Ты знаешь Ларссонов? Нет, не тех Ларссонов, что иногда заходят в гости к Перссонам.

Я говорю о хитрых Ларссонах. А если я ещё добавлю, что эти хитрые Ларссоны живут в норе, то ты сразу догадаешься, что я хочу тебе рассказать о самой большой и самой хитрой во всём лесу семье.

Ты, конечно, очень часто ходил над их норой, но даже и не подозревал, что она так близко, под самыми твоими ногами. Ну, вспомни каменистый холмик в лесу, там, где растёт высокий колючий кустарник, где весной раньше всего тает снег и где солнце теплее всего припекает летом!

Вот там, глубоко в земле, папа Ларссон и устроил себе уютную квартиру. Если бы тебе удалось заглянуть туда, ты увидел бы просторную кухню. У одной стены стоит большой деревянный ящик — это буфет, где Ларссоны хранят свою лисью еду. Сюда же мама Ларссон складывает пустые консервные банки, которые невоспитанные люди разбрасывают по лесу. Лисы используют эти банки вместо тарелок и кастрюль. Из тарелок, как ты понимаешь, они едят, а в кастрюлях варят рассыпчатую картошку и молочные каши. Посреди кухни стоит стол, его смастерил папа Ларссон из дубового пня, к которым приколотил дощечки от ящика. Мама Ларссон обила их берёзовой корой, и теперь стол покрыт модной скатертью.

Гостиная, где семья обычно собирается по вечерам, почти такая же большая, как кухня. А рядом с гостиной — детская, с кроватками, устланными еловыми ветками. В них очень тепло и уютно спать.

В этот дом ведут три входа: один — из большого дупла, другой — из-под заросшего мхом камня, а третий — потайной. О нём знает лишь папа Ларссон. Он строго хранит эту тайну и откроет её лишь в том случае, если семья окажется в опасности.

Может, тебе кажется, что эта нора слишком просторна? Но она должна быть такой, ведь лисья семья очень большая. Первым, конечно, надо назвать папу Ларссона, известного плута, который всегда выходит, как говорится, сухим из воды. Сейчас он уже стар и надеется, что дети его скоро подрастут и станут такими плутами, что смогут сами прокормиться.

Потом надо назвать маму Ларссон. Её не часто встретишь в лесу, потому что она должна сидеть дома и создавать уют.

А на это уходит очень много сил и времени, ведь детей у неё — четырнадцать, и у всех хороший аппетит. Самый старший и самый сильный — Лабан. Совсем недавно он закончил лисью школу. Там он был таким способным учеником, что учителя надеялись: он станет таким же хитрым, как сам папа Ларссон.

Его братишек и сестрёнок зовут — Леопольд, Лаге, Лассе-младший и Лассе-старший, Леннард, Лео, Лукас, Лаура, Линнеа, Луиза, Лидия и Лотенн. Все они ещё ходят в школу и получают пятёрки по плутовству и лисьим уловкам.

Пока я назвал тебе только тринадцать лисят, но есть еще и Людвиг Четырнадцатый. Он совсем маленький рыжий клубочек с беленькой точечкой на самом кончике хвоста. В школу он ещё не ходит.

Но не думай, что Людвиг Четырнадцатый царственно изнежен. Он дёргает своих братьев и сестёр за хвосты, и тогда все кувыркаются, кусаются, борются, спорят, ругаются и кричат так громко, что мама Ларссон уверяет, что над их норой дрожит весь лес.

Но если лисята любят покувыркаться, то папа Ларссон больше любит посидеть и порассказать о своих приключениях: о том, как он обманывал охотничьих собак и даже самих охотников, как он подбирался к жилищам людей и воровал у них прямо из-под носа, и о том, какой он хитрый и какой он умный и как он будет счастлив, если его дети хоть чуть-чуть будут похожи на него.

Охотнее всего папа Ларссон рассказывает о своих встречах с Максимилианом

— собакой из дома, что у самой опушки.

— Он почти такой же плут, как и я, — любит говорить папа Ларссон. — Интересно, кто из вас обманет его первым.

— Я самый хитрый! — кричит всегда Лабан.

— Нет, я, — пищат Леопольд, Лаге, Лассе-старший и Лассе-младший, а за ними и все остальные, тыча носами друг друга в бока.

Как-то вечером громче всех крикнул Людвиг Четырнадцатый:

— А всё равно я первый обману Максимилиана! Все дружно и громко рассмеялись, что даже начали икать. Но прошло время, и однажды в нору Ларссонов пришло горе. Папа Ларссон уселся в кресло, переделанное из детской коляски. Он так задумался, что даже не заметил, как мама Ларссон вошла с большой чашкой утешительного черничного сока.

— Ах-ах-ах, — стонал папа Ларссон. — Мне трудно смотреть кому-либо в глаза.

— Ох-ох-ох, — вторила ему мама Ларссон. — Что подумают наши родственники!

— Бедный, бедный наш старый дедушка, — вздыхал папа Ларссон. — Самый мудрый и самый правдивый во всём лисьем роду, и вдруг у него такой правнук.

— Нет, он не переживёт этого, — вздыхала мама Ларссон, смахивая хвостом слезинки.

Как ты думаешь, что же произошло? Может быть, кто-нибудь из семьи попал в беду? Да, у папы и мамы Ларссонов случилось несчастье. У них оказался сын, который не хотел быть хитрым! Надо же, он не хотел учиться обманывать других и не считал папу героем. И у кого бы вы думали зародились такие вредные мысли? Представьте себе, у Людвига Четырнадцатого.

— Только не пори его, — всхлипывала мама Ларссон.

— Ах-ах-ах, — простонал папа ещё раз. — Уж я поговорю с ним. Папа поднялся с кресла и подошёл к кусочку берёсты, что висела на стене. А на этом кусочке было написано клюквенным соком: ДА ЗДРАВСТВУЕТ ХИТРОСТЬ! УРА ЛАРССОНАМ!

Людвиг Четырнадцатый крадучись вошёл в гостиную.

— Ты хотел поговорить со мной, папа? — спросил он.

— Мой дорогой, любимый сыночек… — От неожиданности папа Ларссон начал издалека. — Ты ещё не умеешь читать, но, может быть, ты уже знаешь, что написано на этой табличке.

Людвиг Четырнадцатый помотал хвостиком.

— Это девиз нашей семьи. С незапамятных времён, — гордо сказал папа Ларссон.

— Ты что думаешь, я дурак? — спросил Людвиг Четырнадцатый, смешно повертев головкой. — Всё это я знаю. Но я знаю ещё больше: обманывать других плохо.

Пана Ларссон почесал себя за ухом.

— С кем ты связался? — спросил он. — С каким хулиганьём?

— Это не хулиганьё, — ответил Людвиг Четырнадцатый. — Это мои лучшие друзья — зайчата Юкке-Юу и Туффа-Ту. У них есть книжки. У них дома есть книжки, где можно прочесть, что все должны быть добры друг к другу.

Папа Ларссон долго чесал себя за другим ухом. Наконец он промямлил:

— Конечно, все должны быть добры к другим. Но это и значит, что мы должны их обманывать. У зайцев должна быть ещё одна книжка, где так и написано.

— Меня это не интересует, — дерзко ответил Людвиг Четырнадцатый. — Я не хочу быть хитрым, не хочу обманывать и не хочу врать. Я хочу быть хорошим.

— А есть ты хочешь? Каждый день? — вкрадчиво спросил папа Ларссон. — А чтобы есть, нужно быть плутом.

— Я куплю еду в магазине, — возразил Людвиг Четырнадцатый.

— А где ты уворуешь деньги? Лучшая еда добывается честно. Во дворах у людей, — назидательно сказал папа Ларссон. — А можешь ты пробраться туда без хитрости?

— Тогда я не буду есть.

Папа Ларссон вздохнул, замахнулся лапой, но передумал.

— Марш в детскую и сейчас же ложись спать! — процедил он сквозь оскаленные зубы. — Он безнадёжен, — запричитал папа Ларссон, обращаясь к маме Ларссон, которая стояла на кухне и облизывала языком тарелки после обеда. — Только представить себе: лис не хочет быть хитрым и не хочет обманывать!

— Всё изменится, когда он подрастёт, — сказала мама Ларссон. Папа Ларссон вытащил из нагрудного кармашка своей шубы маленькие часики.

— Он не подрастёт. Я вижу, что скоро осень. Если Людвиг Четырнадцатый не будет хитрым, он не подрастёт. Он не сумеет добывать себе еду. Что же нам делать с ним?

— Мне кажется, что он играет не с теми детьми, — ответила мама Ларссон. — Его друзья отвратительно хорошие. Ты слышал, что он говорил про этих зайчат? Они не научат его добру.

Папа Ларссон даже выскочил из кресла.

— Ты права! — воскликнул он. — С этой минуты Людвигу запрещается выходить без спросу.

— Но не может же он расти совсем один, — возразила мама Ларссон.

— У него много братьев и сестёр, — стоял на своём папа Ларссон.

— Которые ходят в школу, — робко напомнила мама Ларссон.

— Но один-то уже закончил школу. И этот один может научить его такому, чего даже мы не знаем Он распахнул дверь в детскую:

— Лабан! Сюда!

Старший лисёнок крадучись подошёл к родителям. Он уже раздался в плечах и научился по-взрослому щурить глазки.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал ему папа Ларссон. — Ты успешно сдал экзамены в лисьей школе. И почти уже совершеннолетний. Лабан скорчил рожицу, оскалив ряд острых зубов:

— Ты ведь знаешь, как меня называет вся лесная малышня. Этого папа Ларссон не знал.

— Хитрый Лабан, — продолжал лисёнок. — Все боятся меня и знают, что на целую милю в округе я хитрее всех.

— Ты гордость нашей семьи. — Папа Ларссон похлопал сына по плечу. — А теперь вся твоя учёность должна пойти нам на пользу. Ты должен позаботиться о Людвиге Четырнадцатом. И заставить его думать не так преступно, как он это делает. Ты ведь, наверное, слышал, как он заявил, что не хочет быть хитрым. Отщепенец!

Лабан скис.

— Выходит, мне придётся играть с самым маленьким? — обиделся он. — Не хочу!

— А чтобы у тебя был брат, за которого стыдно, ты хочешь? — строго спросил папа Ларссон.

Лабан покачал головой.

— Лис просто обязан обманывать, только тогда он может называться лисом, — продолжал папа торжественно. — В нашей семье всегда были и есть только настоящие лисы. Ты помнишь, что написано на этой табличке?

— Да здравствует хитрость! Ура Ларссонам! — закричал Лабан.

— Вот, мой мальчик, — просиял папа Ларссон. — Ты сделаешь Людвига Четырнадцатого настоящим плутом. Лабан от удовольствия потянулся.

— Обещаю сделать всё, что смогу, — сказал он. — Я с охотой займусь и другими братьями и сестрами. Я хитрее всех на милю вокруг…

— Не очень важничай, — прервал его папа Ларссон. — Пока ещё самый хитрый в этой семье я. Я сам намерен обучить Людвига Четырнадцатого всем нашим приёмам. Ты же должен лишь проследить, чтоб он не играл с Юкке-Юу, Туффе-Ту и другими уличными мальчишками, которые учат его глупостям.

— Да, папа, — покорно ответил Лабан. — С завтрашнего утра Людвиг Четырнадцатый будет играть только со мной.

На следующий день рано утром Лабан разбудил своего маленького братца, Людвига Четырнадцатого.

— Поднимайся, — прошипел он кисло. — Ты и я, мы с тобой будем играть.

Людвиг Четырнадцатый протёр глаза.

— Я не хочу играть с тобой. — И он зевнул. — Все мои друзья считают, что ты настоящий плут. Лабан расплылся в улыбке.

— Приятно слышать. Ну, поднимайся!

— Я сказал, не хочу, — заупрямился Людвиг Четырнадцатый и принялся облизывать свою рыжую шубку. — Юкке-Юу, Туффе-Ту и я, мы собирались сегодня играть. В прятки.

— Ты больше не должен встречаться с этими уличными зайчишками! — озлился Лабан. — Это папа решил, что ты больше не будешь играть с ними. Вместо этого я буду учить тебя уму-разуму.

— Пожалуйста, ты можешь учить меня и уму и разуму. Но ты не научишь меня, как обманывать других.

— Посмотрим, — пробурчал Лабан. — Пойдём. И лисята вышмыгнули из норы.

— Вот это гриб, — заявил Лабан, — показывая правой передней лапой на большую красивую шляпку.

— Грипп? Меня не обманешь, — рассмеялся Людвиг Четырнадцатый. — Ты хочешь сказать, что если её съесть, эту шляпку, то можно заболеть этим… гриппом? А почему же тогда белочки их сушат?.

— Ты глупее, чем я думал, — прервал его Лабан. — Я не имел в виду никакой болезни. Это гриб. Не грипп, а гриб, понимаешь? Да, многому тебя придётся учить.

Лисята крадучись пробежали по всем лесным тропинкам. Лабан учил Людвига Четырнадцатого, как называются деревья, кустарники, ягоды, грибы и цветы. Учил и многому другому.

К вечеру Лабан спросил Людвига:

— Может, ещё что-нибудь хочешь узнать? А то побежим домой. У меня совсем пересохло в горле да и живот пуст.

— Я хочу ещё посмотреть, как живут люди, — сказал Людвиг Четырнадцатый.

— Этого нельзя! — Лабан замахал передними лапками. — Это очень опасно.

— Ты что, боишься?

— Я? Я самый храбрый на милю вокруг. И они побежали. Остановились они только у глубокой канавы, что возле самого леса. И вдруг они увидели плетёную ограду.

— А вот это называется забор, — тихонечко прошептал Лабан. — То, что ты видишь по другую сторону его, называется поле, там растёт овес. Из него мама делает нам кашу.

— Я бы хотел посмотреть на поле, где мама берёт крупу, чтобы делать нам рисовую кашу, — также шёпотом ответил Людвиг Четырнадцатый. — Рисовая каша лучше овсяной.

— Каша! Дурак! — зарычал Лабан. — Посмотри-ка вот сюда, между прутьями. Видишь, вон там, на другой стороне поля, коробку с окнами? Это нора для людей. Называется — дом. А около него коробки без окон, это дома для коров и лошадей. А в самом главном маленьком домике живут куры, цыплята и яйца.

Лабан облизал губы.

Людвиг Четырнадцатый смотрел не мигая, и его глаза делались всё круглее.

— А где живёт тот ужасный Максимилиан, о котором папа всегда рассказывает? — прошептал он.

— Точно не знаю. Но буду первым из папиных детей, кто обманет это кривоногое страшилище.

— А может, я обману его раньше тебя! — похвастался Людвиг Четырнадцатый.

Лабан громко рассмеялся:

— Ты-то! Ты же не хочешь быть хитрым! Я покажу тебе, как это делается. Я обману первого, кто встретится нам на пути домой. Хочешь пари?

— Не-е-т, — протянул Людвиг Четырнадцатый.

— А я всё-таки обману кого-нибудь, — настаивал Лабан. — Просто, чтобы доказать тебе, какой я хитрый.

По тропинке возле самой норы Ларссонов бежали зайчишки Юкке-Юу и Туффе-Ту. Они хотели припустить наутёк, увидя, что их друг Людвиг Четырнадцатый идёт не один, но было слишком поздно. Людвиг Четырнадцатый окликнул их:

— Где вы были?

— В киоске, и купили медовых пряников, — ответил Туффе-Ту и показал кулёк.

— О-о-о-о!… — застонал вдруг Лабан. — О-о-о-о, бедное моё горлышко!

— У тебя что, горло болит? — дружелюбно спросил Юкке-Юу.

— Спрашиваешь, — опять застонал Лабан. — О-о-о-о! Людвиг в я как раз идём от доктора Совы. И она сказала мне, что я очень болен. Есть только одно лекарство, которое может мне помочь.

— А какое? — поинтересовался Туффе-Ту.

— Медовые пряники, — вздохнул Лабан. — Лечебный мёд, лечебный мед, он нежен, сладок и приятен.

— Значит, вы тоже идёте покупать медовые пряники? — спросил Юкке-Юу.

Лабан притворился, что плачет.

— Я не могу купить медовых пряников. Деньги, которые мне папа дал на неделю, кончились. А больше у папы не выпросишь, и придётся мне всю жизнь ходить с больным горлом.

Зайчата долго смотрели на Лабана.

— Это правда? Ты не обманываешь? — спросил Юкке-Юу.

— Охота мне обманывать вас, лучших друзей Людвига Четырнадцатого. Скажи, Людвиг, разве я обманываю?

Лабан больно ущипнул Людвига Четырнадцатого за кончик хвоста. И вместо «нет» Людвиг закричал «а-а-а».

— Что ты говоришь? — дружно спросили Юкке-Юу и Туффе-Ту.

— Мой младший братишка хочет сказать «да», но иногда он переставляет буквы в слове, — пояснил Лабан. — Когда он говорит «тен», он имеет в виду «нет», а когда он говорит «ад», он хочет сказать «да».

— Твой брат говорит правду? — спросил Туффе-Ту у Людвига.

— А-а-а! — вскрикнул Людвиг, когда Лабан снова ущипнул его за хвост.

— Вот, слышите, он говорит «да». А сам я уже совсем не могу говорить, кхе, кхе… — И он прохрипел: — О-о-о, моё бедное горло!

Зайчата стояли в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу. Наконец Юкке-Юу сказал:

— Только потому, что ты брат Людвига Четырнадцатого… Пожалуйста, вот тебе весь кулёк.

У Лабана вдруг прорезался голос:

— Две тысячи спасибо! Три тысячи спасибо! Пять тысяч спасибо! Семь тысяч спасибо! Вы лучшие друзья во всём лесу. Обещаю, что не забуду вас.

Зайцы ускакали, а Лабан стукнул себя в грудь и воскликнул:

— Да здравствует хитрость! Вот как должен поступать лис, если ему хочется медовых пряников! Ну, чем плохо обманывать?

Юкке-Юу и Туффе-Ту не успели ещё отбежать слишком далеко. Они услышали, что сказал Лабан, и тут же возвратились.

— А мы-то думали, — глядя на Людвига, сказал Юкке-Юу.

— Обманщик! — добавил Туффе-Ту. — Больше мы с тобой не играем.

И они снова исчезли, а Людвиг Четырнадцатый повесил нос.

— Мои лучшие друзья! — упрекнул он. — И тебе не стыдно?

— Мне никогда не стыдно, — улыбаясь, ответил Лабан. — Глупым зайчатам не нужны медовые пряники. А тебе не нужны зайчата. Разве ты не помнишь, что сказал папа?

Лабан открыл пакетик и сунул в него нос.

— Как пахнут! Ты смотри, а я буду лопать их. Сразу, все-все съем.

— Ну и дурак, — загадочно сказал Людвиг Четырнадцатый. Лабан было засунул уже лапу в кулёк, но вдруг остановился и удивлённо посмотрел на брата.

— Я — самый хитрый лис на милю вокруг, — напыжился Лабан. И всё-таки поинтересовался: — Почему же я дурак?

— Если бы я был в твоей шкуре, я сохранил бы все пряники, пока мы не вернёмся домой, — ответил Людвиг Четырнадцатый. — Представь себе, как наши братья и сестры полопаются от зависти, когда ты будешь есть пряники, а им останется только облизываться.

Лабан задумался.

— Иногда ты довольно разумно рассуждаешь, — наконец согласился он. — Когда мы придём домой, я спрячу пакет, а вечером съем пряники при всех.

Лабан спрятал кулёк под своей кроватью. Только Людвиг Четырнадцатый знал — куда.

А когда все лисята начали укладываться спать, Лабан, глядя в потолок, сказал:

— Пожалуй, время полакомиться медовыми пряниками… — У тебя нет никаких медовых пряников, — рассмеялся Леопольд. — Я ведь хорошо знаю, что ты давным-давно растратил свои деньги.

— У меня нет пряников? У меня целый пакет!

— Не заводи нас, — сказала Лаура. — Я тебе не поверю, пока сама не понюхаю.

Лабан гордо посмотрел на своих сестёр и братьев.

— Думайте что хотите! — облизнулся он. — Пакет, во всяком случае, лежит здесь.

И Лабан нырнул под кровать. Но сколько он ни шарил там, кулька не было.

— Ха-ха-ха, — засмеялись все. — Полакомился! Когда Лабан наконец вылез, нос его был совсем красным от злости.

— Кто украл мои пряники?! — заорал он. — Ну-ка, откройте свои глотки! Все! От кого пахнет мёдом, тот и вор!

Все лисята разинули рты. Лабан подходил к каждому — к Леопольду, Лаге, Лассе-старшему и Лассе-младшему, Леннарду, Лео, Лукасу, Лауре, Линнее, Луизе, Лидии и Лоттен.

Но ни от кого медом не пахло!

Остался только Людвиг Четырнадцатый. Лабан остановился перед ним и зашипел:

— Вот кто вор! Ведь только ты видел, где я спрятал пакет!

— Я не ел твоих пряников, — ответил Людвиг Четырнадцатый, прямо глядя в глаза своему старшему брату. — Вот, понюхай! От Людвига Четырнадцатого тоже не пахло мёдом. Лабан почесал затылок.

— Я не ел твоих медовых пряников, — ещё раз сказал Людвиг Четырнадцатый,

— но я их отдал.

— Отда-а-л?! — взревел Лабан и от злости перекувырнулся в воздухе. — Кому ты отдал мои пряники?

— А пряники совсем не твои, — ответил Людвиг Четырнадцатый. — Ты забрал их у моих друзей.

— Эти глупые бесхвостые зайцы сами отдали мне пакет! — ревел Лабан.

— Ты обманул их, — возразил Людвиг Четырнадцатый. — А так как горло у тебя совсем не болит, Юкке-Юу и Туффе-Ту получили свой кулёк обратно.

Лабан так и выпучил глаза на своего маленького братца.

— Ты ещё раскаешься, — наконец сказал он, скрежеща когтями по полу норы. И всем стало ясно, что Лабан ужасно разозлился. Но Людвиг Четырнадцатый совсем не испугался.

Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы в это время в спальню не вошёл папа Ларссон. Он стоял за дверью и подслушивал. У лисиц это не считается неприличным.

— Уже поздно, спать всем! — приказал он.

— Папа, папа, Людвиг Четырнадцатый обманул меня! — закричал Лабан. — Он обманул…

— Очень хорошо! — прервал его папа Ларссон. — Мой младшенький обманул самого Лабана, самого хитрого лисёнка в лесу! Недурно!

И тогда Лабану стало стыдно, и, поджав хвост между лапами, он нырнул в свою кровать.

Папа Ларссон долго сидел в кресле, переделанном из детской коляски.

— Во всяком случае, Людвиг не такой уж дурак, — бормотал он. — Но обманывать своих собственных братьев и сестёр ради чужих?…

На следующее утро уже Людвиг Четырнадцатый сам будил Лабана.

— Поднимайся, — сказал он, тряся брата. — Ты ещё многому должен научить меня в лесу. Вчера было так интересно.

Но Лабан был совсем не весел. Он ещё не забыл случай с медовыми пряниками.

— Я не хочу с тобой разговаривать. Я не хочу водиться с обманщиками.

— Ты же сам самый великий обманщик на милю вокруг, — возразил Людвиг Четырнадцатый.

— Это совсем другое дело! — взвыл Лабан и перевернулся на другой бок. — Я хочу спать.

Людвиг Четырнадцатый ушёл один.

Он, конечно, помнил, что папа Ларссон запретил ему играть с уличными зайчишками. Но Лабан отказался идти с ним, значит, он может пойти к своим друзьям.

И Людвиг Четырнадцатый направился прямо к Юкке-Юу и Туффе-Ту. У входа в их нору стояла сама Зайчиха.

— Мои мальчики больше не будут играть с тобой, — сказала она решительно.

— Ты и твой брат только обманываете их. Я знаю, как вчера вы забрали у них пакет с медовыми пряниками.

— Разве тётя Зайчиха не знает, что вчера же вечером я вернул кулёк? — возразил Людвиг Четырнадцатый.

— Ничего не знаю и знать не хочу! — сердито ответила Зайчиха и захлопнула дверь перед самым носом Людвига Четырнадцатого.

Он вздохнул и направился к другому своему другу — к белочке Агне Попрыгунье.

Белочка сидела на ветке и чистила шишки.

— Здравствуй, Агне! — крикнул ей Людвиг Четырнадцатый и завертел хвостиком. — Спускайся вниз, поиграем вместе.

— Мне нельзя играть с тобой, — ответила Агне. — Моя мама слышала от тёти Зайчихи, как ты вчера забрал два мешка медовых пряников у Юкке-Юу и Туффе-Ту.

— Это неправда! — возразил Людвиг Четырнадцатый. — Был только один кулёк.

— Это всё равно! — И Агне запустила в него шишкой, но промахнулась.

— Это не всё равно! — отскакивая, крикнул Людвиг Четырнадцатый. — Я ведь вернул этот кулёк зайчатам. Я обманул только Лабана.

— Ну и всё равно. Ты обманщик! — И Агне Попрыгунья перепрыгнула на другое дерево.

Людвиг Четырнадцатый чуть не заплакал.

«Пойду-ка я к Ёжику, — подумал он. — Ежик ещё маленький, но уже мудрый».

Маленький Ёжик жил в старом сарае в глубине леса.

— Алло, Ежик! — крикнул Людвиг Четырнадцатый, подойдя к полуразвалившейся постройке. — Ты дома?

— Нет, — ответил голос. — То есть я хотел сказать: да, я дома, но меня дома нет.

— Не надо, не шути! Ведь это же я, Людвиг Четырнадцатый, твой друг. Выходи.

— Я не шучу, но я не хочу быть твоим другом, — сказал Ёжик. — Я думал, ты добрый. А теперь я знаю, что ты такой же обманщик, как и другие лисы. Думаешь, я не знаю, что вчера ты отнял три воза медовых пряников у Юкке-Юу и Туффе-Ту?

— Это неправда… — начал было Людвиг Четырнадцатый. — Всего один кулёк.

— Нет, это правда, — сказал Ежик. — Моя мама слышала это от мамы Агне Попрыгуньи, которая слышала это от мамы Юкке-Юу и Туффе-Ту.

Людвиг Четырнадцатый понял, что Ежик не станет его слушать, и грустно поплёлся дальше.

Теперь у него осталось только два друга: горностаи Оке и Бенгт.

Людвиг Четырнадцатый крикнул в нору:

— Выходите поиграть!

— Могу не, хочу не! — ответил Бенгт.

— Не могу, не хочу! — поправил его Оке.

— Нам нельзя! — закричали вместе Оке и Бенгт.

— Почему? — удивился Людвиг Четырнадцатый.

— Наш Ёжик слышал от мамы… — начал Бенгт.

— Наша мама слышала от мамы Ёжика, — поправил его Оке, — которая слышала от мамы Агне Попрыгуньи, которая слышала от мамы Юкке-Юу и Туффе-Ту, что ты выманил четыре горы медовых пряников у зайчат.

— Один кулёк… — начал было Людвиг Четырнадцатый. — И совсем не я…

— Мы играть тебя с нами не будем, — перебил его Бенгт.

— Мы не будем играть с тобой, — поправил его Оке.

Людвиг Четырнадцатый стёр слезинку кончиком хвостика.

«Ну почему мои друзья такие несправедливые?» — мучительно думал он. Ведь он-то совсем не хотел быть хитрым и обманывать других, наоборот, он хотел быть добрым и помогать всем.

Людвиг Четырнадцатый понял, что слух скоро распространится среди всех лесных зверей. И к вечеру, наверное, уже будут говорить, что он отнял у Юкке-Юу и Туффе-Ту сто гор медовых пряников.

Людвиг Четырнадцатый растянулся на большом пне и задумался. Папа Ларссон запретил ему играть с другими лесными зверятами. А они-то, между прочим, и сами не хотят играть с ним. Да ещё Лабан на него разозлился, уж он, наверное, придумает, как отомстить Людвигу. Нет, не осталось у него друзей. Что же ему делать?

И Людвиг Четырнадцатый нашёл только один выход. НАДО УБЕЖАТЬ ИЗ ДОМУ.

Людвиг Четырнадцатый спрыгнул с пня и отправился по совсем незнакомым ему тропинкам. Долго бродил он по лесу, прокрадываясь через прогалины, чтобы ни один враг не заметил его. И наконец решил, что далеко ушёл от родной норы.

Наступил вечер. Людвиг Четырнадцатый немножко продрог, хотя на нём была такая тёплая шубка. К тому же он ещё и проголодался. Ведь он ничего не ел с самого утра, только одну ягодку и один корешок.

«Скоро они будут ужинать, — подумал Людвиг Четырнадцатый и почувствовал себя так одиноко. — Интересно, скучают они обо мне?»

Вдруг стало светлее, и лес кончился. Перед ним вырос плетёный забор, за ним раскинулось широкое поле, а за полем светились огоньки.

Людвиг Четырнадцатый осмотрелся вокруг. Понюхал воздух и вскоре сообразил, где находится.

Это было то место, где вчера вместе с Лабаном они лежали и смотрели на дома людей, лошадей, коров, кур, цыплят и яиц.

«Странно, — подумал Людвиг Четырнадцатый и почесал себя за ухом. — Я пробродил целый день, а оказался почти рядом с домом».

Он подумал было, что ему, пожалуй, стоит вернуться домой и съесть приготовленный мамой Ларссон ужин. Но он тут же одумался.

— Я сказал, что должен убежать из дому, значит, и убегу, — пробурчал Людвиг. — Всё было бы хорошо, вот только есть хочется.

Он посмотрел через дырочку в заборе на овсяное поле. Лабан вчера сказал: «Вот из этой травы мама варит овсяную кашу».

Людвиг Четырнадцатый не очень любил овсяную кашу, но чем-то надо было набить живот. Он перепрыгнул через канаву, пролез под плетнём и начал жевать стебли овса. Но они вовсе не напоминали овсяную кашу.

— Дурак этот Лабан, — рассердился он.

Однако он чувствовал, что просто умирает с голоду.

«У людей всегда есть еда», — любил повторять папа Ларссон. Но разве мог Людвиг Четырнадцатый решиться на такое опасное путешествие, ведь он был совсем не хитрый.

— Нет, не так уж я и боюсь, — храбрился он. — Есть-то хочется. Была не была, попробую пробраться к людям.

Среди высоких стеблей овса Людвиг Четырнадцатый чувствовал себя уверенно. Здесь люди не могли заметить его. Но когда поле кончилось, стало страшнее. Людвигу Четырнадцатому пришлось прижиматься к самой земле и ползти между двумя рядами каких-то невысоких растений.

Он понюхал воздух. Пахло чем-то вкусным и сладким. Папа Ларссон любил рассказывать, что люди выращивают сладкие ягоды, которые называются клубникой. И Людвиг Четырнадцатый решил, что он ползёт по клубничному полю.

Он навострил свои длинные ушки. Что-то прозвенело в темноте! И опять стихло. Может, Людвиг Четырнадцатый ошибся? Он поднял голову, чтобы посмотреть, как быстрее подползти ко двору.

И ТОГДА ОН УВИДЕЛ ЧТО-ТО УЖАСНОЕ!

Прямо перед ним стоял кто-то высокий. На нём было длинное пальто, а руки раскинуты в стороны.

Людвиг Четырнадцатый никогда ещё не видел живого человека, только на картинке в книжке у Юкке-Юу и Туффе-Ту.

Может быть, этот высокий на клубничном поле и есть человек?

Людвиг Четырнадцатый боялся даже дышать. Он стоял как вкопанный и смотрел. И чем больше смотрел, тем чуднее казался ему Этот.

Людвиг Четырнадцатый протёр глаза. Нет, он не ошибся. На голове у Этого была большая шляпа, но под ней не было лица с глазами, носом — словом, всем, что полагается.

Вот опять послышались звоночки. Пожалуй, это был не человек, а что-то ещё более ужасное.

«ПРИВИДЕНИЕ!» — мелькнуло в голове Людвига. И от страха его влажный нос стал совсем горячим. Как же он забыл про осторожность? С быстротой молнии он помчался назад в спасительное овсяное поле, потом один прыжок — и он оказался в канаве за забором.

— По-мо-ги-и-и-те! — закричал кто-то пискливым голосом.

— По-мо-ги-и-и-те! — заскулил Людвиг Четырнадцатый. Он почувствовал, что лежит на мягком, живом, пищащем маленьком пуховом комочке.

Трудно сказать, кто больше испугался: Людвиг Четырнадцатый или маленький пуховый комочек. Во всяком случае, первым заговорил Людвиг Четырнадцатый.

— Что за манера налетать ни с того ни с сего на невинных зверей?! — начал он. — Собственно говоря, мне стоило бы заявить на тебя в полицию.

— Пин-пин-пинтересно, — пропищал пуховый комочек. — Я совсем не налетала на тебя, потому что я почти не умею летать. А уж если на кого и стоит заявить в полицию, то на тебя. Ведь не я же на тебя упала.

В канаве было темно. Но Людвиг Четырнадцатый напряг зрение и разглядел, что пуховый комочек был куда меньше его самого. И лисёнок расхрабрился.

— Что ты делаешь здесь на опушке совсем один и так поздно? — спросил он.

— Такие малыши, как ты, должны уже давно спать.

— Я боюсь идь-идь-идти домой, — жалобно пропищал комочек. — Я почувствовала запах лисицы, а страшнее зверя, чем лисица, я не знаю. Людвиг Четырнадцатый хихикнул. — Ты никогда не видела лисиц?! — удивился он.

— Никогда, — ответил комочек. — Я знаю только, что у них длинные уши и вместо хвоста маленький шар-ик-ик-ик. И они скачут.

— «Ик-ик»! — передразнил Людвиг Четырнадцатый. — А может, ты смотрела не на те рисунки?

— Ой, какая я глупая, — засмеялся пуховый комочек. — Я всегда повторяю одни и те же ошибки. Ну, ник-ник-никак не могу запомнить разницу между лисицей и зайцем. Значит, тогда лиса — это та, у которой рыжая шубка и большой хвост. Да ещё она ужасно хитрая.

— Вот это точнее, — заметил Людвиг Четырнадцатый.

— А ты что, видел жив-жив-живых лисят? — спросил пуховый комочек.

— Неоднократно, — ответил Людвиг Четырнадцатый.

— И ты ник-ник-никогда их не боялся?

— Нисколечко! — гордо сказал Людвиг Четырнадцатый.

— Значит, ты очень храбрый! — воскликнул пуховый комочек. — А как тебя зовут?

— Людвиг Четырнадцатый Ларссон.

— Какое смешное имя, — засмеялся комочек.

— И совсем не смешное, — рассердился Людвиг Четырнадцатый. — Всё очень просто. Наша семья самая большая во всём лесу. И я совершенно случайно оказался четырнадцатым в этой семье.

— У тебя чет-чет-четырнадцать братьев и сестёр? — пропищал комочек. — Есть чем хвастать!

— Только тринадцать, — рассердился Людвиг Четырнадцатый. — Но можно подумать, что у тебя их больше!

— Вряд ли я смогла бы сосчитать их всех, — ответил комочек. — А зовут меня Тутта Карлссон.

В канаве наступила тишина. Оба думали одно и то же: «Кто же сидит напротив меня?»

И снова первым начал спрашивать Людвиг Четырнадцатый;

— Ты птица, не правда ли?

Тутта помотала своей маленькой головкой.

— Но ведь ты же сама сказала, что летаешь не очень хорошо! Тутта опять помотала головкой.

— Ты живёшь здесь, в лесу? Тутта покачала головой.

— У людей?

Тутта утвердительно кивнула.

— А какого цвета у тебя шубка?

— У меня нет ни-ни-никакой шубки, у меня пушинки, и они жёлтые, — ответила Тутта Карлссон.

Людвиг Четырнадцатый почесал за ухом совсем как папа Ларссон. «Жёлтая птичка, которая не умеет хорошо летать и которая живёт

у людей, — размышлял он. — Не может быть, чтобы это была…»

— Ты же, конечно, не курица? — спросил он в ужасе.

— Да нет, — пропищала Тутта. — Я ещё не курица. А ты что за птица? Ты живёшь в лесу?

Людвиг Четырнадцатый кивнул.

— Ты ручной?

Людвиг Четырнадцатый фыркнул.

— А какого цвета твои пушинки?

— У меня нет никаких пушинок, у меня шубка, и она рыжая, — ответил Людвиг Четырнадцатый.

— А хвост у тебя есть?

— О-о, да, конечно.

— Пин-пин-пинтересно! Значит, я правильно угадала! — воскликнула Тутта и ближе подошла к Людвигу. — Ты заяц?

— Положим, — возразил Людвиг Четырнадцатый. Тутта остановилась. «Дикий зверь с рыжей шубкой и большим хвостом. Если это не заяц, то тогда это должен быть…» Тутта задрожала.

— Тогда, может быть, ты хитрый лис? — заикнулась она. — Нечего сказать пик-пик-пикантно.

— «Пик-пик-пик»! — сердито передразнил Людвиг Четырнадцатый. — Опять на тебя напала пик-пик-пикота? Тутта вздохнула с облегчением.

— Вот здорово, — сказала она. — А то я было подумала, что попала в такую ужасную компанию.

Людвиг Четырнадцатый таинственно улыбнулся. Знала бы Тутта Карлссон… И тут у него засосало под ложечкой.

— Я хочу есть, — захныкал он. — Я не ел целый день.

— Бедный Людвиг Четырнадцатый! — воскликнула Тутта Карлссон. — А что ты любишь больше всего?

— Я ем всё, — ответил Людвиг. — Разве ты не слышишь, как у меня бурчит в животе?

— У меня есть предложение, — обрадовалась Тутта Карлссон. — Проводи меня домой. Я ведь очень боюсь ли-ли-лисиц. А там у нас во дворе много всякого съестного.

— А мне можно? — удивился Людвиг Четырнадцатый.

— Конечно же, это совсем не опасно, — заверила Тутта Карлссон. — Сначала пройдём через овсяное поле, потом через клубничную поляну, и мы дома. Ты же бежал той дорогой, когда упал на меня.

Людвиг Четырнадцатый вдруг вспомнил, почему он оказался в канаве.

