – в моей памяти Максим провожал нас с Алиной ночью на край города, снимал заклятие с Леона и моей подруги, помогал сыну воеводы вернуться в разрушенную Раславу, а после – узнать о судьбе отца. Может, и Арис, и Виктор ошиблись? И тот Максим, которого знала я, был совсем не тем человеком, кто помогал охотникам за деньги выслеживать беспомощных колдунов?

– Что еще? – Арис вздохнул, провел рукой по волосам. – Русалки… Не рассказал, потому что если б ты знала, Виктор мог бы догадаться.

– Только не говори, что ты его пожалел, – прошептала я.

Он покачал головой и, наконец, посмотрел мне в глаза.

– А тебе их жаль? – спросил.

Ответить «да» или «нет» не получилось.

– Просто у меня не было причин желать им смерти. Я ведь ничего не знала…

Арис досадливо пнул ботинком торчащую из костра палку – пламя отозвалось искрами.

– Помнишь сестру Семена? – спросил он. – Ее дар был почти бесполезным – она умела делать маленькие разноцветные огоньки, как на новогодней елке. Они не жгли, просто светились. Вместо лампочек. Она неплохо пряталась, пока в поселок не пришли охотники за колдунами. Если тебе вновь захочется пожалеть Максима или Виктора, я расскажу, как она умерла.

Вот этого мне знать не хотелось. Опустив голову, я разглядывала носки собственных мокасин, пока не услышала все тот же ровный голос:

– О чем еще хочешь спросить?

Хотелось буркнуть обиженно: «Ни о чем», – но тогда придется снова сидеть молча, и в тишине трудно будет не вспоминать черные глаза русалки и ее сводящую с ума песню.

– А ты ответишь?

– Да.

Лицо сидящего напротив человека, освещенное огнем, казалось не мрачным и не хмурым. Просто немного грустным.

Что же у него спросить? Что такое важное?.. И почему ничего путного не приходит в голову?

Арис молча ждал, и невозможно понять, гадал ли он, какой вопрос я надумаю задать, как глубоко решусь заглянуть в то личное, которое не раскрывают чужим? Или ему было все равно?

Луна сползала все ниже, а Огненный не возвращался.

– Расскажи, как вы с Леоном познакомились, – попросила я.

– Воевода мне помог однажды, – Арис прищурился, вспоминая. – Я ему должен остался. Подсобрал денег, повез в Раславу. Там и познакомились.

Вот тебе и длинная интересная история.

– А подробней?

– Да что там рассказывать? – пожал плечами. – Пришел в управу, ждал воеводу, чтобы кошель отдать, а тут Леон. Увидел меня, узнал и потащил знакомиться.

Мне сложно было представить, чтобы Леон мог Ариса куда-то потащить – тяжеловат больно наш Горыныч.

– А ты и поддался? – поинтересовалась.

– Леон умеет уговаривать, – огоньки в глазах Горыныча тепло блеснули: – У них на кухне как раз мясо жарили.

Представив себе, как сын воеводы, заманив голодного колдуна на кухню, вот так же, словно клещами, вытягивал из него каждое слово, я не сдержалась – фыркнула. А после подумала, что раз Леон так сходу придумал, чем заинтересовать незнакомого человека, то уж верно и разговорить его смог быстрее.

– И ты остался в Раслве?

– Не сразу… Сначала я решил, что мне в городе делать нечего, и уехал. А потом мы с Леоном снова встретились. И мне пришлось в Раславе задержаться.

– Почему?

– Ранен был.

– С кем-то дрался?

Кивок.

– Сначала с Леоном, потом – с другими.

Я опешила:

– Как это – с Леоном?

– Да так, – Горыныч сморщился – видно, воспоминания и впрямь были не из приятных. – На них засаду готовили. Я узнал, предупредить хотел, а мне не поверили. Я разозлился, наговорил лишнего, ну и получилось что-то вроде поединка… А потом те, кто в засаде ждал, напали, снова драться пришлось. Нас в Раславу на одной повозке и повезли.

Сумбурный рассказ с трудом укладывался в голове.

– Жуть, – подытожила я. – Вам, мужчинам, только дай повод подраться…

Арис не стал спорить. Поглядел в небо – не видать ли Змея. Пламя весело плясало на хворосте, но Горыныч все же подсунул в костер пару сухих веточек. За его спиной в тени деревьев проступили очертания высокой фигуры. Я сперва подумала, что снова мерещатся мне призраки мертвого города, но силуэт прильнул к древесному стволу, отблеск костра упал на девичье лицо с огромными глазами, золотистыми, словно у лесной кошки.

Заметив мой испуг, Горыныч обернулся. Дочь леса поклонилась насмешливо, хихикнула и, тряхнув пышной гривой волос, отступила в темноту.

– Не обращай внимания, – посоветовал Арис. – Сегодня их в лесу много, просто не все показываются.

– Успокоил, – пробормотала я. На всякий случай оглянулась – не стоит ли у меня за спиной парочка подкравшихся мавок? Никого не было – только пышные ветви у края поляны подозрительно вздрогнули.

– Ладно, – перевела дыхание, пытаясь успокоиться. – А расскажи все-таки, откуда твое прозвище взялось?

Вот такая маленькая месть за испуг. Знала ведь, что Горынычу не захочется отвечать.

– Это не та история, которую стоит рассказывать ночью у костра, – проговорил он.

– А про свое второе имя, Арис, – тоже не хочешь рассказать?

– Не хочу. Но можешь спросить.

– Ладно, – я сдалась. – Не надо.

Он кивнул, словно поблагодарил, и, мельком глянув в небо, сказал:

– Летит.

Несколько мгновений спустя Огненный стоял на поляне недалеко от нас, и ярке искры с шипением гасли во влажной от росы траве. Неторопливо Всемил подошел к огню, протянул над ним руки, и пламя уменьшалось, съеживалось, пока не осталось лишь несколько крохотных лепестков на углях. Но они быстро погасли, и на поляне сразу стало сыро и неуютно. К тому же теперь, когда яркий свет от костра не слепил глаза, я видела, что за деревьями то и дело мелькают смутные силуэты: и похожие на людские, и мелкие – то ли звери, то ли нечисть какая… Зато небо светлело, и это значило, что ночь наконец-то закончится.

Мы с Арисом молча ждали, пока заговорит Огненный, и я неосознанно пододвинулась поближе к Горынычу, запачкав мокасины в серебре остывающего пепла.

– Собирайтесь, – наконец сказал Всемил. – Я отнесу вас поближе. Может, успеете.

Земля и лес остались далеко внизу, среди темной зелени мелькнула ровная поверхность озера – густо-синяя, неподвижная. Переливчатая лента реки змеилась к горизонту. Темный город, спящие деревеньки, жар окутанного пламенем тела Змея над головой, крепкая хватка когтистых лап, свистящий в ушах ветер… Сердце словно замерло на те несколько минут полета – стремительного, невероятного. А потом показались внизу электрические огни городских улиц, и Змей камнем упал к земле. На миг замедлил полет, разжал пальцы, выронив нас на траву.

Кубарем скатившись по склону небольшого холма, мы секунд пять приходили в себя, неподвижно лежа на влажных листьях. Арис поднялся первым, подал мне руку, помогая встать.

Город моего родного мира медленно просыпался, но еще не погасли фонари, и светились фары машин, окна квартир, где люди собирались на работу. Махнув на прощание приземлившемуся на вершине холма Всемилу, мы с Горынычем спустились вниз, к тихим улицам, где лишь изредка проезжали автомобили да мерно шуршали метлами дворники. Прошли тенистый дворик, две длинные спящие высотки. Остановились и, переглянувшись, со всех ног побежали обратно.

Не было с нами Алины, которая могла сразу сказать, что аномалия не продержится долго, и мы, убегая из города, который вот-вот должен был исчезнуть, радовались, что не забрели далеко.

Пятна огней вокруг поплыли яркими мазками красок и растаяли. Фигура стража в серо-зеленом плаще появилась словно из ниоткуда и плыла следом, пока мы не пересекли незримую черту и упали, запыхавшись, на поросший травой бок холма.

Города больше не было. Под голубеющим небом на месте ровных асфальтных улиц и каменных домов темнело сероватой зеленью унылое редколесье.

– Ящерицы до нас не доберутся? – спросила я на всякий случай.

– Не должны, – отозвался Горыныч. – Они ходят только там, где была аномалия, потом… деваются куда-то.

– А помнишь ящерицу на берегу озера, когда мы с отцом Леона из монастыря убегали? – приподнявшись на локтях, я вопросительно заглянула в лицо лежащего на траве рядом человека. – Откуда она там взялась? Или там тоже аномалия была?

– Нет. Стражи бы предупредили, – Арис задумчиво прищурился. – Может, привел кто?

Огненный подошел неслышно, сел рядом. Нести нас к другой аномалии он не предлагал по одной просто причине: ни мне, ни Арису больше не было во что завернуться. Рубашки не в счет – прогорали сразу же. От моего свитера остались жалкие лохмотья, от курточки – черные хлопья пепла. Чтобы добраться сюда, я пожертвовала спальником… Эх, надо было с дачи старый брезент захватить! Да кто ж тогда знал, что пригодится?

– Вон там я еще одну видел, – Всемил вытянул руку, благосклонно указывая нам направление. И умолк, но так красноречиво, что мне захотелось тут же подхватить рюкзак и шагать на юго-восток в поисках новой аномалии. Горыныч придержал за руку:

– Погоди. Отдышаться дай.

И было похоже, не столько ему нужен отдых, сколько просто хотелось намекнуть Огненному, что не стоит нас поторапливать. Всемил понял.

– К ночи дойдете, – сказал и улетел, на прощание обсыпав нас искрами.

Я плелась за Горынычем, впервые не порываясь забежать вперед, и смотрела под ноги. Эта ночь оказалась слишком длинной: так много всего случилось с тех пор, как Арис вытянул на берег плот и повел меня, Всемила и пленного Виктора вглубь леса, подальше от речной сырости. И от русалок, которые вполне могли резвиться не только у Прутка. А пробежка вверх по склону холма окончательно выбила из сил. Спать не хотелось – просто упасть бы, закрыть глаза и ни о чем не думать…

Солнце поднялось высоко, и сперва жарило так, что впору наплевать на приличия и раздеться до белья, потом небо потемнело, резко обозначился на сочно-фиолетовом фоне узор листвы. Горыныч то и дело поглядывал вверх.

– Гроза будет, – сообщил.

Я вздохнула: гроза так гроза. В это дождливое лето сложно было удивляться непогоде. Только хотелось бы переждать дождь под крышей, в тепле у печи, а не сидя под деревом, вздрагивая от просачивающихся сквозь листву капель… А еще лучше – добраться, наконец, до аномалии. Шагая сквозь потемневший лес, я старалась не думать о том, как хорошо было бы лечь на диванчик в съемной квартире и представить, что весь прошедший день, а лучше весь этот год – всего лишь дурной сон. И стоит проснуться – я увижу люстру с голубыми плафонами, сочную зелень тополей за окном, книжный шкаф и черный прямоугольник монитора над столом. Пожелаю папе доброго утра, поболтаю с мамой за чашечкой чая в прикуску с яблочным пирогом, позвоню Алине…

Занятая размышлениями, я не заметила овражек, подобравшийся вплотную к тропинке, и, зазевавшись, едва не свалилась вниз. Арис успел ухватить меня под руку.

– Ворон считаешь?

Вопрос прозвучал серьезно.

– Домой хочу.

Горыныч поглядел на овраг – неглубокий, но если упасть неудачно, можно и ногу сломать.

– Осторожней, – сказал, и пошел дальше.

Небо все темнело, а мы шли, шли… В поисках аномалии, которая могла уже десять раз исчезнуть. Оставив за плечами заброшенный город и серую Пустошь.

Мне хотелось предложить Арису идти прямо в Вереш, где ждут нас Алина с Леоном. Если уж подвернется по дороге какая аномалия – мы ее не пропустим, но… хоть ближе будем к друзьям. И молчала. Не только потому, что считала, будто мы сделали верный выбор. Нет. Просто плохо представляла себе, как расскажу Алине, во что превратился гостеприимный городок Иванцово, в который мы когда-то приехали на весенний бал тюльпанов.

И про Максима. Ведь придется…

А про Виктора пусть Горыныч сам рассказывает. Я даже слушать не буду, чтобы после не приснились мне черные глаза певуньи-русалки и голубой букетик в ее бледных пальцах.

Первые раскаты прогремели над лесом и с каждым разом становились все громче. Редкие тяжелые капли застучали по листьям, а потом дождь припустил так, что очень скоро забрался под ветви, потоками холодной воды лился на головы одиноких путников. На рюкзак я успела натянуть целлофановый чехол, но одежда промокла почти сразу. Штаны липли к ногам, мешая идти, в мокасинах хлюпало. Короткие, что и не подколешь, волосы лезли в лицо, мокрыми сосульками болтались перед глазами. А дождь лил и лил.

Спрятаться было негде. Арис несколько раз подходил к деревьям, и, прижав ладонь к мокрому стволу, говорил что-то… Из-за шума воды расслышать слова было невозможно, но я знала – он просит хозяина леса об убежище. Вот только никто не отзывался. Наверное, из-за тех же аномалий. Я вытащила походный коврик и предложила Горынычу идти под ним, но очень скоро снова пристегнула его к рюкзаку: не слишком удобно было на скользкой тропе брести с поднятыми вверх руками, да и пальцы быстро закоченели. К тому же ноги все равно мокли, а за шиворот капало с волос.

Арис в который раз, сойдя с тропы, подошел к примеченному поблизости раскидистому дереву с просьбой о помощи. Но его снова не услышали. Выругавшись сквозь зубы, Горыныч стукнул кулаком по стволу.

Гладкая вмятина на коре тут же затянулась, а ветви над головой Ариса зашевелились, заскрипели, тесно сплетаясь, и, когда я подошла ближе, над нашими головами был неширокий навес, непроницаемый для дождя.

«Услышали!» – обрадовалась я, но заметила мелькнувшую на лице Горыныча мрачную усмешку, то, как он коснулся запястья, пряча под пальцами черный рисунок на коже, и поняла, что дерево послушалось именно его.

– Хоть какая-то польза, – пробормотал Арис и, тяжело сбросив на землю дорожную сумку, принялся стаскивать мокрую рубашку.

За границей неширокого пятачка, укрытого древесным навесом, дождь стоял сплошной стеной. Попросив Горыныча отвернуться, я дрожащими руками стягивала одежду. Выжимала, вешала на сучок. Облепленные грязью мокасины постаралась отмыть немного и прислонила к стволу. А потом, стуча зубами от холода, скрючилась над рюкзачком, пытаясь выудить из него на ощупь хоть что-нибудь сухое. То ли чехол съехал набок, то ли дождь был слишком сильным, но промокло почти все. Кроме, пожалуй, лекарств, спичек и упаковки сухого горючего, завернутых не в один слой целлофана. В конце концов удалось найти футболку, довольно длинную, чтобы сойти за платье.

– Оделась? – послышался голос позади.

– Нет! – обернулась нервно через плечо, но Арис честно стоял ко мне спиной. – Сейчас, подожди…

Быстро избавившись от мокрого белья, натянула футболку, на мгновение зажмурилась от теплого прикосновения сухой ткани. Но с волос по-прежнему капало, и вытереть их как следует было нечем. Холодные ручейки стекали за шиворот и бежали по спине.

– Все. Оделась, – выдохнула я и, обнимая холодными руками плечи, обернулась.

Арису повезло еще меньше – на подвернутых до колена штанах красовались мокрые пятна, а рубашка была у него последней и висела теперь на ветке белым привидением. Вот только посочувствовать Горынычу не получалось – он отчего-то не мерз, а у меня от холода стучали зубы.

– Сухой спирт остался? – спросил Арис и, получив утвердительный ответ, присел со мной возле рюкзака. Смотрел, как я устанавливаю на мокрой земле горелку, потом достал спички. И, когда над белым кругляшком таблетки появился голубоватый огонек, налил в мою кружку воды и поставил греться.

– Чая все равно нет, – пожаловалась я. Подумала, что стоит поискать где-то на дне рюкзака пакетики – вдруг остались еще да не промокли? – И сахара нет…

Дождь шумел, брызги воды то и дело попадали на ноги. Чтобы окончательно не закоченеть, я принялась прыгать возле расхристанного рюкзака, отчаянно желая, чтобы на месте этой вот маленькой горелки появился настоящий большой костер, у которого можно было бы погреться…

Убедившись, что кружка не перевернется, Арис поднялся, сгреб мерзнущую меня в охапку и принялся тереть ладонями мне плечи и спину, пытаясь согреть.

– Холодно-холодно! – жаловалась я, все еще трясясь, как перепуганный заяц, теснее прижимаясь к тому, кто был чуточку теплее. – Холодно…

Подняла голову и замерла.

Арис смотрел, не мигая, глаза его были темными. И под этим взглядом мне стало вдруг горячо, будто к печке прижалась. Отодвинуться бы, да тело – непослушное – беспомощно оцепенело, и я смотрела в ответ, не в силах пошевелиться.

Одно слово, одно движение – и наваждение пройдет, Арис отпустит меня, присядет у горелки – следить за закипающей водой, а я… я…

Сердце затаилось, словно и вовсе перестало биться, звуки пропали, спрятавшись в дожде. Пальцы Ариса легко, словно нечаянно, коснулись моего виска, а лицо оказались вдруг близко, так, что невозможно смотреть… Я попытлась отстраниться – не смогла, и, судорожно вцепившись в плечи мужчины, закрыла глаза.

Горячее дыхание, соленоватый привкус его губ… Поцелуй – сперва осторожный, обжигающе-нежный, потом – настойчивый, жадный. Объятия стали крепче, жесткая щетина Ариса кольнула щеку… и сердце, вдруг опомнившись, ипуганно застучало. Я забилась, пытаясь вырваться, но колени предательски подогнулись, и я повисла у Ариса на руках.

Шум дождя слился в сплошной гул. Было трудно дышать, и тело взрагивало в такт тяжелым ударам сердца.

– Жень…

Голос прозвучал незнакомо. Объятия не давали упасть, и в них тоже было что-то незнакомое. Хотелось посмотреть в лицо того, кто стоял рядом, убедиться, что это все тот же Арис… Но – я не решилась, и вместо этого уткнулась в мужское плечо, прячась от собственного страха.

Широкая ладонь гладила мои остриженные волосы, спину, дыхание касалось затылка. Арис попытался заглянуть мне в глаза, а потом я почувствовала тепло его губ на шее, и съежилась, стремясь уйти от этого прикосновения.

– Не надо, – прошептала. – Не надо…

Руки Ариса замерли. Он вздохнул, выпрямился. Но все еще обнимал меня, не отпуская. Вокруг шелестела листва под тяжелыми каплями, босым ногам стало зябко от холодных брызг, но я боялась пошевелиться.

Неужели это правда мы – я и… Арис?

Как же так? Почему?

Может, мы слишком долго были вдвоем? Целых две недели, не считая коротких визитов Огненного.

А может, всему виной дождь? Этот равномерный, околдовывающий гул воды, отгородивший от всего внешнего мира нас… и маленькую горелку, накрытую кружкой.

– Вода закипела, – пробормотала я.

Арис отстранился, еще мгновение держал меня за плечи, чтобы удостовериться, что я не упаду, и убрал руки.

Пакетик чая все-таки нашелся – чуть подмокший, пахнущий малиной. Бросив его в воду, от которой шел приятный теплый пар, я присела на корточки, вытянула ладони над кружкой, ловя испарявшееся тепло. Арис сидел рядом, глядя на погашенную горелку. Раньше я без зазрения совести прислонилась бы к нему и, позволив обнять себя – по-дружески – грелась бы. А теперь… Что же делать теперь?

– Сердишься? – тихо спросил Арис.

– Нет.

Ясное дело – дождь, романтика… Мимолетный порыв, который так легко принять за что-то большее. И глупости всякие лезут в голову – о том, как волнующе приятно было бы прижиматься к теплому плечу и ждать, чтобы этот человек – Арис, которого я не знаю – снова коснулся губами моего лица… Я пожала плечами и улыбнулась, стараясь выглядеть как можно беззаботней:

– Зато согрелась.

– И то дело, – серьезно одобрил Горыныч.

Гроза ушла, капли стучали все реже и реже. Натянув почти совсем сухие бриджи и носочки, я сидела на кое-как вытертом коврике, потягивала горячий чай мелкими, осторожными глотками и думала… о многом.

Значит тогда, в башне, не приснилось – легкое прикосновение к виску, словно проверял, нет ли жара. Раньше я могла уговорить себя, что это лишь проявление заботы и сочувствия. Не больше. А теперь? В чем мне теперь себя убеждать?

Нет, это просто дождь, дождь…

Чай закончился, мне снова стало холодно. Скукожившись, обняв руками колени, я глянула украдкой на неподвижно сидящего на корточках Горыныча и отвернулась. И вздрогнула от неожиданности, когда Арис, пододвинувшись, обнял меня за плечи. Руки у него были теплыми.

– Не надо, – пробормотала я, очень надеясь, что меня не послушают.

Арис не ответил.

А я боялась шевельнуться и, глядя в густеющие сумерки сырого, холодного вечера, все думала, думала… и сама не заметила, как задремала. И чудился мне, словно наяву, высокий костер, едва не лижущий сплетенные ветви, приятное, окутывающее тепло и замерший силуэт человека, в чьих глазах отражался огонь.

Утром, проснувшись, я обнаружила, что лежу на коврике, укрытая своими высохшими вещами – рубашками, лохмотьями от куртки. Закутанная, словно младенец в пеленки. Арис сидит рядом, а недалеко от его босых ног – выжженный круг на траве, и в центре, цепляясь за ветки, весело вьется невысокий огонь.

Он обернулся – и мне пришлось отвести взгляд, пряча смущение.

– Выспалась?

Я угукнула.

– Не замерзла?

– Нет.

Оставалось лишь удивляться, как ему удалось разжечь костер, но я вспомнила сон и догадалась: Всемил приходил. И как это он не рассердился, что его позвали из-за такого пустяка?

Это был, наверное, самый долгий завтрак в моей жизни. Я старалась не смотреть на Ариса, а он, как назло, разглядывал меня. Не скрываясь. Похоже, его забавляло, как я прячусь от этого взгляда.

Ну надо же, всего один поцелуй – и столько неудобств! И глаза куда деть – не знаешь, и кусок в горло не лезет. И мысли глупые о том, что сейчас я, спросонья, наверняка похожа на морскую свинку. А еще вернее – не на морскую, на обычную. Раньше как-то не думалось об этом, а вот теперь… И вопрос дурацкий в голове крутится: дождь ли это виноват или… Или?

Наконец, с едой было покончено. Мой спутник сообщил, что до аномалии, по словам Огненного, недалеко, и я не стала переодеваться. Заново сложила в рюкзак все вещи, просушенные Горынычем у ночного костра, и очень скоро мы шли по вчерашней тропинке сквозь редеющий лес.

Аномалия начиналась тихой сельской улочкой с деревянными заборами, за которыми, утопая в зелени садов и виноградных беседок, прятались нарядные белые мазанки с синими и зелеными крышами, отворенными ставнями. Гоготали выбежавшие на дорогу гуси, у разрисованных калиток цвели петушки и ноготки. Все было так знакомо, словно мы вновь оказались в деревне, где когда-то жила моя бабушка, и где мы с мамой и папой до той злосчастной поездки в Иванцово частенько проводили выходные. Вот бы действительно попасть туда и спокойно, без спешки обсудить с родителями и Семеном поиски старика-стеклодува, а еще, наверное, выслушать идеи, что можно сделать с использованным шаром желаний. Ведь если желание загадывали в нашем мире, то в другом, в мире Леона, шар может еще сработать…

– Сейчас попросимся к кому-то позвонить, – я осмотрелась, по-прежнему стараясь не встречаться взглядом с Арисом, и постучала в первую же калитку.

В двух домах нам сказали, что телефон не работает, еще в трех его вообще не было, зато один добродушный мужичок разрешил посидеть во дворе и позвонить родителям, подключив зарядку мобильного телефона к тройнику в летней кухне. Старик жил один, ему было скучно и явно не с кем поговорить. Нажимая кнопки «проснувшегося» телефона, я слышала, как хозяин рассказывал Арису о собственных хитрых способах борьбы с колорадскими жуками, которых, как он уверял, не берет ни одна химия.

Мама взяла трубку сразу.

– Женя! – голос у нее был взволнованный и даже испуганный. – Женечка, у тебя все хорошо?

– Да, мама, все в порядке. Здравствуй. Что там у вас случилось?

– Женя, к нам приходили… Из какого-то ведомства. Сказали, что они занимаются аномалиями. Сначала с Семеном говорили, потом пришли к нам…

– Ма, подожди! – перебила я. День, несмотря на вчерашнюю грозу, был жарким, но мне вдруг стало холодно. – С тобой и папой все в порядке?

– В порядке, – отмахнулась мама. – С нами просто говорили, но знаешь, Женечка, я боюсь…

В телефоне щелкнуло, короткие гудки резанули ухо. Испугавшись по-настоящему, я хотела перезвонить, но мобилка вдруг запиликала. Звонила не мама, номер не определялся. Я колебалась несколько секунд, потом нажала кнопку.

– Добрый день, – произнес приятный мужской баритон. – Простите, что прервали ваш разговор, но время не терпит.

– Здравствуйте, – собственный голос показался чужим. Горыныч мгновенно потерял интерес к рецепту отравы от медведок, который ему пересказывал хозяин, и подошел ближе. – Где мои родители?

– Вероятно, дома. Или на работе, – ответил голос. – Скажите, вы действительно видели человека, который изготовлял так называемые шары желаний?

– А с кем я говорю?

Собеседник представился, назвал имя и должность, которые звучали вполне обыкновенно, и я тут же их забыла, не уцепившись памятью за нагромождение серых слов. Чуть отодвинула трубку от уха, и Арис, а также заинтересовавшийся происходящим мужичок слышали каждое слово моего собеседника. Тот повторил вопрос.

– Да, я его видела.

– Сможете узнать?

– Узнать? – руки задрожали. Я недоверчиво посмотрела на Горыныча, пытаясь понять, слышал ли он то же самое. – Вы его нашли?

– Где вы сейчас находитесь? – мой вопрос проигнорировали. – Скажите адрес, к вам подъедут.

На сомнения времени не оставалось. Рассудив, что запереть нас ни в тюрьму, ни в психушку никто не сможет, ведь сидеть взаперти мы будем ровно столько, сколько продержится аномалия, решили рискнуть.

Хозяин не возражал, чтобы мы подождали у него во дворе, и даже угостил нас печеньем с молоком – видно, рад был нежданному приключению. Только и мне, и Арису было не до еды.

Надо же… нашли. Да мы и рассчитывать не могли на такую удачу! Я успела перезвонить маме, удостовериться, что с ней все хорошо, сообщить о разговоре – на всякий случай. А минут через сорок у калитки остановился милицейский джип с погашенной мигалкой на крыше.

Деревья мелькали за окном, проплывали поля. Где-то вдалеке, в облачке туманной пыли, двигался комбайн.

Молодые ребята в милицейской форме – водитель и его напарник – попробовали уговорить нас спрятать сумки в багажник. Безуспешно. И теперь поглядывали на нас с Арисом: один то и дело оборачивался, второй – подозрительно зыркал в зеркало заднего вида. Вряд ли они бы согласились остановить машину по требованию своих странных пассажиров, и я надеялась, что если в этой аномалии есть бреши, они не попадутся нам по дороге.

Джип проехал по мосту и снизил скорость.

Райцентр отличался от окружающих его сел лишь тем, что кое-где здесь были трех-четырехэтажные дома, пара фабрик, куда больше магазинов и настоящий кинотеатр, в котором крутили фильмы двухгодичной давности. Автомобиль свернул с широкой улицы, въехал в тихий дворик и остановился перед небольшим зданием белого кирпича с ярко-синим крылечком, железной дверью и решетками на окнах. Парень, сидевший рядом с водителем, вышел первым, поднялся на крыльцо и, открыв дверцу, повел нас вдоль унылого коридора с выкрашенными серо-зеленой краской стенами и пузатыми кактусами на узких подоконниках.

Коридор упирался в обитую стареньким дерматином дверь.

– Сюда, пожалуйста…

Петли скрипнули, я на миг затаила дыхание, опасаясь спугнуть удачу.

Как он будет выглядеть – стеклодув? Все в той же клетчатой рубашке, со старенькой сумкой на плече? И – будет он один или придется угадать его из нескольких, как это делают на опознании?

Дверь распахнулась.

Просторный кабинет – немного мебели, горшок с пышным хлорофитумом на высоком деревянном шкафу. Кресло за письменным столом пустовало, как и стулья под стенкой. Никого…

– Вам придется немного подождать, – сказал наш провожатый и замер у двери, не собираясь выходить или позволить это сделать кому-то из нас.

Арис неторопливо обошел комнату, словно от нечего делать разглядывая ряд папок на длинных полках, канцелярский набор на столе, старенький пузатый монитор с покрытым пылью экраном, рыжие гроздья калины за окном, а парень в форме следил за ним и хмурился – то ли любопытства не одобрял, то ли ждал подвоха.

Наконец Горыныч опустился на стул – так, чтобы видеть и нашего сторожа, и коридор, и комнату. А я, остановившись у окошка, смотрела на улочку, по которой изредка проезжали автомобили… Однажды мы уже ждали – сидели вместе с Арисом в уличном кафе за пластмассовым столиком. Ждали только затем, чтобы увидеть жалкого, перепуганного, похожего на бродягу старичка, и услышать, что он не знает, как исправить собственные ошибки, как спасти свой мир и вернуть людей, попавших туда по его вине.

– А что, если он не сможет помочь? – прошептала я. Обернулась.

– Тогда и подумаем, – отозвался Горыныч, взглядом указал мне на стул напротив, но я чувствовала, что все равно не усижу на месте, и лишь покачала головой.

Минут через десять в коридоре послышались голоса, шаги. Какие-то люди прошли мимо приоткрытой двери, поздоровались с караулившим нас парнем, заглянули внутрь. Но никто не вошел.

– Да когда же наконец!..

Я отвернулась к окну.

Середина лета, солнце жарит вовсю, а руки дрожат, словно от холода… Машины едут по дороге – мимо, мимо. Как назло, ни одна не свернет во двор! И так все спокойно вокруг, словно замерло, нежится под теплыми лучами. Жизнь идет своим чередом, и мало кому есть дело до потерявшихся в другом мире людей, до аномалий и медленно растущей Пустоши. Разве что тем, чьи близкие, как мы с Алиной, однажды не вернулись из Иванцово. Или разбили шар желаний, купленный у самого обычного на вид уличного торговца. Вот как Арис. Но он выжил. Двенадцать лет в чужом мире. А сколько таких же, как он, мальчишек и девчонок, не протянули и года? Слишком чуждые, слишком странные, с непонятными, нечеловеческими умениями… Сколько раз, глядя на фотографии в Семеновом ноуте, Горыныч произнес слово: «погиб»? Много, очень много.

– Хорошо бы его действительно нашли, – бормочу, и в этом высказанном вслух пожелании надежды меньше, чем предвкушения злого удовлетворения. Не мести – до этого мне далеко – но хоть какой-то справедливости.

Арис подходит, берет меня за руку, и я сжимаю его ладонь, пытаясь унять тревогу. Прислониться бы, положить ему голову на плечо… Рассеянный взгляд цепляется за паутинку у подоконника и в то же время слуха касается далекий рокот, чужой в этой мирной тишине, но очень знакомый.

Гул становился все громче и постепенно приближался. Арис, хмурясь, смотрел в окно, пытаясь понять, что происходит, оглянулся на «сторожа» и, наконец, спросил меня:

– Что это?

– Вертолет.

Арис хмыкнул удивленно и заинтересованно. Рокочущий гул прокатился над крышей, но в это окно не видно было, как вертолет приземляется где-то за зданием. Шум стих, Горыныч разочарованно вздохнул. В те годы, когда он был еще школьником, вертолеты у нас оставались редкостью, и мало кто мог похвастать, что видел их вблизи.

Из-за двери вновь донеслись голоса, шаги. Мы с Арисом обернулись, и я поспешно отпустила его руку.

Казалось, по коридору шла толпа, но на пороге кабинета появился один единственный человек: лет сорока пяти, в тонкой шведке цвета топленого молока и строгих темных брюках.

– Добрый день, – он притворил за собой дверь, оставив «сторожа» снаружи. В тишине слишком громко щелкнула «собачка». – Прошу прощения, что заставил вас ждать, мне пришлось добираться издалека.

Мужчина обошел стол, положил на него коричневую кожаную папку и еще раз представился:

– Андрей Петрович Кожухов, – и в глазах, и в голосе читалась усталость. – Так… Евгения, вас я знаю. А вы, – он глянул на Ариса, – Ясенев Валентин Дмитриевич, верно?

– Возможно, – согласился тот, и Андрей Петрович недовольно поморщился – он ведь не мог предположить, что Горыныч на самом деле не узнал своего имени.

– Возможно-невозможно… Вы пришли сюда не в игрушки играть!.. Впрочем, ладно, – Андрей Петрович уселся в кресло, махнул рукой нам. – Пожалуйста, подсаживайтесь ближе. Так вот… Ваши родители, Евгения, сообщили, что вы, вместе с вашей подругой Алиной Кушнир, занимаетесь поисками этих так называемых шаров желаний.

– Да, – подтвердила я. Мельком глянула на дверь – когда же приведут стеклодува? И добавила: – Пока неудачно.

Про стеклянный шар в сумке Горыныча решила не упоминать.

– Жаль, – Кожухов побарабанил пальцами по папке, сверкнув крупным серебряным перстнем. – А другие соображения по поводу разрешения сложившейся ситуации у вас имеются? Валентин Дмитриевич, вы пробыли в другом мире дольше всех, с кем удалось наладить связь. Может, у вас есть какие-нибудь идеи?

– Есть, – нехотя признался Арис. – Но я почти уверен, что это не сработает.

Андрей Петрович заинтересованно подался вперед:

– Поделитесь?

– Нет. Пробовать надо не здесь, а, – он неопределенно качнул головой, – там.

– Ясно.

Кожухов разочарованно откинулся на спинку кресла. Некоторое время молча смотрел на нас, потом открыл папку и задумчиво принялся перебирать какие-то бумаги. Неужели нас обманули? Заманили неизвестно зачем…

– Где человек, которого вы нашли? – напомнил Арис.

– Вы ведь не думали, что я привезу его с собой? – Андрей Петрович усмехнулся в ответ на недоверие, отразившееся на наших лицах. – Слишком хлопотно… Я покажу вам несколько фотографий, а вы скажете мне, есть ли среди них снимок этого человека.

– Но мы надеялись с ним поговорить! – возмутилась я, чувствуя, как растаявшая надежда уступает место злости. – Он единственный может подсказать, что делать! И если вы не хотите, чтобы мы с ним встретились, значит, мы только зря потеряли время!

Взгляд Ариса и легкое прикосновение к плечу заставили меня замолчать. Андрей Петрович вынул из папки и положил на стол несколько черно-белых фотографий, отпечатанных на обычных альбомных листах. Лица – бледные, худые, бородатые – все показались мне неприятными. Какими-то жуткими, словно гипсовые маски. Или это фотографии были неудачными? Смотреть на них не хотелось, что-то было не так, что-то неправильно, и лучше б уж стеклодува действительно привезли сюда – нетрудно ведь было на вертолете…

Раньше, чем я успела просмотреть все фотографии, Горыныч поднял один из портретов, нахмурился, приглядываясь:

– Это он. Только…

– Очень верно вы сказали: «только».

