Мастер Бутрим сидел у верстака, держа в руках наполовину сделанную деревянную миску. На верстаке вперемешку со стружкой валялись малые и большие долота, ножи, топорики, и пол был густо усыпан опилками и кусочками дерева.

Напротив хозяина, сняв кожаный шлем и вытянув длинные ноги, развалился на скамейке солдат. Небольшая рыжая бородка украшала его лицо, изуродованное ударом палицы.

— Ты должен отдать за меня свою дочь, — упрямо стоял на своем солдат.

— У нее есть жених, — вздохнув, ответил литовец, — мореход из Новгорода.

— Жени-их, вот как! Значит, я напрасно шатался в твой дом? Настоящему саксонцу, верному католику, отказ, а какой-то там русский мореход…

— Они давно помолвлены. Вспомни, Людмила об этом сказала сразу. — Литовец с трудом заставлял себя отвечать непрошеному гостю.

Его волновало совсем другое: вчера гонец из Вильни принес страшную весть о смерти князя Кейстута. «Смерть князя повлечет за собой грозные события, — думал Бутрим. — Недаром священный дуб у каменного урочища сронил листву… А что с Кейстутовым сыном Витовтом, что с княгиней Бирутой, живы ли?» И еще он старался понять, зачем его, Бутрима, великий жрец призывал к себе… Все перепуталось у него в голове, а надоедливый жених все пристает и пристает со своими разговорами.

— Мало ли что говорит девица! — продолжал солдат. — Настоящий мужчина не обращает внимания на легкое женское слово… Если она и помолвлена, это ничего не значит. Прицелиться еще мало, надо выстрелить. Я верный католик и плюю на русскую веру.

— Это твое дело, — спокойно ответил литовец. Он поправил пряди серых, как у волка, волос, прилипшие к потному лбу, и, нагнувшись над верстаком, продолжал работу.

Мастер Бутрим чувствовал себя твердо. Он крестился в Вильне у русского попа и был назван Степаном. А жена его, Анфиса, — русская, из Великого Новгорода. В Альтштадте и Кнайпхофе он славился как отличный мастер и честный человек.

Каждый год его приглашали в Кенигсбергский замок на пробу пива вместе с остальными почетными гражданами. Сам главный эконом покупал у него деревянную посуду и был о нем превосходного мнения.

Казалось, разговор был закончен, но солдат все сидел. Он разглядывал пробор на голове литовца, седые волосы, покрывавшие его плечи, деревянный крест на груди. «Ты не хочешь со мной породниться, сволочь, — думал он, — а сам вырезаешь из янтаря поганских богов, торгуешь амулетами и знаешься с нечистым».

Солдат недавно разузнал, что литовец мастерит не только деревянные миски и ложки, и хотел этим воспользоваться.

— Вот что, Стефан, — сказал он после раздумья, — я, Генрих Хаммер из Саксонии, клянусь вывести тебя на чистую воду, если не отдашь Людмилу!

— Насильно отдавать девку не стану, — пробурчал литовец, — и чистой воды не боюсь. Не пугай зря. — Однако он насторожился.

— Не боишься? — наступая солдат. — А если я, честный католик, донесу на тебя в орденский замок? Думаешь, тебе там поверят? А потом… Ну-ка, взгляни сюда.

Солдат вынул из сумки что-то завернутое в грязную тряпку.

— Это литовский бог Перкун. Узнаешь? — с торжеством сказал он. — Я видел, как ты его вырезал. За это дерьмо в судилище с живого снимут шкуру. И ты еще продолжаешь смеяться?! Теперь выбирай: или отдашь за меня Людмилу, или я иду доносить.

— Подлец! — вскипел литовец. — Ты ходил в мой дом как гость, ел мой хлеб и подглядывал за мной?!

— Подожди, — солдат поднял руку, — не торопись. Десять моих товарищей, честных католиков, присягой подтвердят мои слова. Я посмотрю, как ты будешь брыкаться в петле. Подумай, прежде чем говорить «нет».

Он брызгал слюной, скривился, покраснел. Рыжая борода смешно поползла в сторону.

Бутрим брезгливо вытер лицо, медленно поднялся со стула и шагнул к солдату. С кожаного фартука на пол посыпались стружки. Огромные кулаки литовца сжались, на лбу и на шее набухли синие жилы. Он взял солдата одной рукой за воротник кафтана, другой — за пояс, приподнял, открыл ногой дверь и выбросил на улицу. Громыхнув мечом, солдат растянулся в пыли.

— Литовская свинья, вероотступник! — заорал он, поднявшись на ноги. — Твою девку и вонючий раб не возьмет в жены… Я рассчитаюсь с тобой? — Солдат погрозил кулаком. — Клянусь святыми четками, ты раскаешься…

Бутрим схватил со стола острый топор с длинной ручкой и кинулся на улицу. Он решил убить солдата: донос мог принести непоправимые беды. Но Генрих Хаммер был далеко. Смешно размахивая руками, он убегал со всех ног.

Возвращаясь, Бутрим столкнулся в дверях с младшим подмастерьем. Серсил с ножом в руках спешил на помощь.

«Что же делать? — думал Бутрим, стараясь успокоиться. — Проклятый солдат побежал доносить. Хорошо, что он не знает самого главного».

Литовец был не просто мастером, но и высоким языческим священником. В Самбии и Натангии ему подчинялись все остальные жрецы. Двадцать лет сидел он в городке Альтштадте, прислушивался и приглядывался ко всему, что делалось в замке и в окрестных землях, и доносил в Ромове великому жрецу.

«Тайный суд крестоносцев может найти предателя, — думал он, — за клочок земли, за призрачное равенство. Надо бежать, не теряя минуты. Великий жрец будто знал об опасности, призывая меня».

С топором в руках он вошел в дом и встретил испуганные взгляды жены и дочери.

И мать, и Людмила были похожи друг на друга. Обе высокие, статные, красивые. Русская обильная осень и нежная весна. Золотые волосы Людмилы заплетены в тяжелую косу. От взгляда ее приветливых голубых глаз делалось тепло на душе.

Женщины слышали разговор с орденским солдатом.

— Я люблю Андрейшу и никогда не пойду за другого. Пусть лучше смерть! — твердо сказала Людмила.

— Надо бежать, Бутрим, — бросилась к мужу Анфиса, словно прочитав его мысли. — Генрих Хаммер гадкий человек, он донесет на тебя.

Она посмотрела вокруг. Двадцать лет счастливо прожили они в этих стенах. Здесь все было дорого, каждая вещь напоминала о чем-то хорошем, незабываемом. Она думала, что и умрет спокойно на своей постели… Анфиса знала, что муж потихоньку вырезает идолов, но не думала, что это так опасно. Сегодня она ясно представила все, что может произойти, и ни минуты не колебалась — надо бежать.

— Собирайтесь, — сказал Бутрим, бросив топор на верстак. — Берите только самое необходимое… Пойдем со мной, Серсил, — обернулся он к подмастерью. — Надо купить лошадей.

Вместе они вышли из дома.

— Как найдет нас Андрейша? — прошептала Людмила, посмотрев на мать. — Он обещал быть в эти дни. — В голосе девушки слышались слезы.

— Не беспокойся, — ответила Анфиса, — он тебя любит, а если любит — найдет… Давай собираться, время не ждет. Принеси дорожные мешки с чердака.

И она заметалась по дому, хватая то одно, то другое.

Вскоре мужчины вернулись с четырьмя оседланными лошадьми.

Приторочив к седлам скудные пожитки, Бутрим и Серсил помогли сесть на коней женщинам, вскочили сами и поскакали по узким улочкам города.

У рыночной площади Бутрим приказал спутникам ехать дальше, а сам свернул налево, по Кошачьему ручью. Он подъехал к старой каменной мельнице с высокой крышей из посеревшего тростника. Вода ревела и бурлила под огромным деревянным колесом.

Вниз и вверх по шумливой речушке стояло еще несколько мельниц. Возле них ютились домики сукновалов и портных. А дальше шел лес.

Не слезая с лошади, Бутрим три раза стукнул древком копья в маленькое окошечко, прикрытое дубовым ставнем, и негромко позвал:

— Замегита! Эй, Замегита!

Окно открылось, в него выглянула морщинистая старуха. Увидев всадника, она махнула рукой. Заскрипев, отворилась окованная железом дубовая дверь, и старуха, закутанная во все черное, вышла на улицу.

— Подойти ко мне, — повелительно сказал Бутрим.

Замегита приблизилась. Ухватившись скрюченными пальцами за стремя, она подняла мутные глаза. Пригнувшись, Бутрим прошептал ей несколько слов.

— Вот мой знак, передай его юноше, — закончил он, вынув из седельной сумы небольшую деревяшку с двумя закорючками, выкрашенную в зеленую краску.

— Сделаю, как ты велишь, — прошамкала старуха.

— Он должен быть скоро, может быть завтра, — повторил Бутрим. — Не забудь, его зовут Андрейша… А еще скажи подмастерью Ромонсу — он пошел на торг, — пусть бережется…

Кивнув старухе на прощание, литовец круто развернул коня и поскакал вдогонку своим спутникам.

Погода портилась. Из облаков, закрывших все небо, накрапывал мелкий, холодный дождь. Под ногами лошадей хлюпала грязь. Беглецы завернулись поплотнее в плащи и накинули капюшоны.

Миновав харчевню и постоялый двор «Лошадиная голова», они остановились у небольшой закопченной кузницы. Из дверей вышел бородатый кузнец в кожаном фартуке. Увидев перед собой жреца, тайный поклонник грозного бога Перкуна низко поклонился.

— Посмотри подковы наших коней, Ручен, нам предстоит дальняя дорога, — сказал литовец.

Осмотрев лошадей, кузнец перековал переднюю ногу Серого, конька Людмилы.

— Если про нас спросят, говори — не видел, — прощаясь, сказал Бутрим.

— Скажу, как приказываешь, — ответил Ручен.

И снова помчались всадники. Разбрызгивая грязь, низкорослые литовские лошадки быстро уносили беглецов на восток.

Дорога шла густым лесом. По сторонам высились огромные дубы и липы. Между ними проглядывали сосны. Изредка радовала глаз белоствольная березка. Кустарники по обочинам дороги обвивал буйно разросшийся хмель; его зеленые ручейки доверчиво выползали на дорогу, их топтали конские копыта и давили тележные колеса.

Дождь продолжал высеиваться из низкого, тяжелого неба. Тонкие прохладные струйки смывали с деревьев густую дорожную пыль, и листва зеленела еще ярче.

Твердо сидя в седле, Бутрим думал, что теперь должна измениться вся его жизнь. Он думал еще, что на время оставит жену и дочь у двоюродного брата, по имени Лаво, старейшины лесного селения.

Крепость Мариенбург, откуда ни глянь, смотрит величественно и строго. Верхний замок сооружен огромным прямоугольником. Его высокие стены прорезаны двумя рядами стрельчатых окон. Средний замок образует трапецию, раскрытую со стороны верхнего замка, и заканчивается дворцом магистра. С реки дворец кажется высокой и широкой зубчатой крепостью, увенчанной башнями. Крепость пресвятой девы Марии — столица сильного орденского государства.

Завтра у рыцарей торжественный день — выборы нового великого магистра. Город, предзамочье и замок полны иноземных гостей, приехавших почтить будущего владыку ордена. Среди гостей — посольство великого литовского князя Ягайлы, связанного дружественным договором с крестоносцами.

Весь день на крепостной площади гремела музыка. Бродячие музыканты и артисты развлекали народ. Под аккомпанемент лютни пел любовную песню миннезингер. Ревели ручные медведи, приведенные для забавы в замок. Дрессировщик в полосатом платье и шутовском ушастом колпаке примостился у стены и показывал ученых блох. На оловянном блюде несколько блошиных пар везли крошечную золотую карету, блоха на козлах подстегивала их прутиком.

Из уст в уста передавались слухи о рыцарском турнире. Гости громко выражали свой восторг. В Мариенбург съехались славнейшие рыцари мира: французы, англичане, чехи, венецианцы, австрийцы и поляки. Они прохаживались по двору замка, разодетые и разукрашенные, посматривали друг на друга, словно боевые петухи.

Орденские сановники провели весь день, до вечерней молитвы, в спорах о том, кому быть великим магистром. Все братья ордена были взволнованы; рыцари, священники и полубратья собирались кучками по углам, в темных коридорах, перешептывались, переглядывались.

Предстояли большие перемены: многие получат теплые местечки, многих сменят за непригодностью, а иные попадут в глубокие подземелья.

Конрад Цольнер, великий ризничий, долго ворочался в постели, стараясь заснуть. Но сон не шел и не шел. Завтра выборы, и, может быть, он, Цольнер, станет великим магистром. За день он наслушался разговоров: всем надоела война без успехов. Сто лет топчутся рыцари у границ языческой Литвы, а она по-прежнему недоступна ордену. Надо дать власть, говорили многие, не простому солдату, размахивающему мечом, а мужественному и мудрому человеку, умеющему считать деньги. Цольнеру дали понять, что он как раз тот человек.

«Великий магистр немецкого ордена! — думал он. — Передо мной будут склонять головы не только вся братия ордена, не только все наши подданные, но и государи иноземных стран. Как приятна власть смиренному монаху, ах как приятна! Стоит сказать слово, и все будет так, как ты велел… А враги? О-о, пусть только я стану великим магистром! Негодный Вильгельм Абендрот тотчас станет комтуришкой в малом деревянном замке с десятью рыцарями, среди дремучих лесов на литовской границе. Пусть Абендрот понюхает, чем пахнут литовские топоры и палицы. А Курт Брукнер? — Великий ризничий представил себе надменное лицо этого саксонского выскочки. — Ух, тебе-то, голубчик, я найду тепленькое местечко! И доносчики попы не страшны, великий магистр волен расправиться с каждым. Греховна или не греховна власть? — подумал он. — Дело требует одного, а слово божье учит другому, вот и найди, где правда…» Снова в голову поползли всякие мысли. Кто-то из великих магистров сказал, что орден сохранит свою силу, пока в нем будет высок бескорыстный рыцарский пыл и безграничное повиновение уставу. Послушание выше поста и молитв. «Ну, а мы?»- спрашивал себя Цольнер и тяжко вздыхал. У многих простых братьев рыцарский пыл совсем испарился, остался лишь страх перед наказанием. А что говорить о самых благочестивых и знатных?!

Великий ризничий, стараясь избавиться от греховных мыслей, стал вспоминать историю немецкого ордена.

Сам бог и пресвятая дева Мария подняли так высоко простой и бедный монашеский орден… Два века назад в ордене едва ли набралось два десятка братьев, призванных ухаживать за больными и ранеными. У четвертого по счету магистра ордена, Германа фон Зальца, было всего десять рыцарей. «А сейчас, — думал Цольнер, — мы обладаем многими землями и содержим больше тысячи хорошо вооруженных рыцарей. А сколько еще наемных солдат!»

Рядом, в смежной комнате, лежал с открытыми глазами Конрад Валленрод, комтур из замка Шлохау. Он тоже не мог заснуть. Что даст ему завтрашний день? Многие комтуры хотели видеть его великим магистром. Если бы он стал великим магистром, что тогда? О-о! Конрад Валленрод хорошо знал, что делать: война, только война. Он собрал бы в кулак все силы ордена и одним ударом покончил с Литвой.

Комтур был высок ростом, лыс и грузен, храбр и искушен в боях. Вряд ли найдется в ордене более достойный рыцарь. Друзья любили его за прямоту и честность, враги боялись за бешеный характер. Но у рыцаря был и недостаток: он не скрывал своей неприязни к братьям священникам, презрительно называл их попами, дармоедами и бездельниками. Надежды на избрание у него почти не было.

Конрад Валленрод тяжело повернулся на постели, взял волосатыми руками кувшин с вином, стоявший на скамейке у изголовья, и долго пил.

Рыцарь слышал, как сторожевой колокол в замке ударил полночь, слышал, как за стеной глухо кашлял великий ризничий.

Он еще раз глотнул из кувшина и наконец заснул.

«Орден должен представлять собой армию, находящуюся в постоянной готовности», — была его последняя мысль.

Выборы, двадцать третьего великого магистра проходили с обычной торжественностью. Приехали магистры Германии и Лифляндии, собрались ландкомтуры и комтуры. Каждый из них привез с собой в Мариенбург самого достойного рыцаря. Прежде всего братья отслужили обедню святому духу. В церкви священник долго и нудно читал правила и законы о выборах великого магистра. А каждый брат прочитал про себя пятнадцать раз «Отче наш». Все усердно молили господа, чтобы он помог выбрать достойного.

Наконец орденские вельможи назвали главным выборщиком казначея Ульбриха Хахенбергера.

Выборы происходили в светлом, просторном зале с пальмовыми сводами. Высокие белые потолки держались на трех мраморных восьмигранных колоннах. Гости рассаживались на дубовых лавках, тянувшихся по стенам. Иные, что были здесь в первый раз, разглядывали барельефы на капителях, изображавшие три монашеские добродетели: послушание, чистоту и бедность; удивлялись, что каждое слово, произнесенное у стены, где обычно сидели великий магистр и члены капитула, отчетливо разносилось по залу. А когда открывались три небольших квадратных оконца в стене, отделявшей зал от церкви, звуки органа и церковное пение наполняли комнату торжественной музыкой.

Предстояло избрать еще двенадцать выборщиков. Их избирали особым порядком. Ульбрих Хахенбергер назвал капеллана замковой церкви брата Николая. Потом они с братом Николаем выбрали комтура из замка Реды. Новым заходом, уже втроем, они выбрали комтура Ганса фон Вегирштете. Так, увеличиваясь в числе, выборщики называли все новых и новых братьев. Были избраны восемь рыцарей, один брат священник и четверо братьев неблагородного происхождения, в серых плащах. Тринадцать избирателей дали торжественную клятву на Евангелии, что выберут самого достойного.

Священник брат Николай предложил избрать великим магистром рыцаря Конрада Цольнера…

Ударили колокола замковой церкви. Конрад Цольнер фон Ротенштейн под пение братьев священников «Тебе бога хвалим» был отведен к алтарю. У алтаря временный правитель ордена великий комтур Родингер фон Эльнер торжественно вручил кольцо и печать великому магистру.

Волшебное кольцо! В прошлом веке папа римский подарил его великому магистру Генриху фон Зальцу. В чем его чудодейственная сила, почему о нем мечтают многие достойные рыцарь ордена? Кольцо магистров не просто красивая и дорогая безделушка. Надев его на палец, рыцарь немедленно становится епископом, князем церкви. Кольцо давало ему неограниченную власть над судьбами остальных братьев.

Орден состоял из братьев рыцарей и братьев священников, и они не пользовались равными правами. Только один человек — великий магистр, епископ — мог возвести брата священника в сан, лишить его сана и наказать. Рыцарь же во многом зависел от воли комтура орденского замка.

Папский подарок делал орден независимым, освобождая его от вмешательства церкви…

Цольнер торопливо надел на большой палец золотое кольцо с рубином величиной с желудь и двумя алмазами. «Пресвятая дева Мария, — любуясь кольцом, подумал счастливый избранник, — теперь только смерть его отнимет?»

Приземистый и широкоплечий, словно медведь, он поцеловал папское кольцо и печать, поднял глаза к потолку и долго шевелил губами. Оправив густую, длинную бороду, перекрестился и с улыбкой стал целовать подряд всех священников в церкви.

В короткой речи великий магистр свое избрание назвал приказом ордена покорному слуге и возвестил о расширении привычной, передаваемой из поколения в поколение войны за жмудскую землю.

Тут же, в церкви, великий комтур представил Конраду Цольнеру трех рыцарей-телохранителей, а замковый капеллан — духовника, брата Симеона, высокого и худого попа с маленькой лысой головой.

— Даже ты, великий магистр, не можешь быть пастырем самому себе, — сказал он с легкой усмешкой.

Казалось, все шло хорошо, но после поцелуйного обряда спокойствие покинуло великого магистра. Волновался он не напрасно. В прусских землях началась эпидемия черной оспы, она перекидывалась из дома в дом, из города в город, как пожар в сильный ветер. Неумолимая болезнь скосила многих знатных рыцарей. Две недели назад от оспы умер старый друг великого магистра — комтур крепости Бальга — Дитрих фон Эльнер. А всего три дня назад отправился на тот свет великий маршал Руно фон Хаттенштейн.

В церкви среди братьев священников был один толстенький, бледный и прыщеватый. Его лицо не давало покоя Конраду Цольнеру. Хотелось бросить все, бежать к себе в спальню, обтереть губы, лицо и все тело полотенцем, смоченным в уксусе. Он оглянулся по сторонам, ища глазами дворцового лекаря, и взгляд его снова упал на бледного попа.

«Святая Мария, — думал великий магистр, — ведь этот толстяк, кажется, из Кенигсбергского замка, а в Натангии и Самландии болезнь свирепствует больше всего!» Лицо избранника еще больше вытянулось и стало совсем постным. Он с трудом дождался конца церковной службы.

Вечером собрался благочестивый капитул — совет при великом магистре. Великим маршалом ордена стал Конрад Валленрод, комтур замка Шлохау.

Совсем одуревший от свалившихся на его голову дел, Конрад Цольнер направился в свои покои отдохнуть.

Телохранители неотступно следовали за ним.

Глухой ночью лодья» Петр из Новгорода» медленно приближалась к песчаным берегам Жемайтии. На желтоватой замшевой коже единственного паруса, оставленного на мачтах, темнели изображения двух медведей, поднявшихся на задние лапы. На палубе не было видно огней.

Люди в темноте готовили к спуску большой карбас для вывоза товаров на берег, отвязывали якорь, прощупывали руками якорный канат. На носу лодьи широкоплечий мореход Анцифер Туголук бросал в море грузило и выкрикивал глубину.

Кормщик Алексей Копыто, ухватив в кулак небольшую бородку, упрямо торчавшую вперед, напряженно вглядывался в темноту. Дружинники жались от ночного холода, а он взмок, рубашка прилипла к телу. В этих местах ошибиться нельзя — пропадешь. Больше ста лет пытаются рыцари захватить Жемайтию, но все еще огромным клином она выпирает до самого моря. Здесь выход к морю, здесь Паланга и священный храм богини Прауримы. Капелланы орденских церквей молят бога о победе. Его святейшество папа благословляет крестовые походы, и тысячи рыцарей и наемных солдат находят свою смерть среди литовских болот и лесов. А победы все нет.

Впереди что-то мелькнуло. Кормщик протер глаза. Нет, ему не померещилось: три красноватые точки. Это костры на берегу, условный знак. Он перекрестился и вздохнул с облегчением.

— Костры видишь, Андрейша? — спросил Алексей Копыто. — Левее смотри, — и вытер шапкой запотевшую лысину.

— Вижу! — радостно вскрикнул рулевой. — Два костра вместе, а третий чуть левее.

— Вот и держи на них, теперь немного осталось.

Мореход повернул руль. За бортом зашумела вода, лодья изменила направление.

Кормщик Копыто опять умолк. Он присматривался, прислушивался, принюхивался, словно зверь, выслеживающий добычу. В темноте чуть заметно сверкали огоньки костров. Шелестел прибой, с берега доносился смолистый запах дыма. Где-то далеко пролаяла собака.

Плавно покачиваясь на волне, лодья продолжала двигаться к невидимому берегу.

Путь мореходов был труден. Он начался от стен Ладожской крепости, могучей русской твердыни на Волхове. Погоды выдались грозные, весь путь море шумело и бурлило. Встречные ветры изорвали на лодье большой парус, волной смыло за борт несколько бочек солонины, умер дружинник Сухой Нос…

— Отдавай якорь, ребята, тихо. Смотри, чтоб не бултыхнул, — вполголоса распоряжался Алексей Копыто, появившись на носу лодьи.

Якорь тихо ушел в воду. Зацепившись острой якорной лапой за песчаное дно, лодья остановилась.

Трудности, казалось, остались позади, но морщины на лбу кормщика не разошлись. Ухватив, по привычке, бороду в кулак, он по-прежнему не спускал глаз ни с берега, ни с моря. Наконец его чуткое ухо уловило тихие всплески воды. Вглядываясь в темноту, он до боли сжал руками поручень. Поднявшийся с берега ветер стал разносить плотные облака, нависавшие над морем, в просветах показалась луна. В бледном свете возникла большая, длинная лодка, идущая на веслах. На ней то показывали, то прятали зажженный фонарь. Это условный знак — свои. У кормщика сразу отлегло от сердца. Лодка бесшумно прислонилась к борту «Петра из Новгорода». Два палангских кунигаса проворно поднялись на палубу.

Бояре были в меховых высоких шапках, в дорогих кафтанах, с короткими мечами у пояса. Боярин Васса, худой, с ввалившимися щеками и бледным лицом, и боярин Видимунд, с золотой цепью на груди, обросший седой бородой по самые глаза. Старик держал в руках длинный посох с бронзовым петухом на верхнем конце.

Видимунд подошел к кормщику и обнял его.

— Ты привез нам оружие, Алекса? — спросил он.

— Как договорились, боярин, — ответил кормщик, — мечи, наконечники копий и ножи. Кольчуги и шлемы тоже лежат в трюме.

— Спасибо тебе, Алекса, — ответил боярин Видимунд, — ты привез оружие как раз вовремя. Мы два раза по пять дней ждем тебя, Алекса, каждую ночь зажигаем костры. Мои люди стерегли лодью по всему берегу.

Дружинники вытащили из трюма тяжелую связку длинных мечей и несколько кольчуг. Веревка не выдержала тяжести и разорвалась, мечи с грозным звоном рассыпались по палубе.

Глаза старика заблестели. С радостным воплем он бросился к оружию.

— Пойди сюда, Васса! — крикнул он своему спутнику.

Подняв с палубы меч, старик с неожиданной силой и проворством стал рассекать им воздух. А Васса молча схватил стальную кольчугу и быстро натянул на себя. Его бледное лицо покрылось румянцем.

Увидев в трюме много оружия и боевых доспехов, Видимунд опять бросился обнимать кормщика.

Отважной Жемайтии приходилось воевать с открытой грудью, дубинками и бронзовыми мечами против закованных в броню и хорошо вооруженных рыцарей.

— Латинский папа, — вздохнув, сказал старый кунигас, — пишет на телячьей коже всем народам, что бог не позволяет продавать жемайтам мечи и кольчуги. Ты не боишься, Алекса?

— Мы, новгородцы, плюем на латинского папу, — отозвался кормщик. — С кем хотим, с тем и торгуем. Мечи и кольчуги сделаны лучшими мастерами, — добавил он с гордостью. — Против такого меча папская бронь не устоит.

Видимунд хлопнул три раза в ладоши. Из лодки вылезли двое жемайтов и принялись поднимать на палубу лодьи тяжелые рогожные мешки.

— Янтарь собирали в Пруссии, — сказал старый боярин. — Месяц назад двух наших рыбаков береговой староста повесил, их тела и сейчас раскачивает ветер. Алчные рыцари, — с презрением продолжал он, — они хотят купить весь наш янтарь за щепотку соли! Орденские мастера делают из него святые четки и продают на вес золота. А если прусс или литовец поднимет на берегу маленький кусочек янтаря, чтобы сделать амулет от простуды или от болей в желудке, его ждет позорная смерть. Но разве может уследить за всем орденский староста?

Литовцы подняли на палубу лодьи десять больших мешков с крупными кусками янтаря.

— Возьми этот янтарь, Алекса. Ты заслужил его, — с достоинством закончил Видимунд.

Ветер совсем очистил небо от облаков. Яркая луна освещала заросший лесом темный берег с белой полоской песка у самого моря. Светлым пятном выделялся обрывистый песчаный мыс. Огни костров стали бледнее и меньше. Зато под луной на спокойном море пролегла широкая серебряная дорога. Дружинники сгружали оружие на карбас и в литовскую лодку. Когда карбас отошел от борта, Алексей Копыто пригласил палангских кунигасов в свою камору. Он кликнул к себе и Андрейшу. В тесной каморе, потрескивая, горели две скрутки бересты. Вместе с кунигасами на скамьи, обшитые тюленьей кожей, сели московские купцы, плывшие на лодье от самой Ладожской крепости: высокий, статный Роман Голица с глазами чуть навыкате, Василий Корень, небольшого роста, пузатый, как бочка, а на скуластом лице бородка — уголек с золой. А третий — Дмитрий Самород, юноша с русыми густыми волосами и румяным лицом. Горяч был нравом Дмитрий, чуть что — хватался за меч.

— Помоги нам, боярин, — сказал Алексей Копыто, когда все уселись, — помоги купить в Кнайпхофе хороших лошадей и сыскать проводника. Эти московские купцы — мои друзья. По торговым делам им надо бы в Вильню…

Русские наклонили головы.

Видимунд сразу согласился.

— Твои друзья — наши друзья, — сказал он. — В Кнайпхофе есть харчевня «Голубой рукав». Пусть русские назовут хозяину мое имя — он все сделает.

— На рассвете мы уходим к Кенигсбергскому замку, у меня для продажи осталось полтрюма воску. Успеешь ли ты оповестить хозяина? — с сомнением спросил Алексей Копыто.

Старый кунигас улыбнулся.

— Ты знаешь меня не один год, Алекса. Разве у меня легкий язык, разве мои слова расходятся с делом? — с укором сказал он.

— Не бывало еще такого, — отозвался кормщик. — Не обижайся на меня, боярин… А теперь, дорогие гости, прошу испробовать новгородского хмельного меда.

Лодейный повар Яков Волкохищенная Собака принес на оловянном блюде копченый окорок и, поклонившись, поставил на стол. Молча вышел.

Глотнув из братины, боярин Видимунд тяжело вздохнул.

— Друзья, — сказал он, — плохие дела творятся в Литве. Великий князь Ягайла, Ольгердов сын, подарил Жемайтию, от моря до реки Дубиссы, немецкому ордену… Плохо, ай как плохо! Даже твой чудесный мед, Алекса, не идет в глотку.

— Разве можно подарить свою землю! — воскликнул Роман Голица и посмотрел на своих товарищей.

— Нам сообщил верный человек. Вчера он прибыл от великого жреца. Ягайла на вечные времена отдал нашу землю ордену. Он сказал, что не ударит палец о палец, чтобы защитить наш народ. И еще сказал гонец, что славного князя Кейстута нет больше в живых, его убил Ягайла. — Боярин Видимунд склонил седую голову и ненадолго замолк. — Вот почему нам дорог каждый нож, каждый меч, которые ты сегодня привез, Алекса, — закончил он.

Лицо молчаливого кунигаса с ввалившимися щеками преобразилось, стало жестоким. Он, как волк, щелкнул зубами и переломил древко копья, которое держал в руках.

— Пусть великий Перкун накажет Ягайлу смертью! Он предал наших богов, подарил нашу землю! — выкрикнул он, приседая от страшного гнева. — Никто не может распоряжаться тем, что принадлежит народу!

Алексей Копыто рассказал, что случилось в море по дороге из Ладоги. Жемайты ахали и качали головами.

— Нам надо идти, Алекса, спасибо тебе, — внимательно выслушав рассказ кормщика, произнес старый кунигас. — Сегодня утром гонцы разнесут скорбную весть по всем селениям. Жемайтия возьмется за оружие и станет похожей на ежа, поднявшего иглы.

Кунигасы дружески распрощались и сошли с борта «Петра из Новгорода». Они спешили: мечи и кольчуги, привезенные русскими, не должны лежать без дела. Добрая половина останется здесь, на жемайтской земле, часть пойдет в Литву, часть осядет среди непроходимых лесов и болот голиндской Пустыни.

В лесах Голиндии все еще скрывались непокоренные пруссы. Они не выступали открыто, силы слишком были неравны, но всегда были готовы отомстить. Они убивали рыцарей на дорогах, нападали на орденскую почту, уничтожали рыцарей из засады в лесу на пышных охотах. Если у литовцев с великим магистром начиналась война, непокоренные пруссы всегда помогали литовцам.

Проводив кунигасов, московские купцы снова собрались в каморе Алексея Копыто.

Кормщик ласково посмотрел на Андрейшу.

— Вот вам помощник в дорогу, господа бояре, — сказал он, кивнув на юношу. — В бою за троих постоит, и в голове не мякина, любое дело доверить можно. Не болтлив, грамотен, и по-немецки, и по-литовски знает. И с пруссами как со своими русскими разговаривает.

— Хорош человече, — улыбнувшись, сказал Роман Голица. — Знаем, пока по морю плыли, присмотрелись. Обскажи ему без утайки все как есть, Алексей Анциферович.

Кормщик кивнул.

— Слушай, Андрейша, и на ус мотай, — обернулся он к мореходу. — Это люди не купцы, а знатные московские бояре, великого князя Дмитрия Ивановича посольники. Однако помни: сия тайна только тебе открыта. Товар у них для отвода глаз и для подарков.

— Понял, господине. — Андрейша поклонился кормщику, потом боярам.

— Завтра, даст бог, в Кнайпхофе будем, — продолжал кормщик, — ветер попутный. Как причалим к берегу, сразу уходите в город — не пронюхали бы чего орденские собаки. Помнишь, Андрейша, что старый кунигас говорил?

— Помню, господине.

Кормщик Копыто не ложился спать.

На всякий случай он вместе со старшим дружины Анцифером Туголуком спрятал мешки с янтарем в укромное место — мало ли что может взбрести в голову орденского таможенного чиновника, — а как только засерел рассвет, принялся наводить чистоту и порядок на лодье.

Алексей Копыто пользовался большим доверием иванских купцов. На совете они поручили Алексею Копыто разузнать важные и тайные дела, связанные с мореходством на Варяжском море. Новгород был по-прежнему могуч и богат. Может быть, удастся, думали русские купцы, извлечь выгоду из грядущих событий. Быть может, бросив на чашу весов увесистый золотой, удастся склонить ее в свою сторону.

Церковь Ивана Предтечи на Опоках была известна далеко за пределами Новгорода. Она служила оплотом богатейших купцов-вощаников, державших в своих руках обширную новгородскую торговлю. Заморские купцы, югорские и другие купеческие объединения Новгорода так или иначе были зависимы от иванских купцов. Иванские старосты играли видную роль в политической жизни Новгорода.

Незаметно наступило утро. Северо-восточный ветер угнал за море облака, и солнце всходило зримо. Огромное и багровое, оно медленно выползало из-за леса, окровавленного зарей.

Изредка Алексей Копыто поглядывал на берег. Там было пустынно. От костров, горевших ночью, не осталось и следа. И люди, и лодка, и оружие, выгруженное с лодьи, — все исчезло, словно и не было ничего. Только одинокий сизый дымок вился над далеким лесом.

Дружинники, помолясь богу, выбрали якорь. Кормщик приказал поднять все паруса, и лодья быстро набрала скорость. Путь был на юг, к Кенигсбергскому замку, что стоит над рекой Пригорой.

После полудня лодья «Петр из Новгорода» обогнула песчаные берега Самбии и вошла в узкий пролив с быстрым течением. И ветер, и море благоприятствовали плаванию. Всем казалось, что лодья скоро станет у спокойной городской пристани. Но ветер внезапно стих, паруса обвисли, и корабль остановился. Ждать ветра в этих местах опасно: морские разбойники кишат в заливах. Новгородцы спустили большой карбас, на двенадцать весел, привязали толстой пеньковой веревкой лодью за нос и, споро загребая веслами, потащили ее в реку. Старшим на карбасе был Анцифер Туголук. Двенадцать мечей, двенадцать круглых щитов и двенадцать сулиц лежали под руками у гребцов.

Лодейный повар Волкохищенная Собака затянул песню. И полилась удалая русская песня по реке Пригоре, разносясь эхом от лесков и пригорков.

Андрейша прикрыл глаза, и ему показалось, что он видит широкую, могучую реку в весеннем разливе и на ней острогрудый корабль, дремучий лес без конца и края, шумящий на ветру вершинами, снежную равнину и мчащуюся тройку. И еще он видел чистые девичьи глаза, черные ресницы и тяжелые косы.

От такой песни забьется сердце русского человека, закружится голова, и почудится ему, что огромная волна подхватила и понесла куда-то далеко-далеко…

Лодья шла среди низких, болотистых берегов, покрытых кустарником, камышом и высокими травами. Вдали виднелись леса. Пруссы, ловившие на реке рыбу, оборачивались и долго смотрели вслед большому кораблю с медведями на парусах и с орлами на флагах. Рыбаки дивились огромным голубым глазам лодьи «Петр из Новгорода». Их не напрасно нарисовал богомаз ладожского монастыря. Говорили, что корабль с глазами видит скалы и берег и может сам отвернуть от опасности.

Скоро новгородцам густой синей тенью открылся вдали орденский замок, а чуть правее — высокий городской собор.

Андрейша давно собрался в дальнюю дорогу. Вместе с московскими боярами он стоял у передней мачты и смотрел на медленно приближавшиеся стены и башни замка. Он был рад и не рад поездке в Вильню. Ему хотелось подольше задержаться в Альтштадте — там ждала его невеста, дочь литовца Бутрима.

Однако сопровождать московских бояр в Вильню — дело почетное. Андрейша понимал, что ему оказано большое доверие.

На орденском ристалище продолжалось единоборство. С лязгом и грохотом сшиблись на всем скаку еще два рыцаря. Копья их разлетелись на несколько кусков. Кони чутко вздыбились, рыцари покачнулись, но усидели в седлах.

Заиграла дикая музыка крестоносцев. Ухали барабаны, звонили колокола и цимбалы, по-звериному трубили трубы.

— Победитель получит боевые доспехи и коня с чепраком? — закричали бирючи.

Собираясь продолжать схватку, рыцари отъехали каждый в свою сторону. К ним бежали оруженосцы с новыми копьями.

Гости, сидевшие на скамейках, оживились, заговорили. Одни утверждали, что победит австрийский рыцарь в красном плаще, с красными перьями на железном шлеме. Другие стояли за француза, рыцаря в зеленом плаще и дорогих доспехах. На его золоченом шлеме развевался кружевной женский платок. Среди гостей прошел слух, что австриец оступился, садясь в седло, а это плохой знак.

Дамы с жадным любопытством смотрели на единоборство и вскрикивали всякий раз, когда раздавался звон оружия.

Орденские братья в белых плащах невинности чинно расселись возле великого магистра; они занимали три ряда скамеек. Братья сидели молча, внимательно наблюдая за каждым движением сражающихся. Борьба опытных рыцарей была хорошей школой. В поединке важна не только победа, но и умение изящно держаться на коне, красиво наносить удары.

Князь Витовт с женой Анной сидели на почетных местах, недалеко от благочестивого капитула, и громко обсуждали с боярами промахи и удачи сражающихся.

Знакомый голос заставил князя повернуть голову. «Лютовер, — узнал он, — стремянный боярин Ягайлы. Совсем недавно великий князь наградил его боярской шапкой. Может быть, он убийца моего отца?!»

— Жди меня здесь, — торопливо бросил Витовт княгине.

Волна гнева подняла его с места.

— Убийца! — сказал он, подойдя к Лютоверу и хватаясь за меч. — И ты, холоп, осмелился поднять руку на великого Кейстута!

— Неправда, князь, — спокойно ответил Лютовер и тоже встал.

Ростом он был высок, Витовт рядом с ним казался мальчиком. Лютовер был сильным и бесстрашным, как кабан. Его лицо покрывали многие шрамы от вражеских ударов.

— Я не убивал твоего отца, клянусь… пусть я превращусь в прах! — притрагиваясь к руке Витовта, сказал боярин.

Витовт замолчал, лицо его сделалось спокойнее.

— Хорошо, убил не ты, я верю. Но кто же убийца?

— Не знаю, князь, — глядя в глаза Витовту, твердо сказал Лютовер, — но твоего отца я любил.

— Спасибо, Лютовер, — не сразу ответил Витовт, — спасибо на добром слове… Ягайле я никогда не прощу. А я верил ему! Он говорил хорошие слова, а за спиной готовил нам смерть. Отец боялся зла от Ягайлы и говорил, что у него двойное сердце. Я виноват, я легковерный.

Лютовер молчал, поглаживая толстую золотую цепь на шее, подарок великого князя Ягайлы.

— Знаю, княже и господине, священна твоя месть, и все же скорблю, — Лютовер взглянул в глаза Витовту. — Ради прекрасной земли наших предков прости его.

— Замолчи, безумец, ты не знаешь, что говоришь! — едва слышно сказал Витовт. — Как я могу простить убийцу отца…

Великий маршал Конрад Валленрод, судья ристалища, поднял серебряный жезл.

— Рубите канаты, — резко прозвучал его голос, — пустите рыцарей в бой!

— Надевайте шлемы, надевайте шлемы! — закричали бирючи. — Слушайте, слушайте!

Прозвучал резкий звук трубы.

По утоптанному полю тяжело проскакал рыцарь на черном коне, в железных доспехах. Красные перья на его шлеме содрогались и дрожали.

Навстречу на серой лошади во весь опор мчался француз в зеленом плаще. Его лошадь круто нагнула голову, выставив вперед острый шип налобника.

Над ристалищем клубилась пыль, поднятая копытами лошадей.

— Верность, верность, верность! — пронзительным голосом выкрикивал боевой клич французский рыцарь.

Умолкла музыка, смолкли выкрики зрителей. В тишине, нарастая, гремел яростный топот рыцарских коней.

Князь Витовт и боярин Лютовер перестали разговаривать.

Всадники сшиблись, с диким ржанием вздыбились жеребцы. Пика рыцаря в зеленом плаще со звоном ударила в шлем противника и сорвала его с головы. Два красных пера взлетели в воздух и закружили на ветру. А рыцарь упал с лошади и покатился по земле, как чурбан. Он с трудом поднялся на колени, вынул меч и, опираясь им о землю, встал. Все увидели залитое кровью лицо австрийца.

— Он хочет продолжать поединок пешим, — сказал Витовт. — Будет ли толк?

К рыцарю в зеленом плаще подбежали оруженосцы и сняли его с лошади. Тяжело передвигая ноги в железных башмаках, француз зашагал к противнику, положив двуручный меч себе на плечо.

Красное кудрявое перо, покружившись над головой великого магистра, медленно опустилось ему на колени. Все удивились и не знали, хороший это или плохой знак.

А раненый австрийский рыцарь, потеряв много крови, не дождался соперника, пошатнулся и упал навзничь.

Заиграли трубы конных бирючей. Они объявили решение великого магистра: победителем стал рыцарь с кружевным платочком на золоченом шлеме. К нему подбежали оруженосцы и усадили на коня.

— Слава, слава! — закричали бирючи.

Гости громко приветствовали победителя, загремела музыка. Склонив к земле пику и сняв шлем, рыцарь проехал вдоль скамеек. Дамы неистово вопили, размахивали платками, бросали под копыта рыцарского коня шляпы, перчатки и туфельки.

Посредине ристалища рыцарь спешился и на коленях вознес молитву небу за дарованную победу…

— Скиргайла поклялся страшной клятвой, что нам с отцом ничто не угрожает, — продолжал Витовт, когда немного стихли приветственные крики. — Я поверил, уговорил отца, а в Вильне нас заковали в цепи…

— Княгиня Бирута жива, — перебил Лютовер. — Ее укрыл великий жрец.

— Дальше, боярин.

— Великий жрец заявил, что, пока княгиня больна, ни один волос не упадет с ее головы.

— А потом?

Лютовер потупил голову.

— Слушайте, слушайте! — закричали бирючи.

Затрещали барабаны, загремели литавры, зазвонили колокола, затрубили кованные в серебро рога и трубы.

На ристалище выехали еще два рыцаря. Остановившись на середине поля, они громко поклялись, что будут сражаться честно, не прибегая к чародейству и заклятиям.

— Наградой победителям, — объявил судья, — будут перья, развевающиеся при малейшем дуновении, и золотой браслет, — и поднял свой жезл.

Когда вечерние тени протянулись с запада на восток и десять храбрейших успели помериться силами, великий магистр вспомнил, что сегодня предстоит посвящение в рыцари. Устало вздохнув, он велел заканчивать турнир.

Под пронзительные звуки бирючи объявили решение великого магистра, и гости стали покидать ристалище.

Посвящение в рыцари ордена святой девы Марии — большое событие, и великий магистр был уверен, что на церемонии будут присутствовать все иноземные гости и обо всем виденном расскажут при дворах своих владык.

Слаб человек духом. Велика сила власти и славы. Получивший власть хочет быть сильнее. Прославленный неутомим в своих желаниях прославиться еще больше.

Узнав о вероломном поступке Яноша Мазовецкого, Витовт поскакал в Черн, но на половине пути раздумал. «Разве в моем положении можно ссориться с человеком, приютившим в тяжелое время? Как повернутся дела, трудно предугадать. Не будет ли разумнее оставить пока все как есть? А братец Ягайла? Вот о ком не надо забывать. Но что можно сделать, — продолжал он размышлять, — у кого просить помощи? Жемайтские кунигасы встанут за меня, но их мало, а Ягайла, как всегда, призовет в свое войско русских. Остаются немецкие рыцари. С их помощью, если умно повести дело, можно отомстить. Уговорить великого магистра и вместе с ним напасть на Литву. Но честно ли просить помощи у извечного врага?.. Против Ягайлы можно объединиться даже с немцами, — решил князь, тряхнув головой, — ведь он не постеснялся… Ах, Ягайла, Ягайла! — Чем больше думал о нем Витовт, тем больше распалялся. — Не может быть двух ног в одном сапоге, двух медведей в берлоге, не может быть в Литве двух великих князей!»

— Ануся, — обернулся он к жене; их кони шли бок о бок.

— Что, мой супруг? — Княгиня Анна давно заметила перемену в настроении мужа и ждала разговора.

— Ты продолжай путь. Благодари Яноша, ведь он для нас захватил у Ягайлы Мельник и Дрогичин. — На словах «для нас» Витовт сделал ударение.

Княгиня Анна с удивлением посмотрела на него:

— Но, мой супруг…

— Так нужно, Ануся. Ведь Янош говорил именно так. Поверим ему, не навсегда, а на время. Попрощаемся — я еду обратно в Мариенбург, а ты побудь в Черне у моей сестры… Береги себя, Ануся. С тобой поедут бояре.

— Что ты задумал? — встревожилась княгиня, зная неугомонный характер мужа.

— Постараюсь уговорить великого магистра. Если все пойдет хорошо, я пошлю за тобой, если нет — вернусь к Яношу. Цольнеру преподнесу наши драгоценности, те, что в костяной шкатулке, — добавил он. — Говорят, старый петух любит подарки.

— Хорошо, мой супруг, — вздохнув, сказала Анна.

— Я скоро вернусь.

— Буду ждать тебя. — На глазах княгини выступили слезы. — Мыслями я буду там, где ты будешь.

Витовт молча прижал ее к груди.

Кликнув слуг, он повернул коня и, не оборачиваясь, поскакал по ухабистой дороге.

В голове трокского князя вертелись невеселые мысли. Он вспомнил дни, проведенные в башне Кревского замка. Его, как простого вора, заковали в наручники и приговорили к смерти. Из-за болезни казнь отложили. Княгиня Анна ежедневно навещала больного мужа вместе с верной служанкой Еленой. Когда Витовт почувствовал себя лучше и смог вставать с постели, служанка предложила князю переодеться в ее платье и, обманув стражу, выйти за стену крепости. Вечером в сгустившейся темноте князь в женской одежде прошел с княгиней Анной мимо стражи. За крепостным валом их ждали лошади… Бедная Елена, она три дня не вставала с постели, притворяясь больной. Что с ней сейчас, жива ли она?

Срывая пожелтевшие листья, с далекого моря дул холодный, пронизывающий ветер. Темные, беспросветные тучи двигались над самыми верхушками могучих дубов и лип. Иногда порывы ветра достигали страшной силы, и в лесу раздавались скрипы и стоны гнущихся деревьев.

Вдруг конь Витовта шарахнулся в сторону. Высокая сосна, с корнем вырванная ветром, упала поперек дороги.

«Плохой знак, — испугался князь. — Не вернуться ли мне? В самом деле, что ждет меня у рыцарей? Приехав в замок, я отдаюсь им на милость. Рыцари могут заковать меня в цепи и бросить в каменную яму, а могут выдать братцу Ягайле. Всего можно ждать от орденских псов… Но разве есть другой выход? Может быть, надо искать примирения с Ягайлой?.. Нет! — Витовт и думать не мог о примирении. — Тогда вперед».

Не раздумывая больше, князь пришпорил своего любимца, и сытый, ухоженный жеребец легко перенес его через упавшее дерево.

У разросшегося куста бузины князь остановился, вынул из кошеля серебряную монету и, бормоча заклинание, бросил ее под куст. Каждому литовцу хорошо известно, что под бузиной, между корнями, живет в земле бог лесов.

Только к полудню следующего дня новгородцы поставили лодью у набережной Альтштадта. До стен Кенигсбергского замка совсем близко, с палубы можно рассмотреть все выбоины и трещины.

Летнее солнце стояло над головой, в городе было жарко. Людей одолевали духота, пыль, крупные зеленые мухи. Высоко в небе клубились легкие белые облака.

Московские бояре с удивлением разглядывали оживленный порт на реке Пригоре. Набережная густо заставлена кораблями. Несколько коггов с флагами ганзейского города Штральзунда — на красном поле стрела и крест — выгружались на якорях. Барки и лодки под парусом и на веслах сновали по реке.

На противоположном берегу дымились высокие трубы городских бань. Громко раздавался гнусавый голос банного зазывалы, кричавшего, что вода горячая, а банщицы молодые.

У борта лодьи по гладким доскам набережной катили телеги с бочками и ящиками, запряженные парой, а то и четверкой лошадей. Грузчики волокли тюки и ящики, ржали лошади, протяжно скрипели колеса повозок. Всюду громоздились тюки и бочки.

Андрейша забежал на минутку в камору. У кормщика сидели альтштадтские купцы и торговали воск.

Увидев Андрейшу, кормщик подошел к нему.

— Иди в харчевню «Голубой рукав», — шепнул он, — будь осторожен в дороге. Напрасно в драку не лезь, но честь береги. Не трать деньги даром, однако не скупись. И помни всегда: свое племя надо любить и помогать в беде. Ну, с богом. — Они поцеловались. — Я в Данциг сплаваю, — добавил кормщик, — продам янтарь и в обрат сюда, ждать тебя буду.

Попрощавшись с дружинниками, Андрейша с боярами сошли на берег. Бояре окольчужились и нацепили мечи.

Последним с Андрейшей прощался повар Волкохищенная Собака. Он подарил юноше ладанку с заговоренной травой.

— Носи, и вражий меч тебя не заденет, — сказал он, надевая ладанку ему на шею.

А старшой Анцифер Туголук отдал Андрейше свой засапожный нож.

Неподалеку от крепостных стен расположился рыбный рынок. Спутников оглушили призывные крики торговцев. Покрытая зеленой травой, только что выловленная рыба трепыхалась в плетеных корзинах, плескалась в пузатых глиняных кувшинах с водой.

Прежде чем перейти на другой берег, бояре принялись рассматривать городские стены.

Андрейше не терпелось — ведь в этом городе жила Людмила.

— Не торопись, человече, — недовольно покосился на него Роман Голица, — успеешь нагуляться.

Задрав головы, бояре внимательно разглядывали каждый камень на стенах. На четыре аршина поднималась гранитная основа, а над ней — добрых пять аршин кирпичной кладки. У ворот стена заросла плющом; казалось, что кто-то из огромного ведра выплеснул зеленую краску и она причудливо растекалась по камням.

На высоких башнях развевались флаги с гербами города.

— Смотри-ка, Роман, стены к самому замку подходят, — сказал Василий Корень. — Сначала город возьми попробуй, а потом крепость. Хитро… Мы свои посады сжигаем, а здесь от них польза.

Бояре переглянулись и перешли мост. Он был дубовый, светло-коричневый, только что отстроенный. Вокруг валялись неубранные щепки и стружки.

«Наконец-то двинулись бояре!»- обрадовался Андрейша.

Но радоваться было рано. Перейдя мост, Роман Голица увидел у самой воды высокий дом с балконом под крышей. С балкона свисали железные цепи. Он прислушался к грохоту, раздававшемуся из дома.

— Что там, человече? — спросил он.

— Машина, тяжести поднимает, — ответил мореход, — сто двадцать пудов может осилить.

Бояре заинтересовались. В иноземных странах им пришлось быть впервые, и многое казалось в диковину.

— А ежели нам вовнутрь глянуть? — сказал Василий Корень. — Как, Андрейша? Ты здесь, видать, свой человек.

— Что ж, взглянуть можно, — нехотя ответил мореход. — Вот в ту дверь заходите.

На втором этаже медленно вращались два колеса величиной с хороший дом. Их двигали люди, бежавшие внутри по перекладинам. Оба колеса сидели на одной оси, служившей воротом.

— Хитро, хитро, — сказал Василий Корень. — Люди-то в колесе будто белки.

Роман Голица промолчал.

— В Новгороде есть такие машины, мачты на новые лодьи ставят, — не удержался Андрейша.

— Ишь ты! — удивился Василий Корень. — В Новгороде есть, говоришь? Хитро!

Бояре полезли выше. На пятом этаже вертелись такие же колеса. С их помощью тяжести брали прямо с палубы стоящего на реке судна.

Однотонное поскрипывание верхних и нижних колес наполняло гулом высокое сооружение. Люди, ходившие по колесам, не то пели, не то ругались. Их лица сплошь заросли бородой. На теле грязное рванье, волосы на голове спутались, скатались, превратившись в войлок. Только человеческие глаза сверкали из-под лохматых бровей.

— Что за люди? — спросил Роман Голица. — Невольники?

— Пруссы, — ответил Андрейша, — хозяева этой земли, живут хуже рабов.

Поднявшись по крутой лестнице на самый верх, Василий Корень кряхтел и сопел больше, чем обычно.

Отсюда окрестности видны как на ладони. Под стенами Кенигсбергского замка удобно расположились целых три города.

— Там Альтштадт, — показал Андрейша на кучку соломенных крыш, теснившихся у крепостной стены, — граница ему река Пригора. Там мои друзья живут, — добавил он. — И дом их отсюда виден. А город Кнайпхоф — весь на острове. Правее замка, там, где шумят мельницы на ручье, город Либенихт.

Андрейша показал ратушу в Кнайпхофе, виселицу, помост, где пороли провинившихся горожан. Он хорошо знал вросшие друг в друга города. И не мудрено: вместе с орденским замком они занимали площадь немногим больше квадратной версты.

— Вокруг болота, комарье заедает, а лягва столь голосиста, что мешает службе в церквах, — закончил он свои объяснения.

Бояре рассмеялись. Знакомое дело, чего другого, а комаров и лягвы под Москвой невперечет.

Спустившись наконец по скрипучим ступенькам на набережную, спутники углубились в город.

По узким, как щели, улочкам Андрейша вывел бояр на торговую площадь. Неподалеку высился огромный католический собор из красного кирпича. Рядом с замком и с собором городские домишки выглядели очень жалкими. На рыночной площади красовалась ратуша, построенная ганзейским купечеством, и церковь святого Николая. Каменных домов в городе мало: на рынке два-три, на главной улице с десяток, а то всё глиняные мазанки под соломой и камышом. Изредка встречались бревенчатые избы с выступающими на улицу балконами.

У открытых окошек сидели любопытные горожане, подложив под локти мягкие подушечки. Из окна богатого каменного дома выглядывала румяная хозяйка с круглым подбородком, утонувшим в кружевном воротнике. В руках она держала вязанье, а смотрела на улицу.

Воздух в городе тяжелый: пыль, дым, вонь от нечистот, выброшенных прямо на дорогу.

Архиепископ польский Бодзента ехал на шляхетский съезд в тряской коляске с кожаным кузовом. На кузове виднелся его грубо намалеванный герб: красное поле и желтый полумесяц рогами кверху, с желтым крестом посредине.

Владыка сидел с правой стороны, на почетном месте, обложенный со всех сторон пуховыми подушками. Двести верст, оставшиеся позади, изрядно его утомили. Шестьдесят два года не шутка даже для такого крепкого и здорового мужчины. Вместе с владыкой сидели епископы Стибор Плоцкий, Николай Куявский и архидиакон Гнезненский Ян из Чернкова. Дорога была плоха, начиналась оттепель, земля раскисла. Возле Серадза возок не раз застревал в грязи, и восемь лошадей, впряженных попарно, с трудом его вытаскивали. Ездовые кричали, ругались и хлопали бичами.

За архиепископской коляской ковыляли по ухабам еще две повозки с престарелыми прелатами. Многие духовные лица, составлявшие свиту архиепископа Бодзенты, ехали верхами. И Бодзента предпочел бы ехать на коне, если бы не преклонные года и сан первосвященника.

Конвой Бодзенты состоял из ста пятидесяти всадников с копьями и мечами во главе с познанским воеводой.

Впереди архиепископской коляски ехал верховой с крестом.

В последний день пути архиепископ Бодзента был задумчив и разговаривал мало. Ему вспомнился Людовик, покойный король венгерский и польский, которому Бодзента был обязан своим теперешним положением. Архиепископ перебирал в памяти события, связанные с его смертью. Прежде чем умереть, король предусмотрительно созвал совет. На него приехали многие знатные поляки, и все, в том числе Бодзента, дали клятву верности его дочери Марии и тринадцатилетнему зятю короля — Сигизмунду Бранденбургскому.

Но в Польше не все соглашались признать королем Сигизмунда. Много несогласных было на великой Польше и Мазовии из числа мелкой шляхты.

А сколько неприятностей и волнений принесла архиепископу эта клятва! Он оказался в самом центре партийных распрей. И иные шляхтичи, противники Сигизмунда, обходились неласково даже с ним, польским первосвященником…

К коляске архиепископа, разбрызгивая грязь, подскакал всадник.

— Ваше священство, — вскричал он, осадив коня, — впереди виден крест главного серадзского костела.

— Так, так, — ответил архиепископ, — благодарю, сын мой. — Склонив голову, он снова закрыл глаза и стал думать.

Всадник повернул коня и поскакал обратно.

Странные звуки привлекли внимание архиепископа. Он поднял голову. Ян из Чернкова, сидевший напротив, открыл рот и, похрапывая, спал сном младенца.

«Тонкая штучка этот архидиакон… — пришло в голову Бодзенте. — Кем его считать — врагом или другом?» И решил доверяться ему с осторожностью.

«Гжемалиты и наленчи — вот главная опасность, — думал архиепископ. — Два могущественных рода, стоящие друг против друга, готовые схватиться насмерть». Он чувствовал себя между враждующими, как между молотом и наковальней. Надежда, что съезд в Вислице поддержит ставленника гжемалитов Сигизмунда, не сбылась. Архиепископ сжал кулаки, вспоминая Вислицу. Победу одержали наленчи. Они ратовали за венгерскую королеву, обязанную выбрать себе мужем поляка.

Польская земля бурлила, обильно лилась народная кровь.

Назревали новые столкновения, новые кровопролития. Возникла еще одна партия, поддержанная многочисленной польской шляхтой. Мелкие землевладельцы хотели видеть польским королем потомка древних Пястов — князя Зимовита Мазовецкого. «Посадить на польский престол поляка? Что ж, это совсем не плохо». Архиепископу пришелся по душе такой замысел.

Три враждующие партии сражаются теперь на польской земле: наленчи, желающие выдать замуж венгерскую королеву за поляка, шляхетская партия, выдвигавшая в короли, князя Мазовецкого, и гжемалиты, верные союзники Сигизмунда.

Коляска владыки обогнала многочисленный поезд богатого самовластного пана. Сопровождавшие пана копейщики, стоявшие по обочинам дороги, с почтением разглядывали герб на коляске Бодзенты.

Послышались звуки барабанов и труб. Архиепископ выглянул в оконце: навстречу двигалось много людей. Видные королевские советники, вельможные паны, духовенство и множество шляхты вышли встречать владыку.

Ныряя по ухабам, погружаясь по самые ступицы в грязь, архиепископская коляска под гудение труб и торжественный грохот барабанов подъехала к большому дому епископа Николая из ордена доминиканцев.

Ксендзы бережно вынули Бодзенту из коляски и под руки ввели, почти внесли в дом. Архиепископ не удивился, заметив среди встречающих князя Зимовита.

— Я хочу наедине кое о чем спросить вашу светлость, — сказал молодой Семко.

Владыка обещал аудиенцию.

После отдыха и сытного ужина Бодзента принял князя Зимовита в маленькой комнате, смежной со спальней.

— Что тебе надо от скромного слуги бога, сын мой? — спросил архиепископ, изучая юношу внимательным взглядом.

— У Польши за горами и за долами был король, — улыбаясь, ответил князь, — воздух Польши был вреден для него. Он любил немцев и был равнодушен к полякам…

Зимовит встал со скамьи и шагнул к Бодзенте. Он был могучего телосложения, с открытым, приятным лицом.

— Хотели бы вы, ваше священство, опять такого короля для Польши? — спросил Зимовит, сделавшись серьезным. — Короля, который ни одного слова не может сказать по-польски. Ответьте прямо.

Архиепископ задумался. Его бритое лицо с запекшимся румянцем на щеках стало строгим. Он думал, что междоусобица ослабит польское государство. Но не только боязнь за судьбу Польши волновала архиепископа, — его не меньше заботили дела церковные. Царственные чужестранцы всегда относились безразлично к костелу и часто нарушали его древние права.

— Потомок Пястов имеет право быть королем Польши, — сказал наконец архиепископ. — Я поддержу тебя, сын мой, но… при одном условии.

— При каком условии, ваше священство?

— Ты должен жениться на младшей дочери Людовика, королеве Ядвиге.

— Что ж, ваше священство, превосходная мысль, — рассмеялся юноша. — Одной стрелой вы убиваете двух белок. Если не входить в тонкости, то и клятва не будет нарушена… дочь Людовика сделается королевой Польши. Кстати, я холостяк.

Архиепископу понравился ответ князя.

— И еще, — он помедлил, — церковь должна быть уверена, что получит свою десятину только натурой, как было прежде.

Зимовит сразу согласился. Он знал, где зарыта собака: денежная десятина раз в двадцать меньше натуральной.

— Я никогда не нарушу древние права костела, — ответил он.

— Так, так, сын мой, — отозвался архиепископ.

— И королевская казна будет в сохранности, — продолжал князь. — Малопольские паны были бы рады навсегда остаться при одной королеве и доходы польского королевства класть себе в карман.

— Так, так, — сказал владыка. — Но, сын мой, деньги плохо держатся в твоих руках. Месяц назад ты заложил крестоносцам замок Визну.

Зимовит вспыхнул. Он не думал, что его денежные дела известны владыке.

— Ради святой борьбы за польскую корону я готов заложить самого себя, — нашелся он. — С крестоносцами договориться просто. Я превосходно изучил их повадки.

Однако не все было просто, как думал князь. Недаром хорошие отношения Зимовита с орденом и Литвой казались опасными венграм и малополякам. Нередко интересы Мазовии не совпадали с интересами малопольских вельмож.

— Что же касается Литвы, — продолжал Зимовит, — я думаю, Польша и Мазовия объединенными силами отучат разбойничать язычника Ягайлу. О малом его разуме всем достаточно известно. В прошлом году он подло расправился с родным дядей, трокским князем Кейстутом.

— Кейстут и Ольгерд братья от русской матери, княгини Ольги, — в задумчивости произнес архиепископ. Но литовские дела мало его волновали. У Польши было много своих важных дел.

— Долой немцев из Польши! — покраснев, вдруг выпалил Зимовит. — Очистим наши города от немецкого засилья. Поляки прежде всего, ваше священство.

— Так, так, — оживился архиепископ, — ты прав, сын мой, слишком много немцев в Польше. — Он думал, что грозные силы тевтонского ордена менее опасны, чем мирная немецкая волна, заливавшая польские земли. В городах главенствуют немцы, многие монастыри стали немецкими очагами. Особенно беспокоили архиепископа цистерские и францисканские монастыри: они отказались признавать польскую церковь и присоединялись к саксонской. Короли-чужестранцы часто назначали настоятелями приходов своих соплеменников, не умевших сказать слова по-польски.

Князь Зимовит почтительно внимал словам архиепископа. Он был спокоен: поддержка польского первосвященника равносильна победе. Он вспомнил слова своего духовника, повторяемые им чуть ли не каждый день: «Как желток не может быть в яйце без белка, так не могут существовать друг без друга светские и духовные господа. Ибо ксендзы управляют шляхтою, и шляхтичи, если бы ксендзы не давали советов и не приказывали, что делать, были бы как неразумные твари».

Назидательные слова духовника князь запомнил на всю жизнь.

— Ты согласен, сын мой? — спросил, помолчав, архиепископ.

— Согласен, ваша святость, — наклонил голову князь.

— Поклянись, что выполнишь свои обещания. — Бодзента положил перед князем Евангелие.

— Клянусь святым крестом! — горячо сказал Зимовит, целуя кожаную обложку книги.

— Хорошо, сын мой. Да будет так, как захочет бог.

Бодзента посмотрел на окно, за которым стояла ночь, не удержался и зевнул.

— Утомился в дороге, стар стал и немощен, — сказал он, словно извиняясь.

Князь Зимовит поднялся с места. Получив благословение, он поцеловал руку польского первосвященника.

Но спать Бодзенте не пришлось. За дверями его дожидались другие посетители.

В пять утра братья рыцари, вскакивали со своих жестких постелей словно ошпаренные. Ополоснув ледяной водой лицо и руки, облачившись в узкие штаны и куртку из грубошерстного черного сукна, рыцари семь раз читали «Отче наш» и «Богородица дева радуйся». Молитвы произносили громко, нараспев, стараясь перекричать друг друга.

Братья были здоровые, рослые. Каждый из них без особого труда мог разогнуть подкову, согнуть лом или железный засов. Худосочных и слабых в орден девы Марии не брали.

Быстрым, неслышным шагом в спальню вошел прыщеватый толстяк капеллан. Молча слушали рыцари его проникновенные слова о том, что ждет их на том свете, если не блюсти целомудрия и не воздерживаться от хмельных напитков. Он нарисовал живую картину, и братья видели, будто наяву, как дьяволы греют котлы со смолой и докрасна калят огромные сковородки. Они чувствовали запах серы, доносившийся из преисподней, и слышали жалобные стоны и крики изнемогающих в аду грешников. Капеллан торопился, на проповедь ушло всего пятнадцать минут. Рыцари с удивлением переглядывались.

Последние слова капеллана были о тех братьях, кто, потеряв стыд, продают одежду, выданную орденом, и на приобретенные таким мерзким путем деньги пьянствуют по харчевням. Виновным он посулил самые страшные муки.

— Разойдитесь по своим местам, братья мои, развяжите мешки, будет проверка, — закончил он проповедь.

Загудев, точно потревоженные шмели, рыцари разошлись.

Два полубрата, один с пергаментом в руках, встали у дверей рыцарской спальни. Проверкой руководил священник из тайного суда.

Каждый монах, развязав свой мешок, должен был показать содержимое полубрату, стоявшему справа от двери, а тот сноровисто копался в жалких рыцарских пожитках.

— Вольфганг Гепперт! — кричал он. — Рубашка, подштанники, штаны суконные, капюшон, плащ-накидка от дождя: сам одет полностью.

Второй полубрат ставил крестик против фамилии Гепперта.

— Гуто Бруннер! Рубашка, подштанники…

У брата Роберта Альфгебена недосчитались суконных штанов, у брата Эриха Бютефиш — подштанников и рубашки. Рыцари их от души пожалели: преступникам, кроме церковного покаяния, предстояла жестокая порка и отсидка в каменной одиночке.

За полчаса «серые плащи» проверили одежду братьев.

Затем рыцари завтракали: ели овсяную кашу с жирными кусками свинины. Ровно в семь во дворе начались боевые игры.

Рыцари бились на мечах и на секирах, упражнялись с пикой и коротким копьем. Закованных в броню сбивали с ног и заставляли как можно быстрее подняться. Рыцарь в тяжелом вооружении должен был без помощи оруженосца сесть на лошадь. Несколько заслуженных братьев с седыми бородами обучали пешему и конному бою. В юго-восточном углу площади рыцари с громкими криками брали штурмом каменную стену.

Двадцать три иноземных рыцаря захотели показать свою доблесть в боевых играх и упражнялись вместе с немцами.

Как всегда, великий маршал Конрад Валленрод руководил военными учениями. Он был сильной пружиной, заставлявшей резво двигаться всех живущих в замке.

В девять часов под барабанный бой из крепостных ворот выехали всадники с военными приказами в Бальгу, Рагнит, Истенбург, Эльбинг, Мариенбург и другие замки и комтурства орденского государства.

Великий маршал гонял братьев до седьмого пота. Он без устали показывал, как рыцарь должен владеть мечом и копьем. Все утомились от тесной брони, тяжелых мечей и резких начальственных окриков. В двенадцать часов, когда колокол позвал к полуденной молитве и обеду, братья едва волочили ноги.

В трапезной каждый занял свое место. Отдельный стол занимали братья рыцари и священники. Полубратья садились за свой стол. Послушники тоже ели отдельно. Самые последние места полагались кнехтам.

Рассаживались молча, ели не спеша. Тишина соблюдалась полная, никто не смел ни шептаться, ни разговаривать. Все слушали брата священника, читавшего очередное поучение или что-нибудь из жития святых.

Отобедав, рыцари отдыхали. После отдыха разошлись по группам, снова слушали нравоучительные беседы священников о жизни и деяниях святых или разучивали молитвы. Иногда братьев выпускали на прогулку за стены замка. А вечером опять молитвы и ужин… Так проходили дни в кенигсбергской крепости-монастыре. Час за часом отбивал время церковный колокол.

* * *

По вечерам, отдыхая от дневных забот, великий маршал, высокий рыжебородый мужчина, любил коротать время в своем огромном кабинете.

В камине шипели и трещали поленья, распространяя пряный запах горящего дуба. В другом углу на тяжелом столе горели шесть толстых свечей в кованом железном держаке. Стены маршальского кабинета были увешаны всевозможным оружием, щитами и коваными латами. В промежутках между узкими окнами стояли деревянные болваны, одетые в боевые доспехи соседних стран. Каменные плиты пола покрыты фламандским ковром в черную и красную клетку.

Мечи, ножи и наконечники пик, изготовленные оружейниками, проходили испытания в кабинете.

Особым вниманием маршала пользовались рыцарские шлемы. В них он старался достичь совершенства. Смотровая щель, по его мнению, должна быть устроена так, чтобы ни вражеская пика, ни меч не могли поразить голову рыцаря.

В кабинете маршал проверял оруженосцев, заставляя их надевать и раздевать деревянных болванов. И не дай бог, если оруженосец не успевал управиться, пока песок в склянке пересыпался сверху вниз.

Конрад Валленрод родился воином. И жил для того, чтобы воевать. В его мозгу непрерывно рождались планы новых походов и завоеваний. Вторая сторона деятельности ордена — распространение христианства — его мало трогала.

Волны народного недовольства католической церковью, возникнув в Германии, докатились до прусских крепостей немецкого ордена. Понемногу религиозный угар стал выветриваться из голов святых братьев. Многие задумывались о судьбе завоеванных прусских земель. Папские вердикты утверждали, что крестивший язычников получает их земли в вечную собственность. Но сам орден святой девы Марии целиком принадлежал католической церкви. Выходило, что настоящий хозяин завоеванных орденом земель — римский папа.

«А вдруг, — думал Конрад Валленрод, — папе сделается тесно в Риме и он перенесет свою столицу в Мариенбург? Кому достанутся завоеванные земли?»

И рыцарь приходил в бешенство.

Он мечтал о переустройстве ордена. Об отмене всех монашеских правил, вредящих военному делу. Он уничтожил бы ненавистное целомудрие. Конрад Валленрод был уверен, что женщина сумеет вдохновить рыцаря на ратные подвиги успешнее, чем изолгавшиеся, потерявшие веру попы.

Крепкий на вид великий маршал страдал недугом, который тщательно скрывал. Его часто мучили головные боли, они наступали внезапно и были так сильны, что почти лишали разума. Когда рыцарь чувствовал приближение болезни, он закрывался в своих комнатах и никого не хотел видеть.

Сегодня Конрад Валленрод испытывал новые латы, сделанные Иоганном Фогелем, лучшим оружейником Альтштадта. Он пропускал мимо ушей похвальбу мастера, деньги Иоганн Фогель брал немалые и мог бы сделать бронь полегче. Боевая одежда одного рыцаря стоила не меньше, чем сто дойных коров, а весила больше трех пудов.

Сидеть на лошади в тяжелых латах еще куда ни шло, а попробуй вести бой спешенным! Великий маршал знал это, но одеть всех братьев в легкую и вместе с тем крепкую бронь было не по карману.

Оруженосцы принесли еще свечей. Веселые огоньки зажглись на шлемах и позолоченных латах миланских мастеров, напяленных на деревянные обрубки; тускло отсвечивало железо на броне орденских рыцарей и на русских шишаках.

Иоганн Фогель сидел за столом, прихлебывая из чаши бургундское, и удивлялся голому, будто полированному черепу военачальника. А тот с презрением посматривал на тонкие носки башмаков мастера Фогеля. Носки были так длинны, что их понадобилось загнуть кверху и придерживать с помощью золотых цепочек.

Конрад Валленрод долго выбирал оружие для пробы. Он отложил в сторону английский меч. Маршал позвонил в серебряный колокольчик.

Двое вооруженных воинов ввели в кабинет голубоглазого молодого литовца с соломенной россыпью волос.

— Подойди ближе, — угрюмо сказал маршал. Он взял со стола держак с горящей свечой и приблизил к лицу пленного. — Как твое имя? — спросил он, вглядываясь.

