— Володя, куда ты?

— Я ухожу, мам.

Он остановился на пороге и посмотрел на мать. А та засуетилась, трогательно и немного смешно, как-то совсем без надобности сняла старомодные очки с веревочками. Она никак не могла скрыть растерянности. Концы черного платка свисали с ее плеч, и она впопыхах протирала очки ими, дула на них и снова протирала, а Володя стоял перед нею, не зная, что сказать дальше.

Мать хотела, чтобы этот вечер, последний перед долгой разлукой, сын провел с нею, дома, Володя сразу это понял, с первых слов. Но его ждала Инга, и он, быстро чмокнув старушку в лоб, из-за порога скороговоркой бросил в открытую дверь:

— Я скоро буду, мам, совсем быстро вернусь.

Тем не менее за калиткой его сердце сжалось. Он оглянулся, и, хотя стоял темный вечер, ему показалось, что мать вышла на крыльцо и смотрит вслед.

— Вот еще сантименты, — с напускной грубостью буркнул он, стараясь подавить в себе колкое, тревожное чувство. — Не маленький, семнадцать лет стукнуло.

Он громко засвистел «тореадора», но бравая мелодия не вытеснила из памяти фигуру матери в черном платке, одиноко маячившую на крыльце.

Володя быстро шел тихой окраиной дальневосточного города, мимо приземистых домиков, мимо деревянных заборов, за которыми шелестела листва кленов и лип.

Чем ближе был знакомый переулок, где жила Инга, тем более неспокойным становился паренек. Он уже забыл про мать. Все его существо теперь охватило ощущение близкой встречи с девушкой. Он почти бежал, спотыкаясь на гнилых досках тротуара.

Ему показалось, что Инга в этот вечера почему-то не сможет выйти. Может, она уже уехала на дачу? Пока Володя добежал до знакомой калитки, он задохнулся от тревоги.

Надо было минуту постоять, чтобы успокоиться. Из сада доносился томящий запах ночных фиалок. Володя толкнул калитку и пошел к веранде. На клумбе чернели бутоны сонных роз. Он нагнулся и сорвал цветок. Лепестки были влажные и холодные, роза спала.

Дом стоял темный, молчаливый. Только в одном окне, в столовой, горел свет. Наверное, семья ужинала. Володя нерешительно остановился. Шелестел дикий виноград, низко пролетела ночная птица. Легонько дрожала в руке роза.

Ждать пришлось недолго. На веранде стукнула стеклянная дверь, и парень различил легкие шаги Инги. Он смял розу и незаметно выбросил. Не надо. Ясно представилось, как Инга засмеется и скажет: «Мне — роза? Что за мерлехлюндия?»

Она легко спрыгнула вниз по ступеням, словно козочка. Ее маленькая рука была твердой и теплой. Но Володя едва-едва ответил на пожатие.

Инга встрепенулась и отступила:

— Что случилось, Володя?

Он молча подал ей белую бумажку.

— Телеграмма?

— От отца. Завтра утром я уезжаю, Инга. Мы расстаемся на два месяца…

Она схватила его под руку и строго сказала:

— Только не распускай нюни!

Володя вспыхнул. За кого она его принимает? Инга поняла свою грубость. Они сидели на лавочке под кленом, и девушка шептала быстро и горячо:

— Ты не сердись на меня, Володя. Честное слово, мне показалось, что ты заплачешь…

— Как тебе не стыдно! Я не такой сентиментальный, как ты думаешь.

— Именно такой, Володя. Не сердись. Я же искренне. Ты думаешь — мне весело? Как только ты сказал, так у меня сердце и упало. И я… может, намеренно грубостью хотела приглушить.

— Инга, ты правду говоришь? Инга!..

Володя волновался. И крепко прикусил нижнюю губу, которая в моменты потрясения, радости или грусти слегка дрожала, словно он должен был вот-вот заплакать. Эта губа доставляла Володе немало неприятных минут, так как с ним часто случалась растроганность чувств, и вдобавок нижняя губа была более пухлой, чем верхняя, и спрятать ее не было никакой возможности. Володя был рад, что Инга в темноте не видит сейчас ни его губы, ни красных пятен, вероятно, появившихся на щеках.

— А чего грустить? — спрашивала Инга. — Чего? Тебе должны голову отрубить? Разлука? На два месяца? Немногим больше? Ой-ра, на шестьдесят шесть суток и два с половиной часа! Какое вообще значение имеет разлука при современном транспорте?

— Инга!.. Разлука и… транспорт… Как это на тебя похоже!

— Х-ха, чудак ты! Лучше вздыхать, скулить? Ты же счастливый! Подумай, какое замечательное путешествие ты должен совершить! На Сахалин! В тайгу! Искать золото!

— Ты меня, кажется, уговариваешь? Вы слышали такое, она меня уговаривает! Неужели ты думаешь, что я сетую? Я целый год просил отца взять меня с собой! Еле упросил! Буду охотиться на зверей с фотоаппаратом. И вообще…

— Итак, твоя коллекция снимков живой природы пополнится новыми трофеями? Ну? Задумался? О чем? В тайге не будет пианино?

— Не будет, Инга. И мы не будем вдвоем играть… Вслушайся, как шелестит кленовая листва. Какое таинственное шелестение, какой извечный шорох…

— Извечный? Не думаю, чтобы так шелестели древовидные папоротники палеозойской эры.

— Ты невозможная, Инга!

— Почему? Целиком признаю, что клен шелестит в самом деле довольно поэтически. Нам не хватает только соловья.

— Ты бы его сравнила с птеродактилем.

— Возможно. Я сейчас читаю и восхищаюсь происхождением жизни на Земле.

— Ты, Инга, восхищаешься? Мне трудно в это поверить, Инга. Ты такая…

— Прошу не останавливаться на полуслове. Какая я? Льдинка? Ерунда! Как и ты, я умею восхищаться. Люблю и соловья, и виды, и цветы. Но не раскисаю. Этим мы отличаемся. Я не умею сильно переживать.

— Инга, ты повторяешь мысли моих товарищей и одноклассников, а сама не хочешь меня ближе узнать. Я — лирик, это правда. Я глубоко чувствую красоту природы, красоту человеческих ощущений. Помнишь, как говорил наш завуч: «воспитывайте чувства»? Я — поэт! Я, может, даже стихи пишу. Но разве это значит, что я «раскисаю»? Ты плохо меня знаешь, Инга.

— Какая длинная тирада! В таком случае ты, прежде всего, должен вернуться к моему настоящему имени. Меня зовут Ира. Инга — это твоя выдумка.

— Что в ней плохого? В этом слове есть какая-то сладкая романтика, тревожная любовь, морские волны… Инга, неужели ты меня забудешь?

— Володя, какой ты… Думаю, что не забуду. А ты?

— Инга!

— Понятно без слов.

— Я видел, как ты улыбнулась! Ты смеешься над моим чувством!

— Владимир!

— Понятно… без слов.

Из-за крыш и деревьев выкатилась красная луна. Инга и Володя сидели, взявшись за руки. Ночная прохлада выползала из кустов. Инга посмотрела на часы.

— Володя! Два часа! — с ужасом сказала она.

Она провела его к калитке. Володя увидел возле окна стремянку.

— Кто это на крышу лазил?

— Я. Но не на крышу. Драла сегодня галок. Свили гнездо прямо над моим окном.

— Что ты говоришь? — остановился парень. — Ты уничтожала гнезда галок?

— Ну да, галок. Целый день кормят малышню — вопль, гам. Я не могла работать.

— Ты убила птенцов?

— Их кошка поела.

У Володи перехватило дыхание. Он не знал, что на самом деле было по-другому: Инга поставила стремянку для того, чтобы положить в гнездо галчонка, который выпал оттуда.

— Инга… Это же страшная жестокость. Как ты могла? Неужели ты такая бессердечная?..

Несколько мгновений она молча наблюдала за его бледным, освещенным луной лицом.

— Эти галки мешали мне работать. Понимаешь?

— Работать? Подумаешь, какой профессор! Девятиклассница…

— Ой-ра! Перешла в десятый, как и ты. И помню, как ты вздрогнул, когда пришлось в лаборатории резать лягушку. Представляю, что было бы с тобой, если бы ты увидел, скажем, раненного бойца, увидел кровь. Кстати, ты до сих пор не определился со специальностью?

— Еще взвешиваю, Инга. Ты будешь врачом, а я… Тянет к музыке. Может, в консерваторию? И поэтом быть тоже не плохо. Или геологом.

Инга захохотала.

— Я сейчас определю твою будущую профессию: нежно лирический кролик!

Володя вздрогнул:

— Я никому не разрешу себя оскорблять! Слышишь, Инга? А галченята…

— Галченята — ерунда. Чудак. Нельзя было работать, делать полезное человеческое дело.

Он задумался.

— Знаешь, ты немного… ну, как это сказать? Демонстрируешь свою резкость, подчеркиваешь свой, — Володя улыбнулся, — твердокаменный, железобетонный характер, наивно полагая, что это тебе присуще. А меня считаешь сентиментальным, мягкотелым…

— Класс брюхоногих, группа моллюсков!

— Не шути! Я вполне серьезно, Инга. Завтра я уезжаю. Сахалинская тайга — это не веселая прогулка. Может, я…

— Может, ты испугаешься гнуса, трясины, медведей… Посмотрим. Через два месяца я тебя жду.

— Посмотрим, Инга. Прощай!

— Будь здоров, Володя. Не сердись, но меня ты не убедил, и я мнения о тебе не изменила. Вообще, я не понимаю даже, за что ты мне нравишься.

Она выдернула пальцы из его руки, крутнулась и исчезла. Володя стоял, ничего не понимая. Инга возвратилась быстро.

— Это тебе.

Она подала удивленному и растроганному парню сонную, мокрую от росы розу.

Сквозь утреннюю кисею тумана синела бухта. Всходило солнце, и далекие скалистые берега острова Аскольда дрожали в розовых бурунах.

Разноголосый галдеж на пристани то и дело прорезали басистые и призывные гудки пароходов, скрежетание якорных цепей, удары парового молота. Туда-сюда слонялись китайцы в белых фартуках с кошелками на головах, мальчишки-газетчики врезались в гурьбу, выкрикивая названия газет. Горбатый кореец продавал зеленые мячи. Он стучал мячом о серый асфальт, а тот подскакивал выше головы, и кореец ловил его быстрым и ловким движением руки.

— Мяч! Мяч! — выкрикивал он, вращаясь в поглощенной заботами толпе пассажиров, матросов, грузчиков.

Туман рвался, как паутина, белые его космы, легкие, как облака, таяли над Золотым Рогом. Бухта меняла свой цвет — с синей стала зеленой, как морские водоросли. Свежий ветерок дул на воду, под его грубой лаской она покрывалась зыбью, и зыбинки, от которых рябело в глазах, разбегались до самого берега.

С трепещущим сердцем Володя взошел по трапу на палубу. Через несколько минут «Сибиряк» отправится в дальний путь. Этот небольшой, хорошо оборудованный пароход должен был доставить на Северный Сахалин советскую геологическую экспедицию во главе с отцом Володи — академиком Дорошуком. До Володи доносились последние слова команды, топот ног, мягкий и чуть слышный шум машины, скрытой в глубоком нутре парохода.

С палубы был виден весь замечательный город. Он поднимался над бухтой выше и выше, терраса над террасой, он будто плыл, как корабль-великан, в прозрачном, стеклянном воздухе. Чья-то рука легла юноше на плечо.

— Любуешься, сынок?

Это был отец. Он поправил на носу золотое пенсне и встал рядом с Володей.

— А в самом деле, какая красота!

«Сибиряк» дал последний гудок и медленно тронулся. Он осторожно шел среди многочисленных яликов и небольших китайских лодочек-шампунок, что юркали в разные стороны как водные насекомые. Новое, неизведанное еще чувство пленило Володю. Это было его первое далекое путешествие, впереди были новые берега, новые люди.

Как радостно! Володя дышал порывисто, глубоко, и, как всегда это бывало с ним в минуты потрясений, на щеках появился румянец, нижняя губа слегка задрожала.

Юноша досадовал, что не сможет надолго оставаться в тайге. Отец будет работать с экспедицией круглый год, а ему уже через два месяца надо возвращаться домой, где его ждал последний класс школы.

Его мысли быстро менялись, и каждый раз менялось настроение, как это бывает у впечатлительных и мягких натур. Едва он подумал, что два месяца путешествия по тайге — слишком маленький срок, как вдруг вспоминал Ингу, и ему тут же показалось, что эти два месяца без нее обернутся вечностью.

«Сибиряк» уже шел в открытом море, и вместо берега на горизонте виднелась только узенькая полоска леса. Зеленые волны с белыми гребешками спешили навстречу пароходу; он легко резал их острым килем и оставлял за кормой длинный след из седой пены.

Володя еще раз мысленно простился с матерью, с Ингой и сошел вниз. В просторной столовой стол был устелен картами. Несколько мужчин из числа членов экспедиции курили, громко разговаривали и, хлебая чай, водили карандашами по карте, от точки к точке. Низенький и приземистый врач каждую минуту тыкал коротким пальцем в карту и простуженным, хриплым голосом спрашивал:

— А здесь что? Что здесь, скажите мне? Тайга? Чудесно… Но я хочу знать топографию местности. Есть здесь горы? Речка? Болото? Вулкан? Смешно говорить — это белое пятно!

— Ну да, нога человеческая не ступала, — произнес громоподобным басом высокий геолог. — Конандойловский затерянный мир, не иначе!

— Я этого не утверждаю, — бегал вокруг стола низенький врач. — Здесь не раз ступала нога охотника, здесь проходили и бродяги, и бывшие беглые каторжники, но на карту ничего не нанесено. Этой карте нельзя верить.

— Напрасно вы волнуетесь, Кирилл Дмитриевич, — вмешался Дорошук. — За экспедицию отвечаю я и вслепую не поведу вас в гнилые болота. Конечно, карта местами неполная. Наша задача не только найти месторождение золота, но и описать те глухие закутки сахалинской тайги, куда в самом деле можно добраться только медвежьими тропами. Во всяком случае, вам следует просмотреть запасы хинина. Мы все, наверное, будем вашими пациентами.

— Вы говорите о малярии?

— Таежные болота — страшная вещь.

Дорошук протер пенсне и снова склонился над картой, делая пометки в записной книжке. Почувствовав шаги сына, он оглянулся и кивком головы подозвал его.

— Как тебе кажется, дорогуша, что за чудовище ты видишь перед собой?

Володя взял в руки карту Сахалина и тотчас весело ответил:

— Рыба! Настоящая рыба!

— К тому же очень вкусная. Все это смахивает на осетра. Два полуострова — Ноторо и Сиретоко — это, бесспорно, его хвост, две половинки хвостового плавника. Ну, а залив Тарайка образует еще один плавник.

— Хвост — это японский Карафуто[2], — заметил геолог. — Вы должны были изучать это в школе.

— Полагая, что это именно японский хвост, наш «Сибиряк» должен его обойти, — сверкнул стеклышками пенсне Дорошук. — Как известно, у каждого животного голова всегда была более важной частью, чем хвост.

Он обнял сына за плечи и взглянул в окно каюты.

— Ого, море начинает седеть. Не исключено, что ночью нас немного покачает.

Руководитель экспедиции академик Иван Иванович Дорошук был известный не только на своей родине, но и далеко за пределами Советского Союза. Это он нашел нефть на дне Каспийского моря, открыл богатейшие медные залежи в Казахстане, новые месторождения золота в холодной Якутии, огромные залежи серы в песчаной пустыне Средней Азии. Он тонул в ледяной воде северных рек, ходил без троп по сибирской тайге, оказывался на краю гибели в безводных песках.

Газеты и журналы рассказывали о последнем происшествии, случившемся с академиком. Экспедиция под его руководством разведывала в пустыне нефть. Все поиски были напрасны. Экспедиция попала в жуткие условия — пять суток у людей не было во рту ни капли воды. Изнемогая в раскаленных песках, они уже не могли ни идти, ни ползти. Вдруг совсем рядом перед их воспаленным взором сверкнуло на солнце озеро. Это не было марево. Вода блестела на расстоянии двух десятков шагов — рукой подать. Из последних сил помешавшиеся от жажды путешественники поползли вперед. Там было спасение, была жизнь! В самом деле, среди песчаных дюн лежало большое озеро. Черная вода отбивала на ровной, словно полированной, поверхности ослепительное солнце пустыни. И тут из сухих глоток вырвались отчаянные хриплые проклятия:

— Проклятие! Это — нефть!

Черное озеро было озером смерти.

И только один человек нашел в себе силы сказать:

— А все же мы нашли нефть!

Это был академик Дорошук.

Экспедиция не погибла. Полуживых людей разыскал в сыпучих песках самолет.

Суровая природа не сломила отвагу и энергию геологоразведчика. Ежегодно он открывал новые богатства, новые месторождения нефти, угля, железа. Весь научный мир чудесно знал этого человека с острой клинообразной бородкой, с пепельными волосами оттенка опаленной солнцем травы, человека, который умеет работать без отдыха и у которого всегда наготове смех в голубых близоруких глазах, скрытых за неизменным пенсне в золотой оправе.

С первого же дня плавания на «Сибиряке» Володя подружился с штурманом Хоттой. Это был низенький и резвый японец, родом с острова Хоккайдо. В тысяча девятьсот восемнадцатом году батальон, где Хотта был солдатом, послали на советский Дальний Восток. Но как только молодой солдат сошел с крейсера «Ивами» на пристань Владивостока, им овладела мысль о более близком знакомстве с большевиками, о которых он читал в подпольной листовке. Грузчик с Хакодате, он ненавидел холеных офицеров, слишком ярко напоминавших ему хозяев, у которых он работал, едва-едва зарабатывая на обед. Плоский нос Хотти был рассечен гибкой цепью надсмотрщика портовых пакгаузов — память на всю жизнь.

Прошел еще год. Японские интервенты не успевали посылать в восставшие села карательные отряды. Партизаны наседали со всех сторон. В тайгу к партизанам пришли трое японских солдат-дезертиров. Они принесли с собой пулемет и мешок с головой японского офицера. Одним из этих солдат был Хотта. Вместе с бородатыми повстанцами он воевал против интервентов. Японцы бежали, Хотта остался в стране, которая стала его родиной. Он вступил в Коммунистическую партию, был матросом на ледоколе, а сейчас плавал штурманом на «Сибиряке».

Володя с разрешения капитана часто заходил в штурманскую рубку. Хотта сыпал морскими терминами и очень радовался, что нашел прилежного ученика. Володя чудесно знал теперь, что такое спардек, бак, шкафут, рангоут, такелаж, фок-мачта… [3]

— У меня сын — старый морской волк, а я этого, представьте себе, до сих пор не знал, — шутил Дорошук.

«20 августа 1919 года. На дворе темно. Ночь. Тайга обступила наше село Курунзулай. Тихо в пустой школе. Зловещая тишина в селе. Я плотно закрыл кожухом черные оконные стекла, чтобы наружу не просочился луч света, и пишу. Ночник едва светит, от напряжения больно глазам, они слезятся. Пишу и прислушиваюсь к каждому шороху под окном, к каждому звуку на улице. Страшное время. Под пятой японцев и белогвардейских казаков Забайкалье исходит кровью. Из нашего села много молодых и стариков покинули свои дома и пошли в тайгу партизанить.

Вчера вечером ко мне пришел незнакомый старик. Видно, шел издалека. Ноги его были обмотаны тряпками, одежда рваная и запыленная.

— Ты — учитель? — спросил он, мигая красными веками. — Если можно, приюти меня дня на три… очень далекий у меня путь… Устал я — не сказать как…

Я начал его расспрашивать, кто он и куда идет.

— Меня зовут Ригор Древетняк, — сказал старик. — Слышал я, что ты — свой человек, и тебе можно рассказать о своих путях-дорогах. А иду я в Москву Белокаменную, к самому Ленину Владимиру Ильичу. Хочу поведать ему одну государственную тайну.

Конечно, из любопытства я начал расспрашивать, что это за тайна и как сам старик узнал о ней. Он даже рассердился — мол, я не имею права у него выведывать, так как кругом беляки и тайну эту должен знать только Ленин.

23 августа 1919 года. Не знаю, с чего начать описывать вчерашний день. Никогда не забуду пережитого селом ужаса. Я думал, сойду с ума. Посмотрел сегодня в осколок разбитого зеркала и увидел, что мои виски густо укрыла седина. Это памятка о вчерашнем дне.

Утром в село вошел эскадрон японцев и казаков. Всех жителей казаки согнали к школе. На школьном крыльце появился японский офицер с казачьим хорунжим.

— На колени! — гаркнул хорунжий.

Нас окружали японцы с пулеметами и нацеленными винтовками. Толпа рухнула на колени. Тогда хорунжий по списку начал вызвать людей, выданных кулаками. То и дело из толпы выходили преждевременно постаревшие мужчины и молодые, и еще более молодые, безусые, совсем зеленые мальчишки. Смотрю — хорунжий вызвал и Ригора Древетняка. Именно в тот день собирался старик отправиться дальше в путь, к Ленину. Много позднее я узнал, что кто-то из кулаков указал белым на Древетняка как на «подозрительного».

Ежеминутно я ждал, что услышу свою фамилию. Но хорунжий свернул список. Всего он вызвал семьдесят мужчин, а японцы тотчас сбили их в кучу, отделили от нашей гурьбы. Хорунжий объявил, что все семьдесят будут немедленно расстреляны за сочувствие большевизму и за помощь партизанам.

Здесь же, на глазах у нас, начался расстрел. Японцы хватали полоумных от горя женщин за волосы и оттягивали от обреченных. Отчаянный нечеловеческий крик и проклятия, плач детей, возгласы женщин, стон недобитых, короткие, глухие выстрелы — все слилось в жуткий вопль, от которого кровь стыла в жилах.

Обреченные старики обнимались друг с другом, прощались. Кое-кто ложился на землю и так ждал смерти. Другие выкрикивали проклятия и угрозы убийцам, взывали о возмездии.

Я видел, как Ригор Древетняк поднял руку, пригрозил кулаком направленным на него японским карабинам и хрипло крикнул:

— Правды Ленина не убьете вовеки! — И тут же упал навзничь.

Какая-то женщина, с грудным ребенком на руках, впилась зубами в руку японского солдата. Подскочили другие японцы, выхватили у женщины грудного ребенка и бросили коням под копыта. За несколько минут от самой женщины остался только обезображенный труп.

До вечера японский отряд издевался над жителями. Многие люди, «заподозренные в большевизме», были покалечены и избиты плетьми. Трупы семидесяти расстрелянных лежали грудой — японцы не разрешали никому к ним подходить.

Стояла глухая ночь, когда кто-то тихо постучал в мою дверь. «Кто там?» — спросил я. В ответ послышался стон. Дрожащими руками я отбросил дверной крючок. За порогом лежал человек. Недолго думая, я схватил неизвестного за руки и втянул в дом. Зажег ночник. Это был Ригор Древетняк. Я быстро разорвал на нем одежду. На груди у старика чернела рана, а он приполз от места расстрела до порога школы. Это был выходец из могилы. Я обмыл закипевшую на его лице кровь и перевязал, как умел.

— Я, наверное, умру, — проговорил он. — И перед смертью… скажу тебе… а ты… поклянись… что Ленину… тайну… Нельзя идти в могилу…

Я поклялся, и он, часто останавливаясь, поведал мне тайну, которую пятнадцать лет носил в сердце.

26 августа 1919 года. Три дня пролежал старик с раной, а сегодня умер. Ригор Древетняк не донес до Ленина свою тайну, но теперь вместо него это сделаю я. Вот что рассказал он мне перед смертью.

Ригор был крестьянин-бедняк. Земли имел — кур некуда выпустить, а семья большая, и все ребятня. Каждый год зарабатывал на жатве у барина Браницкого.

Как-то летом Ригор возил снопы в экономию. На крутом подъеме порвалась цепь, сползла с ведущего колеса. Тяжелая арба со снопами, высотой с дом, с грохотом ринулась вперед, покатилась. Кони не могли ее сдерживать, арба на них нажимала со страшной силой. Тогда они понесли, и от арбы остались только щепки, а лучший конь на плотине поломал себе ноги.

За коня хозяин велел взыскать с Древетняка весь его заработок.

Управы на барина искать было негде. Все лето работал, а заработанного хлеба не получил и фунта. Большой семье угрожала голодная смерть.

Ой, как запекла отчаянная злоба возле сердца, так что темной ночью Ригор совершил поджог господских скирд. И попался. Господский хлеб сгорел, пожар уже нельзя было потушить, а Ригора судом сослали на остров Сахалин: дали ему десять лет каторжных работ.

Два года пробыл Ригор на каторжном прииске, уголь добывал, а на третий год бежал в тайгу вдвоем с товарищем. Думали они переправиться через морской залив на Амур-реку, но, к несчастью, заблудились в тайге. Плутали три месяца, товарищ от лихорадки и голода погиб, а Ригора поймали солдаты. Может, дали бы беглецу «горячих» и на этом дело кончилось. Но в сумке Ригора нашли замотанными в тряпку два золотых самородка весом почти полтора фунта каждый.

Взяли каторжника на допрос. Два дня били — зубы, как камешки, на каменный пол сыпались. Кожу полосами расписали, а Ригор — ни пары с уст.

Генерал-губернатор острова велел привести Ригора к себе на квартиру. Был каторжник в сером халате с тузом на спине, серую арестантскую шапку снял — полголовы выбрито. Рассматривает ковры, картины — никогда до этого не бывал в барских хоромах.

Вошел генерал-губернатор, сел и Ригору указывает на кресло:

— Садись, Ригор Древетняк.

— Никак невозможно, ваше высокоблагородие. Не то что сесть — дотронуться больно.

Генерал-губернатор сморщил лицо.

— Ну, ничего, — говорит, — постой. Большим вырастешь.

— Не хочу вас в убытки вводить, ваше благородие.

— Как так?

— Высокому гроб надо длинный делать, досок больше пойдет.

— Ты, братец, не беспокойся о гробе. Мы тебя за казенный счет похороним.

— Понимаю.

— Что ты понимаешь?

— Казенных средств не жалко, ваше высокоблагородие.

Генерал-губернатор снова поморщился.

— Вот что, братец, закуривай, — и протянул Ригору папиросу.

— Не возьму, ваше высокоблагородие. Глупостями не занимаюсь.

Генерал-губернатор закурил ароматную папиросу и незлобиво заговорил:

— Слушай, братец, я слышал, что ты не хочешь указать место, где нашел самородки. Ведь ты, наверное, натолкнулся в тайге на неизвестное месторождение, на богатейшие россыпи золота. Если укажешь место, я даю слово пересмотреть твое дело — ты пойдешь на волю.

— Я, ваше высокоблагородие, пойду на волю, а вы на те золотые россыпи через гнилые болота пошлете тысячи таких, как я сейчас. Им, ваше высокоблагородие, воля тогда будет одна — погоняй в могилу. Разве до меня, свободного, не долетят их проклятия, что я за свою волю заплатил их костями? Нет, слово мое твердое. Я и то жалею, что не закопал самородки в землю. Такая мысль была — вырвусь из тайги, с проклятого острова, семью увижу.

— Увидишь, Древетняк. Давай по-хорошему. Ты слышал мои условия: укажи место — и я даю слово, что…

— Я уже слышал, ваше высокоблагородие, ваши условия. А теперь послушайте мои. Я покажу вам место, где нашел золото. Там его столько — греби руками, пока поясница не заболит. Да и показывать не надо, только скажу, и то найдете, хотя добраться туда — трижды можно окочуриться. Ну, вот. А за это — не мне одному дайте волю, а всему острову Сахалин!..

Генерал-губернатор выкатил глаза:

— Ты с ума сошел? Освободить тридцать тысяч каторжников?

— Все тридцать тысяч до одного, ваше высокоблагородие! И чтобы сам царь мне в этом расписку выдал. А на россыпях золотых чтобы только добровольно, кто хочет, работали и чтобы любому жалование от казны золотыми пятерками платили, без обмана.

Ригор увидел, как генерал-губернатор неожиданно начал краснеть. Потом из красного сделалось его высокоблагородие синим, будто вымазали его ягодой шелковицей. Не сдержался Ригор и улыбнулся. Подскочил генерал:

— Как ты смеешь? Как разговариваешь со мной?

— А как же иначе, ваше высокоблагородие? Я — как равный с равным. Вы богатый, а я — еще более богатый, у меня золотая россыпь в тайге. Захочу — весь Сахалин куплю вместе с вами.

Генерал ошеломленно глянул на каторжника. Он не мог даже подумать о таких дерзких словах от этого заросшего щетиной человека в сером халате.

— Битый кнутами мужик… — пробормотал он.

Древетняк пожал плечами.

— За одного битого двух небитых дают, да и то не берут. Самые это знаете, ваше высокоблагородие, грамотные…

Дальше генерал-губернатор не мог терпеть. Позвал дежурных, свидание с Ригором Древетняком закончилось. Еще два дня били, потом начали бить через день, потом через три дни на четвертый. Мужицкая кожа выдалась на удивление крепкой, все выдержала.

Еще с год после того требовали от Ригора указать место, но он как уперся на своем, не выдал и шагу. Присудили его за упрямство и побег на долговечную каторгу и приковали к тачке.

Часто потом приходили сахалинские чиновники смотреть на Древетняка, как на чудо.

— Ну-ка, расскажи, как ты разговаривал с его превосходительством генерал-губернатором? И как у тебя язык повернулся?

И, озираясь, чиновник тихо прибавлял:

— Мужик, а такой молодец, чертов с-сын!..

Только после революции, будучи уже дедом, увидел Ригор Древетняк волю. Дошла до него молва о Ленине. И решил тогда старик отправиться в Москву. Пришло время рассказать о золотом месторождении в сахалинской тайге…

Не дошел старик. Но я дойду. Прогоним интервентов, и пойдет тогда это золото на построение пролетарского государства, на его могущество и расцвет.

— Запомни, — сказал мне, умирая, Ригор. — Черная падь, где протекает таежная речушка Ганза (так ее зовут гиляки). Надо идти вдоль этой речушки против течения вплоть до узкого ущелья в горах, откуда Ганза берет начало. Дальше ущелье расширяется и переходит в долину. С гор падает водопад, буруны бешено прыгают по камням. Вот в этой долине, в песчаном иле, я и нашел самородки. В песке, даже не промывая, можно видеть великое множество золотых крупинок: одни — как маковое зерно, другие — величиной с горошину…

Дорога туда трудная, гибельная. Тайга непроходимая и болота…»

— Ну, что скажешь, сын? Разве не интересное то, что ты прочитал?

Дорошук смотрел на Володю близорукими улыбающимися глазами, заведомо зная, что сын ответит.

— Отец! — вскричал Володя. — Это же чрезвычайный документ! Здесь же совсем точно место указано!

Дорошук засмеялся весело, раскатисто.

— Милый мой, ты — страшный романтик!

— Я тебя не понимаю, отец.

Дорошук заметил, что Володя оскорбился, и поспешил объяснить, в чем дело.

— Ты говорил с таким увлечением, будто уже нашел золотую россыпь. Но это неплохо, совсем неплохо восхищаться и выкрикивать, в особенности, если тебе семнадцать лет.

— Мне все дают двадцать.

— Ну, у тебя же мышцы какие, плечи. Спорт, милок, много значит. Но не в том дело. Должен сказать, что я не очень доверяю дневнику в той части, конечно, где говорится о золотой россыпи.

— Это же документ, отец…

— В том-то и дело, что документ — сомнительный. Кто знает, можно ли его вообще назвать документом.

— Разве трудно проверить, будучи на Сахалине с геологической экспедицией?

— Бесспорно, я намереваюсь разыскать эту долину в ущелье. Место указано довольно точно. Было бы неразумно совсем не обращать внимания на этот дневник. Как видишь, я даже велел перепечатать его. Но все это очень похоже на таинственные бумаги в бутылках, о которых писал Жюль Верн.

— Неужели ты считаешь, что автор дневника придумал всю эту историю с самородками? Ведь ты посмотри, отец, как все правдиво описано. Нельзя не верить.

— Ты меня ободряешь, милый. Во всяком случае, говорю тебе, что наша экспедиция прежде всего двинется вверх по Ганзе, против течения. Кстати, «ганза» на гиляцком языке — трубка. Думаю, что путь к верховью этой Ганзы не изменился, хотя прошло немало лет. Он, наверняка, остался таким же диким и непроходимым, как рассказывал покойный Ригор Древетняк.

— Отец, а что же случилось с автором дневника?

— Видишь, к тетради была приложена записка, что учителя зверски убили японцы, но его дневник спрятали партизаны и, как только восстановилась Советская власть, передали местному ревкому. После этого тетрадь странствовала более десяти лет, пока не попала во Владивостокский геологический комитет. Вот и вся история.

— Извини, отец, не вся.

— Ах, да, да. Я уже говорил тебе, что засаленный, грязный оригинал дневника исчез.

— После того как у тебя уже был этот переписанный экземпляр?

— Да, именно. Ты — не только «морской волк», из тебя выйдет прекрасный следователь. А впрочем, я сам задумывался, куда могла исчезнуть тетрадь и… кому она понадобилась?

— Вот, отец, это главное, что он был кому-то нужен.

— Мой дорогой следопыт, ты делаешь гениальные открытия. Признайся, сколько ты перечитал томов Буссенара, Жюля Верна, Майн Рида, Купера?

— Вероятно, не меньше, чем ты, отец. Но это было давно. Ты разговариваешь со мной так, будто я ученик пятого класса.

В этот миг оба — отец и сын — пошатнулись. Крышка графина с водой жалобно зазвенела. Пол каюты выровнялся, но снова накренился, уже в другую сторону.

— Не иначе, как землетрясение, — попробовал пошутить геолог. — Мы наскочили на подземный вулкан. Сейчас на этом месте из морских волн явится остров и «Сибиряк» окажется на вершине горы.

— Лавры барона Мюнхаузена не дают тебе покоя, отец, — в тон отцу ответил Володя.

Но пароход вдруг так качнуло, что графин не устоял на столике и брякнулся на пол. Мимо каюты протопали чьи-то торопливые шаги. Громыхали двери, слышались неясные слова команд.

Дорошук, а за ним и Володя выбежали из каюты. На трапе, ведущем на палубу, они догнали капитана. Тот повернул к геологу спокойное, румяное лицо.

— Ничего опасного. Нас краешком зацепил тайфун, — сказал он. — Думаю, что это продлится недолго, и тайфун совсем-совсем небольшой.

Тем не менее «Сибиряк» так болтало, что устоять можно было, лишь крепко держась за перила.

Долго оставаться на палубе ни Дорошук, ни Володя не смогли. Дул штормовой ветер, забивал дыхание. Брызги волн долетали даже до капитанского мостика и густо покрывали палубу.

— А все-таки мы с тобой мимозы, — сказал уже в каюте геолог. — Убежали. А как там, на палубе, матросам?

Володя покраснел. Он ощутил отцовскую деликатность. Мимоза именно он, Володя, и только он один. Разве отца, который погибал от палящей жажды в пустыне, купался в северных ледяных реках, можно назвать мимозой? Нет, это название, конечно, касается только его. Что отцу эта буря на палубе? Он и вниз спустился только для того, чтобы не ущемить гордость своего сына.

Володя вспомнил, как Инга назвала его кроликом. «Кролик и мимоза. Какое трогательное сочетание!»

Володе хотелось выскочить на палубу, подставить урагану распахнутую грудь и вести «Сибиряк» навстречу грозным волнам и ночному шторму. Обида наполнила сердце. Захотелось доказать отцу, что он ошибается, что его сын — не мимоза.

— Ты, отец, наверное, забыл, что я взял первый приз по плаванью? — отозвался вдруг Володя.

Дорошук сел возле сына, глянул ему в глаза и серьезно, тихо произнес:

— Нет, Володя, я это помню. И знаю, что мой сын — комсомолец.

Когда Володя утром вышел на палубу, его поразил цвет моря. Он был ярко-зеленый с великим множеством еле уловимых оттенков. Море еще не успокоилось, поднимались большие волны, но на их гребнях уже не было белой накипи.

— Ночью мы прошли Хоккайдо, — сказал Володе капитан. — За протокой Лаперуза начнутся берега Карафуто.

«Японский хвост», вспомнил Володя и улыбнулся.

«Сибиряк» часто задерживался на своем курсе — этого требовали исследования, проводимые гидрографами, которые ехали на Сахалин вместе с геологической экспедицией. Заданием «Сибиряка» было пройти из Японского моря через Татарский пролив вдоль западных берегов Сахалина. Пароход имел совсем маленькую осадку, и капитан был уверен, что даже между мысом Лазарева и мысом Погоби, где глубина небольшая, он проведет «Сибиряк», не рискуя сесть на мель.

Володя воспринимал задержки в дороге с тайной радостью. Чем дольше в море — тем лучшее. Он думал о том, как, словно между прочим, скажет Инге: «„Сибиряк“ шел пятнадцать суток — ничего себе прогулочка…»

Запись в дневнике о Ригоре Древетняке с его золотыми самородками очень впечатлила Володю.

Юноша не сомневался, что сказочные золотые россыпи в глухом и неприступном закоулке сахалинской тайги действительно существуют. Разве это не возможная вещь? Ведь недра сахалинских гор в сердце тайги еще до сих пор не разведаны. Бесспорно, отец найдет эти россыпи, которым дадут имя Ригора Древетняка, а Сахалин с того времени будет называться Золотым островом…

В конце дня случилось событие, ошеломившее всех пассажиров «Сибиряка». В машинном отделении внезапно умерли сменный машинист, механик и его помощник. Прошел всего час, как они, веселые и здоровые, заступили на вахту. Еще пять минут тому назад капитан звонил машинным телеграфом, передавая распоряжения машинисту, и получил от него в ответ сигнал, что приказ выполнен.

Кочегар, случайно зашедший после этого в машинное отделение, застал там уже только три трупа. Все указывало, что смерть была моментальной. На лице у механика еще оставалась улыбка — он рассказывал что-то веселое, и тут внезапно прекратилась жизнь; машинист зажимал в руке полплитки шоколада; лицо молодого помощника механика сохраняло следы чрезвычайного удивления, будто парень был ужасно удивлен, что так внезапно пришла к нему смерть.

В кармане пиджака механика нашли зеленый мяч. Володя вспомнил, что видел, как тот покупал этот мяч у горбатого корейца на пристани. Все знали, что у механика на Сахалине живое семья, и он, вероятно, вез подарок своей дочурке.

Матрос случайно уронил мяч из рук, он покатился по деревянному настилу и упал в море.

Загадочная смерть трех мужчин из экипажа «Сибиряка», наверное, больше всего ошеломила капитана. Он даже не старался скрыть свою тревогу и приказал врачу не преминуть вскрыть тела умерших. В каюте капитана собрались несколько членов экспедиции.

— Чрезвычайный случай, товарищи, — сказал врач. — Во всех трех случился разрыв сердца. Это и было причиной смерти.

— Разрешите, — сказал басом высокий геолог, — это, так сказать, непосредственная причина. А что ее вызвало?

Круглый, приземистый врач беспомощно развел руками.

— В том-то и дело, что я не в состоянии это установить. Это уже относится к компетенции следственных органов…

— Следственных? — отозвался Дорошук, который до сих пор молча сидел в уголке каюты, что-то сосредоточенно обдумывая. — Вы полагаете, что здесь есть указания на преступление?

— Я не сказал этого, Иван Иванович. Но загадочность этой смерти наводит на некоторые мысли.

— А нет ли признаков отравления? — спросил капитан.

— Никаких признаков, капитан. Я боюсь, что мы столкнулись с какой-то неизвестной молниеносной болезнью. Я уже приказал произвести дезинфекцию.

— А об отравляющем газе вы не подумали?

— Я обо всем думал, капитан. Но, если бы в машинном отделении в самом деле находился такой газ, то также погиб бы и кочегар, зашедший туда, погибли бы я, вы, капитан. Сейчас там работает новая вахта — люди чувствуют себя прекрасно.

Врач достал папиросу и нервно закурил. Вся его фигура выказывала полнейшую растерянность.

— Нельзя же думать, — снова загомонил он, — что во всех троих случился разрыв сердца от чрезвычайного ужаса. Никто из них в призраки, вероятно, не верил, да и призраку, наверное, пришлось бы трудно, если бы он встретился с моряками. Что же касается газа, то… нет, это ерунда. Никаких признаков отравления нет. Животные, правда, более чувствительны к отравленному воздуху. Я вбросил в машинное отделение кошку. Сначала она забеспокоилась и замяукала. Но это, возможно, было от новой обстановки. Вскоре она спокойно начала обнюхивать углы в поисках мышей. Нет, что ни говорите, это смерть загадочная.

Кто-то громко постучал.

— Войдите! — крикнул капитан. В каюту быстро вошел радист.

Он был очень взволнован. В его руке дрожал клочок бумаги.

— Я к вам, товарищ капитан. Радиограмма!

Он подал бумажку. Капитан прочитал, и его брови тотчас надвинулись на переносицу. Он схватил свою форменную фуражку и, на хода извинившись, поспешно вышел из каюты.

Что произошло — никто не знал. Но любому было ясно, что случилось какое-то новое бедствие.

В скором времени все узнали, в чем дело. Радист принял радиограмму метеорологической станции о тайфуне, настигающем «Сибиряка».

Экипаж парохода прикладывал огромные усилия, чтобы выйти из полосы тайфуна. «Сибиряк» резко изменил курс. Он шел полным ходом. Без передышки работали кочегары, стараясь поддерживать высокое давление пара. Весь корпус парохода мелко дрожал от напряженной работы машин.

— Вчерашняя буря, — сказал Дорошуку капитан, — небольшой ветерок сравнительно с силой тайфуна, который настигает нас. Радиограмма говорит о десяти баллах. В такой шторм случалось, что тяжелые, полностью загруженные лесовозы переламывались пополам, как спички.

Капитан энергично переводил ручку машинного телеграфа. Володя подошел сзади к отцу. Именно в эту минуту послышались быстрые шаги, и перед капитаном возник Хотта.

Штурман был очень возбужден. Забыв о субординации, он довольно бесцеремонно схватил капитана за рукав.

— Капитан! Смотри, капитан! — сказал он, показывая на юг. — Видишь?

Все глянули в направления вытянутой руки Хотти. Там, далеко за кормой «Сибиряка», почти на горизонте, утопающем в зловещем лилово-сером мраке, плыло белое, совсем белое облако. Можно было подумать, что это с моря поднимается густой клубок белого пара, ежеминутно вырастая в размерах. «Оно гонится за нами, — мелькнуло в голове Володи. — Неужели это тайфун?..» Стало даже непонятно, почему так волнуется Хотта и почему, оставив машинный телеграф, что-то надрывно кричит капитан в переговорную трубку.

На палубе, на трапах суетились матросы. Они спешно крепили какие-то канаты, гремела цепь, топали ноги. Несколько матросов проверяли, как закреплены шлюпки на шлюпбалках.

Володя снова глянул на зловещее облако. Оно уже не было белым. На глазах у команды «Сибиряка» облако меняло свой цвет. Оно сделалась серым, потом, словно кто-то плеснул на него фиолетовых чернил, облако почернело, его уже нельзя было назвать маленьким: черные свитки клубились над морем, поднимаясь выше и выше.

Вдруг настала полная тишина. Ветерок, все время чувствовавшийся на палубе, враз затих. Бессильно повис флаг на кормовом флагштоке.

— Ну, теперь держитесь, ребята, — прозвучал в этой тишине голос капитана. — Хотта, приказываю стать за штурвал вам. Всем быть наготове. Товарищ Дорошук, забирайте сына и спускайтесь в каюту!

Капитана нельзя было узнать. Голос его сделался суровым и властным. Это был другой человек, совсем не похожий на того капитана, которого часто видел Володя в каюте или за столом в столовой. Матросы ловили каждое его движение. Это был настоящий руководитель и хозяин парохода, который перед лицом грозной опасности думает прежде всего об огромной ответственности за порученное ему судно и людей.

— Пойдем, Володя, — сказал Дорошук. — Сейчас в самом деле начнется что-то невероятное.