Кожухов вынул из папки новую пачку фотографий, на этот раз цветных. Я было потянулась к ним, но рука замерла в воздухе.

На верхнем снимке человек в старенькой клетчатой рубашке лежал на земле, беспомощно раскинув руки. В кадр попали железнодорожные шпалы, пучок травы, расхристанная сумка, из которой выкатилась пустая бутылка да пара желто-розовых яблок. Лицо человека было худым и бледным, глаза закатились, рот открыт, борода неопрятно встрепана, под шеей и затылком растекается темная лужа.

– Это он, – повторил Арис.

Карточки в его пальцах сменяли одна другую, расплываясь перед моим взглядом сине-красно-коричневыми пятнами. Теперь-то стало ясно, почему такими странными, неприятными казались лица на черно-белых фотографиях – все они были мертвыми.

Андрей Петрович вышел ненадолго – видно, звонил по телефону, сообщая о результатах опознания. А потом принесли чай.

Пахло лимоном, тонко нарезанным на блюдце, и арахисовым печеньем, горкой уложенным в яркую пластмассовую вазочку. Мы втроем дружно размешивали сахар, и тишину заполнил нервный стук чайных ложечек о стенки чашек.

Ни чая, ни печенья уже не хотелось.

Сперва мы думали найти шар желаний в Иванцово, после – рассчитывали на помощь старика-стеклодува. И вот – еще одна надежда рухнула. Я злилась на незадачливого колдуна, который принес в наш мир свои опасные чудеса и теперь умудрился так невовремя умереть, не рассказав, как исправить им содеянное. А сочувствия не было. То ли усталость сказывалась, то ли – последствия общения с Горынычем.

Кожухов отхлебнул чаю и, поморщившись, бросил в чашку кусочек рафинада.

– Вам известно, что еще один город попал в другой мир? – Андрей Петрович дождался, пока мы кивнем утвердительно. – ПГТ Солончак, райцентр в сотне километров отсюда. Население – около пяти тысяч, не считая приезжих.

– Ого! – устало удивилась я. Надо же, пять тысяч колдунов и колдуний! Для мира, который вот-вот разрушится, это, пожалуй, слишком. – И что, там тоже был исследовательский институт?

– Нет. Испытания проводились на полигоне за населенным пунктом, – Кожухов усмехнулся, хлопнул ладонью по папке. – Это закрытая информация, как вы понимаете…

– Неужели нельзя было прекратить исследования после первого случая?

Андрей Петрович развел руками:

– Это, уж извините, не ко мне.

У меня не хватило сил даже возмутиться как следует. И стоит ли? Человек, сидящий напротив нас с Арисом, наверняка точно знает, сколько людей попало в другой мир. И вряд ли для него станет открытием, что трети из них уже нет в живых.

– Значит, все это время у вас были эти самые шары желаний, – я машинально обняла ладонями теплую еще чашку. – Все время, пока мы ходили, искали, пытались все исправить… А вы спокойно продолжали исследования. Вместо того чтобы помочь нам и тем, другим, кто оказался в чужом мире, вы отправили туда еще пять тысяч человек. А ничего, пусть… Чего не сделаешь ради науки!

«Или ради денег», – этого я вслух не сказала.

Повисла пауза, потом, кашлянув, Андрей Петрович отхлебнул остывший уже чай.

– Я понимаю вас, Евгения, но, уверяю, лично я к этим экспериментам отношения не имею. У меня другая специализация.

В голосе послышался упрек. Вполне справедливый, потому что бросаться необоснованными обвинениями – большого ума не надо.

– После происшествия на полигоне в Солончаке, – продолжил Кожухов, – было решено окончательно прекратить эксперименты и изъять опасные образцы. Но, к сожалению, ни один из этих так называемых «исполнителей желаний» не уцелел.

– Ни один? – переспросила я. – Это точно?

– Это та информация, которой я располагаю. Образцов у нас больше нет.

А стеклодув умер, и сделать новые теперь некому. Почему-то мне подумалось, что именно это и послужило причиной для прекращения экспериментов, а вовсе не забота о безопасности мирного населения.

Прямоугольник окна, разграниченный полосами старой рамы и прутьями железной решетки, казался черным.

– Вы уже знаете, кто и почему его убил? – Арис кивнул на папку.

– Его нашли четыре дня назад. Документов при нем не было. Нашим сотрудникам удалось выяснить, где убитый проживал последнее время, около года или более, но ни тех самых шаров, ни инструментов для выдувания из стекла на месте не обнаружили.

– Записи какие-нибудь? – без особой надежды спросил Арис.

– Ничего такого, что дало бы ключ к пониманию феномена аномалий. Или к тому, как это явление устранить. Человек, который в последнее время общался с убитым, утверждает, что старик и сам не знал, как все это исправить… Имя Семен Вернигоров вам ни о чем не говорит?

– Семен? – неуверенно переспросила я.

– Он помогал вашему отцу с сайтом и активно занимался созданием базы данных пропавших в аномалии людей. Сейчас он является первым подозреваемым в убийстве.

– Не может быть! – я глянула на Ариса, потом – на Андрея Петровича. – Почему?

– Недавно Вернигорову рассказали о том, как погибла его сестра. Пересказывать вам детали я не стану, скажу только, что услышанное вполне могло вызвать временное помутнение рассудка у человека с чувствительной психикой. Вернигоров решил отомстить за смерть сестры тому, кого считал виновным в происходящем. Выследил его по дороге к станции, где наш стеклодув собирался сесть на пригородный поезд, и убил.

– Он признался? – уточнил Арис.

– Нет. Но у него есть мотив, и на данный момент нет подтвержденного алиби, – Андрей Петрович поднялся, кресло скрипнуло ножками по полу. – Я бы хотел сообщить вам и более приятные новости, но их нет. Честно говоря, я тоже полагал услышать от вас что-нибудь обнадеживающее. По крайней мере, рад узнать, что там, – усмехнулся, – в этом самом другом мире, тоже не сидят, сложа руки. А теперь вынужден попрощаться, мне еще многое нужно успеть сегодня.

Кожухов открыл дверь, вежливо пропуская меня вперед, но Ариса вдруг остановил.

– Валентин Дмитриевич, вы задержитесь, пожалуйста. С вами хотят поговорить.

Спрашивать кто – Арис не стал. В дверном проеме виден был длинный коридор с рядом стареньких стульчиков у стены. Посреди него, освещенная лучами заходящего солнца, застыла тонкая женская фигурка в строгом светлом костюме и маленькой шляпке.

– Эвелина Георгиевна, прошу вас, – Кожухов сделал приглашающий жест, и женщина, словно ожившая картинка, шевельнулась. Громким эхом от голых стен отразился звук каблуков.

Она прошла мимо, не обратив на меня ни малейшего внимания: опрятная, безупречная, с малюсенькой сумочкой-клатчем у левого запястья. Арис отступил в сторону, пропуская ее, и дверь закрылась, но легкий аромат духов все еще ощущался в воздухе.

– Всего доброго, – Андрей Петрович улыбнулся – одними губами, взгляд оставался серьезным и сосредоточенным. – Если появятся новости – можете просто позвонить родителям и передать им все, что сочтете нужным.

И ушел.

За окнами темнело. Солнце опустилось, рыжие блики на стенах погасли, а под потолком включились лампы. Такие тусклые, что от них болели глаза. Изредка кто-то проходил мимо, но на меня, сидящую на стульчике у стены, не обращали внимания. Только какой-то упитанный мужчина остановился, посмотрел пристально, спросил:

– Вас на ночь устроить?

– Что? Где? – встрепенулась я, не сообразив сразу, что он имеет в виду. А потом испугалась: – Здесь?

– Нет, – мужчина улыбнулся. – Общага сейчас пустует, пристроим вас на ночь там, если надо.

– А… Надо.

– Ну тогда я позвоню, предупрежу. Будете уходить – подойдете. Объясню, как пройти.

– Спасибо, – удивленно поблагодарила я.

Наверное, Андрей Петрович позаботился, сообразив, что дело к ночи.

Арис все не выходил, и сгущавшиеся сумерки навевали мрачные мысли. О том, что стеклодува теперь нет, и «стеклянных чудес», если верить Кожухову, тоже больше нет. А Семена – человека, так много сделавшего для родственников всех пропавших в Иванцово людей – обвиняют в убийстве. И нельзя сказать наверняка, что обвиняют несправедливо.

А еще думала о том, что Алина с Леоном сейчас недалеко от Вереша – там, где появился еще один мертвый город. Наверное, оттуда до сих пор выводят людей. Тех, кто, попав в чужой мир, станут колдунами. И кто, судя по записке Леона, теперь вне закона. Как и сам Леон, и его отец.

Справятся ли новоявленные колдуны с княжескими дружинниками, если тем будет отдан приказ уничтожить выходцев из чужого мира, всех, без разбору?

Дверь открылась резко. Горыныч вышел – мрачный, спокойный. Я подскочила и, забросив на спину рюкзак, пошла рядом с ним по коридору. Но, сделав несколько шагов, не удержалась – оглянулась.

В кабинете, скупо освещенном потолочной лампой, неподвижно сидела у письменного стола женщина в светлом костюме: изящная ручка подпирает подбородок, губы задумчиво сжаты, и тень от полей шляпки прячет глаза в непроглядной черноте.

На улице – темно и прохладно. Уютный свет фонарей. Такой привычный, родной, что щемит сердце. Яркие желтые пятачки на асфальте чередуются с синеватыми тенями. Шорох ветра, далекая музыка. Голоса. И пустая-пустая улица.

Я иду рядом с Арисом – почти в ногу. Это легко – он не торопится. Задумчиво смотрит куда-то вперед, на убегающую вдаль дорогу, и наверняка перебирает в памяти разговор с той красивой женщиной, которую мне даже мысленно сложно назвать его мамой.

Может, это лишь праздное любопытство, но… знать бы, о чем они говорили!

– Арис!

Подождала, пока он посмотрит на меня, и спросила:

– Что-то случилось?

– Карина пропала.

– Карина?

– Моя сестра, – досадливо щелкнул языком. – Угораздило ее… в Солончак.

Я вспомнила ее – беспечную темноволосую девчонку, которая вот так запросто, второй раз в жизни увидев Горыныча, назвала его братом. Оставалось надеяться, что люди раславского воеводы вовремя встретят новоявленных колдунов и колдуний, и с сестрой Ариса ничего не случится.

– Это онатебе сказала?

– Да, – на лице идущего рядом человека промелькнуло незнакомое выражение. То ли горечь, то ли злость. То ли просто усталость после еще одного длинного дня. – Просила помочь.

Еще две минуты – и общежитие. Серое здание, четыре этажа. Суровый дедок на входе. Оглядел строго.

– Вам должны были позвонить, – намекнула я и, не увидев реакции, добавила: – Из милиции.

– Ну-ну, – дедок постоял, похмурился и, наконец, пропустил, нехотя выдав мне ключи.

Мы поднялись на второй этаж – Арис шел следом с отсутствующим видом, не глядя по сторонам, – нашли двери с указанными номерами: хлипенькие, но аккуратные, недавно выкрашенные. Я открыла первую, щелкнула выключателем. Малюсенькая комнатка, зато настоящие кровати – без постели, но с пестрыми шерстяными одеялами. Столик под окном, тумбочка. В тесном «предбаннике» умывальник, и даже – какая прелесть! – электрический чайник.

Прислонив рюкзак к ножкам двухъярусной кровати, я первым делом вымыла это побитое чудо техники, набрала воды и включила кипятиться. Повернулась к все еще стоявшему у порога Арису:

– Есть будешь?

Покачал головой.

– Если чайку сделаешь…

И тоже прошел в комнату.

Спустя минут пять чашки с заваренным из все тех же подмокших пакетиков малиновым чаем остывали на небольшом столике, подставленном под окно. Есть, и правда, не хотелось. Я пыталась привести в порядок мысли, но вновь и вновь вспоминала сегодняшние фотографии… Не то чтобы вид убитого меня так напугал. Страшило другое: теперь ведь и вовсе неясно, что искать, что делать. Еще одна ниточка оборвалась, и мир, ставший ловушкой для нескольких тысяч человек, катился в пропасть. Кто знает, не потянет ли он за собой и другой мир – наш?

– Что же нам теперь делать?

– Что и собирались, – Горыныч поднял чашку – белую в красных кружочках, с надколотым краем. Я нашла ее в комнате и тщательно вымыла с солью. – Пойдем к Леону.

– А потом?

– Там будет видно.

За окном послышался лай. Проехала машина – и опять ни звука. Я поежилась – с некоторых пор тишина пугала. Подтянула поближе одеяло, укрыв им плечи.

– Думаешь, это действительно Семен?

– Вряд ли.

Молчание. Горыныч смотрел на винно-красную жидкость с бумажным пакетиком на дне, потом поставил чашку на место, так и не сделав ни глотка. За сестру переживает, наверное. Хотя… они ведь чужие почти, и, помнится, Арис не обрадовался, когда Карина подошла к нему знакомиться. Так, может, это не все новости?

– Вы еще о чем-то говорили?..

Надо было добавить «с мамой», но как-то язык не повернулся.

– Так, – неопределенно покачал головой. – Ни о чем.

Вынул из кармана ключ с номерком от соседней комнаты, покрутил в пальцах, положил на стол. Устало потер виски и, согнувшись, опустил голову на руки.

Вихрем взметнулись нехорошие предчувствия, мне стало неуютно, даже страшно.

– Арис, – шепотом позвала я, чувствуя, как начинают нервно дрожать руки. – Арис, что случилось?

Словно и не услышал.

Выбравшись из-под старого одеяла, я растерянно встала рядом, не решаясь наклониться, заглянуть в лицо.

– Что случилось?

На этот раз он покачал головой – ничего, мол. Ну да, как же… Я могла бы поверить, что устал, что болит голова, что о Карине волнуется… но почему-то уверена была, что дело не только в этом.

О чем же они говорили – Арис и та женщина со строгим лицом, наполовину скрытым тенью от шляпки? О чем еще, кроме пропавшей сестры?

– Арис!

Так что делать? Не стоять же истуканом?.. Я положила руку ему на плечо, осторожно провела ладонью по напряженной спине…

– Не надо, Жень, – тихо попросил Арис. – Не надо.

Поднялся, глянул – не на меня, в сторону. И вышел из комнаты.

Свет я не выключала. Устав стоять, забралась на кровать, закутавшись в одеяло по самую шею, и все поглядывала на Арисову сумку: почему-то мне казалось, что вот эта старая, потертая торба – главное доказательство того, что ее хозяин недалеко и скоро вернется.

Прошло минут пятнадцать. А может и полчаса. Открылась и закрылась входная дверь, два раза клацнул замок, щелкнул выключатель. И в наступившей темноте скрипнула железной сеткой кровать напротив.

Яркий свет разбудил, когда не было еще и восьми – окно выходило на восток, и солнце бесцеремонно заглядывало в него, отбрасывая длинные тени от пустых чашек на столе. Арис спал или просто лежал с закрытыми глазами. У изножья его кровати стена обрывалась, угол комнаты вместе с тумбочкой и стареньким зеркалом пропал, а вместо дешевых обоев я видела верхушки кленов и лип на фоне ярко-голубого неба.

Аномалия понемногу давала бреши.

Последний пакетик чая заварила для Горыныча, а себе принесла кофе из автомата внизу. Позавтракали, собрались. Перед тем, как уйти, Арис сложил два шерстяных одеяла и сбросил их через проем в стене на зеленую лужайку. Сказал, что собирается попросить Огненного отнести нас прямо в Вереш, если под лапами Змея одеяла не прогорят. А из общежития с тюками выходить – вопросы задавать будут.

Я скрепя сердце согласилась с такими доводами. Было неудобно – ведь получалась банальная кража. Мелкая, но оттого не менее стыдная. Но пусть уж лучше меня мучает совесть, чем страх оказаться в ситуации, когда придется выбирать между черными ящерицами и когтями Всемила, такими горячими, что за минуту полета, пожалуй, прожгут тело до костей.

О вчерашних разговорах мы не вспоминали вслух. Но за несколько минут до выхода, выкидывая использованный чайный пакетик, я заметила в пустом мусорном ведре смятый картонный прямоугольник с золотыми буквами – визитную карточку Эвелины Георгиевны Дмитриевой, которую она когда-то дала Арису, и которую тот до сих пор носил в кармане дорожной сумки.

И снова под ногами дорога. На этот раз хорошая, асфальтная. Шоссе.

Серая лента бежала мимо невысоких домиков, магазинов, старого кинотеатра, киосков и аллей. С ней нам было по пути.

Помня о том, что теплых вещей в рюкзаке не осталось, зашли в магазин, где я наскоро выбрала себе свитер под горло и широкую кофту-толстовку на молнии. Дождевиков у них, к сожалению, не было. А зонт – штука не слишком удобная. Зато получилось пополнить запасы чая, спичек, сухого горючего и купить в дорогу еды.

Подъехать на попутке не решились. Виадук обошли низом, а по мосту через реку бежали сломя голову, опасаясь, что в один миг мост исчезнет, и тогда мы либо в речке окажемся, если она и в другом мире есть, либо попросту грохнемся с хорошей высоты.

Повезло. Бреши в аномалии встречались на нашем пути, но все безобидные, в виде вклинившихся в шоссе и сменивших дворы участков леса. Потом дорога вышла из поселка.

Шоссе пропало.

Позади все еще виднелись силуэты вышек и домов, аномалия держалась, но бреши в ней становились все больше.

– Может, Всемила позовем?

– Он сюда не прилетит… – прикрыв глаза от солнца ладонью, Арис огляделся. Впереди еще виднелось обрывками асфальтное полотно и одинокие фонарные столбы. – Пока это все не исчезнет.

Сперва мы шлепали через лопухи, потом обошли островок густого кустарника. Я остановилась вытряхнуть попавший в обувь мелкий камушек, и в этот миг поросшие травой кочки вдруг пропали. Под ногами был серый асфальт с яркой, недавно обновленной разметкой. И тут же противно заревел клаксон, взвизгнули тормоза. От удара перехватило дыхание. Ноги вдруг потеряли опору, разноцветные пятна крутнулись перед глазами и погасли.

Голова болела так, словно по ней хорошенько стукнули. Может, и правда стукнули? Под веками пекло, хотелось накрыть их ладонью или повернуться – чуть-чуть – и спрятаться от яркого солнечного света. Но как же лень шевелиться! Вот только… только…

Аномалия. Шоссе.

Глаза открыла с трудом: трава, тонкие сухие веточки… и Арис. Лежит рядом, уткнувшись лицом в землю, его правая рука все еще на моем плече, но стоит мне шевельнуться – безвольно сползает.

– Арис!

Голос не слушается – хриплый шепот вместо крика. На лице Горыныча ссадины – то ли об асфальт поцарапался, то ли о кустарник, принявший нас в объятия своих ветвей.

– Арис!

Дыхания не слышно. Просунув руку в ворот его рубашки, прижимаю ладонь к его груди, замираю. И лишь спустя минуту позволяю себе облегченно перевести дыхание: живой.

Взяв Горыныча за руку и прикрыв глаза, я попыталась собраться с мыслями. Вспомнила, как вышли из города, как думали – не позвать ли Всемила, как пробирались через заросли, когда пропавшая дорога вновь вернулась на место. А потом: скрежет, визг. Больно.

Нас что – машина сбила? Если да, то просто сказочно повезло, что живы остались. При таких-то скоростях… Видно, водитель заметил издалека и успел притормозить. Знать бы еще, давно ли мы так лежим, что с аномалией? И не пора ли все-таки звать Огненного?

Я попробовала приподняться. Рюкзак мешал, не сразу получилось высвободить ободранные руки из лямок, зато убедилась, что кости целы. Щеку жгло, пальцы нащупали болезненную припухлость – видно, ударилась. Ну да ничего, глаза на месте – и ладно. Наконец я отпихнула от себя рюкзак, огляделась. И поняла, что на сегодня везение закончилось.

Аномалия исчезла полностью, и шоссе больше нет. Только невысокий холмик, покрытый желтеющей травой, полоса густого кустарника. Где-то вдалеке блестит зеркалом круглый пруд, и вьется тропка, убегающая в поле. Ветер шевелит золотистые колоски, стебли с припозднившимися голубыми цветочками и серо-зеленый сухостой. Сквозь траву – беззвучно, не оставляя следа – ползут комья маслянисто-черной грязи, сливаются вместе, поднимаются над землей. Вытягиваются длинные шипастые хвосты, вырастают лапы. На равнодушных мордах – круглые, ничего не выражающие глаза.

Бежать?

Кое-как поднимаюсь на ноги. Нет, убежать не получится, точно. Да и Горыныч все так же лежит неподвижно у моих ног – куда я без него… Три черные громады, мутно поблескивая на солнце гладкими боками, ходят вокруг, бьют хвостами по земле. Но пока не нападают, словно стремясь продлить игру, растянуть удовольствие.

– Всемил, – шепчу. – Всемил, где ты?

Мельком взгляд на небо – ни облачка, ни черточки. Огненного Змея не видно. Не успеет ведь… Так что же делать?

Одна из ящериц останавливается, шипит, показывая раздвоенный язык. А в памяти вдруг всплывает ухмыляющееся лицо Максима, и его слова: «Я с ними договорился».

– Договорился, – повторяю вслух. Чудища довольно шипят. Ящерица с приплюснутой мордой подходит близко-близко, опускает голову, и ее глаза теперь на уровне моих.

– Договориться, – произношу громче, вытягиваю вперед руку.

Раздвоенный язык выныривает из пасти чудища, на миг обвивает запястье, обжигая болью. Ящерица переступает тяжелыми лапами, делая еще один шаг, и упирается круглым носом в мою ладонь.

Темно. Глаза открыты, но пошевелиться, даже повернуть голову – невозможно. В этой темноте что-то ворочается, рычит, и в низких рокочущих звуках я постепенно угадываю слова:

– Договориться… договориться.

– Этот? Нет. Этот слишком… слишком… обманет. Убить?

– А эта? Эта ближе. Легче. Договориться?

– Убить?

– Забрать?

Голоса рычат, спорят. Страшно.

– Не надо!.. – пытаюсь кричать, но даже шепота не получается. Может, они услышат мои мысли? – Не надо никого убивать. Никого забирать. Я хочу договориться.

–  Ты знаешь? – голоса радостно шипят. – Ты знаешь, знаешь?

Что, в обмен на наши жизни, я стану проводником этим тварям? Что буду слышать их зов и рано или поздно приведу к Пустоши?

Знаю.

Да, подумаю об этом позже. Спрошу Всемила: может, он сможет помочь?..

Твари чувствуют сомнение. Шипение становится злым.

– Знаю!

И снова радость вокруг. Такая вязкая, отвратительная.

–  Наша, наша…

– Я согласна.

–  Идем! Идем! Пустошь!

Тьма вокруг перестаёт быть однородной… а может, зрение мое привыкло, и теперь я различаю ее малейшие оттенки? Чернота крутится воронкой, сжимается, стягивается, круговорот становится невыносимо быстрым и взрывается, осыпается брызгами.

Яркий солнечный свет ослепляет. Зажмурившись, закрываю глаза ладонями.

Ногам уже не больно. Шумит ветер, но шум того, что движется под землей – громче. Оно тут, рядом, сильное, грозное. Мощное. Мое.

И стоит только позвать…

– Женя!

Шорох за спиной, тихий голос. Кое-как открыв слезящиеся глаза, я обернулась.

Арис приподнялся на локтях, скользнул по мне невидящим взглядом и снова упал в траву. Ветки кустарника качнулись над ним, прикосновение ветра заставило вздрогнуть и меня. Отозвались шелестом травы…

Кругом – зеленый луг, группки пышного кустарника и редкие деревца. Горизонт теряется в знойной дымке. Ни города, ни шоссе. Ни ящериц. Но ощущение движения под землей не прошло. Вытянув руку, я и чувствовала, и видела, как под слоем дерна собирается черная жижа, просачивается к поверхности. Вот-вот поднимется…

Горыныч снова шевельнулся. Я тряхнула рукой, прогоняя то, что едва не выбралось из-под земли, и присела на корточки рядом с Арисом.

Лицо, как и раньше, бледное – только царапины яркими полосами. Веки неподвижны. Крови ни на одежде, ни рядом как будто нет… Я осторожно ощупала его голову, но нашла лишь небольшую ссадину на макушке. И, улыбнувшись, погладила ладонью короткие жесткие волосы Горыныча.

Хоть бы у него переломов не было или внутренних травм, о которых и не узнаешь, пока поздно не станет. До Алинки далеко, еще дойти надо. А Всемил только простуду лечить умеет.

При мысли об Огненном что-то сжалось внутри. Непонятный, чужой страх всколыхнулся, на мгновение словно волной накрыл, пробудив желание спрятаться, зарыться в землю… И отпустил. Только под моими ногами недовольно заворочалось что-то слишком темное даже для подземного мира.

«Боятся, значит?» – с мстительным удовлетворением подумала я. И тут, перерезав небо яркой молнией, на землю спикировал Огненный Змей.

В пламени мелькнул человеческий силуэт, но Всемил не сменил обличие. Огромное змеиное тело в полыхающей чешуе изогнулось, когти впились в землю. Оскал, яростное шипение. Взгляд золотых глаз, полный ненависти и отвращения, остановился на мне, в горле Змея заклокотало, я поняла, что из раскрытой пасти сейчас вырвется пламя… И замерла, даже не подумав убежать, спрятаться. Сердито зарычав, Огненный хлестнул себя по бокам длинным хвостом, разбрасывая искры, и в одно мгновение сменил облик.

Светловолосый мужчина со знакомым лицом и полыхающей в золотых глазах яростью властно вытянул руку.

– Отойди!

Страх сковывал, я в ужасе смотрела, не смея шевельнуться.

– Отойди! Или хочешь, чтобы он умер вместе с тобой?

Смысл сказанного дошел не сразу. Неуклюже – руки и ноги отказывались слушаться – я отползла от Горыныча, собравшись с силами, поднялась.

– Что случилось? – выглядеть храбро не получалось – руки сами поднимались, чтобы закрыть лицо от жара, исходящего от Змея даже сейчас, когда он был так похож на человека.

– Ты знаешь, – он шагнул вперед – мне пришлось отступить. – Ты должна умереть на месте. Как тот, кто первым привел тварей к кольцу. И как те, кто сделал это сегодня.

«Сегодня? – я выглянула из-под руки. – Вот почему он задержался»…

Всемил кивнул, словно услышал мои мысли. Нашел взглядом Горыныча, вздохнул с непонятным сожалением:

– Братец обидится.

И протянул руку. На кончиках его пальцев заплясал огонь.

– Не надо!

Я сжалась, закрылась руками, от отчаянья потянулась к тем, кто прятался под землей… Но они слишком боялись Всемила. А Арис, единственный, кто мог бы уговорить Огненного, лежал без сознания, не отзываясь на мои мысленные просьбы очнуться.

Может, к лучшему? Хоть не увидит…

И закрыла глаза.

И долго, очень долго ждала, прежде чем отважилась снова посмотреть на Всемила, все так же стоящего напротив.

– Люди… – он покачал головой со странной смесью презрения и недоумения, и огонь на его ладони угас. – Я смогу это сделать в любое время, – негромко сказал Всемил. Усмехнулся: – Посмотрим, как долго…

Он опустил руку, подошел к Горынычу, и мне пришлось отступить дальше, потому что близость Огненного теперь отзывалась жгучей болью и паническим страхом. Чужим страхом и чужой болью, отгородиться от которых не получалось никак. Теперь-то мне стало ясно, что если кто и полетит в Вереш в лапах Огненного, то уж точно без меня. Так что же делать? Отправить Ариса с Всемилом и идти одной?

Вдалеке мелькнула фигура стража, но он не приблизился к нам, только скользнул над землей серо-зеленой тенью…

– Нам надо отсюда уйти? – спросила я.

Огненный задумчиво прищурился.

– Ему – да. И мне, пожалуй, тоже пора.

Ну вот. Значит, придется решать сейчас…

– Сможешь отнести его в Вереш?

– Чтобы ты в одиночку отправилась в Пустошь?

– Я не пойду в Пустошь.

Но Всемил покачал головой, и я постаралась сдержать неуместную радость от этого молчаливого отказа.

– Тогда отнеси его за границу этой… аномалии, которая тут была. Пожалуйста. Пока ящерицы не вернулись.

– Они и так здесь.

Огненный улыбнулся, и в этой улыбке чудился оскал хищника, настигшего добычу. Страх холодной змейкой прополз по спине, и в то же время под моими ногами, спрятанные толщей земли, зашевелились, заворочались черные капли. Мысленно приказав им замереть, я неуверенно шагнула вперед и повторила:

– Пожалуйста.

Он все еще улыбался, но смотреть в светлые глаза было больно.

– Хорошо, – ответил наконец. – Позаботься о том, чтоб я его не сжег.

Минут пять ушло, чтобы обмотать лежащего на земле Ариса одеялом, да так, чтобы в этом «свертке» уместилась и его дорожная сумка.

– Пойдешь за нами, – напутствовал Всемил. – Если свернешь с пути – я узнаю. Помни.

– Помню. Я не пойду в Пустошь.

– Посмотрим, – усмехнулся. – И все же ты приведешь этих тварей к людям.

Ответить было нечего. А совесть молчала.

– Это будет любопытно, – Всемил потер ладони, словно предвкушал развлечение. – Посмотрим. В любом случае…

Не договорил. Взвился пламенем. Дохнуло жаром, я упала на землю и, выглядывая из-под рукава, смотрела, как Огненный Змей, на мгновение замерев в воздухе, перехватил огромными когтистыми пальцами закутанного в серое одеяло Ариса, оставив глубокие борозды на земле. И стремительно поднялся в вышину. На фоне голубого неба он казался почти белым, как облако, за которым спряталось солнце. Извивающийся силуэт пролетел над лугом и опустился у полосы далекого леса, где-то у самого горизонта, и ни его, ни Ариса теперь не было видно.

Вот и все… Улетели.

Сколько мне идти до них? Час, два? День?

Солнце поднялось высоко. Жарко. Пруд заманчиво блестит под лучами, но при мысли о воде что-то внутри скукоживается, брезгливо фыркает…

Ах, вот как?

Подхожу, присаживаюсь на берегу, касаясь пальцами отраженного неба.

Шипят за спиной недовольно.

Вода… Вода. Чужая. Уйди.

– Ну вас к чертям собачьим! – говорю громко, вслух, заглушая страх, который эти черные прекрасно слышат. Наклонясь, зачерпываю пригоршню, выплескиваю в лицо.

Легче.

Оборачиваюсь.

Недовольное бормотание, но ни одна ящерица не показалась, не выбралась из-под земли. Прекрасно.

Поднимаюсь, отряхиваю прицепившиеся к штанам листочки и сухие травинки.

О сроках мы не договорились, ведь так? Да, возможно, я приведу вас к Пустоши. Когда-нибудь. А пока… пока у меня другие планы.

В Пустошь? Идем в Пустошь?

«Мы идем», – в который раз мысленно отвечаю я, не говоря правды, не обманывая.

Золото на небе сменилось багрянцем, облака, поймав закатные лучи, отсвечивали алым. Далеко впереди, на опушке рощи, где в листве светятся рыжие бока яблок – одинокая мужская фигура в вышитой рубашке, со сложенными на груди руками. Выражение лица Всемила издалека не разобрать, но отчего-то кажется, что он улыбается. Этой своей недоброй улыбкой, как тогда, когда Арис повел Виктора на Пруток.

Черные капли катятся по лугу, две огромные ящерицы идут рядом со мной, а под землей, невидимые глазу, тянутся, тянутся черные щупальца того незнакомого, чуждого…

Ближе.

Всемил спокоен, но сквозь человеческие черты его проступает звериный оскал.

– Уйдите. Прячьтесь.

–  В Пустошь? – шипит с надеждой чернота. Чует Огненного и ощетинивается. Знает, что такое пламя, и как это – гореть. Не хочет. И мне больно от ее ненависти. Ладони щекочет, в любой миг по моему зову из отравленной земли поднимутся десять, двадцать чудищ. Сможет ли Огненный справиться? Вдруг, нет? Попробовать?

Неясная тревога коснулась сердца – словно птица задела крылом.

Всемил один? Почему? Где Арис?

Чужие мысли улетучились, оставив лишь усталость и растущее беспокойство. Я не заметила, как ящерицы растеклись по земле черными лужами, исчезли. Как вспыхнули настороженно огни на ладонях Всемила, когда я побежала навстречу.

– Где Арис?

И остановилась.

Говорящий со змеями лежал на земле, и трава уже обнимала его за руки, забиралась под рубаху. Мелкие сердцевидные листочки ластились к колючим щекам, и под их прикосновениями царапины на лице Ариса как будто стали бледнее. Одеяло лежало рядом, на нем – серая дорожная сумка.

– Они ему, правда, помогают? – я опустилась на колени, убрала наглый стебелек, захлестнувший шею Горыныча.

– Они уже помогли, – Огненный пристально смотрел мне в глаза, и непонятно – меня ли видел на самом деле? От этого взгляда становилось не по себе. Хотелось сказать: «Это я, я! Разве ты не видишь?»

– Нет, – тихо ответил он. – Это уже не ты. Очень, очень скоро тебя не будет.

– Неправда.

– Посмотрим, – поднялся, отряхнул прилипшие к штанам травинки. Под его ладонями вышивка на кушаке сверкнула золотом. – Братец скоро проснется. Скажешь ему?

Я пожала плечами.

Всемил улыбнулся, на этот раз задумчиво:

– Да. Посмотрим.

Твари молчали.

Но, стоило закрыть глаза, я видела серую Пустошь, столб черного тумана над мертвым городом и замершие фигуры стражей. Кольцо. И просыпалось странное чувство, похожее на тот азарт, с которым дети играют в «разрывные цепи» – если сейчас броситься туда, к ним, изо всех сил – задержат? Или пропустят?

«Чужие мысли, – напомнила я себе. – Отойдем немного – станет легче».

Присев на траву, подперла голову руками. Усталость навалилась на плечи, хотелось упасть, но… стоило подождать, пока проснется Арис, и все же уйти отсюда вглубь леса. Только бы не свалиться сейчас рядом – мало ли? Всемил улетел. С одной стороны хорошо – страх, навеянный тварями, отпустил. С другой – отвлечься от размышлений, поговорить не с кем.

Прошло минут десять – Арис шевельнулся, не смог поднять опутанную травами руку и открыл глаза. На мою усталую улыбку ответил настороженным взглядом. Высвободился из объятий бурьяна и приподнялся.

– Где мы?

– Нас сбила машина. Ты потерял сознание. Я позвала Всемила, он нас вытащил.

Ровно. Четко. Спокойно. На лежащем рядом одеяле виднелись отпечатки горячих змеевых лап, что частично подтверждало мои слова. Арис поверил. Протянул руку и осторожно коснулся пальцами моей щеки.

– Больно?

Я покачала головой:

– Что там?

– Ссадина.

Значит, ничего страшного. И ладно. Теперь уйти бы подальше, ведь так и шипит, так и ползет под землей…

– А Всемил где?

– Улетел, – я вздохнула и добавила: – Он не понесет нас в Вереш. Пойдем пешком.

Новость, похоже, Ариса не удивила. Он стряхнул стебли, все еще вяло цеплявшиеся за запястье, и, нахмурившись, потянулся за сумкой, в которой что-то негромко звякнуло. Мы оба на мгновение замерли от неожиданной и неприятной догадки. Потом Горыныч положил торбу перед собой, раскрыл. Несколько секунд смотрел неподвижно внутрь. Закрыл. С досадой ударил кулаком в землю.