Литовец бесстрашно выдержал недобрый взгляд маршала.

— Тевтинень.

— Когда взят в плен?

— В прошлом году у Веллоны.

— Ты отказываешься креститься?

— Я не хочу изменять вере предков, — твердо ответил пленник.

— Хорошо, посмотрим, как они помогут тебе, твои предки! — С этими словами маршал поставил свечу на стол. — Эй, оденьте воина! Ты, Фридрих! — Маршал взял в руки песочные часы. — Торопись.

Оруженосец, Фридрих из Магдебурга, благородный немец с тонким, бледным лицом, упал на колени перед военачальником.

— Господи великий маршал, — сказал он, — не бесчестите, не заставляйте одевать язычника!

Лицо Конрада Валленрода покраснело, водянистые глаза вспыхнули. Он хотел закричать на Фридриха, затопать ногами, но переборол себя.

— Мой верный Стардо, помоги одеться литовскому воину, — сказал он спокойно. Рука маршала, державшая часы, нетерпеливо подрагивала.

Телохранитель, крещеный прусс Стардо, юноша с длинными, отросшими по плечи русыми волосами и коротким вздернутым носом, молча помог пленнику надеть защитную одежду. Литовец уселся на черно-красный фламандский ковер и дал натянуть на себя панцирные штаны. Оруженосец быстро завязал многочисленные ремешки на его одежде. Пленник поднялся, и Стардо стал прилаживать латы, состоящие из разных кусков. Тут и оплечье, и налокотники, и наколенники, и поножья. Все держалось на шарнирах, крючках и кожаных ремешках. Наконец на ноги пленника надеты чешуйчатые железные башмаки, а на руки — кожаные перчатки, покрытые жестью.

Литовец переступил ногами, пробуя башмаки.

— Ты получишь только щит, — сказал ему маршал. Он был без брони, в мягкой удобной одежде. — Я буду с мечом. Если останешься жив, пока пересыплется песок в склянке, получишь свободу. Понял?

Пленник слабо усмехнулся и кивнул головой.

Оружейник Иоганн Фогель отодвинул чашу с бургундским и смотрел, открыв рот. Такого представления он еще не видывал.

По знаку Валленрода оруженосец надел на голову пленнику шлем. Это был остроконечный шлем с вытянутой вперед подвижной частью, на которой прорезана смотровая щель. Рыцари называли шлем собачьей головой. Сняв со стены продолговатый щит, оруженосец подал его пленнику. Литовец не торопясь насунул его на левую руку. Испытание можно было начинать.

Вдруг закованный в латы пленник с протяжным воплем ринулся на маршала. И не устоять бы рыцарю, попавшему в железные объятия.

Но телохранители успели отбросить литовца.

— Ах ты собака! — воскликнул рыцарь. — Ну, защищайся теперь!

Он попробовал, как ложится в жилистой, хваткой руке меч, и бросился на пленника. Литовец оказался сноровистым, опытным воином, и как ни старался маршал, а первые удары пришлись на щит. Но вот рука пленника устала, движения стали чуть-чуть медленнее… Первый страшный удар обрушился на правое плечо. Железо только прогнулось, рыцарю не удалось разрубить бронь. Ну, а потом маршал изловчился и ударил по левой руке, державшей щит. Опять бронь осталась цела, но рука пленника безжизненно повисла. И тогда один за другим посыпались удары. Маршал колол и рубил железный панцирь без передышки, два последних удара прорубили железо и безрукавку из толстой кожи, показалась кровь. Пленник еще защищался… Борясь за жизнь, он отскакивал, поворачивался во все стороны…

Запыхавшись, рыцарь перестал наносить удары и осмотрел меч — острие было в чуть заметных зазубринах.

— Что ж, господин Фогель, — сказал он, — ваша броня выдержала испытание. Остался шлем… Посмотрим.

Повернув меч плашмя, рыцарь с кряхтением стал тыкать в смотровую щель. Пленник отклонялся, вертел головой. В часах пересыпались последние крупинки песка. Вдруг литовец дико, по-звериному, вскрикнул. Меч глубоко вошел в глаз и застрял в шлеме. Маршал, брезгливо морщась, выдернул лезвие, вытер кровь белым кружевным платком и бросил платок на ковер.

Литовец пошатнулся, упал на колени и медленно повалился боком на черные и красные квадраты. Из шлема тонкими струйками потекла кровь.

По знаку маршала телохранители вынесли убитого. Оруженосец Стардо присыпал опилками кровь на ковре.

— Смотровую щель надо делать уже, — спокойно сказал рыцарь помертвевшему оружейнику. — Слышите, господин Фогель? Выполняйте заказ, броня нам скоро понадобится.

Оружейный мастер попятился к двери и, заикаясь, благодарил великого маршала. Вдруг вспомнив что-то, он остановился.

— Я совсем забыл, ваша святость. В городе болтают, что недавно русский корабль выгружал на янтарный берег кольчуги и мечи превосходного качества.

— Выгружали мечи? — нахмурил брови маршал. — Где? Кто позволил?

— Мечи и кольчуги выгружены к северу от Мемеля, — ответил мастер, поежившись от колючего взгляда маршала. — Но это не все, ваша святость. Сегодня утром четверо русских с проводником и товарами на двух вьючных лошадях выехали по литовской дороге. Я подумал, что вам интересно об этом узнать.

После ухода мастера Конрад Валленрод несколько раз прошелся по обширному кабинету. Отшвырнув попавшийся под ноги шлем, позвонил в колокольчик:

— Позвать брата Отто Плауэна.

Неслышно, как тень, в кабинете появился маленький священник.

— Слава Иисусу Христу! — сказал он.

— Во веки веков, — угрюмо отозвался рыцарь. — Садись, брат Плауэн.

Священник уселся на стул с высокой спинкой. Ноги его в мягких кожаных башмаках не доставали до пола. Он был так худ и мал, что, казалось, мог спрятаться за кнутовище. Его синие глаза сияли доброжелательством. Но жестоко ошибались те, кто верил его глазам… В руках у брата Плауэна шевелились изрядно замусоленные деревянные четки.

— Сегодня утром по литовской дороге четверо русских и слуга выехали из города. При них две вьючные лошади с товаром. Людей уничтожить, обыскать от головы до пяток. Думаю, с ними есть важные письма. Товары привезти в замок.

— Слушаюсь, брат великий маршал… Но убивать русских купцов?! С Новгородом и Москвой у нас мир. А кроме того, мне говорил главный эконом…

Великий маршал грозно насупился.

— Через десять минут погоня должна выехать из ворот, — медленно выговаривая слова, сказал он. — Командиром назначаю рыцаря Гуго Фальштейна.

— Слушаюсь, брат великий маршал.

Священник бесшумно исчез, как и появился.

Огонь в камине затухал. Конрад Валленрод подбросил несколько сухих поленьев и стал думать о завтрашнем дне. Он не любил походы на мирных жителей, считая, что они расшатывают послушание и порядок среди братьев. Но меркнущая слава ордена должна поддерживаться. Иноземные рыцари, участники походов на язычников, возвеличат орден. Слава ордена — их слава. Посвящение в рыцари на поле боя почитается за великую честь. Рыцарское войско должно покинуть замок завтра до рассвета.

* * *

Главный орденский эконом Генрих фон Ален жил в угловом замке. Он был невелик ростом и толст. Лицо гладкое, жирное. Он любил хорошо поесть и попить, а больше всего любил сладкое. Мысли и стремления эконома были иного свойства, нежели у великого маршала. Он вел борьбу с ганзейскими купцами за право торговать с Новгородом дешевыми польскими тканями и искал союзников среди русских.

Ганзейские купцы, боясь соперников, круто воспротивились, не пожелав делиться доходами от прибыльной торговли. С ними приходилось считаться даже ордену. После штральзунского мира 1370 года ганзейцы надолго стали первой морской державой на Балтийском море.

Но эконом решил действовать на свой страх и риск. Два года назад приказчик ордена Фрекингаузен, нагрузив крытый возок польским сукном, отправился в Новгород. В обход порядкам ганзейской торговли, он выехал осенью, сухопутьем, через Пруссию и Курляндию, тогда как ганзейцы шли в Новгород на кораблях через лифляндские порты. Попытка Ганса Фрекингаузена окончилась неудачей. Ганзейцы нажали на новгородские власти, и орденский приказчик был посажен в тюрьму. Он отсидел всего один месяц и был отпущен новгородцами восвояси.

Вернувшись в Кенигсберг, Ганс Фрекингаузен придумал, как обойти ганзейских купцов.

— Если они не позволяют торговать сукном, повезем серебро, — сказал он главному эконому. — Новгород нуждается в серебре.

Генрих фон Ален оценил выдумку. Серебро у ордена всегда в избытке. На серебро можно покупать меха и воск — главные товары Новгорода. Если дело пойдет удачно, орденские приказчики повезут во Фландрию, кроме янтаря, новгородскую белку и душистый воск. Пусть это будет ответным ударом заносчивым ганзейским купцам.

Генрих фон Ален положил сладкую фигу в рот и зажмурился от удовольствия. Итальянские сушеные фиги были его слабостью. Вчера в замок привезли новую партию, и Генрих фон Ален получил на пробу не две-три ягоды, а целую корзину стоимостью в полторы марки.

Наслаждаясь фигами, Генрих фон Ален вспомнил, на чем держалось могущество ганзейцев. Все началось из-за селедки. Сначала презренная рыба шла вдоль поморского берега, и возвысились Любек, Висмар Росток и Штральзунд. Когда селедка изменила свой путь и двинулась через Зундский пролив, за ней следом устремились северные рыболовы. И ганзейцы сражались с датчанами, англичанами, шотландцами и голландцами. Разрушив не одну датскую крепость и утопив сотни кораблей, немецкие купцы заключили мир в городе Штральзунде. Завладев по договору городами Сконер и Фальстербо, они утвердили свое господство в сельдяном промысле… «Купчишки все равно сядут в хорошую лужу, — закончил свои размышления эконом. — Они не захотят платить Новгороду за меха и воск серебром».

Генрих фон Ален съел еще одну крупную фигу и спрятал заветную корзину.

До орденского замка Рогнеды оставалось не более трети пути. Дорога шла среди дремучих лесов и непролазных болот, по бревенчатым мосткам и гатям. Стоит не знакомому со здешними местами человеку сойти с почтового тракта, соединяющего орденские земли, сделать два-три шага в сторону, и он может завязнуть в трясине.

Роман Голица ехал впереди. Высокая, плотная фигура боярина будто срослась с лошадью. Легкая стальная кольчуга не отягощала его, не связывала движений. На голове — золоченый шлем с шишаком, у пояса — короткий меч.

Чуть поотстав, бок о бок шли кони пузатого Василия Корня и Дмитрия Саморяда. Бояре были вооружены, как и Голица, только шишаки без позолоты. Из-под шлема Саморяда выбегали светлые кудри.

Но наряднее всех выглядел Андрейша: на спине и на груди серебристой кольчуги блестели золотые новгородские медведи. Знатный оружейник не поскупился для сына.

Московские послы ехали не спеша. Роман Голица берег лошадей. «Места незнамые, — размышлял он, — потребуется вдруг от коней резвость, а откуда ее взять, ежели они приустали?»

Солнце поднималось все выше и выше, близился полдень. На дороге жарко, летнее солнце палило немилосердно. Хотелось сойти с коня, полежать на траве под густой тенью деревьев.

Всадники сняли шлемы. Под кольчугой и кожаным кафтаном рубаха взмокла, прилипла к спине. То один, то другой с жадностью пил воду из походной фляги.

Андрейша всю дорогу был невесел, тревожные тени пробегали у него на лице. Сердцем он хотел поскорее увидеть невесту, бросить все и бежать к ней. Его удерживала мысль, что, помогая боярам, он помогает русской земле. «Людмила в безопасности, — успокаивал он себя, — она ждет меня. А я мужчина и не должен быть слабым. Провожу бояр до Вильни, а уж ее после буду искать».

Ехавший рядом проводник, литовец Любарт, повернул коня к огромному дубу, росшему у самой дороги. Между его корнями пробивался родник. Любарт сошел с коня, напился холодной воды, от которой щемило зубы. Низко поклонившись дубу, он сорвал с ветки жесткий листок и прилепил его ко лбу.

Вернувшись к лошади. Любарт сунул было сапог в стремя, но какие-то звуки привлекли его внимание. Он лет на землю и припал ухом.

Бояре остановили коней и ждали.

— За нами погоня, — сказал, приподнявшись, юноша, — надо готовиться к бою.

— Погоня? — недоверчиво протянул Роман Голица. — Не может того быть, нет у нас здесь врагов.

— Нельзя верить рыцарям, — сказал Любарт, — сегодня друзья, а завтра враги.

Он высмотрел высокую липу, стоявшую у дороги, и, как кошка, на нее взобрался.

— Берегитесь, русы! — раздался его голос с вершины дерева. — Скачет большой отряд, впереди рыцарь.

И Любарт спустился на землю.

— Достопочтимый господин, — обратился он к боярину Голице, — надо уходить в лес, подальше от дороги. Мы спрячемся и переждем опасность.

— Прятаться, даже не увидев врага?! — с вызовом произнес Дмитрий Саморяд. — Нас пятеро мужей.

— Ты забыл, боярин, о письме великого князя, — насупился Роман Голица. — Не на ратные дела мы посланы.

— Надо скорее уходить в лес, — торопил проводник. — Рыцарь закован в тяжелые латы. Если хочешь его убить, надо напасть из засады.

Дмитрий Саморяд метнул гневный взгляд на Любарта.

— Он прав, надо уходить, — поддержал литовца боярин Голица, — не время спорить.

Путники спешились. Взяв под уздцы свою лошадь, Любарт нырнул в густые заросли, вьючные лошади покорно двинулись следом. За проводником пошли и бояре.

Любарт отыскал в овражке удобное место, спрятал лошадей, а люди притаились среди густых кустарников.

Цветущая бузина, пригретая жарким солнцем, заливала все вокруг острым и сладким запахом.

Конский топот слышался все громче и громче. На дороге, там, где только что стояли бояре, показались всадники. Впереди скакал рыцарь с длинным копьем и с черными перьями на железном шлеме. Его конь, екая селезенкой, шел рысью.

Вскоре всадники остановились.

— Они вернутся и будут искать наши следы, — шепнул Любарт Андрейше. — Если поскачут дальше, значит, я ошибся.

Но Любарт оказался прав: всадники повернули. Послышались приглушенные голоса, звяканье доспехов, звон колокольчиков на лошадиных сбруях.

В тишине раздался рев боевого рога, и громкий голос произнес по-немецки:

— Я рыцарь Гуго Фальштейн, вызываю на бой трусливых руссов! Клянусь святой девой, я заставлю вас на четвереньках ползти обратно в замок Кенигсберг!

Андрейша перевел слова рыцаря.

— Не будет этого! — прохрипел боярин Голица и бросился к лошадям.

Выдержка покинула его, он был красен от ярости. Вскочив в седло, боярин выхватил меч, и конь мигом вынес его на дорогу.

Вслед за Голицей кинулись остальные.

Вокруг высокого рыцаря столпились вооруженные всадники: оруженосцы в легких доспехах и кнехты с короткими мечами и деревянными щитами. Головы кнехтов защищали кожаные шлемы с высоким железным гребнем.

Боярин Голица, не сдерживая коня, с ходу налетел на высокого рыцаря и взмахнул мечом. Рыцарь бросил на землю пику и тоже выхватил из ножен меч.

Начался бой.

Немцы отъехали в сторону, чтобы не мешать. Бояре, увидев, что дерутся только двое, тоже остановились и не вступали в схватку.

Долго стучали мечи о щиты. Противник боярина был силен и опытен. Один раз сильным ударом он едва не выбил Голицу из седла. Но, видно, оставило рыцаря боевое счастье, и боярин разрубил ему у плеча латы и ранил правую руку. Меч рыцаря упал на землю.

По рыцарским правилам, оруженосцы и солдаты должны были сдаться на милость победителя, но немцы, завывая и размахивая оружием, бросились на бояр.

Андрейша бился с бесшабашной храбростью. Рядом с ним сражался Любарт. Отменно рубились и бояре. Но врагов было много…

Высокий краснолицый кнехт стал теснить Андрейшу. Вдруг конь под кнехтом круто подвернул передние ноги и грохнулся на землю. Андрейша приметил, что голову коню разбили палицей.

«Кто бросил палицу?»- мелькнула мысль.

Словно в ответ, из леса раздались воинственные крики. В кнехтов полетели дубинки и копья. Больше десятка свалились на землю ранеными или убитыми.

На дороге показались беловолосые вооруженные люди, и пошла рукопашная схватка. Орденским солдатам пришлось плохо: кого убили, кому набросили на шею петлю. Два кнехта припустили коней и спаслись бегством.

Вооруженные люди оказались литовцами. Их предводитель, Милегдо Косоглазый, мужчина с могучими плечами, оставил в живых только рыцаря и двух оруженосцев. У всех убитых отрезали уши и собрали их в рогожный мешок.

Узнав у проводника про русских купцов, Милегдо решил отвести их в селение. Пусть сам старейшина скажет, что делать с ними.

Лесной поход был труден и утомителен. Только раненому рыцарю, потерявшему много крови, разрешили ехать верхом. Русские вели лошадей за собой. В зарослях осинника и колючего боярышника литовцы топорами просекали дорогу.

Впереди шел проводник, легко и мягко ступая кожаными лаптями по сырым мхам.

Напряжение недавнего боя понемногу ослабевало. Руки и ноги у Андрейши перестали противно дрожать и снова налились силой и упругостью.

Гуго Фальштейн, едва пересиливая острую боль, молча ехал среди болот и лесной глухомани. Его лихорадило, в глазах мутилось. «Как я попал сюда? — старался вспомнить рыцарь. — Ах да! Поп Плауэн передал приказ великого маршала. Я лежал в постели.» Ты должен уничтожить русских без всякой жалости ", — сказал поп.

И Гуго Фальштейн выполнил бы этот приказ, как всегда выполнял все приказы, но помешали литовцы.

Рыцарь покачивался в седле от слабости. В квадратном шлеме и железной броне, на высоком коне он выглядел, как отвратительное болотное чудовище.

Томительно рыцарю в боевом облачении. Он готов скинуть с себя все и остаться голым. Под латами много одежды: шелковая рубаха, вязаная рубаха из грубой шерсти, набрюшник. На шерстяную рубаху надета толстая стеганая куртка. Ноги обернуты войлоком, на плечи наложена толстыми кусками шерсть, а шея утопает в большом ватном воротнике… Боже мой, как тяжко, все мокро от пота! Даже кожаная одежда под латами вся пропиталась липкой влагой. А может быть, это кровь?

Гуго Фальштейну казалось, что от него исходит запах псины, словно от шелудивой собаки. Он хотел приказать оруженосцам раздеть его, но постыдился.

На жердяных мостках лошадь Гуго Фальштейна оступилась, он пошатнулся в седле. Сильная боль пронизала тело, он вскрикнул и прикусил губу.

У небольшой речушки, пересекавшей дорогу, литовцы отошли в сторону и стали совещаться. Они разговаривали тихо, поглядывая на московских бояр.

— Воины не знают, можно ли без разрешения старейшины привести вас как гостей в селение. Там священный дуб и жилище криве, — ответил Любарт на вопросительный взгляд Андрейши.

Вскоре отряд тронулся дальше. Теперь шли вдоль речного берега. Иногда люди обходили трясины, зеленевшие болотной травой. Но опасность была впереди; предстояло перебраться через обширное топкое болото, заросшее мхом и осокой.

Неожиданно речка исчезла из глаз, словно ушла под землю.

— Мы вошли в Черное болото, — тихо сказал Любарт. — Неверный шаг — и смерть… Здесь живут боги и злые болотные духи, — добавил он, оглядываясь.

В иных местах мостки из жердей прогибались, черная жижа выступала наверх и хлюпала под ногами.

Андрейша заметил, что литовцы находили безопасную дорогу по вершинам дальних деревьев, по кочкам и камням, торчащим кое-где из травы. На встречном крупном валуне лежал плоский камень, а на другом камне он увидел четкое изображение человеческой ступни и понял, что след показывал, куда идти.

Отряд пересек болото и вошел в лес. Люди почувствовали твердь под ногами и снова увидели реку. В лесу встретился огромный зубр. Стараясь повалить молодую осинку, он подкапывал корни рогами, сопел и басовито хрюкал, словно кабан.

Лес неожиданно кончился, и глазам открылись обширные озера, заросшие высоким камышом.

— Эге-ге-гей… ге-гей! — закричали литовские воины и застучали в щиты.

В лесу отозвалось эхо. Воины перестали шуметь и испуганно посмотрели друг на друга. Не богиня ли в медвежьей шкуре охотится где-нибудь поблизости?

Сделалось тихо. И было слышно, как дятел стучит клювом о ствол дерева и осыпаются кусочки коры.

Наконец послышался громкий крик болотной птицы. Он повторился четыре раза.

Из камышей выплыла большая лодка. Она медленно двигалась по тихой воде, оставляя за собой расходящиеся полосы. В лодке сидели четыре гребца. Кормщик стоял, зажав коленями рулевое весло, и разглядывал из-под ладони берег.

В лодку вошел Милегдо Косоглазый с пленниками и русскими боярами.

В озере, заросшем камышом, лодка все время делала крутые повороты, выходила на чистую воду и снова скрывалась в плавучих камышовых островах. Андрейше иногда казалось, что лодка возвращается к берегу.

— Чужой человек может блуждать в камышах неделю и все-таки не найдет острова, — сказал рулевой, заметив удивление Андрейши. — Здесь мы в безопасности от длинных рук рыцарей.

Впереди показался остров, заросший густым кустарником. Лодка пристала к низким деревянным мосткам.

Раздвинув ветви, путники вышли на веселую лужайку, покрытую желтыми и синими цветами. На лужайке виднелись деревянные дома с камышовыми крышами.

От старейшины на берег прибежал запыхавшийся слуга и с поклоном пригласил московских бояр.

Снаружи дом старейшины не отличался от других литовских домов: продолговатая деревянная изба из толстых еловых бревен, стоящая на сваях, входная дверь сделана посредине, к ней ведет дощатая лестница из десятка ступеней.

Старейшина приветливо встретил гостей у порога и, кланяясь, просил войти в дом. Он был одет в зеленую рубаху и короткий кафтан со множеством пуговиц. На красном лице вислый, большой нос, вместо шеи широкая жирная складка. Позади боярина стояла первая жена, пожилая, с торчащими вперед зубами.

Хозяин с поклонами усадил гостей на скамью, стоявшую слева от входа, а вторая жена, молодая и красивая, принялась снимать сапоги с бояр. Служанка принесла глиняный таз и кувшин с теплой водой. Молодая хозяйка усердно мыла ноги и вытирала мягким льняным полотенцем. Вместо тяжелых сапог путники надели легкие домашние туфли из плетеной соломы и были довольны. В лесах и болотах они изрядно натрудили ноги.

Андрейша очень удивился, увидев боярина Вассу. Щеки жемайта еще больше ввалились, а глаза лихорадочно сверкали.

— Здравствуй, — сказал боярин. — Ты помнишь, мы встречались. Старый Видимунд послал меня сюда…

Они приветствовали друг друга как старые знакомые.

— Русские купцы — наши друзья, — сказал Васса, обернувшись к старейшине. — Мечи и копья, те, что прислал Видимунд, привезли они.

— Рад видеть у себя почтенных купцов, — с улыбкой сказал хозяин и пригласил гостей к столу.

— Видимунд большой человек, — говорил Виланд, усаживая Романа Голицу рядом с собой. — Брат княгини Бируты. Он прислал нам приказ быть готовыми к войне. Я отправил Милегдо Косоглазого на разведку посмотреть, все ли спокойно на дороге, а он увидел орденских псов и…

— Худо пришлось бы нам, — вмешался Роман Голица. — Ваши воины подоспели как раз вовремя.

Низкий продолговатый стол слуги уставили кушаньями. От сочного мяса молодого жеребенка шел вкусный запах. Принесли жареных глухарей, кабаний окорок и много колбас с начинкой из сала, крови и муки. Рыба была жареная, копченая и соленая.

Все с аппетитом принялись за еду, запивая жирные куски либо медом, либо настойками из малины и смородины. Пили из турьих и бычьих рогов, украшенных серебром.

Гостям прислуживали обе жены боярина и невольницы, захваченные в Мазовщине.

Говорили о многом. Старейшина интересовался, как живут люди в Москве, в Новгороде и Пскове.

Андрейша сидел между хозяином и боярином Голицей и служил им переводчиком.

Но больше всего разговор за столом касался смерти князя Кейстута и грядущей войны.

— Вся Жемайтия скоро поднимется, — говорил Васса. — Старый Видимунд послал гонцов ко всем кунигасам. Я еду в селение старейшины Лаво.

Услышав это имя, Андрейша чуть не вскрикнул от радости.

— Господине, — обратился он к Вассе, — далеко ли селение старейшины?

— Если выехать утром, — сказал кунигас, — и переночевать в лесу, к восходу солнца, можно быть у Лаво. Селения не миновать, оно стоит на лесной дороге в Вильню.

Андрейша решил больше не скрываться и рассказал о своем несчастье.

— Постой, постой! — сказал хозяин, услышав рассказ Андрейши. — Две недели назад ко мне заезжал литовец Бутрим с женой и дочерью, красавицей с длинными косами и синими глазами. Он ночевал у нашего жреца, а утром уехал в селение старейшины Лаво.

— Его дочь Людмила — моя невеста! — воскликнул Андрейша. — Она красавица с длинными косами и голубыми глазами.

За столом все рассмеялись.

— Нехорошо, человече, — с укором произнес Роман Голица, — почему нам ни слова не сказал? Может быть, что-нибудь и придумали бы вместе-то… А мы смотрим, ходит наш Андрейша сумрачный, не знали, что и думать.

— Хотел я вам рассказать, да сдержал себя: зачем людей заботить, — ответил Андрейша. — Надо дело вперед закончить.

Роман Голица ничего не сказал, но посмотрел на Андрейшу одобрительно.

В разгар пиршества в дом старейшины вошел высокий и худой жрец. В широких черных одеждах он больше походил на огородное пугало, чем на человека.

— Светлейший криве зовет всех к священному дубу, — торжественно произнес жрец, — народ собрался и ждет старейшину.

— Пусть будет так, — сказал хозяин, вставая.

— Христиане не должны выходить из дому, иначе будут наказаны смертью, — продолжал жрец, — так велел криве.

— Мы повинуемся, — ответил старейшина. — А вы простите, гости, что оставлю вас. Рабы, угощайте и веселите русских гостей.

— Криве еще повелел, — с каменным лицом закончил жрец, — русскому юноше Андрейше прийти к священному дубу.

Бояре с удивлением переглянулись.

Юноши шли за посланцем жреца по тропинке, еле заметной в густой траве. Им встретилась лосиха с двумя детенышами. Она спокойно обгладывала листву с молодого деревца. С озера доносилось кряканье уток и хлопанье крыльев. Солнце давно зашло, на западе догорали последние краски, несколько больших звезд показались на небе. Луна, большая и матово-бледная, словно надутый бычий пузырь, плыла над темными вершинами деревьев.

На дальнем конце острова, густо поросшем орешником и бузиной, жил криве, хранитель святилища, главный жрец озерных селений. Его дом, невидимый в кустах, стоял недалеко от священного дуба и был такой же, как дом старейшины. Он тоже разделялся на две половины. В одной жил сам криве, а в другой — его служанки. Других построек на этом конце острова не было.

Дверь отворила девушка в красном платье.

Криве был крепкий седой старик с высоким лбом и пронзительными глазами. Он сидел на высоком дубовом стуле, укрыв ноги шерстяным платком. Окна пропускали в горницу тусклый вечерний свет через промасленные куски холстины. В железном держаке ярко горели две желтые восковые свечи.

Любарт приветствовал жреца, став на одно колено. Старик положил высохшую руку ему на голову и потрепал желтые, выгоревшие на солнце кудри.

Андрейша низко поклонился старцу.

— Ты Андрейша, жених дочери жреца Бутрима? — спросил криве, кинув на юношу любопытный взгляд.

— Я Андрейша. А разве мастер Бутрим жрец? — удивился он.

— Не удивляйся, он не имел права открыться тебе, — сказал жрец. — Теперь ты все узнаешь. Людмила ждет в соседнем селении. В молодости я жил в городе Киеве и хорошо разговаривал на вашем языке, — закончил он совсем другим голосом. — Не разучился ли я?

Только сейчас мореход сообразил, что жрец говорит с ним по-русски.

— Андрейша хорошо знает литовский и прусский, светлейший криве, — с поклоном сказал Любарт.

— Подойди сюда, ближе к огню, — сказал жрец.

Он взял руку юноши и заглянул ему в глаза. Андрейша чувствовал, что какая-то сила истекает из руки жреца и расходится по всему телу. А глаза старика заставили забыть все. На короткое мгновение сознание покинуло юношу, он пошатнулся… Придя в себя, Андрейша снова увидел стены, увешанные татарскими коврами, и спокойные глаза седовласого старца.

— Ты чист, — глубоко вздохнув, сказал криве. — Ты по-прежнему любишь Людмилу, хотя и узнал, что она дочь жреца, и хорошо относишься к нашему народу, не презираешь его за поклонение старым богам… У тебя много зла впереди, — закончил старик, еще раз вздохнув. — Будь мужествен.

Жрец хлопнул в ладоши. Вошла служанка и, улыбнувшись, подала Андрейше оловянный кувшин с медом.

— Испробуй, юноша, Гвилла отлично готовит мед, — сказал жрец.

Андрейша глотнул, и огонь разлился по его жилам.

Девушка подала кувшин Любарту.

— Пойдемте к священному дубу, дети мои, — тихо произнес криве, когда кувшин опустел. — Боги требуют справедливости.

Священный дуб был огромный, раздобревший на жертвенной крови. Внизу ствол его был так широк, что в дупле свободно мог повернуться всадник. Повыше дупла виднелись три ниши с истуканами. У корней лежал жертвенный камень и горел огонь. За алтарем валялись обожженные кости животных, приносимых в жертву.

По случаю торжества вайделоты разожгли большой огонь. Потрескивая, ярко горели сухие дрова. Ветерок, начавшийся было на закате, снова затих, и дым столбом поднимался в темное небо, к звездам. Тучи комарья толклись на свету с надоедливым звоном.

В колеблющемся пламени жертвенного огня все выглядело необычно, загадочно — и лица людей, и священный дуб, и деревянные боги.

— Кто это? — кивнув на идолов, шепотом спросил Андрейша у своего приятеля.

— В середине — Перкун, — тоже тихо ответил Любарт. — Правее — бог Потримпос. Он господин над водами, хозяин урожая, покровитель мореходов и храбрых.

Андрейша вгляделся. Деревянная статуя изображала молодого красивого человека с добродушным, даже веселым выражением лица. Вокруг его головы обвился уж.

— А что в миске? — спросил он, кивнув на глиняный сосуд, стоявший перед истуканом.

— Священный уж, — шептал Любарт. — В жертву Потримпосу приносят молоко, мед, плоды. Из человеческих жертв он принимает только детей.

— Какой страшный! — показал Андрейша на деревянного бога слева от Перкуна, с белой повязкой на голове, седобородого, бледного и тощего.

— Это Поклюс. Он может приказывать смерти, насылать болезни. Ты прав. Поклюс страшный бог. Все, что есть плохого на земле, идет от него. Старость, смерть, холод, разрушение. Видишь, — продолжал Любарт, — перед ним лежат три черепа: человека, коня и быка. Он принимает в жертву головы человека и животных.

— Значит, он вредит людям? — спросил Андрейша.

— Когда разозлится… Если родственники покойного не принесут жертвы, он явится в дом, и горе тогда родственникам.

Андрейша стал смотреть на Перкуна, мускулистого человека средних лет. Правая рука бога поднята, и в нее вложен кремень для высекания жертвенного огня. Голова Перкуна увенчана огненными лучами из крашеной соломы, борода всклокочена.

— Великий из великих — ему нужна жертва каждый день, — продолжал Любарт, заметив, что Андрейша смотрит на Перкуна. — Ему посвящена пятница. Одному человеку на всем свете, верховному жрецу в Ромове, открывает Перкун свои пожелания.

Два вайделота подбросили несколько охапок сухих дров в жертвенный огонь, он разгорелся еще ярче.

Теперь Андрейша как следует разглядел священный дуб. Маленькие болванчики висели среди листвы, как желуди. Идолы покрупнее стояли между ветвей. Кроме богов, на дереве висели бусы из раковин, серебряные и золотые монеты, копченые окорока и другие предметы.

Народу собралось много. По призыву криве люди приехали из других селений, разбросанных на островах.

Рыцарь Гуго Фальштейн в тяжелых доспехах стоял рядом со своими оруженосцами. Милегдо Косоглазый приказал пленникам снять шлемы. Немцы повиновались и держали шлемы в руках.

Присмотревшись, Косоглазый признал в Гуго Фальштейне знакомого рыцаря. В прошлом году литовец был взят в плен и насильно обращен в христианство. В Кенигсбергском замке Косоглазый ухаживал за рыцарскими лошадьми. Рыцарь Гуго Фальштейн был один из тех, кто относился к нему сочувственно и даже помог кое в чем. И Косоглазый не забыл добра.

Подняв руки ладонями к небу, криве испрашивал волю богов. Теперь на нем были черные одежды жрецов бога Поклюса и белый пояс. Криве окружали жрецы ниже рангом, с черными повязками на лбах.

После продолжительной молитвы криве скрылся в дупле священного дуба, держа в руках окровавленный рогожный мешок с ушами орденских солдат, а вышел оттуда с венком из дубовых листьев на голове. Солдатские уши он принес в жертву.

Люди повалились на колени, и криве, нараспев выговаривая слова, провозгласил волю бога Поклюса.

— Великий Перкун жаждет человеческой жертвы, — сказал жрец. — Христианин должен умереть на костре — так сказал бог Поклюс. Кто из них умрет, — он показал на немцев, — покажет жребий.

Рыцарь и оруженосцы молча выслушали приговор. Лицо Гуго Фальштейна было белее известки, он едва держался на ногах.

— Вот сучок от священного дуба, — сказал криве, — я разломаю его на три части. Кто из орденских псов вытащит самый короткий обломок, будет принесен в жертву.

Немцы печально посмотрели друг на друга. Они понимали, что приговор бога Поклюса отменить нельзя. Кто-то из них должен умереть на костре. Сейчас они больше всего боялись потерять мужество.

— За святую деву Марию с радостью приму смерть, — глухо произнес Гуго Фальштейн.

Он первый шагнул к жрецу и тянул жребий. За ним подошли оруженосцы. Самый короткий обломок оказался в руках Гуго Фальштейна.

Милегдо Косоглазый решил, что надо спасти человека, отплатить добром за добро. Он имел на это право как военачальник, захвативший рыцаря в плен. Милегдо подошел к криве и сказал ему несколько слов. Жрец кивнул головой.

— Великий Перкун требует снова тянуть жребий, — сказал он помощникам. — Бог хочет кого-нибудь помоложе.

Он сморщил лоб, вобрав в рот дряблые губы, отобрал у немцев обломки и снова зажал их в руке. Воины еще раз испытали судьбу. Самый короткий обломок опять оказался в руке Гуго Фальштейна.

Милегдо Косоглазый не согласился и на этот раз отправить рыцаря на костер.

— Жаль хорошего человека, — тихо сказал он криве, — пусть умрет другой рыцарь. Ведь Перкуну и Поклюсу все равно.

Жрец поднял глаза к небу, подумал и опять отобрал у орденских воинов деревяшки.

С каменными лицами испытывали немцы судьбу и в третий раз. Случилось невероятное: самый короткий обломок опять оказался у Гуго Фальштейна.

Рыцарь пошатнулся, его подхватили оруженосцы.

— Я приму смерть, — сказал он. — Вижу, так хочет пречистая дева Мария.

Милегдо Косоглазый с сожалением посмотрел на неудачника и отвернулся.

Тем временем на зеленой лужайке шли приготовления. Под руководством жрецов поселяне вкопали в землю четыре толстых столба. Как только стало ясно, кого принесут в жертву, вайделоты привели гнедую лошадь рыцаря и крепко привязали к столбам мокрыми кожаными ремнями. На лошадь посадили Гуго Фальштейна и тоже его привязали.

Мужчины и женщины по приказу криве стали носить сухой хворост и дрова, обкладывая со всех сторон лошадь и всадника. Когда из хвороста выглядывала только голова рыцаря, костер был готов. Криве принес священный огонь из жертвенного очага. Сухое дерево мгновенно загорелось.

Гуго Фальштейн громким голосом запел» Отче наш ". Почуяв погибель, испуганно заржала лошадь. Оруженосцы, бледные, непослушными языками вторили слова молитвы.

Голос Гуго Фальштейна оборвался… Дико кричала и билась в огне рыцарская лошадь. Внезапно наступила тишина.

Косоглазый с недоброй улыбкой посмотрел на старейшину, тот чуть заметно кивнул головой.

— Боги, будьте милостивы, примите мою жертву, — произнес Милегдо Косоглазый, воздев глаза и руки к небу. Выхватив из ножен меч, полыхнувший в огне костра, он шагнул к оруженосцам.

На охоте свирепый кабан распорол клыками живот и грудь кунигасу Олелько, двоюродному брату старейшины селения. Охотник умер мгновенно, не успев помянуть богов. Он был славным литовцем. Мало кто мог опередить его в скачках на резвом коне, но еще меньше мужей согласились бы вступить с ним в бой на топорах или мечах.

Истерзанное тело Олелько друзья и родственники с почетом принесли в родной дом. Положили на лавку в самой большой горнице и созвали гостей.

На пятый день смрад разложившихся останков сделался нестерпимым. Сочные куски жареной кабанины и баранины не лезли в глотку. Окна и двери были открыты, жгли душистый янтарь. Однако вонь не делалась меньше. Но уйти, выказать неуважение к умершему было бы непростительно, и гости высиживали в горнице, заткнув ноздри сухим белым мохом.

Утром шестого дня к поселку подъехал мастер Бутрим из Альтштадта вместе с женой, дочерью и подмастерьем Серсилом. У опушки леса Бутрим остановил коня и долго затаив дыхание слушал заливчатые трели соловья. Слушая, он вдыхал полной грудью лесной воздух, напоенный ароматом трав и цветов. В этот утренний час Бутрим снова почувствовал себя литовцем и жрецом криве. Кенигсбергский замок, солдат Хаммер, зловещий поп Плауэн — все осталось позади, все минуло, как недобрый сон.

На лесной полянке кучилось десятка два деревянных домиков. В местах, свободных от кустарника, были насажены грядки с горохом и репой бродили куры, пахло лошадиным потом и парным молоком.

Здесь, в этом селении, он появился на свет, научился ходить и говорить.

Стайка мальчишек играла в шумную военную игру, хорошо знакомую Бутриму: кипел бой литовских воинов с немецкими рыцарями. У мальчишек-рыцарей черные кресты намалеваны сажей прямо на лбу.

Где-то в конюшне оглушительно заржал жеребец.

Бутрим улыбнулся, глаза его помутнели от набежавшей слезы… На душе сделалось радостно. Утренний призыв жеребца был так же сладостен и мил его сердцу, как и соловьиные трели.

Скоро поселяне признали в усталых путниках Бутрима и его близких, и в доме старейшины поднялся переполох.

Гости были редкие и почетные.

Бутрим долго обнимался со старейшиной, своим двоюродным братом. Мальчишками и юношами они были неразлучными друзьями. Много лет не виделись, и вот теперь снова вместе. Гость долго и подробно расспрашивал о родственниках: он хотел знать, как живут троюродные дядья, двоюродные братья и племянники, их братья и дети детей.

Он зашел в дом, где лежал умерший и сидели гости. Лицо мертвеца с оскаленными зубами покрылось синими пятнами. Из носа и углов рта вытекала кровавая жижа, зеленые мухи ползали по щекам и лбу.

Бутрим разгневался. Умершие не должны оставаться так долго вместе с живыми. Старейшина почтительно ему объяснил, что двое юношей ушли за жрецами тиллусонами. Но их пока еще нет.

— Хоронить без тиллусонов запрещено предками, — закончил старейшина, — поэтому мы пропустили срок, и тело Олелько начало немножко гнить. Не сердись, почтеннейший криве.

Бутрим решил заботы о мертвом взять на себя — ведь Олелько ему приходился троюродным братом. Жители поселка стали готовиться к похоронам.

Нарядившись в белые одежды, надев на голову венок из дубовых листьев, позванивая бубенчиками, Бутрим сказал у костра речь. Он прославил умершего и вскользь коснулся его грехов.

— Умерший, — сказал Бутрим в назидание, — не любил свою старую жену и часто обходил подарками… Настанет день судный, и почтенному покойнику не придется беспокоиться за свою судьбу. Сам великий бог, узнав о его праведной жизни, будет радоваться и на его делах поучать других. А грехи Олельковы, — закончил он, — не велики, и бог простит их. Покойный обязательно попадет в блаженную страну, уготованную для праведников.

Олелько, оскалившись, с открытыми глазами, лежал на деревянном помосте лицом кверху, будто смотрел на синее небо и золотое солнце. А под ним бушевало пламя костра.

Закончив речь, жрец запел погребальный гимн, все подхватили его. Воины ударяли в щиты рукоятками мечей. Когда рухнул деревянный помост и пламя охватило останки, пение изменилось — грянул радостный гимн величания богов. В эти минуты очищенная огнем душа Олелька уходила по золотой дороге на небо.

Бутрим поднял кверху глаза.

— Я вижу Олелька, он летит по небу на белом коне, в доспехах и при боевом оружии, его сопровождает много всадников.

Собравшиеся, прощаясь с покойником, замахали руками и белыми платками, хотя и не видели его.

В этот же день на огромном жарком костре сожгли Олелькову старую жену с двумя превосходными прялками, любимого слугу, свору охотничьих собак и боевого коня.

На похоронах были заняты все жители поселка, и никто не заметил, как зашевелились кусты орешника и чья-то рука отвела зеленые ветви. В кустах показалось лицо солдата в кожаном шлеме. Он внимательным взглядом окинул полянку…

Поселяне радовались приезду жреца Бутрима, им понравилась его речь у костра. Радовались и тому, что он не потребовал сжечь вторую жену покойного, красавицу Вильду. Люди помнили, как три года назад тиллусон, хоронивший старого Алекса, умершего от желудочных болей, послал на костер его молодую жену. Племяннику покойного, которому она нравилась, пришлось принести большую жертву богу Поклюсу. Сетуя на алчность жреца, он отдал шесть лошадей, три дойных коровы и двух слуг.

Вечером поминки продолжались. Повеселевшие гости охотно ели и пили, искоса поглядывая на лавку, где недавно лежал покойник. Много гости выпили пенного пива, много еще сказали хороших слов в память умершего. Жрец Бутрим просил душу покойного, стоявшую у дверей, принять участие в трапезе и бросил ей в угол колбасы и жирного мяса.

— Халеле-леле, почему ты умер? — раскачиваясь, пела молодая Вильда, происходившая из прусского племени. — Разве у тебя не было хорошей еды и хмельного питья? Почему же ты умер? Халеле-леле, почему же ты умер? Разве у тебя не было молодой, красивой жены? Почему же ты умер? Халеле-леле, почему же ты умер?!

Распустив густые волосы в знак печали, Вильда закрыла ими лицо. Из каштановых волос торчали лишь маленький нос и розовые кончики ушей.

Вильде предстояло оплакивать мужа тридцать дней. На восходе и на заходе солнца она подолгу будет лежать на свежем холмике, где зарыт пепел Олелько.

К вечеру Бутрим решил, что душа умершего насытилась, и попросил ее покинуть дом. Она улетела, и тогда начались настоящие поминки.

Люди оживились, стали громко разговаривать и пили за здоровье друг друга. Женщины, отведав хмельного, пустились в пляс, притопывая босыми пятками и потряхивая косами, визжали и размахивали руками.

Сам старейшина вихлялся, топал и приседал, пока его не оставили силы.

И долго еще раздавались из дома Олелько звон гуслей, струнное гудение, стон свирелей и удары бубен.

Увлекшись похоронами, Бутрим позабыл о жене и дочери.

Анфиса с ужасом смотрела на своего мужа.

— Великий боже, — шептала она побелевшими губами, — двадцать лет я жила с язычником! Нет мне прощения на этом свете и не будет на том! — Ей представлялись страшные мучения в аду. Исповедаться бы, но разве найдешь попа в этих местах!» Доченька, мы погибли, — казнилась она. — Отец нас обманывал. Хорошо, что ты не видела его в этой страшной одежде ".

На Олельковы поминки мать не пустила девушку.

Анфиса порывалась бежать в лес. Но далеко ли убежишь? И что будет с Людмилой? Разве Андрейша возьмет в жены девушку, у которой отец язычник?!» От нас отвернутся все православные люди, никто не подаст кружку воды, если мы будем умирать от жажды ".

И Анфиса молила бога о смерти. Ведь муж у нее не только язычник, но поганский поп, а этот грех во сто крат страшнее.

Она долго сидела на лавке, устремив в лес невидящий взгляд. А лес стоял перед ней темный и загадочный. Покачивая ветвями, шумели дубы, липы и сосны.

Вернувшись в дом, Анфиса сказалась больной. Людмила не отходила от матери.

Уже было совсем поздно и темно, когда Бутрим объявил старейшине, что едет завтра в Ромове по призыву великого жреца. Он просил двоюродного брата оставить у себя жену и дочь.

— Людмила здесь будет ждать жениха, — сказал Бутрим.

Старейшина с радостью согласился.

— Твоя семья — моя семья, — клятвенно повторил он, притрагиваясь к голове двоюродного брата.

Помянув покойника, гости и хозяева наконец угомонились. Темнота и тишь обступили лесную деревеньку. Изредка из чащи доносился тоскливый волчий вой да ухание филина.

Бутриму плохо спалось в эту ночь. В ушах стояла пронзительная музыка и заунывное пение. Мешал дурной запах в доме и всхрапывание спящих.

На дереве забила крыльями большая птица; наверное, тетерев в когтях у совы. Сквозь узкое окно под потолком в горницу доносились все лесные звуки.

Бутрим стал размышлять о смерти Кейстута, о недавних событиях в Альтштадте, жалел, что не убил наглого солдата Генриха Хаммера. Потом мысли перенеслись в Вильню. Он представил себе краснобородого судью судей. Зачем великий призвал его?.. Произошло что-то важное. Наверное, опять война. Он мог бы взять жену и дочь с собой в Вильню. Но как быть с Андрейшей?

Он отдает свою дочь за русского и ничуть не жалеет. Людмила любит, пусть она будет счастлива. Андрейша неплохой человек и тоже любит ее.

Жрец Бутрим никогда не был изувером. Наоборот, он сомневался, что боги существуют, и думал, что вера в богов, а не сами боги спасут Литву от поработителей. Много раз он спрашивал себя, зачем он ведет опасную игру. Ведь еще до того, как великий жрец назначил его криве, он не верил богам. И все же он стал жрецом в Земландии и Самбии, в самом логове заклятого врага. Он вел двойную жизнь, каждый день рисковал головой. И не только своей — жена и дочь разделяли с ним смертельную опасность. Бутрим крестил Людмилу, думая, что облегчит ее участь, если немцы узнают всю правду.

Он рисковал всем. Ради чего?

Земля предков! Вот ради чего он принес в жертву все, что у него было самого дорогого.

Вера в богов нужна для народа, и он будет ее поддерживать, а если надо, отдаст за нее жизнь…

Из окна тянуло ночной сыростью леса. Бутрим укутался теплым овчинным одеялом. У него в доме в Альтштадте окна закрыты прозрачной новгородской слюдой…» Цел ли сейчас мой дом?"Бутрим посмотрел на очаг: красноватые угольки едва тлели в золе. Поежившись, он выполз из-под теплого одеяла, подложил несколько сухих поленьев и снова лег на лавку.

Стреляя искрами, задымили дрова. Огонь быстро разгорался.

Он вспомнил, что весь день не видел жену и дочь.» Боже, ведь я забыл про них! Не сегодня, а как только стал жрецом криве! Бедная Анфиса, что она подумала, увидев меня в жреческих одеждах? Ведь она не знала, кто я… Зачем я так сделал? Увидев свое племя, где родился, расчувствовался… И этот разложившийся труп Олелька…»

Бутриму захотелось все рассказать жене, утешить. Но это невозможно — ночь. Поднимешь переполох в доме старейшины. Да и поймет ли она?

Он с досадой посмотрел на спавших. Громкий храп раздражал Бутрима. Мужчины разлеглись на полу, на медведине. От плохо проветренных шкур стоял тяжелый запах. К нему примешивался острый дух копченого мяса, подвешенного под крышей.

Огонь в очаге разгорался все больше и больше. Красные огоньки взблескивали на бронзовых шлемах и отполированных в боях рукоятках мечей, лежавших рядом со спящими.

В предрассветной мгле заголосили петухи.

В доме стало теплее, и Бутрим задремал. Он не слышал, как вдалеке залаяли собаки, лай делался громче, яростнее.

И вдруг истошный женский крик пронзил ночь:

— Враги, спасите!!

Бутрим мгновенно очнулся, вскочил, нащупал меч и стал бить рукояткой по скамье.

Крик во дворе повторился.

В доме поднялись все сразу. Еще не раскрыв глаза, литовцы натягивали одежду, хватались за оружие.

— Мужчины, спасайте нас! — вопили на улице женщины.

Со всех сторон слышался протяжный бабий вой.

Заливались яростным лаем собаки.

Распахнув дверь, в дом ворвалась служанка.

— Рыцари! — кричала она. — Немцы!

Раздался рев боевого рога. Трубил старейшина. Шум во дворе нарастал, делался громче, яростнее. Жрец услышал возгласы на чужом языке.» Жена и дочь спят в доме старейшины, — мелькнуло у него в голове. — Что делать?»

— Серсил, — задыхаясь, сказал он ученику, торопившемуся с мечом на улицу, — найди Анфису с дочкой. Они в доме старейшины. Защити их, пусть уходят вместе с тобой на Вильню. Все, что случилось, расскажи великому жрецу.

— А ты сам, господине?

— Боги приказывают мне убивать врагов.

Серсил склонил голову и бросился к дому старейшины.

У кенигсбергских стен Бутриму, глядя на врагов, приходилось сдерживать себя, но сейчас… Он поднял меч, и из его горла помимо воли вырвался грозный боевой клич.

Наступило серое утро, еще не взошло солнце, еще лежали в низинах тяжелые ночные туманы. На дворе вой, крики, плач.

Рыцарские наемники-кнехты без жалости рубили всех подряд. На земле лежали связанные молодые женщины. У дома старейшины рубились насмерть десятка два литовцев, разъяренных, как дикие кабаны.

Бутрим вместе с мужчинами, ночевавшими в Олельковом доме, стал пробиваться к ним.

Один из воинов бросился в соседнюю деревню за помощью.

— Крещеные собаки! — кричали литовцы, нанося страшные удары. — Горе вам!

Стучали мечи о щиты, звенело оружие.

Старик с окровавленной бородой открыл дверь конюшни и выводил лошадей. Из хлева женщины выгоняли коров и спешили спрятать в лесу. Испуганное ржание лошадей и мычание смешались.

Словно призраки, из серой мути рассвета появились высокие злые орденские жеребцы, покрытые бронью. Закованные в железо рыцари кололи пиками женщин. Остервеневшие рыцарские кони рвали желтыми зубами мясо живых людей.

В рыцарей летели копья, топоры, метательные дубинки.

К бронированному рыцарю трудно подступиться пешему воину с открытой грудью и с одним мечом в руках. Но литовцы делали невозможное. Безоружные, они вытаскивали из заборов колья и бросались на врага… Почти голый мужчина выбежал из дома. Увидев всадника в белом плаще, он прыгнул на спину лошади рыцаря и, сняв немцу шлем, сломал ему шею.

В другом месте широкоплечий литовец стащил рыцаря с лошади и раздавил его вместе с панцирем, как улитку.

Жители деревни защищались яростно. Женщины рубили тяжелыми топорами ноги рыцарских лошадей, стреляли из луков.

Подбадривая себя дикими воплями, стуча мечами в щиты, бежали на помощь мужчины из соседней деревни. Схватка возобновилась с новой силой.

Рыцарь с разбитой головой повис в седле. Другой, с птичьим хвостом на шлеме, став к оруженосцу спиной, отбивался от наседавших на него литовцев.

— Священный лес, спрячь нас! — молили женщины, пытаясь укрыться в густых зарослях. — Горе нам, нет князя Кейстута, некому заступиться!

Запылал дом старейшины, подожженный врагами. Пожар осветил поле боя. Рубя врагов, Бутрим увидел двоюродного брата, распростертого у своего крыльца. Двое кнехтов держали его, а орденский чиновник в сером плаще прижигал огненной головешкой под мышками и в паху. В одном из солдат Бутрим узнал Генриха Хаммера. С остервенением размахивая мечом, он стал пробиваться к нему, но кто-то захлестнул петлей шею, и Бутрим потерял сознание.

А рыцари всё прибывали. Начертав мечом крест перед собой, они с устрашающими криками бросались на литовцев, кололи и топтали лошадьми всякого, кто попадался на глаза.

Литовцы дали захватить себя врасплох, и это обошлось им дорого. Подожженная со всех сторон деревня ярко горела, огонь высоко поднимался к небу.

Еще одна жертва принесена пресвятой деве Марии.

" Христос воскрес!»- запели победный гимн рыцари, увидев, что литовцы разбежались.

Гордые победой, христианские герои поздравляли друг друга. Знатный австрийский граф, подняв окровавленный меч, посвятил в рыцарство восемь благородных неопоясанных воинов.

Посредине поляны священники поставили походную церковь. Вокруг нее знаменосцы воткнули в землю древки хоругвей и знамен. Поставили шатры, зажгли костры. Возник огромный лагерь. Началось празднество. Слуги разносили благородным рыцарям вино в честь победы.

Однако ночь прошла не так весело. Разъяренные, горевшие местью литовцы всю ночь тревожили лагерь. Рыцари не видели в темноте врагов, но зато слышали их яростные вопли и чувствовали на себе удары долетавших из леса копий и палиц.

На сгоравшем литовском селище тоскливо выли оставшиеся в живых собаки.

Утром капелланы прочли погребальные молитвы. Несколько рыцарей и немало наемников не дожили до восхода солнца.

С рассветом под охраной полубратьев и наемной солдатни в Кенигсбергский замок двинулась толпа пленных. Среди них шел, понурив голову, Бутрим. Солдаты и рыцари смеялись, показывая пальцами на женщин, у которых к груди и к спине было привязано по ребенку.

В числе солдат, охранявших пленных, был саксонец Генрих Хаммер.

Весь день шли облавы на жителей, укрывшихся в лесу, весь день слышались стоны и плач. Не раз и не два из зарослей бросались на рыцарей хозяева лесов. Литовцы рубились топорами и сажали врагов на рогатины. Свистели в воздухе метательные дубинки.

Вечером иноземные рыцари и братья ордена снова затеяли веселый пир. Съели гору жареной птицы, баранов и говядины, выпили не одну бочку хмельного меда.

У многих иноземных рыцарей в шатрах оказались молодые полонянки.

Маршал Конрад Валленрод стал осторожней. Солдаты огородили лагерь деревянным забором. Вдоль городьбы всю ночь ходили дозорные. Копья и дубинки из леса не долетали к пирующим.

Две недели провели в литовских лесах братья ордена девы Марии и иностранные рыцари. Они охотились на язычников, точь-в-точь как на лисиц и зайцев.

Дым от сожженных деревень клубился в окрестных лесах. Пахло гарью и смрадом разложившихся трупов.

Много пленных отправили рыцари в свои замки. Разбежавшиеся по соседним селениям литовцы молили своих богов о мщении. Приносили обильные жертвы Перкуну и богу войны Кавасу. На ветвях священных деревьев появилось много ценных даров.

Литовские воины не раз собирались на совет.

А рыцари спокойно, как у себя дома, продолжали хозяйничать в лесу. Но запасы подходили к концу. Меньше стало изысканных блюд и тонких вин. Рыцарские жеребцы похудели и теряли резвость. Великому маршалу приходилось думать о животных ничуть не меньше, чем о самих рыцарях.

Пришло время возвращаться. Запела труба великого маршала, и рыцари построились в прежний порядок. Впереди реяло огромное знамя ордена. Под грохот барабанов войско двинулось. Отдых в Кенигсбергском замке не за горами. Рыцари мечтали снять тяжелые доспехи, смыть липкий пот. Даже строгий приказ великого маршала не мог остановить оживленные разговоры. До конца лесной дороги оставалось совсем немного.

Давно не пахли так крепко и сладко липы, обещая много душистого меда.

Неожиданно на землю упал темный предмет, похожий на короткий обрубок дерева. Там, где он упал, взвилось черное облако, и десятки тысяч рассерженных пчел набросились на лошадей.

Лошади, прядая ушами, испуганно заржали.

Вслед за первым ульем и с других деревьев свалилось еще несколько тяжелых чурбанов. Падая на землю, они раскалывались, пчелы взлетали в воздух и набрасывались на врагов. Сначала врагами были лошади, потом божья скотинка начала жалить и рыцарей. Пчелы больно кусали носы, губы, щеки. Рыцари поторопились надеть шлемы. Но пчелы проникали сквозь смотровые щели. Их раздражал запах, исходивший от рыцарей, пропитавшихся за две недели вонючим потом.

Ульи продолжали падать. Пользуясь смятением врага, литовцы, возникшие будто из-под земли, стали швырять свои страшные палицы.

Появились убитые и раненые рыцари и кнехты.

Прозвучала боевая труба великого маршала. От рыцаря к рыцарю передавался приказ скорее уходить из опасного места.

" Вперед, вперед!»- приказывала труба.

— Почтовая дорога близка, — объявили военачальники.

Жеребцы, искусанные пчелами, кричали страшным криком. Они рвались вперед, не разбирая дороги, вставали на дыбы, катались по траве.

Литовцы, сидевшие на деревьях, сбросили еще с десяток ульев.

Пчелы клубились черным облаком, закрыв солнце. Некоторые рыцари, не в силах удержаться в седлах, валились на землю и отбивались, как могли, от злых насекомых.

Уйти из леса казалось единственным спасением. Но литовцы были умнее, чем думали тевтонские рыцари.

Лесная дорога оказалась перегороженной. Деревья начали падать вскоре после того, как прошли пленные, подгоняемые орденскими солдатами.

Люди и лошади сбились у засеки. Лошади перестали слушаться всадников, лезли на поваленные деревья, ломали ноги. С пронзительным ржанием длинными зубами они кусали друг друга, хватали за плечи пеших, срывались с поводов, лягались.

Жеребец австрийского графа сел брюхом на торчавший обломанный сук поваленного дерева и выпустил себе внутренности.

Горевшие местью литовцы не оставили в покое врага. У засеки свистели смертоносные метательные дубинки.

Когда братья девы Марии и остальное воинство перебрались через поваленные деревья, ряды их заметно поредели. Двенадцать рыцарских жеребцов были закусаны пчелами насмерть, а восемь на засеке переломали ноги.

Пчелы не сразу отстали от бежавших по почтовой дороге врагов. Рыцари еще долго слышали их устрашающее жужжание. Взмыленные лошади поводили боками и шатались, словно проскакали сотню верст.

В маленькую комнату под самой крышей дворца могли входить только самые близкие люди великого из великих. Комната выглядела как лавка лекаря. По полкам стояли сосуды с мазями, сухими ягодами и разноцветными жидкостями. На тонких жердях, протянутых под потолком, висели коренья, пучки высохшей травы и цветов.

Много места занимал очаг из красного кирпича, над ним нависал широкий медный раструб.

В очаге жарко горели березовые дрова, заставляя бурно кипеть воду в котле.

На деревянном кресле, положив руки на подлокотники, сидел Гринвуд, великий жрец Пруссов, Литвы и Жемайтии. Он был сед, высок и худощав, окрашенная в красный цвет борода заплетена в тугие косички.

Жрец часто поворачивал голову к двери и прислушивался, нетерпеливо постукивая пальцами по ручке кресла.

В комнату вошли двое мужчин и рухнули на пол перед жрецом.

— Встаньте, — сказал он.

Тела, распластанные на полу, не шелохнулись.

— Встаньте, — повторил жрец.

— Можем ли мы, ничтожные черви, стоять перед великим! — тихо отозвался человек в черной мантии, с широкой черной лентой вокруг головы.

— Встаньте, — снова сказал криве-кривейте. Он не повысил голоса, но что-то в его тоне заставило лежавших вскочить на ноги.

— Седимунд, ты можешь уйти, — сказал жрец прислужнику в черных одеждах. — Кунигас Киркор, исполнил ли ты мое приказание? — продолжал великий жрец, когда за Седимундом закрылась дверь.

Маленький человечек упал на колени и, расстегнув осыпанный перхотью боярский кафтан, вытащил из-за пазухи что-то белое. Не поднимая глаз, он подал жрецу сверток.

— Что здесь? Посмотри на меня, — приказал жрец и взглянул в лицо Киркору.

Маленькие глазки боярина прятались в узких щелях.

— Исподнее великого князя Ягайлы и княгини Улианы, — пробормотал он.

Гринвуд, злорадно усмехнувшись, осмотрел со всех сторон просторную полотняную рубаху Ягайлы и тонкое белье княгини.

Боярин Киркор, княжий постельничий и доносчик жреца, снова растянулся у ног Гринвуда.

— Великий, — с мольбой заговорил он, — не задержи бельишко, в замке могут заметить, и тогда не сносить мне головы.

Опасался постельничий не напрасно. Великая княгиня боялась порчи и колдовства, и княжеское белье охраняли очень бережливо. Простыни, полотенца, белье и всякий другой убор хранились по приказу Улианы в освященных попом кипарисовых сундуках, окованных железом. Сундуки опечатывались собственной печатью княгини. Не дай бог, если замечалось что-нибудь на портах или на простыне! Простое пятнышко или дырка ввергали в великий страх всю княжескую дворню. Начинались строгие допросы и розыск.

— Что слышно в княжеском замке? — продолжал великий жрец, ничего не ответив боярину.

— Княгиня Улиана ждет гонцов московского князя, — сказал Киркор. — Ягайла сватает дочь князя Дмитрия. Решено крестить Литву в православие, — добавил он, немного помолчав. — Три дня назад съезжались князья русских земель и тайно решали…

— Что решали князья? — Гринвуд, вытянув жилистую шею, ждал ответа.

— Грозились извести всех верных. Тебя, великий, княгиню Бируту, князя Витовта.

— Еще что ты слышал?

— Витовт у рыцарей. Собирает жемайтских бояр воевать Литву.

Сила язычников не вовсе иссякла, думал великий жрец. Витовт, Кейстутов сын, княгиня Бирута, ее родственники — они не пожалеют жизни и денег за веру предков. А верная старым богам Жемайтия? Опираясь на нее, великий жрец надеялся сохранить свое влияние в стране и продолжать борьбу. Много лет воюет Литва против рыцарей и еще сто лет провоюет, лишь бы не оскудела вера предков.

После соглашения на реке Дубиссе дела язычников пошатнулись. Ягайла отдавал Жемайтию рыцарям. Отказавшись от упорных кумирщиков, он развязывал себе руки. Заключив мир с рыцарями, он разрушил замысел полоцкого князя Андрея Горбатого, призывавшего Москву и орден вместе напасть на Литву.

— Князь Ягайла сказал, — добавил боярин, — что он заставит тебя, великий, казнить Бируту. Если ты ее не казнишь, он грозился расправиться сам.

Глаза великого жреца вспыхнули. Но он подавил гнев, спокойно высморкался в два пальца и вытер их об изнанку своей мантии.

— Боги лучше нас знают, как поступить, — сказал он. — Что еще ты слышал, мой верный Киркор?

— Больше ничего, великий.

— На второй день в полдень приходи за одеждой, — сказал Гринвуд и протянул свою руку боярину. — Боги не обойдут тебя своей милостью. А сейчас иди.

Киркор жадно поцеловал худые пальцы жреца и, пятясь задом, вышел.

Великий жрец ликовал. Наконец пришло время уничтожить ненавистных врагов! Раздумывая о мести, он подошел к простенку между окнами. Нажав на рычаг, открыл железную дверь и вынул деревянную шкатулку. Там хранилась склянка с красным порошком.

Гринвуд отсыпал немного в половинку яичной скорлупы и бросил в котел. В комнате запахло пряностями. Из другой склянки Гринвуд достал сухой уродливый корень и тоже бросил в котел.

Варево сделалось молочного цвета и запузырилось. Жрец перевернул песочные часы и с опаской посмотрел на котел. Ядовитые пары выходили через бронзовый раструб наружу, но яд был слишком силен. Если в отваре намочить одежду и надеть на человека, он умрет в страшных мучениях.

Великий жрец умел приготовлять всякие зелья и заговаривать кровь. Много людей он спас от смерти. Искусство врачевания перешло к нему от отца, тоже великого жреца. А отец в свою очередь научился от своего отца. Гринвуд не раз спасал жизнь великому князю Ольгерду и его брату Кейстуту. Однако он не только лечил от многих болезней, но и знал, как отправить здорового человека в лучший мир.

Жрец выжидал, посматривая на песочные часы. Когда песок пересыпался вниз до последней крупинки, Гринвуд закрыл нос и рот тряпкой, смазал руки медвежьим жиром и опустил в отвар княжеское белье.

Пересчитав свои пальцы, он вынул его и повесил на просушку под раструбом. Через два дня должен выветриться неприятный запах.

Задыхаясь в ядовитых парах, чувствуя головокружение, Гринвуд выбежал из комнаты и закрыл дверь на ключ. В спальне он пожевал сухих корешков и запил их освежающей зеленоватой жидкостью.

Когда прошла слабость, великий жрец вспомнил о княгине Бируте. Через три дня должна свершиться казнь. Надо спасти ее, но как?

И вдруг его осенило: подземный ход!

Дворец великого жреца соединялся под землей с храмом великого Перкуна и со священной дубовой рощей. Третий тайный вход заканчивался неподалеку от реки Вильни.

Подземелья были вырыты в прошлом веке пленными орденскими солдатами, захваченными в славной битве при реке Жеймоле. Когда подземелья были закончены, великий князь Гедемин велел отрубить головы всем пленным.

Вырытые в глубокой тайне подземелья должны спасти жизнь великого жреца и всех остальных священников в случае неожиданного нападения рыцарей. Из не посвященных в высокий жреческий сан о подземельях знали только великие князья.

Гринвуд с кряхтением поднялся, подошел к клетке любимца, белого петуха, и бросил несколько кусочков сырого мяса. Священный петух с жадностью склевал подачку, и жрец принял это как добрый знак.

Надев остроконечную шапку, знак княжеского достоинства, Гринвуд медленно, опираясь на свой посох, отправился к Бируте.

Княгиня жила в одном из покоев дворца. К ней никто не смел войти без позволения великого жреца.

Глубоко задумавшись, сидела она на низкой скамье.

Великий жрец несколько раз кашлянул, стараясь обратить на себя внимание. Но все напрасно, княгиня не поднимала глаз.

— Княгиня, — сказал жрец, — прости меня.

— Что случилось, мой верный Гринвуд? — очнулась Бирута.

Она была высока и хороша собой. Время почти ее не тронуло.

— Казнь должна совершиться через три дня, — начал без предисловий жрец. — Я придумал, как спасти тебя.

— Пусть смерть, я готова, — ответила княгиня. — Там, наверху, в небесных обиталищах, я встречу моего Кейстута.

Сегодня во сне она снова видела мужа. Князь Кейстут ехал на сером коне, а она шла у стремени. Они прощались перед походом на немецких рыцарей… Сколько раз она шла за стременем мужа и говорила ему прощальные слова! За плечами князя Кейстута не один десяток кровавых сражений. После каждой битвы она, сжав зубы, ждала гонца. Не убит ли, не ранен ли?!

Однажды привезли мужа окровавленного, ослабевшего от ран. Сколько ночей провела она у его изголовья, охраняла его сон! Вспомнила огромные руки Кейстута, страшные для врагов и такие ласковые для нее.

— Я хочу умереть, верный Гринвуд, — повторила княгиня.

— Нет, ты должна жить — только ты можешь спасти Литву, спасти нашу веру… И, может быть, все уладится без большого шума, — добавил жрец, вспомнив ядовитый корень и великокняжеское белье. — Настанет время, и твой сын Витовт будет великим князем.

— О, если бы так! Тогда берегись, Улиана, — отозвалась княгиня, — я припомню тебе все! Мой любимый муж умерщвлен в темнице, родные казнены… Я буду мстить, мстить! Я готова выполнить все, что ты скажешь, верный Гринвуд. — Бирута посмотрела в глаза жрецу. — Что ты придумал?

— Пусть люди Ягайлы, раз того требует великий князь, посмотрят, как мы завяжем тебя в мешок… А дальше жди и ни о чем не беспокойся.

Жрец стоял, опершись на посох, со строгим, будто окаменевшим лицом.

— Это тяжело для меня, Гринвуд.

— Другого выхода нет, — твердо сказал жрец. — Ягайла непреклонен. Он слушает мать, а Улиана хочет окрестить Литву. Ей необходима твоя смерть.

— А если ты не исполнишь требования Ягайлы и не отдашь свою княгиню?

— Тогда он грозит изгнать меня из Ромове, срубить священный дуб и погасить огонь.

— О боги, о великий Перкун, — подняла глаза к небу Бирута, — покарайте бесчестных врагов!

— Да будет так, — склонил голову жрец. — А тебя я переправлю в Жемайтию. Верные кунигасы не дадут в обиду.

— Я согласна. — Бирута подумала, что ее мечта может осуществиться и она вернется в храм Прауримы.

— Завтра совершится обряд, приготовься, княгиня. Из храма тебя повезут в простой телеге на коровах.

— Хорошо, мой Гринвуд.

Криве-кривейте погладил княгиню по волосам, словно маленькую девочку, и поцеловал в лоб.

Кто-то постучал в дверь, у порога возник криве Палутис, главный жрец в храме бога Потримпоса. Он был в желтой длинной одежде наподобие халата, перепоясанной белым жреческим поясом. Остроконечная шапка из грубого сукна тоже белая. Глаза у него были странного фиалкового цвета.

Криве склонился в низком поклоне.

— К тебе пришел Серсил, помощник криве Бутрима из Самбии, — сказал жрец. — Он привел его дочь, так ему приказал криве.

— А где сам Бутрим? — спросил великий жрец.

— На селение старейшины Лаво ночью напали рыцари. Жену криве, русскую женщину, убили, — с бесстрастным лицом сообщил жрец.

Придерживая рукой отвисшую мокрую губу, он говорил коротко и отрывисто. Где Бутрим, он не знает. Может быть, тоже убит, может быть, попал в плен. Его дочь Людмила — христианка, ей семнадцать лет. У нее есть жених.

— Его дочь Людмила! — повторил великий жрец.

И тут ему в голову пришла новая мысль. Не будет ли разумнее спасти княгиню Бируту руками девушки-христианки? Если князь Ягайла узнает, что Бирута избежала казни, пусть не гневается на скромных служителей Перкуна — ее спасла русская девушка-христианка.

Судья судей быстро взглянул на княгиню Бируту, прочел в ее глазах удивление.

— Приведите сюда девушку и вайделота Серсила.

В комнату вошел Серсил, держа за руку белокурую девушку с голубыми глазами. Она была в просторном синем платье почти такого же цвета, как и глаза.

Серсил выпустил руку девушки и распластался на полу, подобно всем увидавшим великого жреца.

— Встань, Серсил, — приказал Гринвуд.

Он подошел к девушке и внимательно посмотрел ей в глаза.

Людмила очень боялась главного перкунщика, как она называла Гринвуда, и только Серсил, которому она верила, смог уговорить ее пойти во дворец.

— Садись, дитя мое, — ласково сказал жрец, указывая девушке место возле себя.

Людмила села. Серсил поднялся с пола и молча стал рядом.

Шляхетский съезд в июне был еще более многочислен, чем прежний. Происходил он не в главном соборе, а в доминиканской церкви, под охраной грозного ордена. Епископ Николай по-прежнему благоволил Зимовиту.

В Серадзе царило оживление. По городу прохаживались приехавшие на съезд вельможные паны в красных жупанах. Их окружали толпы гербовых приверженцев. Среди панской свиты было много духовных лиц в сутанах, с бритыми макушками.

Тайные сторонники венгерского двора, приехавшие на съезд, из страха перед Зимовитом на все лады уговаривали архиепископа Бодзенту не короновать князя. Они грозили бедами и новой кровью для польской земли, умоляли, просили…

Малопольский пан Вежбента из Смогульца, разгорячившись, стал грозить самому архиепископу и бранные слова произносил многократно.

— Из-за вас мы потеряем Галицкую Русь! — кричал Вежбента, размахивая кулаками. — А потом, мы не забыли шляхетское обвинение… На него вы ответили не совсем вразумительно.

В другое время Вежбента из Смогульца немало поплатился бы за свои слова, но сейчас архиепископ не обращал внимания на брань. Он даже не показал виду, что понял угрозу. Еще при жизни короля Людовика он доказал свое шляхетское происхождение, но враги и завистники продолжали играть на слабом месте.

— Венгерский двор, — говорили другие малопольские паны, — не остановится перед войной, но все равно добьется своих прав на корону. Венгерский двор сделал Бодзенту архиепископом, он же и лишит его архиепископского кресла.