— Туда я больше не пойду, — заявил он. — Уж лучше умереть с голоду.

— Вот глупый! — засмеялась Тутта Карлссон. — Люди совсем не опасны. Да и Максимилиан тоже. Даже если ты боишься собак.

— Я совсем не боюсь ни людей, ни собак, — Его бросило в дрожь от волнения. — Я боюсь Этого на клубничной поляне. Разве ты не видела гам такого огромного, такого ужасного, который вот так расставил руки и страшно звенит? А его лицо без глаз и без носа…

Тутта Карлссон рассмеялась, да так, что все её пушинки заколыхались.

— Нечего пи-пищать, — заикнулся Людвиг Четырнадцатый. — Если бы я не сбежал и не спрятался в канаве, Этот догнал бы меня и съел.

— Пойдём, — сказала Тутта Карлссон и захлопала крылышками. — Обещаю, что Этот не съест тебя.

— Ты с ним знакома, да? — Людвиг Четырнадцатый разинул рот от удивления.

Тутта Карлссон ничего не ответила и засеменила через овсяное поле. Вскоре они оказались на клубничной поляне.

— Остановись, — зашептал Людвиг Четырнадцатый. — Разве ты не видишь? Этот так и стоит на месте. Дальше я не сделаю ни шага.

— Трусишка, — ответила шёпотом Тутта Карлссон. — Я ведь иду первая. Людвигу Четырнадцатому очень не хотелось показывать, как ему страшно, и он поплёлся за Туттой Карлссон. Но с каждым шагом сердце его стучало всё громче и громче.

И вот они уже стояли под самыми распростёртыми руками,

— Вот твой ужасный Этот, — сказала Тутта Карлссон. — Смотри, он же совсем не движется.

— Да, но на нём шуба и шляпа! Так что же это? Может, это всё же человек? — прошептал Людвиг Четырнадцатый.

— Пин-пин-пинтересно, все лесные звери такие дураки? — поинтересовалась Тутта Карлссон. — Какой же это человек?

Людвиг Четырнадцатый впервые подумал, что, может быть, он действительно глупый.

— Скажешь ты наконец, кто это? — грозно спросил он.

— Пугало!

И Тутта Карлссон начала опять попискивать от смеха.

— А ты и вправду считал, что пугало может в два счёта проглотить тебя, как червяка? — захлёбываясь, верещала она. — Вот расскажу я всем домашним жив-жив-животным и пич-пич-пичугам. Ну и посмеются же они, пик-чик-чик!

— У-у-у, болтушка, пик-чик-чик! — обиделся Людвиг Четырнадцатый. — Откуда я могу знать всё на свете? Люди чего только не напри-думывают. Лучше уж достала бы мне поесть, ты же обещала. Ведь я своё обещание исполняю! Ни одна хитрая лиса тебя не тронет.

— Пойдём в домик, там светит лампа, — сказала Тутта Карлссон. — Там наверняка осталось что-нибудь от ужина. И мы устроим пик-пикник.

Людвиг Четырнадцатый даже не успел передразнить. Как только он пролез вслед за Туттой и заморгал, глядя на лампу под потолком, раздался крик.

— По-мо-ги-и-те-е, ли-и-са-а-а! — донеслось из угла.

А потом раздался такой крик, что бедный Людвиг чуть не оглох.

— Куда ты, куда, куда ты! — закудахтало со всех сторон. — По-мо-ги-и-и-те!

И тут Людвиг Четырнадцатый наконец понял, куда он угодил.

Вскоре в курятнике снова наступила тишина.

Все с удивлением смотрели на Людвига Четырнадцатого. Не мудрено, ведь цыплята впервые видели живую лису.

— Подумать только, хитрюшка-ворюшка — гость в нашем доме, — кудахтала старая курица Лаура. — А ты действительно уверен, что не хочешь нас съесть? Я хорошо знаю твоего папу, он, право же, очень мил.

— Терпеть не могу курятины. Но я в самом деле голоден. Тутта Карлссон обещала меня накормить чем-нибудь.

— Бедняжка, — закудахтала Лаура. — Конечно же, ты получишь еду. Мне кажется, что вон в той миске есть чем полакомиться.

Второй раз Людвига Четырнадцатого приглашать не пришлось. Он мигом подлетел к миске и начал глотать.

— Это хорошо, что ты так спешишь, — заметила Лаура. — Как только наешься, сейчас же исчезай. Не думаю, чтобы Петрус Певун был в восторге, когда узнает, что у нас в гостях лисёнок.

— Петрус Певун — это наш петух, — пояснила Тутта Карлссон. — Он сейчас во дворе и поёт, но скоро снова вернётся. А до этого ты должен исчезнуть.

Но было слишком поздно!

Через дыру в стене важно вошёл Петрус Певун и взмахнул красивыми разноцветными крыльями.

— Кукареку-у, кукареку-у, уже четверть девятого, — пропел он и, склонив головку, прислушался.

Вдруг он круто повернулся к лисёнку и в ужасе закричал что было мочи:

— Ку-ка-ра-ул! Лис в доме. По-мо-ги-и-те! Максимилиан-ан, сюда! Ку-ка-ра-ул! Спасите женщин и дете-е-ей!

О Максимилиане — псе, почти таком же хитром, как и сам папа Ларссон, Людвиг Четырнадцатый как-то совсем забыл.

— Ку-ка-ра-ул! — подхватил поэтому Людвиг. — По-мо-ги-и-те! Я не хочу, чтобы меня поймал Максимилиан!

Тогда все куры хором начали убеждать Петруса Певуна в том, что Людвиг Четырнадцатый очень милый лисёнок.

И опять начался дикий шум и возня. Петух кукарекал, куры кудахтали, цыплята пищали, а Людвиг Четырнадцатый подвывал.

Никто даже и не заметил, как дверь открылась и в курятник, семеня коротенькими ножками, вбежала такса.

Людвиг Четырнадцатый увидел, как остренький носик пса протиснулся между двумя хохлатками.

«Пожалуй, мне пора домой», — подумал он. И быстро проскочил мимо таксы. Но… потом вдруг остановился. Прямо перед ним стояло что-то, чего раньше он никогда не видел.

Это «что-то» напоминало два коричневых ствола, правда значительно более гладких и блестящих, чем стволы обычных деревьев. А когда он поднял взгляд чуть повыше, он увидел ещё что-то коричневое, а ещё выше — что-то зелёное.

Дальше смотреть Людвиг Четырнадцатый не решился. Он и так уже понял, кто стоял перед ним:

ЧЕЛОВЕК!!!

Это был первый человек, которого Людвиг Четырнадцатый увидел. То блестящее, что Людвиг принял за стволы деревьев, было парой начищенных сапог. Коричневыми оказались и брюки. Зелёной — куртка.

— Максимилиан-смотри-живой-лисёнок-в-курятнике! — закричал голос. — Странно-видеть-и-странно-слышать-это-не-правда-ли?

Ты, конечно, думаешь, что маленький Людвиг Четырнадцатый не понимал, что говорил человек. Так или иначе, но он почувствовал, что наступил очень опасный момент.

— Лисёнок-не-должен-сбежать, — сердито заворчал человеческий голос. — За-ним!

Охота началась.

Никогда ещё в своей жизни Людвиг Четырнадцатый не бегал так быстро. Но такса не отставала от него.

Людвиг Четырнадцатый, наверное, сто раз обежал все дома, прятался между кустами, и под колодцем, и за дровами, раз даже залез под корыто, а потом притаился за грядкой. Но такса всё время вынюхивала его по следу.

«Мне нужно найти какое-нибудь потайное местечко, — думал Людвиг. — Ведь скоро у меня уже не будет сил бежать».

Около большого дома, где жил человек, он обнаружил что-то похожее на ящик. Он впрыгнул туда через круглую дырку и свалился прямо на пол. Ему так надо было отдышаться,

— Здесь уже Максимилиан не найдёт меня, — простонал он. — Я не хочу попадаться в руки людей. Я хочу домой, в лес.

Тайник оказался хоть куда. Максимилиан носился по двору, и каждый раз, когда он пробегал мимо, Людвиг Четырнадцатый замирал от страха. Но таксе почему-то и в голову не приходило заглянуть в этот ящик с дыркой.

Наконец охота кончилась. Максимилиан перестал лаять. Наступила тишина. Людвиг Четырнадцатый высунул голову и только собрался вылезти, как вдруг услышал шаги. Нырнув обратно, Людвиг стал наблюдать через дырку, как большие сапоги медленно двигались мимо.

— Да-лисёнок-сбежал-хотя-Максимилиан-всё-время-шёл-за-ним-по-пя-там, — сказал человеческий голос. — Хитрые-бестии-эти-рыжие-шкуры.

Людвиг Четырнадцатый хотел было сказать, что он совсем не хитрый, но передумал и надулся от гордости. Слышал бы папа Ларссон! Сам человек утверждал, что Людвиг провёл даже его!

— Пошли-в-дом-пить-кофе, — продолжал человеческий голос. — Что-поделаешь. Будем-надеяться-что-в-следующий-раз-Максимилиан-тебе-по-везёт-больше.

Людвиг Четырнадцатый облегчённо вздохнул и во второй раз решился выйти из укрытия. И тут он увидел, что кто-то стоит на пути. Это был Максимилиан! Его чёрная шубка встала дыбом. А красный язык свисал изо рта. Людвиг Четырнадцатый сжался и стал маленьким-маленьким.

— Фу, какой ужасный вечер, — простонал Максимилиан. — На этот раз лис сбежал. Но в следующий раз я ему покажу, как пекут пироги. При этих словах Людвиг Четырнадцатый вспомнил, до чего он голоден.

— А ты умеешь печь пироги? — спросил он не совсем кстати. И тут же прикусил язык.

— Что это за р-раз-разговорчики? — проворчал Максимилиан.

— Добрый вечер, дружище! — ответил Людвиг слабеньким голоском. — Мы уже виделись с тобой сегодня вечером. Меня зовут Людвиг Четырнадцатый Ларссон. Добрый вечер, добрый вечер! Только прости меня, к большому сожалению, я тороплюсь.

Но уйти Людвигу Четырнадцатому не удалось. Максимилиан закрывал грудью выход.

«Сейчас он меня укусит», — подумал Людвиг и зажмурился.

Но ничего такого не случилось. И Людвиг осторожно открыл глаза. Максимилиан совсем не был зол. Наоборот, он лежал и посмеивался своими великолепными зубами.

— Нет, ты самый хитрый и самый храбрый лисёнок из всех, за кем я когда-либо охотился, — сказал он.

Людвиг Четырнадцатый тоже расплылся в улыбке. И зубы у него были ничуть не хуже, чем у Максимилиана. Ну почему нет с ним налы Ларссона?!

— Я избегал весь двор, — продолжал уже серьёзно Максимилиан. — А ты вот оказывается где! В МОЕЙ СОБСТВЕННОЙ КОНУРЕ.

— В конуре? — смущённо переспросил Людвиг. — Значит, это твой дом?

— Представь себе, никогда бы не подумал, что ты подумаешь, что можно подумать, что можно забраться сюда.

— А я так и подумал, что ты подумаешь, что я не додумаюсь подумать так, — схитрил Людвиг Четырнадцатый. — Вот я и спрятался здесь. Максимилиан опять рассмеялся.

— Нет, я положительно не могу сердиться на тебя. Скажи, ты, наверное, очень проголодался после такой погони? Разреши предложить тебе косточку!

Дважды таксе предлагать не пришлось. Людвиг Четырнадцатый совсем не насытился пшеном, которым его угощали куры. И поэтому он тут же схватил самую большую кость из миски Максимилиана. Тот тоже принялся за еду.

— Увидел бы нас кто-нибудь, — с удовольствием причмокивая, проворчал Максимилиан. — Собака ест из одной миски с лисом! Это звучит как в сказке. Как, ты сказал, тебя зовут?

— Людвиг Четырнадцатый Ларссон, — ответил Людвиг Четырнадцатый.

— Ларссон? — заинтересовался Максимилиан. — А ты не знаешь, случайно, хитрых Ларссонов из ближайшего леса?

— Это — мы, — скромно ответил Людвиг Четырнадцатый. — Мой папа часто рассказывал нам о тебе, Максимилиан.

— Правда? — Максимилиан засиял от удовольствия. — Да, я имел честь не раз гоняться за ним. Не хвастаясь, я должен тебе сказать, что твой папа почти такой же хитрый, как я. Помню, гром гремит, кусты трещат, а мы бежим, бежим. Как я здорово укусил его тогда за заднюю лапу! В следующий раз ещё веселее будет, так и передай.

Так они сгрызли все кости. Оба почувствовали усталость, и оба с удовольствием растянулись на полу собачьей конуры.

— Ну, а теперь тебе всё-таки пора домой, — заявил Максимилиан и сладко зевнул. — С тобой очень приятно беседовать. Но не думаю, чтобы хозяину понравилось, что я дружу с лисами.

— А мне так далеко идти, — вздохнул Людвиг Четырнадцатый. — И я так устал, так устал. Не знаю даже, найду ли я дорогу домой.

— Это совсем недалеко, — возразил Максимилиан. — Я провожу тебя до изгороди. Мне ведь совсем не вредно прогуляться перед сном.

Пёс и лисёнок прокрались во двор, потом через клубничную поляну, потом через овсяное поле. У самой изгороди Максимилиан остановился.

— Теперь тебе уже совсем недалеко, — сказал он. — Беги вот по этой тропинке всё прямо и прямо

— Разве ты знаешь, где я живу? — удивился Людвиг Четырнадцатый.

Максимилиан вдруг ощетинился.

— Знаю ли я, где нора хитрых Ларссонов?! Вот что я скажу тебе: дружба дружбой, а служба службой. С этого момента мы больше не друзья. Ещё раз повадишься в курятник, пеняй на себя.

Максимилиан зло залаял, давая Людвигу Четырнадцатому понять, что он всё-таки собака.

Людвиг Четырнадцатый припустил по тропинке. Сперва он думал о Максимилиане, потом стал думать о папе Ларссоне. Так поздно он ещё никогда не возвращался домой.

Когда он осторожно прокрался в нору, папа Ларссон сидел в гостиной в своём кресле, сделанном из детской коляски. Он вытащил часы из нагрудного кармана, посмотрел сначала на них, а потом на лисёнка и сердито спросил:

— Где это ты пропадаешь? Давно пора спать.

— Меня похвалили за то, что я хитрый, — гордо ответил Людвиг Четырнадцатый.

— Приятно слышать, — сказал папа Ларссон. — Мне показалось, что только что неподалёку лаяла собака. Это правда?

— Да, папа, это был Максимилиан.

— Ах, вот как! Значит, это и вправду был мой злейший враг Максимилиан? — И добавил: — Я не раз имел честь гоняться за ним. Не хвастаясь, должен сказать тебе, что он почти такой же хитрый, как я. Помню, гром гремит, кусты трещат, а мы бежим, бежим. Здорово я тогда укусил его за заднюю лапу. В следующий раз ещё веселее будет, пусть он так себе и зарубит на носу,

Людвиг Четырнадцатый улыбнулся. Кто говорит правду, Максимилиан или папа Ларссон?

Но вдруг до папы Ларссона дошло то, что сказал Людвиг Четырнадцатый. И он тут же вскочил с кресла.

— Что ты тут сочиняешь, мой мальчик? — закричал он. — Ты встретился с Максимилианом?

— Это потом, — сказал Людвиг Четырнадцатый. — Он гнался за мной, но не мог догнать, потому что сперва я хорошо поужинал в курятнике. А когда я устал бегать, то залез к нему в конуру, он очень обрадовался и угостил меня косточкой. Мы ели с ним из одной миски. А потом он проводил меня, чтоб я не заблудился. А когда мы расставались, он сказал, что дружба службой, но он мне лучший враг, — выпалил Людвиг Четырнадцатый на одном дыхании,

Папа Ларссон встревоженно подошёл к сыну и погладил его по головке.

— Ты, наверное, слишком долго спал под елью, — сказал он. — Ладно, иди в детскую и продолжай спать.

Утром за завтраком Лабан спросил Людвига Четырнадцатого:

— Где ты вчера болтался?

— Ничего особенного, — нехотя промямлил Людвиг. — Бродил, и вообще…

— Что — вообще?… — полюбопытствовал Лабан. — Надеюсь, ты не играл с этими глупыми уличными зайчишками?

Папа Ларссон вмешался:

— Малыш Людвиг играл в прятки с Максимилианом. Надо полагать, ему понравилось.

Вся семья разинула рты.

— С этим ужасным Максимилианом? — закричали все. Папа Ларссон рассмеялся.

— Успокойтесь, — сказал он. — Хотя Людвиг и не хочет вырасти плутишкой, однако он уже самый настоящий плут. Вы же понимаете, что он, очевидно, просто решил посмеяться над своим старым отцом.

— Ну-ка быстро работайте задними лапками, если не хотите опоздать в школу, — переменила разговор мама Ларссон,

Двенадцать маленьких лисят выскочили из норы так, словно промелькнула одна ленточка рыжего пламени. Остались только Лабан и Людвиг Четырнадцатый.

— Может, поиграем? — спросил Людвиг Четырнадцатый.

— Ни за что в жизни, — ответил Лабан. — Думаешь, я забыл, как ты надул меня с медовыми пряниками? Я не играю с тем, на кого нельзя положиться.

Людвиг Четырнадцатый побрёл к выходу.

— Но ты, конечно, можешь повторить свой вчерашний опыт и поиграть с Максимилианом.

И когда Людвиг Четырнадцатый был одной ногой по другую сторону норы, до него донёсся ехидный смех Лабана.

Если бы только папа Ларссон, и Лабан, и все остальные знали, что он говорил правду! Но больше с Максимилианом ему поиграть не удастся.

Вдруг Людвиг Четырнадцатый остановился. Да, Максимилиан ему больше не друг, но во дворе человека у него остался другой друг — Тутта Карлссон. О ней-то он после всех вчерашних событий совсем и забыл.

«Пожалуй, пойду опять в курятник, — сказал сам себе Людвиг Четырнадцатый.

— Дорогу туда я уже хорошо знаю. Только бы не встретиться с Максимилианом!»

А вообще-то у Людвига Четырнадцатого было отличное настроение.

Лис бежит по тонкой льдинке,

Он и плут и неплут, — запел Людвиг Четырнадцатый и побежал по лесной дорожке.

Побеждает в поединке

Там и тут, там и тут.

Слова песенки не совсем подходили. Ведь была середина лета, и надо бы петь не «по льдинке», а по «тропинке». Но Людвиг Четырнадцатый, как поэт, был ещё совсем начинающим. Кроме того, он так хотел поскорее увидеть Тутту Карлссон, что ему было совершенно всё равно, что петь — лишь бы время скорей бежало.

Выскочив на опушку и увидев знакомое пугало, Людвиг Четырнадцатый подумал, что оно всё-таки очень напоминает человека. Но он знал, что бояться нечего. Людвиг Четырнадцатый продолжал напевать:

Здравствуй, чучело на грядке! Руки, ноги — в стороны, Словно делает зарядку, Берегитесь, вороны!

На открытом месте он пробирался ползком. Но это не мешало ему петь ещё веселее. Подобравшись к самому пугалу, Людвиг Четырнадцатый уселся на задние лапки, передние развёл в стороны, словно и сам был пугалом, и, покачиваясь, продолжал свою песенку:

Здравствуй, чучело, привет! Ни зубов, ни глазок нет, Носа нет и нет лица, Вот какие чудеса!

До этого он смотрел вниз, словно искал рассыпанные по земле слова. Но когда нашёл, он начал медленно поднимать голову. И — о ужас! — сперва он увидел пару сапог, потом коричневые брюки и зелёную куртку и, наконец, нос, глаза и всё прочее.

Людвиг Четырнадцатый немедленно встал на все четыре лапы, чтобы пуститься наутёк. Но было поздно!

— Ну-и-храбрец-же-ты! — сказал человек.

И Людвиг Четырнадцатый оказался высоко в воздухе. Так высоко он ещё никогда не поднимался, даже когда забирался на покрытый мхом камень, что стоит у их норы. Человек держал его за шкирку. Это было совсем не больно, но очень страшно. Людвиг Четырнадцатый даже взвыл.

— Значит-это-ты-повадился-в-наш-курятник? — спросил человек. «Ну почему люди не могут научиться говорить как следует? — подумал Людвиг Четырнадцатый. — Какие длинные, странные слова!» Подумав немного, Людвиг было собрался сказать человеку, что да, конечно, это именно он навещает их курятник. Но ему было неудобно разговаривать, вися в воздухе. А человек опять заговорил. Он ведь стоял на земле.

— А-ты-мне-нравишься. Такой-милый-шустрый-лисёнок.

Наши-де-тишки-с-удовольствием-будут-играть-с-тобой!

Человек взял лисёнка под мышку и пошёл во двор. Там он посадил Людвига Четырнадцатого в клетку из стальных прутьев.

— Вот-здесь-ты-и-будешь-жить, — сказал человек и защёлкнул замок. — Маллот-и-Петер-сейчас-у-бабушки-в-гостях-но-они-скоро-вернутся.

Людвиг Четырнадцатый надолго задумался: «Что за странные имена у человеческих детей: «Маллотипетер!»

— Максимилиан-поди-сюда! — закричал человеческий голос.

— По-смотри-кого-я-поймал!

Вчера-он-ускользнул-от-тебя-а-сегодня-я-поймал-его-голыми-руками.

Посмотри-какой-хитрый-лисёнок. Вот-будет-хорошая-игрушка-нашим-ребятишкам! Людвиг Четырнадцатый совсем не обрадовался, услышав в третий раз, что он так хитёр. Ему совсем не хотелось быть игрушкой у человеческих детей. Ему хотелось обратно в лес.

Максимилиан проводил хозяина и возвратился к клетке.

— Доб-ро-рое утро! Не говорил я тебе, чтоб ты держался подальше?

— Доброе утро. А не выпустишь ли ты меня отсюда? — спросил Людвиг Четырнадцатый.

— Дудки, мы больше не друзья, — возразил пёс и оскалил зубы. — Ты плут.

— Только не я, — возразил Людвиг Четырнадцатый. — Я совсем не хитрый.

— А кто прятался в моей конуре? — возмутился Максимилиан. — Ты, пожалуй, похитрее даже своего папочки Ларссона.

Пёс обошёл вокруг клетки и тщательно обнюхал каждый прут.

— Вот теперь посмотрим, сумеешь ли ты спасти свою рыжую шкуру, — продолжал он. — Мне даже незачем охранять тебя. Желаю приятно провести время.

И Людвиг Четырнадцатый остался один. Он тыкался носом, искал лазейку, но вокруг были только прочные стальные прутья. Он попытался разгрызть замок, но тот оказался не по зубам.

— Эх, был бы я хитрым, ну хоть чуть-чуть, — вздохнул Людвиг Четырнадцатый.

Он положил голову на передние лапки и загрустил.

— Пин-пин-пинтересно, что ты делаешь в моей клетке? — вдруг услышал он чей-то голосок. Это была Тутта Карлссон.

— Доброе утро! — мрачно ответил Людвиг Четырнадцатый. — Наряжаю новогоднюю ёлку!

— Как ты сюда попал? — продолжала Тутта Карлссон, не слушая его. — Замок-то заперт.

— Разве? А я и не заметил, — хорохорился Людвиг Четырнадцатый.

— Ещё и кип-кип-кипятится! — удивилась Тутта Карлссон. — Как же ты оказался таким дураком, что дал себя поймать?

— Ну, перепутал человека с пугалом! — огрызнулся Людвиг Четырнадцатый.

— Ты сказал правду, — промолвила вдруг Тутта Карлссон. — Ты совсем не такой хитрый, как другие лисы. Поверить, что жив-жив-живой человек — пугало!

Людвиг Четырнадцатый заплакал.

— А разве так не бывает?

Послышались шаги, и человек, который поймал Людвига, остановился у клетки.

— Не-бойся-цыплёночек, — засмеялся человек. — Лисёнку-теперь-не-сбежать-из-твоей-клетки.

Еду-то-он-получит-но-не-цыплятинку-о-которой-он-мечтал.

Человек поставил в клетку миску с костями и мясом.

— Чего, чего, чего? Что говорит человек? — всполошилась Тутта Карлссон. — Ты пришёл сюда, чтобы пит-пит-питаться цыплятиной? Людвиг Четырнадцатый глубоко вздохнул.

— Я пришёл, чтобы поиграть с тобой. Но меня поймал человек, чтобы мной играли его дети.

— Бедный Людвиг Четырнадцатый, — запищала Тутта Карлссон. -Значит, это я вин-вин-виновата, что тебя посадили в клетку? Обещаю, что помогу тебе выбраться отсюда. А пока до свидания.

И Тутта Карлссон исчезла. А Людвиг Четырнадцатый остался один во дворе у человека в клетке для цыплят.

Маллот и Петер вернулись от бабушки.

— Какой-миленький! — обрадовалась Маллот и попробовала погладить Людвига Четырнадцатого.

«И совсем я не миленький», — подумал Людвиг Четырнадцатый в схватил её за руку.

— Папа-можно-мы-заберём-его-к-себе-в-детскую-на-ночь? — умолял Петер. — Пусть-он-спит-в-кукольной-коляске!

«Ещё чего не хватало, — подумал Людвиг Четырнадцатый. — Лис — в кукольной коляске!»

На этот раз человек был с ним, очевидно, согласен.

— Лучше-уж-пусть-лисёнок-останется-в-клетке.

Лесные-звери-плохо-себя-чувствуют-в-доме-у-людей, — сказал он.

Людвиг Четырнадцатый нашёл это заявление вполне справедливым.

— Нужно-дать-ему-имя, — предложил Петер. «У меня уже есть одно, но вам его не отгадать», — подумал Людвиг Четырнадцатый.

— Пусть-будет-Микке. Микке-звучит-очень-мило! — предложила Маллот. Лисёнок вяло улыбнулся: Микке — такое обычное имя. Людвиг Четырнадцатый

куда возвышеннее!

— Рыжий-хвост, — сказал человек.

Людвиг Четырнадцатый заворчал. Право же, ему надоели все эти глупости. Его зовут Людвиг Четырнадцатый, и точка.

— Давайте-лучше-к-завтрашнему-утру-придумаем-ему-чудесное-пречу-десное-имя! — предложила Маллот.

К завтрашнему утру!

Людвиг Четырнадцатый почувствовал, что нос его снова стал сухим и горячим. Неужели ему придётся скучать в этой проклятой клетке до завтра? Ой, как мама Ларссон будет волноваться! А как папа Ларссон будет сердиться!

— Можно-взять-ошейник-Максимилиана-и-погулять-с-лисёнком? — спросила Маллот.

Людвиг Четырнадцатый сразу же повеселел: во время прогулки, может, ему удастся сбежать в лес?

— Можно, — разрешил человек, — но-будьте-осторожны. — Мне-ка-жется-что-лисёнок-немного-зол.

Людвиг Четырнадцатый решил притвориться добрым. Он разрешил детям надеть па себя ошейник Максимилиана и послушно поковылял рядом с ними.

Максимилиан лежал в своей конуре и мрачно наблюдал за всем.

— Тебе-завидно-что-мы-другого-зверька-а-не-тебя-ведём — на — прогулку, — поддразнил его Петер.

Пёс в ответ заворчал, потом заскулил.

Людвиг Четырнадцатый дёрнулся было в кусты, но поводок так натянулся, что пришлось перекувырнуться кверху лапками через голову назад. Дети рассмеялись. А ему было совсем не смешно.

Людвиг Четырнадцатый надеялся, что, возвратясь с прогулки, дети забудут запереть замок. Но он ошибся. Замок был заперт с особой тщательностью. Петер даже подёргал его.

— Не-убежишь-от-нас, — сказала Маллот. -

Скоро-уже-ночь-и-мы-должны-спать, А-завтра-мы-опять-придём-к-тебе.

«Завтра я буду в лесу», — мысленно возразил ей Людвиг Четырнадцатый. Но как ему удрать обратно в лес, он не знал. Разве что Тутта Карлссон что-нибудь придумает.

После ужина из дому вышла мама Петера и Маллот. В руках она несла миску с едой. Мама говорила медленно и ясно, так что Людвиг Четырнадцатый понимал её довольно сносно, хотя все слова её звучали для него тоже, как одно длинное-длинное слово:

— Пожалуйста-ужин-нашему-новому-гостю-подан, — сказала она. — Дети-очень-просили-чтобы-ты-получил-самые-лучшие — кусочки — те — что-обычно-достаются-Максимилиану.

Мама детей опять ушла в дом, а Людвиг Четырнадцатый почувствовал, что он зверски голоден. Но только он собрался запустить свои острые зубки в кусок вкусно пахнувшего мяса, как услышал знакомый писк.

— Пит-пит-питаешься? — пропищал голос.

Людвиг Четырнадцатый узнал голос Тутты Карлссон.

Тутта осторожно выглянула из-за куста.

— Не ешь эту пи-пи-пищу, — пропищала она.

— Разве она отравлена? — ужаснулся Людвиг Четырнадцатый. — Мне показалось, что она пахнет довольно вкусно. Тутта Карлссон выпорхнула из своего тайничка.

— Максимилиан зол на тебя, — сказала она. — Дети-ти-ти надевали на те-тебя его ошейник. Ходили с тобой гулять. И что самое худшее — ты получил его самые лучшие куски!

— Ничем не могу ему помочь, — возразил Людвиг Четырнадцатый. — Пусть злится на детей.

— А мне кажется, что те-тебе всё же следует отдать Максимилиану эти-ти куски, — настаивала Тутта Карлссон. — Он такой тип-тип-тип.

Последние слова она пропищала лисёнку прямо в ухо, и тогда он всё понял.

— Ты почти такая же хитрая, как мой папа Ларссон! — похвалил её Людвиг Четырнадцатый. — Даже почти как я!

— Даже хитрее, — засмеялась Тутта Карлссон. — Я же не думаю, что пугало — это человек, а всякий человек обязательно — пугало. — И она опять спряталась в кустах.

Долго ждать не пришлось. Как только начали спускаться сумерки, Максимилиан появился у клетки.

— Пр-р-ривет! Ну как тебе, весело? — проворчал он. — Сегодня ночью я могу спать спокойно. Ты хорошо заперт.

— А разве ты не голоден? — мягким голоском спросил Людвиг Четырнадцатый.

Пёс уставился на лисёнка.

— Ещё спрашиваешь! — сказал он и оскалил свои острые зубки.

— Знаю, знаю, — притворившись совсем грустным, сказал Людвиг Четырнадцатый. — Вот поэтому я и спрятал для тебя эти куски. Посмотри, вот здесь, в миске. О, я не хочу, чтобы кто-то голодал из-за меня!

Максимилиан подошёл к клетке поближе. Смотри-ка, лисёнок сказал правду. В миске лежали лучшие куски мяса. Максимилиан облизнулся.

— Добро пожаловать, — приглашал Людвиг Четырнадцатый. — Входи и будь как дома. В прошлый раз приглашал на ужин ты. Сегодня угощаю я.

Максимилиан не знал, верить ли своим ушам.

— А не обманываешь? — спросил он, глотая слюну.

— Ну, что ты, разве может такой маленький лисёнок, как я, обмануть такого мудреца, как ты! — скромно ответил Людвиг.

Максимилиан рассмеялся. Какой же он, право, чудак! Конечно же, лисёнок хитёр, но надуть старого Максимилиана ещё раз! Нет. Это невозможно.

Он сорвал замок с дверцы и медленно вполз в клетку.

— Милости просим к столу! — Голос Людвига Четырнадцатого звучал спокойно, но сердце его дрожало, как заячий хвост. Не пропустить бы нужный миг.

— Благодар-рю за приглашение, благодар-рю за приглашение, — бормотал Максимилиан. — Сочная косточка к ужину — пррревосходно.

Но только он успел подойти к миске, как вдруг…

Людвиг Четырнадцатый прямо вылетел из клетки и захлопнул её за собой. Тутта Карлссон выпорхнула из-за куста, и им вместе удалось запереть замок.

— Эй вы, кошачьи дети! Что вы натвор-рили! — взревел Максимилиан, не отрываясь от миски. — Я не хочу тор-рчать запер-ртым в цыплячьей клетке. Откро-ройте меня сейчас же! Так ты лгал, лгал, лгал!

— Приятного аппетита, — ответил Людвиг Четырнадцатый. — Прошу прощения за то, что не могу составить компанию. Очень спешу. Разреши передать привет папе Ларссону от хитрого Максимилиана.

— Бр-р-родяга! — ревел пёс. — Погоди только, встретимся ещё р-раз… Ой, ой, ой, как я зол!

Людвиг Четырнадцатый и Тутта Карлссон вместе добежали до курятника.

— Тысячу, миллион спасибо тебе за помощь, — раскланялся лисёнок перед Туттой Карлссон.

— Цып-цып-цып! За что благодарить! — кокетливо ответила Тутта Карлссон и скромно опустила головку. — Ведь это из-за меня ты попадаешь во всякие неприятности-ти-ти.

— Сегодня нам не придётся уже поиграть, но можно мне в другой раз с твоего разрешения пригласить тебя, уважаемая Тутта Карлссон?

— Ты очень пин-пин-пинтеллигентный лисёнок, — пропищала взволнованная Тутта Карлссон. — Только подальше от курятника. Мне кажется, Максимилиану очень хочется дать тебе хороший пин-пин-пинок.

— Знаешь, давай будем играть за изгородью, ну, там, где мы встретились в первый раз! — предложил Людвиг Четырнадцатый.

Это предложение понравилось Тутте Карлссон. И прежде чем исчезнуть в курятнике, где её ждали сестры, братья и другие родственники, она договорилась с Людвигом, что встретится на следующий день за изгородью.

Людвиг Четырнадцатый поспешил домой. Была уже почти тёмная ночь, и он отлично понимал, что папа Ларссон очень сердится, а мама Ларссон очень волнуется.

Так оно и было. Когда Людвиг Четырнадцатый вошёл в гостиную, папа Ларссон сидел в кресле, сделанном из детской коляски. Он вытащил часы из нагрудного кармашка и нахмурил брови.

— Опять бегал по лесу! — проворчал он. — Оно, конечно, мы, лисы, на охоту ходим ночью. Но ты ведь ещё совсем ребёнок, тебе ночью надо спать.

— Сегодня я опять всех перехитрил, — начал было Людвиг Четырнадцатый.

— Ах вот как! — улыбнулся папа Ларссон. — Ты что, надо полагать, опять встречался с моим старым другом Максимилианом?

— Да, и не только с ним, — с живостью подхватил Людвиг Четырнадцатый, — Сначала меня поймал человек, потом я был игрушкой у человеческих детей, а потом меня заперли в цыплячью клетку и кормили собачьей едой, а потом я и Тутта Карлссон обманули Максимилиана и…

— Милый Людвиг, — прервал его папа Ларссон, — ты что-то, я бы сказал, слишком переутомляешься в последнее время. Людвиг Четырнадцатый сник, хвост его опустился.

— Это пра-а-вда, па-па…

— Да, конечно, правда. Ты заснул в лесу и видел сказочный сон. Иди к себе и досматривай его, спокойной ночи.

Людвиг Четырнадцатый и Тутта Карлссон часто встречались на полянке у забора. Конечно, это была довольно странная пара — лисёнок и цыплёнок. Но вместе им было очень хорошо. Всегда у них находилось так много новых интересных игр. Больше всего они любили играть в школу. Один из них садился на пенёк и притворялся, будто он учитель. А другой садился под пеньком и притворялся, что внимательно слушает урок.

Людвиг Четырнадцатый учил Тутту Карлссон всему, чему научился у Лабана: что растёт в лесу, какие ягоды надо есть, чтобы не болел живот. Предостерегал её от грибов, красные головки которых покрыты белыми пятнышками, — потому что это мухоморы и они ядовитые. Людвиг показывал Тутте, как распознавать следы на тропинках и узнавать по ним зверей.

А Тутта Карлссон рассказывала Людвигу Четырнадцатому обо всех домашних животных, о растениях, которые растут в саду и в огородах и которые очень полезны. О людях и о том, как надо быть осторожным, чтобы тебя не поймали.

— Обещай мне, что никогда не придёшь в курятник, чтобы съесть нас, — дрожа от страха, просила Тутта. — Я ведь хорошо знаю, как вы любите набить курятиной жив-жив-живот.

— Никто из нашей семьи не будет воровать вас, — торжественно поклялся Людвиг. — А ты обещай мне, что предупредишь меня, если люди задумают устроить на нас облаву.

Тутта Карлссон обещала.

Когда Людвиг Четырнадцатый договаривался с Туттой о встрече, он обычно исчезал из норы рано-рано утром и возвращался только поздно вечером.

— Где ты, однако, бродишь целыми днями? — спросил его папа Ларссон однажды вечером.

— Я играю со своей новой подружкой, — ответил Людвиг Четырнадцатый. — И научился у неё многим хитростям.

— Это, надо полагать, хорошо, — сказал папа Ларссон. — А как зовут твою подружку?

— Тутта Карлссон, — ответил Людвиг Четырнадцатый в надежде, что на том расспросы и закончатся. Ведь он понимал, что папе Ларссону совсем не понравится, если он узнает, что его сын играет с цыплёнком.

— Тутта Карлссон, — задумчиво произнёс папа Ларссон. — Я ее не знаю. Приведи её как-нибудь в нашу нору. Я был бы не против познакомиться с ней.

— Не думаю, чтобы ей захотелось прийти сюда, — возразил Людвиг Четырнадцатый и попытался улизнуть.

Но папа Ларссон был стар и хитёр. Он ещё долго сидел в кресле и думал. Тутта Карлссон! Этого имени он никогда не слышал. А ведь он знал всех лесных зверей.

На следующее утро он отозвал Лабана в сторонку. На лбу у папы Ларссона появились глубокие морщины.

— Ты знаешь, кто такая Тутта Карлссон?

Лабан отрицательно покачал головой.