– Что случилось? – тихо спросила я, хотя уже поняла…

Арис поднял сумку, перевернул вверх дном, встряхнул, и вместе с завернутыми в ткань остатками хлеба, свечками, спичками, другими полезными вещами посыпались, звеня, тонкие стеклянные осколки. Шара желаний у нас больше не было.

Идем?.. Идем. Пустошь. Хорошо…

Удовлетворение слышалось в голосах. А потом они смолкли, но я помнила об уговоре и ждала подвоха. Арис сказал, что неподалеку есть старое охотничье зимовье, и можно будет переночевать под крышей, тем более что в воздухе чувствовалась влага, обещавшая если не дождь, то сырую, неприятно прохладную ночь. Заодно там мы планировали оставить наши одеяла, которые теперь не пригодятся.

Почти совсем стемнело, и все сложнее было вовремя замечать клочки вспаханного поля, врезавшиеся в подлесок. Хотя сегодня мы выспались, глаза болели от усталости, и я, отчаявшись хоть что-то разглядеть под ногами, просто шла след в след за своим спутником.

Горыныч изредка оборачивался – проверить, все ли со мной в порядке. И молчал. Видно, винил себя за то, что не уберег мою находку. Там, на лесной опушке, он долго вытряхивал из сумки мелкие осколки – тонкими стеклянными иголками они цеплялись за ткань и искололи Арису пальцы. Несколько занозами забрались под кожу, пришлось вытягивать. Закончив чистить сумку от осколков, Арис сложил обратно свои вещи и присел рядом со мной. Потормошил за плечо:

– Жень!

Что со мной – спрашивать не стал: слишком много довелось пережить в последнее время. Хотелось прислониться к Горынычу, закрыть глаза, спрятавшись этим нехитрым детским способом от всех страхов, тяжелых мыслей, но…

Пустошь, Пустошь…

– Идем отсюда, а?

Арис кивнул, помог мне подняться и, подхватив кулек с нашими крадеными одеялами, пошел впереди. Буся он не дозвался, и очень хотелось надеяться, что малыш не угодил снова к русалкам.

Близилась полночь. За деревьями то и дело мелькали огни автомобилей, причем высоко, словно по мосту ехали. Вспыхивали в темноте и, пролетев пару сотен метров, гасли. А после показался подсвеченный фасад красивого дома с колоннами. Электрические лампочки уютно светились, усаженная кленами аллея вела к высокому крыльцу. Мы с Горынычем остановились поглядеть на эту странную, нездешнюю красоту и побрели дальше. Становилось прохладней, воздух дышал сыростью. Лес молчал – только приглушенное шипение черных тварей где-то в тенях… Казалось, вот-вот чернота поднимется над травой, обретая форму, потянется к нам.

Идем. Пустошь.

Вздрогнув, я взяла Горыныча за руку. Он сжал мои пальцы, и голоса тех, кто спешил в Пустошь, стали тише, а потом смолкли. Но ощущение, что кто-то наблюдает за нами из тени, все не проходило.

Охотничья избушка появилась как-то внезапно, вынырнув из-за еловых лап громоздким темным пятном. На фоне тусклого с редкими звездами неба отчетливо прорисовался силуэт дымохода.

Дверь скрипнула, пропуская внутрь. Здесь тоже пахло елью – едва ощутимо, ненавязчиво. И окно – светлым пятнышком в темноте.

Сбросив в углу кулек с одеялами, Арис достал из сумки свечу и зажег. От золотистого света стало теплее, можно было разглядеть и маленький столик с несколькими грубо сколоченными табуретами у дальней стены, и давно небеленую печь, и узенькую лежанку под окном, дрова в углу, большой котелок, глиняный горшок и кувшин с отколотой ручкой. А еще веник из еловых веток на сложенной из неотесанных бревен стене.

Пока Горыныч доставал еду, резал хлеб, я умылась дождевой водой из бочки и теперь, сидя под стенкой, задумчиво наблюдала за своим спутником.

Мир вокруг тускнел, теряя свет и краски. Снова и снова случалось что-то непредвиденное, непоправимое, отделяя вчера от сегодня. Только недавно мы радовались весточке от Алины с Леоном, а теперь безнадежность поселилась в душе, и таким далеким казался тот нечаянный поцелуй под дождем…

Без аппетита сжевав бутерброд, я забралась с ногами на деревянную лежанку и, поглядывая в маленькое запыленное окошко, первой заметила, как светятся желтыми огоньками окна одинокой многоэтажки. Так странно, посреди леса – островок другой жизни, другого мира.

…комната с голубыми обоями, корешки книг на полке за стеклом; письменный стол, запах кофе; бормотание телевизора в соседней комнате и звонкий голос мамы, зовущей нас с отцом ужинать…

Я улыбнулась, стараясь сдержать слезы. Огоньки то и дело гасли – зажигались новые. Там, в моем родном мире, кто-то приходил с работы, кто-то включал телевизор, а кто-то уже ложился спать. Все так привычно, так обыденно. И так невероятно далеко.

Арис подошел, протянул мне кружку, над которой вился пар.

– Осторожно, – предупредил, – горячее.

И сел рядом. Тихонько скрипнула старая лежанка.

А ведь он еще не знает о моем договоре!

Руки задрожали, несколько капель горячего чая пролилось на колени, но я вовремя опомнилась и поставила кружку на подоконник.

Пустошь. Идем.

Тени, казалось, ожили. Темнота в углах клубилась, дышала, рисуя нечеткие силуэты – то похожие на людей, то на больших черных ящериц. И голоса – недовольные, требовательные:

Идем, идем! Пустошь! Скорее!

– Да что же…

Голос оборвался всхлипом. Я закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятаться.

Пустошь, Пустошь…

– Женя! – Арис схватил меня за руки, пытаясь заглянуть в лицо. – Женя, что с тобой?

Я лишь мотала головой и, кажется, пыталась вырваться, когда Арис, прижав меня к себе, успокаивал, думая, что я снова испугалась темноты, как тогда, после города… А потом я вдруг поняла, что уже несколько минут слышу только собственное дыхание и стук сердца – своего или Ариса. И замерла.

Как же это? Замолчали? Ушли?

Горыныч отодвинулся и, наклонившись, смотрел мне в глаза.

– Что случилось?

Я огляделась, опасаясь увидеть тень в дальнем углу. Примерещилось?

– Ничего. Просто…

Под стенами дома, под корнями темных елей заворочалось, заклокотало:

Наша, наша. Идем…

– Арис! – я метнулась к нему, прячась от этих голосов. Прижалась к его груди, нервно цепляясь за рубашку. – Арис!..

Горыныч молчал и не двигался. Только широкая ладонь отстраненно гладила меня по волосам. Потом замерла и она.

– Жень, – выдохнул Арис, попытался меня отодвинуть.

– Нет! – я обхватила его за шею. – Не отпускай меня! Не отпускай!..

Руки потянулись сами – зарыться пальцами в короткие жесткие волосы на затылке Горыныча, погладить колючие от щетины щеки. Только бы ближе, ближе…

– Не отпускай…

Мы, наверное, сошли с ума. На узкой лежанке целовались, прижимаясь друг к другу, жадно ловя каждое прикосновение. Одежда вдруг стала лишней, сердце стучало так громко, что гудело в ушах. Пальцы Ариса казались горячими, а взгляд… я пугалась его и все пыталась спрятаться, уткнувшись лицом Арису в плечо.

– Женька, – он называл меня по имени, хриплый шепот был больше похож на вздох. – Женька…

Тени молчали. Давно.

А мир за маленьким запыленным окошком менялся – медленно, неотвратимо. Осколки больших городов появлялись и исчезали, где-то пробовали силы новые, неопытные еще колдуны, и черные твари Пустоши все настойчивей штурмовали границу у Дикого Поля. Но в старом лесном доме, за толстыми бревенчатыми стенами, время застыло, и только лениво ползло по пыльным доскам пятно тусклого света.

Прижавшись друг к другу, мы еще долго боялись пошевелиться, и лишь когда стало зябко, Арис потянулся за одеялом, украшенным следами змеевых лап. И улегшись рядом, касаясь щекой моего плеча, прошептал:

– Я люблю тебя, Женька.

Дорога летела под копытами. Лес сменился золотистой степью, потом снова лесом. Темнело. Алина прижималась к шее серой лошади, чувствуя, как щекочет лицо длинная светлая грива. На смену безотчетному гневу пришла растерянность и удивление: где они, куда скачут, куда торопятся? Почему Леон так безжалостно гонит лошадь вперед, словно их преследует погоня, и как же так случилось, что Жени и Ариса рядом нет, что они с Леоном вдвоем?

За черными силуэтами деревьев мелькнуло озеро. Алина оглянулась и посмотрела через плечо в лицо сидящего позади нее мужчины – бледное, напряженное. Губы решительно сжаты.

– Леон!.. – позвала девушка.

Он встретил ее взгляд и резко натянул поводья.

Лошадка мирно щипала свежую травку. Леон и Алина сидели, обнявшись, под раскидистой ивой. Спрятав лицо на груди мужчины, девушка с ужасом вспоминала собственные слова, сказанные на берегу тихой лесной реки – сначала рассказала всем о том, что Жене нравится Леон, после обвинила подругу в зависти. Да и Арис тогда немало услышал обидных слов в свой адрес.

Как она вообще могла сказать такое? Ведь на самом деле даже не думала… или все-таки мелькали подобные мысли?

Нет, они просто временно сошли с ума под действием неизвестного колдовства! Обвинения, брошенные друг другу разгневанными мужчинами, неожиданные признания – все, что думалось, что таилось где-то в глубине души вперемешку с обидными, злыми словами, произнесенными лишь для того, чтобы побольнее ужалить – не могло это быть сказано в здравом рассудке, ну никак!

Леон сидел молча, прикрыв глаза – наверняка устал после того, как несколько часов гнал лошадь по коротким дорогам. Ему бы поспать, но Алина понимала, что теперь некому будет охранять их сон: нет Ариса, с которым Леон мог бы дежурить по очереди, нет змеиного караула, а потому мужчина очень постарается не поддаться дремоте. Да и ему тоже в голову лезут невеселые мысли, от которых и захочешь – не заснешь.

– Леон, – девушка села ровнее, посмотрела в усталое лицо. – Как ты думаешь, Арис найдет Женю?

– Наверное, уже нашел.

– Хорошо бы. Правда… – Алине вспомнилось, какое злое было лицо у Горыныча, когда тот покинул поляну, и стало немного страшно за подругу. – Надеюсь, он ее нашел уже после того, как пришел в себя. А то вдруг вытворит что-нибудь такое…

– Не вытворит.

Леон сел поудобней, привалившись спиной к стволу.

– Как мы теперь в глаза друг другу посмотрим? – пробормотал он.

– Арис догадается, что это колдовство, что на самом деле никто так не думал, просто со злости…

– Что-то, наверное, со злости, а где-то и правда.

– Подожди, – Алина встрепенулась, – но ты же не думал на самом деле, что это Арис тогда, в Раславе, людей убил?

– А, может, думал? Ведь я так и не сказал ему, что осенью погиб муж Лизы Ерошиной. Он почему-то не спрашивал, и я боялся заводить разговор. Значит, не верил до конца… А он, оказывается, в тот же день сам разузнал, что случилось, просто мне не говорил.

Ветер прошелестел в листве, качнул густой полог ивовых ветвей.

– Кто такая Лиза? – тихо спросила девушка.

– Дочка владельца суконной лавки, – помедлив, ответил Леон. – Особенно чтобы красивая – не скажешь. Хотя приятная – веселая, приветливая такая, и хозяйка вроде хорошая, – мужчина прикрыл глаза, вспоминая. – Арис долго к ней ходил. А потом, когда его первый раз обвинили, и отец посоветовал ему из города уехать… Арис не рассказывал, но я знаю, что он Лизу звал с собой. Она отказалась. А потом рассказывала про него всякое. Уж не знаю, зачем: то ли на что-то обиделась, то ли чтобы оправдаться перед людьми, а то ведь пеняли ей, что с убийцей связалась. Вместе с родственниками своими много грязи на него вылила. Я сам к ней ходил, просил, чтобы перестала распускать слухи – не помогло. Правда, она скоро успокоилась, замуж вышла… А осенью, стоило Арису оказаться в Раславе, ее муж и младший брат погибли от змеиных укусов.

– Это тогда, когда он пришел предупредить твоего отца о мятеже? – уточнила Алина.

– Да, – Леон поднял голову. Там, сквозь листву, скупо просвечивало звездное небо. Луны не было. – Мы с Арисом знакомы лет семь. Когда-то отец его выручил. Арис посчитал, что теперь должен ему, и тот долг вернул не единожды. И… мы никогда не считали, кто сколько раз кому и чем обязан, кто кому спину прикрывал или из беды выручал. А теперь вот…

Он осторожно разжал объятия, поднялся.

– Я проведу охранный круг, и на эту ночь попрошу у лесных жителей защиты.

Наклонился, поцеловал девушку в висок и вышел из ивового шатра. Алина смотрела на его светлую фигуру, едва видную сквозь густую листву, а в голове звучали брошенные Женькой слова: «Спроси, что он будет делать, когда все закончится! Спроси, отправится ли он за тобой!»

Утро было серым и безрадостным. Понимая, что на лошади да по коротким дорогам они уехали слишком далеко, а на обратный путь просто не хватит сил, Леон с Алиной решили первым делом узнать, где находятся, а потом найти способ передать весточку друзьям. Выехали на широкую дорогу. На этот раз лошадку не подгоняли, ехали неспешно.

– Похоже, что это дорога на Лещаны, – задумчиво проговорил Леон. – Другого широкого тракта в этой стороне быть не должно.

Позади послышался торопливый перестук копыт. Сообразив, что всадник только один, прятаться не стали. Вскоре путник показался из-за поворота, Леон осадил кобылку, заставив остановиться. Алина обернулась и едва не вскрикнула от удивления: в восседающей на гнедом жеребце плечистой фигуре она без труда узнала раславского воеводу, которого они, следуя короткими тропами, попросту обогнали.

Дальше поехали вместе. Алексей Леопольдович удивился не меньше, а когда Леон рассказал, что случилось, нахмурил косматые брови, задумался. На его взгляд положение было не столь уж удручающим.

– Что ж, теперь у вас и вправду не осталось тайн друг от друга, – воевода усмехнулся. – Может, оно и к лучшему.

Дорога действительно вела к Лещанам. Но Алексей Леопольдович посоветовал свернуть раньше, объехать город стороной и у Шепетовки как раз выбраться на северный тракт. А уж по нему до Дикого Поля ехать почти напрямую. Так и сделали. Воевода попрощался раньше, его гнедой поскакал в направлении Раславы – заброшенных руин когда-то самого процветающего и богатого города во всем княжестве.

Ближе к вечеру, уже проехав Шепетовку, Леон с Алиной остановились у ручья напоить лошадь и набрать воды. И в это время из густой травы послышался тонкий голосок:

– Бусь!

Маленькое мохнатое существо, напугавшее Алину до того, что девушка едва не свалилась в ручей, неожиданно оказалось виновником их ссоры с друзьями. Добиться вразумительных объяснений от бузиненка было сложно, но Леон все-таки выяснил, что Арис с Женей вместе, и оба живы-здоровы.

– Что передать? – спросил Бусь.

– А мы к ним не поедем? – удивилась Алина.

– Нет, – Леон достал клочок желтой бумаги, карандаш. – Далеко возвращаться. Быстрее будет, если мы поедем сразу в Дикое Поле и встретимся там, как посоветовал отец.

На ночлег остановились не в деревне, а в лесу. Как-то было спокойней и привычней. Склара – неширокая быстрая речушка, на которой, чуть выше по течению, расположился большой торговый город, тихонько журчала в сгущающихся сумерках, убаюкивая усталых путников. Над головой шелестели листья, что-то шуршало в подлеске – настойчиво, громко, будто поблизости рыскала стая голодных ежей. Но вскоре шорох стих. И ветер замер. Деревья застыли, неподвижные, словно в ожидании чего-то… Леон приподнялся, разбудив придремавшую на его плече Алину. Огляделся.

Шума реки теперь тоже слышно не было. Только тишина – напряженная, тяжелая, все сильнее и сильнее давит на сердце, на плечи, заставляя съежиться, замереть.

Оживший ветер пригнул деревья едва ли не до земли, сорвал листья. В полутьме мелькнули силуэты – легкие, прозрачные. Крылья широких плащей едва не коснулись лиц одиноких путников и исчезли. Снова стало тихо.

– Что происходит? – шепотом спросила Алина, испуганно прижимаясь к древесному стволу.

Леон ответить не успел.

Тишина натянулась струной и лопнула.

Тонкий звук резанул по ушам, заставив схватиться за голову, упасть, вжаться в землю. Алина лежала у подножия старого клена, ей хотелось спрятаться, стать как можно меньше, как можно незаметней, чтобы витающая в воздухе жуть не нашла, не забрала… Леон подполз, обнял девушку, накрыв ее голову своими плечами, и тоже замер, не в силах противиться навалившейся тяжести.

Звук стих внезапно. Кругом – все та же тишь, но теперь не ощущалось напряженного ожидания. Все свершилось, природа понемногу приходила в себя. Леон осторожно приподнялся, огляделся. Алина наблюдала за ним из-под упавших на лицо волос, долго не решаясь пошевелиться.

– Кажется, все, – мужчина помог ей подняться, отряхнуть одежду. Посмотрел на темное небо, потом куда-то в сторону, словно пытался разглядеть происходящее там сквозь густой лес. – Стражи полетели… Судя по всему, в сторону гор.

– И… что это значит? – девушка поежилась – в лесу стало как-то не по-летнему холодно.

– У нас в Раславе рассказывали о чем-то похожем год назад. Когда возле Дикого Поля появился ваш город.

Следующий день прошел без приключений. Если не считать того, что на дороге то и дело попадались лоскутки аномалий – небольшие участки какого-нибудь двора или засеянного пшеницей поля. На всякий случай их обходили.

За подругу девушка почти не волновалась – Женя ведь с Арисом, а что может случиться, если они сейчас в лесу, где нет людей, зато очень много послушных Горынычу змей?

Алина все чаще ловила себя на мысли, что, несмотря ни на что, ей не хочется, чтобы их путешествие к Дикому Полю закончилось быстро. Она еще ни разу не оставалась с Леоном наедине так надолго. Никто не отвлекал их друг от друга, некого было стесняться, и можно говорить обо всем на свете, без оглядки на то, что этот разговор услышат другие, пусть даже друзья. Вот только вопрос, высказанный подругой и с того времени постоянно вертевшийся в сознании, Алина так и не задала.

Ведь независимо от того, что будет потом, именно сейчас они с Леоном вместе. И даже если после всего пережитого он предпочтет забыть о своей любви к чужачке-колдунье, незачем думать об этом сейчас, незачем говорить.

Ночью, пока девушка спала, приходил Бусь. Леон сам удивился, как Алину не разбудил громкий писк совершенно не уважающего чужой сон бузиненка. Прочел короткую записку от Горыныча, написал такой же короткий ответ. Ему бы очень хотелось посмотреть сейчас Арису в глаза, и, может, тогда не будет надобности ни в долгих разговорах, ни в поиске оправданий. Просто все встанет на свои места, и они оба дадут себе слово забыть те глупости, которые наговорили друг другу на берегу реки у пышной, облюбованной мелкой нечистью бузины. Но – когда это еще будет!

Сквозь кружевной узор листьев просвечивало сине-фиолетовое небо, в котором изредка мелькали чьи-то черные крылья, закрывая звезды – то будто бы летучая мышь пронесется, то похоже на птицу… Улегшись на траве рядом со спящей Алиной, Леон смотрел вверх, цепляясь взглядом за мелкие огоньки звезд, и вспоминал тот далекий-далекий день, когда впервые увидел Ариса в Раславе, не зная еще, что этот человек скоро станет его самым лучшим другом…

…было ясное утро начала весны. За окнами звенела капель, дружинники под командованием богатыря-Всеслава разминались во дворике возле управы. На рассвете прибыл гонец из столицы со срочными вестями, и воевода вместе со своим двоюродным братом Яковом беседовали с ним наверху. Успевший с утра перекусить и размяться с товарищами и на мечах, и врукопашную, Леон быстро прошел через большой зал, где обычно посетители-горожане ждали, пока их пустят к воеводе. Сперва ему показалось, что в зале пусто, но нет: в дальнем углу подпирала стену темная фигура в распахнутом тулупе. Охрана косилась на единственного посетителя, но выпроводить не пытались – просто следили, чтобы вел себя как подобает.

Что-то в этом человеке сразу показалось Леону знакомым, но лишь приглядевшись, парень узнал вдруг того самого колдуна, за которого отец перед старостой Лучистого поручился после истории с утонувшими детьми. Имя как-то вылетело из головы, но прозвище – Горыныч – запомнилось. Только Леон догадывался, что на прозвище этот человек, пожалуй, обидится.

Колдун хмуро поглядывал по сторонам, скользнул безразличным взглядом по Леону и больше не обращал на него внимания, пока тот не оказался рядом с посетителем.

– Здравствуй, – Леон протянул руку и назвал свое имя. Колдун, мгновение поколебавшись, ответил рукопожатием и тоже представился, правда, с большой неохотой:

– Арис, – взгляд серо-зеленых глаз изучающе впился в лицо. – Ты – сын воеводы?

– Да.

– Передай отцу, что я ему долг принес.

– Отец занят и освободится нескоро, – мысль, чем заинтересовать малознакомого колдуна, пришла быстро, и Леон постарался спрятать улыбку. – Негоже гостю стоять у дверей. Я еще не завтракал. Составишь мне компанию?

На лице назвавшегося Арисом мелькнула мрачная настороженность – видно, таки заподозрил уловку.

– Если хочешь, конечно, – быстро добавил Леон.

– Не откажусь, пожалуй, – откликнулся наконец колдун. И неторопливо последовал по гулким коридорам за довольным Леоном.

Аромат жарящегося мяса распространялся по всему зданию – видно, Матрена снова забыла закрыть дверь. Что ж, сегодня это было как нельзя кстати. Радуясь своей выдумке, Леон провел гостя прямо на кухню и, пока тот, стоя у порога, косился на молоденьких кухарок, ухитрявшихся строить глазки сразу обоим появившимся в их поле зрения парням, быстренько позаглядывал в кастрюли.

Тем временем одна из девушек, чернявенькая Марьяна, подошла к колдуну:

– Чего, сударь, изволите?

– А чего не жалко? – в доме, а особенно на кухне, было тепло, и колдун наконец-то снял свой тулуп.

– Нам ничего не жалко для дорогих гостей! – Марьяна игриво блеснула глазками и, бесцеремонно отодвинув Леона от печи, принялась накладывать еду в широкие миски. А когда сын воеводы намекнул, что такую порцию, пожалуй, не осилит, девчонка лишь отмахнулась: – Ничего. Гость-то твой голодный, поделишься значит.

Чуть погодя, спрятавшись от хихикающих девушек в пустующей столовой, где обычно обедала стража, парни устроились за столом, поближе к окну. Колдун ел неторопливо, стараясь не показать, что голоден, и на вопросы Леона отвечал коротко, неохотно. Словно лишь для того, чтобы отплатить за угощение. И все же в то утро сын воеводы узнал очень многое – и о стеклянных шариках, на которые люди загадывали желание, а потом, нечаянно разбив свое чудо, оказывались здесь, о ловушках – что оно такое, как ее поставить и как убрать. О водяных да лесовиках, с которыми колдун – даром что чужак – знаком был куда ближе, чем любой из Леоновых приятелей.

После они вместе наблюдали, как тренируются дружинники, а Леон так и не решился предложить чужаку размяться на мечах, хотя интересно было узнать, насколько же он в этом деле умелец. Обычно колдуны если и могли драться – так больше врукопашную, и мало у кого получалось меч тяжелый ровно в руке удержать. А вот Арис, похоже, смог бы.

Отец освободился часа через три и сам нашел парней во дворе. Взвесив на руке врученный колдуном без лишних слов кошелек, воевода хитро улыбнулся.

– Сколько здесь?

– Сколько надо.

– А откуда тебе известно, сколько надо?

– Узнал.

Ответ этот почему-то рассмешил отца, а Горыныч, не понимая причины веселья, хмурился. Может, потому и на приглашение остаться в Раславе ответил отказом. Переночевал в отведенной ему комнатке на первом этаже, недалеко от кухни, и на следующее утро уехал. И как ни обидно было Леону прерывать интересное знакомство – уговаривать колдуна остаться он не стал.

Встретились они снова осенью, сырой и холодной, когда уже попрощались с родным небом журавли, и на земле поутру сахарной коркой поблескивал иней. Время было тревожное, в Раславе дважды ловили подосланных к воеводе убийц, и трижды вне городских стен лишь верность находившихся рядом людей спасала отца от верной гибели. В тот день Леон вместе с дядькой Яковом и небольшим отрядом возвращался из Павловска, когда гонец на взмыленной лошади привез подписанное отцом письмо с просьбой о помощи. Что было в письме – Леон уже и забыл, но до сих пор слишком хорошо помнил и безумный страх опоздать, приехать слишком поздно, и граничащую с отчаяньем ярость. Тогда он думал, что спешит на выручку отцу, а сам стремглав несся прямо в расставленную ловушку.

Арис – и откуда взялся? – просто встал на дороге. Объехать его полем было несложно, но лошади пугались ползающих в мерзлой траве змей, фыркали, пятились. Да только гады от холода совсем вялые были и заснули в самую неподходящую минуту. Отряд поехал бы дальше, но колдун нашел убедительные слова, да какие… Леон бы пропустил их мимо ушей, но когда чужак помянул его родителей – не стерпел. Соскочил с лошади, у дядьки Якова меч взял, колдуну бросил – молча, без слов. И напал.

Противник ему попался неумелый, но насколько – юноша понял, лишь когда в прямом, открытом ударе его оружие скользнуло по неловко подставленному лезвию и царапнуло колдуну плечо.

Вид крови на клинке мгновенно вернул ясность мысли.

– Ты нарочно время тянешь? – спросил Леон, уже догадываясь, что и бранные слова, сказанные ему в спину, вряд ли просто так сорвались с языка этого странного чужака.

Отвечать колдуну не пришлось – его сонные змеи наконец доползли до засевших в засаде разбойников. Покусали-то может и несильно, но несколько криков да труп неосторожно забежавшего в ловушку головореза убедили воеводского сына в правдивости предупреждения. Видя, что засада раскрыта, наемники выскочили из зарослей и напали.

Людям Леона противников досталось немало. Колдун бился наравне – с ножами управлялся неплохо, а кого и голыми руками завалил, и в тот день, стоя спина к спине, они с Леоном уже не смогли бы сосчитать, сколько раз кто из них от другого смерть отводил. Да и, верно, не захотели бы. А вечером ехали в Раславу на одной повозке. Колдун до того на дороге границы ловушки отметил, а прибрать ее сил не осталось. Царапина на плече от Леонова меча была самой незначительной из полученных в тот день ран, но юноше было неудобно и за свою вспышку, и за невнимательность – ведь он-то считался в Раславе одним из лучших мечников, мог и сразу распознать неумеху.

Небо плыло над дорогой. Арис вынул из кармана дорожной сумки серо-зеленую змейку – она, видимо, спала, и висела веревкой в его пальцах.

– Ручная, – похвастал колдун. И спрятал змею обратно.

– Приедем в Раславу, я научу тебя драться на мечах, – пообещал Леон.

– Ага, – отозвался Арис.

Сын воеводы сдержал слово, хотя чаще уроки чужаку давал сам Алексей Леопольдович. С того осеннего дня они с Арисом надолго стали неразлучны. И, как ни удивительно, друзья воеводского сына быстро приняли неразговорчивого чужака в свою компанию. Сколько пережили вместе – и веселых приключений, и опасных вылазок – этого тоже никто не считал. И так, может, и остался бы Арис в Раславе, если б не та история с подброшенными змеями…

Теперь, лежа на пышной траве, слушая дыхание спящей Алины, Леон и сам не мог вспомнить: а поверил ли он хоть на мгновение, что в смерти Мишки и его молодой жены действительно виноват говорящий со змеями чужак, ставший ему другом? Усомнился ли хоть раз – тогда или теперь, когда история повторилась? И понимал, что ответить себе на этот вопрос, пожалуй, уже не сможет.

Леон смотрел, как колышет ночной ветерок колоски травы на поляне, потом повернул голову и с невеселой улыбкой разглядывал в темноте хрупкую фигурку, свернувшуюся калачиком на голубом чудо-коврике, на котором, как уверяла девушка, не холодно спать и зимой на снегу.

Луна поднималась, серебрила Алине волосы, и во сне личико девушки казалось почти детским. Хотелось погладить ее по щеке, обнять, но Леон опасался разбудить любимую неосторожной лаской.

Алина так ни разу и не завела разговор о том, что же будет с ними, с их любовью, если они все-таки найдут шар желаний. Но Леон знал – она думает об этом. Думает и молчит, не желая обидеть его, не желая разрушить хрупкое счастье этих убегающих, как вода сквозь пальцы, дней. Потому что, побывав однажды в чужом мире, Леон понял, что если последует за Алиной туда – только сломает жизнь и себе, и ей. Слишком незнакомо было все, слишком непохоже… настолько, что, наверное, будет нечестно, если он попросит любимую остаться здесь. С ним.

В Скларе они не задержались – и спешили, и слишком уж много соглядатаев было на улицах этого города, издавна пользовавшегося дурной славой: нигде так не обжулят мастерски, не обвесят, как в Скларе, нигде так нагло не ограбят. Обойти город возможности не было, и лишь когда остались позади шумные улицы и ухмыляющиеся стражники на воротах, Леон вздохнул с облегчением.

И вот тогда на них напали.

Мавки не предупредили, не защитили лесовики…

В темнеющем небе, где загорались первые звезды, появилась птица – огромная, с растрепанными крыльями. Она вилась кругами над растерявшимися путниками и кричала… Леон хорошо помнил, где слышал этот крик – раньше, на пути к Заповедному лесу. Тогда вслед за птицей явились колдуны.

Сжав до боли Алинкино запястье, Леон свернул с натоптанной тропинки и потащил девушку сквозь заросли, но птица не теряла их из виду, все так же кружила над головами и кричала, кричала…

«Помогите! Помогите нам!» – мысленно просил Леон у лесного народа, и словно эхо его мыслей – прерывающийся голос Алины:

– Помогите! Вы же обещали!..

Мужчина остановился резко, увидев, как прямо перед ним зловеще движется темнота под деревьями.

Четыре черные громады бесшумно вышли из тени и замерли, поблескивая гладкими боками в лунном свете. А за ними, треща сухими ветками, выбрались люди. Тоже четверо. Трое были не знакомы, а в последнем они с Алиной узнали Максима.

«Прав был Арис», – мелькнула отстраненная мысль. Поднятый меч в руках Леона ловил слабые отсветы, но сын воеводы уже знал, что ловушка захлопнулась. И с этим ничего не поделать. Разве что выторговать жизнь Алины, ее безопасность.

А Алина еще надеялась – это Леон чувствовал – еще думала, что неожиданная встреча в темнеющем лесу – к добру.

– Максим? – шепотом окликнула она, вложив в произнесенное имя и надежду, и радость, что видит не чужого человека, а того, кого искренне считает другом.

– Добрый вечер, – в голосе Макса слышалась усталость.

– Добрый? – Леон усмехнулся. – Что ты здесь делаешь?

– Вас искал. Как видите, удачно.

– Зачем? Что тебе нужно?

– Ты прямо как Арис, – фыркнул Макс. – Я-то думал, вы хоть немного обрадуетесь… Леон, опусти меч. Не пригодится.

Пальцы Алины едва касались Леонова локтя, и чувствовалось, что девушка дрожит. Но не прижмется, не повиснет на плече – чтобы не помешать ненароком, если придется вдруг пустить оружие в ход. Хотя вряд ли получится: их – четверо, колдуны, наверное. Да еще – ящерицы.

– Опусти меч. Все равно с ними, – Макс кивнул на чудищ, – тебе не справиться. Только разозлишь.

Пришлось послушаться.

– Что тебе нужно? – повторил Леон.

– Поговорить. Может, присядете?

– Отзови этих… тварей.

Максим покачал головой. В полутьме видно было, что смотрит он не на воеводского сына. Нет. Взгляд ощупывал замершую фигурку Алины, и на лице Макса читалось непонятное сожаление. Незваный гость по обыкновению пытался улыбаться, но получалось фальшиво, словно тоже не рад встрече.

Пауза затянулась. Только шептались верхушки деревьев на легком ветерке.

Максим протянул руку.

– Иди ко мне.

Леон сдавил Алинкину ладонь, пытаясь спрятать девушку себе за спину. Максим скривился.

– Я же сказал, что хочу просто поговорить.

– Говори.

– Заешь, Леон, с тобой мне говорить уже не о чем, – чуть наклонив голову, он вглядывался в лицо девушки. – Алина, неужели ты меня боишься?

– Я всегда считала тебя другом, Максим, – тихо ответила Алинка. И от ее голоса по спине Леона пробежал холодок. Он крепче сдавил ее руку, в ответ девушка сжала пальцами его ладонь. Словно успокаивая. Пальцы были холодными-холодными, но уже не дрожали.

– Тогда подойди ко мне.

Алина попыталась высвободить руку – Леон не отпустил. Макс, заметив это, засмеялся.

– Я не хочу угрожать, – сказал он. – Это не по-дружески, правда? – и вздохнул. – Отпусти ее, Леон. Ты ведь не хочешь, чтобы вас растаскивали силой?

Леон не разжал пальцы – просто ослабил хватку, скрепя сердце позволив Алинкиной ладони выскользнуть из своей. И смотрел, как спокойно, высоко подняв голову, девушка подходит к тому, кого они все не так давно считали другом. И отмахивались от подозрительности Ариса… Зря, выходит.

– Только тронь ее, – негромко предупредил Леон, хотя сам понимал, что сейчас ничего, совсем ничего не сможет сделать.

Максим тоже понимал – демонстративно обнял подошедшую Алину за талию, ухмыльнулся.

– Стерегите, как следует, – бросил он своим помощникам и повел девушку прочь, в темноту наползающей тени.

– Стой! – крикнул Леон. Рванулся вперед, но ящерицы преградили ему путь, а голос незнакомого колдуна прохрипел:

– У меня арбалет, парень. Церемониться не буду, так что сядь-ка под дерево.

Неизвестно, послушал бы Леон предупреждения или нет, но… Два силуэта удалялись, расплываясь в чернильных сумерках. Еще видно было, как повернулась Алина, посмотрела на своего спутника, и Максим убрал руку с ее талии, просто пошел рядом, сцепив пальцы за спиной.

Алине казалось, что шли долго. Наконец Максим остановился. Помолчал немного, потом сказал:

– Присядем?

Девушка с сомнением посмотрела вниз, и Макс, расстегнув плащ, сложил его в несколько раз и положил на землю.

– Спасибо, – тихо поблагодарила Алина.

Можно было и постоять, но от волнения у нее подгибались коленки, а выдавать страх не хотелось.

Снова молчание. Долгое. Максим стоял, глядя сверху вниз, задумчиво, словно решал что-то очень важное и для себя, и – девушка в этом не сомневалась – для нее.

– Я хочу, чтобы ты мне все рассказала, – проговорил, наконец. – О чем вы договорились с Арисом, как держите связь, где собираетесь встретиться. И почему решили идти по отдельности.

– Зачем?

Максим вздохнул.