А великопольская шляхта шумно выражала свое желание избрать королем Польши князя Мазовецкого.

Костел был набит народом, от духоты оплывали свечи. На сеймовый круг шляхтичи дружно выходили с одним требованием — короновать князя Зимовита.

Когда архиепископ, поддерживаемый под руки канцлером и гофмаршалом, садился на свое золоченое кресло, он твердо решил воздержаться от коронования молодого Семко. Он и на этот раз малодушно изменил своему стороннику, так же как перед этим изменил Сигизмунду Бранденбургскому. Бодзента чувствовал себя виноватым и боялся грозной папской руки.

Съезд единогласно провозгласил князя Зимовита Мазовецкого польским королем. Шляхтичи бросились к архиепископу с требованием немедленно короновать князя.

Архиепископ сидел с каменным лицом, не замечая кричащих и грозящих шляхтичей. Когда терпеть стало невозможно и надо было сказать прямо» да» или «нет», Бодзента поднялся с кресла и вышел из костела. За ним вышли прелаты и прочее духовенство. Но в душе архиепископ по-прежнему оставался сторонником князя.

Возмущенные шляхтичи после ухода владыки еще раз провозгласили королем Зимовита Мазовецкого. Посадив его на трон, сделанный на скорую руку из архиепископского кресла, они торжественно, под приветственные крики и колокольный звон обнесли его вокруг костела. В костеле шляхтичи присягнули Зимовиту на верность.

Не хватало только короны на его голове.

Разгневавшись на архиепископа, Зимовит не захотел даже с ним разговаривать. Собрав войска, он решил силой завоевать признание несогласных. На помощь к нему поспешили верные соратники: князь Конрад Олесницкий и Бартош из Венцборга, храбрый и опытный воин.

Великопольская шляхта с почетом, как короля, встречала князя Мазовецкого, и многие вступали в его войско. В день Иоанна и Павла великомучеников князь подступил к городу Калишу и осадил его.

Как только распространились слухи о походе князя, в лагерь под Калишем все больше и больше собиралось шляхты, признавшей его королем. Все больше и больше усиливалась его слава и влияние во всей польской земле. Молодой Семко почти сидел на королевском троне. Почти… Но малопольские паны не дремали. Королеве венгерской Елизавете они в черных красках описали события в Польше и требовали военной помощи. А с Зимовитом краковчане повели иной разговор. Притворившись, будто сочувствуют ему и готовы признать королем, пригласили в Краков на совет и для заключения договора.

И архиепископ Бодзента был приглашен на совет в Краков.

В то время в Малой Польше поползли слухи о вражеских лазутчиках, будто бы пойманных в Кракове и других городах. Говорили, что великий князь литовский Ягайла собрал большое войско и поведет его на польскую землю. О приготовлениях литовского князя к военному походу в Краков писали вильненские францисканские монахи: «Князь Ягайла будет мстить за города Драгочин и Мельник, захваченные Яношем Мазовецким, и отбивать Галицкую Русь у Польши».

Говорили о разрушенных замках на границе с Литвой, о захваченных пленных…

Но некому было кликнуть клич и собрать войско для отпора могучему врагу. Никто не обращал внимания на тревожные вести. Польша горела в братоубийственной войне. Кому быть королем Польши — вот что волновало сейчас князей, духовенство, вельможных панов и шляхетство.

Князь Зимовит и архиепископ Бодзента приехали в Краков. В конце июля там был заключен договор, и Зимовит, поддавшись на обман, обязался сохранять нерушимый мир до дня святого Михаила следующего года. Свято выполняя обещание, он тут же отправил приказ Бартошу в лагерь под Калишем снять осаду, а потом поскакал туда сам.

Как только войска Зимовита отправились по домам, из Венгрии выступил маркграф Сигизмунд Бранденбургский, тот самый юноша, которого совсем недавно с позором изгнали из Польши. Он вел с собой двенадцать тысяч отборного войска.

Жаркое лето было в самом разгаре. И в этом году урожай успели собрать только немногие. Люди разбегались, прятались в лесах, а тугой, почти созревший колос на нивах топтали всадники. И волки осмелели. Они выходили из леса и днем нападали на человека. На дорогах от запаха мертвечины тяжко было дышать.

А в это время над архиепископом собирались грозные тучи. Многие решили ему отомстить. За переход на сторону князя Мазовецкого он навлек на себя гнев королевы Елизаветы и ее сторонников. А за измену в решительную минуту князю Зимовиту ему хотели отомстить сторонники князя. И малопольская придворная партия тоже желала свести счеты с архиепископом.

Начался грабеж и разгром архиепископских владений.

Воликопольские гжемалиты Вежбента из Смогульца, Гжимала из Олесницы и Вулко из Жарнова осадили архиепископский город Жнин вместе с замком как будто по причине, что-де архиепископ хочет отдать его мазовшанам.

Бодзента, желая спасти город — жемчужину архиепископского престола — и окружающие его обширные и доходные имения, приехал в лагерь осаждающих и заключил с ними договор. Он заплатил гжемалитам за снятие осады сорок пять гривен серебром отступного и пообещал на год десятину со всех доходов.

Мазовецкие конники под командованием Михаила из Курова напали на архиепископские земли у Кветишева и разграбили их дотла. Владыка сидел в это время в откупленном у гжемалитов городе Жнине, оберегая его от новых нападений.

Другие мазовецкие отряды, под командованием плоцкого старосты Винцента и Сендевоя Свивды из Накла, мстя архиепископу за несчастный краковский договор и в то же время мстя гжемалитам, напали на город Жнин, но, несмотря на все усилия, не могли его взять. Зато мазовшане уничтожили все окрестные архиепископские имения и все имения гжемалитов и гнезненского костела по дороге в город Гнезно. А у самых стен Гнезна сожгли архиепископский дворец.

Но больше всех досадил архиепископу Домарат, бывший великопольский староста, с тестем своим Войцехом Гжемалой, Вежбентой из Смогульца и с другими рыцарями. Они неожиданно приехали в замок Жнин. Архиепископ принял их гостеприимно, но без особого доверия. Домарат вошел, раскланиваясь и приятно улыбаясь. За обедом он сказал Бодзенте:

— За ваши грехи, владыка, ждет вас кара не на небесах, а на земле.

Архиепископ слушал хмуро, с брезгливым вниманием, стараясь не смотреть на Вежбенту из Смогульца, который без конца мигал глазами и причмокивал.

— Ее величество королева Елизавета, — продолжал Домарат елейным голосом, — узнав о вашем намерении открыть князю Зимовиту все замки и архиепископские города, отправила посольство в апостольскую столицу…

Домарат остановился и хитро посмотрел на Бодзенту. Архиепископ виду не подал, но у него похолодело внутри.

— …отправила посольство в апостольскую столицу, — повторил Домарат, — с требованием освободить клятвопреступника Бодзенту от сана архиепископа.

Бодзента поверил словам Домарата и пришел в ужас.

— Ложь, все ложь! — теряя самообладание, сказал он. — Я готов присягнуть на святом Евангелии… я не предавал королевские интересы, все ложь!

Домарат посмотрел на товарищей и усмехнулся.

— Никто не поверит вам, ваше священство, если не будет доказательств, — сказал он.

— Что я должен сделать?

— Отдайте жнинский замок в руки гжемалитов.

Архиепископ склонил голову и задумался. Он хотел сохранить за собой архиепископское звание во что бы то ни стало и даже думать не мог о бесчестье. Отдать замок гжемалитам?! Но ведь тогда Жнин разграбят наленчи или мазовшане.

Но другого выбора не было.

— Если я, желая рассеять подозрения королевы, отдам тебе Жнин, — воскликнул Бодзента со слезами, — его уничтожат твои противники! Если же я этого не сделаю, ты сам его разграбишь.

Архиепископ с ненавистью смотрел на огромный кривой нос Домарата.

— Ваше святейшество говорит правильно, — отозвался Домарат, — во втором случае это будет обязательно, я ручаюсь.

— Тогда пусть Жнин уничтожат наленчи, — воскликнул архиепископ, — это лучше, чем терпеть обвинения в измене королевской семье!

Всю ночь Бодзента советовался с гнезнинскими прелатами и канониками, находящимися в Жнине. Утром замок был отдан под командование двух панов — Войцеха Гжималы и Вежбенты из Смогульца.

Архиепископ, удрученный убытками и страшным разорением церковных земель, хотел сохранить для себя хотя бы Жнин. Он решил поехать к маркграфу Сигизмунду, осаждавшему город Брест-Куявский, и объясниться с ним. Бодзента извинился перед Сигизмундом за свои колебания и неожиданно был очень хорошо принят. Из его уст он узнал, что жалоба королевы Елизаветы была выдумана Домаратом.

— Никому и не снилось лишать ваше преосвященство архиепископского сана, — успокаивал Сигизмунд взволнованного владыку. — Какая глупая шутка! Домарат должен за нее поплатиться.

— Да, глупая шутка, — прошептал высохшими губами кардинал Дмитрий венгерский, — напрасно ты утруждал себя опасной дорогой, брат мой.

Сигизмунд отправил Домарату письмо за своей печатью с повелением вернуть Жнин архиепископу.

Успокоенный и обласканный, Бодзента поспешил восвояси. «Погоди, настанет время, — шептал он про себя, казнясь, что поверил кривоносому Домарату, — бог накажет тебя, злодей!» Усевшись в свой возок, он вспомнил шлем Сигизмунда с непомерно высоким плюмажем из павлиньих перьев и улыбнулся. «Отрок, ему бы потешаться еще в военные игры».

Архиепископ опять стал склоняться к прежним помыслам. Если уж не суждено полякам иметь своего короля, думал он, пусть будет иноземец, только бы кончились безвластие, грабежи и разорение. Люди совсем сошли с ума!.. На полях скоро некому будет работать.

И снова пришли сомнения. Он вспомнил, как в прошлом году мальчишка Сигизмунд назначил святителем в большой приход человека, не говорившего по-польски… «Нет, лучше Зимовит. Но что я могу сделать?! Малопольские паны съедят меня».

Бодзента тяжело вздохнул, поудобнее уселся, сунул мягкую подушку под локоть и задремал, не чувствуя ни толчков на ухабах, ни покрикиваний ездовых.

А войска маркграфа со страшной жестокостью разбойничали во владениях князя Зимовита. Неслыханные прежде насилия прокатились волной по мазовецким землям. Опять угонялись в рабство мужчины, женщины и дети.

С победами венгров возросла уверенность сторонников венгерского двора. Пылала междоусобица, брат шел на брата, отец — на сына.

Предводитель гжемалитов Домарат с помощью наемных солдат из иноземцев грабил и жег Куявы, занятые раньше Зимовитом. Горел хлеб на полях, горели дома крестьян и шляхты, замки рыцарей.

Многочисленная польская шляхта требовала короля, надеясь, что он прекратит войну, защитит от немецкого засилья и от жадных вельможных панов и прелатов.

И власть папы Урбана VI пошатнулась в Польше. Климентий VII, антипапа из Авиньона, старался еще больше ее раскачать. Он обратился с заманчивым предложением к родственнику польского короля Казимира Великого, Владиславу Белому, князю из Гневкова. Князю Владиславу было много лет. Он давно отрекся от греховного мира и находился в монастыре. Но папа из Авиньона освободил старика от всех монашеских обетов и выдвинул его в соискатели руки и сердца тринадцатилетней Ядвиги. Владислав Белый, по замыслу авиньонского папы, должен сделаться польским королем.

Пришло время вмешаться римскому апостольскому двору.

Покинув пепелище литовского селения, московские бояре несколько дней шли лесами по едва заметным тропинкам. Они переправлялись вплавь через Неман, опять шли лесами. Иногда лошадям приходилось идти напролом по кустарниковым зарослям. Конь Василия Корня чуть не погиб в топком болоте. Руки и лица бояр были в царапинах. Андрейше досталось больше всех — он часто задумывался и не обращал внимания на ветки, хлеставшие его.

Когда всадники выбрались на дорогу и увидели огоньки Кернова, древней литовской столицы, на душе у них сделалось веселее. До Вильни оставались считанные версты. Дорога шла пашнями со скошенными и сложенными в копны хлебами, часто встречались многолюдные селения. В жаркий полдень бояре перешли вброд реку Вилию и очутились у дубовой заповедной рощи. Вдали, на зеленой горе, они увидели краснокаменный княжеский верхний замок с высокой башней.

— Господа купцы, — сказал проводник Любарт, — мое дело сделано, перед вами Вильня. Теперь я должен распрощаться. Моя родина, Жемайтия, восстала.

Не ожидая благодарных слов, он поклонился, повернул коня и ускакал. Бояре, не успев открыть рта, только покачали вслед головами. Расспросив встречного жителя, как лучше проехать, всадники проскакали через литовскую половину города и свернули на Замковую улицу. Улица оказалась немощеная, вся в рытвинах и ухабах. Только возле русских церквей и у гостиных дворов уложены бревенчатые мостовые.

Бояре остановились в доме у настоятеля православной церкви Пресвятые Троицы отца Федора, румяного и жизнерадостного человека. Поп был верным слугой бога и великого князя Дмитрия и обо всех литовских делах тайно давал знать в Москву.

Отпустив Андрейшу поглядеть на город, бояре вместе с отцом Федором заперлись в маленькой верхней горнице. Пододвинув гостям дубовую лавку и обмахнув ее полотенцем, поп скромно присел на самом кончике.

Посмотрев на Романа Голицу, он негромко спросил:

— Кто ты есть?

— Окольничий боярин московского князя Роман Голица, — ответил посол.

— Ага! — признал поп. — Говори, друже, здесь никто не услышит.

— От великого князя Дмитрия Ивановича ко князю Ягайле по вельми важному делу, — сказал боярин Голица.

— Грехи наши тяжкие, — покачал головою отец Федор.

— Ягайла сватает дочь великого князя Софью Дмитриевну, — переглянувшись с боярами, продолжал Голица. — Тебе одному, человече, о том сказано. Смотри не обмолвись — не сносить тогда головы, хоть и сан на тебе священный. А знать нам надобно, что на Литве про Ягайлу говорят.

— Грехи наши тяжкие, — опять сказал поп. Он волновался и потирал руки, будто ему было холодно. — Много натворил Ягайла, ох, много!.. Князь Кейстут убиен. То дело рук Ягайлы.

— А где князь, Витовт, сын Кейстута? — спросили в один голос бояре.

— Князь Витовт из темницы убег. Говорят, к немецким рыцарям переметнулся.

— А люди как? — спросил боярин Голица. — Помнят ли Кейстута?

— Жалеют люди Кейстута, шибко жалеют. Убийцы слух пустили, будто князь сам себя умертвил. Однако нет веры тому. На его похороны литовцев и жемайтов съехалось — беда, ни пройти, ни проехать. Жрецов целое войско. Плач, рыдания. Сожгли его по поганскому обычаю. Вместе с Кейстутом слугу его сожгли, охотничий рог, собак много, ну, и медвежью лапу.

— Медвежью лапу? — опять подал голос Роман Голица. — Лапу-то зачем, человече?

— По ихней вере бог на высокой горе восседает, а настанет время — и умершие, и живые все к нему на суд пойдут. Для того им когти нужны, чтобы сподручнее на гору взбираться. А на медвежьей лапе когти куда как хороши. — Отец Федор замолчал, задумался. — Сходственно с христианским учением о страшном суде, — сказал он и сам испугался. — Своих покойников жгут, — добавил поп. — Зело смрадная и богопротивная воня идет от тех костров.

— А скажи нам, человече, — спросил Роман Голица, — отчего крепка в Литве поганская вера?

Отец Федор задумался и опять стал потирать руки.

— Трудно дело, боярин, ответить на вопрос твой. Много ночей я не спал, все думал, отчего крепка их вера… Большая сила в руках великого жреца. Все жрецы — судьи, а великий жрец над ними судья. А у кого право людей судить, того уважают и боятся. В каждом селении свой жрец: и народ они судят, и знахари хорошие меж ними. — Отец Федор посмотрел на бояр. — Вот и забрал силу великий жрец. По-нашему выходит, он и князь, и митрополит… Тьфу, прости меня, боже! И светские, и духовные дела решает.

— А великий князь, а бояре? Не путаешь ли ты чего, человече? — покачав головой, сказал боярин Голица.

— Я и сам в сомнении великом. Князь как князь… Однако в Литве… как бы сказать… — отец Федор трудно подбирал слова, — князь будто военачальник. А великий жрец по все дни делами вершит.

— Как же терпит великий князь над собой жрецову волю? — негодовал Роман Голица. Он горячился и ерзал по скамье. Многое из того, что рассказывал поп, плохо понималось.

— Литва и Жемайтия одним законом живут, — старался растолковать отец Федор. — А закон тут — от поганства, и никто тот закон переступить не может. Богам угодно, говорит закон, чтобы великий жрец был верховным правителем и толкователем их воли. Вот я и думаю: что будет, если князь на войну позовет, а великий жрец воевать не захочет? Кого народ послушает? — Поп высморкался и стал потирать руки. — Окольничих бояр при дворе мало. У нас на Руси чем ближе к великому князю боярин, тем ему почетнее, а здесь не так. Хоть мал да беден, а сам себе князь и сидит среди дремучих лесов и болот. Сидит и в ус не дует. Позовет великий князь в поход, будет, жизнь не жалеючи, биться. А русские князья — данники литовского князя, — те по своим княжествам.

— По-твоему, человече, выходит, что нам не с князем, а с поганым жрецом надлежит посольское дело править, — сердито сказал боярин Голица.

— Князь князем, а великий жрец сам по себе, — рассуждал поп. — Теперь, правду сказать, легче князьям — все больше и больше силы берут. А почему? На русские земли надеются. Русские князья поганого жреца не поддержат… Чудные дела творятся в Вильне, — продолжал он. — Княгиня Улиана вместе с духовником своим всем вертит. Хотят окрестить они Литву и русские земли навек к себе привязать. Литву окрестить, а потом и Москву под свою руку.

— Вон куда матушка княгиня метит! — протянул боярин Голица. — Сильно, значит, в ней семя тверских родичей…

— Литву окрестить, а потом Москву под свою руку, — повторил отец Федор, — Княгиня Улиана твердая женщина. По ее слову Ольгерд для Литвы митрополита требовал, и патриарх не хотел, да сделал. Многие русские и литовские князья за Улиану стоят. А вот у жемайтов великий жрец верх взял.

— А великий князь Ягайла? — спросил Роман Голица.

— Ягайла материнскому слову послушен. Усерден в русской вере и поганство ненавидит.

— Значит, Литва скоро православную веру примет, так тебя, человече, понимать надо?

Отец Федор покачал головой, посмотрел на бояр грустными голубыми глазами.

— Так-то так, да римский папеж руку к Литве тянет, — тихо ответил он. — Недаром хлопочут в Вильне ихние черноризники. Вильня город большой, народу много всякого приезжает, и с бородами, и бритых, с одними только усами, как у котов и псов. Бритые, известно, басурмане и еретики.

Бояре навострили уши. Тяжело дышал пузатый Василий Корень.

— Скажи нам, человече, тверд ли на престоле князь Ягайла? — задал вопрос Голица. — Любят ли его бояре?

Московиты подвинулись ближе. Роман Голица, немного туговатый на слух, приложил ладонь к правому уху. Отец Федор подумал, помолчал, пожевал губами.

— За что его любить-то, — сказал он наконец. — Жемайтам он за убийство князя Кейстута не мил, русским — за дружбу с Мамаем. И великий жрец поганский на него зло имеет. В городе слух идет, что немецкие рыцари войной на Литву собираются… Нет, не тверд Ягайла на княжеском престоле.

— Спасибо тебе, человече, — сказал Роман Голица. — А еще тебя просим тайно оповестить княгиню Улиану Александровну о нашем приезде. Бьем ей челом, хотим видеть ее ясные очи…

Разговор в поповской горнице продолжался.

Выйдя на улицу, Андрейша услышал смех. Обернувшись, увидел в одном из окон пять поповен, розовощеких, как отец. Они хихикали и подталкивали друг друга локтем, лукаво посматривая на морехода.

Тоска железным обручем сжала сердце Андрейши. Вот они веселые, смеются, а Людмила? «Что я должен делать, как найти ее? — думал юноша. — И где искать? Жива ли она? А если жива, не попала ли в руки орденских солдат?» Мысль о Людмиле не выходила из головы. Он снова проклинал себя за согласие сопровождать бояр.

Андрейша вспомнил разговор со старухой на лесном пепелище. «Твоя невеста, — сказала она, — убежала в лес вместе с нашими девушками. Сидят они где-нибудь в кустах ни живы ни мертвы. Не беспокойся, скоро она вернется».

Андрейша умолял боярина Голицу переждать в поселке два дня, ну хоть бы один день или оставить его одного. Но княжеский посол был неумолим.

«Ты не сам по себе едешь, человече, а в посольской свите», — сказал он твердо. Однако согласился переночевать в лесу, а с рассветом ехать дальше. На прощание Андрейша просил старуху пересказать Людмиле, чтобы ждала его и что он скоро вернется. Старуха обещала.

Выходило, что прежде всего надо ехать в лес, на пепелище. Надежда, хотя и слабая, все же заставила сердце юноши биться сильнее. А если ее там нет? Он не хотел думать об этом. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, он без всякой цели стал бродить по городу. На кривой улочке Андрейша остановился у церкви святого Николая. Церковь была очень старая и неказистая.

— Еще и домов тут не было, а церковь стояла, — сказал пономарь в заплатанном, порыжевшем подряснике, заметив удивленный взгляд Андрейши. — В городе дела творятся, прости господи, — добавил он. Подождал немного, спросит ли его Андрейша, что за дела творятся в городе, и, не дождавшись, сказал: — Княгиню Бируту в мешке повезут на реку топить, подумай-ка, парень! Словно кошку али там собаку. Срамота… А народ любит княгиню. Слыхал я на торгу, будто ни один литовин не пойдет смотреть на казнь. Ихний великий жрец повелел… Ишь ты, богатей! — Сторож показал на серебристую кольчугу морехода с золотыми медведями.

— За что ее? — спросил Андрейша. Внезапно какое-то чувство подсказало ему, что он должен увидеть, как повезут княгиню.

— Поспорили меж собой князья, — равнодушно ответил сторож. — Кто власть в свои руки захватит, тот супротивников жизни лишает. С давних пор так повелось.

— Я могу видеть казнь? — спросил Андрейша.

— Православным не заказано. Торговых гостей литовцы уважают, и обиды от них нет. Однако лучше поберегись, парень, — добавил он, подумав. — Береженого и бог бережет.

Но Андрейша не стал слушать сторожа. Его томило предчувствие: что-то должно скоро случиться.

— Если хочешь посмотреть, как княгиню казнят, иди той дорогой, — показал пономарь, — выйдешь куда надо.

— Устоит ли далее церковь сия, не надо ли починки? — спросил Андрейша, собираясь уходить. — Возьми вот на святой храм. — Он протянул золотой.

— Стара церковь, свыше памяти человеческой, — ответил пономарь, — однако починки никакой не требует и простоит еще, дай бог, многие лета, лишь бы ее не трогать… А деньги давай, пригодятся: воздай тебе господи, о чем ты молишь, — добавил он, словно прочитав мысли морехода. — Уж больно ты лицом смутен, будто с похорон. Не печалься, бывает — и зернышко из-под жернова выскочит.

— Ты говоришь, я накликал на себя гнев богов, — сдерживая бешенство, сказал великий князь Ягайла; маленькие черные глазки его сверкали. — Отведи от меня их гневную руку, на то ты и великий жрец.

Ягайла поостыл в дороге и, увидев великого жреца, не стал попрекать его отравленной рубахой.

— Уважать старших завещано богами, — хмуро ответил Гринвуд, — и ты знаешь, что я только ничтожный служитель великого Перкуна. Через меня он передает людям свою волю. — Жрец поднял на князя свои серые холодные глаза. — Духи предков рассердились и грозят навредить тебе… Вместе с нами они живут невидимые. — Он повел вокруг рукой.

— А русские священники толкуют, что дух, освобожденный смертью, улетает в очень далекие места: либо в рай, на небеса, либо в ад, глубоко под землю. Может быть, безопаснее нашему народу принять их веру? — И Ягайла вытер вспотевшую лысину; он не любил и боялся говорить о душах умерших.

Не чувствуя себя спокойным в замке великого жреца, он опасливо посмотрел по сторонам.

Комната, служившая для приема гостей, была украшена дорогими восточными коврами. На полу лежали тяжелые медвежьи шкуры. Сверху нависал потолок из тяжелого дуба с квадратными брусьями. На самом верху наружной стены едва светилось несколько маленьких и узких окон. Стекол не было, в непогоды окна прикрывались промасленной холстиной. В глубокой нише пряталась статуя Перкуна высотой в два локтя, отлитая из чистого золота. Золотой Перкун ничем не отличался от огромной деревянной святыни в главном храме. Вместо глаз у него торчали два рубина, как две крупные вишни. Обычно золотой Перкун был закутан бархатным покрывалом, но сегодня жрец снял его. Идол с давних пор передавался из рода в род, и сейчас никто не мог назвать ни времени, когда он был сделан, ни имени мастера.

Услышав слова Ягайлы, жрец усмехнулся.

— Посмотри, великий князь. — Он отдернул алый суконный завес, скрывавший от любопытных глаз небольшой поставец.

На полке Ягайла увидел десятка два рукописных книг в кожаных переплетах. Он заинтересовался и попробовал поднять толстую книгу, окованную железом.

— Ох, тяжела! — сказал он.

Ягайла еще раз приподнял книгу и покачал головой.

Взгляд его случайно упал на истукана в нише. Увидев, что князь смотрит на золотого Перкуна, жрец взял в руки подсвечник с тремя горящими свечами и поднес его ближе к идолу. Совершилось чудо: глаза Перкуна ожили, засветились, засверкали. Да и сам бог засветился дрожащим золотым светом.

Великий жрец любил удивлять.

Князь, открыв рот, смотрел на ожившего бога. Ему казалось, что Перкун на его глазах оброс золотистыми волосами, залохматился и стал выше.

Гринвуд чуть заметно двигал подсвечник, и грани рубиновых Перкуновых глаз вспыхивали красными огоньками.

— Это великий Перкун, — сказал жрец, — тебе одному из непосвященных посчастливилось увидеть его воплощение. — И про себя подумал: «Что бы ты сказал, если бы увидел бога Поклюса в моих подземельях?» Легкая усмешка тронула его губы.

Ягайла быстро взял себя в руки и сделал вид, что по-прежнему заинтересован книгами.

— Только очень умные люди могут писать тяжелые и толстые книги, — сказал он. — Можешь ли ты написать такую книгу о своих богах, Гринвуд?

— Тут все ложь, — спокойно ответил жрец.

Ягайла махнул рукой. Он не разбирался в богословии. В охотничьих собаках он знал толк и мог бы поспорить.

— Я прочитал их и проник в тайны христианских попов и знаю, что они обманщики, — продолжал говорить великий жрец. — Их даже нельзя назвать христианами. Они только наполовину христиане, а наполовину язычники. Они отказались от заветов предков и не уверовали до конца в христианские законы… Креститься литовцам, великий князь, — ты подумал, что говоришь?! Крещеные литовцы не смогут жить свободными, они навсегда потеряют честь и достоинство. Они погибнут в рабстве. Народ без прошлого, без предков! Вспомни пруссов, что стало с этим могущественным народом. Кто будет беречь наши леса, — повысил голос Гринвуд, — если покинут нас боги? Ты забыл, великий князь, что завещал великий служитель богов Лодзейко? Он завещал свято беречь наши священные леса. В них живет прекрасная Летува, оберегающая свободу литовцев, Летуванис, слезно молящий Антрипоса о счастье Литвы. Его слезы обращаются в дожди, орошающие наши реки и озера священной водой, дают жизнь рыбам. А если на месте тенистых лесов останутся голые пни и ветер будет гулять между ними, как по чистому полю, тогда улетит Летува, унесет с собой счастье и свободу литовцев. Замолкнет Летуванис, и боги, не слушая его сладких песен, забудут нашу бедную родину. — Великий жрец расчувствовался, на его глазах показались слезы. — Высохнут озера, измельчают реки, придут чужие люди и на веки вечные поработят нашу землю, — грустно закончил Гринвуд.

— Я хочу жениться на русской, Гринвуд, — круто свернул разговор Ягайла. — Не будут ли боги против такого брака?

— Боги никогда не запрещали литовским князьям жениться на русских, — ответил жрец. — От этого ширилось и крепло государство. С кем из русских князей ты хочешь породниться?

Ягайла немного поколебался.

— Я хочу взять в жены дочь великого князя московского, Дмитрия… Я доверяю тебе тайну, великий жрец.

— Сила московского князя немалая, — продолжал Гринвуд, поглаживая красные косички, — он победил татар и умножил свое государство. Дмитрий будет крепнуть все больше и больше. Ты роднишься с ним как равный с равным?

Жрец оценивающе взглянул на великого князя. Ягайле за тридцать. Он небольшого роста, худощав. Продолговатое лицо, узкий лоб. Небольшая голова, жидкие волосы. От природы ему не даровано никакого величия. Князь брил бороду и носил тонкие вислые усы. Его голый подбородок раздражал жреца.

«Не совсем красавец наш великий князь, — злорадно подумал жрец, — будто молодой и будто старик».

— Я жду послов от московского князя, — ответил Ягайла, — послушаю, что скажут они… Как с княгиней Бирутой? Ты выполнил мою волю?

— Боги не хотят твоей жертвы, — помедлив, сказал криве-кривейте. — Я дважды спрашивал Перкуна, и оба раза он отказался. Помни, княгиня Бирута под защитой богов. — Гринвуд опустил глаза, скрывая яростный огонь в них. — Народ не будет смотреть, как казнят княгиню.

— Ровно в два часа дня Бирута должна быть на дне Вилии, — засопев от разбиравшего его гнева, сказал Ягайла. — Если жрецы не хотят сделать этого сами, ее утопят мои люди! Ты говоришь, народ не будет смотреть на казнь, — подумав, добавил он. — Что ж, заставлять не буду.

Ягайла ненавидел жреца и был уверен, что белье отравил он. И мать, и брат Скиргайла твердили ему об осторожности. Но Ягайла не всегда был послушен. Прежние великие князья скрывали свое православие, а князь Ягайла не стеснялся. Он подчеркивал свое пристрастие к русской церкви, уважительно относился к ее служителям, любил пышные молебны, красивые иконы и кресты. Нательный крест Ягайла носил большой, из чистого золота, с высеченной надписью: «Бич божий, бьющий беса».

Однако на деле преувеличенная набожность Ягайлы мирно уживалась с язычеством. Он соблюдал языческие праздники, побаивался многочисленных литовских богов и по-прежнему признавал великого жреца вторым лицом в государстве.

Киевский митрополит Киприан, возглавлявший православную церковь русских княжеств, входивших в Литву, вел осторожную политику, избегал слишком откровенного Ягайлы и в государственные дела вмешивался незаметно, через отца Давида, духовника княгини Улианы.

Ягайла вспомнил желание матери узнать, что думает великий жрец о Витовте.

— Скажи мне, сладчайший судья судей, — косясь на золотого Перкуна, сказал он, — что толковали предки о тех, кто приводит на свою землю врагов и помогает им воевать против своего народа?

Гринвуд сразу понял, о ком идет речь.

— Ты говоришь о Витовте, сыне Кейстута, великий князь? — спросил он.

— Да, о Витовте. — И Ягайла приготовился внимательно слушать, склонившись в сторону жреца.

Гринвуд долго молчал. Он хотел припомнить Ягайле Жемайтию, но, подумав, решил не идти напролом.

— Не знаю, что сказать тебе, великий князь, — медленно, обдумывая каждое слово, произнес жрец. — Мне слишком мало известно о делах Витовта. Я спрошу Перкуна. Через десять дней я отвечу тебе.

Князь Ягайла понял, что жрец не решился открыто принять сторону князя Витовта. Интересно, что он скажет через десять дней? Если Гринвуд возьмет Витовта под защиту, дело может повернуться плохо.

— Буду ждать, что скажет Перкун через десять дней, — согласился Ягайла. — Но не забудь: твой долг — защищать землю предков.

Опять великий жрец промолчал, уклонился от ответа.

Два басистых удара колокола разнеслись по окрестностям. Это отбивали часы в монастыре святой Троицы. Следом отзвонили в церквах Николая и мученицы Параскевы.

— Предупреди души усопших предков, великий жрец, — Ягайла сморщил свое маленькое личико в презрительную улыбку, — душа Бируты скоро присоединится к ним.

— Сегодня ты будешь беседовать с послами московского князя, — произнес Гринвуд, будто не слыша насмешки.

Он хотел еще что-то сказать, но дверь открылась, и вайделот в белом кафтане повалился на пол у порога.

— Великий, прости, что помешал твоей беседе, — не поднимая головы, произнес он. — Княгиня Улиана просит князя Ягайлу, не откладывая, вернуться в замок.

Ягайла не заметил пристального, тяжелого взгляда, которым проводил его жрец.

Выйдя из дворца, князь не стал садиться на коня и зашагал по мощеному двору, постукивая серебряными подковками красных сапог.

После смерти князя Кейстута обстоятельства сложились не в пользу Ягайлы. Со всех сторон ему угрожала опасность. Он боялся мести московского князя Дмитрия за помощь татарам, боялся татар, боялся своего двоюродного брата Витовта и великого жреца Гринвуда. Но больше всего Ягайла боялся немецких рыцарей. Мать свою, княгиню Улиану, он любил и тоже боялся. На советах, когда обсуждались важные государственные дела, Ягайла со скучающим видом смотрел в потолок и думал об охоте, вспоминал любимых собак или невольницу Сонку. Дела за него решали княгиня Улиана и брат Скиргайла.

Но под горячую руку великий князь никого не слушал и поступал, как велело ему сердце и скудный разум.

Если бы Ягайла мог лишить жизни всех врагов, не подвергая себя опасности, он не раздумывал бы и минуты. Они бы торчали на кольях, как тыквы.

«Несносный Гринвуд, — продолжал размышлять Ягайла, — его многочисленные жрецы и жрицы мешают, связывают руки. Великий жрец опасен: старый душегуб еще не раз попытается подсунуть мне какой-нибудь отравы или вложить в руку убийцы нож».

Впереди предстоит схватка с разъяренным Витовтом. Двоюродный брат будет мстить, в этом Ягайла не сомневался. Он даже считал, что иначе поступить Витовт не может. Ударят и орденские рыцари, они умеют выбирать время. Хорошо, что посулами отдать Жемайтию удалось задержать события. Может быть, еще полгода они не соберутся. Женитьба на московской княжне Софии поправит дела.

По узкой тропинке великий князь поднялся на гору и, отмахнувшись от главного ловчего Симеона Крапивы, подбежавшего к нему с докладом, прошел во дворец.

У дверей в опочивальню великой княгини Ягайла пригладил жидкие волосы и переступил порог. Улиана стояла на коленях перед иконой. Ягайла терпеливо ждал, пока мать не кончит молитву. Княгиня поправила сбившиеся черные одежды, потерла затекшие колени; ее бледное лицо оставалось безжизненным и строгим.

— Я был у Гринвуда, как ты велела матушка, и спросил о Витовте. Он обещал дать ответ через десять дней, — сказал Ягайла, почтительно целуя руку матери.

— Что еще говорил старый лжец? — спросила княгиня, немного оживившись.

Ягайла поведал матери, о чем шла речь, почти слово в слово. В заключение он печально сказал:

— Полгода прошло, как мы послали письмо к московскому князю Дмитрию, а ответа нет.

— Разве скоро такие дела творятся? — ответила, улыбаясь, княгиня. — Не конюх на дворовой девке женится… Московский князь с родней должен посоветоваться, с ближними боярами, дело не простое… Московские послы в городе, — с торжеством закончила Улиана, — затем и звала тебя.

Великий князь не мог сдержать радость. Он то потирал руки, то хлопал себя по ляжкам.

Скрипнула дверь, в опочивальню вошла чернобровая боярыня. Поклонившись, она сказала:

— Великий князь, тебя ищет боярин Бойтонор. Гонец письмо из Мариенбурга привез.

— Скажи, сейчас буду, — отозвался Ягайла. — Ты тоже послушаешь, матушка, — обернулся он к княгине, — интересно, что пишет немецкая лисица.

Боярин Бойтонор, ведавший посольскими делами, длинный и тощий человек с толстым приплюснутым носом, и толмач из русских монахов ожидали у дверей княжеского кабинета.

— Дозволь взломать печати, великий князь, — поклонился боярин.

Ягайла кивнул головой. Ему не терпелось, он теребил усы и хмурился.

Толмач, смешно причмокивая, стал читать. Боярин Бойтонор выдвинул левую ногу вперед, положил руку на рукоять меча и словно застыл в этой позе.

С первых же слов письма великий магистр обвинил Ягайлу и его братьев в недопустимой гордости и высокомерии к ордену. Письмо было длинным, обвинений много, казалось, что нудный учитель делает выговор ученику. Иногда узкое лицо Ягайлы искажалось от ярости, и он хватался за меч.

— Ну, подожди, вонючий пес! — хрипло говорил он, топая ногой. — Ты ко мне с пергаментом, а я к тебе с бердышом.

Не изменяя голоса и не останавливаясь, толмач продолжал читать. Он переводил на русский, великий князь знал только язык своей матери.

Во многих прегрешениях великий магистр обвинил Ягайлу: он-де не отпустил на волю пленных немцев, как должен был сделать по договору, но, как рабов, продал их русским. Он-де и жемайтов натравил на рыцарей, вместо того чтобы привести их к повиновению ордену. На герцога Мазовецкого коварно напал…

Великий князь знал, чем кончится это письмо. Война. А все наделал братец Витовт. «Как жаль, что ему удалось бежать! Попадись он мне сейчас!.. — сжал кулаки Ягайла. — Я знаю, он опять метит на мое место. Он хочет править Литвою».

Конечно, и он, Ягайла, виноват: не выполнил свои обещания и разъярил немцев. Но разве он думал, что жемайты так быстро обо всем пронюхают! И разве он мог отказать себе в удовольствии неожиданно напасть на Мазовию… «Неужели московский князь пришлет отказ?»- с тревогой подумал Ягайла.

«…Таково же твое приятельство, которое ты к нам проявляешь за нашу тебе службу, — заканчивал письмо магистр. Тут он и показал свои когти. — Великую гордость и несправедливость насилия не хотим и не можем мы дальше терпеть. Знайте же, Ягайла со своими братьями, больше мы к тебе ни веры не имеем, ни верности к тебе не находим. А посему от имени нашего ордена отказываем в мире. Не можем и не хотим от сего дня никакого мира с тобой иметь».

Княгиня Улиана побледнела.

— Вонючий пес? — не выдержал Ягайла. — Я знаю, почему он так расхрабрился: Витовт обещал поддержку жемайтов. Да, да, так и есть! — Он плюнул, вспомнив Витовта. — Не беспокойся, матушка, мы что-нибудь придумаем с братцем Скиргайлой.

Но придумать что-нибудь не так просто. Война с немцами сулила много забот и неприятностей. Нет, совсем не к месту война, когда в стране идет неурядица. И друзей почти не осталось. Бог знает, чем на этот раз все может кончиться.

Ягайла чувствовал топор, висящий над головой.

— Что делать с гонцами? — спросил боярин Бойтонор.

— Сколько их?

— Двое.

— Одного посадить на тупой кол, — изрек Ягайла, — и дать в зубы письмо, пусть держит. Второй должен смотреть на казнь и рассказать о ней великому магистру. Завтра без письма отошли его в Мариенбург.

Боярин Бойтонор бросился исполнять приказание князя. В дверях он столкнулся с краснощекой сенной девушкой.

— Московиты ждут в твоих покоях, великая княгиня, — шепнула в самое ухо Улианы запыхавшаяся девушка.

Ягайла вместе с матерью вышли к русским. Разговор должен быть тайным, без свидетелей, и поэтому послов принимали не по правилам.

Послы поклонились Ягайле в землю. Потом в пояс поклонились княгине Улиане.

— Смею ли о твоем княжеском здоровье спросить, как тебя господь милует? — важно сказал боярин Роман Голица.

— Божьею милостью и пречистые богородицы, и великих чудотворцев дал бог жив, — оглядывая московских бояр быстрыми глазами, произнес Ягайла.

Послы выглядели нарядно. Прежде чем пойти во дворец, они долго парились в бане, приоделись, подстригли бороды. Роман Голица светился золотым шитьем кафтана, был осанист и строг. На Дмитрия Саморода заглядывались сенные девушки великой княгини. Такого молодца не часто встретишь. Красив лицом, широк в плечах, русые кудри и высок ростом. А Василий Корень надулся, напустил на себя важность. Он и так был пузат изрядно, а сегодня казался вдвое толще.

— Здоров ли, благополучен ли мой брат, великий князь Дмитрий? — продолжал Ягайла обмен любезностями.

— Великий князь и государь в добром здравии, так и тебе желает, — ответил Роман Голица с поклоном.

Поклонились и остальные бояре.

Роман Голица молча вручил Ягайле грамоту великого московского князя.

— Согласен ли мой брат великий князь Дмитрий? — не мог сдержать нетерпение Ягайла.

А Роман Голица сделал знак Дмитрию Самороду, стоявшему поодаль с подарком Дмитрия Московского. Богатырь приблизился.

— С Куликова поля добыча, — сказал боярин, — доспехи со князя татарского сняты. Тот князек своей волей в полон пришел, потому и бронь цела, как новая.

Но литовскому князю было не до подарков.

— Читайте, матушка, — сказал он, отдав матери грамоту.

Ухватившись правой рукой за вислый ус, стал внимательно слушать. С каждым словом бледное, невыразительное лицо Ягайлы оживлялось.

Великий князь ликовал. «Вот оно, спасение, — думал он. — Ежели женюсь на княжне Софии, московский князь в помощи не откажет».

— Когда быть свадьбе? — спросил он, едва княгиня Улиана закончила читать письмо.

— На тот год весной, великий князь, — опять поклонился боярин Роман Голица.

— Почему так долго? Надо бы скорее! — вырвалось у князя.

— То нам не ведомо, — ответил посол, нахмурив брови. Повернувшись к Василию Корню, он взял из его рук второй свиток, развернул его и с низким поклоном вручил князю.

Ягайла торопливо передал пергамент матери. Княгиня Улиана прочитала вслух обстоятельно составленный брачный договор, по которому литовский князь признавал себя подручным московского князя Дмитрия. Княгиня читала медленно, обдумывая каждое слово.

— Быть посему, — сразу решил Ягайла и хлопнул два раза в ладоши. — Эй, княжескую печать! — крикнул он.

Боярин Голица неодобрительно смотрел на князя. Торопится и одет просто. Боярин понимал, что посольство тайное, и все же удивлялся, почему князь в простом суконном кафтане, а не в княжеских одеждах.

Словно шарик, вкатился в комнату боярин с печатью.

Ягайла, не раздумывая больше, скрепил договор. Перекрестясь, приложила свою руку и великая княгиня Улиана.

Ягайла снова ударил в ладоши и приказал принести ответные дары для московского князя и угощение послам.

У ограды Троицкого монастыря Андрейша увидел, как монах в черной скуфейке, дергая за спущенную с колокольни веревку, раскачивает тяжелое било колокола. Стопудовый колокол ударил, и низкий, протяжный звук поплыл над городом. Следом ударили по одному разу в церкви святого Николая и мученицы Параскевы.

«Через час княгиня умрет», — подумал он, убыстряя шаги.

Предчувствие чего-то важного, что должно вскоре совершиться, не покидало Андрейшу. Он волновался все больше и больше.

Напротив гостиного двора он пересек Замковую улицу и очутился в литовской половине города. Улицы и здесь узкие — едва разъехаться двум всадникам. Среди однообразных глиняных домов и серо-зеленых камышовых крыш изредка торчали башенки боярских хором.

Андрейша удивлялся безмолвию и тишине. Его шаги гулко раздавались на пустых улицах. Лавки были закрыты, а в окнах домов он не заметил ни одного любопытного горожанина.

«Слыхал я на торгу, будто ни один литовин на казнь не пойдет смотреть, — вспомнил Андрейша слова церковного сторожа, — ихний жрец так повелел».

Пройдя две-три кривые улочки, юноша услышал скрип немазаных осей. Он остановился и стал ждать. Из-за угла, вихляя большими деревянными колесами, выехала повозка. Ее тащили две черные малорослые коровы. С каждой стороны упряжки, держась за коровий рог, медленно шли девушки в странном белом наряде. Их босые ноги мягко ступали по пыльной дороге, а длинные волосы были распущены по плечам и закрывали лицо. За повозкой, в нескольких шагах позади, шла третья девушка, в зеленых одеждах, с широким белым поясом. Закрыв лицо руками, она горько плакала.

Андрейша понял, что это и есть скорбная телега, на которой везут казнить княгиню Бируту. Улица была узка, и мореход прижался к глинобитной стене дома, чтобы телега не задела его.

Андрейша хорошо разглядел лежавший на телеге длинный кожаный мешок. Он мог бы рукой притронуться к нему, если бы захотел.

«В мешке шевелится кто-то живой», — подумал он со страхом.

Девушка в зеленых одеждах, поравнявшись с ним, перестала плакать и опустила руки. Андрейша оцепенел от неожиданности: на него глядели знакомые голубые глаза.

— Людмила! — крикнул он. — Незабудочка!

— Андрейша, любимый! — Девушка протянула руки к мореходу, но вдруг побледнела и отстранилась.

— Я все расскажу, но не сейчас, после, — шептала она, задыхаясь. — Помоги вызволить от смерти княгиню Бируту. Князь Витовт ничего не пожалеет…

— Мне ничего не надо от князя Витовта, — ответил Андрейша, не спуская глаз с Людмилы. — Я так страдал без тебя…

— Я умоляю, помоги княгине!

— Приказывай! — Андрейша все еще не верил, что встретил невесту. Он сделал несколько шагов рядом с ней.

Телега выехала на маленькую пустую площадь и остановилась.

— Не оборачивайся и не смотри на меня, — шептала Людмила. — Княгиня в этом мешке. Ее должен был спасти Серсил, наш Серсил, но с ним, наверно, что-то случилось. Мы нарочно едем кружным путем, чтобы выгадать время… Какая красивая кольчуга и золотые медведи! — не удержалась девушка. — Тебя послал сам бог!.. Теперь слушай. Купи на торгу белого козла, поспешай вперед нас, мы поедем через дубовую рощу. Где дорога выходит в сосновый бор, спрячься в кустах и жди. Будет телега проезжать возле тебя, выскакивай и кричи пострашнее. Мы разбежимся, а ты развяжи мешок, помоги княгине выбраться и уводи в орешник. Там я буду ждать. А в мешок запихай козла.

«Бесовское наваждение, — подумал Андрейша, слушая прерывистый шепот девушки, — или, может быть, я сплю? Моя Людмила в поганском наряде провожает на казнь княгиню Бируту… Надо купить козла, спрятать в мешок вместо княгини. Людмила в опасности, она кого-то боится. — В голове у Андрейши будто перекатывались раскаленные камни. — Как это могло произойти? А если Людмилу заколдовали? — Он вспомнил, что ее отец был поганский священник, вспомнил жреца в литовском селении на озере и решил делать так, как просила Людмила. — Ко мне пришло счастье, я нашел незабудочку!»- повторял он. Но на душе рядом с радостью теснилась тревога.

— Где искать тебя? — спросил Андрейша, страшась вновь потерять девушку.

— Меня искать не надо, я сама приду.

— Я на постое у попа русской церкви святой Троицы, — не спуская глаз с девушки, сказал Андрейша. — Все сделаю, как велела, незабудочка моя!

Людмила казалась ему еще краше и милей.

— Иди, иди, любимый, — торопила девушка, — а то помешает кто-нибудь.

Андрейша с трудом заставил себя отойти. Телега снова тронулась. Заскрипели колеса.

Придерживая тяжелый меч, мореход бросился бегом на торжище. Там он выбрал белого, самого рослого и жирного козла с рогами, выкрашенными зеленой краской. Таких козлов продавали для приношений в жертву.

Связав козлу ноги, Андрейша вскинул его на плечи и бросился к сосновому леску, о котором говорила Людмила.

Перебежав старый деревянный мост, перекинутый через небольшую речку, он снова очутился в безлюдной и безмолвной части города. Белела на солнце уезженная, пыльная дорога, по которой Андрейша с московскими боярами недавно въехал в город. От быстрого бега с козлом на плечах мореход устал, взмок от пота.

Начинался дубовый лес. В лесу Андрейша все чаще и чаще задевал ногами за корневища и пеньки. Какие-то птицы выпархивали из-под его ног. Он не помнил себя от усталости, когда вошел наконец в молодой сосновый лесок. В густом орешнике, у обочины дороги, он без сил свалился на землю. Где-то совсем близко куковала кукушка.

Как сквозь сон, Андрейша слышал жужжание пчел, пение лесных птиц и таинственный шелест листвы над головой… Знакомый тягучий скрип немазаных колес поднял его с земли. Раздвинув ветви орешника, он стал смотреть.

Вскоре показались черные коровы. Телега медленно двигалась, пыля по дороге толстыми деревянными колесами. На повороте ее скрыли кусты, потом она снова появилась.

Показались девушки в белом. Андрейша решил, что пришла пора действовать, и, яростно гикая и размахивая руками, выскочил из кустов. Девушки кинулись в разные стороны, повозка остановилась, исчезла Людмила.

Коровы безучастно пережевывали бесконечную жвачку.

Андрейша торопливо стал развязывать мешок. Распутав узлы, размотав веревку, Андрейша увидел голову пожилой красивой женщины с распущенными каштановыми волосами. Она была в беспамятстве, глаза закрыты. Андрейша вынул ее из мешка. Княгиня была совсем голая. На ее руках и ногах сверкали тяжелые золотые браслеты.

Людмила уложила княгиню Бируту на кучу зеленых веток, которые успела наломать, и покрыла ее зеленой накидкой со своих плеч.

Княгиня открыла глаза и взглянула на морехода.

— Спасибо тебе, — чуть слышно шевельнула она губами.

— Ты положил козла в мешок? — спросила Людмила.

Андрейша совсем забыл про козла. Он бросился к телеге. Козел по-прежнему лежал связанный на траве. Возле него сидела черная шелудивая собака, невесть откуда взявшаяся. А когда Андрейша раскрыл мешок, оттуда выскочил черный кот, сильно его напугавший.

Почуяв недоброе, козел отчаянно заблеял. Андрейша заколол козла и сунул в мешок. Накрепко завязав мешок, он снова побежал в орешник, но Людмилы там не было.

— Я приду к тебе, Андрейша! — раздался издалека ее голос, словно прошелестел ветерок.

Поняв, что Людмилу он сейчас не увидит, мореход присел на теплый, нагретый солнцем валун при дороге и задумался. Услыхав скрип колес, он поднял голову. Телега снова двинулась. По бокам шли девушки в широких одеждах, по-прежнему держась за рога черных коров.

Скрипучие звуки, отдаляясь, стали затихать. Андрейша долго еще сидел на камне.

«Почему, — размышлял он, — девушки сами не могли освободить княгиню Бируту, а ждали спасителя? Серсил не пришел!» Ну, а если бы Людмила не встретила его, Андрейшу? Девушки спрятались в лесу не напрасно и, наверно, знали, что надо делать. Значит, они действовали заодно с Людмилой?

Чем больше он думал, тем меньше понимал.

Андрейша не мог догадаться о замысле великого жреца. Девушкам было приказано спрятаться в лесу и лежать, уткнувшись лицом в землю, если кто-нибудь нападет на телегу. Вернуться и продолжать путь они могли только после тайного знака Людмилы. Но замысел жреца едва не сорвался. Он не мог предусмотреть, что Серсил не выдержит страшного свидания с богом Поклюсом.

Два басистых отдаленных удара в колокол разнеслись по окрестностям. Это отбивали часы в монастыре святой Троицы. Следом ударили по два раза в церквах святого Николая и мученицы Параскевы.

Возвращаясь в город, мореход шел в молодом сосняке. Тонкий смоляной запах щекотал ноздри. Под ногами похрустывала облетевшая сухая хвоя.

Крестовая комната во дворце была владением великой княгини Улианы. Ее сыновья и дочери тоже имели в ней свои «моленья», — иконы и кресты, — однако заходили редко. Литовские князья не хотели показывать на людях свою приверженность к христианству. Даже имена в княжеском роде давались двойные, языческие и православные, — так повелось с давних времен.

Заботами великой княгини крестовая комната была роскошно обставлена. Одна стена до самого потолка занята иконостасом в несколько ярусов. Иконы в золотых и серебряных окладах украшены крестиками, серьгами, перстнями, золотыми монетами. Горели огни в больших и малых лампадах. Сверкали густо позолоченные толстые свечи, пахло воском, ладаном и лампадным маслом. В глубоких оконных нишах хранились восковые сосуды со святой водой и чудотворным медом.

У резного налоя крестовый дьячок громко и внятно читал книгу поучений Иоанна Златоуста и других отцов церкви.

Княгиня Улиана сидела на мягкой скамеечке задумавшись, опустив глаза.

В молодости она славилась красотой. Высокая, стройная, с румяным лицом и большими синими глазами, она с первого взгляда покоряла суровых воинов. После смерти мужа, Ольгерда, княгиня жила мыслями о церкви, о победе православия в Литве. Одевалась она, как монахиня, во все черное. Характер ее еще больше укрепился. Крупную старуху с властным взглядом боялись одинаково и слуги, и высокие бояре.

Княгиня почти не прислушивалась к чтению. Иоанна Златоуста она слышала много раз. Слова дьячка мерно и однотонно, словно цокот лошадиных копыт, шли мимо сознания.

Неожиданно ей вспомнились далекие годы…

Когда тверская княжна Улиана узнала о сватовстве литовского князя Ольгерда, она хотела наложить на себя руки. Как, уйти из родного дома, с русской земли к чужим людям, к язычникам? Позабыть удалого князя Ивана, часто наезжавшего в гости к брату? Но тверской князь Михаил строго посмотрел на сестру и сказал:

— Могущественный литовец поможет одолеть мне московского князя, если ты станешь его женой. Так надо, о чем тут разговаривать!

Разве молоденькую девушку, да еще полюбившую, можно убедить подобными речами? Но выхода не было. И Улиана послала к знакомой знахарке за смертельным зельем.

Духовник княжны, старенький седовласый попик, отец Василий, заметив слезы и синие круги под глазами девушки, вовремя догадался о чувствах, разрывавших ее грудь.

— Дочь моя, — сказал он, — я знаю, тебе тяжко. Ты уходишь в страну поганской веры, далеко от русской земли, родных и друзей. Но ты подумай о том, сколько русских под рукой твоего будущего мужа. Он не только великий князь литовский, но и русский. Многим русским ты облегчишь страдания, поможешь избежать смерти. А наша православная вера? Укрепи ее, умножь ревнителей. Ты молода и красива, будь хорошей женой, и князь Ольгерд многое сделает ради твоей красоты. Первая жена Ольгерда тоже была русская — витебская княжна Мария, — уговаривал попик. — Она построила каменные церкви в Вильне. И мать Ольгерда была русская. Литовский князь и говорит по-русски, он христианин.

Духовник много рассказывал ей о делах великого литовского княжества.

— Воспитай своих детей православными, — закончил отец Василий, — и ты заслужишь вечную благодарность своего народа.

Княжна Улиана промучилась еще ночь без сна, а утром вытерла слезы и перестала думать о смерти.

Перед отъездом в Литву она дала перед святым Евангелием страшную клятву брату, тверскому князю, твердо хранить православную веру и никогда не забывать родной земли.

«Сначала тверская отчина, а потом земля мужева», — повторяла Улиана слова брата.

Она вышла замуж за князя Ольгерда, родила ему шестерых сыновей. Старшим был Ягайла.

Княгиня отличалась тихостью, кротостью и необычайной набожностью. Она редко выезжала из Вильненского замка, все свое время отдавала воспитанию детей. Литовский двор сделался при ней средоточием православия, и связь Литвы с русскими княжествами еще больше укрепилась. Но, внешне покорная и тихая, она проявляла поистине дьявольскую настойчивость, когда дело касалось тверской земли или православия.

Ольгерд по ее просьбе трижды выступал с большим войском против московского князя Дмитрия, в защиту шурина, тверского князя. Конечно, Ольгерд соблюдал и свои интересы, но, не будь Улианы, дело пошло бы по-другому.

Третий поход был неудачен. Литовские князья Ольгерд и Кейстут были наголову разбиты князем Дмитрием и едва спаслись бегством. Ольгерд запросил мира у московского князя и поклялся больше не вмешиваться в дела своего шурина.

«Десять лет прошло с тех пор», — думала княгиня.

Не меньше настойчивости княгиня проявила в делах православия. Ее заботами построена в Вильне каменная церковь святой Троицы. Можно себе представить, сколько сил пришлось приложить кроткой Улиане, чтобы заставить мужа вырубить заповедную дубовую рощу. Церковь святой Троицы была построена так, что престол главного алтаря оказался на месте, где рос священный дуб. С того времени вся окрестность, раньше пустынная, стала заселяться русскими и получила название Русского конца.

И дети княгини Улианы, шесть сыновей и четыре дочери, были православными. Думается, что могущество и влияние великого жреца во многом были поколеблены покорной и тихой Улианой.

Оценивая заслуги Улианы, надо представить себе твердого и жестокого князя Ольгерда. Он никогда не был образцом покорного мужа.

После его смерти в великокняжеском роде Гедеминовичей старшим остался Кейстут, и ему надлежало быть великим князем. Старший сын от Марии, первой жены Ольгерда, Андрей по праву был на втором месте после Кейстута. Но по усердному настоянию Улианы Ольгерд незадолго до своей смерти назначил великим князем Ягайлу, старшего сына от второго брака.

Новые мысли обступили княгиню. Ее беспокоил первенец, великий князь Ягайла. Уж больно легок он, беспечен — любит предаваться забавам, тяготится делами государства. Набожен? По правде говоря, княгиня не верила в глубину его чувств. Вот если бы старшим сыном был Иван, Скиргайла, любимец княгини! Она вздохнула. Ванюша — умница, расторопен, храбр, вникает во всякое дело…

— Матушка княгиня, — тихонько позвал духовник Улианы отец Давид, появляясь в дверях крестовой, — письмо из галицкого княжества. Отец Таисий привез.

Шурша черными одеждами, Улиана поднялась и подошла под благословение.

Отец Давид был мал ростом и толст. Черная густая борода веником закрывала ему грудь. Лицо духовника продолговатое и красное, с синими прожилками. Княгиня Улиана любила его за острый, изворотливый ум.

— Прости меня, матушка княгиня, — шепнул он, показывая глазами на дьячка, — а только говорить нам здесь невместно.

Княгиня кивнула духовнику и направилась в смежную комнату. Там несколько молодых пригожих боярышень сидели за рукоделием. Девушки низко поклонились старой княгине, а духовник благословил их мимоходом.

У дверей княжеской опочивальни стоял мальчик-слуга, наблюдавший песочные часы. Когда из склянки сбегал песок, он ударял палочкой в серебряный колокольчик. Из мужчин только сыновья и духовники имели право войти в эти двери.

Как и в крестовой, в опочивальне сильно пахло ладаном, много было икон, горел огонь в синих и красных лампадах.

— Прости меня, матушка княгиня, — еще раз сказал отец Давид и, усевшись на пушистый ковер, стал торопливо стаскивать правый сапог.

Разувшись, он острым ножом распорол подкладку голенища и вынул продолговатый кусок пергамента, испещренный мелкими буквами.

— Мы, матушка княгиня, с отцом Таисием сапогами обменялись, — сказал он, — надежнее так, ныне и стены видят и слышат. У тебя, матушка княгиня, чаю я, в спаленке чужих нет, — шутливо добавил он.

— Читай письмо, отец Давид, — строго сказала княгиня Улиана.

— Из-под самого Галича письмо, архимандрит Николай пишет, — сказал монах, быстро пробежав глазами пергамент. — Целует и обнимает твои ноги, светлая княгиня. — Отец Давид пожевал губами, помолчал. — «Нам, православным христианам, от польских ксендзов большая поруха, и жизни не стало вовсе, — начал он снова. — Костелы они на русской земле строят, а на святые церкви норовят замок повесить либо под костел опоганить. Нас, православных святителей, наравне с погаными чтут. А князь Владислав Опольский, оборотень, забыл святое крещение, за латинскую веру люто стоит… Ныне по всей Польше идет междоусобие, брат с братом воюет. И Сигизмунд венгерских поляков разоряет, и Зимовит Мазовецкий, и кому не лень — все польскую землю топчут». Умоляет тебя архимандрит Николай, княгиня, заступница русских, — поднял глаза на Улиану духовник, — замолвить слово перед великим литовским князем. «Самое время, — пишет святитель, — ударить на поляков и освободить русскую землю».

Княгиня Улиана с каменным лицом слушала своего духовника.

«О, если бы жил еще великий Ольгерд, мой муж и господин, — думала она, — не задумываясь, пошел бы он на поляков. Ольгерд любил православную веру и был храбр».

На глазах у княгини выступили слезы, она нагнула голову и закрыла лицо руками. Взглянув на нее, отец Давид, ступая на носки сапог, вышел из спальни и тихонько прикрыл дверь.

Изнемогая от внутреннего волнения, Улиана преклонила колени перед божницей и с жаром долго умоляла о чем-то свою покровительницу, плача и кланяясь до земли.

Княгиня Улиана, и прежде страстная христианка, после смерти мужа дошла до исступления. Каждый день выстаивала она по нескольку служб в дворцовой церкви, с утра до вечера кланялась иконам, шепча сухими губами молитвы.

С опухшими от слез глазами, но прямая и строгая, вышла Улиана из спальни. В светличке у девушек она встретила своего сына Скиргайлу и подивилась его сходству с отцом.

Высокий и красивый Скиргайла шутил с боярышнями, а они, забыв про рукоделие, весело, от души смеялись.

С появлением княгини смех умолк. Девушки закраснелись и потупили глаза. Скиргайла тоже смутился, но быстро оправился и подошел к матери.

— Матушка, — сказал он, целуя ее руку, — в гридне дожидается посол князя Витовта… К тебе, матушка, — добавил он.

— От князя Витовта! Может ли быть? — Княгиня кинула быстрый взгляд на сына. На ее бледных щеках выступили багровые пятна.

Она подошла к окну и стала смотреть сквозь разноцветные стекла. Но ни двор, ни лес, окружавший замок со всех сторон, не привлекли ее внимания. Княгиня лихорадочно соображала, что могло заставить Витовта обратиться к ней. Какие причины толкнули князя, взбешенного убийством отца и матери, пойти на примирение? В том, что Витовт делает первый шаг к миру, она не сомневалась.

Случайно взгляд ее упал на странную фигуру посреди двора, походившую на чучело. Сделав усилие, княгиня узнала постельничего Киркора, посаженного на кол.

Княгиня была согласна с боярином Сурвиллом, что за постельничим Киркором стоял верховный жрец. «Но ведь он и за Витовтом притаился, — думала она. — Надо быть осторожнее».

Улиана перевела взгляд на большую икону в углу и дала клятву не верить ни одному слову язычника.

«Не хотят добром, пусть орден крестит их по-своему», — решила она. А князь Кейстут? Он был язычник, но всегда исполнял свое слово. И сам верил слову даже врага. Был храбр до безрассудства и великодушен к побежденным.

— Пойдем, Ванюша, послушаем, чего хочет Витовт, — сказала княгиня.

И старуха, гордо подняв голову, распространяя вокруг себя запах ладана, отправилась в гридню.

Боярин Видимунд при появлении княгини Улианы упал на колени.

Старуха сразу узнала родного брата княжны Бируты. Она много раз видела его в замке еще при муже. Он приезжал на советы вместе с Кейстутом и знатными кунигасами.

— Встань, боярин, — глуховатым голосом приказала Улиана. — Какой милости хочет от нас предатель Витовт?

Видимунд быстро поднялся с колен, поправил на шее золотую цепь.

— Князь Витовт не предатель и не просит милости, он говорит как равный с равным.

— Князь Витовт, сын Кейстута, не может быть равным великому князю литовскому и русскому, — небрежно ответила княгиня.

Выступающие скулы на худом лице Видимунда покрылись бледностью. Он крепко сжал в руках жезл с бронзовым петухом. Но затевать спор с великой княгиней не входило в расчеты боярина.

— Князь Витовт, — поборов себя, ответил Видимунд, — не одинок. К нему примкнули все — клянусь честью, — все жемайтские кунигасы. Вместе со своими воинами они соберутся под знамена великого Перкуна. Немецкие рыцари протянули ему руку помощи. Витовт силен и могуч сегодня.

Видимунд замолчал, взглянув на княгиню, потом на князя Скиргайла.

«Как похож Скиргайла на своего отца Ольгерда! — мелькнуло в голове. — Как рыба на другую рыбу». Он вспомнил неукротимый нрав князя, его мудрость. Ради своей тайной цели он принял христианство и женился вторым браком на Улиане, тверской княжне. С помощью тверских князей Ольгерд хотел приобрести власть и на великой Руси.

— Князь Витовт ненавидит орденских псов, — громко сказал боярин Видимунд. — Если княгиня Улиана обещает возвратить ему Трокский замок и все владения князя Кейстута, князь Витовт по-прежнему будет жить в мире с Ягайлой, как жили Ольгерд и Кейстут.

Княгиня Улиана в душе была обрадована: Витовт все же пришел с поклоном. Теперь, когда Ягайла породнится с московским князем, он не страшен и как трокский князь.

— Знает ли князь Витовт, — сказала она, — что Ягайла берет в жены дочь великого московского князя Дмитрия?

Видимунд удивился — об этом Витовт не знал, — но лицо боярина осталось по-прежнему непроницаемо.

— Я маленький человек, — сказал он, подумав, — и не посвящен во все дела князя.

В наступившей тишине раздался серебряный звон. Слуга у песочных часов ударил в колокольчик.

— Я согласен отказаться от Трокского княжества, — поспешно сказал князь Скиргайла, — Литве нужен мир.

Княгиня с гордостью посмотрела на сына.

«Теперь бы мне, слабой женщине, сесть поудобнее и подумать», — мелькнуло в голове.

— Великий князь Ягайла собирает большое войско против немцев, — помедлив, сказала княгиня Улиана. — Все русские княжества пришлют своих воинов. И московский князь Дмитрий поможет Ягайле. Если князь Витовт останется в лагере орденских псов, он погибнет. Негоже, боярин, литовскому князю воевать вместе с орденом, заклятым врагом Литвы.

Видимунд закашлялся и хотел возражать, но княгиня Улиана остановила его:

— Я не кончила говорить, боярин. Передай князю Витовту, пусть напишет нам письмо за своей печатью. Мы думаем, — она посмотрела на сына, — великий князь Ягайла согласится вернуть ему отчины… А теперь, боярин Видимунд, прощай. — Старуха протянула белую руку.

Старый кунигас, став на одно колено, почтительно поцеловал руку княгини, чуть заметно пахнущую восковой свечкой.

Оставшись одна, Улиана не переставала обдумывать предложение Витовта. Она старалась восстановить в памяти всю картину последних событий.

Все началось с упрямого старика Кейстута. Он крепко держался старых богов. А старые боги не могли слить воедино великое литовско-русское княжество. Опираясь на упорных язычников в Литве, а главное в Жемайтии, Кейстут захватил великокняжеский престол и выслал князя Ягайлу и его мать Улиану из столицы.

Пришлось схватиться с Кейстутом не на жизнь, а на смерть…

Кейстута больше нет, он с честью похоронен и занял свое место в долине Свенторога. Но Литву продолжала раздирать борьба. Опасность грозила со всех сторон. Сын Кейстута Андрей Горбатый, полоцкий князь, вел тайные переговоры с орденом и подговаривал московского князя вместе с немцами ударить на Литву.

Когда на место Андрея Горбатого великий князь Ягайла назначил своего брата Скиргайла, половчане опозорили его и выгнали из города.

Наступило время действовать. Ягайла собрал тайный совет. В Вильню приехал тверской князь Михаил, собрались господа Ягайлы, его братья и ближние бояре. Рядили и судили долго. Решили в один голос: воевать с немцами нельзя, Литва может погибнуть.

Совет одобрил союз с татарами.

Страшась вмешательства московского князя, Ягайла признал себя вассалом хана Тохтамыша и получил от него ярлык на княжение. А Тохтамыш обещал защищать своего улучника от русских.

Все это одобрила княгиня Улиана.

Но московский князь Дмитрий после разгрома Москвы Тохтамышем не погиб и по-прежнему чувствовал себя крепко и уверенно. А татары передрались между собой, и им стало не до Литвы.

Мирный договор с немцами на четыре года был заключен на реке Дубиссе. Княгиня Улиана ездила на переговоры вместе с сыновьями. Ягайла отдал немцам на вечные времена половину Жемайтии.

Княгине Улиане запомнилась торжествующая улыбка на мрачном лице великого маршала Конрада Валленрода. Посматривая на нее, он тер широкой ладонью лысый глянцевитый череп или почесывал толстым пальцем за ухом у своей собаки.

По мнению княгини Улианы, потеря Жемайтии не большой ущерб для огромного литовско-русского государства. Вздорный клочок земли с упрямыми кунигасами, не желавшими креститься, мешал укреплению государства. Так пусть же с ними расправятся рыцари.

Жемайтия забурлила, народ поднялся с оружием в руках. И в Литве многие не были согласны с договором. Великий жрец поднял знамя борьбы. Убежавший из замка Витовт заключил союз с орденом. И Андрей Горбатый продолжал мутить воду.

Угроза снова нависла над великим литовским княжеством.

В Москве внимательно наблюдали за событиями.

Боясь вмешательства русских, княгиня Улиана решила породниться с князем Дмитрием. Это по ее замыслу Ягайла должен был взять в жены дочь московского князя Софию Дмитриевну.

Родственная Москва надежно защитит Литву от немцев, думала Улиана. Она была довольна, что затеяла сватовство. Тверские князья потеряли свое прежнее значение в русских землях и скоро покорятся московскому князю.

Долго еще княгиня Улиана, сложив руки на коленях, молча сидела одна в большой гридне.

В этот день погода хмурилась с утра. По небу ходили низкие темно-синие тучи. Солнце не показывалось, но люди обливались потом от духоты. Пыль, поднятая колесами и конскими копытами, долго стояла столбом над дорогой.

А после полудня зашумел в верхушках деревьев ветер. Дубы и липы в священной роще заговорили на разные голоса. Ветер врывался в отверстия глиняных свистелок и дуделок, привязанных к ветвям, и они издавали пронзительные звуки.

Великий судья судей, прислушиваясь к дуделкам и к шороху листьев на дубах, объявил собравшимся о начале богослужения.

Обширный храм Перкуна был построен без крыши и без потолка. Тяжелым прямоугольником окружали каменные стены могучий священный дуб. Среди толстых стен храма могли поместиться тысячи людей. На западной стороне виднелась тяжелая дверь, окованная полосами железа.

Вплотную к восточной стене прижалась небольшая каменная часовня. Рядом, в каменной стене, темнела глубокая ниша. Там находилась главная святыня: грозный Перкун, привезенный из Пруссии. Он был огромен, его мизинец равнялся по величине высокому человеку. В жертвенном очаге днем и ночью пылал неугасимый огонь.

Великий жрец Гринвуд приходил в храм из своего дворца потайным ходом, все остальные — через дверь в запасной стене.

Сегодня в храме собрались священники высоких степеней, приехавшие из Пруссии, Жемайтии и Литвы. Каждый подходил к дубу, кланялся ему, срывал зеленый листок и приклеивал к своему лбу. Одежды на них были разного цвета, а пояс белый. Жреческий сан определялся числом витков пояса. Великий жрец перепоясывался сорок девять раз, а криве, равный по сану христианскому епископу, всего семь раз.

Священники шепотом спрашивали друг у друга, зачем их потребовал к себе великий жрец. Но никто не знал.

Опираясь на длинный посох, Гринвуд внезапно появился из маленькой дубовой двери. Едва увидев красную бороду, жрецы повалились на колени, не смея поднять глаза на судью судей.

Гринвуд приказал встать. Зашуршав одеждами, жрецы повиновались.

На великом была пурпуровая мантия с грозным Перкуном на спине, вытканным золотом. Его голову украшала остроконечная шапка с блестящим золотым шаром, осыпанным драгоценными камнями.

— Друзья мои, — тихим, дрожащим голосом начал судья судей, — я созвал вас по важному делу. Решается судьба нашей земли, нашего народа. Мы всегда твердо верили своим богам. По милости их мы живем на плодородной земле, и народ наш свободен и сыт. Мы всегда считали друзьями соседние народы, уважавшие наших богов и наши обычаи. Мы не принимали дружбу и вели войны с соседями, враждебными нашим богам… — Он умолк и опустил голову. Воцарилось молчание. — Немецкие рыцари хотят поработить нас, — продолжал жрец. — Недавно они сожгли несколько лесных селений и готовят новую войну. Кенигсбергский замок битком набит солдатами и рыцарями. Военачальник Конрад Валленрод хвалился, что захватит Троки и Вильню и разрушит наш храм.

Глухой ропот прошел в толпе священников.

— Жемайтский князь Витовт, сын Кейстута, — голос жреца стал едва слышен, — оказался в стане немецких рыцарей. Желая отомстить за своего отца и мать, он забыл законы предков и призвал на помощь врагов.