Папа Ларссон почесал за спиной. Обычно это означало, что он очень углублён в свои мысли, больше, чем когда чешет за ухом. И тут он вспомнил, что ему рассказывал Людвиг Четырнадцатый несколько вечеров подряд. О таксе Максимилиане, о курятнике, о людях…

Либо все это сыну мерещится, либо…

А Лабану он сказал:

— Вот что, узнай, пожалуйста, кто такая эта Тутта Карлссон. Подсмотри за Людвигом, когда он утром опять исчезнет из дому.

На следующее утро Людвиг Четырнадцатый, как всегда, спешил на свидание с Туттой Карлссон. Он даже и не заметил, как что-то рыжее промелькнуло сзади в кустах. Но это рыжее следовало за ним, как тень.

Тутта Карлссон начала громко считать:

— Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, двадцать десять, двадцать одиннадцать, двадцать двенадцать… цать-цать, цать, цать — я иду искать.

И она начала искать. За одним из кустов она увидела что-то очень похожее на хвост лисёнка.

— Пи-пи-пи! Ти-ти-ти! — обрадовалась Тутта Карлссон и замахала крылышками. — Я нашла те-те-тебя!

— Ты хитришь, — ответил ей Людвиг с другого конца. — Ты меня видела? Что за ерунда!

— Пи-пи-пименно, — растерянно согласилась Тутта Карлссон. — Но как же это ты и тут и там?

— Ты ошиблась, — возразил ей Людвиг Четырнадцатый. — Наверное, это были жёлтые листья.

Но Тутта Карлссон видела совершенно точно.

За кустом был лисий хвост, и этот хвост принадлежал Лабану. И он видел, как Людвиг Четырнадцатый играл с цыплёнком в прятки!

Его огромные тёмно-коричневые глаза, похожие на пятаки, ещё больше расширились.

— Нет, мне надо заказать очки, — сказал Лабан сам себе и заморгал. — Бедный папа! Бедный наш прадедушка!

Он помчался обратно и пулей влетел в гостиную.

— Это что-то ужасное! — задыхаясь, кричал Лабан. — Тутта четырнадцатая Лабан — это лис. Нет. что я говорю? Людвиг цыплёнок четырнадцатый! Двадцать десять, двадцать двенадцать, цать, цать!

Папа Ларссон поспешно вставил ему в пасть морковку.

— Заткнись и успокойся, — сказал он, потом поправился: — Съешь её и расскажи по порядку всё, что ты видел и что тебя так напугало.

Лабан съел морковку и рассказал обо всём, что он увидел на поляне возле изгороди.

Ему очень хотелось, чтобы папа Ларссон рассердился на Людвига Четырнадцатого. Но всё получилось наоборот. Папа сидел в кресле и смеялся.

— Ты не рассердился? — удивился Лабан. — Тебе должно быть стыдно за весь наш род, да? Что скажет наш прадедушка?

— Мне кажется, что он тоже будет смеяться, — ответил папа Ларссон. — Ай да Людвиг! Я-то думал, что он всё это видел во сне, а теперь мне кажется, что он рассказал чистую правду.

— Мне кажется, что я слышу твои слова тоже во сне, — продолжал возмущаться Лабан.

Но папа Ларссон больше не обращал на него внимания.

— Ай да Людвиг! Ай да Людвиг! — бормотал он. — Ведь это значит, что наш Людвиг Четырнадцатый проложил для нас прямую дорогу в курятник. Играть с цыплёнком, а! Таким хитрым даже я никогда не был!

— Но Людвиг же сказал, что он не собирается воровать еду у людей! Нет, он просто позорит всю нашу семью!

— Тихо, вот он идёт, — прошептал папа Ларссон. Лабан с нетерпением ждал, что же будет дальше. Но папа дружелюбно посмотрел на Людвига и вкрадчиво спросил его:

— Ты, я полагаю, и сегодня играл со своей подружкой, этой Туттой Карлссон?

— Да, и нам было очень весело, — ответил Людвиг Четырнадцатый.

— Однако ведь я тебе уже говорил, что неплохо бы ей как-нибудь заглянуть к нам в гости, — продолжал он, облизываясь. — А если у неё есть сестрички и другие родственники, то и их пригласи. Мы так гостеприимны, не правда ли, Лабан, а?

— Конечно, — отозвался тот, уставившись в пол и ещё ничего не понимая. Людвиг Четырнадцатый внимательно посмотрел на папу и брата. Неужели они

знают, что Тутта Карлссон — цыплёнок?

— Ну, какого ты об этом мнения? — снова спросил папа Ларссон. — Пригласи всю её родню. Были бы гости, а мы уж устроим пир!

— Не знаю, — ответил Людвиг Четырнадцатый. — Тутта Карлссон такая огромная. Не знаю, влезет ли она в нашу нору.

— Ничего, как-нибудь! — хитрил папа Ларссон. — Скажи ей, что мы ждём её к обеду.

Людвиг Четырнадцатый вздрогнул. Ему стало не по себе.

— Мне уже сейчас весело, — причмокнул Лабан. Услышав об обеде, он наконец всё понял. — Она, право же, хороша. Людвиг Четырнадцатый навострил уши.

— Ты что, видел мою Тутту Карлссон? — спросил он. Лабан не знал, что ответить.

— Видел её? Я? Нет. Совсем н-нет! — запинаясь, сказал он. — Я хотел сказать только, что она должна быть хорошей и весёлой, раз она играет с моим лучшим, с младшим братиком.

— Пойду в детскую и чем-нибудь займусь, — сказал Людвиг Четырнадцатый.

Он лёг на свою кроватку и задумался. Лабан и папа, конечно, узнали, что Тутта Карлссон — цыплёнок. Ну конечно же!

Людвиг Четырнадцатый укусил себя за кончик хвоста. Что же теперь будет?

Людвиг Четырнадцатый прислушался.

Папа Ларссон и Лабан оставались в гостиной, и оттуда раздавался приглушённый шёпот. Но вот Людвиг Четырнадцатый совершенно отчётливо услышал имя Тутты Карлссон. Он крадучись сполз с кровати и встал за дверью, которая была сделана из ржавого куска железа.

— Неужели ты веришь, папа, что Людвиг приведёт Тутту Карлссон к нам в нору? — спрашивал Лабан.

— Не думаю, — отвечал папа Ларссон. — Но когда цыплёнок не идёт к нам, мы идём к цыплёнку.

Людвиг Четырнадцатый икнул.

— Итак, — рассмеялся папа, — мы сами пойдём в курятник и там вежливо поздороваемся с Туттой Карлссон и её роднёй. Почему бы даже не сегодня же вечером? Я, право, очень голоден.

Людвиг Четырнадцатый чуть не вскрикнул.

— Нет, моё предложение лучше, — возразил Лабан. — В курятник отправлюсь я один.

— А достаточно ли ты хитёр, чтобы выполнить такое важное и такое сложное задание? — засомневался папа Ларссон. — Ведь надо учитывать что во дворе весьма опытная собака, а у людей весьма неприятные ружья.

— Ну, уж если даже Людвиг смог пробраться туда, то я уж и подавно проберусь. Только разреши мне, отец. Папа Ларссон задумался.

— Ну, что же, что же, — хотя и с сомнением, согласился он. — Только не делай глупостей. А пока поди поспи немножко. Во двор пробираться следует, только когда совсем стемнеет.

— Хорошо! — воскликнул Лабан и рывком распахнул дверь в детскую.

Это произошло неожиданно. Людвиг Четырнадцатый не успел отскочить, и его стукнуло дверью так, что он даже перевернулся. На лбу у него вскочила шишка.

Лабан заорал:

— Ты подслушал наш разговор с папой?!

— О чём ты говоришь? — Людвиг Четырнадцатый зевнул и притворился, будто только что проснулся. — Я встал, чтобы выйти на минутку, а ты влетел как бешеный. Я уже думал, не пожар ли?

— Малыши не должны мешать, когда взрослые заняты серьёзным делом, — гордо сказал Лабан. — Давай улепётывай отсюда. Мне нужен абсолютный покой перед серьёзным делом, которое мне предстоит сегодня ночью.

Выйдя из норы, Людвиг Четырнадцатый тут же лёг прямо на мох. Он должен помешать Лабану пробраться в курятник. Но как?

Людвиг Четырнадцатый подумал ещё немножко и решил, что есть только один выход: он должен предупредить кур и цыплят. И сделать это нужно сейчас же!

Хотя было ещё совсем светло и его легко могли заметить люди, и особенно Максимилиан, колебаться Людвиг Четырнадцатый не стал. Он ведь обещал Тутте Карлссон защищать кур от лис. А обещания надо выполнять. И он помчался по тропинке к изгороди, легко пересек овсяное поле… Ползти было некогда, и он так быстро бежал через клубничную поляну, что с разгона налетел на чучело-палку. На лбу у него вскочила вторая шишка. А тут ещё с пугала что-то упало. Людвиг Четырнадцатый в ужасе сделал отчаянный прыжок в сторону, но пугаться было нечего: то, что свалилось, оказалось просто шляпой, упавшей с головы пугала. Она-то и угодила как раз между Людвигом и палкой.

Людвиг потёр лоб и продолжил своё опасное путешествие. Скоро кончится клубничная поляна, и тогда начнутся настоящие трудности. Перед курятником совсем открытое место, там и спрятаться-то негде.

Пока что Людвигу Четырнадцатому везло, во дворе было спокойно. Но вдруг… Дверь из дома людей открылась. Оттуда вышли Петер, Маллот и Максимилиан. Людвиг Четырнадцатый понадеялся было, что они уйдут гулять, но куда там! Они стали играть во дворе.

Правда, ни дети, ни Максимилиан не могли его видеть: ведь он лежал между кустиками клубники. Но вот когда он станет перебегать двор!…

Людвиг Четырнадцатый ещё раз потёр обе шишки на лбу, пытаясь что-нибудь придумать.

— Нет, ничего не выйдет! — застонал он.

«Вот если бы я не был таким ярко-рыжим, а был бы как эта поляна, зелёным в красную крапинку, — размышлял он, — А так мне ни за что не добраться до курятника».

Он ещё раз осмотрелся, и на глаза ему опять попалось чучело.

— А может, мне притвориться пугалом? — прошептал он. — Ведь у людей это иногда получается.

И тут у Людвига мелькнула идея: Шляпа!

Шляпа, упавшая с пугала, была примерно такого же серого цвета, как земля во дворе.

— А всё-таки я иногда бываю хитрым! — обрадовался Людвиг Четырнадцатый, пополз обратно и схватил шляпу. — Теперь, если только удастся свернуться в клубочек, всё будет отлично!

У края клубничной поляны он съёжился, и… ура! Посмотрите, Людвиг весь уместился под шляпой!

Вот Людвиг выглянул на минутку из-под шляпы, огляделся внимательно, чтобы попасть в курятник, а не в будку к Максимилиану, и… шляпа побежала по полю.

Максимилиан залаял:

— Плут, плут, плут!

— Замолчи, — донёсся голос Петера. — Нечего лаять. Кругом-такая-тишина.

Но пёс продолжал глухо лаять. Он совсем охрип.

— Тут, тут, тут. Тот, кто лгал, лгал, лгал!

— Что-с-тобой-случилось-крикун? — Теперь говорила Маллот. — Та-кое-впечатление-будто…

— Смотри! — закричал вдруг Петер. — Смотри-шляпа-у-курятника! Людвиг Четырнадцатый задрожал, и шляпу начало трясти.

— Кто-это-стащил-её-с-пугала? — удивилась Маллот. — Вот-папа-разозлится.

— Разве-ты-не-видишь-что-она-дрожит-и-бежит? — воскликнул Петер.

— Глупый, — засмеялась Маллот. — Шляпа-не-может-бежать-и-ещё-дрожать.

— Посмотри-сама-если-не-веришь, — продолжал Петер.

— Волшебство, — раскраснелась Маллот. А Максимилиан заливался.

— Пойдём-посмотрим-на-это-волшебство-поближе! — предложил Петер.

Людвиг Четырнадцатый понял, что дело плохо, — надо как можно быстрее добраться до курятника.

И хотя под шляпой ничего не было видно, он рассчитал так правильно, что точно попал в курятник и упал прямо на кур и цыплят.

Всё вокруг взлетело, закудахтало, запищало, закукарекало.

— Как-так-как-так, живая шляпа! — кудахтали куры. — Помоги-и, Петрус Певун. Где ты, где ты, где ты? Шляпа! Шляпа! На насест, все на насест! Она нас съест! Она нас съест!

Людвиг Четырнадцатый галантно снял с себя шляпу.

— Здрасте, это я, — представился он, и гвалт мгновенно утих.

— Людвиг Четырнадцатый, — захлопала глазками Тутта Карлссон. — Пи-пи-писключительно. Пин-пин-пинтересно! Почему ты влетел к нам в шляпе?

— Это неважно, — сказал Людвиг Четырнадцатый. — Вегодня сече-ром, я хотел сказать, сегодня вечером, к вам собирается нагрянуть Лабан.

— Шляпа-вбежала-в-курятник! — раздался снаружи голос Петера.

— Глупости, — ответил голос человека. — Шляпа-сама-не-может. Да-вайте-откроем-дверь-и-посмотрим.

Людвигу Четырнадцатому снова надо было спешить. Он выскочил в щель как раз в тот момент, когда человек открыл дверь курятника.

Естественно, что шляпу с пугала Людвиг Четырнадцатый с собой не захватил. И поэтому он успел ещё услышать, как Петер сказал:

— Вот-видите-я-говорил-правду.

— Ничего-не-понимаю, — прозвучал ответ человека. -

Ну-а-ты-что-скажешь-Максимилиан?

Пёс лаял. Ведь он-то всё давно понял. Собаки, они такие.

Людвиг Четырнадцатый успел как раз к ужину.

Все сестры и братья окружили Лабана, а тот с удовольствием растянулся на полу.

— Как хорошо я поспал, — говорил он, хитро улыбаясь.

— С чего это ты спал днём? — спросил его Леопольд. — Что ты, маленький?

— Мы ведь лисы, — подражая папе Ларссону, важно ответил Лабан. — Маленькие у нас спят ночью, когда нам, взрослым, пора на прогулку.

— Какую прогулку? — удивилась Лоттен.

Лабан таинственно усмехнулся и, подмигнув папе Ларссону, сказал:

— Возвращусь с подарком, тогда узнаешь.

— Малыши, спать! — засуетилась мама Ларссон. — Завтра опять вас не добудишься.

Тринадцать лисят послушно исчезли в детской. А Лабан направился к выходу.

— Будь осторожен, — сказал ему папа Ларссон на прошание.

— Всё будет хорошо. Вспомни, я ведь самый хитрый лисёнок в лесу. — И Лабан нырнул в темноту.

Людвиг Четырнадцатый ворочался в своей кроватке. «Только бы с Лабаном не случилось ничего слишком страшного», — думал он.

Едва Людвиг Четырнадцатый заснул, как вдруг в норе поднялся ужасный шум.

— Ай, ай, ай, ай! — выл кто-то. — Мне так больно. Ай, ай, ай, ай! Это был Лабан. Он, наверное, только что вернулся домой. Людвиг Четырнадцатый испугался. Что там придумала Тутта Карлс-сон? Он ведь просил её ничего не говорить человеку, собаке, детям и маме детей,

От крика Лабана проснулись все. Людвиг Четырнадцатый открыл дверь в гостиную. Там… на диване, который смастерил сам папа Ларссон, лежал Лабан и выл. Мама Ларссон держала его голову на своих коленях и чесала лапой за ушами. Но Лабан был безутешен.

Папа Ларссон стоял у его хвоста и рассматривал что-то, висевшее на самом кончике. Людвиг Четырнадцатый сразу догадался, что это такое. Тутта Карлссон как-то рассказывала ему о таких вещах: это была мышеловка!

— Ой, ой, ой, ой! — стонал Лабан. — Я при смерти. Я истекаю кровью…

— Нет, не истекаешь, — резко оборвал его папа Ларссон. Он был очень сердит. — Ну, а если уж тебе чуть-чуть больно, то следует заметить, что ты сам виноват. Зачем хвастал, что ты самый хитрый на милю вокруг? Надо же! Лис угодил в мышеловку!

— Вот с каким подарком ты возвратился, — хихикнула Лоттен.

— Ой, ой! — взмолился Лабан. — Сперва отцепите меня от неё, а потом я согласен выслушать что угодно.

— Ты ещё ставишь условия? — возмутился папа Ларссон и не спеша продолжал;

— Что скажет дедушка, то есть твой прадедушка! Нет уж, изволь сперва подробно рассказать всё по порядку, а потом я подумаю, стоит ли убрать эту штуку с твоего хвоста.

Папа Ларссон любил поговорить. Но Лабану казалось, что никогда ещё он не говорил так длинно. А Лабану так хотелось, чтоб его поскорее отцепили от мышеловки, и он заспешил, глотая окончания слов:

— Я прокрал… на овся… поле. Нич… так особен… я не слы… и не ви… Ост… только добе… до курят… А там сыр…

— Что? Сыро? Ты испугался сырости? — прервал его папа Ларссон. — А ну-ка изволь произносить все слова полностью, — неумолимо добавил он.

— Я и говорю полностью! — взвыл Лабан. — Сыр. Не сыро, а сыр. Я почувствовал запах сыра. Ты же сам говорил: что сыр полезен. Я и решил попробовать этот ох…

— Какой ещё ох? — совсем вскипел папа Ларссон.

— Не ох, а ох этот сыр! Передо мной лежал маленький кусочек…

— И ты сразу же попался на приманку. — Папа Ларссон постарел на глазах.

— Нет. Я всё-таки хоть немножко, но хитёр, — возразил Лабан. — Я решил не подходить слишком близко, а просто подпихнуть хвостиком этот ох, этот сыр к себе поближе.

— И ловушка захлопнулась, — заключил папа Ларссон. Лабан кивнул и опять завыл.

— Так больно было! — визжал он. — Я даже не смог удержаться и закричал. И тогда проснулись все куры и петух, и цыплята, и, наверное, все яйца, и такой поднялся шум! А потом проснулись и люди, и Максимилиан. И мне пришлось уносить ноги. Но я заодно унёс и эту мышеловку. Ох, ох, сыр!

— Бедный мой Лабан, — запричитала мама Ларссон, погладила его по хвосту и покосилась на папу Ларссона. — Не так уж просто забираться в курятник. Ведь это с ним в первый раз.

— Бедный я, бедный… — стонал Лабан. — Наверное, я полхвоста потерял.

— Ничего, пройдёт, я наложу пластырь, — пообещала мама Ларссон со слезами на глазах. — Завтра всё будет хорошо. Ну отцепи же его наконец, он больше не будет, — сказала она папе Ларссону.

Папа Ларссон отцепил мышеловку и положил её на стол.

— Вот видите, — обратился он ко всем лисятам, толпившимся в дверях. — Не я ли всегда говорил вам, что людей и собак следует остерегаться. Лабан, ты будешь каждый вечер рассказывать младшим, что такое мышеловка.

Братья и сестры украдкой захихикали.

— Хитрый Лабан совсем не хитрый, хитрый Лабан совсем не хитрый, — прошептала Лоттен.

Лабан закрыл лапами уши, чтобы не слышать.

— Псс, — свистнул Людвиг Четырнадцатый и помахал ему лапкой. — Пссслушай, я всё же думаю, что ты хитрый.

— И ты туда же? — огрызнулся Лабан, зализывая хвост.

— Нет, что ты, — заверил его Людвиг Четырнадцатый. — Ты всё же всегда был самым хитрым на целую милю вокруг. Ну так вот, если бы ты решил достать сыр не хвостом, то мышеловка вцепилась бы тебе в нос. А это куда хуже!

Наступило утро. Постаревший папа Ларссон снова помолодел. Он уже сидел в гостиной в своём любимом кресле и размышлял. Он думал о мышеловке. Никогда ещё, за всю свою долгую жизнь, он не слышал, чтобы люди мышеловку ставили там, где снуют куры. Тут что-то не так. Во-первых, кто-то знал, что вечером в курятник нагрянут незваные гости. Во-вторых, куры знали о мышеловке. Кто же их предупредил?

Не уходил ли Людвиг Четырнадцатый вчера днём из дома? Папа Ларссон решил, что теперь ему следует взяться и за младшего сына. Он позвал Людвига Четырнадцатого.

— Ну, сынок, а где ты гулял вчера? Ты, надо сказать, довольно долго отсутствовал.

Людвиг Четырнадцатый стыдливо отвернулся:

— Просто гулял.

Папа Ларссон внимательно посмотрел на него.

— Может, у курятника? Людвиг Четырнадцатый кивнул.

— Так-с. И ты рассказал Тутте Карлссон и всем остальным курам, что ночью к ним должен прийти Лабан? — с трудом сдерживаясь, продолжал допрос папа Ларссон.

Людвиг Четырнадцатый снова кивнул.

Волоски на шубе у папы Ларссона так и поднялись дыбом.

— А как же ты пробрался в курятник? — зло спросил он. — Ведь было совсем светло. Тебя могли увидеть.

Людвиг Четырнадцатый рассказал, как он взял шляпу и как прокрался к курам.

После этого он даже не решился посмотреть на папу Ларссона. Ведь от такого горя тот мог снова постареть на глазах.

— Ты очень сердишься? — прошептал он, спрятав нос и глаза в свою шубку. — Я не знал, что они такое надумают с мышеловкой.

Людвиг Четырнадцатый осторожно вытащил из шубки нос и открыл глаза. Нет, это невозможно — папа Ларссон хохотал.

— Ты что, не сердишься? — переспросил Людвиг Четырнадцатый.

— Следовало бы, хи-хи-хи, да, пожалуй, весьма следовало бы, — смеялся папа Ларссон. — Но ты и сам не представляешь, какой ты у нас хитрый! — Он вздохнул. — А всё же нехорошо обманывать своих, — добавил он.

— Я не хотел, — улыбнулся Людвиг Четырнадцатый. — Я только хотел, чтобы Лабан не причинил зла моей лучшей подруге и её родственникам.

— Хорошо сказано, — заметил папа Ларссон. — Но вот мой тебе совет. Не рассказывай Лабану, что это из-за тебя он подцепил на хвост мышеловку. А то, надо полагать, он когда-нибудь тебе весьма напомнит об этом. Да, и вот ещё, — добавил папа Ларссон, — больше ты не должен играть с Туттой Карлссон. Она и её родственники отнюдь не наша компания.

— Папа, — начал было Людвиг, — Тутта и я…

— …больше никогда не будете играть вместе, — решительно закончил за него папа Ларссон.

— Ну почему все звери в одном лесу не могут быть друзьями! — глубоко вздохнул Людвиг Четырнадцатый.

— Тоже мне философ! — сказал папа Ларссон. — Подрастёшь — поймёшь. А пока будет так, как я сказал.

Людвиг Четырнадцатый подумал, что он никогда-никогда этого не поймёт. Даже когда постареет. Он понуро вышел из норы и лёг на покрытый мхом камень.

Так он и лежал и думал, как ему жалко всех и самого себя.

Сначала ему не разрешили играть с добрыми зверятами. Потом с ним поссорился Максимилиан. А теперь вот он больше не сможет встретиться и с Туттой Карлссон. «Лучше уж я был бы игрушкой для человеческих детей, — думал Людвиг Четырнадцатый. — Тогда, по крайней мере, я каждый день виделся бы с Туттой Карлссон».

Но хотя он ещё совсем не состарился, а уже и он понимал, что скоро ему захотелось бы обратно домой в лес, потому что дом для лис — это лес. Нет, он не смог бы быть игрушкой для человеческих детей.

— Бедный я, бедный… — простонал Людвиг Четырнадцатый. — Какой ужасный мир! Бедный я, бедный. Мне никогда больше не будет весело.

Людвиг Четырнадцатый очень удобно лежал в укрытии возле камня: он никому не был виден, зато сам мог увидеть всё, что хоть чуть-чуть двигалось…

Любопытно, что это там жёлтенькое, словно крохотное солнышко, катится за кустами? Людвиг Четырнадцатый прищурился, будто и в самом деле посмотрел на солнышко.

Нет, не может быть! Неужели он только что видел жёлтый пушок Тутты Карлссон? Интересно, что она здесь делает?

— Людвиг-виг, — пропищал голосок. — Кто ви-ви-видел Людвига Чет-чет-четырнадцатого?

Людвиг испугался. Как же так? Ещё узнает папа Ларссон. Тутта у самой норы.

— Исчезни, — зашипел он. — Сгинь сейчас же.

— Чив-чив-чего это ты такой злой? — жалобно пропищала Тутта Карлссон. — Здравствуй! Ты что, больше не любишь меня?

— Очень люблю! Если бы не любил, разве я говорил бы, чтоб ты сгинула, — вздохнул Людвиг Четырнадцатый. — Зачем только ты пришла?

— Чтобы сказать тебе, что на вас надвигается беда. Вы в опасности. Впусти меня в дом. Я не вижу тебя. Где ты?

Ну что было делать Людвигу Четырнадцатому?

— Я не знаю, — заколебался он. — Чужим нельзя показывать вход. Ведь это лисья нора!

— Знаю, что не пин-пин-пинкубатор! А тебе можно было в курятник? Я ведь лисицами не пит-пит-питаюсь! — запищала Тутта Карлссон. — Они уже близко! Я тоже в опасности. Ну же, где вход?

— Около камня, покрытого мхом, — решился Людвиг Четырнадцатый. Но Тутта Карлссон не стала дальше его слушать. Она быстро-быстро замахала своими маленькими крылышками и чуть было не прыгнула прямо на Людвига Четырнадцатого.

— Идите обедать! — послышался голос мамы Ларссон из кухни. — Не хватает только Людвига.

— Ну как твой хвост, Лабан? — спросил папа Ларссон и положил себе земляничного крема из консервной банки.

— Бывает хуже, — сказал Лабан, держа кверху кончик хвоста, на который мама Ларссон наклеила пластырь. — В следующий раз я покажу этим курам… — Лабан вдруг умолк и, показывая лапой на дверь, добавил: — А вот и одна из них сама к нам пришла. Живая-живёхонькая, но хочет быть супом.

Папа и мама Ларссоны и все их дети с удивлением уставились на незваную гостью.

— Такая молоденькая! — вздохнула мама Ларссон. В норе воцарилась тишина.

— Разрешите представить вам мою подругу Тутту Карлссон, — наконец промолвил Людвиг Четырнадцатый.

— Тутта Карлссон! — воскликнул папа Ларссон, и кончик его носа покраснел от смущения и удовольствия. Но тут же он гневно посмотрел на Людвига: — Помнится, я не так давно говорил тебе, чтобы ты не смел больше играть с Туттой Карлссон?

— А я и не собираюсь играть, — гордо ответила Тутта Карлссон вместо Людвига Четырнадцатого. — Я пришла не играть, а спасать! — Она даже ни разу не заикнулась.

— Жалкий маленький цыплёнок хочет спасти самую храбрую в лесу семью лис, — засмеялся папа Ларссон. — От кого же, разрешите спросить?

— Прислушайтесь и принюхайтесь! — ответила Тутта Карлссон. Все лисы подняли носы.

— Я, кажется, чую собаку, — сказала наконец мама Ларссон. — Это Максимилиан, — сообщила Тутта Карлссон.

— А я слышу шаги и голоса, — сказал папа Ларссон.

— Это люди с нашего двора, — подтвердила Тутта Карлссон. Папа Ларссон забеспокоился:

— Ну-ка, рассказывай. Что случилось? Лисята завыли.

— Спокойствие, спокойствие и ещё раз спокойствие! — сказал папа Ларссон.

— Нечего выть. Меня сотни раз преследовали, но я, как изволите видеть, цел и невредим.

Но на этот раз по всему видно было, что и он испугался.

— А почему, собственно, люди решили начать охоту на нас именно сегодня? — снова обратился он к Тутте.

— Им кажется, что вокруг нашего курятника разгуливает уж слишком много лис. Сначала пришёл один, прикрывшись старой шляпой… — Она посмотрела на Людвига Четырнадцатого. — А потом поздно вечером пришёл второй и угодил прямо в мышеловку, — добавила она. — И вот тогда люди решили выгнать вас из леса.

— А как же наша прекрасная квартира? — завыли Лоттен и Лин-неа. — Никогда у нас больше не будет такой уютной детской.

— Перестаньте, девочки! — прикрикнул папа Ларссон. — Ещё не родился тот, кто мог бы прогнать нас из дому.

— Ты должен не разговаривать, а думать, — заохала мама Ларссон. — Ох, я-то знаю, что такое охота на лис. Сначала придёт одна собака и вспугнёт нас. А потом следом явятся охотники. Ты должен что-нибудь придумать, папа Ларссон.

— Я уже начал думать, — ответил папа Ларссон.

— Я помогу тебе думать, — сказал Лабан и сильно-сильно сморщил свой лоб.

— Леопольд! Ну-ка взгляни, можем ли мы вылезти через лаз у камня, — начал командовать папа Ларссон. Леопольд убежал, но тут же вернулся.

— Там стоит человек, — доложил он.

— Лассе-старший! — приказал папа Ларссон. — Посмотри, не можем ли мы выбраться через старое дупло.

Лассе-старший шмыгнул в другую сторону, вернулся и, вытянувшись, сообщил:

— Другой человек.

— Нет, нам ни за что не выбраться отсюда, — захныкали Лоттен и Линнеа. — Нас обязательно поймают.

— Ладно, сейчас как раз время открыть вам одну тайну, — спокойно начал папа Ларссон. — Из норы есть ещё один лаз, и знаю его только я один.

— Да здравствует хитрость, да здравствует папа, ура-а! — закричали обрадованные лисята.

Но мама Ларссон волновалась:

— Мы, конечно, можем вылезти через твой потайной вход. Но куда же мы потом денемся? Вполне возможно, что весь лес так и кишит этими охотниками да собаками.

— Дайте я ещё раз серьёзно подумаю, — попросил папа Ларссон.

— А я помогу, я ведь очень хороший помощник, верно же, — подхватил Лабан и, нахмурив лоб, задумался. Но тут сам папа Ларссон сдался.

— Нет, во всём лесу не найти нам хорошего укрытия, — вздохнул он. Лабан тоже вздохнул.

— И я так думаю. Во всём лесу не найти нам хорошего укрытия. И тогда все в норе вдруг услышали писклявый тоненький голосок:

— Я знаю одно пи-пи-писключительное укрытие. Там вас ни одна такса и никакой пи-пи-пинчер не разнюхает.

Это сказала Тутта Карлссон. Все прямо так и выпучили на неё глаза.

— Ты шутишь, — недоверчиво промямлил Лабан. — Где же это такое укрытие, о котором даже сам папа Ларссон не знает? Тутта гордо посмотрела на лисят:

— Наш курятник-ник! — Она запрыгала. — Ник-ник-ник! Папа Ларссон не поверил своим ушам — спрятаться в курятнике!

— Ведь там вас ник-ник-никто не станет искать, — продолжала Тут-та Карлссон. — А когда облава кончится, вы возврати-ти-титесь сюда.

— А ты уверена, что остальным курам понравится наше нашествие? — спросил осторожно папа Ларссон.

— Если я скажу, что вы папа и мама, братья и сестры Людвига Чет-чет-четырнадцатого, то вас примут с радостью, — заверила Тутта Карлссон.

— Ну что ж, благодарю вас за приглашение, — заключил папа Ларссон. — А сейчас пора выбираться через тайный лаз. Помните, никакого шума!

Вся большая семья лис незаметно прокралась через лес и через клубничную поляну. У самого двора Тутта Карлссон на минуточку исчезла в курятнике, чтобы предупредить о приходе гостей. Пока она была там, лисы прямо сгорали от нетерпения.

— А если они не согласятся? — беспокоилась мама Ларссон. — Да ещё вдруг наябедничают Максимилиану?

— Давайте пока спрячемся, — подхватили Линнеа и Лоттен, — только подальше от собачьей конуры.

Но тут в дырке появилась сначала головка Тутты Карлссон, а потом и вся она.

— Куда ты, куда ты, а ты, Лоттен, куда? — впервые в жизни закудахтала она. — Милости прошу!

Семья Ларссонов вползла в курятник. Малыши, ещё ни разу не видевшие, как выглядят эти дворцы изнутри, с любопытством оглядывались по сторонам. А папа Ларссон стоял посреди курятника и чувствовал себя немножко пристыжённым.

— Привет, карикатура! — сказал он, обращаясь к Петрусу Певуну. — Разрешите приветствовать вас!

Петух раскрыл крылья и высоко задрал клюв.

— Ку-ка-ре-ка-тура! Так они отвечают на гостеприимство! — возмутился Петрус Певун. — Надеюсь, господин Ларссон не думает, что мы станем для него ещё и обедом. Нет, вы только слышали — ку-ка-ри-ка-тура!

— Я хотел быть просто вежливым, — взял себя в руки папа Ларссон, он даже покраснел. — Давно я здесь был в последний раз, когда-то в молодости.

— Да, я помню, — поддержал разговор Петрус Певун. — Тогда я был ещё маленьким петушком. Удивительно, как мне удалось вырасти.

— Тогда у меня были другие гм-гм… заботы, — сказал папа Ларссон и пошёл на мировую. — А теперь я вообще уже не такой хитрый.

— Зато ваш сын — настоящая бестия, — заметил Петрус Певун. Лабан вытянулся, чтобы все его видели.

— Вы слышите, — прошипел он, обращаясь к Лассе-младшему и Лот-тен. — Даже эта домашняя птица знает, какой я хитрый.

— Я говорю о малыше Людвиге, — не обращая на него внимания, продолжал Петрус Певун. — Подумать только: чтобы лис явился предупреждать кур об опасности. Да ещё в шляпе. Я предлагаю троекратное кука-ре-рура-ура-ура! В его честь!

— Ура! Ура! Ура! Да здравствует Людвиг! Да здравствует шляпа! — запищали цыплята.

— Ваша дочь тоже очень способная, — похвалил папа Ларссон Тут-ту. — Если бы не она, нам бы туго пришлось. Я всегда говорил, что Тутта и Людвиг стоят друг друга. Они настоящие друзья.

— Ну, сколько можно стоять и расхваливать малышей, — закудахтала госпожа Наседка. — Давайте лучше позаботимся о наших гостях и устроим настоящий пир. Вы любите яйца?

Лисята так шумно запрыгали от радости, что самые маленькие цыплята, испугавшись, попрятались под крылышки своих мам.

— Конечно же, конечно, — продолжала госпожа Наседка. — Сегодня у нас будет большая яичница.

Вот это был праздник так праздник!

Никогда ещё никто не видел и не ел такую большую яичницу! После сытной еды семью лисов начало клонить в сон.

Но вскоре дети начали возню — лисята и молодые петушки затеяли борьбу и осторожненько покусывали друг друга.

А лисички и молодые курочки, собравшись у одной стены, бросались пуховыми мячиками и сплетничали о нарядах.

Мама Ларссон и госпожа Наседка сидели на мягких подушках и мирно беседовали на хозяйственные темы. Госпожа Наседка учила маму Ларссон, как нести яйца, потому что именно куры умеют это делать лучше всех. А мама Ларссон учила госпожу Наседку, как приобрести себе шубку на зиму, потому что именно это знают лучше всех лисицы.

Петрус Певун восседал на своей жёрдочке, а под ним лежал папа Ларссон. Оба чувствовали себя просто превосходно и вели мужской разговор.

— Представить себе только, как это вы, господин Петрус, управляетесь со всеми женщинами, — говорил папа Ларссон.

— Пустяки, важно только, чтобы они не слишком ку-ка-ро-лесили, — отвечал ему Петрус Певун. — Как интересно с вами беседовать! Мы расстанемся друзьями, не правда ли?

— Конечно, — заверил его папа Ларссон. — Верьте Ларссонам, как любим мы говорить у себя в семье.

Тутта Карлссон и Людвиг Четырнадцатый внимательно прислушивались. А потом подбежали к своим отцам.

— Значит, мы можем играть друг с другом! — закричал Людвиг Четырнадцатый.

— Пожалуйста, — сказал Петрус Певун.

— Конечно же, конечно, — подтвердил папа Ларссон. Лисам было так хорошо в курятнике, что они совсем забыли о времени. И когда мама Ларссон выглянула во двор через маленькое окошечко, было уже совсем темно.

— Нам пора домой, — сказала она.

— Тихо, — сказал папа Ларссон и навострил уши. — Я чувствую, — люди возвращаются с охоты на нас. Послышались шаги и голоса.

— Мне-думалось-что-лисы-у-нас-в-мешке, — сказал человеческий голос. — Но-лисёнок-оказался-хитрее.

Целый-день-мы-провели-в-лесу-но-так-и-не-увидели-даже-лисьей-шубки.

Лисы и куры переглянулись, как заговорщики.

— Как-ты-думаешь-где-они-могли-спрятаться? — спросил другой голос. — Максимилиан-потерял-след-и-почему-то-хотел-возвращаться-прямо-домой.

Пёс сильно залаял.

— Ай, перестань! — закричал на него хозяин. -

Перестань-злиться-на-лис-за-то-что-они-тебя-обманули. Но Максимилиан не унимался.

— Твой-пёс-лает-так-словно-всё-лисье-семейство-притаилось-в-курятни-ке, — засмеялся какой-то человек. — Меняй-ка-ты-себе-собаку.

— От-этого-лучше-не-станет, — ответил хозяин. -

Все-собаки-глупы-и-избалованны.

Чтобы не рассмеяться, молодые курочки засунули свои головки глубоко под крылышки, а лисята покусывали себе хвостики.

Наконец шаги и голоса удалились.

— Как видите, и на этот раз опасность миновала, — гордо констатировал папа Ларссон. — Я соскучился по своему креслу, сделанному из детской коляски. Пора и честь знать.

— Обещайте не забывать наш дом, — попросил Петрус Певун.

— Только сначала вы придёте к нам, — ответила мама Ларссон.

— И к нам и к ним, — кудахтали курочки.

— Никогда ещё у нас не было таких хороших друзей, — подвывали лисята.

Над лесом стояла жёлтая, как цыплёнок, луна. Из курятника вышли папа Ларссон, мама Ларссон, Лабан, Леопольд, Лаге, Лассе-старший и Лассе-младший, Леннард, Лео и Лукас, Лаура и Линнеа, Луиза, Лидия и Лоттен. Самым последним вышел Людвиг Четырнадцатый.

Он долго махал хвостиком, пока видел Тутту Карлссон.