Он не досказал. Резкий и сильный порыв ветра прокатился по палубе. С Володи сорвало кепку, она закружилась над головой и исчезла за бортом. Вмиг потемнело. Хлынул дождь.

— В каюту! Вниз! — стараясь перекричать рев ветра, крикнул над ухом Володи отец. Он схватил сына, как маленького, за руку и повел за собой к трапу. Володя слышал, как вместе заскрипели мачты, засвистели провода, пароход подпрыгнул вверх и провалился куда-то вниз, в глубокую яму.

Над головой что-то глухо ухало, ревело, стонало. Скрежетало железо, где-то перекатывались из места на место тяжелые бочки. То ли плачь, то ли вскрик прозвучал совсем близко, но где — не разобрать: в соседней каюте, или на палубе, или, может, под ногами, в глубоком трюме. В каюту заскочил матрос проверить, хорошо ли задраен иллюминатор. Дорошук хотел что-то спросить у него, тронул матроса за руку, но тот не обратил на это внимания. Он был строг и сосредоточен, очень спешил, глаза тревожно смотрели куда-то вглубь, в самого себя.

«Сибиряка» тяжело бросало на волнах. В каюте было слышно, как на палубу с грохотом падали массы воды. «Что же там делается? — мелькнула у Володи мысль. — Наверное, наверху уже ничего не осталось — ни капитанского мостика, ни рубок».

И неожиданно Володю охватило непобедимое желание выйти хоть на минуту из душной каюты, ему показалось, что на судне уже не осталось ни одной живой души, что «Сибиряк» остался без управления и сам прыгает на разбушевавшихся волнах.

Володя вскочил и бросился к двери. Но сразу же упал, потому что пол гулял и качался под ногами, как живой. Стоя на коленях при попытке встать, он увидел рядом, тоже на полу, голову отца без пенсне. Геолог старался схватить сына за плечо. Это ему удалось, и он прокричал:

— Куда?

Володя вырвался и толкнул дверь. На четвереньках долез по коридору к трапу, снова толкнул какую-то дверь и с удивлением увидел человека в наушниках, который, как каменный, сидел за аппаратом.

Это же каюта радиста, догадался Володя.

— Пташко! — позвал он. — Товарищ Пташко!

Но тот не отвечал, работая над передатчиком.

Кто-то толкнул Володю, и в каюту вскочил, держась за стены обеими руками, второй механик.

— Приказ капитана, — закричал он, — давай «SOS». Машина останавливается!

Володя не помнил, как оказался на верхней палубе. «Сибиряк» стремглав взлетал на гребни бурлящих бурунов, зарывался в клекочущую бездну взбудораженного моря, объятый тьмой, бессильный соревноваться с обозленной стихией. Тусклые фонари чуть освещали палубу, полуразрушенный капитанский мостик и группу людей на корме, которые прикладывали невероятные усилия, чтобы удержать шлюпку. Среди них Володя заметил высокого геолога и еще нескольких членов экспедиции.

Волны одна за другой перекатывались через палубу. Кормовая бизань-мачта вдруг свалилась за борт, ее треск потерялся в глухом реве моря и вое урагана.

Против ветра можно было только ползти, цепляясь за канаты. Толстые горбыли, невесть откуда оказавшиеся на палубе, подхваченные волнами, громили борта. Два матроса напрасно старались выбросить их в море. Володя подлез под горбыль на коленях и поддал его плечом. И только здесь снова увидел перед собой отца.

— Дружно! Раз! — прокричал геолог, и горбыль, подчиняясь силе восьми рук, скользнул за борт. Волна неожиданно накрыла Володю с головой. Он схватился за канат и удержался. Дорошук пополз вдоль палубы, дав знак сыну ползти следом. Еле-еле добрались они до капитанского мостика. Вентиляционные трубы, словно исполинские уши какого-то чудовища, казалось, прислушивались к реву бури. Дорошук не узнал голоса капитана.

— Нам бы еще с часик продержаться, — прохрипел он. — Сила тайфуна слабеет, но на «Сибиряке» потекли котельные трубы. Пара не хватает, машина остановились. Нас несет восточнее… Близко берега Карафуто. На «SOS» никто не отвечает, в такой шторм мало надежды на помощь других судов.

— Очень опасно? — спросил Дорошук.

Капитан не отвечал. Побеждая рев и грохот, откуда-то долетали отрывки слов:

— Земля!.. Несет на скалы!..

Прожектор на носу парохода выхватил из непроглядной тьмы черные ребра каменных скал. Это, вероятно, был какой-то островок. «Сибиряк» несся навстречу своей гибели. Но на пароходе еще оставалась шлюпка, одна единственная шлюпки, так как вторую смыло волной.

Это была последняя надежда. И когда капитан убедился, что пароход несет на скалы, он приказал спускать шлюпку. Но островок приближался с огромной скоростью. Прежде чем был выполнен приказ капитана, черные скалы промелькнули всего метрах в десяти от левого борта «Сибиряка». Все вздохнули с облегчением. Опасность миновала. Только чудом судно не налетело на островок.

Теперь у капитана с каждой минутой возрастала надежда на спасение. Тайфун долго не продлится. Только бы не случился где-то поблизости новый такой островок. Возможно, что опасный берег еще далеко, судно выйдет из полосы шторма.

Неожиданно сильный толчок потряс «Сибиряка». Пароход резко накренился на левый борт.

…Капитан уже знал, в чем дело. «Сибиряк» наскочил на подводную скалу. Вода ринулась сквозь пробоины в трюм, в машинное отделение. Починить повреждения было невозможно.

Кто-то сбил Володю с ног, но он встал и на коленях пополз к борту. Снял спасательный круг и обеими руками прижал к груди, ему надо было немедленно найти отца.

— Доро-шу-ук! — надсадно закричал Володя. — Отец! — Голос отца прозвучал неожиданно в двух шагах.

— Отец! — всхлипывая от волнения, вскрикнул юноша. — Где ты? Возьми… Это тебе круг. Ты хуже меня плаваешь…

— Круг я отдам…

— Кому? — испугался Володя.

— Тому, кто не умеет плавать. А портфель в каюте. Дневник и карта, — крикнул вдруг геолог сыну на ухо, стараясь перекричать вой тайфуна. — И уже теперь поздно!

Он пополз с кругом к шлюпке.

— Шлюпка возьмет всех до одного, — кричал капитан. — Осторожнее! Спасательные круги отдать тем, кто не умеет плавать! Спокойно!

Володя пополз вслед за отцом, но вдруг остановился и круто повернул к трапу, ему показалось невероятным, показалось бессмысленным, что могут погибнуть дневник и карта. Нет, еще не поздно, совсем не поздно!

Крепко держась за перила трапа, Володя сошел вниз. Он брел коридором по колена в воде. Тускло мерцала единственная на весь коридор лампочка. Кое-где с потолка срывались тяжелые капли.

Юноша перемещался, напряженно прислушиваясь к хаотичным ударам тяжелых волн об корпус корабля. И не мог найти нужную каюту, ему показалось, что он видит знакомые двери. Толкнул их и переступил порог. Тени от лампочки, все время качавшейся, прыгали по стенам. Только здесь Володя увидел, что ошибся. Это была совсем незнакомая каюта.

Он развернулся, чтобы выйти. И здесь случилось то, чего он не ждал. Свет потух. Через минуту лампочка снова блеснула — раз, второй, а потом черная тьма окутала все вокруг. Динамо-машина перестала работать. Володя бросился назад, на палубу, где уже, наверное, спускали на воду шлюпку.

Он израсходовал несколько минут только на то, чтобы найти выход из каюты. Вслепую тыкался в стены, качавшиеся, как качели. В коридоре беспорядочно плескалась вода. Володе показалось даже, что у него под ногами стрелой пронеслась какая-то большая рыба. Он брел, держась одной рукой за стену, стараясь не поскользнуться на скользком полу.

Юноша неожиданно остановился. Он думал о том, что давно уже должен быть трап. Протянул руку и наткнулся на стенку. Справа и слева тоже были какие-то деревянные переборки. Володя понял, что попал в незнакомый закоулок. Ну, конечно! Выйдя из каюты, надо было повернуть налево, а он пошел совсем в противоположную сторону.

Возвратился назад. Но не прошел и пяти шагов, как наткнулся на стол. Сбитый с толку, не знал, что делать. Куда он попал? Куда пойти? И почему в коридоре может быть стол?

Холодная жуткая мысль о том, что он заблудился и не сможет найти выход, впервые мелькнула в мыслях Володи. Он знал, что каждая потраченная минута может стоить ему жизнь. В любую минуту «Сибиряк» мог пойти на дно.

Отчаяние и пылкая, непобедимая жадность жизни охватили парня. Он вслепую рванулся вперед. Стол перекинулся и поплыл. Удар по голове оглушил юношу. Потрогал лицо — на пальцах ощутил теплую липкую кровь. В темноте он наскочил на острый косяк.

Теперь Володя уже знал, что безнадежно заблудился. Он совсем потерял ориентацию. Сколько он так блуждает? Десять минут? Час? Два?

Казалось, что прошло много-много времени с того времени, как он спустился внутрь корабля. Конечно, шлюпку уже спустили. Не будут же рисковать жизнью двадцати моряков и пассажиров ради его одного. А может, о нем даже никто и не вспомнил?

В воображении возникло лицо отца.

— Отец! — прошептал Володя, чувствуя, как тяжелые слезы катятся у него по щекам. — Отец!..

И неожиданно, набрав полную грудь воздуха, он изо всех сил закричал голосом, полным отчаяния и надежды:

— Сюда-а! Спасите-е!

Короткое эхо замерло здесь же, под невысоким потолком. Только плескалась и плескалась вокруг вода и чувствовалось, как со страшной силой бьют о борт парохода волны. Володя убедился, что никто его здесь уже не услышит и никто не найдет.

Совсем растерянный, сбитый с толку, Володя брел теперь наугад, цепляясь за стены, натыкаясь на какие-то вещи, потеряв направление и напрягая все сила, чтобы не упасть.

Идти было почти невозможно, так как судно еще больше легло на борт. Володя осторожно опустился на четвереньки и пополз.

Неожиданно ему придумалось сравнить себя с кротом. Он лезет в темноте под землей десятками разветвленных переплетенных ходов. Но каждый крот сейчас в тысячу раз счастливее его, так как он, Володя Дорошук, через минуту-другую может погибнуть. Вода достигала груди. У юноши не было сомнения, что пароход уже все покинули. Шлюпка давно отчалила. Только он один остался где-то глубоко внутри погибающего судна.

Обессиленный, он уже несколько раз готов был упасть. Но каждый раз могучий инстинкт жизни поднимал его на ноги, толкал вперед, заставлял идти, лезть, ползти.

Ему начали мерещиться вопли, голоса. Вдруг он ясно различил голос отца, который звал его. С сердцем, чуть не выскочившим из груди, Володя крикнул:

— Я ту-ут!

Он сам испугался звуков, вырвавшихся из его горла. И тотчас догадался, что никакого отца нет, что это только кажется, что это обман слуха.

Среди беспросветной душной тьмы Володя снова закричал. Это уже был короткий придушенный вопль ужаса: в воде юношу окружили десятки мокрых живых существ. Небольшие животные быстро вползали ему на руки, на плечи, выдирались на голову.

Это были крысы. Они спасались от наводнения, случившегося на судне в их подпольном крысином царстве.

Стиснув зубы, Володя упрямо и долго боролся с ними, снимая с себя свободной рукой. Крысы кусали его за пальцы и снова ползли и ползли, утратив всякий страх перед человеком, что был для них сейчас единственным островком на воде.

Володя напрягся и встал на ноги. Он начал топать и взбивать вокруг себя воду. Это немного помогло. Стая крыс исподволь рассеялась и только некоторые из них неистово старались уцепиться за его ногу. Скоро окончательная победа осталась за Володей.

Обессиленный, он прислонился к мокрой стенке. Что-то похожее на оцепенение медленно сковывало все существо. В конце концов — все равно. Зачем двигаться, искать, надеяться, если все напрасно, если вот-вот всему конец? Но где-то в дальнем уголке его существа еще таился другой Володя — непокорный, неугомонный. Он не хотел сдаваться, он хотел бороться, хотел жить. Юноша снова пошел вперед.

Невольно начал прислушиваться. Это, бесспорно, снова было обман. Он прислушивался, затаив дыхание, хотя и знал, что это лишь кажется его напряженному слуху.

Потом он начал стучать кулаком в деревянную переборку. Он надсадно кричал. И тогда снова услышал… да, это настоящий голос, голос живого человека!

Наверное, не таким благодатным и чудным кажется после холодной дождевой ночи теплое, животворящее солнце, каким показался Володе трепетный и бледный свет карманного фонарика. Навстречу брел человек.

Вода пенилась и плескалась, а человек — все ближе и ближе, его фонарик пронизывает этот смертельный мрак…

— Нашел! — прозвучал совсем, совсем близко такой знакомый и невыразимо родной в ту минуту голос.

— Хотта! — прошептал юноша, ему захотелось сказать японцу несколько слов на его родном языке. Но как ни силился, Володя не мог найти сейчас таких слов. Да и какие это должны быть слова? Благодарность? Разве можно было высказать то, что чувствовал он?

И второй голос, простуженный на ветрах, голос отца, сказал:

— Давай его, Хотта, сюда.

Володя ощутил, как мелко застучало о зубы горлышко бутылки и что-то горячее полилось в горло.

— Довольно, Хотта, — снова сказал голос отца, — а то еще напьется…

Окончательно пришел в себя Володя над шлюпкой, в которой было полно людей.

— Прыгай! Прыгай! — кричали ему.

Шлюпка то взлетала вверх, то погружалась, глухо билась о борт судна.

— Быстрее! Отчаливай!

В этот момент, оставляя полузатопленный пароход, стоя над шлюпкой, похожей на ореховую скорлупу, Володя вдруг вспомнил Ингу. Ее образ вспыхнул где-то в глубочайшем уголке памяти, — образ Инги, какой видел ее юноша в последний миг расставания. Отстраняя руки отца и Хотти, Володя зажмурился и прыгнул.

Ему показалось, что шлюпка попала в кратер действующего вулкана. Море клекотало, горы белой пены во тьме были похожи на снеговые сугробы. Ветер и непроницаемая стена брызг перехватывали дыхание. Было страшно подумать, что от этого бушующего, зловещего хаоса людей отделяет только тонкий, ненадежный борт шлюпки.

На миг шлюпка будто застывала на высоком шпиле волны и тут же с головокружительной скоростью срывалась вниз, в бездну.

Были мгновения, когда казалось, что сейчас — конец. Рев бешеных бурунов глушил голоса людей. Дорошук уже кричал на ухо сыну, но тот разбирал только отдельные слова. Для того чтобы подать какую-то команду, капитан должен был наклоняться к каждому матросу и изо всех сил кричать, не жалея легких.

Черный силуэт полузатопленного «Сибиряка» еще некоторое время танцевал на волнах. Потом послышался оглушительный грохот, будто над всей их суетой ударил гром. Корпус судна переломился пополам и исчез в морской пучине.

Белый огонек вдруг вынырнул из черного мрака. Прошло еще десять минут, пятнадцать… Снова блеснул вдали тот же белый трепещущий огонек.

— Пароход!

Это слово было на устах у каждого, его повторяли шепотом, как наиболее дорогое имя, глаза людей хотели пронзить тьму, чтобы увидеть своего спасателя. В скором времени сверкнул и второй огонек. Капитан знал, что так горят огни на мачтах больших пароходов. Два белых огонька.

Пропитанные бензином пакли вспыхнули ярким желто-синим факелом. Ветер развевал над шлюпкой огневые пряди. Это был сигнал бедствия, призыв о помощи. Встали на колени даже те, кто неподвижно лежал на дне шлюпки. Надежда на спасение возвращала силы изнеможенным людям. Они будут жить, они снова будут ходить по земле, увидят своих детей и друзей.

Огни приближались. Полоса света от сильного прожектора легла на гребень всклокоченного моря. Свет слепил людям глаза. От парохода отошел катер и приблизился к шлюпке.

— Кто такие? — долетело из катера на японском языке.

Капитан составил рупором ладони и позвал:

— Советские моряки… Из погибшего парохода «Сибиряк». Потерпели крушение…

И десятки голосов в шлюпке, стараясь перекричать бурю, помогли капитану:

— «Сибиряк»… Тайфун… Советское судно… Экспедиция… Гибнем…

Какие-то слова команды долетели с японского катера, он круто развернулся и пошел назад к пароходу, зарываясь в волны.

Капитан стоял ошарашенный, не понимая, что произошло. Факел дотлевал в руке геолога Дорошука. Японский пароход на ходу развернулся правым бортом, посылая во тьму лучи зеленых огней. Расстояние между ним и шлюпкой начало быстро увеличиваться.

— Ушли… — не веря своим глазам, прошептал Дорошук. — Капитан, неужели они бросили нас?

Капитан не слышал. Сжав кулаки, он напряженно вглядывался в ту сторону, где исчезал пароход.

Неожиданно Володя вздрогнул от пронзительного вопля. Хотта стоял на носу шлюпки и на японском языке посылал проклятия своим бывшим землякам.

В скором времени огни парохода исчезли за черной стеной тьмы. Отчаяние и негодование охватили пассажиров шлюпки. Было их двадцать пять — моряков и геологов экспедиции. Никто не мог постичь поступка командования японского парохода. Оставить погибающих людей без помощи в зубах злого тайфуна — это все равно, что убийство.

— Неслыханная подлость! — кричал в ухо капитану Дорошук. — Именно потому, что мы советские граждане…

Геолог не закончил. Внезапный толчок, непонятное скрежетание — шлюпка подпрыгнула вверх, вниз, волна накрыла людей с головами. Володя ощутил, что уже не сидит на банке и его ноги не касаются днища.

Оглушенный массой воды, рухнувшей на него, он на миг растерялся, его поразила молниеносность катастрофы. Еще миг, и он бы погиб в клокочущем водовороте. Но это длилось лишь несколько секунд. Володя выплыл. Волна подхватила его и вынесла на гребень. Показалось, что это лучше, чем быть в бездне, ожидая, что вот сейчас тебя снова оглушит вода. Юноша по возможности старался делать меньше движений. Он экономил силы. Озираясь, надеялся увидеть возле себя отца или перевернутую шлюпку. Темень выедала глаза. Володя не слышал ни воплей, ни криков о помощь. Промелькнула неясная мысль: неужели все погибли?

Совсем близко слышался страшный, беспрерывный грохот. Находясь на гребне высокой волны, он на секунду увидел седую жуткую стену и догадался, что это — береговой прибой. На расстоянии двух десятков метров клекотала пена у скал. Володя с невольным отчаянием заработал руками и ногами, стараясь задержаться в море. Он скользнул вниз, и в тот миг, когда многотонная масса воды должна была всем весом упасть на него, он составил руки стрелой, нырнул под волну и пронизал ее насквозь. Он плыл назад, в море, сражаясь за каждый метр. Невыразимый ужас гнал его подальше от скал, от седой линии прибоя.

Юноша знал, что там, на камнях, смерть. Но плыть против волн было безмерно тяжелее, чем качаться на их вершинах. Володя быстро убедился, что дальше бороться у него нет сил.

Могущественный бурун-великан надвигался на него. Юноша хотел нырнуть под него, но изнеможенное тело чуть двигалось. Бурун свалился на голову со страшной силой.

Целый день не закрывалась дверь квартиры геолога Дорошука. Еще утром к Вере Герасимовне приехал председатель городского совета — высокий мужчина с рыжими усами. Он первый принес весть о гибели «Сибиряка». Очень осторожно, мягко начал он говорить с Верой Герасимовной, но она сразу же догадалась, что случилось несчастье, и покрылась бледностью.

Приезжал врач, дважды наведывался секретарь партийного комитета, приходили соседи, знакомые, товарищи Володи. Вера Герасимовна лежала на кушетке с синяками под глазами, обессиленная и желтая.

Страшное горе, которое так неожиданно свалилось на женщину, опустошило сердце, затмило разум. В мыслях носились слова сочувствия и скорби, высказанные людьми, желающими поддержать ее в горе. Но многих из них Вера Герасимовна впервые видела. Они входили и выходили суровые, огорченные, притихшие…

Ночь прошла без сна. В болезненном бреду женщине мерещились лица мужа и сына, потом поднимались высокие волны, Вера Герасимовна слышала, как, потопая, кричал ее Володя. Она срывалась с кровати и босиком бежала к порогу. Ее перехватывала сестра, успокаивала и снова укладывала в постель.

На следующий день самолет привез центральные газеты. В черной рамке был напечатан некролог и большой портрет Дорошука. В заметке о гибели «Сибиряка» со всем экипажем и с пассажирами сообщалось, что на место катастрофы прибыл пароход «Куйбышев», который принял сигналы «SOS», но было уже поздно.

Позже на сахалинский берег, у мыса Пильво, что в километре от японской границы, выбросило мертвые тела капитана «Сибиряка», врача и трех матросов, а также обломки шлюпки, которая, по всем признакам, принадлежала погибшему пароходу. В скором времени на прибрежных скалах был найден еще один изуродованный труп, в котором едва можно было узнать Птичко, радиста с «Сибиряка».

То, что ни Володи, ни мужа не нашли, временами рождало у Веры Герасимовны неясную надежду, но газеты в один голос говорили о гибели всех членов геологической экспедиции.

После опубликования некролога начали пачками поступать телеграммы и письма. Они шли со всех концов Советского Союза. Письма грудой лежали в ящике, на кровати, белели на столе. Веру Герасимовну это глубоко поразило, ее собственное горе было горем тысяч и тысяч людей, большинство которых никогда не видели Ивана Ивановича. Это отгоняло отчаяние — тяжелое, как те волны, которые поглотили дорогие, родные глаза…

Наверное, на третий или, может, на четвертый день после катастрофы Вера Герасимовна тихо подошла к двери Володиной комнаты. Было далеко за полночь. Она постояла под дверью и начала прислушиваться. Пусть будет так, как было раньше. Ничего же не изменилось. Володя в своей комнате, наверное, готовится спать, слышно, как он заводит часы. Он получи их в подарок от отца, когда перешел в седьмой класс. Тогда ему было четырнадцать лет. Как быстро летит время! Сейчас у мальчишки на верхней губе уже начали пробиваться усы, и он иногда задумчиво пощипывает их двумя пальцами. А если волнуется, нижняя губа так трогательно, по-детски дрожит.

На полу в комнате Вера Герасимовна как-то подняла бумажку, где было нарисовано сердце, пронзенное стрелой, а под сердцем вились спешные неровные строки:

«Дорогой Володя! Это мое сердце так по тебе страдает!» И хотя мать сделала вид, что не прочитала, но Володя покраснел, бедняга, аж уши засветились… Юность, юность!..

Вера Герасимовна припомнила свои школьные годы и стихи, которые она когда-то написала и которые начиналось так:

А Володя тоже пишет стихи. У него даже есть альбомчик, только он закрывает его в ящик. По стенам его комнаты развешаны охотничьи трофеи — снимки разных животных и птиц, сделанные в естественных условиях. В особенности Володя гордился снимками ужа, глотающего верховодку, и птенцов ястреба в гнезде. Он любил рассказывать, с какими трудами долез до гнезда и как, рискуя разбиться и попробовать ястребиных клювов, все-таки сфотографировал его.

Заскрипела кровать. Мать слушает, как сын ложится спать. Все так, как было раньше, и ничего, ничего не изменилось. Вот сейчас можно войти и увидеть его карие глаза, сказать «спокойной ночи», можно погладить его мягкие кудри. Нет, это будет жить вечно, это никогда-никогда не может измениться!

— Володя! Где ты? — неожиданно шепчет отчаявшаяся мать. — Сынок, почему ты молчишь? Мальчик мой любимый!

Она идет в другую комнату и, стиснув зубы, отворяет дверь. Это кабинет мужа. Кажется, вот сейчас он еще сидел на этом кресле, оно еще теплое, он спрятался, шутя, за портьеру. Он умел шутить, как ребенок…

Вера Герасимовна подходит к широкому шкафу. Электрическая лампочка отбивается и дрожит в глубине его граненого стекла. Это коллекция минералов, которую любовно собрал Иван Иванович на необозримых просторах родины. Один за другим выдвигает Вера Гарасимова ящички и мягкой щеточкой сметает с минералов пыль. Каждый камешек, как кокон, лежит, прикрытый мягкой ватой. Целая серия галаитов — прозрачных, голубых, как рассвет в горах, красных и желтых, как охра, занимает отдельную полку в шкафу. Чрезвычайной красоты мраморы Армении расцветают в ящиках, как химерические цветки экзотических стран. Черный с золотыми прожилками мрамор Давалинского месторождения; молочно-белый, с нежными переливами янтарно-зеленых оттенков амгазалинский мраморный оникс; ясно-розовый, как фламинго, агверан из верховья горной речки Агверан Чая. Уральские розово-желтые сидериты, драгоценные демантоиды чудесного золотисто-зеленого цвета, серый и розовый гранит из Карелии и темно-красный кременчугский, обычная железная рыжая и серая пемза — каждый минерал рассказывает о пути геолога, об упрямых поисках полезных ископаемых.

В отдельных ящичках собраны зооглифы — минералы, случайно схожие с каким-нибудь животным или птицей. Это — маленькая прихоть славного геолога. Кусок пемзы, застывшей в виде медведя на задних лапах, продолговатый кремень с красными пятнами, который напоминает саламандру, каменные петушки, собаки, фигурки людей.

И это страшно, это совсем-совсем невозможно, что тех рук, замечательных живых рук, которые с любовью собрали эти разнообразные камешки, уже нет…

Вера Герасимовна прикладывает ко лбу четырехугольный кусок белого мрамора и застывает. Камень холодный, как бездна Японского моря. Женщина долго стоит так без движения. Мрамор нагрелся, поздняя ночь за окном. Желтеют и краснеют в отодвинутых ящичках мертвые камни и блестят загадочным блеском, как глаза утопленных…

Утро застает Веру Герасимовну в кабинете мужа в глубоком кресле. Чьи-то осторожные шаги слышит она в коридоре. Кто-то легко, осторожно ступает, поскрипывают дощечки паркета.

— Кто там? — Ей самый кажется свой голос чужим и пустым после долгой бессонной ночи.

— Это я… Ира Котлова… Инга…

На Веру Герасимовну смотрят серые глаза девушки-подростка. Ее четко очерченные губы пухнут, но девушка делает усилие, чтобы не заплакать, и ужасно заинтересовывается минералами.

— Ира Котлова… Инга… — повторяет женщина и никак не может припомнить, когда видела и эти глаза, и этот смелый взлет тонких бровей.

— Я друг вашего сына… Володи… — говорит тихо девушка. — Мы с ним… были… такие друзья… такие друзья… Класс дарит вам цветы… Чтобы поставить в его комнате.

Девушка подала букет. Неожиданно ее взгляд остановился на фотографии Володи, что стояла на письменном столе. Дорогое юное лицо с ясным челом, с немного толстой нижней губой смотрело с портрета на Ингу. Она окаменела. В один миг до боли ярко промелькнуло воспоминание о последнем перед разлукой вечере. Она не знала, и никто, никто не знал, что эта разлука будет навеки.

Не в силах сдержаться, Инга зарыдала. Нежная рука Веры Герасимовны тихо погладила ее волосы.

— Плачьте… Это ничего. Будет легче. А у меня уже нет слез. Все глаза выплакала… а горе, горе осталось в сердце, его не выплачешь, не выскажешь никому… Так как нет для этого слов…

Володя судорожно вздохнул и раскрыл глаза. Ослепительное солнце, поднимаясь из-за скал, припекало голову. От мокрой одежды шел пар. Но спина закоченела.

Володя поднялся и сел. Удивленно осмотрелся вокруг и вслух спросил:

— Живой?

Ему ответил недалекий шум прибоя. Все в один миг припомнилось. Юноша щупал каждую свою мышцу. Буруны выбросили его на берег, тайфун прошел, но море еще до сих пор бурлило, и волны со злобным шипением лизали песчаную отмель, докатываясь до ног.

Он поднялся и, пошатываясь, отошел дальше, его спасение был в том, что море выбросило его на этот песок. Прибрежный камень остался далеко по левую сторону.

Вторая мысль Володи была об отце. Где он? Неужели никто не спасся со шлюпки?

За отмелью берег поднимался крутыми взгорьями, белевшими известняковыми обрывами. На скалах росли низенькие коряжистые сосны, покрученные бурями, похожие на безобразных гномов.

Володя решил вскарабкаться на самую высокую скалу и оттуда осмотреть землю, на которую попал. Он был уверен, что скоро встретится с людьми, и те помогут ему, накормят. Он расскажет о страшной катастрофе с «Сибиряком», ему казалось, что трагедия на море не кончилась и еще можно спасти жизни многим «сибиряковцам».

С большим трудом Володя взобрался на крутой холм. Он очень обессилел. Оступались ноги, осыпалась глина и камешки, болели исцарапанные руки.

С холма открылся широкий вид окрест. Удивленный юноша убедился, что попал на небольшой скалистый остров. Камень и острые скалы окружали его со всех сторон, и только в двух или трех местах желтели отмели, узенькими полосками вклинивающиеся в берег.

Но более всего удивило Володю то, что вдали он увидел еще один берег. Длинная полоса земли терялась где-то за горизонтом. До того берега было несколько километров, и Володя хорошо видел леса и скалы, какие-то здания и низенький осадистый домик.

Неожиданно неистовая радость, что он избежал смерти, что он живой и даже не раненный, переполнила все существо. Как сумасшедший, Володя выкрикнул что-то дикое и непонятное, схватил огромный камень и бросил его вниз. Камень стремительно поскакал по крутому взгорью, захватывая по дороге другие камни, докатился до берега, и в море уже посыпался настоящий каменный град.

Когда улеглась первая бурная радость, юноша начал обдумывать свое положение. Прежде всего, надо обойти остров и внимательно поискать какие-нибудь следы «Сибиряка». Очень возможно, что море выбросило еще кого-то — живого или мертвого. Воображалось, что где-то в уютной бухточке, уцепившись в обломок разбитой шлюпки, плавает отец, обессилеваясь в безнадежных попытках выбраться на отвесный скалистый берег.

И хоть как ни мал был остров, но скоро Володя удостоверился, что за день обойти его вокруг берегом очень тяжело. Приходилось взбираться со скалы на скалу, а это истощало и без того утомленного юношу. Другое дело, если бы была лодка. Тогда можно было бы обойти остров за два-три часа.

Володя снова поднялся на высокий холм. Он снял с себя белую рубашку и начал вымахивать ею над головой. Надо прежде всего дать о себе знать. Безусловно, с земли хорошо видно вершину взгорка на острове и фигуру человека, подающего сигналы.

Крайне устав, Володя сел. Он ощутил страшное одиночество. Никто не ответил ему на сигналы. Пригретый солнцем, он подмостил кулаки под голову и в скором времени заснул. Он, наверное, спал долго, так как солнце уже склонилось на запад, когда его разбудил жук, ползающий по лицу.

Володю мучил голод. И в самом деле, он давно не ел. С каждой минутой все сильнее и сильнее сосало под ложечкой.

Юноша поискал в карманах. Ничего съедобного не нашел, но в одном кармане наскреб кучку розовых лепестков. Володя вспомнил, что это роза, которую подарила нему Инга в последний вечер перед разлукой.

Лепестки были сырыми и увядшими, скрученными, они утратили даже свой цвет. Воспоминания навеяли грусть и сожаления. «Инга, что ты скажешь, когда узнаешь обо всем?»

Но воспоминания никак не могли утолить голод. Он становился все более невыносимым. Ветер подхватил лепестки и развеял их. Володя спустился вниз.

Сильный тайфун всколыхнул морские глубины и выбросил на берег экзотических жителей моря. На отмели поблескивал серый студень небольшого спрута, таяли на солнце несколько голубовато-красных медуз. Зеленоватый краб, похожий на гигантского паука, спешил к морю. Он полз смешно, боком, но довольно проворно. Володя схватил камень и разбил краба. И хоть как ни мучил голод, юноша не отважился съесть сырое мясо. От краба несло водорослями, морем и еще чем-то неприятным, противным.

Юноша разворошил палочкой большую кучу моллюсков и водорослей, но ничего съедобного не нашел. Другое дело, если бы были спички! Можно было бы испечь краба, да и моллюски, наверное, пригодные на обед.

К голоду добавилась жажда. Володя нашел сочную зеленую траву. На вкус она напоминала капусту и росла в овражке под обрывами. Юноша пожевал ее, листва хрустела на зубах, сок наполнил рот. Но это мало утоляло жажду.

Уже поздно вечером, обходя остров, Володя нашел пещеру. Это был небольшой грот, совсем сухой внутри. Парень обрадовался находке. Неизвестно, сколько времени придется жить на островке Робинзоном, а в этой части моря, наверное, очень часто случаются страшные бури с ливнями. Итак, пещера будет замечательным убежищем.

Володя решил, что здесь должно быть его жилье. Он принес две охапки сухих водорослей и постлал себе постель. Обессиленный целодневным лазаньем по скалам, быстро заснул.

Проснулся ночью от какого-то необычного звука, похожего на стон. Приподнялся на локте и прислушивался.

Нет, вокруг тишина. В пещере темно и уютно. Пахнут сухие водоросли. Голод червяком зашевелился под сердцем. Лучше снова заснуть, тогда не будет ощущаться голод.

Володя уже повернулся на бок, когда снова до него долетел протяжный жалостный звук. Парень вскочил на ноги. Где-то совсем недалеко стонал человек.

Володя вышел из пещеры и позвал в темноту:

— Кто там?

Ему ответило только эхо.

— Кто там? — снова позвал парень.

И снова молчание. Неужели это была только галлюцинация?

Володя хотел возвратиться в пещеру, когда уже совсем ясно из мрака донесся стон.

— О-о-ой!..

Юноша сорвался с места и побежал искать неизвестного, которому, наверно, нужна помощь. Но не сделал и трех шагов, как чуть не слетел с кручи.

Нет, это невозможно — блуждать ночью по острым и отвесным скалам! И вдобавок Володя убедился, что неизвестный где-то далеко, может на противоположном краю острова, но в чрезвычайной тишине казалось, что каждый звук раздается совсем близко.

Как ни кричал парень, никто нему не ответил. Очень взволнованный возвратился он в пещеру. Завтра утром, чуть рассветет, он пойдет и обязательно найдет неизвестного. Кто он? Володя был уверен, что это кто-то из «Сибиряка».

Сердце парня замирало в страшной тревоге, когда он думал, что это может быть отец…

Почти всю ночь он крутился, переворачивался с боку на бок, прислушивался. Еле дождался рассвета. Только занялась заря, он уже был далеко от пещеры, не забыв нацепить у входа белый платочек, чтобы потом можно было легко найти свое жилье, скрытое между скалами.

На высокой круче Володю застал восход солнца. Горячий малиновый штандарт солнца поднимался над полосой земли, которая растопленным золотом струилась на горизонте. Золотистые потоки заливали море, соединяясь с малиновым, нежнейшего оттенка, цветом. И зеленое полотнище моря медленно отступало дальше и дальше, вплоть до островка, на котором стояла застывшая, очарованная фигура Володи.

Но парня вдруг пронизала мысль, что полоса земли, которая тянется за горизонт, лежит на восходе.

— Неужели… неужели это Сахалин? — прошептал Володя. — А может… это один из японских островов, например Хоккайдо?..

Но не было времени ни размышлять, ни долго любоваться солнечным восходом. Надо было как можно скорее отыскать неизвестного, стон которого слышался ночью.

Голод проснулся с новой силой. Юноша жевал на ходу сочные листья и мелко дрожал от утреннего холодного ветра. Тем не менее в скором времени странствие по скалам так разогрело парня, что у него взмокли волосы.

В одном месте, подойдя к воде, Володя увидел небольшую уютную бухточку. Присмотревшись, он вздрогнул. На мелком дне, между мелкими камнями, он увидел какое-то большое черное чудище с многими подвижными клешнями. Сквозь прозрачную зеленую воду ясно было видно, как чудище шевелился, будто отвратительный живой клубок. Зеленые, рыжие и красные водоросли, слегка пошатываясь, то и дело закрывали клубок от глаз юноши.

Но через мгновение Володя рассмотрел, что чудище не что иное, как большое скопление больших морских крабов, которые натолкнулось на что-то съедобное. Переплетались когтистые клешни, ершилась щетина усов, и колючие панцири, казалось, скрежетали под водой, цепляясь друг за друга.

— Бухта крабов, — произнес Володя.

Жажда мучила его невыносимо. «Неужели на острове не найдется Долины Пресного Источника?» Но такой долины он не находил. Иногда он наталкивался под скалами на траву, покрытую росой. Тогда становился на колени и, припадая к земле, слизывал блестящие холодные капли. Но солнце поднималось все высшее, и роса исчезала, ее нигде нельзя было найти.

Побеждая вялость во всем теле и постоянно облизывая сухие, потрескавшиеся губы, Володя выкарабкивался на кручи, спускался в неглубокие узкие ущелья, шагал по холмам, заросшим низенькими, искалеченными ветром соснами и желтой травой.

Солнце было уже над головой, когда юноша присел отдохнуть под нависшей скалой, прячась от солнечных лучей. Вокруг не было никаких признаков присутствия человека. Володя подумал, что неизвестный, стонавший ночью, мог уже умереть. А может, он сильно страдает под горячим солнцем, не в силах спрятаться в холодок?

Нет, нельзя отдыхать. Надо немедленно искать дальше.

Володя встал. Но сделав нескольких шагов, остановился как вкопанный. Сдавленный крик застыл у него на устах…

Не дальше десяти метров от него, в небольшом овраге сидел человек. Володя видел только его широкую спину и затылок. Человек склонился над чем-то длинным, почерневшим…

Так истекло несколько секунд. Потом, словно ощущая, что на него устремлены чьи-то глаза, неизвестный медленно повернул к Володе худое, измученное лицо.

— Отец! — неистово закричал юноша и бросился к отцу.

Когда унялась первая горячая, безотчетная радость неожиданной встречи, начались бесконечные торопливые вопросы и рассказы. Выслушав сына, Иван Иванович рассказал свои приключения. Они мало отличались от приключений Володи. Дорошуку удалось поймать на волнах и надеть на себя спасательный круг. К нему подплыл Хотта, и они старались не терять друг друга из виду, хоть это было чрезвычайно трудно. Буруны несли их просто на скалы. Тогда оба решили любой ценой достичь земли.

Хотта поймал доску от шлюпки, и, пользуясь ею как щитом, они поплыли вперед. Иван Иванович счастливо избежал встречи с острым камнем, ему лишь очень поранило ногу. Хотту же ударило головой о скалу. Геолог едва успел подхватить его мертвое тело и вытянуть на берег.

Труп Хотты лежал здесь же рядом, вперив в небо стеклянные, застывшие глаза.

Иван Иванович покачнулся. Бледность покрыла его лицо.

— Что с тобой, отец? — встрепенулся Володя.

— Ничего, сынок, — прошептал Дорошук. — Потерял много крови… И потом… Есть хочу и пить… пить…

Прошлой ночью геолог лежал без сознания, поэтому не слышал, как кричал Володя. Пришел в себя только на рассвете. Перевязал рану на ноге и, ковыляя, отправился осматривать землю, на которую попал. Но, ощущая, что теряет последние силы, Иван Иванович возвратился к мертвому Хотте.

Володя встал. Он видел, что отцу надо немедленно что-то поесть. Юноша рассказал о Бухте крабов. Долго размышлять не приходилось. Он оставил отца одного и подался вдоль берега. Войдя по колени в воду, он ловко схватил одного большого краба и выбросил на сухое место. Потом второго и третьего. Остальные крабы быстро разбежались.

Володя возвратился с добычей. Он боялся, что отец не станет есть сырое мясо крабов. Оно было желтоватое и противное на вид. Но парень ошибся. Иван Иванович закрыл двумя пальцами нос, чтобы не чувствовать запаха, и начал есть так, будто принимал клещевину. Глядя на него, начал есть и Володя. Он почувствовал, как с каждым куском проглоченного мяса восстанавливались силы и кровь начинала быстрее пульсировать в жилах.

— Замечательное меню! — улыбнулся Иван Иванович. — Честное слово, впредь я даже нос закрывать не буду, так как этот запах начинает мне нравиться. Просто замечательное, вкусное и нежное мясо, которое немного отдает морем и водорослями.

— Кроме того, чуток воняет моллюсками, — прибавил Володя. — Класс брюхоногих, кажется…

В памяти возникла Инга.

— Класс брюхоногих, группа моллюсков, — повторил юноша.

— Ты хорошо помнишь зоологию, — сказал Иван Иванович.

Володя покраснел.

Ковыляя и опираясь на сына, геолог взобрался на вершину холма, откуда неподалеку виднелась полоса неизвестной земли. Долго он стоял молча, вглядываясь в далекий берег. Потом сказал:

— Это Сахалин. Мне кажется, что я даже вижу нефтяные вышки. Вопрос в том, кому принадлежит эта земля. Наш ли это Сахалин, или Карафуто?

— Голова или японский хвост?

— Именно это я и хочу узнать, сынок…

Его голубые глаза остановились на Володе. Юноша прочитал в них глубокую любовь и скрытую тревогу.

— Если бы у нас была радиостанция, Володя! Эх, мы бы не сокрушались! А сейчас одно, что надо делать, это сигналить. Надо, чтобы робинзонов сняли с этого безлюдного острова.

Дорошук, как всегда, старался шутить, но скрытая тревога брезжила в близоруких глазах, и это ясно видел Володя. И тревога эта, вероятно, была именно за него, за Володю.

Иван Иванович начал махать рубашкой, как флагом, ему помогал сын. Оба устали, но никаких сигналов в ответ не получили.

— Есть ли там кто-то живой? — вырвалось у геолога. — Похоже, что жителей тех осадистых домиков выморила чума. Нас никто не видит. Это очень вероятно. Если бы у нас были спички или увеличительное стекло, мы бы разожгли костер…

— И если бы еще была вода!

Солнце начало склоняться на запад. Надо было снова думать о пище. Ловить крабов теперь пошли вдвоем: отец и сын.

— Если это место носит название Бухта крабов, — сказал Иван Иванович, — то я оставляю за собой право дать название этому островку.

— Ну, конечно, это должно быть…

— Остров Спасения, сынок.

Оба долго бродили по воде, но не нашли ни одного краба. Володя был расстроен. Что, если придется ждать на этом островки еще несколько дней? Не грозит ли им обоим голодная смерть?

И, словно отвечая на опасения сына, Дорошук воскликнул:

— Нет, это же будет бессмыслица — помереть от голода, имея перед глазами человеческое жилье! Они хоть и далеко, но…

Он не закончил и начал пристально смотреть на волны. В скором времени и Володя увидел то, что заинтересовало отца. На воде качался зеленый мяч.

Через минуту игрушка была в Володиных руках.

— Надо думать, это с «Сибиряка», — задумчиво произнес Иван Иванович.

Геолог спрятал мяч в карман, и скоро оба о нем забыли.

Стараясь не думать про скучного голодного червячка в желудке, глотая слюну, отец и сын возвратились к Хотти. Надо было похоронить погибшего. О том, чтобы копать могилу в земле, нечего было и думать — под рукой не было не то что лопаты, а даже какой-то железки. Решили похоронить Хотту под камнем. Но Володя случайно глянул на море и быстро дернул отца за рукав:

— Отец, смотри!

К острову подплывала небольшая лодка. В зеленой полумгле она почти сливалась с морем, но можно было легко заметить, что в ней сидит человек. Дорошук схватил сына за руку и потащил за скалу.

— Лучше пока что не выдавать своего присутствия, — тихо сказал он. — Не думаю, что этот человек приехал на наши сигналы.

И в самом деле, неизвестный вел себя довольно подозрительно. Он часто и, как казалось, испуганно оглядывался, пригибал голову и торопливо работал одним веслом. Присмотревшись, можно было заметить, что это даже не весло, а обломок доски. Человек был без головного убора, и, когда вышел на берег, Володя с отцом увидели, что это японец.