— Горе нам, горе нам! — раздалось со всех сторон. — Скажи, что нам делать, великий из великих!

Гринвуд поднял руки ладонями кверху, устремил в небо глаза.

— Я хочу просить мудрейшего Перкуна, о братья мои. Я буду молить его. Может быть, он услышит мольбы и даст совет.

И великий жрец стал произносить заклинания, а все собравшиеся в храме протяжно выкрикивали время от времени одно и тоже слово:

— Ши-и-у!

Ветер изменил направление. Заиграли другие свистелки, иными голосами. Судья судей стал вглядываться в набухшее грозой небо.

— О братья, я вижу — небо разверзлось! — воскликнул он и вдруг пошатнулся.

Два священника подбежали к нему и, подхватив под руки, повели.

Посредине храма высилась куча сухих дубовых дров, сложенная костром. Священники подвели к ней великого жреца и помогли взобраться наверх. Дрова были уложены особым способом, так, что в одном углу получилась удобная лестница.

Оказавшись на самом верху, судья судей стал на колени и приступил к молитве. Рядом на дровах лежал большой жертвенный бык с позолоченными рогами. Губы жреца тронула усмешка: он-то знал, что на помощь Перкуна рассчитывать не приходится. Все надо обдумать самому. И он стал решать сложную задачу, время от времени испуская громкие выкрики и стенания. Витовт, сын Кейстута, искал помощи у заклятого врага и за помощь обещал заплатить землей предков. Спору нет, тяжкий проступок. Однако только недавно и Ягайла обещал отдать половину Жемайтии немецкому ордену. Но обещание — это только обещание, оно может быть вынужденным, и боги простят клятву. «Нет, я не встану на защиту Ягайлы».

Огненная молния разломила небо пополам. Ударил гром, раскатываясь по небу. Великий жрец поднял кверху лицо и руки. Снова вспыхнула молния. Все увидели, что он шевелит губами. Опять ударил гром и раскатился с такой силой, что у собравшихся в храме подогнулись колени. Молнии стали сверкать одна за одной, освещая великого жреца, молящего небо.

Легкий рыбачий карбас с большим полосатым парусом легко скользил в водах реки Вилии. Из-за опасных камней и ставных неводов плыли только в светлое время. Течение помогало гребцам, и на третий день, после прощания с Вильней, Андрейша надеялся увидеть город Ковню.

Мореходу не терпелось — то он брал в руки весло, то подправлял парус. Хозяин карбаса литовец Кирбайдо знал, что заботит Андрейшу, и, глядя на него, ухмылялся.

Восемнадцать крепких гребцов, по девять с каждого борта, мерно взмахивали веслами. У каждого под рукой меч, кольчуга и шлем; если придет нужда, они в одно мгновение превратятся в воинов.

Иноземные купцы могли беспрепятственно двигаться по Неману до самого моря. Андрейша купил на торгу в Вильне сто сороков беличьих шкурок. Конечно, беличьи шкурки служили не только для отвода глаз, он надеялся их выгодно продать.

Мысли Андрейши не покидали Людмилу. «Барка у купцов тяжелая, — думал он, улыбаясь, — грузу много. Они не торопятся, я их где-нибудь возле замка Рогнеды и настигну».

Вот и кончается река Вилия. За поворотом засеребрились воды могучего Немана, гребцы веселее заработали веслами. Чаще стали встречаться рыбаки на маленьких лодчонках, выбиравшие из сетей дневную добычу.

Города Ковни литовцы не увидели. Зато на мыску, между реками Неманом и Вилией, высился новый замок. Кирбайдо долго смотрел на него во все глаза.

— Что за замок? Не видел я раньше такого замка! — удивлялся он, прищелкивая языком.

Над воротами крепости чернел крест. На башне развевался флаг немецкого ордена.

Андрейше не хотелось подходить к берегу, но Кирбайдо собрался купить молока для священного ужа, обитавшего в глиняном кувшине на носу барки. А может быть, литовца мучило любопытство.

И лодка приткнулась к берегу возле кучки рыбачьих хижин.

Кирбайдо вернулся с берега угрюмый.

— Немцы построили крепость месяц назад, — рассказывал он собравшимся возле него гребцам. — За восемь недель они вымахали такую громаду. Рыбаки мне говорили, что сам великий магистр с огромным войском охранял тех, кто строил замок. Каменщиков, кузнецов и плотников нагнали сюда без счета. Шестьдесят тысяч человек и восемьдесят тысяч лошадей. Боги, возможно ли это?! — Кирбайдо испуганно посмотрел на своих товарищей. — Немцы хвалились, что трокский князь Витовт подарил им землю, где стоит замок. Они назвали замок «Мариенвердер», что значит «полуостров пресвятой девы Марии». А какие вокруг выкопаны рвы, насыпаны валы!.. Худо теперь будет литовцам, ох как худо!

Таков был давний обычай немецких рыцарей: построить замок на чужой земле, покорить жителей, еще и еще строить замки, все глубже вгрызаясь в землю соседа.

Гребцы молча разобрали весла, и барка снова тронулась в путь. Опять пошли леса. Вечерами мошкара тучей нависала над лодкой и мучила гребцов. Кормщик жег на носу огонь и бросал в него пахучие травы. Густой дым и едкий запах трав отгоняли мошкару.

Попутный ветер и течение быстро несли барку к морю. Леса по берегам стояли темные, неприветливые. Путники видели много зверья. И зубры, и лоси, и олени, и даже козы выходили поутру напиться прозрачной воды. Медведи ловили рыбу. Звери не обращали внимания на людей, сидевших в барке. Ночью было страшно. Новый месяц еще не народился, стояла непроглядная темень. Кормщик выбирал удобное место, заводил поближе к берегу карбас, и люди располагались на ночевку. Нарубив еловых ветвей, гребцы в одночасье строили шалаш.

Кормщик высекал огонь. В темноте из-под его ладони вылетали искры, поджигали сухой мох и бересту. Огромный костер оберегал путников от зверья.

Из лесу часто раздавался дикий рев. Люди слышали, как шел зубр, шумно подминая под себя кустарник. От пронзительного плача совы мороз пробегал по телу. Но еще страшнее были духи и разная нечисть, обитавшая в лесу. Их одинаково боялись и христианин Андрейша, и язычник Кирбайдо. В некоторых местах литовец бросал в реку какие-то веточки, кусочки мяса и корки хлеба.

Первую ночь после Ковни Кирбайдо особенно нервничал. Он боялся богини Медзионы. Девушка-богатырша, обросшая медвежьей шерстью, бродила в этих местах с луком за плечами. Андрейше трудно было запомнить всех богов и богинь, которых, по мнению Кирбайдо, надо было обязательно задобрить.

Чуть только начинало сереть, люди вставали и готовили себе завтрак. Птицы еще не просыпались, а барка снова шла вниз по реке. Отдохнувшие за ночь гребцы дружно налегали на весла. По утрам было тепло и тихо, над рекой клубился туман.

При разливах Неман затоплял леса, вырывал с корнем деревья и уносил с собой. Плывущие к морю корчаги загромождали реку. Людям приходилось расчищать себе путь. Не меньше усилий шло на разрушение бобровых построек. Трудолюбивые зверьки водились по берегам Немана в несметном числе.

Плыть приходилось с осторожностью. Встречались мели, перекаты с сильным течением. Андрейша часто видел торчащие из воды стволы огромных деревьев. Встречались и подводные камни, угрожавшие гибелью беспечным судовщикам.

На второй день миновали еще две немецкие крепости, построенные на правом берегу.

— Река скоро поворачивает влево, — сказал Кирбайдо. — За тем островом стоит Юрбург, тоже немецкая крепость.

Он стал на нос лодки и вглядывался из-под ладони в лесистые берега.

— Что увидел? — спросил Андрейша.

— В лесу прячутся воины. Проклятые рыцари влезли на чужую землю и ведут себя словно хозяева!

Он проворчал еще что-то, но из-за шумевшей за бортом воды Андрейша не расслышал.

Лодка продолжала быстро идти вперед. Там, где в Неман впадала небольшая речка, Андрейша увидел каменные башни Юрбурга.

— Много лошадей, очень много лошадей, — пробормотал Кирбайдо.

Скоро и Андрейше ударил в нос запах конской мочи и навоза, идущий от берега.

Резкий свист, раздавшийся с крепостной башни, заставил вздрогнуть гребцов. На свист ответили из прибрежных кустов.

От зеленого островка наперехват рыбакам ринулись лодки с вооруженными воинами. Два судна шли впереди и два заходили к корме, отрезая отступление. С лодок раздались крики; кричали по-литовски, требуя остановиться.

Гребцы Кирбайдо подняли кверху весла, что означало послушание.

— Это свои, жемайты, — сказал Андрейше хозяин.

Когда суда сблизились, Кирбайдо стал объяснять воинам, куда он направляется и что у него в лодке.

— Если не хотите смерти, гребите к берегу, — приказали воины.

Кирбайдо сразу послушался. На лодках были литовцы, и сопротивляться не имело смысла. Удивляясь, ворча что-то себе под нос, он подвел судно к стенам крепости.

Крепость Юрбург была построена четырехугольником из красного кирпича и с башнями по углам. В стенах чернело несколько узких стрельчатых окон, придававших крепости мрачный вид.

Андрейша стал искать глазами орденский флаг, но вместо богородицы с младенцем на синем полотнище, свисавшем над воротами, красовался золотой петух.

Угрюмые жемайты не стали слушать объяснения русского морехода. На всякий случай связав ему руки, повели в замок. По дороге воины были неласковы, ругались и подталкивали в спину древками копий.

В замке все носило следы недавней битвы. В большой комнате с квадратным камином из серого камня лежали мертвые тела орденских братьев и литовцев. Громко стонали раненые. Рядом, в комнате поменьше, с тяжелой кроватью, сбились в кучу пленные немцы в окровавленных одеждах, со связанными назад руками. У одного рыцаря на лбу вздулся огромный кровавый волдырь от удара дубинкой. На рыцарских поясах болтались пустые ножны. Мечи и ножи валялись кучей в углу комнаты.

У камина лежал раненый комтур замка Дитрих фон Крусте. Ему под голову кто-то подложил свернутый белый плащ. Вспоминая свою беспечность и доверчивость, он стонал и ругался.

Пленных рыцарей охраняли два высоких жемайта с топорами в руках.

Андрейшу привели в большую комнату с каменным полом, колоннами и высоким арочным потолком. По стенам выстроились деревянные святые. На стеклах стрельчатых окон изображены ангелы и дева Мария с младенцем. На плиты каменного пола падал солнечный свет, окрашенный в синий, желтый и красный цвета. Небольшие простенки разрисованы картинами из священного писания.

Когда мореход увидел деревянное распятие, с колючим венком и кровавыми ранами, и трубы органа, он понял, что находится в католической церкви.

Небольшого роста человек в княжеской литовской шапке и красном кафтане с золотыми пуговицами сидел в удобном епископском кресле. Рядом сидела молодая женщина; на ее белокурых волосах сверкал алмазами тяжелый золотой обруч.

Перед ними, спиной к Андрейше, стоял толстый православный монах в длиннополой рясе и что-то горячо рассказывал.

Мужчина и женщина со вниманием слушали.

Жемайты низко поклонились сидящему в кресле.

— Мы привели к тебе, князь, русского купца, — сказал один из них, выступив вперед, — перехватили на Немане, барка плыла от Вильни к морю.

— Подождите за дверью, — сказал Витовт, даже не взглянув на воинов.

Андрейша никогда не видел трокского князя, но сразу понял, что на резном кресле, предназначенном для высоких духовных лиц, сидит князь Витовт.

Воины поспешили выйти из церкви, грубо вытолкнув русского морехода. Дверь осталась неплотно закрытой.

— Повтори еще раз, что сказала княгиня Улиана, — донесся из-за двери резкий голос.

— Княгиня Улиана, — отозвался тот, что стоял перед князем, — сказала так: если Витовт уничтожит немецкие крепости на нашей земле, он искупит свою вину и снова получит Троки и все свои отчины. Но латинянин Витовт получит свои земли обратно, если станет православным.

— Первый замок рыцарей — в литовских руках. Через десять дней все войска будут под стенами Мариенвердера, — не задумываясь, сказал Витовт. — Но Мариенвердер взять не простое дело, — добавил он, — нужна помощь Ягайлы. Расскажи княгине все, что здесь видел…

Понизив голос, князь еще говорил что-то, но Андрейша не мог разобрать больше ни слова.

Наконец дверь распахнулась, и монах показался на пороге. Едва подняв глаза на Андрейшу, он крупным, тяжелым шагом прошел комнату. Черная густая борода веником закрывала ему всю грудь. Из-под бороды сверкал золотой крест на толстой цепочке. Если бы Андрейша хотя бы раз видел отца Давида, духовника княгини Улианы, он бы сразу узнал его.

Мореход услышал троекратное хлопанье в ладоши. Жемайтский воин сказал:

— Иди, тебя зовет князь Витовт.

Андрейша склонил голову у княжеского креста.

— Куда ты держишь путь?.. — спросил Витовт, устремив на морехода внимательный взгляд.

— Моя невеста находится в храме богини Прауримы, — смотря в глаза князю, ответил Андрейша, — я ехал к ней. — Он произнес эти слова по-литовски.

Услышав литовскую речь, князь Витовт посветлел лицом.

— Что ты делал в Вильне? — продолжал он расспрашивать.

— Спасал от смерти княгиню Бируту. — Андрейша решил не говорить о послах московского князя.

— Княгиню Бируту?! — воскликнул Витовт и поднялся с кресла. — Ты шутишь со мной? За ложь ты лишишься головы!

— Не вини, князь, во лжи, а лучше выслушай! — И Андрейша рассказал, как он спасал княгиню. Не забыл упомянуть и о своей невесте.

Витовт слушал молча. Тени часто набегали на его тонкое, подвижное лицо.

— Если бы так, как ты говоришь, — воскликнул трокский князь, — ты мне друг на всю жизнь! — Он подошел к Андрейше и развязал ему руки. — Боги, ты спас мою дорогую мать!.. Анна, я верю каждому слову этого юноши! — И Витовт обнял морехода. — Вечером мы празднуем победу, за пиршеством ты сядешь рядом со мной. А сейчас возьми эту цепь, пусть будет она тебе наградой.

Князь снял тяжелую золотую цепь со своей шеи и надел ее на Андрейшу.

Мореход горячо поблагодарил князя за большую честь. Золотая цепь делала его высоким жемайтским боярином.

Витовт еще раз обнял Андрейшу.

Княгиня Анна в синем шелковом платье и красных сапожках приблизилась к Андрейше. Она величественно подала свою шелковистую белую руку, и мореход, став на одно колено, приложился к ней губами.

— Как зовут твою невесту, юноша? — спросила княгиня.

— Людмилой, прекрасная госпожа.

— Я хочу быть на вашей свадьбе, — глуховатым, приятным голосом сказала княгиня, ласково взглянув на морехода.

— Спасибо, прекрасная госпожа, — низко поклонился Андрейша. — Клянусь, я не забуду вашей доброты!

— Подходящее место для клятв, — отозвался трокский князь. — Посмотри наверх, как красивы своды… А вон две голубки сидят на кресте… Это церковь. Они заставили меня принять свою веру, но великий Перкун не захотел бесчестья. Крестильную воду я смою кровью врагов… Эй, — крикнул он, — привести сюда молодого попа, того, кто играет на этих трубах! — Витовт кивнул на металлические трубы органа.

Жемайты под руки ввели в церковь молодого священника. Он был бледен и толст. Навстречу попу из недр алтаря неожиданно вышел жрец бога Поклюса в черных одеждах. С его длинного лица стекала тощая бородка в колечках.

Увидев жреца, толстяк задрожал.

— Возьми его, криве, — обернулся к жрецу князь Витовт. — Пусть его пепел вознесется сегодня к небесам на вечернем жертвенном огне.

Князь громко говорил по-немецки, чтобы священник понял.

— Я никому ни причинил зла! — простонал поп, стуча зубами. — За что предаешь меня страшной смерти? Заступись, пресвятая дева! — И толстяк рухнул перед статуей богоматери.

Княгиня Анна брезгливо отвернулась.

— Не причинил зла? — насупил брови Витовт. — Ну ладно, я пошутил, поп. Иди заставь играть эти трубы, я хочу слушать музыку… Что, не пойдешь? — грозно спросил он, увидев колебание на лице капеллана.

— Я согласен, согласен! — быстро сказал священник, искоса глянув на молчаливого жреца. — Я не отказываюсь! — Его жирные щеки тряслись.

— Вот толстая рожа! — сказал вполголоса воин своему товарищу. — Чуть ткни — жир потечет.

Сопровождаемый воинами, священник, едва передвигая ноги, стал подниматься по деревянной лестнице.

— Играй веселое, поп, — бросил вдогонку князь, — воины помогут тебе вертеть машину…

Он внезапно оборвал речь и стал прислушиваться.

Застучали сапоги в соседней комнате. На пороге появился седовласый воин с золотой цепью на шее и с жезлом, на конце которого сидел бронзовый петух.

Витовт молча ждал.

Андрейша широко раскрыл глаза от удивления. Он узнал старого кунигаса Видимунда, брата княгини Бируты, получавшего оружие у кормщика Алексея Копыто. Кунигас тоже узнал Андрейшу.

— Князь, — воскликнул Видимунд, — из Рогнеды плывут барки, много больших барок!

Витовт бросился к окну.

— Их не видно отсюда, князь, — поспешил добавить кунигас, — о врагах донесли дальние дозоры. Только к полудню барки будут возле замка.

— Воинам спрятаться в лесу, — подумав, распорядился князь. — Враг не должен видеть ни одного литовца. Иди передай приказ начальникам отрядов… Скоро я приду сам.

— Князь, — сказал снова жемайтский боярин, — этого юношу я знаю. Он привез нам из Новгорода мечи и кольчуги… Мы с тобой еще увидимся, юноша.

Видимунд поклонился князю и, постукивая посохом, вышел из церкви.

— Ты пришел к нам в тяжелую минуту, — сказал Андрейше князь, — и мы не можем принять гостя, как велит обычай… Решается судьба Литвы. Если не уничтожить на нашей земле рыцарские гнезда, Литва станет добычей ордена. Прольется еще много крови. Я пустил сюда рыцарей — я должен их уничтожить. Прости нас, юноша.

Андрейша задумался. Как он должен поступить? Зла против рыцарей у него накопилось много. Вспомнился рыцарь Гуго Фальштейн, сожженное село в лесу, Людмила, безвинно убитые люди. Немецкие рыцари без всякого повода нападали на русскую землю.

— Я пойду с тобой, князь Витовт, воевать рыцарей, — сказал он, взглянув в глаза князю, — вели отдать мой меч.

— Спасибо, — ответил князь, — я не забуду твою дружбу… — Что это там?.. Ах, поп начал свою музыку!

Тоскливые звуки полились сверху. Они затопили церковь волнами страсти и покаяния. В них слышались слезы и мольба…

Папский посол, дородный розовощекий итальянец, въехал в ворота города Гнезно в сопровождении многочисленных слуг и телохранителей.

Впереди ехал воин с папским бело-желтым флагом, следом за ним другой, с гербом апостольского дома. Так было безопаснее: в Польше воевали между собой католики и папский посол для всех неприкосновенен. Итальянец был епископ и облечен большим доверием его святейшества.

В городе посла встретили придворные польского владыки и пригласили в монастырь кларисок, возвышавшийся на северной стороне Гнезна. Город был невелик: собор святой Троицы почти у самых ворот, потом соляные торговые склады, десятка два узких улиц, торговая площадь, небольшое здание городской ратуши. Проезжая мимо костела святого Лаврентия, легат остановил свой пышный поезд и помолился на золоченые кресты.

— Куда делся архиепископский дворец? — спросил он у сопровождавших его польских прелатов. — Почему его преосвященство живет в монастыре?

— Дворец разрушен его врагами, — ответил генеральный аудитор. — На польской земле люди сошли с ума и забыли бога.

Посол подумал, что Польша трещит по всем швам и сейчас удобное время нажать на архиепископа.

Посмотрев на серое, водянистое небо, он пришпорил коня и плотнее запахнул плащ. Стал накрапывать дождь.

Старинный святой дом кларисок, скрывавшийся за высокой кирпичной стеной, с виду казался мрачным и холодным. Немного сглаживал впечатление прекрасно возделанный сад.

Архиепископ Бодзента занимал крыло полупустого монастырского здания. Вместе с архиепископом расположились его многочисленные слуги. Владыка содержал двор, подобный королевскому, и больше никто в Польше не имел на это права.

У архиепископа были канцлер и гофмаршал. Канцлер председательствовал на духовных судилищах и был главным советником архиепископа. Гофмаршал управлял двором и при публичных выступлениях нес перед владыкой его посох. В числе придворных были генеральный аудитор, генеральный эконом, референт, стольник и виночерпий. Архиепископ держал при своем дворе кравчего, конюшего, казначея, библиотекаря, нотариуса, повара, стремянного. Не были забыты смотрители погребов и гардероба, шкипер, пчеловод и пушкарь. Потом шли многочисленные старосты и секретари, а в замках — бургграфы.

Все эти люди назывались не слугами, как у других вельмож, а придворными.

Польский владыка приветливо встретил гостя в большой приемной со стрельчатыми окнами.

Прелаты обнялись, поцеловались. Выразив на лице исключительное внимание, Бодзента спрашивал посла, благополучно ли он совершил путь от Рима, спрашивал о здоровье папы, а посол передавал папские приветы и благословение.

Потом Иоанн знакомился с придворными, которых по очереди представил ему архиепископ. Во время церемонии посол с удивлением посматривал на замечательные цветные витражи с изображением ангелов с крылышками, как у бабочек.

По небу прокатился удар грома. Сверкнувшая молния зажгла витражи на окнах, они сделались еще ярче и красочней.

Погода разыгралась не на шутку. Налетел ветер, наклоняя в саду деревья, зашумел проливной дождь. Итальянец порадовался, что успел вовремя забраться под гостеприимную крышу монастыря.

Слуга в раззолоченной одежде распахнул дверь в столовую и отодвинулся, пропуская гостя.

День был скоромный, и обед приготовили обильный. Во время обеда о деле не было сказано ни слова.

Папский посол ел со смаком жирное мясо. Макал хлеб в мясные подливки, без счета употреблял всяких колбас. Сытную еду запивал коринфским вином, кстати оказавшимся в монастырских погребах.

На вопросы архиепископа он отвечал односложным мычанием, причмокивал толстыми губами, закрывал глаза от удовольствия.

— Каюсь, ваша эксцеленца, — сказал посол, закончив выгрызать кусок душистой холодной дыни, — люблю потешить себя вкусной едой, ох как люблю!.. Разговор мне мешает — разве мясо словами сдобришь? К нему подливка нужна, а не слова. — Посол хлебнул вина. — Затем, ваша эксцеленца, хочу уведомить, что разговор должен быть тайным. А разве сие соблюдешь за обедом? — Он выразительно посмотрел на двух слуг.

Когда посол, закончив есть, вымыл руки теплой водой из серебряной чаши и насухо вытер их белым полотенцем, архиепископ Бодзента поднялся с кресла.

— Прошу в кабинет, ваша эксцеленца, — пригласил он почетного гостя и пошел вперед.

Иоанн, прихватив кувшин с коринфским вином, последовал за хозяином. Князья церкви миновали несколько комнат, обставленных с большой роскошью.

Кабинет гнезненского архиепископа был невелик, но уютен. Много книг. Впечатляющая деревянная мадонна замечательной работы, распятие из белого итальянского мрамора над дверью.

Посол поставил кувшин на стол, уселся и, повернувшись к Бодзенте, сказал:

— Его святейшество папа весьма доволен вашими действиями. Похвальна поспешность, с коей вы старались добыть короля для Польши.

Архиепископ, наклонив голову, внимательно слушал.

— Но не всякий король хорош для Польши в это тревожное время. — Посол замолчал. Слышалось только его прерывистое дыхание. — Разве Сигизмунд маркграф Бранденбургский может быть польским королем? — спросил он. — Нет, не может… его помышления — на Западе. Если он станет королем, снова начнется война за Силезию. Он снова ввергнет Польшу в пучину бедствий.

— Но, ваша эксцеленца… — поднял голову архиепископ.

— Подождите, подождите, ваша эксцеленца, — замахал короткой ручкой посол, — я не закончил своей мысли… А мазовецкий князь Зимовит разве сможет править Польшей? Нет и нет!.. В Польше будет много недовольных. Он по уши в долгах у немецкого ордена и еще больше разорит польскую казну… Неосмотрительно, ваша эксцеленца, поддерживать Зимовита Мазовецкого…

Владыка думал о немцах, заполонивших Польшу, думал о том, как они по-своему перестраивали жизнь народа, как изнутри захватывали в свои руки все нити польского государства.

— Но главный наш враг — немцы! — не выдержал он. — Немцы захватили польские земли и не дают полякам выхода к морю. А Зимовит поляк, потомок Пястов, он поможет Польше воевать с немцами.

— Так ли, ваша эксцеленца! — привскочил посол. — Разве добрый католик может быть главным врагом другого доброго католика? Главный враг добрых католиков — там, — он показал рукой на окно, — на Востоке. Добролюбивого отца всех христиан, папу, печалит, что на Востоке много людей отошли от истинной веры и не признают заместителя Христа на земле. Польше надо короля, который не побоялся бы войны с русскими отщепенцами. Польша должна поднять меч. Эти старания не будут напрасными, господь благословит вас богатством. Воссоединившиеся братья охотно отдадут под опеку свои земли… На Востоке — слава, на Востоке — богатство, на Востоке — благодать божья и святейшего папы. — Иоанн покраснел, синяя жила на лбу вздулась.

— Я не вижу такого короля! — воскликнул Бодзента. — Воевать с русскими? Это может погубить Польшу!

— Постойте, ваша эксцеленца. — Посол прижал руку к сердцу. — Можно завоевать русских руками русских… Я хочу сказать два слова только вам, ваша эксцеленца, — дело это деликатное и не терпит чужих ушей.

Папский посланник подвинулся в архиепископу и что-то прошептал ему в самое ухо.

— Как, язычника? — отшатнулся Бодзента. На его лице выразилось недоумение, даже испуг.

— Сначала крестить, потом женить на Ядвиге и короновать, — снова зашептал легат. — Его святейшество, источник мудрости и справедливости, проклянет тех, кто не подымет меча своего против схизматиков.

— Его святейшество папа не допустит. Ядвига и Вильгельм обвенчаны церковью, — пытался спорить владыка.

— Это не ваша забота, — прошипел посол.

И опять ничего не стало слышно.

Разгорелся спор. Бодзента не соглашался, но толстяк, умный и тонкий дипломат, заставил в конце концов архиепископа сдать позиции.

«Один папа на языке, — негодовал Бодзента, — все папа и папа! Вот и поспорь с ним».

— Поймите наконец, ваша эксцеленца, его святейшество папа решил создать вселенскую религию, — продолжал убеждать посол. — Мы насильно превратим в католиков все народы и племена. Византия не в счет, она на краю гибели. Преградой стоит только Русь, — горячо шептал посол. — А что такое Русь? Страна, наполовину подчиненная литовцам и наполовину татарам. Говорить вам об этом, ваша эксцеленца, все равно что читать проповедь его святейшеству папе… Объединение с Литвой превратит половину русских в католиков, а оставшимся долго не устоять. Объединенная католическая Европа раз и навсегда покончит с язычниками. И тогда — поймите, ваша эксцеленца, — мы, как католические прелаты, будь то поляк, немец или римлянин, станем господами мира, а управлять народами будут те, кто нам послушен… А Галицкая Русь? Без помощи Литвы вам не удержать эту обширную землю. И еще примите во внимание: его святейшество папа сердит на немецких рыцарей и не хочет, чтобы они крестили Литву или Жмудь и стали еще сильнее. Я говорю доверительно, ваша эксцеленца, весьма доверительно.

Бодзента был подавлен услышанным. И плохо представлял, как можно претворить это в жизнь. Он не знал, как посмотрят на папского кандидата венгерский двор и его приспешники в Польше. Он боялся разнузданной шляхты и грозных, самовластных панов. Но еще больше он боялся папского гнева и хотел сохранить место польского архиепископа.

Итальянец повеселел. Он дружески похлопал по плечу архиепископа, отхлебнул терпкого вина и стал рассказывать смешные и не совсем скромные истории из жизни римского двора.

За окнами стемнело. Дождь перестал, и на небе показались звезды. Слуги принесли свечи. Папский легат стал зевать, и Бодзента решил предложить ему отдохнуть с дороги.

Но стук в дверь помешал архиепископу. На пороге показалось взволнованное лицо канцлера.

— Гонец с литовской границы к вашему священству, — сказал он, — важные вести.

Архиепископ Бодзента печально посмотрел на папского посла. Уж очень не хотелось при нем выслушивать гонца с важными вестями. Поколебавшись, он сказал:

— Пусть войдет… Ты останься здесь, — обернулся он к канцлеру.

В комнату ввалился шляхтич в овчинном полушубке, перепоясанный мечом. Видно, он только сошел с коня и нетвердо стоял на ногах. Архиепископ почувствовал тревогу, глядя на худое лицо шляхтича.

— Кто ты есть?

— Я из Светловоды, ваше священство, — тяжело дыша, сказал шляхтич. — Меня послал к вашему священству воевода города Завихоста.

— Говори.

— Поганский князь Ягайла с большим войском литовским и русским перешел Вислу и внезапно напал на город… Завихост пал. И еще Ягайла напал на Опатов и сжег его. И еще многие города и села выжгли проклятые литовцы до самой Вислицы. — Лицо гонца покрылось мелкими капельками пота. — Много крови пролил литовский князь, — продолжал он. — Без счета людей угнал в полон… и еще похваляется, что и до Кракова дойдет. Я сказал все.

Архиепископ молчал.

Ян из Светловоды вдруг бросил на пол шапку, которую держал в руках, и заплакал.

— Спасите Польшу, ваше священство! — сказал он нутряным голосом, повалившись на колени и хватая руками одежды архиепископа. — Накажите поганых! Вы один у нас, сирот…

— Не допустит господь бог язычника в Краков! — строго ответил архиепископ и, молитвенно сложив руки, посмотрел на распятие. — Ты устал, сын мой, иди отдохни.

— Выпей вина, — поднявшись со своего места и подавая гонцу кубок, сказал папский посол.

Шляхтич поднялся с колен и залпом выпил вино. Когда затихли шаги канцлера и шляхтича, архиепископ, собираясь с мыслями, высморкался и вытер пальцы о белейший кружевной платок.

— Ну что, ваша эксцеленца! — со злорадством выпалил он. — Хорош король — грабит Польшу, убивает польский народ!..

— Главный враг Малой Польши, ваша эксцеленца, языческая Литва, — тонко улыбнувшись, ответил посол. — Если Литва примет православие, Ягайла станет еще злее. Но если удастся сделать его католиком, он ревностно станет защищать поляков.

Епископ Иоанн стал прохаживаться мелкими шажками по комнате, заложив руки за спину и перебирая мясистыми пальцами кожаные четки.

— Вы не в силах сейчас защитить свои границы не только от Литвы и руссов, но и от крестоносцев! — вдруг вскричал он, круто повернувшись к Бодзенте. — А тогда вы будете сильным государством.

Когда папский посланник, утомленный сытным обедом и горячим спором, укладывался спать под огромным альковом, прикрывающим не только кровать, но и большое кресло и столик, он не забыл горячо помолиться и поблагодарить Иисуса Христа. Нежась на мягкой перине, он вспомнил свой разговор с папой. Святой отец сидел тогда на своем кресле с неподвижным лицом, закованный в одежду из золота и драгоценных камней. «Польша должна поднять меч на русских схизматиков. Славяне должны задержать славян на пути в Европу», — изрек его святейшество папа. А он, епископ Иоанн, сумел уговорить польского архиепископа.

Проезжая через Краков, он советовался с некоторыми самовластными панами, и они обещали поддержать замысел римского двора. Посол собирался посетить великого магистра немецкого ордена и наметил путешествие в языческую Литву.

Время терять нельзя. Разобщенная татарами Русь снова подняла голову. Его святейшество папа весьма озабочен. Победа московского князя Дмитрия изменила весь ход событий на Востоке. Отныне Русь будет крепчать и собирать свои земли.

Как ослабить русских и уничтожить проклятое гнездо православия — эта мысль занимала многие умы в Риме.

В окнах четырехугольной башни Кревского замка зажегся свет. Дозорный, воин Леховт, шагавший по каменным стенам, заметив мелькающие на свету черные тени, неодобрительно хмыкнул. Он видел, как сегодня в замок приехали пятеро монахов-францисканцев.

Покои, где поселились монахи, были большие и удобные. В них обычно останавливались почетные гости. Но камин еще не успел прогреть пронизанные сыростью помещения, и было холодно. Смолистые поленья горели ярким пламенем, освещая каменные стены, побеленные известкой. Францисканцы сидели в углу и грели озябшие руки. Они были в коричневых грубошерстных сутанах с отброшенными назад капюшонами, перепоясанные пеньковыми веревками.

В руках у всех — деревянные четки, на ногах — сандалии на босу ногу. Трое были настоящими францисканцами из небольшого деревянного монастырька под Вильней, двое надели сутаны, чтобы спрятать свое настоящее лицо.

Маленький, пузатый, как бочка, епископ Иоанн выглядел очень забавно в коричневой сутане. Он приехал в языческую страну, чтобы увидеться с литовским князем Ягайлой. Свидание должно быть тайным. Епископ не без основания считал, что папский посол не такая уж желанная персона при дворе великого литовского и русского князя. В Литву он приехал с одним слугой, тоже переодетым в монашеское платье. По совету отца Бенедикта, настоятеля здешнего францисканского монастыря, он назвался Иоанном, францисканцем, знаменитым врачевателем от всех болезней. Посол надеялся, что под личиной врача он скорее проникнет в княжеский замок для тайных разговоров с восточным владыкой. Он проделал большой путь из Гнезна в Мариенбург и оттуда в Вильню: побывал в Кенигсбергском замке в Рогнеде, плыл до Ковни вверх по реке Неману, а из Ковни в столицу ехал верхом.

Но оказалось, что великий князь Ягайла все еще воевал в польских землях. Его мать, княгиня Улиана, узнав, кто скрывается под скромной сутаной францисканца, не захотела видеть знаменитого врача, а велела поселить его в Кревском замке.

Из Вильни папского посла сопровождал настоятель францисканского монастыря с двумя братьями. Они давно жили в литовской столице, знали обычаи страны и могли помочь своими советами. Францисканцы не только спасали свои души, но и делали много других дел в Литве. Именно на этих монахов указал Бодзента, польский архиепископ.

Андреус Василе, высокий и худой францисканец с большим прямым носом, тщательно обыскал все углы и закоулки в комнатах. Он залез под деревянные кровати с шелковым балдахином, простукал под коврами и шкурами стены и каменные плиты пола, заглянул в окно. Окончив осмотр, монах испросил позволения у епископа и сел на свое место.

Разговор между святыми отцами делался все оживленнее. Папский посол оказался превосходным собеседником.

— Его святейшеству папе одинаковы все народы, — певуче говорил он. — Его святейшество всегда утверждал: главное — церковь. Стыд и позор — католики не могут договориться с католиками! Разве немцы-рыцари и поляки не исповедуют одну и ту же веру? На словах вы готовы отдать святой церкви свои головы, а на деле? — Епископ Иоанн остановился и посмотрел на монахов. — На деле вы затеваете кровавую драку не за Христа-спасителя нашего, не за пречистую деву Марию, а за ничтожнейшую пограничную речку или клочок земли.

— То наша отчизна, — в один голос сказали монахи, — как можно.

— Ваша отчизна? — Легат с ехидством посмотрел на них. — Разве не святая римская церковь ваша отчизна?.. Его святейшеству папе все равно, какому народу принадлежит земля, лишь бы этот народ исповедовал истинную веру. О-о, если бы все народы были католиками и слушались папу, его святейшество своей властью решал бы все споры, и не было бы на земле войн. А что на деле? Ваш архиепископ с вельможным панством и немецкие рыцари непрестанно жалуются друг на друга и поганят святое дело.

Францисканцы потупили взгляды.

— Поляки не отдадут никому своей земли, ваша эксцеленца, — осторожно, но твердо сказал Андреус Василе.

Францисканцам показались странными рассуждения итальянца. Может быть, и сам посол показался бы им подозрителен, если бы они предварительно не прочитали папский вердикт. А там ясно было сказано: «Можете верить нашему почтенному легату Иоанну, епископу, как нам самим».

Тем временем прислужник, вынул из походного сундука алтарь и распятие из светлого дерева, зажег две свечи в бронзовых канделябрах.

Братья францисканцы чувствовали себя в присутствии князя церкви не совсем в своей тарелке. Они вскакивали с места при каждом его вопросе, кланялись, целовали ему руку. От руки епископа пахло сладко и приятно.

А посол был в превосходном настроении. Он с интересом разглядывал висевшее на стенах оружие, щиты, знамена и хоругви, отобранные литовцами у врагов в разное время. Он заметил на стенах хоругви крестоносцев, знамена князя Мазовецкого и польские знамена. Посол указывал пальцем то на щит, то на знамя и спрашивал, кому они принадлежали.

Неожиданно папский посланник замолчал и задумался.

Он вспомнил о тайных целях римской церкви, тщательно скрываемых от непосвященных. Римская церковь боялась славян и считала их опасными врагами. Русские стояли непоколебимым заслоном, не давая распространиться на восток латинской вере. Святейшие папы поучали земных владык навсегда покончить с русскими, расчлененными и ослабленными татарским нашествием. Пусть польские католики тешат себя, считая, что стараются на благо отчизны. Славяне против славян! Пусть они душат и убивают друг друга, пусть помогают другим народам уничтожать славянское семя.

Посол был твердо уверен, что соединить Польшу и Литву под одним королем — благословенное богом дело. Это ослабит Русь, думал он, и ослабит Польшу, поставит ее еще в большую зависимость от римского двора. Но подвести к польскому трону языческого князя Ягайлу — не простое дело. Папский посол понимал, что только большие выгоды могут заставить польских панов и шляхту согласиться на брак Ядвиги и Ягайла. С другой стороны, разве уговоришь великого литовского князя просить руки польской королевы без пользы для себя?..

Монахи терпеливо ждали, когда епископ снова заговорит, не смея напомнить о своем присутствии.

— Орденские рыцари глупой жестокостью отпугнули литовцев от святого учения Христа, — неожиданно заговорил посол. — Кто же захочет принимать новую веру из окровавленных рук убийц! Дошло до того, что литовские матери пугают детей святым распятием. Вот и прикиньте: не сегодня завтра литовцы могут принять православие. Спелый плод язычества выпадет у нас из рук. Да, да, пока вы ссоритесь с немецким орденом, святая церковь потеряет множество человеческих душ.

— Горе, горе нам, если так будет! — опять в один голос сказали монахи.

— Его святейшество папа всегда заботился о Польше, своей любимой дочери, — раздумчиво продолжал посол. — Его святейшество хотел бы видеть литовское великое княжество под управлением польского короля.

Францисканцы оживились. Такая мысль не приходила им в голову, но была приятна.

— Но как это сделать? Язычников в литовском княжестве только десятая часть, остальные — русские, ваша эксцеленца, — удивился отец Бенедикт. — Много литовских бояр давно живет в русской вере.

— В Польше есть пословица, — поддержал Андреус Василе, — «Славна Польша латизною, а Литва русизною».

— Если великий литовский князь Ягайла станет католиком, — сказал посол, — и королем Польши, он сумеет…

— Русские не послушают Ягайлу, ваша эксцеленца, — взглянув на своих братьев, сказал настоятель.

— Заставим, — произнес, нахмурив брови, Иоанн, — а не послушают — во имя святой матери церкви, во имя Христа нашего Спасителя мы благословим меч и огонь, уничтожим упрямых.

Францисканские монахи удивились твердости, появившейся в голосе посла.

— И тогда литовские и русские земли станут польскими? — спросил Андреус Василе.

— Так хочет апостольская церковь.

Монахи наклонили головы.

— Его святейшество папа поручил все решить мне. А мое мнение — меньше крови и больше мудрости, обещать и не исполнять, взять и не отдать, заключить любой договор и нарушить его, когда настанет время и будет выгодно… Нет бесчестных поступков, когда дело идет о славе святой церкви. Ложь — великое оружие мудрых.

Монахи, не подымая глаз, молчали.

Епископ прошелся по мягкому пушистому ковру, устилавшему каменные плиты комнаты. Длинная пеньковая веревка смешно болталась у него между короткими ногами. Он подошел к камину, пошевелил бронзовой кочергой прогоревшие дрова, бросил в огонь несколько поленьев. Усевшись снова на свое место, епископ с удовольствием прислушивался к потрескиванию и шипению из камина.

— Готова ли Литва к столь серьезным переменам жизни, братья мои? — спросил он, взглянув на отца Бенедикта.

— Да будет известно, ваша эксцеленца, — поклонившись, сказал монах, — время наступило, Ягайла умертвил своего дядю, князя Кейстута, почитаемого литовским народом и жрецами. Великий князь не умен, не тверд духом, зато любит слушать приближенных и выполнять их советы.

— Идеальная фигура для короля Польши, — усмехнулся папский посол и снова умолк, собираясь с мыслями.

— Старый князь Кейстут, ваша эксцеленца, — почтительно нарушил молчание отец Бенедикт, — как бешеный бык, бросался на святой крест, и его жена Бирута ненавидела католиков… Бог убрал эту нечистую пару с нашей дороги.

— Так, так, — сказали монахи, — Кейстут был поистине бешеным быком. Он преследовал святую веру.

Папский посол поднял голову:

— Вы правы, братья. Здесь виден перст божий. Но довольно о мертвых. Кто из вас доподлинно знает, что за человек литовский князь? Вот ты сказал, — кивнул он настоятелю, — что Ягайла не умен и не тверд духом. Что еще известно тебе?

— Ваша эксцеленца, я знаю многое о великом князе, — сказал Андреус Василе.

— Откуда ты почерпнул свои знания, брат мой? — спросил посол.

— Великий князь страстный охотник, — помедлив, отозвался монах. — Выше охоты для него нет ничего. Лучшие друзья князя — в охотничьей дружине, он их любит и верит им. Один из княжеских ловчих — тайный католик, наш человек.

— Понимаю, — усмехнулся посол.

— Ягайла не знает грамоты, на вид невзрачен, среднего роста, худой, с маленькой головой. Почти лыс. Маленькие бегающие глазки. Что сказать еще? Большие уши и длинная шея.

— Да, красавец, — неопределенно протянул епископ.

— Голос хриплый, — продолжал Андреус Василе, — речь отрывистая и быстрая. Подозрителен, очень боится, что его отравят. Долго не замечает сделанной ошибки, а заметив, упорно не сознается. Горд и самолюбив…

— Это важно, брат мой, очень важно. — Епископ поднял палец с огромным золотым перстнем. — Не сознается в своих ошибках… Продолжай, брат мой, — добавил он.

— В минуту гнева, — рассказывал монах, — он может зарубить человека… Ленив, спит до полудня, любит выпить и сладко поесть. Слушает и боится свою мать.

Епископ сложил на животе руки и улыбнулся.

— Довольно, — сказал он, поигрывая большими пальцами.

В коридоре послышался топот ног и звон оружия. В дверь громко постучали.

— Кто там? — изменившись в лице, отозвался епископ. — Время позднее…

— Гонец великого князя Литовского и Русского, — послышался из-за двери громкий голос, — отворите.

Длинноносый францисканец взглянул на епископа.

— Отвори, сын мой, — сказал папский посол. — Делать нечего, отдадим себя в руки пречистой деве.

Андреус Василе повернул ключ в замке и отворил дверь. Три вооруженных воина переступили порог и почтительно склонили головы. На одном из них был золоченый шлем.

— Ваше священство, — сказал воин в золоченом шлеме, — великая княгиня Улиана повелела передать, что дела не дают ей встретиться с вами и насладиться беседой. Она повелела с почетом и безопасно проводить вас до самой границы. Завтра с восходом солнца мы начнем свой путь.

Воины попрощались и покинули комнату.

«Что теперь делать? — лихорадочно соображал посол. — Мои планы рухнули. Я не увижу великого князя. Придется продолжить дело через вторые руки. Да, остается одно — довериться францисканцам».

Он испытующим взглядом обвел монахов.

— А что, братья, не поговорить ли с Ягайлой о наших делах во время охоты? — вкрадчиво начал епископ. — Я надеюсь, он не возит с собой старую княгиню? Надо предложить ему польскую корону наедине, без свидетелей! Вы поняли меня, братья? Если великий князь захочет сделаться королем, он добьется своего, а те, кто встанет ему поперек дороги, превратятся во врагов. Честолюбец никогда не откажется от королевской короны. Ягайла убог разумом и жаден к славе, так я понял, братья?.. Только бы заронить ему в голову эту мысль.

— Трудно, очень трудно, ваша эксцеленца…

— Что трудно?

— Уединиться с великим князем. — Отец Бенедикт скривил рот, обнажив большие желтые зубы. — Вокруг него наушники и соглядатаи. Великая княгиня Улиана крепко держит сына в руках.

— Постой, брат, — раздумывая, медленно сказал посол. — А если заранее спрятаться в охотничий дворец и, когда князь останется один, сказать ему о короне?

Монахи переглянулись.

— Ваша эксцеленца, — опять сказал отец Бенедикт, — это очень опасно.

— Опасно! Я знаю… Но не перевелись же в Польше храбрые люди. Кто отважится во имя святой матери церкви совершить подвиг, тому его святейшество папа простит все грехи на сто лет вперед. Помните, братья: кто отважится на подвиг, будет славен и на этом, и на том свете.

Францисканцы посмотрели на Андреуса Василе. Длинноносый монах долго молчал.

— Есть ли у вашей эксцеленцы пластырь? — неожиданно спросил он посла.

— Да, мой брат, возьми. — Епископ, недоумевая, открыл шкатулку, где хранились лекарства.

Монах оторвал кусок черного пластыря и заклеил им левый глаз.

— Даю обещание святой деве Марии, — торжественно сказал он, подняв кверху руку, — носить пластырь до тех пор, пока князь Ягайла не станет польским королем… Я готов во имя святой девы и отчизны пожертвовать жизнью. Благословите, ваша эксцеленца.

Папский посол торжественно благословил францисканца на подвиг.

— Ягайла боится мести, — снова начал отец Бенедикт, — он приговорил княгиню Бируту к позорной смерти. Князь Витовт будет мстить.

— Приговорил мать князя Витовта к позорной смерти? — оживляясь, повторил легат. — Это интересно! Я хочу знать подробности.

— Бирута, жена трокского князя Кейстута, прежде была жрицей в храме богини Прауримы, ваша эксцеленца, — кланяясь, продолжал настоятель.

— Богини Прауримы? — спросил итальянец. — Кто это?

— Одна из главных литовских богинь, ваша эксцеленца. Огонь вечно пылает в ее капище, и жрицы должны его поддерживать… Кстати, если огонь потухнет, виновную сжигают. Если я не ошибаюсь, храм и сейчас стоит где-то на берегу моря. Тридцать лет назад красавица Бирута, став жрицей, обрекла себя на безбрачие. Слухи о ее красоте достигли Кейстута, молодого тогда трокского князя. Он решил ее взять в жены и, несмотря на заклятия жрецов, силой увез прелестную деву в свой замок на озере Гальва. Там он женился, там у них родился сын Витовт.

— Как романтично! — Епископ Иоанн прищелкнул языком. — Хорошо, брат мой, что поведал мне эту историю… И что же, позорная смерть, к которой князь Ягайла приговорил свою тетку, свершилась?

— Свершилась, ваша эксцеленца. Великий жрец Литвы заступался за Бируту — вероятно, в память больших заслуг ее мужа, — но безуспешно.

— Этот жрец обладает властью?

— Для язычников Пруссии, Литвы и Жмуди, ваша эксцеленца, криве-кривейте — все равно что его святейшество папа для католиков.

— Надо запомнить эту занимательную историю. В Риме она несомненно возбудит интерес, — сказал, зевая, епископ. — Благочестивый брат мой, не согласишься ли ты составить описание сих событий?

— Сочту за честь, ваша эксцеленца, — согнулся в почтительном поклоне настоятель.

— Однако довольно пустых разговоров, братья мои. Время позднее. До утра должно все обсудить.

— Великий князь Кейстут умер в подземелье, под этой башней, — неожиданно сказал Андреус Василе. — Его удавили.

— Под этой башней? — переспросил легат. — Может ли быть?!

— Это правда, ваша эксцеленца, — подтвердил настоятель. — А из комнаты, где мы сидим, бежал его сын, князь Витовт. Его тоже ждала казнь.

Итальянец испуганно посмотрел на монахов. Медленно обвел глазами стены. Он был суеверен.

Францисканцы молчали.

В ночи отчетливо слышались шаги дозорного. Потом они сделались тише. Замковый колокол ударил полночь.

На вершине огромного дуба кто-то заплакал. Внизу протяжно заскрипела дверь, пахнуло свежим воздухом. Густой запах свежескошенных трав заполнил комнату.

Монахи побледнели и по-прежнему не говорили ни слова.

Что-то завыло в трубах, по вершинам деревьев прошел шелест. Протяжно заскрипели деревянные ступени лестницы.

Вдруг дым и сноп искр вырвались из камина и коснулись ног епископа Иоанна.

— Разве на дворе ветер? — спросил он, поспешно убрав ноги.

— Души поганых, — опять сказал Андреус Василе, — много дней обитают подле места, где были убиены.

— Да поможет нам бог! — сказал брат Мартин, младший из францисканцев и перекрестился.

Перекрестились и остальные.

— Великий князь Кейстут был муж воинственный и правдивый, — скривил рот отец Бенедикт. — Мне доводилось его видеть. Лицо белое, губы тонкие, черные глаза насквозь могли пронизать. Седая борода во всю грудь. Голос громкий, как гром.

Странные звуки послышались рядом. Монахи оглянулись. Молодой брат Мартин дробно колотил зубами. С ним начался припадок.

— Нет от него стен, нет окон и дверей, нет запоров! — кричал он, брызгая слюной.

— Давайте, братья, отслужим мессу, — еле выдавил из себя епископ.

По правде сказать, и он чувствовал себя в этой башне не совсем хорошо.

Из походного сундука прислужник вынул несколько толстых свечей. Комната ярко осветилась. И понеслись к небу заунывные молитвы, повторяемые по-латыни дрожащими голосами.

— Возложи, господи, знак спасения на этот дом, — произнес епископ, крестя дрожащей рукой стены и кропя их святой водой, — и не допусти, чтобы тут вредил нечистый дух. Во имя отца и сына и святого духа — аминь! Прибудь к нам с помощью, господи боже наш! — повторял он, поворачиваясь к каждой стене.

Давно сменилась замковая стража. Воин Леховт спал на медвежьей шкуре в душной низкой комнате с маленьким оконцем, у самого потолка.

А в окне на втором этаже башни все еще горел свет.

Оружничий князя Ягайлы боярин Брудено привез княгине Улиане радостную весть о славных победах литовского войска в Мазовии и Польше. Завтра великий князь возвращается в столицу с богатой добычей. Боярин Брудено принял из рук княгини серебряный кубок с хмельным медом, разом осушил его и поскакал обратно.

В дворцовой церкви духовник княгини Улианы торжественно отслужил благодарственный молебен.

По приказу Скиргайлы, брата великого князя, два десятка гонцов на быстроногих конях помчались в разные стороны литовско-русского княжества. Люди везде должны радоваться победам князя.

На площадях и улицах города заиграли звонкие трубы и раздались зычные голоса бирючей.

— Победа, победа! — возвещали они. — Великий князь Ягайла нанес врагам великий ущерб и оскорбление. Завтра он возвращается в стольный город. Радуйтесь, люди, великий князь отомстил полякам и захватил богатую добычу!

Вечером новый гонец известил великую княгиню, что князь Ягайла расположился на ночлег в Троках.

Улиана до поздней ночи молилась в крестовой горнице. На душе ее скребли кошки. Поход великого князя был не только местью за город Мельник и Драгичин. Княгиня хотела помочь Галицкой Руси освободиться из-под власти католической Польши и заодно расширить за ее счет границы Литвы.

Князь Ягайла победоносно прошел по Малой Польше и намеревался завоевать Краков. У Вислицы его нагнал гонец: княгиня Улиана сообщила сыну о походе немецких рыцарей на литовскую землю. И он вынужден был вернуться.

На следующий день толпы народа валом валили к городским воротам. Жители Вильни и окрестных селений встречали князя Ягайлу по старому языческому обычаю — с женами и детьми. Люди кучились в лесу по обочинам трокской дороги. Княгиня Улиана распорядилась выставить бочки с пивом и медом. В ожидании князя люди пели песни и веселились. Недалеко от городских ворот, у высокого дуба, ствол которого не обхватят и десять человек, юноши поставили качели. Девушки повязали платками платье вокруг ног и, посмеиваясь, ждали, когда придет очередь полетать в воздухе на белой липовой доске.

Седовласые вайделоты воспевали деяния богов и славные подвиги предков.

Многие именитые бояре и богатые купцы, литовцы и русские, поехали в Троки навстречу князю…

День был солнечный. Чуть заметный ветерок пробегал по вершинам деревьев.

В полдень дозорные на круглой башне верхнего замка увидели далеко на дороге сверкающие доспехи воинов.

К городским воротам в золоченых ризах вышло русское духовенство, окруженное толпой почетных граждан, с иконами и хоругвями. Еще больше было литовцев с Перкуном на знаменах. Вайделоты несли на палках разукрашенных цветами деревянных идолов. Подъехал с отрядом копейщиков староста Вильни, русоволосый боярин Ганулон.

Город встретил князя дружным колокольным звоном и стрельбой из пушек. Язычники били в ладоши и пели восхваления князю.

Повелитель Литвы ехал в золоченом шишаке и в красных сафьяновых сапогах с высокими каблуками. В доспехах князь выглядел куда представительнее и благороднее. Не видно было красных оттопыренных ушей и длинной шеи. Поверх легкой кольчуги на великом князе был кафтан, украшенный жемчугом и драгоценными камнями, золотой пояс и на шее золотая цепь. А сверх всего на плечи Ягайлы наброшена пурпуровая княжеская мантия. Княжеский вороной жеребец прельщал взоры толпы дородностью, густой длинной гривой и огромным хвостом, подметавшим землю. Когда конь скакал, хвост расстилался сзади, словно облако, а на ногах позванивали привязанные под бабками серебряные бубенчики.

На двадцать локтей впереди ехали вооруженные всадники с княжескими знаменами. Позади князя гарцевала сотня конных барабанщиков и сотня трубачей.

Литовские военачальники и русские князья окружали князя Ягайлу плотным кольцом. Позолоченные шлемы и латы, убранство коней, драгоценные камни на ножнах и рукоятках мечей — все светилось и сверкало в лучах приветливого солнца.

Женщины прорывались сквозь кольцо великокняжеской свиты и бросали под ноги вороного жеребца цветы и яркие ковры, вытканные собственными руками.

За княжеской дружиной ехали на двадцати четырех колесницах жрецы с походной утварью для богослужения и с деревянными богами. Седобородые кумирщики важно восседали в подушках, придерживая качавшихся на ухабах идолов. А вайделоты и остальные младшие жрецы, разряженные в длиннополые кафтаны разных цветов, били в бубны и пронзительно выкрикивали славословие. Белые жертвенные лошади священного обоза были покрыты разноцветными попонами и увешаны колокольчиками и брякольцами.

В городские ворота вступила литовская конница. Музыканты трясли бубны, били в тулумбасы. Лихие наездники поднимали короткие копья и грозно кричали славу великому князю.

Вслед за литовскими отрядами шли русские: смоленские, полоцкие, черниговские и киевские полки. Русские украсили свои шлемы зелеными веточками березы.

Как не любить народу своих воинов! Ратники защищали родную землю от нападения врага, от грабежей, пожаров и рабства.

Ягайла огорчался, что ему не удалось присоединить к Литве Галицкую Русь. «Надо захватить в зубы как можно больше мяса. Еще две недели — и я вырвал бы у Польши галичан, — размышлял князь, — поляки оскудели и ослабли». Но торжественная встреча заставила забыть досаду.

Великий князь ехал по Замковой улице, разделявшей город на две половины. По правую сторону улицы, до реки Вилейки, с шумом бегущей по каменистому руслу, жили русские. Отсюда шли древние дороги на Полоцк и на Киев. На Замковой улице стояли амбары для товаров приезжих купцов и гостиные дворы. Среди зеленых садов виднелись купола русских церквей. Здесь нашли пристанище искусные ремесленники из Новгорода и Пскова, Киева, Полоцка, Луцка и других русских городов.

А дальше, за рекой, на холмах зеленели леса и веселые луга, усыпанные цветами.

По левую сторону Замковой улицы жили литовцы. Здесь встречались улицы, заселенные немецкими купцами и ремесленниками, приглашенными на жительство еще князем Ольгердом. Отсюда шла дорога на Ригу и древнюю литовскую столицу Кернов.

Немного севернее, за небольшой рекой, стоял дубовый лес с огромными деревьями. Самые большие дубы жители города звали по именам. Перед лесом зеленела священная долина Свенторога. Здесь жрецы совершали языческие обряды. На больших кострах торжественно сжигались тела умерших литовских князей.

Неподалеку от нижнего княжеского замка виднелась каменная громада храма Перкуна, дворец великого жреца и круглая башня, с которой он обращался к народу.

У Рудоминских крепостных ворот великого князя встретил великий жрец в драгоценных одеждах, окруженный множеством кумирщиков всех степеней. Жрецы что-то кричали и пели, запрокинув головы к небу и протягивая кверху руки.

— С помощью наших богов, — сказал великий жрец, — литовцы отомстили своим врагам за свои обиды. Я молил всемогущего Перкуна о победах, князь.

Ягайла молча поклонился великому жрецу, не останавливаясь и не слезая с лошади. Это было тяжким оскорблением.

За войсками шли пленные — тридцать тысяч, мужчин и женщин, юношей и девушек, поляки и мазовшане. Понурив печально головы, они шли босые, в разодранных, запыленных одеждах, покорные своей судьбе.

— Слава великому князю Ягайле! — снова кричала толпа, дивясь нескончаемой веренице пленных.

Чем больше рабов, тем богаче будет земля, оплодотворенная тяжким трудом.

За пленными, поскрипывая и тарахтя на ухабах, катились возы с добычей. Кое-кто пытался их сосчитать, но скоро сбился со счета. Сотня за сотней медленно двигались возы, покрытые дерюгами и крепко перевитые пеньковыми веревками. На лошадях сидели ездовые с копьями, а на каждом возу — вооруженный воин.

Чтобы не омрачать радостный день, раненых оставили в городе Троках. Там же остановился скорбный обоз с мертвыми телами именитых воинов, сохраненными от гниения с помощью соли и ароматических снадобий.

Княгиня Улиана встретила сына на крыльце княжьего замка. И здесь, в ее присутствии, великий князь Ягайла будто переродился. Куда делась лихая, горделивая осанка! Он словно весь сник и, казалось, уменьшился ростом. Даже повелительный, громкий голос стал тихим и дребезжащим.

Под материнское благословение он опустился на колени.

— Матушка, благослови, бог даровал победу, матушка, — повторял он, целуя руки княгини. — Во имя бога всемогущего, того, кем живем и движемся.

От матери Ягайла подошел к отцу Давиду, обнялся с братом Скиргайлой и с другими братьями, милостиво кивнув головой ближним боярам, толпившимся на крыльце, и вошел во дворец. В домашней церкви великий князь перецеловал все иконы, истово и широко крестясь. К тем иконам, что были высоко, Ягайла прикасался рукоятью меча, придварительно поцеловав ее. Никто из святых не был обижен. Он поставил толстые золоченые свечи перед иконами, а щедрую горсть золотых монет положил на блюдо. Это была жертва святой церкви за угодные богу молитвы о даровании победы.

Литовские и русские князья последовали примеру Ягайлы. Они, крестясь, брали свечи, зажигали их и пригоршнями бросали на блюдо золото.

Отец Давид отслужил благодарственный молебен. Именитые воины живописной толпой стояли службу. На хорах детские голоса трогательно выводили торжественные напевы. Ягайла, склонив голову, стоял на коленях, редкие прямые волосы свисали на низкий лоб. У него снова выступили на глазах слезы.

Потом начался пир. Заиграла шумная музыка. Проголодавшиеся бояре набросились на еду. Сочную баранину разрывали руками. И руки, и рот у пировавших блестели от жира. Со всех сторон слышалось громкое чавканье и сопение. Разговоры почти не велись, гости торопились утолить голод.

Великий жрец не был приглашен к княжескому столу. А недавно он садился по правую руку князя. Несколько бояр-язычников, собравшихся малой кучкой на дальнем конце стола, шептались, поглядывая исподлобья на Ягайлу.

— Забыли своих богов, быть беде, быть беде! — повторяли язычники на все лады. — Подождем, посмотрим.

Ягайла стал бояться отравы с того времени, как сделался великим князем. А после измены постельничего Киркора боязнь возросла.

Расправа с князем Кейстутом прибавила врагов среди литовских бояр, и Ягайла стал особенно осторожным. Раньше всякое блюдо пробовал повар в присутствии стряпчего. Пищу принимали ключники и в сопровождении стряпчего несли наверх. Подавая блюдо старшему стольнику, ключники пробовали от него.

Отведав в свою очередь, старший стольник разрешал нести к великому князю. От ключников еду принимал кравчий. Вкусив от каждого блюда, он ставил их на стол.

Казалось, таких мер было достаточно.

Но князь Ягайла, любивший хорошо поесть, еще больше усложнил дело. Теперь во всех звеньях этой цепи вместо одного пробовать кушанья стали двое. И все равно великий князь опасался козней верховного жреца.

Хмельных напитков Ягайла боялся еще больше, поэтому и пил мало. Его драгоценный турий рог, оправленный в золото, во время пиршества держал в руках преданный чашник, половчанин Решето. Каждый раз, как Ягайла требовал вина, чашник наливал из рога в ковш, выпивал из ковша сам, а рог подавал великому князю.

На почетном месте, по правую руку князя Ягайлы, сидел опытный воин, его брат Скиргайла, и остальные братья. По левую руку князя сидел боярин Гонулон, князь Суздальский, женатый на Ягайловой сестре Агриппине, и Ольгимунд, князь Гольщанский.

Великий князь восседал на резном стуле, украшенном золотыми кистями, остальные — на длинных дубовых скамьях, крытых шелком и бархатом.

Когда гости насытились и осушили не один кубок хмельного, из рук великого князя посыпались подарки за верную службу, за храбрость и отвагу. Ягайла много хвалил военачальника по имени Родзивилл. Когда литовские войска подошли к реке Висле и надо было перейти на другой берег, никто не знал брода. Родзивилл, видя сомнения великого князя, боявшегося утопить войско, накрутил на кулак хвост своей лошади и, крикнув: «Тут воде не быть!»- ударил коня и переплыл реку. За ним переправилось все литовское войско. На левом берегу Ягайла снял с себя тяжелую золотую цепь и надел ее на Родзивилла.

Три раза великий князь прикладывал к губам турий рог за здоровье храброго воина, и все сидящие за столом громко восхваляли его и кричали многая лета.

Бояре вспоминали тайные переходы ночью, при свете луны, и отдых днем в чащобах глухих лесов.

За тех, кто оставался в Вильне и охранял город, просил Скиргайла. И великий князь одарил многих бояр землей, рабами, золотом и серебром.

Темнело, в гридне зажгли свет. С потолка на золоченых цепях свисали хрустальные паникадила, каждое о шести подсвечниках. А чтобы гостям во всем была приятность, слуги внесли серебряные жаровни с курящимися ароматическими снадобьями.

Скиргайла поведал пирующим, как повернулись дела в Жемайтии, о борьбе Витовта с немецкими рыцарями. Наступали решающие дни. Через неделю князь Витовт будет под стенами Мариенвердера.

— Если не разобьем немцев, — говорил он, — Литва может погибнуть. Рыцари разрушили Ковенскую крепость и на ее месте поставили каменный замок.

— Отобьем у рыцарей Ковню! — пронзительно закричал Ягайла. — Отомстим за погибших!

Дружные вопли пирующих потрясали стены гридни.

— Веди, великий князь, мы все за тобой! — раздавались крики. — Где твой стяг, там и мы!

Главный ловчий Симеон Крапива получил княжеский приказ начинать охоту для пополнения запасов. Много понадобится дичи литовскому войску в новом походе.

А Ягайла вызвал в гридню любимую рабыню, плосколицую Сонку, и других невольниц, умеющих веселить гостей. Начались удалые песни и пляски.

Возвращение князя совпало с осенним праздником урожая. Когда стемнело, в долине и на холмах зажглись огни костров. Люди веселились и ликовали.

Сотни вайделотов и младших кумирщиков восхваляли литовских богов, славили князей, живущих по старине и сохранявших веру предков.

О великом литовском князе Ягайле и о его победе жрецы не сказали ни одного слова.

В кабинете великого маршала сидели три знатных брата немецкого ордена: хозяин Кенигсбергского замка Конрад Валленрод, великий магистр Конрад Цольнер и его духовник брат Симеон. На рыцарях были белые, только что выстиранные куртки с черными, во всю грудь крестами, на священнике — черное одеяние, приличествующее его сану.

В приемной, за дверью, скучали телохранители великого магистра.

Время приближалось к полудню, но в кабинете горели свечи. Серый, безжизненный свет едва пробивался в окна. Пятые сутки не переставая лил нудный приморский дождь. Оконные стекла в свинцовой оковке протекали, ковер возле стены намок и потемнел.

После утренних молитв знатные рыцари вели важный разговор. Великий маршал Конрад Валленрод посвятил братьев в свой план завоевания Литвы.

— …С помощью замка Мариенвердер мы уничтожим Литву запросто, — говорил великий маршал. — От замка до столицы герцога Ягайлы рукой подать. В Мариенвердере мы заблаговременно сосредоточим достаточное количество съестных припасов, осадные машины, сено и овес для лошадей.

Конрад Валленрод водил толстым пальцем по пергаменту с голубой лентой реки Немана. Там, где стояли рыцарские крепости, художник нарисовал башни с флагами. Тупой палец маршала оторвался от замка Рогнеды и двинулся вверх по течению.

Дружина боярина Голицы в полдень переправилась через неглубокую лесную речку. В прозрачной воде, пугая лошадей, резвилась серебряная рыба. Ее было много: казалось, нагнись только — и хватай за хвост. Огромные рыбины всплескивались над рекой и шумно падали в воду.

Здесь начиналась Московская земля. На песчаном обрыве, далеко видимый со всех сторон, стоял одинокий деревянный крест. Подъехав к нему, обремененные доспехами ратники тяжело слезли с седел. Разминая ноги, подошли к потемневшим дубовым перекладинам и сняли шлемы. С верхушки креста взлетела большая серая птица и, быстро взмахивая крыльями, скрылась в лесу. А лес стоял темный, молчаливый. Он хранил много тайн. В глухих местах скрывались разбойники, сидели в засаде воины, поджидая татар. Лес принимал в свои объятия и прятал русских людей из сожженных и разграбленных городов и сел.

Татары не любили русского леса. Для набегов они ждали осени, когда опадет лист и оголятся деревья.

— «Не ими веры врагу твоему вовеки», — вслух прочитал пузатый Василий Корень надпись на дубовой перекладине.

Крест был старый, темный, а надпись совсем свежая. И понял боярин, что какой-то московитянин, оставшийся в живых после набега Тохтамыша, вырезал эти слова.

Это был призыв к русским сердцам, гулкий, как набат.

Кто-то из ратников сбегал к реке и принес в шлеме холодной чистой воды. Перекрестившись, воины по очереди глотнули из шлема. Вода родной земли целебна, она придает силы и лечит хворь.

Дальше дорога опять шла через дремучие леса. В вершинах сосен шумел ветер. Стало темнее; по сторонам густо стояли деревья. Между толстыми стволами кое-где пробивался солнечный свет. Пахло грибами, прелым листом.

Впереди, задумавшись, ехал Роман Голица. Полгода прошло с тех пор, как он уехал из дома.

Дорога была безлюдна. Один раз ратники увидели мальчика, погонявшего хворостиной желтую коровенку с провалинами у крестца. Услышав лошадиный топот и позванивание бронзовых наборов на уздечках, мальчишка испуганно оглянулся и, свернув с дороги, торопливо погнал корову в лес.

К вечеру на глаза попались девушки в лыковых лаптях и длинных юбках из домотканой холстины, ломавшие в лесу грибы. У каждой в руках длинная палка, а за плечами — берестяные короба.

— Эй, милые! — крикнул боярин Голица, заметив, что они опрометью бросились в густую чащу молодого подлеска. — Не бойтесь, мы свои, русские.

Самая храбрая, с каштановыми прядями волос, выбившихся из-под платка, остановилась и вышла на дорогу.

— Далеко ли до Можайска, красавица? — спросил Голица, осаживая коня.

— От нашей деревни сорок верст будет… Недавно татары были, — добавила девушка, подняв глаза на боярина, — сожгли деревню-то. Которых крестьян в полон угнали, которые в лесу схоронились, а иных убили.

Девушка была и впрямь красавица. Карие, немного печальные большие глаза. Прямой нос, маленькие свежие губы.

У ратников просветлели лица. Можно терпеть голод и стужу, походные тяготы, можно отдать жизнь в бою, если живут на русской земле такие девушки. Пригожие и ласковые, а в работе мужику не уступят.

Под самый заход солнца ратники увидели огромную дуплистую липу. В земле между ее корнями бежал ручеек.

На дереве был высечен православный крест. В дупле на низком чурбане сидел худой, как мощи, старец, обросший седым волосом.

— Здравствуй, человече, — сказал боярин Голица, осадив коня. — Что делаешь в лесу?

— Здравствуй и ты, боярин, здравствуйте, кмети, — тонким и слабым голосом ответил старец. — А сижу здесь потому, что зарок дал… Слушаю, как трава растет, как птицы поют.

— Какой ты зарок дал, человече?

— Пока правнуки, внуки да сыновья мои не выгонят татар с русской земли, сидеть мне в сем дереве.

— И давно сидишь, человече? — удивившись, расспрашивал боярин.

— Десять да еще пять лет.

— Не страшно в лесу одному-то? Звери не трогают ли?

— Бояться мне нечего, девять десятков прожил. В любой час готов ответ перед всевышним держать… А звери меня не трогают.

Ратники окружили дуплистую липу и внимательно вслушивались в каждое слово.

— А кормишься как? — спрашивал боярин.

— Люди не забывают, да много ли мне надо?! Пожую хлебца с лесным корешком, запью водицей, вот и сыт.

— Отшельник ты, человече, и без надобности твоя жизнь. В дупле сидючи, татар с русской земли не выгонишь. В церквах попы получше, чем ты, бога молят.

— А вот и не так, боярин, — живо отозвался старик. — Молитва всевышнему сама собой… Липа-то моя при можайской дороге, а дорога, почитай, самая людная. Сколько людей мимо меня пройдет и проедет каждый день. И всяк остановится, и всяк спросит, зачем я в дупле сижу. И всем я про свой зарок говорю. Посчитай-ка, боярин, сколько людей мимо меня за все сидение прошло. И всем я толкую о спасении русской земли, а те люди другим мои слова перескажут. Отшельники от людей спасаются, а я к людям на видное место вышел. Выходит, не без надобности я живу.

У боярина Голицы на душе стало радостно. Ему показалось, что взлохмаченные серебряные волосы старца светятся вокруг головы, как у святого.

— Живи еще двести лет, человече, — сказал он, незаметно согнав слезу, — доброе дело ты делаешь… А татарам недолго осталось русскую землю топтать. Скажи мне еще, — помолчав, спросил боярин, — есть ли близко от сих мест речка или ручей? Лошадей напоить да и самим напиться. Ночевать хотим в лесу. А это тебе, человече. — Он вынул из седельной сумки лепешку и положил ее на полку, прибитую к стволу.

— За тем орешником, — поднял руку старец, — стоит сухая осина с пчелиным гнездом. По правой руке тропка примята, она прямо к озерку выведет. На берегу ключи бьют, вода хорошая; в других местах такой не сыскать.

— Спасибо, человече, — сказал боярин, трогая лошадь.

— Доброго пути вам, кмети, и счастья в ратном деле, — напутствовал старец. — Велик бог земли русской.

Ратники свернули у сухой осины направо, нашли едва приметную в густой траве тропку и выехали к озеру. На берегу, заросшем травой и кустарником, боярин Голица велел поставить шатры.

На небе показались серебряные звезды, на берегу дымились костры. В большом котле, распространяя вкусный запах, булькала уха из свежей, только что выловленной рыбы.

Лошади звучно жевали сочную траву, люди ругались, отгоняя гнуса, висевшего плотным облаком над головой.

Над лесом появился ущербный осколок луны. Ночь прошла спокойно. В болотах кричали ночные птицы, страшно выли волки, но никто из ратников даже не проснулся.

Еще не взошло солнце и не заиграли птахи, а дозорный поднял дружину. Люди дрожали от утреннего холода. Быстро умывшись из прозрачного ручья, они спешили похлебать горячего варева. Не успели ратники вынуть из котла по второй ложке, как в чаще послышался шум, громкое сопение и треск сломанных веток.