— Куда ты, куда ты?… — задумчиво говорила она ему вслед.

Лисы пробежали через двор на клубничную поляну. И прошмыгнули мимо пугала. Шляпа на нём покачивалась от ветра, но это никого не пугало.

Максимилиан лежал в конуре и смотрел на длинную шеренгу лис, мелькавшую в отблесках луны.

Но он даже не пошевельнулся.

— Нет, нет, нет, и ещё раз нет, — простонал он, чувствуя себя совсем одиноким. — Лисы дружат с курами. А мне не дают даже лаять. Если рассказать об этом, так никто же мне не поверит. Никто, никогда!

Кардамон — это крохотный городок, а находится он так далеко, что почти никто о нем и не знает, только мы с тобой, да мама с папой, да бабушка с дедушкой, ну, и, может быть, ещё кое-кто.

Кардамон — удивительный город, он не похож на обычные города. Там можно встретить живых разбойников! Или, например, ручного льва! Или даже говорящего верблюда!

В Кардамоне живёт старый Тобиас с длинной бородой, мальчик Рем с собачкой Бубби и тётушка София с маленькой Камомиллой. А самый главный в Кардамоне — Бастиан, он следит за порядком. Бастиан добрый и очень не любит никого наказывать. Прохаживаясь по городу, он приветливо здоровается с жителями и проверяет, всем ли хорошо живётся. А больше он ничего не проверяет, если только его не попросят.

Он всем ласково улыбается и поёт вот такую песенку:

На пустынной равнине невдалеке от Кардамона стоял высокий и нескладный дом. А в доме жили Каспер, Еспер и Юнатан. Каспер был самый старший, Еспер — самый красивый, а Юнатан — самый прожорливый из них троих. И были они разбойники, но надо сказать, что эти трое были все же не такие злые, как многие другие разбойники. Больше всего на свете им нравилось просто сидеть у себя дома и ничего не делать.

У них и домашнее животное было, в котором сочеталось приятное с полезным. Кто, как ты думаешь? Лев! Для льва он был довольно послушный и, можно сказать, вполне безобидный. Правда, однажды он откусил Есперу большой палец на ноге. Но Каспер говорил, что это не так уж важно, потому что, когда Еспер в сапогах, этого все равно никто не видит.

Ну а Еспер, конечно, обиделся на льва.

— Лев у нас все-таки не такой, как надо, — ворчал он.

— А я тебе скажу, лев — самое полезное и приятное из всех домашних животных, — возражал ему Каспер.

— Что полезное — я и сам знаю, — отвечал Еспер. — Но когда тебя пытаются съесть, то это не очень-то приятно, даже если отъедают самую малость.

— Просто день был такой неудачный — лев у нас был голодней, чем всегда, — вмешивался Юнатан; уж кто-кто, а Юнатан знал, что такое быть голодным.

— А ты подумай, как нам выгодно держать льва, — говорил Каспер. — Пока мы его не завели, в доме было полно крыс и мышей, а теперь они где? Ни мышоночка, ни крысеночка!

— И правда ведь, Еспер, — говорил Юнатан.

— Да это я и сам знаю, — бурчал Еспер.

— И потом, — продолжал Каспер, — не забывай, что лев — это лучший сторож, о каком только можно мечтать.

Ни Бастиан, ни кто другой просто не осмелится прийти и схватить нас, пока у нас в доме есть лев.

— И верно ведь, Еспер, — вставлял Юнатан.

— Да конечно, конечно, — отвечал им Еспер, — но я все равно говорил и говорю, что жить с этим львом под одной крышей мне неприятно!

Вот такие мелкие перебранки затевали между собой трое разбойников по нескольку раз на день. И из-за чего они только не ссорились!

— Не пора ли нам перекусить? — спрашивал, например, Юнатан.

— Пора, — отвечал Каспер. — Чур, Еспер сегодня готовит!

— Нет, пусть Юнатан готовит, раз он больше всех ест, — возражал Еспер.

— Да я же на этой неделе каждый день готовил обед! — возмущался Юнатан. — Хватит с меня!

— Тогда пусть Каспер готовит, — упрямился Еспер.

— А по-моему, Еспер должен готовить, — настаивал Каспер.

— И по-моему, тоже, — говорил Юнатан.

— Но где же справедливость? — негодовал Еспер. — Ведь я один съедаю меньше, чем вы вдвоём!

Во время одной такой перебранки они вдруг услышали, что лев ходит взад и вперёд по соседней комнате и недовольно ворчит. Трое разбойников прислушались и встревоженно переглянулись.

— Лев, кажется, злится, — сказал Еспер.

— Он, наверное, голодный, — заметил Юнатан.

— Отдайте-ка ему остатки сосисок, — распорядился Каспер.

— Сосисок больше нет, — сказал Еспер.

— Нет? — удивлённо переспросил Каспер.

— Юнатан съел все сосиски, — сказал Еспер.

— Кажется, я их и правда доел, — признался Юнатан.

— Тогда дайте ему кусок копчёного окорока, что висит у нас на чердаке, — сказал Каспер.

— Никаким окороком у нас на чердаке и не пахнет, — ответил Еспер.

— Как, и окорока уже нет?

— Юнатан доел всю ветчину.

— Неужели это правда? — заорал Каспер.

— Вообще-то вполне возможно, — пробормотал Юнатан. — Что ж поделаешь, не сидеть же голодному.

— Ну и ну, выходит, в доме нет никакой львиной еды? — спросил Каспер.

— Выходит, что нету, — согласился Юнатан.

— Вот видишь, Каспер, — сказал Еспер, — вот он каков, этот Юнатан. Поэтому я и говорю, пусть он сам готовит еду.

— Да готовить-то не из чего, — ухмыльнулся Юнатан.

— Как, и человеческой еды уже нету в доме? — взревел Каспер, не на шутку рассердившись.

— Не-а, нету, — ответил Юнатан.

— Ах вот как! — сказал Каспер. — Тогда у нас выход один: сегодня же ночью идти разбойничать!

— Вот и отлично, — обрадовался Юнатан. — Нам самое время запастись всякой всячиной.

— Как только стемнеет, мы двинемся в путь, — сказал Каспер.

— Мы двинемся в путь, — повторил Еспер.

— С мешком и с ведром, — сказал Каспер.

— С мешком и с ведром, — отозвался Юнатан.

Разбойники уселись, сложили руки на коленях и стали ждать, когда стемнеет. А как только стемнело, они заперли свой дом на замок и отправились в город разбойничать. И по дороге напевали такую песенку:

Кардамонский мясник страшно рассердился. Да и как было не рассердиться? Войдя утром в свою лавку, он обнаружил, что ночью в ней побывали разбойники и украли четыре копчёных окорока, пять кругов колбасы, три куска свиного сала и телячью голову, не говоря уже о бифштексах и сосисках. Мясник был человек добродушный, но тут он стукнул кулаком по прилавку и закричал:

— Я сейчас же иду к Бастиану! Расскажу ему все про разбойников, и пусть он немедленно их арестует!

Сказано — сделано. Мясник тут же отправился на поиски Бастиана и встретил его на городской площади.

— Так больше продолжаться не может! — сердито заявил мясник.

— Ну конечно, не может, — сразу согласился добрый Бастиан. — Да, кстати, а что не может продолжаться?

— Сегодня ночью у меня в лавке побывали разбойники!

— Боже мой, как это неприятно, — огорчился Бастиан.

— Это просто безобразие! — воскликнул мясник.

— Конечно, безобразие, — подтвердил Бастиан. — Может быть, они к тому же что-нибудь у тебя взяли?

— Ещё бы не взяли! — сказал мясник. — Четыре копчёных окорока, пять кругов колбасы, три куска свиного сала, телячью голову, да сверх того уйму бифштексов и сосисок!

— Такие печальные новости в такой чудесный день, — ещё больше огорчился Бастиан.

— Надо что-то делать! — потребовал мясник.

— Да, безусловно, — ответил Бастиан. — Сейчас я запишу это в мою записную книжечку.

— Разбойников надо арестовать! — закричал мясник. — И немедленно!

— Ну-ну, зачем же так спешить? Поспешишь — людей насмешишь, — возразил Бастиан. — Сначала запишем, а потом поразмыслим хорошенько, что тут можно сделать. Тише едешь — дальше будешь!

Но мясник пришёл в такую ярость, что повёл себя почти неприлично.

— Что тут размышлять? — завопил он. — Этих разбойников давным-давно пора арестовать!

Бастиан грустно покачал головой и сказал:

— Послушай, дорогой мясник! А тебе приходилось когда-нибудь арестовывать людей, у которых есть лев?

— Нет, — ответил мясник, — но я же не главный в городе, а ты — главный!

— Да, но ведь и я перестану быть главным, если лев меня съест, — возразил Бастиан.

Мясник смутился:

— Прошу прощения, уважаемый Бастиан, об этом я как-то не подумал.

— К тому же сегодня и день неподходящий, чтобы мне кого-то арестовывать, — сказал Бастиан. — Ты же знаешь, завтра у нас Праздник Лета и Солнца, и у меня сейчас хлопот — полон рот. В парке на старой сцене будет концерт, выступит городской оркестр, будет музыка, пение и все такое прочее.

— Ну конечно, — сказал мясник. — Да нет, я только хотел рассказать, как все было.

— Но я, не теряя времени, начну обдумывать это дело, — заверил его Бастиан. — Вот прямо сейчас пойду по улице и буду думать.

И Бастиан пошёл по улице и стал обдумывать дело о разбойниках. И обдумывал его очень глубоко, но… не очень долго. Потому что он вдруг заметил толпу людей, которые стояли среди улицы и на что-то смотрели.

— Что здесь происходит? — спросил Бастиан, подойдя поближе.

— Да вот осел Силиуса никак не хочет дальше идти, — объяснил ему парикмахер Серенсен.

— Нет, вы видали что-либо подобное? — кипятился хозяин осла Силиус. — У этого осла ни стыда, ни совести! Его же с места не сдвинешь!

— Ты остановил все движение на улице, мой добрый Силиус, — укоризненно заметил Бастиан.

— Ну да, остановил! — ответил Силиус. — Что ж я, виноват, что этот упрямец не желает идти!

— Скажи, пожалуйста, а груз в тележке тяжёлый?

— Какой там тяжёлый, несколько пустых мешков из-под картошки.

— Мы сейчас поможем тебе столкнуть с места твоего осла, — сказал Бастиан. — Идите-ка все сюда!

И все стали помогать: и парикмахер Серенсен, и школьный учитель, и сапожник, и трамвайный кондуктор. Кто тянул осла спереди, а кто сзади подталкивал.

— Н-но, пошёл! — кричали они.

А осел — осел стоял как вкопанный. Нисколечко, ну ни капельки не подвинулся.

— Да что ж это такое, в самом-то деле! — возмутился Бастиан.

А Силиус взглянул на него и сказал:

— Да, вот такое это животное! Представляете себе, у него ведь хватит упрямства и сегодня весь день, и завтра так простоять! Если только этот бессовестный осел вдруг не передумает. Или не начнёт пятиться задом!

— Сегодня и день ужасно неподходящий, чтобы вот так стоять и ни с места, — сказал Бастиан. — Ты же знаешь, Силиус, какой у нас завтра праздник, у меня и без того хлопот — полон рот.

— Да уж, — мрачно сказал Силиус, — надо бы хуже, да некуда.

Как раз в это время на улице показался старый Тобиас.

— Вон Тобиас идёт, — обрадовался парикмахер Серенсен. — Уж он-то обязательно что-нибудь придумает, он ведь у нас самый умный.

А Силиус посмотрел на Тобиаса и растерянно сказал:

— Извини, пожалуйста, Тобиас. Посоветуй, как мне быть. Понимаешь, мы вот тут стоим. То есть не мы, а осел стоит. Не желает сдвинуться с места. И трамвай из-за него стоит, не может двинуться с места. И Бастиан вот тоже стоит… Бедный я, несчастный, что же мне делать?

— Гм, — задумался старый Тобиас. — Вот что: отцепи-ка для начала тележку, а там посмотрим.

— Да что ты, это не поможет, — сказал Силиус, но все же сделал, как Тобиас велел.

— А теперь, Силиус, — продолжал Тобиас, — теперь подкати тележку вот сюда и поставь её сбоку от осла, вот так. Ну, а теперь мы дружно возьмёмся, поднимем эту строптивую скотинку и поставим её на тележку: раз-два, взяли!

И они все вместе подняли осла и поставили на пустую тележку. А он и там продолжал стоять все так же неподвижно. И вид у него был все такой же упрямый.

— Ну вот, — оказал Тобиас. — А теперь, Силиус, тебе остаётся лишь взяться самому за оглобли и отвезти своего осла домой.

Бедный Силиус впрягся в тележку и поволок её домой. А осел стоял себе удобненько наверху и радовался, что может спокойно ехать на тележке, вместо того чтобы самому её тащить."Хи-ха! Хи-ха!» — говорил он. Ослы всегда так говорят, когда им что-нибудь нравится.

— Баловство одно, — ворчал Силиус.

Но порядок был восстановлен, движение в Кардамоне снова наладилось, и трамвай с пассажирами продолжал свой путь по обычному маршруту: от городских ворот до моста и обратно.

Силиус уже скрылся из виду, а остальные все не расходились. Они смотрели вслед Тобиасу и говорили;

— Ну и Тобиас! До чего ж умен! Светлая голова!

— Да, — спохватился вдруг парикмахер Серенсен, — мне ведь надо поторапливаться, у нас вот-вот репетиция начнётся. Сами знаете, какой завтра день!

И он заспешил в свою парикмахерскую. А там его уже ждали трое добрых друзей: молочник, барабанщик и портной. Все они пришли со своими инструментами. Ведь сегодня у кардамонского городского оркестра последняя репетиция накануне большого праздничного дня.

— Давайте скорей начинать, — сказал парикмахер Серенсен. — Три-четыре!

И они заиграли новый» Кардамонский марш», который разучивали к Празднику Лета и Солнца.

И вот наконец настал Праздник Лета и Солнца в городе Кардамоне. Все началось с того, что рано утром музыканты кардамонското городского оркестра в белых фуражках и с цветами в петлицах выстроились на главной площади и сыграли» Кардамонский марш».

А день был чудесный! Солнце ярко светило, дома были украшены цветами, флаги весело полоскались на высоких мачтах. Дети в этот день не учились, а взрослые не работали. И все надели нарядное воскресное платье, хотя это был просто-напросто вторник.

Из окрестностей Кардамона люди съезжались в город в украшенных цветами повозках. У осликов висели на шее цветочные венки, а на голове развевались султаны из разноцветных бумажных полосок. Красота была необыкновенная!

Все шли в этот день в парк. Впрочем, нет, не все. Маленькая Камомилла не шла в парк. Тётушка София её не пустила. И ей было очень обидно: ей ведь тоже хотелось побыть на празднике вместе со всеми, погулять в парке и послушать музыку и пение. Но что ж поделаешь. Уж если тётушка София сказала» нет», значит, нет никакой надежды. Ведь тётушка София такая сердитая и сварливая, что даже сам Бастиан её побаивается.

Камомилла села за пианино и начала разучивать свой урок по музыке, потому что, когда играешь, всегда становится легче на душе.

И как раз когда она сидела и играла маленький вальс, мимо её дома проезжал верхом на ослике её лучший друг Томми. Камомилла играла так красиво, что Томми остановился у неё под окном и заслушался. А Камомилла под собственную музыку пела тоненьким голоском:

Когда старый Тобиас, тётушка София, маленькая Камомилла и Томми с Понтиусом пришли в парк, то первым, кого они встретили, был, разумеется, сам Бастиан.

— Добрый день, Тобиас! — сказал он. — Спасибо за прекрасную погоду. Здравствуйте, тётушка София! Очень приятно, что и вы пришли.

И он побежал дальше, у него ведь было столько забот.

В парке играла музыка, крутились карусели, раскачивались качели, мелькали знакомые лица. А ещё там был слон, высоченный, ну прямо от земли до неба, и на самом верху, у слона на спине, были устроены места для сидения. Добрый старый Тобиас тут же купил билеты на слона, и они вчетвером прокатились по парку. А ослика Понтиуса пришлось привязать к дереву.

Когда время подошло к пяти часам, народ стал рассаживаться на скамейках перед старой театральной сценой. Все ждали большого праздничного концерта. Но Тобиас был не простой зритель, он ведь сам собирался выступить со своей песенкой. И поэтому он, а с ним и его спутники получили места в первом ряду. Старый Тобиас был очень доволен. И даже тётушка София чуточку подобрела и повеселела.

Перед самым началом концерта к первому ряду вдруг подбежал Бастиан. Было заметно, что он волнуется.

— Дорогая София, — сказал Бастиан, — случилась ужасная неприятность: наша певица так долго упражнялась, что совсем охрипла! Вы бы не могли спеть вместо неё какую-нибудь песенку?

— Нет! — сказала тётушка София.

— Ну пожалуйста, спойте, а? Нам было бы так приятно!

— Нет! Я знаю всего одну песню, и она совсем не подходит для праздника.

— Что вы! Нам любая песня подойдёт. Ну пожалуйста, не отказывайтесь, скажите, что вы согласны!

И, к всеобщему изумлению, тётушка София ответила:

— Ну ладно уж, спою. Но тем хуже для вас, потому что песня совершенно неподходящая.

— Огромное вам спасибо! — радостно воскликнул Бастиан.

Он весело вспрыгнул на сцену, раздвинул занавес — и праздничное представление началось.

Сперва оркестр сыграл марш. Потом вышел Бастиан п произнёс приветственную речь.

— Дорогие друзья! — сказал он. — Поздравляю вас c Праздником Лета и Солнца! Я очень рад видеть вас здесь, на нашем большом концерте для детей и взрослых! Первый номер, который вы только что прослушали, назывался» Кардамонский марш». Вторым номером нашей программы выступит наш общий друг Тобиас. Он споёт песенку о том, какая бывает погода, когда ветер дует с востока и с запада, с севера и… как его… ну, в общем, ещё с одной стороны, не могу сейчас вспомнить, с какой. Пожалуйста, Тобиас!

И Тобиас спел, и ему очень много хлопали.

— Огромное спасибо, Тобиас, очень хорошая песенка, — сказал Бастиан. — А теперь, дорогие друзья, перед вами выступит собачий хор города Кардамона в следующем составе: Джерри, Бубби, Лапка, Рекс и собака парикмахера Серенсена. Они споют песенку» Братец Яков, спишь ли ты?». Три-четыре!

Собаки запели, и у них получалось очень красиво.

— Огромное спасибо! — сказал Бастиан. — Четвёртый номер нашей программы будет тоже совершенно необычный: перед вами выступит говорящий верблюд! Верблюды, умеющие говорить, встречаются очень редко, а этот верблюд уж и вовсе редкий, потому что он ещё и петь умеет. Вот он перед вами, говорящий верблюд, который споёт вам свою песенку!

Верблюд поклонился и запел басом:

Я живу в пустынях Азии, Грузы тяжкие таскаю. Впрочем, для разнообразия Я и в Африке бываю. Что вы так глядите, зрители, Будто перед вами чудо? Неужели вы не видели Говорящего верблюда?

Верблюду хлопали до тех пор, пока он не спел свою песенку ещё раз. Только после этого Бастиан снова вышел на сцену и объявил следующий номер.

— Итак, дорогие друзья, — сказал он, — мне посчастливилось уговорить тётушку Софию, чтобы она тоже спела нам песенку. Правда, она говорит, что её песенка не подходит для нашего праздничного концерта, но я-то уверен, что она прекрасно подойдёт. Пожалуйста, тётушка София!

И София запела:

Ах, как я зла, ах, как я зла, Терпеть уже невмочь, Здесь в Кардамоне глупости Творятся день и ночь. Вот если б стали все, как я, Пошло бы все на лад. Но нет, об этом здесь у нас И слушать не хотят. АХ! Вот Бастиан — он очень добр, И всеми он любим. Таким ли надо быть ему? Нет, нет, совсем другим! Суровым быть и всех ругать Положено ему. Как можно чаще должен он Сажать людей в тюрьму. ВОТ! А наш вожатый день-деньской Смеётся и поёт. Но он совсем не должен петь И развлекать народ. Все знают, что вожатому Положено не петь, А молча свой трамвай вести И лишь в звонок звенеть. ДА! Мальчишки в нашем городе Овсянки не едят, А лопают пирожное, Пломбир и мармелад. Будь я на месте их мамаш, Умыла б их чуть свет И никому бы не дала Ни тортов, ни конфет. НЕТ! А наш прекрасный Бастиан Спокойно смотрит сон, Когда разбойники во тьме Крадутся в Кардамон. Но пусть они придут сюда - Подкараулю их И здесь без вашей помощи Поймаю всех троих. ДА!

— Вот такая песня! — сказала тётушка София.

Она быстро спустилась и села на своё место. Зрители смеялись — почти все. А кто не смеялся? Как ты думаешь?

Когда Бастиан вышел на сцену, он почему-то даже не улыбался.

— Огромное спасибо! — сказал он с серьёзным лицом. — Очень… э-э… забавная песенка, да, спасибо! А теперь опять выступят наши собачки, потому что собачий хор разучил ещё одну вещь. Это старинная песенка о спящей красавице, которая проспала сто лет.

Бубби и её друзья вышли и затянули на свой собачий лад песню о спящей красавице. И все шло хорошо, пока они не допели до середины. Но тут вдруг на сцене поднялась невообразимая кутерьма, вместо пения послышалось грозное рычание, а затем оглушительный лай. Публика хохотала, держась за животы. А Бастиан, красный от смущения, вышел и сказал:

— Извините нас, пожалуйста, произошло небольшое недоразумение. Во всем виновата чёрная кошка, которая забежала на сцену. Но сейчас её хозяин Силиус заберёт её отсюда, и мы попробуем начать песенку сначала.

Пожалуйста, три-четыре!

На этот раз все сошло благополучно, спящая красавица проспала сто лет и проснулась. И на этом концерт окончился.

Бастиан поблагодарил зрителей за то, что они не скупились на хлопки, и сказал, что в парке их ждут карусели, качели и другие весёлые развлечения.

— А если кому-нибудь захочется, то можно будет даже покататься верхом на говорящем верблюде, — добавил он. — Но только предупреждаю: разговаривать с верблюдом во время катания строго воспрещается!

В парке продолжалось весёлое гулянье. А снаружи, за оградой, уныло вздыхали три человека, которых никто не позвал на большой кардамонский праздник. Это были разбойники Каспер, Еспер и Юнатан. Они залезли на высокое дерево, где их никто не мог увидеть, и оттуда смотрели На качели, карусели и на все остальное.

— Здорово они там веселятся! — сказал Юнатан.

— Подумаешь, мы здесь тоже веселимся, — проворчал Каспер.

— Ну нет, мы все-таки не так, — возразил Еспер.

— Я вот не разберу, что это они там такое едят? — спросил Юнатан.

— Небось обыкновенные сосиски, — буркнул Каспер.

— Нет, не сосиски. Это что-то белое, с круглым верхом, и они все время лижут его.

— Да ну, небось что-нибудь невкусное, — не очень уверенно сказал Каспер.

И они перестали об этом говорить.

— Глядите, какой слон! — сказал Юнатан.

— Везёт им, они и на слоне покататься могут! — позавидовал Еспер.

— Правда, вот бы попробовать проехаться разок, — сказал Юнатан.

— А знаете, что мы можем сделать? — оживился Еспер. — Мы можем подождать, пока кончится праздник, а потом ночью взять и украсть слона!

— Скажешь тоже! — ответил Каспер. — Никакой слон нам абсолютно не нужен!

— Как это — не нужен? Очень даже нужен!

— Да для чего он нам?

— Ну, например, когда мы разбойничаем, можно ехать верхом туда и обратно! И мешки тяжеленные на себе носить не придётся, — сказал Еспер.

— Конечно, — поддержал его Юнатан. — А главное, мы за один раз гораздо больше сможем украсть!

— Неужели вам не ясно, что нельзя брать с собой слона, когда мы идём разбойничать? — сказал Каспер.

— Это почему же?

— Да потому! Ну, подумай своей головой: как мы протащим его в дверь, когда заберёмся в мясную лавку?

— И правда ведь, Еспер, — согласился Юнатан.

— А как бы, интересно, он лазал за нами вверх и вниз по всем лестницам? — продолжал Каспер.

— Ну ладно, тогда не будем красть слона, — разочарованно сказал Еспер.

Они посидели, помолчали. Потом Еспер печально сказал:

— А все-таки это ужасно грустно, что нас никто никогда не пригласит на такой вот праздник.

— Да, обидно, — вздохнул Юнатан, — в такие дни они, уж наверное, и едят что-нибудь особенно вкусное.

— Нам и так распрекрасно живётся, — сердито сказал Каспер.

— И потом, ещё очень обидно, — продолжал Юнатан, — что мы никогда не можем покататься на трамвае.

— Да это небось ни чуточки не интересно, — сказал Каспер.

— Ещё как интересно! — возразил Юнатан. Тут Еспер хитро улыбнулся:

— А у меня есть отличная идея!

— Ну так выкладывай, что за идея, — нетерпеливо потребовал Юнатан.

— Все очень просто. Здесь сидим мы. В парке гуляют кондуктор с вагоновожатым. А вон там стоит трамвай — один-одинёшенек!

— Ага! — обрадовался Юнатан. — Я, кажется, понимаю, к чему ты клонишь!

— Давайте украдём трамвай!

— Давайте!

Трое разбойников поспешно слезли с дерева и прокрались к одинокому трамваю.

— А думаешь, он у нас поедет? — усомнился Каспер.

— Не бойся, — успокоил его Еспер. — Это штука нехитрая: тут поверти, там покрути да в звоночек позвони — он и поедет!

Так они и сделали — и трамвай действительно поехал! Каспер стоял впереди и управлял, а Еспер с Юнатаном ходили по вагону и все с любопытством осматривали.

— Ой, Юнатан, гляди-ка! — крикнул вдруг Еспер. — Целый ящик пряников!

— Ух ты, вот это да! — обрадовался Юнатан. — Это же именно то, чего мне так недоставало!

— Каспер! Каспер! Останови трамвай! Ты только посмотри, что мы нашли! — закричали они.

— Что там такое?

— Целый ящик пряников!

— Дайте-ка мне попробовать! Ум-м, до чего вкусно! Кажется, это ванильные!

— Нет, ты не угадал, — со знанием дела возразил Юнатан. — Это кардамонные пряники.

— Но зачем им понадобилось держать в трамвае пряники — ума не приложу, — удивлялся Каспер.

— Наверное, кто-нибудь просто вёз их, а потом и забыл весь ящик в трамвае, — предположил Еспер.

— Вот уж никогда бы не подумал, что можно забыта» ящик с кардамонными пряниками, — сказал Юнатан.

— Мы заберём его с собой! — распорядился Каспер.

Трое разбойников благополучно доехали на трамвае до самых городских ворот. Ну, а дальше трамвай не ходил. Они подхватили ящик с пряниками и пешечком отправились домой. Теперь-то уж они отпразднуют День Лета и Солнца!

Праздник в Кардамоне ещё не кончился, и никто не думал ни о чем, кроме развлечений, пока вагоновожатый не обнаружил пропажу: трамвай исчез с остановки! Вагоновожатый пришёл в ужас и бросился искать Бастиана. А Бастиан как раз только что слез с говорящего верблюда, на котором он катался.

— Бастиан, Бастиан! — крикнул ему вагоновожатый. — Трамвай украли!

— Не может этого быть! — ответил Бастиан.

— Правда украли. Да вы сами посмотрите — нет же его!

— А точно ли он стоял здесь на остановке?

— Совершенно точно!

— А кондуктор не мог один поехать прокатиться?

— Не мог!

— Ну, тогда это просто загадочное происшествие, — сказал Бастиан.

— Чудеса, да и только! — подтвердил вагоновожатый.

— К тому же сегодня и день ужасно неподходящий, чтобы трамвай пропадал, — огорчился Бастиан. — У меня и так хлопот — полон рот. Ну ладно, запишу это в свою записную книжечку.

Трамвайный кондуктор катался тем временем на карусели. Когда карусель остановилась, он слез и подошёл к вагоновожатому.

— Карусель — это прелесть! — сказал кондуктор. Но вагоновожатому было не до того.

— Трамвай украли! — сказал он.

— Как, весь трамвай? — испугался кондуктор.

— Весь трамвай!

— Ну и дела!

В этот момент Бастиан поднял глаза от записной книжечки и спросил:

— Послушайте, а трамвай может ехать не по рельсам?

— Нет, уважаемый Бастиан. Это абсолютно невозможно.

— Но ведь в таком случае он должен находиться где-то между парком и городскими воротами?

— Совершенно верно, уважаемый Бастиан.

— Ну, тогда мы его сейчас найдём! — радостно воскликнул Бастиан и облегчённо вздохнул. — Именем закона, пошли за мной! — приказал он.

И они пустились на поиски трамвая.

Трамвай стоял у городских ворот. И первым, кто его увидел, был сам Бастиан.

— Вот он, пожалуйста, ваш трамвай! — гордо сказал он.

— Правда, — обрадовались остальные, — нашёлся!

— Цел и невредим, — сказал вагоновожатый и, подойдя поближе, ласково похлопал трамвай по боку.

— Только ящик с пряниками куда-то делся, — сказал кондуктор.

— Неужели украли? — удивился вагоновожатый.

— Да ладно, это пустяки, — сказал Бастиан. — За сегодняшний день все так наедятся пряниками, что завтра вполне без них обойдутся.

— И то верно, — согласился вагоновожатый.

— Ну вот, — сказал Бастиан. — А теперь и на праздник можно вернуться.

— Тогда, пожалуйста, входите и садитесь, — пригласил кондуктор.

И они поехали обратно в парк.

После прогулки на трамвае Каспер, Еспер и Юнатан много дней подряд сидели дома. А дома у них было, как всегда: пыль, грязь и все перевёрнуто вверх дном. Разбойники только и делали, что ссорились, кому делать то, а кому это, но дело с места не двигалось.

Беспорядок в доме становился все ужасней. Никто из них не любил прибираться — поэтому никто и не прибирался. Никто не любил мыть посуду — никто её и не мыл. Одежду свою они бросали где попало, грязную посуду оставляли где придётся, найти было ничего невозможно. И три разбойника целыми днями ходили взад-вперёд, натыкаясь друг на друга, и что-нибудь искали: штаны или рубашку, кастрюлю, сковородку или чашку. И вот какую они пели песенку:

Где мои чулки? Где мои шнурки? Где моё бельё? Где моё пальто? Где моё… моё… Сам не знаю что. Кто сожрал творог? Кто украл пирог - Тут лежал кусок На сковороде? Где пакет с кокосами? Банка с абрикосами? Ящик с папиросами? Где? Где? Где? Где тарелка? Ложка? Вилка? Кружка и стакан? Где же Каспер, где же Еспер, Где же Юнатан?

— Нам нужна женщина в доме, — решительно сказал Каспер.

— Чтобы следила за порядком, — поддержал его Еспер.

— И готовила вкусную еду, — мечтательно проговорил Юнатан.

— Да, — повторил Каспер, — нам необходима женщина, чтобы вести для нас хозяйство.

— Только кто же согласится поступить к нам на службу? — сказал Еспер.

— А что если нам кого-нибудь украсть?! — предложил вдруг Юнатан.

И все трое сразу загорелись этой идеей.

— Надо такую, чтоб умела ухаживать за поросятами и львами! — сказал Каспер.

— И чтобы умела весь дом содержать в чистоте и порядке! — сказал Еспер.

— И чтобы умела вкусно готовить! — сказал Юнатан.

— А я, кажется, знаю одну подходящую особу, — хитро подмигнул Каспер.

— Ну-ну, говори скорей! — потребовал Еспер.

— Да не тяни же! — крикнул Юнатан.

— Мы украдём Софию! По слухам, она всем хозяйкам хозяйка, а готовит так, что пальчики оближешь.

— Прекрасная мысль! — одобрил Еспер.

— Только, говорят, она очень злая! — осторожно заметил Юнатан.

— А хоть бы и так, — возразил Каспер, — неужели мы, трое храбрых разбойников, забоимся какой-то тётушки Софии!

— Это-то ладно, — сказал Еспер, — но вот как мы сумеем её выкрасть?

— Да, тут дело не простое, — озабоченно сказал Юнатан.

И разбойники долго сидели, чесали в затылках и раздумывали.

— А я знаю, как мы сделаем, — предложил Каспер. — Ночью, когда совсем стемнеет, проберёмся к ней в дом и выкрадем её прямо спящую.

— А если она вдруг проснётся? — засомневался Юнатан.

— Может, ещё и не проснётся, — успокоил его Еспер.

— Ну все, решено! — сказал Каспер.

Трое разбойников уселись и стали дожидаться, когда настанет ночь. И вот часы пробили двенадцать раз. Разбойники вскочили.

— Еспер, тебе запирать дверь!

— Есть, запирать дверь!

— А льва с собой возьмём? — спросил Юнатан.

— Ни в коем случае, — ответил Каспер. — Он ещё повалит там что-нибудь с перепугу, только шуму наделает. Оставьте его в комнате да заприте покрепче дверь.

— Есть! — ответил Еспер.

— Готово! — сказал Юнатан.

И они пустились в путь. Впереди шагал Каспер с фонарём, за ним следовал Еспер со связкой ключей, а позади всех шёл Юнатан с краюшкой хлеба и куском колбасы.

В городе было темно и тихо. Даже сам Бастиан в этот час мирно спал у себя в постели. Разбойники подкрались к дому тётушки Софии и прислушались. Ни звука. Еспер подошёл к двери и стал пробовать ключи из своей связки, вставляя их по очереди в замочную скважину. Наконец тридцать пятый ключ подошёл. Они вошли на цыпочках в коридор и снова прислушались. Из-за ближайшей двери доносились странные свистящие звуки.

— Это тётушка София храпит, — прошептал Еспер.

— Все идёт точь-в-точь по плану, — отметил Каспер. Они осторожно открыли дверь на кухню — и увидели, что тётушка София спит там в гамаке!

— Вот это удача! — прошептал Каспер. — Мы её утащим прямо с гамаком.

— Беритесь за петли! — сказал Еспер. Разбойники сняли гамак с крюков, вытащили его через кухонную дверь в коридор, оттуда на улицу и дальше понесли через весь город к себе домой.

А тётушка София всю дорогу безмятежно похрапывала. Дома разбойники повесили гамак на кухне, а сами потихоньку прокрались к себе в спальню и улеглись спать до следующего утра.

— Спокойной ночи, — сказал Каспер.

— Спокойной ночи, — сказал Еспер.

— А интересно будет, когда она проснётся, — сказал Юнатан.

На следующее утро тётушка София проснулась и удивлённо огляделась по сторонам.

— Фу, какой кошмарный беспорядок, — с отвращением сказала она.

Потом она встала и пошла в соседнюю комнату. А там сидели трое разбойников и с интересом ждали, что произойдёт.

— Кто живёт в этом доме в такой грязище и разгроме? — грозно спросила тётушка София.

— Дорогая София, — ответил Каспер, — это мы тут живём.

— Да что вы говорите! Это вы! А то я сама не вижу! Подойдите-ка живо ко мне и представьтесь как полагается!

Каспер взглянул на двух остальных.

— Лучше уж, пожалуй, не перечить, — шепнул он и выступил вперёд. — Я… меня зовут Каспер, — пробормотал он.

— Ещё раз, пожалуйста, да полюбезнее!

— Вот ещё, как хочу, так и представляюсь! — огрызнулся Каспер.

— Чтоб ты не смел так разговаривать с дамой!

— Вот ещё, как хочу, так и… гм… — Тут Каспер запнулся, и продолжения не последовало.

— Следующий! — приказала тётушка София.

— Меня зовут Еспер, — сказал Еспер и вежливо поклонился.

— Это уже лучше. Следующий!

— А я… меня зовут… как его… Юнатан, — неуверенно представился Юнатан.

— Ага! Значит, тебя зовут Юнатан. Ну-ка, Юнатан, подойди ко мне поближе. Покажи-ка мне свои уши!

— Уши мои, а не ваши! — обиделся Юнатан.

— Фу, до чего они чёрные! — сморщилась тётушка София. — Ты же сто лет их не мыл.

— Юнатан-моет-уши-когда-он-сам-пожелает! — зло отчеканил Каспер.

— О да, я это сразу заметила, — ехидно сказала София.

После этого она долго и пристально всматривалась во всех троих.

— А теперь извольте мне объяснить, как и почему я очутилась в этом доме!

— Э-э-э… видите ли, дорогая София… мы… это самое… мы вас украли, — выговорил Каспер.

— Ах вот оно что! И вы считаете, что так поступать красиво?

— Ну, как вам сказать, красиво — не красиво. Дело просто в том, что нам необходима женщина в доме. Такая, чтоб вела для нас хозяйство, — объяснил Каспер.

— Чтобы прибиралась и поддерживала порядок, — добавил Еспер.

— И чтобы готовила вкусную еду, — сказал Юнатан.

— Понятно! Ну, а сами вы что же собираетесь делать?

— А сами мы что захотим, то и будем делать! — опять огрызнулся Каспер.

— Ах вон как, значит, что захотите!

— Вот именно! — сказал Юнатан.

Тётушка София пошла в другие комнаты.

— У вас тут настоящий свинарник, — сварливо заметила она.

— Нет, свинарник у нас в другом конце дома, — сказал Еспер.

— И сколько же там поросят?

— У нас только один поросёнок, — ответил Юнатан,

— Там один да здесь три, значит, всего четыре, — сказала София.

— Про что это она? — не понял Каспер.

— Это она про нас, — объяснил ему Еспер.

— Я же говорил, она злющая, как ведьма! — сказал Юнатан.

— Имейте в виду, в этом доме распоряжаемся мы! — крикнул Каспер.

— Да, так и знайте! — поддержал его Еспер.

— А ну-ка ты, который Еспер, поди-ка сюда! — скомандовала вдруг тётушка София.

Еспер взглянул на своих двух товарищей и пожал плечами. Но ослушаться все же не решился.

— Видишь весь этот развал и кавардак? — спросила София.