Не выходя из-за скалы, оба внимательно следили за каждым движением неизвестного. Его первой заботой было хорошо запрятать лодку. Он вытянул ее на суходол и потащил за камень. Но здесь чуть не споткнулся о тело Хотти. Наверное, японец увидел и следы людей на песке возле мертвого, так как вдруг остановился и испуганно посмотрел вокруг. Его глаза быстро рыскали по скалам и камням, он будто нюхал носом воздух. Оставив лодчонку, притих за камнем и уже оттуда начал внимательно и осторожно осматривать каждый кустик и каждую скалу.

— Выйдем, отец, — прошептал Володя. — Он боится нас, а мы его.

— Его вид, мягко говоря, не угрожающий. Ты прав, мы напрасно играемся в прятки.

С этими словами Иван Иванович вышел из-за скалы. Увидев незнакомых людей, японец спрятал голову за большой камень, но Володя, опередив отца, громко поприветствовал его на японском языке.

Убедившись, что его заметили, незнакомец встал. Был он низенький и худой, с синяком под глазом и кровавой раной на лбу. Босой, в солдатской изодранной куртке и штанах защитного цвета с подозрительными пятнами, он оставлял впечатление человека, который только что вырвался из смертельной потасовки или едва спасся от страшного бедствия.

Иван Иванович и Володя приложили немало усилий, чтобы успокоить неизвестного. Он все время со страхом посматривал на море и далекую полосу земли, откуда, определенно, убежал. Только со временем по его отрывистым словам Володя понял, что это японский солдат, который действительно убежал из-под стражи.

Узнав, что перед ним люди из Советского Союза, беглец ужасно обрадовался:

— Больсевик? Совето уруси? — лопотал он, взволнованный встречей.

Как умел, Володя рассказал ему о гибели советского парохода. Беглец грустно качал головой и вдруг, будто что-то вспомнив, бросился к своей лодке. Он достал резиновый мешок с водой, рис и рыбу, положил все это на камень и пригласил к «столу» своих новых знакомых.

Иван Иванович и Володя поочередно припали к воде. Хотя она разила резиной и была очень теплой, но в тот миг обоим показалось, что лучшего напитка они никогда не пробовали.

Солдат ощущал полнейшее доверие и начал быстро рассказывать, помогая себе жестами. Володя понял, что солдата зовут Хагимура, что он бросился со штыком на офицера и ждал суда. Один из товарищей помог Хагимуре бежать, приготовив для него лодку.

Не успел беглец закончить, как глянул на море и побледнел. Издали к островку спешил белый катер. В скором времени стало слышно, как тарахтит его мотор. Хотя уже спустились сумерки, но можно было рассмотреть, что на катере полно людей.

Хагимура быстро наклонился и начал собирать камни. Он понял, что едут за ним, и решил живым не сдаваться. Другого оружия, кроме камней, у него не было.

Здесь Володя вдруг вспомнил о своей пещере. Лучшего укрытия нельзя было найти. Он коротко объяснил это Хагимуре и велел ему бежать следом. В скором времени юноша возвратился к отцу уже один.

— Они его не найдут, — сказал взволнованно, тяжело дыша. — Но он не хочет выпускать из рук камень. Если найдут, будет защищаться…

— Правильно, — ответил отец. — За нападение на офицера его все равно присудят к смертной казни. Лучшее уж умереть, сражаясь до последнего вздоха.

Тем временем, умело обходя прибрежные скалы, катер причалил к островку. На берег сошло с десяток вооруженных людей. Они, вероятно, были убеждены, что беглец спрятался именно здесь, на этом острове, так как сразу же, рассыпавшись цепью, пошли вперед.

— Нам ничего не угрожает, Володя, — сказал Иван Иванович. — Японцы узнают, кто мы, и, наверное, через несколько дней отправят нас во Владивосток. Итак, мы приобретем новых знакомых в лице самураев, а тебе, сынок, случается замечательная возможность проверить свои знания японского языка…

Володя не отвечал. Полицаи натолкнулись на труп Хотти. Они быстро убедились, что это не Хагимура. Офицер полиции в черном мундире отдал короткий приказ, и солдаты с винтовками и полицаи с револьверами в руках снова двинулись вперед. Они быстро осмотрели лодку Хагимури и здесь увидели Дорошука с Володей, которые вышли навстречу.

Взметнулись вверх винтовки. Солдаты окружили геолога с его сыном и, выполняя приказ офицера, быстро обыскали обоих. Нашли они только паспорт и еще зеленый мяч в кармане Ивана Ивановича…

Геолог старался объяснить, что он — советский ученый с погибшего парохода «Сибиряк».

Офицер понял.

— «Сибиряк», «Сибиряк», — повторил он и на ломанном русском языке начал спрашивать о босом человеке, который убежал из тюрьмы на лодке и теперь находится на этом островки.

— Вы должны были видеть этого преступника, — настаивал офицер.

Володя и Дорошук покачали головами, отрицая сказанное.

— Никакого преступника мы не видели, — сказал Володя.

Офицер с подозрением посмотрел на юношу и что-то пробормотал сквозь зубы. Володя понял, что это было что-то похожее на предложение:

— Я не очень вам верю и еще вообще неизвестно, что вы за люди…

Солдаты тщательно обыскали каждую скалу. Вдруг вдали прозвучал выстрел. И в скором времени Володя увидел Хагимуру в окружении полицаев. Руки у него были скручены на спине и связанные ремнем. Маленький и суматошный полицай подал офицеру белый платочек. Володя чуть не заплакал — это был тот самый платочек, который он повесил у входа в пещеру и забыл снять. Он и указал полицаям место, где прятался беглец.

Хагимура глянул печальными глазами на Володю, на Ивана Ивановича и произнес:

— Прощайте… Теперь я потерял свою голову…

Геолог теперь знал наверняка, что он с сыном попал на Карафуто. Была уже ночь, когда катер причалил к пристани. Над морем дрожал белый тонкий серп молодой луны. От недалекой тайги повеяло крепким духом сосны.

Ивана Ивановича и Володю вели широкой улицей большого поселка. К сосновому аромату примешивался тяжелый запах нефти. Вероятно, где-то недалеко был нефтяной промысел. Иногда кричал маленький паровоз и шмыгал, казалось, совсем близко, вот за этими темными, из сосновых бревен, домиками.

Полицаи четко чеканили шаг, и Дорошук впервые ощутил себя пленным.

— Что же за задача у этих часовых? — обратился он к офицеру. — Неужели охранять нас от диких зверей и злых бандитов?

Офицер не понял иронии и ответил:

— Дикие звери далеко, а бандитов стреляем.

Ивана Ивановича с Володей привели в довольно опрятную комнату без признаков мебели. От стен разило сосновой живицей, пол был укрыт желтыми циновками. Полицай принес большую чашку черной китайской сои, воды в синем стеклянном кувшине и бросил в уголок охапку ароматных стружек.

— Ну, вот, сынок, — прищурил близорукие глаза Дорошук, — мы имеем замечательный вегетарианский ужин и мягкую постель. Ты не помнишь, к какому семейству принадлежит соя? — старался он пошутить.

— К бобовым, отец.

— Совершенно верно.

Иван Иванович улыбающимися глазами глянул на сына, который с большим аппетитом жевал «бобовые».

— Надо отдать сое должное, что ты уже и начал делать…

— Меня, отец, беспокоит это обращение…

— Ты хотел бы омаров или шпротов?

— Да нет, я говорю о другом.

— Понимаю. Ты хочешь поскорее отведать более экзотические кушанья, например, морскую капусту или морского червяка — трепангу, которую китайцы называют «хай-шен»? Но этого добра можно отведать и в нашем Владивостоке.

— Нет, нет, отец, совсем не то! Ты же прекрасно понимаешь. Я вполне серьезно. Те дежурные, полицаи… Мы словно арестованные. Да к тому же нас, кажется, заперли.

— Это можно проверить.

Иван Иванович подошел к двери и толкнул ее. Раз, второй. Что-то щелкнуло, будто в замке повернулся ключ или стукнул железный крюк, дверь отворились, и солдат со штыком встал на пороге, заслоняя дорогу.

— Все в порядке, — сказал геолог, отступая назад. — Я только хотел пожелать вам доброй ночи.

Дежурный, ничего не ответив, прислонил ладонь себе ко рту в знак того, что разговаривать запрещено.

— Ну, конечно, — сел рядом с сыном на груду стружек Иван Иванович. — Разговаривать нельзя, слушать — тоже. Но здесь возникает для полицейской власти тяжелая дилемма. Чтобы часовой не слушал большевистскую агитацию заключенных, ему необходимо залепить уши воском. Но с залепленными ушами он не услышит, как эти заключенные убегут.

— Отец, ты все шутишь?

— Неужели ты хочешь, чтобы я плакал?

В этот миг погасла электрическая лампочка.

— Нам сигнализируют, — сказал Дорошук, — что время спать. Жаль, что я при свете не успел перевязать себе ногу. А впрочем… И так подсохнет. Соленая морская вода — замечательная дезинфекция.

Ночью Володя проснулся, нему сделалось страшно, как маленькому ребенку, которому приснился страшный сон.

— Отец, — позвал тихо юноша. — Отец! А что сейчас делают дома? Что — мама?..

Отец не ответил, его тихое, спокойное дыхание сонного утомленного человека успокоило Володю. Он лег и снова заснул уже крепким юношеским сном.

Утром кто-то осторожно постучал в дверь. Вошел вчерашний офицер в полной полицейской амуниции — черный мундир, такая же фуражка с ремнем, застегнутым под подбородком, на боку черная кобура револьвера и сабля. Блестя черными крагами, он прошел на середину комнаты и встал смирно, приветствуя Ивана Ивановича, который никак не мог понять, откуда этот почет от японского полицая.

Действительно, офицера нельзя было узнать. Перед геологом стоял совсем другой человек — почтительный, вежливый, готовый, казалось, предупредить каждое движение ученого.

Дорошук глянул на сына прищуренными хитроватыми глазами, в которых можно было прочитать: «Я еще не знаю, каким ветром повеяло, но что за разительные перемены!»

— Нацуаки Хирата! — назвал себя офицер. — Гомень кудасай — извините, но я имею честь разговаривать с господином Дорошуком, известным ученым?

Ужасно коверкая русский язык, он объяснил, что о господине ученом уже известно губернатору, который велел, мол, считать господина Дорошука и его сына гостями на Карафуто.

— А сейчас, — офицер в улыбке раздвинул до ушей сомовий рот, — сейчас начальник полицейского управления господин Инаба Куронума ждет уважаемых гостей у себя дома…

Полицай принес воды для умывания и белое полотенце. Иван Иванович и Володя умылись, а на пороге уже стоял почтительно согнувшийся втрое цирюльник, льстиво причмокивая губами. Он быстро побрил геолога и спрыснул хорошим, тонким одеколоном.

Офицер вежливо показал на дверь.

— Ну, что ж, пошли, сынок, — весело сказал Дорошук. — Ничего не поделаешь, приглашают!

Дом начальника полицейского управления был недалеко, почти рядом. Деревянное строение господина Инаби Куронуми было огорожено колючей проволокой, и у входа дежурил полицай.

— Начальника полиции самураи держат под суровым надзором, чтобы не бросался на людей, — прошептал сыну Дорошук.

Володя улыбнулся и с этой улыбкой вошел с отцом в большую комнату, которая, казалось, была битком набита шелковыми ширмами, голубых и зеленых, желтых и красных расцветок. Начальник полицейского управления, вероятно, любил яркие цвета.

Володя осмотрелся и увидел, что офицер исчез. Из-за ширмы вышел хозяин, как оказалось, сам господин Инаба Куронума. Он был в темно-сером кимоно с черным поясом, в таби — японских чулках с отдельным большим пальцем.

Лицом господин Инаба Куронума был похож на самураев, каких Володя видел на карикатурах. У начальника полицейского управления был голый череп с пучком волос впереди, короткие ощетиненные усы, брови, взламывающиеся на лбу двумя острыми углами. На толстом носу сидели огромные роговые очки.

Господин Инаба Куронума невольно глянул на ноги своих гостей, и геолог сразу догадался, в чем дело.

— Надо снять ботинки, — тронул он Володю за плечо.

— Но у меня, отец, рваные носки.

— Ничего, разувайся. Мы — путешественники, господин полицай простит.

Володя снял ботинки вслед за отцом и поставил у порога.

— Извините, такой обычай у нас, японцев, — поклонился Инаба Куронума. — И еще, извините, я не знаю русского языка.

Все это перевел высокий долговязый субъект. Закрученные вверх рыжие усики, оловянные глаза и красный курносый нос — это лица очень напоминало Ивану Ивановичу лихой памяти царских казачьих офицеров. Переводчик неслышно вышел из-за ширмы, был он, как и хозяин, в таби.

— Прошу господина геолога Дорошука и его сына к столу, — проговорил господин Инаба Куронума.

Все сели на шелковые подушки с золотистой бахромой.

Низенький столик, высотой в четверть метра, покрытый черным блестящим лаком, был заставлен тарелками и чашками всех цветов. Вошел старый морщинистый слуга и положил на стол деревянные палочки, с помощью которых японцы едят. А возле тарелок Володи и Дорошука оставил, кроме того, ложки и пару вилок.

Кушаний было много, начиная от мелко наструганной сырой рыбы с тертой редькой и острой овощной подливкой и кончая рисом, жареным рябчиком, сладким картофелем — сацумаимо и японскими персиками — момо. Желтовато-зеленый чай пили без сахара.

Переводчик, похожий на тигра в своем полосатом джемпере, вместо чая, все время прикладывался к чашке, куда не забывал подливать подогретой саке — водки из риса. Но дело свое знал и, хотя нос его от саке сделался совсем фиолетовым, переводил, по мнению Володи, довольно точно.

— Дозо, дозо, пожалуйста, — вежливо упрашивал господин Инаба Куронума. — Замечательная саке. Я знаю, что русские чаще употребляют водку, чем вино. И имеют основание. Оставим вино французам.

Он делал вид, что уже пьяный и что ему ужасно весело. Он даже запел шутливую детскую песенку:

Долговязый старательно переводил:

Но по тому, как Инаба Куронума посматривал на гостей сквозь блестящие стеклышки очков, Иван Иванович понимал, то господин хозяин вполне трезвый.

Острые углы черных тонких бровей начальника полицейского управления то прыгали вверх, то вдруг опускались вниз, будто танцевали старинный самурайский танец.

Дорошук чувствовал себя неловко и напряженно. Он хорошо знал, чем дышат японские самураи, чтобы принимать это угощение и почет как проявление дружбы и искренности.

— Извините, я закурю, — взял бамбуковую трубку хозяин. — Очень жаль, что японский табак уступает турецкому. Я люблю потреблять все свое, японские товары. У меня на службе кое-что на европейский лад, но дома…

Он обвел вокруг руками, указал на ширмы, на циновки из волокон бамбука, на какемоно — вышитую на шелку картину, на позолоченную статуэтку Будды с лотосом.

— Все — Япония… Я очень люблю Карафуто. Это — колония. Так я смотрю на остров. Сердце Японии на юге, сердце Японии — Токио… Но мне приказали: отправляйся на Карафуто — и я поехал. Так как я солдат, я служу императору.

Он вдруг поднял руку вверх и воскликнул трижды:

— Банзай! Банзай! Банзай!

— Банзай! — воскликнул и переводчик, наливая в чашку саке.

— Золотая хризантема, имеющая шестнадцать лепестков[4] — это мой девиз! — громко продолжал Куронума.

Слуга принес чешуйчатые ананасы и желтые бананы.

— Япония не забывает нас в этом захолустье, — указал пальцем на плоды начальник полиции. — Ананасы получил с Формози тидзи — губернатор и прислал мне в подарок. Мое правительство умеет уважать людей… Если бы у нас был такой выдающийся геолог, как вы, господин Дорошук…

Иван Иванович насторожился.

— … он жил бы в Токио… О, Токио! Дворец императора! Каждый японец трепещет от счастливого восторга, проходя мимо серых стен и башен, из-за которых выглядывают островерхие крыши с головами драконов…

— Вы думаете, господин Куронума, что они трепещут в самом деле только от восторга? — скромно спросил Иван Иванович.

— О, да! Дворец похож на крепость, под толстыми стенами вырыт широкий ров с черной водой…

— Чудесно представляю.

— Вы можете жалеть, что не были в Японии. Ведь не были — я угадал?

— Не был.

— Почему вы не едите ананасы? Если бы такой выдающийся ученый был подданным императорской Японии… Он жил бы, как тидзи. Уверяю вас. И это очень легко сделать. Пусть ваша рука лишь напишет несколько слов…

— Послушайте, вы, кажется, предлагаете мне переменить гражданство? Или может, я не так понял?

— Это не только мое собственное предложение… Вышестоящие органы…

— Черрт! Начальник полиции осмелился такое предложить? Предать родину?!..

— Господин Инаба Куронума просит не оскорбляться, — протянул руку к ананасу переводчик. — Он вас очень уважает. Вы человек высокообразованный… И прибавлю от себя, господин геолог, что родина — это условность.

Дорошук вздрогнул. Володя видел, как правое веко у отца задергалось — признак сдерживаемого гнева.

— Конечно — условность для человека, которого народ выгнал за границу… И который продает свою пропитую честь кому угодно.

Переводчик побледнел.

— Надеюсь, что это не в мой адрес, — прохрипел он, — и не в адрес господина Куронуми. Примите во внимание, что имеете дело со штабс-капитаном Лихолетовым…

— Так бы и сказали. А я все думаю, где я вас видел?

— Вы… меня когда-то встречали?

— Не вас, но таких, как вы.

Куронума, пуская синий дым из трубки, ближе придвинулся к геологу и быстро заговорил. Штабс-капитан Лихолетов перевел:

— Господин Инаба Куронума говорит, что он родом из Вакаями, которая славится самураями и апельсиновыми садами. Итак, господин начальник полицейского управления чудесно понимает, что такое родина. Но и на родине можно быть пасынком.

— Это господин Куронума говорит о себе?

Лихолетов быстро перевел и прибавил на японском языке несколько предложений. Володя понял, что штабс-капитан советовал начальнику не панькаться дальше и просто приступить к делу.

С деланной улыбкой, которая, определенно, должна была означать чрезвычайно товарищеские и дружеские чувства, Куронума положил короткую руку на плечо Дорошуку.

— Давайте говорить откровенно. Я имею некоторые полномочия, — промолвил он.

— А именно?

— А именно… предложить уважаемому ученому Дорошуку принять японское подданство.

Сдерживая негодования и гнев, Иван Иванович ответил:

— Обычай вежливых людей велит отвечать любезностью на любезность. Господин Инаба Куронума предлагает мне японское подданство, но я никак не могу предложить ему принять подданство моей страны. Я не имею на это полномочий.

Начальник полицейского управления резким движением отодвинул тарелку.

— Господин Куронума говорит, — перевел его быструю речь штабс-капитан, — что его отец и дед похоронены в Шиба-парке в Токио, среди могил прославленных героев и князей Японии…

— Передайте господину Куронуми мое сочувствие по поводу их смерти…

— …и что медный король Японии Фурукава — дальний родственник господину Куронуми. Итак, господину начальнику полицейского управления нет надобности менять подданство…

Оба — и Куронума, и штабс-капитан — замолкли, ожидая ответа. Трубка в Куронуми погасла, пучок волос на голом черепе стал мокрым и прилип ко лбу.

— Мой отец и мой дед, — ответил внешне вполне спокойно Иван Иванович, — похоронены не в Шиба-парке и медный король Японии Фурукава не приходится мне ни близким, ни дальним родственником. И все-таки я не имею никакого намерения менять подданство и высказываю негодование от такого предложения… Я требую немедленно отправить меня с сыном в СССР!

Капитан Лихолетов тихонько свистнул:

— В СССР… Т-тю, батенька…

Куронума понял, чего от него хотят.

— Возвратиться в СССР — это зависит сейчас целиком от уважаемого господина геолога. Так его слово относительно изменения подданства — последнее слово?

— Скажите ему… Куронуми, что я сейчас покину его дом… Я не разрешу себя обижать.

Иван Иванович сделал резкое движение, имея намерение встать. Но Лихолетов его задержал:

— Минутку. Подождите. Без разрешения господина Куронуми вы ничего не можете покинуть.

— Что такое? Как? — схватился геолог. — Володя, пойдем отсюда немедленно!

— Минутку! — встал из-за стола Лихолетов. — Вы никуда не можете пойти без нашего разрешения.

Иван Иванович окаменел. Красные пятна проступили на его похудевшем лице с острыми скулами.

— Что это значит? Мы — пленники, что ли? На каком основании?

Инаба Куронума, не вставая с подушки, выпрямился и, чертя пальцем в воздухе иероглифы, медленно проговорил несколько предложений. Лихолетов, жмуря глаза, как кот, который предчувствует счастливую охоту, перевел:

— Господин Инаба Куронума просит геолога Дорошука не забывать, что здесь не пустыня, и не тайга, и не горные отроги… Господин Дорошук находится на японской территории. И в особенности господин Куронума рекомендует не забывать тех обстоятельств, что в Советском Союзе убеждены в гибели «Сибиряка» и всех, кто на нем был.

— И что?..

— И никто не знает, где теперь находится господин Дорошук, и никакой помощи ему ниоткуда ждать не приходится.

Иван Иванович глянул на сына. Володя стоял возле отца с пятнами румянца на щеках, в его зрачках горели сухие огоньки, нижняя губа была крепко прикушена.

— Слышишь, Володя?

Володя молча кивнул головой.

Дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошел уже знакомый геологу офицер Хирата. Он сказал несколько слов начальнику полицейского управления. Володя понял, что речь шла о каких-то отобранных вещах. Инаба Куронума что-то приказал, и Хирата, вытянув из кармана платок, складной нож и зеленый мяч, положил все перед начальником полиции. Это были вещи, отобранные во время обыска у Дорошука и Володи.

И здесь случилось что-то непонятное. Господин Инаба Куронума, как ошпаренный, сорвался с места. С ужасом глядя на мяч, он отчаянно замахал руками и быстро что-то приказал Хирате. Тот мигом схватил мяч и выбежал из комнаты.

Ни Дорошук, ни Володя ничего не поняли. Но штабс-капитан тоже был обеспокоен. Он отворил настежь окно и, повернувшись к Ивану Ивановича, резко спросил:

— Где вы его взяли?

— Вы говорите про…

— Я говорю о мяче!..

— А это помещение существенным образом отличается от гостиной любезного начальника полицейского управления, — сказал Иван Иванович, щупая серые каменные стены.

— Называй, отец, вещи своими именами. Просто — жандарм Куронума, — мрачно отозвался Володя.

Он сидел на сосновых досках, положенных на каменный пол.

— Не возражаю, но надо прибавить: жандарм, дедушка и папа которого похоронены в Токио рядом с родственниками медного короля… тьфу, я напутал! Рядом с самураями, князьями и графами. А впрочем, графского титула в императорской Японии, кажется, нет.

Минуту оба помолчали. Издалека, из-за стен, доносили глухие гудки маленького паровоза узкоколейки.

— Здесь у них — нефть, — промолвил со временем Иван Иванович. — Помню, как я в пустыне… Да-а, нефть… А чем ты огорчен, сын? Не удовлетворен нашей новой квартирой? Но зато ты побывал на завтраке у японского господина жандарма…

— Я думаю, отец. Здорово ты сказал: «Я никак не могу предложить господину Куронуми подданство моей страны… Я не имею на это полномочий…»

Иван Иванович долго щупал стены.

— Не расшатаешь, отец, — сказал Володя.

— Да нет, я же все-таки геолог. Интересуюсь. Хороший камень. Здесь где-то, наверное, у них каменные карьеры… Знаешь, я думаю, что у нас на родине действительно не знают, в чьих лапах мы оказались.

— Отец, это — страшно. Мы должны дать о себе знать.

— Милый мой, тут не позовешь. Я сам думаю об этом… И пока что не вижу выхода. Единственное — это положиться на самых себя. На свою стойкость…

Иван Иванович замолк и глубоко задумался. Задумался и Володя. Мыслями он полетел далеко к родному краю. На миг забылись тюрьма, начальник полиции, жандармы…

Прямо из гостиной господина Куронуми несколько полицаев повели геолога и его сына в тюрьму. Это было небольшое одноэтажное здание из камня, обнесенное высокой изгородью из толстых сосновых бревен.

…Иван Иванович вдруг глухо сказал:

— Володя, ну-ка, стань мне на плечо и посмотри, что там делается за решеткой. Надо же знать, что нас окружает.

Зарешеченное окошечко располагалось высоко, и Володе действительно пришлось влезть отцу на плечи.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил геолог.

— Ты, отец, так спрашиваешь, будто хочешь убежать отсюда. Но с твоей больной ногой никуда ты не… Я вижу Хирату с жандармом. У жандарма заступ…

— Ну? Заступ?

— Да. И сейчас… он копает яму…

В самом деле, на небольшой тюремный двор пришел офицер. Жандарм выкопал яму. Удивленный Володя видел, как Хирата собственноручно бросил в яму зеленый мяч. Жандарм начал забрасывать, а офицер, не жалея ни своих ботинок, ни желтых блестящих краг, ногами втаптывал землю. Потом оба ушли.

— Ни черта не понимаю! — развел руками Иван Иванович. — Почему они так испугались этого невинного мяча? Чума в нем, что ли? И тут… я припомнил эту загадочную смерть на «Сибиряке». В самом деле, все это похоже… на какую-то чуму.

Но к тому времени собственное положение, в конце концов, гораздо больше интересовало геолога и Володю, чем эта история с зеленым мячом. Оба скоро о нем забыли.

В каменном мешке быстро вечерело, хотя на улице еще, наверное, догорал день. Отец и сын легли на доски, что служили им кроватями. От досок пахло сосной, и к этому запаху присоединялся тяжелый запах плесени от стен и пола.

— Наши стражники, наверное, считают, что после завтрака у Куронуми нам не захочется есть. Нам не дали ни обеда, ни ужина.

— Подождите еще немного, отец. Может, принесут жареных рябчиков.

— … И ананасов с Формози, которые получил карафутский губернатор.

— Я, отец, согласный даже на морскую капусту и сою.

— А я, сынок, даже на вареного осьминога. Наверное, надо-таки быстрее уснуть. Утром нас обязательно покормят — такой международный обычай.

Ночью сквозь сон геолог почувствовал, что его толкают. Он схватился и увидел свет карманного фонарика, направленный ему прямо в лицо.

— Вставай! Надо ходить! Надо ходить начальник Куронума! — повторял, перекручивая язык, полицай.

Иван Иванович поднялся. Проснулся и Володя.

— Куда, отец? — спросил он тревожно осипшим спросонья голосом.

— Зовет Куронума. Что за гадость? Ночь на дворе, никуда я не пойду! Передайте, пожалуйста, господину начальнику, что если он хочет извиниться, то пусть, во-первых, придет ко мне сам, а во-вторых, — это делается не ночью. Подумаешь, как припекло!

Полицай постоял, посветил фонариком и вышел.

— Не дают даже спать человеку! — брюзжал геолог.

В темноте не видно было его лица, но Володя почувствовал, что отец очень взволнован, хотя старается это скрыть.

Не успели отец и сын снова уснуть, как пришел тот же полицай с фонариком.

— Господин начальник Куронума просит извинить, господин начальник получить телеграмма с Советский Союз. Надо ходить господин Куронума, надо читать телеграмма.

Надежда придала геологу юношеской живости. Где-то глубоко, в дальнем уголке сердца, шевелилось сомнение, но Иван Иванович гнал его от себя. Бесспорно, телеграмма. Как же иначе? Зачем бы Куронума звал к себе ночью? Определенно, что-то очень важное.

— Пошли, Володя. Надо идти. Телеграмма. Не я говорил — японский самурай будет извиняться!

Но полицай решительно запротестовал:

— Один! Один ходить! Господин начальник говорить — один!

— Ну что ж. Оставайся, Володя. Не будем гусей дразнить. Надеюсь, скоро вернусь.

Уже в дороге, идя в сопровождении двух дежурных, Дорошук подумал, что если в самом деле пришла телеграмма с родины, то почему Куронума позвал его одного? Почему, в конце концов, не отдал приказ об их освобождении из тюрьмы? А впрочем, самураи, кажется, не с большой охотой освобождают советских граждан.

Тьма стояла вокруг такой густой стеной, что слабенькие одиночные фонари совсем утопали в ней, оставляя только тусклые желтые пятна. Было, наверное, далеко за полночь, на улице — ни единого звука. В ночной тишине только стучали сапоги двух часовых, что шли рядом с геологом.

Ивана Ивановича привели в полицейское управление. Несколько ступенек вели в полуподвал. Яркий свет ударил в глаза. Геолога встретил знакомый ворчливый голос господина Куронуми.

Начальник полиции сидел за столом рядом с белогвардейцем Лихолетовым. Оба теперь были в форменных черных мундирах с наплечниками. Пучок волос на блестящем черепе начальника полицейского управления воинственно торчал вверх, черные лакированные усы топорщились, как ежовые иглы.

— Господин Куронума просит присаживаться, — перевел Лихолетов. — Никакой телеграммы нет, это был дипломатический ход, чтобы не поднимать лишний шум.

Дорошук стиснул зубы и молча сел на деревянный стул.

— Губернатор утвердил решение, — переводил штабс-капитан слова начальника полиции, — отдать вас с сыном под суд.

Дорошук быстро глянул на Куронуму.

— Вам инкриминируется шпионаж, — продолжал Лихолетов, — убийство японского гражданина, который хотел вас задержать и труп которого найден на острове, и — последнее: вы укрывали политического преступника Хагимуру.

В первое мгновение Иван Иванович не знал, что сказать. Он приготовился к разным неожиданностям, но не ждал, что самураи прибегнут к таким неслыханным методам провокации.

— О каком убийстве вы говорите? — в конце концов спросил он, стараясь быть вполне спокойной. — Не советского ли гражданина японца Хотту, мертвое тело которого выбросило на берег волной после аварии с пароходом «Сибиряк»?

— Э, бросьте пороть ерунду, — скривился капитан Лихолетов. — Этого Хотту уже узнали родственники. Он японский подданный, рыбак, и зовут его совсем не Хотта. Мы уже имеем об этом официальные документы.

— Уже сфабриковали?

— Вам с сыном светит каторга. Эдак… лет на двадцать, если…

— Ну?

— …если вы откажетесь подать заявление о переходе в японское подданство. Если вас беспокоит судьба вашей семьи, оставшейся в СССР, то…

— Нет, судьба моей семьи меня не беспокоит, так как она осталась в СССР. И отвечать на ваши мерзкие предложения я не буду.

Штабс-капитан быстро перевел ответ господину Куронуми. Начальник полиции отдал какой-то короткий приказ. Лихолетов медленно встал из-за стола и подошел к геологу сзади, расстегивая на ходу кобуру револьвера.

— Это твое последнее слово? — услышал над собой его голос Иван Иванович.

— «Твое»? «Ты»? Очень удивительно! Если память мне не изменяет, я никогда ни с одним мерзавцем не пил на «брудершафт».

Удар револьвером по главе оглушил Дорошука. Падая со стула, будто в тумане, он услышал слова Лихолетова:

— Мы выбьем твою память!

На геолога посыпались удары сапогами.

Иван Иванович пришел в себя от пронизывающего холода. Поднялся с каменного пола, на котором лежал совсем раздетым.

«Когда же они содрали с меня одежду?» — подумал и догадался, что долго был без сознания. Ни единый луч света не проникал к геологу.

— Володя! — позвал Дорошук. — Володя! Ты здесь?

Звуки голоса без отклика, без эха замерли здесь же, рядом.

Сердце зашлось тревогой о сыне. Володю оторвали от него. Конечно, это сделано с определенной целью. Самураи снова что-то затевают, чтобы физически и морально сломить человека и тогда вырвать у него нужное им заявление.

— Ну, посмотрим, — проговорил геолог, но звуки голоса снова заглохли возле него.

Протянув руку, Иван Иванович сделал шаг вперед. И сразу же его пальцы коснулись холодной земляной стены. «Да это же какая-то яма, — подумал Дорошук. — Они вбросили меня в разведывательный шурф…»

Его зубы стучали от холода, и он, несколько раз сделав: вва вва… начал растирать тело, чтобы согреться.

Болела голова, и что-то липкое потекло на шею — кровь.

«А что же они сделали с Володей? Где он?»

Воображение рисовало, что сын, окровавленный и избитый, лежит где-то в таком же погребе на холодном каменном полу. Вдруг стало страшно, что сын не выдержит пыток, напишет какое-то заявление, согласится на провокационные требования полиции. Сердце щемило невыносимо. Иван Иванович отдал бы сейчас все, что было у него наиболее дорогого, только бы быть возле Володи и шепнуть нему несколько слов:

— Не сдавайся самураям, сын, терпи. Помни, что ты — комсомолец…

Будучи беспартийным, Иван Иванович тем не менее очень не любил себя так называть и в анкетах графу о партийности всегда заполнял так: «не в рядах партии». Однако в партию не вступал.

— Года мои уже таковы, что Кара-Кумы не перейду, — говорил он в шутку.

И вот теперь Иван Иванович неожиданно пожалел, что не в партии. Стало даже странно: как это можно ему умереть беспартийным? И почему вдруг подумалось о смерти? Ну, конечно же, он только беспартийный. Разве большевик пришел бы в уныние, упал бы так духом?

Где-то за стеной послышались шаги. Во тьме что-то заскрипело. «Дверь отворяют». Бледный луч осветил яму, то есть погреб, сырые земляные стены и каменный пол. К ногам геолога упала его одежда. Наскоро одевшись, Дорошук следом за полицаем поднялся по ступеням вверх.

Чистый воздух будто толкнул в грудь, и геолог чуть не упал. Полицай осторожно поддержал его и покачал головой, сказав несколько слов на японском языке. В тоне голоса было сочувствие. Иван Иванович глянул на своего стражника и увидел, что это не полицай, а солдат с винтовкой.

— Я — Дорошук, — сказал геолог, тыча себе пальцем в грудь. — Дорошук!

Солдат раздвинул толстые губы в улыбке и показал на себя:

— Я — Сугато.

И вдруг что-то громко и сердито выкрикнул, взяв винтовку наизготовку. Удивленный такими переменами, Иван Иванович посмотрел вперед и увидел знакомое здание полицейского управления. Ветерок шевелил белый флаг с багряным кругом.

Тот же знакомый пучок волос на голом черепе у господина Инаби Куронуми встретил Дорошука. Неизменный Лихолетов был тут же.

— Как повлияло изменение климата на уважаемого геолога? — спросил он.

Его долговязая гусиная шея вытянулась навстречу. Иван Иванович молчал.

— Кажется, в погребе температура немного ниже, чем здесь? — продолжал Лихолетов. — И разрешите спросить, никаких ли новых ископаемых не нашли?

И неожиданно, с грохотом отодвинув стул, он зашагал по комнате.

— Есть новое предложение господина начальника полиции, — говорил он дальше другим тоном. — Деловое, полностью деловое предложение.

— Разрешите, я сделаю вам предложение, — резко перебил его Дорошук. — Я требую немедленно отправить меня с сыном в Советский Союз.

— Именно таково предложение и господина Куронуми. Дать вам возможность поехать в Россию. За ваше освобождение мы ничего не требуем, кроме некоторых, совсем незначительных сведений о состоянии…

— Далее можете не говорить. Никаких сведений я не дам.

— Нам понятно, что изменение подданства — это вопросы, которое еще надо хорошо обдумать. Поэтому мы хотим ограничиться тем, что вы дадите…

— Я сказал, что ничего не дам.

— Мы не собираемся шутить. Вспомните, что ваше положение безнадежно. В случае вашего отказа состоится суд. Вы же не будете отрицать, что экипаж «Сибиряка» и пассажиры, и вы в том числе, занимались фотографированием берегов Карафуто? Я уж не говорю об убийстве вами японского гражданина.

Повернувшись к Куронуми, Лихолетов на японском языке передал ему, вероятно, содержание разговора с Дорошуком. Начальник полиции одобрительно закивал головой.

— Ну, каков же ваш ответ?

Иван Иванович оперся локтем о стол. Он чувствовал, как все его существо мелко дрожало от гнева. Он еле сдерживался, чтобы говорить спокойно.

— Никакого ответа на подобные предложения я не даю, — сказал он. — Лишние разговоры. Скажите, где мой сын? Я требую…

— Не требуйте. Все равно ничего не добьетесь. Сына, учитывая на ваше упрямство, вы не увидите.

Повисло молчание. Инаба Куронума сбоку, словно коршун, одним глазом посматривал на Дорошука.

— Это все? — спросил геолог.

— Нет, не все. Вы еще не дали своего согласия. Но вы его дадите!

В голосе Лихолетова прозвучали зловещие нотки, похожие на урчание рыси.

— Конечно — взвесьте, — прищурился белогвардеец. — Подумайте: каждый день допрос и каждый день вас, окровавленного, избитого, бросают в погреб. Сына тоже подвергают пыткам.

Иван Иванович вздрогнул. Выпуклые глаза Лихолетова заметили это движение.

— Да, да. Подвергают пыткам. И парень уже почти согласился сделать все, что мы от него требуем.

— Это — неправда! — крикнул геолог.

Куронума что-то сказал.

— Господин начальник полиции велел сегодня оставить вам одежду, — перевел Лихолетов.

— Скажите своему господину хозяину, — выпрямился Иван Иванович, — что он сурово ответит за издевательство над советским гражданином. В последний раз требую отправить меня с сыном на родину.

— Даже не буду переводить, — состроил что-то похожее на улыбку Лихолетов и позвал часового.

Иван Иванович увидел, что его сопровождает один и тот же солдат… «Как его? Сугато, что ли?»

— Сугато? Сугато? — спросил Дорошук.

Но солдат молчал, держа винтовку наизготовку. Глянув через плечо, геолог увидел его суровое лицо и крепко сжатые толстые губы. Но едва они повернули за угол и из глаз исчез японский флаг, развевавшийся над домом полицейского управления, солдат вдруг переменился.

— Сугато, Сугато, — весело проговорил он.

Какая-то еще неясная надежда зародилась в сердце. Не поможет ли этот Сугато? Не передаст ли записку сыну?

Но здесь же Иван Иванович припомнил, что не сможет написать записку — нет ни карандаша, ни бумаги. Но, может Сугато знает хотя бы, в каком положении находится Володя?

Дорошук, помогая себе мимикой и жестами, старался спросить у солдата, что он знает о сыне. Но Сугато только качал головой, и геолог не мог понять, японец в самом деле не понимает его или отказывается отвечать.

Неожиданно Сугато быстро заговорил. По его жестам Иван Иванович понял, что солдат беспокоится, не били ли его, Дорошука, в полицейском управлении. Геолог отрицающе покачал головой, но пальцем показал на грудь — мол, мучают сердце.

Это была та же яма, или погреб, с каменным полом и земляными стенами. Невыносимую ночь провел здесь Иван Иванович. Напрасно он старался хоть немного задремать. Пронизывающий холод не дал этому сбыться. Одежда не грела. Каждую минуту надо было схватываться и двигаться, чтобы согреться.

Жуткая тьма, глубокая тишина без единого звука, без шелеста, без вздоха создавала впечатление могилы. Казалось, что над головой лежат тысячетонные пласты земли и горной породы и выхода отсюда нет. Дорошук чувствовал, что сейчас он мог бы зарыдать от потрясения, услышав человеческий голос, даже обыкновенное тиканье часов.

Ко всему его угнетала мысль о Володе. Иван Иванович с ужасом убеждался, что теряет силу духа. Это было хуже всего, что могло случиться.

— Неужели они сломают меня? — спрашивал геолог. — Нет, это невозможно!

Он начинал припоминать, какие страшные случаи бывали с ним в жизни, из каких переделок он не раз выходил, благодаря непоколебимой воле и решительности. Припомнилось, как несколько лет тому назад в Хибинах, где разведывались апатиты, он сорвался на Кукисквумчорри в ущелье и двое суток сидел среди снега и льда, рассматривая острый камень и высоко вверху клочок серого полярного неба. Помощи не было. Но после многих неудачных попыток геолог выкарабкался-таки наверх.

А встреча с уссурийским тигром? Дорошук, тогда еще юноша, сутки просидел на дереве, а внизу бесился раненный зверь, похожий на исполинского кота…

А сколько раз приходилось тонуть, быть на волосок от смерти, терпеть невыразимую жажду и голод!

Было еще темно на дворе, когда Ивана Ивановича снова повели в полицейское управление. Конвоировал его на этот раз не Сугато, а другой часовой — молчаливый и понурый. Дорошук старался заговорить с ним, но получил толчок в спину ружьем.

На этот раз допрашивал Лихолетов. Инаби Куронуми не было.

— Надумали что-то за ночь? — встретил штабс-капитан геолога. — Наверное, получим сейчас ваше согласие. Садитесь. Что? Вы не согласны? А вы знаете, что вас ждет?

— Возвращение с сыном на родину, — спокойно ответил Иван Иванович.

Лихолетов закурил папиросу.

— Вы оставьте эту надежду, — сказал он сердито. — Оставьте. Пока вы не… не…

— Не стану шпионом, вы хотите сказать?

— Пока вы не дадите некоторых незначительных сведений, вы не увидите ни сына, ни родины.

На этот раз допрос длился недолго. Убедившись, что никакого согласия с геологом не найти, Лихолетов позвал полицая и что-то тихо ему приказал.

«Начнут пытать», шевельнулась мысль.

После бессонной ночи Дорошук чувствовал себя разбитым и изнеможенным. Казалось, что за один час крепкого сна можно отдать жизнь. Голова невольно падала на грудь.

Штабс-капитан заметил это состояние своего узника.

— В последний раз спрашиваю вашего согласия, — сказал он. — И вы сразу же увидите сына, получите чистое белье, кровать, белую подушку. Замечательную подушку, мягкую, как пух. Вы будете спать, сколько захотите. И уже завтра будете иметь возможность выехать в Советский Союз.

— Скажите, где мой сын?..

— Ничего не скажу, пока не получу ваше согласие.

— Тогда… делайте, что хотели. Вы, кажется, мастер своего дела… Виртуоз…

— Нет, я учился у японцев. Они превзошли нас, русских, — цинично заметил белогвардеец. — И если бы вы знали, что вас сейчас ждет, вы не говорили бы «делайте, что хотели». Господин Инаба Куронума приказал снять с вас скальп.

— Что? — вскинулся Иван Иванович. — Я нахожусь в лапах ирокезов?

— Прекрасная штучка, — продолжал дальше, не слушая, Лихолетов. — Знаете, как это делается? Снимают кожу с головы вместе с волосами, на манер парика. Ну вот, мы и решили эту операцию проделать с вами. И отправить ваш парик любительскому кружку в ваш колхоз. Как подарок от японской тайной полиции.

«У него заплетается язык, он пьяный, — мелькнула у геолога мысль. — И в таком состоянии от него можно ждать всего…»

Холодные мурашки побежали по коже. Лихолетов подмигнул полицаю, стоящему навытяжку у порога.

— Ну, как, уважаемый господин советский ученый? Успокойтесь, вы попали не к дикарям. Мы скальпов не снимаем…

— Вы делаете гораздо проще. Вы просто сжигаете живых людей в паровозных топках. Не ли так?

— Вы о ком это? На кого намекаете?

— О большевике Лазо. Его сожгли в паровозе.

— Очень возможно. Будем откровенны. Мы проиграли в гражданской войне только потому, что были слишком мягкосердечными. В следующую оккупацию мы перевешаем половину населения. Будьте уверенны. Можете записать себе это в блокнот.

Он махнул рукой. Полицай толкнул геолога в спину.

На этот раз Дорошука не повелели на улицу, его заперли в небольшой подвальной камере в полицейском управлении.

Не успели закрыться двери, как Лихолетов появился снова. Его поведение показалось Ивану Ивановичу странным. Штабс-капитан будто не отваживался сказать геологу что-то очень важное. Он стоял, опершись плечом о косяк, и как-то болезненно искал, с чего начать разговор. Это никак не было похоже на белогвардейца Лихолетова, в особенности, если тот был под хмельком.