На поляну вывалился огромный темно-бурый кабан. На хребте зверя сидела рысь и грызла ему затылок. На какой-то миг рысь подняла окровавленную морду и, ощерясь, посмотрела на людей.

Кабан остановился, мотнул головой и ринулся к высокой куче сухого валежника.

Ратники едва успели разбежаться. Кабан ничего не видел и не слышал.

Не сбавляя ходу, зверь сунул морду в хворост. С треском раздвигая толстые ветви, он, как таран, протискивался вперед. Через мгновение кабан выскочил по другую сторону валежника. Рыси на нем не было.

— Одно спасение ему было — кошку сбросить, — хмуро сказал Лютовер, когда люди снова собрались у котла.

Вершины деревьев осветились заревом, словно пожаром, на кустах заалели красные пятна. Закутанное в кровавые пеленки, из-за леса выползло солнце.

Ратники сели на лошадей и тронулись в путь. Они задевали шишаками ветки деревьев, и роса обрушивалась на них дождем.

Можайская дорога пошла холмами, перебитыми островками белоствольного леса. Отъехав порядком от сухой осины, Роман Голица вдруг остановил коня — ему почудилась человеческая речь и слабое позвякивание железа.

Настойчиво стучал по сосне красноголовый дятел: кусочки коры с шорохом осыпались на землю. Со слабым стуком упала сосновая шишка. Тихо журчал невидимый ручеек. Пронзительно вскрикнула болотная птица.

«Померещилось», — подумал боярин и тронул лошадь.

Впереди виднелся болотистый овражек, заросший по краям ракитником. Всадники почувствовали зловонное дыхание гниющих водорослей. Клочья утреннего тумана еще стелились по низине.

Конь Романа Голицы, поравнявшись с овражком, сметил опасность и стал прядать ушами. Но было поздно: из-за кустов с гиканьем вылетели татары в чешуйчатых латах из кожаных пластинок.

Ратники вынули из ножен мечи, и древний воинский клич русских разнесся по лесу. Силы оказались неравные, врагов было вдвое больше.

Боярин Голица, отмахнув удар, приподнялся в стременах и разрубил до седла наседавшего на него татарина.

А Василь Корень, взяв палицу в руки, крикнув: «Эх, мать честная богородица!»- и пошел вихрить врагов. И Лютовер, бившийся рядом, успел позвонить острым мечом о вражеский шлем. Хорошо бились Дмитрий Самород и полоцкие воины.

Татары кричали и ярились всё больше и больше.

— Эй, боярин Голица! — крикнул Василий Корень, ворочая над головой палицей. — Скачи на Москву, к великому князю, а мы задержим татар.

Под кольчугой Голицы хранилась Ягайлова грамота к московскому князю, и было досадно погибнуть под самой Москвой, не закончив посольства. Но боярин не хотел бросить в беде товарищей.

Стремянный Лютовер изловчился и срубил голову напавшего на него вражеского воина. Татары опять закричали. Убитый был в мурзавецком шлеме и в золоченых доспехах.

Чуть слышно прошелестел в воздухе волосяной аркан. Петля затянулась на плечах Лютовера. В то же мгновение медно-рыжий татарин рванул коня в сторону. Лютовер вылетел из седла и поволокся через кусты вслед за всадником.

Дважды раздался пронзительный свист. Татарские воины мгновенно прекратили бой и скрылись в кустах, прихватив с собой тело обезглавленного мурзы. Ратники, пришпорив коней, бросились выручать попавшего в беду Лютовера.

Но татары вместе с пленным словно сквозь землю провалились.

Старший дозорный кнехт на главной башне орденского замка Мариенвердера увидел пыль, клубящуюся на дороге. Ему удалось разглядеть всадника, мчавшегося во весь опор. Всадника ненадолго скрыли придорожные кусты, потом он снова вырвался на открытый участок дороги.

Больше ничего подозрительного дозорный кнехт не увидел. На всякий случай он послал подручного оповестить комтура, а сам продолжал прохаживаться по площадке вокруг высокого древка, на котором колыхалось огромное орденское знамя.

Тем временем всадник приближался к крепости. Он промчался по узкому деревянному мосту через Вилию, и скоро дозорный услышал завывание боевого рога перед воротами замка.

Комтур замка Генрих Клей вместе с почетными братьями вышел навстречу гонцу.

Гонец вывалился из седла и, откинув кожаный фартук, долго мочился у каменной стены. Лошадь тяжело носила животом и шаталась от усталости. Рыцари ждали. Всадник оказался немецким кузнецом из Юрбурга.

— Витовт изменил ордену, — обернувшись, прохрипел кузнец, — он берет обманом орденские крепости. Юрбург и Баербург — в руках Витовта. Его войска движутся на Мариенвердер следом за мной.

Эта весть была громом на чистом небе для рыцарей.

— Много ли войска у Витовта? — поборов свои чувства, спросил комтур.

— К нему сбежалась погань со всей Жемайтии, их великое множество… он грозился взять Мариенвердер.

Комтур Генрих Клей вышел к воротам одетый по-домашнему. На нем была короткая кожаная куртка, штаны из грубого черного сукна и черная суконная шапка без всяких украшений. На рыцарском поясе висели короткий меч и нож.

Во дворе успела собраться толпа любопытных братьев.

— Почто кузнец пиво выпустил? — пошутил кто-то, заметив пенистую струйку, пробивавшуюся среди булыжников.

Комтур строго посмотрел на шутника, пробежал взглядом по остальным братьям.

— Враг близок, — произнес он с выражением, подняв указательный палец. — Обо всем надо думать заблаговременно, всегда порядок и осторожность — эти золотые правила сделали орден могущественным. Спасибо тебе за службу, — обернулся он к кузнецу, — ты поступил так, как должен поступить настоящий немец. Иди выпей вина, поешь и отдохни.

В крепости все пришло в движение. Братья стали готовиться к осаде. Из предзамочья пришли немецкие переселенцы вместе с семьями и расположились табором во дворе замка. Палатки они ставили на скорую руку: несколько шестов, покрытых разноцветными одеялами.

Время подходило к обеду. Переселенцы зажгли костры, их женщины стали варить в больших котлах общую еду. Важно восседала на пузатом бочонке жена богатого пивовара, недавно избранного старостой.

Мужчины тревожно переговаривались. Все дружно сожалели, что согласились на заманчивое предложение орденских чиновников поселиться возле нового замка. Большинство горожан были из Альтштадта и Кнайпхова. По замыслу ордена, они должны были составить костяк нового немецкого города. На двадцать пять лет переселенцы освобождались от всех податей. Выгодно! Но ведь замок-то построен на литовской земле! Однако все были уверены в крепких стенах.

Генрих Клей с двумя достойными рыцарями поспешил подняться на главную башню. Наверх вела внутренняя каменная лестница. Впереди шел кнехт с ярким факелом. Рыцари обошли вокруг башни семь раз, прежде чем ступили на верхнюю площадку.

Отсюда было далеко видно. Замок стоял на песчаном полуострове, образованном слиянием Немана и Вилии. Здесь с давних времен находилась литовская крепость. Место выбрано удачно: с двух сторон крепость защищали реки, с третьей — широкий ров и земляной вал.

Комтур самодовольно ухмыльнулся, показав крепкие большие зубы.

«Такими зубами можно перегрызть железный прут», — подумал старший кнехт, угодливо смотревший в рот начальнику.

На синем безоблачном небе во всю силу грело летнее солнце. Оно успокаивало. «Витовту не взять крепости, — думал комтур, щуря глаза. — Без осадных машин, без пушек против такой крепости делать нечего. А где они у Витовта? Дикари жемайты боятся подойти близко к огневому оружию и разбегаются от одного выстрела. На измор нас не возьмешь, запасы большие. А там и помощь подоспеет».

Генрих Клей взглянул на широкую, сверкавшую на солнце ленту Немана, на дремучие леса вокруг замка, обернулся на шотландских лучников, шагавших по стенам, и, успокоенный, покинул башню.

Вскоре дозорный увидел зубра с копьем, торчащим в боку. Он выбежал из леса и остановился у самой воды на правом берегу Немана. Вслед за зубром показались первые воины Витовта. Дозорный затрубил в боевой рог. На башне снова собрались знатные рыцари в шлемах и панцирях во главе с комтуром Генрихом Клеем.

Войска Витовта все прибывали и прибывали. На берегу Немана появились военачальники; их узнавали по золоченой, сверкающей на солнце броне и по отличным породистым лошадям. На пиках развевались на ветру конские хвосты, окрашенные в красную, желтую и зеленую краску. Подходили пехотинцы с высокими щитами. Они сразу перебирались через мост и кучились вблизи крепостного вала. Словно грибы, возникали на зеленой траве разноцветные шатры, задымились костры.

В замке на совете двенадцати достойнейших рыцарей решили послать гонца великому маршалу. Ночью полубрат Шнидель, по должности коновал, вместе с двумя крещеными пруссами пустился в плавание вниз по реке на маленькой лодке. Притворившись литовскими рыбаками, они хотели достичь замка Рогнеды через три дня.

Еще через день на Немане показались первые барки с вооруженными воинами. До самой ночи скапливались литовские войска. На главной башне два полубрата едва успевали вести им подсчет.

Рыцари, наблюдавшие со стен крепости за движением войска, посмеивались: взять Мариенвердер с мечами и дубинками невозможно. Но когда они увидели три барки с баллистами, две — с камнебросательными машинами и барку с осадной башней, настроение у них испортилось.

Литовцы выгрузили метательную машину и быстро установили ее на полуострове за крепостным валом. В крепость полетели тяжелые камни.

Ранним утром рыцари увидели, как в огромную ложку метательной машины уложили человека. Под ликующие крики литовцев человек, нелепо размахивая руками, полетел в замок и упал во дворе. Рыцари узнали в мертвом теле своего гонца, полубрата Шниделя. Но, может быть, все-таки остальным удалось пробраться сквозь вражеские заставы, надеялись они.

Баллиста снова выстрелила, и еще один гонец шлепнулся на камни крепостного двора. Он был еще жив и долго шевелился. К рубахе его был пришит белый лоскут, и на нем написано по-немецки одно слово: «Сдавайтесь».

Братья священники унесли умирающего в госпиталь. На дворе остались две кровавые лужи.

Генрих Клей решил, что третьему гонцу удалось избежать пленения.

В крепости деятельно готовились к защите. На стенах зажгли костры, в огромных котлах кипела вода и смола. Кучами лежали тяжелые, с голову человека камни для сбрасывания на врагов. Генрих Клей велел подсчитать все запасы. Слуги вместе с женщинами приводили в порядок оружие, хранившееся в арсенале, броневые доспехи.

На третий день из крепости в лагерь врага сбежали два крещеных прусса.

В конце июля князь Витовт вместе с основными силами подошел к замку Мариенвердер. Он велел поставить свой шатер из белого войлока на небольшой возвышенности против замка.

Вскоре к Витовту явился посланник великого жреца — главный жрец храма Патримпоса криве Палутис.

Огромного роста, закутанный в желтые одежды, с отвисшей губой, Палутис производил устрашающее впечатление. С ним прибыло многочисленное окружение жрецов. Рядом с шатром князя для криве Палутиса слуги поставили роскошный шатер, выдержанный в желто-черных тонах. Над шатром жрец приказал поднять белое знамя с изображением Перкуна и голубую хоругвь с золотым петухом.

Жрецы принялись наводить порядок в литовском войске: кого хвалили, кого пугали всевидящими богами, а кое-кого грозились принести в жертву Перкуну. Криве Палутис жестоко расправился с нерадивыми жрецами и со всеми, кто забыл старых богов. Двоих литвинов заковал в кандалы и отправил в Вильню. По дальним и ближним селениям побежали гонцы с приказами криве.

Запустевший храм Патримпоса в соседнем дубовом лесочке сразу ожил. Начались проповеди, задымились жертвенные огни, заговорили прорицатели и вещие старцы.

В большой тайне криве Палутис совершил над Витовтом страшный обряд открещивания, превративший трокского князя снова в язычника. Обряд стоил дорого, очень дорого. Витовт подарил жрецу всю церковную утварь из золота и серебра, захваченную им в рыцарских замках.

Князь Витовт не спешил начинать наступление, ожидая великого князя Ягайлу. В последние дни он сделался молчаливым и угрюмым. По вечерам, положив голову на мягкие колени жены, Витовт подолгу лежал, уставившись глазами в белый войлок. Он не разрешал зажигать огонь. Только отблески факела, горевшего перед входом, освещали шатер. Княгиня Анна, боясь пошевелиться, ласково поглаживала жесткие волосы мужа. Иногда княгиня проводила маленькой рукой по его лицу, и Витовт целовал ее горячую ладонь. Он любил свою жену и доверял ей самые сокровенные мысли и надежды. Княгиня Анна спасла ему жизнь и безропотно делила с ним огорчения и тяготы изгнания.

Витовт давно решил, что делать. Сильное чувство любви к земле своих предков вспыхнуло в нем неугасимым огнем. Оно переселило желание отомстить. Подчиниться немцам, быть у них вассалом — это конец! Витовт понимал, что через несколько лет рыцари настроят замки в Жемайтии и окрепнут так, что никакая сила не выгонит их из завоеванных земель.

А с ним, Витовтом, они поступят, как поступали с покоренными прусскими князьями. А если он не захочет стать рабом, рыцари уничтожат его.

Нет, он должен пойти на примирение с Ягайлой, склонить на время голову. Когда гроза пройдет, он сумеет отомстить, отца он никогда не забудет. Но час мести еще не настал. Бороться с Ягайлой за великокняжескую корону надо на равных правах. Русские княжества — немалая сила, поэтому Витовт решил принять православие. Католик или православный, все это не более, как военная хитрость. «Рыцари навсегда останутся врагами, — думал он, — ибо между мной и ними лежит Жемайтия. Но когда наконец придет мой час, я разорву подлое сердце Ягайлы».

Ночью подул ветер с моря, и туман закрыл замок Мариенвердер. Над Неманом туман стоял плотной стеной. Пользуясь туманом, несколько орденских барок с солдатами и съестными припасами подошли к стенам замка. Солдаты забрались в замок по веревочной лестнице. Осажденные встретили их восторженно, в замковой церкви отслужили мессу.

Это был передовой отряд, посланный великим маршалом на выручку.

— Через три дня, — сказал командир отряда, — великий маршал Конрад Валленрод сам приведет войска и разобьет язычников.

А литовцы по приказу Витовта готовили осадные машины с таранами и ставили на колеса осадную башню.

Несколько охотничьих дружин, пополняя съестные припасы, промышляли в лесу зверя. К лагерю непрерывным потоком двигались телеги, доверху груженные солониной, сухим мясом и копченостями. Сотни рыбачьих лодок сновали по Неману и Вилии: с них закидывали сети и ловили рыбу.

Войско, как прожорливое чудовище, требовало каждый день сотни быков, оленей, кабанов, много пудов рыбы и хлеба.

Наконец у стен Мариенвердера появились лазутчики великого литовского князя. С ними прибыли княжеские слуги на шестидесяти возах. Рядом с шатром Витовта поставили еще один шатер, синий, для Ягайлы. Задымила великокняжеская кухня.

Впереди главных сил, окруженный русскими и литовскими воеводами, гарцевал на горячем коне князь Скиргайла.

Отряд за отрядом подходили отборные войска с хоругвями и знаменами русских городов и княжеств. Медленно ползли невиданные медные чудовища. В каждую пушку было впряжено по двенадцать крепких лошадей. Пушки изготовили русские мастера из Смоленска. На телегах с высокими бортами ехали русские пушкари со снаряжением для стрельбы. На ста двадцати телегах везли порох. А еще на ста двадцати — каменные ядра, обтесанные точно по жерлу пушек.

Великий князь Ягайла, покачиваясь в седле, думал, как он встретит двоюродного брата. Он не верил Витовту и ненавидел его. Но положение в Литве все ухудшалось, жемайты и литовцы толпами бежали к Витовту и вместе с ним разоряли литовское государство. Поднялись старшие гедиминовичи. И в русских княжествах начались колебания.

Немецкие рыцари не пойдут на уступки. С ними только война. Вся надежда великого князя была на помощь будущего тестя. «Если московская княжна София будет моей женой, — думал Ягайла, — Дмитрий заступится». Вот почему Ягайла согласился на уговоры матери помириться с князем Витовтом. «Как только трокский князь станет православным, — говорила старая княгиня, — а уж я постараюсь, чтобы об этом все узнали, он перестанет прельщать язычников и сразу потеряет свою силу. Вот тогда ты возьмешь его голыми руками».

Великий князь понял, что, помирившись с Витовтом, он нанесет чувствительный удар ордену и ослабит самого трокского князя. «Но я не собираюсь забывать, — думал Ягайла, — свои обиды и пригревать на груди змею».

Заиграли медные трубы. Навстречу великому князю ехал Витовт, окруженный кунигасами. Когда Ягайла увидел, что Витовт сошел и идет к нему пеший, он сделал то же самое. За великим князем спешилась вся свита.

Двоюродные братья под одобрительные возгласы литовских бояр и жемайтских кунигасов обнялись и поцеловались.

Князь Дмитрий, большой и грузный, сидел под образами в просторной гридне, пропахшей смолой. Янтарные капли обильно сочились из свежих еловых бревен. Дом ставили в прошлом году, после ухода из Москвы Тохтамышевых полчищ.

Перед князем на столе, покрытом красным сукном, стояла запотевшая серебряная чаша с холодным квасом.

В гридне было жарко. С вечера Москву прихватило морозцем, и княжеские истопники постарались, натопили печи. А под утро на дворе потеплело, будто снова вернулось лето.

Князь расстегнул ворот просторной холщовой рубахи, сопел и отдувался. После Куликовской битвы он еще больше пополнел. Но не от здоровья шло дородство, а от сердечной хвори.

Тяжел стал князь, но по-прежнему ходил быстро и поворачивался круто.

Рядом с князем сидел окольничий боярин Федор Андреевич Кобыла, ведавший посольскими делами. Родом он был прусс, прадед его, Камбила Дивонович, владел обширными землями в Самбии и Земландии. Но пришли немецкие рыцари, и Камбила Дивонович после многих кровавых боев покинул свою землю и выехал на Русь, к великому князю Александру Невскому. На Руси имя Камбила переиначили на свой лад и стали прозывать его Кобылой.

Боярин Федор Андреевич служил верой и правдой, Дмитрий любил его за светлый ум, за твердость и прямое слово.

Заметив, что князь мучается от жары, боярин распахнул окно. Ветер вдохнул в горницу густой запах хвойного леса. Где-то близко пропел горластый петух и кудахтали куры.

— Спасибо, Федор Андреевич, — сказал великий князь, — ты всегда вперед меня успеваешь.

Дмитрий посмотрел на зеленевшие вокруг Москвы еловые леса, на синее небо, на темные воды реки, на людей, толпившихся на торгу, и задумался. Мысли князя уплывали в орду, к сыну Василию. В прошлом году Василий повез большую дань хану — восемь тысяч серебряных рублей, — а Тохтамыш оставил его заложником в орде.

Тяжело, беспокойно на душе у Дмитрия. Несмотря на свои совсем не старые годы, он часто стал задумываться о смерти, скрывал даже от близких свое больное, ослабевшее сердце. Пусть все думают, что князь здоров и проживет еще долгие годы…

По ночам, пересиливая тупую боль в груди, князь Дмитрий думал о русской земле. Все ли он сделал, может ли спокойно умереть?

Часто он видел свою смерть, себя — лежащим под иконами, видел, как с плачем припадает к его ногам верная Авдотьюшка, а дети жмутся в углу и пугливо смотрят на неподвижное отцовское тело.

И тут же приходила мысль: «Что станет за моей смертью? Что сделает рязанский князь Олег, тверской князь Александр, как поведут себя литовец Ягайла, татарский хан и немецкие рыцари?» Московский князь старался заглянуть вдаль, постичь, что таится в тумане будущего.

«Разве я жил? — думал князь. — Я всю жизнь ждал. И все же дождался своего часа — разбил татарского хана, заклятого врага. Я могу умереть спокойно, — утешал он себя. — Но сколько осталось дел!» Хотелось еще многое свершить, облегчить первые шаги своему наследнику. Только бы не ошибиться! Неверный шаг может погубить все, отбросить назад.

После Куликовской битвы московский князь стал подумывать о Малой Руси, находящейся под Литвой. Надо избавить всю русскую землю от плена и разорения…

В прошлом году от полоцкого князя Андрея Горбатого в Москву прискакал боярин Федор Тризна и предложил выступить вместе против литовца Ягайлы.

Князь Дмитрий заколебался. Федор Тризна обещал, что магистр немецкого ордена окажет поддержку. Против Ягайлы поднимется Жемайтия. «Мы обложим Ягайлу со всех сторон, как бешеного волка», — говорил Федор Тризна.

Долго думал князь Дмитрий. Хотелось ему соединить русские земли на западе и на юге. И Ягайловы дела в Литве были из рук вон плохи, и отомстить хотелось за помощь татарам. Но, посоветовавшись с боярами, он отклонил предложение сына Кейстута Андрея Горбатого.

Нет, не пришло еще время, осторожность и благоразумие взяли верх. Не простое дело вырвать изо рта у злой и сильной собаки жирную кость.

«Хорошо, что я не вступился за кейстутовичей, — размышлял Дмитрий, — драка могла обойтись для Руси очень дорого».

Когда Ягайла стал свататься к его дочери Софии, князь Дмитрий согласился. Он мыслил через замужество дочери породниться с тверским князем Михаилом, главным своим врагом, обезвредить его, а если можно, привлечь на свою сторону.

Но время шло, и сейчас тверской князь Михаил не так опасен, как был еще недавно, хоть и получил из рук хана ярлык. Дмитрий твердо стоял на ногах, невзирая на разгром Москвы. Сейчас, пожалуй, рязанский князь Олег больше всего мешал объединению русских земель. И будет мешать впредь, а сила тверского князя идет на убыль. Так с кем же выгоднее вступить в родство?

И князь Дмитрий досадовал, что послал согласие литовскому владыке.

Пение горластого петуха отвлекло его от мрачных мыслей.

— Ну и кочет, на всю Москву распелся! — с одобрением сказал он и вспомнил вдруг про боярина Романа Голицу. Он ведь в Москву сегодня ночью вернулся.

Князь нашарил на груди серебряную свистелку, дунул в нее. В дверях появился слуга.

— Пришел ли боярин Голица? — спросил князь.

— Тут боярин Роман Голица, великий князь, за дверью, в сенях стоит.

— Зови в гридню.

Дверь снова скрипнула, вошел боярин Голица в синем атласном кафтане, с рукой на перевязи и стал кланяться великому князю низко.

— Благословен буди, государь Дмитрий Иванович!

— Довольно, боярин, кланяться, подойди ближе.

Боярин Голица сделал несколько шагов, остановился на середине горницы.

— Что с рукой? — спросил князь, погладив черную бороду.

— Под Можайском с татарами рубились.

— Все дороги татары заложили! Подождите, придет время… Рассказывай, как посольство правил.

Боярин Голица: стал подробно рассказывать и о Полоцке, и новгородских делах, и как плыли на лодье по морю, и о жемайтских кунигасах. И о том, что поведал ему отец Федор. Слово в слово боярин передал беседу с великим литовским князем Ягайлой.

Два раза отзванивали часы в кремлевской церкви. Боярин Голица все рассказывал, а великий князь слушал внимательно.

— Выходит, и по сей день плохи дела литовского князя? — спросил наконец Дмитрий. Ему понравился обстоятельный рассказ боярина.

— Плохи, великий князь.

— На кого он надеется, откуда помощи ждет?

— На тебя, великий князь. Думает, если возьмет Софию Дмитриевну, дочь твою, в жены, ты ему войско пошлешь немцев воевать, а то и сам прискочишь.

— А еще на кого надежда у князя Ягайлы?

— Надеяться ему больше не на кого, великий князь.

— Мне впору самому помощи просить, — с невеселой усмешкой сказал Дмитрий. — Татарва опять грозится. И Олег Рязанский нож точит. Правильно я сказал?

Князь поднялся с места и, тяжело переступая отечными ногами в красных кожаных сапогах с голенищами, спущенными до половины толстых икр, близко подошел к боярину Голице.

Голица из учтивости отступил назад.

— Отвечай, — сказал Дмитрий и снова подошел к боярину.

— Выходит, правильно, великий князь, если ты говоришь, — пробормотал боярин Голица, продолжая отступать, но не рассчитал и стукнулся спиной о бревенчатую стену.

Московский князь расхохотался, положил ему на плечо руку и велел сесть на скамью рядом с собой.

— Немцы не дадут Ягайле на татар войска повести, — успокоившись, продолжал боярин Голица. — С другого бока Витовт с поганским жрецом и жмудскими боярами воду баламутят. И у русских князей не в чести Ягайла. Потому и дочь твою, великий князь, он сватать стал. Нас торопил, скорей-де ему жениться надо… Не много тебе, князь, прибытку от такой родни.

— Так зачем ты мне этот договор привез? — вспылил Дмитрий, ткнув крупным пальцем в пергамент.

— Разве мог я менять твое княжеское слово? — с испугом ответил боярин Голица.

— То правда, не мог, прости, боярин, — другим, спокойным голосом сказал князь.

Он взял большими мягкими руками серебряную чашу и сделал несколько глотков.

Боярин Голица, вытянув шею, ждал дальнейших слов.

— Ну что ж, боярин, — помолчав, сказал московский князь, — спасибо тебе за верную службу. Хорошо справил посольство. Федор Андреевич, — обернулся князь к боярину Кобыле, — прикажи выдать послу Голице сто рублей серебром: чай, поистратился он в дороге. И шубой со своего плеча жалую… Иди домой, боярин, соскучился небось по молодой-то жене и детишкам.

Боярин Голица поцеловал княжескую руку и с поклоном вышел из гридни.

Московский князь почувствовал боль в груди и откинулся к стене — так было легче. «Не надо пить холодный квас, — подумал он, — лекарь все время о том твердит».

На этот раз боль скоро прошла.

— Как мыслишь, Федор, — отдышавшись, сказал князь, — нужно ли мне за Ягайлу дочь свою отдавать?

— А ежели, великий князь, княжну Софию Дмитриевну не литовцу Ягайле отдать замуж, — ответил боярин Кобыла, — а Федору, сыну Олега Рязанского, и заключить вечный мир с Рязанской Украиной?

— А как же сговор? А посольство мое? Ягайла за бесчестье сие сочтет, а меня за лжеца.

— Если русская земля в опасности, — негромко сказал боярин Кобыла, — что тебе чужое бесчестье, великий князь? С Олегом Рязанским ты свои силы удвоишь, а поможет бог, то и другие русские земли под свою руку приведешь.

— А русские земли под Литвой, ты забыл о них, боярин? — горячо сказал Дмитрий. — Киевское княжество. Черниговское. А Полоцк, а другие земли? И Смоленску тяжко: того гляди, Литва его проглотит.

— Не время, великий князь, мыслить про то, — смотря в глаза князю, ответил боярин. — Пока татары в Москве, о Киеве говорить рано. Тохтамышу ты не малую платишь дань, а без денег меча не поднять. Прежде Рязанскую Украину, Тверь и Нижний Новгород надо в одни руки взять. Вспомни, князь, во Владимире татарский посол Адаш сидит… С немцами воевать не пришло время. А принять под свою руку князя Ягайлу — это и есть война с немцами, а то и с ляхами. Ты найдешь неверного друга в литовском князе и сильного врага — немецких рыцарей.

Великий князь был рад слышать от своего боярина такие речи. «Приспеет время, — думал Дмитрий, — помочь и тем русским землям, что под литовцами и под ляхами». Чем больше он размышлял, тем больше убеждался: не с руки родниться с литовцем Ягайлой.

— Ты прав, боярин, — твердо сказал великий князь. — По зимней дороге послы в Литву отказ отвезут. А княжне Софии быть за Федором Рязанским. И всем боярам сие скажи, пусть вести до Ягайлова уха раньше моих послов дойдут…

В Кремле плотники ставили новый княжеский терем. За стеной гридни стучали топоры, раздавались голоса. Московский князь ничего не видел и не слышал. «Чего можно ждать от хана Тохтамыша и от литовского князя Ягайлы?»- снова и снова приходило ему в голову. Как поведет себя великий магистр немецкого ордена? Кто будет королем Польши? С кем ему, московскому князю, придется скрестить мечи за русскую землю, с кем вести дружбу?

* * *

Вечерело. Солнце коснулось огненным краем верхушек сосен, когда Лютовер увидел Москву. Стены из белого камня с огромными полукруглыми башнями по углам высились на крутом холме. Ордынская дорога вышла из густого бора на болотистое, низкое место, заросшее кустарником и мелколесьем. Из болота торчали черные мертвые пни. Он пришпорил коня, обгоняя нагруженные каменьем и тесом возы, тащившиеся по скользким бревнам мощеной дороги, мужиков, шагавших с котомками за плечами и топором за поясом. На возах, плотно закрытых рогожей и увязанных пеньковой веревкой, важно восседали бородатые купцы в высоких войлочных шапках.

Вот и река Москва. Она не торопясь несла свои темные воды. Дорога уперлась в деревянную пристань. Сюда подходил паром. В ожидании перевоза на топком берегу скопилось немало народа.

Лютовер спешился у самого берега, смыл грязь с сапог и с брюха лошади, почистил доспехи и шлем. Усмехнувшись, снял с груди ханский ярлык — бронзовую пластинку с восточными письменами. Стоило только татарину взглянуть на нее, и он делался приветливым и гостеприимным. Лютовер всю дорогу от ханского шатра не знал забот. «Но вряд ли ханский ярлык сделает добрее русских», — подумал он.

Москва расстилалась перед глазами множеством домов из желтоватого, не успевшего потемнеть дерева. В разных концах посада поднимались в небо разноцветными куполами десятки деревянных церквей.

Причалил плоскодонный паром. На берег съехали две телеги, сошли с десяток пешеходов. Народ на пристани зашумел, зашевелился. Лютовер, ведя коня за повод, вместе со всеми перешел на дощатую палубу. Паромщики дружно заработали веслами. Не успел он как следует рассмотреть своих соседей, как паром приткнулся к посадскому берегу.

Белокаменные кремлевские стены нависали над головой, давили своей громадой. У самой воды дымились высокие бревенчатые бани, толпился праздный народ, кричали разносчики, торговавшие горячим сбитнем и разной снедью. На пристанях люди выгружали с барок еловые и сосновые бревна, сено и березовые дрова.

Юродивый в красном платке и грязном рубище бросался на землю и, заливаясь смехом, засматривал бабам под юбки. Бабы молча отпихивали его ногами. Мужики смотрели хмуро, но не трогали юродивого.

Лютовера со всех сторон окружили нищие: они хватались за стремена, гнусавя, выпрашивали милостыню. Боярский конь грудью растолкал людей и вымахнул на кручу к церквушкам, сбившимся на площади. Отсюда шла длинная, узкая улица.

Лютовер ехал мимо сосновых заборов, сочившихся смолой, видел дома, поставленные крепко, будто навечно. Ему нравились тесовые чешуйчатые крыши, украшенные резными крыльями и подкрылками. Несмотря на вечернее время, в домах стучали топоры: хозяева торопились до холодов забраться под кров, на теплую широкую печь.

День уходил тихий, безветренный. На площадях и на больших улицах горели костры. Великий князь повелел деревянную щепу, накопившуюся за день, сжигать пожарным сторожам. Много щепы втаптывалось в грязь, отчего лошадиная поступь сделалась мягче.

Пахло в Москве дымом и смолой. Пахло рогожами и лыком, дегтем и хлебом.

Скрылось солнце. Над черными тенями церковных куполов возникла длинная полоса красного цвета.

Бревна, тес, кирпичи, сложенные у заборов, мешали двигаться всаднику, в иных местах едва-едва удавалось протиснуться. Пока Лютовер пробивался вдоль высокой изгороди по самому берегу какой-то мутной речушки, стало совсем темно.

Забрехали на дворах собаки, застучали в деревянные доски сторожа.

Неуютно показалось боярину Лютоверу ночью в чужом городе. На большой торговой площади горел костер. Бородатый мужик в войлочной шапке старательно сгребал щепу.

— Скажи мне, добрый человек, — спросил Лютовер, — где живет боярин Федор Кобыла?

Подпоясанный соломенным жгутом мужик покосился на богатое татарское седло, на золоченые стремена, блестевшие в пламени, на золоченый шлем.

— Вон, смотри, господине, терем, — показал он. — В окошке огонь видать. Там и живет боярин. Еще в прошлую осень построился.

Лютовер поблагодарил и тронул лошадь. Церковные колокола ударили десять раз. В иных малых церквах и колоколен не было, и пономари били в медные либо в деревянные доски.

У дубовых ворот с шатровым верхом боярин спешился и стал стучать. Злобным лаем на стук ответили дворовые псы. Собачьему бреху отозвались псы в соседних дворах.

Вдруг собаки сразу перестали лаять. Неслышно открылось смотровое окошко в калитке.

— Кого бог принес? — спросил сиплый голос, в окошке сверкнул чей-то глаз.

— Боярин Лютовер ко боярину Федору Андреевичу Кобыле, — ответил путник.

— Погоди малость, боярин, — помедлив, просипел голос, — сейчас откроем.

Вскоре послышались торопливые шаги по деревянным мосткам. Сверкнул яркий свет. Двое слуг, загремев запорами, открывали тяжелые ворота. Один с поклоном принял поводья из рук Лютовера и увел лошадь, другой пригласил его в терем, освещая дорогу горящей берестяной скруткой.

Снова завыли и залаяли по углам двора невидимые в темноте собаки.

В горнице горели толстые свечи в бронзовых подсвечниках. Боярин Федор Андреевич Кобыла за диковинным столом с когтистыми ногами хищной птицы обучал грамоте сына, шестилетнего мальчугана.

— Аз, буки, веди… — повторял за отцом тоненький голос.

Отстегнув шлем, Лютовер поставил его у своих ног. Боярин Федор Андреевич поднялся со скамьи и пошел навстречу гостю.

— Боярин Лютовер, — сказал он, вглядываясь, — от великого князя Литовского? Милости прошу!

— Под Можайском напали татары, — сказал Лютовер, будто оправдываясь, — меня заарканили… обеспамятовал, чуть жив остался. Письмо великого князя к Тохтамышу попало, кольцо сохранил. — Он снял с пальца перстень. — А ханская ласка — на спине…

Хозяин молча осмотрел кольцо. На внутренней стороне было вырезано маленькими буквами: «Великий князь Литовский и Русский».

— Я, боярин, с послом московского князя Романом Голицей ехал. У него спроси, если не веришь. — В голосе гостя послышалась обида.

Федор Андреевич возвратил кольцо.

— Не обижайся, боярин, всякое бывает, — сказал он, поглаживая реденькую бородку мочалкой, казавшуюся лишней на его лице. — А ведомо тебе, о чем в письме речь шла?.. Да ты садись, в ногах правды нет.

Лютовер сел на лавку.

— Ведомо, боярин. Великий князь Ягайла просит тебя отписать, какова лицом московская княжна София. Не худа ли? На тот год свадьба сговорена, так вот…

— Не будет свадьбы, — вздохнув, сказал Федор Андреевич, — другому отдает Дмитрий свою дочь.

Он погладил по головке сына, смотревшего на гостя удивленными глазами.

— Как — не будет? — вскричал Лютовер. — Посол великого князя боярин Роман Голица привез согласие князю Ягайле.

— Пока послы ездили, в Москве подул другой ветер… А как тебя Тохтамыш встретил? — перевел разговор на другое хозяин.

Лютовер почесал спину, где еще не зажили рубцы от ханского кнута, но ничего не сказал. Слова хана он перескажет только великому князю Ягайле.

— Из верных ли уст о княжне наслышан? — все еще не веря, спросил Лютовер.

— Да уж куда вернее, — усмехнулся боярин, вспоминая недавний разговор. — Великий князь на всю Москву сказал, не скрывает. По зимней дороге послы отказ повезут.

Бояре помолчали. Лютовер думал о бесчестье для своего князя. Поступок московского князя Дмитрия казался ему предательством. Федор Андреевич поправил фитиль коптившей свечи.

— В Литве слух был, — сказал Лютовер, словно в отместку, — татары сильно Москву разорили и дань великую Тохтамыш наложил. Не скоро оправится теперь московский князь. Правда ли сие?

— Разорил Москву Тохтамыш, верно. Обманом город взял. Ни плачущего, ни стонущего в Москве не осталось, всех побил татарский зверюга. От трупов смрад — упаси бог, ни подойти, ни подъехать. В церквах, кои целы остались, двери раскрыты настежь, и внутри жены и детища малые в куски порублены. И хоронить некому. Триста серебряных рублей на погребение князь отдал. И я думал, не поднимется город. Ан не так вышло, заново велика Москва… После Мамаева побоища русские окрепли духом, не боятся татар. Московский князь снова собирает силы. Не знаю только, откуда и силы берутся, и упрямство… Тщится орда удержать власть над Русью, но, видать, скоро наступит конец татарскому царству. Слабеет орда.

— Пожалуй, ты прав, боярин, — согласился Лютовер, — слабеют татары.

Слуги принесли большой оловянный кувшин с медом и на серебряных подставках два турьих рога.

Бояре выпили игристого меда. Беседа стала задушевнее. Оплыли свечи в железных подсвечниках.

Мальчуган, уронив голову на книгу, давно спал.

Старый дубовый лес к северу от Медников славился множеством дичи. Сюда заходили туры и зубры. На озерах священный лось лакомился сочной зеленью, на полянах щипали траву олени. Но особенно много водилось в лесу кабанов. Говорили, что дуб здесь растет особенный, с очень жесткими листьями и крупными желудями, от которых кабаны быстро набирают жир. А от трав и пряных кореньев, растущих обильно в лесу, кабанье мясо делается сочным и душистым.

В этих заповедных местах охотился только великий князь со своей дружиной, всем остальным охота запрещалась, под страхом смертной казни. В самой чащобе, на берегу лесной речушки с чистой и всегда холодной водой, высился деревянный охотничий замок. Река серьгой охватывала невысокий холм, на котором он стоял. Грозный владыка князь Ольгерд очень любил охоту на кабанов. И брат его Кейстут охотился в здешних местах.

А когда великим князем стал Ягайла, замок сделался его любимым жилищем.

Рядом с замком, в густом орешнике, темнел бревенчатый сруб обширной конюшни, а чуть ниже по течению реки виднелся приземистый дом престарелого княжеского ловчего Выдайлы. Он охранял замок и заповедный лес…

Люди великого князя подошли к дому Выдайлы поздно, когда зажглись звезды. Гонцы потеряли тропу и долго блуждали в зарослях. Если бы не кони, привыкшие к лесу, ночевать бы им где-нибудь под деревом. Старший ловчий открыл дверь с опаской. За его спиной стояли сыновья с тяжелыми палицами в руках, скалили зубы сторожевые псы.

Гонцы попятились. Длиннорукий, с квадратным опухшим лицом, заросший седыми волосами, Выдайла показался им страшным лесным призраком.

— Великий князь приказал готовить замок, — произнес старший, — через три дня он будет здесь с малой дружиной… Ну и глухомань!

— Входите в дом, — узнал людей ловчий. — Это ты, Колтун? Ребята, — обернулся он к сыновьям, — поставьте в конюшню лошадей да засыпьте им корму.

Ночью к избушке подходили медведи. От истошного собачьего лая люди проснулись и слышали, как царапают по бревенчатым стенам когтистые лапы зверей. Выдайла зажег на всякий случай в горнице огонь, однако выходить из дома не стал.

Проснувшись поутру, гонцы собрались в обратную дорогу. Один из них, худой, длинноносый охотник с черным пластырем на левом глазу, пожаловался на боль в груди и остался в лесной избушке.

Выдайла постелил больному две медвежьи шкуры помягче, а сам вместе с женой и сыновьями стал готовить замок к приезду князя. Жена убирала и проветривала горницы, а старик, чтобы прогнать из дома лесную сырость, затопил печи.

Великокняжеская охота была не только забавой. В охотничьей дружине проходили выучку отважные юноши, будущие литовские витязи. Кто был находчив и вынослив на охоте, не терялся и на войне. Охотничья дружина, главное ядро княжеского войска, всегда была готова дать отпор врагу. А когда назревала большая война, дружинники добывали всякого зверя. Дичину заготовляли впрок для пропитания войска.

Желающих вступить в охотничью дружину было много, но принимались только те, кто проходил трудные и сложные испытания.

Главный ловчий княжеской охоты Симеон Крапива был, пожалуй, одним из самых почитаемых людей в государстве. Страстный охотник и собачник, знаток лесов и звериных повадок, он был честным и справедливым человеком.

Крапива подбирал себе опытных ловчих по разным охотам: на кабана, на зубра, на оленя, на птицу… У князя Ягайлы их было двенадцать. Ловчие окружали себя лучшими охотниками, знатоками зверя.

Великий князь Ягайла преображался при звуках охотничьего рога. Из ленивого, безразличного ко всему человека он превращался в деятельного, поспевающего всюду охотника. Даже черты лица его делались благороднее и чище. В лесу он замечал, казалось, самую заурядную мелочь, и даже опытные ловчие боялись его всевидящих, быстрых глаз.

Больше всего князь Ягайла любил охоту на кабана с собаками. Он держал свору кабаньих псов, отличавшихся особой свирепостью и силой.

На третий день заповедный лес ожил. В замок приехал великий князь. На башенке княжеских хором взвилось его знамя. Вокруг замка охотники раскинули десятки шатров. Со всех сторон доносились человеческий говор и разноголосый собачий лай. Задымились костры. В котлах варилась похлебка, на вертелах жарилась баранина.

Великий князь выехал на охоту с малой дружиной в пять сотен человек. Малая дружина обычно добывала птицу и зверя для повседневных нужд княжеского стола. Большая дружина насчитывала тысячи охотников.

Ловчего сразу можно заметить среди охотников по лисьему хвосту, болтающемуся на шапке. У главного ловчего Симеона Крапивы их было два, а шапку князя Ягайлы украшали три лисьих хвоста.

Погода держалась теплая, безветренная. Под ногами хрустели желуди, упавшие с могучих дубов. Крупные, с голубиное яйцо, созревшие плоды с легким стуком падали на землю. Часто желуди падали на головы людей. Охотники молча хватались за ушибленное место — ругать священное дерево никто не решался.

В полдень князь Ягайла призвал к себе ловчих на совет. Он, как всегда, вникал во все мелочи. На охотничьих советах все были равны, и никто ни над кем не имел власти. Закончился совет, ловчие и знатные охотники покинули княжеский замок.

Великий князь долго сидел в молчании. Сегодня он был счастлив. Со всех сторон его окружал дубовый лес.

Ягайла вспомнил боярина Лютовера. Он соскучился по своему верному соратнику. Где он сейчас, думал князь, почему так долго не возвращается? Все ли в Москве идет так, как надо? Тревожное чувство как-то вдруг охватило его. А если московский князь, не дай бог, раздумал или еще что-нибудь случилось и свадьба не состоится?

Но Ягайла отогнал тревогу. Немыслимо лишиться поддержки московского князя в это трудное время. Не надо думать о плохом.

— Брудено! — вдруг произнес великий князь, подняв голову.

Оружничий, заменявший Лютовера, возник словно из-под земли.

— Я хочу сегодня добыть кабана на ужин, — ласково взглянув на боярина, продолжал князь. — Скажи Крапиве — пусть все приготовит. Выпущу свою свору.

Через час Ягайла с охотничьим рогом через плечо вышел из своего терема. На нем был бараний кафтан, перепоясанный кожаным ремнем, на голове — меховой колпак с лисьими хвостами.

Оружничий Брудено подвел князю коня и придержал стремя.

Вскочили на коней и ближние Ягайловы люди. Вдалеке заиграли рога ловчих. Великого князя охватило знакомое волнение… Он увидел охотников на конях, готовых мчаться по его приказу, любимых собак, рвущихся и скулящих на сворках. В кустах, низко припадая к земле, пробежала рыжая лисица.

Сдерживая разгоряченного коня, подскакал Симеон Крапива.

— На ближней поляне, великий князь, матерый кабан. Разреши спустить собак?

Ягайла раздул ноздри и выпрямился.

— Во имя всемогущего бога, — торжественно сказал он. — пускай, — и перекрестил свою свору.

Собаки кинулись сразу. Почуяв зверя, они озлобились, подняли шерсть и будто сразу растолстели. В тот день собак не кормили: голодные, они легко шли по следу.

За собаками поскакали охотники, поудобнее перехватив в руках копья.

Великий князь различал в хоре собачьих голосов тонкий, заливчатый лай своей любимицы Змейки и гнусавый голос свирепой суки Ведьмы: лай ее напоминал заунывный плач. Но когда Ведьма добиралась до горла, зверю немного оставалось жить… А вот лает страшным басом брудастый пес Водило с пятнами на шкуре от волчьих зубов.

И вдруг Змейка отчаянно взвизгнула и сразу замолкла. Почувствовав неладное, Ягайла припустил лошадь и одним махом вылетел на поляну.

Прижавшись задом к столетнему дубу, вздыбив щетину, матерый кабан отбивался от наседавших на него собак. На траве, залитая кровью, лежала рыжая Змейка. Взвизгнула вторая собака, попавшая на клыки; зверь отбросил ее, и собачьи внутренности повисли на кустах.

Ягайлу охватила ярость. Не раздумывая, он сринул с коня и, нашаривая у пояса нож, вскочил на щетинистую спину зверя. Кабан рванулся сразу, и нож выпал из рук князя. Чтобы удержаться, он схватил зверя за уши и был готов, как лесная кошка, зубами грызть ему загривок. «Анафема, — подумал Ягайла, — погубил собаку, сам погибнешь!»

Черной молнией сверкнул зверь по зеленой поляне. Он устремился к густому кустарнику. Прижавшись к жесткой щетине, князь крепко держался за волосатые уши.

Рядом скакал оружничий Брудено. Он потрясал копьем, но медлил бить по зверю, боясь ненароком задеть князя.

Десяток всадников, нахлестывая коней, помчались наперерез кабану, он не сворачивая, шел по прямой.

Главный ловчий Симеон Крапива, крестясь и призывая бога, снова спустил княжеских собак. Со злобным воем Ведьма пиявкой впилась в бок зверя, а пес Водило повис на ляжке.

Кабан резко прибавил ходу, и, не удержавшись, Ягайла мешком свалился на землю. Однако на этот раз князь успел ухватиться за кабанью ногу и волочился по траве добрых два десятка локтей, пока Брудено копьем не свалил зверя.

Великий князь лежал на траве в царапинах и синяках.

— Бедная Змейка! — повторял он, задыхаясь. — Бедная Змейка!

Окольничные бояре подняли его и поставили на ноги. Они поздравляли князя с добычей и хвалили за храбрость. Но Ягайла, жалея любимую собаку, не радовался, и лицо у него было недоброе.

— Пусть напихают злой крапивы под штаны и под рубаху ловчему кабаньей охоты, — сказал Ягайла, — и пусть вонючий пес спит так до утра, — добавил он. — Из-за него я потерял Змейку!

Молчаливый и грустный, он отправился в баню. Старший парильщик Данило, отменный лекарь, раздел великого князя и бережно ощупал все синяки и болячки.

— Кости целы, великий князь, — сказал он с улыбкой. — Попаришься — положу примочки.

Предвкушая удовольствие, Ягайла открыл дверь в парильню. В нос ему ударил приятный запах свежего сена, можжевельника и душистых трав. От изразцовой печи с раскаленной каменкой несло нестерпимым жаром.

У липовых кадей с кипятком и студеной водой стояли наготове парильщики.

Ягайла поклонился на медный крест, стоявший в переднем углу, и улегся на длинный полотняный мешок, набитый свежим сеном. Парильщики поставили зажженные плошки поближе к князю и приступили к первому омовению.

Перед тем как влезть на полок, Ягайла, по русскому обычаю, перенятому от матери, велел облить себя душистым квасом. И на раскаленную каменку банщики плеснули несколько ковшей. А после, вынув из ушата распаренные веники, стали по очереди нахлестывать белое княжеское тело.

Нежась в парильне, Ягайла снова вспомнил свою любимую собаку Змейку, но ненадолго — жаркие березовые веники выхлестали заботы и горести из сердца. Он стал думать о невесте, дочери московского князя. Какая она: толстая или худая, гадал он, веселая или, может быть, скучная, как мать, великая княгиня Улиана? Вспомнил и свою любимую рабыню Сонку.

Распаренный, усталый, но довольный пришел в опочивальню великий князь. Он с удовольствием вдыхал аромат сухих трав, развешенных пучками под потолком. Трава своим запахом отгоняла злых духов и пугала блох. Иконные лампады слабо освещали горницу. Сладко манила к себе постель — низкое ложе под парчовым теремом на четырех резных ножках.

Вытерев ручником испарину, обильно выступившую на теле, князь почувствовал жажду и послал оружничего за квасом. Он не заметил, как шевельнулись камчатные занавеси и с кровати на ковер быстро сполз одноглазый монах в коричневой сутане. Молча он бросился к двери и заложил дубовый засов.

Францисканец Андреус Василе дрожал от страха. Он пробрался в лес, переодетый княжеским охотником, и, сказавшись больным, остался у Выдайлы. В день приезда князя монах забрался в княжескую кровать и снова надел сутану.

«Что, если великий князь закричит? — думал монах, прижимаясь к двери. — Стражники выломают дверь, меня схватят и предадут подлой смерти».

Но Ягайла не закричал. Он боязливо посматривал на одноглазого монаха, внезапно появившегося в горнице. «То ли дьявол, — думал князь, — то ли лихой человек».

На всякий случай он прочитал про себя молитву и громко сказал:

— Исчезни, рассыпься в прах, исчадие ада! — и поцеловал золотой чудодейственный перстень.

Коричневый монах с веревочным поясом не исчез.

Великий князь раскрыл было рот, чтобы позвать на помощь, и вдруг монах повалился у его ног на колени.

— Что тебе? — ощупывая незнакомца быстрым взглядом, спросил Ягайла. Он переступал босыми ногами, пятясь и прикрывая голое тело халатом.

— Позвольте сказать то, что у меня на сердце, ваше величество. То, что мне велели сказать Иисус Христос и дева Мария, — услышал князь дрожащий голос.

— Говори, — успокаиваясь и приглаживая жидкие волосы, сказал князь, — только недолго.

Длинноносый монах поднялся с колен.

— Король Польши и Литвы? — неожиданно сказал он, пожирая Ягайлу единственным глазом. — Ваше величество, умоляю вас, станьте королем, возьмите корону многострадальной Польши, защитите ее. Мы будем почитать вас как святого.

— Король? — воскликнул Ягайла. — Ваше величество? Почему ты меня так называешь? Король Польши и Литвы?! Но Польша слабая и бедная страна, — сказал он, вспомнив картины недавнего похода. — Королю ниоткуда дань не идет и народов податных нет.

— Польша сильна католической верой, ваше величество, и я…

В дверь постучали, чей-то голос спросил князя.

— Ваше величество, — умоляюще сказал монах, — прикажите боярину подождать у дверей, а я расскажу, как вам сделаться королем.

За дверью слышались торопливые шаги, возня. Кто-то пытался открыть дверь.

— Эй, там, — повелительно прикрикнул Ягайла, — не шумите, я занят!

Голоса за дверью стихли, шум прекратился.

— Теперь говори, — посмотрел он на монаха. — Если пустое, сидеть тебе на колу.

— Ваше величество, вам надо жениться на польской королеве Ядвиге, и вы станете королем Польши и Литвы, с правом престолонаследия, — быстро сказал монах.

— Польская королева Ядвига?! — протянул Ягайла. — Я ничего не слыхал о такой королеве. — «Ваше величество» приятно щекотало его самолюбие.

— Ваше величество, — опять сказал монах, — королевна Ядвига, дочь венгерского и польского короля Людовика, скоро будет коронована на польский престол. Ей тринадцать лет, она очень красива, вашему величеству будет приятно…

— Врешь, монах! — поднялся с места Ягайла. — Она давно повенчана с князем Вильгельмом Австрийским! — И великий князь схватился за палку, собираясь ударить лжеца.

— Поляки никогда не согласятся поставить королем Вильгельма, ваше величество, — заторопился францисканец. — Если вы захотите, Ядвига будет ваша. Вместе с ней вы получите польскую корону… Лучше быть рыцарем, чем оруженосцем. Не правда ли, ваше величество?

«Неужели монах пронюхал, что я согласился идти подручным к московскому князю? — подумал Ягайла и, собираясь с мыслями, долго вытирал полотенцем испарину. — Как я должен держаться с этим настойчивым францисканцем? Спросить, от чьего имени он говорит?.. Нет, я великий князь Литвы, могу оказаться смешным, и матушка княгиня снова станет читать поучения. Лучше ничего не спрашивать. Разговор был с простым монахом, только и всего. Я — король Польши?! — Ягайла усмехнулся. — Интересно, что скажет великий магистр, когда узнает об этом. О-о, бородатого старика с лебедем на шлеме разорвет от злости. Придется ему хорошенько подумать, прежде чем посылать на Троки и Вильню своих рыцарей… А как с Москвой? — появилась тревожная мысль. — Отступиться нельзя. Но польская корона! Неужели поляки просто так, задаром, отдадут мне королеву вместе с Польшей?»

— Послушай, — стараясь казаться равнодушным, спросил великий князь, — ты говоришь, я могу стать польским королем. Но что я должен сделать для Польши, как по-твоему?

— Ваше величество, — снова упал на колени монах, — если вы согласитесь получить польскую корону, то… к Польше присоединится Литва вместе с русскими землями, а вы, конечно, примете римскую веру, перед тем как стать мужем верной католички. А потом сделаете католиками своих подданных.

— Ого! — вслух сказал Ягайла и снова взялся за полотенце.

Он вспомнил, что крещение Литвы ценилось очень дорого. Его отец, Ольгерд, просил у Римского императора прусскую землю, Курляндию и Земгалию. Да вдобавок тевтонский орден должен был переселиться куда-то на восток, за русские земли, и защищать Литву от татар. «Много ты хочешь, монах! Уж если крестить Литву, то не даром. А Польша и так станет моей собственностью, как приданое королевы. Но что толку об этом думать!»

— Я крещен в русскую веру, — скучно сказал князь.

— Русские — отщепенцы, — привскочил монах, — а церкви их не церкви, а синагоги! — Судорога свела его лицо.

— Я исповедую русскую веру! — закричал князь, вспомнив матушку, тишайшую княгиню Улиану. — Как ты смеешь, вонючий пес!

Одноглазый понял, что сделал промах.

— Для нас, служителей святой римской церкви, отщепенцы хуже язычников — простите мою горячность, ваше величество.

Ягайла не стал спорить о религии.

— А скажи мне, — вдруг спросил он, — королевна Ядвига, как она собой — толстая или худая? Мне бы толстенькую. — Глазки князя забегали.

Монах удивился и не сразу ответил.

— Я ее не видел, ваше величество, — нашелся он, — но слышал, что королевна не лишена изящной полноты.

— Ну, — отозвался князь, — это я так… Вот что, приятель, — сказал он, помолчав, — твои странные разговоры мне понравились. Я много слышал о красоте Ядвиги. Я холост и ищу себе хорошую жену. Если Ядвига станет польской королевой, то такой брак мне не противен. Но если прослышат о нашем разговоре, — добавил строго Ягайла, опять вспомнив матушку, княгиню Улиану, — кто-нибудь обязательно помешает. Ты понял меня?

— Ваше величество!.. — Монах жадно схватил маленькую руку литовского князя, пахнувшую ароматной банной травой, и поцеловал ее. — Я все понял, ваше величество!

— В этом деле нужна тайна, — повторил Ягайла. — Женитьба дело деликатное в любом случае. А когда Польша хочет выйти замуж за Литву, — он хохотнул, — тайна особенно необходима. Слово вылетает воробьем, а возвращается орлом, — закончил он назидательно.

Опять кто-то стукнул в дверь и раздались приглушенные голоса.

— Отвори, — строго сказал Ягайла.

Одноглазый монах с низким поклоном исполнил приказание и сразу исчез.

В опочивальню вошли оружничий Брудено с кувшином, главный ловчий Симеон Крапива и несколько ближних бояр.

В голове великого князя крепко засела королевская корона. Он был рассеян, на вопросы главного ловчего отвечал невпопад. Бояре с удивлением переглядывались.

Андрейша сидел у едва тлеющего камина в корчме «Веселая селедка», погрузившись в задумчивость. Огонь медленно поедал сухой хворост, скупо освещая стены корчмы с торчащими деревянными костылями, на которых посетители развешивали свою одежду. Сейчас костыли пустовали, кроме одного — с плащом Андрейши. Время было раннее, гостей еще не было. Хозяйка, рослая худощавая старуха, надоедливо стучала чем-то на кухне и громко ругала служанку. Из приоткрытой двери несло смрадом от жарившейся рыбы.

День был пасмурный. С моря дул пронзительный северо-западный ветер. На реке, задрав хвост, сидели чайки. У деревянной пристани скрипели, покачиваясь, несколько рыбачьих судов. В узкую щель окна виднелись кирпичные стены Мемельского замка. Андрейша два дня назад вернулся из Паланги… Он без труда нашел на горе у моря старинный храм богини Прауримы. Но храм был покинут вайделотками, статуя богини исчезла, и священный огонь погас. Андрейше и здесь помог жреческий жезл. Когда он показал зеленую рогульку пожилому литовскому рыбаку, тот привел его к новому храму, построенному в чаще непролазного леса, на берегу маленькой речушки. В старом храме стало опасно, могли нагрянуть рыцари. От Мемеля до Гредуна их единственная дорога к ливонским собратьям тонкой ниткой проходила по самому берегу моря.

Андрейша увидел Бируту, красивую и печальную. Она узнала своего спасителя и приняла юношу, словно сына. Рассказывая о Людмиле, которую она успела полюбить, Бирута заплакала.

На прощание она поцеловала юношу. «Буду молить великую богиню Прауриму, — сказала она. — Если богиня захочет, с Людмилой не произойдет ничего плохого…»

«За что бог так жестоко наказал мою незабудочку! — думал Андрейша. — Ты лучше луны, солнца и звезд и страдаешь в плену у жестоких рыцарей. Если бы я был в Кенигсберге, уж наверно мне удалось бы облегчить твою участь, а может быть, и вызволить из беды».

Его мысли прервала хозяйка корчмы. Она поставила на стол миску овсяной каши и жареную рыбу.

— Мой муж умер ровно год назад, накануне дня святого Варфоломея, — сказала она, снова появляясь с чашей и большим оловянным кувшином в руках. — Помяните, юноша, бедного Ганса, выпейте пива — я не возьму с вас денег. О-о, мой прилежный Ганс был отличным мастером варить двойное пиво! — И женщина вытерла передником слезы.

Андрейша посочувствовал хозяйке и стал есть без всякого желания, только лишь для того, чтобы поддержать силы. Не успел он справиться с овсяной кашей, как в харчевню пришли трое мужчин и заняли стол у самого очага. Из разговора, который вели гости довольно громко, Андрейша узнал, что в реку зашел новый корабль, принадлежащий немецкому ордену, и встал на якорь против корчмы. Когда Андрейша услышал, что когг «Черный орел» должен сняться завтра утром в Альтштадт, он не выдержал и вмешался в разговор.

— Я спешу в Альтштадт, — сказал Андрейша. — Прошу взять меня на ваше судно… Я заплачу, — добавил он, видя, что немцы молчат.

— Кто ты? — спросил мужчина в сером орденском плаще.

— Я русский из Новгорода, подкормщик и купец.

Незнакомцы переглянулись.

— У меня умер рулевой на пути из Риги, — сказал немец. — Вместо покойника я могу взять тебя. Согласен? И не ты мне, а я тебе заплачу за работу.

Андрейша не стал раздумывать.

— Согласен, — сказал он.

— Завтра до восхода солнца будь на когге, — продолжал немец. — Я шкипер «Черного орла», — добавил он, приосанясь.

На вид шкипер был человек, изрядно потрепанный жизнью, с бледным, помятым лицом и реденькой полуседой бородкой. Он напоминал Андрейше пьяницу-дьячка с худого прихода.

— А это, — продолжал шкипер, — почтенные купцы из Риги, они тоже спешат в Альтштадт… Где ты научился говорить по-немецки, юноша?

— Я часто бываю в ганзейских городах.

— Это хорошо, очень хорошо, — сказал шкипер. — Немецкий язык — хороший язык.

Рижские купцы заплатили за пиво и вместе со шкипером вышли из харчевни…

Обрадованный Андрейша обещал поставить три пудовые свечи Николаю Мокрому… Он горячо поблагодарил защитника мореходов за помощь и отправился наверх, в маленькую комнатушку, приготовленную заботливой хозяйкой.

В харчевне «Веселая селедка» стал собираться народ. Сюда шли промочить горло и промерзшие за день рыбаки, и мореходы, и грузчики, едва волочащие ноги от усталости. По вечерам за гостями ухаживали две розовощекие служанки, а слепой музыкант играл на цимбалах.

После захода солнца несколько подвыпивших матросов с когга «Черный орел» бражничали в заднем углу.

Дверь хлопнула еще раз. В корчму вошел новый посетитель, с головы до ног закутанный в плащ. Он окинул быстрым взглядом зал и, прихрамывая, направился к шумевшим матросам.

— Меня послали к вам морские братья, — тихо сказал незнакомец, приблизившись.

— Морские братья? Врешь! Наверно, хочешь выпить кружку пива за чужой счет?.. — насмешливо спросил голубоглазый и белоголовый матрос, по прозвищу Ячменная Лепешка.

Незнакомец откинул капюшон, обнажив обезображенное лицо.

Ударом меча кто-то отрубил ему ухо и часть щеки. Из-под седых бровей на матросов смотрели холодные серые глаза.

— Безухий! — отшатнувшись, вскрикнул голубоглазый прусс. — Я его знаю, ребята, он морской брат.

Матросы молчали, пораженные страшным лицом незнакомца. Кто-то услужливо пододвинул ему скамейку. Безухий сел.

— Я предлагаю захватить «Черный орел», — помолчав, сказал он, — и вступить в наше братство. Захват корабля будет испытанием. Добычу разделим поровну.

Матросы давно слышали о морском братстве. По харчевням в морских городах ходила весть о свободных морских разбойниках. Все здоровые и отважные люди, которым надоела подневольная жизнь и несправедливость, шли под голубые знамена морского братства. Привольная жизнь, хорошая добыча и обильная пища были хорошей приманкой. Его устав был прост: железная дисциплина и равноправие.

Обиженные, обездоленные люди собирались в братство, чтобы мстить за обиды, за свою искалеченную жизнь, за своих. родных и близких.

Превратившись в могучую республику, морские братья стали вмешиваться в дела приморских стран. Случалось, что, примкнув во время войны к какому-нибудь государству, они помогали ему одержать победу.

Матросам «Черного орла» надоел каторжный труд, за который немецкие рыцари платили гроши. Они просили прибавки, пробовали жаловаться великому магистру, но все напрасно.

— А кто станет капитаном? — спросил голубоглазый прусс.

— Я, — ответил Безухий и посмотрел каждому в глаза.

— Согласен, — сказал голубоглазый прусс, по прозвищу Ячменная Лепешка. — Все равно пропадать, так уж лучше с песнями и с хорошим куском жареного мяса в желудке.

— И я согласен.

— Я тоже…

— И я…

Никто из матросов «Черного орла» не отказался вступить в братство.

— Я вижу, ребята, вам опротивели порядки в ордене святой девы. Похоже на монастырь, не правда ли? Монастырь, в котором все время одни посты. Ваш шкипер, полубрат ордена, заставляет вас молиться, а деньги за молитвы не платит. Так я говорю, ребята?

— Правильно, — ответил за всех голубоглазый прусс. — К черту посты и молитвы!

— Я дам вам денег вперед, — сказал Безухий, открыл кошелек из красной кожи и каждому бросил по золотому дукату.

— Ого-го! — удивился матрос Вольфганг. — У нашего шкипера вряд ли столько заработаешь и за полгода. Сегодня мы весело проведем время.

— Утром «Черный орел» выходит в плавание, — продолжал Безухий. — В полночь я выбрасываю шкипера за борт. Ваше дело — прикончить купцов и всякого, кто встанет на дороге. Не жалеть никого. Мы друзья бога и враги всего мира.

— Сделаем, как велишь! — дружно отозвались матросы.

Разбойник поднялся со стула и, небрежно кивнув на прощание, снова закутался в плащ. Когда он повернулся и пошел к двери, все увидели, что морской брат заметно припадает на левую ногу.

Матросы долго еще сидели в харчевне. Начались веселые песни и пляски. Золотые дукаты пошли в дело.

На следующий день, едва только стало светать, Андрейша подъехал на маленькой лодке к борту когга. Расплатившись с перевозчиком, он с трудом взобрался на палубу высокобортного корабля. Десятка три матросов деловито сновали по палубе, приготовляя судно к выходу в море. Здесь все пропиталось чудесным запахом душистого воска, привезенного из Риги. Андрейша вошел в шкиперскую камору. Ноги его утонули в чем-то мягком, в нос ударил острый запах: палуба была устлана овечьими шкурами. Орденский полубрат стоял возле висевшей на стене грифельной доски в серебряной оправе и что-то записывал. Череп у него был голый, только сзади торчали редкие волосинки.

Напротив дверей громоздилось распятие, вырезанное из дерева и окрашенное в яркие цвета, горела медная лампадка с высеченными на ней крестами. На всех стенах каморы и на двери хозяин вырезал кресты. Он был прямо-таки окружен со всех сторон крестами, которые должны были надежно защищать его от всяких напастей и злых духов. И на кожаном поясе шкипер заботливо начертал слова молитвы.

К правому борту примостилась узкая, как гроб, койка с матрацем, набитым соломой, и одеялом из овечьих шкур. На койке, свернувшись в клубок, спала рыжая кошка. Шкипер взял ее в Риге по совету одной очень сведущей старухи. С помощью заговоренной кошки можно запросто обмануть морского бога: если он потребует человеческую жертву, надо бросить в море кошку.

— А, новый рулевой! — оглянулся на юношу шкипер. — У тебя есть оружие? — спросил он, помолчав.

Андрейша показал на меч, висевший у пояса.

— Превосходно! Он тебе может пригодиться.

— Пригодиться во время плавания в Альтштадт? — удивился юноша.

— В нашем море разбойники множатся, как вши на грязном теле язычника, — закрыв глаза, сказал полубрат. — Мы молим Иисуса Христа и пресвятую деву Марию избавить нас от напастей.

Шкипер, пошевелив губами, откинул косточку на черных четках.

— Какую веру ты исповедуешь? — спросил он, очнувшись и снова взглянув на юношу.

— Русскую, — ответил Андрейша, — другой на нашей земле нет.

— Ничего, сын мой, — вздохнув, сказал шкипер. — На море хороша даже твоя вера, хотя святейший папа проклял ее. Если человек знает свое дело, это главное. Иди присмотрись к кораблю…

Шкипер опять начал шевелить губами и отбросил еще одну черную косточку четок.

Новгородец поклонился и вышел.

Когг «Черный орел» был построен совсем недавно. Дерево еще не успело потемнеть, Андрейша сразу обратил внимание на высокие борта, окаймляющие палубу: за ними можно было укрыться от вражеских стрел. На корме построена из твердого дерева небольшая крепостица с высокими стенками и амбразурами. На носу — крепостица поменьше, но и в ней мог уместиться добрый десяток воинов.

На востоке показалось солнце. Пронзительный рев коровьего рога вызвал всех матросов на палубу. Несколько человек стали выхаживать тяжелый якорь. Затянув заунывную песню, они вращали ручки деревянного ворота.

В это время другие матросы поднимали паруса, сшитые из огненно-красных и белых полос. Ветра почти не было. Лоцман привязал корабль толстым канатом к большой гребной лодке и потащил его к выходу.

Выйдя в море, когг освободился от каната и, покачиваясь на легкой волне, уверенно двинулся на юго-запад.

Опять прозвучал коровий рог, и шкипер приказал всем людям собраться на палубе. Андрейша заметил, что трое вооруженных луками и мечами матросов полезли на мачту. Из большой дубовой бочки они следили за встречными судами.

— Теперь мы предоставлены богу и морю, — сказал шкипер собравшимся. — Перед богом, ветром и волнами мы все равны. Нас окружают опасности, нам грозят бури и морские разбойники, и не достигнуть нам цели, если мы не подчинимся строгому уставу. Начнем с молитвы и песнопений, прося у господа попутного ветра и счастливого пути, а затем изберем судей, которые будут беспристрастно судить нас.

Люди хором громко прочитали «Отче наш» и «Богородицу».

— Я предлагаю избрать нашими судьями достопочтенного шкипера Германа Рорштейдта, уважаемого купца из Риги Герберта Мюллера и матроса Франца Бекмана, — скороговоркой произнес круглоголовый, с оттопыренными ушами, помощник шкипера.

Никто не противоречил. Судьи были избраны.

Шкипер с важным видом развернул пергамент.

— «Воспрещается богохульствовать, поминать дьявола и спать во время молитвы…»- начал он чтение первой статьи устава.

Около часу продолжалось нудное чтение. Шкипер перечислял все до самых мелочей, что можно и чего нельзя делать людям на корабле, находящемся в плавании.

Андрейша с любопытством приглядывался к матросам. Команда на когге оказалась самая разношерстная. По большей части это крещеные пруссы и венды. Немцев было несколько человек. Не слишком много находилось охотников плавать по страшному морю на кораблях, принадлежащих ордену.

В море столько опасностей: крепкий ветер, высокие волны, острые скалы, морские разбойники да в придачу жестокие порядки, скудная еда, протухшая и гнилая.

Самое опасное время на море — ночь. Ночью трудно увидеть берег, морские разбойники могут незаметно подкрасться к судну. И морская нечисть особенно сильна в темноте. Разве мало она приносит горя мореходам!

Белоголовый прусс Ячменная Лепешка, собираясь ночью сменить рулевого, спрятал в самом носу когга маленькую деревянную фигурку Перкуна. Он прибил ее понадежнее гвоздем к еловой доске обшивки, соединив судьбу всемогущего бога с судьбой корабля. Попросив Перкуна оберегать «Черный Орел», Ячменная Лепешка положил рядом небольшой кусок жареного мяса. Кипарисовый крестик — подарок капеллана рыцарского замка — он предусмотрительно оставил у себя на койке. Боги не должны мешать друг другу.

Светила огромная луна, ее свет заливал все море и пустую палубу когга. Море было удивительно красиво, но холодно и мертво. Ячменная Лепешка шел по палубе, не боясь споткнуться. Хорошо видать каждый блок, каждую веревку. В лунной тишине слышно было, как поскрипывает рей, трущийся об мачту, и плещется вода о борт судна. Над головой шевелился огромный парус, развернутый на всю силу.

В рулевой подвешенный к потолку фонарь светился мутным светом. Андрейша, обхватив левой рукой тяжелый румпель, изредка делал два шага вправо и влево, посматривая на зеленоватую звезду, на которую он направлял кончик короткой носовой мачты. Ветер был слабый, но ровный, и когг легко держался на курсе.

Белоголовый прусс сменил на руле Андрейшу раньше, чем в склянке песок пересыпался до конца. Перебросившись с ним несколькими словами и объяснив, что и как надо делать, Андрейша поднялся по лесенке на кормовую крепостицу.

Шкипер, расставив широко ноги, колдовал над куском пергамента; на захватанном грязными руками обрывке была нарисована земля. Закрыв свечу полой грубого плаща и что-то бормоча себе под нос, он вглядывался в берег, освещенный луной.

Услышав шаги, шкипер потушил свечу, свернул вчетверо карту и спрятал ее в кожаную сумку, притороченную к поясу.

— Что тебе надо, юноша? — спросил он.

В это время в крепостице появился безухий пират.

— Молись своему богу и прыгай за борт, — спокойно сказал он шкиперу, вынимая меч. — Или, может быть, ты хочешь здесь оставить свою голову?

— Спасите! — завопил полубрат, даже не подумав сопротивляться. — Спасите! — и как подкошенный упал в ноги морскому разбойнику.

Андрейша, не раздумывая, обнажил свой меч и заслонил шкипера.

— Эй ты, сосунок! — крикнул пират. — Твоей головы мне не надо, уйди прочь! — Его единственное ухо налилось кровью…

Но Андрейша не уходил. Он вглядывался в Безухого: ему казалось, что он где-то видел этого человека.

Морской брат зарычал и бросился на Андрейшу. Мечи скрестились. На пирате была короткая кольчуга, под ней — кожаный кафтан.

Шкипер мгновенно вскочил на ноги и бросился наутек, но попал в руки матросам, спешившим на помощь новому капитану.

— Ах, вот как! Ах, вот как! — повторял Безухий, отбиваясь. — Ты славно бьешься, щенок… Однако тебе не хватает выдержки… Эй, ты, не трогать! — крикнул он матросу, хотевшему пикой ударить в спину Андрейшу. — Это моя добыча!

Но и сам Безухий тяжело дышал. Нелегко отбивать быстрые, как молнии, удары. Порой казалось, что юноша одолеет. Долго стучали мечи. Наконец, изловчившись, пират выбил оружие из рук Андрейши.

А шкипер орал во всю, глотку. Матросы больно подкалывали его пиками, мстя за обиды и поношения. Извиваясь, как червь, он обнимал матросские ноги и молил о пощаде.

— Я дам хороший выкуп, у меня много денег, — повторял он.

— Отрубите голову трусливой падали! — не глянув на шкипера, произнес пират.