– Ты ведь понимаешь: я все равно узнаю, что мне нужно. Если мы вернемся, и я прикажу схватить Леона, сделать с ним что-нибудь… Ты ведь расскажешь. Или… нет, все-таки давай вернемся, и пусть мои ящерки слегка потреплют твоего возлюбленного!

– Я тебе этого не прощу.

Максим присел на корточки, заглядывая ей в лицо.

– Сейчас мне это безразлично, понимаешь?

Рассказ получился коротким. Алина скупо отвечала на вопросы: про ссору на берегу реки, про Буся и записки, про условленную встречу в Диком Поле, и чувствовала себя предательницей. Особенно тогда, когда Максим, озаренный новой придумкой, достал бумагу, карандаш, и заставил ее написать записку, короткую и странную: «Еду с Максимом. Ждите». Но не забрал себе.

– Спрячь, – сказал. – Отдашь этому… мелкому, когда он придет.

– Что будет с Женей и Арисом?

– Женька твоя мне не нужна. А с Арисом у нас свои счеты. Посмотрим…

Алина сунула сложенную бумажку в карман и, прислушиваясь к ночным звукам, ждала, когда же они пойдут обратно, к Леону. Ждала со все возрастающим опасением, что Макс привел ее сюда не только для этого разговора.

И оказалась права.

– Прости меня, – сказал он вдруг. – Не за то, что я делаю сейчас. За… другое.

– За что? – девушка смотрела в сторону.

– Я… когда я еще тебя не знал… – Максим запнулся, потом махнул рукой. – Да какая разница теперь? Забудь.

Она промолчала.

– Я влюбился в тебя в тот самый миг, как впервые… впервые увидел твое лицо, – Максим сел на землю, напротив Алины, не отрывая взгляда от ее профиля, от заправленных за аккуратное ушко светлых прядей. – Что бы тебе ни говорили, я никогда не желал тебе зла. Никогда. Даже… помнишь, когда мы с Леоном ездили вместе в разрушенную Раславу? Я ведь мог сдать его властям – и не сделал этого.

– Леон тоже считал тебя другом, – голос Алины прозвучал отрешенно.

– Другом он всегда считал Ариса, и только, – Максим протянул руку, но плеча девушки так и не коснулся. – Давай не будем говорить о Леоне.

– Как хочешь.

– Знаешь, чего я хочу? – он невесело усмехнулся. – Поцелуй меня. Хотя бы в щеку, по-дружески. А?

Алина медленно повернула голову.

– Ты угрожал мне, заставил предать друзей. Ты слишком многого хочешь.

– Я могу сделать все, что захочу, – Макс подался вперед. – И с ним, и с тобой.

Теперь они смотрели друг другу в глаза. Максим отвернулся первым. Поднялся, принялся мерить шагами небольшую полянку. А Алина постаралась, чтобы он не услышал ее облегченного вздоха. Скорее бы закончились эти разговоры. Скорее бы обратно, к Леону…

– Я люблю тебя, – Максим остановился в нескольких шагах от нее, и теперь его лица нельзя было рассмотреть, даже если б Алина захотела. – Я мог бы и сейчас получить за Леона хорошие деньги. Да просто приказал бы этим тварям убить его! А тебя забрал бы с собой. Но… я вас отпущу.

Девушка удивленно встрепенулась, и Макс хмыкнул, почувствовав ее недоверие и, одновременно, радость.

– Отпущу, да. Не сегодня, правда. Несколько дней мои ребята за вами присмотрят, чтобы отдала записку. А потом – идите куда хотите. Можете хоть мир спасать, хоть еще что-нибудь придумать не менее героическое! Просто…

Он тряхнул головой и, шагнув к Алине, поднял ее за плечи, всматриваясь в глаза, в которых теперь мог прочитать затаившийся испуг.

– Просто мне кажется, что мы больше не увидимся, – выдохнул он.

Алина уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, а в душе вновь зашевелился страх. Не за себя – за того, кто стоял рядом. И совершенно неожиданное сочувствие.

– Ты видела этих тварей? – говорил Максим, неотрывно глядя в поблескивающие в темноте глаза девушки. – Они меня слушаются, да. Но… они заставляют меня идти к Пустоши. И если я в ближайшие дни не исполню уговор, не приведу их туда – не знаю, что со мной случится. Иногда мне кажется, что кто-то другой поселился в моей голове. Так с ума сходят, да? – он сглотнул и все так же, не смея отвести взгляда от Алинкиного лица, быстро заговорил снова. – Я не знаю, что будет со мной там, на границе. Может, Арис поможет мне… Не по своей воле, конечно, но вдруг он знает, как справиться с этими тварями? Только я не уверен, что буду собой, когда приеду туда. Я не уверен, кем я буду даже завтра. И поэтому… я оставляю тебя с ним. С Леоном. Ты рада? Ну конечно, ты рада…

Его пальцы сильнее сжали плечи девушки.

– Хоть раз тебя поцелую. Напоследок…

Алина не смогла ни оттолкнуть, ни отвернуться. Максим целовал жадно, грубо, пальцы впились в затылок девушки, причиняя боль. Алина царапала его плечи, выворачивалась – не помогало. И лишь когда она всхлипнула от собственного бессилия – Максим отстранился. Смотрел настороженно исподлобья, и взгляд его светлых глаз показался девушке сумасшедшим.

Она отступила назад. Пригладила ладонями растрепавшиеся волосы и, кое-как успокоив дыхание, отважилась посмотреть на него прямо.

– За это я не стану просить прощения, – прошептал Макс, но голос его дрогнул, и это дало Алине силы улыбнуться, несмотря на то, что в глазах стояли слезы.

– Максим, – она протянула руку, почти по-матерински погладила его мягкие волосы, а потом, заставив его наклониться, осторожно коснулась губами разгоряченного лба. – Я тоже не желаю тебе зла. И хочу, чтобы в следующий раз мы встретились не врагами.

По возвращении Леон тревожно ощупывал ее взглядом, но ничего не спрашивал при чужих. Лишь обнял, и Алина, прижавшись к нему, шепнула на ухо:

– Все хорошо.

Максим негромко объяснял своим сообщникам, что они должны делать. Потом забрал у Леона меч, вручил тому, с арбалетом, предупредив:

– Вернешь потом, – и, кивнув на Алину, добавил: – Тронете хоть пальцем – прикажу этим тварям отгрызть ваши дурные головы, ясно?

Чужаки закивали, никто не усомнился в словах предводителя.

– То-то, – усмехнулся Макс. – Встретимся, где договорились. Ну, до скорого!

Шутливо махнул рукой, не глядя на пленников, и быстрыми шагами пошел прочь. Черные чудища, плавно развернув свои громадные тела, двинулись за ним, все сильнее и сильнее прижимаясь к земле… И вот лишь густые тени плывут по траве следом за уходящим человеком.

Перед тем как раствориться в темноте, Максим обернулся. Алина знала, на кого он смотрит, и постаралась улыбнуться. Увидит ли?

Он кивнул, словно прощаясь. И исчез. Только Алине все казалась, что она видит, как колышутся в темноте складки черного плаща.

Бусь явился через двое суток после того, как Максим оставил пленников под надзором колдунов. Те два дня Леону показались длиннее недели, потому что, по коварному замыслу Макса, бузиненок Леона видеть не должен был, и воеводского сына прятали в старенькой палатке, а Алина все время сидела снаружи под охраной молодого усача, вооруженного здоровым тесаком. Девушка говорила, что ее не трогали, словом единым не обидели, и Леон старался верить. В частности потому, что из палатки ему было слышно и чириканье птиц, и негромкий разговор – Алина со своим надзирателем от нечего делать делились воспоминаниями об Иванцово. Когда появился бузиненок, девушка покорно отдала ему записку, написанную под диктовку. Бусь убежал, а колдуны, собрав палатку, спорили, стоит ли возвращать Леону меч. К счастью, среди них не оказалось настоящих знатоков, а потому оружие с небогато украшенной рукоятью показалось им дешевкой, которую не жалко и оставить, дабы не гневить своего предводителя тем, что не выполнили приказ. Колдуны ушли, но не с пустыми руками – у освобожденных пленников не осталось ни денег, ни припасов.

После Склары ходить короткими тропами не удавалось. Продираясь сквозь густой подлесок, Леон с Алиной шли в поисках хоть какой-то дорожки. Не так далеко от главного торгового тракта, называемого южным, в шести верстах от Склары, располагался небольшой хуторок, где хозяйничал давний друг раславского воеводы Василий Семенович Шмат. Сперва Леон не собирался к нему заходить, но теперь, когда у них не было ни еды, ни хотя бы одной монетки, чтобы хватило на хлеб, стоило подумать о том, у кого попросить помощи.

К хутору уставшие путники вышли на рассвете. Леон подождал бы у ворот, но Алина замерзла и валилась с ног. Пришлось стучать в ворота, доказывать старому прислужнику, что хозяин не будет против, если его разбудят в такую рань ради гостей. К счастью, Василий Семенович то ли уже не спал, то ли проснулся из-за шума – он самолично вышел к воротам. Обняв Леона и добродушно поприветствовав его спутницу, повел гостей в дом.

– Я тебя ждал, – сообщил хозяин, едва слуги ушли, и они остались втроем в небольшой гостиной. – Алексей Леопольдович на днях голубя прислал, велел, если увижу тебя, письмо передать.

Он вышел ненадолго, потом вернулся с небольшим деревянным ларчиком. Поставив его на стол, вынул сложенный во много раз клаптик бумаги и протянул Леону.

« Нужна твоя помощь, – писал воевода. – Ты, верно, уже знаешь о втором чужом городе и новых колдунах, но это лишь полбеды. Для покорения бунта на раславской земле и уничтожения всех колдунов князь призвал на помощь соседей. С юга в страну вторглись войска Иштры, и может статься, что до Вереша они доберутся первее. Потому, если сочтешь, что Арис справится сам, приезжай к озеру Латка. Буду ждать тебя до четвертого числа».

И подпись.

Леон посмотрел на Алину – девушка сидела, опустив голову, до сих пор винила себя, что не придумала, как не отдать Бусю обманную записку.

Посмотрел на Василия Шмата – хозяин тактично отвернулся и поглядывал в окно, за которым слышался гогот выгоняемых на пастбище гусей.

– Василий Семенович, – Леон сложил записку, но не спешил прятать – задумчиво поглаживал бумагу пальцами, – расскажите нам, что происходит в стране. И… – оглянулся в поисках календаря, который обязательно должен иметься в таком богатом доме, – и какое сегодня число?

Наутро Леон с Алиной во весь опор неслись на юго-восток верхом на свежих лошадях из Шматовой конюшни. Хозяин лично проводил их до ворот, дал в дорогу денег и еды, напутствовал сторониться людей, не заезжать в деревни и города. И торопиться – до обозначенного воеводой срока осталось меньше недели.

Покидая гостеприимный хутор, ни Леон, ни Алина не могли знать, что очень скоро по этой же дороге явится посланный из Лещан отряд, что просторный хозяйский дом сгорит дотла, работники разбегутся, а объявленный бунтарем и изменником Василий Семенович, защищая семью, сдастся в руки «правосудия», но в столицу так и не поедет. Две ночи спустя его тело тайком снимут со старой груши несколько вернувшихся к опустевшему пожарищу работников и помогут вдове похоронить его во дворе разоренного дома.

К озеру Латка путники прибыли накануне назначенного дня. Воевода встретил сына с облегчением, которое пытался скрыть. Видно, возлагал большие надежды на помощь Леона.

Во время наскоро собравшегося совета Алина сидела поблизости, слушая, как и о чем договаривались воевода с сыном и соратниками, но покоя не давала тревога за Женю и Ариса. Что с ними теперь будет? И насколько же они с подругой ошиблись в Максиме? Способен ли он убить того, кто ему доверял? Женю, например. И будет ли мстить Арису за недоверие, за унижение?

«Будет, будет, будет», – беспокойно стучало в сердце.

Неподалеку от девушки, устроившись на земле, беседовали трое мужчин, одетых, как крестьяне. Чтобы отвлечься от тревожных размышлений, Алина стала прислушиваться к их разговору.

– Хозяевами себя чувствуют на нашей земле, – ворчал седой бородач в стеганой безрукавке поверх заношенной рубахи. – В дома заходят без спроса, берут все, что захотят. Соседа моего подчистую ограбили – он жил небедно, мехами торговал когда-то в Раславе…

– Да, у нас в Ручейном теперь жить и вовсе тяжко, – вздохнул другой. – Хорошо я семью к матери в Ставру переправил, а то мало ли чего… Пожары теперь часто. Не так слово сказал, не так посмотрел – на тебе красного петуха под крышу!

– Это верно, – подхватил бородач. – Пожары теперь не редкость. Южнее Ручейного несколько сел дотла выжгли.

– А говорили – колдунов бить будут, – вздохнул тощий рыжий парень, сидящий вместе с ними.

– Не-е, колдуны – это так, людям развлечение, – махнул рукой бородач. – И чтобы церковники без дела не сидели. Придумывали, как настоящего колдуна отличить, как заставить его от черной силы отречься, и как его, – усмехнулся, – умертвить так, чтобы из могилы не поднялся.

Алина вздрогнула. Как относятся к колдунам люди, чей разговор она подслушала, девушка не знала, но предпочла на всякий случай отодвинуться подальше. Рыжий заметил, что-то шепотом сказал товарищам, и Алина почувствовала, как три пары глаз смотрят на нее, пытаясь разглядеть лицо, которое девушка спрятала от них за волосами.

– Эй! – окликнул ее рыжий. – Ты чего – испугалась?

Пришлось обернуться, ответить вежливой улыбкой и покачать головой.

– Колдунья, да? – бородач, прищурясь, оглядел ее с головы до пят, и усмехнулся. – Не бойся, девочка. Ты здесь не одна такая.

От необходимости хоть что-то отвечать Алину спасло появление Леона. Поздоровавшись с мужчинами, он подал девушке руку, помогая встать, и повел в сторону примостившихся на берегу палаток.

– Не обижали? – спросил.

– Нет, – покачала головой Алина и, подняв голову, посмотрела любимому в глаза: – Леон, скажи… неужели это – война?

Разбирая в палатке у поднятого полога свой рюкзачок, Алина наткнулась пальцами на что-то продолговатое, пупыристое, и осторожно, гадая и вспоминая, что же такое могло оказаться среди ее вещей, вытащила незнакомый предмет наружу.

На ее ладони лежала пластмассовая елочная игрушка-сосулька, рождественский подарок Максима. Розовая краска на ней где поплыла, где облупилась, словно игрушку держали над огнем, и стоило поддеть ногтем – на пол сыпалась блестящая в отсветах костра шелуха.

Той же ночью к палатке подобрался Бусь. Дрожа от страха и спеша поскорее убраться из людного места, бузиненок отдал Леону свернутую бумажку, на которой почерком Ариса было написано: « Идем в Пустошь. За нами не ходите».

– Живы! Значит, с ними все в порядке! – обрадовалась Алина, и Леон решил не напоминать ей, что Максим мог там, у Дикого Поля, провернуть ту же хитрость и заставить Ариса написать записку под диктовку. К тому же спустя всего минуту радостное настроение Алины улетучилось – девушка осознала вдруг, что Женя с Арисом вдвоем пошли в мертвый город.

Был ясный полдень, когда обессиленный дорогой Леон свалился на спину своей лошади. Водить короткими дорогами целый отряд оказалось делом нелегким, и после часа пути приходилось долго приходить в себя, вытирая льющуюся из носа кровь, пить теплое молоко с медом, которое грели специально для него. Алина не на шутку волновалась и едва не плакала, когда во время короткого привала Леон сползал с лошади и, покачиваясь, шел к собравшимся вокруг отца советчикам. Сейчас девушка жалела, что у нее нет Женькиных способностей, что она не может поделиться с любимым своими силами, хоть немного. Но не отговаривала Леона. Молча касалась ладонью его переносицы, останавливая кровь, и через силу улыбалась – пусть он не беспокоится хотя бы из-за нее.

Иштранский отряд встретился им на третий день пути – воины с перехваченными узорными лентами волосами весело переговаривались в дороге, некоторые слова можно было понять. Кто-то подшучивал над товарищем, кто-то мычал под нос незнакомую мелодию… А позади них вился над мирной деревенькой черный дым.

Благодаря Леону всадники выехали с короткой дороги прямо позади иштранцев и тут же, не дав врагу опомниться, ринулись в бой. Сын воеводы в схватке не участвовал просто потому, что, измотанный путешествием, едва ли мог поднять собственный меч. Обнимая Алину, прижав ее к своей груди – чтобы не смотрела – он равнодушно наблюдал за бойней, не испытывая ни малейшей жалости к молодым безусым ребятам с пестрыми лентами в косах, к гордым иштранским старикам, к воинам, оставившим в соседней стране дома, любящую семью. Казалось, он до сих пор видит высокое пламя над деревянными избами, тела в изодранной одежде – и на деревьях, в пожираемых огнем садах, и на деревенских улицах. И священника в пыльной рясе, что отпускал грехи умирающим и попутно перевязывал раны выжившим вместе с колдуньей-лекаркой.

Алина хотела остаться помочь, но Алексей Леопольдович не разрешил: пришлось бы возвращаться за ней, а время не позволяло.

Еще один отряд они встретили вечером на подступах к Васильковскому хутору. Разгромили наголову, взяли пленных: нескольких матерых воинов и одного перепуганного мальчишку, такого же, как те, которые утром жгли мирную деревню и убивали селян, не успевших спрятаться и не сумевших защититься. На этот раз Леон бился наравне со всеми, отдавая последние силы, впервые чувствуя, как приятно тепло чужой крови на руках, как прекрасен ее багровый отблеск на клинке, если это кровь врага.

Той же ночью наткнулись на колдунов, вышедших из города чужого мира. Растерянные и усталые, они были слишком похожи на самых обычных людей, заблудившихся в незнакомом лесу.

Новый день оказался удачным – еще несколько стычек, из которых отряд воеводы вышел победителем. А во время обеденного привала вдруг появился Бусь с запиской от Ариса. Алина радовалась как ребенок, Леон и тот готов был смеяться от облегчения, что с друзьями все в хорошо, что, несмотря на каверзы Максима и поход в Пустошь, Арис написал коротко: « Все в порядке. Были в Пустоши. Встретимся возле Вереша».

– Знать бы, нашли они, что искали, или нет, – ворчал воевода, перечитывая записку.

А Леон понял вдруг, что сейчас для него это не главное. И, пряча бумажку в карман, подумал: «Встретимся, друг. Обязательно встретимся».

Следующие дни слились в сплошную пеструю карусель забот и суматохи. На берегу Вороши разбили лагерь, туда постоянно приводили все новых и новых колдунов, скрупулезно записывали их имена и умения. Алина и двое колдунов из отряда воеводы беседовали с вновь прибывшими, рассказывая, что к чему, объясняя, как хотя бы временно приспособиться к новой жизни. Леон в лагере не сидел – ездил по окрестностям с небольшим отрядом. Коротких троп он уже не чуял – слишком близок был город иномирья – но пока им везло, и без колдовства удавалось застать врасплох осмелившихся сунуться к Верешу иштранцев. А после колдуны-новички немного освоились и стали помогать. Не в благодарность, наверное, а чтобы хоть как-то найти свое место в этом новом мире.

Даже с княжеской дружиной встретились, но поднимать оружие на соотечественников в тот раз не пришлось – отрядом командовал старый Силантий Свериг, который, едва завидев во главе преградивших дорогу всадников Алексея Леопольдовича, тут же заявил, что его люди добровольно переходят под командование воеводы раславского.

Аномалии появлялись все чаще. Природа, устав бороться, отвечала засухой – вянущей листвой на деревьях и проплешинами серого сухотравья посреди зеленых лугов. Крестьяне беспокоились и уже не знали, кого винить в своих несчастьях – князя ли, приведшего на раславские земли бесчинствующих наемников, или выходцев из чужого мира, колдунов, которых невесть зачем привечал и защищал опальный воевода.

Тем временем с юга долетали тревожные вести о многотысячной армии, состоящей из верных князю войск и иштранцев. Все чаще горели не только деревни и города, но и леса, и Леону не давала покоя мысль: а что, если враг доберется до Заповедного леса? Конечно, тогда Ариса не превратят в лешего, но откуда-то сын раславского воеводы точно знал, что защитить лес нужно любой ценой. И потому решил, что возьмет верных людей и отправится к хутору Хмельки, где друзья отца основали еще один лагерь для переселенцев. Хуторок находился недалеко от Вереша, и Леон полагал, что с помощью новых колдунов сумеет защитить границы Заповедного леса.

Алексей Леопольдович его решение одобрил. Алина тоже.

Ночь была ясная, звездная. Проводить ее под пыльным пологом походной палатки Леону не хотелось – слишком сладким был воздух, слишком богатой россыпь огней на небе, что даже костры, разожженные на берегу, не могли ее затмить.

– Давай здесь ляжем? – предложил он Алине, расстилая выпотрошенный грубый мешок прямо на траве.

– Давай.

Она подтащила свой голубенький коврик и, подождав, пока Леон устроится на этой куда более теплой подстилке, легла рядом. Прижалась к нему, положив голову на плечо.

– Красивое сегодня небо, правда?

Девушка подняла руку, словно пытаясь дотянуться до звезд. Пальцы едва заметно дрогнули от усталости. Алина засмеялась и уткнулась лицом в рубашку Леона, пропахшую кострами, как и все вокруг. Скоро ее дыхание стало тихим, размеренным, и Леон понял, что любимая уснула.

А к нему сон еще долго не приходил. Так же, как до того Алина, Леон поднял руку к небу, будто хотел набрать горсть огней растопыренной ладонью. Усмехнулся.

Где-то недалеко, у нового мертвого города, откуда ушли все, кто успел, собирались стражи, выстраивая кольцо. На севере у Дикого Поля расползалась Пустошь, а вторгшиеся на родную землю войска Иштры жгли на своем пути деревни и угрожали добраться до самого сердца земли – Заповедного леса. Но – жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Леон осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал Алинкину ладошку и, улыбнувшись напоследок ясному небу, закрыл глаза.

А в то же время в десятках миль от разбитого на берегу Вороши лагеря, в спрятанном посреди темного, туманного ельника охотничьем зимовье, Арис, лежа на расстеленном на полу одеяле, обнимал уснувшую у него под боком Женьку и, зарывшись лицом в ее спутанные волосы, не думал ни об аномалиях, ни о Леоне с Алиной, ни о войне… Впервые за долгое время он чувствовал себя счастливым так полно и по-настоящему, что впору задуматься: а чем придется платить за это долгожданное и все же такое неожиданное счастье? Но… об этом Арис тоже не думал. Вдыхая запах девичьего тела и наслаждаясь прикосновением шелковистых прядей Женькиных волос к собственным обветренным и небритым щекам, он медленно засыпал, но все же не забыл проверить, хорошо ли стережет лесную избушку его змеиный караул.

Утро постучалось в окошко мелким дождем. Свет едва касался потолочных балок, дощатого пола, погашенной свечи на маленьком столике у стены. И чай недопитый в кружке на подоконнике, брошенные небрежно мокасины у ножек старенькой лежанки, раскрытый рюкзак, огромные разношенные ботинки… И размеренное дыхание лежащего рядом мужчины.

Я так и заснула у него на плече. Удобно, уютно. Даже выспалась. И теперь, одетая лишь в расхристанную рубашку, кутаясь в краденое одеяло, смотрела на свою ладонь, лежащую на мужской груди. Долго смотрела.

Горынычу наскучило изображать спящего. Обняв свободной рукой, он зарылся лицом в мои волосы, и мы лежали вот так, в обнимку, слушая тихий шепот дождя за стенами. Я украдкой рассматривала, как впервые, смугловатое лицо с чуть прищуренными глазами, угадывая улыбку в уголках губ…

А после – мытье в холодной воде и опостылевшие бутерброды, которые сегодня казались на удивление вкусными. Горячий чай и купленные в ларьке конфеты – шоколадные с орехами. Горыныч с заразительным удовольствием грыз непривычное лакомство и смотрел на меня так странно, словно любуясь. Грея пальцы о чашку, я думала о том, что мы с Арисом знаем друг друга не так давно, но уже столько пережили вместе, через многое прошли… Словно не полгода, а полжизни бок о бок. Но как же не похож был сегодняшний Арис, сидящий рядом со мной на расстеленном одеяле и неторопливо пьющий малиновый чай вприкуску с конфетами, на того мрачного ворчуна, который привел нас с Алиной в заснеженные Осинки!

« Я люблю тебя, Женька»…

Слезы просились на глаза – глупые, непослушные.

Нет, это не со мной, не со мной… Так не бывает!

Капли все реже стучали по крыше, и лучи солнца, пробиваясь сквозь тучи, украдкой заглядывали в окошко. День просыпался, а мне отчаянно хотелось, чтобы время остановилось, и это дождливое утро в затерянном среди леса старом охотничьем домике как можно дольше не заканчивалось.

Когда мы переступили порог, близился полдень. Насвистывали птицы в ветвях, ельник уже не казался таким мрачным, и без труда можно было рассмотреть тропинку – ту, по которой пришли, и ту, которая станет для нас путеводной сегодня. Я задержалась у двери, не решаясь оставить позади и это утро, и лесную избушку… Горыныч как-то настороженно оглядел меня с головы до ног, и щекам стало горячо. Я поправила лямки рюкзака на плечах и торопливо зашагала по убегающей тропке.

Идем?.. Идем. Хорошо…

Голоса просыпались изредка, напоминая о себе, и вновь смолкали. От Пустоши мы удалялись с каждым шагом, но… шли. И тех, с кем я заключила договор, это странным образом устраивало.

Все тот же лес, все та же дорога. Ничего не изменилось.

И изменилось все.

Я смотрела на мир, усыпанный блестками дождевых капель, подсыхающих на солнце. Смотрела и не узнавала… себя.

Аномалии появлялись все чаще, все беспорядочней.

У Дикого Поля разрасталась Пустошь.

Старик-стеклодув умер, и в его убийстве обвинили Семена.

Шар, который я принесла из Иванцово, был негодным и разбился.

Максим оказался предателем и погиб.

Девушка, пришедшая в облике Алины – сообщница или невинная жертва – тоже погибла.

Виктора утащили русалки – наверное, он заслужил.

Второй мертвый город появился у Вереша.

Леон с Алиной помогают новым колдунам освоиться в этом мире.

Всемил считает, что мир погибнет. Скоро.

А глупая девчонка, с рюкзаком за плечами шагающая сквозь умытый дождем лес, думает лишь о прошедшей ночи, о нежданном признании: «Я люблю тебя, Женька», и сожалеет, что радостно-беззаботное утро осталось за стенами старого охотничьего зимовья.

Пустошь, скорее, – шипит под землей.

Отмахиваюсь раздраженно: отстаньте, не до вас!

Обернувшись, смотрю на Ариса украдкой, и в памяти всплывает размытый полутьмой силуэт, оживают ощущения, о которых не хочется вспоминать при свете дня, когда подобные мысли так легко прочесть на моем лице.

Затылку горячо от направленного в упор взгляда. Или это просто солнце?

Любит! Он меня любит! Меня… Этот странный человек, в чьем прошлом слишком много темных тайн, за последние недели стал мне ближе многих. Ближе самой верной и давней подруги Алинки. Тот, кого я бы без оглядки назвала другом. Тот, кого я первого позвала бы на помощь.

И звала ведь.

И пряталась в его объятиях, позволяя защищать и согревать. Так хорошо и спокойно было рядом…

А он меня любит.

Что же – не поняла, не угадала?

От воспоминаний горят уши, и хочется спрятать лицо. Зелень листвы расплывается перед глазами, а я отчетливо вижу широкие плечи, взгляд кажущихся черными глаз, ощущаю прикосновения рук, и как щетина на его щеке колет мою ладонь. Трясу головой, отгоняя наваждение, и ловлю себя на мысли: Арис – позади, он видит и все понимает…

Ускоряю шаг. Не убегаю. Не хочу убегать. Просто…

В кармане весело шуршит фантик от шоколадной конфеты.

– Стой! – доносится в спину.

Запутавшись в мыслях, не успеваю услышать, понять, и вздрагиваю, когда на плечо мне опускается ладонь.

– Стой. Подожди.

Послушно останавливаюсь. Смотрю, как Горыныч, присев на корточки, задумчиво трогает жухлые травинки, хмурится. Поспешно отвожу взгляд от его лица, чтобы не уличил меня за подглядыванием. И, едва глянув на землю, понимаю, отчего мы остановились.

Пятачок высохшей травы неподалеку от тропинки – будто кто на землю отраву вылил. Присаживаюсь. Пальцы осторожно трогают стебельки: мало ли, какие здесь химикаты? А может, колдовство? В этом сумасшедшем мире возможно и то, и другое. Посреди пятачка безжизненно торчат ветки кустарника со сморщенными бурыми листьями, и стоит несчастное мертвое деревце. Арис подходит к нему, кладет руку на ствол, словно прислушиваясь.

Хорошо…

Чернота ворочается под землей. Раз им здесь хорошо, значит, нам лучше не задерживаться. А ну как выползут, схватят – не меня, Ариса? А он все стоит у дерева, пытаясь чутьем лешего понять, что же не так, что не правильно! Взять бы под локоть да увести отсюда подальше…

Делаю шаг. Жухлая трава под ногами громко шуршит, сминаясь. Арис оборачивается и, перехватив обеспокоенный взгляд, возвращается на тропу.

Дорога огибает по склону лесистый холм. Вскоре чуть выше мелькает еще один желтый пятачок – мертвые деревья, сухая трава. Арис не слышит злорадного шипения, но мне теперь все сложнее забыть, что мы не одни в этом лесу, на этой дороге. И, наверное, стоит все рассказать, но – молчу.

Солнце катится к горизонту. Внизу, в долине, видно асфальтную дорогу и линии электропередач, а вдалеке светится окнами поселок. Пойти, что ли, к аномалии? Оборачиваюсь к Арису, но он, шагнув ко мне, неожиданно берет за руку… Мысли проносятся одна за другой: что сделает, что скажет?.. Горыныч молча тянет меня в сторону, с дороги. Я послушно прячусь в зарослях и слышу теперь голоса и поскрипывание телеги.

Звуки приближаются. Несколько возов проезжают мимо, груженные всяким домашним скарбом. Детишки на одной из телег затевают веселую возню, да взрослые прикрикивают на них, чтоб вели себя тише. Женщины шепчутся, лица у них озабоченные. У самой обочины проходят двое мужиков: видно, стражи их выгнали из деревни, на месте которой появилась аномалия, и теперь они поминают «добрым словом» и чужой мир, и колдунов, и… раславского воеводу, который тварей этих бесовских – нас, то есть – привечал, да беду накликал.

Вечерний лес скоро прячет повозки, негромкие разговоры растворяются в шепоте листвы, затихает натужный скрип колеса. Мы возвращаемся на дорогу, и в это время в тишине над холмами и долиной слышится громкий, пронзительный звук. Катится эхом по склонам и смолкает. Зябко становится, неуютно.

– Что это? – спрашиваю шепотом.

– Дудка, – Арис щурится. – Сегодня дальше не пойдем.

Лес. Без тропинки, сквозь сумерки.

С каменистого уступа открылся вид на аномалию, уютные электрические огоньки, но Арис повел меня дальше, выше, и остановился под раскидистым кленом, на небольшой полянке, спрятанной за скалой и от ветра, и от чьего-либо слишком внимательного взгляда. Тень здесь была густой.

Идем, идем…

Голоса доносились из сырой полутьмы и смолкли, стоило Арису подойти и сесть рядом, на траву. Разложив коврик, я устроилась на нем, поджав ноги. Смотрела, как Горыныч достает хлеб, и, отчего-то замешкавшись, взяла с его руки хрустящую горбушку, стараясь не коснуться пальцев. В ответ – взгляд, внимательный, настороженный. Смутившись, не зная, куда деть глаза, я вытащила из рюкзака флягу, не заметив, что Арис, как обычно, протягивает мне свою. Ругать себя за поспешность было поздно: Горыныч пил родниковую воду с таким видом, будто в его флягу кто-то налил по ошибке кислого вина. Завинтил блеснувшую в сумерках крышку и долго всматривался в украшавший ее рисунок-клеймо, словно видел впервые. Казалось, он вот-вот спросит: «Что случилось?» Но Арис промолчал. Вынул из сумки упакованную в кулечки и завернутую в лоскуты еду, купленную в аномалии, разложил на полотенце.

Только есть не хотелось, и ужин остался почти нетронутым.

Спрятав наши припасы, чтобы не достались муравьям, Горыныч сидел в нескольких шагах от меня, глядя на равнину далеко внизу. Стебельки трав пытались уцепиться за его руку, да так вяло и несмело, что Арис этого даже не замечал. Солнце уже спряталось, и сумерки сгущались под ветвями, но там, на лугу, было еще светло от ясного сиренево-голубого неба. Подобрав ноги, обхватив руками колени, я наблюдала, как гаснут последние отсветы заката.

«Я люблю тебя, Женька»…

Разве так бывает? Ведь ни знака, ни намека. А тот поцелуй во время дождя – его я себе объяснила нечаянной вспышкой чувств у людей, слишком много времени проведших рядом. Точно так же, как и вчерашнюю ночь можно было объяснить страхом, отчаяньем, от которых я совсем потеряла голову.

Еще сегодня утром я чувствовала себя счастливой, когда лежала с Арисом в обнимку на старом шерстяном одеяле, когда угощала его конфетами и чаем. Но так уж устроен человек, что с наступлением сумерек в голову приходят мысли, от которых при свете дня легко отмахнуться.

Черный силуэт Горыныча отчетливо вырисовывался на фоне неба – широкие плечи, взъерошенные волосы, задумчиво нахмуренные брови. В пальцах – измочаленный колосок: Арис все вертел его, потом выронил. И обернулся. Лица его в темноте нельзя было разглядеть, только глаза едва заметно поблескивали.

Пустошь…

Я вздрогнула. В лесу было тихо, лишь недовольный шепот сочился из густых теней под древесными кронами:

Пустошь. Идем. Пустошь.

«Тише».

Пустошь. Скорее.

«Я не могу идти без остановки. Завтра пойдем. Завтра».

Пустошь! Скорее! Пустошь!

Арис огляделся и потянулся к завернутому в ткань Максимову мечу, но голоса стихли, и бурлящая под землей чернота затаилась, улеглась, соглашаясь подождать до завтра. На этот раз соглашаясь… Неужели каждый вечер придется спорить и уговаривать?

Лес больше не ощущал опасности, а может, не настолько сильно, чтобы это мог почувствовать человек. Чужое оружие так и осталось лежать на земле, спрятанное от посторонних глаз. Где-то над лугом, у самого горизонта, небо заалело, словно вернулось закатное зарево.

Арис поднялся, два шага – и присел рядом.

– Я тебя обидел?

– Нет, – хотелось качнуться, прильнуть к нему, спрятаться от нахлынувшего страха, но теперь это слишком много значило бы и для меня, и для него. – Нет, Арис, я не хочу, чтобы ты думал, будто я обиделась или еще что-то такое. Просто как-то все внезапно…

Угадать выражение его лица в темноте было невозможно, и я опустила голову, уставившись в землю.

– Не знаю, что на меня нашло вчера. Не знаю, как теперь быть и что делать. Никогда не думала, что…

Что я могу вот так, вдруг, броситься в твои объятия и ни чуточки об этом не сожалеть? Что ты можешь быть не только другом, не только спутником, что ты можешь меня полюбить?

Листья шелестели над головой…

«Я люблю тебя, Женька».