— Что хочу, то и вижу! — буркнул Еспер.

— Прекрасно, — сказала София. — Так вот, сейчас ты займёшься уборкой. Сначала соберёшь все разбросанные вещи, а потом сложишь одежду Каспера — туда, одежду Юнатана — сюда, а свою собственную положишь вот здесь!

— Не умею я прибираться!

— Не умеешь, так научишься.

— Вот ещё, почему это я, пусть Юнатан прибирается!

— Юнатан тоже без работы не останется, — утешила Еспера тётушка София.

Юнатан тихонько поднялся и попытался незаметно улизнуть из комнаты — но не тут-то было.

— Юнатан, ты куда? — окликнула его тётушка София.

— Я сейчас, — сказал Юнатан, — мне только надо на минуточку выйти.

— Никуда тебе не надо. Ты сейчас будешь собирать разбросанные чашки, миски, тарелки, ложки и ножи. А потом будешь мыть посуду.

— Почему это я, пусть Каспер моет, — надулся Юнатан.

— У меня и для Каспера дело найдётся, — сказала София.

— Очень мне надо, — возмутился Каспер, — что сам захочу, то и буду делать!

— Будешь делать то, что я тебе велю! Наколешь дров, затопишь печь и вскипятишь воды, чтобы Юнатану было чем мыть посуду.

— Что ж ему, горячая вода для этого нужна?

— Обязательно! А потом ещё раз вскипятишь воды, потому что она нам для другого дела понадобится.

Трое разбойников упирались, сколько могли, но тётушка София кого угодно могла переупрямить, и было бесполезно говорить» нет», когда тётушка София сказала» да». Они нехотя принялись за работу, а тётушка София приглядывала за ними и напевала:

В городе Кардамоне жизнь текла как обычно. Праздник Лета и Солнца давно прошёл, тётушка София жила у себя дома, потому что разбойники украли её обратно, и добрый Бастиан радовался, что все так хорошо и спокойно.

Но булочник и мясник никогда не чувствовали себя совершенно спокойно. По ночам они спали не так крепко, как остальные горожане, тревожно ворочались с боку на бок, а время от времени просыпались и прислушивались.

И вот однажды тёмной ночью мясника разбудили какие-то подозрительные звуки, доносившиеся из лавки.

— Это разбойники, — сказал он жене и тут же вскочил с постели и стал натягивать штаны. — Наконец-то я их поймаю!

— Но тебе одному с ними не сладить, — сказала жена. — Их же, наверное, трое, да ещё, чего доброго, лев с ними!

— И то правда!

— Смотри же, один не ходи, позови кого-нибудь на подмогу!

— И то дело!

Мясник потихоньку выбрался на улицу и подошёл к соседнему дому, в котором жил булочник. Окно в спальню было раскрыто, мясник просунул в него голову и позвал:

— Эй, булочник, проснись!

— Что там такое стряслось? — спросил булочник.

— Разбойники пришли воровать!

— Ой, батюшки, ой, матушки! — всполошился булочник. И тоже выпрыгнул из постели и натянул на себя штаны. — Где они?

— У меня в лавке. Сколько их — не знаю, небось не один, а целых двое, а то так и все трое!

— Тогда не мешало бы сходить за Бастианом, — предложил булочник.

— Вот и я так думаю, — сказал мясник.

И они пошли разбудили Бастиана:

— Разбойники забрались в мясную лавку!

— Да что вы, не может этого быть! — не поверил Бастиан.

— Правда, — сказал мясник, — и на этот раз мы должны их поймать!

— Непременно должны, — ответил Бастиан и тоже натянул на себя штаны.

Все втроём они подошли к мясной лавке, остановились и прислушались — изнутри доносились весьма подозрительные звуки.

— Ну вот, слышите? — спросил мясник.

— Слышим, — ответил булочник.

— Теперь нам надо их перехитрить, — сказал Бастиан. Он повернулся к булочнику: — Ты станешь у входной двери и будешь следить, чтоб никто не сбежал. А мы тем временем войдём в лавку через чёрный ход. Понятно тебе?

— Ясно как день! — ответил булочник.

И он стал перед дверью в лавку, а двое других прокрались во двор.

— Там у тебя окно открыто, — шепнул Бастиан мяснику.

— И верно, открыто, чудеса в решете!

Бастиан немножко подумал, прежде чем действовать дальше, а потом сказал:

— Ты влезешь в лавку через это окошко, а я в тот же самый миг войду через заднюю дверь — вот мы их и поймаем! Ясно тебе?

— Все понятно! — ответил мясник и полез в окно. Бастиан рывком открыл дверь и громко крикнул:

— Именем закона, вы арестованы!

В лавке было довольно темно, но они услышали, как что-то стукнулось об пол, и увидели, как кто-то шмыгнул за прилавок.

— Сейчас же вылезай! — крикнул Бастиан. — Мы все равно тебя видели!

Секунду было совсем тихо, а потом из-за прилавка показалась взъерошенная голова. Бастиан от удивления широко раскрыл рот, а мясник от изумления вытаращил глаза. Это оказался не здоровенный детина-разбойник и не свирепый лев, а… Кто бы ты думал? Всего-навсего Бубби, собачка маленького Рема.

— Вот так так! Значит, это ты у нас разбойник? — сказал Бастиан.

— Экая жалость, — разочарованно протянул мясник.

— Почему же жалость?

— Потому что, если б это были разбойники, мы бы их наконец поймали.

— Верно, поймали бы, — согласился Бастиан.

— Ну ладно, — сказал мясник. — Придётся вместо них собаку арестовать.

— А думаешь, надо? — спросил Бастиан с сомнением.

— И ты ещё спрашиваешь! — возмутился мясник. — Да я просто требую этого! Вон у неё живот-то как раздулся — сколько там сосисок да бифштексов!

И Бубби была арестована именем закона. Бастиан привязал ей к ошейнику верёвочку и повёл за собой под арест. А на улице у входа в лавку стоял на страже булочник.

— Ну как, — спросил он, — поймали разбойников?

— Вот он, разбойник, — сказал Бастиан и кивнул на Бубби.

На следующее утро к дому Бастиана подошёл маленький мальчик. Это был, конечно же, Рем. Он робко постучал в дверь, и Бастиан крикнул:

— Войдите! Ах, это ты! — сказал он, увидев перед собой мальчика.

— У меня пропала собака, — грустно сообщил Рем.

— Неужели? Не может этого быть!

— Правда. Её всю ночь не было дома.

— Так вот, — сказал Бастиан, — твоя собака арестована. Она сегодня ночью бегала воровать сосиски и бифштексы.

— Что вы, нет, это невозможно, моя Бубби не такая!

— Такая-сякая немазаная сухая, — печально сказал Бастиан.

— А где же она теперь?

— Теперь она сидит в тюрьме. Но ты не думай, ей там хорошо.

Рем попросился к Бубби в тюрьму и увидел, что она лежит на коврике и спит сладким сном, усталая и сытая после бурной ночи, проведённой в лавке мясника. Учуяв Рема, она вскочила и от восторга завиляла хвостом.

— Что же ты наделала! — воскликнул Рем. — Ты съела чужие сосиски и бифштексы!

И тогда Бубби стало очень стыдно, она низко опустила голову, а хвост просунула между задними лапами.

— Бубби говорит, что больше никогда не будет так делать, — сказал Рем.

— Ну ладно, тогда мы, так уж и быть, отпустим её на этот раз. Мясник-то тоже хорош, оставил окно в лавке на ночь открытым, — сказал Бастиан.

Бастиан заботился, чтобы людям в Кардамоне жилось весело, он очень любил устраивать всякие праздники. Но Праздник Лета и Солнца давно прошёл, а Бастиан все никак не мог придумать, что бы такое ещё отпраздновать. И вот однажды, когда он, по обыкновению, совершал утренний обход города, ему встретился маленький Рем.

— Рассказать тебе секрет? — спросил Рем.

— Конечно, расскажи!

— Старому Тобиасу завтра исполняется семьдесят пять лет!

— Не может этого быть! Неужели Тобиасу уже семьдесят пять?

— Правда-правда, он сам мне сказал, я ведь сейчас от него иду.

— Но тогда мы должны это отпраздновать! — воскликнул Бастиан.

— Надо ему что-нибудь подарить, — сказал Рем.

— Непременно, — сказал Бастиан. — И произнести поздравительную речь!

— И потом, пусть городской оркестр сыграет ему марш!

— Да, и ещё хорошо бы спеть юбилейную песню! В это время по улице проходила тётушка София.

— А вы, оказывается, в городе? — заметил Бастиан.

— Где я есть, там и есть! — сварливо ответила София.

— Между прочим, старому Тобиасу завтра исполняется семьдесят пять лет!

— Вот как! Я думала, ему уже больше, — сухо заметила тётушка София.

— Тобиас — исключительно милый и приятный человек, — сказал Бастиан.

— Да уж поприятнее некоторых других, — пробурчала тётушка София, и кто её знает, кого она имела в виду. — Кстати, надо же сделать ему подарок, — добавила она.

— Мы как раз только что об этом говорили, — оживился Бастиан. — Весь вопрос в том, что бы нам ему подарить?

— Ну, например, будильник, — сказала София, она ведь всегда думала лишь о полезных вещах.

— Лучше бы все-таки что-нибудь такое, что доставит ему радость и удовольствие, — возразил Бастиан.

— Нож для чистки картофеля и тёрку, — предложила София.

— Что-что? — переспросил Бастиан.

Тут к ним подошёл парикмахер Серенсен. Бастиан и его посвятил в их важный секрет.

— Можно подарить ему ослика, тогда он будет ездить верхом, вместо того чтоб ходить пешком, — сказал парикмахер Серенсен.

— Да, но башня такая высокая и лестницы такие крутые, что Тобиас, пожалуй, намучается с осликом, — возразил Бастиан.

— А может, подарить ему животное поменьше, но такое, чтоб можно было с ним разговаривать? Тогда ему будет не так скучно сидеть одному у себя наверху, — сказал маленький Рем.

— Давайте купим ему попугая, — поддержал Рема парикмахер Серенсен. — С попугаем можно по-правдашнему разговаривать.

— Вот это действительно неглупая мысль, — обрадовался Бастиан.

— Все должны сложиться ему на подарок, — строго сказала тётушка София.

— Все без исключения! — подтвердил Бастиан.

И они отправились к торговцу птицами, у которого среди множества пташек самых различных видов, размеров и цветов, с самыми различными хвостами, клювами и голосами оказался один драгоценный попугай, подобного которому никто никогда не видывал.

— Редкостный экземпляр, — сказал им торговец птицами, — умеет говорить, умеет петь, умен чрезвычайно!

— А нельзя ли послушать? — спросила тётушка София.

— Отчего же, извольте, с превеликим удовольствием, — ответил торговец птицами, и по его знаку попугай запел:

Когда старый Тобиас на следующее утро выглянул из окна своей башни, он увидел множество флагов и услышал музыку. Он очень удивился и никак не мог понять, что происходит."Может быть, сегодня какой-нибудь праздник, а я и позабыл?» — подумал он и заглянул в свой календарь, чтобы проверить. Но нет, день был самый обыкновенный.

Тогда он вышел на балкон и стал смотреть на город. В это время на улице показалась торжественная процессия — все его друзья, взрослые и дети, шли с флагами и цветами, а впереди шагали музыканты в праздничных белых фуражках. И стар, и мал весело махали и кивали ему и кричали» ура». И тут только Тобиас сообразил, что и музыка, и флаги, и крики» ура», — все это в честь него самого. И тогда он очень обрадовался.

Тем временем его друзья подошли к самой башне. Бастиан выступил вперёд и произнёс поздравительную речь:

— Дорогой Тобиас! Ты у нас самый лучший, и самый добрый, и самый умный во всем городе Кардамоне. Поэтому сегодня ты получишь от нас замечательный подарок. Это тебе от нас от всех — учёный попугай! Вот увидишь, он тебе очень понравится. А теперь мы споём тебе новую юбилейную песню, которую мы сочинили в честь тебя по случаю торжественного дня. Три-четыре!

В тот же самый день, когда Тобиас праздновал своё семидесятипятилетие, Томми поехал прогуляться верхом на ослике. Добравшись до городских ворот, он не повернул назад, а поехал дальше, за город. Погода была чудесная. Понтиус бежал себе спокойной рысцой, а Томми сидел на ослиной спине, что-то насвистывал и ни о чем не думал.

Когда они порядком удалились от города, Томми вдруг увидел на пустынной равнине высокий и нескладный старый дом. Раньше он так далеко не заезжал и никогда не видел этого дома. Ему очень захотелось узнать, кто в нем живёт. Кругом не видно было ни души, может, в нем вообще никто не живёт?

— Это я должен выяснить, — сказал он самому себе и Понтиусу.

Он привязал ослика к дереву, а сам осторожно подкрался к дому и заглянул внутрь через грязное окошко.

И тут он увидел нечто такое, от чего у него затряслись поджилки и сердце ушло в пятки. Он увидел огромного льва, который лежал и спал на большой старинной кровати. Кроме льва, в комнате никого не было. Беспорядок царил ужасающий."Странно», — подумал Томми. Он обошёл вокруг дома и заглянул в другое грязное окошко. Там он увидел троих дюжих молодцов, которые слонялись взад и вперёд, натыкаясь на раскиданные повсюду вещи и друг на друга. И тогда Томми понял, кто живёт в этом доме. Ну конечно, это разбойники!

Они, по-видимому, только что встали, потому что один из них был без брюк, на другом не было рубашки, а третий был в одном башмаке. И все трое ходили по комнате, бормоча себе под ног:«Где мои штаны?»,"Где моя рубашка?»,"Где же мой второй башмак?» Наконец они оделись и обулись и заговорили о еде.

— Что-то я не найду никакого хлеба, — проворчал Каспер.

— А хлеб нечего и искать, — ответил Юнатан.

— Ты хочешь сказать, что в доме нет хлеба?

— Ни единой булочки, — сказал Еспер.

— Ни малюсенького сухарика, — подтвердил Юнатан.

— Вот досада, — огорчился Каспер, ему так хотелось хлебца.

— У нас есть сало, селёдка и картошка, — доложил Юнатан.

— Это все совсем не то, что хлеб, — вздохнул Каспер.

— Что верно, то верно, — согласился Еспер.

— Хлебушек — самая вкусная еда, — сказал Юнатан.

Они печально примолкли.

— Придётся нам прогуляться в булочную, — сказал Каспер.

— Как, прямо сейчас? — спросил Еспер.

— Да нет, попозже, когда стемнеет.

А Томми притаился за окном и слышал весь их разговор. Но тут ему стало страшно слушать дальше, и ещё ему стало страшно, что разбойники его заметят. Поэтому он пополз прочь от разбойничьего дома, взобрался на Понтиуса и быстро поскакал обратно в город.

Вернувшись домой, он рассказал своему папе все, что видел, и все, что слышал. Папа слушал его с интересом. Ещё бы, ведь он был хозяин молочной лавки, и разбойники сколько раз приходили к нему воровать сливки и кефир, масло и сыр.

— Уж теперь-то мы их наконец поймаем! — сказал он, потирая руки.

И он поспешил к булочнику. А булочник сходил за мясником. И они втроём долго судили и рядили, что им надо сделать, чтобы поймать разбойников.

— Давайте просто сядем спокойно в булочной и будем их поджидать, — предложил мясник. — А как придут — так мы их сразу поймаем, а как поймаем — так сразу отведём к Бастиану.

— Думаешь, мы управимся одни, без Бастиана?

— Управимся, — сказал мясник. — Нас же трое, и разбойников тоже трое. Как раз по одному разбойнику на брата. Чур, ты, молочник, ловишь самого большого, я ловлю среднего, а ты, булочник, ловишь самого маленького.

— Идёт, — сказал булочник.

— Ладно, — сказал молочник. На том они и порешили, спрятались в булочной и стали дожидаться разбойников.

Трое разбойников ничего не знали о планах мясника, булочника и молочника. Они преспокойно сидели дома, мечтали о свежем хлебушке и никак не могли дождаться, когда же наконец станет темно.

— Надо бы льва покормить, пока мы не ушли, — сказал Еспер.

— Отдай ему сало, — распорядился Каспер.

Еспер пошёл в соседнюю комнату. Лев отдыхал, развалившись на постели. Он чуточку рыкнул, но львы — они ведь постоянно рычат.

— А я тебе принёс чего-то вкусного, — сказал Еспер и дал ему большой кусок сала.

Лев с удовольствием съел его, а потом запил ведром воды. Теперь он был сыт и в хорошем настроении, и поэтому он подошёл к Есперу и положил голову ему на колени. А Еспер почесал ему за ухом, льву это очень нравилось.

— Ты у нас добрый лев, — шепнул ему Еспер.

— Муррр! — сказал лев.

— Ты никому не позволишь прийти и схватить Еспера, своего лучшего друга, правда ведь?

— Муррр! — снова сказал лев.

— Конечно, я так и знал.

Еспер пощекотал льву подбородок и прислонил свою голову к львиной, а лев закрыл глаза и замурлыкал. А потом он зевнул несколько раз, и Еспер тоже зевнул несколько раз. И потом они оба незаметно задремали и уснули.

Между тем наступил вечер. На дворе стемнело, и двое других разбойников начали беспокоиться, куда это Еспер запропастился.

— Я что-то давно уж его не вижу, — сказал Каспер.

— Он собирался пойти покормить льва, — вспомнил Юнатан.

— А вдруг льву показалось, что еды было маловато, и он…

— Ты хочешь сказать, что, может быть, лев…

— Ну да, вот именно. С этими львами никогда нельзя быть ни в чем уверенным.

— И правда, надо посмотреть, — сказал Юнатан. — Только ты уж первым иди, а то вдруг он ещё не наелся.

Войдя в соседнюю комнату, они увидели, что лев и Еспер мирно лежат на одной кровати и спят.

— Нет, ты посмотри, какие они оба симпатяги, — умилился Юнатан.

Но Каспер принялся трясти Еспера, и тот поспешно вскочил с постели.

— Который теперь час? — спросил он.

— Час уже поздний, пора идти.

— А может, нам сегодня льва с собой взять? — предложил Еспер.

— Нет, — ответил Каспер, — никаких львов!

— А ведь он нам может очень пригодиться, если кто-нибудь вздумает нас ловить!

— Никому же не известно, что мы придём именно сегодня ночью! — возразил Каспер.

Разбойники заперли дверь и отправились в путь, бодрые и весёлые: ведь ещё немножко — и они смогут всласть наесться и хлеба, и пирожных, и пряников.

В городе повсюду было тихо и темно, и трое разбойников прокрались по улице прямёхонько к булочной.

— Теперь осторожно, чтобы булочника не разбудить, — предупредил Каспер.

— Идите на цыпочках, — сказал Юнатан.

А Еспер вынул связку ключей и хотел отпереть чёрный ход. Но когда он взялся за ручку, дверь вдруг сама отворилась.

— Ну и булочник, вот дурачок-то, забыл запереть свою лавку, — удивился Еспер.

— Здорово нам повезло, — обрадовался Каспер.

— Тогда чего же, пошли, и все тут, — сказал Юнатан.

В булочной было темно, но разбойники и так знали где что лежит — им ведь было не впервой. Каспер достал свой мешок и сунул в него несколько буханок чёрного хлеба, десяток булок, сдобы, кренделя и ещё немало всякой всячины. Еспер ухватил большую плитку сливочного шоколада, а Юнатан набил себе рот пряниками.

Им ещё много чего предстояло уложить в свои мешки, но тут внезапно зажёгся свет. Дверь позади них громко хлопнула — и они увидели мясника, булочника и молочника. Разбойники ужасно струсили.

— Ну все, теперь вы попались, — сказал мясник.

— Фу-ты, какая досада, — огорчился Каспер.

— Я же говорил, надо взять с собой льва, — сказал Еспер.

А Юнатан ничего не сказал, потому что у него рот был набит пряниками.

— Сдадитесь добровольно или будем драться? — спросил молочник.

Разбойники постояли, подумали.

— Ну что, ребята, сдадимся? — спросил Каспер.

— А что делать-то, не драться же, — ответил Еспер.

— Если мне дадут ещё три пряника, тогда, так и быть, сдамся добровольно, — сказал Юнатан.

И ему дали. Потом булочник достал толстую верёвку и привязал разбойников одного к другому, чтобы они по дороге не убежали. А чтоб они не убежали все трое с верёвкой, он привязал к ним мясника и молочника, одного с одной стороны, а другого с другой. Так они все, выстроившись в ряд, и пошли по городу к дому Бастиана: впереди гордо шагал булочник, а следом за ним пять человек, связанных вместе толстой верёвкой.

Когда мясник, булочник и молочник с тремя разбойниками подошли к дому Бастиана, булочник постучал в дверь:

— Эй, Бастиан, открой нам, пожалуйста!

Сначала Бастиан никак не просыпался, но потом из дома послышался сонный голос:

— Кто это там в неурочный час?

— Это трое разбойников! — ответил булочник.

— Кто-кто? — воскликнул Бастиан. — Что вам здесь надо? Воровать в моем доме строго воспрещается!

— Да нет, это я стучу, булочник. Мы тут поймали разбойников!

— Не может этого быть!

— А вот и может! Открой — сам увидишь!

Бастиан второпях натянул на себя какую-то одежду, сходил за своими ключами и отпер дверь.

— Вот они, разбойники! — сказал булочник.

— Да, но… но их здесь, кажется, целых пять?

— Нет, их только трое. Остальные двое — это же мясник и молочник.

— Ах да, конечно, теперь я и сам вижу. Добрый день, молочник, добрый день, мясник! Или, вернее, добрая ночь — день-то давно кончился. Пожалуйста, пожалуйста, входите все!

Добро пожаловать в мой дом!

Бастиан сел за письменный стол, надел очки и раскрыл толстую тетрадь, на обложке которой было написано:«Допросы».

— Итак, значит, вы — трое разбойников, правильно? — спросил он.

— Да, — ответили трое разбойников.

— Сейчас мы это запишем. А как вас зовут?

— Каспер, — ответил Каспер.

— Еспер, — ответил Еспер.

— Юнатан, — ответил Юнатан.

— Ага, — сказал Бастиан и записал в толстую тетрадь их имена. — Ну-с, и что же вы натворили сегодня ночью?

Разбойники переглянулись.

— Говори ты, — сказал Юнатан Касперу.

И Каспер сказал:

— Мы… мы просто вышли воздухом подышать, а на дворе оказалось так холодно, у нас руки очень замёрзли, и тогда мы подумали: наверное, булочник только что кончил печь хлеб, и в булочной сейчас тепло и уютно, ну, и тогда мы подумали, можно же нам зайти на минутку погреться…

— Что ж, это звучит вполне правдоподобно, — заметил Бастиан и записал слова Каспера в тетрадь.

— Звучит правдоподобно, но это неправда, — вмешался булочник. — Трое разбойников пришли в мою лавку вовсе не греться, а хлеб воровать. Этот верзила успел запихнуть в свой мешок несколько буханок чёрного хлеба, десяток булок и уйму разных сдоб и кренделей.

— Вот это уже нехорошо. Что ты на это скажешь? — спросил Бастиан у Каспера.

— Да я же их не нарочно взял, это просто несчастный случай. Понимаете, когда мы вошли, в булочной было тёмным-темно, хоть глаз выколи. А я шёл с мешком в руке, и мешок был раскрыт. И я в потёмках налетел на полку, а на полке лежали чёрные буханки, булки и всякие там сдобы — ну, они и свалились и случайно угодили прямо ко мне в мешок…

— Это… это, пожалуй, тоже звучит почти правдоподобно, — сказал Бастиан.

— Да, но это опять неправда! — воскликнул булочник. — Ведь чёрный хлеб и сдобы лежали на разных полках!

— Ах, на разных? Вот это уже хуже! — опечалился Бастиан. Он строго посмотрел на Каспера и спросил: — Тогда, выходит, вы все же залезли в булочную воровать хлеб?

— Выходит, что так, — признался Каспер.

— Постой, постой, это мне надо записать. Будь так добр, повтори, что ты сказал!

— Выходит-что-так, — медленно, с расстановкой повторил Каспер.

— А у этого толстяка рот был набит пряниками, когда мы их поймали, — сообщил мясник.

— Это правда? — спросил Бастиан.

— Угу, — ответил Юнатан.

— Он у нас ужасно любит кардамонные пряники, — сказал Каспер.

«Любит кардамонные пряники», — записал Бастиан в свою тетрадь.

— Может, вы ещё что-нибудь украли?

— Нет, — сказал Каспер, — больше ничего.

— А нет ли у вас чего-нибудь в карманах? — спросил молочник.

И разбойникам пришлось выворачивать карманы. У Каспера не нашли ничего. У Юнатана не нашли ничего. Зато у Еспера нашли большую плитку сливочного шоколада.

— Вот тебе раз, сливочный шоколад! — воскликнул Бастиан.

— Ну и что, подумаешь, я же не для себя, — обиженно сказал Еспер.

— А для кого же?

— Для льва!

— Как ты сказал? Сливочный шоколад для льва?

— Конечно, — ответил Еспер, — сливочный шоколад высшего сорта — это его любимое лакомство.

— Ну-ну. Конечно, очень хорошо с твоей стороны, что ты заботишься о животных, но не очень хорошо с твоей стороны, что ты воруешь шоколад, — нравоучительно сказал Бастиан.

— Я и сам знаю, — вздохнул Еспер. — Я собирался заплатить булочнику, когда он придёт, но он пришёл слишком быстро, и поэтому я не успел.

— Ну-ну, — сказал Бастиан. — Конечно, если б это было в первый раз, я бы вас, возможно, простил. Вся беда в том, что вы и раньше приходили к нам в город разбойничать, и за это мне придётся, именем закона, вас арестовать. Сорок восемь дней вы будете теперь сидеть в тюрьме.

— Ой, как долго, — сказал Каспер.

— А там тепло? — спросил Еспер.

— Тепло и хорошо, — заверил их Бастиан.

— Ну, тогда ещё ладно! — сказал Каспер.

— А кормить нас будут? — спросил Юнатан.

— А как же, конечно, три раза в день.

— Ну, тогда ещё ничего! — сказал Юнатан.

И троих разбойников отвели в тюрьму, которая помещалась в том же доме, в котором жил Бастиан.

Вся тюрьма состояла из одной большой комнаты. Но она была чистая, светлая и уютная. Здесь никогда ещё никто не сидел, а теперь вдруг появилось целых три арестанта. И у Бастиана сразу прибавилось хлопот. Прежде всего он раздобыл им кровати, мягкие и удобные, затем стол и три хороших стула. Теперь разбойникам было на чем спать и на чем сидеть. На следующий день он зашёл спросить, хорошо ли им спалось.

— Спали мы великолепно! — сказал Еспер.

— Кровати у вас здесь превосходные! — сказал Каспер.

— И стулья отличные! — сказал Юнатан.

— Вот и хорошо, — обрадовался Бастиан, ему было очень приятно это слышать. — А теперь я схожу в лавку и куплю вам таз и мыло.

— Дорогой Бастиан, зря вы беспокоитесь! Это совершенно не нужно, честное слово! Нам здесь и так очень хорошо! — закричали разбойники, перебивая друг друга.

— Ничего, мне это не трудно, а помыться время от времени с мылом очень полезно. — сказал Бастиан и ушёл.

У жены Бастиана тоже появилось много новых забот. Раньше она готовила еду только себе да мужу, а теперь надо было ещё трех разбойников накормить и напоить, а с их аппетитом это было нелегко. Но жена Бастиана была очень милая и добрая женщина, такая же симпатичная, как и сам Бастиан. И она усердно хлопотала, возилась по хозяйству, прибиралась, готовила и при этом любила напевать такую песенку:

После того как разбойники несколько раз помылись, они стали выглядеть совсем как нормальные люди. Вот только шевелюры и бороды у них чересчур разрослись. И однажды Бастиан послал за парикмахером Серенсеном, чтобы тот их подстриг и побрил. Парикмахер пришёл с расчёской и ножницами, с кисточкой и щёткой, да ещё и кларнет с собой прихватил. Ведь парикмахер Серенсен умел не только стричь да брить да красоту наводить, он ещё был участником кардамонского городского оркестра и каждую свободную минуточку играл и пел. Вот какая у него была любимая песенка:

Весь день стригу и брею, И завиваю вас, Но музыка и пение Милее мне в сто раз. Я в городском оркестре Первейший человек. Играть я на кларнете Готов хоть целый век. (Соло на кларнете.) Ко мне приходит Тобиас С огромной бородой. Я мою эту бороду Горячею водой. Покуда сохнет борода, Присяду отдохнуть, Кларнет достану и ему Сыграю что-нибудь. (Соло на кларнете.) Я ничего так не люблю, Как музыку свою. И если брею и стригу, То песенку пою. Все хорошо, порезов нет, Царапин тоже нет, А почему? А потому, Что я люблю кларнет. (Соло на кларнете.)

Парикмахеру пришлось немало потрудиться с волосами разбойников, потому что они у них были не просто лохматые, но спутанные и свалявшиеся, почти что как войлок. И чтобы привести их в порядок, он долго и старательно их мыл, распутывал и расчёсывал.

— Ой! — вскрикивал Юнатан всякий раз, как мыло попадало в глаза.

А Каспер — так тот даже разобиделся и разворчался.

— Мытьё головы — это чушь и вздор! — недовольно бурчал он.

Но парикмахер Серенсен не очень-то обращал внимание на их крики и слова. Кто-кто, а уж он знал, какой должен быть вид у нормальных людей. И как ни крути, а без мытья головы все равно не обойтись. Зато когда он подстриг всех троих и побрызгал им волосы одеколоном, то тут даже Каспер улыбнулся и сказал:

— Эта вода у тебя в бутылке и впрямь приятная и ароматная.

А когда парикмахер после этого расчесал им волосы гребешком и щёткой и уложил их красивыми волнами, они ужасно возгордились и никак не могли наглядеться на себя в зеркало.

— Ну кто бы поверил, что вот это Каспер, — сказал Каспер.

— А кто бы мог поверить, что вот это Еспер, — сказал Еспер.

— И никто бы не поверил, что вот это Юнатан, — сказал Юнатан.

Окончив свой нелёгкий труд, парикмахер захотел немножко отдохнуть и начал играть на кларнете, а трое разбойников сидели и слушали.

— А ты, оказывается, тоже хорошо играешь, — сказал Каспер.

— Как, разве тут ещё кто-нибудь умеет хорошо играть? — удивился парикмахер Серенсен.

— Мы все трое умеем, — ответил Каспер.

Тут парикмахер совсем изумился:

— Это вы-то умеете играть?

— Конечно, умеем. Мы же были бродячими музыкантами, пока не ушли в разбойники.

Парикмахер протянул Касперу кларнет:

— А ну-ка сыграй, тогда я поверю!

— На этой штуковине я не играю, — сказал Каспер. — Мой инструмент — фагот, вот! Кларнет — не для меня, нет!

— А Еспер играет на флейте, — вмешался Юнатан. — А я умею бить в тарелки и в барабан и во все остальное, во что можно бить.

— Тогда вы целый оркестр составить можете!

— Ничего мы не можем, потому что у нас больше нет инструментов, — с досадой сказал Каспер. — Мы их давно продали, — вздохнул Еспер.

— И очень глупо сделали, — добавил Юнатан.

Но парикмахер Серенсен никак не мог успокоиться, да и любопытство его разбирало.

— А вы не разучились играть? Если я вам добуду инструменты, у вас ещё что-нибудь получится?

— Думаю, что получится, — ответил за всех Каспер.

— Тогда я попробую, — сказал парикмахер и отправился в город добывать инструменты.

Не успел парикмахер Серенсен уйти, как жена Бастиана принесла разбойникам обед. И как же она удивилась, увидев, что волосы у них расчёсаны на пробор и уложены волнами.

— Ой, батюшки, какие вы стали красивые! — воскликнула она.

— Да, мы стали совсем недурны собою, — хвастливо заметил Каспер.

— Вот и пойте теперь свою песенку;«Ах, до чего они грязны, черны они, как ночь!» А мы вон какие чистые, причёсанные и побритые, — с гордым видом сказал Юнатан.

Парикмахер Серенсен скоро возвратился и принёс с собой барабан и тарелки, флейту и фагот.

— Вот вам, пожалуйста, играйте на здоровье, — сказал он, хотя в глубине души все ещё немножко сомневался, что разбойники умеют играть.

Но сомнения были напрасны. Каспер так обрадовался, когда получил фагот, что стал ласково гладить его, будто старого друга встретил. И сразу же попробовал взять несколько тонов.

— У меня был точь-в-точь такой же фагот, когда мы были бродячими музыкантами, — сказал он.

А Еспер вертел в руках флейту, даже внутрь заглядывал и улыбался.

— Ни дать ни взять — моя старая флейта, ну просто копия, — сказал он и сыграл на пробу несколько трелей.

— Вы и правда умеете! Теперь я слышу! — радостно воскликнул парикмахер.

— А то как же, конечно, умеем, — сказал Каспер. — Вот сейчас Юнатан разберётся с тарелками да барабаном, и мы сыграем настоящий, всамделишный» Марш бродячих музыкантов». Это я, Каспер, сочинил когда-то этот марш!

— Ну все, если хотите, можем начинать, — бодро сказал Юнатан, постучав в тарелки и барабан.

— Приготовились — начали! — скомандовал Каспер.

И они заиграли» Марш Каспера», и парикмахер Серенсен пришёл в такой восторг, что не мог устоять на месте. Всякий раз, как Юнатан ударял в свои тарелки, парикмахер высоко подпрыгивал и громко кричал:

— Браво! Браво! Брависсимо!

Бастиан тоже прибежал на звуки красивой музыки,

— Теперь у нас в тюрьме будет свой оркестр! — обрадовался он.

А парикмахер попросил разбойников:

— Пожалуйста, научите меня играть этот марш, а я научу молочника, портного и барабанщика. И тогда кардамонский городской оркестр исполнит его в будущем году на Празднике Лета и Солнца!

— Мы ещё одну красивую вещь знаем, — похвастался Каспер. — Не марш, а вальс. И если парикмахеру хочется поплясать — ну, вроде того, как он только что делал, — так это как раз подходящая музыка. Вот послушайте!

И парикмахер от восторга запрыгал ещё выше и потребовал, чтобы они тотчас, без промедления, научили его играть этот вальс.

— Мы с удовольствием тебя научим, — сказал Каспер, — для хорошего человека ничего не жалко.

— Но только придётся отложить это до завтра, — сказал Еспер, — потому что теперь я вынужден уйти.

— Что, Есперу надо уходить? — с сожалением спросил парикмахер у Бастиана.

— Да, — ответил Бастиан, — ему надо пойти покормить льва. Он уже и так опаздывает.

Еспера выпустили из тюрьмы, и он отправился к себе в разбойничий дом с мешком, наполненным львиной едой. Идти было далеко, а вышел он на этот раз поздновато. И когда он приблизился к дому, то услышал, что лев недовольно рычит.

Вообще-то льву грех было рычать, потому что жилось ему так, что любой другой лев мог только позавидовать. Дверь из его комнаты вела в садик, огороженный каменной стеной, и он мог выходить гулять, когда ему заблагорассудится. А если погода портилась, он мог в любой момент вернуться домой и улечься на кровать. Но он все-таки рычал, потому что заждался Еспера.

Когда Еспер отпер дверь и вошёл в дом со своим мешком, лев едва не свалил его с ног от радости. Он вспрыгнул передними лапами ему на плечи и лизнул прямо в лицо, будто это был не Еспер, а плитка сливочного шоколада.

— Ну-ну, левушка, ты все-таки полегче. Дай-ка мне сначала еду из мешка вытащить.

Еспер достал мясо, сосиски и бифштексы, а потом сходил, принёс ведро воды. На десерт лев получил плитку сливочного шоколада, присланную самим Бастианом. Вид у льва стал довольный и весёлый, а Еспер вдобавок почесал ему за ухом, потому что зверю это очень нравилось.

— Понимаешь, левушка, по правде сказать, очень жаль, что тебя не арестовали вместе с нами. Но тут уж ничего не поделаешь. Придётся тебе побыть тут пока одному, мы ведь скоро вернёмся домой. А теперь мне пора обратно, в тюрьму, а то Бастиан на меня обидится. Ну, пока, всего хорошего! И смотри, веди себя как следует!

С этими словами Еспер запер дверь и отправился в обратный путь.

Парикмахер Серенсен каждый день заглядывал в тюрьму, поболтать о разных разностях да поучиться у разбойников играть марш и вальс. А сам он тоже научил их играть те вещи, которые умел. С утра до ночи они что-нибудь разучивали и наигрывали.

Бастиану и его жене это доставляло большое удовольствие. Ведь теперь у них в доме как будто каждый день был праздник.

Но зато кое-что другое доставляло Бастиану много хлопот. Ему все труднее становилось добывать пропитание для льва. Дело в том, что лев был невероятно прожорлив, и неудивительно, что мяснику приходилось постепенно уменьшать ежедневные порции мяса.

И вот однажды Бастиан сказал Касперу, Есперу п Юнатану:

— К сожалению, мясник больше не может бесплатно снабжать нас мясом для льва.

— Это очень печально, — сказал Еспер.

— Да, — согласился Бастиан, — надо нам придумать какой-нибудь новый способ добывать львиную еду.

— А может, нам взять да что-нибудь украсть? — по привычке предложил Юнатан, совершенно забывшись.

Но Бастиан на него рассердился.

— Ни о каком воровстве не может быть и речи! — воскликнул он. — Это строго воспрещается!

— Ах да, и верно ведь, — спохватился Юнатан.

— А может, нам походить по улицам и дворам, поиграть и заработать немножко денег? — предложил Каспер.

И тут Бастиану пришла в голову прекрасная идея.

— Я знаю, что мы сделаем! — радостно воскликнул он. — Вы дадите концерт на городской площади, а люди вам заплатят за музыку — вот и будут деньги на львиную еду!

— Блестящая мысль! — поддержал его парикмахер Серенсен.

— Но как же нам это организовать? — спросил Каспер.

— Это я беру на себя, — сказал Бастиан. — А ваше дело — играть!