— Вы давно оттуда? — в конце концов неуверенно указал он куда-то в пространство. — Я говорю о России… о Москве… Недавно? Я так и думал. Правда ли, что Москва так изменилась, как это пишут в ваших газетах? Правда? Я и сам так думал. Метро и все другое… А Тверская — как там? Дом номер тридцать девять? Там я вырос. Хе-хе, золотое детство… Нет Тверской? Как это — черрт! А… понимаю — улица Горького. А потом… потом Большая Дмитровка. Воспоминания юности, хе-хе… Там жила моя невеста, дом номер… Что? Нет? Улица Пушкина?

Он приблизился к геологу и, дыша ему водочным перегаром прямо в лицо, говорил почти шепотом:

— Ненавижу! Слышите? Ненавижу вас за то, что вы возвратитесь туда… в Москву. Увидите Тверскую и дом номер тридцать девять… За то, что возвратитесь вы, а не я!..

И вдруг, гадко выругавшись, он воскликнул:

— Мы это еще увидим! Еще увидим! Не бывать вам в Москве! — Он повернулся и, втянув голову в плечи, похожий на длинноногого аиста, прошелся по камере. — И кроме того, вы еще не знаете, что ваш сын… Володя — смертельно болен.

Иван Иванович дернулся:

— Это правда?

— Ну вот. Конечно. Родительская любовь — святая вещь.

— Для вас?

— Конечно. Мы — люди. Ваш сын хочет вас видеть. Просит…

Дорошук сделал усилие и встал.

— Ведите. Где он?

— Минуточку, — поднял руку Лихолетов. — Такие дела… быстро не делаются.

— Но мой сын…

— О, он еще протянет день-другой. А впрочем, ручаться нельзя. Вы его сейчас увидите. У него температура доходит до сорока, как… хе-хе, наша бывшая, родная, рассейская сорокаградусная. Саке — это же винцо, не большее. Японцы не умеют пить. Это, знаете, народ с деликатным желудком.

— Замолчите!.. Мой сын…

— Сейчас, сейчас. Пойдем. Вот, пожалуйста…

Он положил на стол перед Иваном Ивановичем чистый лист бумаги.

— Прошу, подпишите.

— Что? Не понимаю.

— Как не стыдно? Вы же — ученый. Только ваша подпись. Вот здесь, внизу. Carte blanche, как говорят французы. Пожалуйста, быстрее. Ваш сын умирает. Хочет вас видеть… ждет…

Дорошук сразу сел, отрицающе покачав головой.

— Вы подпишете? Нет? Но ваш сын…

— Он здоровый. Это провокация.

— За такие выражения вы снова можете оказаться там, где только что были. В погребе.

В эту минуту, наверное, ни на миг не забывая, что его отец и дед похоронены в Токио, среди могил славнейших самураев, величественно вошел господин Инаба Куронума. Его глаза пытливо перебегали с чистого листа бумаги на Дорошука и Лихолетова. Белогвардеец вытянулся и доложил. Начальник полиции замурлыкал миролюбиво, даже с улыбкой.

— Господин Куронума, — перевел штабс-капитан, — недоволен видом уважаемого господина Дорошука. Господин геолог сегодня слишком бледен. Тем более досадно узнать, что он продолжает свою неэтичную тактику упрямства и отказывается согласиться с некоторыми, совсем мелкими предложениями господина начальника полиции. Единственное, что мы сейчас требуем, — подписать этот лист бумаги.

— Но же он белый, как снег.

— Об этом не беспокойтесь. Ваше дело подписать.

— Я должен знать, что подписываю.

— К сожалению, я сам этого не знаю, — цинично ответил Лихолетов. — Но я убежден, что это не любовное письмо. Подписывайте, не забывайте о сыне.

— Вранье! Я слишком опытный окунь, чтобы попасться на этот крючок.

Лихолетов о чем-то тихо посоветовался с начальником полиции, после этого спросил:

— В последний раз спрашиваю: подпишете бумагу?

— Нет. Ведь потом вы заполните этот листок так, как захотите. И под этой писаниной будет стоять моя подпись. За кого вы меня держите?

— А ваш сын? Вы его не хотите увидеть? Он тяжело болен. Слышите? Что вы за отец? Ваш сын умирает…

— Провокация.

— Господин начальник полиции только что говорил, что вы получите от вашего сына его собственноручную записку. Я думаю, что это вас окончательно убедит.

Отца забрали, и с того часа Володя остался в тюрьме один-одинешенек. Это помещение, в сущности говоря, совсем нельзя было назвать обычной тюрьмой. Это был скорее каменный мешок, насквозь сырой и холодный, с небольшим зарешеченным окошком вверху. Володя вспоминал когда-то прочитанную книжку про Петропавловскую крепость, где царь гноил революционеров. Юноше иногда казалось, что это и есть страшный Петропавловский каземат, в котором его похоронили навсегда.

День угасал, наступала ночь, потом в окошке снова начинало сереть. Володе казалось, что он сидит в этой яме бесконечно долго. Может, прошло трое суток, может пять. Полицай молча вносил ему еду — немного риса, иногда похлебку из соленой рыбы или вареных бобов.

Не раз юноша спрашивал у дежурного об отце. Но не получал ответа.

Долгими ночами, дрожа на голых досках от холода и пронизывающей сырости, Володя не спал и широко раскрытыми глазами вглядывался в черноту мрака. Иногда ему чудились шаги за дверью, тогда он схватывался, ожидая, что сейчас увидит отца. Придавленный страшной тоской, снова укладывался на свою деревянную постель.

Минутами он боялся, что потеряет рассудок. Сумасшествие было рядом, хватало за горло, путало мысли и ощущения, сковывало движения. Каменели ноги, каменело сердце, голова наливалась тяжелым оловом…

Последними усилиями воли юноша бросался к двери и стучал кулаками. Ему казалось, что дверь гремит, трясутся стены, и эхо этих звуков катится далеко-далеко. Но на самом деле никто не слышал его бессильного стука, его отчаянного протеста.

Иногда казалось, что он уже никогда не увидит отца. Наверно, никакой телеграммы из Советского Союза не было; наверное, самураи это придумали, чтобы заманить отца куда-то в застенок и убить. А может, они будут издеваться над ним и пытать, пока отец не даст согласие принять японское гражданство?

От самой мысли об этом холодные мурашки заползали в сердце. Нет, этого не может быть. Отец не такой. Вспоминалось, как отвечал он начальнику полиции. И потихоньку исчезали тоска и отчаяние. Они таяли в теплых воспоминаниях об отце, его образ выныривал из тьмы, его образ был здесь, возле Володи.

И тогда пылкая решительность наполняла все существо юноши. Нет, он будет твердым до конца, как и его отец. Пусть он заключен, пусть вокруг самураи, но он сумеет им ответить как следует. И он победит…

В такие минуты рождалась уверенность, что отец живой и невредимый и скоро состоится их радостное свидание. А там… возвращение на родину, мама, Инга, товарищи…

Девушка иногда приходила во сне с ласковыми словами и смешливыми искорками в серых глазах. Тогда Володя, проснувшись, украдкой, тихонько переживал несколько счастливых минут, боясь пошевелиться, чтобы не разогнать волшебный сон.

Как-то поздно вечером дверь каземата отворились. Ослепленный лучом фонаря, Володя моргал веками и тер кулаками глаза. Это было приблизительно на третьи сутки с того времени, как его разлучили с отцом. Кто-то большой, долговязый поставил на пол фонарь.

Теперь, оклемавшись, Володя узнал гостя. Это был переводчик и помощник начальника полиции. «Как его? Ну да, штабс-капитан Лихолетов». Он, он. Те же закрученные вверх тонкие кончики рыжих усов, оловянные выпуклые глаза.

Полицай принес деревянный обрубок, и Лихолетов сел на него. Ближе придвинул фонарь, потом взял его и поднял вверх, чтобы лучше видеть Володю.

Белогвардеец не спешил начинать разговор. Он, наверное, хотел сначала понять, в каком состоянии находится заключенный. Несколько минут Лихолетов молча изучал лицо и каждое движение Володи. Затем со звоном поставил фонарь и осмотрелся.

— Невозможная вещь! Гадкая нора, а не камера для арестованных. Здесь долго нельзя выдержать. Удивляюсь, молодой человек, что вы живы и здоровы.

Володя молчал, но каждый его нерв был напряжен, как никогда.

— Я пришел вас освободить. Японцы — жестокий народ. С большим трудом я добился приказа о вашем освобождении. Ведь я — русский. С какой радостью я поехал бы с вами в Россию!

В его последних словах Володе послышались искренние нотки. Этот белогвардеец говорит об освобождении? Неужели это правда? Неужели можно сейчас выйти на свежий воздух, встать на зеленую траву, увидеть отца?..

Володя вздохнул полной грудью, будто был свободен.

Но настороженность и внутренняя напряженность не исчезали. Почему этот белогвардеец такой добренький к нему?

Лихолетов долго ничем не выдавал свои намерения. Он сделался вдруг нежным лириком. Он говорил о красоте моря, о величественной тайге, о покрытых утренней кисеей тумана горах.

— Что за счастье жить! — тихо, даже интимно говорил он. — Моя мечта — это быть исследователем природы, как ваш отец. Ах, какие есть замечательные уголки! Какое захолустье! Скажите мне, молодой человек, какую специальность вы себе избрали?

Володя смутился от неожиданного вопроса. Что, в сущности говоря, нужно этому белогвардейцу? Для чего он рассказывает о красоте природы?

— Я вижу, что вы еще не определились с профессией, — вел дальше Лихолетов. — Это в самом деле очень тяжело. Я советую вам стать исследователем. Лучше всего иметь дело с природой: быть геологом, зоологом…

— Тем не менее лично вы считаете, что лучше всего иметь дело с японской контрразведкой…

Володя и сам не почувствовал, как выскочили из него эти слова. И Лихолетов не ждал, что юноша может ужалить. В первый миг он даже смутился, но решил воспринять все в шутку.

— К сожалению, молодой человек, вопрос стоит несколько иначе. Наоборот. Японская разведка считает, что ей лучше всего иметь дело со мной, а не мне с нею.

Но шутки не получилось, и Володя сразу же ответил:

— Самураи знают, кто им будет честно служить.

— Не будем об этом говорить. Любой хочет есть. Ваш отец служит большевикам…

— Это большая честь для него. Родина наша…

— Э, оставьте это. Ваш отец…

— Не трогайте моего отца!

— Речь именно о нем, молодой человек. Кстати, вы пошли в отца. Как и он, любите шутить. Но не в этом дело. Вы должны помочь вашему отцу. Если любите его, конечно. Ваш отец… сейчас очень болен…

— Отец? Что с ним?

— Он в тяжелом состоянии, по причине своего упрямства. Он отказывается предоставить нам некоторые незначительные сведения, нужные для оформления документов… Без которых вам нельзя выехать на родину. Вот бумага и ручка…

Лихолетов вырвал листик из записной книжки и протянул Володе авторучку с золотым пером.

— Напишите отцу записку. Я продиктую. Содержание такое: «Отец, я тяжело болею. Хочу немедленно тебя видеть». Вот приблизительно все.

— Нет, я не напишу такого, — шепотом ответил Володя. У него перехватило дыхание от одной мысли, что он, Володя, может написать отцу лживую записку под диктовку врагов. — Не напишу! — повторил он, отпрядая, как от огня, от протянутой ему ручки.

Лихолетов, изображая сочувствие, покачал головой.

— Жаль, что вы уже никогда не увидите голубого моря, лесов, синего неба…

— Вот для чего вы расписывали мне перед этим красоты природы!

— Ерунда! Я сочувствую вам. Погибнуть в этой яме в семнадцать лет!

— Это лучше, чем стать предателем!

— Банальные слова. Ваш отец — больной.

— А отцу вы, наверное, говорите, что больной — я.

— Хорошо. Мы напишем так: «Отец, я хочу видеть тебя в эту последнюю свою минуту…»

— Последнюю?

— Да. Если не напишите записки, мы вас здесь живьем закопаем. И все концы в воду. Есть такое распоряжение Инаби Куронуми.

Мелькнула мысль: «А почему бы и не написать записку? Ведь я действительно хочу видеть отца. Эта записка будет ему знаком, что я живой». Тем не менее Володя отогнал эти мысли. Если белогвардеец требует записки с такой назойливостью, наверное, здесь что-то не так. Отца хотят опутать.

— Ничего я не напишу.

— А если так: «Отец, хочу тебя видеть. Завтра уже будет поздно». Как, молодой человек?

— Никак. Я не напишу ни единого слова.

— Вы не желаете отцу добра?

— Желаю. Поэтому и отказываюсь писать ему.

— А вот сейчас увидим, — вскочил на ноги Лихолетов. — Письмо напишешь, не то что записку!

Он позвал кого-то из-за двери, и в камеру вошли двое полицаев. Белогвардеец кивнул им, и они набросили юноше на шею веревку. Это были два японца — оба низенькие и вертлявые, оба зубастые, как щуки.

— Смерть пришла, — сказал Володе один из них, — яму копай надо!

Они потянули концы веревки — каждый в свою сторону. Боль резанула горло, перехватило дыхание. Володя схватился руками за веревку и замотал головой. Еще миг, и он свалился на землю.

Володя всхлипнул и расплющил глаза.

— С днем рождения! — услышал над собою знакомый голос Лихолетова. — Ведь вы вторично родились на свет. Воскресли из мертвых, чтобы написать записку своему отцу. Теперь вы в самом деле больной, и вранья не будет, хе-хе…

Володя был мокрый. Когда он потерял сознание, его, наверное, поливали водой. Он по-прежнему лежал на досках. Два полицая подняли его и посадили на деревянный чурбан. Володя покачнулся, голова у него шла кругом.

— До чего доводит ослушание старших! — насмехался Лихолетов. — Зато хорошая наука. Отец ждет записки от сына, а он… Вот бумага, вот ручка. Пожалуйста, я помогу.

Володя отстранил бумагу.

— Не напишу! — прошептал он, не в силах говорить громче.

— Напишешь, дорогой… напишешь, милый… — сдерживая ярость, процедил сквозь зубы Лихолетов. — Вижу, ты такая же бестия, как и твой отец. Я…

Он не успел закончить. Володя собрал последние силы, поднялся и, вдруг размахнувшись, ударил Лихолетова кулаком в лицо.

Полицаи бросились на юношу, как гиены. Они били его, топтали ногами, разрывали в клочья одежду. Володя снова потерял сознание, а когда пришел в чувство, в яме уже никого не было. Бледный свет пробивался сквозь решетку. Юноша понял, что на улице день.

Попытался сесть. От каждого движения болело все тело. Но он стиснул зубы и сел-таки. И неожиданно ощутил большую радость, что не написал записку. Он победил самураев! Он будто вырос, возмужал. Теперь, после всех истязаний, ему ничего не страшно. Он вспомнил, как ударил белогвардейца в лицо.

«Получил, гадюка. Чтобы не шельмовал отца!»

Он снова лег, и лежал на досках целый день, до тех пор, пока в яме не стало совсем темно. И за все время никто не наведался к нему, никто не принес ни еды, ни питья.

А жажда мучила невыносимо.

Много передумал Володя за этот день. Вспомнил всех родных, вспомнил товарищей. Дважды начинал плакать и плакал, тихонько вытирая слезы ладонями. Было же темно, и никто ничего не мог увидеть. Но родилось твердое убеждение, что он не сам. На родине обязательно узнают обо всем. И вырвут, любой ценой вырвут его с отцом из рук самураев. Но для этого надо самому быть мужественным до конца.

В яме клубилась тьма, когда к Володе снова пришел штабс-капитан Лихолетов. С ним был начальник полиции Инаба Куронума. В черных форменных мундирах они оба напоминали монахов-инквизиторов, пришедших на «работу» к своей жертве.

Володя вскочил и широко раскрытыми глазами смотрел на медленные движения палачей. Заворковал голос господина Куронуми. Мягкой кошачьей походкой он приблизился к узнику.

— Господин начальник полиции спрашивает, — отозвался Лихолетов, — почему вы так упрямо отказываетесь написать отцу записку?

Володя не отвечал.

— Господин Инаба Куронума предлагает вам деньги. Молодому человеку деньги всегда нужны. Сколько бы вы хотели? Не хотите ответить? А как же все-таки нам быть с запиской? Что? Отказываетесь написать? Напрасно, молодой человек, напрасно. Господин Куронума говорит, что в таком случае придется вас расстрелять.

Володя вздрогнул.

— Да. Очень просто. Расстрелять. Не вы первый, не вы последний. Нам надоело с вами возиться. Если не напишете записку…

— Стреляйте. Я уже сказал вам. Напрасно вы тратите время…

Неожиданно Володя умолк и схватился рукой за лицо. Губа! Проклятая нижняя губа! Она дрожала, как в трясучке, и это, наверное, видели и Лихолетов, и самурай.

Володя крепко закусил губу зубами. Ощутил во рту кровь, теплую и солоноватую.

Через полчаса юношу вывели из тюрьмы и посадили в автомобиль. Это был небольшой грузовик, приспособленный для перевозок рабочих на лесоразработки.

С Володей сели двое полицаев и Лихолетов. Автомобиль покатился по узкой лесной дороге. В свете фар мелькали сосны, убегая черным хороводом в ночь. Было темно, но вот из-за верхушек высоких деревьев выкатился белый месяц. Серебряная паутина заблестела на хвое, на лесных лужайках.

«Куда они меня везут?» — не покидала назойливая мысль. Володе казалось, что грузовик заехал уже в такую глушь, в такие чащобы, откуда назад нет дороги.

Переехали через болото. Грузовик подпрыгивал на кочках, кое-где блестела вода. Потом пошли песчаные взгорки с низенькими пирамидками елок, потом снова лес.

«Неужели на расстрел? Ну, конечно же…» И сердце так защемило, что Володя чуть сдержал стон боли.

Грузовик остановился на лесной лужайке. И этот путь сюда показался Володе таким коротким, как единый миг.

— Слезай! — скомандовал Лихолетов.

Стоя под высокой березой, Володя ощущал спиной каждый выступ на ее коре, каждый малейший сучок. Высоко вверху он увидел месяц, светивший прямо в глаза. Каждый ночной звук, каждый шорох и запах, каждое сказанное слово, становились в те минуты, словно навеки вычеканенными в сердце.

— Перед расстрелом господин начальник полиции велел в последний раз спросить: напишешь записку?

Лихолетов помолчал, выжидая. Молчал и Володя.

— Я думаю, что ты напишешь, парень, — нарушил тишину белогвардеец. — Сказать правду, мне тебя очень жалко, молодой человек. Это нелегко, умирать таким молодым. Может, ты не совсем представляешь себе, что это значит — умереть? А?.. А как хорошо вокруг! Прислушайся, парень. Тайга готовится спать. Выкатился на небо месяц. А какое благоухание! Запахи трав, сырой земли, хвои! Честное слово, я готов стать поэтом.

Голос Лихолетова эхом звучал в ночном лесу. И Володя ощущал, какая в самом деле вокруг тишина. Какая чрезвычайная тишина! Безумно хотелось жить. «Еще не поздно. Надо только написать отцу… Что написать? Ага, так.

Я больной… Хочу увидеть тебя… Хочу увидеть, хочу. Хочу жить!»

В нескольких шагах от себя Володя увидел три фигуры и три револьвера, нацеленные ему в лоб.

— Я считаю до трех. Раз… Два…

Лихолетов выдержал паузу. И в этот последний миг перед залпом у Володи мелькнуло: «Вот и все! Уже конец!» И вдруг все исчезло — и вечерняя тайга, и настороженная тишина, и даже три револьверных дула. Все исчезло, растаяло, опустело. Все стало как в тумане, вдруг все отодвинулось за тысячу километров.

— … Три!

Щелкнул залп. Юноша закрыл глаза, а когда через миг раскрыл их, снова увидел возле себя Лихолетова и двух полицаев. Лихолетов гадко ругался, а полицаи прикручивали Володю бечевками к стволу березы.

«Значит, они не убили меня? И эти выстрелы были направлены вверх?»

Всем телом овладела смертельная усталость. Прошло отупение, настала реакция. Голоса звучали глухо, будто находились где-то за толстыми стенами.

Словно в тумане Володя слышал, как затихал грохот удаляющегося грузовика. Лихолетов с полицаями уехал, оставив его привязанным к дереву.

Такое состояние длилось час, может — два. Вокруг стояла настороженная тишина. Володя понемногу оклемался. Месяц зашел ему за спину, но на лужайке в его лучах блестел каждый кустик. Бечевки сквозь рубашку туго врезывались в грудь, и от этого было трудно дышать.

Так истек еще час. Надвинулись тучи, зашелестела листа деревьев, месяц спрятался. Вокруг стало темно и страшно. Каждый гнилой пенек или куст казался теперь хищным зверем, который притаился, готовясь к прыжку. Руки у Володи были свободные, и он попробовал ослабить веревки на груди. Это ему не удалось. Каждое движение вызвало боль, от обессиливания дурманилось в голове.

Возникла мысль убежать. Но можно ли бросить отца в плену у самураев? Нет, это невозможно. К тому же не давала покоя тревога за судьбу отца. Что с ним? Наверное, его пытают. Да и есть ли такая возможность сейчас, чтобы бежать? Бечевки крепкие, а руки слабые. И все тело болит, ноет, ноги подгибаются. Володя уже не стоит, а повис на веревках.

Он был близок к обмороку, ему мерещились лица людей, отца, окровавленного, истязаемого. Отец молча подошел к Володе и протянул руку. Он ждал Володиной записки, потом тихо улыбнулся, погрозив пальцем:

— Не пиши! Слышишь! Ни слова!

И растаял, превратился на туман, поплыл над лужайкой…

Чуть позже загрохотал грузовик. Это приехал Инаба Куронума с Лихолетовым. Они сели на траву недалеко от Володи, и он слышал весь их разговор.

— Мы будем ждать, — сказал Куронума. — Он скоро станет совсем смирным. Он сделает все, что мы потребуем.

— Нет, он не сделает ничего, — возразил Лихолетов, — так как его не будет, его разорвут звери.

Громкое мяуканье прозвучало где-то совсем близко.

Володя дернулся. Никакого грузовика не было. Никакого Куронуми. Все пригрезилось. Но мяуканье повторилось. Это уже не видение. И снова заострились чувства, и глаза зорко уставились в темноту. Возвратилась ясность мысли. Недалеко был зверь.

Юноша теперь хорошо представлял свое положение. Он беззащитный, крепко привязанный к стволу. Его оставили одного в тайге, а вокруг — глухая ночь.

Что задумали самураи? Почему не расстреляли его? Ну, конечно, для того, чтобы он погиб другой смертью — от зубов и когтей диких зверей. Намерения японских контрразведчиков очень понятны. Завтра «найдут» в тайге растерзанный труп юноши, сына советского геолога. В этой смерти будут виновные только хищные жители тайги. И об этом напишут официально в протоколе японские врачи в присутствия десятка свидетелей.

Может, кто-то поинтересуется: как же попал юноша в тайгу? О, ответ уже приготовлен заранее:

«Юноша заблудился. Все очень просто. Пошел на охоту. А может, это была обычная прогулка. Полиция не брала на себя обязанности отвечать за каждый его шаг».

Мертвое тело покажут отцу. Это, вероятно, тоже заранее предусмотрено. И к убитому страшным горем человеку придет господин Куронума и начнет снова и снова требовать предать родину…

А может, и не так. Может, самураи решили подвергнуть его пытке страхом. Поседевший после ночи в тайге юноша согласится на все. Пусть он только подрожит всю ночь, как осиновый лист.

Ночная тайга жила своей таинственной жизнью. Отовсюду долетали до Володи шорохи и еле уловимые звуки. Может, это крадущиеся шаги неизвестного зверя, почувствовавшего беззащитного человека и блуждающего вокруг лужайки? Каждый раз, суживая круг, зверь медленно, но все смелее приближается к березе…

Володе казалось, что он слышит за спиной чье-то горячее дыхание, будто кто-то засопел недалеко в кустах, какие-то тени, как черные клубки, перекатывались через лужайку. Треск сухой веточки, падение где-то в глуши шишки с высокой пихты заставляли юношу невольно вздрагивать. Крайне напряженные нервы были как тугие струны, на которых отражался каждый шелест, любой даже чуть слышимый звук. Не раз Володя слышал предсмертные вскрики мелких животных, которые погибали в острых зубах таежных хищников. В особенности долго кричал заяц. Может, в его спину вцепилась сова. Он кричал, как маленький ребенок.

Где-то далеко раздался вскрик, похожий на стон. Над лужайкой бесшумно метнулась ночная птица. Совсем недалеко пискнула, охваченная смертельным ужасом, лесная мышь. И снова — мяуканье. Оно то отдалялось, исчезая где-то на краю тайги, то вдруг звучало совсем близко, почти рядом.

Володя догадался, что это мяукает кошка. Он слышал много рассказов о коварности и кровожадности рыси. Было страшно ждать, что она может подползти сзади или вдруг прыгнуть откуда-то сбоку. Больше всего волновало парня, что он никак не может заметить зверя. И как же обрадовался Володя, когда снова из-за туч выглянул месяц!

Рысь была шагах в десяти. Юноша сначала увидел ее глаза, светящиеся двумя зелеными фосфорическими огоньками. Потом заметил и ее тело, наполовину выглядывающее из-за ствола поваленного дерева.

Зверь долго неподвижно следил за человеком. Не двигался и Володя. Единственным его оружием были руки и ноги, обутые в истоптанные башмаки. Какое счастье, что самураи не прикрутили ноги. Ими можно будет отбиваться, как это делают жеребята. И хотя эти ноги и руки были измучены и обессилены, но Володя знал, что будет люто сражаться.

Рысь неожиданно перебралась через дерево и, ползя, медленно, очень медленно начала приближаться к Володе.

В нескольких шагах она остановилась. Юноша понимал: бой будет очень неравный. Что он может сделать, привязанный и невооруженный, против когтей исполинской кошки? Он мог бы схватить зверя за горло и душить его. Но силы на это не хватит.

Именно в тот миг, когда рысь остановился, Володя властно и громко приказал:

— Пошла прочь! Слышишь! Прочь пошла, проклятая тварь!

Парню показалось, что рысь вздрогнула. Тогда неожиданно вспомнилось, как еще маленьким он умел свистеть. Для этого надо всунуть оба пальца в рот… вот так…

Пронзительный свист разнесся по тайге. Таким, вероятно, посвистом в давнопрошедшие времена разбойничий атаман созывал своих товарищей…

Зверь, как подстреленный, подпрыгнул на месте и, в один миг, перемахнув через лужайку, исчез в чащи. Володя вздохнул легко, будто снял с груди тяжелый камень. Он коротко, глухо засмеялся.

Дальше юноша ничего не помнит. Наверное, он задремал или, возможно, крепко заснул. Да, он спал, его разбудил резкий крик сойки. Над тайгой всходило солнце. Оно пробивалось сквозь седой туман красным кругом, будто было нарисовано на белом флаге, свисающем с крыши полицейского управления.

Ночь прошла, и он живой, он живой и невредимый! И он скажет японским полицаям, он им скажет, что…

Совсем неожиданно загрохотал автомобиль. Это был тот же грузовик и те же полицаи с Лихолетовым, которые вчера привезли Володю сюда. Белогвардеец протянул Володе записную книжку и ручку.

— Быстрее. Мы не развяжем вас, пока не напишете отцу несколько слов: «Дорогой отец! Я очень больной». Прошу…

— Я ничего не напишу. Вам это не пройдет безнаказанно… За истязание ответите…

Лихолетов громко захохотал.

— Вы еще мне грозите? Ха-ха-ха! Это — водевиль, клянусь! А впрочем… развяжите его.

Когда полицаи раскрутили бечевки, Володя упал. Ноги его не держали, и в глазах летали черные мухи.

— Тяните его на грузовик! — скомандовал Лихолетов.

И Володю потащили.

Грузовик остановился перед полицейским управлением. Полицаи привели Володю в кабинет для допроса. Обессиленный, он сел на скамью и оперся спиной о стену. За столом сидел Инаба Куронума. Лихолетов долго о чем-то шептал ему на ухо. Начальник полиции одобрительно кивнул головой. Потом штабс-капитан коротко сказал:

— Сейчас вы увидите отца.

Володя не хотел, чтобы отец увидел его измученным и обессиленным. Юноша сел ровно, стараясь смотреть весело и бодро.

Отец, ковыляя, вошел в комнату в сопровождении полицая.

«Бедный, у него и до сих пор не зажила нога!» — с сожалением подумал Володя, приподнимаясь навстречу и сияя глазами. Родное лицо счастливо улыбалось ему сквозь поволоку радостных слез. Это лицо было почерневшее и похудевшее.

— Отец! — прошептал Володя. — Отец, каким же ты стал! — Он бросился к отцу. Но юношу крепко схватили сзади чужие руки. Отца и сына посадили в разных углах. Они могли только видеть друг друга.

Лихолетов не спеша зажег папиросу и с наслаждением втянул в себя душистый дым.

— Ну вот, — буркнул он. — А теперь поговорим. И не моя будет вина, если этот разговор закончится, возможно, не так, как этого желал бы господин начальник полиции. Господин Инаба Куронума спрашивает, — обратился белогвардеец к Ивану Ивановича, — согласитесь ли вы, в конце концов, дать свою подпись? От вас требуют мелочь.

Дорошук прищурил близорукие глаза, и Володе даже показалось, что он лукаво ему подмигнул.

— Мелочь, говорите? Совсем нет. У нас разные масштабы. Измена для вас — мелочь, для меня — наоборот.

— Не забывайте, что сына вы видите в последний раз.

— Мой сын сам не захочет видеть меня, если я стану предателем родины.

Инаба Куронума шепнул Лихолетову несколько слов. Белогвардеец сказал:

— Жаль, но дальше приходится оставить разговоры и начать действовать.

Он сделал знак полицаям, те сразу же бросились к Володе и повалили на скамейку, уложив вдоль нее. Один из палачей сел на ноги, второй — на голову юноши. Володя лишь успел заметить, как побледнел отец и встал со стула.

— Мы будем его бить, — прозвучал голос Лихолетова, — пока вы не согласитесь на все наши требования.

Что ответил отец, Володя не слышал, так как в тот же миг жгучая боль резанула спину. Плети со свистом полосовали тело юноши. Он делал нечеловеческие усилия, чтобы не закричать. Прокусил себе губу, гася вскрик. Но стона сдержать не мог. Чувствуя, что сил не хватает и что он сейчас потеряет сознание, Володя прохрипел:

— Отец, мне совсем не больно… Не сдавайся… отец…

И после этих слов потерял сознание. На него вылили несколько кружек холодной воды, и Володя расплющил глаза. Он услышал ненавистный голос Лихолетова:

— Вам не жалко сына? Не мы, а вы подвергаете его пыткам своим упрямством. Мы будем бить его до смерти, пока…

Володя снова хотел закричать: «Не сдавайся, отец!» Он пошевелил губами, но из них вылетел только чуть слышный шепот. И неожиданно, будто пробивая глухую каменную стену, будто из далекого тумана, донесся до юноши родной голос:

— Я не сдамся, сынок!

Радость переполнила все существо, заглушила дикую боль. Снова плети впились в тело. Володя вскинулся, но ни одного звука не услышал от него господин Инаба Куронума. И когда юноша потерял сознание во второй раз, начальник полиции сказал:

— Я хотел бы написать статью в «Нихон» о вас, уважаемый господин Дорошук, об отце, который спокойно смотрит на страдания своего сына.

Иван Иванович сжал челюсти и ничего не ответил.

Это было обещание. Он обещал отцу, что дойдет до своих. Володя мучился. Отец верил, что сын выполнит его поручение. Но сын находился в заточении. И если даже ему посчастливилось бы убежать, то как одолеть тайгу, как перейти границу?

Конечно, об этом еще рано думать. Первое и самое главное — это бежать. Голова шла кругом. С чего начать?

Володя имел довольно свободного времени для размышлений. Дважды в день полицай приносил ему бобов или немного риса. Через каждые два-три дня его выпускали в небольшой двор, огороженный деревянным забором из толстых бревен, вкопанных в землю плотно одно к одному. Во время прогулки за узником неотступно следил часовой.

Володя понимал, что из самой тюрьмы убежать труднее, чем с этого двора. Но во время прогулки убегать вслепую тоже нельзя, хотя сначала такой план и был. Ну, хорошо, он метнется в сторону, воспользовавшись тем, что дежурный будет гав ловить. Забор он перелезет. Володя чувствовал, что мышцы у него снова окрепли. Но допустят ли бегство часовые? Хватит нескольких выстрелов и…

Нет, конечно, этот план никуда не годится. Убегать надо не отсюда. Лучше всего совершать побег по дороге. Ведь наверное, его снова поведут на допрос в полицейское управление.

Володя начал готовиться к побегу. А когда он окажется на свободе, его будет ждать трудный путь через тайгу. Надо быть сильным, крепким. Теперь юноша ежедневно делал зарядку. Во время прогулок на тюремном дворе он вызывал хохот и удивление часовых — те никогда не видели, чтобы узник так увлекался физкультурой.

Хуже обстояли дела с едой. Володя сначала откладывал часть от своих порций. Но прятать пищу в камере тяжело, да и нельзя было обрекать себя на голодание. Юноша возлагал надежды на таежные ягоды, на охоту, на рыбу в речках.

И вдобавок он медлить не собирается. Дней за восемь, наверное, доберется до советско-японской границы. Тяжелей придется перейти ее незаметно. Конечно, если он окажется по ту сторону и попадет к советским пограничникам, он — спасен. И тогда в скором времени он увидит отца, которого самураи освободят, едва узнают, что в Советском Союзе известно про его плен.

Очень возможно, что он перейдет границу даже раньше. Может, это случится дня через три-четыре. Главное — хорониться, чтобы не встретиться с японцами…

Володя лежал на досках и мечтал. Да, это были только мечты, так как юноша не знал, что его ждет.

Вдруг он вскинулся. Кто-то толкал его и кричал на японском языке:

— Вставай! Вставай!

Что это? Он спал? Перед ним полицай. В камере темно. Тускло светится фонарь. На дворе, вероятно, ночь.

— Идем! — говорит полицай.

— Куда?

Полицай молчит. За дверью уже ждет дежурный солдат. На дворе еще светло, хотя отовсюду надвигается лиловая полумгла. Над далекими соснами текли желтые и карминовые реки — значит, только что зашло солнце.

Володя вышел за ворота тюрьмы. В коридоре ему встретился узник-японец в сопровождении двух полицаев.

Узник был в рваной солдатской куртке и босой. Володя узнал его. Это был солдат-беглец Хагимура, который бросился со штыком на офицера. Узник тоже узнал Володю и что-то быстро сказал, чего юноша не понял. Но движения Хагимури были очень красноречивы. Он указал пальцем на себя, потом ладонью рубанул себе шею.

«Его присудили к смертной казни, — подумал Володя. — Этого надо было ждать».

Вспомнилось, как на островке Хагимура поделился своими убогими запасами воды и рыбы, как он обрадовался, когда узнал, что перед ним люди из Советского Союза. Стало невыразимо жалко этого японца в изодранной одежде, окровавленного и босого.

Володю толкнули в спину кулаком: он задумался и на миг забыл, что сам узник и его ведут, наверное, снова в полицейское управление на пытки, к ненавистному контрразведчику Лихолетову и господину Куронуми.

Неожиданно сердце Володи замерло, потом заколотилось безумно и тревожно. Юношу вели по улице. Вдали, за приземистыми домиками, начиналась тайга. Чего же ждать дальше?

Володя быстро осмотрелся, и хотя получил за это пинок прикладом в плечо, тем не менее успел заметить, что его сопровождают двое. Сзади идет солдат, а за ним, шагах в четырех, — офицер. Это был тот самый офицер, которого звать, кажется, Хирата и который забрал с островка отца, его, Володю, и поймал «опасного преступника» Хагимуру.

«Это уже хуже — их двое», мелькнула мысль. И юноша решил, что ему на помощь придут сумерки, и что скоро настанет ночь, а под ее черным покрывалом можно преодолеть немало километров, не боясь погони.

Недалеко от полицейского управления улица поворачивала в сторону, и в этом месте тайга ближе подступала к дороге.

«Или сейчас, или никогда!»

Володя чувствовал, что сердце вот-вот выскочит из груди. Оно стучало так громко, что стук его уже, наверное, давно услышал и дежурный солдат, и даже офицер…

Внезапно прянув в сторону и пригнувшись, Володя стремглав перепрыгнул через ров, шедший вдоль улицы, и через мгновение уже был у ближайших пихт. Он услышал за собой выстрелы из винтовки и короткие, сухие — револьверные.

«Это офицер — из револьвера!..»

Ему забивало дыхание, но он бежал куда глаза глядят, бежал, едва успевая уклоняться от стволов деревьев. Тьма надвигалась ему навстречу, он дышал хрипло, как загнанный конь.

Была уже ночь, когда он остановился, хватая ртом воздух и чувствуя колющую боль в боку от невероятно быстрого бега. Вокруг тишина и тайга. Он несколько минут стоял, старательно вслушиваясь. И ждал звуков погони. Сухая сосновая шишка свалилась ему на голову. Он задрожал так, будто его сзади схватили чужие руки.

Потом прислонился спиной к шершавому стволу и так стоял тихо и неподвижно, только ладонями гладили кору, затем совсем тихо, чуть-чуть слышно засмеялся…

Он был на свободе.

Володя шел всю ночь. Вверху светил месяц, но в тайге, под деревьями, блуждала тьма. Сначала он шел наугад. Единственным его намерением было следующим утром оказаться как можно дальше от человеческого жилья. Но со временем он долго стоял на небольшой лужайке и рассматривал звездное небо, выверяя свое направление.

Володя твердо знал, что ему надо идти на север. Там, по пятидесятой параллели, проходит линия границы.

Утром он был уже далеко от японских контрразведчиков. Началась настоящая тайга. Ели и пирамидальные пихты стояли пасмурные и молчаливые. Их стволы, ровные и высокие, тянулись вверх, к солнцу. Все чаще встречались высокие лиственницы.

Володя часто попадал в места, где рос сплошной серо-зеленый мох. Тогда нога ступала, будто по мягким коврам. Кое-где блестели ржавые болотца. Приходилось их обходить, так как грунт проседал под ногами. Юноша боялся попасть в трясину.

Когда солнце поднялось уже высоко, Володя почувствовал, что идти дальше у него нет сил. Ноги подгибались, все тело просило покоя. На взгорье невысокой лесной сопки юноша расположился на отдых. Место было очень уютное. Недалеко журчал ручей. Володя снял истоптанные башмаки, с наслаждением вытянул ноги и, повернувшись на бок, скоро заснул.

Проснулся он под вечер. Солнце садилось, и в последнем красном луче тлели рыжие стволы сосен. Тихо и однообразно журчал ручей. Какие-то мелкие птички перепрыгивали с камешка на камешек и пилы воду. Володе очень хотелось есть. Перед глазами неотступно маячили хлеб, мясо, скворчащее на сковородке.

Юноша схватил камешек и бросил в стайку птичек. Одна птичка осталась на месте с разбитой головкой. Володя положил добычу на ладонь, ее мертвые глаза были мутные и фиолетовые. Парень молча смотрел на нее. Он не мог есть сырое мясо, а спичек не было.

Юноша мечтал об огне, о горячем костре, на котором можно варить, жарить. Спичка казалась сейчас недосягаемым счастьем.

Володя вспомнил о камешках, из которых можно добыть искры. Камешков вокруг было очень много. Серые, красноватые, белые, они россыпью лежали вдоль ручья и на склонах сопки. Юноша нашел два красивых кремня и начал высекать. Выскакивали большие золотые искры. Но ними ничего нельзя было поджечь. «Если бы была губка!»

Таежная ночь надвигалась быстро. Вдруг упала тьма, черная, густая. Володя вспомнил, как прошлой ночью он бежал через тайгу. Вспомнил и вздрогнул. Как легко можно было попасть в трясину, в болото.

Юноша насобирал груду камней и решил ночевать на склоне сопки. В случае нападения диких зверей он сумеет защититься камнями.

Место для ночевки было выбрано очень удобно. По левую сторону и по правую сторону сопка обрывалась отвесными уступами, а в нескольких шагах росло дерево, на которое можно было залезть в случае опасности.

Самое страшное, конечно, если зверь нападет на сонного. Володя решил не спать до рассвета. Летние ночи короткие, и он легко будет на стороже пять или шесть часов. Вот если бы можно было разжечь костер!

Но Володя не заметил, как заснул. Ночь прошла спокойно. Проснулся он на рассвете и сразу же тронулся в путь.

Давал о себе знать голод. Юноша заметил, как из дупла дерева вылетела птица, очень похожая на дятла. Мелькнула мысль, нельзя ли отыскать птичье гнездо? И в самом деле, в дупле лежало четыре белых яйца. Они были с маленькими зародышами, но Володя жадно выпил их.

Немного позже он нашел еще одно гнездо с яйцами. Оно располагалось низенько, просто на ветке. Юноша выпил и эти яйца и почувствовал, что голод поутих.

Володя пробирался через тайгу. Но скоро ему все чаще начал встречаться валежник. Груды поваленных бурей деревьев перекрывали дорогу, огромные стволы елей и пихт, изломанные ветки, будто скошенные косой смерти, сплетались в диком хаосе.

Местами не было никакой возможности перебраться через такой валежник, и приходилось его обходить.

Целый день шел Володя, держа курс на север. Он вспоминал все, что знал, как определять направление без компаса. Он внимательно рассматривал ветви деревьев, мох на стволах. На южной стороне дерева ветки должны быть гуще, чем на северной, а мох, наоборот, любит тень и покрывает северную сторону ствола.

Сначала ориентироваться по этим признаками было тяжело. Казалось, что мох растет везде, что ветви растут одинаково густо с обеих сторон. Но со временем Володя научился замечать разницу, он искал одиночные деревья на лужайках и видел, что в самом деле с одной стороны ветви гуще и длиннее.

Третью ночь на воле Володя провел среди валежника, нашел удобное место между двумя упавшими лиственницами. Ночью он слышал мяуканье рыси и где-то далеко медвежий рев. Он проснулся от этих звуков, и хотя был очень утомлен, но заснуть уже не мог до утра. Каждый шорох заставлял настораживаться и сильнее сжимать сучковатую тяжелую дубину, которую он себе подобрал.

Утром, когда еще даже не совсем рассвело, Володя услышал человеческие голоса. Со страхом схватился со своего деревянного ложа.

В голове пронеслась мысль о погоне. Осторожно выглянул из-за упавшего ствола. Утреннюю тишину иногда нарушал стук дятла или вопль неизвестной птицы. Порхала синица, неизвестно откуда взявшаяся в этом захолустье. Она озабоченно осматривала кору деревьев и, увидев Володю, вдруг будто изумленно застыла, потом с коротким писком метнулась в чащу и исчезла.

Ничто не указывало на присутствие человека. Тем не менее юноша был уверен, что минуту до этого в самом деле слышал человеческие голоса. Возможно, это была погоня.

Однако скоро Володя успокоился. Ведь ясно, что контрразведчики не будут искать его в тайге, так как это бесполезное дело. Можно пройти в двух шагах от человека и не заметить его.

Конечно, в таком случае может помочь собака-искатель. Но долго ли она будет держать след? Володя столько раз переходил неглубокие озерца, шел по кочкам через болота, что давно уже замел за собою все следы.

Бесспорно, его будут искать не в тайге, а в таежных поселках у границы. Инаба Куронума, наверно, уже позаботился обо всех мероприятиях, не позволяющих пропустить беглеца через границу.

Володя решил немедленно идти дальше на север. Будь что будет, а он перейдет пограничную линию. Он должен это сделать, так как в плену у японских самураев остался отец, который ждет освобождения.

Эту пограничную линию Володя представлял себе довольно неясно. Он мог вдруг оказаться в полосе границы, даже не зная этого. Юноше угрожала неожиданная встреча с японским пограничным патрулем.

Володя шел теперь с большой осторожностью. Кто знает, может он уже в пограничной полосе?