– Арис, а ты правду сказал?..

– Кажется, я тебе не врал до сих пор.

– Ты… правда меня любишь?

Он поднял руку, пальцы коснулись моих волос.

– Правда.

Наверное, я хотела услышать другие слова. Но и этого единственного хватило, чтобы сердце кувыркнулось и замерло. И все-таки… я отодвинулась, едва-едва, но Арис заметил и убрал руку. Сел, прислонившись спиной к дереву.

За лугом горело все ярче. Горыныч отвернулся и смотрел туда, но мне сейчас не было дела до пожаров. Хотелось нарушить это неприятное молчание и как-то закончить неудачный, неловкий разговор, но я легла на коврик, подложила под щеку ладонь. Смотрела на темный профиль сидящего под кленом человека и радовалась тому, что сейчас мы – вдвоем, и что вне зависимости от моих сегодняшних слов и поступков, от сомнений и недоговорок – завтра утром Арис все так же будет рядом. Нет, не потому, что любит. Просто потому, что это – Арис.

Спалось плохо. Сомнения, опасения, неприятный осадок, оставшийся после вечернего разговора – все перепуталось, и то и дело откуда-то из-под земли слышалось недовольное ворчание и шепот: «Пустошь, Пустошь». Не раз и не два эти настойчивые, требовательные голоса вырывали меня из сна, заставляя открыть глаза, смотреть на жемчужные узоры незнакомых созвездий и уговаривать мысленно: «Завтра, завтра»…

Первое, что я увидела утром, было небо – высокое и прозрачное. Горыныч сидел рядом, неторопливо разворачивая завтрак. Достал из сумки затерявшуюся на дне конфету в зеленом фантике и положил на расстеленное полотенце, ближе ко мне.

– Выспалась? – спросил.

Я кивнула и осторожно уточнила:

– А что?

– Да так, – он нахмурился. – Шумело что-то в лесу. Змеи почуяли, как будто прямо здесь, под землей.

На всякий случай я пожала плечами. Горыныч щурился, словно от яркого солнца, хотя мягкие утренние лучи едва пробивались под густую листву. И не смотрел в глаза.

Конфета одиноко лежала на усыпанном крошками полотенце. Я подняла ее. Зашелестел радостно блестящий фантик, запахло шоколадом.

– Давай пополам?

– Давай, – согласился Арис и подставил ладонь.

Но раньше, чем я успела располовинить конфету, на ладонь Горыныча упал кленовый лист. Ярко-желтый. И мы с Арисом одновременно подняли головы.

Крона приютившего нас старого клена была вызолочена на треть.

– Что это? Ранняя осень?

– Вряд ли. Вчера этого не было, – Горыныч подошел к дереву, тронул кору.

Наше, – сказали тени.

Арис звал Буся, после – хозяина леса. Никто не откликнулся. А я поняла, что очень скоро в лесу будет еще одно мертвое дерево.

К дороге возвращались торопливо, глядя по сторонам, отмечая золотые пятна в зеленых кронах. За поворотом вновь открылся вид на долину, где вчера была аномалия: кусочек нашего мира исчез, но вместо сочно-зеленого луга желтел сухостой, грязно-рыжие сады казались безжизненными, и только речка змеилась по долине, отражая небо.

Среди желто-серой травы поблескивали под солнцем несколько черных валунов – словно огромные осколки каменного угля. Спустившись с холма, мы с Арисом подошли ближе – рассмотреть. Под землей торжествующе бурлило и шипело. Моя б воля – бежали бы отсюда сломя голову. Но Горыныч не слышал голоса черноты, а потому смело шел по мертвой траве прямо к этим странным камням.

Не дошел – остановился в нескольких шагах, развернулся и, взяв меня за руку, потащил прочь.

– Это тоже аномалия, – проговорил он. – Только из какого-то другого мира.

Чернота покружила у камней, а потом вновь поползла следом за нами, настойчиво подгоняя:

Пустошь, скорее!

Речку перешли по шаткому мостику.

Чужое, чужое…

Доски подо мной скрипели, колени подгибались. Вцепившись в поручень, я смотрела в отражение неба, и под легкой рябью мне почудилось что-то страшное, злое…

Чужое, чужое…

Нога соскочила с узкой доски, но Арис подхватил меня, не дав упасть в воду. Взял под локоть и помог дойти до берега.

– Голова закружилась, – я пожала плечами, стараясь выглядеть как можно беззаботней: – Наверное, от жары.

И оглянулась на реку.

Чужое, – сказали тени.

Вода ярко блестела под солнцем, но в ее негромком шепоте мерещилась угроза.

Встречалось все больше желтых деревьев, и все меньше живых, зеленых. Словно вправду осень. Только пахло не осенью, а выгретой пылью, да тишь стояла такая, что, казалось, каждый шаг и хруст сломавшегося под ногой сучка слышно на всю округу. На глаза попалась дикая яблоня – плоды потемнели, сморщились и чернели, словно угольки, среди бурых листьев.

Наше, – радовались тени.

Дорога выгибалась и уходила от леса – в поля. Мы остановились перекусить в тени. Ели молча, глядя на подернутый дымкой горизонт, а после Горыныч поскладывал в сумку пожитки, стряхнул крошки с полотенца, а я вновь закинула за спину рюкзак, сегодня казавшийся тяжелым, и мы пошли дальше – через сохнущее поле, под жарким июльским солнцем. Ветер то и дело бросал в лицо колючую труху, от которой хотелось кашлять. А потом впереди показались повозки.

– Еще одна аномалия где-то? – предположила я, решив, что крестьян снова стражи прогнали из деревни.

Арис пожал плечами и, обогнав меня, пошел впереди. Здесь, посреди поля, спрятаться от нежелательной встречи было негде.

Колдунью во мне узнали сразу: мало что стриженая, так еще и рюкзак под тряпьем спрятать не потрудилась. Сперва крестьяне просто оглядывались на двух сошедших с обочины путников, потом одна повозка остановилась, другая… Несколько мужиков на землю спрыгнули, пошли к нам. И замерли, увидев вьющихся в траве змей.

– Боишься, колдун? – невысокий бородач сжал кулаки в бессильной злобе. – Правильно боишься. Если б не эти гады, мы бы вас тут и порешили. И тебя, и ведьму эту. Полили бы землю вашей кровью бесовской.

– Идите своей дорогой, – отозвался Арис.

Заволновались женщины, пряча детей, мужей подгоняя:

– Едем! Едем! Давай, трогай!

Те шестеро, что стояли перед нами, все еще сомневались. Потом один другого по плечу хлопнул:

– Идем. Ну их.

Нехотя они поплелись к повозкам, только бородач обернулся напоследок:

– Будете деревню проходить – загляните, полюбуйтесь, как славно мы украсили ворота перед кузницей!

Покинутый поселок с двух сторон обнимал дорогу: несколько улочек с когда-то пышными и богатыми садами – тихие, пустые. Желто-бурые листья срываются с ветвей, и ветер гонит их над дорогой вместе с пылью. Стражей не видно, значит, это не они людей с насиженного места согнали. Сами, видно, ушли, испугавшись засухи и неурожая.

Кузницу мы не искали – Арис знал, куда идти: свернул в боковую улицу, прошел весь поселок до околицы и остановился.

Добротный, широкий дом стоял на отшибе. Над разоренным, замусоренным подворьем возвышались резные ворота. Они были распахнуты, и под высокой перекладиной из тесаных столбов неподвижно висели три тела в пестрой одежде. Издали казалось – чучела. А еще… виделось, будто одежда порвана и в крови.

Арис пошел было к ним, но остановился, прислушался и потянул меня в сторону ближайшего дома. Сбив замок, мы забрались внутрь, в покинутое жилище, где еще не выветрились запахи сваренной на завтрак еды, и смотрели через небольшое окошко, как приближается от горизонта облако пыли, как в желто-буром мареве все отчетливей видны силуэты всадников. Арис вынул до того спеленатый, спрятанный от чужих глаз Максимов меч, но настороженность в его взгляде мелькнула – и пропала. Горыныч вновь замотал оружие в серую тряпку и кивнул мне – идем, мол.

Спрашивать, что случилось, я не стала: плечистый и бородатый всадник, скачущий во главе небольшого отряда, оказался никем иным, как отцом Леона, воеводой раславским.

Встреча была немногословной и не сказать чтобы радостной. Всадники окружили нас, Алексей Леопольдович спешился первым. С Арисом поздоровались коротко, руки друг другу пожали.

– Нашли, что искали? – без обиняков спросил воевода.

– Нет, – ответил Арис, и отец Леона заметно помрачнел – надеялся, видно. – Лошадей дашь?

– Одну. Пойдет?

– Пойдет.

– Спешишь?

– Да.

– Может, – воевода прищурился, внимательно глядя в лицо собеседника, – задумал что?

Горыныч лишь пожал плечами.

– Что ж, – Алексей Леопольдович несильно хлопнул его по плечу. – Делай как знаешь.

– У меня еще просьба, – Арис обернулся в сторону разгромленной кузницы. – Помогите мне костер сложить. Местные самосуд учинили. Нехорошо оставлять.

– А разве это по вашим обычаям – костер? – удивился воевода.

– Нет, но… Пусть так будет.

Костер сложили быстро – было из чего. Уложили нарядное покрывало, в доме найденное, сверху – тела. Подожгли. Я стояла вместе со всеми и смотрела в землю. Слышала, как воевода обратился к Арису:

– Знал их?

– Да.

– Колдуны?

– Он – здешний, кузнец, она – колдунья. Мальчишка – приемыш. За сына им был.

Горело быстро. Кто-то остался рядом, присмотреть, чтобы пламя на сухую траву не перекинулось, а мы отошли в сторону. Люди воеводы расположились во дворе одного из домов – подкрепиться перед тем, как дальше ехать. Пустили по кругу флягу с вином – помянуть. Арис, как всегда, не притронулся.

– Леон где? – спросил.

– В лагере.

– Далеко туда?

– К утру, может, и доедете, если всю ночь в седле… Здесь не оставайтесь. Нечисть, говорят, бродит. И разбойники вперемешку с иштранскими наемниками – поживу ищут… Обозы видел? Да, испугались люди, на колдунов ополчились. Почти со всех окрестных сел крестьяне выехали, к столице тянутся. Думают, князь им поможет, – воевода хмыкнул. – Только мнится мне, у князя да бояр своих дел хватает… Прогонят взашей! А то еще отправят мужиков с вилами да косами к Дикому Полю, стражам помогать. Говорят, кольцо там совсем ослабло, едва-едва границу сдерживают.

– Всю ночь – вряд ли, – невпопад ответил Горыныч задумчиво. – Ты сам-то куда?

– Да видели тут иштру недавно…

– Я слышал вчера их дудку.

– Ну, тогда найдем.

Солнце клонилось к горизонту. Спросив дорогу и попрощавшись с воеводой и его спутниками, Арис запрыгнул на лошадь, подождал, пока я сяду позади него, ухвачусь крепко.

– Удачи вам, – сказал воевода напоследок.

Арис кивнул и стукнул пятками в крутые лошадиные бока.

Темнело быстро. Еще один обоз нам встретился по дороге, но крестьяне попросту не успели нас рассмотреть. Подпрыгивая на лошадином крупе, я то и дело жмурилась, прижимаясь к Горынычевой спине. Пальцы вцепились в мужскую рубашку так крепко, что их сводило, и я тихонько проклинала и лошадь, и спешку, которая заставляла променять лишний день в пути на несколько часов этой жуткой тряски. И все же, когда Арис резко натянул поводья, едва не разжала руки от неожиданности.

Мрачное фиолетовое небо с робкими огоньками звезд казалось низким, едва не давило на плечи. Дорога – облако пыли за спиной и серая лента, убегающая во мглу. Пахнущий соломой луг, несколько деревьев – не видно в полутьме, зеленых или уже пожелтевших. От небольшого пруда туман поднимался, расползаясь над землей, и в этом синеватом мареве, по кочкам, сквозь сухотравье, двигались фигуры. Бесшумно, словно плыли над землей. Высокие и стройные, кряжистые и приземистые, низенькие и горбатые, мелкие и тонкие… Длинноволосая дева в платье, словно сшитом из листьев, обернулась к нам, и мне показалось, будто вижу перед собой Осинку – ту самую мавку, которая носит теперь мои сережки и браслетик.

Арис отцепил мои пальцы от своей рубашки.

– Посиди тут, – и, спрыгнув на землю, пошел через луг.

Мавка, похожая на Осинку, остановилась. Рядом с ней, опираясь на сучковатую клюку, встал бородатый дедок-лесовик. Другие оборачивались, смотрели на человека, и, равнодушно отвернувшись, шли дальше. С испуганным писком прошмыгнули мимо Арисовых ног бузинята, покатились темными шерстяными клубочками. Один задержался, остановился, подняв ушки, но тут же снова юркнул в траву и поспешил следом за товарищами.

– Вечер добрый, – проговорил Арис.

– Добрый, говоришь? – проскрипел лесовик.

– Да уж, – Горыныч хмыкнул. – И сам вижу, что ошибся… Что случилось? Почему вы уходите?

Чужое, чужое, – зашептало жалобно за моей спиной, и я оглянулась, не сразу сообразив, что это снова тени заговорили. – Чужое. Идем. Скорей…

– Нам больше негде жить, змеиный брат. Земля умирает. Стражей все меньше, и защитить ее некому… Люди тоже уходят.

– А люди могли помочь, – мавка вздохнула и добавила: – Раньше. Много раньше. И чужаки из иномирья могли… Только никто не захотел.

– Ладно тебе, Грушенька, – лесовик по-отцовски ласково тронул ее руку. – Люди не помогли нам. А мы не помогли им. Многое стоило решить раньше, да теперь поздно говорить об этом, и сожалеть поздно.

Чужое! Идем, идем! – взмолились тени. Мавка подняла голову и посмотрела мне в глаза, ее красивое лицо исказило отвращение. Даже Арис заметил, обернулся быстро через плечо, проверяя, все ли со мной в порядке.

– Уходите в Заповедный лес? – спросил он.

– Будем защищать его до последнего, только не берусь сказать, долго ли выдержим, – старик тяжело оперся о посох, сжал навершие крючковатыми пальцами. – Так что если знаешь, змеиный брат, какую лазейку, если хитрость человеческая в силах придумать, как отвести беду – будь добр, не мешкай.

Послышался невеселый смешок.

– Я-то у вас спросить думал, – признался Арис.

– Не в добрый час ты пришел за советом…

Туман сгущался, и теперь, куда ни глянь – лишь фиолетовое марево вверху да по сторонам, только небольшой клаптик травы сухой и дороги. И фигуры, бесшумно идущие мимо, выплывающие из мглы, чтобы снова в ней раствориться. Скоро на этом отгороженном туманом пятачке осталась лишь я – верхом на одолженной лошади, Горыныч да лесовик с мавкой. И недовольно ворочающаяся под кочками чернота.

– Одно я тебе скажу, змеиный брат: опасность рядом. Теперь она всегда рядом с тобой… Нет-нет, змеиный брат, я знаю, ты ждешь беды. Но не той, и не оттуда.

– Снова намеками? – Арис недовольно повел плечами. – Сказал бы уже прямо.

Лесовик печально улыбнулся и покачал головой:

– Нет. Не время еще.

Горыныч отвернулся, провожая взглядом исчезающих в тумане мавок и кикимор.

– Не время, говоришь?.. Что ж, я зря спросил. Мне не на что выменять твои ответы.

– И правильно. Я больше не торгуюсь, змеиный брат, – старик кивнул косматой головой. – Прощай. Может, свидимся.

И, взяв за тонкую ручку золотоглазую Грушу, пошел, переваливаясь, следом за остальными. Туман поглотил их силуэты и сомкнулся плотной стеной. Арис вернулся, посмотрел на меня и, взяв под уздцы лошадь, молча пошел по дороге.

Роща выплыла из тумана гребнем серых стволов. Из зарослей не доносилось ни звука. Кругом вообще было как-то уж слишком тихо, лишь изредка слабо вздыхал ветерок, и тогда сухая листва на деревьях отвечала громким шелестом. Горыныч то и дело поглядывал в тень под ветвями, потом обернулся ко мне:

– Если устала, можно здесь переночевать.

Все еще сидя на одолженной лошадке, я помотала головой. Согласна была идти пешком, ехать верхом – только бы не туда, в непроглядную мглу погибающей рощи. Арис отвернулся и пошел дальше, держа под уздцы лошадь. А я вдруг поняла, что на самом деле отдых был нужен ему, и теперь корила себя за поспешный отказ.

Противный воющий звук, далеко разнесшийся во влажном воздухе, заставил Горыныча остановиться. Пока Арис вглядывался в туман и прислушивался, я вспомнила, что слышала похожий звук вчера. Но в этих краях почти не осталось людей. Или иностранные наемники мародерствуют в опустевших селениях?

– Иштранская дудка? – спросила я.

И тут же новый звук, словно петарду взорвали. А может, выстрел? Один, второй, третий… Снова тишина.

– Слазь, – негромко сказал Арис. – Не стоит оставаться на дороге.

В рощу мы зашли недалеко, до первой окруженной кустарником полянки – чтобы не попасться на глаза случайным путникам. Горыныч привязал лошадь и сел подле меня, опустив голову, закрыв ладонями лицо. Спрашивать, что случилось, не было надобности: наверное, тех, кого мы сегодня проводили в последний путь, Арис знал гораздо лучше, чем можно было подумать. Обняв колени, я смотрела в туманные тени. С каждой минутой мне все больше казалось, что тени шевелятся, а потом в них появились силуэты – вроде бы человеческие, но какие-то неправильные, изменчивые. Они перетекали от дерева к дереву, меняя форму – то руки вытянутся, доставая до земли, то голова станет длинной, словно огромный кабачок. Хотелось зажмуриться, но казалось, они ждут только этого, чтобы оказаться рядом, совсем-совсем близко…

Я тряхнула головой, но видения не исчезли и продолжали свой медленный, невероятный танец в сером тумане.

Что же это? Неужели призраки мертвого города вышли следом за мной из Иванцово? И теперь, выпущенные на волю, будут ходить по земле?

А может, я просто схожу с ума?..

Твари Пустоши в присутствии Ариса затаились, но, в ответ на мысленный вопрос, тихо вздохнули:

Чужое…

Чужое?

Я пододвинулась к Горынычу, позвала шепотом:

– Арис!

Он поднял голову, огляделся. И обнял, ободряюще сжав мне плечо.

– Не бойся. Они ничего не сделают.

От этих слов стало немного спокойней, но я прижалась к Горынычу, ища защиты: он-то видел то же самое, но не боялся. Значит, знал, как с ними справиться.

– Что это?

– Просто тени. Тех, кто был здесь когда-то…

Нечеткие силуэты, изменяясь и перетекая, двигались у края полянки, к счастью, не подбираясь ближе.

– Значит, и наши тени здесь останутся?

– Нет. Это тени тех, кто здесь погиб, – и, в ответ на мой ошеломленный взгляд, добавил: – Закрой глаза.

Я послушалась.

Сразу стало легче. Не маячили перед глазами уродливые тени неизвестных мертвецов – разбойников или несчастных путников, навсегда оставшихся в этой роще. Хотелось положить голову Арису на плечо, но я постеснялась – уткнулась лицом в колени.

– Ну вот, – одобрил Горыныч. – Можешь поспать.

– Издеваешься?

– Нет.

– А ты?.. Будешь спать?

– Нет.

– Из-за них?

– Из-за них тоже – если мы оба заснем, они до нас, пожалуй, доберутся.

Ну вот, а я только-только поверила, что эти тени-призраки действительно не опасны!

– Почему они здесь? Тут… что-то случилось, в этой роще? Что-то плохое?

– Они в любом лесу есть. Раньше лешие за ними смотрели, а теперь здесь нет леших, – он усмехнулся. – Почти.

– А, может, скажешь им уйти?

– Вряд ли они послушаются… Ты, правда, спи лучше. Я постерегу.

Утро долго-долго не наступало. Я устала сидеть и потихоньку сползла на бок, свернувшись калачиком. Пару раз открывала глаза и тут же снова зажмуривалась. Успевала заметить, что Арис, сидящий рядом, смотрит на этот потусторонний хоровод так, словно уродливые тени – лишь часть лесного пейзажа, пусть и не очень привлекательная. Видно, думал о другом, о чем-то более неприятном, чем лесные призраки.

Лишь только небо едва заметно посветлело, тени-призраки исчезли. Мы с Горынычем умылись водой из фляг и, отвязав лошадку, которая выглядела напуганной и уж никак не отдохнувшей, решили вернуться к дороге.

Когда в просветах между деревьями показался широкий луг, лошадь остановилась, зафыркала, замотала головой, не обращая внимания, что царапается о ветки.

– Тише, тише, – Арис гладил ее по морде, пытаясь успокоить, потом закрыл ей ладонями глаза. – Тише, ну чего ты?

Лошадь неожиданно сильно дернулась в сторону, стукнувшись о ствол. На бархатистых губах выступила пена. «Неужели это из-за призраков?» – подумала я, в ужасе отступая от взбесившегося животного, и в тот же миг страх накатил волной. Чужой страх. Черные твари Пустоши, черные тени, сопровождавшие меня уже несколько дней, сжались, скукожились, затаились, словно и нет их. Это было так странно, что я попыталась потянуться к ним, позвать, но зов остался без ответа.

Лошадь прыгала и брыкалась, а когда Горыныч сорвал с нее уздечку – с терском кинулась в заросли. Звук ломаемых веток и шорох листвы скоро стих. Мы с Арисом переглянулись.

– Что с ней? – шепотом спросила я.

– Может, нечисть какая-то ночью попортила…

Стук копыт заставил нас обернуться к дороге. Несколько всадников проскакали мимо – кони несли во весь опор, не обращая внимания на крики и ругательства. Сидевшие в седлах мужчины выглядели странно: в серых рубахах и кожаных безрукавках с бляхами, с заплетенными в тонкие косички волосами.

– Иштранцы? – догадалась я. – Это они стреляли ночью?

– Вряд ли. Наверное, кто-то из колдунов.

– А если…

Арис шикнул на меня, призывая помолчать. Было тихо, солнце еще не встало. Туман рассеялся, но в сумерках силуэты казались нечеткими, размытыми. И вот где-то на дороге, за серыми полосами стволов, появилось бледное пятно. Оно двигалось – не быстро, не медленно, постепенно приближаясь. Сперва виделось, будто идет кто-то, но для человека силуэт был высоковат, да и двигался как-то несуразно, переваливаясь и подпрыгивая. Ветер, легким шорохом отзывавшийся в листьях, замер, и стали слышны тяжелые, шлепающие шаги: раз-два, раз-два… Неизвестный подходил ближе, и вскоре стало видно, что по дороге идет, сутулясь, одетый в лохмотья бородатый мужик. А на плечах у него сидит женщина: старая или нет – не разберешь. Волосы седые прыгают в такт тяжелым шагам. Высоко торчат из-под серого, ободранного подола острые колени, одна рука – тонкая, костлявая – держит за волосы мужика, словно за уздечку, пальцы другой сжимают угол широкого платка, когда-то белого, но теперь безнадежно испачканного. Раз-два, топ-шлеп: мужик идет, переваливаясь с ноги на ногу, и при каждом шаге капают с платка на землю тяжелые капли. В сумерках они кажутся черными, но обоняния касается соленый запах, и я понимаю вдруг, чего испугалась наша лошадь, и чем на самом деле щедро вымочен платок. Понимаю – и не могу сдержать крика. Из горла вырывается лишь едва слышный писк, а ладонь Горыныча закрывает мне рот. Но – поздно… Бородач с тяжелой ношей останавливается, и та, что сидит у него на плечах, водит длинным носом, словно принюхиваясь, поворачивает голову… И Арис прячет меня от ее взгляда, прижимая лицом к своему плечу.

Кричу. Беззвучно. В ушах свистит и воет, словно мы не в летнем лесу, а в самом сердце злой зимней вьюги. Чужой взгляд режет спину тонкими лезвиями и, кажется, вот-вот доберется до самого сердца…

Свист смолкает в миг. Теперь слышны только шаги: топ-топ, шлеп-шлеп. Удаляются, стихают. А рядом, у моей щеки, все громче: тук-тук, тук-тук… Мое сердце отзывается испуганными, тяжелыми ударами, ноги подгибаются, словно ватные. Арис пятится и, упершись спиной в дерево, шумно выдыхает, словно все это время и вовсе не дышал. Держит меня едва-едва, так, что приходится схватиться за его плечи, чтобы не упасть.

Мы стоим, почти не двигаясь, и проходит немало времени, прежде чем я решаюсь поднять голову и посмотреть – нет, не назад, на дорогу – на Ариса.

Он кивает и не сразу отвечает на безмолвный вопрос:

– Все. Ушли.

И только тогда несмело оборачиваюсь через плечо – на дорогу, виднеющуюся сквозь заросли. И испуганно ахаю, увидев кровь на рукаве. Дотянулись таки, поранили?

Арис успокаивающе касается моей руки, и я понимаю, что кровь – не моя: черный рисунок, знак земли на его запястье словно изрезан лезвием – каждая линия наведена глубокой царапиной. Одинокие капельки крови стекают по коже и прячутся под закатанным рукавом.

– Сейчас, сейчас, подожди, – я суетилась с застежками рюкзака, а потом долго рылась, пытаясь найти замотанную в кульки аптечку. – Сейчас…

Ветер ожил, но по-прежнему лишь шорох в ветвях – и никакого другого звука. Арис тяжело сел на землю – почти упал. Чтобы не пачкать рубашку – опустил руку, и кровь стекала по пальцам.

– Ладно тебе… Всего-то царапины.

– Всего-то! Вон крови сколько… Подожди, сейчас перевяжу… Или спиртом… надо?

Что-то еще тараторила без остановки, потому что стоило замолчать хоть на несколько секунд – начинал дрожать подбородок, и слышно было, как стучат зубы. Руки тоже тряслись, да так сильно, что я далеко не сразу смогла приложить широкий бинт к порезам на Арисовом запястье. Горыныч поймал мою ладонь, легонько сжал:

– Они ушли. Успокойся.

– Что это было?

– Точно не скажу. Люди разное рассказывают, да и много нечисти, охочей на чужом горбу ездить.

– Ты с таким уже встречался?

Он покачал головой.

– Что же эти лешие – сами ушли, а гадость всякую нам оставили? – ворчала я, обматывая бинтом запястье Ариса. Ясно было, что ни лесных призраков, ни это нечто, прошлепавшее по дороге, в Заповедный лес бы не пустили, потому что рядом с этим мавок да русалок и нечистью назвать совестно. – В нашем мире, конечно, нет ни леших, ни водяных, но зато и такая вот гадость не водится…

– А может, – Арис потрогал аккуратный узелок на повязке, – вы ее просто не видите?

«Вы» резануло слух. Я глянула с укоризной на своего спутника – он не заметил. Попытался встать – не получилось. Тогда уцепился за шершавую кору ближайшего дерева, силясь поднять себя на ноги – и снова упал.

– Передохнем еще немного, – сказал и улыбнулся через силу: – Ничего. Могло быть и хуже…

И вдруг резко дернул меня за руку, да так, что я упала, больно ударившись подбородком о его плечо – аж зубы клацнули.

– Уйди, – Арис поднял меч, что-то шурхнуло над головой, и я оглянулась.

Свесившись с ветвей, словно мартышка, сверху на нас смотрело костлявое существо в драных обносках. Патлы грязных волос цвета прелой соломы наполовину скрывали вытянутое лицо с вдавленной полоской рта и блеклым, с красными прожилками, глазом, который, казалось, был расположен прямо на переносице.

– Уйди, – повторил Горыныч.

Существо покачивалось на ветке, не желая уходить без добычи, но и опасаясь нападать. Потом замерло, прислушиваясь к чему-то, и в тот же миг над лесом прокатился звук выстрела. То ли он и испугал нечисть, то ли неизвестное существо решило, что там, где стреляют, ему скорее найдется, пожива – оно качнулось, запрыгнуло на ветки повыше и пропало. Я лишь заметила, как вздрогнули ветви соседнего дерева, потом – дальше…

Хотелось кричать. Но – нельзя, мало ли кто бродит лесом. Пришлось закрыть себе рот ладонью. Прижавшись к Арису, я пыталась передать ему хоть немного сил, но то ли от страха, то ли еще почему-то – не получалось.

Что же делать, что?..

Осинкины листики! У нас же есть целебные листочки с подола мавки!

– Нет времени, – ответил Арис на мое предложение и протянул Максимов меч, рукоятью вперед. – Охранный круг проведи. Для себя.

Я растерянно взялась за рукоять.

– А ты?

– Делай. Скорее.

Чертить борозды среди густой сети древесных корней оказалось нелегко… Едва замкнув линию, я хотела отдать Арису меч, но он покачал головой.

– Из круга не выходи.

И, повернувшись к умирающему дереву, приложил к шершавому стволу раскрытые ладони.

В тот же миг словно тень легла на его лицо и руки, нарисовав продольные узоры, так похожие на рисунок древесной коры. С оглушительным треском раскололся надвое ствол дерева, посыпались щепки и труха. Горыныч повернулся, подполз к соседнему дереву. Золотом блеснули из-под ресниц прищуренные глаза, и мне показалось вдруг, что нет больше Ариса – лишь причудливая коряга, на которую ради глупой шутки нацепили человеческую одежду… Я зажмурилась, закрыла руками лицо… Снова громкий треск. Рядом, хлестнув меня по плечу, упала ветка. Сухой листок залетел за воротник и щекотал кожу… Опять загудело, затрещало, раскалываясь, дерево, и эхом ответил новый выстрел, а потом – иштранская дудка, противный звук на одной ноте, будто бы совсем близко.

– Женя, – позвал Арис.

Он стоял у дерева, цепляясь за изувеченный ствол. Волосы обсыпаны древесной трухой, повязка на запястье набухла от крови. Но – это все-таки был именно Арис, а не померещившееся мне лесное чудище.

– Напугал? – он устало улыбнулся, сделал несколько шагов, словно проверяя, твердо ли стоит на ногах, и протянул мне руку.

Мы не шли – бежали, и совсем не в ту сторону, куда нам было нужно. Дорога, указанная воеводой, вела на восток, но именно оттуда раздавались выстрелы, и где-то там, наверное, встретились с вооруженными колдунами иностранные наемники, разбойничавшие на чужой земле.

Нет, нельзя, нельзя… – черные твари, на время затаившиеся, теперь шипели и хватали меня за ноги.

Стой. Не туда.

Их невидимые щупальца цепко обвивали лодыжки, я постоянно спотыкалась, и уже не раз упала бы, если бы Арис не тянул меня вперед, крепко ухватив за руку.

Нельзя. Нельзя…

– Что с тобой? – Арис с тревогой заглянул мне в лицо. Пропитанный кровью бинт – лакомый кусочек для здешней нечисти – давно соскользнул с его руки и остался лежать среди опавшей сухой листвы.

– Не знаю… Не могу бежать.

Горыныч молча присел рядом, подставляя спину. Обняв его и руками, и ногами, жмурясь, пряча глаза и от норовящих хлестнуть по лицу веток, я пыталась уговорить тех, кто незримо следовал за мной.

Нет, – сердились тени. – Не туда, не туда…

Горло сдавило, словно кто-то пытался меня задушить. Боль иглами колола виски. Я знала, что нам нельзя останавливаться, и, пытаясь не закричать, впивалась зубами в собственное предплечье… Но боль неожиданно отпустила. Арис остановился.

Перед нами, в узорной тени ветвей, стояли две огромные черные туши. Приплюснутые головы угрожающе наклонены, раздвоенные языки то и дело выныривают из пастей, усаженных треугольными зубами.

Назад.

Я вздрогнула. Черная ящерица оскалились в ответ. Потянулась вперед, и ее морда оказалась прямо напротив лица Горыныча.

Договорились. Назад.

Арис отступил на несколько шагов, чудища шагнули за ним. Шипастый хвост одного из них с треском врезался в ломкий кустарник.

Не пропустят…

Горыныч даже не стал доставать оружия. Придерживая меня, чтобы не свалилась с его спины, сперва пятился, потом повернул к дороге. Ссадил меня на землю, подтолкнул, чтобы шла вперед, а сам держался позади. Ящерицы брели за нами – нападать они явно не собирались. Одна из них рыкнула нетерпеливо, выгнав нас на дорогу, и вышла следом. Тяжелый хвост, волочась по земле, поднимал пыль.

– Куда? – тихо спросил Арис.

Я мысленно повторила его вопрос. Черное чудище мотнуло головой.

Иди!

И двинулось прямо на нас. Поначалу мы отступали, потом, подчиняясь воле черной твари, пошли по дороге.

Слева – густые заросли, справа – широкий луг. Облака плотно затянули небо, но изредка лучи солнца прорываются сквозь их серую пелену, и тогда видно, как в сухой траве поблескивают гладкими боками черные камни – и большие валуны, и мелкая крошка. Горыныч то и дело оглядывается на ящериц, но те не торопятся следом, лишь рычат, стоит нам приблизиться к зарослям. О чем сейчас думает Арис? Догадывается ли о моем договоре с этими чудищами? Украдкой поглядываю на своего спутника… Вряд ли. Он не понимает, чего хотят от нас эти твари, и… нет, не боится. Но готов к любому повороту событий. Теперь его меньше всего беспокоят ящерицы, что держатся в отдалении. Куда больше – люди, с которыми мы наверняка встретимся. Пальцы правой руки крепко сжимают рукоять Максимова меча.

– Ты как? – спрашивает. – Получше?

Киваю. Хорошо, что сейчас не надо ничего объяснять.

Снова оборачивается.

Ящериц на дороге нет, но нам обоим понятно, что стоит развернуться и пойти в другую сторону – чудища появятся вновь.

Выстрелов больше не слышно. Но крики – одинокие, отчаянные – раздаются все ближе. Дорога огибает рощу, разветвляется, уходит направо ухабистая колейка. Видно прильнувшие к обочине домики – окраина небольшого селения, в луг вклиниваются отгороженные – где плетнем, а где колышками – лоскуты огородов с посохшей ботвой. Людей в деревне нет, но у домов, в чахлых садах и огородах, словно волны поднявшейся пыли, двигаются серые тени: вьются змеями, обнимают деревья, ползут по бревенчатым стенам и растопыренными ладонями цепляются за резные коньки крыш.

Останавливаюсь, хватаю Ариса за руку, неудачно задев порезы на запястье.

– Там что-то случилось, – негромко отвечает он моим невысказанным мыслям. – Вот откуда нечисть…

Тени ползут по земле, и кажутся издали очень похожими на призраки мертвого города, куда мне пришлось идти одной, связанной с внешним миром лишь нитью Всемилова клубка. Но Горыныч их тоже видит, значит, не мерещится.

– Не надо туда…

В зарослях трещит – все ближе. Арис смотрит вверх, на затянутое тучами небо – видно, зовет Огненного на помощь…

Из-за рощи выезжает отряд. Почти все всадники – иштранцы, их нетрудно узнать по длинным косам в пестрых лентах. Мы бросаемся к деревьям, пытаясь спрятаться, но в этот миг навстречу нам из кустарника выбегают люди. Колдуны – ясно по одежде. Женщины с детьми и мужчины. У некоторых – охотничьи ружья. Но, видно, все патроны выстреляны, а перезарядить то ли нечем, то ли некогда. Один несет на спине девушку – ее руки безвольно свисают, лица не видно за спутанными ярко-рыжими прядями, и светлая футболка мужчины перепачкана ее кровью.