— Думаете, нам и правда заплатят за то, что мы будем играть? — недоверчиво спросил Юнатан.

— В этом нет никакого сомнения! — И Бастиан пошёл в город, готовить все для концерта.

На следующий день на городской площади был вывешен красочный плакат. На нем крупными буквами было написано:

И весь день люди шли мимо, останавливались и изучали плакат. А когда пробило 6 часов вечера, вся площадь заполнилась народом. Тут были и взрослые и дети, старый Тобиас и тётушка София, школьный учитель и Томми, Рем и маленькая Камомилла, и многие, многие другие. Парикмахер Серенсен был за кассира и насобирал кучу денег. А Бастиан был за конферансье. Он выступил вперёд и сказал:

— Добро пожаловать на наш замечательный концерт! Нам очень приятно, что пришло так много народу, это значит, что будет много денег льву на пропитание. Вот перед вами наш оркестр. Каспер играет на фаготе, Еспер играет на флейте, а Юнатан — на барабане и прочем тому подобном. Первым номером будет исполнен» Марш Каспера».

Оркестр сыграл сначала марш, потом вальс и под конец ещё один марш, которому разбойников научил парикмахер Серенсен. После каждого номера публика била в ладоши изо всех сил, а по окончании все говорили, что концерт был великолепный. Бастиан пересчитал собранные деньги — их оказалось довольно много. Теперь лев надолго был обеспечен едой.

Раньше Тобиас жил у себя в башне в полном одиночестве. А теперь он никогда не чувствовал себя одиноким. У него же был щенок, подаренный ему Ремом, да ещё попугай подаренный всеми жителями Кардамона на его семидесятипятилетие. А попугай был настоящий болтушка. Он говорил и говорил без умолку. Когда же ему надоедало говорить, он запевал песенку о самом себе.

Да, это был удивительный попугай, и Тобиас с каждым днём любил его все сильнее. И щеночка тоже. И жилось им втроём хорошо и весело.

Но вот однажды случилось ужасное несчастье. Тобиас пошёл в лавку за ветчиной, а попугай со щенком остались дома одни. И в это время в башне начался пожар — загорелись входная дверь и нижняя часть лестницы. Кто-то крикнул:

— Пожар!

И со всех сторон народ стал сбегаться на помощь. И Бастиан прибежал, и Силиус, и парикмахер Серенсен, и другие жители города. А Тобиас как раз возвращался из мясной лавки. Когда он увидел, что у него в башне пожар, он пришёл в отчаяние и крикнул собравшимся людям:

— Кто из вас может спасти моего щеночка и моего попугая? Они остались в башне наверху!

Многие хотели ему помочь и многие пытались. Но, увы, никто не сумел подняться наверх, потому что вся лестница была охвачена огнём. Пожар разгорался все сильнее. И слышно было, как несчастный щенок тявкает и жалобно скулит.

И тут Бастиан вспомнил о Каспере, Еспере и Юнатане. Ведь они же разбойники и наверняка умеют ловко карабкаться по стенам. Он бросился в тюрьму, отпер дверь и крикнул разбойникам:

— Скорей, скорей, бегите со всех ног! У Тобиаса в башне пожар, и срочно нужна ваша помощь!

Разбойники припустились, Бастиан за ними следом.

— Постарайтесь спасти щенка и попугая, они остались в башне наверху! — крикнул Бастиан.

— Сделаем все, что сможем! — ответил Каспер.

Добежав до башни, разбойники начали карабкаться по наружной стене наверх.

— Эй вы, внизу, принесите нам длинную верёвку! — крикнул Каспер, взбираясь все выше.

Булочник сбегал домой за той верёвкой, которой он связывал пойманных разбойников.

— Вот вам прочная верёвка!

И Юнатан спустился немножко вниз по стене, чтобы поймать конец верёвки, а потом опять полез вверх.

— Вот увидите, они не подведут! — воскликнул Бастиан.

А Каспер помахал им сверху рукой:

— Можете на нас положиться!

Он полез ещё выше, а люди внизу затаив дыхание, следили за действиями разбойников. И вот Каспер добрался до балкона, перелез через перила и исчез в башне! И весь народ захлопал в ладоши от радости и закричал» ура» Касперу. А тем временем Еспер и Юнатан тоже докарабкались до балкона и вошли внутрь башни. И тогда им тоже закричали» ура».

Все стояли и с нетерпением ждали, что же будет дальше. И вот наконец из двери показался Каспер, который нёс клетку с попугаем, за ним появился Еспер со щенком, а там и Юнатан вышел на балкон: в одной руке подзорная труба, а в другой — ящик для хранения хлеба. Народ внизу ликовал, все хлопали и кричали» ура», а старый Тобиас от восторга щипал себя за бороду.

— Эй, принимайте! — крикнул Каспер и спустил клетку на верёвке вниз.

Попугай, обычно такой разговорчивый, за всю дорогу от страха не вымолвил ни слова.

Тобиас схватил клетку, и разбойники опять вытянули верёвку наверх. Там они привязали к ней подзорную трубу и ящик с хлебом, и их тоже спустили вниз. А щеночка оставили напоследок, потому что привязать его оказалось не так-то просто.

— Осторожно, — сказал Юнатан, — как бы он не выскользнул из верёвки да не упал на землю!

— Что же нам делать? — заволновался Каспер.

— Обвяжите-ка лучше верёвкой меня, — предложил Еспер.

Так они и сделали: спустили на верёвке Еспера, а щеночка он держал в руках. Оба они благополучно приземлились, и Еспер вручил щенка Тобиасу.

— Вот вам, пожалуйста, ваша собачка, — сказал он.

А Тобиас крепко пожал ему руку и сказал:

— Вы все трое будете всегда моими лучшими друзьями!

Теперь, когда разбойники спасли щенка и попугая, да ещё подзорную трубу и ящик с хлебом в придачу, Бастиан крикнул Касперу и Юнатану, которые все ещё оставались на башне:

— Эй вы, наверху! Можете теперь спускаться вниз, да побыстрее, а то ещё сгорите!

— Нам пока что некогда! — крикнул ему Каспер. — Надо сначала пожар потушить! Несите нам ведра с водой!

И все стали носить ведра с водой и привязывать их к верёвке. Юнатан поднимал их наверх, а Каспер бежал с ними в башню и заливал водою огонь на лестнице. Юнатан поднимал ведра, а Каспер заливал огонь, Юнатан поднимал, а Каспер заливал…

Сначала дым повалил сильнее, потом его стало меньше, огонь присмирел, и за каких-нибудь полчаса пожар был полностью потушен. Только тогда Каспер и Юнатан спустились с башни.

Все люди были восхищены тем, как разбойники ловко справились с пожаром.

— Трижды троекратное» ура» в честь трех разбойников! — крикнул парикмахер Серенсен.

А старый Тобиас сказал Касперу:

— Я в жизни не видывал таких искусных пожарников, как ты!

— Да, кстати, — заметил Бастиан, — куда ж это годится, что у нас в Кардамоне до сих пор нет собственного пожарника. Не мешало бы нам его завести.

Когда люди это услышали, они закричали все как один:

— Хотим, чтобы Каспер был у нас пожарником, хотим, чтобы Каспер был пожарником!

— Дельное предложение, я -«за»! — тотчас согласился Бастиан. — А ты как на это смотришь? — спросил он Каспера.

— Мне-то всегда этого хотелось, — признался Каспер.

— Тогда все в порядке, назначаю тебя главным пожарником города Кардамона!

— А нам, наверное, надо идти обратно в тюрьму? — спросили Еспер и Юнатан.

— Вы можете идти, куда вам вздумается, — ответил Бастиан, — потому что теперь вы больше не арестанты, а свободные люди!

— Совсем свободные? — не поверил Юнатан.

— Совершенно свободные!

— И можем пойти прогуляться по улице, в точности как обычные горожане? — спросил Еспер.

— В точности как обычные горожане!

— Вот странно-то будет! — сказал Еспер.

— И на трамвае можем покататься? — спросил Юнатан.

— И на трамвае можете кататься, сколько вам угодно, — ответил Бастиан, — хотя бы весь день.

— Вот весело-то будет! — сказал Юнатан. Каспер, Еспер и Юнатан забежали ненадолго к себе в тюрьму, помылись и почистились после пожара, а потом вышли и стали втроём прогуливаться по улице. И все, кого они встречали, дружелюбно раскланивались с ними. А они тоже вежливо кланялись и отвечали на приветствия.

— До чего же странно! — сказал Каспер.

— Да, вот что значит быть нормальным человеком, — сказал Юнатан.

Когда они подошли к трамвайной остановке, трамвай как раз трогался. Но вагоновожатый его остановил, а кондуктор им сказал:

— Добрый день, не желаете ли прокатиться?

— Спасибо, с удовольствием, — ответили они в один голос. — Это было бы, право же, очень приятно.

Трое друзей вошли в трамвай, и вид у них был довольный и гордый.

— Ну вот, — сказал Каспер, — мы сели, можно ехать.

Кондуктор позвонил в звонок, и трамвай поехал.

Когда Каспер, Еспер и Юнатан вдоволь накатались на трамвае, они стали прогуливаться по городской площади и увидели булочника. Он стоял возле своей лавки и оглядывался по сторонам, будто кого искал.

— Здравствуйте, — приветливо сказал он, — извините за беспокойство, но нет ли у кого-нибудь из вас желания поступить ко мне в пекари? Люди так много за день съедают, а я один не успеваю напечь столько, чтобы хватило на всех.

— Это, пожалуй, подошло бы Юнатану, — сказал Каспер, — он ведь больше всего на свете любит пряники и пирожные.

Юнатан так и подскочил от радости.

— Неужели я, Юнатан, могу стать пекарем? — спросил он.

— Если только пожелаешь, — ответил булочник.

— Да я всю жизнь об этом мечтал! — воскликнул Юнатан.

— Ты будешь получать хорошее жалованье, а пряников можешь есть, сколько душе угодно.

— Дорогой булочник! А можно, я начну прямо сейчас?

— Хоть сию минуту!

— Вот только сбегаю, расскажу Бастиану, ему это наверняка понравится, — сказал Юнатан.

— Ладно, — сказал булочник, — передай ему от меня привет!

И трое друзей отправились к Бастиану, рассказать, что произошло.

— Вот это новость так новость! — обрадовался Бастиан.

— А когда у вас, Бастиан, или у вашей жены будет день рождения, — сказал Юнатан, — на столе в вашем доме всегда будет стоять большой красивый торт, присланный в подарок пекарем Юнатаном. Уж в этом можете не сомневаться!

— Ну вот, Каспер стал пожарником, Юнатан стал пекарем, а со мной что же будет? — грустно спросил Еспер.

— А кем бы тебе хотелось стать?

Еспер помялся и смущённо сказал:

— Нет, я уж лучше промолчу.

— Ну что ты боишься, скажи! — подбодрил его Бастиан. — Глядишь, и твоё желание удастся исполнить.

— Да нет, не могу, я стесняюсь.

— Ладно тебе, говори, что ли, — сказал ему Каспер.

И Еспер наконец решился:

— Мне всегда очень хотелось стать директором цирка.

— Директором цирка? Но это же отлично! Ведь действительно жаль, что такой город, как наш Кардамон, не имеет собственного цирка!

— По-моему, тоже очень жаль, — сказал Каспер, желая поддержать товарища.

— Лев у меня уже есть, — продолжал Еспер. — Он умный и добрый зверь и вполне годится для цирка.

— А мы по вечерам можем приходить тебе помогать — будем цирковыми музыкантами, — сказал Каспер. -«Марш Каспера» прекрасно сойдёт за цирковой марш.

— Решено! У нас в Кардамоне будет свой цирк! — воскликнул Бастиан.

А слово Бастиана было твёрдым, как скала.

Как видишь, все кончилось хорошо и для города Кардамона, и для трех разбойников. В городе был теперь собственный пожарник в красивой форме и собственный цирк со львом и музыкантами. А с тех пор как у булочника появился новый пекарь, в городе стало вдосталь и хлеба, и пряников, и пирожных.

В скором времени Каспер женился. А на ком — не скажу, сам догадайся. На одной строгой особе, которая во всем любила порядок.

И жизнь в Кардамоне текла, как обычно. Мясник продавал свои бифштексы и сосиски, молочник торговал маслом и сыром, парикмахер Серенсен стриг и брил и, кроме того, играл на кларнете. А старый Тобиас сидел наверху в своей башне и следил за погодой. И все жили хорошо: и Томми с осликом Понтиусом, и Рем с собачкой Бубби, и Камомилла, и тётушка София. И Бастиан, конечно, тоже. И ночью все теперь могли спать спокойно, потому что никаких разбойников больше не было.

Первый снег пал на Муми-дол хмурым утром. Он подкрался, густой и безмолвный, и за несколько часов выбелил всю долину.

Муми-тролль стоял на крыльце, смотрел, как зима пеленает землю в свой белый саван, и думал спокойно: «Вечером мы погрузимся в спячку». Ведь все муми-тролли делают так в ноябре (и, по правде сказать, это очень разумно, если кто не любит холода и темноты). Он закрыл дверь, неслышным шагом подошел к маме и сказал:

— Идет снег.

— Знаю, — ответила мама. — Я уже приготовила для вас самые теплые одеяла. Можешь лечь наверху в западной комнате вместе со Сниффом.

— Снифф ужасно храпит, — сказал Муми-тролль. — Можно я лягу вместе со Снусмумриком?

— Как хочешь, — отвечала Муми-мама. — Тогда устроим Сниффа в восточной.

Муми-семейство, все его друзья и знакомые готовились к долгой зимней спячке серьезно и обстоятельно.

Муми-мама накрыла стол на веранде, но в чашке у каждого были лишь хвойные иголки. (Совершенно необходимо, чтобы желудок был набит хвойными иголками, если предстоит проспать целых три месяца подряд.) После обеда (а он казался уж совсем безвкусным) все чуть серьезнее обычного пожелали друг другу доброй ночи, и Муми-мама велела всем вычистить зубы. А Муми-папа обошел весь дом, закрыл все двери и ставни и обернул люстру сеткой от комаров, чтобы не запылилась. Потом каждый залез в свою кровать, устроил в ней ямку поуютнее, укрылся с головой одеялом и стал думать о чем-нибудь приятном. И только Муми-тролль со вздохом сказал:

— Какую уйму времени мы теряем зря!

— Ничуть! — отозвался Снусмумрик. — Нам снятся сны. А когда мы проснемся, уже будет весна…

— Мм… — пробормотал Муми-тролль, уже погружаясь в сумрачный мир сновидений.

А на дворе сыпал снег, мелко, но густо. Он уже завалил крыльцо и грузными шапками свешивался с крыши, с наличников окон. Весь Муми-дом скоро должен был превратиться в сплошной пухлый сугроб. Одни за другими переставали тикать часы — пришла зима.

Как-то весенним утром, часа в четыре, над Муми-долом пролетела первая кукушка. Она уселась на синюю крышу Муми-дома и прокуковала восемь раз — с легкой хрипотцой, понятно, потому что весна была еще в самом начале.

Ну а потом кукушка полетела дальше на восток. Муми-тролль проснулся и долго лежал, уставясь в потолок и соображая, где он. Он проспал сто ночей и сто дней подряд, он был еще овеян сновидениями и не хотел расставаться со сном.

Но, перевернувшись с боку на бок, чтобы найти новое удобное положение, он увидел такое, что сон с него как рукой сняло. Кровать Снусмумрика была пуста.

Муми-тролль так и подскочил в постели.

Ну конечно! Шляпы Снусмумрика тоже нигде не видать.

— Это надо же! — сказал Муми-тролль.

Он подошел к раскрытому окну и выглянул во двор. Ага, Снусмумрик воспользовался веревочной лестницей. Муми-тролль перебрался через подоконник и, осторожно переступая коротенькими ножками, спустился по лестнице вниз.

На сырой земле отчетливо виднелись отпечатки ног Снусмумрика. Они были запутанные, словно куриный след, и не было никакой возможности определить, куда он направился. Местами следы делали длинные прыжки и перекрещивались между собой. «Это он от радости, — размышлял про себя Муми-тролль. — А вот тут он перекувырнулся, уж это точно».

Муми-тролль поднял голову и прислушался. Где-то далеко-далеко Снусмумрик играл на губной гармошке, играл свою самую веселую песенку: «Эй, зверятки, завяжите бантиком хвосты».

Муми-тролль побежал прямо на музыку и внизу у реки увидел Снусмумрика. Тот сидел на перилах моста, нахлобучив на лоб свою старую шляпу, и болтал над водой ногами.

— Привет, — сказал Муми-тролль, усаживаясь с ним рядом.

— Привет, привет, — отозвался Снусмумрик, не отнимая от губ гармошки.

Солнце только что поднялось над верхушками деревьев и светило им прямо в лицо. А они жмурились от его лучей, болтали ногами над бегущей сверкающей водой, и на сердце у них было привольно и беззаботно.

По этой реке они не раз отправлялись в большой мир навстречу необыкновенным приключениям и в каждом путешествии обзаводились новыми друзьями и приводили их к себе домой, в Муми-дол. Муми-папа и Муми-мама принимали всех незнакомцев с невозмутимым спокойствием — лишь ставили новые кровати да расширяли обеденный стол. Так вот и выходило, что в доме всегда было полно народу и каждый занимался чем хотел, нисколько не заботясь о завтрашнем дне. Ну и, разумеется, время от времени в доме случались потрясающие, прямо-таки ужасные вещи, но зато уж на скуку никто пожаловаться не мог. (А ведь это как-никак делает честь любому дому.)

Доиграв последнюю строчку своей весенней песенки, Снусмумрик сунул гармошку в карман и спросил:

— Снифф проснулся?

— Вряд ли, — ответил Муми-тролль. — Он всегда просыпается на неделю позже других.

— Тогда нужно его разбудить, — решительно сказал Снусмумрик и спрыгнул с перил. — В такой славный денек непременно надо придумать что-нибудь совсем необыкновенное.

Муми-тролль стал под окошком восточной мансарды и, сунув в рот лапы, дал сигнал по одним им понятной тайной системе: три простых свистка и один долгий. (Это означало: есть дело.) Слышно было, что Снифф перестал храпеть, но не шелохнулся.

— А ну-ка еще раз! — сказал Снусмумрик, и они повторили сигнал с удвоенной силой.

Окошко с треском распахнулось.

— Я сплю! — сердито крикнул Снифф.

— Давай к нам, да не сердись, — сказал Снусмумрик. — Мы задумали что-то совсем необыкновенное.

Снифф навострил помятые со сна уши и спустился вниз по веревочной лестнице. (Пожалуй, нелишне упомянуть, что в Муми-доме веревочные лестницы были под каждым окном: ведь выходить каждый раз через крыльцо — такая морока!)

День и вправду обещал быть чудесным. Повсюду было полно еще не совсем проснувшейся от долгой зимней спячки ползучей мелюзги, она шныряла во все стороны и заново знакомилась друг с другом. Одни проветривали платье и чистили щеткой усы, другие строили себе дома, третьи на все лады готовились к встрече весны. Муми-тролль, Снусмумрик и Снифф то и дело останавливались посмотреть, как строится дом, или послушать какую-нибудь ссору. (Это часто случается в первые дни весны, потому что когда выходишь из спячки, с утра нередко бываешь в дурном настроении.) На ветвях деревьев сидели древесные феи, расчесывая свои длинные волосы, а в снегу, островками, лепившимися с северной стороны стволов, прокладывали длинные ходы мыши и прочая мелюзга.

— С новой весной! — сказал один пожилой уж. — Как зимовалось?

— Спасибо, ничего, — ответил Муми-тролль. — А вам, братец, хорошо спалось?

— Отлично, — ответил уж. — Кланяйтесь от меня папе и маме!

Такие вот примерно разговоры вели они с многочисленными личностями, попадавшимися им по пути. Но чем выше в гору, тем безлюднее становилось вокруг, и под конец им лишь изредка встречались хлопотливые мыши-мамы, занятые весенней уборкой.

— Ой, как неприятно! — сказал Муми-тролль, высоко подбирая лапы на тающем снегу. — Муми-тролли не любят, когда так много снегу. Это мне мама сказала. — Он чихнул.

— Послушай-ка, Муми-тролль, — сказал Снусмумрик. — Есть идея. Что, если забраться на самую верхушку горы и сложить там пирамиду из камней? Пусть знают, что мы первые побывали на вершине.

— Идет, — сказал Снифф и тотчас двинулся в путь, не желая никого пропускать впереди себя.

На вершине разгуливал весенний ветер и на все четыре стороны распахивался голубой горизонт. На западе было море, на востоке река, петляя, уползала в глубь Пустынных гор, на севере как весенний ковер простирались дремучие леса, а на юге из трубы Муми-дома курился дымок — это Муми-мама варила к завтраку кофе. Но Снифф ничего этого не замечал. Потому что на вершине горы лежала шляпа, точнее говоря, черный цилиндр.

— Кто-то уже побывал тут до нас! — сказал он.

Муми-тролль поднял шляпу и стал ее рассматривать.

— Шляпа что надо, — сказал он. — Может, будет тебе как раз впору, Мумрик?

— Нет, нет, — ответил Снусмумрик (он очень любил свою старую зеленую шляпу). — Уж слишком новая!

— А может, она понравится папе? — размышлял вслух Муми-тролль.

— Захватим ее с собой, — сказал Снифф. — А теперь я хочу домой. Смерть как хочется кофе. А вам?

— Еще бы! — с жаром отозвались Муми-тролль и Снусмумрик.

Вот как получилось, что они нашли шляпу Волшебника и забрали ее с собой, не подозревая о том, что тем самым превратили Муми-дол в арену всяческого волшебства и удивительнейших событий.

Когда Муми-тролль, Снусмумрик и Снифф вошли на веранду, все уже попили кофе и разбрелись кто куда. Один только Муми-папа остался дома читать газету.

— Так, так, — сказал он. — Стало быть, и вы тоже проснулись. Удивительно пустая сегодня газета. Ручей прорвал запруду и уничтожил поселение муравьев. Жертв не было. А еще в четыре часа утра в долину прилетела первая весенняя кукушка и проследовала дальше на восток.

— Посмотри-ка, что мы нашли, — гордо сказал Муми-тролль. — Мировецкий черный цилиндр, как раз для тебя.

Муми-папа оглядел шляпу со всех сторон, а потом примерил перед зеркалом в гостиной. Шляпа была для него чуточку великовата и тяжела, но общее впечатление было весьма внушительное.

— Мама! — позвал Муми-тролль. — Поди-ка взгляни на папу!

Муми-мама открыла дверь да так и застыла на пороге от удивления.

— Ну как, идет? — спросил Муми-папа.

— Идет-то идет, — отвечала Муми-мама. — У тебя в ней очень мужественный вид. Вот разве что чуточку великовата.

— А так не лучше будет? — спросил Муми-папа и сдвинул шляпу на затылок.

— Мм… и так ничего, — сказала Муми-мама, — только, пожалуй, без шляпы ты выглядишь гораздо солиднее.

Муми-папа оглядел себя в зеркале и спереди и сзади, оглядел с боков и со вздохом положил шляпу на комод.

— Ты права, — сказал он. — Не шляпа красит человека, а человек шляпу.

— Не то хорошо, что хорошо, а что к чему идет, — добродушно заметила Муми-мама. — Ешьте побольше яиц, дети, ведь вы прожили на хвойных иголках целую зиму!

И она снова ушла на кухню.

— Но ведь должна же она на что-нибудь пригодиться! — не унимался Снифф. — Такая прекрасная шляпа!

— Используем ее вместо корзины для бумаг, — ответил Муми-папа и удалился наверх писать мемуары (большую книгу о своей бурной юности).

Снусмумрик поставил шляпу на пол между комодом и кухонной дверью.

— Ну вот, теперь у вас прибавилось обстановки, — сказал он, широко ухмыляясь: радость обладания вещами была ему совершенно чужда. Он вполне обходился старым платьем, которое носил с того момента, когда родился (где и как — неизвестно), и единственное, с чем он никогда не расставался, была губная гармошка.

— Покончите с завтраком, пойдем проведаем снорков, — сказал Муми-тролль и, прежде чем выйти в сад, бросил яичную скорлупу в новую корзину для бумаг, потому что (иногда) он был очень аккуратный мумитролль.

Гостиная опустела. А в углу, между комодом и дверью на кухню, осталась шляпа Волшебника с яичной скорлупой. И тут сотворилось чудо: яичная скорлупа начала преображаться.

Дело в том, что всякая вещь, если она достаточно долго пролежит в шляпе Волшебника, превращается в нечто совершенно иное — и никогда нельзя знать заранее, во что именно. Муми-папе ужасно повезло, что шляпа ему не подошла: побудь он в ней чуточку подольше — и только покровителю всех троллей и Сниффов известно, какая участь его ожидала.

Муми-папа заработал лишь легкую головную боль (которая прошла после обеда). Зато яичные скорлупки, оставшиеся в шляпе, мало-помалу начали менять свой вид. Они сохранили белый цвет, но все росли и росли в размерах и стали мягкими и пухлыми. Немного погодя они целиком заполнили шляпу, а потом из шляпы выпорхнули пять маленьких круглых тучек. Они выплыли на веранду, мягко спустились с крыльца и повисли в воздухе над самой землей. А в шляпе Волшебника стало пусто.

— Это надо же! — сказал Муми-тролль.

— Уж не пожар ли? — обеспокоенно спросил Снорк.

Тучки неподвижно стояли перед ними и словно чего-то ждали.

Фрекен Снорк тихонечко протянула лапу и потрогала тучку, которая была к ней поближе.

— Совсем как вата! — удивленно сказала она.

Тут все придвинулись ближе и стали ощупывать тучки.

— Подушка, да и только, — сказал Снифф.

Снусмумрик осторожно толкнул одну из тучек. Она проплыла немного в воздухе и снова застыла на месте.

— Чьи они? — спросил Снифф. — Как они попали на веранду?

Муми-тролль только покачал головой в ответ.

— Таких чудес со мной еще не вытворялось, — сказал он. — Пожалуй, надо позвать маму.

— Нет, нет! — возразила фрекен Снорк. — Исследуем их сами. — Она прижала тучку к земле и погладила ее лапами. — Какая мяконькая! — В следующее мгновение она уже сидела на тучке и с хихиканьем подскакивала на ней.

— А я-то! А я-то! — завопил Снифф и мигом взобрался на другую тучку. — А ну давай!

И только он крикнул: «А ну давай!» — как тучка поднялась над землей и описала небольшую изящную дугу.

— О господи! — изумленно воскликнул Снифф. — Она движется!

Тут уж и все остальные взобрались каждый на свою тучку и закричали: «А ну давай! Гоп!»

Тучки, словно большие послушные кролики, парили над землей. Ими можно было управлять — это открытие сделал Снорк. Легкий нажим одной ногой — поворот. Обеими ногами — полный вперед. Чуть покачаешь тучку — и она набирает высоту.

Все это было страшно занятно. Расхрабрившись, они взлетали до верхушек деревьев и даже на крышу Муми-дома. А Муми-тролль остановился на своей тучке перед окном Муми-папы и громко крикнул: «Кукареку!» (Ему просто не пришло в голову ничего более умного, в таком восторге он был.) Муми-папа выронил ручку и бросился к окну.

— Клянусь моим хвостом! — вырвалось у него. — Клянусь моим хвостом!

Больше он ничего не мог сказать.

— Из этого выйдет мировая глава для твоих мемуаров, — сказал Муми-тролль и, подрулив к кухонному окну, позвал маму. Но Муми-мама спешно готовила мясо с картошкой и луком, и ей было некогда.

— Что ты еще там придумал, золотко мое? — спросила она. — Смотри не упади!

А внизу в саду Снорк и Снусмумрик изобрели новую игру. Они с разгона сталкивались друг с другом, и кто сваливался на землю, тот проигрывал.

— Сейчас я тебе покажу! — кричал Снусмумрик, пришпоривая тучку. — А ну пошла!

Но Снорк ловко вильнул в сторону и коварно напал на него снизу. Тучка Снусмумрика накренилась, и он воткнулся головой в цветочную клумбу, да так, что шляпа налезла ему на нос.

— Третий раунд! — закричал Снифф — он был судьей и парил чуть повыше противников. — Счет два — один! По местам! Готовы? Начали!

— Прокатимся немножечко вместе? — предложил Муми-тролль фрекен Снорк.

— С удовольствием, — ответила она и подрулила к нему. — А куда?

— Давай разыщем Хемуля. То-то он удивится!

Они облетели все излюбленные места Хемуля, но его нигде не было.

— Обычно он никогда не уходит из дому надолго, — сказала фрекен Снорк. — В последний раз, когда я его видела, он разбирал свои почтовые марки.

— Так ведь это было полгода назад, — заметил Муми-тролль.

— Ой, верно! — отозвалась фрекен Снорк. — Ведь мы же проспали всю зиму.

— И сладко тебе спалось? — спросил Муми-тролль.

Фрекен Снорк с изяществом перепорхнула через верхушку дерева и, немного подумав, ответила:

— Мне снился страшный сон. Какой-то противный дядька в черном цилиндре глядел на меня и усмехался.

— Странно, — сказал Муми-тролль. — И мне то же самое снилось. А что, он был в белых перчатках?

— Вот-вот, — кивнула фрекен Снорк.

Они плавно парили между деревьями, думая о своем сне, и вдруг увидели Хемуля. Он брел по лесу, заложив руки за спину и уставившись носом в землю. Муми-тролль и фрекен Снорк спланировали вниз, пристроились у него по бокам и разом крикнули:

— С добрым утром!

— Ой! — вскрикнул Хемуль. — Ну и испугался же я! Разве вы не знаете, что мне нельзя устраивать такие сюрпризы? У меня сердце в пятки уходит.

— Ах, прости, — сказала фрекен Снорк. — А ты видишь, на чем мы едем?

— Диковина, ничего не скажешь, — ответил Хемуль. — Ну да уж мне не в новинку, что у вас что ни шаг — то диковина. А я вот захандрил.

— С чего бы это? — сочувственно спросила фрекен Снорк. — Хандрить в такой славный денек!

Хемуль покачал головой.

— Не поймете вы меня.

— Как-нибудь постараемся, — сказал Муми-тролль. — Опять потерял какую-нибудь опечатку?

— Как раз нет, — мрачно ответил Хемуль. — У меня все цело. Все до единой марки. Моя коллекция совершенна.

— Ну так что же тогда? — подбодрила его фрекен Снорк.

— Я знал, что вы меня не поймете.

Муми-тролль и фрекен Снорк озабоченно переглянулись. Они поотстали от Хемуля из уважения к его горю и держались теперь позади. А Хемуль продолжал брести дальше. Они терпеливо выжидали, когда он поведает им свою печаль.

И вот немного погодя Хемуль воскликнул:

— Нет! Это бессмысленно…

А еще немного погодя сказал:

— К чему все, все? Можете использовать мою коллекцию вместо туалетной бумаги!

— Да что с тобой, Хемуль! — взволнованно воскликнула фрекен Снорк. — Ты прямо-таки кощунствуешь. У тебя самая лучшая коллекция марок на свете!

— В том-то и дело! — в отчаянии сказал Хемуль. — Она закончена! На свете нет ни одной марки, ни одной опечатки, которой бы у меня не было. Ни одной, ни одинешенькой. Чем же мне теперь заняться?

— Я, кажется, начинаю понимать, — медленно произнес Муми-тролль. — Ты перестал быть коллекционером, теперь ты всего-навсего обладатель, а это вовсе не так интересно.

— Да, — с убитым видом подтвердил Хемуль, — вовсе не интересно.

Он остановился и повернул к ним нахмуренное лицо.

— Милый Хемуль, — сказала фрекен Снорк и тихонько похлопала его по руке. — Я вот что надумала. Не начать ли тебе собирать что-нибудь другое, совсем другое?

— Это идея, — согласился Хемуль. Но морщины по-прежнему не сходили с его лба: он попросту не мог радоваться после такого серьезного огорчения.

— Ну, скажем, бабочки? — предложил Муми-тролль.

— Это исключено, — сказал Хемуль, и лицо его помрачнело еще больше. — Бабочек коллекционирует мой двоюродный брат. А я терпеть его не могу.

— Ну а кинозвезды? — спросила фрекен Снорк.

Хемуль лишь презрительно фыркнул.

— Может быть, драгоценности? — с надеждой спросила фрекен Снорк. — Ведь драгоценностям никогда не будет конца!

— Тьфу! — только и сказал Хемуль.

— Ну больше я ничего не могу придумать, — молвила фрекен Снорк.

— Ладно, что-нибудь мы тебе подберем, — утешил его Муми-тролль. — Уж мама-то наверняка сумеет. Да, кстати, ты не видал Ондатра?

— Он еще спит, — грустно ответил Хемуль. — Он считает, что незачем вставать так рано, и, в сущности, он прав.

И Хемуль в одиночестве побрел дальше по лесу.

А Муми-тролль и фрекен Снорк поднялись над верхушками деревьев и, плавно покачиваясь, поплыли в солнечном блеске. При этом они не переставая думали о том, что бы предложить Хемулю для коллекционирования.

— Может быть, раковины? — сказала фрекен Снорк.

— Или пуговицы от штанов? — сказал Муми-тролль.

Когда они вернулись домой обедать. Хемуль поджидал их на крыльце. Он весь так и сиял от радости.

— Ну? — спросил Муми-тролль. — На чем же ты остановился?

— Растения! — воскликнул Хемуль. — Займусь ботаникой. Это меня Снорк надоумил. Соберу самый замечательный гербарий на свете!

И он развернул полы юбки и показал свою первую добычу. Это был тоненький стебелек гусиного лука, облепленный комьями земли и листьями.

— Gagea lutea, — гордо сказал Хемуль. — Номер первый в коллекции. Безупречный экземпляр.

Он вошел в дом и вывалил содержимое юбки на обеденный стол.

— Ступай-ка в уголок, — сказала Муми-мама. — Здесь будет стоять суп. Ну как, все в сборе? Ондатр еще спит?

— Без задних ног, — высказался Снифф.

— Веселый был сегодня денек? — спросила Муми-мама, наполняя тарелки.

— Ужасно веселый! — хором ответило все Муми-семейство.

Когда наутро Муми-тролль пошел выпустить тучки из дровяного сарая, их там не оказалось. И никому в голову не пришло, что они имеют какое-либо отношение к пяти яичным скорлупкам, которые как ни в чем не бывало снова лежали в шляпе Волшебника.

Как-то тихим теплым днем, когда над долиной шел летний дождь, обитатели Муми-дома решили сыграть в прятки.

Снифф отошел в угол, закрыл лапами лицо и стал громко считать до десяти. Затем повернулся и начал искать, сперва в обычных потайных местечках, а потом в необычных.

Муми-тролль спрятался под столом на веранде, но на душе у него было неспокойно: слишком уж неподходящее место он выбрал, это факт. Снифф непременно приподымет скатерть, и тогда он пропал. Муми-тролль отчаянно шарил глазами вокруг, и тут его взгляд упал на цилиндр, который кто-то задвинул в угол веранды.

Лучше и не придумаешь! Снифф ни за что не догадается искать его под шляпой. Муми-тролль быстро и бесшумно прополз в угол и натянул на себя шляпу. Она доходила ему лишь до живота, но это ничего. Он присядет, подберет хвост и станет совсем невидим.

Муми-тролль знай себе похихикивал, слыша, как Снифф одного за другим отыскивает участников игры. Хемуль, похоже, опять спрятался под диван, на лучшее у него просто не хватает воображения. Ну а вот теперь все гурьбой бегают по дому и ищут его, Муми-тролля.

Он все ждал и ждал, и лишь когда его взяло опасение, что им надоест искать, вылез из шляпы, просунул голову в дверь и сказал:

— Я тута!

Снифф посмотрел на него каким-то странно долгим взглядом, потом с поразительным дружелюбием ответил:

— Я сам тута.

— Это кто такой? — прошептала фрекен Снорк.

Остальные лишь покачали головами и продолжали пристально рассматривать Муми-тролля.

Бедняжка Муми-тролль! В шляпе Волшебника он превратился в очень странное на вид существо. Все, что было у него округлым, стало узким, все маленькое — большим. А самым поразительным было то, что только он один не видел, каким он стал.

— Во как вы все удивились, — сказал Муми-тролль, делая неуверенный шаг вперед на длинных шатучих ногах. — Вам ни за что не догадаться, где я был!

— А нам и дела нет, — сказал Снорк. — Ну а что мы удивились, так это верно, тут кто угодно удивится, такой у тебя мерзкий вид.

— Чего вы на меня надулись? — жалобно спросил Муми-тролль. — А, понятно, вам слишком долго пришлось искать! Что же делать теперь?

— По-моему, прежде всего ты должен представиться, — холодно заметила фрекен Снорк. — Ведь мы знать не знаем, кто ты такой.

Муми-тролль уставился на нее в оба глаза, но тут у него мелькнула мысль, что это наверняка какая-то новая игра. Он весело рассмеялся и сказал:

— Я король Калифорнии!

— А я сестра Снорка, — сказала фрекен Снорк. — Вот это мой брат.

— А меня зовут Снифф, — сказал Снифф.

— А я — Снусмумрик, — сказал Снусмумрик.

— Фу, какие вы нудные, — сказал Муми-тролль. — Не могли выдумать ничего оригинальнее. Пошли во двор, погода, кажется, проясняется.

Он спустился с крыльца, и все последовали за ним, удивленные и полные недоверия.

— Кто это? — спросил Хемуль, сидевший возле дома и считавший тычинки в подсолнухе.

— Король Калифорнии, — нерешительно ответила фрекен Снорк.

— Он что, будет жить с нами? — спросил Хемуль.

— Это должен решить Муми-тролль, — сказал Снифф. — Ума не приложу, куда он запропастился.

— Нет, порой ты и вправду бываешь занятный! — расхохотался Муми-тролль. — Подумать только — мы должны искать Муми-тролля!

— А ты с ним знаком? — спросил Снусмумрик.

— Ха-ха-ха! — закатывался Муми-тролль. — Нашел о чем спрашивать! Очень даже знаком, правда-правда!