Матросы не заставили Безухого повторить приказание, и лысая продолговатая, словно дыня, голова покатилась по палубе.

— Обыскать! — все еще тяжело дыша, приказал пират. — У него карта и ключи от сундука с деньгами.

Матросы нашли карту и ключ в кожаной сумке на поясе.

— Но что делать с тобой, щенок? — обернулся пират к Андрейше. — За то, что ты поднял руку на морского брата, я должен тебя повесить… Откуда ты родом?

— Русский из Великого Новгорода. — Андрейша гордо поднял голову.

— В нашем братстве есть руссы, — раздумывая, сказал Безухий. — Постой, постой, да ведь мы с тобой знакомы, приятель, дьявол тебя возьми! Хорошо, мы решим, что с тобой делать. Сначала закончим дела поважнее…

Разбушевавшиеся матросы без сожаления расправились со всеми несогласными вступить в братство. Рижские купцы, ехавшие в Данциг с набитыми золотом кошельками, отчаянно защищались. Они убили двух матросов и ожесточили восставших. Купцов обезглавили и выбросили в море.

Едва затих шум схватки, мореходы сошлись на залитой кровью палубе. Все, кто остался в живых, дали клятву верности морским братьям и единодушно избрали капитаном безухого пирата.

Андрейша отказался вступить в морское братство.

Безухий пересчитал деньги, захваченные на судне. Каждому пришлось по десятку золотых дукатов — целое богатство.

— Тот, кто осмелится оспорить хоть одно мое слово, будет убит на месте, — предупредил новый капитан. Его грозный вид как нельзя лучше подтверждал слова. — Помощником назначаю Ячменную Лепешку, — продолжал он. — Мы идем в Альтштадт. Нас ждут братья, освобожденные из застенков Кенигсбергского замка. Наш человек внес за них выкуп. Хо-хо!.. — засмеялся Безухий. — После рыцарских подземелий море им покажется раем.

Безухий обернулся к Андрейше, стоявшему возле мачты со связанными руками.

— Русский мореход отказался вступить в морское братство! Что будем с ним делать?

— За борт! — закричали матросы. — Пусть кормит рыб!

— Я думаю, братья, следует выслушать его историю. Пусть русский расскажет, почему он оказался на «Черном орле». Согласны?

— Я согласен, — сказал белоголовый матрос Ячменная Лепешка. — Пусть расскажет свою историю.

Остальные тоже не стали возражать.

Андрейша понял, что сейчас решится его судьба, и смело вышел вперед. Безухий перерезал веревки на его руках. Юноша стал рассказывать все, что случилось с ним и его невестой Людмилой. Показал зеленый жреческий жезл. Рассказ его мореходы слушали молча, не перебивая.

Он закончил и, опустив голову, стоял перед судом морских братьев.

— Оставить в живых, — сказал белоголовый прусс, — пусть выручает свою невесту.

— Дать ему денег на выкуп!

— Проклятые рыцари! — сказал сутулый венд.

— Пусть живет русский!

— Я — за жизнь!

Оказалось, что все морские братья хотят оставить жизнь юноше.

— Я согласен, — сказал капитан. — Ты найдешь свою невесту, новгородец. Но поклянись своим богом, что не причинишь нам зла.

— Клянусь! — от всего сердца сказал Андрейша. — Если нарушу клятву, пусть на меня святой крест и земля русская!

— Теперь, друзья, — обратился капитан к матросам, — прибрать корабль, смыть кровь и выбросить всю падаль за борт.

Матросы принялись за работу. К полудню когг «Черный Орел», подняв все паруса и переваливаясь на волнах с борта на борт, шел на запад. Теперь он назывался «Золотая стрела». И флаги, развевавшиеся на нем, принадлежали городу Риге.

Тут же, на палубе, морские братья принесли жертву богу — повелителю моря и ветров Пердоето. Огромный, выше облаков, он стоит посреди моря. Вода ему по колени. Когда он поворачивался, менялось направление ветра. Если Пердоето гневался на рыбаков, он убивал всю рыбу в тех местах, где они рыбачили.

Повар зажарил несколько жирных лососей. Принес на палубу стол, покрыл чистой скатертью и положил на него рыбу. А Безухий стал лицом к ветру и просил у бога благополучного плавания. Все низко поклонились и сели за стол.

Самую лучшую рыбу бросили в море.

С левого борта тянулась белая полоса берега с огромными песчаными холмами.

Через три дня у пристани Альтштадта Андрейша покинул палубу «Черного орла». Одноухий обнял его на прощание и сказал:

— Старшим поваром в Кенигсбергском замке работает наш человек, прусс Мествин. Покажи ему жезл криве, и он все для тебя сделает. И мы поможем, если понадобится, — добавил пират, — не забывай, что у тебя есть друзья.

Андрейша пятый день жил на постоялом дворе в Альтштадте. Он успел познакомиться с двумя новгородскими купцами, занимавшими по соседству небольшую комнатушку. Новгородцы вели себя в городе осторожно, возвращались домой рано, как только закрывали лавки, после ужина уходили к себе, и достучаться к ним было трудно.

Первый раз Андрейша остановил земляков возле узкой лестницы; они только отужинали и подымались к себе наверх. Купцы отнеслись к нему недоверчиво, но, услышав имя знаменитого мастера с Прусской улицы, подобрели.

— Знаем Алексея Хлынова, как не знать, мечи его носим. А ты что, сродственником ему доводишься? — спросил старший купец, Фома Сбитень. Седая борода вилась у него колечками, выглядел он как святой с новгородской иконы.

— Сын я ему, — сказал Андрейша, — в море хожу подкормщиком на лодье «Петр из Новгорода». А кормщик Алексей Копыто — мой дядя, материн брат.

— И купца Алексея Копыто знаем, — закивали бородами купцы. — Теперь и тебя признаем, молодец. Заходи к нам в горницу, перемолвимся словом. Здесь, под лестницей, какой разговор. Свое племя встретить в чужом краю куда как приятно.

Заперев на тройной запор дверь, купцы усадили Андрейшу за стол. Купец помоложе, Иван Кашин, достал с полки большую глиняную бутыль с хмельным. Пили из ковша по очереди; мед играл, искрился и щекотал в носу. Купцы назвали свои имена. Оба именитые, иванские.

— Мы купцы, товаров прибыльных ищем, и не диво, что по городу околачиваемся, — сказал старик. — А вот ты как, молодец? Мореходу на своем корабле способнее, нежели в заезжем доме.

Андрейша подумал и раскрыл купцам свою душу. Рассказал, как дядя послал его в Вильню толмачом с московскими боярами. Рассказал про свою невесту, и как они встретились в Вильне, и как захватили ее рыцари.

Купцы только причмокивали и покачивали головами.

— Я и приехал сюда невесту выручать. Уж такая она пригожая да ласковая! Ежели с ней что худое случилось, то мне и жизнь не жизнь! — чуть не со слезами закончил свой рассказ Андрейша.

— Звать как девку-то? — спросил старик.

— Людмилой, — сказал Андрейша. — Помогите, люди добрые, моему горю. — Он встал и поклонился землякам в пояс.

Купцы посмотрели друг на друга.

— Трудно твоему горю помочь, — крякнув, промолвил старик. — В городе народ хоть и христианский, а неверный. Пруссы али литовцы куда надежней — почитай что свои, хотя и язычники.

— Мне бы человека из замка встретить. Есть там у меня знакомец, да не знаю, как ему весть подать.

— А кто он?

— Главный повар замковой кухни, — ответил Андрейша, и надежда загорелась в его глазах. — Крещеный литовец. Рыцари его Оттоном нарекли, а прозвище — Мествин.

— Во что, вьюнош, — сказал старик, хлебнув из ковша и разгладив усы, — есть и у нас знакомец в замке, приказчик ихний, по прозванию Ганс Феркингаузен. Хочет он нам польского сукна продать, да больно ласков… Думали мы меж собой, нет ли у него умысла против нас: уж больно ласков, — повторил старик. — Договорились мы завтра в лавке встретиться, сукно посмотреть. Завтра и узнаем, что можно для тебя сделать… Земляка из беды надо выручить.

Утром Андрейша встал поздно. Он нехотя съел в харчевне яичницу со свиным салом и, чтобы убить время, болтал со служанкой Олиттой. Девица заигрывала с юношей, смеялась без толку и закрывала лицо платком. Судя по разговору, она надеялась на замужество, хотя высокий рост и безобразное курносое лицо не очень приманивали женихов.

В полдень хлопнула входная дверь, и Андрейша увидел своих новых друзей. С ними пришел незнакомец небольшого роста, с круглой, как арбуз, головой. Глазки заплывшие, хитрые, на плечах серый плащ с крестом.

«Полубрат», — признал Андрейша.

— Вот, вьюнош, познакомься, господин приказчик Фрекингаузен… Он проведет тебя в замок к повару Отто Мествину. Собирайся, — сказал Фома Сбитень. — А мы пока закусим чем бог послал. Садитесь, господин приказчик.

Они расселись за дубовым столом. Андрейша с просветлевшим лицом поднялся к себе в каморку.

Курносая Олитта принесла пиво в глиняных кружках.

— Хочу вас спросить, господа купцы, — вкрадчиво сказал орденский приказчик после второй кружки, — выгодно ли вам продавать в Новгороде воск и беличьи меха за чистое серебро? — Ганс Фрекингаузен навел свои маленькие глаза на старика и, забывшись, стал небрежно вертеть янтарные четки вокруг указательного пальца. — Скажем, один шифсфунт воска — восемнадцать марок, а за тысячу беличьих мехов, самых лучших, скажем, тридцать три марки…

Иван Кашин раскрыл было рот, но сапог старого купца пребольно прижал мозоль на кашинском мизинце.

— Орден может платить вам серебром. — Приказчик перестал перебирать четки и поднял указательный палец. — Мы не будем навязывать взамен свои товары — только серебро. Но мы хотим ездить в Новгород зимой, сухопутьем — так удобно ордену.

— Что ж, господин Фрекингаузен, — подумав, ответил Фома Сбитень, — цены подходящие. Однако не здесь решать. Отправьте в Новгород посла с грамотой от вашего магистра. Честь честью чтобы все было, вот тогда и решим на совете.

— Помогите ордену, господа купцы, а мы за ваш товар хорошие деньги дадим и на сукно цену сбавим…

Когда Андрейша вернулся в новом суконном кафтане, высокой шапке и опоясанный мечом, купцы с приказчиком Фрекингаузеном допивали по третьей кружке пива.

— Меч надо оставить здесь, — сказал приказчик, посмотрев на юношу. — Вооруженного в замок не пропустит стража.

Пришлось Андрейше расстаться с мечом.

Вместе с Фрекингаузеном они вышли из харчевни. Немец, задрав подбородок, заносчиво поглядывал на встречных горожан. Но и горожане не слишком-то почтительно на него глядели. Когда они прошли мост и замковые ворота, Андрейша не помнил себя от радости.

Кенигсбергский замок пользовался дурной славой. Несколько раз пруссы пытались уничтожить вредоносную орденскую личинку, попавшую в тучную землю, но личинка оказалась живучей. На месте сгоревших бревен возникали каменные башни, потом каменные стены. Вокруг стен, как грибы, вырастали городские строения. Среди них поднимались костелы, не уступавшие по крепости стенам замка.

Убежище крестоносцев, возвышавшееся на холме и окруженное широким рвом, выглядело неприступным. Толстые стены, сложенные из дикого камня и больших кирпичей, были недосягаемы для пруссов. Северная часть крепости состояла из длинного строения с необычайно толстыми стенами, глубоко уходящими под землю. На верхних этажах жил великий маршал. Северо-восточная часть крепости называлась угловым домом — в ней обитали рыцари. Внизу, под покоями великого маршала, находились тайные подземелья, где судили и пытали людей.

Приказчик подвел Андрейшу к каменной лестнице.

— Ступай вниз, там увидишь повара. Он сам тебя выведет из замка. — Ганс Фрекингаузен хлопнул юношу по плечу и подмигнул: — Отто угостит тебя жареной котлеткой из дикого кабана, он их отлично делает… Ну, прощай.

Спустившись на несколько ступенек, Андрейша толкнул закопченную дверь и вошел в большую замковую кухню. В нос ударил запах жареного мяса. На плите в глиняных горшках и оловянных кастрюлях что-то варилось, парилось, кипело. Над очагом, брызгая жиром, жарился дикий кабан на огромном вертеле. Повар, с покрасневшим от жары лицом, медленно поворачивал ручку вертела. Жир трещал, скатываясь струйками на огонь, вспыхивал белым огнем.

— Что вы хотите, господин? — вежливо спросил мальчишка поваренок, подойдя к Андрейше.

— Мне нужен господин Отто Мествин.

— Господин главный повар, к вам пришли! — крикнул поваренок и убежал к столу, где рубили мясо тяжелыми секачами.

Огромного роста человек с добрым круглым лицом подошел к Андрейше.

— Я Отто Мествин, — сказал он, вопросительно посмотрев на морехода.

Андрейша вынул из-за пазухи зеленую кривульку и показал ее повару.

Лицо Отто Мествина изменилось. Он бережно взял деревяшку в руки, прижал ее к груди и с поклоном отдал Андрейше.

— Что велел передать мне криве? — спросил он. — Нет, не здесь мы будем разговаривать. Пойдем ко мне, у меня никто не помешает… Петер, — крикнул он кому-то, — не забудь добавить лаврового листа в подливку для главного маршала!

* * *

Попавшего в плен Бутрима вместе с остальными жителями поселка пригнали в Кенигсбергский замок. Солдат Генрих Хаммер, охранявший пленных, узнал литовца и донес тайному судилищу.

Долго Бутрим томился в подземелье, пока до него дошла очередь. Он совсем потерял надежду увидеть солнце. Но пришло и его время. Стражники вытащили полуослепшего литовца из каменного мешка и привели к священнику Плауэну.

Откровенные ответы жреца, полные глубокого смысла, понравились маленькому попу. Плауэн любил поспорить о религии со своими жертвами, зная, что всегда будет прав. Он стал вызывать литовца, когда ему делалось скучно.

Бутрим, борясь за свою жизнь, разыгрывал из себя простака, которому можно все простить, и часто ходил по острию ножа. В последние дни в его душе снова зажглась надежда.

Священника поражало бесстрашие литовца. Он сравнивал его ответы, полные достоинства, с поведением братьев ордена, попадавших к нему в руки. Они плакали, унижались, извивались, как змеи, ничуть не заботясь об истине. Плауэн удивлялся их духовной пустоте. Он-то, Плауэн, знал все тайны ордена.

Три дня назад на допросе Бутрим сказал, что хочет снова стать язычником.

Сегодня Отто Плауэн вызвал литовца и приготовился к интересной беседе.

— Раньше тебя звали Бутрим, — спросил он, — так ведь? При крещении тебе дали имя Стефан.

Литовец кивнул головой.

— Почему же ты хочешь смыть с себя святую воду? Ведь это страшный грех.

— Мне сказал один странствующий монах-францисканец, что душа христианина после смерти прилетит в рай.

— Правильно тебе сказал святой отец.

— И моя душа, раз я крестился, тоже будет там?

— Да, твоя душа, если ты христианин, будет пребывать в вечном блаженстве.

— Но души моего отца и матери, их отцов и матерей и всех моих предков будут находиться в аду. Туда же попали мои старшие братья, убитые в сражениях.

— Они будут гореть на вечном огне.

— Но разве литовец может отказаться от своих предков? На том свете я хочу находиться там же, где мои родственники. Я хочу увидеть родителей и своих сыновей. Поэтому я хочу смыть христианскую воду.

— Господи, просвети душу этого грешника! — поднял глаза к потолку священник. — Бог милостив. Праведной жизнью и молитвами ты можешь выпросить прощение твоему отцу и матери.

— Но моих предков много: их может быть сто и даже больше. Сколько молитв нужно прочитать, чтобы их души тоже перешли в рай?

— Бог милостив, бог милостив, — повторил брат Плауэн. Он посмотрел на закрученные назад руки литовца. — Развяжи его, Филипп, — приказал он палачу.

Палач, посапывая, освободил руки узника от веревок.

— Ты видел, Стефан, когда-нибудь столько святости в одном месте? — сказал Плауэн, взяв со стола серебряный складень, похожий на маленькое Евангелие.

Он почтительно поцеловал изображение девы Марии с младенцем на руках и раскрыл его. Внутри покоились в особых ячейках пятьдесят восемь частиц от мощей пятидесяти восьми святых.

Плауэн, тыкая пальцем, вслух сосчитал мощи и принялся усердно их целовать.

— Святые помогают мне, — сказал он, заперев складень на серебряный замочек. — Они видят, как я борюсь с врагами церкви. Ну вот, ты знаешь теперь, какая сила в моих руках, — уже другим тоном добавил он. — Если соврешь, святые мне скажут об этом, они не ошибутся.

«Все врет поп, — думал Бутрим, — там нет богов и не может их там быть».

— Если тебе не все понятно, Стефан, ты спрашивай, не стесняйся, — продолжал игру Плауэн.

— Почему неверующих христианский бог осуждает на этом свете и на том?

— Язычники отвергли милость божию, — пробурчал поп.

— Я встречал среди христиан немало хороших людей. — словно раздумывая, продолжал Бутрим, — и среди язычников есть плохие люди…

Плауэн строго посмотрел на литовца.

— Нет хороших и плохих людей, — важно изрек он, — есть католики и поганые.

— Но почему? — воскликнул Бутрим.

— Святая римская церковь не считает поганых за людей, вот и все. Не все, что исходит от бога, доступно пониманию, — проворчал священник. — Даже хорошие католики могут впасть в ересь. Понял?

Литовец покачал головой.

— Бог обещал людям хорошую жизнь в раю. — Плауэн остановился и возвел глаза кверху. — На небе люди будут есть все, что захотят, и на обед, и на ужин. Там не будет болезней и всяких неприятностей. А на земле надо трудиться в поте лица своего и быть покорным божьей воле.

— Почему для того, чтобы хорошо жить, надо умереть? — спросил литовец.

В подземелье наступило молчание.

— Христианский бог терпелив, — нарушил тишину Плауэн, — но если его вывести из терпения… — Внезапно ему пришла в голову мысль поразить воображение литовца пытками других людей. Интересно, что скажет этот мудрец. — Сейчас ты увидишь, как наказывает бог изменивших святой вере… Приведи вероотступников, Филипп, — обернулся Плауэн к палачу, — да кликни своих помощников.

Несколько человек вошли в подземелье. Они почесывались и зевали от возбуждения и страха. Истлевшее тряпье едва держалось на плечах. Лица и головы заросли волосами, тело гноилось.

Только глаза страдальцев смотрели по-человечески.

— Целый месяц нам не меняли подстилку, — сказал хриплым голосом высокий мужик, стоявший впереди, — свиньи лучше живут, а человек — божье творение.

— Поговори, погань! — прикрикнул палач. — «Творенье божье!» Посмотри на себя!

— Хлеба, — произнес тот же мужик, — мы голодны. Во имя бога, дайте нам хлеба!

Остальные со стоном расцарапывали тела, страдая от вшей.

— Сейчас вам дадут хлеба, — сказал палач.

Бутрим посмотрел на узников и узнал всех. Прошлым летом он смыл с пруссов святую воду и совершил обряд открещивания. «Неужели они покажут на меня?»- подумал криве и отвернулся.

Палач стал раздувать мехи, накаливая докрасна затейливые куски железа для огненных пыток. Подручные нагревали воду в больших глиняных горшках.

Узники скучились в одном месте, посматривая вокруг испуганными глазами.

— Кто вы? — нахмурив брови, спросил Плауэн.

— Люди, — ответил хриплый голос из человеческой кучи.

Перед пыткой подсудимых раздевали догола, сбривали волосы и тщательно осматривали, нет ли особых примет. Иногда по пятнам на теле удавалось опознать колдуна. Но палачи не хотели притронуться к узникам, испачканным вонючей грязью. Поколебавшись, старший палач сорвал с мужиков лохмотья. На теле молодого прусса Плауэн увидел большое родимое пятно, величиной и цветом похожее на каштан.

Палачи переглянулись, перешептались. Подручный вытащил из обшлага рубахи большую иголку и всадил ее в родинку.

Юноша вскрикнул. Из родимого пятна выступила кровь и рубиновыми каплями скатывалась на пол.

— Он не колдун, — сказал палач, увидев кровь.

— Вас обвиняют в том, что вы изменили Христовой вере и снова превратились в язычников, — с грозным видом сказал Плауэн.

Узники молчали.

— Сознайтесь, кто совершил над вами языческий обряд, и вам не будет пыток, — опять сказал Плауэн. — Обещаю легкую смерть.

Пруссы не пошевелились. Плауэн посмотрел на палачей.

— Час божьего гнева пробил, — гневно произнес он. — Приступите к пыткам.

Палачи привязали узников к деревянным скамейкам и через воронку стали лить им в глотки горячую воду. Время от времени палачи прекращали пытку и предлагали покаяться. Писец сидел с пером наготове.

В ответ пруссы только хрипло дышали.

Когда высокому мужику вывернули из суставов руки и ноги и стали забивать под ногти толстые иголки, он громко сказал:

— Аще кто речет — бога люблю, а брата своего ненавижу, ложь есть.

Остальные стонали от боли.

Плауэн, подперев голову руками, сидел как раз на самой середине стола, меж двух толстых восковых свечей, напротив святого распятия. Взъерошенные брови нависли над впалыми горящими глазами. Одна свеча закоптила. Он взял серебряные щипчики, поправил пламя, искоса посмотрел на каменное лицо Бутрима.

Дикий крик заставил Бутрима повернуться. Закричал молодой прусс с пушком над губой и влажными, как у телка, глазами. Палач в пятый раз повернул палку, стягивая веревкой предплечье. Кожа лопнула, веревка разорвала мясо.

— Сознайся, — сказал Плауэн.

— Я не знаю, что сказать, — простонал юноша, — кого обвинить.

Палач еще прикрутил веревку, затрещали кости.

— Сознайся, — повторил Плауэн, — кто совершил языческий обряд?

— Я готов служить богу, — прошептал прусс и заплакал. — Иисус-Мария, Иисус-Мария… — сказал он, будто в беспамятстве.

Ему еще прикрутили веревку.

— Я верую, верую, дайте мне святой крест, дайте скорее!

Священник поднес к губам распятие. Юноша исступленно повторил:

— Верую, верую! — и, плача, целовал крест.

— Это я совершил языческий обряд над пруссами, — вдруг громко сказал Бутрим, — прекратите пытку.

Плауэн долго молчал, не спуская глаз с литовца. В подземелье опять стало тихо.

— Зачем ты признался, святейший? — с укором сказал Бутриму высокий прусс.

— Довольно, Филипп, — обернулся к палачу Плауэн. — Вырви им языки, дело сделано.

Священник выпил пива, стер влагу с потного лба.

— Вот как! Значит, ты языческий поп, — тихо сказал он. — Не часто к нам залетают такие птички. И это твои боги? — Плауэн вынул из шкатулки маленькие, в палец, янтарные фигурки Перкуна и Поклюса. — Ты продал амулет крещеному пруссу Фридриху и говорил, что он поможет от черной оспы? Говори!

«Мне пришло время умереть, — подумал Бутрим, — так умру литовцем».

— Это мои боги, — сказал он, гордо подняв голову. — Я уважаю и люблю своих богов. Я принесу жертву великому Перкуну, смотри! — Он сунул палец в глаз и ногтем разорвал глазное яблоко. На бороду потекла кровь. — Презренный пес, если ты любишь своего бога, сделай так же!

Плауэн не сразу ответил. Он с испугом смотрел на литовца. Однако скоро опомнился.

— Мне придется развязать твой язык, — без всякой злобы сказал он. — Может быть, близко есть еще такие, как ты… Ну как, Филипп? — и посмотрел на палача.

Палач в одно мгновение откусил клещами левое ухо жреца.

— Крещеная собака! — с отвращением сказал Бутрим, не обернувшись и не обращая внимания на стекающую кровь. — Вот чему научили тебя братья во Христе!

— Щипцами, пожалуй, попа не проймешь. Погрей его немного, Филипп.

Палач снял со стены висевшую на крюке полотняную рубаху, густо пропитанную воском, подошел к Бутриму, сорвал с него одежду и на волосатое тело напялил твердую, стоявшую колом рубаху. Воск подожгли в нескольких местах.

В подвале запахло горелым мясом и копотью восковых свечей.

Архиепископ Бодзента недавно переехал на жительство в замок Жнин и деятельно наводил порядок в своих огромных владениях, основательно потрепанных во время междоусобицы. В архиепископские владения входили города и села, леса, озера и реки. Десятина, собираемая церковью, и судейские доходы на церковных землях делали архиепископа самым богатым человеком в Польше. Церковные поборы и налоги считались священными, и отсрочек на них не полагалось. Тот, кто не уплатил в срок, подвергался суровым наказаниям, вплоть до отлучения от церкви.

Пошатнувшаяся было власть архиепископа неуклонно крепла. Владыка сумел в короткое время прибрать к рукам многих властительных панов Великой и Малой Польши.

После знаменательного разговора с папским послом Иоанном архиепископ Бодзента двинул в бой свое черное воинство. Десятки тысяч ксендзов помаленьку, полегоньку стали поворачивать мозги шляхтичей в пользу язычника Ягайлы.

Последние дни сентября на Великой Польше шел дождь, небо покрывали обложные облака. Бодзента ходил прихрамывая, от сырой погоды у него болели суставы. Но вчера ветер задул с востока, дождь прекратился и небо прояснилось.

Приближались решающие дни, в Кракове ждали королевну Ядвигу. Архиепископ собирался после обеда выехать в столицу. С утра он долго совещался с канцлером и гофмаршалом, а в оставшийся до обеда час решил послушать бродячего певца.

Худой рыжий детина в сине-красной одежде, подвывая и потряхивая бубенцами, пришитыми к поясу и воротнику куртки, читал стихи в монастырской библиотеке.

Тихо, словно мышь, в дверях возник главный библиотекарь. С поклоном он приблизился к архиепископу и облобызал его ноги, покоившиеся на зеленой бархатной подушечке.

— Ваша эксцеленца, — смиренно доложил он, — князь Зимовит Мазовецкий просит о встрече с вами.

— Зови, пусть войдет.

Владыка был удивлен: князь Мазовецкий, обозлившись, давно к нему не ходил.

Послышались грузные шаги, дверь с шумом отворилась. Гремя оружием, в библиотеку вошел молодой Семко. Дубовый паркет скрипел под его тяжестью.

Ткнув нос в архиепископскую руку, поклонившись канцлеру и гофмаршалу, князь обменялся несколькими любезными словами с владыкой и выразительно посмотрел на придворных.

— Покиньте нас, — сказал Бодзента.

Придворные и бродячий певец тотчас удалились.

Когда дверь за ними закрылась, князь Зимовит уселся на резную скамейку — поближе к архиепископу.

— Непонятно, почему я недостоин быть польским королем, — сказал он, нахмурив брови, будто продолжая вчерашний разговор. — Еще недавно ваше святейшество собирались меня короновать, а несколько позже — обвенчать с королевной Ядвигой, не спрашивая ее согласия. Что произошло с тех пор, ваше святейшество? Могу ли я сейчас рассчитывать, по крайней мере, на откровенность?

— Интересы святой католической церкви и польского королевства призывают нас обратить свои взоры в другую сторону, — скучно ответил Бодзента.

— Но в какую сторону, ваше святейшество, вы хотите обратить взоры?.. Смею вас уверить, я зарублю вот этим мечом любого поляка, посмевшего оскорбить наследника престола Пястов, назвавшись польским королем, клянусь вам, ваше святейшество! — Князь положил руку на золотую рукоять меча.

— Я еду в Краков, — заторопился архиепископ, — и там…

— Прошу, ваше святейшество, помнить наш разговор, — перебил Зимовит, — князья Мазовецкие не бросают свои слова на ветер.

— Советую, — продолжал Бодзента, словно не замечая угрозы, — ехать тебе, сын мой, в Краков. Посмотришь, как надевают польскую корону на голову прекрасной Ядвиги. Когда еще приведется такой случай, подумай, сын мой.

— Мазовия — не польский вассал и не Польша, ваше святейшество. Как и мой отец, я не плачу ни единого гроша в польскую казну. В Краков я поеду, но не для того, чтобы смотреть, как надевают корону на голову венгерской девчонки…

— Ты рассуждаешь дерзко, сын мой… Твой отец был в дружбе с литовскими князьями, ты помнишь? — неожиданно сказал архиепископ и посмотрел на Зимовита. Назвать имя Ягайлы как будущего мужа Ядвиги и короля Польши он не рискнул.

— И я предпочитаю водить дружбу с язычниками, — ответил гордо молодой Семко. — От Польши ни защиты, ни денег… Ваше сиятельство, сколько пуговиц на вашей рясе? Я который раз сбиваюсь со счета.

— Тридцать три, сын мой, — вздохнув, сказал архиепископ, — их столько, сколько было лет господу нашему Иисусу Христу в день смерти. Королевна Ядвига на днях прибывает в Краков, — добавил он. — У меня много забот, сын мой, и я не могу уделить тебе больше времени. Поговори со своим духовником, епископом плоцким, он не посоветует тебе плохого.

Владыка поднялся с кресла и благословил князя.

Зимовит решил ехать в Краков попытать счастья.

Его не покинула надежда на польскую корону. А вдруг Ядвига влюбится в него и он станет ее мужем… Все может быть, когда ты молод.

Через два часа архиепископ трясся в своей коляске по отвратительной осенней дороге. В колеях под колесами булькала жидкая грязь, хлюпали лошадиные копыта. Путь его лежал через Познань, Калиш, Серадз…

Архиепископ молчал, его, как всегда, одолевали заботы. Литовец Ягайла не выходил у него из головы.

Чем больше он думал, тем больше убеждался, что сможет уговорить кое-кого из краковских вельмож. Он снова и снова перебирал в голове знатные фамилии… И все же архиепископ не был уверен, что для Польши будет великим благом присоединение русских земель на востоке, о которых ему прожужжал уши папский легат. Смутное чувство тревоги не давало ему покоя. Стараясь проникнуть в будущее, он плохо стал спать по ночам и часто забывал о сегодняшнем дне. «Женитьба Ягайлы на Ядвиге даст христианству гораздо больше, чем полтораста лет войны с пруссами и литовцами, — старался успокоить себя архиепископ. — Не только богатые земли Галицкой Руси станут католическими, но и вся Киевская Русь, кроме жалкого Московского княжества… А может быть, Ягайла заставит платить церковную десятину натурой как прежде, — размышлял он, — и вернет церкви судейские доходы на всех монастырских землях».

На повороте коляска накренилась, и Бодзента взглянул на дорогу. В колеях, налитых водой, сверкало солнце. У обочины он увидел простую телегу с плетеным кузовом, запряженную белой лошадью. Верхом на ней сидел шляхтич. Присмотревшись, архиепископ заметил, что у лошади не хватало одной ноги. Он не поверил своим глазам, тряхнул головой, закрыл и снова открыл глаза. Но все оставалось по-прежнему: четвертой ноги у лошади не было. Вместо нее к культяпке, обернутой в кожу, была привязана деревяшка.

Бодзента велел остановить коляску и подозвал шляхтича. Судя по одежде, шляхтич был беден. На нем топорщилась старая овчина, на голове войлочная шляпа. Только сапоги со ржавыми шпорами и сабля, висевшая на боку, отличали его от мужика. На маленьком клочке земли сидело двое, трое, а порой и четверо таких убогих шляхтичей.

Шляхтич слез с коня и, придерживая рукой саблю, болтавшуюся на веревке, подошел к архиепископу.

— Почему ты ездишь на безногой лошади? — спросил Бодзента у шляхтича.

— Мой род обеднел, ваше святейшество, — ответил он, почтительно кланяясь. — Чтобы не умереть с голоду, нужна лошадь, а купить не на что. Белянку в прошлом году бросили венгры, — шляхтич ласково посмотрел на лошадь, — а я подобрал и выходил.

— Но разве лошадь может работать на трех ногах?

— Деревянная нога ей служит превосходно, ваше святейшество. Другие лошади и на четырех ногах работают хуже нашей Белянки.

Архиепископ посмотрел на жалкую одежду шляхтича, на грубые сапоги, закиданные коричневой грязью, на пеньковую веревку вместо пояса.

— Кого бы ты хотел видеть королем Польши? — помолчав, спросил он.

— Князя Зимовита Мазовецкого, ваше святейшество. Он поляк, и в нем течет славная кровь Пястов, — не задумываясь, ответил шляхтич. Он приосанился и поправил шапку. — Князь Зимовит выгонит немцев из Польши, и жить станет легче… Они едят наш хлеб и нами же брезгают.

Бодзента вздохнул, благословил шляхтича и приказал ехать дальше.

На второй день около полудня из небольшого леска навстречу архиепископу вышла толпа народа. Люди громко кричали и размахивали бичами. Когда они подошли ближе, Бодзента увидел, что люди шли босые, только у немногих на ногах были лапти из сыромятной кожи. Рубах не было, спины исполосованы красными рубцами.

Впереди несли хоругви и кресты. На одеждах людей, на войлочных шляпах, на меховых шапках были нашиты красные кресты.

Архиепископ остановил свою коляску.

— Кто хочет покаяться, пусть придет к нам! Помните Люцифера! — размахивая бичом, пронзительно закричал высокий мужчина, идущий впереди. — Приходите, пока есть время.

Двое польских крестьян, выбиравших камни на пашне, бросились на землю, распластав крестом руки.

— Мы хотим быть с вами, примите во имя бога! — вопили они, не поднимая голов.

— Горе вам, алчные псы: ксендзы и монахи — блудники и срамники! — кричал высокий худой человек, подняв глаза к небу; ребра выступали у него под кожей, словно прутья. — Алчный пес папа римский первый срамник и стяжатель!

Другой, тоже босой и страшный, кружился, будто в сумасшедшем танце, издавая не то проклятия, не то стоны. Он топтался по грязи, меж пальцев его ног цедилась и брызгала коричневая жижа.

А еще один упал в грязь и выл и метался как безумный.

Коляску архиепископа со всех сторон окружили люди с бичами. Многие показывали пальцами на рот и просили есть.

Владыка много слышал о бичевниках, но видел их впервые. Он с любопытством разглядывал страшные, искаженные болью лица, прислушивался к истошным воплям.

К архиепископской коляске подскакал рыцарь Бартош из Венцборга, начальник стражи.

— Геть до дьябла! — кричал он, замахиваясь плетью на бичевников. — Ваше святейшество, прикажите разогнать эту сволочь!

— Не трогать! — приказал Бодзента.

Рыцарь Бартош из Венцборга поклонился архиепископу.

Высокий мужчина подошел к возку и басом сказал:

— Наступил конец света, люди гибнут, молитесь вместе с нами о спасении, ибо попы погрязли в мерзких грехах… Люцифер! Здесь сам Люцифер! — закричал он, увидев архиепископа. Он нагнулся и, захватив горсть коричневой грязи, швырнул ему в лицо.

Бодзента достал платок и, отирая с лица грязь, думал, как ему поступить.

— Инквизиция! — вдруг закричали в толпе. — Спасайтесь, братья!

Бодзента выглянул из возка и увидел всадников, приближавшихся на всем скаку.

Это был вооруженный отряд познанского инквизитора, состоящий из двух десятков солдат. Сам инквизитор, доминиканский монах, скакал впереди, окруженный ксендзами. Один из всадников держал в руках знамя: на красном полотнище с одной стороны изображена дева Мария с младенцем, а с другой — обнаженный меч в лавровом венке.

Рука папы, того, кто судит всех и не судим никем, простиралась над всей католической Европой. Церковь желала осчастливить человечество вопреки его склонностям, а если люди сопротивлялись, их уничтожали.

И славянскую Польшу папа наградил кровавыми судилищами. Однако в Польше власть доминиканцев была не столь сильна. Шляхетство дружно восставало против попыток инквизиторов посягнуть на их вольность. За каждого шляхтича заступался весь гербовый род.

Зато с горожанами и крестьянством расправа была короткой. Так же как и в других католических странах, подозреваемых запросто сажали в тюрьмы, пытали и сжигали на кострах.

Познанский инквизитор, завидя скопище бичевников, махнул рукой солдатам и пришпорил лошадь. Воины вынули мечи и, привстав на стременах, заорали страшными голосами.

Бичевники в испуге заметались. Некоторые бросились в лес и успели спрятаться. Оставшихся солдаты взяли в кольцо. Инквизитор долго сыпал проклятия на головы бичевников. Под конец он объявил, что виновные предстанут перед судом и будут строго наказаны. Инквизитор говорил по-латыни, вовсе не заботясь о том, понимает его кто-нибудь или нет.

Владыка не хотел встречаться с доминиканцем. Старик был ему противен, как и все иноземцы. Он закрыл шторами оконце и приказал ездовому трогать. Архиепископский поезд снова двинулся по дороге в Краков. «Скоро полвека живет в Польше старик, — думал Бодзента об инквизиторе, — а двух слов не может сказать по-польски».

Серый жеребец доминиканца тяжело повернулся и поскакал в другую сторону дороги. За инквизитором поскакали ксендзы.

Связав пойманных бичевников одной веревкой, солдаты повели их по дороге, нарочно для забавы загоняя в самые грязные места.

В большом подвале было темно. Немного света пробивалось сквозь узкие щели в каменной кладке, сделанные для доступа воздуха. По стенам, покрытым липкой плесенью, ползали мокрицы. Стоял тяжелый запах сырого кирпича. Холодно, несмотря на теплую солнечную погоду. Стиснутые со всех сторон камнем, на соломенной подстилке лежали и сидели люди. Много женщин с детьми, больные и раненые. Но это не тюрьма, здесь пленники, и орден надеется получить за них хороший выкуп.

Несколько жемайтских бояр держались обособленно. Они вели себя так, будто сидели на совете, а не в подвале у немцев. Бояре спорили, чью сторону надо держать — Ягайлову или Витовта.

— Я слышал, князь Витовт нынче в почете у рыцарей. Великий магистр обещал нам лошадей, оружие и одежду… — говорил кунигас в разорванной меховой куртке, со свежим рубцом на лбу.

— Не проси помощи у немцев — так учили наши отцы и деды, — прервал желтый, как воск, старик.

— Лучше держаться за Ягайлу — за ним Литва и много русских.

— Жрецы говорят: кто обманет врага, тот не предатель.

— Князь Ягайла предатель! — сжимая кулаки, крикнул боярин с рассеченным лбом. — Наши земли между Пруссами, Лифляндией и рекой Дубиссой Ягайла навечно отдал немцам. Он отнял у нас море!

— Князь отдал то, что ему не принадлежало! С таким же правом он мог отдать рыцарям Мазовию или Краков! — кипятился высокий, широкоплечий боярин. У него в ночной схватке выбили передние зубы, и сейчас он смешно шепелявил.

Рядом с боярами сидели на соломе, поджав ноги, литовцы пониже родом и победнее. Разговоры у них тоже вертелись вокруг рыцарей.

— Я спал, когда рыцари ворвались в наше селение. Они убили моих сыновей и жену. Угнали наших коров и лошадей. Горе мне, кто выкупит меня из плена! — говорил мужчина с начавшей седеть бородой. — Лучше погибнуть от меча, чем гнить здесь, на соломе!

— Не отчаивайся, Риндвог, — утешал его сосед, — тебя может купить хороший человек. Ты найдешь себе жену и народишь новых сыновей.

— Нет, нет, я любил свою жену! — раскачиваясь из стороны в сторону, горестно отвечал Риндвог. — Сыновья были взрослые и охотились вместе со мной… Сейчас я старик, кто успокоит мою старость?!

— Если купит хороший человек, тебе не будет у него худо, — настаивал сосед.

Обхватив колени руками, в углу сидела молодая женщина. К ней прижались два мальчугана. Вытаращив заплаканные глаза, они слушали огромного литовского поселянина.

— …А я прихватил цепь, да и пошел молотить по головам. Сначала солдаты убить меня хотели, а потом, видно, корысти ради, оставили живым. Бока намяли, два дня очухаться не мог.

— Страшно! — сказал младший мальчуган.

Рыжий мужик с густыми, как овчина, усами и бородой, сидевший с другой стороны, улыбнулся и приласкал шершавой рукой обоих мальчиков.

— Рыцарей бояться нечего, их надо убивать, — сказал он басом. Голос у него был густой; казалось, что он выходит из-под каменных плит.

— Вот я вырасту большим, — сверкнув глазками, сказал мальчуган постарше, — откопаю большой меч, его отец в огороде зарыл, и зарублю ихнего самого главного рыцаря!

— А ты что сделаешь, когда вырастешь? — спросил рыжебородый у младшего брата.

— Я боюсь, — сказал мальчик, утирая слезы и крепче прижимаясь к матери.

— Родные вы мои, — прошептала женщина, — что будет с нами?

Ближе к дверям расположились литовские купцы. Командир орденского отряда, захватив на Немане барку купца Нестимора с грузом воска, взял их заложниками.

Купцы загадывали который уже раз, когда можно ждать освобождения. Выходило, что если не сегодня, так завтра.

Судьба польских купцов, сидевших рядом, была сложнее. Они разъезжали по Мазовии с мелким товаром и радовались удачной торговле. В одном городке, пограничном с Литвой, купцы заночевали в корчме. Ночью напал литовский князь Ягайла, разорил и сжег городок, а жителей угнал. Попали в плен и польские купцы. Судьба забросила их в предместье Трокского замка. Им удалось связаться с монахом-францисканцем, навещавшим пленных католиков, и купцы стали надеяться, что князь Мазовецкий скоро их обменяет на пленных литовцев или заплатит выкуп. Неожиданно на трокское предместье напали крестоносцы. Они все сожгли и разграбили, а жителей, попавших в руки, угнали в плен. В числе пленных опять оказались польские купцы. Теперь они не надеялись, что их обменяют. Литовцы будут выручать только своих, язычников. Поляки подумывали наняться к богатому немцу-ремесленнику и отработать выкуп, продавая его товары.

— Дьяблы, дьяблы! — говорил высокий, худой купец из Гнезна, расчесывая узкую провалившуюся грудь. — Пойди разберись, кто за что воюет! Вчера литовцы сражались с мазовшанами и дружили с орденом, а сегодня немцы жгут литовцев.

— Есть многое на небе и на земле, — задумчиво сказал его товарищ. — Может быть, пресвятая дева выручит нас!

В уголке, уронив голову на руки, сидела Людмила, босая, с растрепанными волосами. Она и в лохмотьях была красива. Лицо девушка вымазала грязью, чтобы не приглянуться какому-нибудь рыцарю. Не очень-то они церемонились с женщинами.

Рядом с Людмилой сидел на соломе Ромонс, крещеный прусс, второй подмастерье ее отца. После бегства Бутрима из города его кинули сюда орденские стражники.

Две недели томится Людмила в подвале Кенигсбергского замка, не зная, что с ней будет. Вместе с ней пригнали сто двадцать семь пленников, а только пятерых выкупили родственники.

Кормили монахи отвратительно: хлеб и вода. Один раз в день горячее хлебово. Раненые мешали спать, они стонали и просили воды.

Людмила часто вспоминала последнюю встречу с Андрейшей. Ярким солнечным утром они стояли на крыльце поповского дома. Глаза у Андрейши были печальные… Когда они увидятся и увидятся ли?! Как она могла ослушаться любимого! Это великий жрец напустил свои чары, и она потеряла разум.

Вместе с Людмилой в подвале сидели литовцы из лесного поселка старейшины Лаво. Девушка расспрашивала их про отца и про мать. Бутрима видели с мечом в руках, рубившего рыцарей. Что было с ним потом, никто не знал.

— Ромонс, — каждый день спрашивала Людмила, — где мой отец?

— Он жив, боги не могут быть жестоки к тем, кто их почитает, — неизменно отвечал юноша.

В подвале Ромонс снял с шеи крест и объявил себя язычником. Это был протест против жестокости и несправедливости.

В полдень раздался скрип ржавых петель железной двери, люди зашевелились, подняли головы. Обычно в это время приносили обед: горячую похлебку с куском черствого хлеба. Но на этот раз было иначе. Отворив двери, стражники бросили в подвал человека. Безжизненное тело глухо бухнулось на солому.

Пленники отпрянули в сторону, послышался ропот.

— Так будет со всеми вероотступниками! — крикнул стражник и захлопнул железную дверь.

— Помилуйте нас, боги, это Бутрим, мастер из Альтштадта! — раздался чей-то испуганный голос.

Людмила не сразу поняла, что говорят о ее отце. И когда у дверей громко зарыдала женщина, она сказала Ромонсу:

— Мастер из Альтштадта. Может быть, мы знаем его?

— Я посмотрю, — ответил Ромонс и стал протискиваться к двери.

Когда он вернулся, лицо его было неузнаваемо от бессильной ярости. Говорят, что человек страдает больше всего, если не может обрушить гнев на виновника своего несчастья.

— Там твой отец, — безжалостно сказал прусс. — Посмотри на него, и ты будешь думать только о мести.

На соломе лицом кверху лежал ее отец. Взглянув на окровавленное, разорванное тело, Людмила отчаянно вскрикнула, но тут же смолкла, закусив губу.

— Отец, батюшка, это я, Людмила, твоя дочь, — нежно проведя ладонью по изуродованному лицу, произнесла девушка, — твоя дочь… Ты слышишь?

Казалось, что Бутрим мертв. Но вот веки его дрогнули, приоткрылся единственный глаз.

— Спасибо вам, боги, вижу дочь свою! — прошептал он едва слышно. — Я умираю, легко моему телу.

— Нет, отец мой, не уходи, не оставляй меня! — с отчаянием повторила Людмила.

Бутрим хотел поднять руку. Но рука не слушалась. Еще раз слабо шевельнулись губы.

— Будь счастлива, дочка, — были его последние слова.

— Отец умер! — сказала девушка, выпрямившись. — Его убили!

В подвале раздался глухой ропот и проклятья.

Узники перенесли тело умершего к солнечному свету, проникавшему сквозь узкую щель в стене.

— Отца убили! — твердила девушка, трясясь, словно в ознобе. — Отца убили!

Она сидела, ничего не видя и не слыша, и не притронулась к похлебке, которую принес и заботливо поставил перед ней Ромонс.

Колокол в замке отбил четыре часа. У двери снова звякнули засовы и заскрипел ключ в замке.

— Людмила, крещеная девка из Альтштадта! — крикнул стражник. — Отзовись, Людмила! — подождав, крикнул он еще раз.

— Тебя зовут, — тронул девушку за плечо Ромонс.

— Девка Людмила! — снова выкрикнул стражник. — Ты что, оглохла, проклятая? Тебя выкупили, ты свободна.

— Я Людмила, — слабо отозвалась девушка. — А как отец? Я не могу его бросить.

— Молчи! — сжал ее руку Ромонс. — Я сделаю все, что нужно. Он умер, а ты живешь… И увидишь своего Андрейшу, — печально добавил он.

Одного упоминания имени Андрейши оказалось достаточно, чтобы вернуть к жизни Людмилу. Она на мгновение припала к изуродованному телу отца, поднялась и медленно пошла к выходу.

— Счастливого пути, девушка!

— Дай бог тебе здоровья!

— Не забывай нас! — раздавались голоса со всех сторон.

— До свидания, люди добрые! — кланяясь, говорила Людмила.

Стражник держал дверь приоткрытой.

— Выходи, выходи, — сказал он ворчливо. — Долго собиралась, красавица, — добавил стражник, оглядывая девушку.

Людмила переступила порог и, вскрикнув, упала в объятия Андрейши.

Рядом стоял, утирая слезы, Мествин, главный повар Кенигсбергского замка.

Генрих фон Ален, главный эконом, проснулся задолго до восхода солнца. Вспоминая, зачем он должен сегодня так рано покинуть уютное гнездышко, нагретое за ночь, он потягивался, зевал, крестил рот.

В замке было сыро и холодно. После морозной зимы камни еще не нагрелись. Сбросив теплое баранье одеяло, рыцарь быстро натянул шерстяные штаны и куртку.

Он громко прочитал три раза «Отче наш», три раза «Богородицу» и хлопнул в ладоши.

Послушник с поклоном подал воды для умывания. Сполоснув жирные щеки, рыцарь прицепил к поясу меч и, приосанясь, вышел из спальни. Он состроил на своем гладком и толстом лице умильное выражение, будто думал о божественном. Каждый встречный должен видеть, что царствие небесное не минует его. О-о, внешность рыцаря — великое дело!

У пояса эконома болтались дорогие янтарные четки огромной величины, нанизанные на тонкий кожаный ремешок. Каждое зерно — как куриное яйцо. Можно сказать, что Генрих фон Ален носил на поясе богатство, которое не отдал бы и за триста дойных коров. Четки были невинным источником обогащения главного эконома, их преподносили подчиненные на янтарных промыслах как подарок. А разве может отказаться от четок благочестивый монах?

Разъезжая по делам ордена, Генрих фон Ален за большие деньги продавал четки-великанши в ганзейских городах. На янтарь повсюду был неутолимый спрос.

Недавно у главного эконома был неприятный разговор на капитуле насчет этих четок. Все обошлось благополучно для Генриха фон Алена, но доносчикам это не прошло даром.

Рыцари братья Вильгельм и Отто фон Лютгендорф, сообщившие орденскому контролеру о неблаговидных делах эконома, по наивности думали, что выполняют устав, о святости которого им твердили каждый день. Но на деле вышло иначе. Доносчики сами были не без слабости и, к прискорбию, предпочитали пить вино, а не кислое молоко, предусмотренное уставом.

Эконом долго следил за врагами. В конце концов ему удалось поймать рыцарей на месте преступления. Прихватив трех старцев из комтурского совета двенадцати и несколько стражников, он поскакал в Кнайпхоф, к дому богатой вдовы. Рыцари были пьяны и не хотели возвращаться, они сопротивлялись и произносили непристойные слова, когда их насильно поволокли из дома. Ну конечно, они пришли сюда не для того, чтобы перебирать четки. И вдова не давала уводить братьев, она орала на всю улицу, пустила в ход руки. Старцы плевались и обещали высечь ее на рыночной площади.

Проступок рыцарей относился к тяжелым, и суд присудил годовое покаяние. Не обошлось без нажима со стороны эконома. Конечно, и он не прочь был выпить хмельного, но делал это тайком и только с братьями, равными по чину.

Над всей орденской братией тяготел твердый устав. Рыцари не имели права ходить в гости к мирянам, не могли ездить поодиночке куда-нибудь верхом. Ночью их будили на молитву, звали колокольным звоном в церковь. Четыре раза они вставали на дневные молитвы. Каждую пятницу все подвергались монашескому покаянию, а провинившиеся — и наказанию плетью.

Самыми тяжкими преступлениями были бегство с поля боя и сношения с язычниками. На эти преступления милости не было, и грешник должен был покинуть орден.

Но за многие преступления можно было отделаться постом, молитвами и покаянием. Оставляя в своей среде разложившихся братьев, орден разлагался сам.

Генрих фон Ален решил проверить, как несут братья рыцари наказание. Он был человек злопамятный и никогда не ограничивался буквой закона, когда дело шло о врагах.

Положив в рот любимую ягоду, эконом вышел во двор. Восходящее солнце окрасило валуны на стенах крепости и камни мощеного двора в красный цвет. Спешившие куда-то рыцари подняли головы и остановились.

— Слава Иисусу Христу! — разом сказали они и стали читать утреннюю молитву.

Стражники опустили мост и открыли калитку. Поеживаясь от утреннего холода, Генрих фон Ален вышел за ворота и направился к загону, где орден держал своих рабов: пруссов, поляков и русских. Рыцари называли их скопом славянами. Рабы ютились в четырех сараях за высоким бревенчатым забором; в двух жили мужчины и в двух женщины. Ворота охранялись вооруженной стражей.

Славяне были основой благоденствия ордена: они осушали болота, строили плотины и дороги, рубили лес, работали бурлаками и гребцами на судах — словом, выполняли самую тяжелую и грязную работу. Славяне были каменщиками на постройках замков и церквей, они работали во всевозможных мастерских ордена.

Благородные рыцари воевали или бездельничали, священники молились богу и доносили на рыцарей, полубратья главным образом надзирали за славянами. Если бы рабы вдруг разбежались, орденское государство развалилось бы в тот же день.

Рыцари, присужденные к годовому покаянию, жили со славянами: так оговорено в уставе. Ходили в посконной одежде, сидели только на голой земле. Три дня в неделю они постились на хлебе и на воде. Однако пища им полагалась все же не славянская, а от слуг. Во время наказания рыцарями могли помыкать не только начальники, но и вся братия.

Когда Генрих фон Ален подошел к загону, невольники, скрестив на груди руки, шли на работу. Рыцарь остановился посмотреть на провинившихся, насладиться местью. Вот вместе со славянами прошел брат Ганс Бранов, наказанный за пьянство и кражу серебряной посуды из орденской кладовой. А вот брат Фридрих Гален, убивший в драке товарища. Вот и третий — Альберт Гросс. Этот возносил непотребную хулу на великого комтура и обвинен в заговоре. Таких, как он, отбывало наказание еще пять братьев. Стоило только рыцарю непочтительно отозваться о своем начальнике, усомниться в его святости, как его тут же обвиняли в заговоре. Орденские чиновники были сильны тем, что поддерживали друг друга.

Однако последнее время провинившихся оказывалось слишком много для ордена девы Марии.

Братьев Вильгельма и Отто фон Лютгендорф среди славян не оказалось.

«Негодяи, они спят, вместо того чтобы работать! — решил главный эконом. — Ну ничего, я разбужу их».

Подгоняемый злорадством, он заспешил к первому сараю. Но здесь его ждало разочарование: сарай был пуст. Братьев не было и во втором сарае.

«Святые ангелы, — думал главный эконом, — как же так, неужели они сильно изменились от тяжелой жизни и я их не узнал?» Его грызла досада. Он собирался идти досыпать, но вдруг в голову пришла новая мысль, и он бросился в сарай, где жили женщины.

О ужас! В углу, на гороховой соломе, укрывшись рваным бараньим одеялом, кто-то громко храпел. Храп был мужской, с громовыми раскатами и со свистом. Генрих фон Ален сбросил одеяло: под ним, развалившись, спали провинившиеся рыцари. Эконом в ярости сорвал четки с пояса и стал полосовать преступников по спине, по ногам и по чему попало. Они оказались под хмелем и не сразу разобрались, за что их бьют. Увидев над собой противное, гладкое, как коровье вымя, лицо заклятого врага, братья пришли в ярость. Старший, Отто, поднялся, вырвал четки из рук священника и с проклятием замахнулся.

— Только посмей! — завизжал Генрих фон Ален. — Вы оба не выйдете из покаяния всю жизнь!.. Я вас посажу в узилище!.. Я, я…

Рыцари опомнились и рухнули на колени перед экономом.

— Прости, брат, прости, брат! — твердили оба, стукаясь лбом о земляной пол. — Не погуби, век не забудем твоей милости!

Генрих фон Ален со злостью плюнул и, подняв свои четки, выкатился из сарая.

— Немедленно на работу, свиньи! — крикнул он, обернувшись. — На плотину, вместе с рабами!

День проходил скучно, буднично. Рыцари давно ушли в поход на помощь осажденным в замке Мариенвердер. Скоро месяц, как от великого маршала нет никаких сообщений. После утренней прогулки к рабам Генрих фон Ален успел отлично выспаться и собирался в Кнайпхоф поглядеть на купеческие лавки.

Ровно в двенадцать у крепостных ворот сменилась стража. На дежурство вышел солдат Генрих Хаммер вместе с тремя товарищами. День был погожий. На солнце, распушив перышки, сидели воробьи. Солдаты, сбившись у крепостной стены в плотную кучу, рассказывали друг другу занятные истории.

— Смотри-ка, наш повар идет к воротам, — сказал один из стражников, присматриваясь. — Точно, повар. Надо спросить у него, чем будут кормить сегодня за ужином. Наверное, как и вчера, нас будут пичкать прошлогодней солониной.

— И с ним еще двое. Похоже, что рыцарь с оруженосцем. Надо опустить мост, ребята.

Трое заскрипели по крутым ступеням лестницы. Наверху был расположен ворот, с помощью которого поднимался и опускался мост. А Хаммер, оправив одежду, пошел к воротам.

— Здравствуй, Генрих, — добродушно сказал главный повар. — Ну-ка, выпусти наших гостей.

Солдат Хаммер крикнул наверх товарищам, чтобы опускали мост, и в этот момент взгляд его упал на миловидного оруженосца.

«Что за черт! — подумал он. — А ведь это Людмила. — И еще раз внимательно посмотрел. — Да, вот и маленькая родинка на подбородке. — Хаммер опустил голову; после предательства он чувствовал себя словно облитым помоями. — Мне стыдиться нечего, ее отец мерзкий вероотступник, — пробовал успокоиться солдат. — …Нет, это не она… Нет, она!»

Хаммер решил проверить.

— Людмила! — сказал он, когда незнакомцы подошли к нему.

Девушка взглянула на солдата и побелела.

— Вот теперь я вижу, что ты действительно Людмила, — сказал Генрих Хаммер, — клянусь четками! Но что ты делаешь в замке, хотел бы я знать!

— Какая Людмила?.. — подошел к нему Мествин. — Это оруженосец знатного иноземного рыцаря. — Он показал на Андрейшу. — Открой калитку. За ужином, Генрих, ты получишь двойную порцию пива.

Переодевание в мужскую одежду было выдумкой Ганса Фрекингаузена. Он боялся, что Людмилу, дочь казненного вероотступника, могут узнать.

— Нет, — заупрямился солдат, — я не открою ворота, пока Людмила не скажет, что она Людмила!

— Что здесь такое? — подошел привлеченный спором начальник стражи. — В чем дело, Хаммер?

— Это не оруженосец, — насупившись, сказал солдат. — Это язычница. Клянусь четками, она дочь вероотступника — литовца Бутрима!

— Язычница? Как ты попала в замок? — крикнул начальник стражи и грубо схватил Людмилу за руку.

Андрейша оттолкнул его и заслонил собою девушку.

— Ах так! — Начальник стражи дунул в глиняную свистелку, висевшую на груди.

Несколько солдат выбежали из маленькой двери в крепостной стене. Дело принимало крутой оборот. В этот напряженный миг из-за угла рыцарского дома вышел Ганс Фрекингаузен. Он сразу понял, что произошло, и со всех ног бросился к своему начальнику.

…Главный эконом после вчерашнего разговора возомнил себя преуспевающим дипломатом. Надо сказать, что ловкий приказчик наболтал много лишнего.

«Упрямые ганзейские купчишки, — думал Генрих фон Ален, — будут побеждены, и орден займет равноправное место в торговле с Новгородом… — Он вытащил заветную корзиночку с фигами и с сожалением покачал головой: в ней на самом дне оставалось всего несколько штук. — Ничего, — подумал эконом, раскусив ягоду, — стоит мне шепнуть два слова брату келарю, и он принесет сколько я захочу».

Потом Генрих фон Ален опять стал размышлять о Новгороде. Если ордену удастся перехватить часть торговли с богатым и могущественным Новгородом, то выиграет не только орден, но и он, Генрих фон Ален… У главного эконома скопились изрядные денежки, с которыми он и не думал расставаться. Он давно понял, что блаженство на том свете мало что стоит в сравнении с земными утехами. Пусть на небесах утешаются серые овечки без гроша в кармане. А земные утехи требуют серебра и золота.

Генрих фон Ален взял из корзиночки еще одну ягоду и хотел положить в рот, но ему помешали.

— Брат главный эконом! — сказал возникший на пороге приказчик Ганс Фрекингаузен. Он держался за сердце и тяжело дышал. — Солдаты задержали в воротах известного вам новгородца. В замке была его невеста, христианка. Она случайно захвачена в плен и невинно сидела в подземелье. Солдаты хотят арестовать новгородца и снова посадить в подземелье его невесту.

— Но ведь он выплатил за нее выкуп… Ты сделал все так, как я сказал? — Главный эконом покраснел от ярости.

— Да, но…

— Говори толком, в чем дело! — закричал он на приказчика.

— Я не знал, что ее отец оказался язычником, — оправдывался он. — Его обвиняют в вероотступничестве и торговле янтарными амулетами.

Генрих фон Ален трезво оценил обстановку. Сначала он считал, что дело только в уплате выкупа, а раз деньги получены, то и разговор короткий. Но теперь все обрисовалось иначе. Однако он решил не сдаваться. «Черт возьми, — думал он, — девушка — христианка, да еще невеста русского купца, сидит у нас в подземелье! Если новгородские купцы принесут такую весть в свой город, то как мыльный пузырь лопнут все надежды».

Поразмыслив, главный эконом решил не выходить из игры и продолжать свою линию.

— Позови ко мне, — властно приказал Генрих фон Ален, — начальника стражи вместе с русским купцом и его невестой. А повар пусть идет на кухню.

Когда за приказчиком закрылась дверь, эконом снова запустил руку в корзину с фигами.

Великий литовский князь Ягайла, накручивая на палец длинный ус, осматривал во дворе замка нового коня Кречета. Жеребец ему нравился: красиво изогнутая шея, тонкие мускулистые ноги, особенно прельщали князя густая грива и волнистый длинный хвост. Но вот масть серебристо-серая, а грива и хвост черные… Князь больше любил вороных.

Ягайла собирался крикнуть слугам, чтобы отвели коня в денник, но, увидев в воротах боярина Лютовера, так и остался с открытым ртом.

— Мой верный Лютовер, — опомнился великий князь, — ты вернулся! — Он едва сдерживал желание кинуться ему навстречу.

Они обнялись, князь трижды облобызал своего любимца.

— Ну, как московская княжна? — улыбаясь, спросил он. — Понравилась тебе, не худа?.. А сам-то почему невесел?

Лютовер посмотрел в глаза великому князю:

— Княже и господине, не видел я княжны и вести привез тебе невеселые.

— Говори.

Лютовер повел глазами на слуг, все еще державших под уздцы коня.

— Уведите Кречета, — строго приказал Ягайла.

На крепостном дворе остались двое: боярин Лютовер и великий князь.

— Говори, — повторил Ягайла.

— Княже и господине! — Лютовер подошел ближе. — Дмитрий московский обманул тебя. Он выдает свою дочь за Федора, сына рязанского князя Олега.

И Лютовер поведал литовскому князю все, что узнал в Москве от боярина Кобылы, и то, что сказал хан Тохтамыш.

Постегивая плетью по сафьяновым узорчатым сапогам, Ягайла молча слушал.

— Как! — выкрикнул он бабьим голосом, когда Лютовер замолчал. — Дмитрий посмел обесчестить того, кто носит меч Ольгерда и Миндвога! — На вид Ягайла был спокоен, однако руки его заметно дрожали.

Не сказав больше ни слова, он шагнул к замку.

Лютовер побледнел, шрамы на его лице стали лиловыми.

— Великий князь… — с мольбой произнес он.

Ягайла быстро обернулся и перетянул Лютовера плетью через лицо. Боярин склонил голову, на булыжник капнула кровь.

Великий литовский князь скрылся в дверях замка. Он долго не мог прийти в себя от ярости. Потом его обуял страх. Опять он остался один на один с двоюродным братом Витовтом. Нелепое, немыслимое положение. Ягайла понимал, что забыть обиду Витовт не мог. Великий князь представил себя в руках трокского князя, и страх потряс его.

После крещения Витовта русские князья стали благосклоннее смотреть на него. Литовцы и жемайты боготворили князя за победу при Мариенвердере.

«Странно, ведь победу одержал я, мои войска, русские пушкари, — думал Ягайла, — а славят Витовта… Князь Дмитрий бросил меня! — опять вскипел Ягайла, лицо его исказилось. — Да будет же он проклят!»

И снова бешенство охватило князя. Он хотел, не откладывая часу, идти войной на Москву и силой взять невесту. Потом он подумал, что война с Москвой будет на руку князю Витовту и немецкому ордену. Еще пришла мысль послать гонцов к хану Тохтамышу и заключить с ним союз против обидчика. Но он откинул и эту мысль.

— Не прощу Дмитрия! Прощу, когда голову срублю, — повторял вслух Ягайла, моргая красными, воспаленными веками.

Много передумал великий князь. Он прикидывал и так, и сяк, но во всем выходили препятствия.

Если бы Ягайла позвал на совет мать, своих братьев и ближних бояр, то уж наверно они нашли бы способ, как уладить дело. Но недаром говорили про него: горд, самолюбив и любит превозноситься. Если Ягайла в чем-нибудь ошибался, трудно было привести его к уразумению ошибки. Великий князь никого не пожелал видеть. Даже брат Скиргайла, подосланный княгиней Улианой, не мог к нему проникнуть.

Вечером, когда в замке зажгли свечи, Ягайла вспомнил свой разговор в охотничьем домике с францисканцем, и перед глазами возник одноглазый монах в коричневой сутане. Великий князь услышал его голос: «Ваше величество, король Польши и Литвы».

Мрачная улыбка наползла на его лицо.

«Если только одноглазый не солгал, я не стану отказываться от польской короны. Посмотрим, московский князь Дмитрий, как ты будешь разговаривать с польским королем. В борьбе надо быть и львом, и лисицей», — подумал Ягайла, и будущее, только что представлявшееся ему грозным и смутным, стало вдруг славным и благополучным.

Недаром говорят, что иногда важные решения владык зависят от случайных и неуловимых причин.

Словно примериваясь, Ягайла перекрестился, как католик, — ладонью, с левого на правое плечо — и велел позвать боярина Лютовера.

Если литовский князь принял решение, отговорить его было невозможно. Всякий инакодумающий становился его врагом.

Черные быстрые глазки князя долго ощупывали Лютовера.

— Я всегда верил тебе, Лютовер, — сказал он ласково, — прости, я погорячился. — Князь притронулся пальцем к кровавому рубцу на лице боярина, погладил ему щеку.

— У меня нет обиды на тебя, княже и господине, — ответил Лютовер, склонив голову. — Я всегда с тобой и за тебя.

«Итак, решение принято», — подумал великий князь. Он задыхался. Кафтан взмок под мышками, пряди редких волос прилипли к уродливому черепу.

— Ты знаешь, где живут францисканские монахи? — хриплым, чужим голосом спросил он.

— Знаю, княже и господине. На хорошем коне за час туда и сюда можно обернуться.

— Монах там молодой, одноглазый, не знаю, как звать, носит черный пластырь. Приведешь ко мне. Скажи, что великий литовский князь… — Ягайла запнулся. — Нет, не говори ничего. Скачи о двух конях, один возьми для монаха.

— Слушаюсь, княже и господине! — Лютовер поклонился в пояс и пошел к двери.

Прислушиваясь, Ягайла стал неторопливо прохаживаться по горнице.

В замковой конюшне застоявшиеся жеребцы ржали и били тяжелыми копытами… Зацокали лошадиные подковы по булыжникам двора. Ягайла выглянул в окно. Лютовер в русской кольчуге и с золотой цепью на шее выехал одвуконь из ворот замка. Его рыжие волосы развевались на ветру.

Великий князь приоткрыл дверь в смежную комнату.

— Никого ко мне не пускать, — строго сказал он телохранителям, — никого… даже великую княгиню Улиану. А боярину Лютоверу с одноглазым монахом разрешаю.

«Буду креститься в католики, — подумал князь, — приглашу крестным отцом великого магистра Конрада Цольнера. Посмотрю тогда на него». — И Ягайла зло рассмеялся.

Закутанный в коричневую сутану, прискакал Андреус Василе, францисканец с черным пластырем на глазу.

Узнавши, в чем дело, он побледнел, упал перед великим князем на колени и стал целовать края его одежды.

— Ваше величество, — едва ворочая языком от радости, сказал он, — сегодня я поскачу в Краков. Дело очень важное, боюсь, чтобы королеву не просватали за кого-нибудь другого.

Ягайла испугался. Вдруг он действительно опоздал?

— Я скажу королевским советникам, что ваше высочество согласны подарить Литву, Жмудь и все русские земли королеве Ядвиге в день свадьбы.

— Пусть так, — сказал Ягайла, — не надо терять времени.

Он привык обещать и не выполнять обещания, и всегда ему сходило с рук. «Как-нибудь обойдется», — подумал он. Позже, гораздо позже Ягайла понял свою ошибку.

Францисканец поднялся с колен и, поклонившись до земли великому князю, задом стал пятиться к двери.

— Нужна ли охрана? — спросил Ягайла.

— Мало кто решится поднять руку на слугу бога, — скромно сказал Андреус Василе. — А вот если ваше величество соблаговолит дать трех хороших лошадей…

Ягайла хлопнул в ладоши.

После разговора с монахом великий князь повеселел и приказал позвать в свои покои любимую рабыню Сонку. Два года назад ее подарил посол хана Тохтамыша. Рабыня была круглолица, с плоским носом и узкими косыми глазами. В ее маленьких ушах покачивались рубиновые подвески.

До позднего вечера набеленная и нарумяненная Сонка развлекала князя пением и танцами. Заснул он со спокойной совестью. Но когда отбивали полночь в русских церквах, он внезапно проснулся.

«Но что скажет Витовт? — пронзила тревожная мысль. — Как я не подумал об этом раньше?! Без согласия трокского князя невозможно получить польскую корону. Ведь я обещал подарить королеве Ядвиге Литву и Жемайтию и в придачу все русские княжества. Я не собираюсь спрашивать у русских согласия, но Витовт!.. Он тотчас затеет войну. Последнее время он притаился, затих, но как только узнает об отказе московского князя…» Ягайле стало страшно. Кусая до крови губы, он лихорадочно старался найти выход. И вдруг его осенило.

— Коней! — крикнул Ягайла не своим голосом. — Еду к Витовту.

В комнату ворвался боярин Лютовер. Он подумал, что великому князю грозит опасность, что его убивают, душат. Узнав, в чем дело, стремянный тотчас приказал конюшенным и помог князю одеться.

Горожане были разбужены среди ночи топотом лошадиных копыт. Литовский князь с сотней лихих всадников промчался по Замковой улице. Коней не жалели. На полпути, у походных княжеских конюшен, всадники остановились, переменили лошадей и дальше скакали во весь опор. Лужи на дороге, прихваченные ночным морозцем, трещали под копытами. Морды лошадей покрылись инеем.

У каменного Перкуна литовский князь встретился с монахами. Они скакали, нахлестывая лошадей. У одного из них в сутане было зашито письмо к архиепископу Бодзенте. Сам Андреус Василе скакал в Краков. Он надеялся увидеть архиепископа в польской столице. Ягайла не узнал одноглазого монаха.

Наступило утро, когда отряд князя Ягайлы подъехал к воротам замка своего двоюродного брата. Кони дрожали от усталости.

Князь Витовт был удивлен, но радушно принял гостей.

— Дорогой брат, — начал Ягайла прямой разговор, едва вошел в горницу князя, — поляки мне отдают королевскую корону, если я женюсь на Ядвиге…

Витовт молчал, ожидая, что скажет еще великий князь.

— Ты хорошо понимаешь, мой брат, быть королем почетнее, чем даже великим князем.

— В своей стране, может быть, и так, — ответил Витовт, — но быть королем поляков?! — Голова его усиленно работала. Он нюхом почуял, что и ему здесь будет чем поживиться.

— Поляки хотят, чтоб мы соединились с Польшей и были одним великим королевством.

— Что ты говоришь, брат? — воскликнул Витовт бледнея. — Как можно объединиться с поляками! У тебя не будет своей воли, ты будешь плясать под дудку панов и ксендзов. Не знаю, что скажут русские, но я никогда не соглашусь.

— А если ты станешь великим князем Литвы?

Витовт хотел возражать, но, услышав последние слова Ягайлы, остался с открытым ртом.

— Великим князем Литвы? — не сразу отозвался он.

— Ты будешь подчиняться только мне, польскому королю. Остальное останется по-старому. Ну, еще мы обратим в католичество литовцев и жемайтов.

Ягайла не сказал, что и сам Витовт опять должен сделаться католиком.

— Так не будет, я не дам окрестить жемайтов, — спокойно сказал Витовт.

Он думал, что Ягайла станет спорить, но великий князь сразу согласился:

— Хорошо, жемайтов мы не тронем.

Витовт долго думал, крупные капли влаги выступили у него на лбу и кончике носа.

Великий князь едва сдерживал нетерпение.

— Согласен, — вдруг сказал Витовт. — Согласен, если буду великим князем Литвы.

— Мой дорогой брат, — воскликнул Ягайла, обнимая его, — я всегда думал, что ты меня поддержишь! Мы отомстим московскому князю, пусть они вместе с дочерью целуют татарские сапоги.

— Прежде всего мы разобьем немецких рыцарей и освободим пруссов, — сказал Витовт.

Заручившись согласием трокского князя, Ягайла после хмельного веселого пира покинул замок.

«Пусть только я стану королем, — думал Ягайла, — а там мы посмотрим, кто будет великим литовским князем, только не ты, мой дорогой брат…»

В эту ночь князь Витовт не спал. Он соскакивал с постели, прохаживался по опочивальне. Он снова и снова продумывал все с самого начала. Витовт был уверен, что литовские бояре и жемайтские кунигасы не согласятся подчиняться Польше. Русские земли никогда не примут католичества. В литовском княжестве наступит смута и помрачение умов… «Но я знаю, как поступить».

— Стану великим литовским князем, Анна, — сказал Витовт жене, — но подчиняться польскому королю не буду. Пусть только проклятый Ягайла освободит мне Вильню.

— Подумай, мой муж, — сонным голосом ответила княгиня, — посоветуйся с близкими людьми. Не стыдно обмануть врага, стыдно быть обманутым.