Они, кажется, не замечают нас. Нервно оглядываются, пытаясь понять, куда бежать и где спрятаться. Видят приближающийся отряд. Кто-то бросается заряжать ружья… Детвора и женщины, сбившись кучкой, стоят у обочины, и во взглядах многих людей я вижу отражение тех же мыслей, которые навязчиво преследовали нас с Алиной не один месяц в чужом мире: «Проснуться бы, проснуться…»

Невозможно сейчас спрятаться, сбежать, оставив их одних. Да и куда? Иштранская дудка воет в роще, и мгновение спустя выскакивают из зарослей – молодые и не очень, в украшенной бляхами одежде, с заплетенными в косы волосами… Тускло блестят в скупых лучах солнца кривые сабли, и разрезают тишину крики азарта и торжества. Два раза успевают выстрелить колдуны. Горыныч, отбросив меня назад, влетает в гущу схватки.

– Бегите! – слышу я его голос.

Всадники приближаются, скоро будут здесь, и тогда никто не спасется…

– Бегите! – хватаю за руку одну из женщин. – Скорее, бегите в лес.

Она не понимает. Смотрит огромными от ужаса глазами на дерущихся мужчин, прижимая к себе мальчишку-подростка, накрыв ладонями его голову, словно сможет защитить.

– Бегите, скорее!..

Алые брызги обжигают щеку. Женщина кричит. Молодой мужчина падает на землю – темная полоса пересекает его грудь, а руки сжимают уже бесполезное ружье. Арис пытается прорваться к нам, но двое иштранцев заступают ему дорогу, а третий шагает ко мне. На молодом лице – кровожадная улыбка, в глазах – азарт. Тонкие косички, перевитые пестрыми лентами, взлетают от движения и торчат вокруг лица, словно паучьи лапы. Он говорит что-то, смеется, поднимает саблю…

В ушах гудит, звуки смешиваются. Отчаянный крик: «Беги!» и полный ужаса то ли вой, то ли плач за спиной… Клинок ловит солнечный луч, и тени вздыхают под моими ногами:

Наша…

Черная туша поднимается, вырастая из-под земли. Иштранская сабля вязнет в ее боку. Ящерица шагает вперед. Сдавленный крик, хруст…

Взмах хвоста – и снова крики. Иштранцы отступают, потом бегут… Ящерица прыгает, подминая под себя широкоплечего вояку с седыми косами, довольно облизывается, оглядываясь на меня. Еще две черные туши поднимаются у обочин, встречая отряд всадников. В чудищ летят стрелы, проходя сквозь бока, не причиняя вреда… Ящерица прыгает снова, опрокидывая лошадь. Ржание несчастного животного заставляет меня очнуться. Вздрагиваю, оборачиваюсь. Взгляд падает на распростертое тело молодого охотника…

Арис.

Где Арис?

Страшно поднять голову, оглядеться. Трясутся руки и хочется кричать.

А вдруг он тоже… Нет, только не это, только…

Кто-то подходит. Я вижу огромные растоптанные ботинки, перепачканные в пыли и крови. И медленно-медленно, опасаясь понять, что ошиблась, поднимаю голову.

Арис тяжело дышит. Ладонью закрывает рану на плече. Смотрит на меня, словно также боясь поверить… И прижимает мою голову к своей груди.

Три мертвых тела на дороге. Чьи-то мужья, сыновья или братья… Женщины бросаются к ним, оставив плачущих, насмерть перепуганных детей, а я, вцепившись в рубашку Горыныча, ощущаю невероятную, чудовищную радость от того, что мы, мы двое – живы. Все-таки живы…

Всадники, потеряв нескольких своих товарищей, разворачивают лошадей. Чудища их не догоняют – скрываются под ветвями придорожных деревьев, растворяясь в тенях. Отряд скачет через поле, мимо занятого нечистью поселения, а навстречу ему из виднеющегося у горизонта леса выезжает другой отряд. Звук рожка кажется знакомым. Горыныч хмыкает и сосредоточенно щурится. Змей здесь мало, но я уверена, что внезапный беспорядок во вражеском отряде вызван именно ими. Лошади испуганно ржут, становясь на дыбы. Иштранские наемники успокаивают их, но уже поздно. Раславцы налетают на чужаков, слышится боевой клич, и я отворачиваюсь… Все и так ясно. Взгляд ползет по кровавым пятнам на Горынычевой рубашке, по линии широкого ворота, и останавливается на том месте, где сходятся ключицы. Чуть выше – бьется голубая жилка в такт ударам сердца… Крики и причитания совсем рядом едва не оглушают, но у меня не получается сочувствовать чужому горю. Сердце сжимается от страха при мысли о том, что могло случиться – и не случилось.

«Спасибо», – мысленно благодарю я тех, кто сегодня спас нам жизни.

И слышу в ответ:

Помни. Пустошь.

– Ставь горелку.

Эти слова привели меня в чувство. Я поглядела Арису в лицо, соображая, что он имеет в виду.

– Их еще можно спасти, – он кивнул на мужчин, лежащих в дорожной пыли. И, видя, что я ничего не поняла, добавил: – Осинкины листики.

Осинкины листики! Точно, как же я не подумала об этом раньше! Проклятая эгоистка, даже не посмотрела, не нужна ли кому моя помощь!

Подбежала к брошенному рюкзаку, поставила горелку, на нее – кружку, на две трети наполненную водой из фляги. Горыныч подошел к раненым, что-то сказал склонившимся над ними женщинам. Одна из них достала из мужниной сумки такую же горелку и принялась дрожащими руками повторять мои действия. А Арис, выпрямившись, прижав левую ладонь к ране на плече, смотрел навстречу подъезжавшим людям.

– Это не враги, – успокоил он колдунов.

Вода в кружке грелась. Только бы быстрее закипела – вдруг раненые не доживут? Я поднялась с корточек и провела ладонью по глазам: наверное, усталость и пережитый страх давали о себе знать, но среди скачущих к нам раславцев я совершенно отчетливо видела Леона.

Сын воеводы раславского, Леопольд Алексеевич, подъехал первым. Я все еще пыталась понять, кажется мне, или это действительно он, а Леон, соскочив с лошади, уже жал руку Горыныча. А потом, улыбнувшись, обнял Ариса.

– Как же я рад тебя видеть!..

Он подошел ко мне и тоже обнял. Тепло и очень осторожно, как обнимают подругу любимой или чужую девушку. Не так давно я бы многое отдала за его объятия… А теперь, совсем некстати смутившись, не могла посмотреть в лицо ни ему, ни Горынычу.

Несколько молодых ребят, приехавших вместе с ним, приблизились к раненым, спросили, нужна ли помощь.

– Вон, она лекарство готовит, – одна из женщин указала на меня.

Тем временем, вода закипела. Я хотела достать из рюкзака припасенные в аптечке листочки, но Арис остановил:

– У меня есть, – и протянул мне пару зеленых листков. – Свои оставь. Мало ли, вдруг пригодятся.

И все-таки мне пришлось забраться в свои запасы и приготовить отвар для одного из раславских воинов, которого тяжело ранили в этой быстрой схватке, и для рыжей девушки-колдуньи, которая, хоть и не была ранена серьезно, потеряла много крови. Мужчины, выпив чудотворный напиток, почти сразу почувствовали себя лучше, их раны затягивались буквально на глазах. Счастливые жены утешали, как могли, вдову, которая тихо плакала над телом одного из охотников. Сочувствие было искренним, но в голосах и взглядах мне нетрудно было распознать все ту же радость: ведь и они могли погибнуть и потерять близких, но судьба распорядилась иначе…

Пока я готовила отвары, Леон с Горынычем разговаривали, отойдя в сторону от остальных. Арис часто оборачивался, словно проверял – тут ли я… Потом они подошли к колдунам.

– Вы знаете, что случилось в том поселке? – Леон указал на окруженную тенями-призраками деревню.

Люди молча переглядывались. Мужчина – один из тех, кто пил отвар Осинкиных листьев, – приподнялся, опираясь на ружье.

– Там… там погибло много людей. Наверное…

– Колдуны? – переспросил Леон и поправился: – Я хотел сказать – тоже ваши, из Солончака?

Мужчина кивнул.

– Мы пришли туда вчера днем. Где-то… кажется, более ста человек. Все семьи с нашей улицы и еще много незнакомых и приезжих прибилось по дороге. Там никого не было, а кое-где остались и вещи, и еда. Мы решили там задержаться, потому что все равно не знали, где мы и куда идти, – он немного помолчал, восстанавливая дыхание, успокаивающе погладил руку сидевшей рядом женщины. – Вечером на нас напали. Прискакал большой отряд, вооруженный до зубов. Мы пробовали отстреливаться, но ружья были только у некоторых. Нам вот повезло сбежать оттуда… Судя по тому, что я успел увидеть, вряд ли там кто-то выжил.

Заброшенный поселок, окруженный движущимися тенями, из-за них и сам казался призрачным, потусторонним. Раславцы молча смотрели на очертания домов. Тишину нарушало лишь всхлипывание ребенка, который никак не мог успокоиться. И потому неожиданно громким показался голос Ариса:

– Я схожу туда.

Леон пристально посмотрел на него.

– Ты… уверен?

Горыныч кивнул.

– Только факел возьму.

– Хорошо, – Леон задумчиво нахмурился. Затея ему не нравилась, но отговаривать друга он не собирался. – Я отправлю с тобой двух человек. Приведете пару возов, если найдете.

Я тоже не стала отговаривать Ариса, потому что знала: услышав о приезжих, он подумал о сестре… и теперь никуда не поедет, не убедившись, что ее нет среди погибших в этой злополучной деревне. Спросила только:

– Это не опасно?

Он покачал головой. Притянул меня к себе и легонько коснулся губами моего лба.

Они ушли втроем: Арис со свежими повязками на плече и запястье, худощавый, похожий на цыгана паренек по имени Костя, и Юрий – высокий воин-богатырь с пшеничного цвета пушистыми усами. На подходе к поселению зажгли факелы. Призрачные тени вились вокруг людских силуэтов, норовя схватить, поглотить, но тут же шарахались от огня. Скоро три одинокие фигуры, размытые пеленой серых теней, скрылись за постройками, но мы с Леоном еще долго молча глядели им вслед. Я услышала, как сын воеводы вздохнул, и тогда лишь решилась посмотреть ему в лицо.

– Алина в лагере? Как она?

– Все в порядке, – он слабо улыбнулся. – Хорошо, что я вас нашел…

– Да, хорошо, – согласилась я: – Арис тебе сказал?

– О чем?

– Как мы сходили в Пустошь.

– Он сказал, что вы ничего не нашли.

– Да, правда… Вы ждали других новостей, да?

Леон обернулся, посмотрел мне в глаза и устало кивнул:

– Да, – а потом: – Женя, скажи, зачем он туда пошел?

Скрывать не было смысла.

– Он ищет сестру.

– Сестру? – брови Леона приподнялись. – Как, она здесь?..

Теперь он снова смотрел на деревню, куда ушел Арис, и, как и я, надеялся, что там Горыныч своей сестры не найдет.

Небо потемнело и казалось низким. То и дело срывались с туч одинокие капли, но дождь так и не начался. Сначала я рассказывала колдунам о том мире, в который они попали, Леон помогал мне, изредка вставляя фразы в наш разговор. Но время шло, и скоро я уже не могла ни разговаривать, ни делать что-либо еще… только ждать. Злосчастный поселок и сам казался серой тучей, спустившейся на землю и лежащей посреди луга. Туча эта жила своей странной, чуждой жизнью, и было невероятно, что люди могут не только войти туда, но и оттуда вернуться.

Прошел час или больше, когда показались смутные очертания двух повозок. Костя и Юрий вышли из теней, загасили факелы. Старенькие, покореженные возы, которые они с трудом тащили за собой, качались и грозились вот-вот развалиться. Юрий был бледен, словно сметана, а смуглая Костина кожа казалась пепельно-серой в рассеянном свете пасмурного дня, и на пестрой цыганской рубашке капли упавшей с неба воды, расплываясь, были слишком похожи на кровь.

– Что там? – спросил Леон.

Юрий сглотнул и отвел взгляд, Костя молча покачал головой. Значит, правду сказали колдуны – живых не осталось.

– Где Арис? – я подошла, встала возле Леона.

– Он, – Костя обернулся, – сказал, придет позже.

– Как? Почему?..

«Почему вы его там оставили?» – чуть не закричала я, но Леон сказал раньше:

– Он нашел, кого искал?

Мужчины переглянулись.

– Он искал девушку – лет восемнадцати, с темными волосами, – сказал Костя, морщась, словно от яркого солнца, хотя небо по-прежнему сплошь застилали тучи. – Мы нашли четверых… А узнал он кого или нет – не знаю. Не сказал.

Вспышка в сером небе заставила всех обернуться к деревне. Сгусток огня упал с высоты на землю, где-то среди покинутых домов. Мгновение раславцы пытались понять, что случилось, потом Леон вскочил в седло:

– Факел мне!

Кто-то уже поджигал просмоленную ветошь, которой был обмотан конец толстой палки, несколько человек, вслед за сыном воеводы, запрыгнули на коней, собираясь выручать Ариса, спасать от непонятной опасности, пришедшей, откуда вовсе не ждали…

– Стойте! – вовремя спохватилась я. – Не надо! Не надо ехать… – и, видя замешательство на лицах раславцев, объяснила. – Это Всемил. Он… друг.

Твари Пустоши недовольно зафыркали, услыхав это «друг».

Идем, – напомнили.

Им очень хотелось оказаться как можно дальше от Всемила.

– Друг, говоришь? – подал голос дядька с торчащими в стороны морковно-рыжими усами. – Это же Перелесник! Огненный змей!

– Огненный змей? – Леон прищурился, словно что-то вспомнил: – А не тот ли, который нас ужином накормить пытался?

Я кивнула, и мужчина улыбнулся:

– Друг!.. Стоило ожидать…

Что-то еще он сказал – да я не услышала. Серые твари Пустоши скукожились, спрятались глубже под землю, лишь отозвался болью под ребрами их страх. И в тот же миг над пустующими домами взметнулось пламя. Призрачные тени у заборов забились, задрожали, но неведомая сила не отпускала их прочь, держала на месте, и видно было, как извиваются щупальца-руки, как корчатся и бьются о иссушенную землю. А огонь бушевал, с треском и воем поглощая и постройки, и деревья в садах, и домашнюю утварь, и оставленные припасы… И тела погибших этой ночью людей.

– Правильно, – негромко сказал Юрий. – Негоже так оставлять…

Глаза болели, но я всматривалась, пытаясь за пляшущим пламенем разглядеть человеческий силуэт. Огненной стрелой поднялся к небу змей, скрылся за тучами – только блеснуло золотом, когда пролетел над дорогой. Деревня горела, и уже не видно было ни домов, ни заборов, дым валил темными клубами, стелился над лугом. Горло щипало от горького запаха, и наворачивались слезы. Я то и дело проводила по лицу ладонями, и, когда пламя вдруг расступилось, выпустив темный силуэт, мне подумалось сперва, что это мерещится из-за слез…

Человек медленно шел от горящего поселка по кочкам, укрытым сухой травой. Голова и плечи его были опущены.

Неужели все-таки нашел?..

Никто не решился пойти ему навстречу. Арис остановился в нескольких шагах от нас с Леоном, с усилием распрямил спину, провел рукавом по лицу. Взгляд скользнул по нашим лицам и снова уперся в землю.

– Арис! – Леон шагнул к нему, встряхнул за плечо.

Горыныч глянул исподлобья, потом оглянулся на горящие дома, и я услышала его тихий, словно севший голос:

– Поехали.

Телеги запрягли быстро. В одной повозке со мной и Горынычем разместилась семья – супруги с тремя детьми. Малыши спали, муж и жена, обнявшись, молча смотрели, как луг сменяется волнами холмов, как подступает к дороге лес… Арис сидел рядом, прижав левую ладонь к раненому плечу и неподвижно глядя перед собой. Что означает этот взгляд – я боялась и подумать.

Только бы не нашел, только бы…

Вскоре глаза его стали закрываться от усталости.

– Арис, – шепотом позвала я.

Он обернулся. Сперва смотрел, словно не мог понять, кто это рядом с ним и почему. И обессиленно опустил голову мне на плечо.

Короткая дорога шла через лес, но с телегами по ней было не проехать, поэтому пришлось делать крюк по берегу, вдоль реки. Когда вдалеке заслышались голоса, колдуны принялись встревоженно оглядываться, и женщина испуганно вскрикнула, заметив среди деревьев караульного – высокого бородатого воина, поприветствовавшего ее щербатой улыбкой. На второй повозке дети проснулись и весело переговаривались, что-то друг другу показывая. Леон осадил коня, поравнялся с нами. Видно, хотел посмотреть, как Арис. Но тот, закрыв глаза, все так же лежал, уткнувшись в мое плечо. Спал или нет – не знаю.

Когда Леон уехал вперед, я протянула руку, провела ладонью по волосам Горыныча.

– Приехали? – спросил он, не поднимая головы.

– Еще нет. Лежи пока.

Гомон становился все громче, звонче, слышались чьи-то окрики, детский плач. Арис выпрямился, попробовал вытянуть раненую руку – затекла, видно. Поморщился.

– Больно?

– Немного, – солнце выглянуло из-за туч и светило ему в глаза, заставляя щуриться. Арис провел ладонью по лицу и обернулся ко мне: – Спасибо.

Широкий луг на берегу Вороши был сплошь заставлен палатками. Некоторые выглядели вполне современно, даже парочка военных – широченных, цвета хаки. Наверное, вынес кто-то из аномалии. А людей! Люди сновали туда-сюда, мелькали пестрыми пятнами, говорили… Колокольчиками звучали голоса плещущихся в реке малышей.

Повозки остановились. Леон, спешившись, отдавал распоряжения, колдуны, приехавшие с нами, жались вместе и, стоя у телеги, опасливо озирались. Арис выбрался из повозки и тоже смотрел по сторонам – внимательно, вглядываясь в лица, словно искал кого-то…

Карина! Ну конечно, он ищет Карину! Значит, ее все-таки не было в той злополучной деревне!

Сразу как-то светлее и выше стало небо, а солнце – ярче, и пятна желтой листвы в пока еще зеленой стене прибрежного леса уже не так бросались в глаза.

Леон подвел нас к широкому навесу невдалеке от воды.

– Подождите здесь, – сказал он. – Я скоро.

И ушел.

Горыныч сбросил дорожную сумку, уложил на землю завернутый в полотно Максимов меч. Я последовала его примеру, скинув рюкзак, и потянулась, разминая спину после долгого сидения в повозке.

Люди воеводы обосновались на небольшом клаптике. Все остальное пространство лагеря досталось беженцам из Солончака. Джинсы, короткие юбочки, кепочки… Мимо прошла, ковыляя на высоких каблуках, девушка, напомнившая мне сестру Горыныча – такая же тонкая, темноволосая, только, наверное, постарше. В очередной раз подвернув ногу, девушка зло пробормотала что-то и, наконец, разулась. Парень, видимо, из раславских, в широкой светлой рубахе, перепоясанной ярко-синим кушаком, заворожено смотрел ей вслед, пока дядька постарше со смехом не хлопнул его по спине.

– Чего зенки вылупил? Баб не видел, что ли?

– Так это… Красивая она, – парень смущенно потер затылок и добавил, словно оправдываясь: – Ведьма!

Неподалеку беловолосая девочка в платье с рюшами держала на ладонях большой радужный шар. Кто-то окликнул ее, маленькая колдунья отвлеклась, и игрушка расплескалась каплями воды по траве.

– Горыныч, это ты, что ли? – темная фигура внезапно выросла прямо перед нами и, стоя против света, казалась огромной.

– Здравствуй, Вахтыр, – отозвался Арис.

– Ну, здравствуй, – седоусый дядька, выше Горыныча и шире раза в два, с боевой секирой у пояса, улыбнулся и, вместо рукопожатия, несильно хлопнул Ариса по плечу. – Давно не виделись… Леон сказал, ты захочешь списки колдунов посмотреть.

– Да. Где они?

– Спешишь? – Вахтыр покачал головой. – Подлечился бы сперва… Вот уж кого, а лекарей у нас хватает!

«Лекарей?»

Я вздрогнула.

Алина! Как же я могла забыть?!. Ведь она где-то здесь, в этом лагере!

Солнце мешало смотреть, но я прикрывала глаза ладонью и вертела головой во все стороны, пока не увидела Леона. Благодаря высокому росту сына воеводы сложно было не заметить: вот он возвращается, пробираясь мимо палаток, мимо сидящих на земле людей… И девушка в местной одежде, с заплетенными в косу светлыми волосами, идет впереди него, буквально тащит за руку. Леон радостно улыбается, подруга сосредоточенно лавирует в толпе, стараясь ни с кем не столкнуться, и время от времени поднимает голову, смотрит в нашу сторону… Видит ли? Хочется помахать рукой, но я стою, не двигаясь. Наши взгляды встречаются, лицо Алинки расцветает улыбкой, а глаза тут же наполняются слезами, которые она стирает ладонью. И, бросив руку Леона, протиснувшись сквозь группку молодежи, выбегает к навесу:

– Женечка, наконец-то!

Отчего-то растерявшись, я смотрела на нее, не зная, что сказать, что сделать, но Алина не заметила замешательства – обняла меня первой.

– Наконец-то, – повторяла она, – наконец-то…

Разговоры пришлось отложить до вечера. Леон уже знал, что срочных новостей мы не принесли, а с остальным можно было и подождать. Рану Арису подруга залечила, а Леон нашел для Горыныча чистую рубашку и, так как обед в лагере мы пропустили, вручил нам по куску свежего хлеба с сыром. Вахтыр принес кипу листов, исписанных мелким почерком, положил на широкую доску, установленную на колоды наподобие стола.

Спрятавшись в тени навеса, мы с Алиной и Арисом несколько часов кряду вычитывали списки с именами и умениями колдунов. Имя «Карина» встречалось там всего шесть раз, но ни одна не носила фамилию «Дмитриева». И все же до темноты, оббегав палатки, мы нашли всех шестерых Карин. Была там одна бойкая старушка-гадалка, две девочки-школьницы, младенец и две молодые женщины. Сестры Горыныча среди них не оказалось.

– Помнишь, хутор Хмельки сразу за Верешем? – Леон разложил на столешнице карту. – Вот тут. Мы разбили лагерь рядом с ним, и людей там не меньше – тысячи две точно будет. Поедем туда, как только отец вернется. Я собирался раньше, да вот, пришлось задержаться… Твоя сестра, наверняка, попала туда.

Арис кивнул, соглашаясь, но долго еще сидел над сшитыми листами, щуря усталые глаза.

Посреди луга горели костры – много-много. И от них было светло, словно солнце еще не спряталось за спиной лесистого холма на западе. Зарево отражалось в реке, а небо мутновато-черное, казалось далеким-далеким.

На ужин сварили в огромных котелках кашу. Нельзя сказать, чтобы она получилась очень вкусной, но я уже привыкла есть все, что не отвратительно, и не жаловалась. К тому же вязкая серая масса аппетитно пахла мясным бульоном. И, наконец, это были не бутерброды!

Глухо стучали ложки о деревянные миски. Фляга с вином переходила из рук в руки, поблескивая отражением пламени. Люди сидели не близко друг к другу, словно специально, чтобы не мешать мыслям и тихим разговорам тех, кто едва слышно перешептывался, сдвинувшись поближе. На всем лугу было много таких кругов – более шумных, более тесных и дружных там, где собрались колдуны, попавшие сюда целыми семьями, с друзьями и соседями. А в чернильной тьме под сенью подступающего к лугу леса недовольно урчали заброшенные в неуютный, незнакомый мир существа, но никто, кроме меня, их не слышал:

Идем, идем… скорее…

Мы вчетвером сидели рядом. Леон рассказывал, как пришлось схватиться с простыми деревенскими мужиками, озлобленными страхом, как испуганных и обессиленных людей, жителей Солончака, искали по округе и приводили сюда, в лагерь на берегу Вороши…

– Хорошо, что отец вовремя узнал про второй чужой город, – Леон обнял дрожащую от вечерней прохлады Алинку. – Пришлось колдунов у местных отбивать. Они ведь, как дети – понять ничего не могут, что делать – не знают. С перепугу село сожгли – там, за Ворошей, и друг друга едва не поубивали. Отец им в лагере колдовать запретил, но кто-то пробует, ясное дело… Мы, если видим, что осторожно – не мешаем. Пускай учатся.

Горыныч слушал, неподвижно глядя в огонь. Наверное, думал о сестре… Леон не стал его расспрашивать о путешествии, но подруге было любопытно, как выглядит теперь Иванцово, и я вкратце рассказала ей, что видела на пустых улицах мертвого города. Только о Викторе смолчала. Рассказывать о Максиме тоже не хотелось, но Алина спросила, а после сидела, закрыв лицо руками, пытаясь унять слезы, оплакивая того, кто пусть и причинил нам немало зла, но любил ее – по-своему, как умел.

Потом Алину, как опытную уже лекарку, позвали помочь – у старика прихватило сердце. Подруга поднялась, торопливо вытирая слезы и приглаживая волосы. Леон пошел ее проводить. Мы с Горынычем остались у костра среди людей со смутно знакомыми лицами. Изредка кто-то, проходя мимо, здоровался с Арисом, еще реже тот отвечал. Словно не слышал.

В костре трещал хворост. Один из «новеньких» – молодой солончацкий парень – играл на гитаре. Двое друзей подпевали ему, и этой компании как будто все равно было – петь на берегу ставка возле родного ПГТ или здесь, в чужом мире, под чужим небом.

Глядя, как пляшут огни над лугом, я поняла вдруг, как сильно соскучилась по дому. По всему тому, что с ним связано – уюту, спокойствию, посиделкам с чашкой чая и долгим разговорам с Алиной о трудностях и переживаниях, которые теперь показались бы нам мелочами. Сейчас бы домой, за кухонный столик, чтобы чайник посвистывал, закипая, и бормотал телевизор, чтобы пахло пряниками с корицей и руки грелись о любимую чашку. Чтобы мама с папой были рядом и…

Вспомнилось утро перед встречей с верешским стеклодувом. Как же странно и непривычно было мне видеть Ариса на нашей кухне, когда, обнимая широкими ладонями чашку, он благодарил мою маму за завтрак, и старался не подать виду, что смущен ее искренней заботой!

Горыныч словно почувствовал, что думаю о нем. Обернулся, придвинулся ближе и обнял. Я обхватила руками колени, зажмурилась. Огненные блики и чужие лица расплылись перед глазами рыжими пятнами.

Дым костров перебивал запах сохнущей травы и пыли, да и лес в ночи казался темным от густой листвы. Но за последние дни я достаточно видела, чтобы понять: времени осталось совсем немного. Или не осталось вовсе. Что же делать? Шара желаний у нас нет, даже того, негодного, и стеклодува с его чудесами – тоже. Волшебный народ уходит в Заповедный лес, и больше некому защищать землю от растущей Пустоши. Только стражи, которые продержатся недолго.

А еще Карина… Вот уж верно, угораздило ее!

И мой договор с тварями Пустоши еще неизвестно чем аукнется.

Что же делать? Что же нам теперь делать?

– Вы еще здесь? – Алина вернулась к костру. Выглядела подруга усталой, но довольной. – Женя, может, искупаемся?

Я посмотрела на Ариса – отчего-то мне не хотелось оставлять его одного. Но Горыныч услышал Алинкин вопрос и убрал ладонь с моего плеча.

Кое-где на берегу собирались небольшие компании солончаковских колдунов. Мы с Алиной выбрали безлюдное местечко, переоделись, нацепив старые футболки вместо купальных костюмов, но в воду не спешили. Алина присела, поймала пальцами пушистую верхушку одинокого колоска, торчавшего среди истоптанной множеством ног травы. Я стояла рядом, глядя, как плывут на черной речной глади лепестки огненных бликов.

– Прости меня, Женечка, – подруга не поднимала головы, мне было видно лишь ее светлую макушку.

– И ты меня прости.

– Я… столько наговорила, и не только тебе… но, честное слово, Женя, я никогда не думала…

«Хочешь быть вместо меня?»

Я вздохнула.

– Ты многое сказала правильно. И… мне, правда, нравился Леон.

Подруга подняла голову и несколько секунд молча смотрела мне в лицо.

– Знаю, – сказала она.

– Знаешь?.. – я-то думала, что открою страшную тайну… Арис знал. Алина, оказывается, тоже. – А Леон… знает?

Подруга тихонько засмеялась.

– Нет, Женечка. Он, наверное, единственный, кто так и не догадался!

– Ну и хорошо, – выдохнула я.

– Давай просто забудем обо всем этом, – предложила Алина.

Разве можно было не согласиться?

Конечно, забудем. Почему-то мне показалось, что это будет несложно – слишком многое изменилось с тех пор, и есть куда более важные вещи, о которых стоит думать, чем глупая ссора, случившаяся по вине расшалившихся бузинят.

Обнявшись, мы сидели на берегу, глядя в черную даль за Ворошей, где на фоне неба вырисовывались громады горных вершин. Подруга рассказывала мне о выходках малолетних колдунов – то улиток в лагерь наползет несметное множество, то волна из реки поднимется и стоит блестящей стеной, угрожая смыть палатки. То превращаться начнут друг в дружку, да так удачно, что и мать родная не узнает, где ее дитя, а где – подменыш…

Становилось прохладно. Ветер, пролетев над лесом, уронил в воду охапку сухих листьев. Вспомнив, наконец, зачем пришли сюда, мы с Алиной осторожно спустились в реку по скользкому от травы склону.

Вода показалась мне обжигающе холодной, ногам было больно, словно множество ледяных иголок разом вонзилось в ступни, а чтобы окунуться с головой, пришлось долго себя уговаривать.

Нет, нельзя! Чужое!..

«Мне что, теперь совсем не мыться, что ли?»

Чужое, чужое…

Руки и ноги сводило, перехватывало дыхание. Алина, испугавшись, выволокла меня из реки.

– Жень, ты чего? Не заболела?

Я стучала зубами и мотала головой. И еще долго, кутаясь в полотенце, пыталась согреться.

Едва успели переодеться в сухое, как нас нашел какой-то парнишка из колдунов и попросил Алину помочь его маленькой сестричке. Мы пошли за ним к небольшой брезентовой палатке, где плакал ребенок. Женщина пыталась успокоить младенца, укачивая на руках, и смотрела на Алину со смесью надежды и опасения.

– Помоги мне, – тихо попросила подруга.

Я привычно положила руки ей на плечи. И вздрогнула.

Нет. Нельзя. Нельзя.

– Жень? – Алина обернулась ко мне.

– Не получается…

– Ничего, – подруга вздохнула. – Сейчас, немного соберусь с силами… Давно плачет?

Этот вопрос был адресован матери ребенка. Не отнимая рук от Алинкиных плеч, я все еще пыталась хоть немного поделиться с ней, помочь, но чернота возмущенно шипела, грозясь вот-вот выбраться из-под земли. Стало больно пальцам, заныли запястья…

– Подождите, я позову другую лекарку, – Алина поднялась и вынырнула из душноватой палатки, а я, неловко замешкавшись, выбралась следом за ней. Но догонять не стала.

Наше. Нельзя.

«Жалко вам?»

Жалко. Жалко. Нельзя.

На душе было гадко, я старалась не думать о том, что мой дар, и так не слишком полезный, больше не поможет Алине лечить людей.

Наша…

– Да замолчите!

На мой выкрик обернулись несколько человек, и я ускорила шаг.

Звезды окончательно спрятались за тучей, время перевалило за полночь, но спали далеко не все. Я шла вдоль берега, прислушиваясь к разговорам и удивляясь, как удалось воеводе и его людям уговорить пришельцев не баловаться колдовской силой, не ругаться – ведь любая ссора теперь представляла опасность для всех, особенно детская. Каждому любопытно было, на что он теперь способен. У реки то и дело в небо взлетали разноцветные искры, словно стреляли из ракетницы. Молодая девушка, прячась в тени палатки, кормила с ладони диковинную птицу, по крыльям которой изредка пробегали голубые блики, а коротко стриженый мужчина в испачканном пиджаке, усевшись на землю, отрешенно наблюдал, как под его взглядом из-под травы вырастают земляные горбики, обретая очертания маленьких человечков, а затем рассыпаются комочками, исчезают и снова растут.

У костра я Горыныча не нашла и направилась к навесу, под которым мы сегодня изучали списки колдунов. Сперва казалось, что и там никого нет, но вот вспыхнул огонек, словно кто-то зажег спичку.

– Простите, пропустите…

Я лавировала между спящими и теми, кто как раз устраивался на ночь, обошла несколько палаток и остановилась.

На столешнице, в глиняной кружке, стояла зажженная свеча. Огонек освещал кипу листов, лежащую поверх карты, и фигуру склонившегося над ними Горыныча. Скамеек не было, Арис стоял, упершись ладонями в стол. Я видела, как он перевернул еще один лист, надолго замер, опустив голову. Провел по лицу рукавом и… грюкнул кулаками по столешнице, едва не опрокинув свечку.

– Черт!

Огонек качнулся, Арис загасил его пальцами. Непроглядная тень под широким навесом спрятала его, но несколько секунд спустя он вышел из темноты и медленно побрел вдоль опушки.

Я поспешила следом.

Тени клубились у ног, прятались в истоптанной траве…

Вдруг он догадался? Узнал о моем договоре? И поэтому теперь злится. Не знает, что делать – выдать меня или разобраться самому?

Нет-нет, дело не в этом. Он просто беспокоится о сестре…

Арис остановился под облетающим кленом. Сел на землю, потер усталые глаза. Я опустилась на колени рядом с ним, заглянула в лицо.

– Что ты ищешь в списках? Думаешь, мы ее пропустили?

– Нет, – Горыныч неподвижно смотрел куда-то в сторону. – Я проверил.

– Карина наверняка в Хмельках, – улыбнулась, чтобы голос звучал бодрее. – Ты же слышал, что сказал Леон? Там тоже очень много колдунов! Завтра мы поедем туда все вместе и обязательно ее найдем…

Арис кивнул и снова на миг прикрыл глаза ладонями.

– Она могла быть в той деревне.

…утро. Пылающие дома. Бледные лица раславцев. Одинокая фигура Ариса, медленно-медленно бредущего через луг по кочкам сквозь торчащий сухостой…

– Нет. Ее там не было.

– Не знаю.

– Как? – я подалась вперед, пораженная внезапной мыслью, что он мог забыть, как выглядит Карина, как забыл свое первое имя. – Ты… разве ты не помнишь ее лица?

– Помню, – ровно и едва слышно ответил Арис. – Помню. Там не было… нельзя было узнать.

Понимать, представлять, что значат эти слова, я не хотела. Встала перед ним, заслоняя то невидимое, на что он так неподвижно смотрел.

– Арис, ее там не было. Не было. Она в другом лагере. Слышишь?

Он угукнул и наконец-то перевел взгляд на меня. Притянул к себе. Ладонь тяжело легла на затылок, заставив опустить голову.

– Другие были…

Лагерь засыпал. Давно смолкла гитара. Старый клен тихо поскрипывал, качая ветвями, и сыпал желтыми листьями нам на плечи.

Незадолго до рассвета лагерь был разбужен женским визгом. Я спросонья не поняла, что происходит. Даже поленилась открыть глаза.

– Что случилось? – спросил хриплый со сна голос Горыныча над ухом.