Казалось, еще немного — и он лопнет от восторга, так нравилась ему новая игра. Да к тому же он полагал, что великолепно выдерживает свою роль.

— Когда же ты с ним познакомился? — спросила фрекен Снорк.

— Мы родились одновременно, — отвечал Муми-тролль, не в силах сдержать рвущееся наружу веселье. — Это такой негодник! Его просто нельзя пускать в порядочный дом!

— Не смей так говорить о Муми-тролле! — вскипела фрекен Снорк. — Он самый лучший тролль на свете, и мы все ужасно любим его!

Муми-тролль не помнил себя от восторга.

— В самом деле? — сказал он. — Ну а на мой взгляд, он сущий разбойник, да и только!

Фрекен Снорк разревелась.

— А ну вали отсюда, — грозно сказал Снорк. — Не то мы тебя так отдубасим, что своих не узнаешь!

Муми-тролль опешил.

— Ну, ну, — сказал он. — Ведь это всего-навсего игра. Я страшно рад, что вы так меня любите.

— Никто тебя не любит! — пронзительно крикнул Снифф. — Бей его, ребята! Гнать отсюда гадкого короля, пусть знает, как наговаривать на нашего Муми-тролля!

И все скопом набросились на бедняжку. Он был слишком ошеломлен, чтобы защищаться, а когда вошел в раж, было уже поздно: он лежал в самом низу галдящей кучи малы, во все стороны махавшей руками, лапами и хвостами.

Тут на крыльцо вышла Муми-мама.

— Что с вами, дети? — крикнула она. — Прекратить сию же минуту!

— Даем взбучку королю Калифорнии! — всхлипнула фрекен Снорк. — Так ему и надо!

Муми-тролль выбрался из кучи малы рассерженный и обессилевший.

— Мама! — крикнул он. — Они первые начали! Трое против одного — это несправедливо!

— Согласна, — серьезно ответила Муми-мама. — Но ты, несомненно, раздразнил их. Кстати сказать, кто ты такой, малыш?

— Прекратите эту глупую игру! — крикнул Муми-тролль. — С вами совсем неинтересно играть! Я Муми-тролль, а вот моя мама. Слышите?

— Никакой ты не Муми-тролль, — презрительно сказала фрекен Снорк. — У Муми-тролля такие славные маленькие ушки, а у тебя вон какие лопушищи!

Муми-тролль в смятении схватился за голову и нащупал пару большущих, в складках ушей.

— Но ведь я же Муми-тролль! — в отчаянии крикнул он. — Неужели вы мне не верите?

— У Муми-тролля такой маленький, аккуратненький хвостик, а у тебя хвостище, как щетка для чистки ламп, — сказал Снорк.

Увы, это было так! Муми-тролль убедился в этом, ощупав себя сзади дрожащими лапами.

— У тебя глазищи словно тарелки, — сказал Снифф. — А у Муми-тролля такие маленькие приветливые глазки.

— Совершенно верно, — подтвердил Снусмумрик.

— Ты самозванец, — заключил Хемуль.

— Неужели никто мне не верит? — воскликнул Муми-тролль. — Мамочка, погляди на меня, уж ты-то должна узнать свое Муми-дитя.

Муми-мама поглядела в его испуганные глаза-тарелки, она глядела в них долго-долго и наконец сказала:

— Да, это Муми-тролль.

И не успела она это промолвить, как Муми-тролль начал преображаться. Его глаза, уши и хвост уменьшились, а нос и живот увеличились. И вот уже перед ними стоит Муми-тролль во всем своем великолепии, такой, каким был.

— Иди же, я обниму тебя, — сказала Муми-мама. — Уж моего-то маленького Муми-сына я узнаю всегда, что бы ни случилось.

Немного погодя в тот же день Муми-тролль и Снорк сидели в одном из своих потайных местечек — под кустом жасмина в круглом гроте из зеленой листвы, укрывавшей их со всех сторон.

— Да, но ведь кто-то же тебя заколдовал, иначе быть не может, — сказал Снорк.

Муми-тролль отрицательно покачал головой.

— Я не видел ничего особенного, — ответил он. — Ничего такого не ел, не произносил никаких опасных слов.

— А не попал ли ты, случаем, в заколдованный круг? — предположил Снорк.

— Не знаю, — ответил Муми-тролль. — Я все время сидел под черной шляпой, которая у нас вместо корзины для бумаг.

— В шляпе? Внутри? — переспросил Снорк, словно осененный догадкой.

— Ну да.

Они задумались и некоторое время сидели молча, потом разом воскликнули:

— Все ясно, в ней-то и дело!

И пристально посмотрели друг на друга.

— Пошли! — сказал Снорк.

Они поднялись на веранду и осторожно приблизились к шляпе.

— Очень даже обыкновенная шляпа, — сказал Снорк. — Разумеется, если не принимать во внимание, что цилиндр, вообще-то говоря, шляпа очень даже необыкновенная.

— Но как узнать, что это она все наделала? — спросил Муми- тролль. — Я в нее больше не полезу!

— Может, заманим туда кого-нибудь? — предложил Снорк.

— Но ведь это подло! — возразил Муми-тролль. — Почем знать, а вдруг этот кто-нибудь уже не превратится в самого себя?

— А если взять врага?

— Гм… — отозвался Муми-тролль. — Кого именно?

— Дикобраза, — сказал Снорк.

Муми-тролль потряс головой.

— Дикобраз слишком велик.

— Ну тогда муравьиного льва.

— Этот подойдет, — одобрил Муми-тролль. — Муравьиный лев затащил раз мою маму в нору и насыпал ей в глаза песку.

Они нашли большую банку и отправились к морю: как раз там, на песчаном берегу, устраивает свои коварные норы муравьиный лев. Вскоре Снорк нашел большую круглую яму и отчаянно замахал Муми-троллю.

— Он тут! — прошептал Снорк. — Только как мы заманим его в банку?

— Это я возьму на себя, — шепотом ответил Муми-тролль.

Он взял банку, закопал ее в песок отверстием вверх и громко сказал:

— Жалкие козявки эти муравьиные львы.

После чего сделал Снорку знак, и оба выжидающе уставились в яму. Песок на ее дне зашевелился, но никто не показывался.

— Просто жалкие козявки! — повторил Муми-тролль. — Даже в песок они зарываются часами, копуши!

— Так-то оно так, но… — с сомнением начал Снорк.

— Да что там! — перебил Муми-тролль, делая ему яростные знаки ушами. — Просто копуши!

И в то же мгновение из ямы в песке высунулась грозная голова с выпученными глазами.

— Копуши, говоришь? — прошипел муравьиный лев. — Да я закапываюсь в песок за три секунды!

— Тогда, может, дяденька лев покажет нам, как это делается, вот мы и поверим, — вкрадчиво произнес Муми-тролль.

— Я и вас засыплю песком! — сердито сказал муравьиный лев. — И когда вы окажетесь в моей норе, я вас съем!

— Пожалуйста, не надо! — испуганно сказал Снорк. — Лучше покажите нам, как вы умеете закапываться задом наперед за три секунды!

— Сделайте это вот тут, тогда мы лучше увидим, — сказал Муми-тролль и показал на то место, где была закопана банка.

— Неужели вы думаете, у меня только и забот, что проделывать фокусы перед всякой малышней? — сказал муравьиный лев, но соблазн показать свою силу и ловкость был слишком велик. Презрительно фыркая, он выбрался из ямы и надменно спросил: — Ну, где я должен зарыться?

— Вот тут, — показал Муми-тролль.

Муравьиный лев пожал плечами и устрашающе взъерошил гриву.

— Так смотрите же, крошки-малявки! — крикнул он. — Сейчас я уйду под землю, а как вернусь, съем вас! Раз, два, три!

И, вращаясь словно пропеллер, муравьиный лев задом наперед ушел в песок, прямо в банку. Это и вправду произошло за три секунды, а может, чуть быстрее — за две с половиной, потому что лев ужасно рассердился.

— Крышку, живо! — крикнул Муми-тролль.

Они расшвыряли над банкой песок и крепко-накрепко завинтили крышку. Потом вынули банку и покатили ее домой. Муравьиный лев кричал и сыпал проклятиями, но толстый слой песка заглушал его голос.

— Он рвет и мечет, — сказал Снорк. — Страшно подумать, что будет, если он выберется наружу!

— Не выберется, — спокойно отвечал Муми-тролль. — когда выберется, то, надеюсь, в преображенном виде, каким-нибудь страшилой.

Подойдя к дому, Муми-тролль сунул лапы в рот и издал три долгих свистка (что означало: произошло неслыханное событие). Друзья сбежались к нему со всех сторон и сгрудились вокруг банки.

— Что там у вас? — спросил Снифф.

— Муравьиный лев, — гордо отвечал Муми-тролль. — Самый взаправдашний злющий муравьиный лев, мы поймали его.

— Подумать только, какие вы смелые! — с восхищением сказала фрекен Снорк.

— А теперь мы хотим пересадить его в шляпу, — сказал Снорк.

— Чтобы он превратился в страшилище, как случилось со мной, — сказал Муми-тролль.

— Говори прямо, если хочешь, чтобы тебя понимали, — сказал Хемуль.

— Ну, стало быть, я спрятался в цилиндр, оттого и преобразился, — пояснил Муми-тролль. — А теперь хотим поставить контрольный опыт — посмотреть, превратится ли муравьиный лев во что-нибудь.

— Но ведь он может превратиться в кого угодно! — воскликнул Снифф. — И станет еще страшнее, чем муравьиный лев! Вот возьмет и съест всех нас!

Некоторое время все стояли в боязливом молчании, разглядывая банку и слушая приглушенные вопли, доносившиеся изнутри.

— Ой! — сказала фрекен Снорк. — Ой! — И совершенно обесцветилась.

— А мы спрячемся под столом, пока он будет преображаться, а шляпу прикроем толстой книгой, — предложил Снусмумрик. — Кто экспериментирует, тот всегда рискует. Валите его в шляпу!

Снифф метнулся под стол. Муми-тролль, Снусмумрик и Хемуль держали банку над шляпой Волшебника, а фрекен Снорк осторожно отвинчивала крышку. В вихрях песка муравьиный лев провалился в шляпу, и Снорк тут же прикрыл шляпу словарем иностранных слов. После этого все кучей бросились к столу и спрятались под ним. Но ничего особенного не произошло.

Они выглядывали из-под скатерти и ждали. Их беспокойство все возрастало. Но в шляпе все было тихо.

— Все это ерунда, — сказал Снифф.

И как раз в это мгновение словарь иностранных слов начал съеживаться. Снифф от волнения укусил Хемуля за палец.

— Осторожно! — сердито сказал Хемуль. — Ты укусил меня за палец.

— Ой, прости, — сказал Снифф. — Я думал, это мой палец.

А словарь съеживался и съеживался. Его страницы походили теперь на увядшие листья. Иностранные слова вылезли из него и расползлись по полу.

— Это надо же! — сказал Муми-тролль.

И вдруг что-то произошло. С полей шляпы закапало. Полилось. Вода потоками выплескивалась на ковер, и иностранным словам пришлось искать спасения на стенах.

— Муравьиный лев превратился в воду, и все, — разочарованно сказал Снусмумрик.

— А мне кажется, это песок стал водой, — прошептал Снорк. — Сейчас появится и сам лев.

Снова потянулось невыносимое ожидание. Фрекен Снорк спрятала голову на груди Муми-тролля, Снифф попискивал от страха. И вот на полях шляпы показался ежик — наверное, самый маленький ежик на свете. Весь взъерошенный, мокрый, он поводил носом во все стороны, подслеповато щуря глаза.

Несколько секунд в комнате стояла мертвая тишина. А потом Снусмумрик расхохотался. Когда он остановился перевести дух, остальные продолжили за него. Все не то что смеялись, а буквально ревели и катались от радости под столом. Не смеялся один только Хемуль. Он с удивлением поглядел на своих друзей и сказал:

— Да, но ведь мы и так знали, что муравьиный лев преобразится! Ума не приложу, чего вы всегда поднимаете столько шуму из-за самых обыкновенных вещей.

А ежик тем временем с торжественным и чуточку печальным видом прошествовал к выходу и спустился с крыльца. Вода перестала лить из шляпы и лужей растеклась по полу веранды. А весь потолок кишел иностранными словами.

Когда о случившемся рассказали Муми-папе и Муми-маме, они отнеслись к происшествию очень серьезно и решили, что шляпу Волшебника надо уничтожить. Ее осторожно скатили вниз к реке и сбросили в воду.

— Теперь понятно, откуда взялись тучки и страшилище, — сказала Муми-мама, стоя на берегу и глядя, как шляпа уплывает вниз по течению.

— А что, тучки-то были мировые, — сказал несколько расстроенный Муми-тролль. — Пускай бы их было еще больше.

— Ну да, а также воды и иностранных слов, — сказала Муми-мама. — Боже, что стало с верандой! Ума не приложу, как теперь избавляться от этой ползучей мелюзги. Путается везде под ногами, и никакого порядка в доме!

— Все равно тучки были мировые, — упорствовал Муми-тролль.

Вечером ему не спалось. Он лежал и смотрел в светлую июньскую ночь, полную одиноких криков, плясок и шороха крадущихся шагов. Благоухали цветы.

Снусмумрик еще не возвращался. В такие ночи он часто бродил один со своей губной гармошкой. Но в эту ночь его песен не было слышно. Наверное, он отправился в путешествие, делать какие-нибудь открытия. Скоро он разобьет на речном берегу палатку и совсем перестанет ночевать дома… Муми-тролль вздохнул. Ему было грустно, хотя тужить было не о чем.

Тут под окошком раздался негромкий свист, и сердце Муми-тролля так и подпрыгнуло от радости. Он тихонько подошел к окну и выглянул наружу. Свист означал: совершенно секретно! Внизу у веревочной лестницы стоял Снусмумрик.

— Ты умеешь хранить тайны? — шепотом спросил он, когда Муми- тролль спустился вниз.

Муми-тролль с жаром потряс головой.

Снусмумрик склонился к нему и сказал еще тише:

— Шляпу вынесло на сушу, на песчаную отмель чуть ниже по реке.

В глазах Муми-тролля сверкнул огонек.

— Ты согласен? — спросил Снусмумрик простым поднятием бровей.

— Еще бы! — отвечал Муми-тролль чуть заметным шевелением ушей.

Словно тени, проскользнули они росистым садом к реке.

— Это за две излучины отсюда, — понизив голос, сказал Снусмумрик. — Собственно говоря, спасти ее — наш долг; вода, которая в нее затекает, становится красной. Все, кто живет вниз по течению, в ужас придут от этой жуткой воды.

— Нам следовало подумать об этом с самого начала, — сказал Муми-тролль. Он был горд и рад, что ему довелось выйти вот так ночью вместе со Снусмумриком. Прежде Снусмумрик всегда уходил в свои ночные странствия один.

— Где-то здесь, — сказал Снусмумрик. — В том месте, где в воде начинается темная полоса. Видишь?

— Не очень, — отвечал Муми-тролль, который шел в полутьме, спотыкаясь на каждом шагу. — Я не так хорошо вижу ночью, как ты.

— Не представляю, как мы ее достанем, — размышлял вслух Снусмумрик, остановившись на берегу и глядя на реку. — Как жалко, что у твоего отца нет лодки.

Муми-тролль задумался.

— Я не так уж плохо плаваю, — сказал он наконец. — Если только вода не слишком холодная.

— Куда тебе! — с недоверием сказал Снусмумрик.

— А вот возьму и поплыву, — сказал Муми-тролль, и всю его робость как рукой сняло. — В какой это стороне?

— Вон там, наискосок, — ответил Снусмумрик. — Ты очень скоро нащупаешь дно отмели. Только смотри не суй в шляпу лапы. Бери за тулью.

Муми-тролль скользнул в теплую воду и по-собачьи поплыл по реке. Течение здесь было сильное, и сначала он чувствовал себя неуверенно. Но вот он увидел отмель, а на ней что-то черное. Он подрулил хвостом и тотчас же нащупал лапами дно.

Наутро следующего дня, когда Ондатр по обыкновению вышел полежать с книгой в гамаке, веревка оборвалась, и он рухнул на землю.

— Я этого не прощу! — сказал Ондатр, выпутываясь из одеяла.

— Ах, какая досада, — сказал Муми-папа, поливавший саженцы табака. — Надеюсь, вы не ушиблись?

— Не в том суть, — мрачно отвечал Ондатр, дергая себя за ус. — По мне, хоть земля тресни и огонь сойди с небес — мне дела нет. Это не из тех событий, которые могут смутить мой душевный покой. Но я терпеть не могу, когда меня ставят в смешное положение. Это роняет мое достоинство философа!

— Но ведь только я один и видел, как вы грохнулись, — сказал Муми-папа.

— Как будто этого мало, — сказал Ондатр. — Извольте вспомнить, чего только не натерпелся я в вашем доме! В прошлом году, например, на нас падала комета. Это ничего не значит. Зато вы, наверное, помните, что я уселся тогда на шоколадный торт вашей супруги. Это было чрезвычайно унизительно для моего достоинства. Ваши гости подкладывают щетки в мою постель — очень глупая шутка. Не говоря уже о вашем сыне Муми-тролле, который…

— Знаю, знаю, — с виноватым видом упредил его Муми-папа. — Да, конечно, дом у нас неспокойный. Ну и веревки с годами перетираются…

— Не смеют они этого делать! — сказал Ондатр. — Пусть бы я до смерти убился — это, разумеется, ничего не значит. Ну а если бы меня видели ваши молодые люди? Что тогда? Нет уж, лучше брошу все и снова уйду от мира, буду жить в покое и одиночестве. Это мое твердое решение.

— О! — с глубоким уважением произнес Муми-папа. — Где же вы намерены поселиться?

— В гроте, — ответил Ондатр. — Там никто не нарушит ход моих мыслей глупыми шутками. Еду будете присылать мне два раза в день. Но не раньше десяти часов.

— Хорошо, — сказал Муми-папа, склонив голову. — Поставить вам там какую-нибудь мебель?

— Это можно, — уже чуточку полюбезнее отвечал Ондатр. — Только самую простую. Я понимаю, вы желаете мне добра, но так или иначе ваше семейство вывело меня из терпения.

Он забрал книгу и одеяло и медленно побрел вверх по склону. Муми-папа повздыхал немножко, а потом снова принялся поливать табак и вскорости обо всем позабыл.

Ондатр пришел в грот очень довольный. Он расстелил на песке одеяло, уселся и стал думать. Думал он не переставая не меньше двух часов подряд. В гроте царили тишина и покой, сквозь расщелину в потолке заглядывало солнце, мягко озаряя место его уединения. Время от времени, когда сноп солнечного света уходил от Ондатра, тот тихонько подвигался следом за ним.

«Тут я останусь навсегда, навсегда, — думал он. — Как все это бессмысленно — болтаться по разным местам, болтать лишнее, строить дома, заниматься стряпней и обзаводиться собственностью!»

Умиротворенный, оглядел он свое новое жилище и увидел шляпу Волшебника, которую спрятали в самом дальнем углу Муми-тролль и Снусмумрик.

«Корзина для бумаг, — отметил он про себя. — Так, стало быть, она здесь. Ну что ж, на что-нибудь да сгодится».

Он подумал еще немного и решил вздремнуть. Завернулся в одеяло, положил в шляпу свои вставные зубы, чтобы не обвалять их в песке, и тихо-мирно заснул.

А в Муми-доме тем временем завтракали, и на завтрак были оладьи — золотистые оладьи с малиновым вареньем. Еще была вчерашняя каша, но на нее никто не польстился, и кашу решили оставить на завтра.

— Сегодня мне хочется чего-то необыкновенного, — сказала Муми-мама. — Мы избавились от зловредной шляпы — это событие надо отпраздновать. Да и надоедает все время сидеть на одном месте.

— Что верно, то верно! — сказал Муми-папа. — Прогуляться нам не помешало бы. Как вы на это смотрите?

— Мы уже во всех местах побывали, ни одного нового не найдется! — сказал Хемуль.

— Должно найтись, — сказал Муми-папа. — А нет, так мы его выдумаем. Кончайте есть, малыши, — еду забираем с собой.

— А можно доесть то, что уже во рту? — спросил Снифф.

— Не валяй дурака, — сказала Муми-мама. — Быстренько соберите все необходимое. Папа хочет немедленно тронуться в путь. Только не берите ничего лишнего. Да, еще вот что: надо написать записку Ондатру, чтобы он знал, где мы.

— Боже мой! — воскликнул Муми-папа и схватился за голову. — Совсем забыл! Надо отнести ему в грот что-нибудь из мебели и поесть!

— В грот?! — разом вскрикнули Муми-тролль и Снусмумрик.

— Ну да, у гамака оборвалась веревка, — пояснил Муми-папа, — и Ондатр сказал, что у него нет возможности больше думать и он хочет от всего отказаться. Дескать, вы подкладывали щетки в его постель, и все такое прочее. Вот он и перебрался в грот.

Муми-тролль и Снусмумрик побледнели и обменялись взглядами, в которых читалась одна и та же ужасная мысль: «Шляпа!»

— Полагаю, все это не так страшно, — сказала Муми-мама. — Мы прогуляемся к морю и заодно принесем Ондатру поесть.

— Мы столько раз бывали у моря, — захныкал Снифф. — Неужели нельзя поехать куда-нибудь еще?

— Тихо, малыши! — твердо сказал Муми-папа. — Мама хочет купаться. Отправляемся сию минуту!

Муми-мама бросилась собирать вещи в дорогу. Она брала с собой одеяла, кастрюли, бересту на растопку, кофейник, массу еды, подсолнечное масло, спички и все то, на чем, в чем и чем едят. Она укладывала зонтик, теплую одежду, порошки от расстройства желудка, подушки, сетки от комаров, плавки, скатерть и свою сумку. Она страшно суетилась, припоминала, не забыла ли чего, и наконец сказала:

— Ну вот, теперь, кажется, все! Ах, как это чудесно — побывать у моря!

Муми-папа взял свою трубку и удочку.

— Ну как, готовы? — спросил он. — Ничего не забыли? Выходим!

И они тронулись в путь. Последним шел Снифф, таща за собой шесть маленьких игрушечных лодочек.

— Как по-твоему, успел Ондатр натворить дел? — шепотом спросил Муми-тролль у Снусмумрика.

— Будем надеяться, нет! — шепотом отвечал Снусмумрик. — Только у меня все равно душа не на месте.

Тут все остановились, да так внезапно, что папа чуть не угодил Хемулю удочкой в глаз.

— Кто это так кричит?… — взволнованно воскликнула Муми-мама.

Лес сотрясался от дикого крика. Кто-то во весь опор мчался прямо в их сторону, подвывая не то от страха, не то от ярости.

— Прячьтесь! — крикнул Муми-папа. — Это какое-то чудовище!

Но не успели они броситься наутек, как показался Ондатр с вытаращенными глазами и встопорщенными усами. Он отчаянно размахивал лапами и нес какую-то несусветицу, никто не понимал, что он хочет сказать. Ясно было одно: то ли он рассердился, то ли испугался, то ли рассердился оттого, что испугался. Не останавливаясь, промчался он мимо них по направлению к Муми-долу.

— Что с ним? — спросила потрясенная Муми-мама. — Ведь он всегда такой степенный, держится с таким достоинством.

— Так убиваться из-за того, что порвалась веревка у гамака, — сказал Муми-папа и покачал головой.

— А по-моему, он рассердился оттого, что мы забыли принести ему поесть, — сказал Снифф, — и теперь его доля достанется нам.

В тревожных догадках пошли они дальше. А Муми-тролль и Снусмумрик незаметно ушли вперед и кратчайшим путем направились к гроту.

— Входить через вход нельзя, — сказал Снусмумрик. — Вдруг оно все еще там. Заберемся на скалу и посмотрим через расщелину.

В молчании вскарабкались они на скалу и, как индейцы, подползли к расщелине. Затем с величайшей осторожностью заглянули в грот. Шляпа Волшебника стояла на месте — пустая. В одном углу валялось одеяло, в другом — книга. В гроте никого не было.

Но весь песчаный пол грота был испещрен какимито странными следами, словно в нем кто-то плясал и скакал.

— Это не следы лап Ондатра! — сказал Муми-тролль.

— Сомневаюсь, лапы ли это вообще, — сказал Снусмумрик. — Уж больно странно они выглядят!

Приятели спустились со скалы, боязливо озираясь по сторонам.

Но ничего страшного они не увидели.

Что именно приключилось с Ондатром, осталось навеки покрытым тайной, потому что сам Ондатр решительно отказывался говорить на эту тему.

Тем временем остальные уже добрались до берега моря и кучкой стояли у воды, оживленно болтая и жестикулируя.

— Они нашли лодку! — воскликнул Снусмумрик. — А ну, бежим смотреть!

Это была сущая правда. Их взору предстала большая, настоящая парусная лодка, выкрашенная в лиловый и белый, с обшивкой кромка на кромку, с веслами и рыбным садком!

— Чья это? — еще не отдышавшись, спросил Муми-тролль.

— Ничья! — торжествующе ответил Муми-папа. — Ее прибило к нашему берегу, а по закону, кто первый нашел остатки кораблекрушения, тому они и принадлежат. Значит, она наша!

— Ей надо дать имя! — воскликнула фрекен Снорк. — Что, если назвать ее «Дорогуля»? Прелесть какое имя!

— «Дорогулю» оставь для себя, — презрительно отозвался Снорк. — Предлагаю назвать ее «Орел».

— Нет, тут непременно нужна латынь! — воскликнул Хемуль. — «Muminates Maritima»!

— Я первый ее увидел! — вскричал Снифф. — Мне и выбирать! Назовем ее «Снифф» — коротко и ясно. Будет жутко забавно!

— Что жутко, так это точно, — издевательски заметил Муми-тролль.

— Тихо, дети! — сказал Муми-папа. — Тихо. Разве не ясно, что название лодки должна выбрать мама? Ведь это она вытащила нас на прогулку.

Муми-мама так вся и зарделась.

— Куда уж мне, — застенчиво сказала она. — Вот Снусмумрик — тот действительно имеет богатое воображение. Уж конечно он придумает название лучше меня.

— Право, не знаю, — сказал польщенный Снусмумрик. — По правде говоря, первое, что мне пришло в голову, это «Крадущийся волк» — исключительно стильно.

— Нет, — сказал Муми-тролль, — пусть мама выберет.

— Хорошо, мое золотко, — сказала Муми-мама. — Только не говорите потом, что я глупа и старомодна. Мне казалось, имя лодки должно напоминать нам о том, что она нам даст, ну я и подумала, что ее следует назвать «Приключение».

— Здорово! — сказал Муми-тролль. — Давайте так и назовем ее и отпразднуем это! Мамочка, есть у тебя что-нибудь, что могло бы сойти за шампанское?

Муми-мама обшарила все свои корзины.

— Какая жалость! — воскликнула она. — Похоже, я забыла дома фруктовый сок!

— А ведь я спрашивал, не забыла ли ты чего! — строго сказал Муми-папа.

Все ужасно расстроились. Плавание под парусами на новой лодке, не окрещенной по всем правилам, может закончиться плачевно.

И тут Муми-тролля осенило.

— Давай мне кастрюли, — сказал он, наполнил кастрюли морской водой и отправился в грот. Вернувшись, он подал папе кастрюлю и сказал: — Ну-ка попробуй!

Муми-папа отпил глоток и просиял от удовольствия.

— Откуда это у тебя, сынок? — спросил он.

— Секрет! — ответил Муми-тролль.

Они наполнили волшебной водой банку из-под варенья и разбили ее об нос лодки. Муми-мама гордо продекламировала: «Сим крещу тебя на вечные времена, и имя тебе «Приключение» (такова формула крещения у всех муми-троллей), и все закричали «ура!». Затем корзины, одеяла, зонтики, удочки, подушки, кастрюли и плавки погрузили на борт, и Муми-семейство с друзьями поплыли по пустынному зеленому морю.

Погода стояла чудесная, хотя и не совсем ясная, потому что солнце было затянуто легкой золотистой дымкой. С туго натянутым парусом «Приключение» стрелой неслось к горизонту. Волны звучно плескались в его борта, в снастях свистел ветер, а вокруг носа плясали русалки.

Снифф связал шнурком свои игрушечные суденышки одно за другим, так что в кильватере у них плыла целая флотилия. Муми-папа рулил, Муми-мама дремала. Ведь очень редко случалось, чтобы вокруг нее было так спокойно. В вышине над ними кружили большие белые птицы.

— Куда мы держим путь? — спросил Снорк.

— Давайте поплывем на какой-нибудь маленький остров! — попросила фрекен Снорк. — Я еще никогда не бывала на острове!

— Ну что ж, теперь ты имеешь такую возможность, — сказал Муми-папа. — Высадимся на первом же острове, который увидим.

Муми-тролль свесился с носа, пытаясь рассмотреть морское дно. Это было страшно интересно — глядеть в зеленоватую толщу воды, которую рассекал нос лодки, распуская в стороны белые усы пены.

— Я иду под парусами! — кричал Муми-тролль. — Мы плывем на остров! Пи-хо!

Далеко в море, окруженный бурунами и подводными мелями, лежал необитаемый остров хатифнаттов. Раз в год хатифнатты собирались на нем, перед тем как вновь отправиться в свои бесконечные странствия вокруг света. Они стекались сюда со всех концов земли, безмолвные и серьезные, с маленькими белыми пустыми лицами. Зачем им эти ежегодные съезды, трудно сказать: хатифнатты не могут ни слышать, ни говорить, а взгляд их всегда направлен на что угодно, только не к той далекой цели, к которой они стремятся. Быть может, им просто хочется иметь место, где можно чувствовать себя как дома, где можно немного отдохнуть, повидаться со знакомыми? Съезды эти всегда происходят в июне, и вот случилось так, что Муми-семейство и хатифнатты прибыли на остров почти одновременно. Пустынный и манящий, возник он из моря в нарядном венце белоснежного прибоя и зеленых кущ.

— Земля! — крикнул Муми-тролль.

Все потянулись через борт посмотреть.

— Тут есть пляж! — воскликнула фрекен Снорк.

— И отличная гавань! — сказал Муми-папа.

Изящно лавируя между отмелями, он провел лодку к берегу. Ее нос мягко ткнулся в песок. Муми-тролль спрыгнул с фалинем (так называется трос, которым лодка крепится к причалу) на сушу, и вскоре берег ожил, наполнился суетой и бурной деятельностью. Муми-мама сложила из камней очаг, чтобы подогреть оладьи, натаскала дров, расстелила на песке скатерть и на каждый угол положила по камню, чтобы ее не унесло ветром. Затем расставила чашки, закопала банку с маслом в сырой песок в тени от скалы и под конец украсила стол букетом береговых лилий.

— Мы ничем не можем тебе помочь? — спросил Муми-тролль, когда все приготовления были закончены.

— Вы должны обследовать остров, — сказала Муми-мама (уж она-то знала, чего им больше всего хочется). — Очень важно знать, куда мы попали. Вдруг нам грозит какая-нибудь опасность?

— Верно, — сказал Муми-тролль, и они втроем — он, фрекен Снорк и Снифф — пошли вдоль южного берега, а Снусмумрик, любивший делать открытия в одиночку, — вдоль северного. Хемуль взял лопату, зеленую коробку для растений, увеличительное стекло и направился прямо в лес в надежде найти там диковинные, еще никем не открытые растения.

Муми-папа устроился на камне поудить. Солнце незаметно склонялось к закату, золотистая дымка над морем сгущалась.

В самой середине острова расстилалась ровная зеленая лужайка, окруженная цветущим кустарником. Это и было тайное место встреч хатифнаттов, где они собирались раз в год в середине лета. Их явилось уже сотни три, и ожидалось прибытие еще примерно четырехсот пятидесяти. Они молча ходили по траве и церемонно раскланивались друг с другом. Посреди лужайки стоял высокий, выкрашенный в синий цвет столб, а на нем висел большой барометр. Всякий раз, проходя мимо барометра, хатифнатты низко кланялись ему (и это выглядело очень смешно).

А Хемуль тем временем бродил по лесу, собирая редкие цветы, пестревшие вокруг. Это были совсем не те цветы, что в Муми-доле, о нет, отнюдь нет! Посмотреть только на эти тяжелые серебристо-белые соцветия, словно отлитые из стекла, на эти двудольные чудо-цветы сумеречных тонов, на эти малиново-черные венчики, похожие на корону! Но Хемуль не видел всей этой красоты; он знай считал лепестки-тычинки и бормотал про себя: «Это будет номер двести девятнадцать в моем гербарии».

Так вышел он на поляну хатифнаттов и побрел по ней, рьяно высматривая в траве редкие растения, и поднял глаза только тогда, когда стукнулся головой о столб. Тут только он с изумлением огляделся вокруг. Впервые в жизни он видел столько хатифнаттов зараз. Они кишели повсюду и смотрели на него своими маленькими блеклыми глазками. «Интересно, злые они или нет? — с беспокойством подумал Хемуль. — Маленькие-то они маленькие, да уж больно их много!»

Хемуль осмотрел столб и висевший на нем большой блестящий барометр красного дерева. Барометр показывал дождь и ветер. «Странно», — подумал Хемуль, щурясь от блеска солнца, и щелкнул по барометру. Стрелка сильно упала. А хатифнатты угрожающе зашипели и сделали шаг в сторону Хемуля.

— Пожалуйста, не беспокойтесь! — испуганно сказал Хемуль. — Я вовсе не собираюсь отнимать у вас барометр!

Но хатифнатты не слышали его и сделали еще шаг в его сторону, шеренга за шеренгой, шипя и размахивая лапами. Хемуль страшно перетрусил и огляделся — как бы убраться восвояси. Враг окружал его стеной и подступал все ближе. А между деревьями мелькали все новые и новые хатифнатты, безмолвные, с неподвижными лицами.

— Пошли прочь! — крикнул Хемуль. — Кыш! Кыш!

Но хатифнатты продолжали беззвучно приближаться. Тут уж Хемуль подобрал свои юбки и давай карабкаться на столб. Столб был скользкий и грязный, но страх придал Хемулю нехемульскую силу, и вот уж он сидит, дрожа, на верхушке столба и держится за барометр.

Хатифнатты подступили к столбу вплотную и ждали. Словно белый ковер, они покрывали собой всю поляну, и Хемуль содрогнулся при мысли, что будет, свались он на землю.

— Караул! — крикнул он слабым голосом. — Спасите! Помогите!

Лес безмолвствовал.

Тогда Хемуль сунул два пальца в рот и засвистел. Три коротких свистка, три длинных и опять три коротких: SOS…

Снусмумрик, шедший по северному берегу острова, уловил сигнал бедствия и поднял голову, прислушиваясь. Определив направление, он стремглав бросился на помощь. Слабый вначале, свист становился все явственнее. «Теперь где-то совсем близко», — подумаал Снусмумрик и стал осторожно красться вперед. Между деревьями открылся просвет, и он увидел поляну, хатифнаттов и Хемуля, уцепившегося за верхушку столба. «Ну и дела», — пробормотал про себя Снусмумрик и крикнул:

— Эй! Я здесь! Как тебя угораздило настроить незлобивых хатифнаттов на столь воинственный лад?

— Я только щелкнул по их барометру, — жалобно откликнулся Хемуль. — Стрелка упала. Попробуй прогнать этих противных тварей, милый Мумрик!

— Сейчас подумаем, — ответил Снусмумрик.

(Хатифнатты не слышали ни слова из их разговора, ведь ушей-то у них нет.)

Немного погодя Хемуль крикнул:

— Думай скорее, Мумрик, я, того и гляди, сползу вниз!

— Ну так вот, — сказал Снусмумрик. — Помнишь, как у нас в саду завелись полевые мыши? Муми-папа вкопал тогда в землю много столбов и поставил на них пропеллеры-вертушки. Когда пропеллеры завертелись, их дрожание передалось земле, у мышей сдали нервы, и они убрались восвояси!

— Ты всегда так интересно рассказываешь, — с горечью отозвался Хемуль. — Только, хоть убей, не пойму, какое это имеет отношение к моему бедственному положению!

— Самое непосредственное! — ответил Снусмумрик. — Неужели не понимаешь? У хатифнаттов нет ни дара речи, ни слуха, только зрение, да и то совсем никудышное. Зато у них очень тонкая способность ощущать! Попробуй потряси столб маленькими толчками! Хатифнатты непременно почувствуют дрожание земли и испугаются. Будь спокоен, это проберет их до самых печенок. Они чувствительны, как радиоприемник! Хемуль попробовал пошатать столб.

— Я свалюсь! — боязливо крикнул он.

— Сильней, сильней! — крикнул Снусмумрик. — Маленькими толчками!

Хемуль затряс столб, и немного погодя у хатифнаттов появилось неприятное ощущение в ногах. Они еще сильнее зашипели, беспокойно задвигались и наконец побежали все разом очертя голову.

Поляна опустела в мгновение ока. Хемуль почувствовал такое облегчение, что, сам того не ведая, разжал руки и мешком плюхнулся на траву.

— О, мое сердце! — запричитал он. — Оно опять ушло в пятки! С тех пор как попал я в Муми-семейку, так ничего хорошего и не вижу, кругом беспорядки да опасности!

— Нишкни, — сказал Снусмумрик. — Ты еще дешево отделался.

— Ух, негодные твари, — разорялся Хемуль. — Ну уж барометр-то я прихвачу с собой, пусть знают наших!

— Лучше не трогай! — предостерег его Снусмумрик.

Но Хемуль уже снял со столба барометр и с ликующим видом сунул его под мышку.

— А теперь — к нашим, — сказал он. — Я страшно проголодался.

Когда Снусмумрик и Хемуль вернулись, все сидели и угощались оладьями и щукой, которую Муми-папа выловил из моря.

— Привет! — крикнул Муми-тролль. — А мы обошли весь остров. На той стороне есть ужасно дикие скалы, уходят прямо в море!

— А мы видели кучу хатифнаттов! — поведал Снифф. — Штук сто, не меньше!

— Не говорите мне о них, — с чувством произнес Хемуль. — Это выше моих сил. Лучше вот полюбуйтесь моим боевым трофеем.

И он с гордостью выложил на скатерть барометр.