Каменный дом, наполовину заросший диким виноградом, где теперь харчевня «Большая подкова», раньше принадлежал богатому купцу Даниелю Шломану. Умирая, он завещал дом братству кузнецов Альтштадта.

В харчевне веселились, играли свадьбы и решали свои дела многочисленные городские кузнецы.

Сегодня харчевня битком набита возбужденными людьми, у ярко горевшего светильника с пергаментом в руках сидел староста кузнечного братства Иоганн Кирхфельд.

— Прочитай еще раз, Иоганн! — крикнул кто-то.

Староста встал и строго посмотрел на собравшихся. Шум постепенно утихал.

— Великий магистр ордена Конрад Цольнер, — громко сказал он, когда все успокоились, — пожелал, чтобы горожане присягали по-новому, не по старине.

— Прочитай сначала старую присягу, Иоганн, — сказал тот же голос.

— «Мы воздаем вам почести, господин великий магистр, — приблизив пергамент к глазам, стал читать староста, — как нашему законному господину и присягаем вам с мужеством и верою защищать ваши права против всяких злых супостатов, в чем нам да поможет господь бог и все святые…» Так было по старине. А теперь слушайте, чего хочет от нас Конрад Цольнер, — сказал Иоганн Кирхфельд и снова начал читать: — «Мы присягаем и клянемся вам как нашему законному господину быть верными подданными. Присягаем не причинять вам никаких убытков и потерь и делать все, что должен делать честный подданный для своего законного господина теперь и в будущем, а в этом пусть нам помогут бог и все святые».

Некоторое время стояла тишина. Иоганн Кирхфельд внимательно рассматривал высушенную рогатую голову зубра, висевшую над очагом.

— Почему наши законные повелители — гнусные монахи? — нарушил тишину гневный голос. — Они хотят закабалить нас на вечные времена, они разоряют нас проклятыми войнами!

— Правильно, правильно! — поддержали со всех сторон.

— Мы, значит, должны служить магистру как законному господину и не причинять ему никаких потерь и убытков? А краснорожие братья будут запускать лапу в наши кошельки!

— Одеваются, раздеваются, бездельники, в доспехи, пьют, едят да спят — больше они ничего не умеют!

— Зато попы суют нос в чужие дела! Они следят за каждым шагом.

— Их песни нам надоели!

— Если не будем возражать, от наших вольностей скоро останутся одни воспоминания! — раздавались возмущенные голоса. — Подданные сотворены богом не для пользы ордена. Рыцари должны защищать и любить нас, как своих детей, а не тянуть жилы!

Никто не хотел молчать, все хотели сказать гневное слово.

— Спросите у бедного благочестивого рыцаря, комтура Бальги, сколько стоит домик, который он подарил сдобной вдовице Марии Либих.

— Монахи чеканят серебряные деньги, в которых мало серебра.

— Пусть рыцари прекратят войны! Мы не хотим участвовать в их походах.

— Почему братья привозят пиво из Висмара? Наши пивовары терпят убытки.

— Мы хотим спокойно жить и работать!

Орден находился в разладе со своими подданными. Сто лет назад его возвысила идея борьбы с язычниками. Но теперь эта идея устарела. Когда-то братьев-завоевателей народ боготворил, рыцарские замки были единственной защитой при набегах врагов. Но времена изменились, и орден стал помехой для общества.

Народ никогда не может быть благодарным наперекор своим интересам, хотя бы в прошлом ему действительно принесена польза. А рыцари стали бездельниками, которых надо кормить и прокорм которых стоил дорого.

Вопреки строгому уставу вожди ордена стали обогащаться, преследуя за это остальных братьев. Устав ордена, помогавший в прошлом обрести силу, сейчас связывал орден по рукам и ногам, сохраняя невежество и безграмотность.

Рыцари по-прежнему считали своим главным делом борьбу с язычниками, а народ занимали другие, более важные вопросы.

На улице раздались громкий шум и крики, кто-то неистово постучал в дверь харчевни. Собравшиеся прекратили речи и стали прислушиваться.

Два рослых кузнеца с дубинами в руках подошли к дверям:

— Кто стучит?

— Это мы, хлебопеки!

— Откройте! Важное дело! — раздались голоса.

Иоганн Кирхфельд кивнул головой. Кузнецы отодвинули засов. В дверях появился староста альтштадтских хлебопеков Макс Гофман, мореход Андрейша и несколько перепачканных в муке пекарей.

— Уважаемый господин Иоганн Кирхфельд, уважаемые горожане, — торжественно сказал староста хлебопеков, — мы требуем справедливости, помогите нам!

— Мы вас слушаем, уважаемый господин Макс Гофман, — спокойно ответил староста кузнецов.

— На Пекарской улице была мастерская крещеного литовца Стефана Бутрима, — начал рассказывать староста хлебопеков, — он был честным человеком и отличным мастером. Его деревянная посуда и пряжки к поясам известны нам всем. Двадцать лет Стефан жил в Альтштадте. Он женат, у него была дочь Людмила.

— Знаем Бутрима, честного человека и превосходного мастера. Знаем его жену и дочь, — произнес Иоганн Кирхфельд.

— Орденские монахи разорили мастерскую Бутрима, убили его самого и жену, а дочь Людмилу захватили в замок и незаконно требовали выкупа. Жених Людмилы, русский мореход Андрейша из Новгорода, выкупил невесту, но, когда они вместе выходили из ворот, стражники выпихнули его вон, а невесту оставили. Русский требовал выпустить девушку, но стражники отвечали бранью и насмешками.

Кузнецы внимательно слушали.

— Перед вами русский мореход Андрейша, жених дочери мастера Бутрима, спрашивайте его, — закончил староста хлебопеков.

— Ты подтверждаешь все, что сказал уважаемый господин Макс Гофман? — спросил морехода староста кузнецов.

— Я подтверждаю все, что сказал господин Макс Гофман, — горячо ответил Андрейша, — и прошу у братства кузнецов помощи… Спасите мою невесту от поругания!

В харчевне поднялся невероятный шум. Вскоре стало ясно, что кузнецы решили вызволить из беды невесту русского морехода.

— Людмила наша горожанка, — кричали кузнецы, — как ее могли взять в замок и требовать выкуп? Если мы простим рыцарям, они будут без опаски хватать наших жен и дочерей!

— Наказать рыцарей… На замок!

— Великий маршал воюет в Литве, в замке наемная стража да старцы.

— Изгоним из города рыцарей, разрушим замок! — кричали самые нетерпеливые.

За подмогой в разные стороны города побежали ученики и подмастерья. Скоро у харчевни «Большая подкова» собрались мастера и подмастерья других городских цехов. Пришли мясники, оружейные мастера, рыбаки, корабельные плотники, колесные мастера, пивовары и портные, сапожники и колбасники, мельники и разные другие.

В руках у горожан появились рогатины, топоры и пики.

— На замок! — ревели на площади сотни глоток. — На замок!

В харчевне старосты цехов решали, что делать.

Орденский соглядатай и доносчик горбатый угольщик Ханке давно стучался в ворота замка. Когда ему отворили, он потребовал отвести к брату Плауэну.

— Беда, замок в опасности! — хрипел угольщик срывающимся голосом.

Когда Ханке рассказал обо всем священнику, вершитель тайных дел испугался не на шутку. Придется оправдываться перед обжорой Генрихом фон Аленом — эконом на время отсутствия великого маршала остался в замке главным. Брат Плауэн всячески ругал себя за то, что задержал в замке девицу. Он даже не знал, что она отпущена за выкуп по прямому приказу Генриха фон Алена, и думал, что переодетую девушку выводили тайком.

Перед тем как докладывать главному эконому, брат Плауэн решил посмотреть, что делается за стенами крепости. Он направился к высокой башне, самой старой и крепкой постройке. Если замок захватит враг, рыцари отсидятся в этой башне, как бывало в прошлые войны. Отсюда к берегу реки шел тайный подземный ход.

С верхней площадки города видны как на ладони. Плауэн стоял лицом к реке Пригоре. К стенам замка прижался Альтштадт, на острове кучился множеством домишек город Кнайпхоф. Слева пестрели крыши города Либенихта. С башни священник хорошо видел толпы народа, стекавшиеся на рыночную площадь Альтштадта. В руках у людей сверкало оружие. По мостам, перекинутым через реку, шли люди.

Сердце у брата Плауэна сжалось. Он посмотрел на крепостные стены, на глубокий ров с водой. «Конечно, для ремесленников и торгашей, — думал он, — крепость неприступна. Без осадных машин они не смогут нанести стенам особого вреда. Но ведь ремесленники, если захотят, могут построить осадную машину. А как поведут себя славяне-рабы? Конечно, они взбунтуются и поддержат горожан. Святая дева! Что будет со мной?!»

К шуму колес водяных мукомолен, стоявших на Кошачьем ручье, примешивались яростные крики разбушевавшихся людей.

Священник взглянул на двор замка. Там копошились несколько седобородых рыцарей, замшелых от старости. Они надевали шлемы и перепоясывались мечами. Престарелые братья, доживающие свой век в орденской богадельне, нюхом почуяв опасность, выползли на двор из своих убогих келий.

Плауэн медленно спустился по узкой и крутой лестнице и, понурив голову, побрел к главному эконому.

Услышав рассказ священника, Генрих фон Ален пришел в неистовство. Вылупив бесцветные глаза, он стучал пухлым кулаком по столу, гремел четками. Конечно, он не так уж был разъярен, как это могло казаться с первого взгляда. По-настоящему главный эконом злился, если затрагивались его собственные дела.

Успокоившись, Генрих фон Ален сказал:

— Мы поговорим о твоем мерзком поступке, брат Плауэн, в другой раз, а сейчас скажи, сколько рыцарей в замке.

— Один заболевший оспой лежит в госпитале. Семь стариков живут в богадельне. Еще двое скорбных животами… Великий маршал забрал в поход всех, кто мог носить оружие. Только вы, брат главный эконом, и я по-настоящему здоровы и способны защищать замок. Стража, как вам известно, насчитывает три десятка солдат. Если мы вооружим всех наших слуг, то еще прибавится тридцать четыре человека, но вряд ли из них будут хорошие воины.

— Святые ангелы! Достопочтенный брат Плауэн, значит, городской сброд может запросто взять замок?

— Нет, брат главный эконом, — скромно ответил священник, — если хорошо организовать оборону…

— Организовать оборону?! Ты же сказал, что через полчаса горожане будут у стен замка!

Брат Плауэн молчал, опустив голову.

— Надо вывести из замка эту девку, невесту русского купца, и отдать ее с рук на руки жениху, — внезапно осенило главного эконома. — Ты понял меня, брат Плауэн? Я поручаю тебе отвести горожанам невесту. В этом наше спасение.

Генрих фон Ален ликовал. «Я превосходно рассчитался с негодяем Плауэном! — думал он. — Если бы не случилось бунта, брат Плауэн преподнес бы великому магистру все в искаженном виде. А теперь пусть попробует. Я скажу капитулу, что знал о недовольстве в городе и принял меры, а пустоголовый брат Плауэн, у которого на уме только пытки и казни, посмел вмешаться в мои дела. И в результате горожане взбунтовались».

А еще Генрих фон Ален надеялся, что брату священнику не удастся мирно встретиться с горожанами. Ремесленники и купцы хорошо знают его поганую рожу. Если они не убьют, то основательно намнут ему бока. Пусть это будет наукой для попа: не станет задирать нос.

— Иди, брат, поторопись во славу бога, — добавил елейным голосом эконом.

Когда за Плауэном закрылась дверь, Генрих фон Ален не мог сдержаться. На его жирном лице заиграла торжествующая улыбка. На всякий случай, если бы брат Плауэн подслушивал под дверью, он громким голосом стал читать «Отче наш». Потом он вытащил из-под кровати корзинку с фигами, причмокнул красными, сочными губами и с наслаждением положил ягоду в рот. На этот раз корзинка была наполнена фигами доверху.

Генрих фон Ален, как хороший актер, в совершенстве владел своим лицом и мог придать ему в любую минуту восторженное или елейно-постное выражение. Без такого умения в ордене девы Марии делать нечего. Благообразие и внешняя благопристойность — главная черта духовной жизни. «Братья ордена, — поучал устав, — всегда должны помнить, что не только они смотрят на всех, но и все смотрят на них». И братья один перед другим старались выглядеть как можно благообразнее и пристойнее. С постным видом отрекшихся от мира они бродили по замку, перебирали четки, обедали и молились.

Простачки-рыцари, научившиеся размахивать мечом и не умевшие притворяться, не могли подняться и на первую ступень орденской служебной лестницы.

Вскоре после разговора в келье главного эконома ворота замка открылись; зазвенев цепями, опустился мост, поднялись решетки. Из ворот выехало четверо всадников: брат Плауэн с Людмилой и двое кнехтов.

Всадники направились прямо к рыночной площади, заполненной народом. Высокий рыжий кнехт выехал вперед и громко затрубил в боевой рог.

— Почтенные и уважаемые горожане, — зычным голосом закричал он, опустив рог, — благочестивый комтур Кенигсбергского замка Генрих фон Ален возвращает Людмилу, дочь Стефана Бутрима, в полном здравии и неприкосновенности. Она задержана в замке по недоразумению. Вас, почтенные горожане, благочестивый комтур Генрих фон Ален просит разойтись по домам. Да поможет нам Иисус Христос и дева Мария!

Бледная, с высоко поднятой головой, сидела Людмила на своей лошади.

Из толпы вышел староста хлебопеков Макс Гофман и приблизился к девушке. Он был в нарядном кафтане, разукрашенном золотом.

— Тебя не тронули монахи, доченька? — громко спросил он ее.

Толпа замерла.

— Они убили моего отца и мою мать. Меня они не тронули, — ответила Людмила и, закрыв лицо руками, зарыдала.

Притихшая было толпа зашевелилась, зашумела.

— Выгоним рыцарей из нашего города! — гневно прозвучал чей-то голос.

— Казнить смертью орденского палача Плауэна! Он замучил многих людей! — закричала женщина с растрепанными черными волосами. Она бросилась к священнику, сидевшему на лошади, и схватила его за ногу.

Брат Плауэн испугался. Дернув ногу из цепких рук женщины, он нечаянно ударил ее башмаком в лицо.

— Держите его! — дико закричала женщина. Лицо ее окровавилось. — Держите убийцу!

В воздухе просвистела веревка. Кожаная петля ловко перехватила шею брата Плауэна. В одно мгновение он очутился на земле. Стражники в испуге повернули своих коней и, накалывая их шпорами, поскакали к воротам замка. За ними с пустым седлом помчался пегий конь священника.

Толпа бросилась к поверженному орденскому брату, окружила его, и началась жестокая расправа. Люди кричали осипшими, звериными голосами и наносили удары.

Конец священника был близок.

— На нем святой крест! — раздался вдруг чей-то вопль.

Люди отхлынули от неподвижного тела орденского брата. Он лежал ничком, раскинув руки. Из разбитой головы текла кровь. Одежда разорвана, спина оголилась. На белой коже пламенел кровавым рубцом крест.

Староста хлебопеков Макс Гофман подозвал людей. Подмастерья расстелили на земле белый шерстяной плащ и положили на него безжизненное тело Плауэна. Ухватившись за края плаща, они вчетвером медленно понесли священника по Седельной и Мясной улицам к воротам замка.

Встреча королевны была торжественная и радостная. Когда на уезженной краковской дороге показались верховые гонцы в белых атласных кунтушах, в городе ударили колокола и музыканты, собравшиеся на рыночной площади, стали играть веселые песни.

Далеко растянулся поезд королевны Ядвиги. Впереди мчались гонцы. Вслед за ними бирючи на вороных конях трубили в трубы. Пятеро рыцарей, закованных в золоченую бронь, везли королевскую хоругвь. За хоругвью ехала сама королевна, окруженная вельможами венгерского королевства. В свите находились и многие самовластные польские паны, встречавшие ее у венгерской границы.

Вслед за королевской свитой ехали телохранители: шестьдесят хорошо вооруженных рыцарей и рослые шляхтичи в алых кунтушах. А уж за ними тарахтели сотни повозок с королевским снаряжением и приданым.

Сам венгерский кардинал Дмитрий сопровождал королевну. Он ехал в раззолоченной карете, украшенной со всех сторон гербами. В дороге старик расхворался и лежал в подушках, постанывая на ухабах.

Князь Владислав Опольчик, незадолго до этого взявший на себя весьма деликатное дело — соединить супружескими узами Ядвигу и австрийского принца Вильгельма, — гарцевал рядом с королевной на караковом скакуне, разодетый в драгоценные доспехи. На его шлеме развевались две длинные ленты, огромный гребень был украшен гербами и девятью кудрявыми страусовыми перьями.

Увидев на высоком холме башни королевского замка, Ядвига остановила своего коня. За его каменными стенами она увидела сверкавшие на солнце многочисленные кресты городских костелов. Кроме дворца, замок вмещал в своих стенах еще несколько каменных зданий. Здесь находился кафедральный собор, церкви святого Михаила и святого Георгия.

«Буду ли я счастлива в этом замке, моем новом доме? — подумала королевна. — Как сложится моя жизнь?» И сердце ее сжало недоброе предчувствие. Королевне недавно исполнилось тринадцать лет, но она выглядела старше, была высока ростом и красива. Тонкие черты лица, синие глаза чистого и густого цвета и золотистые кудри нравились многим рыцарям.

— Да поможет мне бог и святая дева! — прошептала девушка и тронула коня.

Скоро ей снова пришлось остановиться. У подножия замкового холма королевну встречали высшее духовенство в праздничных ризах и советники польского королевства.

На самом верху сторожевой башни сигнальщики заиграли на трубах, и от звонкого гудения меди дрогнул воздух.

Первым приблизился архиепископ Бодзента в золотом облачении. Он благословил королевну и поцеловал ей руку. За ним целовали руку канцлер королевства Ян Радлица, подканцлер и королевский нотариус.

За духовными и светскими властителями двинулось панство. Подошел краковский каштелян Добеслав из Куроженк. Став, по немецкому обычаю, на одно колено, он почтительно поцеловал подол королевского платья. Приложились к королевской руке хранитель королевской казны, стольничий и чашник, меченосец и хорунжий.

Со всех сторон королевну окружили краковские вельможи и богатые паны гербов Топора, Лелива и Порай. Они переговаривались на чужом языке, королевна даже не пыталась прислушиваться. Обращаясь к ней, говорили по-немецки, иногда плохо, иногда хорошо.

Королевна делала вид, что внимательно слушает. На самом же деле она впускала почтительные и льстивые слова в одно ухо и выпускала в другое, заботясь только о том, чтобы вовремя подать руку для поцелуя и к месту улыбнуться.

«Что делает сейчас мой милый Вильгельм? — думала она. — Охотится вместе с отцом, скачет по лесам на коне и трубит в охотничий рог? Противный князь Опольчик — обещал, что Вильгельм приедет в Краков вместе со всеми, а вышло не так, и теперь я должна скучать одна в чужом городе… Какой смешной!»- удивлялась королевна, взглянув на кудлатые брови и мясистый, пористый нос пана Гневаша из Дальвиц. Она чуть не расхохоталась. Вельможа долго тискал и слюнявил ее белую маленькую руку.

«Боже мой, как много придворных! — думала королевна. — Если бы здесь был Вильгельм… Скоро ли все это кончится? Я устала».

Она оживилась, когда к ней подошел ратман города Кракова. Приветствие от немецких купцов и ремесленников он произнес на чистейшем немецком языке, примешивая саксонские словечки.

Звон колоколов и трубные звуки делались все громче, оглушительнее. Из ворот замка вышли монахи с толстыми восковыми свечами, перевитыми золотыми лентами, и выстроились по сторонам крутой мощеной дороги.

Под приветственные крики толпы и монашеское пение королевна въехала в замок, сошла с лошади и первые шаги направила к порогу кафедрального собора.

День был ясный. Осеннее солнце сверкало на золотых ризах многочисленного духовенства, на шлемах и латах рыцарей…

Но не все поляки желали видеть Ядвигу королевой Польши. За несколько дней перед коронацией шляхтич Воцлав из Раскова стал громогласно заявлять на всех краковских улицах, что архиепископ Бодзента не шляхетского, а самого подлого рода.

Если Бодзента не был шляхтичем, он не мог быть архиепископом, а значит, не мог короновать Ядвигу. Пошли разные толки. За четыре дня до коронации королевна обнародовала документ, подтвердивший шляхетство Бодзенты. Коронация состоялась в срок, и королевна Ядвига сделалась королевой Польши.

Но самое трудное предстояло впереди.

После утомительных тайных переговоров с самовластными малопольскими панами Бодзента понял, что не ошибся в своих догадках: многие соглашались на короля-литовца, лишь бы осталась за ними Галицкая Русь. Кстати, малопольское панство побаивалось лихих набегов князя Ягайлы. Однако громко говорить о нем как о польском короле и муже Ядвиги не осмеливались даже самые лихие головы. Сторонники объединения с Литвой были озабочены еще тем, что королевна Ядвига обвенчана с австрийским принцем Вильгельмом, а католическая церковь была непреклонна, когда дело касалось святости и нерасторжимости брака.

Но если панство Малой Польши, в общем, терпимо отнеслось к предложению архиепископа, то вольная шляхетская братия Великой Польши смотрела иначе. Неприязнь к иноземщине, к онемечившимся панам, к городам с немецкими порядками, желание видеть на польском престоле поляка заставляли многочисленную великопольскую шляхту ратовать за князя Мазовецкого. И архиепископ Бодзента, дабы не разгневать его святейшество папу, вынужден был покинуть Краков и вернуться на Великую Польшу.

Никто не спросил маленькую королеву, хочет ли она литовского князя Ягайлу себе в мужья. А королева не хотела, и ее любовь к принцу Вильгельму чуть было не опрокинула папский замысел.

Сразу же после коронации Ядвига пригласила в Краков австрийского принца, и он не стал откладывать поездку.

В дождливый день святого Андрея Апостола к воротам замка прискакал закутанный в плащ слуга и затрубил в рог, оповещая о прибытии принца Вильгельма. Долго пришлось ему мокнуть перед закрытыми воротами.

Наконец открылась низкая, почти незаметная дверь в крепостной стене. Пригнув голову, из нее вышел придворный чиновник.

— Перестань трубить, — громко сказал он, оставаясь за крепостным рвом, — у королевы разболелась голова. Его высочеству австрийскому принцу приготовлено жилище в городе. Так распорядился пан Краковского замка Добеслав из Куроженк.

С этими словами чиновник скрылся за дверью.

Гонец, вздыбив коня, поскакал к своему господину.

Принц Вильгельм повернул в Краков. У городских ворот высокого гостя встретили знатные шляхтичи и с почетом проводили к дому богатого самовластного пана.

Но если пан Добеслав из Куроженк не пустил австрийского принца в замок, то никто не мог запретить королеве встретиться с ним в городе.

С приездом австрийского принца среди придворной знати и вельможного панства началось брожение. Многие паны, вспомнив бракосочетание Вильгельма и Ядвиги, состоявшееся по всем правилам, стали выдвигать Вильгельма в польские короли.

Старинный францисканский монастырь на Градской улице гостеприимно раскрыл свои двери перед королевой Ядвигой и австрийским принцем. Монастырские стены и башни из красного кирпича не уступали крепостным и были очень похожи на постройки немецкого ордена в Пруссии. Здесь все были свои. Аббат и многие монахи были немцами, и монастырь подчинялся не польской, а саксонской церкви. Не удивительно, что святые отцы благожелательно отнеслись к своим соотечественникам.

В стенах францисканского монастыря королева Ядвига устраивала роскошные вечера с музыкой и танцами. Там встречались нареченные супруги, там собиралась краковская знать. За крепкими монастырскими стенами под веселую музыку зрели тайные замыслы.

На вечерах Вильгельм появлялся окруженный немецкой свитой и толпой расположенных к нему польских панов.

Придворные часто видели Вильгельма и Ядвигу уединившимися в глубокой нише монастырского коридора. Во время ужина они ели из одной тарелки. Австрийский принц, наученный своим отцом Леопольдом, упорно добивался встречи с Ядвигой в королевской опочивальне.

Сегодня Вильгельм был особенно настойчив.

— Никто не сможет нас разлучить, моя супруга, — говорил он, целуя руки королеве. — Если я побываю в замке в твоих покоях, никто не посмеет просить твоей руки. И я всегда буду рядом с тобой, всю жизнь.

— Но как это сделать, мой муж? — ответила Ядвига; ее щеки пылали. — Замок охраняют верные люди противного каштеляна. А он непреклонен, он не любит тебя.

— Когда мы победим, я велю свернуть ему шею! — сердито ответил юноша. — Надо привлечь на свою сторону Зимовита Мазовецкого… — добавил он, понизив голос. — Дать ему все, что он хочет, и он будет с нами. Его люди один день в неделю несут дворцовую стражу. Я все узнал… Вот если он им прикажет…

Его слова заглушила танцевальная музыка, взрывы веселого смеха, топот многих ног.

— Хорошо, мой супруг, я поговорю с князем. А теперь пойдем танцевать.

И королева танцевала, как все остальные дамы, громко притопывая каблучками и потряхивая золотыми кудрями.

Монастырская столовая все чаще превращалась в танцевальный зал. Все больше и больше знатных поляков и полячек хотели получить приглашение на веселые королевские вечера.

Кавалеры появлялись на танцах в длинных разноцветных чулках, заменяющих штаны, в коротких шелковых курточках с широкими рукавами и в разноцветных сапожках с длинными приподнятыми носами. У серебряного пояса обязательно торчала короткая шпага. У воротника, у сапог и у пояса бренчали серебряные колокольчики. Локоны у кавалеров завивались и падали на плечи.

Дамы, разрумяненные снадобьями, украшали голову золотым венцом и лентами. Платья носили длинные, атласные, с золотом и жемчугом, а туфли — на высоком каблуке. Дамы надевали множество колец на пальцы. У некоторых на руках тявкали маленькие собачки в серебряных ошейниках.

Во время королевских приемов музыка гремела почти непрерывно. Слуги разбрызгивали по углам ароматную розовую воду. Выбитые из привычной колеи, монахи жались по своим кельям, сетуя, что им негде побеседовать и выпить вечерний стаканчик вина.

На королевские вечера приходили странствующие рыцари в зеленой одежде. Иные из них подолгу сидели на виду, скрестив ноги, показывая своей позой, что совершили путешествие в святую землю. Другие прославляли красоту и добродетели своих дам.

Через два дня на вечере появился молодой князь Зимовит. Было поздно, слуги разносили конфеты и вино. В воздухе плавали ароматные волны душистых вод и притираний. Пахло розами и апельсинами.

Вильгельм представил князя Мазовецкого королеве. Семко был в щегольском полукафтане. Ворот полотняной рубахи не закрывал шею, по плечам лежали светлые волосы. Голову украшала бархатная шапочка с летящим назад пером.

— Я благодарен за приглашение, королева, — сказал Зимовит, кланяясь и целуя белую руку.

— О, здесь очень скромно… К сожалению, я не могу устраивать приемы в моем замке.

— Я знаю о вашем горе, — сказал князь с явным сочувствием, — и постараюсь помочь сколько хватит моих сил.

— Если князь поможет, — услышал он в ответ тихие слова королевы, — он получит все, о чем мечтает.

— Вы знаете о моих мечтах, прекрасная королева?!

— Я обязана знать, о чем мечтают такие люди, как мой князь!

— О-о, прекраснейшая и несравненная королева, я навсегда ваш рыцарь и раб! — Зимовит еще раз благодарно и почтительно приложился к руке Ядвиги.

Королева обещала возвратить князю откупные земли, выдать немало золотых дукатов, и Зимовит решил считать за благо, что королем станет не поляк, а австриец.

Дружба князя Мазовецкого с принцем Вильгельмом еще больше усложнила положение, создавшееся в Кракове.

Пан Гневаш из Дальвиц не терял времени: к придворной партии, державшей руку австрийского принца, примыкали все новые и новые сторонники.

Однажды в перерыве между танцами, когда странствующий певец принялся читать стихи, Гневаш из Дальвиц подошел к королеве, сидевшей рядом с принцем, и что-то шепнул ей на ушко.

Ядвига вскочила с кресла, взяла за руку Вильгельма и отвела его к укромной нише в коридоре.

— Сегодня ты будешь в королевском замке, мой муж. Замок охраняют люди князя Мазовецкого, — сказала Ядвига, прижимаясь к его груди, — и никто не посмеет просить моей руки.

Со стороны литовской дороги раздалась отдаленная песня боевой трубы. На рыночной площади не все обратили на нее внимание. Горожане продолжали волноваться и проклинать рыцарей.

Подошли пивовары, составлявшие одно из самых сильных братств. Под Кенигсбергским замком стало еще многолюднее.

— На замок! — раздались упрямые голоса. — На замок!

— Разгромим осиное гнездо!

— Правосудия, правосудия! — кричали люди.

Цеховые старшины совещались, что делать дальше. Решили просить поддержки у орденских рабов — славян.

Топот коня, идущего внамет, заставил многих повернуть голову. На площадь ворвался всадник на рыжем жеребце без седла и всякого вооружения. Это был юноша Рудольф Вилле, сын хозяина харчевни «Лошадиная голова». Харчевня находилась в двух верстах от замка по литовской дороге. Каждый приезжавший в город или покидавший его был рад промочить горло отличным пивом у старины Петера Вилле.

Многие узнали Рудольфа Вилле.

— Господа горожане, — крикнул юноша, — рыцари возвращаются, они подъезжают к нашей харчевне! Сам великий маршал и все остальные. Берегитесь…

Юноша вздыбил разгоряченного коня и поскакал обратно.

— Пожалуй, надо расходиться, — с тревогой сказал Ганс Гофман, прислушиваясь к удалявшемуся топоту лошадиных копыт.

— Ты прав, надо уходить, пока целы, — согласился Иоганн Кирхфельд.

— Рыцари не церемонятся, когда дело идет об их благополучии, — согласились остальные старосты цехов.

— На этот раз мы опоздали, — с сожалением сказал кто-то из толпы. — Но следующий раз…

— Мы поговорим об этом потом, — остановил Иоганн Кирхфельд. — Вы слышите, господа, опять кто-то скачет.

Через торговую площадь, поднимая тучи пыли, промчался орденский гонец на взмыленном коне. Боевая труба заиграла свою песню перед воротами замка.

Горожане стали быстро расходиться. Подмастерья и ученики побежали в Альтштадт и Кнайпхоф предупреждать об опасности.

«Все по домам!»- таков был приказ цеховых старост.

Вскоре на рыночных площадях и на улицах никого не осталось.

Ветер с моря гнал дождевые тучи. Солнце все чаще и чаще скрывалось от глаз за темной, густой завесой. Стал накрапывать нудный земландский дождь, которому нет ни конца ни края.

Пыль на торговой площади постепенно превращалась в густую, липкую грязь.

Под рев боевых труб показалось орденское знамя. Его держал в руках один из трех рыцарей, едущих в ряд на белых лошадях. Святая дева Мария с младенцем лениво колыхалась на белом полотнище.

В окружении благородных иноземных рыцарей выехал на площадь сам великий маршал. На лице полководца была написана усталость.

Конрад Валленрод снял шлем, не замечая, как дождевые струйки бегут по лицу, стекают на спину и на потную грудь.

Одежда рыцарей запылена. Моросящий дождь превращал пыль в серую жижу, быстро стекавшую с разноцветных плащей.

Впереди великого маршала ехал оруженосец, державший в руках его щит с родовым гербом. Вслед маршальскому гнедому жеребцу с широким задом и длинным хвостом шел вороной конь подмаршала. Со всех сторон главного орденского военачальника окружала почетная стража из десяти братьев рыцарей и отряда верных кнехтов.

За свитой великого маршала ехали кенигсбергские благородные рыцари и прочее орденское воинство.

Лошади были мокры от дождя и казались одной масти.

Миновав площадь, рыцари двинулись вдоль старых каменных мельниц, шумевших на Кошачьем ручье, а после свернули прямо к воротам замка.

Два брата в черных куртках, перепоясанные мечами и в черных скромных шапочках, шли с Андрейшей по каменным лестницам, каждый раз вежливо уступая ему дорогу, если проход был узким.

Младший из братьев нес смоляной факел: в проходах и на лестницах было темно.

Андрейша пытался заговорить с рыцарями по-немецки, но они не ответили. Только старший брат строго посмотрел на него.

Когда провожатые показали Андрейше на каменную лестницу, винтом уходящую куда-то вниз, ему стало не по себе.

— Мы пришли, — сказал старший, когда они спустились, — теперь тебе только сюда. — И он показал на четырехугольный люк, закрытый железной крышкой.

Младший отвязал от пояса большой заржавленный ключ и звякнул навесным замком.

Андрейша понял, что хотят сделать с ним монахи, когда они подняли крышку и стали вдвоем толкать его в черный провал. Он вскрикнул и стал отчаянно сопротивляться.

Старший рыцарь ударил Андрейшу по голове рукояткой меча, и он уже не помнил, как очутился в соломенной трухе на дне глубокого каменного колодца. Здесь не было ни окон, ни дверей, только квадратный люк над головой, в котором еще был виден колеблющийся свет факела.

Юноша услышал, как старший рыцарь сказал: «Закрывай». Стукнула крышка, наступила полная темнота. Андрейша зверем заметался по каменной норе.

«За что меня бросили сюда? — мелькала мысль. — Может быть, хотят уморить голодом или убить? Выбраться из этой тюрьмы невозможно. Людмила, незабудочка бедная моя, что будет с нами?!»

Андрейша долго метался по каменному мешку, больно тыкаясь лбом и коленками в сырые стены. Когда ослабло напряжение, он бросился на гнилую, пахнущую прелью солому и сразу уснул.

Время шло, но Андрейша не знал, когда прошла ночь и вновь наступил день. Наверно, в полдень следующего дня тюремщик спустил ему на веревке глиняный кувшин с водой и бросил краюху черного хлеба.

Андрейша увидел снова красный свет факела. И опять все стихло. Опять наступила темнота. Юношу страшила окружавшая его тишина. Ему казалось, что он оглох. Крысиная возня в соломе радовала его.

Несколько раз Андрейша получал хлеб и видел свет факела. Он стал терять надежду на освобождение и старался забыться во сне… Когда он ел, огромные крысы выхватывали хлеб из рук. Когда он спал, они больно кусали его за пятки.

Иногда Людмила возникала в темноте перед его глазами и манила за собой. В эти мгновения в нем снова просыпался свободный человек. Он начинал кричать, требовал, проклинал. Но голос его терялся в каменном колодце.

Однажды ему сбросили веревочную лестницу и приказали вылезать. Андрейша ослабел и едва выбрался наверх. Те же два рыцаря повели его по длинным переходам и каменным лестницам замка.

И вот он снова в кабинете великого маршала. Бородатый рыцарь молча ходил взад и вперед по фламандскому ковру в черно-красную клетку.

Андрейша стоял не двигаясь.

Маршал, круто повернувшись, остановился возле юноши.

— Ты видел теперь, как мы поступаем с врагами? — сказал Конрад Валленрод.

— Разве я враг?

— И да, и нет, — помолчав, ответил рыцарь. — Как всякий славянин, ты наш враг. Враг не потому, что именно ты мешаешь нам, а потому, что мешает твое племя. Даже поляки, люди одной веры с нами, не хотят поступиться клочком земли для ордена святой девы Марии. А что же говорить о вас, русских?

— Мы тоже христиане.

— Вы отщепенцы. Вашу веру папа предал анафеме.

— А православный патриарх проклял католиков.

— Да, это правда, — не сразу ответил великий маршал, — но тем хуже для русских… Но ты мне нравишься, юноша, — сказал неожиданно Конрад Валленрод. — Я не хочу твоей смерти.

— Где Людмила, моя невеста?

— С ней ничего не случилось… Так вот, ты должен знать, что Литва — заклятый враг ордена. Вы, русские, помогаете Литве. Все больше русских встречается в литовских полках. Немало ваших пленных строят у нас дамбы и дороги… Но разве можно назвать христианами людей, помогающих язычникам? Ты понял, чего я хочу от тебя, юноша?

— Нет, я не понял, ваше священство. — Андрейша без страха смотрел в глаза рыцарю.

— Ты должен сказать, что делали в Вильне русские вельможи, с которыми ты недавно скакал по нашим дорогам.

— Я не знаю, ваше священство.

— Не знаешь?

— Но если бы я и знал, все равно не сказал бы.

Долго великий маршал смотрел на пол, долго постукивал пальцами по дубовой столешнице. Пальцы у него были длинные, сухие.

— Мне жаль, что ты оказался упрямым, — наконец сказал он. — Я не могу отпустить тебя на свободу. Подумай, может быть, вспомнишь что-нибудь полезное ордену. Может быть, русские вельможи ездили договариваться о союзе с Литвой? Может быть, они виделись с герцогом или его матерью?.. Я не хочу твоей смерти, — повторил он. — Ты хорошо говоришь по-немецки и грамотен. Такие люди нам нужны… Вот что, новгородец, — положив руку Андрейше на плечо, продолжал рыцарь, — за подстрекательство горожан к бунту ты заслужил смерть. Но если скажешь все, я выпущу тебя на свободу… Подумай, юноша. Через несколько дней тебя снова приведут ко мне. Если опять заупрямишься, — маршал тяжело посмотрел на Андрейшу, — пощады не жди.

Андрейшу отвели в другое место. Новая тюрьма была наверху, вблизи покоев великого маршала. Это была сухая комната с постелью, столом, двумя стульями и узким окном на двор замка. Здесь отбывали наказание знатные братья ордена и дожидались выкупа благородные иноземцы. Однако и здесь стены были отменной толщины, а на окне — решетка. В эту тюрьму сажали только по приказанию великого маршала, ключи от нее хранились у него в кабинете.

Присматривал за узниками своего высокого господина крещеный прусс Стардо. Ему было двадцать пять лет. Десятилетним мальчиком он был взят монахами в Кенигсбергский замок на воспитание. Из него хотели сделать священника для прусских деревень. Капелланы научили Стардо писать и читать, а рыцари приучили обращаться с оружием.

Стардо стал оруженосцем у комтура Валленрода и два раза на поле боя спасал его от смерти. Рыцарь полюбил юношу и приблизил.

Оруженосец Стардо слышал разговор Андрейши с маршалом, и новгородец пришелся ему по душе. Сначала он молча приносил узнику воду и пищу и уносил грязную посуду. На второй день он принес Андрейше толстую восковую свечу в низком подсвечнике, а на третий, убирая посуду, тихо спросил:

— Кто ты, господин, из каких мест?..

— Я русский, из Новгорода.

— В чем твоя вина?

— Не знаю вины за собой.

— Ты хотел захватить замок.

— Это неправда. Солдат Генрих Хаммер коварством задержал в замке мою невесту. Я рассказал об этом хлебопекам, своим знакомым, и они захотели мне помочь. Где моя невеста, я и сейчас не знаю.

— Кто отец твоей невесты, откуда она?

— Людмила — дочь мастера Бутрима из Альтштадта, — ответил Андрейша.

— Дочь мастера Бутрима, — повторил Стардо. Его глаза потеплели. — Ты не ошибаешься, господин?.. Людмила, дочь мастера Бутрима из Альтштадта, твоя невеста?..

— Да, так. А мать у нее русская. У нас сговор был, перстнями обменялись, а тут вот такая погибель…

— Я все знаю, — сказал Стардо, — и помогу тебе. Бутрим был жрец криве; его умертвил в своем застенке проклятый меченый поп Плауэн. Я думал, попа прикончили горожане. Нет, выжил, собака…

За дверью послышались легкие шаги. Стардо отскочил от окошечка.

— Жди, — сказал прусс и, гремя оловянными тарелками, пошел по коридору.

Прошло еще два дня. Стардо приносил пищу, уносил посуду. Андрейша видел, что еда стала куда лучше, чем прежде, и в глиняный кувшин вместо воды Стардо стал наливать отличное вино.

Наступило воскресенье.

Ровно в двенадцать пробил колокол, и рыцари отправились обедать.

Андрейша слышал звон колоколов и шаги проходивших мимо рыцарей. Скоро и Стардо должен появиться с обедом. Но прусс все не шел и не шел. Снова зашаркали ноги братьев по каменным плитам. После сытной пищи они отдувались и пыхтели. Потом все стихло.

Наконец в коридоре послышались знакомые шаги. Сейчас откроется окошечко, и Стардо просунет оловянную миску с едой. Андрейша поднялся со скамьи. Но, заскрипев, открылась дверь, и оруженосец Стардо вошел, держа в руках сверток. Лицо его было бледнее, чем всегда.

— Переодевайся скорее, Андрейша, — сказал он, подавая сверток. — Я слышал, завтра тебя должен допрашивать великий маршал. Если ты не согласишься исполнить его требования, тебя снова бросят в каменный мешок, и там ты окончишь свою жизнь. Я знаю, ты не согласишься, поэтому торопись…

Андрейша стал торопливо переодеваться.

— Переобуй башмаки, у твоих слишком длинные носки, — сказал Стардо. — А волосы я подстригу.

Он на скорую руку остриг ножницами голову Андрейши: волосы стали не короткие и не длинные, а такие, как требует орденский устав. Монашеские башмаки были без шнурков, без длинных носков и без каблуков.

— Сейчас в замок съехалось много рыцарей, и мы пройдем незамеченными, — добавил Стардо. — Вот меч, перепояшься. Держись смелей, в этом плаще тебя никто не узнает. — Он приоткрыл дверь и вышел из узилища. — Иди за мной, — шепнул он, — не оборачивайся.

Стардо с Андрейшей молча шагали по каменным плитам. Они спускались вниз, опять поднимались, шли прямо, поворачивали направо и налево. Андрейша никогда не смог бы один найти дорогу обратно в свою тюрьму. Им встречались орденские братья. Некоторые не обращали на них внимания, занятые своими мыслями. Иные бросали любопытные взгляды на незнакомого рыцаря.

Стардо, телохранителя великого маршала, знали все. Некоторые приветствовали его кивком головы.

Иногда Андрейше казалось, что он шел этим переходом, когда его вели в каменный мешок. А вдруг Стардо его обманывает? Ведь он знал его всего несколько дней, почему он должен верить ему?

«Неужели этот молодой прусс тоже изменник? Но тогда зачем он дал мне меч?»

Шаги Андрейши замедлились.

Оруженосец Стардо, казалось, не замечал сомнений своего спутника. Он подошел к маленькой железной двери в стене, зажег факел и, выбрав ключ из связки, открыл ее.

Подозрения Андрейши еще больше усилились, с трудом он заставил, себя переступить порог. Стардо на ключ закрыл дверь изнутри и, освещая дорогу факелом, стал спускаться вниз, неслышно ступая мягкими башмаками по каменным ступеням.

«Во имя спасения Людмилы, — думал Андрейша, — я иду за этим человеком. Ради Людмилы я поверил ему. Будь что будет».

В лестнице было двадцать две ступени, она заканчивалась небольшой площадкой. В стене опять дверь.

— Андрейша, — сказал прусс, — здесь начинается подземный ход. Я выведу тебя к берегу реки.

— Но как же ты сам… если рыцари хватятся?

— Я больше не вернусь в замок… нет сил терпеть, — взволнованно сказал Стардо. — Откинь сомнения, я выведу тебя отсюда. Рыцари не догадаются перехватить нас у выхода. Преследовать в подземельях они не смогут, у них нет ключей. Вот эта связка всегда хранилась в спальне великого маршала. — Он потряс ключами и стал открывать железную дверь.

Подземный ход со сводами, выложенными крупными кирпичами, был с едва заметным уклоном. Он был высок и широк, три человека могли идти не сгибаясь. На стенах, через каждые десять шагов, чернели огромные кресты, выведенные копотью. Пламя факела горело ярко, по-видимому, чистого воздуха было достаточно. Шли немалое время: Андрейша стал считать шаги, но на седьмой сотне сбился.

Теперь Стардо стал нервничать. Он торопился, часто оборачивался.

— Скорей, Андрейша, — говорил он, — а вдруг узнали? Все может быть. Если нас схватят, шкуру живьем снимут.

Один раз он сказал:

— Ты веришь, Андрейша, что нас должен наказать бог этих рыцарей?

— Нет, — смело ответил новгородец, — за это бог не наказывает. Бог должен наказать рыцарей за их темные дела.

Стардо будто успокоился. Впереди показался чуть видный дневной свет. Вот и выход — совсем маленькая дверь, в которую едва-едва мог проникнуть вооруженный рыцарь. Немного света пробивалось в дыры, сделанные для воздуха.

За этой дверью свобода!

Трясущейся рукой вставил Стардо в замковую скважину еще два ключа из своей связки. Они дополняли друг друга. Дверь открылась. Река Пригора спокойно катила свои воды. Берег был пустынен. Справа и слева тянулся забор, огораживая владения замка. Напротив дымились городские бани и желтел дубовый, недавно построенный мост.

Вода совсем близко — две ступеньки вниз, и волны Пригоры плещутся о камень. Выход из подземного хода прикрывала каменная стена, и с реки он был незаметен.

Стардо тщательно закрыл дверь двумя ключами и всю связку кинул в реку. Тяжелые ключи булькнули и мгновенно скрылись в воде.

— Пусть ищут, — сказал Стардо и с облегчением засмеялся. Потом стал прислушиваться. — Андрейша, — тронул он за рукав морехода, — кто-то свистит.

Андрейша прислушался и тоже услышал свист. Так кнехты подсвистывают коням.

— Нас ждут, — радостно сказал Стардо, — пойдем. — Он потянул за руку Андрейшу.

Они вышли из-за стены и спустились к воде.

По реке плыла небольшая лодка. Там сидели двое. Один лениво двигал веслами. Стардо, оглянувшись по сторонам, тоже свистнул и призывно замахал руками. Люди в лодке зашевелились, весла ударили по воде. Два взмаха весел, и Андрейша узнал в одном из сидящих Мествина, главного повара Кенигсбергского замка.

В кнейпхофских городских банях, на берегу Пригоры, сегодня особенно много народа. Кричали торговцы пивом и водой, подкисленной соком малины, тут же торговали всякой снедью. Возле бани стояли торговцы бельем, одеждой и обувью. Здесь все было самое дешевое, что не шло на городском торгу.

День ясный, ослепительно светило солнце. Но ветер с моря дул холодный и резкий. Он гнул верхушки деревьев и поднимал на улицах города пыль, нес ее, засыпая прохожим глаза.

Когда лодка главного повара Кенигсбергского замка Мествина подошла к небольшим деревянным мосткам, никто не обратил на нее внимания.

Андрейша, Стардо и Мествин вышли на берег и по узкой тропинке направились к баням, но не к главному входу, расположенному со стороны города, а к незаметной двери в задней стене. Отсюда шла наверх деревянная лестница. Под крышей, в темной и тесной каморке, жил Иоганн, старый прусс, истопник и сторож при банях. Иоганн радушно принял гостей.

— Мое жилище к вашим услугам, — сказал он, узнав, чего хочет Мествин, — я уйду ночевать в другое место.

— Ни одна душа не должна знать про этих людей, — строго сказал главный повар, показывая на Андрейшу и Стардо.

— Пусть я превращусь в прах! — сказал старик, прикоснувшись рукой к рукаву куртки Мествина. Его бородка, похожая на растрепанную пеньковую веревку, тряслась, сам он высох от старости, но не поседел.

— Ты должен приносить им еду, Иоганн, — продолжал Мествин, — и все, что им надо. Вот деньги. — И главный повар выложил два золотых. — Здесь, друзья мои, вы в полной безопасности, но живите тихо, как мыши. Завтра я приду, и мы обсудим, что делать. Не беспокойся, Андрейша, — он посмотрел на юношу, — я не забуду твою Людмилу… А сейчас мне надо спешить, великий маршал не признает других поваров.

Мествин попрощался и ушел вместе со стариком Иоганном. Когда лестничные ступени перестали скрипеть под их ногами, Андрейша осмотрелся. Маленькое оконце, пробитое в стене под потолком и заложенное бычьим пузырем, пропускало совсем мало света. Были видны полати, покрытые бараньими шкурами, стол, сколоченный из грубо отесанных досок, и две блестящие от давности скамьи. На столе лежал нож с костяной ручкой и стояла оловянная тарелка. Очаг из дикого камня у стены был в копоти, в золе чернели холодные головешки, на железном крюке висел глиняный горшок. Несколько топоров и два железных клина, расклепанных с верхнего конца, валялись на полу.

«Завтра я узнаю, где Людмила, и, может быть, увижу ее», — подумал Андрейша. От этой мысли стало теплее на душе. Он чувствовал сильную усталость, часы, проведенные в большом напряжении, не прошли даром. Не лучше чувствовал себя и Стардо, он тоже изнемог и едва стоял на ногах.

«Завтра, может быть, я увижу Людмилу», — снова подумал Андрейша и улыбнулся.

Они поговорили немного, вспоминая свое бегство.

— Я боялся, что ты ведешь меня в новую тюрьму, — сказал Андрейша.

— Я видел твои сомнения, — ответил Стардо. — И ты был прав, в этом замке никому нельзя верить. Наш побег, наверно, раскрыт. Великий маршал в бешенстве, — добавил он, позевывая. — Горе тому, кто попадется ему под горячую руку!

Андрейша представил себе разгневанного маршала, и ему стало не по себе. Большой лысый череп и широкая рыжая борода. Он мечется сейчас по своему кабинету и рассыпает проклятия.

Поговорив, друзья забрались на хозяйские полати, укрылись шкурами и сразу уснули.

Из Эльбинга до Мариенбурга немецкие купцы плыли на тяжелых барках по реке Ногату среди песчаных отмелей и холмов, покрытых сосновым лесом. Ветра почти не было, и против течения суда шли бечевой. На баржах пахло соленой рыбой.

Купцы по-домашнему расположились в тесном бревенчатом домике на палубе передней барки и, прихлебывая из оловянных кружек крепкое пиво, приправленное имбирем, старались не смотреть на ползущие мимо унылые берега.

На четвертые сутки барки с флагами города Эльбинга причалили к деревянным пристаням низкого песчаного острова. Напротив виднелись каменные стены города и крепости Мариенбурга — столицы орденского государства.

Таможенные чиновники долго перекатывали в трюмах с места на место бочки с селедкой, оглядывали укромные уголки, словно что-то искали. Проверяли строго, хотя хозяева были немцы, а орден почти всегда доверял своим землякам.

Три морских корабля, стоящих поблизости, выгружали рыбу в дубовых бочках. Из вместительных складов, тянувшихся вдоль причалов, невольники носили мешки с пшеницей и укладывали на плоскодонные речные суда.

Андрейша и Людмила с удивлением смотрели на мрачный замок из красного кирпича, плотно севший на левом берегу реки. Он выглядел зловеще, словно таил в себе угрозу. Такой громады им не приходилось еще видеть. Вооруженные монахи свили себе надежное гнездо.

Стардо изменился в лице.

— Проклятые, проклятые! — повторял он, уставившись на замок побелевшими от ярости глазами.

Купцы всю ночь пили пиво и пели непристойные песни в харчевне «Морской глаз». Утром, едва посерело, барки двинулись дальше.

На просторах полноводной реки Вислы купцам пришла удача: ветер подул попутный, ровный. Судовщики подняли все паруса, и барки пошли быстрее.

Могучая полноводная река пленила сердце Андрейши. На живописных, покрытых травой и кустарником берегах встречались деревушки и маленькие городки. Грозно смотрели кирпичные башни замков и костелов, воздвигнутых немецким орденом. На востоке стеной стояли темные, дремучие леса.

По утрам река дымилась туманом, и берега едва темнели.

Башни замка Торуна, стоявшего на высоком месте, открылись издалека. Это была пограничная орденская крепость, за ней лежала Польша.

Через торунский порт много товаров шло в Мазовию и в Польшу, и немало польских товаров направлялось через него в разные страны.

Немецкие купцы города Торуна пришли на причал встретить своих собратьев… Набережная пестрела разноцветными платьями, шляпами и камзолами.

На торунскую землю Людмила сошла в длинном бархатном платье и высокой красной шапке — Андрейша решил не скрывать больше свою невесту.

На следующий день ганзейские купцы весело позванивали серебром в кошельках. Селедку они продали с выгодой и готовились ехать в Познань. Осенью в этом городе можно было купить по дешевке воск и грубое польское сукно и с большим барышом продать его в прусских землях.

Торунские горожане отговаривали ганзейцев ехать в Познань.

— Вся Польша в огне междоусобной войны, там не действуют справедливые законы, а свирепствует право сильного, — пугали они. — Только в городах, где живут немцы, вы можете найти защиту. Ходят слухи, что из Венгрии приехала королевна Ядвига и, может быть, она наведет порядок в Польше.

Но ганзейские купцы не испугались, их толкала вперед неутомимая жажда наживы.

— Наши охранные грамоты висят на поясах, — хвалились они, показывая на мечи.

На третий день гостеприимный город Торун открыл купцам свои ворота на Познань. С восходом солнца небольшой отряд, состоящий из двух десятков всадников и четырех груженых подвод, выехал за крепостные стены.

Позади всех на коротконогой лошадке трусил Стардо. В левой руке он держал поводья не только своей лошади, но и запасного коня, скакавшего рядом.

Серый конь Андрейши шел бок о бок с белой лошадкой Людмилы. Влюбленные весело разговаривали, на душе у них было светло и радостно. Они думали, что все несчастья остались за спиной, в стране железных рыцарей.

К вечеру по обочинам дороги стала встречаться лошадиная падаль, над ней с карканьем кружило многочисленное воронье.

Кони с испугом шарахались от мертвечины.

Дорога шла среди небольших сосновых лесочков и полей; она была похуже тех, что строили для орденского государства порабощенные пруссы. Мосты были ветхие и едва держали всадников. Часто встречались рытвины и ухабы, опасные для повозок. Сосновые лесочки то взбирались на песчаные холмы, то снова уходили в ложбинки.

Андрейша видел на пашнях гниющую рожь, втоптанную в землю, поломанные изгороди. От деревень остались одни очаги, сложенные из дикого камня, серый пепел да головешки. И оружие валялось у дороги: проколотые и ржавые латы, стрелы без наконечников или без оперения, порубленные шлемы, сломанные мечи.

Неподалеку от полуразрушенного костела ганзейцы увидели большой, грубо сколоченный деревянный крест. Он стоял на возвышенном месте и хорошо был виден. Все сразу заметили голого человека, распятого на кресте ногами кверху. Его льняные волосы, испачканные грязью и кровью, свисали до земли.

Купцы остановились. Людовик Шлефендорф подъехал к кресту и увидел дощечку с надписью.

— «Он назвал богородицу раскрашенной деревяшкой, — читал старик, тряся щеками, — и возводил хулу на святую римскую церковь». Инквизиция… — со страхом сказал купец, стараясь не смотреть на ржавую лужицу у подножия креста.

Купцы долго ехали, не говоря ни слова. Только грязь звучно хлюпала под ногами лошадей. Миновали еще одну разрушенную деревеньку.

У развилки дорог Андрейша заметил еще одно распятие. Краска на нем давно вылиняла, дожди размыли страдальческое лицо Христа. Отсюда дорога забирала круто в гору и снова начинался лесок.

Купцы решили дать отдых лошадям и пообедать. Завтракали сегодня рано, еще до восхода солнца, и голод давал себя чувствовать. Они съехали с дороги, выбрали под кустом местечко посуше и расположились на привал.

Слуги разожгли костры, нарезали ивовых прутьев и стали жарить на них куски сочной баранины.

Над головами шумели вершинами сосны, пахло лесной прелью и вкусным дымком подгоревшего мяса.

Едва успели путники утолить голод, как на дороге показался военный отряд. Впереди ехал вельможный пан с большими усами, в камзоле красного бархата, увешанный оружием. Два оруженосца везли его герб — серебряный шлем на красном поле. За паном рысили в боевых доспехах рыцари помельче и гербовые братья.

Шляхтичи были вооружены и одеты по-всякому: кто в богатых одеждах, а кто в бараньем полушубке, напяленном на голое тело.

За шляхтой двигались подневольные крестьяне, полуодетые и босые, вооруженные чем попало. У кого пика, у кого меч, а у иных простые косы и ножи, привязанные к палкам. Крестьяне были без штанов, в одной рубахе чуть выше колен. Сверху на плечи наброшены сермяжные накидки, у некоторых рубахи лоснились от употребления, словно их натерли воском.

Босые крестьяне с косами и рогатинами бежали, ухватившись за стремена всадников и за лошадиные хвосты.

Когда отряд проезжал мимо, Людовик Шлефендорф вышел на дорогу и вежливо спросил у вельможного пана, куда он торопится.

— Защищать крепость и город во имя божье, — ответил пан, свирепо выкатив глаза. — Торопитесь и вы, панове, а не то венгры и кошубы позабавятся вашими головами.

Конь под паном поигрывал и бил копытом.

— А разве опять кошубы появились в Польше? — осторожно спросил купец.

— Да уж появились, если говорю. Торопитесь, — повторил поляк, — враг близко, а как мы въедем — закроют городские ворота. — И он пришпорил лошадь.

— На этой земле странные порядки: не знаешь, будешь ли ты жить завтра или нет, — тряся толстыми щеками, сказал Людовик Шлефендорф. — Пожалуй, надо послушаться пана.

Внушительный вид рыцаря и его властный голос произвели на него впечатление.

Через два часа купцы въехали в город. За ними закрыли ворота на осадные запоры.

Вскоре с городских башен увидели вражескую конницу. Венгры неслись галопом и, словно шумливый поток, в половодье, окружили городские стены.

Горожане-немцы толпами подходили к ратуше и громогласно требовали сдать город.

— Мы не хотим вмешиваться в братоубийственную войну, — кричали они, — не хотим терять свою жизнь и имущество! Венгры разграбят город, но оставят нам жизнь. Да и не всё разграбят, кое-что останется.

Андрейша слушал и удивлялся.

«Открыть врагу ворота, — думал он, — значит предать защитников крепости… Лучше сжечь город. Тогда врагу не достанется ни мяса, ни хлеба, ни другого пропитания. И укрыться негде будет от непогоды».

Кастелян замка, доблестный рыцарь из рода наленчей, обещал повесить за ноги всех городских советников, если они посмеют открыть ворота. Для острастки обезглавил одного смутьяна, и у ратуши появилась его окровавленная голова на пике. Городской совет единогласно решил защищать город.

Противник дважды ходил на приступ и во множестве бросал зажигательные ядра. Защитники города — польские воины и кучка мещан-ремесленников — отбили врага с большим для себя уроном. Зажигательные ядра подожгли несколько домов, и в городе начались пожары.

Андрейша решил помогать полякам. Ганзейские купцы стали смеяться и назвали его глупцом. Людмила обняла юношу, заплакала и стала уговаривать не ходить на стены.

— Что со мной будет, если тебя убьют? — говорила она, стараясь унять слезы. — Ты один у меня остался в чужом краю, подумай, любимый.

Андрейша очень жалел свою невесту, но ему казалось, что нельзя оставаться в стороне.

— А если бы враг напал на Новгород, ты тоже стала бы меня удерживать? — строго спросил он у девушки.

— Когда призовет Русь, я сама перепояшу тебя мечом.

Но Андрейша не выдержал. Он ласково отстранил Людмилу, надел шлем, вынул из ножен меч и пошел на крепостную стену.

И Стардо надел боевой шлем и бросился в самую гущу боя, поближе к своему другу Андрейше.

Поляки не хотели пускать в город врага. Гербовые братья рода наленчей продолжали яростно осыпать стрелами венгров, сбрасывали камни и выливали на вражеские головы кипящую смолу.

Прогремел взрыв. На воздух взлетели каменные обломки, на северном участке крепостной стены послышались отчаянные крики. С мечом в руках Андрейша бросился на помощь. Он видел, как вражеские воины устремились в пролом. Венгерские лучники осыпали стрелами осажденных. Их тяжелые и короткие стрелы стучали о каменную стену, впивались в деревянную крышу, разили защитников.

Когда Андрейша подбежал к пролому, бой был в полном разгаре.

Вдруг он услышал знакомую песню: О верный мой, О храбрый мой! Он ходит в шапке голубой. И как душа его горда, И как рука его тверда! Хоть обыщите целый свет — Нигде такого парня нет. Андрейша оглянулся. К пролому спешили шотландские стрелки в голубых беретах.

По приказу своего командира, благородного рыцаря Грейсланда, они выпустили на рвущихся в город врагов по меткой стреле и, отбросив луки, взялись за короткие мечи.

Атака была отбита.

В это время немец, по имени Ганс, портной с Длинной улицы, и с ним подмастерья, вооруженные мечами, перебили стражу северных ворот, а ворота открыли.

Венгерские солдаты с победным криком ворвались в город и бросились на защитников. Андрейша увидел, как вражеский солдат замахнулся копьем на польского шляхтича Ясека из Коровьего Брода, бившегося с ним рядом. Новгородец ударил мечом солдата, но он принял удар на щит, изловчился и воткнул копье в грудь Андрейши.

Многих убили венгры, многих взяли в плен. Кто мог, укрылся в стенах замка.

Раненого Андрейшу шляхтичи унесли в крепость.

В большой комнате со сводчатым потолком Андрейша открыл глаза и увидел шотландского стрелка в голубом берете, того, что пел песню.

— Друг, — сказал Андрейша, пересиливая боль, — ты раньше служил немецким рыцарям?

— Мы, шотландцы, свободный народ, — ответил стрелок, — и всегда готовы воевать за справедливость. А где справедливость у немецких рыцарей?

— Ты сказал правду, — прошептал раненый, — у немецких рыцарей нет справедливости.

В это утро была ясная, холодная погода. За ночь неожиданно подморозило. Лужицы покрылись тонким льдом, трещавшим под ногами.

Солнце всходило нерадостное, плоское, словно мазок кровавой краски.

Ясек из Коровьего Брода и Андрейша стали побратимами. Их сроднила кровь, пролитая новгородцем за Польшу.

— Кто тебе враг, тот и мне враг, кто тебе друг, тот и мне друг, — сказал Ясек.

Они обменялись крестами и обняли друг друга, и нательные кресты казались им совсем одинаковыми.

Защитники замка во главе с отважным рыцарем Викатнем из Шомотул решили не сдаваться, держать, замок.

Старинный польский род наленчей соединил под своим гербом не только множество великопольской шляхты и сторонников старых обычаев Великой Польши, но и людей, известных всем храбростью и благородством.

Венгры город разграбили, все, что могли сжечь, сожгли, а замок осаждать не стали. В этот же день они двинулись на другие города. Опять горели деревни, церкви и города Великой Польши и Мазовии. Тысячи домов пустили венгры на дым, безжалостно топтали брошенные пашни и сады. Крестьяне и бедные шляхтичи спасались от иноземного рабства в лесах.

Множество польских девушек и юношей со связанными руками гнали венгры перед собой, и много возов с добычей ехало за их войсками.

Людмилу спрятали немецкие купцы.

В тот же день, как венгры ушли из города и поднятая ими по дороге пыль осела на растоптанные нивы, девушка стала ходить по городским стенам вместе с женами и матерями убитых воинов. Она надеялась отыскать Андрейшу… «Может быть, он ранен и лежит где-нибудь», — думала она. Но Андрейши нигде не было. Горожане давно похоронили всех убитых, а Людмила все еще искала своего жениха.

Девушка оказалась в тяжелом положении — одна в чужой стране, без всякой поддержки. Она боялась даже думать о том, что будет с ней, и жила, словно во сне.

Немецкие купцы стали собираться в Познань. Людовик Шлефендорф предложил девушке ехать с ними.

— Будешь мне дочерью, — сказал он, — со мной тебя никто не обидит.

Но Людмила и слышать не хотела. В доме мастера-колесника она сняла маленькую комнатку и решила ждать.

Дни делались короче и холоднее. На юг большими стаями летели птицы. Часто шли дожди и шумели ветры.

Оборванный и худой, неожиданно вернулся Стардо, взятый венграми в плен. На высокий лоб свисали поседевшие пряди волос. Ночью он зубами перегрыз пеньковые веревки на руках и убежал.

Прошло две недели. Людмила твердо верила, что Андрейша жив. Она стала думать, что он в плену у венгров, и собиралась ехать просить Елизавету, королеву венгерскую, возвратить ей жениха.

Как-то утром Стардо пошел в замок. Он сторговал у воротного стражника кольчугу, снятую с убитого. У могучего Стардо грудь была как у зубра, и трудно было ему найти доспехи по росту.

Велика была радость верного Стардо, когда он узнал от стражника о раненом русском воине, лежащем в замке! С радостной вестью, забыв о кольчуге, Стардо побежал в город.

И Людмила снова встретилась с Андрейшей.

Девушке пришлось ухаживать за раненым. Дни и ночи она сидела на скамейке возле постели, не спуская с него глаз. Ласковые, нежные руки Людмилы лечили Андрейшу лучше всяких лекарств.

До ее появления побратим шляхтич Ясек из Коровьего Брода заботился о раненом. Он привез хорошего лекаря, доставал разные снадобья.

Ясек тоже принадлежал к роду наленчей. Хозяин замка приходился гербовым братом Ясеку. Сам Ясек хоть и был беден, но давно доказал свое шляхетское происхождение и был по праву равен другим гербовым братьям.

Вчера он поехал к знатному рыцарю Сендивою Свидве, гербовому брату, и должен был с часу на час вернуться. Он хотел выпросить для Андрейши охрану до города Торуна. Мореход собирался возвращаться в Штральзунд, на свою лодью «Петр из Новгорода».

Всю неделю дули морские октябрьские ветры. По небу ползли низкие, темные облака. Но сегодня ветер изменился, из облаков показалось солнце, и сразу потеплело.

После ужина Людмила ушла рукодельничать на женскую половину, а Андрейша собирался спать. Он снял сапоги и ходил по чистым половикам в белых шерстяных носках.

Вдруг в комнату ворвался Ясек, он только сошел с лошади.

— Андрейша, меня посылают в Краков! Рыцарь Сендивоя Свидва поручил мне важное и тайное дело. Ох, Андрейша, какое интересное дело!

— Ты мне расскажешь?

Ясек задумался.

— Вот что, побратим, — сказал он, — светлейший рыцарь разрешил и тебя взять в Краков. Если согласишься ехать со мной, я все расскажу тебе.

— А Людмила?

— Она может ехать вместе с нами. Это даже удобнее.

— Но что за поручение, Ясек?

— Очень важное и интересное, — повторил шляхтич. — Ты мне очень поможешь. Прошу тебя, согласись.

Андрейша задумался: конечно, хотелось поскорее увидеть родных. Но ведь Людмила была с ним рядом, а на зиму глядя в Новгород на лодье не пройдешь. Он подумывал ехать сухопутьем, но зимняя дорога длинная и нудная.

— Долго ты пробудешь в Кракове? — спросил он, все еще раздумывая.

— Да уж не так мало. Но ведь твоя лодья все равно будет зимовать у ганзейцев. В Новгород морем не успеешь, скоро зима.

Ясек говорил правду.

— Ладно, Ясек, еду, — наконец сказал новгородец. — Раз ты просишь, отказать не могу.

Ясек бросился обнимать побратима.

— Теперь я скажу, зачем нас посылают в Краков.

Он наклонился к уху Андрейши и сказал вполголоса:

— Мы не хотим никакого короля, кроме поляка. Нам надоели иноземцы. Мы хотим Зимовита Мазовецкого. Наш молодой Семко встречает в Кракове королевну Ядвигу. Он потребовал у Сендивоя Свидвы два десятка преданных людей, готовых на все, и, если господу богу будет угодно, я стану начальником.

— Что мы должны делать?

— Все, что прикажет наш Семко.

— Но чем я могу помочь тебе?

— Я сказал светлейшему рыцарю Свидве про твою золотую цепь. Ты знатный литовский шляхтич, можно сказать — вельможный пан. Золотая княжеская цепь — большое отличие. Вот ты и будешь ее надевать, когда надо. А Людмила — твоя жена. Вас в Кракове никто пальцем не тронет, еще кланяться будут. А мне от этого помощь.

— А Стардо?

— И Стардо с нами.

— Когда поедем, Ясек?

— Завтра.

— Ну что ж, ехать так ехать. Скажи мне, Ясек, давно хочу тебя спросить: почему вы, шляхтичи, хотите князя Мазовецкого поставить королем Польши?

— М-м… почему? Поймешь ли ты, — призадумавшись, сказал Ясек. — У князя Мазовецкого в жилах течет кровь Пястов, древних польских королей, — это во-первых. А потом… в наших городах почти сплошь живут немцы. Если шляхтич станет жить в городе с немецкими законами, он потеряет все свои привилегии. Он станет не свободнее любого горожанина, какого-нибудь портного или горшечника. Зимовит считает нас, шляхтичей, выше мещанства и купечества, и навеки сделает шляхту неподсудной городскому суду. Ты понял, Андрейша? Шляхтича может судить только шляхетский суд.

Андрейша вспомнил новгородские порядки. Для всех один суд — вече. В городе все равны. Он представил совет иванских купцов — решающую силу республики… Новгородские бояре — большая сила в Новгороде, но и на них была управа. А князья и вовсе не совали свой нос в городские дела. То, что он видел в Польше, совсем не было похоже на свое, новгородское. Но что делать? В каждой стране свои обычаи, и к ним надо относиться уважительно — так учили Андрейшу родители.

— Кого у вас называют шляхтичем? — вздохнув, спросил он.

— Того, кто носит оружие. А оружие может носить только тот, у кого есть собственная земля, полученная в наследство. У шляхтичей много вольностей, дарованных королями.

— А ваши мужики? Какие у них права? — спросил Андрейша.

— Какие у мужика могут быть права? — удивился Ясек. — Работает на пашне и платит подати. Он раб, а не вольный человек.

Долго сидели друзья за беседой. Ясек много рассказывал о порядках, об их жизни в стране. О Великой и Малой Польше, о Мазовии…

— Теперь за Галицкую Русь краковские паны воюют, — добавил Ясек, — земли у галичан много, побольше, чем у поляков.

— Но ведь это русская земля! — удивился Андрейша. — Зачем полякам грабить своих братьев?

— Об этом малопольские вельможные паны знают, — сказал Ясек, — нам, великопольской шляхте, от этой земли пользы мало.

«Что за народ в Польше, бог его ведает, — думал Андрейша. — Позволил своим господам совсем оседлать себя… Ни о каких свободах и обычаях и разговору нет… рабы. А в бою храбры. Зато шляхтичи! Попробуй тронь его. У них про запас не одна привилегия».

Первую ночь конному отряду Ясека пришлось коротать у стен небольшого городишка. Время было тревожное, и горожане открыть ворота побоялись.

Зато следующую ночь, на вторник после дня святого Франциска, Ясек решил провести в замке наленча Сендинежа из Леды, одного из самых богатых самовластных владельцев Великой Польши. Ясек доводился ему гербовым братом и рассчитывал на спокойный ночлег и хороший ужин.

Прадед Сендинежа не пожалел денег на постройку замка. Он поставил его на высоком берегу реки, окружил крепкой каменной стеной с круглыми башнями по углам. По берегам реки темнели леса, тянувшиеся на многие версты.

Напротив главных ворот возвышалась шестиугольная сторожевая башня с флагом пана Сендинежа на верхней площадке.

Отряд Ясека подъехал к замку незадолго до захода солнца. Над воротами торчал шлем на шесте, поднятый в знак того, что хозяин дома. Трубач затрубил в боевой рог. Подъемный мост медленно опустился, гостеприимно раскрылись ворота, и конники въехали на обширный, мощенный булыжником двор.

К шляхтичам подбежали слуги, помогли им спешиться и повели лошадей на конюшню.

Крепостной двор представлял собой необычное зрелище: от главного входа в замок и до ворот лежали в два ряда волосатые туши диких кабанов; через каждые пять шагов из звериных туш торчал молодой дубок, недавно срубленный в лесу.

По этому коридору пришлось идти шляхтичам.

— Пан сегодня вернулся из лесу, — шепнул Андрейше один из слуг, заметив его удивленные взгляды, — пан хочет, чтобы все знали про удачную охоту.

На ступеньках крыльца в дорогих доспехах показался сам хозяин, пан Сендинеж из Леды. Он был не молод, но и не очень стар. Упруго ступал сильными ногами и меч держал в руках крепко. На его золоченом шлеме стояла, подбоченясь, деревянная дева с распущенными волосами.

Пан радушно приветствовал гостей и сказал, что велел запереть ворота и никуда не отпустит из замка целую неделю.

Ясек благодарил и кланялся, он знал, что спорить с норовистым, своевластным паном ему, заградовому шляхтичу, бесполезно и опасно.

Гостей поместили в удобных комнатах с мягкими постелями из медвежьих шкур. Людмилу и служанку Зосю отвели на половину хозяйки дома. Слуги помогли шляхтичам очиститься от дорожной грязи, умыться, переодеть белье и проводили к ужину. По совету Ясека, Андрейша надел на шею золотую цепь князя Витовта.

По дороге в столовую длинные коридоры освещались факелами, торчавшими из настенных держаков, изображавших кабаньи головы.

Огромный стол ломился от кушаний. Слуги непрерывно подливали вино и мед в чаши гостей.

К столу вышла сама хозяйка дома, вельможная пани Мария, с тремя рыжеволосыми дочерьми. Девицы пышно расцвели в стенах замка. Вместе с ними пришла Людмила.

Когда пани Мария узнала, что Людмила жена знатного литовского боярина, пожалованного золотой цепью, она посадила ее рядом за стол, говорила с ней нежным и сладким голосом.