Кое-как уместившись на моем походном коврике, мы так и заснули в обнимку, и теперь его рука приятной тяжестью лежала на моем плече, а дыхание грело затылок…

Леон что-то говорил про аномалию, которая вот-вот появится, но Алина убедила его, что лагерь туда не попадет, да и стражи нас не прогоняли… Наплевав на всеобщую суматоху, Арис снова улегся поудобней, крепче прижал меня к себе. Воспоминания обрывками образов и эмоций заставили кувыркнуться сердце и теплым мячиком прокатились по животу…

Мимо нас постоянно кто-то проходил, неподалеку виднелись фигуры стражей. Кто-то из малышей с перепугу поджег палатку, а пока боролись с огнем с помощью других колдунов – на лагерь налетела туча ночных бабочек. Стало ясно, что поспать больше не удастся.

Еще минут десять всеобщей суматохи, потом – знакомая боль в подреберье. Колдуны почувствовали ее все, испуганные крики и вздохи взвились над лугом и замерли.

– Домики! – послышался тоненький детский голосок. – Мама, смотри, домики!

Лес, ограждавший лагерь с южной стороны, пропал. Вытоптанный луг и прибрежная дорога упирались в поле, пересеченное полосой вышек ЛЭПа, а где-то очень далеко – и правда, домики. Сонные серые коробочки, окраина какого-то небольшого городка.

Стражи исчезли. Колдуны сперва растерянно смотрели на далекие огоньки окон, потом – один за другим – перешли в аномалию. Кто-то первым догадался достать мобильник, и уже спустя минут десять большая часть наших колдунов ходили по убранному полю, разговаривая – кто с родными, кто с друзьями. Молодой кучерявый паренек звонил другу-журналисту, обещая сенсацию. Мы с Алиной тоже с удовольствием позвонили бы домой, но, к сожалению, в наших телефонах аккумуляторы давно успели разрядиться.

Вдалеке послышался рокот, который все приближался, нарастал. Люди подняли головы – без сомнения, многие узнали этот звук. А потом в ночном небе над спящим городком появились огни вертолетов.

– Что за чертовщина? – пробормотал подошедший Вахтыр и усмехнулся: – Слышь, Горыныч, не твои собратья-змеи летят?

Небо светлело, собравшихся на поле, глядящих вверх людей было хорошо видно. Два вертолета опускались, поднимая ветер, который трепал волосы колдунов, зашедших в аномалию, и не касаясь тех, кто оставался за границей. Не дожидаясь, пока остановятся лопасти, из машин выскочили несколько солдат с автоматами. За ними на покрытую сухой стерней землю спрыгнул еще один человек: немолодой мужчина в темном костюме, при галстуке, с широкой папкой под мышкой. Двое солдат сразу стали рядом с ним, готовые сопровождать, но человек отмахнулся небрежно и устало, и в этот миг я узнала его. Андрей Петрович Кожухов – не так давно он сообщил нам с Арисом о смерти старика-стеклодува, а потом угощал чаем с арахисовым печеньем и пытался выяснить, не знаем ли мы, как исправить содеянное нашими учеными и вернуть всех пропавших людей обратно, в родной мир. Теперь, отказавшись от вооруженной охраны, он шел к собравшимся у границы аномалии колдунам, неторопливо ступая носатыми туфлями по кочкам.

– Ну-ка, пойдем… – Вахтыр хлопнул по плечу Леона, и они вместе пошли ему навстречу. Мы с Алиной и Горынычем, не долго думая, направились следом.

Внимательные взгляды, рукопожатия. Леон представился и заговорил первым. Андрей Петрович обстоятельно расспросил его, узнал, сколько удалось собрать в лагерях колдунов, поблагодарил за заботу о людях, расспросил о ситуации в общем и о том, не нашелся ли способ вернуть все на свои места – и города, и людей. Потом заметил нас с Арисом, стоявших чуть поодаль.

– Пусть они подойдут, вы не против? – спросил у Леона с Вахтыром и поманил нас рукой.

В кожаной папке и на этот раз оказались фотографии. Арис принес факел – подсветить. Глянцевые картинки Кожухов передавал Леону, тот Вахтыру, а затем они попадали ко мне. Алина и Горыныч стояли рядом, и мы втроем разглядывали снимки, на которых посреди пустынной местности торчали гладкие черные скалы.

– Эти снимки сделаны на месте исчезнувших городов, – объяснил Кожухов. – Сначала мы думали, что произошло замещение, и вот эти скалы – из вашего мира.

– Я хорошо знаю те места, где теперь Пустошь, – Вахтыр озадаченно покрутил ус. – Ничего подобного там не было. Да и вообще… я нигде у нас такого не видел.

– А вы? – Андрей Петрович обратился к нам с Арисом.

Наше, – вздохнули тени, я вздрогнула.

– Я много где видел такие камни, только мелкие, – сказал Горыныч. – Они появились недавно. Похоже, из какого-то другого мира.

– Из мира тех черных тварей, – предположил Леон.

Наше. Пустошь…

Я придвинулась к Арису, и радость теней стала менее ощутимой.

– Похожие снимки попали в руки журналистов, – Кожухов собрал фотографии и спрятал их в папку. – Сами понимаете, теперь вряд ли удастся избежать огласки. Действовать надо быстро, иначе будет паника, и ситуация может выйти из-под контроля… Да, кстати, Леопольд Алексеевич, до вас не доходили слухи о том, что в вашем мире не два, а три города из нашего?

Изумление было ему ответом.

– Как? Еще один город? – я сжала кулаки, едва сдерживая возмущение.

– Вы же говорили, что стеклянных шаров больше не осталось!

– Не осталось, Евгения, это правда. Просто наши зарубежные коллеги хорошо скрывали информацию. Небольшой городок пропал вскоре после Иванцово, и сейчас на его месте такие же черные скалы. Но у них появилась еще одна проблема… Помните, вы говорили о черных тварях, которые живут в Пустоши? Вот-вот… Наши ребята, оцепившие зону возле Иванцово, недавно сообщили, что тоже видели нечто похожее. Поэтому у меня еще один вопрос: чего эти существа боятся, кроме огня?

Разговор был долгим. Двое раславских парней притащили нам ящики, на которых можно было сидеть. Снова рассматривали фотографии, обсуждали, как можно временно оградить аномалии в нашем мире, пустив в ров воду с реки.

Жители Солончака сперва стояли неподалеку, прислушиваясь, потом кто-то громко возмущался, что правительство о них не заботится и не спешит возвращать по домам. Крикуна быстро уняли – быть может, его негодование и было справедливым, но не к месту и не ко времени. Многие колдуны собирались пойти в спящий городок родного мира, еще не понимая, что все равно не попадут из аномалии домой. Солдаты хотели их остановить, но Андрей Петрович дал приказ не трогать тех, кому и вправду захочется пойти. Только людям сперва объяснили, что, когда аномалия исчезнет, они останутся одни посреди незнакомой местности, по которой будут бродить злобные черные твари.

Предупреждение подействовало, и в город отправились не более двух десятков смельчаков.

– Мы им не няньки, – негромко сказал Леону Вахтыр. – Пусть сами решают, что делать. Всех ведь все равно не удержишь.

Небо понемногу светлело. В наскоро разбитом лагере у границы раславцы, один за другим, гасили факелы. Окна домов в аномалии были темными, лишь бледными пятнами света виднелись фонари у автозаправки на шоссе.

– Солнце поднимается, – Андрей Петрович посмотрел куда-то вдаль, но у нас на востоке были горы, и лишь несколько первых лучей вынырнули из-за крутых склонов, вызолотив редкие облака. – Мне пора.

Взгляд прищуренных глаз остановился на секире Вахтыра, которую тот, сидя, держал под рукой, и теперь, поднявшись, снова пристегнул к поясу.

– Мой дед коллекционировал старинное оружие, – задумчиво произнес Кожухов, – позже эта коллекция отошла музею. Но знаете… при взгляде на это вот великолепие во мне просыпается мальчишка, – он усмехнулся. – Теперь оружие куда удобней. Из пистолета может выстрелить любой, да и автоматы, вон, как у моих ребят, гараздо опасней вашего меча, Леопольд Алексеевич. А еще у нас есть такое оружие, которое может превратить в Пустошь целую страну, да-да… Но мои мальчики до сих пор дерутся на деревянных мечах или мастерят шпаги из камыша.

Он поднялся, отряхнул брюки и поправил пиджак.

– Хотелось бы мне увидеть ваш мир, – встретился взглядом с Арисом, пожал плечами: – Да, да, понимаю… Что ж, будем надеяться, что я его все-таки не увижу.

Напоследок Андрей Петрович сфотографировал списки колдунов и, вручив нам с Алиной новые телефоны с заряженными аккумуляторами, попрощавшись со всеми, пошел обратно к вертолету. Вахтыр с Леоном вернулись в лагерь, а мы смотрели, как начинают вращение огромные лопасти, как вертолеты поднимаются в небо и, пролетев над нами, пропадают на границе двух миров. А потом, вставив карточку в новый телефон, я ушла по стерне подальше от остальных, чтобы не мешали разговаривать – мало ли, когда еще представится случай?

– Мама! Алло, мама, здравствуй! Это я!

Я рассказывала мало – о чем? О том, как медленно умирает мир, в котором мы заперты, словно в хитрой ловушке? О черных тварях Пустоши – своих постоянных спутниках и невидимых собеседниках? О новой нечисти, разгуливающей по здешним лесам и дорогам? Или о том, что многие из тех, кто попал сюда из Солончака, уже погиб от рук напуганных, озлобленных крестьян и жестоких наемников, мародерствующих на чужой земле?

Хорошая новость у меня, по сути, была одна: Арис. Но говорить об этом по телефону не хотелось. Поэтому больше слушала. Узнала, что Семена, подозреваемого в убийстве стеклодува, скорее всего, отпустят – за него заступились люди, которые скупыми новостями о родных, попавших в этот мир, были обязаны именно ему. А еще в газетах действительно появились фотографии вроде тех, которые нам показывал Кожухов, и отец также считал, что хоть и не стоит замалчивать пропажу городов, но паника может оказаться опасней неведенья.

Спустя час с небольшим мы попрощались. Кажется, мама поняла, отчего я молчу. В голосе слышались слезы, но мама постаралась, чтобы ее прощальное «береги себя» прозвучало как можно жизнерадостней.

Алина, спрятав телефон в ладонях, плакала навзрыд. Я испугалась было, что в ее семье что-то случилось, но мама мне сказала бы, наверное… В ответ на мой взгляд Леон, обнимавший подругу, успокаивающе кивнул: мол, все в порядке.

Почти все уже успели позвонить родным, и теперь большинство колдунов вернулись в лагерь, где на костре готовили завтрак. Но в поле до сих пор было слишком много народу, и, окажись кто рядом, это непременно привлекло бы внимание. Арис сидел на теплой земле в стороне ото всех и смотрел на шоссе. Там, вдалеке, где поле плавно спускалось к дороге, стоял у обочины автомобиль с включенной аварийкой – он не дотянул до заправки каких-то две сотни метров. Водитель суетился, заглядывал под капот, посматривал по сторонам, но, как назло, трасса была пустынна. Рядом с машиной, иллюстрируя невозмутимое спокойствие, стояла женщина в светлом деловом костюме. В ее руке можно было заметить сигарету.

– Это она?

Арис кивнул, поднялся. Женщина выкинула окурок на дорогу и обернулась. Шляпки на ней не было, но понять выражение лица было сложно. Видимо, ее заинтересовало столпотворение посреди поля, или женщина заметила, как кто-то из наших колдунов вынырнул из ниоткуда, и теперь присматривалась… Узнала ли она Ариса? Могла, мы стояли не слишком далеко.

– Пойдем, – Горыныч отвернулся от дороги и, приобняв меня, повел к границе аномалии. – Не стоит мне больше сюда заходить, – он неожиданно улыбнулся: – А то так и застрянет возле этой заправки.

Леон с Алиной вскоре присоединились к нам, присев на ящики у огня. Вид у обоих был невеселый. Сын воеводы как будто хотел сказать что-то, да передумал. Перехватив его взгляд, Арис сунул руку в карман.

– Все забываю отдать, – проговорил он.

На ладони Горыныча лежала тонкая цепочка с подвеской в виде летящей ласточки. Все такая же светлая, без капельки черноты… Долгий же путь она проделала – с плит на раславской площади, припорошенных новогодним снегом. Через чужие руки – руки тех, кто заколдовал воеводу и убил его верных соратников, обезглавив их каменные статуи. Побывала в Пустоши, в одинокой башне у границы мертвого города, и, отданная в качестве откупа обреченным Виктором, закончившим путь русальей ночью в озере Пруток, эта цепочка вернулась, наконец, к своему владельцу.

Леон смотрел на нее, будто не веря глазам, потом протянул руку, взял осторожно… Серебряная ласточка спряталась под воротом мужской рубашки.

– Спасибо.

Поредевший в схватках с Иштрой отряд воеводы вернулся уже посветлу, и по серым, усталым лицам людей видно было, что хороших новостей они не привезли. Вахтыр предложил созвать совет, но Алексей Леопольдович лишь отмахнулся и присел рядом с нами у костра. Мы как раз закончили завтракать. Утро выдалось сырым и холодным, а после бессонной ночи было и вовсе зябко.

– Значит, в вашем мире тоже неспокойно? – Алексей Леопольдович задумчиво смотрел на огонь, блеклый в свете скупых утренних лучей. – Скажи мне, Арис, в этих списках ты искал только имя сестры? Или есть что-то еще?..

Горыныч поморщился – отвечать ему не хотелось.

– Не знаю пока.

– Что ж, – воевода вздохнул, провел ладонями по лицу. Сейчас он выглядел куда старше, чем тогда, когда мы с Алиной впервые встретили его в здании раславской городской управы, а в пышных усах и бороде прибавилось седины. Или это дорожная пыль, которую воевода не торопится смыть? – На запад и на юг отсюда – сплошная сушь. Селения пустые, крестьяне ушли. Одни разбойники остались… И нечисть всякая, какой доселе не видели… Одержимых все больше. Тех, кто заключил договор с тварями Пустоши. Наши их отстреливают, если встретят, но – ясное дело – за всеми не уследишь. Из Дикого Поля последние люди ушли – вода в колодцах и ручьях испортилась. Эти ручьи скоро отравят притоки Склары, а на ее берегах и деревни, и города…

Взгляд воеводы скользнул по нам с Алиной и остановился на Арисе.

– Я дам вам лошадей, поедете в Хмельки. Там колдунов не меньше, чем здесь. Списки должны быть в порядке. У Фомы спросите – его отец когда-то владел хутором… Ищите, думайте. Делайте все, что нужно. Вахтыр с вами поедет, возьмет кого понадежней, – воевода оглянулся на соратника, тот кивнул, и добродушное лицо Вахтыра при этом было таким серьезным, что мне стало не по себе.

Пустошь! – обрадовались тени. – Пустошь, Пустошь, Пустошь…

Их голоса слились в сплошной гул. Взять за руку Ариса я постеснялась, вместо этого сжала Алинкину ладонь. Опустила голову, опасаясь, что на моем лице сейчас можно прочесть слишком многое.

«Наши их отстреливают, если встретят»…

– На восточном берегу Вороши пока нет такой засухи, как здесь, – продолжил воевода. – Люди там поспокойней, да и Вереш всегда жил своим умом… Всех этих людей я отведу к Верешу, разобьем лагерь возле города… Князь собрал около пяти тысяч человек, вместе с иштранскими наемниками. Если княжеское войско перейдет реку, мне понадобится помощь всех боеспособных колдунов, чтобы задержать их ненадолго. Тогда, Леон, ты отведешь женщин и детей в Заповедный лес. Нужно будет договориться с тамошними жителями, чтобы дали людям укрытие. Я думаю, ты сможешь.

Вздрогнула Алина. Посмотрела испуганно на воеводу, потом – на Ариса. На левом запястье Горыныча из-под закатанного рукава хорошо виден был черный рисунок с незажившими следами порезов. Я знала, о чем подумала в этот миг подруга, но она промолчала.

Аномалия пока держалась, по шоссе то и дело проезжали машины. Изредка раздавались резкие гудки клаксонов, заставляя соратников воеводы настороженно оборачиваться, выглядывая возможную опасность. Колдуны выходили в поле, звонили по телефону, потом один за другим стали жаловаться, что нет связи. Видимо, служба безопасности или какое другое ведомство пыталось предотвратить панику. Следовало ждать…

– Да, Арис, – вспомнил вдруг воевода, – мне сказали, что колдунам, которых ты встретил, черные ящерицы помогли прогнать иштранцев.

Горыныч пожал плечами:

– Сперва эти ящерицы нас вывели на колдунов, а потом – да, помогли.

– А я думал, это твои змеи иштру распугали, – усмехнулся Леон.

– Нет. Змей тут маловато.

Молчали. Вахтыр, стоя неподалеку, хмурил густые брови, исподлобья глядя на проходящих мимо колдунов. Соратники воеводы, приехавшие вместе с ним, закончили завтракать и устраивались в сторонке, на редкой, измятой траве – отдохнуть после нелегкого путешествия. Один из них подошел к Вахтыру.

– Нам бы лекаря, – сказал он.

Алина тотчас поднялась:

– Идемте.

А я, не желая оставаться в компании мужчин, которым наверняка есть о чем поговорить без нас, пошла вместе с ней.

И верно, стоило нам отойти – разговор возобновился. Подруга осматривала раны молодого раславца, а я, не обращая внимания на слабые протесты совести, старательно прислушивалась к негромким голосам.

– Среди тех колдунов, которых вы в наш лагерь привезли, есть одержимые, – говорил Вахтыр. – Неспроста вы на ящериц дважды за утро наткнулись.

– Да, похоже на то, – согласился Леон. – Надо поспрашивать…

– Да кто же признается?.. Ты, Горыныч, скажи, ничего не замечал за этими колдунами?..

Ответа я не услышала.

– Ну, про тебя я не говорю, – снова послышался голос Вахтыра. – А Женька твоя? Она что?

– За Женю я ручаюсь. Это не она.

Неужели? Он так уверен, даже не подозревает…

Я подошла к Алине и, делая вид, что наблюдаю за ней, смотрела на сидящих у костра мужчин. Видела, как Вахтыр подошел к Арису, положил ладонь ему на плечо.

– Ты погоди, подумай хорошенько. Я понимаю, что чувства и прочее…

– Не в этом дело, – спокойно ответил Горыныч. – Она все время рядом была. Если что – я бы знал.

– Не она – значит, не она, – воевода поднялся. – Будем приглядывать за остальными. Не хотелось бы привести одержимого к Верешу. Там ведь и до Пустоши – рукой подать. Фома из местных отряд собрал, у границы караулят, но рано или поздно…

Я уже не слушала.

Пустошь, – смеялись тени.

– Пустошь? – я повернулась к Алине. – Какая Пустошь возле Вереша?

– Как это? – удивилась подруга. Отняла ладони от груди лежащего на траве воина, подняла голову. – Солончак, Жень. Еще один мертвый город и еще одна Пустошь.

– Но…

Я растерянно опустилась на землю. И правда, как это я раньше не подумала? Даже в мыслях не было… Решила вот почему-то, что Пустошь – это где Иванцово, за Диким Полем. А Солончак – это Солончак. Да, мертвый город. Но – Пустошь? Здесь, вблизи Заповедного леса?

Пустошь!..

Схватилась за голову.

В звучащих отовсюду голосах слышалась откровенная издевка.

Вот почему я не догадалась – задурили, заморочили голову. Ясное дело, пока я думала, что иду совершенно в другую сторону – не сопротивлялась.

«Вот как? – приложила ладони к земле, чувствуя, как чужая, спрятанная сила иглами покалывает кожу. – Вот вы как, значит? И что? Что, если я теперь туда просто не пойду? Что тогда?»

Пойдешь.

Тучи расползлись, и с ясного неба светило солнце – ласковое как для середины лета. Искрилась хрусталем Вороша, плавными изгибами убегая вдаль. Дорога держалась берега, покрытого изумрудно-зеленой травой, в которой встречались обширные проплешины сухостоя. Но у самой воды буйствовали яркие, живые краски: словно мазки гуаши – сочные листья кустарника, и пестрыми брызгами – летние полевые цветы. Лес, не подступавший к реке вплотную, зелено-бурый, казался унылым и необитаемым – только ветер шуршал в ветвях, обрывая сухую листву…

В лагере на берегу Вороши нас больше ничто не задерживало. Воевода, как и обещал, дал лошадей, а Вахтыр, которому предстояло ехать с нами, взял с собой уже знакомого мне Костю-цыгана и двух молодых воинов-раславцев.

Когда заставленный палатками луг скрылся за лесом, я почувствовала облегчение, словно и дышать стало свободнее. Не потому, что очень уж стремилась поскорее оказаться в Хмельках, рядом с новой Пустошью. Просто в лагере мне постоянно казалось, что вот-вот правда раскроется и все узнают, кто на самом деле тогда позвал ящериц на помощь.

«Иначе его было не остановить», – однажды сказал Арис про Максима.

А что он скажет обо мне?

Лес закончился. На этом берегу, куда ни глянь – сохнущие луга, небольшие рощицы, волны желто-зеленых холмов. Покинутая деревенька показалась вдалеке и скрылась за пологим склоном, и лишь купол церквушки, выкрашенный в цвет морозного неба, долго виднелся из-за деревьев. Позже на том месте появилась аномалия – убегающие вдаль поля и рельсы, по которым, тарахтя колесами, тянулась пригородная электричка. Послышался гудок – состав приближался к станции.

Раславцы изумленным взглядом провожали голубую змейку вагонов, а мы с подругой загрустили – вспомнили летние поездки на дачу. Чтобы развеселить нас немного, Костя стал рассказывать, как возил из аномалий в столицу разные товары – в основном, дамские принадлежности, за которые с охотой платили не только колдуньи, но и местные барыни. А еще разные вкусности – конфеты шоколадные, торты, вина, – обычную заводскую посуду и другие обыденные вещи, казавшиеся местным диковинными.

– Неплохой доход имел, между прочим, – похвастался он.

– А оружие из аномалий приносить не пробовал? – спросила я, вспомнив встретившихся нам колдунов-охотников. Было бы больше ружей да патронов – может, справились бы с иштрой самостоятельно.

Цыган отчего-то смутился и быстро глянул на Леона.

– Тех, кого ловили на торговле иномирским оружием, казнили без суда, – объяснил тот.

Ворошу переехали вброд на лошадях. Теням это не понравилось. Они шипели, огрызались, и от их черной злости темнело в глазах. Где-то на середине брода у меня закружилась голова, и, покачнувшись в седле, я едва не упала в воду, грязную от вскаламученного ила. Арис подъехал, тронул за плечо:

– Что случилось?

– Ничего, – припала к шее соловой Лиски, прикрыла на мгновение глаза. – Просто не выспалась.

Арис прищурился, ничего не сказал, но держался рядом, пока мы не выехали на берег. Здесь я, отдышавшись, смогла, наконец, выпрямиться.

Хорошо, – тени радовались. – Идем, идем…

Ехавший позади Вахтыр окликнул Ариса, но стоило Горынычу отъехать, как Алина подвела ближе своего гнедого.

– Женечка, ты как? Тебе плохо? – шепотом спросила она. – Может, я могу помочь?

А потом:

– Жень, а тебя не тошнит?..

– Со мной все в порядке! – я ударила Лиску пятками и поскакала вперед.

Знать бы, будут ли у нас еще переправы. Раз уж тени так не любят текучей воды, то стоит заранее придумать, как объяснять свое внезапное недомогание.

– Женя, подожди! – подруга догнала меня и снова ехала рядом. – Женечка, ты не обижайся. Просто я подумала, что… – она виновато улыбнулась, но в глазах мелькнула лукавинка. – Вы ведь с Арисом теперь вместе, правда?

Вопроса я ждала, но что ответить?.. Пожала плечами:

– Не знаю.

– Ох, Женечка, – вздохнула Алина. – Он тебе сказал? Сказал, что любит?.. А ты?

– Я?

Оглянулась через плечо: Арис с Вахтыром ехали позади и что-то обсуждали. Леон приблизился к ним, не вступая в разговор, но очень внимательно слушал… Если б еще весной меня спросили, кого я люблю – знала бы, что ответить. А теперь, глядя на Леона, прислушивалась к себе – не екнет ли сердечко? Вспоминала, как отчаянно хотела, чтобы этот человек, в первую встречу показавшийся мне похожим на благородного рыцаря из старой сказки, обратил внимание именно на меня. Правда, любила? Или просто завидовала чужому счастью?

Перевела взгляд на Ариса. Он – словно почувствовал – посмотрел в ответ.

Отвернулась.

Щеки горели.

Глупая, ну о чем я думаю? О поцелуе под дождем и случайной ночи, когда, напуганная чужими голосами, пряталась в его объятиях. О том, как хорошо спать, положив голову ему на плечо. И… о том, что именно за его плечами надежней всего скрыться от опасности. И только ему, несмотря ни на что, я могу поведать любую тайну и в любой миг попросить о помощи.

Но – любовь ли это?

Я вздохнула:

– Не знаю, Алина… Не знаю, правда. Мне нужно немного времени, чтобы…

– Времени? – перебила подруга. И, спохватившись, понизила голос, чтобы остальные не слышали. – Женя, ты видела, что творится вокруг? Времени нет, понимаешь? Если бы вы нашли стеклодува, или если бы кто-то придумал, как все это остановить, тогда, может быть… Но сейчас никто не знает, что делать! Леон не скажет Арису, но воевода надеялся на вас. Что вы что-нибудь найдете в Иванцово. Потому что больше надеяться не на что, и…

Она умолкла, погладила темную гриву своего коня.

– Прости меня, Женечка. Я вовсе не хотела сказать, что вы в чем-то виноваты или… Я о другом… Знаешь, я долго думала над тем, что будет после. После того, как мы загадаем желание и вернемся домой. Или после того, как весь этот мир превратится в Пустошь. Или… Много может быть всяких «или», – Алинкино лицо было грустным, но взгляд светился теплом. – Я поняла, что самое главное для меня – быть сейчас рядом с ним. С Леоном. И что бы ни случилось после, я не буду жалеть ни о чем. Только о тех минутах, которые мы провели не вместе. Так что, – она посмотрела на меня, – подумай, Женя. Если ты его все-таки любишь… не теряйте времени.

До самого вечера нам так никто и не встретился. Несколько поселков объехали стороной – один выглядел пустым, из других люди не уходили. Воевода был прав: на этом берегу Вороши такой засухи не было. Несмотря на город из нашего мира и новую Пустошь, близость Заповедного леса давала этой земле силы сопротивляться.

На ночлег расположились на полянке у дороги. Арис посоветовал развести костер и первым вызвался караулить. Я слышала, как он сказал Леону, что какая-то нечисть поблизости бродит, и поняла, что речь не о мавках. Мужчины договорились дежурить по очереди, но утром, когда я проснулась, Арис все так же сидел у догорающего костерка.

– Чего не разбудил-то? – удивился Вахтыр.

Горыныч лишь поморщился, не желая отвечать. И поправил рукав, прикрывая левое запястье, на котором снова появилась повязка. Леон заметил.

– Что случилось? – спросил он.

– Гости ночью приходили, – Арис наклонился и разворошил золу, загасив огонек.

– И что?

– Ничего, – он пожал плечами. – Пришли и ушли.

Весь день Горыныч дремал в седле, и все же от моей помощи отказался:

– Силы побереги, – сказал. – А то с лошади свалишься.

– Это кто еще свалится! – возразила я, но помочь все равно не смогла: жадные тени не желали делиться.

Алина смотрела на меня с недоумением и все возрастающим беспокойством, но, к счастью, ни о чем не спрашивала.

Вторая ночевка оказалась еще менее спокойной: поблизости слышался вой и какие-то вздохи, всхлипывания. Белесый силуэт плавал среди деревьев, то подбираясь ближе, то замирая в отдалении… Арис снова сторожил, но на этот раз не сам: наши спутники по очереди сидели вместе с ним у костра и будили Горыныча, когда неизвестное нечто подбиралось слишком близко.

Наутро мы оставили на поляне серый круг от затушенного костра и надвое расколотый ствол березы, отдавшей силы единственному в здешних окрестностях лешему.

Хутор Хмельки располагался на окруженной лесом возвышенности и давно уже разросся в небольшую деревню. На востоке синими глыбами вырисовывались горные пики. Южнее хутора на склоне паслись стада овец и коз, а если забраться на высокое дерево, растущее на окраине поселка, наверняка можно увидеть крыши торгового Вереша и широкий восточный тракт. И где-то вдали, за туманной дымкой – обширные болота и темную зелень леса, нареченного Заповедным.

Дороги от хутора разбегались в разные стороны, одна из них вела на север, где теперь, вместо мирных спрятанных в лесу сел, стоял мертвый город из иномирья, бывший ПГТ Солончак. К счастью, отсюда не видно было новой Пустоши…

Мы ехали по широкой улице, единственной в селении. Лагерь колдунов разбили на окраине, возле пастбищ, но многие пришельцы жили не в палатках, а в домах гостеприимных хуторян. У крыльца крайней избушки стояла брошенная инвалидная коляска – видно, здесь тоже были лекари. Заслышав топот копыт, люди выходили из домов и становились у невысоких, прозрачных заборчиков – поглазеть на вновь прибывших. Я вертела головой, ожидая, что вот-вот из-за какой-нибудь калитки выбежит к нам девчонка – высокая, темноволосая – и позовет: «Валентин!» Арис тоже ждал, оглядывался на каждый оклик, потому что понимал – он не узнает своего имени, но… Если Карина Дмитриева и была здесь, то встречать приезжих она не вышла.

Фомы, к которому нас направил воевода, дома не оказалось. К нам вышел его друг и сосед, немолодой светловолосый мужчина с добродушным лицом.

– Леопольд Алексеевич, здравствуйте. Ждали, – он пожал Леону руку. – Мое имя Андрей. Андрей Шургин. Фома сейчас у Пустоши с отрядом. Он предупредил, что вы приедете.

Несколько минут спустя мы – все восьмеро – умывшись с дороги у колодца, сидели за накрытым столом в просторной, опрятной горнице и за обе щеки уплетали предложенное женой хозяина угощение.

Андрей Константинович Шургин оказался колдуном, из тех, кто попал в этот мир давно. Жизнь его на новом месте сложилась удачно. Свой дар находить утерянное колдун не держал в секрете, и люди обращались к нему, платя мелкой монетой за пустяшные подсказки, и предлагая хорошие деньги, когда пропажа была серьезной. Так уж вышло, что жизнь свела Шургина с сыном тогдашнего хозяина еще небольшого хутора Хмельки, и мужчины стали настоящими друзьями, а позже скрепили дружбу братанием.

Теперь же, когда Фома почти все время находился у Пустоши с парой десятков местных мужиков-добровольцев, Андрей взял на себя все заботы по поддержанию порядка в лагере и размещению колдунов в этом небольшом поселке. Жена его, Настасья, обаятельная и улыбчивая женщина, помогала во всем, и частенько колдуны обращались за помощью или советом прежде к ней, чем к мужу. Пока мы сидели за столом, Настасья не раз выходила на крыльцо и – слышно было – рассказывала пришедшим, где крупу взять, где хворосту на костер, в чьем доме найти лекаря.

К сожалению, Карину Дмитриеву Настасья не знала или не смогла вспомнить по имени. Поэтому, едва пообедав, Леон попросил хозяина принести списки.

Солнце светило сквозь занавески. На столе, раскрытая, лежала толстая тетрадь с надписью «Книга учета» на обложке. В доме было тихо, только изредка шуршали переворачиваемые страницы. Леон с Вахтыром ушли вместе с хозяином, раславцы, что приехали с нами, расположились во дворе вместе с цыганом Костей. Алина устроилась на лавке под окном и зашивала Леонову рубашку. Мы с Арисом, склонившись над столом, вглядывались в написанные аккуратным почерком имена. Одна Карина нам уже встретилась, но, судя по записи, ей было шестьдесят восемь лет.

Страниц оставалось все меньше. Поглядывая исподтишка на сосредоточенное лицо Горыныча, я гнала от себя мысль, что Карины здесь может не оказаться. Ведь тогда – где искать? Как узнать, жива ли? И… не было ли ее в том окруженном призраками поселке?

Горыныч перевернул последнюю страницу и, упершись ладонями в стол, замер над книгой, неподвижно глядя в одну точку. Алина отложила шитье и смотрела с беспокойством то на Ариса, то на меня.

– Что там?

Я уставилась на записи, но буквы расплывались перед глазами, а Горыныч молчал. Сосредоточившись, я все же начала читать и, дойдя то пятой строки, также замерла, боясь поверить тому, что вижу.

– Нашли! Это она, да? Мы ее нашли!

Надпись фиолетовыми чернилами: «Дмитриева Карина Владиславовна». Дальше шел год рождения, замысловатая подпись с крючочками, завитушками и… «левитирование предметов».

– Что? – Горыныч не один раз перечитал это «левитирование» и озадаченно уставился на меня.

– Ну… летают у нее эти предметы – кастрюли там, сковородки…

Алина, не сдержавшись, рассмеялась:

– А что, очень полезное умение!

Мир вокруг казался радостным и теплым от лучей заходящего солнца и осознания того, что назавтра уже не надо никуда спешить. Мы с Арисом шли по улочке мимо ухоженных, опрятных домиков, мимо палаток, поставленных прямо во дворах. В ветвях чирикали мелкие пичужки, стадо белых гусей перебежало нам дорогу, сердито прогоготав вслед мелкой шавке с пушистым хвостиком-колечком.

Словно нет рядом Пустоши. Словно на другом берегу Вороши не сохнут леса и не уезжают с родной земли отчаявшиеся, ожесточившиеся люди… Уютно, спокойно. И немного жаль, что в свое время выходцев из Иванцово так не встретили.

Дом, в котором, судя по записи, жила теперь Карина, мы нашли быстро. Калитка была распахнута настежь, у крыльца сидел плечистый детина в засмальцованном фартуке и, кажется, пытался скрутить себе сигарету. Одежка на нем была местная, но модная стрижка ежиком выдавала колдуна, не слишком давно побывавшего в парикмахерской.

При нашем появлении парень поднял голову, а Горыныч, не здороваясь, подошел к нему и, глядя сверху вниз, спросил:

– Где Карина?

– А ты кто такой? – спокойно спросил парень. Его лицо показалось мне смутно знакомым…

– Отвечай.

Тот лишь поморщился:

– Ты бы отошел, свет загораживаешь.

В следующую секунду Горыныч схватил его за ворот… Вернее, попытался, потому что кузнец с неожиданным проворством подскочил, перехватил руку Ариса и попробовал скрутить противника. Профессионально, словно делал подобное не раз. Горыныч вывернулся, прижал колдуна к бревенчатой стенке… И в этот миг кузнец крикнул:

– Ложись!

И потянул Ариса вниз.

Противники упали, откатившись в сторону, а в стену звонко врезалось ведро, облив водой бревна, скамейку и украшенную мелкими цветочками траву.

– Да что ж это такое! – сердитый голос раздался у меня за спиной. Обернувшись, я увидела высокую тоненькую девушку в светлых джинсовых шортах и красной маечке. Темные волосы были сплетены в косу, из которой небрежно торчали выбившиеся прядки.

Противники ее тоже увидели, но вместо того чтобы успокоиться, решили повторить попытку скрутить друг друга, и наверняка мы бы узнали, кто кого, если б второе ведро с холодной водой не зависло прямо над их головами.

– Прекратить! – скомандовала Карина.

Кузнец первым разжал руки, и они с Арисом поднялись, отряхиваясь.

– Да уж, – пробормотал Горыныч, – полезное умение.

А девушка за моей спиной ахнула и с воплем: «Братик!» бросилась к нему.