Неожиданно парень остановился. Совсем недалеко он услышал звук, который заставил его сердце забиться быстрее. Юноша спрятался за ствол лиственницы и начал выглядывать оттуда осторожно и испуганно…

Звук повторился… Это был звон железа. Потом зашипел пар и послышались возгласы людей.

В тайге шла работа. Возможно, тут прокладывали железную дорогу или строили нефтяные вышки.

Володя стремглав сорвался с места и бросился бежать в противоположную сторону.

Он старался бежать по возможности бесшумно, то и дело оглядываясь и ловя ухом голоса и далекий гомон. И впервые подумалось Володе, что за трое суток он прошел, наверное, совсем немного, и возможно, господин Инаба Куронума с жандармами совсем не так далеко, как он надеялся.

Что-то звякнуло под ногой. Володя наклонился и с большой тревогой, не веря своим глазам, вглядывался в блестящую вещь из обычной жести. Это была банка, пустая банка из-под консервов.

«Консервы? В тайге?»

Володя крутил банку в руках, рассматривая налепленную на нее этикетку японской консервной фабрики. Бумажная этикетка была не повреждена, а жесть нигде не заржавела. Значит, люди здесь были недавно, совсем недавно…

Юноша почувствовал опасность, более страшную, чем встреча с дикими зверьми. Что — звери! А здесь можно было нарваться на встречу с Лихолетовым!

Юноша настороженно озирался. В любое мгновение тут мог появиться враг. Володя шел, прячась за стволами деревьев. Создавалось такое впечатление, что он уже окружен и в какую бы сторону ни пошел, всюду попадет в засаду.

В скором времени Володя услышал что-то похожее на унылую, однообразную песню. Вдали мелькнула широкая просека.

Выглядывая из-за ствола, Володя увидел группу людей. Один из них выводил нескладный мотив, и тогда все разом поднимали вверх кирки и били землю. Это было очень похожее на русскую «Дубинушку».

Рабочие строили в тайге дорогу. Вероятно, это должна быть узкоколейка к лесоразработкам или к нефтяному промыслу. Спины блестели на солнце; взметались и падали кирки.

Володя взял вправо, чтобы обойти лужайку. Он перешел линию недостроенной еще узкоколейки и снова выровнял направление на север, ему подумалось, что дорогу, возможно, прокладывали к границе и что, наверное, началась уже пограничная полоса.

Шел он долго. В голове носились мысли о границе, что ее надо перейти обязательно ночью.

Главное, чтобы не попасться, чтобы избежать рук японской контрразведки. Главное — выполнить отцовское поручение, перейти границу!

Задумавшись, продирался Володя сквозь чащу и тут лицом к лицу встретился с человеком в серой рубашке и грязных серых брюках.

Неизвестный был обут в деревянные ботинки — геты. Из-под коротких штанин выглядывали голые ноги, черные от грязи. В руках у него болталось небольшое ведерко с белой краской и подмазок.

Черные глаза неизвестного с любопытством осматривали Володю. Какой-то миг оба молчали, изучая друг друга. Володя понял, что это японский рабочий. Сероглазый, загорелый, с непокрытой головой стоял он перед юношей и сам, наверное, испуганный их неожиданной встречей.

— Здравствуйте! — первым поздоровался на японском языке Володя.

Японец почему-то быстро оглянулся вокруг и только потом ответил на приветствие.

— Кто ты? — спросил он у юноши. — Ты русский?

Володя молчал. Рабочий, наверное, заметил, что юноша смутился. Он подошел ближе, заглянул снизу в Володины глаза и шепотом сказал:

— Я знаю, кто ты.

Володя быстро глянул на японца.

— Я знаю, — говорил тот дальше. — Вчера на лесоразработки приезжал полицай и всех спрашивал, не видели ли мы молодого русского… преступника, который бежал из тюрьмы… Нет, нет, я знаю. Он говорил о тебе…

Володя видел, что врать нет смысла. Наоборот, здесь надо говорить правду. Если японец захочет его выдать — ничто не поможет.

— Да. Я из Советского Союза, — сказал юноша.

Японец пристально глянул на него.

— Я думал, что ты — из белых. Я не знал, что ты из Советского Союза!

На его лице ясно проступили теперь и радость и большая тревога. Он глянул на ноги юноши, на его крайне истоптанные башмаки, из которых выглядывали исцарапанные, окровавленные пальцы, на разодранную одежду и щелкнул языком.

— Плохое дело, — сказал он. — Ты далеко не убежишь. Ты, наверное, голодный?

Володя понимал любое его слово.

— Да, я голодный, — ответил.

Тогда японец еще раз пристально осмотрелся на все стороны и подал Володе знак следовать за ним.

Они шли час или два. Впереди — японец, за ним — Володя. Японец успел рассказать, что он — дровосек, старшина артели, что его зовут Окума и что сегодня он белой краской помечал деревья, которые завтра должны спилить дровосеки.

Вскорости Володя услышал свист и визг механической пилы, подсекающей ствол. Донеслись голоса людей. Юноша встревожился.

— Не бойся, — успокоил Окума. — Хозяина нет, приказчика нет. Они наведываются нечасто. А рабочие не выдадут, верь мне, как ясному солнцу на небосводе. Я знаю своих товарищей. Не бойся.

Он привел Володю в небольшой деревянный барак.

— Наша артель — двадцать человек. Все живем здесь. Я — Окума. А ты?

— Иван, — ответил Володя. Это имя японцу более легкое было произносить.

— Иван! — весело повторил Окума. — Иван! Советский Союз! Совєто!

Он поставил перед Володей чашку с патто — едой из квашеных бобов. Юноша жадно набросился на еду.

Тем временем Окума достал из-под лавки пару деревянных сандалий и примерил их Володе на ногу. Сандалии пришлись в самый раз.

Вечером возвратились с работы дровосеки. Их было двадцать пасмурных лесовиков, почерневших, изможденных, с запавшими щеками. Скулы выпячивались, как желваки, веки тяжело прикрывали глаза.

Они входили в барак молча, молча посматривали на Володю и падали на широкий пол, служивший им кроватью. У многих от переутомления дрожали руки.

— Приезжал приказчик, — сказал один из них, глянув на Окуму. — Уехал.

Под глазом у него был синяк. Окума заглянул ему в лицо.

— Морита, что это у тебя?

— Приказчик.

— Я так и думал, — покачал головой Окума.

— Он нашел, что у моей пилы тупые зубья.

— О, у него у самого зубы слишком острые.

— Спилим, — сказал Морита.

Володя глянул на него внимательнее. Это был старый японец-дровосек.

— Спилим, — повторил он упрямо. А так как никто ему не ответил, то он толкнул локтем соседа и еще раз сказал, будто желая услышать его поддержку:

— Спилим. А?

— Мы ему покажем! — ответил сосед.

Это был молодой парень дровосек, по всей видимости, не японец. У него были большие прозрачные глаза, круглые, как у совы, и, длинные каштановые волосы, зачесанные назад.

Заметив, что Володя смотрит на этого парня, Окума сказал:

— Русский, как и ты. Хабаров. Хабаров — его звать.

— Дровосек?

— Дровосек. Из нашей артели. Горячий. Хозяев не любит. Приказчиков не любит. Рабочий народ любит. Горячий. Ты горячий, Хабаров?

Парень улыбнулся:

— Горячий, Окума.

Потом японец громко сказал:

— Придвиньтесь все ближе!

Все подняли головы, кто лежал — поднялись. Все окружили тесным колом юношу и Окуму.

И тогда Окума коротко объяснил, кто такой Володя.

Сначала в бараке воцарилась тишина, а потом голоса загалдели весело и быстро. Володя увидел блестящие глаза и улыбки.

В груди вдруг выросла надежда на помощь этих натруженных людей, у которых так блестят зрачки от одного упоминания о Советском Союзе.

Нельзя молчать. Нельзя таиться. Это будет чудесно, если везде пойдет молва о том, что советский ученый с сыном попал в плен. И если даже ему, Володе, не посчастливится дойти до своих, то слух полетит далеко-далеко, он должен пересечь границу.

Эти люди помогут. И Володя откровенно рассказал обо всем: о тайфуне, о своем отце, о плене и пытках. Сказал и о своем намерении перейти границу и добраться до своих, чтобы скорее вырвать из рук полицаев отца.

— И звать меня не Иван, — закончил он. — Звать меня Владимир Дорошук.

— Владимир Дорошук, — повторило несколько голосов, будто хотели запомнить фамилию.

Дровосеки обсуждали положение страстно, все вместе. Прочь улетучились утомленные движения и равнодушие.

Старый Морита говорил больше других и ругался, когда его не слушали. Только Хабаров, казалось, меньше всего волновался, но в конце и он, спрыгнув на пол, сказал:

— Все не то! Помочь, помочь, но как? Как поможем? Слушайте меня: его надо переправить через границу. И это я беру на себя! Я!

С чувством глубокой благодарности Володя глянул на парня.

— Пойдешь со мной? — спросил Хабаров. — Ты — коммунист? Комсомолец? Да, да… Я доведу тебя до границы. Через три дни мы будем там…

Сев возле Володи, он обнял его за плечи.

— Дорошук, — сказал он, — мы завтра пойдем. Я тебя очень люблю. Я сам — русский. Мой отец был политический ссыльный. Тогда еще весь Сахалин принадлежал Росси. Отец умер. Так случилось, что я остался на Карафуто.

Он тяжело вздохнул:

— Я тоже очень хочу в Советский Союз. Я перешел бы с тобой границу. Но у меня здесь, на нефтяном промысле, невеста. Я не могу ее бросить.

Ему было лет двадцать. У него были красивые губы и нос с горбинкой. Когда он улыбался, на щеках у него появлялись ямочки, как у девушки. И только руки, в трещинах, загрубевшие от работы, доказывали, что этот человек работает каждый день наравне с другими дровосеками. Окума наклонился к уху Володи и прошептал:

— У тебя будет красивый проводник. Он хорошо знает тайгу. Он часто бывает во всех соседних артелях дровосеков и держит с ними связь. Только — тсс!

И, повернувшись к товарищам, Окума строго сказал:

— Не забывайте, что язык болтается на бечевке. Надо его крепко привязывать.

Придвинувшись к Володе, он спросил:

— Скажи всем нам, есть ли правда величиной хотя бы с рисовое зерно, что в Росси нет ни одного помещика, ни одного хозяина?

И стало в бараке так тихо, что слышать было, как под потолком шелестит крылышками большой ночной мотылек. В раскрытые двери заглядывал месяц и струилась ночная таежная прохлада.

Двадцать дровосеков застыли, боясь пропустить хоть слово из того, что сейчас должны услышать в ответ.

— Нет ни одного помещика, ни одного собственника-хозяина, — громко ответил Володя. — Это великая правда, величиной на весь мир, так как это правда Ленина, нашей партии.

Все громко загудели, и каждый наперебой спрашивал:

— И полицаев нет?

— Нет и полицаев, — отвечал Володя.

— И ни одного приказчика?

— И ни одного приказчика.

— И никто не имеет права ругать и бить рабочего?

— Никто.

И снова все загалдели: «В мире есть страна без помещиков, без приказчиков и полицаев. Стоит еще жить на свете!».

Было решено, что Володя может отдохнуть, но медлить нельзя. Появится приказчик — придется скрываться. Завтра надо отправляться.

Юноша чувствовал, как радостно замерло у него сердце. Он перейдет границу? Неужели это правда?

Он заснул в бараке на полу вместе с лесорубами.

Рано утром его разбудил Окума. Он был взволнован.

— Что случилось? — спросил Володя.

Окума быстро загомонил.

— Тебе с Хабаровым нельзя медлить. Надо отправляться сейчас же.

— А в чем дело? — забеспокоился Володя.

Тогда Окума тревожно сказал:

— Я ночью вышел из барака и слышал в тайге барсуков.

Но Володя не понимал.

— Барсуков? Ночью?

— Ну да. Они здесь не водятся. Тем досаднее. Но я слышал их стук вот так, как сейчас слышу твои слова.

— Что стук?

— Ты этого не знаешь. Но я знаю и все тебе сейчас расскажу.

В барак вошел Морита.

— Это правда, что ты слышал барсуков? — спросил он так же тревожно.

Володя подумал, что, возможно, речь идет не о зверях, а о полицаях. Может, их здесь зовут барсуками?

Тем не менее оказалось, что Окума слышал стук настоящих барсуков.

— Ты не знаешь, но я знаю, и Морита знает, и много-много японцев знают, — продолжал Окума, — что барсук — оборотень и обжора. Ночами барсуки приходят в гости друг к другу и барабанят себя по надутым животам. Кто услышит такой стук — с тем случится беда. Верь мне, как ясному солнцу на небосводе.

— Но же не я слышал этот барабан, — возражал Володя. — Мне незачем бояться.

— Бедствие меня найдет через тебя, — ответил Окума. — Меня накажут за то, что я прятал тебя. Я хлопал в ладони, но не знаю, задобрил ли этим Духа. Тебе надо сейчас же уходить.

На пороге появился Хабаров.

— Вставай, Дорошук, — сказал он. — Нам в самом деле надо идти. Чем раньше, тем лучше. Хотя я не верю в синтоизских[5] духов, но я верю в полицаев, которые иногда сюда наведываются. Артель сейчас выходит на работу, а мы тронемся. Я хорошо знаю дорогу.

— Дорогу?

— Нет, конечно, никакой дороги нет, но есть медвежьи тропы, есть приметы, есть большой ручей, один и второй, вдоль которых нам надо идти, чтобы не сбиться.

За плечами у Хабарова висела камышовая корзина.

— Это еда, — сказал он. — Окума уже обо всем позаботился.

Володя быстро встал. В самом деле, было бы огромной глупостью, если бы его здесь застукали жандармы. Надо немедленно убираться отсюда. Какое, в конце концов счастье, что он натолкнулся на дровосеков, что он имеет проводника до самой границы!

Благодаря за приют, Володя горячо сжал руку Окуми, хотя тот, кажется, и не привык выказывать таким образом свои чувства.

Простился с теми дровосеками, которых встретил возле барака, и вместе с Хабаровым отправился вглубь таежной чащобы.

Оглянулся и увидел Окуму. Тот стоял и хлопал в ладони. Он просил у Духа счастливого пути…

Утренняя тайга была неприветливая и хмурая. Она была будто мертвая, застывшая. Не чувствовалось ветерка, не шевелилась темно-зеленая хвоя.

Тайга спала. Она просыпается ночью. Тогда она полна сдержанного шепота и таинственного шелестения. Тогда просыпаются ее вкрадчивые жители, и их зеленые глаза светят, как фосфорическое сияние гнилого пенька.

Хабаров шел впереди. Он уверенно продирался сквозь чащи, иногда оглядывался на Володю, будто хотел убедиться, что тот не отстает. Вскорости вышли к ручью и долго шли вдоль его русла, пока тот не повернул куда-то в сторону.

Все чаще случались таежные сопки, покрытые лиственницами. Все более сопки были высшие и высшие, и вот Володя увидел настоящую гору, что поднималась возле небольшой речной долины.

Долина заросла осинами и березами, кустами бузины и шиповника. Высокая, по пояс, густая трава совсем скрывала узкую таежную речушку. Ее стальную ленту Володя увидел, лишь взойдя на склон сопки.

Они шли чуть заметной тропой, которая вилась вверх. Хабаров объяснил, что тропу протоптали звери, идущие ночью на водопой.

Склон сопки покрывали ели и пихты, но выше снова начался лиственный лес. Березы, осины и ольха стояли вокруг стеной. Тропа исчезла, и теперь Хабаров повел Володю напрямик. Он-таки в самом деле хорошо знал направление.

— Вы, наверное, бывали на границе? — спросил Володя. — Вы так уверенно ведете меня, что я…

— Бывал, — неохотное буркнул Хабаров, оглянувшись, и Володе показалось, что лицо его потемнело.

— Бывал. Там у меня некоторые дела… Там работает мой брат… тоже дровосек…

В обеденную пору сели под кустом дикой смородины. Гора осталась далеко позади, но впереди снова вставали сопки, одна круче другой.

— Нет, надо сначала поесть, — сказал Володя. — Натощак я не осилю те кручи.

Хабаров раскрыл корзину и достал жареного рябчика.

— Это наш Окума промышляет. У него есть охотничье ружье. Но охотится он редко, нет времени за работой.

В консервной банке был вареный рис.

— Я тоже привык к нему, вместо хлеба, — указал глазами на рис Хабаров.

Он поставил перед Володей бутылку.

— Саке, — сказал он. — Ее японцы пьют подогретой, но нам будет и так хорошо.

— Благодарю, я не буду пить, — отказался Володя. — Как я, пьяный, перейду через границу?

— Пьяный? Ерунда! От саке? Да это же рисовая водка, в ней всего двадцать градусов! Пей!

Хабаров откупорил бутылку и подал Володе. Юноша нерешительно повертел бутылку в руках и отставил.

— Пейте лучшее вы… товарищ Хабаров.

— Во дает! Половина бутылки твоя. Сначала тебе нужно выпить. И потом вот что… Для тебя я не Хабаров, а просто Петя, Петр… Пей. Только — одним махом, быстро, не раздумывая. Ну?

«Вот прицепился, как репей», подумал Володя, взял бутылку и глотнул из горлышка. Жгучая жидкость, как ножом, полоснула горло. Юноша закашлялся, на глазах выступили слезы.

— Это… такое… саке? — чуть слышно произнес он.

— Пей, пей! Ну да, саке! Ты не будешь больше? Это черт знает что такое! Я сержусь на тебя.

— Это… саке?

— Саке.

Неясное подозрение заползло в сердце. Невероятно, чтобы этот жгучий спирт был саке.

Хабаров сердито поставил бутылку в корзину.

— Если так — я тоже не хочу! — буркнул он.

Некоторое время оба молча ели мясо. Хабаров искоса посматривал на Володю. Потом притворно, как показалось Володе, улыбнулся.

— Ну, хватит нам сердиться, — сказал примирительно. — Ведь мы в тайге. Нам надо быть друзьями. Руку!

Он пожал Володе руку у локтя.

Над верхушками деревьев проплывал июньский ласковый день. В просветах густого кружева хвойных ветвей виднелись островки чистого голубого неба.

Где-то вверху веял ветерок, но внизу, под палаткой из хвои, было тихо и душно. Здесь всегда стоял полумрак, и только на лужайках светило солнце, качались цветы и звенели насекомые.

— Я не знал, что у вас есть брат, — сказал Володя Хабарову, когда они снова тронулись в путь.

— Брат? Какой брат? — удивился тот.

— Но вы же недавно сказали, что у вас есть брат, что он живет недалеко от границы.

Хабаров смутился.

— А, да, да! Конечно. Брат, его зовут Сергей. Смотри — сера!

Он нагнулся и содрал с пенька лиственницы немного красноватой камеди.

— Ее жуют, — сказал он, бросая кусочек в рот. — Говорят, от нее десна становятся крепче.

И они пошли дальше.

— А отец ваш был политическим ссыльным?

— Почему ты говоришь мне «вы»? Ведь мы — друзья. Мой отец? Ну да. Его осудили на пожизненную каторгу за покушение на губернатора. В сущности говоря, его должны были казнить, но тогда случилась какая-то амнистия, что ли. Одним словом — казнь отцу заменили пожизненной каторгой. Смотри, какой гриб. Но он ядовитый. Гадючий, говорят. Ты слышал, как кричит гадюка?

— Шипит?

— Нет, кричит. Поет. Это бывает ночью. Вот так: крю-крю-ю…

— В самом деле? Это жутко.

— Или когда филин кричит. Он плачет и хохочет. Думают, что леший.

— А медведи? Часто случаются?

— Ого, на каждом шагу. Тайга. Где же им жить, как не в тайге?

— Я еще не встречал.

— Они первыми на людей не нападают. Вот волки страшнее. В особенности, если стая.

Некоторое время шли молча, и тогда Хабаров спросил:

— Ты любишь вино? Я люблю бургундское, например, шампанское. В поселок привозят. Там есть небольшой ресторан. Люблю погулять!

— Разве это по карману?

— Другим не по карману, но мне…

Он задумался и облизал губы.

На вершине сопки, на каменистой круче, краснели стволы сосен. Солнце садилось.

— Мы очень хорошо шли, — сказал Хабаров. — И вдобавок я повел напрямик. Мы уже сейчас в пограничной полосе.

— Неужели?

— Да, да. Я сам не надеялся.

Володя разволновался. Скоро граница! Хабаров тоже, наверное, чувствовал себя не совсем хорошо. Он часто оглядывался на Володю, тяжело дышал, будто кто-то сжимал ему горло.

— Надо осторожнее, — сказал он. — До границы рукой подать.

Его движения стали вкрадчивыми, мягкими.

— Мне надо сделать небольшую разведку, — тихо сказал он. — Ты подожди меня здесь.

Володя сел на траву, ему показалось, что Хабаров испугался и хочет его бросить. Если это так — пусть скажет правду. Надо благодарить уже за то, что привел к границе, а дальше…

— Не шевелись, жаба! — вдруг услышал над собою Володя окрик своего проводника. — Не оглядывайся, а то убью!

Володя остолбенел.

— Вставай! — прозвучала новая команда.

Не оглядываясь, Володя встал.

— Через границу захотел? А этого не хочешь?

Хабаров сверкнул перед юношей лезвием охотничьего ножа — финки.

— Думал, что я тебя в самом деле через границу поведу? Нет, жаба, до границы далеко. Я знаю другую дорогу. Сейчас будет поселок, ха-ха…

— Кто же ты? — тихо спросил Володя.

— Хабаров. Только мой отец бывший офицер, и его убили ваши пограничники. И я за отца уже хорошо отомстил… Шагом марш!

— Ты отдашь меня японцам? Ты — шпион?

— Не разговаривать! Иди вперед! Если попробуешь оглянуться или… Одним словом — марш! Здорово я тебя…

— А что скажут твои товарищи-дровосеки? Окума?

— Хха, они мне такие товарищи, как и ты. Конечно, я скажу, что довел тебя до границы без приключений. Ну, не спотыкаться! Здорово я тебя… жжаба…

Молниеносно возникали и исчезали в Володиной голове планы бегства. Броситься вперед и побежать, прячась за стволами деревьев? Неожиданно обернуться и прыгнуть на провокатора?

Скорее, скорее! Дальше будет поздно. Шаги? Сухая ветвь трещит под ногами?

Нет, это белка сбила с сосны сухую шишку. Кто-то позвал: «Стой!» Щелкнул затвор винтовки? Нет, это хрипло смеется шпик:

— А ты не дурак, жжаба. Не захотел пить спирт. Пьяного я тебя быстро бы…

«Вот сейчас побегу!»

И новая мысль ужалила Володю. «Разве можно оставлять его живым? Ведь он вернется к Окуми, к Морити… Будет жить с ними, этот шпион и провокатор, будет предавать их…»

— Эй ты, не посматривай по сторонам, как заяц. Стоять! Руки назад, я их скручу ремнем. Слышишь ты, жжаб…

Он не договорил. Володя изо всех сил ударил его головой в живот. Провокатор глухо ойкнул и упал на колени. Володя навалился на него всем телом и выбил у него из рук финку.

Шпик закричал. Володя закрыл ему рот ладонью. Шпик звал на помощь. Потом замолк. Он понял, что вопль истощает силы. Он боролся озверело, стараясь ухватить рукой нож. Нож соскользнул по склону сопки.

Шпик был сильнее Володи, но Володя — гибче и ловчее. Он вьюном выскальзывал из плотных захватов, свивался ужом, но, вдруг сдавленный рукой за шею, упал на бок. Шпик оказался сверху.

Володя слышал, как он тяжело дышал. Шпик прохрипел, сильнее и сильнее сжимая Володино горло:

— Теперь буду кончать…

Дыхание перехватило. Неужели он и в самом деле задавит?

Володя поджал ногу и с силой, как пружина, ударил ею врага в бок. Шпик скрючился, но горло не отпустил.

Юноша чувствовал, что пройдет самое большее полминуты, и все будет закончено. Силы быстро иссякали. Тогда он отчаянно рванулся, протянул руки и схватил шпика за ногу. От неожиданности тот утратил равновесие и брякнулся рядом с Володей.

Это был только миг. С замиранием сердца Володя увидел в двух шагах слева отвесный обрыв. Если посчастливится столкнуть туда шпика, он разобьется насмерть. Но может быть, что в последний миг, слетая вниз, на камни, он потащит за собою и его, Володю.

Эта мысль промелькнула быстро, как молния, и в голове уже возникло решение.

Володя с силой толкнул шпика к обрыву.

Ошеломленный падением, Володя глянул вверх. Перед ним поднималась почти отвесная круча. Где-то вверху, на краю обрыва, заглядывали в пропасть березки. На юношу еще продолжали сыпаться мелкие камешки и земля, но он лежал на небольшом выступе, ухватившись руками за куст.

Он живой. Он вверху видит небо. Он быстро ощупал себя и сделал несколько движений ногами и руками. Кости целы. Пальцы окровавлены. Это мелочи. Он живой! Да, он в самом деле живой!

В первый момент он даже забыл о сыщике. Потом спохватился, поискал его вблизи глазами.

Он увидел его далеко внизу. Шпик лежал неподвижным бревном на камнях в пропасти.

Несколько минут Володя обдумывал положение. И невольно удивлялся ясности мыслей и своему спокойствию в это время. Он быстро и внимательно осмотрел спуск в пропасть. Не пропустил глазами ни одного выступа на склоне кручи, ни одного камня и кустика.

Володя решил спуститься к шпику. Надо убедиться, что он мертвый. И кроме того…

Это была замечательная мысль. По крайней мере такой она показалась юноше. И он ее должен обязательно исполнить. Но для этого надо сначала спуститься в пропасть. Все равно наверх тут не вылезти. А пропасть, наверное, имеет выход.

Володя начал осторожно спускаться. Это была трудная и опасная работа. Ногой юноша нащупывал очередную точку опоры, цеплялся за камни, хватался за траву и кусты.

Хабаров лежал неподвижно. Ясное дело, он был мертв, его глаза были закрыты, а в рот набилась земля. Он не дышал.

Володя обыскал карманы шпика. Да. То, что юноша надеялся найти, есть! Это была небольшая бумажка, удостоверение, что Хабаров работает дровосеком на лесоразработках Фуксимо.

Кроме того, у шпика было двести бумажных иен[6], по двадцать в банкноте, и много серебряных монет по пятьдесят и двадцать сен.

Нашел Володя и другую бумагу — удостоверение, что Петр Хабаров действительно сын Михаила Хабарова, офицера бывшей белогвардейской русской армии. Это удостоверение было тщательно зашито в кармане штанов, и нащупал его Володя почти случайно.

Вместе с удостоверением лежал небольшой круглый жетон из меди, на котором была изображена цветущая хризантема и выбит номер 2008.

Володя долго размышлял, что означает этот жетон и настоящее его значение разгадал только много позже, когда попал в очень критическое и опасное положение.

Юноша снял со шпика штаны из добротной «чертовой кожи» и надел на себя. Штаны пришлись в самый раз. Так же надел синюю рубашку Хабарова. Теперь он был похож на настоящего дровосека.

Удостоверения, деньги и жетон спрятал в карман и пошел по дну. Прежде всего, как выбраться отсюда? С обеих сторон поднимались почти отвесные стены. Надо как можно быстрее найти выход.

Горное ущелье в одну сторону расширялось, в этом направлении и пошел Володя. В самом деле, вскорости он вышел в небольшую долину с высокой травой.

Надвигалась ночь, над долиной бесшумно летали ночные птицы. Володя не знал, в какую сторону ему надо идти. Он потерял направление и никак не мог сориентироваться. Осталось одно — ждать утра.

Володя нарвал несколько охапок сочной травы и сделал себе мягкую постель. Затем лег навзничь и посмотрел вверх. Небо затянули тучи. Где-то недалеко кричала болотная птица, вокруг шелестела высокая трава, и комары жадно набросились на юношу. Они гудели, пели, зуммерили на тысячу голосов — тонко, басисто, одни — протяжно, другие — коротко. От их укусов горелая кожа. Пришлось зарыться в траву с головой и спрятать руки под рубашку.

Хотя и сильно устало его тело, но от пережитого нервного напряжения сон долго не приходил.

Что сейчас делает отец? Что с ним? Может, умирает в яме после истязаний, и ему никто не подаст даже кружки воды?

Юноше казалось, что он преступно потерял много времени, когда каждый час дорог, ибо может стоить отцу жизни.

Володя срывался на ноги, пытался бежать вперед, как можно быстрее вперед, к своим. Но ночь была темная, вокруг стояла глухая тайга, и неизвестно было, в какую сторону ринуться.

Трава шептала под ветерком, иногда это вызывало тревогу, казалось, будто ее топтала лапа зверя. В такие минуты Володя поднимал голову и чутко прислушивался. Он жалел тогда, что не нашел и не взял с собой острую финку, которую выбил из рук шпиона.

В конце концов сон одолел-таки его. Он проснулся утром, когда солнце уже золотило стволы деревьев на склонах сопки.

Володя нашел озерко, умылся и напился холодной прозрачной воды, настоянной на ароматных травах и кореньях. Потом определил направление по солнцу и углубился в таежную чащу.

Он шел целый день, иногда только садясь отдохнуть на некоторое время и уклоняясь в сторону, чтобы собрать не созревшие еще ягоды или напиться воды из болота или ручейка.

Уже начало смеркаться, когда Володя увидел, что сбился с правильного направления. Когда это случилось, он и сам не мог сказать. Возможно, что он целый день шел в не туда. А ему надо на север, и только на север!

Юноша переночевал под старой елью и, едва загорелась заря, снова тронулся в путь, его мучил голод. На болоте он нашел гнездо с пятью зеленоватыми яйцами; торопливо разбил одно из них, но увидел, что оно уже хорошо насижено, с зародышем. Голодный, пошел дальше.

Со временем Володя вспомнил о кремнях. Он легко нашел пару красивых камешков, но теперь неотступно думал про мох, про сухой нежный мох, похожий на пух.

Володя решил любой ценой добыть огонь. Как сетовал он, что не взял у дровосеков спичек!

Он сел на пригорке и долго кресал кремень о кремень, пока мох не затлел. Это была торжественная и ответственная минута: займется или не займется?

Он раздувал искры, пока хватило силы легких. Подкладывал тоненькие кусочки сухой березовой коры. И в конце концов мох вспыхнул, как порох. Огонь перекинулся на кору, она затрещала, как выстрелы.

Володе хотелось прыгать вокруг костра. Поблизости он насобирал грибов и запек их. Вышло не очень вкусно, но он проглотил их с волчьим аппетитом.

Володя положил в карман кремешки и пошел дальше. Перед тем он хорошо погасил костер, чтобы не возник пожар.

Он умел разводить огонь. Теперь можно было охотиться, ему хотелось жареного мяса. Однажды он спугнул рябчика, но подбить его было ничем.

Юноша шел бодро. Вокруг стучали дятлы. От голода он не погибнет, во всяком случае можно убить дятла. Но этого делать не пришлось. Володе почему-то казалось, что это — его последний день на Карафуто.

Этой ночью он обязательно перейдет границу и его задержат красноармейцы-пограничники. Юноша ускорил шаг. Он злился, натыкаясь на валежник. Это очень задерживало, валежник был как проволочное заграждение, как таежные траншеи или волчьи ямы.

А потом начались болота. Грунт проседал под ногами. Володя знал, что это означает. Неосторожный шаг — и можно увязнуть в трясине. Юноша не хотел рисковать. Это будет страшная глупость — вырваться из японского плена и погибнуть в болоте. Более бессмысленной смерти не придумать.

Володя решил обойти болото. Трясина тянулась, казалось, без конца и края.

Сегодня уже, наверное, он не попадет на границу. И снова началась полоса валежника. Володя обессилел. Он упал на груду сухого хвороста, ощущая, как гудят от усталости ноги.

Какое-то недоброе, злое чувство опустошенности и неясной тревоги не оставляло его. Он почему-то привстал на локоть и начал пристально прислушиваться, будто недалеко различил подозрительный шорох.

Он не мог понять, что с ним, откуда это непрошеное мешающее чувство.

И неожиданно вспомнил шпика. Володя видел его на дне ущелья между двумя каменистыми стенами таежной пропасти. Он видел его рот, полный земли, тяжелые веки с длинными ресницами и исцарапанный лоб.

Юношу мучила теперь мысль — что, если провокатор очнется? Что, если он живой и лишь потерял сознание? Ведь он может вернуться к дровосекам, к Окуми и рассказать, что он, Володя, мол, ограбил его, хотел убить. Он может придумать страшную клевету. И ему, ясное дело, поверят.

А может быть и так, что шпик встретит японских пограничников и предупредит их…

«Почему я не добил его?»

Потом Володя успокоился. Шпик, безусловно, был мертвый. Череп негодяя долгие годы будет лежать на дне горного ущелья. Его будут обнюхивать медведи и лисицы. Со временем таежный охотник найдет отбеленный солнцем и дождем череп и с любопытством пнет ногой.

Отдохнув, Володя перебежал валежник, обошел болото и снова пошел на север.

Желанная пятидесятая параллель, наверно, была уже совсем близко. Юноша представлял ее теперь как огромную черту, проведенную через тайгу, горы и моря, которую можно увидеть собственными глазами и потрогать руками.

Темно-зеленая таежная полумгла уже гуляла на лужайках, когда Володя неожиданно вышел на просеку. Он и испугался и обрадовался. Он не сомневался, что просека ведет к каким-то военным сооружениям на границе.

Вскорости нашлись и следы от автомобильных шин. Просека служила удобной лесной дорогой.

Юноша очень волновался. У него пересохло в горле и на лбу выступил пот. Остался последний барьер — граница. Перепрыгнуть через него — и конец мыканьям, конец трудному странствию по тайге.

Хотя как ни удобно было дальше идти просекой, но Володя свернул с нее и пошел обок, продираясь сквозь кусты и заросли молодых елей. Этого требовала осторожность. На ровной, как линейка, просеке юношу легко мог увидеть чужой глаз.

Чем дальше шел Володя, тем более росло его напряжение. Будто и не было усталости. Ноги ступали мягко, почти беззвучно, будто и не были обуты в грубые деревянные сандалии.

Всем существом юноша ощущал опасность. И удивительно, его взволнованность бесследно исчезла. Вместе с тем все чувства необычно заострились. Он ощущал чрезвычайную ясность мыслей. От его глаз не могла спрятаться даже тень, не то что куст или ствол ели. Малейший шорох принуждал его останавливаться и всем телом приникать к дереву.

Враг мог быть здесь, в нескольких шагах. Он мог таиться за каждым кустом или трухлявым пеньком. Он мог идти следом за Володей, поджидая удобной минуты, чтобы крикнуть: «Стой! Руки вверх!»

В густой полумгле в конце просеки показались неизвестные строения. Володя лег на землю и пополз. Он увидел очень высокий забор. За забором высились дома. Трубы на крышах четко обрисовывались на вечернем небе.

Это мог быть пограничный пост. Только почему так много домов? Володя насчитал пять, но их, наверно, было больше — нельзя было разглядеть за крышами.

Подползя ближе, юноша увидел, что забор обнесен двумя рядами колючей проволоки.

«Как крепость, — мелькнула мысль. — Что это за постройки в глухой тайге?»

Ни единый звук не нарушал тишины. С тревогой, подняв голову, смотрел Володя на «крепость». Нет, это не был пограничный пост. Этот очень было похоже на концентрационный лагерь.

В эту минуту юноша ясно почувствовал, как где-то недалеко треснула сухая веточка. Он припал к земле, слился с нею.

Этот звук в таежной тишине мог означать смертельную опасность. Веточка могла треснуть под ногой японского пограничника.

Володя чутко прислушивался, затаив дыхание. Какая-то ночная букашка лазила по стебельку у самого его носа. Потом она перелезла Володе на щеку. Он не пошевелился. Возможно, это была мохнатая гусеница, так как после этого щека зачесалась.

Юноша лежал неподвижно. Если недалеко был враг, он должен себя выдать. Тем не менее ничто не нарушало тишину. Володя вздохнул с облегчением.

Но вот он снова услышал какие-то странные звуки. Они доносились от зданий, из-за высокого забора. Это было похоже на чухканье паровой машины. И вдруг вспыхнули электрические фонари.

Освещенная электричеством, блестела крытая жестью крыша. В одну минуту юноше даже показалось, что он различает за забором приглушенный разговор.

Володя лежал, притаившись среди листвы густого папоротника. Надо было действовать. Нельзя же ночевать в тайге под стенами неизвестных зданий.

Юноша был убежден, что видит перед собой японский концентрационный лагерь, его специально построили в тайге, подальше от людских глаз.

Вокруг стояла темнота. Ничто не нарушало глубокую тишину. Только глухой шум паровой машины долетал до Володи.

Вдруг он вздрогнул. В ночной тишине прозвучал дикий вопль, отчаянный вскрик. Прозвучал и резко оборвался, будто тому, кто кричал, тут же закрыли рот.

Отчаяние и предсмертная тоска человека, которого ведут на смертную казнь, — вот что слышалось в том страшном крике. Володя весь дрожал, словно его била жестокая лихорадка.

За этим забором, за изгородью из колючей проволоки, страдали люди. Сколько их — заключенных, упрятанных в концентрационном лагере от друзей и товарищей, в таежном захолустье?

Но хуже всего то, что Володя был бессилен, он не имел никакой возможности помочь им. Да и имеет ли он сейчас право рисковать? Разве его отец не возлагает на него, на сына, все свои надежды освободиться?

Нет, эта глупость нарываться теперь на опасность. Прочь подальше от этого места, пока не поздно!

Легкий, почти неуловимый шорох возник позаду юноши. И в то мгновение, когда Володя, припав к земле, хотел осмотреться, что-то тяжелое бесшумно свалилось ему на спину. Он почувствовал, как щелкнули зубы зверя, в нос ударил острый запах псины.

Кто-то подошел сзади бесшумными, легкими шагами и тихо позвал:

— Гохан! Гохан!

Володя почувствовал, что пес отпустил его. Тогда тот, неизвестный, что подошел, коротко приказал, на японском языке:

— Спокойно!

Он грубо схватил руки юноши и скрутил за спиной бечевками.

Володя все время ощущал на своей шее горячее дыхание пса, слышал глухое рычание и знал, что стоит только пошевелиться, и собачьи зубы вцепятся в него мертвой хваткой.

— Встать! — приказал неизвестный.

Володя не успел опомниться, как на глаза ему упала повязка. Сзади, на затылке, ее крепко завязал хозяин пса. Потом позвал пса и снова коротко приказал:

— Вперед!

Придерживая Володю за связанные руки, неизвестный легкими толчками указывал, куда идти.

Юноша медленно шел с завязанными глазами, чутко прислушиваясь к звукам, которые возникали вокруг него, стараясь угадать, куда его ведут.

Конечно, в лагерь.

Стук. Скрипит калитка. Она скрипит тяжело, медленно отворяясь. Так скрипят массивные железные ворота.

Разговор двух людей, наверное, дежурных, — короткий, торопливый. Володю ведут, кажется, длинным коридором.

Ступени на второй этаж. Кто-то поддерживает юношу за локоть. Его вводят в какую-то комнату и срывают с глаз платок. Свет слепит глаза, он зажмуривается. Потом видит за столом японского офицера в кителе.

— Кто ты такой? — спрашивает офицер.

Солдат-часовой с двумя звездочками на погонах подталкивает Володю ближе к столу.

— Кто ты такой, я спрашиваю? — повторяет офицер, прощупывая пленника быстрыми глазами с ног до головы.

— Дровосек, — ответил Володя. — Я работал на лесоразработках Фуксимо и…

— Почему оказался в этих местах?

— Я покинул лесоразработки и ищу другую работу.

— А что ты делал возле… возле изгороди?

— Заблудился. Думаю, что в тайге это обычная вещь. А потом наткнулся на просеку и, конечно, пошел по ней, надеясь выйти к людям.

— Ты знаешь, куда попал?

— Нет, не знаю.

— Итак, ты — дровосек?

— Дровосек.

— Ты — русский?

— Да.

— Откуда ты знаешь японский язык?

— Я очень давно, с детских лет, живу в Японии.

Офицер продолжал ощупывать фигуру Володи глазами.

— Я знаю, кто ты, — в конце концов, сказал он.

— Дровосек.

— Ты можешь говорить, что хочешь. Но я знаю. Ты — шпион.

Он нажал кнопку, и в комнату вошло двое солдат без винтовок.

— Обыщите его.

Офицер с любопытством рассматривал кремни, найденные в карманах Володи.

— Что это? — спросил он.

— Вы видите — кремни.

— Но зачем ты их носишь с собой?

— Как талисман. Эти камешки найдены в желудке барсука. Они приносят счастье.

— Встретиться с барсуком — это к беде. Так говорит простой народ.

— Но камешки, найденные в желудке барсука, — другое дело. Я сам слышал, как барсуки бьют себя в живот, и услышать это — к несчастью. Но кремни, говорю, совсем другое.

— Ты плохо говоришь по-японски. Ты приехал из России?

Офицер раскрыл найденные в карманах у Володи удостоверения.

— Ты — сын Хабарова? — спросил он другим тоном. — Почему раньше молчал об этом?

— Вы меня не спрашивали.

И здесь случилось чудо. Офицер вертел в руках медный жетон с выбитой на нем хризантемой. Его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Номер две тысячи восемь, — громко прочитал он. — Почему же ты молчал и об этом?

Володя не знал, что отвечать. Он ведь не понимал, что означает этот жетон. Офицер спросил:

— Ты давно работаешь… ну, в тайной полиции?

И здесь Володе стало все ясно. Это был значок шпиона. Приняв равнодушный вид, юноша промолвил:

— Господин офицер, я не имею права об этом рассказывать. Кроме того, здесь находятся простые солдаты…

Офицер опомнился.

— Не могу возразить, что вы имеете рацию. Вы в самом деле сын Хабарова?

— Сын Хабарова.

— Капитана Хабарова?

— Да.

Офицер что-то обдумывал. Он еще не совсем поверил.

— А почему в таком случае вы работаете дровосеком? Сын капитана, и…

— Я должен был работать среди дровосеков… вы меня понимаете?

— И в конце концов, последний вопрос: где сейчас ваш отец?

— Разве вы этого не знаете, господин офицер?

— Нет, с точностью не знаю. Он сейчас, кажется, в Токио.

— Нет, вы совсем неверно проинформированы, господин офицер. Моего отца уже нет. Его убили советские пограничники.

Офицер шумно встал из-за стола.

— Вы голодны?

— Если можно, я с готовностью б…

— Пожалуйста. А о вашем отце я, конечно, слышал. Он погиб, как герой. Сейчас вас проведут в комнату. Прошу извинить, но придется снова завязать вам глаза. Таков порядок. Инструкция. Еще раз извините. Справки, жетон и деньги остаются пока что у меня. О, не беспокойтесь, ничто не пропадет. Вы хотите что-то сказать? Я слушаю.

— Относительно талисмана… Вы понимаете, что я не придаю ему особого значения. Но… извините, я немного суеверен. Что поделаешь — так воспитан.

— Камешки вы можете получить.

— Нет, нет! Мне просто немного стыдно перед вами. Но, если все время находишься на опасной работе, то невольно сделаешься суеверным.

— Прошу, прошу. Я вас понимаю. Я сам не прохожу мимо храмов Инар[7], хотя верю только в императора.

Часовой завязал Володе глаза и отвел в занавешенную циновками комнату. Здесь не было ни стола, ни стульев, но в уголке лежало несколько подушек с вышитыми на них золотыми фазанами. Тот же дежурный принес в четырехугольной чашке рис и мясо.

Володя хорошо поужинал. Но его не покидала мысль — в самом ли деле офицер поверил? Удостоверения и жетон — вещи красноречивые, но не настолько, чтобы убедить хитрого и подозрительного самурая.

Юноша подошел к двери и легонько толкнул ее. Дверь… отворились! Дверь была не заперта!

Тем не менее, как только Володя высунул голову, возле него возник часовой.

— В коридоре нет ничего интересного, — сказал он. — Кроме того, здесь сквозняк.