Справа от пана Сендинежа сидели два его рыжих сына, огромных, как медведи, а слева — Андрейша, Ясек и ксендз в черной сутане. Чуть поодаль расположились шляхтичи из отряда Ясека. А еще дальше — несколько десятков разношерстных дармоедов, бедных родственников и гербовых братьев. Они заносчиво обращались друг с другом, спорили, кто ближе по родству с самовластным паном, и часто хватались за оружие.

А пан Сендинеж не стеснялся со своими нахлебниками. Тут же, за столом, он творил суд и расправу: провинившихся собственноручно бил по щекам. Пан был упрям и вздорен.

Бедные родственники и гербовые братья краснели, но прощали пану своевластие. За каждую пощечину он платил пять грошей. Пан был богат, его богатство переливалось через край. А другой раз он и розгами наказывал, разложив, по обычаю, шляхтича на ковре.

Не были забыты и охотничьи псы. Пан Сендинеж кидал им жирные мослы и, улыбаясь, смотрел на яростные собачьи драки.

От хмельных напитков гости и хозяева развеселились. За столом часто слышался смех и веселые шутки. И вельможная пани, и рыжеволосые девицы не отказывались пригубить из чаши.

Сестрам понравился могучий красавец Стардо. То одна, то другая посматривали в его сторону и громко смеялись. Но Стардо сидел мрачный, опустив глаза и замкнув уста.

Наступила ночь. Небо потемнело и покрылось звездами. Из-за близкого леса показалась бледная луна и поплыла по темному небу. Яркий лунный свет посеребрил воду в реке, разлился по башням и по стенам замка. Вспыхнули небольшие лужицы на крепостном дворе.

Южная крепостная стена заросла кустарником. Лунный свет не мог проникнуть сквозь густую бузину, таившую в ночь на вторник после святого Франциска страшную опасность для обитателей замка.

Худо жилось крестьянам вельможного пана Сендинежа. Рабский труд, полуголодная жизнь, всяческие поборы и налоги… Пан Сендинеж не знал жалости: за малейшую провинность, за неуплату подати человеку отрубали уши и нос, нещадно пороли батогами, морили в глубокой земляной тюрьме, а бывало, что с живого железными крючьями обдирали кожу.

Война вконец разорила крестьян. Покидая сожженные деревни, они вместе с женами и детьми прятались в дремучих лесах и жили звериным обычаем. Лес был суровым, но верным другом обездоленных. Люди жили в десяти верстах от замка, в глухом месте за болотами, зарывшись в землю. Летом питались ягодами, травами и кореньями.

Наступила зима, кормиться стало нечем, маленькие дети чахли и умирали. Крестьяне решили просить хлеба у своего пана. Не для себя, а для детей просили они и обещали вернуть, как только взрастет новый урожай.

Люди знали, что амбары и кладовые панского замка ломятся от зерна и всяких припасов.

Однако пан Сендинеж принял в обиду просьбу крестьян.

— Не для вас, пся крев, мой хлеб наготовлен! — закричал он. — Пусть подохнут ваши щенки, мне до них дела нет!

А ходоков для острастки, чтоб другим неповадно было, велел выпороть батогами во дворе замка.

Пан жил себялюбиво и злобно.

Лес шумел и гневался на панскую жестокость. Чаша терпения переполнилась, и крестьяне решили насильно взять хлеб из панских амбаров.

— Пора заколоть кабанов, жирующих на наших хлебах, — сказал крестьянин Михась.

Он был храбр и справедлив, крестьяне любили его. Михась потерял правую ногу в боях с Литвой и ходил на деревяшке. Он умел заговаривать зубную боль и исцелять раны и хворь у людей.

Пастух, по прозвищу Заячий Коготь, придумал, как пробраться в замок.

— Под южной стеной, у кустов бузины, — сказал он, — надо прокопать земляной ход во двор замка, он как раз выйдет в большой сарай, где сушат дрова на зиму… А влезем в замок, — добавил он спокойно, — и пана, и все панское отродье — под топор, без жалости, как нас и наших детей не пожалел.

Своим предводителем крестьяне выбрали Михася.

Целый месяц люди по ночам рыли земляной ход и корзинами относили землю в лес. Кузнецы собирали и чинили брошенное по дорогам оружие. Во вторник, после дня святого Франциска, крестьяне решили напасть на замок.

Две пары внимательных, ненавидящих глаз следили из-за кустов бузины за отрядом Ясека из Коровьего Брода. Загибая пальцы, дозорные считали всадников: их было столько, сколько пальцев на четырех руках, и еще четыре. Когда закрылись ворота, пастух Заячий Коготь сказал:

— Беги, сынок, к Михасю, скажи ему, сколько шляхтичей приехало в замок.

Еще до того, как показалась луна, к замку из леса стали скользить тени. Крестьяне пробирались ползком от дерева к дереву, от куста к кусту. Они были вооружены мечами, пиками и топорами. Почти у всех на головах шлемы, а на некоторых стальные кольчуги.

У южной стены замка, в кустах бузины, они исчезали в глубокой яме, не проронив ни одного слова…

Андрейша увидел дурной сон и проснулся. Пот прилепил к телу рубаху. Сердце билось сильными толчками.

В коридоре явственно послышались крадущиеся шаги, кто-то легко прикоснулся к дверному замку. Андрейша вспомнил, что, ложась спать, запер дверь на задвижку, и успокоился. «Но кто может ходить так поздно? — подумал он. — Сколько сейчас времени?»

Как бы в ответ на его мысли, надтреснутый церковный колокол отбил три часа.

Андрейша вспомнил Людмилу; вместе со служанкой Зосей она осталась в покоях хозяйки дома. И опять на душе сделалось пасмурно, в сердце ударила тревожная мысль. Опять шаги в коридоре. Теперь ему казалось, что он слышит приглушенные голоса. Звякнуло оружие.

И вдруг тревожный набатный звон нарушил тишину: несколько частых ударов в надтреснутый колокол, и опять все смолкло. А потом, как по сигналу, во всех концах замка раздались яростные человеческие вопли.

— Ясек, проснись, Ясек! — стал трясти Андрейша своего друга.

Пока Ясек протирал глаза, Андрейша лихорадочно вооружался. Он напялил кольчугу, сапоги, перепоясался мечом.

От лунного света в комнате было светло как днем.

Увидев, как торопится Андрейша, шляхтич тоже схватился за оружие.

Крики и шум делались все громче. По каменным плитам коридора стучали чьи-то сапоги. Опять кто-то стал дергать дверь. На этот раз Андрейша услышал голос Стардо.

— Андрейша, отвори скорей, скорей!

Мореход отодвинул засов, распахнул дверь, в комнату ввалился Стардо с Людмилой на руках. Она была в беспамятстве, в одной рубашке, с распущенными волосами, падавшими до самого пола.

Андрейша дрожащими руками задвинул дверной засов.

— Крестьяне восстали, — возбужденно произнес Стардо. — Возьми свою невесту, я едва успел спасти ее от смерти.

Мореход бережно уложил девушку на постель и старался привести ее в чувство.

— Людмила, незабудочка моя! — твердил он одно и то же. — Что с тобой?

Наконец Людмила шевельнулась, хвоинки ее ресниц приподнялись. Взглянув в глаза Андрейше, она улыбнулась, и маленькая рука потянулась к нему…

— Андрейша, — сказал Стардо, его глаза лихорадочно горели, — крестьяне захватили замок. Они убили пани Марию… Дочери и сыновья тоже убиты. Сам пан Сендинеж с верными людьми закрылся в домашнем костеле. Если он пробьется к воротам, восставшие крестьяне погибнут вместе с семьями.

— Идем к нему на помощь, Андрейша, — задохнувшись, вскричал Ясек, — он из рода наленчей; надо поднять людей!

— Я запер твоих людей, Ясек, — спокойно сказал Стардо, — и тем избавил их от смерти. Их не тронут… но ты не должен выходить из этой комнаты.

— Матка бозка, что он говорит?! — закричал Ясек. — Пусти, открой дверь, или я… — Шляхтич бросился с мечом на прусса.

Но недаром Стардо был оруженосцем у великого маршала Валленрода. Один удар, и меч Ясека вылетел из его рук.

Стардо поднял его и выбросил в окно.

— По законам рыцарской чести, твоя жизнь и твое имущество принадлежат мне, — произнес Стардо. — Но ты побратим моего друга. Я дарую тебе жизнь и возвращаю имущество, если ты дашь рыцарское слово не вмешиваться.

— Дай слово, Ясек, — сказал Андрейша.

Ясек думал. Другого выхода не было.

— Даю рыцарское слово, — хмурясь, произнес он, все еще не переставая колебаться.

— Прощай, Андрейша, не поминай лихом, — тяжко вздохнув, произнес Стардо. — Я решил поднять мечь в защиту обездоленных. Мне рассказали о кровавых делах пана Сендинежа два прусса-конюха: пан недавно купил их у крестоносцев. Они помогли спасти Людмилу… Не пытайтесь сами выйти отсюда, — закончил он, — вас освободят восставшие. — С этими словами он вышел из комнаты.

Ясек стоял с открытым ртом. Опомнившись, он бросился к дверям, но двери не поддавались. Видимо, Стардо не очень доверял шляхтичу и закрыл их снаружи.

— Что нам делать, Андрейша? — сдавленным от волнения голосом сказал Ясек. — Стардо оказался предателем. Ничтожный безродный человек!..

— Стардо всегда был справедлив, — перебил Андрейша шляхтича. — Он спас мне жизнь, он спас Людмилу… Я не подниму оружия против него и против тех, кто на его стороне. Неужели тебе ближе жестокий пан? Ты беден, у тебя нет даже приданого для сестры, ты своими руками пашешь землю и сеешь хлеб. Стардо оставил и тебе жизнь, недавно он бился с венграми…

— Стардо мне спас жизнь, — строго сказала Людмила, — будь справедлив к нему, Ясек.

— Да, да, вы правы, — ответил, опустив голову, Ясек. — Стардо всегда был хорошим другом. Я погорячился. Что ж, если так захотел бог…

Шум во дворе привлек внимание побратимов, они подошли к окну. Напротив, у крепостной стены, виднелся костел, где заперлись защитники замка. Из комнаты пана в церковь шел тайный ход, о котором не знали восставшие.

Две сотни вооруженных мужиков сбились у костела. В серебряном свете луны отчетливо виделся каждый булыжник на дворе. Многие крестьяне были в овчинах, вывернутых шерстью наружу, с голыми до плеч руками. Четверо мужиков рубили топорами окованные железом церковные двери. Из-под топоров летели искры.

Неожиданно двери костела раскрылись, шляхтичи и верные слуги стремительно бросились на крестьян.

Пан Сендинеж — впереди всех, размахивая мечом, с лицом, перекошенным от ярости. Не раз воевал пан Литву и Русь. От его ударов люди падали, как спелые колосья под серпом.

И оружие было у крестьян, и ярость, а не было боевого опыта и сноровки.

Хорошо бились и шляхтичи, окружавшие пана; под их дружным натиском крестьяне заколебались, отступили. Еще немного, и шляхтичам удалось бы пробиться к воротам замка.

В этот решающий миг против пана Сендинежа встал прусс Стардо. Андрейша узнал своего друга по кожаному шлему с блестящим бронзовым гребнем и по широким плечам.

Как удар молнии, Стардо обрушился на пана. Зазвенели мечи, несколько мгновений длился поединок.

Из окна казалось, что пан Сендинеж зарубит прусса, так сноровисто действовал он мечом. Но дело обернулось иначе. Стардо метким ударом пронзил живот своего противника, и пан Сендинеж упал на колени. Выкатив полные ненависти глаза на молодого прусса, он схватился руками за меч и хотел вытащить его из своего тела, но силы покинули пана, он пошатнулся и упал ничком на землю. Золоченый шлем с деревянной девой покатился к ногам Стардо.

Шляхтичи, увидев, что самовластный пан убит, закричали, разом бросились на Стардо и мгновенно его зарубили.

И мужики пришли в ярость. С пронзительным гиканьем и свистом толпа смяла кучку шляхтичей, растоптала их…

Андрейша и Ясек отвернулись от окна и посмотрели друг на друга. На их глазах стояли слезы.

— Верный друг, прости, что не помог тебе в трудный час, — сказал Андрейша. — Ты сам не захотел. Прощай!

Ясек тяжело вздохнул, промолчал.

В коридоре послышались громкие шаги.

— Дьяблы! — прислушиваясь, сказал Ясек. — Судя по походке, идет хромой.

С треском отворилась дверь, в комнату потянуло дымком.

— Уходите из замка, — грозно произнес обросший волосами крестьянин; вместо правой ноги у него была деревяшка, — иначе погибнете. Ваши товарищи ждут на дворе. Проклятое гнездо сегодня исчезнет… Замок горит.

В дверях рядом с вождем появился маленький пастух Заячий Коготь и с ним собака с поджатым облезшим хвостом.

— Он вас выведет отсюда, — кивнул головой на крестьянина одноногий, — так просил нас отважный Стардо. — И хмурый Михась, постукивая деревяшкой по плитам, вышел из комнаты.

— Я чувствую пожар, — вскрикнула Людмила, — как тогда в лесу! Милостивый боже, пойдемте, скорее пойдемте!

Под темными и гулкими сводами коридоров им встретились мужики с вязанками хвороста на спинах. Клубился едкий черный дым. На полу в столовом зале валялись остатки вчерашнего ужина, перемешанные с деревянными обломками. Мужики сбрасывали хворост у стен, обшитых дубовыми досками.

Спотыкаясь, бормоча проклятия, пастух Заячий Коготь стал кружить по огромному, пустому залу. Остановившись возле наваленного кучей хвороста, он бросил в него свой горящий факел.

Багровые языки пламени быстро поползли по сухим веткам. Обвиваясь дымом, запылала вся огромная куча. В открытые окна, залитые лунным светом, врывался ветер и раздувал бушующее пламя.

Пастух Заячий Коготь приказал пленникам идти дальше. Спустившись следом за ними по витой лестнице, Андрейша, Ясек и Людмила вышли на крепостной двор.

Вдруг девушка вскрикнула, бросилась к Андрейше и спрятала лицо у него на груди.

— Пресвятая дева милостивая, — рыдала она, — что они сделали!

Перед глазами торчали вбитые в землю крестьянские рогатины с окровавленными рыжими головами. Мать, три дочери и два сына… Только голова пана Сендинежа была лысая, с седыми усами.

Крестьяне продолжали буйствовать: они кричали, свистели, плевали на рыжие головы. Иные мужики успели попробовать меда и вин из панских подвалов и дико горланили. Они бросали злобные взгляды на Андрейшу и Ясека, хватались за оружие. Но их усмирил пастух Заячий Коготь.

Сопротивление защитников замка было сломлено. Слуги, бросив оружие, разбежались кто куда, некоторые присоединились к восставшим крестьянам.

К крестьянскому вождю Михасю привели панского ключника с лицом, искаженным страхом. Его толстое, как бочонок, тело с трудом держали тонкие ноги. Тяжелая связка ключей болталась у него на поясе между ног. Ключник кланялся мужикам и просил не убивать его. От волнения и страха он пустил пузыри на губах и рассмешил крестьян.

Михась заставил толстяка открыть все панские амбары и кладовые, и крестьяне брали хлеб и другие съестные припасы сколько могли унести.

У стены двое панских слуг кричали от боли. Мужики за жестокое обращение били их палками.

Крепостные ворота открыты настежь, мост через реку спущен. За мостом два десятка конных шляхтичей ждали своего начальника.

И служанка Зося была здесь. Она, плача и смеясь, бросилась к Людмиле.

Луна по-прежнему обливала замок и крепостные стены серебряным светом. Она успела пройти немалый путь от лесных вершин… В лунном свете на дороге хорошо были заметны уродливые тени крестьян: за плечами у каждого топырился мешок.

Андрейша обернулся в седле и еще раз посмотрел на замок. Из окон полыхали огненные языки и валил клубами дым. Громкие торжествующие крики доносились из крепостного двора.

Ясек подал сигнал, и всадники тронулись.

«Бедный Стардо, — подумал Андрейша, — ты навеки останешься здесь, на чужой земле!»

До самого рассвета за спинами шляхтичей огромным костром горел панский замок.

Толстая восковая свеча в спальне архиепископа горела всю ночь. Бодзента приехал в Краков поздним вечером, уставший, и сразу повалился в постель. Однако спал он плохо: мешали навязчивые думы и духота от жарко натопленных печей. Он часто просыпался, подходил к окну, открывал узкую створку и жадно вдыхал холодный ночной воздух. Озябнув, снова ложился в широкую, сделанную будто для четверых деревянную кровать. Прислушиваясь к слабому потрескиванию горевшей свечи и к далеким шагам дозорного, он думал о том, что ждет Польшу.

Будущее представлялось архиепископу в черных красках.

Он по-прежнему сомневался, принесет ли союз с Литвой благополучие польской земле, не будет ли это только жертвой на благо римской церкви. Но отступать было поздно. Тайные переговоры с литовским князем завершились успешно, слишком успешно. Это было непонятно и тоже беспокоило архиепископа.

Кто мог ждать, думал Бодзента, ворочаясь в постели: великий князь Литвы, неограниченный властелин, обязался сохранить все вольности, дарованные шляхте прежними королями. За польскую корону он станет католиком и сделает католиками своих подданных, отпустит домой пленных поляков, захваченных во время последних походов. Несметные сокровища предков великий князь обещал перевезти из Вильни в Краков.

Казалось бы, лучше не придумаешь. Но не было в душе архиепископа светлой радости. Он видел себя купцом, совершившим выгодную сделку. Много дорогих товаров погрузил он на корабль, стоящий у городской пристани, но кораблю предстоит еще переплыть бурное море.

— Прости, пресвятая дева, матерь милосердная, — шептал архиепископ, — помоги верным сынам своим.

Измученный сомнениями, он забылся под утро в тревожном сне…

Пропели вторые петухи, свеча на столе наполовину сгорела. Серая, туманная заря еще только занималась.

Колокол соседнего монастыря ударил к ранней молитве. Архиепископ проснулся.

Он ополоснул холодной водой лицо и руки и, коленопреклоненный, долго шевелил губами перед огромным деревянным распятием. Пригвожденный идол был велик — голова его упиралась в сводчатый потолок. Бодзента не слышал шумевшего на дворе дождя, не видел, как крупные капли скатывались через дымоход очага и с шипением падали на горевшие поленья.

Почувствовав в коленях боль, он, ухватившись за скамью, с кряхтением поднялся и взял в руки бронзовый колокольчик.

На звон пришел слуга и помог владыке облачиться.

Застегнув последнюю пуговицу на черной архиепископской сутане, слуга пошевелил бронзовой кочергой горевшие в камине дрова, подвесил над огнем медный котелок и вышел, тихо прикрыв дверь.

А владыка, сунув, по привычке, руку за красный пояс, принялся выхаживать по комнате. Когда зашумел кипящий котелок, он бросил в воду пучок сухих трав и несколько сморщенных корешков: борясь с сердечной хворью, он по утрам готовил себе целебный напиток.

Дважды он останавливался у окна и смотрел на реку. Потемневшая, осенняя Висла несла к морю холодные, тяжелые воды. Перед глазами архиепископа пробегали паруса рыбацких лодок; покачиваясь в коричневой пене, медленно проплыл вздувшийся труп лошади, плыли полузатонувшие корзины и всякий мусор.

Сквозь мутную стену дождя на дальнем берегу виднелись черные сучья деревьев, давно растерявшие листву.

Вода в котелке бурлила, распространяя приторный, сладковатый запах. Бодзента снял котелок, перелил отвар в серебряную чашу и поставил остывать к окну.

Кто-то громко постучал в дверь.

Архиепископ круто остановился и вытащил руку из-за пояса.

В комнату вошел францисканский монах Андреус Василе. Его левый глаз был по-прежнему залеплен черным пластырем.

Архиепископ удивился, он не ожидал увидеть монаха. Именно Андреус Василе был его доверенным лицом в Вильне.

— Почему ты здесь, сын мой? — наскоро благословив склонившего голову францисканца, спросил он с тревогой. Ноги старика как-то сразу ослабли, и он опустился на длинный дубовый сундук. — Что-нибудь случилось плохое?..

— Австрийский принц Вильгельм проник в покои королевы и провел там несколько дней, ваша эксцеленца, — поднимаясь с колен, мрачно сказал монах.

Архиепископ схватился за сердце.

— Значит, все пошло прахом, — запинаясь, произнес он, — все наши труды и надежды… Святая Мария, что скажет его святейшество!

— Сегодня ночью Вильгельм бежал, — продолжал монах. Его спустили в корзине из окна королевской спальни.

— Бежал?! — На лице архиепископа появились живые краски. — Но зачем? Ведь он сделался мужем польской королевы и господином королевского замка!

— Я хотел убить его, ваша эксцеленца, но не успел! — воскликнул монах, подняв кулаки. Его лицо сразу изменилось и стало жестоким и злым. — Вильгельм покинул замок, но опасен по-прежнему.

Архиепископ рывком засунул обе руки за широкий пояс, снизу выглянули худые, желтоватые пальцы с длинными ногтями. Да, было о чем подумать.

— Так… Где сейчас этот мальчишка? — уже спокойно спросил он.

— В Кракове, у Болька из Зуброва. Но рыцарь не выдаст принца.

Воцарилось молчание.

Архиепископ отхлебнул из серебряной чаши, поморщился, вытер рот белым кружевным платком. Передвинул тяжелое Евангелие в серебряном переплете, лежавшее на столе.

— Так, так… Расскажи, сын мой, как ты оказался в королевском дворце? — спросил он францисканца и, положив на стол локти, приготовился слушать.

В комнату, приседая и кланяясь, вошел слуга.

— Доблестный рыцарь Добеслав из Круженк хочет вас видеть, ваша эксцеленца, — негромко доложил он.

Бодзента нахмурился.

— Скажи каштеляну, пусть подождет, — не оборачиваясь, бросил он. — А ты рассказывай, сын мой.

Андреус Василе поведал архиепископу, как он, беспокоясь за святое дело, решил поехать в Краков, что с ним было в пути и как узнал в францисканском монастыре про любовь Ядвиги и Вильгельма, как попал в замок…

— Это похоже на чудо, — выслушав, сказал архиепископ. — Пречистая дева просветила тебя, сын мой!.. Королева не должна покинуть свои покои, — вдруг приказал он. — Ворота запереть, и пусть верные люди день и ночь охраняют замок.

— А если королева прикажет открыть? — спросил францисканец. — Ведь она королева!

— Сын мой, — строго ответил Бодзента, — не будем обсуждать права королевы. Ее драгоценная честь не должна понести урона. Но… но она не покинет замок до самой свадьбы. Так хочет бог! — Воспаленные веки архиепископа приоткрылись.

Монах увидел водянистые, в красных жилках глаза польского владыки и смиренно склонил голову.

«Трудно понять человеческую душу, — подумал, вздохнув, Бодзента и пригубил из серебряной чаши. — Девчонка, из-за глупой любви ты хочешь погубить святое дело! Нет, бог не дозволит. Ты сгоришь на жертвенном огне». Он еще подумал и погладил ладонью лоб.

— Сын мой, — решившись, сказал владыка, — на тебя указало провидение. Назначаю тебя духовником королевы. Так-так… с сегодняшнего дня ты приступишь к своим обязанностям. Королева должна понять, что мужем ее будет только литовский князь Ягайла, и Вильгельма пусть забудет. Сердце ее должно быть свободным. Это трудная задача, сын мой. Надо помнить, что Ядвига польская королева. Но если все свершится по-нашему, — архиепископ взглянул на распятие, — ты, Андреус, станешь литовским епископом, первым слугой католической церкви в стране язычников.

— Я недостоин такой милости! — воскликнул монах и упал на колени перед Бодзентой; нос его побелел от волнения.

— Так будет, если все свершится по-нашему, — повторил архиепископ, милостиво разрешая монаху поцеловать свой перстень. — А сейчас ты должен знать каждого рыцаря королевской охраны. Иди… Нет, постой. Я слышал, что у королевы есть женщина, очень ей преданная, — удали ее любыми средствами. И еще. — Он вынул из ящика кусок пергамента. — Вот список придворных дам, тех, кто может остаться при королеве. Они верные католички и сделают все, что ты прикажешь. Остальных не пускай во дворец. Так-так… я завтра уезжаю в Гнезно и приеду только на венчание королевы с князем Ягайлой. Ты понял?

Францисканец молча наклонил голову.

Мягко и неслышно ступая, Андреус Василе вышел из покоев польского владыки. Он опустил глаза, чтобы никто не заметил торжества, переполнявшего все его существо.

* * *

Нудный осенний дождь бился в окна. Холодные струйки текли по разноцветным стеклам, закованным в свинцовые переплеты.

Королева Ядвига сидела в глубоком раздумье. Ей вспоминались немногие дни, проведенные с любимым мужем здесь, в этой комнате. Нет, больше она не вынесет разлуки ни единого дня, ни единого часа! Сегодня же она убежит из холодного и пустого замка к Вильгельму. Они заявят на весь мир о своем супружестве, и, если злые придворные поляки опять станут ей говорить про язычника Ягайлу, она откажется быть польской королевой. С Вильгельмом они счастливо проживут всю жизнь в Австрии или у матери.

«Я согласна жить в бедности, — размышляла королева, — как живут все люди, но только с ним. Бедный друг, сколько унижений пришлось тебе испытать! Как билось мое сердце в то утро, когда тебе пришлось бежать!»

Королева раскрыла окно и посмотрела вниз. Ветер раскачивал рябиновое дерево, десяток серых птиц клевали кроваво-красные ягоды. Запах перепревших листьев и конского пота донесся в спальню, порыв ветра бросил в лицо Ядвиги несколько дождевых капель.

«Как высоко! — подумала она. — Разве только птицы могут залететь ко мне…»

— Пора, ваше величество, медлить нельзя, — услыхала королева тонкий голос Гневаша из Дальвиц и сразу поднялась с кресла.

Опираясь на руку придворного, она вышла из своих покоев. У дверей королеву ждали несколько верных слуг. Увы, их осталось совсем немного. В железном держаке у стены горела восковая свеча. Даже при ее дымном, колеблющемся свете на лицах собравшихся можно было заметить растерянность.

Сопровождаемая свитой, Ядвига вышла через потайной ход в узкий коридор, врезавшийся в крепостную стену по всей ее длине. В трудную минуту королева обрела решительность. Серебряные подковки ее бархатных туфель громко отстукивали по каменному настилу. Зато придворные двигались тихо, словно живой шлейф ее платья. Пан Гневаш из Дальвиц, преданнейше согнув спину, пытался заговорить с королевой, подходя то с одной, то с другой стороны, но она, крепко сжав губы, не отвечала.

Осталось совсем немного, думала королева, только спуститься в сад, выйти за калитку. А там, за крепостным валом, стоят наготове лошади, присланные любимым.

Коридор вел к старой башне Любранке. Из башни был выход в сад.

Придерживая юбку кончиками пальцев, королева по каменным ступеням сошла на землю. Здесь, у основания древней башни, в крепостной стене была пробита калитка, обычно закрывавшаяся только на внутренние засовы. Но сегодня по сторонам калитки стояли два вооруженных рыцаря с боевыми топорами в руках: направо — Ясек из Коровьего Брода, налево — его побратим Андрейша.

Увидев стражу, королева остановилась и взглянула на Гневаша из Дальвиц. Побледнев, рыцарь пожал плечами.

Тогда Ядвига сделала несколько шагов к калитке и ухватилась маленькими руками за огромный замок, висевший на засове.

— Откройте, — тихо сказала королева.

Потупив глаза, рыцари молчали.

Королева снова посмотрела на Гневаша из Дальвиц, глазами призывая его на помощь.

Гневаш не шевельнулся.

— Откройте, рыцари! — повторила королева. В ее голосе послышалось отчаяние.

Топор в руках Ясека дрогнул.

— Не можно, ваше величество, — отозвался он, стараясь тверже держать оружие.

— Что ты сказал? — Королева изумленно раскрыла глаза. — В своем ли ты уме? Рыцарь должен выполнить все, что приказывает королева.

— Но… но, — заикаясь, произнес Ясек, — приказ королевского совета запрещает вам, ваше величество, покинуть замок.

— Запрещает мне?! Я отказываюсь верить! Рыцарь Гневаш, открой эту дверь! — неожиданно звонким голосом, сказала Ядвига, показывая маленьким пальцем на тяжелый замок. — Пановья, что ж вы стоите?.. Я приказываю! — королева топнула бархатной туфелькой.

Придворные молчали. Некоторые, чувствуя недоброе, стали пятиться к тайному входу в стене.

— Подай топор, — приказала Ядвига Ясеку.

Рыцарю показалось, что королева сейчас заплачет. Он посмотрел на Андрейшу; новгородец чуть заметно кивнул — ведь о топоре никаких приказов не было. Ясек с поклоном передал королеве оружие.

Ядвига несколько раз сильно ударила по замку острым железом, отчаяние придало ей силы, ударила снова, еще раз. Замок стал подаваться, и, может быть, королеве удалось бы открыть калитку… Но судьба готовила ей другое. Из дворца, запыхавшись, прибежал старик — королевский подскарбий Дмитр из Горая, кривобокий и тощий.

— Ваше величество, — закричал он, хватаясь за сердце, — что вы делаете?

— Я хочу выйти из замка, — сердито ответила Ядвига, продолжая наносить удары. — Я хочу уехать в Венгрию, к себе домой, к матери. Я не хочу быть польской королевой!

Старый подскарбий, сняв шапку, упал на колени:

— Ваше величество, вы хотите погубить нашу землю!

— Я хочу видеть своего мужа Вильгельма. Что же вы стоите? — крикнула она своим слугам. — И ты, рыцарь Гневаш?

— Он не муж вам, ваше величество, — хрипло сказал подскарбий, с лютой злобой взглянув на Гневаша из Дальвиц.

— Нет, муж, — хладнокровно ответила Ядвига, — и святой папа в Риме заступится за меня. — И королева еще раз ударила по запорам. — А ты, рыцарь, — она посмотрела на Ясека, — ты должен открыть мне, слышишь?

Королева приказывает. Ясек из Коровьего Брода не выдержал и кинулся к калитке. Он был готов зубами разорвать замок. Но подскарбий, резво передвигая колени, приблизился к рыцарю и прошипел, задыхаясь:

— Не смей, пся крев, зарублю! Ты хочешь австрийского выкормка посадить на польский трон? Тебе не надоело быть слугой у немцев?

Ясек взглянул на седые волосы подскарбия и опустил руки. Он был взволнован, его била дрожь, словно в лихорадке.

Дмитр из Горая изо всей силы дунул в серебряную свистульку и повернулся к королеве.

— Ваше величество, — хрипел он, — умоляю вас подумать. Завтра мы соберем совет и решим, как быть. А сегодня вам надо вернуться в замок.

Королева поняла, что ей не увидеть своего принца. Она выронила из рук топор и медленно пошла по дорожке. За ней молча двинулись придворные.

Андрейша стоял у стены и с мрачным видом теребил золотую цепь, подаренную князем Витовтом. Ему было жаль королеву. Он наверно бы вступился за нее, если бы знал, что принесет пользу.

О чем думал Ясек, нетрудно было догадаться. Он был по-прежнему бледен, и руки его дрожали.

Гремя оружием, к калитке приближались вызванные свистком старика подскарбия польские рыцари, охранявшие замок.

Впереди, запыхавшись, бежал францисканец Андреус Василе в длинной коричневой сутане, с черной повязкой на левом глазу.

— Мы оскорбили нашу королеву! — в смятении крикнул Ясек. — Достойно ли это рыцарской чести?

Францисканец услышал слова Ясека и обрушился на него:

— Ты видишь, неразумный, что творится в Польше? Везде немцы! Немцы в городе и на пашнях. Немцы делают оружие и посуду. Немцы строят города на свой вкус и лад и заседают в городских советах. Они защищены магдебургским правом. А если королем сделается Вильгельм, станет еще хуже.

— Мы найдем ей мужа и короля сами, — вмешался высокий шляхтич в золоченых доспехах. — Поляки не могут в приданое за королевой отдать Польшу!

— Князь Зимовит Мазовецкий, наш молодой Семко, должен стать мужем Ядвиги, — приняв гордую осанку, сказал Ясек из Коровьего Брода.

Высокий шляхтич метнул на него свирепый взгляд.

— Эй ты, мацек! — крикнул он запальчиво. — Если не знаешь толком, не суйся! Твой князь Зимовит не хочет быть королем! Он продал эту честь австрийскому щенку.

— Я — мацек! Ах, пся крев! — Оскорбленный Ясек выхватил меч. Ненависть вспыхнула в его синих глазах.

Андрейша, не колеблясь, взялся за топор и встал рядом с побратимом.

— До брони, до брони! — кричали шляхтичи и хватались за оружие.

А мечи Ясека из Коровьего Брода и высокого шляхтича уже высекали искры.

— Прекратите бесчинства, здесь королевский дворец, а не конюшня! — громко крикнул францисканец. — Прекратите, или я прокляну вас!

Шляхтичи опустили мечи.

Не сказав больше ни слова, Андреус Василе вошел в замок и стал подниматься по каменной лестнице.

Новый духовник королевы приступил к своим обязанностям.

Стояла глухая ночь. По дворам в литовской и русской сторонах города пропели вторые петухи. Дозорный воин Федот Звенило, закутавшись с головой в пахучую овчину — ночь была морозная, — сладко подремывал у крепостных ворот. Сквозь сон он услышал стук колес и цокот лошадиных копыт.

Кто-то больно пихнул Звенило кулаком в бок.

— Едет великая княгиня! — раздался над самым ухом резкий голос. — Открывай, нерадивый страж!

Звенило сразу проснулся. Путаясь в овчине, разопревший со сна, он принялся дрожащими от испуга руками отодвигать тяжелые засовы. Остывшее за ночь железо больно прихватывало теплые и влажные Федотовы пальцы.

Вокруг сгрудились вооруженные всадники. У многих в руках горели факелы. От ярких огней искрились заиндевевшие брусья дубовых ворот. Над головой топотали подкованными сапогами его товарищи — стражники, торопившиеся опустить мост. Тягуче скрипели деревянные блоки.

Шум и яркие огни спугнули с воротной башни стаю ворон. Черные, как ночь, птицы с карканьем закружили над замком.

Великая княгиня Улиана сидела в своем возке выпрямившись, с неподвижным взглядом. При свете факелов ее черные монашеские одежды резко оттеняли мертвенную белизну лица.

Рядом с Улианой сидел ее духовник отец Давид.

— Не печалься, матушка, на все воля божья, — сказал он, наклонившись к княгине. Тяжелый крест литого золота выполз из-под черной густой бороды архимандрита. — Как еще повернется дело. Авось не допустит господь, не даст торжества латинянам… Князь Скиргайла отказался веру менять и в Краков ехать.

— Замолчи, святой отец! — сдвинув брови, ответила Улиана. — Оставь свои утешки, не растравляй душу.

Великая княгиня, а теперь монахиня Мария, старалась отогнать мирские думы, однако совладать с собой не могла. Ее душило бешенство. Ягайла разрушил все, что было ей дорого. Она понимала, что произойдет с землями великого литовского княжества, попавшими под власть католической церкви. Галицкая Русь не выходила у нее из головы. Папские насильники измываются над древней русской землей, думала она. Ягайла говорил, что не допустит насилия, да разве у него будет власть! Краковские паны да ксендзы всем будут править.

Улиана была уверена, что затея старшего сына не кончится мирно. За сыном Иваном станут русские православные земли. Может быть, вступится московский князь Дмитрий. И жемайтские кунигасы не согласятся на латинский крест. Прольется кровь, много крови. И в то же время Улиана чувствовала, что хозяйкой в Вильне она не будет. И это угнетало самолюбивую княгиню, вдову великого литовца Ольгерда.

Вчера после бурного разговора с Ягайлой, убедившись, что ей не осилить упрямства сына, княгиня приняла монашество. Архимандрит Давид своими руками постриг ее…

Наконец ворота распахнулись.

В тишине спящего города раздался глухой топот всадников по доскам подъемного моста. За воинами тронулась тяжелая княжеская повозка на высоких колесах.

Улиана обернулась, посмотрела на замок, нашла глазами два небольших оконца своей опочивальни и тяжело вздохнула.

Скакавшие впереди верховые коптящими факелами освещали дорогу. Кони гулко били копытами скованную морозом землю.

Город спал. Окна домов были закрыты дубовыми ставнями. Только сонные ночные сторожа у гостиных подворьев да встревоженные вороны видели скромный отъезд великой княгини Улианы.

Совсем рассветалось, когда великий князь Ягайла с помятым лицом и набухшими мешками под глазами вышел на крыльцо. Все было готово к отъезду в Краков. Многочисленное добро погружено на телеги и крепко увязано веревками. Еще вчера двинулись в родные земли тысячи освобожденных из плена поляков. Телохранители и ближние бояре толпились на дворе, ожидая княжеского знака садиться в седла.

Великий князь не выспался и был не в духе. Он не пооберегся и встал с левой ноги. А ведь все удалось, как он хотел. Несколько дней шли переговоры с краковскими послами. Раздумавшись, Ягайла решил, по обычаю, отступиться от кое-каких обещаний, но не тут-то было: краковчане упорно держались на своем. На худой конец Ягайла хотел взять с собой любимую рабыню Сонку, но послы и здесь заупрямились, чем очень огорчили князя.

На семейном совете Ягайлу увещевал духовник, с ним ругались братья. Но он твердо вознамерился завладеть польской короной, и в конце концов пришлось согласиться на все условия краковских послов. Кое-кто из ближних бояр, мня себе выгоду, держал сторону великого князя.

Когда переговоры кончились, князь вспомнил прежние обиды от великого магистра Конрада Цольнера и велел послать ему приглашение на крестины и свадьбу. Ягайла знал, что его женитьба на польской королеве придется не по вкусу магистру, и заранее ликовал.

С письмом поскакал боярин Лютовер.

Мать, княгиня Улиана, не хотела и слышать о латинской вере. Слова сына ранили ее сердце, словно острые камни. О ее упрямство разбивались все доводы и уговоры краковских послов. Она наотрез отказалась благословить брак и грозила анафемой всему Ягайлову роду, если он изменит православной церкви.

— Не ты, а она должна принять твою веру! — исступленно кричала великая княгиня. — Не видано и не слыхано, чтобы великий князь свою веру менял! Не будет счастья тебе от жены, ни детей от нее…

Вчера Ягайла допоздна пировал, прощаясь с верными старыми друзьями и с любимой Сонкой. Он еще надеялся утром уговорить мать, выпросить у нее благословение. Проснувшись и узнав, что княгиня уехала, он пришел в бешенство и собственной рукой избил двух бояр, проспавших ее отъезд.

Грозные слова старой княгини не выходили у него из головы, и теперь он не прочь был помолиться, попросить у бога заступничества. Но у какого бога? От русского он отказался и боялся его мести, латинскую церковь еще не считал своей. Оставался старый Перкун и другие литовские боги, и князь подумал, что будет совсем не лишним задобрить их.

Наконец Ягайла сел на вороного жеребца. На дворе все зашевелились. Медленно двинулись бояре через крепостные ворота. Застучали тяжелые копыта, зазвенело оружие. На золотых шишаках засверкали лучи вставшего из-за леса солнца.

Когда великий князь, окружавшие его братья и ближние бояре проехали подъемный мост, из дверей языческого храма вышли старейшие жрецы в белых одеждах. Впереди шел Гринвуд в остроконечной шапке с золотым набалдашником. Жрец шатался от слабости — целую неделю он не прикасался к пище, умолял великого Перкуна о милосердии.

Постукивая посохом о замерзшую землю, Гринвуд вышел на дорогу. Он двигался с трудом, будто против сильного ветра, зацепляя ногами лежавшие на дороге камни. Когда князь приблизился, Гринвуд молча повалился на землю, охватив руками копыта Ягайлова жеребца.

— Смилуйся, великий князь, над своим народом, оставайся в стольном городе! — закричали на разные голоса жрецы. — Не езди в Краков, не крестись в латинскую веру! Перкун не хочет твоей женитьбы на польской королеве!

Встреча с жрецами не предвещала ничего хорошего. Не зная, как быть, Ягайла растерянно оглянулся. По обочинам дороги стал собираться народ. Князь Витовт потупил глаза, смотрели в землю братья и ближние бояре. Уткнувшись лицом в засохшую траву, застыли на коленях жрецы в белых одеждах.

Из языческого храма доносилось жалобное пение и позванивание маленьких серебряных колокольчиков. Курился синеватый дым жертвенного костра, попахивало паленым мясом.

— Я дарю Перкуну жеребца белой масти, — сказал князь, нагнувшись к лежавшему на земле Гринвуду, — ты слышишь? Конь совсем белый, как перо из ангельского крыла. Пусть только мне будет удача в пути.

Жрец даже не шевельнулся в ответ на слова князя. Народ молчал. На лицах ближних бояр был написан испуг.

— Смотри, великий князь! — неожиданно раздался из толпы тонкий девичий голос. — Священный дуб закрыл тебе путь!

Увидев тень священного дерева, упавшего через дорогу, Ягайла почувствовал испуг и заколебался. «Может быть, отложить поездку? — думал он. — День начался плохо. И еще эта тень, и жрецы… Худой, ох худой знак!»

На всякий случай он прикоснулся к браслету из черного конского волоса на правой руке, надетому от дурного глаза и наговора, и хотел повернуть коня.

В это время, словно угадав мысли князя, к нему подскакал в коричневой сутане, перепоясанной простой веревкой, настоятель францисканского монастыря отец Венедикт.

— Ваше величество, — обнажив редкие желтые зубы, сказал он, — не можно вам, будущему королю Польши, склонять голову перед поганской силой. Я пойду впереди и всемогущим крестом развею козни дьявола. За мной, ваше величество…

Подняв над головой двумя руками простой деревянный крест, францисканец скрипучим голосом стал выкликать заклинания, Ягайла, все еще колеблясь, чуть тронул поводья. Вороной конь осторожно переступил через неподвижное тело жреца.

— Князь литовский! — с трудом поднявшись на ноги, тихо произнес Гринвуд; его красную бороду в завитках, лицо, изрезанное морщинами, ярко освещало осеннее солнце. — Священный дуб больше не будет защищать землю предков. Я, последний криве-кривейте, сегодня принесу себя в жертву великому Перкуну…

Пронзительный голос францисканца, читавшего молитву, заглушил последние слова жреца.

Ударили барабаны, затрубили трубы.

Княжеский конь, раздувая ноздри, двинулся по дороге. За ним тронулись княжеские братья и ближние бояре. Вслед за боярами и краковскими попами пошли иноземные всадники в боевых доспехах. За войском, поскрипывая, ехали сотни высоких телег, груженных княжеским добром.

Народ молча провожал великого князя. Горожане с удивлением смотрели на бритых ксендзов с крестами и четкими в руках, скакавших на резвых конях, на золоченые доспехи иноземных рыцарей.

Не звонили в дорогу великому князю колокола русских церквей, не выкрикивали добрые пожелания литовские жрецы.

— И спросит господь бог, когда предстанете перед его очами: «Почему не спасла души многих литовцев и они по вине твоей терпят страшные муки ада?»- Андреус Василе вздохнул и украдкой бросил на королеву внимательный взгляд. — А сколько польских матерей и маленьких девочек и мальчиков томятся в плену у Ягайлова племени и живут без божьего света! Разгневается господь и проклянет вас, и будете гореть на вечном огне и не найдете себе милости вовеки… Нечистый, — монах повысил голос, — разорвет ваше тело погаными руками, и никто не услышит ваших воплей…

— Неужели меня постигнут такие мучения? — воскликнула королева. — Мне страшно, святой отец. — Она поближе подошла к духовнику. — Но за что? Ведь я только хочу быть верной своему мужу. Нас обвенчала церковь, и мы до самой смерти принадлежим друг другу. Нет, — королева тряхнула золотыми локонами, — бог не может требовать измены венчанию.

— Если бы вы были только женщиной, ваше величество, — убеждал Андреус Василе, — но вы королева Польши. Бог призвал вас на это место, и вы должны…

— Значит, бог не хочет пожалеть меня? — жалобно спросила Ядвига. — Но пресвятая дева Мария — неужели и она не видит моих мучений?

— Пресвятая заступница приказывает спасти, ваше величество, литовское племя. — Голос монаха посуровел.

На глазах у королевы выступили слезы.

— Когда Ягайла, великий князь Литвы женится на вас, ваше величество, — продолжал духовник, — не только литовские язычники увидят божественный свет, но и русские, находящиеся под его рукой. Великий князь готов повергнуть к вашим ногам все русские княжества. Ни у кого из европейских повелителей не будет столько земли и подданных, как у вас. Никто не будет так богат, как вы, ваше величество. Вы будете счастливы на земле, а на том свете получите вечное блаженство. Но если будете упрямиться, не захотите выйти замуж за Ягайлу, то на этом и на том свете, ваше величество, вас ждут одни мучения.

— Как я могу быть счастлива без Вильгельма, моего супруга? — тихо произнесла Ядвига. — Я никогда не буду счастлива. Я… я буду плакать.

— Князь Ягайла богат и могуществен, — начал снова Андреус Василе.

— Но ведь он старик и страшный язычник, разве бог позволит ему стать моим мужем? Говорят, он так глуп, что не может сосчитать своих пальцев. Нет, святой отец, я не хочу тебя слушать… — добавила она, повеселев. — Скажи мне, что случилось с твоим левым глазом? Не бог ли наказал тебя за обманные речи?

— Я дал обет пресвятой деве, ваше величество, — нахмурился францисканец. — Если вы не хотите меня слушать, я уйду.

Королева промолчала. Монах встал, поправил веревочный пояс и поклонился королеве. Ядвига закрыла дверь, бросилась на постель и разрыдалась.

Вот уже две недели Андреус Василе исполняет обязанности духовника польской королевы. Он неутомимо рассказывает страшные истории о грешниках, томящихся в аду, и старается уверить королеву, что великий князь Ягайла может быть ее мужем.

Придворные дамы, наученные монахом, расхваливали на все лады литовского князя. Он-де велик, и богат, и красив, он-де самый могущественный властитель в Европе.

Верные слуги, окружавшие Ядвигу, незаметно исчезали. Не стало придворных дам, знавших королеву с пеленок и приехавших вместе с ней из Венгрии. Появились вельможные полячки, день и ночь перебиравшие четки и следившие за каждым шагом королевы. Князь Владислав Опольчик, соблазненный обещаниями сторонников союза с литовским князем, окончательно перешел на сторону врагов принца Вильгельма. А недавно исчезла Марушка, старая нянька, вскормившая и воспитавшая королеву.

— Старуха уехала домой в Венгрию, — ответил Андреус Василе встревоженной Ядвиге.

Ядвига не поверила своему духовнику. «Няня не могла уехать, не благословив меня, не испросив моего разрешения».

Гневаш из Дальвиц по-прежнему оставался ей верен. Хоть и редко посещал он дворец, зато ухитрялся доставлять во все места королевскую почту. Гневаш был осторожен. Он опасался доносов завистливых придворных, и королевские письма проходили через руки Ясека, шляхтича из Коровьего Брода.

Королева тайно отправила несколько писем с мольбами спасти ее от литовского князя и оставить мужем Вильгельма, данного ей в супруги богом и отцом. Она писала римскому папе, принцу Вильгельму, уехавшему в Венгрию, германскому императору, своей матери, королеве Елизавете, и ждала благоприятного ответа.

На дворе стояла зима. День выдался ветреный, морозный. Ветер подымал снежную пыль и тучами носил ее в воздухе. И на душе у королевы было холодно и беспокойно.

Всхлипнув несколько раз, Ядвига затихла и снова стала думать о милом Вильгельме. Оглянувшись — не подглядывает ли богомольная пани Марина, — королева вынула из подушки крошечный портрет принца, приложила его к губам и быстро сунула на прежнее место.

Немного успокоившись, она взяла в рот медовый колобок с орешками, села в кресло и стала болтать ногами.

К ее золотистым волосам очень шло светло-зеленое платье с белым меховым воротником. Накидку, отороченную соболями, прихватывала золотая застежка с крупным драгоценным камнем.

Глухо отзвонил крепостной колокол. С последним ударом по коридору разнесся топот тяжелых сапог и звон оружия: во дворце менялась стража. Королева вздрогнула и стала напряженно прислушиваться.

Когда сапоги прошаркали у самых дверей, она сказала придворной даме:

— Дорогая пани Марина, у меня усилились боли в груди, приготовьте горячее питье, как велел лекарь.

Богомольная пани, вздохнув, отложила шитье и вышла из комнаты.

Убедившись, что она осталась в одиночестве, королева тихонько отодвинула засов и приоткрыла дверь. В сводчатом коридоре было тихо. По стенам ярко горели свечи в железных держаках. На вооруженных рыцарях, стоявших у дверей королевских покоев, поблескивали ярко начищенные железные латы.

Увидев знакомые лица, королева осмелела и вышла за порог.

— Добрый вечер, Панове, — сказала Ядвига. — Нет ли мне весточки, мой верный рыцарь? — повернулась она к Ясеку.

— Есть, ваше величество.

Ясек вынул из висевшего на поясе кожаного кошеля кусок пергамента с печатями и, став на одно колено, передал его Ядвиге.

Королева, радостно вскрикнув, скрылась за дверью, забыв второпях поблагодарить шляхтича.

Ясек и Андрейша с улыбкой переглянулись.

— Бедная королева! — сказал Ясек, опустив голову. — Если бы я знал, как помочь ей!

Прошло полчаса. Резная дверь еще раз скрипнула, и королева вновь показалась на пороге. Лицо ее было грустное.

— Мой муж подает мне надежду, — тихо сказала Ядвига, — но его нехороший отец, Леопольд, не хочет дать солдат, чтобы заступиться за меня. Вильгельм думает, что найдет какой-нибудь выход, и умоляет хранить ему верность. — Королева взглянула на Андрейшу: — А как твоя невеста, пан Анджей, все ли благополучно?

— Вчера нас повенчал русский поп, ваше величество, и теперь Людмила моя жена.

— Я очень рада, мой рыцарь, поздравь ее от меня и передай вот этот скромный подарок. — Королева торопливо отстегнула золотую застежку… — Скажи мне, как, по-твоему, я должна поступить? Ответь мне как рыцарь, как мужчина.

— Поступайте, как приказывает сердце, ваше величество, — твердо сказал Андрейша.

— Мое сердце стремится к моему супругу, — воскликнула королева, — а они, злые люди, заставляют изменить ему! Бог велит соблюдать святость венчания.

— Мы заступимся за вас, ваше величество, — схватился за рукоять меча Ясек. — Вся Великая Польша будет верна вам вечно!

И Андрейша хотел сказать королеве, как он благодарен и что готов пожертвовать жизнью за нее, но внизу хлопнула дверь, и королева, как испуганная мышка, мгновенно скрылась в своих покоях.

Бесшумно, словно коричневая тень, двигался по коридору королевский духовник Андреус Василе.

— Во имя отца и сына… — Благословляя рыцарей, монах поднял ладонь. — Все ли благополучно, дети мои?

— Все благополучно, святой отец, — ответил Ясек.

Францисканец, откинув капюшон сутаны, открыл дверь в королевские покои.

— Как здоровье вашего величества? — вкрадчиво спросил он, увидев королеву на своем обычном месте, в кресле у камина.

— Я счастлива, наконец-то пришло письмо от моего супруга, принца Вильгельма! Он просит соблюдать ему верность, — быстро произнесла Ядвига.

Францисканец опешил. Пальцы перестали перебирать деревянные косточки четок.

— Кто передал вам письмо, ваше величество? — спросил он, едва сдерживая себя. — Кто этот верный человек, не оставивший вас в беде? Скажите, ваше величество, мы вместе отблагодарим его.

Но королева не верила своему духовнику.

— Я нашла письмо на дорожке, когда гуляла по саду, — сказала она, опустив глаза. — Наверно, ангелы бросили его там. Могут ли, святой отец, ангелы приносить письма?

— Гм, гм!.. Все в руке божьей, и ангелы — верные его слуги, — ответил духовник.

Он незаметно подал знак придворной даме, и она удалилась.

— У меня с собой письмо Леопольда Австрийского, — чуть помолчав, продолжал монах. — Герцог трезво оценил обстановку. Он пишет, что ваш супруг Вильгельм готов вас уступить князю Ягайле за двести тысяч золотых дукатов…

— Вы лжете! — закричала королева. — Лжете! Лжете! Мой супруг не мог продать меня!

— Нам, слугам бога, нельзя говорить неправду, ваше величество, — тихо сказал францисканец и вынул пергамент из складок коричневой одежды.

Ядвига выхватила письмо. Пробежав глазами несколько скупых строчек, она побледнела и, тихонько охнув, свалилась на ковер.

Духовник, призывая на помощь, хлопнул в ладоши. Мгновенно появилась пани Марина. Вместе с францисканцем они перенесли королеву в спальню. Вынув из кожаного кошеля склянку с какой-то солью, монах дал Ядвиге понюхать.

Когда королева очнулась, слезы потоком полились из ее глаз.

Духовник не шевелясь ждал. Королева перестала плакать и комкала в руках кружевной платок.

— Святой отец, — позвала она чуть слышно.

— Я слушаю, ваше величество.

— Скажите архиепископу Бодзенте, — всхлипнув, сказала Ядвига, — что я согласна отдать руку великому литовскому князю Ягайле.

— Значит, вы готовы расторгнуть свой брак с герцогом Вильгельмом? — сдерживая себя и боясь выдать радость, спросил францисканец.

— Судьба сильнее, я уступаю.

— Слушаюсь, ваше величество! Я немедленно передам архиепископу Бодзенте ваши слова.

Не чувствуя ног под собой, Андреус Василе вышел из королевских покоев. Несколько мгновений он стоял неподвижно и не замечал рыцарей, хотя и глядел на них.

— Благодарю тебя, пречистая дева! — вдруг истово воскликнул он.

Резким движением монах сорвал с глаза черный пластырь и бросил его на каменный пол.

Кормщик Алексей Копыто продал в Данциге полученный за оружие янтарь и вернулся в Альтштадт. Там его ждала неожиданная новость. Повар Кенигсбергского замка Отто Мествин рассказал, что произошло с Андрейшей, и посоветовал ждать его возвращения в Штральзунде, богатом и независимом ганзейском городе.

Обеспокоенный судьбой племянника, кормщик без колебаний поспешил в Штральзунд. В день святого Мартина поставил лодью «Петр из Новгорода» у городского причала.

Штральзундские купцы всю зиму готовились к войне. Собирали в складчину деньги, строили новые корабли, набирали мореходов. В недавно построенной ратуше каждую неделю заседал совет ольдерманов.

В городе ходили слухи о морских разбойниках, во множестве скопившихся под крылом королевы Маргариты. Укрывшись в датских гаванях, они грозили кораблям ганзейцев.

Бургомистр города Штральзунда Бертрам Вульфлям, богатый купец, вооружил для войны с разбойниками десять своих коггов.

Алексей Копыто вскоре узнал от знакомого купца, в чем крылась причина беспокойства. В 1385 году кончался срок пятнадцатилетнего господства ганзейских купцов в селедочных городах Сканер и Фальстербо, и правительница Дании и Норвегии королева Маргарита велела немецким гарнизонам покинуть датские крепости.

Над сельдяными владениями ганзейских купцов снова нависла опасность…

Бывший владыка морей, могущественный Господин Великий Новгород, внимательно следил за событиями, разгоравшимися на Балтике. Алексей Копыто долго раздумывал, как лучше выполнить тайное поручение новгородского купечества. Наконец он решил проникнуть в воды Зунда, все увидеть своими глазами.

«Где Андрейша и что с ним? — часто вспоминали мореходы. — Давно бы пора ему быть на лодье». А повар Яков, по прозванию Волкохищенная Собака, два раза загадывал на белый воск и на лягушиные косточки, и выходило Андрейше оба раза благополучие.

В апреле растаял лед у причалов. Ветер угнал разбитые льдины из залива. Неподалеку от лодьи обнажилась узкая полоска илистого дна. Прилетели чайки и стали выклевывать какую-то живность. Когда распустились желтые цветы ракитника и набухли почки вишневых деревьев, мореходы стали готовиться к плаванию.

К сельдяному промыслу штральзундским купцам не хватало морских судов, и Алексей Копыто решил предложить свою лодью. Она могла поднять около трехсот ластов груза, и трюмы ее были удобны для укладки бочек.

В день святого Витта два купца-ольдермана пришли на переговоры к кормщику и, почти не торгуясь, подрядили лодью перевезти из Фальстербо в Штральзунд полный груз сельди.

В плавание надлежало выйти через неделю. Отбиваться от морских разбойников, если они нападут, должна русская дружина, за опасности плавания штральзундские купцы платили вдвое.

Пристанский чиновник изложил договор на пергаменте, взял за услуги две серебряные монеты, а в магистрате к пергаменту привесил похожую на луковицу восковую печать.

Утром Алексей Копыто поднял на передней мачте флаг города Штральзунда. Из трюма мореходы вынули две пушки, стрелявшие каменными ядрами, и поставили одну на носу, а другую — на корме лодьи. Выкатили бочки с огневым зельем. Абордажные крючья, топоры с длинными ручками, рогатины и другие орудия для морского боя сложили на палубе возле средней мачты.

А немецкие купцы грузили в трюм лодьи пустые бочки для продажи на промысле Фальстербо.

Андрейши все еще не было, и Алексей Копыто скрепя сердце решил, не дожидаясь племянника, выйти в море. «Через месяц снова буду в Штральзунде, — успокаивал он себя, — и уж тогда, если Андрейши не будет в городе, начну поиски».

Лодья «Петр из Новгорода» была готова в срок. С большим кожаным мешком в руках появился на палубе купец Харвиг Бетке, доверенный штральзундского купечества. Старый штральзундский лоцман взялся безопасно вывести лодью в море по извилистому фарватеру.

Но вдруг изменился ветер, и густой туман затопил молочными волнами город. Два дня штральзундские жители блуждали в тумане, с трудом разыскивая свои дома. Днем и ночью звонил колокол на церкви святого Николая, указывая путникам дорогу. А лоцман в каморе кормщика тщетно ждал благоприятного ветра.

На третий день туман стал редеть. В полдень повар Волкохищенная Собака, выпаривая на палубе грязные рубахи, первый увидел подскакавших к борту всадников. Он узнал подкормщика Андрейшу и громко закричал от радости. На крики Волкохищенной Собаки сбежалась вся дружина. Все хотели поскорее обнять товарища, взглянуть на его невесту и выслушать рассказ о приключениях…

Под утро, перед самым рассветом, потянул легкий южный ветерок и разогнал туман. Открылись берега, и лоцман, угостившись за завтраком овсяной кашей, повел лодью к морю.

Долго шли новгородцы по мелководью у самых берегов, плоских, словно оладьи. На зеленых мысах, заросших травой и кустарником, махали крыльями веселые ветряные мельницы, чуть дальше качали вершинами высокие сосны, а в проливах грудились опасные камни. Скоро показалось солнце, все небо очистилось от облаков, и зеленые ветви сосен ярко и выпукло рисовались на синем небе.

Десять ганзейских коггов шли следом за лодьей, тоже с грузом пустых бочек, на Фальстербо.

На корме рядом с лоцманом стоял подкормщик Андрейша. Он все еще не мог забыть грустное, бледное лицо королевы Ядвиги. В ушах стоял звон свадебных краковских колоколов.

Море было спокойное, а ветер сильный и попутный. Легкие волны чуть-чуть покачивали корабли. На пути часто встречались большие и малые острова. Три раза вставало и садилось солнце над морскими далями. В синем небе плыли снежно-серебристые облака. На третий день стали встречаться небольшие рыболовные суда, спешившие в одном направлении, их делалось все больше и больше… И начались невиданные чудеса. Тысячи рыбачьих лодок окружили штральзундские корабли. Люди на лодках кричали и приветственно махали руками. Бесчисленные чайки оглашали воздух резкими вскрикиваниями. Цвет моря стал серебристым. Неожиданно ход лодьи замедлился.

— Ребята, — закричал дозорный с мачты, — рыба! Воды не видно, все рыба!

Рыба шла так густо, что мешала двигаться и лодье, и коггам. Люди на кораблях не выдержали, их охватило возбуждение. Они стали бросать корзины за борт и вытаскивали их полными сельдей.

От одного из маленьких островков отошел быстроходный корабль морской стражи. На веслах сидели двадцать гребцов. С каждого борта свисали десять щитов с гербами ганзейских городов. Корабль быстро приближался к лодье. Дружинники видели, что гребцы на нем окольчужены и вооружены мечами и копьями.

На борт «Петра из Новгорода» взобрались воин в дорогих узорчатых доспехах и чиновник города Фальстербо в шляпе с пером и черном плаще. Они потребовали кормщика и купца — хозяина груза. Порядки на сельдяных промыслах строгие, и за нарушение полагалась смертная казнь.

Купец Харвиг Бетке предъявил все нужные бумаги. Чиновник заглянул в трюм. Запрещенных товаров не было. Купец преподнес фальстербскому чиновнику небольшую мзду в мелкой серебряной монете, немного перепало и воину. Довольные, они отплыли с лодьи и продолжали осмотр на остальных кораблях. Закончив свои дела, сторожевой корабль скрылся за островом. Когги и новгородская лодья медленно пошли дальше и остановились на якорях против знаменитого городка Фальстербо.

Берег казался оживленным. Вдоль линии морского прибоя двигались телеги, запряженные парой лошадей. В море вблизи берега стояли на якорях сотни маленьких рыбачьих лодок.

На следующий день Алексей Копыто вместе с Андрейшей и тремя дружинниками решили съехать на берег. В небольшой плоскодонной лодке они благополучно добрались до песчаного берега. Им пришлось пробираться сквозь множество рыбачьих лодок, выгружавших сельдь на телеги, стоявшие по самые оси в воде. Новгородцы узнали, что, пока воз с рыбой не дотронулся колесами до сухого берега, запрещалось продавать с него сельдь. Они увидели много женщин, работавших на переборке рыбы.

Утро было ясное. Солнце взошло недавно и казалось раскаленным докрасна шаром. Пахло свежей рыбой. На берегу кричали и шумели люди. Тысячи чаек, резко вскрикивая, летали над морем. На берегу грудились деревянные и каменные постройки для посола рыбы, склады бочек и соли, бондарные мастерские. Ровно в шесть часов заиграл рог, и староста на высоком шесте поднял корзину. Торговля началась.

Проголодавшись, новгородцы отправились в город Фальстербо, расположенный в какой-нибудь версте от берега. Узкие улицы кишели всяким морским народом. Новгородцы увидели множество лавок: здешние купцы торговали вином, тканями, сладостями и орехами.

Вокруг Фальстербо сгрудились склады и дворы ганзейских городов. Каждый город имел свой квартал, огороженный крепкой стеной, и управлялся по своим законам и обычаям. В центре помещалось большое общее кладбище.

В харчевне русские купцы услышали много интересного. Датчане были настроены воинственно, грозили ганзейцам и клялись, что скоро отберут у них право на ловлю сельди. А командор ганзейской крепости в Скании Вульф Вульфлям, сын штральзундского бургомистра, за годовое вознаграждение в пять тысяч марок взялся защищать торговые суда на подходах к Скании в самое горячее время промысла — от пасхи и до дня святого Мартина. На деньги купцов в ганзейских городах строились военные корабли. Словом, немцы не думали без боя отдавать промыслы.

У всех на устах была королева Маргарита, грозившая могучему Ганзейскому союзу. Купцы боялись выходить в море. Говорили, что королева закроет Зунд для немецких судов. Эта весть обрадовала Алексея Копыто. Нащупав слабое место противника, можно навести удар по его торговле…

Когда новгородцы возвратились из города, уже стемнело. Далеко в море светились огни факелов, рыбаки продолжали ловить рыбу. На берегу раздавался стук бочарного молота…

— Золотое дно, — сказал Алексей Копыто товарищам, разбирая весла в лодке. — Селедка-то в пять раз дороже хлеба. А море ни пахать ни бороновать не надо, рыба сама, как сорняк, растет.

Пустые бочки из трюмов выгрузили быстро. Несколько дней стояла непогода, и лодья не грузилась. Только через три недели с берега привезли последний ласт селедки.

Алексей Копыто торопился поскорее закончить дела и не стал ждать попутных судов. А выйдя в море, задумался — так ли сделал: морские разбойники подстерегали за каждым мысом. На море, где полтораста лет назад новгородцы были главной силой и плавали без оглядок, появились новые хозяева.

Покряхтывая, в каморку кормщика спустился старшой дружины Анцифер Туголук. Огромного роста, богатырь Анцифер слыл в Новгороде одним из лучших воинов. С одинаковым умением он бился на ножах и на топорах, на коне и пешим.

Анцифер присел рядом с кормщиком на затрещавшую от тяжести скамейку и молча стал разглаживать густую коричневую бороду.

— Что, друг Анцифер? — спросил Копыто, видя, что старшой не думает начинать разговор. — Скучно, что ли, без меня стало?

— Корабль виден, господине, — сказал Анцифер, — а что за корабль, неведомо. — От зычного голоса затрепетал лампадный огонек у иконы. — Я сказал молодцам — пусть окольчужатся, — добавил он, откашлявшись.

— Хорошо сделал, Анцифер, — похвалил кормщик. — Пойдем посмотрим, что за зверь.

Они поднялись на палубу. Алексей Копыто влез на мачту и, прикрыв от солнца ладонью глаза, долго смотрел на юг, где виднелся парус.

— Парус приметный, — сказал он, спустившись, — полосатый, ганзейский. И крепостцы на корме и на носу торчат. Хоть не враги нам ганзейцы, однако, друг Анцифер, человека на мачте держи. Ближе подойдем — разберемся.

Из узкого носового люка на палубу поднялись вооруженные мореходы в легких, коротких кольчугах.

Корабли быстро сближались. Теперь все видели бело-красный парус на встречном когге и белую каемку по коричневому борту. В облике корабля Андрейше показалось что-то знакомое. Он встал на борт и, схватившись за ванты, стал пристально вглядываться.

— Влезай на бочку, Андрейша, — распорядился кормщик, — кричи погромче, ежели вражье.

Он подошел к дружинникам, с каждым простился, каждого поцеловал. Потом вынес из своей каморы Евангелие с медными застежками и крестом на кожаном переплете и положил в углубление мачты. Умирающему или тяжело раненному товарищи должны принести Евангелие. Грозна и тяжка жизнь на море, и дружинникам дано облегчение: прикоснувшись к Евангелию, они без попа получали отпущение грехов.

И флаг на мачте когга стал хорошо виден — синее полотнище, цвет морского братства. В крепостцах на корме и на носу собрались вооруженные люди. Все это не предвещало добра. Сомнений ни у кого не оставалось — на корабле морские разбойники.

— Заряжай пушку, — сказал кормщик Копыто, примерившись глядким морским оком. — Пусть подойдет поближе, тогда и ударим по парусу… Разбирай крючья, ребята.

— Правильно, — прогудел Анцифер Туголук, — ежели парус каменьями раздерем, мы хозяева: захотим биться — будем, а захотим уйти — тоже наша воля.

Дружинники засмеялись, но быстро помрачнели. Смерть близко, а помирать никому не в радость.

Пушку зарядили. Повар Волкохищенная Собака зажег фитиль и не спускал глаз с кормщика. Огненный кончик дымился в его руках. Когг подошел ближе, еще ближе…

Алексей Копыто поднял руку, готовясь дать сигнал к выстрелу.

И вдруг с кормовой крепостцы когга кто-то замахал белым полотнищем.

— Кто вы есть? — раздался с встречного корабля громкий голос. — Как зовут ваш корабль?

— Мы русские, — ответил в трубу Алексей Копыто. — А лодья наша — «Петр из Новгорода».

На встречном судне помолчали.

— Наш капитан едет на вашу ладью… воевать не надо! — опять закричали разбойники и спустили на воду легкую лодку.

В нее сошло два человека. Один сел на корму, другой — на весла. Лодка стрелой помчалась к русскому кораблю.

— Нет ли здесь какого обмана? — сказал Анцифер Туголук. — Ворон, ребята, не лови.

Разбойничья лодка подошла к берегу. Первым залез на палубу лодьи свирепый на вид желтоволосый венд. За ним поднялся высокий мужчина в толстом шерстяном плаще, с отросшими по плечи волосами. Вступив на палубу, он, прихрамывая, пошел к мачте, где собрались вооруженные дружинники. Когда он приблизился, все увидели, что левое ухо вместе с половиной щеки у него отрублено и на бедре висит меч, украшенный серебром.

— Я прусс, — сказал он, блеснув волчьим глазом, — и капитан «Золотой стрелы». Кто-нибудь понимает наш язык?

— Я, — сказал Анцифер Туголук и выступил вперед.

— Мы хотим знать, где новгородец Андрейша, что с ним? — спросил одноухий капитан.

Но никто не успел ответить на его вопрос.

Узнав Одноухого, Андрейша скатился с мачты на палубу, подбежал к пруссу и обнял его.

— Дядюшка, — сказал он кормщику, — этот человек дважды спас меня от смерти. Его зовут Одноухий. Если бы не он да не Отто Мествин, не видать мне белого света.

— Спасибо тебе, господине, — кланяясь, произнес кормщик. — Прошу милости отведать хмельного. Почту за честь и особое счастье.

— Не думал я, что встречу здесь Андрейшу, — пробурчал Одноухий, — но, видно, так хотят боги. Мы на «Золотой стреле» все друзья Андрейши, и его друзья тоже наши друзья. Я верю, что ты не причинишь мне зла. — Поклонившись с мрачной учтивостью, Одноухий пошел вслед за кормщиком.

В каморе капитан «Золотой стрелы» увидел девушку с золотыми косами. Она сидела на скамейке и точила нож.

— Это Людмила, — сказал Андрейша.

Одноухий с улыбкой посмотрел на девушку.

— Хорошую жену ты выбрал себе, Андрейша, — сказал он, присаживаясь, — и в жизни, и в бою помощница. Хотел бы попробовать свадебной каши на вашем венчальном пиру.

Людмила покраснела и спрятала нож.

Когда большая серебряная братина с пенящимся медом несколько раз обошла всех, кто сидел в каморе, Одноухий сказал:

— Я хочу знать, что приключилось с тобой, Андрейша, после того как ты покинул наш корабль, что приключилось с твоей невестой и с нашим Стардо.

Андрейша стал рассказывать. Капитан «Золотой стрелы» слушал молча, иногда покачивая головой.

— Твой отец отомщен, девушка, — сказал он, когда Андрейша кончил говорить. — Несколько дней назад мы захватили орденский корабль, и на нем оказался поп Плауэн с крестом на заднице и гнусный доносчик Генрих Хаммер. Мы содрали шкуру с обоих, привязали их к пустым бочкам и бросили в море. Их, еще живых, расклевали чайки… И еще мы на «Золотой стреле» потопили восемнадцать ганзейских кораблей и купцов выбросили за борт.

— Ответь нам, господине, и не осуди за прямое слово, — сказал Алексей Копыто, когда и вторая братина опустела. — Зачем вы, морские братья, мореходов грабите, отнимаете у них жизнь? Не вами жизнь дадена. Грех большой на себя берете, вот что, господине.

Единственное ухо разбойника налилось кровью. Ответил он не сразу.

— Если у тебя, русский кормщик, разорят дом, предадут страшной смерти жену и детей, а тебя самого сделают рабом, будешь ты покорно служить своему хозяину — врагу?

— Буду мстить, пока течет в жилах кровь, пока бьется сердце! — не раздумывая, ответил Алексей Копыто.

— А если враги захватят землю, на которой жили твои деды и прадеды? Если жен и детей будут рубить на куски и колоть пиками и весь народ превратят в рабов… Если бога твоих отцов, — повысил он голос, — втопчут в грязь и запретят говорить на родном языке? Нет пуще муки, как лишиться родной земли! — Одноухий закрыл лицо рунами и стал качаться из стороны в сторону. — Никто не вспомнит, что на земле жили пруссы, не расскажут старики своим внукам, как храбро они боролись с врагами. — Одноухий снова поднял голову. — Не споют бродячие музыканты песни про отвагу и мужество пруссов. Мы мстители. Мы мстим за поруганных богов, за окровавленную и разграбленную землю, за убитых, — мы, пруссы, венды и все те, кому не дают свободно жить на земле. Одно нам осталось — ввериться волнам и жить над морской пучиной. На свете нет справедливости. Малые и слабые — добыча великих и сильных. О моя прекрасная земля! — закончил прусс. — Месть, месть, месть! — Забывшись, он крикнул еще что-то на своем языке.

Новгородцы поняли чувства своего гостя.

— На твоем месте, друг, я тоже, наверно, пошел бы в морские разбойники, — сказал Алексей Копыто, обнимая Одноухого.

Он наполнил братину еще раз, и она пошла по кругу.

— Мы получили приказ королевы Маргариты нападать на корабли ганзейцев и проклятых рыцарей! — грозно сказал прусс.

На когге «Золотая стрела» послышались странные звуки. Казалось, кто-то часто бьет молотом по звонкой железной доске.

— Меня зовут товарищи, — сказал Одноухий, — надо спешить.

Русские мореходы с честью проводили капитана морских разбойников и снова отворили паруса на ветер. На желтоватой замше большого паруса зашевелились изображения двух медведей, поднявшихся на задние лапы, он оглушительно хлопнул и сразу упруго расправился на ветру.