– Это же твоя сестра! – отчитывала я Ариса спустя полчаса, когда калитка дома, где жила Карина Дмитриева, осталась позади. – Мог бы и подольше остаться… поговорили бы.

Горыныч смотрел на меня с недоумением:

– О чем?

Я отказывалась его понимать:

– Сестра же…

Карина оказалась в Солончаке совершенно случайно – проездом. Когда все случилось, они с Володей, шофером матери и, по-совместительству, охранником, ехали по центральной улице поселка, и очень удивились, увидев вместо знакомого выезда на шоссе заболоченное озерцо и густой лес.

Кузнец и был тем самым Вовиком, которым рассерженная Карина когда-то пугала Горыныча, не зная еще, что он – ее брат. Не зря, оказывается, пугала.

Увидев, что сестра под надежной охраной, жива и здорова, Горыныч сказал, где его можно найти в случае чего, и собрался уходить.

– Может, хотя бы поужинаем все вместе? – растерялась Карина, но Арис сослался на какие-то несуществующие дела и… мы ушли.

– Так нельзя, – я все еще надеялась, что Арис передумает, ведь обидно – столько искал сестру, а поговорили минут двадцать – не больше. – У тебя же сейчас никаких дел нет.

– Есть, – отозвался Горыныч.

Поднявшись на крыльцо дома колдуна Андрея и Настасьи, Арис пропустил меня вперед, а когда хозяева, увидев нас на пороге, пригласили за стол, попросил:

– Дайте мне списки.

Настасья все же настояла, чтобы мы поужинали. После я и Алина вызвались помочь хозяйке прибрать со стола и помыть посуду. Арис с Леоном взяли «Книгу учета» и вышли во двор, захватив с собой светящийся шарик на блюдечке – вместо свечи.

Такой же шарик на блюдце Настасья положила на стол. В горнице было светло, словно горела электрическая лампочка.

– Вы тоже колдунья? – спросила Алина, но хозяйка лишь рассмеялась и покачала головой.

Мы мыли миски и кружки в широкой кадке, после их следовало сполоснуть чистой водой из стоящего в сенях ведра.

– Что они ищут? – Настасья поправила сбившийся набок платок. – Еще одну сестру?

Мы с подругой переглянулись, и я решила, что не будет хуже, если выскажу свою догадку:

– Думаю, Арис пытается найти кого-то, у кого способности будут, как у того стеклодува, который попал в наш мир. Чтобы с его помощью как-нибудь вернуть все обратно. Потому что Пустошь растет, и…

Пустошь, Пустошь, – привычно напомнили голоса, я отмахнулась от них, тряхнув головой.

– Знаете, – проговорила хозяйка, не поднимая головы. – Когда я была еще совсем юной и жила с родителями в Вереше, был там один стеклодув. Лавку держал на соседней улице… Однажды он ушел в лес и не вернулся.

– А может, это он и был? – предположила Алина. – Как вы думаете?

– Все может быть…

– Да, но, – я растерянно замерла с полотенцем в руках, – как так получилось, что он попал в наш мир? И почему именно он, а не кто-то другой? Должна же быть какая-то причина…

– Судя по тому, что мы успели здесь увидеть, причина может быть любой, – вздохнула подруга, оттирая прикоптившийся горшок, и снова обратилась к Настасье: – Так вы раньше в Вереше жили?

– Да. А потом встретила Андрея… Он много рассказывал мне о вашем мире. Наверное, сперва я влюбилась в него именно за эти рассказы, а уж потом и полюбила… Вышла замуж и переехала сюда, в Хмельки.

– А ваши родные не были против, что вы вышли замуж за колдуна? – спросила Алина.

– Не были, – женщина задумчиво прижмурилась. – Они были рады… За несколько лет до нашего знакомства произошел несчастный случай, и после него у меня было много шрамов – на лице, на руках… ну и не только. И никто уже не надеялся, что я когда-нибудь выйду замуж. А Андрей… Он сотворил для меня чудо. Нашел лекаря, – Настасья опустила голову, пряча подступившие от воспоминаний слезы. – Такой вот подарок на первую годовщину свадьбы…

Мы с Алиной молчали, обдумывая услышанное. Плескала вода. А потом хозяйка выпрямилась, вытерла руки о передник.

– Пойдемте-ка, – сказала. – Кажется, я знаю, кто им нужен.

Леон с Арисом, освещенные лежащим на блюдце шариком, сидели на бревне, склонившись над пролистанной уже наполовину «Книгой учета». Увидев Настасью, Леон без лишних слов развернул книгу так, чтобы ей было удобней читать. Присев рядышком, женщина задумчиво приложила палец к губам, а потом уверенно перевернула еще несколько страниц.

– Вот. Я думаю, это он.

Мы с Алиной наклонились над списками, и хотя читать пришлось «вверх ногами», смогли разобрать имя, на которое указала Настасья: «Скалозуб Владимир Геннадиевич», рядом стояла его подпись, год рождения, но в той графе, куда составлявший списки Андрей Шургин заносил умения колдунов, было написано следующее: «не колдует? кузнец? удача?» И вместо адреса короткое: «дом с кузницей».

Про Владимира Скалозуба, кузнеца-колдуна, Настасья могла рассказать немало. В этих местах давно существовал обычай – загадывать желание на первую подкову. И когда новичок впервые выковал подкову – внучка Семенова, Марьяна, загадала себе сапожки, как подруге ее Ксанке родители недавно купили. Мало кто верил в давний обычай, но под вечер Ксанкина матушка сама сапожки Марьяне принесла, потому что ее дочери уж совсем не по размеру пришлись… А после молодой кузнец обмолвился, что эта подкова у него – далеко не первая, что там, в своем мире, он уже не раз подковы делал. Вот тогда и стали сбегаться стар и мал и загадывать желания на все вещицы, выкованные новым колдуном. И сбывалось… То малышке Валюшке ни с того ни с сего соседка жменю леденцов отсыпала, то Гришке-охотнику повезло кольцо найти на дороге – как раз такое, какое невеста его в городе приглядела. А Тася, мельникова племяшка, наконец-то замуж собралась – а родители уж боялись, что им вовсе не придется сватов принимать…

Вот только по сравнению с тем, что собирались загадать мы, все эти леденцы, сапожки, колечки, и даже посватавшийся к некрасивой Таське купец – все это было уж слишком просто и по-житейски.

К дому, где жила Горынычева сестра, мы вернулись вдвоем. У Леона с Вахтыром хватало своих забот, да и Арис лучше других знал, о чем говорить с этим кузнецом. Соседи Карины еще не спали, в окнах горел свет. Дверь была не заперта, но Арис постучал и ждал, пока откроют. Появившейся на пороге старушке сказал, кто нам нужен, и та, обернувшись, позвала скрипучим, неожиданно громким голосом:

– Вова! Вова! К тебе пришли!

Во дворе, у кузницы стоял небольшой деревянный стол с двумя лавками по бокам. Ветви раскидистой яблони служили навесом. Карина захватила из избы маленький светящийся шарик, и он плыл по воздуху прямо перед ее лицом, пока не оказался в подвешенном на стене кузницы стеклянном светильнике.

Мы с Горынычем сели на лавку. Напротив нас тяжело опустился Володя. Карина примостилась рядом с ним и, не скрываясь, разглядывала брата, изредка с любопытством посматривая на меня. Днем мы успели только представиться, тогда еще Карина удивилась, что ее брат Валентин назвался другим именем…

– Так что за разговор? – поинтересовался Володя.

Горыныч оперся локтями о старую шероховатую столешницу.

– Говорят, вещи, которые ты делаешь, могут исполнять желания.

– Ну, вроде того. Мелочь всякую…

– И ничего не мелочь! – возмутилась Карина. – Золотое кольцо с бриллиантом – это разве мелочь?

Горыныч только глянул на нее, в слабом свете от закрытого в светильник огонька мне было заметно, что глаза Ариса покраснели от усталости.

– Кузница заперта? – спросил он.

– Да, – ответил Володя.

– У Вовика есть ключ, – тут же проговорилась Карина.

– Открывай, – Арис глянул на массивную дощатую дверь с амбарным замком. – Поглядим, что у тебя там интересного.

– Это с какой стати? – прищурился Вова. – Ты еще не сказал, зачем тебе это надо. Тоже чего-нибудь загадать решил?

– Делай, что говорят.

Безразличный тон Ариса окончательно разозлил кузнеца. Володя привстал, угрожающе уперся кулаками в стол:

– А если нет?

В ответ в траве зашуршало, и по деревянным опорам на старую столешницу поползли змеи.

Карина с визгом вскочила с лавки, отпрыгнув назад. Володя отдернул руки, но остался сидеть на лавке.

– А без этого слабо? – усмехнулся он.

– Арис, – зашипела я не хуже змеи: разве так надо разговаривать с теми, к кому мы пришли за помощью? Нет чтобы поговорить спокойно, объяснить…

– Это ты их позвал? – Карина ошарашено уставилась на брата. – Убери их! Убери их сейчас же! – и топнула ножкой. – Валентин!

Змеи расползлись, плюхаясь со стола на землю, но никто не сомневался, что они появятся вновь по первому же зову. Арис провел руками по лицу, тяжело поднялся с лавки:

– Открывайте.

В кузнице было темным-темно, и лишь когда шарик света по велению Карины вплыл под крышу, стало возможно разглядеть старую печь, стеллажи, наковальни. Тут же были щипцы, несколько молотов разного размера и много других инструментов, чьего назначения я не знала. На одной из полочек стояли выкованные Володей фигурки – какие-то собачки в шляпах и с сигаретами, жабки-царевны, несколько незамысловатых цветочков – все мастерски выполненные. То ли не простым увлечением было кузнечное дело для нашего нового знакомого, то ли помогало неведомое колдовство. Но вот почему-то ни одна поделка мне не понравилась: они были забавны – не более.

Провожаемый презрительным взглядом кузнеца и обиженным – сестры, Арис подошел к стеллажам, взял с полки одну из собачек, повертел в руках и поставил на место. Покривился – видимо, ему фигурки тоже не понравились.

– Выбери с десяток, но чтоб на них никто ничего не загадывал, – обернулся он к поджавшей губы Карине, – завтра проверим, как оно работает.

И вышел.

Пустошь. Рядом. Скорее, – тут же напомнили о себе тени.

Я тряхнула головой, пытаясь заглушить голоса, и сделала вид, что рассматриваю фигурки. Некоторые из них Карина откладывала для завтрашнего испытания. Володя следил за нами, а потом выглянул за дверь и, весело хмыкнув, исчез следом за Арисом.

Как бы драки не случилось…

Мы с Кариной переглянулись и спешно вышли из кузницы.

Володя спокойно сидел на лавке, а напротив него – Горыныч: опустил голову на сложенные руки.

– Он что – спит? – шепотом спросила Карина.

Вова кивнул и поинтересовался:

– Он всегда такой невежливый? Или только сегодня?

– Когда как, – я постаралась быть честной. – Наверное, устал просто… Почти три ночи не спал.

– Ну, ясно тогда, – улыбнулся кузнец. – Я тоже злой, как черт, когда выспаться не дают.

– Злой, – вздохнула Карина, ежась от вечерней прохлады. – Змей на нас натравил…

– Ничего не натравил, – вступилась я за Ариса. – Просто объяснять было бы долго – что и зачем, вот и…

– А ты в курсе, что ему надо? – перебил меня Володя.

Карина подсела к нему, оба смотрели выжидательно, и стало ясно, что от продолжения разговора мне никак не отвертеться.

– Вова, – серьезно сказала я, – похоже, тебе предстоит стать спасителем этого мира. И… всех нас.

Карина засмеялась было, но сразу замолчала.

– Не шутка, да? – Володя досадливо щелкнул языком. – Всегда мечтал.

Разбудить Ариса нам удалось ровно настолько, чтобы в полудремотном состоянии затащить его в дом и уложить прямо на полу. Лавки были заняты, Карина предложила мне поспать сегодня с ней, но я отказалась. Рядом с Горынычем было спокойней, твари Пустоши молчали, не донимая своими просьбами и упреками. А что на полу – так уже не привыкать…

Утром в доме с кузницей побывало много народу – и Леон с Алиной, и Вахтыр. Все хотели узнать, куда мы с Арисом подевались. И приглядывались к Володе, пытаясь понять – годится ли он на ту героическую роль, которую ему приготовили.

Горыныч во время этих посещений безмятежно спал в углу горницы. И проспал бы до самого обеда, если б одна проворная старушенция не затеяла уборку. Ей позарез нужно было вымести горницу прямо сейчас, и, уж конечно, спящий на полу мужчина очень даже мешал.

После позднего завтрака, запасшись металлическими собачками, жабками, цветочками и даже одним металлическим тараканом в изящном цилиндре, мы вышли на улицу в поисках тех, кто согласится нам помочь.

Первая же встреченная женщина выглядела усталой и расстроенной.

– Загадайте желание, – Карина протянула ей на ладонях металлическую лягушку. – Пожалуйста.

– Желание? – женщина, очнувшись от невеселых мыслей, недоумевающее смотрела на нас.

– Да, – я подошла к Арисовой сестре. – Пожалуйста, возьмите вот эту фигурку и загадайте вернуться домой.

– Домой? Нет, я не могу… не могу сейчас. У меня муж… он где-то здесь, в этом мире. Мы… потерялись.

– Тогда загадайте что-нибудь другое, что хотите.

Она взяла из рук Карины фигурку, на мгновение спрятала ее в ладонях, закрыв глаза. На лице ее появилась улыбка – словно она сама смутилась доверчивости, с которой загадывала сейчас самое сокровенное. Потом растерянно протянула лягушку нам.

Вова покачал головой:

– Оставьте себе.

Следующей нам встретилась одинокая старушка – она стояла у калитки, щурясь от солнца. Собранные в пучок волосы были гладко зачесаны, но несколько седых прядей выбились и покачивались от теплого ветра.

– Загадайте желание, – попросила ее Карина.

Старушка улыбнулась.

– А чего мне желать?

– Можете пожелать вернуться домой.

Старая женщина вздохнула и покачала головой.

– Что дома? Дети разъехались, не звонят. Дом-развалюха, чинить некому. Зачем мне туда возвращаться? Здесь вон и врач в соседнем дворе, ноги вылечил, ходить снова могу…

– Тогда что-нибудь другое пожелайте, – вздохнула Карина.

– Вещественное, – добавила я. – Чтобы, когда желание сбудется, мы об этом узнали.

Старушка согласилась, недолго подержала в сухих ладонях металлическую розочку и вернула Карине:

– Не люблю ненастоящие цветы.

Предупредив ее, чтобы о желании своем никому не говорила, только нам, когда оно исполнится, мы пошли дальше.

Миновали перекресток. На север уходила дорога, скрываясь в роще.

Пустошь, – напомнили тени. – Идем, идем!

Взгляд от дороги получилось отвести с трудом.

Идем, идем. Пустошь…

Мужчина, направлявшийся навстречу, выглядел таким сердитым, что Карина не решилась к нему подойти.

– Вообще-то я уже загадывала вернуться, – сказала она вдруг. Шепотом, что слышала лишь я. – Загадала, чтобы мы с Вовиком вернулись домой. К маме.

Что из этого получилось – можно было не спрашивать.

Еще несколько фигурок мы раздали в лагере. Один старичок все-таки загадал желание вернуться. Ему было куда – добротный новый дом, дети и внуки, которые приезжали каждые выходные и на праздники… Он искренне хотел снова оказаться с ними, но так и остался сидеть у палатки, сжимая в руках очередную металлическую собачонку.

– И что теперь? – спросила Карина, когда захваченные из кузницы фигурки были раздарены.

Арис пожал плечами:

– Ждать.

Настасья, выглянув на крыльцо, увидела нас и позвала обедать – всех четверых. Вахтыр со своими ребятами остался в лагере, но за широким столом, кроме хозяина и Алины с Леоном, сидел незнакомый мне дядька – коренастый, чернобородый, с обветренным, загорелым лицом. Серые глаза внимательно смотрели из-под сурово сведенных бровей.

– Вот, Фома Николаич только от Пустоши вернулся, – сообщил нам Андрей.

Вежливо поздоровавшись, я опустилась на свободное место и старалась не встречаться глазами с этим гостем.

Пустошь, – шептала подкравшаяся к бревенчатым стенам чернота, и казалось, что этот голос слышен не только мне.

– Как там? – спросил Леон.

– Пока спокойно, – хмуро ответил Фома.

Пустошь…

Ведь отсюда до Солончака – рукой подать… Я глянула в окно, за которым шелестел сад. Нет, дороги на север видно не было, но мне почудился запах поднятой копытами пыли и сухое дыхание мертвой земли.

Пустошь…

И как я не сообразила раньше, что тени ведут меня в Солончак? С самого начала. В нужную сторону. Дважды речку перешли с моей помощью. Хотя… без них нам, наверняка, не спастись было от иштранцев. К лучшему, значит. Главное – теперь не поддаться.

И – Арису рассказать. Обязательно. Он-то что-нибудь придумает.

Нет. Нельзя. Нельзя…

Только не вспоминать о Максиме. И… не выдать своих мыслей этому человеку, который, наверняка, уже не одного колдуна убил у охраняемой стражами границы.

Пустошь, Пустошь… Идем!..

До вечера Володя работал в кузнице, а старый кузнец Семен ворчал, что, дескать, снова всякую ерунду делает бесполезную, сырье переводит. Когда мы с Арисом заглянули, он как раз заканчивал лилию – красивую, почти как живую, только что не цветную, а серую.

Карина тихонько вошла и тоже любовалась процессом.

– Красиво, да? – в ее голосе слышалось неприкрытое восхищение и гордость.

– Я и раньше этим делом увлекался, всякую мелочь делал, – Володя вытер рукавом влажный лоб и улыбнулся. – Но у меня не получалось вот так быстро…

– А теперича ты колдун, – подал голос присевший в уголке Семен. – Вот и спорится дело… с чародейством-то!

– Наверное, – согласился Вова и снова принялся за работу.

Сгущались сумерки. Мы все ждали, что кто-то из тех, кто загадывал желания утром, придет к нам и скажет, что загаданное сбылось. Но… старичок, который сегодня, держа в руках выкованную Володей собачонку, пожелал вернуться домой, все так же сидел у палатки и смотрел в темнеющее небо.

– Что-то долго у них ничего не сбывается, – пробормотала я, оглядываясь на одинокий силуэт старика.

– Мало ли, что они загадали, – пожал плечами Арис. И глянул в небо: не полюбоваться звездами, а словно высматривал что-то. – Надо бы кое с кем посоветоваться.

При мысли об Огненном возмущенное шипение ударило по ушам. Я вздрогнула и тут же постаралась сделать вид, будто просто замерзла. Арис обнял меня, согревая.

– Ты чего? Тепло ведь…

Я прижималась к нему, мелко дрожа, и видела перед собой не засыпающую улицу, освещенную окнами домов, а пустынную дорогу, а за ней – равнину, на границе которой неподвижными черными фигурами, словно верстовые столбы, замерли стражи этого мира.

Пустошь, Пустошь…

В доме было душно.

Нам с Алиной постелили в хозяйской спальне, вместе с Настасьей. Женщина устала за ежедневными хлопотами, которых с появлением колдунов стало больше, и уснула сразу. Алина еще немного шепотом порасспрашивала меня о сестре Ариса и Володе, и тоже уснула.

А мне не спалось.

Мы с Арисом не сразу пошли в дом, а, спрятавшись в тени старой груши, долго еще не могли отпустить друг друга. И мне все равно было, увидит нас кто или нет, потому что боялась, отчаянно боялась того мгновения, когда Ариса не окажется рядом, и черные тени вновь заговорят со мной. Давно надо было все ему рассказать, но этого я боялась еще больше, сама не зная – почему. И теперь, на узкой лежанке, завернувшись в легкое одеяло, отчаянно пыталась спрятаться от зовущего, настойчивого шепота:

Пустошь, Пустошь…

– Тише! – накрыв голову подушкой, я надеялась, что они замолчат.

И очень удивилась, когда это на самом деле произошло.

Тишину нарушал шелест за окном, бухыканье разбуженного пса и посапывание лежащей рядом Алинки.

Кровать скрипнула, когда я поднималась. И предательски взвизгнула половица – стоило подойти к окну.

Душно…

Форточка распахнута, но ветер не залетает в окно. Только запах пыли.

Несколько пожухлых листьев сорвались с ветвей и кружат над пустынной дорогой.

Иди!..

Мгновения на крыльце – прислушиваясь, принюхиваясь. Приглядываясь. Ночь была ясной, и лунный свет выбелил дорогу, над которой, гонимые ветром, трепетали одинокие, раньше срока пожелтевшие листья.

Иди!

И запах полыни. Жухлых листьев и сухой полыни…

Иди!

Конюшня оказалась не заперта. Лошади недовольно фыркали, пока я неумело седлала серую длинногривую кобылку. Цепной пес едва слышно поскуливал из конуры, вглядываясь в сгустившиеся тени…

Отворилась, пропустив, калитка.

Иди!

Повинуясь безмолвному приказу, лошадь неохотно и тяжело тронулась с места, подкидывая круп, словно стремилась сбросить неприятную ношу. Роща расступилась, открыв изогнувшуюся дорогу. Пустую. Тихую.

Деревья, посеребренные луной. Черные тени у земли. И листья, гонимые ветром.

Идем, идем!.. Пустошь…

Дорога слегка поворачивала то вправо, то влево, огибая невысокие холмы. Забыв обо всем на свете, я напряженно всматривалась вперед и вдруг кубарем полетела на землю. Взбунтовавшаяся лошадка, презрительно фыркнув напоследок, развернулась и поскакала обратно, в Хмельки. Глухой перестук копыт вскоре затих. Отряхнувшись, я поднялась и пошла дальше.

Пустошь, Пустошь… Скорее!..

Тени у обочины поднимались, обретая формы. Неслышно ступая тяжелыми лапами, рядом двигались огромные черные ящерицы, от их длинных, усаженных шипами, хвостов, оставались следы на дороге.

Лес стал редеть, склоны возвышавшихся по обе стороны холмов были покрыты травой и кустарником. А потом дорога снова вильнула, выбралась из ущелья и побежала вниз, в широкую, пологую долину, в центре которой виднелись очертания домов – и сельских хат, и высоток. Среди них ажурными башнями поднимались радио– и телевышки, широкое полотно автомобильной трассы прорезало поселок и обрывалось, теряясь в растрескавшейся, как от засухи, мертвой земле Пустоши.

Идем, скорее!

Стражи стояли на посту – недвижные, словно каменные статуи. А за их спинами поднимались, вздуваясь, огромные черные капли, просачивались из-под земли.

Скорее, скорее!

Серое с потускневшими звездами небо накрывало долину куполом. Приближался рассвет. Ветер едва касался лица, и пахнул не утренней росой, и не полынью, а умирающей травой на границе Пустоши и некогда зеленого цветущего луга. Черные капли струились по разбитой дороге, и я медленно шла вместе с ними, не в силах ускорить шаг, хотя каждый раз болью отзывались в висках полные нетерпения просьбы:

Скорее, скорее… Скорее!

Несколько капель приблизились к границе, слились, поднялись чудовищной громадой, словно собираясь поглотить замершую фигуру того, кто охранял рубеж. Страж взвился нетопырем, хлопнули полы плаща, словно огромные крылья, и молнией сверкнул меч, разрубая чудище напополам. Чернота зашипела зло, угрожающе, и что-то толкнуло меня в спину:

Скорее, скорее, Пустошь!

Новый взмах меча стража резанул по глазам яркой вспышкой. Это уже было, где-то было раньше…

Иванцово.

Максим.

Мы с Горынычем и чужая девушка в облике Алинки…

Я остановилась – растерянная, испуганная.

Бежать?

Ящерицы обходили меня, оборачиваясь, показывая острые треугольные зубы, поблескивая гематитовыми глазками. Черные капли стекались к границе, но после первой неудачи не нападали, а останавливались, выжидая. Нервно бурлили, не приближаясь к стражам, то и дело из бесформенной массы выныривали тупомордые головы ящериц, скалились – и в сторону Пустоши, и на меня:

Скорее, скорее!

– Нет!

Шаг назад, другой. Обернувшись, я бросилась бежать вверх по пологому склону, где пряталась между холмов дорога. Ноги едва слушались, скользили, словно по хлипкой грязи…

Скорее, скорее!

Земля забурлила под ногами. Черные щупальца обхватили лодыжки, я упала на четвереньки и тут же почувствовала вязкую жижу под ладонями.

– Нет! Нет, не хочу!

Договор. Идем. Пустошь.

Черные ручейки расползались от моих пальцев, все новые и новые ящерицы поднимались и, волоча за собой тяжелые хвосты, медленно шли к границе.

– Нет!

С трудом оторвав ладони от земли, я попыталась встать, но увидела над собой оскаленные морды и закрылась руками.

Договор, – напомнили голоса.

Неподъемная тяжесть придавила тело, вжимая в землю с такой силой, что, казалось, вот-вот затрещат кости. На крик не хватило дыхания.

Договор. Скорее.

Ответить им даже мысленно я уже не могла. Только бы все закончилось побыстрей… Во рту солоно было от крови из прокушенной губы. А в клубящейся черноте перед глазами вдруг забрезжило пятнышко тусклого света. Стоило потянуться к нему – и боль отступила.

Идем, идем…

Я поднялась и медленно, шатаясь, побрела по старой, поросшей травой дороге…

Идем, скорее. Пустошь. Домой, домой…

Домой.

Серая, разогретая солнцем пустыня. Без воды, без травы. Неподвижная равнина, над которой ветер гоняет сухую пыль. Огромная, бескрайняя пустошь с редкими островками угольно-черных скал. Необозримый простор, уют знакомого, родного мира. И жизнь, спрятанная под этой с виду необитаемой землей. Черные ручейки сплетаются между собой, разливаются озерцами и изредка, хватаясь гибкими щупальцами, выбираются на скалы, греются в слабых лучах остывающего зеленоватого солнца…

Близко, близко. Пустошь. Скорее…

Сейчас. Еще несколько шагов… Тьма глядит из-под капюшона стража – пугающая, чуждая. Пригибаются под ветром редкие травинки, а там, за границей, Пустошь бурлит ликованием, встречая своих. Их радость, безудержная, долгожданная, становится близка и понятна…

Дома. Еще немного – и мы будем дома. Весь мир, этот чужой мир, станет нашим домом. Только пройти рубеж. Прорвать кольцо. Только…

Твари поднимаются, вырастая из черных капель, идут рядом и впереди, и вот-вот их черный поток перехлестнет границу…

Над головой полыхнуло. Пламя обрушилось с небес прямо на спины ящериц. Ликование захлебнулось диким, безотчетным ужасом. Твари заметались в панике, ища спасения, натыкаясь друг на друга, падая. Огонь лился с неба, и вот уже вокруг ничего не видно, лишь пламя пляшет, да вьется клубами сизый дым.

Больно, больно…

Голоса, полные боли и отчаяния, звучали вокруг. Упав на колени, обхватив руками голову, я кричала вместе с ними, пока голос не сорвался на хрип.

Из сплошной стены огня выбежала ящерица, пролетела мимо, едва не задавив. Шипастый хвост мелькнул перед лицом, я отшатнулась, упала на спину и…

Небо. Мутное за пеленой дыма. Горячий ветер, пламя пригибается… Огненный Змей падает с высоты, я успеваю увидеть огромную рогатую голову, полыхающие глаза, приоткрытую пасть – и закрываю лицо руками. Дыхание Змея обжигает бок, рядом ревет черная ящерица, катается по траве. Массивные лапы дергаются, когти оставляют на земле глубокие борозды.

Больно, больно…

Чужая боль прижимает к земле, но пламя хищно ревет вокруг, и если не встать сейчас, то так и останусь здесь… как Максим.

Максим…

Воспоминание о нем мгновенно подняло на ноги. Я метнулась в сторону, в другую, едва не наткнулась на черную тварь, ослепленную болью и страхом. Завидев брешь в стене пламени, бросилась к ней… И не успела. Волна обжигающе-горячего воздуха заставила пригнуться, Змей пролетел надо мной, дохнул – и бреши не стало. Сплошное кольцо огня.

Рыжая лента в далеком небе…

– Выпусти! Пожалуйста, выпусти!

Пламя цеплялось за сухую траву, кольцо сужалось. Там, где лежала ящерица, остались только бесформенные комья, постепенно оплывающие в маслянисто-черную лужу, огненные языки танцевали на останках чудища.

«Ты должна умереть на месте. Как тот, кто первым привел тварей к кольцу».

Как Максим.

Змей несся над горящим лугом прямо на меня. В открытой пасти плескалось пламя.

– Нет! Не надо, пожалуйста!

Ноги подкосились, я упала, сжалась в комочек. И замерла, перестав дышать. Спину обдало жаром, Змей улетел, и слезы полились из глаз – жива, неужели жива? Сил хватило приподнять голову, увидеть, как Огненный вновь несется вниз…

Убьет. Убьет. Обещал ведь…

– Не надо, – шепотом, глотая слезы. – Пожалуйста, не надо.

И снова несколько долгих мгновений не дышать, ожидая, что вот-вот… И плакать от недолгого облегчения, пока Змей делает петлю, чтобы вернуться. Один раз, другой…

– Пожалуйста, – спина горела, в ушах гудело, и я уже не знала, когда летит Змей над огненным кругом, а когда дышит жаром пламя, подбираясь все ближе.

Пожалуйста, только быстрее. Только сразу. Сразу… Чтобы раз – и все. И ничего не почувствовать. И ничего не осталось. И…

Что-то сдавило плечи, приподнимая от земли. Ящерица? Или сам Всемил? Слез не было, и голоса, чтобы кричать. Я лишь съежилась, прячась от огня или от зубов черной твари – все равно… А потом поняла, кто это – рядом, и заплакала беззвучно, без слез.

Арис не пытался меня успокоить – молча обнимал, закрывая от обжигающего дыхания пламени.

Голоса гудели, затихая до едва слышного шепота, прерываясь напряженной тишиной, вновь просыпались и спорили, спорили… Я лежала и смотрела, как колышутся на потолочных балках тени от деревьев.

Кто-то был рядом постоянно. Вот и сейчас – сидит у кровати. Но кто? Повернуть голову, посмотреть?

Форточка поскрипывает от ветра. Утренние события обрывками всплывают в памяти…

Темный дым над землей, серый пустырь с пропалинами, неподвижные силуэты стражей…

– Я перед тобой в долгу, – говорит Арис.

– Не спеши оказаться в должниках, – отвечает Всемил, и от его голоса хочется спрятаться…

Незнакомые люди у дороги. Встревоженное лицо Леона.

– Спрашивают, как она.

– Огненный оставил ей жизнь, – Горыныч злится. – Что еще надо?

– Говорят, ей нельзя к людям.

Знакомая комната. Прохладная постель.

– У нее рука сломана, – шепот Алины. – Я залечу. Только надо правильно сложить кости.

– С лошади упала, – бормочет Арис. – Сейчас, найду кого-нибудь…

– Ты не знаешь, что делаешь! – громкий, чужой голос.

И спокойный Горыныча:

– Знаю.

– Она снова поведет их к границе! Не сегодня, не завтра, но скоро!

– Знаю, – вздох. – Ты все сказал?

Тишина. Грохот. Хлопает дверь – и снова тишина. Теплая ладонь ложится на лоб, осторожно гладит по волосам.

– Женька… Ну почему ты не сказала?

День медленно катится к вечеру. От лучей заходящего солнца блики на потолке становятся золотыми, потом – огненно-алыми. Словно зарево пожара.

Закрываю глаза, чтобы не видеть. Так легче… И снова голоса сквозь сон:

– Может, похлебки принести? – это хозяйка. – Поела бы… Тогда молочка принесу свеженького. Проснется – попьет…

– Свечку, – говорит Арис. – Свечку принесите.

Ветер крепчает, шелест за окном становится громче. Под него так хорошо спать…

Я проснулась мгновенно – так и не поняла отчего. Черные тени на потолке метались в нервной пляске, спускаясь по стенам, подбираясь все ближе и ближе.

Договор.

Я смотрела, не в силах пошевелиться.

Наша, наша…

– Проснулась? – чей-то голос, потом шаги, скрип открывающейся двери: – Арис! Иди сюда, проснулась…

Сквозняк хлопнул форточкой, тени качнулись, прыгнули. Я дернулась, закрываясь руками, и когда меня схватили за запястья, закричала.

Вместо крика из горла вырвался сиплый кашель, стало нечем дышать.

– Женя, это я, слышишь? Все хорошо, все хорошо, не бойся…

Арис успокаивал меня, прижимая к себе, гладил по спине, пока я пыталась прокашляться. Потом приподнял за плечи, заглядывая в лицо. Почему-то он показался мне сердитым. Но я была так рада его видеть, что готова была выслушать любые упреки – только бы он не уходил.

Но Арис и не думал меня ругать.

– Горло болит? – спросил. – Позвать Алину?

Я покачала головой, и на всякий случай взяла его за руку. Небо за окном казалось черным. Живой огонек танцевал над толстой, медленно оплывающей свечкой в глиняной подставке, тени двигались по стенам и потолку, клубились чернотой по углам. Я старалась не смотреть на них и не сводила взгляда с неровных, ломаных линий на ладони Ариса.

– Прости, – собственный голос, едва слышный, осипший, я не узнала, и потому замолчала растерянно, забыв, что многое хотела объяснить – и про договор, и извиниться, что не сказала о нем раньше.

– Ничего, – отозвался Горыныч, – разберемся… Молоко будешь? Еще теплое.

Кувшин стоял на столе. Арис налил молоко в кружку и помогал, придерживал ее, пока я пила. Потом накинул мне одеяло на плечи и сидел рядом – молча, ни о чем не спрашивая. Говорить было больно, поэтому я тоже молчала. Ветви деревьев скреблись в распахнутые ставни, а над свечей, напуганное дыханием влетевшего в форточку ветра, дрожало пламя.

Утро лилось в окно – нестерпимо яркое, нещадно пекло глаза, заставляя морщиться, прятаться от безжалостного солнечного света. За плотно закрытой дверью спорили. Алина сидела на кровати – сжимала прохладными пальцами мою ладонь и прислушивалась к доносившимся из горницы голосам.

Подруга успела рассказать, что весь вчерашний день и всю ночь возле дома Андрея и Настасьи стоял караул: так уж вышло, что для жителей Хмельков произошедшее со мною больше не было тайной. Ночью, когда меня хватились, и Арис с Леоном поскакали вдогонку, кто-то из соседей увидел, сказал Фоме. Тот позвал нескольких человек и поехал следом. И если б случилось так, что он оказался бы у Пустоши раньше Горыныча, лежать бы мне на дороге со стрелой в спине. Или с несколькими – для верности.

Как Арис его убедил – я не спрашивала. Скорее всего, люди не посмели пойти против воли Огненного Змея, неведомо почему оставившего мне жизнь. Но сегодня предложение каким-нибудь гуманным способом умертвить опасную колдунью звучало неоднократно и недвусмысленно.

– Я понимаю, – бубнил кто-то басом, и нам с Алиной было прекрасно слышно каждое слово, – я понимаю, что она не виновата, но…

– Виновата или нет – без разницы, – прерывал его резкий, смутно знакомый голос, видимо, принадлежавший самому Фоме. – Слишком опасно…

Говорили то громко, то затихали, словно шептались. И все спорили, решали… Нет, я уверена была, что в обиду меня не дадут, но если все же кто-то осмелится…

Наша, наша…

Ветер усилился, мешая подслушивать.

– Не волнуйся, – сказала Алина, ободряюще сжав мне руку. – Арис знает, что надо делать.