— Я не боюсь простуды, — ответил Володя.

— Но я отвечаю за ваше здоровье. Молодым людям вредно поздно ложиться спать.

И он затворил дверь.

«Самурай не поверил», подумал Володя.

Но размышляя дальше над своим положением, пришел к заключению, что дежурный — это еще ничего не значит. Нельзя забывать, что это не ресторан, а концентрационный лагерь. Дежурные здесь стоят, вероятно, на каждом углу.

Володя подошел к окну. Оно было круглое, из цветного стекла. Широкий двор ярко освещали электрические фонари. Двое солдат медленно ходили взад-вперед. Штыки тускло блестели, и в ту минуту Володя почему-то очень остро ощутил их холодный, беспощадный блеск.

В противоположном конце двора стоял низкий и длинный деревянный барак. Круглые окна его поблескивали строго, как очки.

Вдруг двор наполнился людьми. Они шли поодиночке и небольшими группками по двое, по трое, одни, разговаривая между собой, другие — понуро опустивши голову, будто придавленные тяжелой усталостью. Все они были в белых халатах и белых колпаках, как врачи. У каждого на боку висел противогаз.

Их прошествовало двором человек двадцать. Затем они скрылись в длинном приземистом бараке.

«Что это за люди в халатах? Врачи?»

Володя терялся в догадках. В конце концов, все это совсем не похоже на лагерь для заключенных.

Он быстро отскочил от окна, так как в дверь кто-то постучал. Это был уже знакомый офицер.

— Разрешите войти? Я пришел убедиться, что вам ничего не надо.

Он стукнул каблуками. Его круглое, луноподобное лицо выражало чрезвычайную вежливость и готовность к услугам. Но Володя видел, что самурай пришел по какой-то другой причине. В самом деле, он тут же спросил:

— Я думаю, что вам не известное место, где вы находитесь?

— Я хотел бы услышать это от вас.

Лицо офицера стало непроницаемым.

— Если вы это уже знаете, мне не приходится…

— Нет, я не знаю этого с уверенностью.

Офицер прикладывал большие усилия, чтобы разгадать, знает ли узник, куда попал. Он напряженно ловил каждое слово Володи, каждый оттенок его голоса.

— Вы не знаете наверное, но вы догадываетесь? Не так ли?

«Почему он так добивается от меня ответа?»

— Да, я догадываюсь.

— И о чем?

— Я думаю, что я попал…

Офицер напряг внимание, его глаза застыли. Но улыбка не сходила с губ.

— … в концентрационный лагерь, — закончил Володя.

Офицер, как показалось юноше, облегченно вздохнул.

— О, нет, — покачал он головой. — Не лагерь. Но вы не старайтесь об этом узнать, это для вас может быть не совсем полезно.

— Спасибо за совет. Хотя я не понимаю вас.

— Бывает полезным не понимать.

И он снова элегантно, как перед женщиной, пристукнул каблуками.

Володя проснулся. В комнате было темно, и он решил, что на дворе еще ночь. Но тонкий солнечный луч несмело простирался по полу.

Володя подошел к окну. Оно было закрыто со стороны двора, и луч пробивался сквозь единственную небольшую щель. Итак, ночью, когда юноша спал, окно закрыли. Это, ясное дело, было сделано для того, чтобы он не мог видеть, что делается во дворе.

Юноша снова ощутил себя узником. У него отобрали не только свободу, а даже дневной свет.

Ночь прошла тревожно. Володе виделись кошмарные сны. Но утром, обнаружив заслоненное окно, он снова ощутил, что кровь у него горячая и бушующая и что он имеет достаточно сил, чтобы не стать на колени перед самураями.

Целый день просидел Володя в темной комнате. Дважды дежурный приносил пищу, но юноша почти ничего не ел. Мучила неизвестность. Наверное, самураи узнали, кто он. Что его ждет?

Беспокоили мысли: куда он попал? Можно ли верить офицеру, что это не концентрационный лагерь? Какая, в конце концов, разница! Все равно он схвачен самураями! Удастся ли ему теперь убежать?

Какая досада! Вырваться на свободу и снова попасть в плен!

Были минуты, когда его душили слезы. Потом подкралось отчаяние. И тогда невольно появлялась мысль о том, не лучшее ли все кончить? Очень просто — разбежаться, наклонить голову и с разгону — теменем об стену!

Володя упрекал сам себя, ругал себя.

— Трус! — шептал он. — Ты испугался? Отец надеется на твою помощь, а ты думаешь о самоубийстве!

Он искал самые острые и способные всколыхнуть его слова. Он кусал губы, проклинал свое слабодушие.

И отчаяние отступало. Было хуже, когда он лежал после пыток в самурайской тюрьме, когда так далеко были всякие надежды на спасение. Появлялась уверенность, что все можно преодолеть.

И юноша готов был достойно встретить офицера. Еще в коридоре услышал он его шаги и громкий разговор с дежурными.

Офицер вошел веселый, с не сходящей с лица улыбкой. Тотчас в комнате вспыхнула электрическая лампочка.

— Вам придется извинить нас за некоторые неудобства, которые вы испытывали, — офицер показал на окно. — Я уже отдал приказ убрать завесу…

— Какое вы имеете право издеваться надо мной? — сказал Володя.

Офицер подал юноше папиросу.

— Не курите? Напрасно. Волнуетесь тоже напрасно. Я исполнял соответствующие инструкции. Должен вам сказать, что мы справлялись о вас в главной конторе лесоразработок Фуксимо. Вы самовольно оставили роботу и даже не захотели получить жалованье, которое контора удержала из вас как штраф. Теперь все хорошо, хотя вашу личность проверит еще представитель полиции. Я могу возвратить вам документы.

Офицер подал удостоверения и жетон.

— Деньги вам тоже возвратить, или, возможно, вы надумаете отдать часть мне на сохранение?

Володя понял. Офицер требовал взятки.

— Господин офицер, — ответил юноша, — бесспорно, вы можете оставить на сохранение пятьдесят иен.

Володе не жалко было отдать все деньги, лишь бы офицер выпустил его отсюда. Но назвать большую сумму он побоялся, это могло вызвать подозрение.

Офицер с очаровательной улыбкой отсчитал Володе сто пятьдесят иен. О серебряных деньгах он «забыл».

— Понимаю, — сказал он, — что такую сумму, как у вас, обычный дровосек не заработает. О! У вас есть другой надежный заработок.

Володю очень обеспокоило, что его будет проверять полиция. Возможно, что это будет сам Лихолетов. Если даже и не он, то все равно опасность разоблачения весьма высока.

— Если у вас нет для меня работы, — сказал Володя, — то, я думаю, мне можно свободно покинуть ваши владения, господин офицер.

— Владения! Ха-ха-ха… Это вы сказали чрезвычайно метко. Действительно, я — комендант этих… владений. Будем друзьями. Я — Фудзита.

— Господин Фудзита, я помню ваш совет не интересоваться местом, куда я попал. Но я повторяю свой вопрос: свободен ли я…

— Извините, — перебил офицер, — я совсем не думал оставить ваш вопрос без ответа. Вы, конечно, свободны, но вам не свободно выйти отсюда. То есть я хотел сказать, использовав ваше остроумное выражение, — не свободно оставить мои владения. Это зависит, к сожалению, не от меня, закон нарушать нельзя.

Володя понял, что офицер хитрит. Никакой свободы не было. Он, Володя, остался узником.

— Я очень удивлен, — сказал он. — Ваши слова противоречивы.

— Я вам скажу одно слово, несмотря на то, что нарушаю инструкции, — улыбнулся Фудзита, — и вы перестанете удивляться. Это слово — «лаборатория». Далее прошу меня не расспрашивать, хотя, поверьте, мне досадно обращаться к вам с такой просьбой. Но инструкция превыше всего. В том числе и собственного чувства личной симпатии к вам. Тем паче, что нам пора идти.

Володя с трудом понимал быстрый и путаный язык офицера, но последнее предложение его взволновало.

— Идти? Куда идти, господин Фудзита?

— О, не беспокойтесь. Это совсем близко. В этом же помещении и даже на этом же этаже. Господин профессор Аюгава хочет вас видеть. Я говорил нему о вас. Вы появились у нас очень кстати. Господину Аюгава давно требуется помощник. О, это очень легкая работа. Речь идет о техническом помощнике, который был бы достаточно грамотен и знал бы кое-что из химии. Надеюсь, что вы…

— Кое-что знаю.

— Чудесно! Господин профессор скажет вам свое последнее слово, которое, надо думать, так же будет приятно для вас, как и для меня.

В сопровождении офицера Володя вышел в коридор. Часовой находился у двери, обитой черной кожей. Фудзита прошел мимо него. Коридор был очень длинный. Вокруг стояла тишина. Казалось, что в здании никто не обитает.

Ноги мягко ступали по циновкам, которыми был застеленный пол. В конце концов офицер остановился возле низенькой двери, совсем незаметной в глубокой нише.

— Мы пришли, — сказал он. — Квартира профессора Аюгавы.

Шаркнув ногами перед дверью и стукнув каблуками, Фудзита осторожно нажал кнопку.

Дверь распахнул сморщенный старик, небольшой и бодрый, с цепкими руками. Верхняя губа не прикрывала желтых лошадиных зубов, и казалось, что старик все время улыбается.

Открыв им, он быстро и бесшумно побежал назад. Володя заметил, что старик был обут в мягкие сандалии из черного войлока.

Фудзита, не переставая на ходу шаркать и пристукивать каблуками, пошел следом за стариком.

— Профессор Аюгава, — шепнул он Володе.

Старик уже сидел за письменным столом и кивал оттуда голым блестящим черепом. На профессоре было теплое ватное кимоно — дотеро, но он все время ежился, словно ему было холодно.

Володя быстро осмотрел комнату. Она была устелена циновками, в угле стоял письменный стол и несколько бамбуковых кресел. Под их ножки были подбиты широкие дощечки, чтобы не портить циновки. Голубые стены были голыми, их украшала только большая карта Азии.

На столе перед стариком стоял письменный прибор из желтого камня и статуэтка, изображающая трех обезьян — слепую, глухую и немую. В большом беспорядке по всему столу были разбросанные книжки, некоторые раскрыты, другие с закладками из шелковых цветных лент.

Фудзита поклонился и указал на Володю.

— Вот тот молодой человек, о котором я говорил вам, господин профессор.

Аюгава приложил ладонь к уху — он был глуховатым. А так как офицер больше ничего не говорил, то надел очки и пристально и долго смотрел на Володю, изучая его, словно какое-то невиданное существо.

Вероятно, осмотр удовлетворил старика. Он быстро закивал головой и, кутаясь в дотеро, указал Володе на кресло. Юноша сел, а Фудзита, извинившись и шаркнув ногами, вышел.

Аюгава потянулся к раскрытой книге и начал читать, больше не обращая внимания на Володю. Свет лампы, затененной абажуром, падал на нижнюю половину лица профессора, оставляя лоб, глаза и полноса в тени. Но это не мешало юноше хорошо рассмотреть старика.

И чем большее Володя наблюдал за ним, за его чтением, тем настойчивее появлялась мысль, что Аюгава ужасно похож на старуху. Вот он пошевелил верхней голой губой с бороздками мелких морщин, будто отгонял муху. Вот почесал пятерней за ухом. Вот подпер подбородок ладонью…

Каждое движение напоминало Володе старух ойроток или тунгузок, и юноша совсем не удивился, когда профессор отложил наконец книгу в сторону и заговорил совсем бабьим, писклявым голосом.

Неожиданным было лишь то, что Аюгава обратился к Володе на чистом русском языке:

— Петр Хабаров? Так, кажется, юноша, тебя звать? И твой отец погиб на границе?

— Да.

Аюгава шевельнул губами, в его глазах мелькнуло какое-то непонятное выражение. Он погрузился в воспоминания.

— Тридцать четыре года тому, — сказал он, — мне не раз приходилось переходить через японо-русскую границу. Перед тем я три года изучал русский язык. Да изучаю и сейчас. Я готов хоть сейчас снова…

— Перейти границу?

Аюгава пристально посмотрел на Володю.

— Ты знаешь, юноша, что отсюда никого не выпускают?

— Слышал. Но не совсем понимаю, в чем дело.

— Конечно, меня, например, если бы я захотел, выпустят. Но я же известный ученый. О моих исследованиях здесь не должен знать ни единый человек. Об этом очень пристально, будь уверен, заботится генеральный штаб армии. Завтра утром ты будешь помогать мне в лаборатории. А сейчас — спать. Постели мне.

— Я должен вам расстилать постель?

— Быстрее, — пискнул Аюгава, приподымаясь из-за стола. — Иди, я покажу, как это делается.

В соседней комнате под стеной на циновках лежал матрас — футон, набитый хлопком. Укрывался профессор теплым ватным одеялом, а сверху клал свое кимоно дотеро.

— Я родом с юга, — объяснил он. — Мне здесь всегда холодно. Моя кровь не греет меня.

Его бабье голое лицо, казалось Володе, посинело, словно от мороза. Когда он показал, как надо стелиться, его цепкие руки метнулись к окнам и занавесили их толстыми шторами. Потом Аюгава возвратился в свой кабинет к письменному столу и нажал кнопку. Пришел Фудзита.

— Он годится, — сказал Аюгава. — Все равно мне уже надоело просить вас.

— Имею смелость снова и снова довести до вашего сведения мою мысль, что это будет замечательный помощник, ибо я никогда не ошибался в людях.

— Можете идти, — махнул рукой Аюгава.

Фудзита снова повел Володю знакомым коридором. Дежурные вежливо расступились перед комендантом.

Спустившись на первый этаж, Фудзита начал осторожно спускаться по крутой лесенке вниз, в подвал.

— Держитесь за перила, — предупредил он, — так как мне больно даже думать, что вы можете упасть и в лучшем случае повредить нос, в худшем, чего я даже в мыслях, смею заверить, не допускаю, — сломать ногу.

Каморка, куда комендант привел Володю, была тесная и душная. Электрическая лампочка спускалась с потолка. Вверху, почти у земли, выступал квадрат небольшого окна. Здесь, наверное, и днем было полутемно. Под стеной лежали матрас и подушка.

— Это ваша комната, — сказал Фудзита. — Здесь вы будете жить. Собственно — будете спать. Все ваше время будет забирать лаборатория. Но сначала я должен обратиться к вам с большой просьбой по поводу одного пустячка, ради которого я даже не осмелился бы беспокоить вас, если бы этого не требовала инструкция, которая предусматривает много кое-чего, что нам с вами, безусловно, кажется не совсем понятным. Прошу, пожалуйста, дайте подписку.

— Какую подписку?

— О, говорю же, что только инструкция заставляет меня беспокоить вас. Подписку, что даже здесь, в пределах лаборатории, вы никому не скажете ни единого слова о том, что здесь увидите и услышите.

Володя медленно взял у Фудзити авторучку, внимательно прочитал заранее приготовленный текст и поставил под ним подпись: Петр Хабаров.

Когда Фудзита ушел, Володя лег на матрас и попробовал заснуть. Не спаслось. За стеной слышался однообразный гул. Юноша подумал, что это работает динамо-машина.

В каморке стояла духота. Матрас пришлось оттянуть от стены, так как она была горячей.

«Сюда бы посадить господина профессора! — подумал юноша. — Нагрелся бы».

Володя подошел к двери и открыл ее. Прямо перед собой он увидел лесенку, ведущую наверх, слева — еще одну дверь, над которой едва светила электрическая лампочка.

Володя прислушался. Именно за этой дверью возникал тот однообразный гул, который долетал до каморки.

Какой-то миг юноша стоял в нерешительности, а потом дернул дверь на себя. Она отворились, и Володя оказался в большом подвальном помещении среди гудения и шипения пара. Освещенные розовыми вспышками, перед топками могущественных котлов суетились рабочие в кожаных фартуках. Черной широкой полосой бежал ременной шкив воздуходувки. Щелкали дверцы топок: две вагонетки, грохоча колесиками, то и дело подвозили дрова; шипел, свистел, взвывал пар; где-то совсем близко булькала и клекотала вода…

Володя стоял взволнованный. Он не ожидал увидеть такое зрелище. На него никто не обращал внимания. Он подошел к рабочему и спросил, зачем топят котлы. Ведь на улице лето.

— Разве ты не знаешь, — сверкнул рабочий белыми зубами, — что пар нужен для лаборатории?

Больше Володя ни о чем не расспрашивал. Он обошел по периметру все помещение, чуть не попав под колеса вагонетки.

«Пар для засекреченной лаборатории, которую опекает японский генеральный штаб», — подумал Володя.

От этой мысли стало тоскливо и тревожно на сердце. Убегать надо отсюда как можно скорее. Володя хорошо запомнил слова коменданта, что его, Володю, еще будет проверять полиция. Конечно, это должна быть жандармерия — злейшая из всех видов японской полиции.

Убегать? Легко сказать! Перед глазами Володи возник высокий забор, два ряда колючей проволоки, сквозь которую, наверное, пропущен электрический ток, и дежурные.

Захотелось сейчас же в каморку, чтобы лечь и в уединении еще и еще раз хорошо обдумать свое положение.

Володя открыл первую попавшуюся дверь. Сначала он даже не заметил, что заблудился. Он оказался в коридоре с каменным полом.

Что-то глухо зарычало. В двух шагах от Володи стоял огромный рыжий дог, заступая дорогу. Шерсть на спине пса ощетинилась, он оскалил белые клыки.

Юноша испуганно пошел на попятный и в этот миг услышал странное горловое восклицание:

— Гохан! Гохан!

Тут ему вспомнилось нападение собаки в тайге, возле колючей изгороди.

— Гохан! — невольно вырвалось у Володи.

Он увидел косоглазого человека исполинского роста с револьвером на боку. Косоглазый мычал и блеял, помогая себе руками. Он был немой, но умел произносить одно единое слово «Гохан», которое несколько раз повторил, зовя собаку.

Володя положил руку на сердце и поклонился. Японец-великан сделал в ответ то же движение. Гохан отошел и лег, положив морду на лапы и не сводя с Володи настороженных глаз.

— Что вы здесь делаете? — спросил юноша.

Было видно, что японец понял вопрос. Он оглянулся, потом покачал головой, положив палец себе на губы. Можно было подумать, что так он сообщает о своей немоте, но Володя понял правильно: «Мне запрещено отвечать».

Чтобы проверить, Володя спросил:

— Как звать собаку?

— Гохан! Гохан! — с готовностью произнес японец. Вероятно, запрет отвечать не касался имени пса.

Дог, услышав свое имя, вскочил на ноги и снова сердито зарычал.

Володя улыбнулся:

«Немому запрещено разговаривать — чудеса! Это двойной запрет!»

Самураи, наверное, имели основание поставить здесь немого. За его широкой спиной Володя заметил железную дверь с засовом и замком.

— Как вас звать? — спросил он. — Вы сторож? Кого вы охраняете?

Теперь в глазах дежурного ясно можно было прочитать страх. Он сильно замотал головой, замахал руками и вместе с тем начал наступать на Володю, оттесняя к выходу.

Выход был другой, не тот, каким Володя сюда вошел.

Надо было пройти мимо комнаты, уставленной клетками. Сквозь открытую дверь Володя увидел двух рабочих-японцев, которые кормили в клетках животных, и зашел туда.

Невыносимый смрад ударил в нос. В клетках визжали, лаяли, прыгали, ожидая мяса, десятки псов. Преимущественно это были беспородные дворняги, но между ними много было и таких, что очевидно имели в себе благородную кровь овчарок или легавых.

В других клетках бегали белые крысы и морские свинки, но большее всего было кроликов. Белые, серые, черные — они подвижной стаей наполняли огромные клетки.

В небольших отдельных клетках сидели кроли и собаки, изолированные от остальных. На них жалко было смотреть. Были они неподвижные, настороженные, их глаза утратили блеск, помутнели и почти не открывались. Володя заметил, что у некоторых из этих животных даже шерсть стала какого-то зловещего зеленоватого цвета, словно была обрызгана ядовитой жидкостью.

Юноша догадался, что это — виварий. Животные из этой комнаты попадают под ножи ученых-исследователей. И эти содержащиеся отдельно кроли и полуживые псы уже, бесспорно, побывали на столе хирурга.

Но нет, совсем нет. Какого хирурга? Володя даже подосадовал на свою недогадливость. Хирург здесь ни при чем. Животные предназначены в жертву смертоносному газу! На этих существах японские профессора испытывают качество изобретенных в лаборатории новых отравляющих веществ!

И вдруг стало понятно, почему позеленела шерсть некоторых собак, почему они медленно умирают в клетках.

К юноше подошел один из рабочих.

— Ты недавно здесь? — спросил. — Я знаю всех, но тебя вижу впервые.

— Я помощник господина профессора Аюгавы, — ответил Володя.

Рабочий молча отошел к клеткам. Володя видел, как энергично он подхватывал из корзины сырое мясо вилами и бросал псам.

Неожиданно в виварий зашел человек в белом халате. Это был очень бледный японец среднего возраста, слепой на один глаз.

— Кто ты? — спросил он у Володи.

— Помощник господина профессора Аюгавы.

Японец почтительно поклонился юноше и подошел к клетке, в которой неподвижно сидел большой худой пес.

— Номер сто сорок второй до сих пор не околел? — удивленно спросил он, записывая что-то в книжечку.

Взяв вилы у рабочего, он продвинул их сквозь решетку и толкнул пса. Тот упал на бок, но и опять лежал неподвижно, только глаза его мигали и слезоточили.

— Странный случай, заслуживающий внимания, — сказал японец в халате, посматривая единственным глазом на Володю. — Три дня животное в состоянии оцепенения, но живое…

От смрада юноше стало тошно. Он быстро вышел из вивария и скоро оказался на улице.

Освещенный электрическими фонарями, совсем недалеко высился забор. Сверху на нем густо торчали гвозди и вилась колючая проволока.

Юноша подошел ближе. Теперь он окончательно убедился, что перелезть через этот высокий забор без стремянки невозможно. Для побега надо искать другие пути, надо строить другой план.

Неожиданно мелькнула мысль о подкопе. Почему, в самом деле, не попробовать подкопаться под забор?

Аж дух забило от волнения. В самом деле — подкоп! Конечно, это связано с большой опасностью, — но разве побег бывает безопасным? Надо рискнуть.

Останавливало то, что на подкоп нужно много времени. Надо сначала найти более-менее тихое место, где можно было бы копать. Надо, в конце концов, хорошо выучить, где посты часовых.

— Отойди дальше! — вдруг прозвучал за спиной окрик часового. С другой стороны приближался еще один дежурный солдат.

Не оставалось ничего другого, как выполнить приказ.

Юноша отошел к дому и, притворяясь, что любуется звездным небом, начал следить за дежурными. Их было двое. Они ходили вдоль забора, каждый на своем участке.

Володя вздохнул. Получается, что подкоп — это только фантазия. Ведь дежурные даже близко не подпустят никого к забору.

Тем не менее надежда не покидала юношу. Планы бегства, будто специально, возникали один фантастичнее другого. Мыслился огромный аэростат, уцепившись за который можно подняться в воздух. План совсем неплохой, но не хватало именно такой мелочи, как аэростат.

Воображалось, в конце концов, как он, Володя, переодетый в форму коменданта, смело идет к дежурным и приказывает им распахнуть ворота. Или — еще лучше: Володя бросает гранату, она взрывается, и вот уже в заборе зияет огромная дыра.

Только поздно ночью возвратился он в каморку. Уставший, заснул быстро и крепко.

Володю разбудил Фудзита.

— Вас давно ждет господин профессор Аюгава, — сказал он. — Разрешите напомнить, что вы — его помощник. Господин профессор уже в своей лаборатории, куда мы сейчас пойдем.

По дороге комендант неожиданно спросил:

— Как вам нравится наш виварий?

«Откуда он знает, что я там был?»— мелькнуло у Володи.

— Совсем неплохой, — ответил юноша. — Жалко только животных, которые страдают…

— Животных?

Странное выражение появилось на лице коменданта: и холодная жестокость, и саркастическая улыбка, и еще что-то, чего в тот миг никак не мог разгадать Володя.

— Животных? — повторил Фудзита. — Мы не останавливаемся даже перед страданиями людей, если этого требует укрепление могущества Японии и славы нашего императора.

Вслед за комендантом Володя поднялся на второй этаж.

— Вот лаборатория, — сказал Фудзита, останавливаясь перед дверью, обитой черной кожей. — Вы хорошо запомнили дорогу? Надеюсь, что вы извините мне эти вопросы, но я обязан знать, так как с завтрашнего дня вы должны появляться сюда без проводника. Разрешите дать вам пропуск на свободный доступ в лабораторию.

Комендант подал Володе бумажку.

— Прошу, господин Хабаров, возьмите. И еще один небольшой вопрос, что не заберет много времени. Как вам понравился Ли Фун?

— Я не знаю никакого Ли Фуна.

— Пользуюсь случаем, чтобы объяснить вам, что речь идет о дежурном, с которым вы вчера ночью разговаривали. У него китайское имя.

— Откуда вы знаете об этом? — не выдержал Володя.

— Разрешите заметить, что если отвечают вопросом на вопрос, то это, я считаю, очень запутывает дело и никогда не идет, беру на себя смелость уверить вас в этом, на пользу собеседникам.

— Я случайно встретился с этим великаном. Разговаривать с ним не мог, так как он — немой.

— Это прекрасно — быть немым. Это замечательное свойство для дежурного.

Фудзита постучал, и служитель открыл дверь лаборатории.

С этого дня началась Володина «служба». Лаборатория помещалась в большом зале, где под присмотром профессора Аюгавы работали два десятка ассистентов. Великое множество стеклянных трубок, колб и реторт с загнутыми шейками стояло на полках. За стеклом шкафов находились бутыли с короткими выразительными этикетками: «Тайхен абунайдес!»[8] Много аппаратов и приборов для опытов располагалось на длинных белых столах.

Во время работы Володя подавал профессору Аюгаве банки и пробирки, небольшие баллоны с плетением резиновых трубок, растирал в каменных ступках вещества, нужные для опытов.

Больно щемило сердце, но Володя хорошо научился владеть собой, и никто не замечал его состояния.

«Вот только губа… дрожит, проклятая…»

Прошло несколько дней. Каждый вечер Володя заходил к Аюгаве и расстилал его постель, сметал пыль с книжек, занавешивал шторами окна.

Морщинистый, как печеное яблоко, старик-профессор, скукожившись в уголке кресла, закутавшись в дотеро и зябко съежившись, часто начинал с Володей длинные разговоры. От него юноша узнал, что лаборатория имеет восемь залов, что кроме Аюгавы в других помещениях работают еще шесть профессоров-химиков.

— Нам нужны новые газы, которых бы не имело ни одно государство, — говорил старик. — Спасение человечества — это священная миссия императорской Японии. Этого можно достичь, завоевав вселенную и везде установив социализм.

— Социализм? — вырвалось у Володи.

— Социализм, юноша.

— Вы — социалист, господин профессор?

— Социалист, юноша. Я за социализм во всем мире под руководством императора. Да, да, я за то, чтобы наш тенно[9] всегда ездил в машинах, крашенных в красный цвет социализма!

Володя чуть сдерживал себя, чтобы не проговориться каким-то насмешливым словом. Улыбка заиграла на его губах, и Аюгава заметил это.

— Ты не веришь в победу императорского социализма? — спросил он. — Для того чтобы завоевать вселенную, мы должны сначала подчинить Китай. Если мы это сделаем, все другие азиатские страны и страны южных морей будут нас бояться и капитулируют перед нами. Вселенная тогда поймет, — что Восточная Азия — наша. А имея в своем распоряжении все ресурсы Китая, мы начнем завоевывать Индию, Малую Азию, Центральную Азию и даже Европу. Так сказал Танака[10]. И мы выполним этот план, если будем иметь великое множество пушек и бомб, а главное — газов…

Морщинистое бабское лицо старика покраснело от волнения, глаза заблестели под стеклышками очков.

— Газы! — повторил он вдохновенно и пискливо. — Вот что сделает нас властителями вселенной — газы! Мы будем душить наших врагов, как крыс. Мы окутаем газами целые континенты!

Крючковатым пальцем он кивнул Володе, чтобы тот придвинулся ближе и, улыбаясь, захлебываясь, выставив желтые лошадиные зубы, спросил:

— Ты слышал, юноша, о моем А2? Конечно, ты не мог этого слышать. Формула его вот здесь! — Он похлопал себя по черепу. — Вот здесь! Представьте себе, юноша, зеленый мячик…

Володю будто что кольнуло.

— Зеленый мячик?

— Именно, юноша. Эти мячики такие веселые, они так хорошо прыгают, их покупают и дети и взрослые. И вот такой мячик попадает в дом, на завод, шахту. А через двенадцать часов сквозь свою резиновую оболочку начинает испускать смерть! Достаточно час-два подышать воздухом, где находится мяч, и человек спокойно, безболезненно и внезапно умирает от разрыва сердца.

Володя впился глазами старика. Перед ним сидел страшный убийца, преступник, который занес над вселенной отравленную финку. Достаточно сейчас схватить его за костлявую шею, сдавить и…

Юноша едва усмирил бурю, поднявшуюся в сердце.

«Ну, хорошо. Задушу его, сам погибну, а на его место придет другой. Нет, так нельзя. Победит тот, кто более спокойный, выдержанный. Вот так… Да…»

Перед глазами возникли трупы машиниста, механика и его помощника, которые погибли по неизвестной причине в машинном отделении «Сибиряка». В пиджаке механика тогда нашли зеленый мяч…

— Мяч… — прошептал Володя и вспомнил тот ужас, который появился у господина Инаби Куронуми, когда он увидел такой же зеленый мячик, и как по его приказу этот мяч закопали в землю…

Но страшнее всего было воспоминание о горбатом корейце на пристани Владивостока. Сейчас, в эту минуту, его восклицания — «мяч! мяч!» — Володя услышал так ясно, будто горбун был рядом, в этой комнате. Кореец продавал зеленые мячи, и их у него покупали моряки, пассажиры, детвора, рабочие доков…

Володя ощутил, как он бледнеет и дрожит. Он хотел бы сейчас же бежать стремглав, чтобы дать во Владивосток телеграмму о корейце-диверсанте. Но опомнился — это была глупая мысль, никакой телеграммы отсюда на родину не дашь…

Спустя минуту Володя уже так овладел собой, что почти спокойно сказал:

— Это здорово интересная выдумка, господин профессор, с мячами. Но, как же они не вредят тому, кто их продает?

Аюгава переставь улыбаться, покачал головой:

— Не в этом дело, юноша. Мячи покрываются лаком, который до определенного времени задерживает выход газа. Потом лак снимается, и мяч начинает действовать… Но беда в том, что газ проявляет смертельное свойство лишь в помещении и отравляет только в течение одного-двух часов. Лучше было бы, чтобы он действовал значительно дольше. Но сила мяча в том, что он, находясь где-то на заводе, действует на протяжении двух месяцев, хо-хо… Представляешь, юноша? На два месяца цеха выходят из строя, так как рабочие сотнями умирают. Кто догадается найти и выбросить с завода запрятанный где-то небольшой мячик?

Хитро улыбнувшись, Аюгава зашептал Володе почти в ухо:

— Интересно, что А2 не оставляет никаких изменений на внутренних органах. Сердце останавливается, и все…

Железные двери в подвале очень заинтересовали Володю, и он все время помнил и о них, и о Ли Фуне. Юноша давно уже хотел снова повидаться с великаном-дежурным, но сдерживало его то, что кто-то рассказал Фудзити о первой встрече с ним. Очень возможно, что за каждым шагом Володи незаметно следил опытный шпион. Очевидно, комендант не совсем доверял юноше, так внезапно оказавшемся на территории лабораторного городка.

Тем не менее любопытство победило. В сущности говоря, это было не только обыкновенное любопытство. Какое-то тревожное чувство возникало у Володи, когда он вспоминал Ли Фуна и дверь с замком. Появлялась мысль, что Ли Фун и рыжий пес Гохан стерегут узников.

Вечером, когда кончилась работа в лаборатории, Володя пошел к Ли Фуну. Часовой встретил юношу как старого знакомого, весело улыбаясь, но Гохан, как и прежде, зарычал и ощетинил шерсть. Тогда Володя бросил собаке кусок жареного мяса, припрятанного за обедом. Гохан глянул на Ли Фуна и осторожно, будто нехотя, схватив мясо зубами, отошел в угол. Скоро оттуда послышалось его чавканье.

Ли Фун, казалось, искренне обрадовался Володе. Он улыбался, мычал, стараясь жестами выказать свою приязнь. Понятно, что дежурный сам, как узник, вынужден был долгими часы находиться в подвале. Поэтому не удивительно, что рад был увидеть возле себя живого человека.

На этот раз Володя пришел к Ли Фуну не с пустыми руками. В лаборатории было много спирта, и он взял с собой внушительное количество.

— Ли Фун, я принес тебе гостинец!

С этими словами Володя подал часовому спирт. Тот сразу понял, что это за жидкость в бутылке. Оглянувшись, он быстро открыл ее и, запрокинув голову, присосался к горлышку губами.

От Володи не скрылось мелкое, жадное дрожание рук Ли Фуна, не скрылся неестественный блеск его узких глаз. Без сомнения, спирт был страстью великана, и юноша это сразу взял на заметку.

Володя начал посещать Ли Фуна каждый день, а тот вечером заступал на смену и в течение всей ночи не покидал пост. Днем его сменял другой сторож.

Юноша не забывал давать Гохану мяса и убедился, что пес сделался мягче и уже при виде его не щетинил шерсть и не ворчал. Теперь приход Володи он встречал веселым вихлянием хвоста и нетерпеливыми взглядами умных глаз.

Спирту Ли Фуну Володя большее не приносил, чтобы не вызвать ненужных подозрений. Не расспрашивал и о том, что или кого он охраняет. Зато Володя успел хорошо разузнать, что револьвер у Ли Фуна автоматический и всегда заряжен шестью пулями.

Исподволь вызревал в голове план побега. Если все предыдущие планы были скорее плодами фантазии и пылкого сердца, то этот, последний, был итогом трезвых размышлений и упрямой подготовки. Конечно, и этот новый замысел требовал огромного риска, смелости и твердой воли.

В скором времени Володя с тайной радостью убедился, что Гохан настолько привык к нему, что разрешает даже гладить себя. Это был тот самый пес, который в сопровождении японского проводника-охранника в свое время задержал юношу возле лабораторного городка.

Юноша утроил свое внимание к собаке. Приносил ему самые вкусные куски от обеда, чесал за ушами, использовал каждую возможность, чтобы проявить по отношению к псу свою приязнь и ласку. Этого требовал план, который он наметил реализовать.

Однажды, разговаривая с Ли Фуном, стараясь понять его жестикуляцию, Володя услышал протяжный стон за железной дверью. Ли Фун, который в это время сидел на корточках, быстро вскочил. Гохан поднял уши и заворчал. Володя вздрогнул. Это впервые услышал он, что неизвестный узник дал знать о своем существовании.

Люди и пес чутко прислушивались. Так длилось несколько секунд. Стон не повторился. Ли Фун возвратился к Володе. В его зрачках юноша увидел зловещие волчьи огоньки, почти копии тех, что иногда загорались в глазах Гохана.

Часовой замычал и жестами показал Володе: «Надо отсюда уходить». Володя спокойно поклонился и вышел.

Сердце юноши стучало быстро и тревожно. Теперь не было сомнений, что Ли Фун с псом действительно стерегут какого-то неизвестного узника-страдальца, которому, возможно, уже никогда-никогда не суждено видеть синее, ясное небо. Мысли вихрем клубились в голове. Кто он, этот узник? За какую провинность попал в подземный каземат? Не ждет ли и его, Володю, такая же судьба? Что же тогда будет с отцом, который безмерно страдает сейчас в застенках контрразведки?

Надо действовать немедленно и решительно. Надо стрелять, метать гранаты, громить!.. Кирпичика не оставить на месте проклятой лаборатории!

Как больно и тяжело было ощущать в ту минуту свое бессилие! Но Володя преодолел волнение, сдержал себя. Вокруг враги. Он в крепком плену. И его положение значительно лучше, чем у того узника в подвале. Надо быть спокойным и уверенным в своей победе.

С каждым днем все четче вырисовывался план побега. Каждая деталь была продумана до конца. И тогда появилась новая идея. Что если попробовать спасти и того неизвестного узника за железной дверью? Спасая его, юноша приобретет соратника, будет не один. А вдвоем значительно легче выполнить то, над чем сейчас дни и ночи размышлял Володя.

Профессор Аюгава готовился к последним опытам с танец-газом. Он нервничал, ругался, его цепкие обезьяньи руки мельтешили по лаборатории. Звенели банки. Ухали, стучали. Тяжело вздыхал и сопел, как живой, аппарат на столе, то и дело пыхтя белыми клубами пара, подхватываемого вентиляторами.

Когда настал день опыта, Аюгава в знак особой симпатии сказал Володе:

— Ты, юноша, пойдешь со мной и увидишь мой триумф. Я это обещал тебе и слова своего не предам.

Камера для опытов помещалась в подвале возле вивария. В небольшом закутке, выходящем в коридор, собралось с десяток профессоров и ассистентов в белых халатах и колпаках. Они расселись в креслах возле круглых окошек в резиновых рамках и вынули записные книжки с карандашами.

Володя здесь же увидел Фудзиту. Комендант потирал руки и возбужденно повторял:

— Чрезвычайно люблю посмотреть! Чрезвычайно люблю смотреть!

Зазвенел звонок, извещая, что в камеру начал поступать газ. Присутствующие припали к смотровым окнам.

Сквозь стекло Володя увидел небольшую каморку с серыми стенами, которые, кажется, были обиты резиной. В уголке, ярко освещенные электричеством, возились трое псов. Они, наверное, были очень рады, что их вывели из тесных клеток. Они прыгали, играя, хватали, друг друга за уши, за хвосты.

Самый крупный из них и, очевидно, самый старший добродушно отбивал нападки двух собратьев, с которыми успел подружиться в этой каморке, где их свела общая судьба.

Трое псов не замечали, что за каждым их движением напряженно наблюдают два десятка человеческих глаз.

Володя оторвался от окошка и глянул на Аюгаву, сидящего рядом. От волнения профессор вспотел. Через каждые несколько секунд автоматический счетчик сухо щелкал, и выскакивающие цифры показывали, какая в камере концентрация газа.

Первые две-три минуты псы весело кувыркались. Радиорупор транслировал их повизгивания, мягкий топот лап, возбужденное дыхание. Но счетчик щелкал все чаще, газ в камеру поступал все быстрее, и скоро какое-то чуть заметное беспокойство охватило животных. Они уже не повизгивали и, казалось, чутко прислушивались к чему-то неизвестному, что с каждой секундой надвигалось на них все ближе и ближе.

Люди в белых халатах замерли, раздавливая носы о прозрачное стекло. Несколько секунд ни одного звука не долетало из камеры. Только автоматический счетчик сухо, будто на косточках, щелкал и щелкал, считая шаги смерти.

Неожиданно животные ясно почувствовали приближение страшной гостьи. Фыркая от газа, уже наполнившего их легкие, все они, словно сговорившись, стремглав бросились к двери. Но дверь была герметично закупорена.

Из камеры донесся пронзительный скулеж, репродуктор засопел, застонал, завизжал. Прыгая на задних лапах, трое псов старались отыскать хоть щелку в двери, чтобы ухватить глоток чистого воздуха.

С каждой секундой они прыгали все выше и выше, словно это был дикий и фантастический танец. Псы задыхались и хрипели. Аюгава, оторвавшись от окошка, сказал:

— Им кажется, что вверху есть чистый воздух. Это одно из свойств моего нового газа, который медленно парализует прежде всего ноги. Наверно, поэтому создается впечатление, что яд клубится внизу…

Он нажал кнопку. Счетчик переставь щелкать.

Прыжки длились недолго. Почти одновременно животные попадали, как подрезанные.

Фудзита удовлетворенно улыбался, он вволю насытился противным зрелищем. Ассистент, который записывал малейшие подробности опыта, закрыл тетрадь.

Через два дня должен был прибыть представитель штаба. Аюгава заметно волновался. Впереди еще был ряд серьезных опытов.

Как-то вечером профессор развернул газету и воскликнул:

— А слушай, юноша! Речь о твоем земляке!

Володя насторожился. Аюгава вслух прочитал:

— Интересно, — спокойно ответил Володя. — Но мне кажется, что он далеко не уйдет.

— Почему ты так думаешь, юноша?

— Я возлагаю надежду на жандармов.

Володя говорил чистейшую правду. Он в самом деле возлагал твердую надежду на то, что ему посчастливится обмануть японских жандармов.

Несомненно, в газете говорилось о нем. Это его называли преступником и шпионом. Он подумал: «А, все-таки самураи ценят мою голову довольно дешево».

Потом подумалось, что такая сумма — триста иен — для японского рабочего, например для дровосека, может показаться огромной. Вспомнился Окума. Предал бы он, если бы ему предложили столько денег или нет?

«Нет, никогда!» — почти вслух решил Володя.

Тем не менее юноша ошибался, полагая, что японские жандармы слишком доверчивые люди. Возвратившись от Аюгави в свою каморку, он убедился, что здесь был обыск. В сущности говоря, все оставалось на месте, никакого беспорядка. Но некоторые мелочи указывали на то, что Володиной постелью интересовались.

Еще до этого Володю не покидало неприятное и назойливое чувства, что за ним все время наблюдают. Однажды было даже так: оглянувшись, он заметил серую тень, метнувшуюся в полутемном коридоре до ближайшей двери.

Заметка в газете и обыск насторожили Володю.

Любой ценой надо было бежать.

Следующим утром юноша пошел в лабораторию. Тяжелый дух разнообразных веществ и растворов наполнял воздух.

Как всегда, Володя подавал Аюгаве банки, бутылки, полотенце для рук, сушил посуду, подогревал растворы, измерял температуру смесей. Сегодня, как никогда, он чувствовал себя невольником, вынужденным служить ненавистному хозяину.

Вошел Фудзита и наклонился к Аюгаве.

— На который час назначен опыт?

— На восемь вечера, — буркнул профессор. — Будет ли кто-нибудь из начальства?

— Очень возможно, господин профессор! — поклонился Фудзита. — Как прикажете подготовить… ну… лицо, что будет сегодня иметь честь попробовать газу?

Володя почувствовал, что бледнеет.

«Лицо? Что это означает? Человека? Живого человека? Нет, это шутка, это невозможно!..»

Когда Фудзита вышел, получив распоряжения не давать «лицу» воды, Володя с равнодушным видом спросил:

— Итак, сегодня еще один опыт?

Аюгава молчал.

— Разрешите ли вы мне, господин профессор, присутствовать на…

Старик вдруг порывисто повернулся к Володе, цепкими пальцами сорвал с переносицы очки и, потрясая ими в воздухе, крикнул:

— Нет! Не смей об этом просить! Слышишь?

Потом, будто удивившись своей пылкости, уже тихо промолвил:

— Сегодня особые опыты… на которых могут присутствовать только профессора, юноша.

Страшная догадка медленно превращалась в уверенность. Володя спросил:

— Господин Фудзита употребил такое выражение, как «лицо». Это в основном касается человека… Ведь…

Аюгава вдруг снова вспыхнул:

— «Лицо»! Это не твое дело, юноша! «Лицо» может быть тяжким политическим преступником, осужденным на казнь, которому все равно, какой смертью он…

Профессор опомнился. Он сказал слишком много. Он пристально глянул в Володины глаза. Но тот сделал равнодушный вид, который говорил: «Это дело меня действительно не касается и совсем меня не интересует».

Это притворное равнодушие, этот внешний покой стоили больших усилий. Володя чувствовал, как гулко стучит в виски тяжелая кровь, как от нервного потрясения побежали мурашки по спине, как мелко задрожали ноги.

Он оставался в лаборатории еще с полчаса, а потом попросил профессора разрешить ему выйти на несколько минут.

Юноша побежал к Ли Фуну. Надо немедленно, в эту же минуту, узнать, что за «политического преступника» он поставлен охранять!

Володя с удивлением остановился. Железная дверь была распахнута, и Ли Фуна возле нее не было.

Неожиданно Володя услышал звуки глухих ударов. Раздались надрывные вскрики и стон истязаемого.

Володя рванулся с места. Подвал освещала электрическая лампочка. Нет, это не подвал, это была глухая земляная могила. На каменном полу лежала фигура маленького человека, которого кулаками избивал Ли Фун. Здесь же стоял Гохан и ворчал.

— Ли Фун! Ли Фун! — неистово позвал Володя.

Дежурный быстро глянул на него, и юноша увидел лицо с косыми глазами, искаженными злостью. Медленно великан выпрямился. Спустя минуту он улыбнулся и уже без гнева толкнул узника ногой.

— Ли Фун! За что ты его? За что? А если бы тебя так?

Узник встал на ноги. Это был маленький, худой, как щепка, японец. Он увидел Володю, и его глаза заблестели.

— Уруси? Совєто уруси? — неожиданно воскликнул он.

— Хагимура! — невольно вырвалось у Володи.

В тот же миг юноша знаками показал, чтобы Хагимура молчал. Узник, сам того не желая, мог подвести Володю под большие неприятности.

Ли Фун потрясенно смотрел то на Хагимуру, то на юношу. Потом сердито потянулся одной рукой к револьверу, а второй оттолкнул Володю подальше и закрыл дверь. Запер замок и ключ положил себе в карман.

Володя был сам не свой. Так вот кем является таинственный узник! Хагимура! Маленький японский солдат, который замахнулся на офицера штыком!

Военный суд, вероятно, присудил Хагимуру к смертной казни, и его прислали в секретную химическую лабораторию вместо экспериментального кролика. Осужденный даже не знал, какая судьба его ждет.

Володя бросился в лабораторию. Только через час ему посчастливилось вынести оттуда в глубоком кармане штанов бутылку спирта.

Он возвратился к Ли Фуну. Часовой-великан на этот раз очень подозрительно посмотрел на Володю. Но мальчишка быстро сунул ему в руку бутылку. Ли Фун долго взбалтывал ее, почему-то не решаясь пить. У него, наверное, не выходила из головы мысль, что узник и этот юноша, который только что принес ему огневую воду, знают друг друга. Не лучше ли сейчас же позвать Фудзиту?

Но бутылка влекла, притягивала к себе все существо Ли Фуна. Жадные огоньки тлели в его глазах.

В конце концов вожделение победило. В последний раз глянул он на Володю и медленно поднес бутылку к губам. Володя схватил его за рукав и быстро проговорил:

— Не всю! Не всю! Глотни дважды. Оставь мне… Я тоже буду пить… Я буду пить…

Он сделал вид, что хочет забрать бутылку у Ли Фуна.

Часовой выдернул руку, погрозил кулаком и начал пить. Спирт булькал, Ли Фун отрывался от бутылки, хрипел, сплевывал и в конце концов разбил бутылку о стену.

Его глаза налились кровью, губы посинели. Он схватился за кобуру, расстегнул и хотел вынуть револьвер…

Это была критическая минута. Если бы кто-то сюда нагрянул, все бы погибло.

Ли Фун скоро свалился на пол. Володя подождал еще немного и легко вынул револьвер из его кобуры.

Великан лежал, как бревно, что-то бормоча и вздрагивал всем телом. Он уже ничего не понимал.

На одно мгновение Володя засомневался. Убегать немедленно, убегать, не задерживаясь! Но он наклонился над Ли Фуном и достал у него из кармана ключ.

Руки трусились, и ключ не попадал в скважину.

В конце концов дверь отворились. Она заскрипела, и Володе показалось, что по его нервам провели тупой пилой… Хагимура сначала, не понял, в чем дело.

— Надо бежать! — сказал Володя. — Бежать!

Узник метнул вокруг глазами. Увидел на полу Ли Фуна и Гохана, который, повизгивая, стоял над дежурным.

— Не отставай от меня! — приказал Володя.

Он пошел вперед, запрятав револьвер за пазуху. Так он шел, пересиливая неодолимое желание бежать, бежать стремглав!

Беглецы беспрепятственно прошли мимо двери вивария и вышли во двор. Первая половина Володиного плана побега удалась как можно лучше. И хотя впереди было самое трудное, Володя с изумлением констатировал, что стал абсолютно спокойным. Его мысли были ясными и четкими, каждый шаг, каждое движение — точным и твердым.

Неожиданно сзади что-то глухо зарычало. Еще не оглядываясь, Володя знал, что это — Гохан. Пес стоял в двух шагах и скалил зубы на Хагимуру.

— Гохан! — прошептал Володя. — Гохан! Немедленно — назад!

Пес ощетинил шерсть и зарычал громче. Глядя прямо в глаза псу, Володя непрестанно повторял:

— Назад! Слышишь? Назад! Назад!

На миг мелькнула картина: он, Володя, привязанный к дереву… Вокруг тайга… Сквозь ветви лиственниц светит месяц… На расстоянии нескольких шагов рысь… Блестят ее зеленые зрачки…

— Назад! Гохан! Назад! Назад! Назад!

И пес не выдержал. Виновато понурился и повернулся назад.

— Теперь вперед!

Но Володя не досказал этих слов. Хагимура схватил его за руку и молча указал на противоположную сторону двора. Юноша увидел коменданта Фудзиту и с ним трех жандармов. Через минуту они будут здесь. Один из жандармов показался Володе очень знакомым. В тот же миг юноша чуть не вскрикнул:

— Хабаров!

Да, это действительно был Хабаров, провокатор и шпион, документы которого лежали сейчас в Володином кармане. Итак, негодяй не погиб в пропасти. Не было сомнения, что ему посчастливилось напасть на Володин след.

Жандармы очень торопились. Хабаров что-то впопыхах говорил Фудзите, на бегу вытирающему платочком густой пот со лба.

Володя вздрогнул от мысли, что, если бы он хоть немного опоздал, пришлось бы снова лицом к лицу предстать перед японской контрразведкой.

Дернув Хагимуру, юноша едва успел запрятаться за угол дома. Жандармы пробежали мимо. Они спешили со всех сил. Володе даже послышалось, что один из жандармов произнес его настоящую фамилию.

Теперь настала решающая минута. Володя бросился пересекать широкий двор. Хагимура не отставал. С разбега Володя вскочил в дежурные помещения, через какие был ход к воротам. Там двое солдат играли в настольную игру. Третий дежурный, опершись на винтовку, следил за ними, за ловкими движениями их пальцев, качавших по столу белые костяные шарики.

— Ложись!

Этот окрик свалился на дежурных, как молот. На миг, растерянные и ошарашенные, они застыли на местах.

— Ложись! — снова приказал Володя, целясь из револьвера.

Те, что играли, беззвучно соскользнули вниз и распластались на земляном полу. Солдат с винтовкой сделал неуверенное движение — возможно, хотел выстрелить. Но Хагимура, подскочив к нему, выхватил оружие, и тот поднял руки вверх.

Хагимура метнулся к воротам и начал дергать тяжелый засов. Отодвинуть его мешала винтовка, бросив ее на землю, узник обеими руками растворил ворота.

И здесь прозвучал выстрел… Второй, третий. Что-то звякнуло почти у самого Володиного уха, и он увидел, что Хагимура упал, как подкошенный. Из раскрытых дверей дежурной комнаты на них нацеливалось несколько револьверов. Мелькнули лица Фудзити и Хабарова. Шпион выпускал пулю за пулей, после каждого выстрела прячась за дверь. В тот миг, когда его голова выткнулась снова, Володя спустил курок. Цепляясь за дверь, Хабаров упал. Отстреливаясь, Володя выбежал в раскрытые ворота. Еще минута — и он уже был в тайге.

Юноша знал, что сейчас его никто и ничто не спасет, кроме собственных ног. Эти замечательные сильные ноги, упругие и мускулистые — только на них и была надежда.

Володя бежал, как лось, спасающийся от лесного пожара. Вспоминая потом об этом беге, он удивлялся, что не расшибся о стволы встречных пихт…

Давно затихли далекие выстрелы, настали сумерки, а Володя все не останавливался. Спасение было в том, чтобы оказаться как можно дальше от страшной и ненавистной лаборатории. Лишь когда упала ночь и в темноте нельзя было видеть за два шага от себя, Володя сел на груду сухого хвороста. Он был на воле, но не считал, что опасность миновала. Тем не менее усталость победила. Володя тут же, на хворосте, крепко заснул.

Проснулся он от человеческих голосов, которые вскоре затихли, но юноша слышал, как где-то далеко трещали сухие ветки. Так трещать они могут только под ногой человека. Звери ходят в тайге неслышно и осторожно.

Володя снова бросился бежать. Он прилагал большие усилия, чтобы не шуметь. Это ему удавалось. Только иногда под ногой стреляла сухая веточка, но вокруг в тайге стояла торжественная тишина, и ничто не указывало на присутствие врага. Володя подумал, что если и была за ним погоня, то теперь самураи, наверное, уже потеряли след и отстали. Да это просто глупость — ловить беглеца в дикой тайге.

Целый день шел Володя, продираясь сквозь чащу. По дороге насобирал немного ягод. Ягоды были зеленые и невероятно кислые. Володя набил себе оскомину, но съел их все до последней.

Когда солнце склонилось к закату, уставший беглец стал готовить себе постель между кучами валежника. Два огромных сосновых ствола, опрокинутые бурей, тесно прислонившись друг к другу, образовывали барьер, за который Володя набросал хворосту, а сверху зеленых ветвей и листьев папоротника. Постель была готова. Попив воды из небольшого болотца, он улегся.

Вверху, над вершинами деревьев, еще стояла тихая предвечерняя полумгла, но в тайге между стволами сосен уже залегла ночь.

Володя еще не успел заснуть, как вдруг над его головой послышалось знакомое глухое рычание. Он хотел сорваться и… встретился с зелеными огоньками зрачков и длинными белыми клыками скалящегося пса.

Трое японских полицаев с большим рыжим догом дошли до болотца. Пес заволновался и порывисто натянул поводок.

Полицаи видели теперь, что встревожило собаку. Возле болотца ясно отпечатался человеческий след. Он был совсем свежий. Человек здесь пил воду и отсюда ушел в чащу, где начинался валежник. Отпечатки следов терялись в зарослях папоротника.

Полицаи начали совещаться. Они были очень уставшие. Один из них хромал, у другого на щеке засохла кровь — сучок сорвал кожу.

Быстро надвигалась таежная полумгла.

— Мы дальше не можем идти, — сказал один из полицаев. — Мне кажется, мы заблудились. Что же касается преступника…

— Он совсем недалеко, — подхватил второй. — Посмотрите на пса, как он рвется вперед. И эти следы свидетельствуют, что…

— Подождите, я вас примирю, — сказал третий. — Пес действительно рвется, но это его личное дело. Возможно, он, вправду, недалеко чувствует беглеца. Но мы дальше не пойдем и завтра возвратимся назад. А пса я предлагаю сейчас же отвязать. Пускай бежит. Если он найдет преступника, то сумеет задержать его без нашей помощи.

— Но…

— И не беспокойся. Пес залает, если надо будет. И тогда мы поспешим ему на помощь.

Полицай отцепил от ошейника конец поводка, и дог бесшумно помчал в чащу, беря след.

Опасность становится безмерно страшнее, если появляется неожиданно.

«Конец! Меня поймали!» Юноша ждал, что сейчас услышит шаги и голоса людей, которые его схватят. Тем не менее прошло несколько секунд, показавшихся вечностью, а вокруг, как и раньше, была тишина и темнота, и только потихоньку рычал пес.

Юноша быстро пришел в себя, и тогда новая мысль пронизала его мысли:

«Да это же, наверное, Гохан!»

Боясь пошевелиться, Володя тихим и спокойным голосом позвал:

— Гохан! Ты не узнал? Это же я! Гохан!

Рычание прекратилось. Юноша осторожно встал на локоть. Гохан отступил, и в темноте Володе показалось, что пес даже завихлял хвостом.

«Итак, я не ошибся: это, в самом деле, Гохан!»

И, встав на ноги, Володя тихо, но строго приказал:

— Гохан, иди прочь! Иди прочь!

Пес постоял, потом повернулся и ушел, и уже издали под его лапой треснула сухая ветка.

Володя был убежден, что вслед за псом придут полицаи. Нельзя было оставаться здесь ни минуты.

Юноша снова тронулся в путь. Но он знал, что это чрезвычайно трудная вещь — идти через тайгу ночью. И вдобавок вокруг была страшная глушь, и совсем неизвестно, куда следовало идти. Что, если наткнешься прямо на полицейский отряд?

Володя сел на упавший ствол дерева и так просидел до рассвета.

Он едва не плакал от жалости к самому себе. Такой он был маленький среди нетронутой таежной глухомани. Но ни на миг не угасала в его сердце живая искра жгучего желания — все вынести, все преодолеть, возвратиться на родину и спасти отца.

И здесь появлялись такие воспоминания, такие родные и любимые лица, что сердце начинало неистово колотиться в груди, рваться наружу, словно оно было заперто в тесной железной клетке.

Три дня шел Володя сквозь тайгу. Мучил голод. По дороге он ел корешки, растения, ягоды. Потом посчастливилось палкой добыть дятла. Он показался самой вкусной едой в мире.

Иногда случались рябчики, но добыть их было невозможно. Володя сожалел, что, убегая, выбросил револьвер.

В конце третьего дня пути юноша пересек высокие сопки, покрытые густым лесом. И решил, что надо идти напрямик. До сих пор он шел просто на север. Не хотелось уклоняться от направления, обходить сопки. И вдобавок это забрало бы много дополнительного времени.

Всем существом Володя рвался на север. Ибо знал, что каждый шаг приближает его к пятидесятой параллели, за которой начинается советская земля. Он проклинал время, упущенное в японской лаборатории. Теперь бы уже он мог быть в родной стране.

Утром он начал подъем на сопку, а в полдень уже был на ее вершине.

Северной склон сопки, очень отвесный, порезанный оврагами, был оголен лесным пожаром. Печальное, неприятное чувство вызвали химерические груды угля, оставшегося от погибших деревьев. Обгорелые пеньки и стволы тоскливо чернели между буйной зеленью молодого леса, поднимавшегося над этими трупами таежных великанов.

С северной стороны сопки открывался величественный и дикий вид на тайгу, на далекие горы и равнины, на лесную речку, поблескивавшую серебром далеко внизу между деревьями.

Володя стоял, очарованный величественной красотой этой суровой нетронутой природы. Над необъятным океаном темно-зеленой хвои в воздухе носились две черных вороны. Их резкие крики «кррабб! кррабб!» долетали до Володи, как голос непроходимой тайги.

Из-под ноги сорвался камень и покатился вниз. Набирая разгон, он запрыгал, загудел, захватывая по дороге другие камни, и уже лавиной с шумом понесся отвесными склонами горы. Таежное эхо в разных концах повторило гул и грохот, и уже где-то далеко-далеко, на краю земли, замерло: тах, тах, тах…

Володя начал осторожно спускаться. Оказалось, что это намного сложнее и труднее, чем восходить на гору. Мелкие камешки то и дело срывались вниз, деревянные башмаки скользили. Уголь и пепел ссыпались от прикосновенья и запорашивали глаза.

Поскользнувшись, Володя упал. Он успел схватиться за молодую елку, но она сломалась, и он посунулся по крутому склону.

Вокруг еще скатывались мелкие камни, но Володя почувствовал, что оказался на твердой почве. Осторожно раскрыл засыпанные пылью глаза и осмотрелся. Он лежал на небольшой площадке между двумя молодыми соснами.

Тогда он подполз к краю площадки и посмотрел на склон. Далеко внизу, где начиналась долина, паслась кабарга. Кричала сойка, яркие дятлы перелетали со ствола на ствол.

И неожиданно, словно в природе случилась какое-то изменение, испуганно разлетелись дятлы, куда-то спряталась сойка, кабарга, подняв уши, тенью мелькнула в чащу.

Юноша начал искать то, что нарушило таежный покой, и сразу встретился лицом к лицу с острыми черными глазами, пристально следящими за ним из-за груды камней. Убедившись, что его убежище обнаружено, неизвестный появился на склоне сопки. Володя сразу увидел, что это не японец. Неизвестный был смуглявый мужчина с черной красивой бородой. Он очень похож был на обыкновенного русского колхозника. В руках он держал двустволку, возле пояса болтались несколько забитых рябчиков.

С минуту он стоял неподвижно, будто взвешивая, как ему поступить дальше, а потом медленно пошел склоном вверх.

«Это охотник, — подумал Володя. — Кажется, пока что мне не угрожает опасность».

Охотник поднялся на площадку и снова остановился.

— Кто ты? — спросил Володя.

— А ты кто? Уруси?

— Именно так, — кивнул Володя головой.

— Японцы ходили, японцы искали уруси, — тут же сказал, покачав головой, неизвестный.

Заметив, что Володя встревожился, он успокоил:

— Нет японцы. Далеко японцы…

Он махнул рукой в даль. Неожиданно Володя догадался:

— Ты — аинец?

— Айно, айно, — весело залопотал охотник.

Этот человек действительно принадлежал к немногочисленному народу, живущему на юге Сахалина.

На ломанном русском языке аинец рассказывал:

— Белку добыл — японец шкурку забрал. Медведя добыл — японцу дай. Много японов пришел и очень бил. Женщину японец забрал…

Долго рассказывал охотник и с каждой минутой только и слышалось: «японец бил», «японец забрал». В конце концов аинец спросил:

— Твой убегает японцы? Я знаю — твой убегает. Японцы поймает тебя, бух-бух, как рябчик.

Прощаясь, охотник указал Володе направление:

— Туда твой ходи!

Он лег на живот и пополз, показывая, как надо Володе переходить границу.

Потом они разошлись: Володя на север, аинец на юг. Охотник дал юноше часть дичи и коробочку спичек. Теперь Володя не боялся голода.

Граница была близко. Перебредя через реку, юноша пошел краем таежной долины. Скоро он почувствовал за собой быстрые шаги и снова увидел аинца, настигавшего его. Охотник был мокрый от быстрого бега, запыхавшийся.

Он протянул Володе тряпку с большим когтем зверя…

— Медведь, коготь… — сказал аинец. — Прошлой зимой добыл. С собой ношу. Счастье дает.

— Не надо, не надо, — замахал руками Володя.

Охотник замотал головой.

— Не твой, не твой, уруский большевик дай! Если японец бьет айна, японец говорит: «ты — уруси большевик! ты — уруси большевик»! И теперь айно знают, что уруси большевик очень хороший люди!

Володя понял, что не взять сейчас талисман — значит тяжело обидеть охотника. Он спрятал подарок в карман штанов, поблагодарил, и снова двое людей, встретившихся в тайге, разошлись в разные стороны.

Еще три дня пробирался Володя через тайгу, а потом тайга вдруг кончилась, пошли низкорослые елки, низенькие кусты, мягкий мох и кочки. Вдали Володя услышал неясный гул и сразу узнал его: это был морской прибой!

Крайне сбитый с толку он теперь почти побежал, прыгая с кочки на кочку, ему хотелось скорее убедиться, что он ошибся. Но нет, это действительно было море. И вот Володя издали увидел его — сизую полосу прибрежных бурунов, и ясно различил его рев.

Свежий ветер с шумом пролетел навстречу, и на губах юноша ощутил холодные соленые капли. А может, это лишь показалось, может, никаких капель не было, но море, настоящее море гудело вдали и с каждым шагом приближалось.

Володя теперь уже бежал, задыхаясь, ветер наполнял его легкие. Но он все еще не верил своим глазам.

Остановился лишь в нескольких шагах от моря. Высокие волны с ревом разбивались о камень, стена соленых брызг поднималась вверх, рассыпалась, а на их месте уже вырастала новая стена, новые буруны расшибались о камень, пена клубилась и шипела. Иногда волны перекатывались через каменные валуны и заливали низкий берег.

Как же могло случиться, что юноша вместо границы вышел к морю?

Это вышло вполне случайно, это была ошибка. Размышляя над этим, Володя понял, что сам во всем виноват. Он сбился с правильного пути. После встречи с аинцем он был убежден, что до границы рукой подать. Это, в самом деле, было так, но Володя перестал проверять правильность выбранного направления. Он просто шел вперед и вперед, не замечая, что, вместо севера, давно уже идет на восток.

Володя молча стоял на берегу. Перед ним бурлило неприветливое море, а вокруг простиралась пустынная равнина, покрытая вечерней мглой. Ничто на этих суровых уединенных берегах не указывало на присутствие человеческого жилья. Ни огонька, ни звука. Только море ревело, и еще, как казалось Володе, иногда где-то кричала неизвестная птица. Может, то была сова, может, чайка скулила спросонок на приморской скале.

Тоска медленно сжала сердце. На этом берегу можно было по-настоящему понять, что такое одиночество.

Ветер крепчал. Удары бурунов так часто следовали один за другим, что звук их ударов сливался в один протяжный звук.

И вот где-то далеко в море, может, за тысячу мыль, неожиданно выплыл из тьмы огонь. Он был оранжевый и холодный. Прошло несколько минут, пока Володя понял, что это восходит месяц. Огромный медно-красный жернов выкатился из морской бездны. Дрожащая оранжево-золотая дорога осветила неистовые пенистые буруны, но по бокам этой широкой месячной полосы море теперь казалось еще более черным.

Звук человеческого голоса прозвучал бы в этой пустыне, как музыка. Но такой голос мог принадлежать также и врагу, и Володя подумал, что пусть лучше будут тоска и одиночество, чем снова оказаться в плену.

Мелькнула мысль, что берег дает значительно больше шансов на скорое возвращение на родину, чем тайга. Ведь в море может появиться пароход, и этот пароход может быть советским, и он заметит сигналы с берега, подающие одиноким юношей…

С новой силой вспыхнуло страстное желание скорое ступить на родную землю. Но вместе с тем Володя понимал, что все это только мечты, так как здесь, на японском берегу, его скорое может заметить японский пограничник, чем советский пароход, который пройдет далеко в море, и над горизонтом только обозначится дым с его труб.

Выбрав сухое место, изнуренный юноша заснул, ему приснилась Инга.

Милая Инга! Володя держал ее загорелую руку и смотрел девушке в глаза. Она сказала, это так ясно слышал Володя:

— Я все думаю о тебе и жду тебя, хороший мой.

Именно так и сказала. И уже уходя, издали крикнула:

— Мы с тобой будем играть снова, как когда-то. Помнишь?

Ну, конечно же — он все помнит, все до мельчайших подробностей. В особенности один день… Жаркий солнечный день… они вдвоем сидели за пианино и играли в четыре руки «Танец Анитры» и «В пещере гномов» Грига. Они сидели у раскрытого окна, и ароматный ветерок шевелил занавеску. Пальцы Инги — тонкие и длинные музыкальные пальцы — легко и быстро бегали по клавишам, как босые ноги Анитры.

Потом Инга заиграла «Блестящее рондо» Вебера. Володя видел, как дрожали золотые волосинки у ее уха. Он наклонялся все ближе, ближе к ее щеке. Вдруг Инга перестала играть и кинула взгляд на Володю. Ее зрачки, круглые, большие, казалось, застыли. Они молча смотрели друг другу в глаза. И вдруг Инга неожиданно поцеловала его в лоб, порывисто отвернулась и снова ударила по клавишам.

— Ей-хо-о!

Володя вздрогнул и проснулся. К нему приближался осадистый толстый японец. Было уже утро.

— Ей-хо-о!

Совсем недалеко, на берегу, стояли люди. Ладонями они заслонялись от солнца и пристально смотрели на Володю.

А толстый японец был уже в пяти шагах.

— Ей-хо! — снова воскликнул он. — Пора вставать!

Володя не знал, что ему делать. Убегать поздно. Да и надо ли убегать? В трех десятках шагов у берега качалась большая шхуна. Ослепляюще блестело стекло на капитанской рубке.

И вмиг юноша представил себе такую картину. Шхуна зашла далеко в море по рыбу. Мимо проходит советский пароход. Володи ясно видит палубе, матросов, веселые лица пассажиров. «Спасите! — кричит Володя. — Я сын геолога Дорошука!» Капитан приказывает спустить шлюпку. Шлюпка прыгает по волнам, и вот она уже совсем подошла к шхуне. Володя бросается в воду и плывет, его подхватывают руки советских моряков…

Юноша закрыл глаза, но когда снова глянул на мир, увидел перед собой того же толстого японца в трусах и в оранжевой майке с белыми полосами.

— Что делаешь? — спрашивает он и щупает Володины мышцы на груди и на руках.

— Ищу работу, — хрипит Володя. — Я иду с лесоразработок…

Японец еще раз больно щупает его мышцы и делает знак следовать за ним.

От шхуны и от рыбаков в трусах и в майках с иероглифами рыболовецкой фирмы на спинах, разит тяжело и неприятно. «Запах сырой рыбы, — догадывается Володя, — и водорослей, гнилых водорослей».

Толстый японец подвел Володю к стройному худому мужчине с биноклем на груди.

— Он ищет работу, капитан.

Капитан вынул записную книжку и долго что-то записывал. Толстый японец ждал.

— Он ищет работу, — сказал вдруг капитан, пряча книжку в нагрудный карман легкого френча. — Если он пригодный, возьмите его, Торадзо.

Толстый японец повел Володю на корму. Деревянная палуба была скользкой от рыбьей чешуи.

— Меня зовут Торадзо, — сказал японец, — а теперь возьми этот канат и завяжи на этом крюке.

Володя быстро и правильно завязал требуемый узел. Наука рулевого Хотти с «Сибиряка» не прошла даром. Торадзо удовлетворенно кивнул головой, когда Володя умело завязал также и шкотный узел, и канатный «крендель», что у моряков называется «штык с шлагом». Можно было думать, что после этого испытания Торадзо назначит Володю боцманом или по крайней мере матросом. Но толстый японец сказал:

— Будешь чистить рыбу.

Торадзо позвал рыбака и велел нему показать Володе его обязанности.

Юноша развернулся, чтобы уйти. Но в этот миг тяжелый удар по голове свалил его с ног. Володя покатился по палубе, чувствуя, как глаза застилает тьма. Через несколько минут он очнулся и встал на ноги. Дрожали колена, губы пересохли. Торадзо встретил его смехом. Володя понял, что японец по-предательски ударил его сзади.

— Сволочь! — вскричал юноша и бросился на Торадзо. Тот выставил вперед левую ногу, чуть нагнулся и, как тараном, ударил Володю головой в живот. С глухим стоном юноша снова упал на палубу.

Рыбак вылил на Володю чашку воды и помог встать.

— Это для первого знакомства, — показал зубы Торадзо. — Будешь послушным — не будешь битым. Запомни это, молокосос.

Рыбак, желтый, как лимон, отвел Володю в помещение для матросов и рабочих-рыбаков. Это были миниатюрные каморки, похожие на клетки. В каждой каморке жило по два рыбака. Страшный смрад наполнял эти помещения. Сквозь небольшой иллюминатор света в каморку попадало очень мало, здесь всегда стоял полумрак. В этих клетках, в этом невыносимом смраде жили, спали, ели и отдыхали рыбаки, работающие на шхуне.

Как оказалось, это был восточный берег Карафуто на неприветливом Охотском море. Шхуна называлась «Никка-мару». На ее борту находилось трое матросов и двадцать рыбаков. Далеко в море «Никка-мару» глушила мотор, и тогда в воду ложились тысячи метров сети. Шхуна медленно маневрировала, и сеть метр за метром исчезала в морской пучине.

Утром доставали добычу. Тогда на палубе шевелилась плоская глубоководная камбала, горбуша — масу, кета — сяке. Иногда попадали на косяки селедок. Тогда наблюдатель на носу шхуны кричал:

— Нисин! Нисин!

Звонил колокол, привязанный к столбу на палубе, и все матросы и рыбаки, как один, выскакивали на этот сигнал со своих клеток-нор. Селедкам преграждали путь, окружали весь косяк, и сети трещали от многих тонн серебристой рыбы.

Вынутую из моря горбушу или кету разрезали вдоль живота и убирали внутренности. Они шли на удобрение, на туковые заводы, поэтому их собирали отдельно в большие чаны.

Разрезал рыбу и Володя. Эта скучная работа удручала своим тупым однообразием. Если были большие уловы, работать приходилось по шестнадцать часов в сутки. Рабочие работали, как автоматы. Раз за разом билась в их руках огромная рыба, потом сверкало острое лезвие ножа, слышался звук вспоротого живота, рыба летела в корзину, а ее внутренности — в чан. И так методично, минута за минутой.

Иногда эту работу перерывал удар и стон. Это незаметно подходил Торадзо и кулаком валил на палубу кого-нибудь из рабочих, который, по его мнению, работал медленнее остальных.

Володя сначала очень удивлялся, что у него не спросило, кто он и откуда. Но потом он понял, что на шхуну «Никка-мару» шли только те, кого нищета довела до отчаяния. Первый год рабочему на «Никка-мару» не платили ни единой иены и требовали подписать контракт на два года беспрерывной работы тут.

Рыбаки на «Никка-мару» были людьми, которые всю жизнь терпели голод и беспросветную нужду и за свою каторжную работу получали горсть третьесортного риса. Эти люди, казалось, уже ничего хорошего не ждали от судьбы, но в их глазах Володя часто замечал зеленые огоньки злой ненависти, если разговор заходил о капитане и Торадзо или о даннасана — хозяине рыболовецкой фирмы, которая владела десятками и сотнями рыболовных шхун и кавасаки.

Капитана мало интересовало, кто работает на его шхуне, ему надо было иметь дешевые, почти дармовые руки. Он с готовностью принимал даже чахоточных и вообще больных, которых нигде не брали на работу и которые от отчаяния выполняли первую попавшуюся работу за миску горячего риса.

На шхуне работали японцы, корейцы и двое русских. Русские — бывшие колчаковские офицеры — дошли до последней стадии человеческого падения. Это были алкоголики, готовые продать отца и мать за рюмку спирта. Случалось, что они напивались и не работали. Их жестоко бил Торадзо, но со шхуны их не прогонял — это были дармовые рабочие.

Поэтому никто не интересовался тем, кто такой Володя. Разве мало есть их — потомков русской белогвардейщины, которые нашли приют на многочисленных островах японской империи!

Володя делил каморку на «Никка-Мару» с молодым японцем, по имени Катакура. Он носил фамилию японского короля шелка-сырца, но был рыбаком, и все его имущество состояло из корзины, в которой лежали гетта и пропитанные рыбьей кровью трусы. Катакура учил Володю, как надо быстро и ловко вычищать рыбье нутро, и в скором времени они подружились.

Ночами Катакура очень кашлял. Володя видел в темноте, как вздрагивало от кашля все его худое, изможденное тело. И становилось понятно, почему Катакура пошел на «Никка-мару». Больной туберкулезом, он нигде не мог получить работу. Кому нужны были его тонкие, похожие на веревки руки, все его чахлое тело? Ведь не находили себе работы даже те, кто имел сильные мышцы и крепкую спину.

Как-то ночью Володя проснулся от сладковатого густого дыма, забивающего горло. Рядом он услышал непонятные звуки. Было похожее на то, что в темноте каморки урчит большой кот.

Володя быстро засветил свечку, и ее мигающий огонек выхватил из тьмы вытянутую фигуру Катакури. Парень лежал на дырявом матрасе и курил трубку, его глаза были широко открыты, большие круглые зрачки застыли, как стеклянные. Блики свечки отразились в них, и глаза вдруг заблестели холодным антрацитовым блеском. Катакура, захлебываясь, что-то быстро заговорил, потом глубоко, со стоном затянулся дымом из трубки.

— Катакура! Катакура! — позвал Володя, тормоша его за плечо.

Парень мигнул веками, из раскрытых губ выпала трубка и упала на пол. Володя поднял ее и погасил. Он уже догадался, какое зелье курил Катакура.

Парень был одурманен. В полузабытьи он тихо грезил. Володя брызнул на его лицо водой. Незаметно развеивался хмелящий дым. Катакура приходил в сознание. Неожиданно удушливый кашель перехватил ему дыхание. Он кашлял долго, содрогаясь всем телом и посинев, как мертвец. Володя встревожился.

— Что с тобой, друг? Выпей воды, выпей. Я сейчас позову врача…

Приступ кашля миновал. Катакура улыбнулся:

— Теперь мне… легче. Ты говорил «врача»? Ты… шутил? Что здесь… врач? Может, ты имел в виду Торадзо? Но он же лечит только кулаками…

Володя с задором начал доказывать, как вредно для здоровья курить опиум.

— Дай мне честный слово, что ты большее никогда-никогда не будешь употреблять этот яд! — требовал он от Катакури.

Парень снова улыбнулся легко, только уголками уст и пожал плечами — он удивлялся наивности своего товарища.

— Опиум? — переспросил он. — Конечно, даю слово. Никогда не буду употреблять, так как никогда большее не получу. Он дорогой, опиум. Неужели ты думаешь, что я имею его полные карманы?

— Твое здоровье…

— Здоровье? У меня в груди сидит смерть. Я курил опиум, и мне было сладко. Я грезил и забыл обо всем. Я видел отца, и мать, и сестру Сузуки…

В свободное от работы время Володя часами простаивал на носу шхуны, напряженно всматриваясь в горизонт. Но море было чистым — ни дымка, ни парохода, только маячили шхуны рыбаков и иногда проплывала большая лодка, защищенная от солнца рыжими циновками на высоких жердях.

Володя надеялся, что шхуна обязательно встретит советский пароход, и тогда — воля!

Иногда возникал страх, что жандармы не оставили поиски и настанет день, когда они появятся на «Никка-мару». В такие минуты Володя пылко желал, чтобы советский пароход встретился раньше, чем нога жандарма ступит на палубу шхуны.

Часто «Никка-мару» заплывала далеко в открытое море.

Время стояло ясное, погожее, и шхуна возвращалась в бухту с полным трюмом рыбы. На пристани их уже ждали приемщики, громыхали моторы грузовиков, гудели сирены.

…Сутки шхуна стояла в бухте, но матросам и рыбакам отдыха не было. Они ремонтировали снасти, скребли и мыли палубу, трапы, перечищали мотор. В трюм спустили несколько бочек пресной воды и бочонок саке. Утром, перед выходом шхуны в море, работу мотора приходил проверять опытный механик, вызванный капитаном. По всему было видно, что «Нкка-мару» готовится к продолжительному путешествию.

Двое суток «Никка-мару» шла полным ходом, иногда бросая якорь, только чтобы спустить сетку. Но рыба почти не ловилась. Никогда раньше шхуна не отходила так далеко от берега. Целый день она маневрировала в открытом море, не выходя за границы участка, площадью не большее одного ри[11], а ночью снова пошла вперед.

Поведение шхуны казалось Володе очень подозрительным. Капитан часами простаивал в застекленной рубке с морским биноклем у глаз. Часто он звал к себе Торадзо и долго о чем-то с ним совещался. Капитан был высоким, худым и стройным, он напоминал Володе скорее штабного офицера, чем капитана грязной рыболовецкой шхуны.

Утром следующего дня, выйдя на палубу, Володя увидел капитана. Вдали, приблизительно на расстоянии в полтора ри, розовел берег. «Никка-мару» тихо продвигалась вперед, и капитан то и дело щелкал небольшим черным аппаратом, фотографируя берег.

Володя догадался, что аппарат имеет телеобъектив — устройство, позволяющее фотографировать очень удаленные объекты.

Полоса берега с ее многочисленными бухточками и пригорками все четче выступала из тумана, который быстро развеивался. Солнце поднимался выше, берег уже не розовел, а синел, леса придвигались к самому морю, можно было разглядеть на прибрежной полосе домики и большие здания с высокими трубами, из которых валили столбы черного дыма.

Не замечая юноши, капитан продолжал фотографировать. Неожиданно Володя догадался, что перед ним советский берег! А капитан, капитан специально направил сюда шхуну, чтобы заснять берег на пленку. Капитан шхуны — шпион!

Первым порывом Володи было прыгнуть на него и выбить из рук аппарат. Но здесь с самым капитаном произошли разительные перемены. Он стремглав бросился в рубку.

И закричал слова команды. Возле него, словно из воды вынырнул, появился Торадзо. Капитан с тревогой указал на горизонт. Торадзо метнулся к трапу и исчез в шхуне.

Глянул на горизонт и Володя. Он увидел дымок, который, вероятно, и был причиной тревоги.

«Никка-мару» теперь круто развернулась и ускорила ход. Нет, это не был ход, это был бег, неистовый бег. Володя не мог даже думать о том, что шхуна, обычная рыболовная шхуна, может развивать такую скорость, ее корпус почти весь выскочил из воды, моторы ревели, она ласточкой летела вперед, напряженно вздрагивая, как в трясучке. Седые усы бурунов вдруг выросли по бокам ее носа, и брызги соленой воды дождем падали на палубу.

Володя теперь знал, что это не обычная рыболовная шхуна. Капитан ее, бесспорно, был шпионом, и, кроме того, шхуна, само собой, никогда не отказывалась от возможности при случае зайти в советские территориальные воды.

Володя видел, что дымок на горизонте увеличивался, и в скором времени там можно было разглядеть черную точку. Хоть как быстро ни шла шхуна, но пароход был более быстроходным. И это, вероятно, был советский пограничный корабль!

Юноша задыхался от волнения: освобождение было так близко, так возможно!

Ухватившись за перила, он напряженно следил за точкой на горизонте. Шхуна удирала, но расстояние между нею и пароходом сокращалось. Не прошло и часа, как уже можно было ясно увидеть, что за «Никка-мару» в самом деле гонится пароход. Напрягая зрение, можно было разглядеть его очертания. Володе казалось, что он даже видит на мачте советский флаг.

За стеклом рубки стоял чуть побледневший японский капитан. С притворным спокойствием он вертел в руки портсигар из слоновьей кости, бросая иногда короткие приказы в переговорную трубку.

— Пет! Пет![12] — услышал Володя и быстро осмотрелся.

Он увидел Катакуру. Мальчуган весь дрожал.

— Катакуро, что с тобой? — с тревогой спросил Володя.

Молодой рыбак глазами показал на далекий пароход.

— Видишь? Торадзо говорит, что это — советский военный моряк. Если нас поймают, мы погибли. Нас засунут в мешки и бросят в море…

Володя не мог сдержать улыбку.

— Какую чушь ты несешь!

— Это говорит Торадзо.

— Не бойся. Таким, как ты, ничего не угрожает. Зато капитану и Торадзо… достанется…

Огоньки засветились в круглых зрачках Катакури.

— Капитану?.. Торадзо?..

Теперь улыбнулся Катакура. В его улыбке была и надежда на то, что эти слова сбудутся, но и недоверие.

Вдруг он дернул Володю за рукав. На лице его отразилась тревога.

— Их не поймают! — зашептал он. — Торадзо сказал, что «Никка-мару» еще может убежать в японские воды. Там уже советский военный моряк не достанет.

Володя посмотрел вперед. Вдали чернели японские шхуны и катера. Крабоконсервный плавучий завод выбрасывал из труб густые клубы черного тяжелого дыма.

«Убежит, — тоскливо подумал Володя, — в самом деле, убежит. Всего два три километра к тем шхунам. Там уже японская прибрежная полоса…»

Глянул на советский пароход. Он был еще очень далеко. И сама мысль о том, что «Никка-мару» может убежать, показалась юноше невозможной, бессмысленной. Надо немедленно что-то придумать, надо немедленно остановить шхуну!

Володя бросился вниз, в машинное отделение, где работали моторы. Надо, чтобы мотор остановился, хоть на две-три минуты… Этого будет достаточно…

Работали два мотора — основной и вспомогательный. Володя увидел двух мотористов и возле них третьего — с толстой шеей, низенького. Это был Торадзо. Он повернулся и увидел Володю.

— Ты чего здесь? — закричал он. — Вон отсюда!

Было все понятно. Капитан очень боялся за моторы и не совсем доверял мотористам. Поэтому-то здесь неотступно находился Торадзо. Он присматривал и за моторами, и за мотористами.

Было бы абсурдно действовать при таких обстоятельствах силой. Володя снова бросился на палубу. Если он бессилен задержать шхуну, он…

Юноша шагнул к перилам. Броситься в море — секунда. Его заметят на волнах матросы с советского парохода.

Кто-то крепко схватил Володю за плечи.

— Куда ты?

Володя дернулся, но его держали чьи-то руки.

— Катакура! — крикнул в отчаянии юноша. — Катакура, пусти!

— Не пущу! Ты хочешь прыгнуть за борт! — задыхаясь хрипов японец, напрягая все силы, чтобы удержать Володю.

Неожиданно «Никка-мару» сбавила ход и крабоконсервный завод оказался совсем близко, почти рядом. Дым из его труб низко слался над палубой «Никка-мару».

— Проклятие! — вырвалось у Володи сквозь крепко сжатые зубы. — Убежали!

Как лунатик, спустился он в свою каморку. Нервы не выдержали. Юноша с головой накрылся дерюгой и беззвучно зарыдал. Было невыносимо больно: избавление не пришло! Казалось, что на этот раз все шло к тому, что Володя, в конце концов, окажется на палубе советского парохода. И снова горькое разочарование, снова неудача!

Снова потянулись серые, однообразные дни на шхуне. Поздно вечером, когда заканчивалась работа, рыбаки наскоро глотали рис и мрачно, без разговоров расходились по своим каморкам.

У каждого в такое время была только одна-единственная мечта — упасть и заснуть. И вместе со всеми шел в свою каморку Володя. От тяжелой работы ныли кости, голова была, как чугунная болванка, веки смежались, дрожали руки и ноги.

С того дня, когда за «Никка-мару» гнался советский сторожевой корабль, Володя заметил, что Торадзо начал пристально присматриваться к нему. Очень возможно, что помощник капитана не забыл той минуты, когда Володя вбежал в машинное отделение с намерением… да, это намерение пронырливый, хитрый и умный Торадзо вполне мог прочитать в Володиных глазах.

Во всяком случае было ясно, что японец что-то заподозрил. Володя это ощущал и старался настойчивой работой развеять это подозрение. Надо было оставаться на шхуне. Если раз не посчастливилось, то второй раз посчастливится непременно. На море было больше шансов встретиться с советскими моряками, чем блуждая по дикой тайге.

А Катакуре с каждым днем становилось хуже. Кашель раздирал его легкие. Парня била лихорадка, туберкулез быстро забирал последние его силы. Но Катакура еще держался. «Никка-мару» шла ставить сети на кету. День был холодный, тучи низко неслись над морем, с севера дул сырой ветер. Катакура озяб, нему стало совсем плохо. Володя видел, как он дрожал, и советовал ему пойти заснуть. Но тот боялся Торадзо.

С уловом не посчастливилось, сеть была почти пустая. Торадзо свирепствовал, как никогда.

На следующий день выглянуло солнце, припекло, затих ветер. Катакура присел на блок канатов погреться. Он жмурил глаза от солнечных лучей и тихо улыбался.

На палубе шхуны было пятеро: рулевой, Катакура и Володя, а в рубке — капитан и Торадзо. Рабочие спали по своим каморкам, измотанные ночной работой.

Катакура не мог спать, его донимал кашель, он вышел на палубу. Пошел с ним и Володя, как предчувствуя, что с парнем может случиться беда.

Из рубки вышел Торадзо. Переваливаясь с боку на бок, он подошел к Катакуре и крикнул:

— Вон спать!

— Я хочу погреться на солнце, — сказал парень.

Лицо Торадзо налилось кровью.

— Вон спать! — заревел он. — Сейчас гуляешь, а на работе будешь клевать носом!

— Не уйду отсюда! — упрямо повторил Катакура.

Мелькнул сильный кулак Торадзо, и Катакура молча упал на палубу.

Володя согнулся, чтобы броситься на мучителя… Хотел что-то крикнуть, но из горла вырвался только хрип. Но в ту же секунду в руках Торадзо сверкнул нож.

— Ты тоже не хочешь спать? — спросил он, играя острым лезвием.

Володя видел, как сверкнули зловещие искры в зрачках японца. Торадзо не задумываясь всадил бы его юноше у грудь.

Катакура зашевелился и прошептал:

— Во-ды!

Володя молча развернулся и по качающемуся трапу пошел вниз. Его душила ненависть и злость, он крепко кусал нижнюю губу, но и на этот раз должен был отступить. Нашел кружку, набрал воды и понес Катакуре.

Вышел на палубу и остолбенело осмотрелся. Рулевой на носу шхуны крутил штурвальное колесо, Торадзо с капитаном шушукались в рубке. Но Катакуры не было. Всего пять минут тому назад он лежал вот здесь.

— Катакура! — потихоньку позвал Володя.

Никто ему не ответил. «Никка-мару» быстро резала волны, вокруг простиралось море. Далеко, как в тумане, чуть маячил берег. Солнечные блики играли на водном безграничном пространстве. Низко над морем пролетела к берегу большая птица.

— Катакура! — уже громче позвал Володя, чувствуя, как сжалось у него сердце от предчувствия чего-то страшного, что случилось вот здесь, на палубе.

— Катакура!

Разливая воду из кружки, юноша побежал к рубке.

— Где Катакура? — задыхаясь, крикнул он к Торадзо.

Японец медленно повернулся к Володе всем туловищем.

— Во-первых, как ты обращаешься ко мне, да еще в присутствия капитана шхуны? — прогудел он. — Не забывай, что я — помощник капитана. Во-вторых, я не нянька твоему Катакуре. А в-третьих, вон отсюда к чертям!

Володя снова бросился вниз. Может, Катакура уже сидит в кубрике?

Юноша обошел все каморки, где спали рыбаки. Катакуры нигде не было. А на следующий день рулевой, пугливо озираясь, шепотом рассказал нему, что случилось на палубе.

Когда Володя пошел вниз по воду, Катакура вдруг оперся на локоть и пригрозил Торадзо:

— Подожди, мучитель, подожди! Тебя не помилуют советские моряки!

Это были его последние слова. Катакура упал навзничь, голова его глухо стукнулась о палубу, из уголка рта пополз ручеек крови. Торадзо схватил парня под руки и выбросил, еще живого, за борт. Капитан, который был свидетелем этой сцены, одобрительно кивнул головой. Тогда Торадзо подошел к рулевому и сказал:

— Если кому-нибудь скажешь хоть слово, пойдешь следом! — И показал рукой на море.

Двое суток Володя оставался в каморке без собрата. А потом к нему вместо Катакуры поселили нового рыбака, корейца, бывшего грузчика-кули, который в свои сорок лет имел вид настоящего деда. У него были страшные язвы на ноге, и они ему не давало спать. Старик, бывало, ночь напролет сидел, согнувшись, обхватив руками колени, покачивался и тихо стонал.

Прошло несколько дней после события с Катакуро. Рыбакам, конечно, сказали, что этот тяжело больной парень, наверное, упал в море и этого никто не заметил. Хотя не все этому верили, но правды не доискивались. Прибитые нуждой, трудной беспросветной работой, затерроризированные издевательствами и кулаками Торадзо, они молчали, хотя молчание это было зловещим, похожим на искру, тлеющую под серым пеплом.

Все дни был очень плохой улов. Сети вытягивали почти пустые. Однообразно звенели стеклянные поплавки. Володя метр за метром перебирал мокрое плетение морского невода и напряженно вглядывался в волны. Казалось, что сеть слишком тяжелая, что в ней запуталось что-то черное и большое… вот-вот из бездны появятся голова, руки…

— Катакура, — вдруг громко вскрикивал Володя. — Это — Катакура!

Но сеть оставалась пустой. Чуть шевелятся отяжелевшие руки, и голова тяжелая, как черный якорь.

Утром над морем опустился густой туман. Он качался и со всех сторон обступал шхуну. В этом тумане «Никка-мару», рискуя столкнуться с встречным судном, несколько часов шла вслепую. На самом деле это только так казалось. Капитан хорошо знал, куда он ее ведет.

Команде и рыбакам было строго приказано не разговаривать, соблюдать полную тишину и даже не курить. «Никка-мару» остановилась. Сотни метров новой крепкой сети пошли на глубину моря. За работой следил Торадзо. Наверное, из-за тумана и измороси он надел плащ — круглую пелерину с вырезом для головы, и был похожий на осадистый гриб. Но и он все приказы отдавал шепотом или жестами.

У Володи от нервного возбуждения дрожали руки. Он старался скрывать свое состояние от рыбаков, но они заметили его волнение, хотя и не поняли, в чем причина.

— Тебя трясет, — сказал старик-кореец с замотанными тряпьем ногами.

— Лихорадка, — ответил Володя, прикусив нижнюю губу.

Все рыбака знали, что шхуна находится в запрещенной советской зоне. Густой туман скрывал шхуну от сторожевых катеров советских пограничников. Этим и пользовался японский капитан, чтобы повести «Никка-мару» на запрещенный вылов рыбы.

Володя оглядывался на все стороны, напряженно вглядываясь в туман. Появись в эту минуту сторожевое судно, и конец всем его мыканьям! Он снова окажется среди своих родных советских людей, его нога ступит на землю родины, которую он покинул, казалось, много-много лет тому назад. Тем временем прошло всего полтора месяца со дня гибели «Сибиряка».

— Чего оглядываешься? — спросил старик-кореец. — Не бойся. Катер далеко. Капитан знает. Туман густой-густой, рыбу поймаем тихо-тихо…

Первая сеть дала большой улов. Кета и горбуша, всплескивая хвостами, серебристым потоком потекли в трюм.

Закинули другую сеть. Рыбакам дали горячего риса и по чашке саке. Большая волна качала «Никка-мару». Совсем недалеко остановилась и вторая шхуна, которая тоже, как настоящий вор, пришла сюда, в советские воды, под прикрытием густого тумана. Шхуна была огромная, почти вдвое больше «Никка-мару». Володя слышал, как Торадзо сказал капитану:

— Это «Нинтака». Чтоб ее нечистый потопил, она нам распугает всю рыбу!

Рис в мисочках исходил аппетитным паром. Но Володя не мог есть, его напряженное состояние почти превратилось в уверенность, что вот-вот налетит советский сторожевой корабль, и тогда крышка этим японским воришкам!

Но вокруг все было тихо. Казалось, что здесь не воровские шхуны, а мирные рыбаки спокойно ловят плоскую камбалу.

Когда же все случилось так, как Володя себе представлял, он оцепенел. Светло-серый острый нос сторожевого катера вдруг вынырнул из тумана. Он то падал, то снова поднимался на высокой волне. Рыбаки с «Нинтаки» заметили его только тогда, когда катер резко развернулся носом к борту шхуны и на ее палубу смело спрыгнул моряк с наганом в руке. Может, это был матрос, может — боцман. Володя видел, как развевались на ветру ленты его бескозырки…

Советский военный катер с зеленым вымпелом заметили и на «Никка-мару». В ту минуту, когда на палубе «Нинтаки» команда подняла руки и из рубки навстречу советским морякам вышел, льстиво согнувшись и потирая руки, японский капитан, Торадзо, не растерявшись, приказал перерезать канаты. Сеть пошла на дно. Вслед за нею за борт полетели переметы и другие орудия рыболовства. Но Володя знал, что это не спасет шхуну.

В трюме «Никка-мару» лежало много свежей рыбы, и это было наилучшее доказательство преступления, совершенного в советских водах.

Тем временем за первым пограничником на палубу «Нинтаки» спрыгнуло еще несколько вооруженных моряков. Рыбаки и команда застыли на месте с поднятыми руками.

Капитан «Нинтаки» кланялся, потирал руки, но на него сейчас не обращали внимания. Володя видел, как с катера сбросили на палубу шхуны канат. Его конец на лету поймал советский моряк и закрепил. Теперь «Нинтака» была взята на буксир.

Неожиданно Володя ощутил, как «Никка-мару» дернулась, задрожала и тронулась с места. Пока советские пограничники арестовывали команду «Нинтаки», капитан «Никка-мару» опомнился и решил бежать, спрятавшись за густой туман.

Еще несколько минут, и шхуна успеет скрыться. Володя сорвался с места. Что делать? Какой знак дать? Позвать? Нет, не услышат сейчас, так как на катере звучат команды и подняли гвалт арестованные японцы. А «Никка-мару» уже сделала разворот, и за ее кормой запенилась вода…

Блуждающий взгляд Володи упал на колокол возле капитанской рубки. Он подскочил к нему и сорвал колпачок с металлического языка. Дернул за веревку…

Колокол зазвонил пронзительно, так что в ушах зазвенело. Володя успел заметить, как дула двух пулеметов с катера нацелились на «Никка-мару», прямо на рубку, где за стеклом стоял, шевеля губами, капитан. Бежать было некуда, «Никка-мару» остановилась. И именно в этот момент кто-то со страшной силой ударил Володю по голове. На секунду все закрутилось перед его глазами, запрыгало, совсем близко мелькнули гребни бурунов, и юноша упал в море.

Волна подхватила его и, прежде чем он пришел в себя, отнесла от шхуны. Володя знал, что прошло не более двух-трех минут и советский катер где-то здесь, совсем недалеко. Надо только напрячь силы и поплыть. Но куда? В какую сторону?

Вокруг было густое молоко тумана, скрывающее и катер, и японские шхуны.

Володя прислушивался, и ему показалось, что он слышит далекие человеческие голоса, стук мотора. Невыносимо болела голова. «Наверное, Торадзо ударил, — мелькнула мысль, — конечно, он!» Юноша стиснул зубы и поплыл в ту сторону, откуда слышались голоса.

Он плыл долго, но вокруг, как и раньше, поднимались седые пряди густого тумана.

С каждой минутой становилось все тяжелее бороться с бурунами. Володя чувствовал, что долго не выдержит, его силы быстро таяли.

«А все-таки „Никка-мару“ не убежала! — подумал он. — Какая же голова тяжелая… Нет, она совсем легкая, она легкая, как стеклянный шар, и звенит, звенит… И кружится, кружится, круж…»

Мысль прервалась. Стало совсем легко и спокойно. Потом все исчезло.

«Где я? — подумал Володя. — Что это за доски? Канаты? „Никка-мару“?»

Припомнил со всеми подробностями, что с ним случилось. Встал на локте и изумленно рассматривал незнакомую обстановку. Нет, это не «Никка-мару». Это обыкновенная большая лодка. Слегка кружилась голова. Звякнула цепь — лодка качается у берега. На берегу спит рыбак-японец. А вдали — полоса тайги.

«Я поплыл в противоположную от катера сторону, — подумал Володя, — и меня, полуживого, заметили японские рыбаки с лодки».

Володя встал. Вокруг — никого. Только рыбак спит возле кучи кеты, накрытой брезентом. Далеко в море медленно сунулся рефрижератор. «Японский», подумал юноша.

Поднимался зюйдовый шквалистый ветер, тумана уже не было, море вставало на дыбы, угрожая маленьким судам. Солнце светило ярко, но было холодно, ветер свистел, волны бросались на лодку, и якорная цепь то и дело грустно бряцала.

«Надо бежать отсюда, — подумал Володя, — и чем скорое, тем лучшее».

Во всяком случае, он не хотел бы встретиться с Торадзо или с капитаном «Никка-мару», которые могли вернуться, уплатив, конечно, большой штраф за промысел в советских водах.

Володя вылез из лодки и ступил на берег. Вытянул из-под брезента рыбину и, тихо обходя спящего рыбака, пошел туда, где вдали маячила тайга.

Через час он уже пробирался сквозь таежный валежник. Ему казалось, что тайга встретила его, как давнего друга, глухим шумом вечнозеленых хвойных верхушек, и этот шум звучал, как приветствие.

Под вечер буря стихла и в тайге залегла глубокая тишина. Володя надрал коры с сухой березы, нашел немного высохшего мха и два кремня и после больших усилий в укромном месте разжег-таки костер. Запек рыбу и вкусно поел.

Переночевав под высокой елью, он снова отправился в путь. Теперь он шел прямо на север, к пятидесятой параллели, внимательно выверяя направление. Два дня питался печеной рыбой, а на третий натолкнулся на голубику и вдоволь наелся черных ягод с зеленоватой мякотью. Часто случалась и брусника. Ее сочные ягоды утоляли жажду.

Володя шел, вымазав руки и лицо глиной или болотным глеем. Это спасало от мошкары, что тучами вилась вокруг него. Несколько раз он проваливался в болото и спасался только с помощью толстой палки, которую не бросал.

Однажды, в полдень, когда он развел под елью костер, услышал, что что-то еле уловимо зашелестело у него над головой. Володя посмотрел вверх и увидел круглые кошачьи глаза. Присмотревшись, различил и саму кошку — огромную, с кисточками на ушах. Это была рысь. Она протянулась вдоль толстой ветки и закаменела, не сводя с юноши зеленых глаз. Володя схватил горящую головешку и бросил в зверя. Рысь сделала грандиозный прыжок, оказалась на соседней ели и исчезла.

После этого случая Володя уже не ночевал под деревьями, а выбирал открытую местность где-нибудь на склоне сопки или на берегу реки.

Он сидел возле костра, пек грибы и коренья, и ему очень захотелось сочинить стихи. Пришла и первая строка:

«В тайге над костром одиноко…»

Но дальше ничего не получалось. А хотелось сказать много-много: об Инге, о тайге, об отце, который оставался в тюрьме японской контрразведки…

Чем дальше на север шел Володя, тем выразительнее менялась местность. Она становилась неровной, бугорчатой, повсеместно поднимались сопки за сопками. Юноша оказался в настоящей горной стране — дикой, безлюдной, укрытой тайгой. В долинах между горами, в лесах были настоящие чащи — заросли огромного двухметрового папоротника. Листва его легко покачивалась, как замечательные фантастические веера. Между стволами величественных пихт и лиственниц появились вдруг перед Володей пышные лопухи выше человеческого роста, с листьями, напоминающими уши гигантских слонов. Рядом темнели заросли высокой крапивы, в которой мог бы спрятаться отряд всадников.

В тот день Володя очень устал. Он выбрал себе для ночевки уютное местечко под кручей, в речной долинке, глубокой и узкой, сжатой двумя высокими сопками. Здесь, возле небольшой речки, защищенные от ветра, разрослись густые чащи ивняка. Между ним кое-где поднимались тополя-великаны в три-четыре обхвата и высотой до тридцати метров. Таких тополей юноша никогда раньше не видел. А на противоположной стороне речки тянулись чащи полутораметрового сахалинского бамбука.

Умаянный Володя решил не разводить огня. Наломав добрую охапку ивняка, он вымостил себе постель и скоро заснул. Сквозь сон слышал, как поднялась буря. Зашумели верхушки тополей, глухо гудел ивняк. Быстро налетела гроза. Ударил такой гром, что Володя подпрыгнул.

Пошел дождь. Но под кручей, которая нависала над головой, юноша не боялся промокнуть.

В скором времени дождь превратился в страшный ливень. Молния раз за разом прорезала черную завесу ночи, раздирала синими ослепительными огнями тяжелое нашествие зловещих туч.

С замиранием сердца Володя наблюдал эту грозную и феерическую картину. Гром раскатистым грохотом сотрясал сопки. Вдруг молния подожгла высокий тополь, и он вспыхнул, как факел, синим трепещущим огнем. Но за несколько минут ливень погасил пожар. Казалось, что с неба со страшным грохотом надвигались воды перекинутого вверх дном океана.

При свете молнии Володя увидел, что речка вышла из берегов, заполнила узкую долину и с ревом катит бурлящие волны. С каждой минутой вода все ближе подступала к юноше.

Взобраться на сопку было невозможно, склоны ее спадали почти торчком. Володя попробовал было спуститься немного вниз, чтобы выйти из долины, пробираясь возле ревущего потока. Но едва сделал шаг вперед, как оказался по колени в воде.

Он хотел броситься назад, но что-то ударило по ногам, свалило его и понесло. Юноша крепко схватился руками за что-то скользкое и твердое.

«Дерево!» — мелькнула догадка.

Это в самом деле было вырванное с корнем дерево, и к его стволу Володя крепко прижался. Молния прорезала тьму, и он увидел, что плывет серединой долины на бушующих пенистых гребнях.

Несколько раз дерево с разгону налетало на какие-то преграды, что-то трещало, ухало, но юноша крепко держался, и ствол, наверное, хорошо отесанный, снова стремглав несся серединой могучего потока.

Руки у юноши занемели, тем не менее он знал, что выпустить ствол — значит погибнуть. Водоворот закрутил бы и выбросил где-то на землю его мертвое тело.

Володя попробовал устроиться немного лучше. Он перекинул ногу через дерево и таким образом оказался на нем верхом. Но долго плыть не пришлось. Поток со страшной силой швырнул дерево с Володей на какие-то кусты.

Гроза утихала. Насквозь мокрый мальчишка дрожал, как в лихорадке. Стучали зубы.

«Если бы меня сейчас увидела мама, — подумал он, — она сказала бы, что мне не миновать гриппа».

— Грипп — ерунда, — вслух сказал он. Но у него вышло: грррибббуррици…

До самого утра Володя прыгал и делал физкультурные упражнения, чтобы согреться. Утром, когда взошло солнце, он высушил одежду, затем крепко заснул. Спал долго, проснулся уже в полдень, когда солнце стояло высоко над головой.

Дикая конопля качала стройные стебли. Небольшая таежная речушка журчала по каменистому руслу.

Володя решил пойти против ее течения прямо на север.

Идти было очень тяжело. Часто приходилось обходить болота, в которых речушка терялась, перебираться через груды камней, сползших с соседних сопок. В конце концов он попал на участок с валежником, где после нескольких шагов должен был отдыхать.

Двое суток шел Володя вдоль этой речки, временами теряя ее и снова натыкаясь на нее, всегда журчащую, с прозрачной холодной водой.

Начался подъем на взгорок. Тут речушка начала сужаться, и в итоге превратилась в небольшой ручеек.

В конце концов в узком ущелье гор Володя увидел его начало. Здесь, на взгорье сопки, вытекало из-под земли несколько ручейков, образуя небольшое болото. С того болота и начиналась речушка.

Ущелье простиралось с юга на север. Володя в скором времени вышел в долину, густо поросшую березами, осинами, тополями и хвойным лесом.

В последние дни пришлось очень голодать, питаясь только ягодами и головастиками, которые случались в небольших болотах, и Володя еле волочил ноги.

Вечером он услышал глухой шум. А скоро увидел водопад. Пенистые буруны, падая с трехметровой высоты, скакали по камням и отпрыгивали вперед..

Володя остановился, пораженный могущественной и дикой красотой природы. Солнце садилось за сопку, верхушки исполинских пихт надели огненные, полыхающие шапки. Величественную тишину этого глухого таежного закоулка нарушал только шум водопада. Из ущелья уже выползал черный мрак, по венцы, как чашу, наполняя собой долину. Гасли верхушки пихт. Где-то далеко прозвучал то ли стон, то ли вопль неизвестного зверя и замер.

Это была нетронутая пустынность, таежная глухомань. Ни дорог, ни тропинок. Тайга и тайга, сопки, кручи, горные ручьи, таежные озера с пряной водой, крепко настоянной на ароматных болотных травах.

Ночная тьма быстро окутывала крутояры высоких сопок… Володя думал о тех сокровищах, которые прячут в своих недрах эти таежные горы. Думал об отце…

«Эх, отец, если бы ты сюда пришел!» Здесь, у водопада, юноша и заснул. Однообразный шум убаюкивал, и когда Володя проснулся, было позднее утро. Солнце подбилось уже высоко.

Утром местность была еще лучше, чем вечером. Водопад играл на солнце радугой. Могучие скалистые сопки столпились над долиной.

Тем не менее долго любоваться этой красотой Володе мешал голод. Надо было раздобыть чего-то съедобного.

Юноша пошел дальше, все время стараясь держаться выбранного направления — на север. Он был уверен, что не ошибся. Солнце служило ему верным указателем.

Лес все более редел. Вместо деревьев-великанов пошел невысокий березняк. Ноги увязали в песчаном иле. Молодые сосны и ели сбегали на отвесное взгорье сопки.

В скором времени Володя нашел кусты брусники и подкрепился ягодами. Но голод этим не унял.

Он остановился и с тоской осмотрелся. Тайга! Тайга! И нигде, на сотни километров вокруг, нигде ни единого человеческого жилья! Где же граница? Далеко ли еще до пятидесятой параллели? Сколько же еще ему идти вперед и вперед, голодному, почки босому, в лохмотьях?..

Страшно. Молчит тайга. Глухомань.

«Главное, не отчаиваться, — подумал Володя. — Отец ждет… Он держится до последнего. И он думает обо мне, надеется».

И Володя снова пошел вперед, отгоняя отчаяние и уныние, стараясь не прислушиваться к подлому, голодному червячку, что шевелился под сердцем.

Где-то в полдень он присел отдохнуть под березой. И ему что-то такое примерещилось… не разобрать: будто лежат какие-то заступы, одежда… Лежат совсем недалеко, в нескольких шагах.

Володя протер глаза. Обман зрения, наверное. От слабости и голода. И еще протер глаза. Нет, это не обман…

Порывисто вскочив, бросился вперед. Лежат возле песчаного холма два новеньких блестящих заступа, ведро, синий пиджак из ткани, которую носят китайцы, а на нем… пачка папирос.

Взял папиросы, осторожно покрутил в руках. Полная пачка, не начатая. Испуганно осмотрелся. Мысль об опасности пронзила мозг. «Так, так. „Гордон Бат“[13] — японские папиросы!»

Каждую минуты можно было ждать, что появится хозяин этого имущества. Встреча с ним в тайге не обещала Володе ничего хорошего. Юноша быстро вернул назад папиросы и кинулся прочь. Сосны и молодой березняк расступились, и перед ним открылась небольшая лужайка, по которой в песчаном иле протекал ручей. Двое японцев, согнувшись, копали заступами песок, ссыпая его в ящик. Еще двое сидели на корточках над ручьем, болтая в воде руками.

Володя инстинктивно присел за елкой, потом, пятясь, подался в ту сторону, где можно было спрятаться в густых зарослях молодого березняка, елок и кустов бузины.

Японцы не заметили его. Они были очень увлечены работой. Володя сразу догадался, что японцы копали и промывали золотоносный песок. Очевидно, это была артель старателей, моющих золото тайком от правительства. Лучше быть подальше от них. Они не любят свидетелей, а тайга умеет молчать.

Володя решил обойти старателей. Он пошел в сторону, углубляясь в глушь.

Шел долго. Поел сырых кореньев и брусники. Но от этих убогих яств голод сделался еще острее. Как же обрадовался юноша, когда увидел на взгорье сопки небольшую лачугу, фанзу, спрятанную в таежной чаще. Она, наверное, служила приютом одинокому охотнику, который на долгие месяцы углубляется в тайгу, чтобы охотиться на белок и соболей.

Володя поспешил к лачуге. Но шаги его становились все более тихими, осторожными. Неизвестно, что могло встретиться в этом низеньком, перекосившемся строении с земляной крышей.

Дважды обошел Володя лачугу вокруг. Двери ее были закрыты. Можно было так кружить до утра, ничего не узнав. Тогда юноша тихо, крадучись подошел к единственному окошку, затянутому прозрачным пузырем.

Заглянул внутрь. Это была довольно просторная лачуга с нарами под деревянными стенами, рассчитанная, наверное, на целую охотничью артель. Посредине стоял стол, на нем миска, а возле нее сложенные столбиком несколько тонких круглых коржей, несомненно испеченных на сковороде.

Горло Володи перехватила голодная судорога. В лачуге никого не было. Юноша решительно открыл дверь и вошел. Он видел только коржи. Его ноздри раздулись, ему показалось, что он даже чувствует их запах — такой вкусный и волнующий.

Володя, глотая слюну, схватил верхний корж. Он был румяный, с корочкой, которая местами взялась пузырями, с подгоревшим низом.

Дрожащими пальцами преломил корж и начал есть. Он съел его весь, до последней крошки. И тут услышал тихий звук со стороны. Будто в лачуге кто-то был. И в тот же миг увидел маленькие черный глаза, пристально следившие за ним из-под пола.

Минуту царило молчание.

— Кто ты? — в конце концов спросил Володя.

Неизвестный молча вылез из-под пола, почесываясь и не сводя с Володи внимательных, пытливых глаз, полных любопытства и страха.

Володя почувствовал, как мороз побежал у него по спине: перед ним был горбатый кореец, тот самый (мгновенно всплыло горячее воспоминание!), что продавал зеленые мячи на пристани большого города перед отходом «Сибиряка».

Кореец, наверное, заметил, как растерялся юноша, и пугливо втянул голову в плечи.

— Кушяй, кушяй! — произнес он торопливо и сел в уголке. Но дальше есть Володя не мог. Сразу припомнилось все, что он знал о зеленых мячах. Будто снова увидел рядом профессора Аюгаву и услышал его голос: «Представь себе, юноша, зеленый мячик…»

Не сдержавшись, промолвил:

— Я видел вас… на пристани… Как вы попали на Карафуто?

Кореец быстро забегал глазами, замотал головой:

— Моя никогда не был Карафуто. Моя ничего не знай.

— Как «не знай»? А сейчас же… Карафуто…

Чувствуя, как тревожно, обморочно похолодело в груди, Володя еще раз спросил:

— Где мы, спрашиваю? На Карафуто? Слышишь?

Кореец снова замотал головой:

— Карафуто — там! — он махнул рукой на юг. — Здесь Советский Союз!

Эти слова поразили Володю, как разразившийся гром. Он подошел к корейцу и, не в силах сдержать страшное волнение, схватил его за плечи.

— Ты врешь! — прохрипел. — Мы сейчас на Карафуто. Зачем ты врешь?

Кореец испуганно встал и с силой ударил себя в грудь:

— Моя правду сказал! Моя правду! Советский Союз! Карафуто — там! Тридцать километра!

Володя изнеможенно опустился на пол. Кореец, наверное, говорил правду. Зачем бы он врал? Но как это произошло, что он, Володя, перешел границу, даже того не заметив?

И тут же нашел разгадку. Это, конечно же, случилось в ту ночь, когда ревущий поток подхватил его, сбитого с ног пенящимися волнами, и понес вместе с вырванным с корнем деревом. Его, Володю, перенес через границу неистовый поток во время страшного ночного ливня. Да, наверное, это так и было, и кореец говорит правду!

Пораженный вестью, Володя постепенно опамятовался. Радость, которой не было границ, заполонила грудь. Юноша задыхался. Неужели это правда? Он перешел границу! Он снова на своей родине!

«Но что делает этот кореец в тайге? Ах, да, — зеленые мячи! Мяч! Мяч!»

— Где наши? — снова спросил юноша. — Говори, где наши?

— Наси? Какие наси? — залопотал кореец, забиваясь в уголок.

— Наши люди, советские люди? Красноармейцы? Пограничники где?

Кореец потемнел и замахал перед собой руками, будто защищаясь от неожиданного нападения.

— Моя не знай! Моя тихий люди!

Вдруг он вытянул шею, прислушался. Что-то едва уловимое, непонятное промелькнуло на его лице. Володя тоже невольно прислушался. До его ушей долетели шаги и обрывки разговора.

Юноша быстро пошел к порогу. Он услышал японские слова. Он ощутил опасность. Эта лачуга с горбатым корейцем, глухая тайга — все это очень подозрительно, и лучше, когда…

И тут перед ним сверкнуло лезвие топора. Кореец, как кошка, прыгнул вперед и перегородил дорогу.

— Стой! — закричал он, неумело вымахивая топором. — Моя сказал — стой!

Дверь распахнулась, и в лачугу вошли четверо японцев с заступами. Один из них осторожно положил на стол узел. Увидев Володю и корейца с топором, тревожно заговорили:

— Что здесь такое? Что случилось? Кто этот оборванец?

Володя догадался, что это те старатели, на которых он сегодня натолкнулся в тайге. Отступление было отрезано. Юноша оперся рукой о стол и, стараясь быть по возможности спокойным, пренебрежительно произнес на японском языке:

— Спросите лучше у него, — и махнул на корейца, — чего он бросился на меня с топором.

Японцы окружили Володю.

— Кто ты? — спросил один из них со шрамом через весь лоб. — Откуда знаешь японский язык?

— Сначала скажите, кто вы? — вопросом ответил Володя.

— Он ищет пограничников, — выскочил наперед горбатый кореец. — Его к нам подослали! Он — чекиста! Он — энкаведе!

У Володи затекла спина — эти люди боятся советских пограничников, боятся НКВД! Это — враги! Но юноша как только мог спокойно спросил:

— А вам разве будет очень страшно, если вы узнаете, что я, например, главнейший чекист?

«Лишь бы губа проклятая не выдала!»

Японцы переглянулись. А Володя, играя свою роль, с прижимом пригласил:

— Садитесь, граждане, садитесь. Вам надо отдохнуть!

Это прозвучало у него почти как приказ. Японцы снова растерянно переглянулись и сели. Остался стоять только четвертый, со шрамом на лбу.

— Ну, а дальше что? — спросил он. — Мои сограждане сели.

— А дальше поговорим, — ответил Володя, тоже спокойно сев, хотя болезненно бурлили мысли в поисках выхода из положения.

— Поговорим, — ляпнул японец.

— Вы меня, наверное, считаете побирушкой, — вел дальше Володя. — Оно, и правда, я немного обносился. Не удивительно, ведь мне пришлось долго бродить с товарищами по тайге, пока нашел ваше гнездо.

Японец со шрамом чуть заметно вздрогнул.

— Какое гнездо? — спросил он, стараясь не показать своей тревоги. — Какие товарищи?

Володя захохотал.

— Разве никто из вас не догадывается, какие у меня товарищи? Достаточно мне только свистнуть…

Японец со шрамом быстро сунул руку в карман широких синих штанов. Володя заметил это движение и, изменив тон, приказал:

— А это бросьте! Поздно! Поигрались, и довольно!

— Я хотел закурить! — промолвил неловко японец.

— «Гордон Бат»? Неважнецкие, совсем неважнецкие папиросы. Кстати, вы не забыли взять ведра, заступы и пачку папирос возле песчаного холма? Не забыли? Чудесно. А как с песочком? Много сегодня намыли?

— Кто ты? — произнес японец, вытирая пот со лба, его товарищи сидели, прислушиваясь к разговору, не зная, что им делать.

И здесь Володя положил на кон последний козырь:

— А ты почему замолк? — обратился он вдруг к корейцу. — Как твои зеленые мячики? Много продал?

Кореец побледнел.

— Моя ничего не знай! — залопотал он, — Моя мирный люди!..

— Мирные? Знаем вас! Хватит. Заканчиваем!

«А дальше? Что дальше? Что делать?»

Японец со шрамом вдруг пригнулся, прыгнул вперед и сбил Володю с ног.

Это, вероятно, был старый и опытный волк. Он первым сумел прочитать на лице Володи растерянность, которую юноша так старательно старался скрыть. Он разгадал, что Володя сам-одинешенек и попал в их логово случайно.

Юноше быстро связали руки. Горбатый кореец бросился на розыски и в скором времени подтвердил, что вокруг в самом деле никаких «товарищей» нет и что все спокойно.

Ремень туго врезался в кожу. Володя, наверное, не выдержал боли и сделал какое-то движение, так что японец со шрамом сказал:

— Ничего, сейчас перестанет болеть, — и молча поднял револьвер.

— Не здесь! На улице! На улице! — остановили его товарищи… — В голове будет дырка, в стене — дырка! Нехорошо в фанзе, надо на улице!

Володю вывели из фанзы и здесь же, недалеко, поставили под пихтой. Горбатый кореец принес топор.

— Стрелять нельзя, — сказал он. — Выстрел далеко слышать.

С этим согласились все. Пятеро диверсантов стояли перед юношей.

— Я — офицер, — сказал японец со шрамом. — Я не мясник. Если благородное оружие применять нельзя, рубите, кто хочет, но я…

Он не досказал. Прозвучал совсем тихий, но такой понятный приказ:

— Руки вверх!

Трое красноармейцев в зеленых фуражках пограничной охраны вышли из чащи. Двое из них нацелились винтовками, а третий высоко занес над головой гранату и так же тихо, совсем тихо повторил:

— Руки вверх! Бросай оружие!

За последний месяц Володя много видел и много пережил, но он даже не представлял себе, до какого животного состояния может довести человека ужас. На глазах у него в одну минуту изменился горбатый кореец. Он побледнел, побелел, как мел. Подбородок задрожал, рот раскрылся, не в силах произнести ни единого слова, кроме бессмысленного животного мычания. Кореец упал на колени и, протягивая к красноармейцам руки, бессмысленно мычал и заикался, прося пощады. Только японец со шрамом остался внешне спокойным и даже сказал:

— Парень сказал правду. Я ошибся. Он был не сам.

Остальные диверсанты закаменели с поднятыми руками. Пограничник с нашивками младшего лейтенанта забрал у арестованных два револьвера и приказал связать врагам руки.

Младший лейтенант подошел, не пряча гранаты, к Володе.

— А ты кто? — спросил. — За что тебя хотели убить? Не помирился с приятелями?

Володя со слезами радости сказал, кто он и как оказался в тайге.

— Вы — Дорошук? — недоверчиво спросил пограничник. — Хорошо. Выясним. Но пока что я буду считать вас тоже арестованным. Пойдем на пограничную заставу.

Это случилось именно в тот день, когда уже было установлено, что юноша в лохмотьях, захваченный в тайге, действительно сын известного советского геолога Дорошука.

Володя ждал в штабе Н-ского пограничного отряда машину, которая должна была отвезти его в соседний поселок, а оттуда в порт. За окном качались колючие лапы сосен. Тайга держала штаб в осаде.

Начальник отряда с любопытством слушал Володин рассказ о его приключениях. Вдруг вошел красноармеец и доложил:

— Товарищ командир, прибыла экспедиция, и их главный инженер хочет вас видеть для разговора.

Володю будто что-то дернуло. Он почувствовал, как на щеках выступили красные пятна.

— Что за экспедиция? — пожал плечами начальник.

— Об этом, товарищ командир, их главный инженер ничего не сказал.

В эту минуту за дверью послышался громкий разговор, и Володя вскрикнул:

— Отец! Мой отец!

Он толкнул дверь с такой силой, что она громыхнула о стену, как выстрел из пушки. Первое, что увидел Володя, был неизменный острый клинышек бороды и близорукие голубые глаза за стеклышками пенсне. Юноша помнит, как он бросился отцу на грудь, как звякнуло на пол пенсне, как несколько раз, вместо губ, поцеловал отца в нос.

Все было будто во сне. Будто не отец, а он сам, Володя, стал вдруг близоруким и теперь видел отца за кисеей влажного тумана. Каждое движение, каждое сказанное слово и каждый звук сразу же исполнялись чрезвычайным, глубоким значением, скрытым содержанием, и вместе с тем удивительно было, что он, Володя, ничего не понимает и, собственно, еще совсем не разглядел отца, так как для этого надо выпустить из рук его шею и отступить на шаг. И впервые увидел тогда Володя, что виски отца поседели, стали как пена на гребнях бурунов…

История освобождения академика Дорошука из японского плена кажется совсем невероятной. О том, что Володя бежал, Иван Иванович узнал от своего часового Сугато. Зародилась надежда на скорое освобождение. Но шли дни, а положение не менялось. Инаба Куронума придумывал новые и новые методы пыток, требуя предать родину. Тогда Дорошук объявил голодовку.

На пятый день голодовки в подвале, где содержался геолог, появился Куронума с Лихолетовым. На этот раз Иван Иванович почувствовал во всей фигуре начальника тайной полиции что-то новое, необычное. Белогвардеец тоже держался, как рыбак, у которого с крючка сорвалась большая рыба.

— Господин Инаба Куронума освобождает вас, — сказал он. — Уже завтра вы сможете покинуть гостеприимную территорию Карафуто.

— Но? — отозвался Дорошук.

— Но сначала вам надо подписать некоторые бумаги… Такой порядок, как говорится, для проформы.

Инаба Куронума забормотал что-то милое, любезное.

— Господин начальник полицейского управления, — перевел Лихолетов, — желает вам счастливого пути и передает приветствие всем вашим родным и знакомым.

— Но?

— Но сначала дайте расписку, что мы вели себя с вами очень вежливо и что вы всем удовлетворены.

«Если это не новая провокация, — мелькнула мысль у геолога, — то, наверно, Володя благополучно перешел границу и правительство теперь знает о моей судьбе».

— Я могу дать расписку, — сказал Дорошук, — что я сам себя держал в холодном подвале, издевался над собою и сам себя пытал, а вы уговаривали меня не делать этого. И запомните: если меня сегодня не освободите, завтра об этом пожалеете!

Освободили Ивана Ивановича в тот же день. Уже на родине он узнал, что Советским Союзом было получено радиосообщения о его судьбе. Подпольная коммунистическая радиостанция Японии рассказала о пытках известного на весь мир советского академика. А уже через час после этого поверенный в делах СССР в Токио заявил японскому правительству требование о немедленном освобождении академика Дорошука и отправке его на родину.

Освободившись из плена, академик сейчас же организовал новую геологическую экспедицию. Одновременно по распоряжению Советского правительства шла подготовка к поискам Володи. Но здесь в газетах появились известия о заявлении капитана задержанной в советских водах японской шхуны «Никка-мару», сделанном на допросе, что некоторое время у него на шхуне работал «подозрительный русский юноша», которого они нашли на пустынном берегу Охотского моря и который «упал за борт и исчез бесследно в момент ареста шхуны».

Когда капитану показали фото Володи Дорошука, он подтвердил, что это именно и есть тот юноша, который был у него на «Никка-мару».

Таким образом, случайно были получены сведения о гибели Володи. Эта весть ошеломила Ивана Ивановича. За одну ночь у него поседели виски. Он рвался в тайгу, словно надеясь, что таежные чащи, медвежье захолустье и непроходимые болота уймут его боль.

Он прибыл в Н-ский отряд, чтобы получить для экспедиции разрешение перейти через пограничную таежную полосу. Его телеграфно известили о том, что сын найден, но телеграмма уже не застала геолога на месте.

В таежной лачуге советские пограничники нашли двадцать килограммов самородков и золотого песка, что намыли японские хищники-бандиты на одной и той же золотой россыпи в верховьях Ганзы, которую когда-то нашел в тайге Ригор Древетняк. Оригинал дневника курун-зулайського учителя, где рассказывалось о россыпи, в свое время похитила японская разведка. Обо всем этом рассказал на допросе японец со шрамом.

Нашли и склад зеленых мячей, наполненных смертельным газом. Горбатый кореец, как оказалось, прибыл в тайгу на Сахалин, чтобы организовать доставку «мячей» в промышленные центры Советского Союза.

Геологическая экспедиция отправилась в тайгу. Три дня пробыл Володя с отцом. Настало время расставания. Юноша должен был возвратиться домой.

— И я скоро приеду, честное слово, мой милый, — говорил Дорошук. — Теперь скоро. Главное, что россыпь в самом деле существует. А ты езжай, успокой мать. Да и школа, школа; десятый класс — это не шутка. Я рад, очень рад.

Он снова, кажется, стал моложе лет на двадцать, и лишь предательская седина на висках оставалась как красноречивое напоминание о пережитых бедствиях.

Перед самым отъездом Иван Иванович отозвал сына в сторону и с таинственным видом зашептал:

— Здесь, милок, такое дело… Признаюсь тебе, что на допросе у этого проклятого Куронуми я назвал себя членом партии. Солгал. Язык не повернулся сказать, что я… не в рядах партии… А жить дальше беспартийным — сам знаешь… Ну, что говорить! Понимаешь?

— Понимаю, отец. — И оба засмеялись.

«Байкал» был первостепенным быстроходным пароходом. Но Володе казалось, что впервые за всю свою жизнь он путешествует на такой «черепахе». Последние несколько часов прежде чем вдали вырисовались туманные очертания прекрасного родного города, он был сам не свой. Прошло равно два месяца с того момента, как он ушел отсюда на «Сибиряке». Не хватало дальше сил ждать, когда можно будет увидеть мать. Сердце то замирало, то вдруг начинало колотиться, как молоток в руках кузнеца.

Мучила мысль, выйдет ли его встречать Инга. Он еще на пароходе прочитал в газете подробный рассказ о своих приключениях. И считал себя до некоторой степени героем.

Еще издали Володя увидел мать.

— Мама, мамочка, — закричал он, — ты такая же, как и была, родная моя мамочка!

Он видел, что мать состарилась, поседела, у нее появились новые морщинки на челе, но он все твердил:

— Мамочка, ты такая же, ты совсем, совсем не изменилась!

Капли радостных слез катились у нее по глубоким бороздкам. Володя ощущал на губах, какие они соленые, эти материнские слезы, и теплые, как тихий весенний дождь.

— Я знала, сынок, знала, что ты живой и что ничего, ничего не изменилось…

Он почувствовал за собою легкие шаги, легкие и знакомые. Оглянулся и увидел Ингу.

Инга выросла и возмужала. Взгляд ее серых глаз казался Володе задумчивым и суровым. Только на следующий день, когда юноша пришел к ней и они остались вдвоем, на лице у девушки мелькнула улыбка бывшей Инги.

— А знаешь… я играл с тобой в тайге Грига, — сказал Володя. — Помнишь, «Танец Анитры»?

Она улыбнулась и чуть заметно покраснела.

— Хотя тебя и не было, — сказала она, — но я сидела с тобой вот здесь…

Она указала на черное блестящее пианино, на крышке которого отбивалась электрическая лампочка.

— Вот здесь, Володя. Рядом.

Обоим было немного неловко, не знали, с чего начать разговор, о чем прежде всего надо сказать.

— Ты немного не такой, как раньше, — сказала она.

— Возможно, это от резкого изменения системы питания, — пошутил он. — В тайге я большей частью питался представителями класса брюхоногих, группы моллюсков, а сейчас меня мама кормит маслом, яйцами…

Инга поняла намек.

— Ты хорошо запомнил наш разговор перед расставанием!

— Запомнил, Инга.

Она посмотрела на него пристально-пристально.

— Скажи, что ты — тот же Володя! — и словно даже побледнела.

— Нет, я уже немного не тот, Инга. Я ел птенцов, головастиков, выпивал яйца с зародышами и…

— И ты уже не кролик?

— Никогда вообще не был таким милым зверьком. А главное — избрал себе, в конце концов, профессию.

— Ой-ра!

— Твердо решил: на тот год — в военно-морскую школу. А потом — на корабль с зеленым вымпелом!

— Браво! — хлопнула Инга ладонью об стол.

И неожиданно огорчилась, положила руку юноше на плечо.

— Володя! — вдруг вырвалось у нее. — Я два месяца тебя не видела!

— Инга! Два месяца? Немного большее! Шестьдесят шесть суток и два с половиной часа! Какое значение имеет разлука при современном транспорте?

Они посмотрели друг на друга и оба зашлись веселым неудержимым смехом. Она схватила его за рукав, потащила.

— Пошли, мама зовет ужинать… У нас сегодня жареный кролик. Ты должен съесть его без остатка!

© Перевод с украинского Овсянниковой Л. Б., 2015.

Карафуто — Южный Сахалин, который принадлежал Японии.

Спардек — надстройка над верхней палубой в средней части корабля. Фок-мачта — мачта на носу корабля. Бак — часть верхней палубы от носа корабля до фок-мачты. Шкафут — боковой проход от фок-мачты до мостика. Рангоут — так называются все корабельные мачты вместе. Такелаж — канаты и стальные тросы.

Золотая хризантема — императорский герб Японии.

Синтоизм, как и буддизм, — наиболее распространенная в Японии религия.

Иена — равняется нашему рублю. Имеет сто сен.

Инара — лисица-оборотень, злой дух. Еще много японских бедняков верят в эти сказки и приносят Инаре жертвы.

«Тайхен абунайдес!» — Очень опасно!

Тенно — так японцы называют своего императора. Красной краской в Токио следует красить автомобили, в которых ездят японский император и члены его семьи.

Танака — бывший японский премьер-министр.

Ри — японская миля, приблизительно четыре километра.

Пет — так можно передать звук, который «интернациональным» языком грузчиков и моряков требует немедленного внимания.

«Гордон Бат» — самые дешевые папиросы, очень распространенные в Японии.