— Ой, какая красивая штука! — воскликнула фрекен Снорк. — И какая блестящая! Это часы?

— Нет, это барометр, — сказал Муми-папа. — Чтобы определять, какая будет погода — ясно или гроза. Иногда даже случается, он не врет.

Муми-папа щелкнул по барометру и нахмурился.

— Будет буря!

— Сильная буря? — боязливо спросил Снифф.

— А вот взгляни, — сказал Муми-папа. — Стрелка стоит на ноль-ноль — ниже просто некуда. Разве что он хочет сыграть с нами шутку!

Но, судя по всему, барометр не шутил. Золотистая дымка сгустилась в желто-серую мглу, море на горизонте зловеще почернело.

— Надо немедленно возвращаться домой! — сказал Снорк.

— Не так сразу! — попросила фрекен Снорк. — Ведь мы не успели осмотреть толком скалы на той стороне! Мы даже не искупались!

— Пожалуй, и вправду незачем так торопиться, — сказал Муми- тролль. — Посмотрим, что будет дальше. Ведь это так глупо — открыть остров и сразу домой.

— Но ведь если грянет буря, плыть будет нельзя! — резонно заметил Снорк.

— Вот и хорошо! — воскликнул Снифф. — Тогда мы останемся здесь навсегда.

— Тихо, дети! Я должен подумать, — сказал Муми-папа.

Он спустился к воде, потянул носом воздух, повертел во все стороны головой и нахмурился.

Вдали глухо прогрохотало.

— Гром! — сказал Снифф. — Ой, страшно!

Над горизонтом стеною вздымалась грозная черносиняя туча и гнала перед собой клочья светлых облаков. Время от времени море озарялось бледным светом зарниц.

— Остаемся! — решил Муми-папа.

— На всю ночь? — обрадовался Снифф.

— Да, пожалуй, — сказал Муми-папа. — А теперь живо строить дом, скоро нас накроет дождем!

Они вытащили лодку на берег и на опушке леса мигом соорудили дом из паруса и одеял. Муми-мама законопатила мхом все щели. Снорк окопал дом канавой для отвода воды. Все носились между лодкой и домом, перетаскивая вещи в укрытие. По лесу прошел ветерок, листья деревьев тревожно зашелестели. Громовые раскаты слышались все ближе и ближе.

— Схожу на мыс, посмотрю погоду, — сказал Снусмумрик.

Он потуже надвинул шляпу на уши и ушел. Счастливый в своем одиночестве, выбрался он на далеко выдвинутый в море мыс и встал, опершись спиной о скалу.

Лик моря изменился. Оно сделалось черно-зеленым, пенилось верхушками волн, подводные отмели отсвечивали желтым фосфорическим светом. Под величественные раскаты грома гроза надвигалась с юга. Она распускала над морем свои черные паруса и вырастала вполнеба, зловеще сверкая молниями.

«Идет прямо на остров, — подумал Снусмумрик, трепеща от радости и тревожного ожидания. Он зажмурился и представил себе, что парит высоко-высоко на гребне тучи-стены: — Могучий, проносишься ты над морем в шипении молний».

Солнца уже не было видно. Дождь серой завесой стремительно набегал с моря.

Снусмумрик повернулся и во весь дух припустил обратно.

В палатку он юркнул в самый последний момент: тяжелые капли дождя уже барабанили по брезенту, хлопавшему на жестоком ветру. Хотя до вечера было еще далеко, все вокруг погрузилось во мрак. Снифф с головой закутался в одеяло — так страшно ему было. Остальные, нахохлившись, жались друг к дружке. Чудо-цветы Хемуля благоухали на всю палатку. Теперь буря бушевала совсем близко. Палатка непрестанно озарялась белыми вспышками молний. Гроза с грохотом катала по небу железные вагоны, море сердито бросало на остров свои самые большие валы.

— Слава богу, что мы не вышли в море, — сказала Муми-мама. — Ну и погода!

Фрекен Снорк, вся дрожа, вложила свою лапу в лапу Муми-тролля, и он чувствовал себя мужественным покровителем.

А Снифф лежал под одеялом и ревел.

— Теперь она прямо над нами! — сказал Муми-папа.

И в тот же миг над островом с шипением вспыхнула гигантская молния. За нею последовал оглушительный треск.

— Ударила прямо в остров! — сказал Снорк.

Это уж было действительно чересчур. Хемуль сидел, обхватив лапами голову, и бормотал:

— Беспорядки! Кругом беспорядки!

А гроза уходила на север. Все отдаленнее слышались громовые раскаты, молнии сверкали не так ярко, и вот уже только дождь шумит вокруг да море ревет у берегов.

— Вылезай, Снифф, — сказал Снусмумрик. — Гроза прошла.

Снифф, хлопая глазами, выпутался из одеяла. Ему было чуточку совестно, что он так ужасно ревел, и он зевал и почесывал у себя за ушами.

— Который час? — спросил он.

— Без малого восемь, — ответил Снорк.

— Ну так давайте укладываться спать, — сказала Муми-мама. — Столько волнений за один день!

— А мне страшно хочется установить, куда ударила молния, — сказал Муми-тролль.

— Завтра! — ответила мама. — Завтра ты все установишь и поплаваешь в море. А сейчас на острове сыро, уныло и неприютно.

И она подоткнула всем под ноги одеяла и заснула, положив свою сумку под подушку.

А дождь снаружи лил все сильней и сильней, и странные, удивительные звуки вплетались в рев волн: голоса, топот бегущих ног, смех и бой больших часов где-то на море. Снусмумрик лежал неподвижно, слушал, мечтал и вспоминал свои кругосветные путешествия. «Скоро я снова отправлюсь в путь, — подумал он. — Только еще чуточку подождать».

Фрекен Снорк проснулась среди ночи от ужасного ощущения: что-то коснулось ее лица. Не смея открыть глаза, она с беспокойством принюхалась. Пахло гарью! Фрекен Снорк натянула на голову одеяло и позвала вполголоса:

— Муми-тролль! Муми-тролль!

Муми-тролль тотчас проснулся.

— В чем дело? — спросил он.

— К нам забрался кто-то страшный, — сказала из-под одеяла фрекен Снорк. — Я чувствую, среди нас есть кто-то страшный!

Муми-тролль уставился в темноту. В палатке и вправду творилось неладное. Вспыхивали какие-то огоньки, какие-то бледно светящиеся тени сновали между спящими. Муми-тролль потряс Снусмумрика за плечо.

— Посмотри-ка! — испуганно сказал он. — Привидения!

— Нет, — ответил Снусмумрик. — Это хатифнатты. Их наэлектризовало грозой, и они засветились. Лежи тихо, а то ударит током!

Казалось, хатифнатты что-то искали. Они рылись во всех корзинах, запах гари усиливался. Внезапно все хатифнатты сбились в углу, где спал Хемуль.

— Не вздуют они его, как ты думаешь? — тревожно спросил Муми-тролль.

— Скорее всего они ищут барометр, — ответил Снусмумрик. — Я не советовал ему брать барометр. И вот они явились за ним!

Хатифнатты сообща принялись вытаскивать барометр. Они переступили через Хемуля, чтобы поудобнее ухватиться за барометр, и теперь уж не гарью пахло, а прямо-таки чадило вовсю.

Снифф проснулся и захныкал. И в тот же момент палатка огласилась чьим-то ревом. Это хатифнатты наступил Хемулю на нос.

Тут уж все разом проснулись и вскочили на ноги. Поднялся неописуемый переполох. Испуганные вопросы сменялись громкими воплями, когда кто-нибудь, наступив на хатифнатта, обжигался или получал электрический удар. Хемуль ползал по всей палатке и кричал дурным голосом, потом запутался в парусе, и палатка рухнула прямо на всех. Это было что-то ужасное.

Впоследствии Снифф утверждал, что им понадобилось не меньше часа, чтобы выбраться из-под паруса. (Если он и преувеличил, то лишь самую малость.)

Так или иначе, когда все наконец выпутались из паруса, хатифнаттов с барометром и след простыл. И никто не горел желанием преследовать их.

Хемуль с причитаниями уткнулся носом в мокрый песок.

— Это уж слишком! — сетовал он. — Неужто бедный, невинный ботаник не может прожить свою жизнь в мире и покое!

— А жизнь вообще неспокойная штука! — восторженно заметил Снусмумрик.

— Дождь перестал, — сказал Муми-папа. — Посмотрите-ка, дети, небо прояснилось! Скоро начнет светать.

Муми-мама зябко поеживалась, крепко прижимая к себе свою сумку. Она взглянула на бурное ночное море и спросила:

— Ну как, отстроим заново дом и попробуем еще поспать?

— Не стоит, — сказал Муми-тролль. — Закутаемся в одеяла и переждем до восхода солнца.

Все уселись рядышком на песке и тесно прижались друг к дружке. Снифф устроился в самой середке — ему казалось, что так безопасней.

— Вы представить себе не можете, как это жутко, когда в темноте дотрагиваются до твоего лица, — сказала фрекен Снорк. — Это хуже любой грозы!

Так они сидели и любовались ясной ночью над морем. Ветер понемногу стихал, но волны прибоя все еще с ревом накатывали на берег. Небо на востоке начало светлеть. Было очень свежо. И тут, в этот ранний предрассветный час, показались хатифнатты. Они покидали остров. Их лодки одна за другой словно тени выскальзывали из-за мыса и уходили в открытое море.

— Браво! — воскликнул Хемуль. — Надеюсь, мне никогда больше не придется свидеться с хатифнаттами.

— Скорее всего они отыщут себе новый остров, — сказал Снусмумрик. — Таинственный остров, где никому не суждено побывать!

Тоскующим взором провожал он утлые суденышки Вечно Странствующих По Свету.

Фрекен Снорк спала, положив голову на колени Муми-тролля. На восточном горизонте проступила первая золотистая полоска зари. Словно розы, зарделись забытые бурей облачка, и солнце вознесло над морем свою пылающую главу.

Муми-тролль нагнулся разбудить фрекен Снорк, и тут ему открылось нечто ужасное: прелестная челка, украшавшая ее лоб, была начисто спалена! Причиной тому вероятнее всего было прикосновение хатифнатта. Что она теперь скажет, как он утешит ее? Это была катастрофа!

Фрекен Снорк открыла глаза и улыбнулась.

— Послушай, — поспешно сказал Муми-тролль. — Со мною творится что-то странное! С некоторых пор мне куда больше стали нравиться девочки без волос, чем с волосами!

— Вот как! — удивилась фрекен Снорк. — Это почему же?

— С волосами они выглядят такими неряхами!

Тут фрекен Снорк подняла лапы, чтобы причесаться, но — увы! — единственное, что ей удалось нащупать, был малюсенький опаленный пучок волос. В глубоком ужасе она рассматривала его в зеркало.

— Ты стала плешивая, — сообщил Снифф.

— Нет, тебе и вправду так идет, — пытался утешить ее Муми- тролль. — Ну не надо плакать!

Но фрекен Снорк, лишившись своего главного украшения, бросилась на песок и горько разрыдалась.

Все собрались вокруг и пытались ее развеселить.

Не тут-то было!

— Понимаешь, — втолковывал Хемуль, — я родлися лысым, и вот ничего, отлично обхожусь без волос!

— Мы смажем тебе голову маслом, и они непременно снова отрастут, — вторил Муми-папа.

— И даже будут виться, — добавляла Муми-мама.

— Это правда? — всхлипывала фрекен Снорк.

— Ну еще бы! — заверила ее Муми-мама. — Представляешь, какой милашкой ты будешь с кудрями?

Фрекен Снорк перестала рыдать.

— Взгляни-ка на солнце, — сказал Снусмумрик.

Свежевымытое и прекрасное, поднималось оно над морем. А весь остров так и сверкал после дождя.

— А ну давайте-ка я сыграю утреннюю песню! — сказал Снусмумрик, доставая свою губную гармошку.

И все что было сил запели:

Солнце всходит, Скрылась ночь. Хатифнатты Смылись прочь. О вчерашнем Не грусти! Лучше кудри Отпусти! Пи-хо!

— А ну, айда купаться! — крикнул Муми-тролль.

Все разом натянули плавки и бросились в волны прибоя (точнее сказать, все, кроме Хемуля, папы и мамы — им казалось, что для купания еще слишком свежо).

Белопенно-зеленые, цвета бутылочного стекла волны накатывали на пляж.

О, счастье быть муми-троллем, который только проснулся и уже пляшет среди зеленых волн на восходе солнца!

Ночь была забыта, впереди был новый долгий июньский день. Словно дельфины, проскакивали они сквозь волну или плавно неслись на ее гребне к берегу, где Снифф рыл ямки в песке, которые сразу же наполнялись водой. А Снусмумрик заплыл на спине подальше в море и смотрел в золотисто-голубое небо.

Тем временем Муми-мама сварила кофе на очаге из камней и стала искать банку с маслом, которую зарыла от солнца в песок. Но проискала она напрасно: банку унесло бурей.

— Как же я сделаю бутерброды! — сетовала она.

— Надо разведать, не принесла ли буря чего взамен, — сказал Муми-папа. — После кофе отправимся в исследовательскую экскурсию и посмотрим, что выброшено морем на берег!

Так они и сделали.

На другой стороне острова вздымали из моря свои отшлифованные спины первозданные скалы. Там можно было найти песчаную площадку, усеянную ракушками, — потаенное место плясок морских русалок или таинственные темные расщелины, где прибой бьет гулко, словно в железную дверь. В одних местах среди утесов мог открыться небольшой грот, в других утесы круто обрывались вниз, образуя громадные котлы, в которых, шипя, бурлили водовороты.

Они разделились, и каждый отправился своим путем на поиски принесенного морем добра и обломков потерпевших крушение кораблей. Интереснее этого занятия нет на свете, ведь можно найти самые удивительные вещи, а вылавливать их из воды зачастую страшно трудно и опасно.

Муми-мама спустилась на песчаную площадку, укрытую за огромной скалой. Тут кучками росли голубые морские гвоздики и дикий овес, и в их тонких стеблях шелестел и посвистывал ветер. Муми-мама прилегла у скалы с подветренной стороны. Ей были видны лишь голубое небо да морские гвоздики, качавшиеся над самой ее головой. «Полежу здесь совсем немножко», — подумала она и тут же заснула глубоким сном на теплом песке.

Ну а Снорк — тот вскарабкался на вершину самой высокой скалы и огляделся. Остров распахнулся перед ним от побережья до побережья и казался букетом цветов, плывущим по неспокойному морю. Вон виднеется маленькая движущаяся точка — это Снифф, он ищет обломки кораблекрушения, вон мелькнула шляпа Снусмумрика, а вон Хемуль выкапывает особо редкую разновидность венерина башмачка… А вон там — это как дважды два четыре — там ударила молния! Большущая каменная глыба, больше, чем десять Муми-домов, вместе взятых, раскололась, словно яблоко, и обе половины раздались в стороны, образовав ущелье с отвесными стенами. С замиранием сердца вошел Снорк в ущелье и осмотрелся. Вот здесь она прошла! Извилистой черной как уголь линией обозначился ее путь по обнажившемуся нутру камня. А с нею рядом бежала другая полоска, светлая и блестящая! Это было золото, не что иное, как золото!

Снорк ковырнул полоску ножом. В лапу ему упала золотая крупинка. Он отколупнул еще и еще. Словно в горячке выковыривал он куски один другого крупнее и скоро забыл обо всем на свете, кроме вскрытых молнией золотых жил. Теперь он уже был не какой-то там собиратель выброшенных морем обломков кораблекрушения, а настоящий золотоискатель!

Снифф же тем временем сделал совсем немудреное открытие, но и оно подарило ему немудреную, а все же радость: он нашел пробковый пояс — пояс, отчасти разъеденный морской водой, но пришедшийся ему как раз впору.

«Ну вот, теперь я могу выйти на большую воду! — подумал Снифф. — Уж теперь-то я наверняка научусь плавать не хуже других! То-то Муми-тролль удивится!»

Чуть подальше среди скруток бересты, поплавков от сетей и водорослей он нашел рогожу, почти целый ковшик и старый башмак без каблука — бесценные сокровища, когда отнимаешь их у моря!

Тут Снифф завидел вдали Муми-тролля. Тот стоял в воде и что-то тащил, дергал к себе изо всех сил. Явно что-то очень большое! «Жалко, что не я первый увидел! — подумал Снифф. — Вот только что бы это могло быть?»

А Муми-тролль уже вытащил на берег свою находку и покатил ее перед собой по песку. Снифф все вытягивал и вытягивал шею — и наконец разглядел. Это был буй! Большой, пестро раскрашенный буй!

— Пи-хо! — крикнул Муми-тролль. — Ну что скажешь?

— Ничего буй! — критически отозвался Снифф, склонив голову набок. — Ну а как тебе понравится вот это?

И он выложил свои находки на песок.

— Пояс хорош, — сказал Муми-тролль. — Ну а половинка-то ковша на что?

— Будет служить, если черпать быстро-быстро, — ответил Снифф. — Слушай, а не поменяться ли нам? Рогожа, черпак и башмак за один старый буй? Поменяемся?

— Ни за что на свете, — ответил Муми-тролль. — Но вот дать за твою пробковую никчемушку таинственный талисман, приплывший сюда из дальних стран, — это могу.

Он достал какую-то диковинную штуку из дутого стекла и потряс ее. В стеклянном шаре вихрем вскружились снежинки и опали на домик с окнами из посеребренной бумаги.

— Ой! — сказал Снифф, и жестокая борьба разыгралась в его сердце, всегда вожделевшем к вещам.

— Смотри! — сказал Муми-тролль и опять встряхнул шар.

— Не знаю, — в отчаянии проговорил Снифф, — просто не знаю, что мне больше нравится — спасательный пояс или этот зимний талисман! Мое сердце разрывается пополам!

— Это наверняка единственный снежный талисман, существующий в данный момент на свете, — сказал Муми-тролль.

— Но я просто не в силах расстаться со спасательным поясом! — жалобно сказал Снифф. — Муми-тролль, дружочек, а нельзя ли как-нибудь поделить с тобой этот снежный буранчик?

— Гм!… — отозвался Муми-тролль.

— Ну, скажем, я только иногда буду брать его у тебя, — просил Снифф. — По воскресеньям, а?

Муми-тролль немного подумал.

— Ладно, — сказал он. — Можешь брать его по средам и воскресеньям.

А где-то далеко-далеко брел Снусмумрик. Он шел у самой воды, и когда волна, шипя, норовила лизнуть его ботинки, он смеясь отскакивал прочь. Ох, как злилась тогда волна!

Неподалеку от мыса Снусмумрик повстречал Муми-папу. Тот вылавливал из воды бревна и доски.

— Ну как, здорово? — отдуваясь, сказал Муми-папа. — Из всего этого я построю причал для «Приключения»!

— Может, вам помочь с вытаскиванием? — спросил Снусмумрик.

— Нет, нет! — испуганно сказал Муми-папа. — Управлюсь один. Хотите вытаскивать, попробуйте найти что-нибудь сами.

Тем временем фрекен Снорк лазала по скалам на далеком мысу. Свою спаленную челку она прикрыла венком из морских лилий, и мечталось ей о такой находке, чтобы все ахнули от зависти и удивления. А когда наудивляются вдоволь, она отдаст ее Муми-троллю. (Разумеется, если находка не украшение.)

Вздыхая, оглядела она пустынное побережье и вдруг остановилась как вкопанная, а сердце так и затрепетало у нее в груди. Там, в самом конце мыса… Нет, это было слишком страшно! Там кто-то лежал в воде и колотился головой о прибрежные камни! И этот кто-то был ужасно большой, в целых десять раз больше маленькой фрекен Снорк!

«Сейчас же побегу за остальными, — подумала она, но не побежала. — Смелей! — сказала она себе. — Давай посмотрим, кто это!» И, вся дрожа, приблизилась к тому страшному, что лежало в воде. Это была большая женщина…

Фрекен Снорк сделала несколько робких шагов и словно к земле приросла от изумления: женщина была деревянная! И еще она была удивительно красивая. Лицо ее безмятежно улыбалось, у нее были румяные щеки и губы, круглые, широко раскрытые голубые глаза. Волосы ее, тоже голубые, длинными крашеными локонами спадали на плечи…

«Это королева», — подумала фрекен Снорк.

Руки прекрасной женщины были скрещены на груди, блиставшей золотыми цветами и цепями, а платье начиная от тонкой талии струилось мягкими красными складками. И все это было из крашеного дерева. Но что самое удивительное — у женщины совсем не было спины.

«Пожалуй, это слишком роскошный подарок для Муми-тролля, — размышляла про себя фрекен Снорк. — Но все равно он будет его!»

И вот под вечер в бухточку, где стояла лодка, приплыла страшно гордая фрекен из породы Снорков. Она гребла одним веслом, восседая на животе деревянной королевы.

— Неужели ты нашла лодку? — спросил Снорк.

— И привела ее сюда совсем одна? — подивился Муми-тролль.

— Это носовая фигура корабля, — объяснил Муми-папа, много плававший в дни своей юности. — Такой красивой деревянной королевой моряки украшают форштевень судна.

— Зачем? — спросил Снифф.

— Так, для красоты.

— А почему у нее нет спины? — спросил Хемуль.

— Да ведь иначе ее не укрепишь на штевне, — сказал Снорк. — Это каждому младенцу понятно.

— Она слишком велика, и ее нельзя приколотить к носу «Приключения», — сказал Снусмумрик. — Жаль, чертовски жаль!

— О, прекрасная дама, — вздохнула Муми-мама. — Подумать только! Быть такой красивой и не получать никакой радости от своей красоты!

— Что ты хочешь с ней делать? — спросил Снифф.

Фрекен Снорк опустила глаза и застенчиво улыбнулась.

— Я хочу подарить ее Муми-троллю.

У Муми-тролля язык отнялся от неожиданности. Красный как рак выступил он вперед и отвесил низкий поклон. Фрекен Снорк, вне себя от смущения, сделала книксен, и все вместе выглядело так, будто они пришли на званый вечер.

— Сестричка, — сказал Снорк, — ты еще не видела, что нашел я!

И он гордо показал на сверкающую груду золота, сложенную на песке.

Фрекен Снорк сделала большие глаза.

— Неужели настоящее золото? — выдохнула она.

— Да, и есть еще много-много! — похвастался Снорк. — Целая гора!

Ах, сколько тут было любования находками! Муми-семейство вдруг разбогатело. Но самым драгоценным его достоянием было все же носовое украшение и снежный буран в стеклянном шаре. Парусная лодка, отчалившая наконец от необитаемого острова при последних отзвуках бури, была нагружена до отказа. В ее кильватере плыл целый флот бревен и досок, а груз состоял из снежного талисмана, большого, пестро раскрашенного буя, ботинка без каблука, половинки ковша, спасательного пояса, рогожи и золота, а в носу лежала деревянная королева. Рядом с нею сидел Муми-тролль, положив лапу на ее красивые голубые волосы. Счастью его не было предела!

А фрекен Снорк посматривала на них и думала: «Ах, быть бы мне такой же красивой, как деревянная королева! А то ведь я теперь даже без челки…»

От ее радости не осталось и следа. Наоборот, она была почти печальна.

— Тебе нравится деревянная королева? — спросила она.

— Очень! — ответил Муми-тролль, даже не взглянув на нее.

— Но ведь ты же сам говорил, что не любишь девочек с волосами. Да и вообще она только раскрашенная!

— Зато как раскрашенная!

Фрекен Снорк помрачнела. Она смотрела в море неподвижным взглядом, чувствуя, как к горлу ей подкатывает комок, и мало-помалу серела.

— У нее ужасно глупый вид! — сердито сказала она.

Тут только Муми-тролль поднял на нее глаза.

— Ты стала совсем серая, что с тобой? — удивленно спросил он.

— Ничего особенного!

Муми-тролль слез с носа и подсел к ней.

— А ведь у деревянной королевы в самом деле ужасно глупый вид! — сказал он немного погодя.

— Нет, правда? — сказала фрекен Снорк и снова порозовела.

Солнце медленно клонилось к закату, расцвечивая мертвую зыбь золотым и зеленым. Все стало золотым или золотистым — парус, лодка, ее пассажиры. Далеко на горизонте пламенел в лучах заката остров хатифнаттов.

— Интересно, что вы намерены предпринять с золотом Снорка? — спросил Снусмумрик.

— Обложим цветочные клумбы, пусть служит украшением, — сказала Муми-мама. — Разумеется, только куски покрупнее, мелочь-то совсем не имеет вида.

Все сидели молча и смотрели, как солнце погружается в море, а краски блекнут, переходя в голубой и фиолетовый. Плавно покачиваясь, «Приключение» шло к родным берегам.

Был конец июля, в Муми-доле стояла страшная жара. Даже мухи и те не находили силы жужжать. Изнемогали запыленные деревья, обмелела речка. Она теперь еле струилась узеньким серым ручейком по жаждущим лугам, и из ее воды уже не получалось вкусного фруктового сока в шляпе Волшебника (которая была помилована и стояла под зеркалом на комоде).

День за днем солнце поливало зноем долину. Вся ползучая мелюзга попряталась в свои прохладные подземные норы, птицы смолкли. Друзья Муми-тролля стали раздражительными, не находили себе места и ссорились между собой.

— Мама, — сказал Муми-тролль, — придумай для нас что-нибудь. А то мы только ссоримся да изнываем от жары!

— Да, мое золотко, — отвечала Муми-мама. — Я это уже заметила. Я и сама рада немного отдохнуть от вас. Не пожить ли вам несколько деньков в гроте? Там прохладно, вы сможете целый день не вылезать из моря и ничего не делать.

— И ночевать тоже в гроте? — восхищенно спросил Муми-тролль.

— Ну конечно! И не показывайтесь мне на глаза, пока опять не станете милыми и хорошими!

Было страшно интересно по-настоящему устроиться в гроте. Посреди песчаного пола поставили керосиновую лампу. Каждый выкопал себе ямку по форме своего тела, чтобы уютней было спать. Провизию: пудинг с изюмом, тыквенное пюре, бананы, красные и белые мятные лепешки, кукурузные початки и оладьи — разделили на шесть равных кучек.

Под вечер потянул ветерок с побережья. Закат был красный, солнце заливало грот теплым светом. Снусмумрик играл сумеречные песни, фрекен Снорк лежала, склонив кудрявую голову на колени Муми-троллю.

Пудинг с изюмом настроил всех на благодушный лад, но над морем сгущались сумерки, и всем было как-то жутковато.

— А ведь это я нашел грот, — сказал Снифф, и никому неохота было возражать, что все слышали это тысячу раз.

— Хотите, я расскажу вам страшную историю? — спросил Снусмумрик, зажигая лампу.

— А насколько страшную? — спросил Хемуль.

— Примерно отсюда до входа, а то и чуть подальше, — ответил Снусмумрик. — Если только это что-нибудь тебе говорит.

— Ровно ничего, — сказал Хемуль. — Давай рассказывай, я скажу, когда мне станет страшно.

— Ладно, — сказал Снусмумрик. — Это правдивая история, я слышал ее от черного дрозда. Ну, значит, так. На краю света стоит высокая-превысокая гора, поглядишь, так дух захватывает. Черная как сажа и гладкая как шелк. Ее склоны отвесно падают в бездну, а вокруг вершины парят облака. А на самом верху стоит дом Волшебника, и выглядит он вот так. — Снусмумрик начертил на песке дом.

— Без окон? — полюбопытствовал Снифф.

— Без окон и без дверей, потому что Волшебник всегда возвращается домой по воздуху на черной пантере. Он выходит только по ночам, разъезжает по свету и собирает в свой плащ рубины.

— Да что ты! — воскликнул Снифф, сделав большие глаза. — Рубины! Как же он их находит?

— Волшебник может обернуться кем угодно. Может забраться под землю и даже спуститься к сокровищам на дне морском.

— На что ему столько драгоценных камней? — с завистью спросил Снифф.

— Да ни на что. Просто собирает, да и только. Совсем как Хемуль собирает растения.

— Ты что-то сказал? — встрепенулся Хемуль, задремавший в своей песчаной ямке.

— Я сказал, что дом Волшебника полон рубинов. Они грудами навалены на полу, они вделаны в стены и горят, как глаза зверей. Дом без крыши, и проплывающие над ним облака отсвечивают красным от их блеска. Глаза Волшебника тоже красные и светятся в темноте.

— Я уже готов испугаться, — сказал Хемуль. — Сделай милость, рассказывай потихонечку.

— Ну и счастливый же он, наверно, этот Волшебник, — вздохнул Снифф.

— Вовсе нет, — отвечал Снусмумрик. — Он будет счастливым, только когда найдет Короля рубинов. Это очень большой рубин, не меньше головы его черной пантеры, а посмотришь на него, так кажется, будто в нем переливается жидкий огонь. Волшебник искал его на всех планетах, добрался даже до Нептуна, но до сих пор не нашел. Сейчас он отправился на Луну, ищет рубин в лунных кратерах, впрочем, без особой надежды на успех. В глубине души Волшебник уверен, что рубин находится на Солнце, но попасть туда он не может. Он уже делал несколько попыток, но там слишком горячо.

— Неужели все это правда? — недоверчиво спросил Снорк.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — безразлично отвечал Снусмумрик и продолжал: — Только знаете, что сказал мне дрозд? Он сказал, что у Волшебника есть черный цилиндр и он потерял его несколько месяцев назад, когда отправился на Луну!

— Не может быть! — вырвалось у Муми-тролля.

— Так, значит, это он и есть! — воскликнула фрекен Снорк.

— Факт, — сказал Снорк.

— Что случилось? — спросил Хемуль. — Вы о чем?

— О шляпе, о чем же еще, — ответил Снифф. — О черном цилиндре, который я нашел этой весной. О волшебной шляпе!

Снусмумрик многозначительно кивнул.

— Ну а вдруг Волшебник вернется за шляпой? — тревожно спросила фрекен Снорк. — Я бы ни за что не осмелилась взглянуть в его красные глаза!

— Надо посоветоваться с мамой, — сказал Муми-тролль. — До Луны далеко?

— Изрядно, — отвечал Снусмумрик. — К тому же Волшебнику потребуется время, чтобы обшарить все кратеры.

Наступило гнетущее молчание. Каждый думал о черной шляпе, стоявшей дома на комоде под зеркалом.

— Сделайте свет поярче, — попросил Снифф.

— Вы ничего не слышите? — сказал Хемуль. — Прислушайтесь! Там, снаружи…

Все устремили взгляды на вход и прислушались. Из ночной тишины доносились какие-то тихие-тихие звуки-уж не пантера ли крадется к ним?

— Это дождь, — сказал Муми-тролль. — Идет дождь. Теперь в самый раз немножко поспать.

Все разошлись по своим ямкам и закутались в одеяла. Муми-тролль погасил лампу и под легкий шорох дождя погрузился в сон.

Хемуль проснулся оттого, что его спальное место залило водой. Снаружи шелестел теплый летний дождь, вода ручейками и водопадами сбегала по стенам грота и, как нарочно, устремлялась в его ямку.

— Эх, страсти-напасти! — пробормотал Хемуль, отжал платье и вышел посмотреть погоду. Повсюду было одно и то же- серо, сыро и неприютно. Хемуль спросил себя, не охота ли ему искупаться, и рассудил, что неохота.

«Ну никакого порядка на свете, — недовольно подумал он. — Вчера жарища, сегодня мокротища. Пойду-ка завалюсь снова спать».

Ямка Снорка показалась ему посуше остальных.

— А ну подвинься, — сказал Хемуль. — Мою постель залило водой.

— Тем хуже для тебя, — сказал Снорк и повернулся на другой бок.

— Вот я и хочу устроиться вместе с тобой, — заявил Хемуль. — Не будь свиньей.

Но Снорк лишь пробормотал что-то невнятное и не шелохнулся. А Хемуль, преисполнясь жаждой мщения, взял и прорыл канал от своей ямки к Снорку.

— Это, Хемуль, знаешь что! — сказал Снорк, вскакивая в намокшем одеяле. — Вот уж не думал, что ты горазд на такие фигли-мигли!

— Это было наитие! — радостно сообщил Хемуль. — Ну, что мы теперь будем делать?

Снорк высунул нос из грота и взглянул на небо, на море. Затем уверенно сказал:

— Ловить рыбу. Буди всех, а я пойду подготовлю лодку.

Снорк спустился на мокрый песок, вышел на мостки, сооруженные Муми-папой, и постоял с минуту, выставив нос в сторону моря. Был полный штиль, лишь дождь накрапывал тихо, и каждая капля оставляла кружочек на мерцающей глади воды. Снорк кивнул каким-то своим мыслям и вытащил из-под навеса ящик с самым большим переметом. Потом достал из-под мостков рыбный садок и принялся наживлять крючки, напевая про себя охотничью песню Снусмумрика.

Когда все вышли из грота, перемет был уже налажен.

— А, вот и вы наконец, — сказал Снорк. — Снимай мачту, Хемуль, и вставляй уключины.

— А мы непременно должны ловить рыбу? — спросила фрекен Снорк. — Ведь, когда ловишь рыбу, ничего не происходит, и потом, мне так жалко этих маленьких щучек!

— Ничего, сегодня произойдет, — сказал Снорк. — Садись на нос, там ты меньше будешь мешать.

— Дайте я помогу! — завопил Снифф и, уцепившись за ящик с переметом, вскочил на борт.

Лодка накренилась, ящик с переметом перевернулся, а половина его содержимого запуталась в уключинах и якорных лапах.

— Оч-чень хорошо! — сказал Снорк. — Замечательно! Опытность морского волка, полный порядок на борту и все такое прочее. А прежде всего — уважение к труду других. Ха!

— Как? Ты его не проберешь? — удивился Хемуль.

— Еще чего… — мрачно усмехнулся Снорк. — Где это видано, чтобы слово капитана что-нибудь значило на корабле? Нигде. Валите ящик в море как есть, авось что-нибудь да зацепится.

С этими словами Снорк залез под кормовое сиденье и с головой укрылся брезентом.

— Это надо же, — сказал Муми-тролль. — Садись на весла, Мумрик, а мы будем расхлебывать эту кашу. Снифф, ты осел.

— Так точно, — с признательностью отвечал Снифф. — С какого конца начинать?

— С середины, — сказал Муми-тролль. — Только смотри не припутай свой хвост.

Снусмумрик стал медленно выгребать в море.

А тем временем Муми-мама ходила по дому ужасно довольная. Дождь мягко шелестел над садом. Кругом царили мир, тишина и порядок.

— Теперь все пойдет в рост! — говорила сама себе Муми-мама. — Ах, как хорошо, что я спровадила их в грот!

«Не мешало бы прибраться в комнате», — подумала она и начала сгребать в кучу чулки, апельсиновые корки, какие-то диковинные камни, куски коры. Туда же попала газонокосилка и много чего другого. В радиоприемнике она нашла несколько губоцветных, которых Хемуль забыл положить под пресс. Муми-мама машинально смотала их в клубок, радостно прислушиваясь к мягкому шелесту дождя.

— Теперь все пойдет в рост! — повторила она и выронила из лап клубок.

Он упал прямо в шляпу Волшебника, но Муми-мама этого не заметила и пошла спать в свою комнату, потому что больше всего на свете она любила спать, когда дождь барабанит по крыше.

А в глуби морской стоял и подстерегал добычу перемет Снорка. Он стоял уже несколько часов, и фрекен Снорк буквально помирала от скуки.

— Все зависит от того, сколько ждать, — втолковывал ей Муми-тролль. — Может статься, на каждом крючке что-нибудь да будет, понимаешь?

Фрекен Снорк тихонько вздохнула.

— Да ведь и так, когда опускаешь крючок, на нем есть полуклейки, а когда вытаскиваешь — целый окунь. Ведь и так знаешь, что на крючке целый окунь.

— Или вовсе ничего! — сказал Снусмумрик.

— Или бычок, — сказал Хемуль.

— Словом, девчонке этого не понять, — заключил Снорк. — Ну теперь можно тащить. Только без крика! Потихоньку! Потихоньку!

Вот показался первый крючок.

Ничего.

Показался второй.

Опять ничего.

— Это говорит лишь о том, что они ходят на глубине, — сказал Снорк. — И что они ужасно большие. А теперь давайте потише. — Он вытащил еще четыре пустых крючка и сказал: — Вот хитрющий попался! Объедает у нас всю наживку. Ну и здоров же, наверно!

Все перегнулись через борт и напряженно глядели в черную глубину, куда уходила леса.

— Как по-твоему, что это за рыба? — спросил Снифф.

— Не иначе как Панталошка, — ответил Снорк. — Смотрите, еще десять пустых крючков!

— Э-хе-хе!… — сказала фрекен Снорк.

— Ну ты не больно-то эхехекай! — сердито оборвал ее брат, продолжая выбирать лесу. — Давайте потише, не то спугнете!

Крючок за крючком укладывался в ящик. Попадались пучки морской травы и водорослей. А рыбы не было. Прямо-таки ничего-ничегошеньки.

И вдруг Снорк крикнул:

— Смотрите! Тянет! Я абсолютно уверен, что тянет!

— Панталошка! — завопил Снифф.

— Теперь самый момент проявить выдержку, — с деланным спокойствием произнес Снорк. — Мертвая тишина! Вот он!

Туго натянутая леса провисла, и глубоко внизу, в темно-зеленой толще воды, что-то забелело. Неужели брюхо Панталошки? Что-то вздымалось к поверхности, словно горный хребет с таинственного ландшафта морского дна… Что-то громадное, грозное, неподвижное. Зеленовато-замшелым стволом гигантского дерева скользнуло оно наверх под киль лодки.

— Сачок! — крикнул Снорк. — Где сачок?

И в то же мгновение воздух наполнился ревом и пеной. Громадная водяная гора подняла «Приключение» на своем горбу, ящик для перемета так и заплясал по настилу. Затем так же внезапно все стихло.

Лишь оборванная леса сиротливо свешивалась с борта, да огромные водовороты указывали путь чудо-рыбы.

— Ну теперь-то ты видишь, что это за окунь? Такой рыбы мне больше не попадется. И настоящей радости мне уже тоже не испытать.

— Он сорвался вот тут, — пояснил Хемуль, поднимая конец лесы. — У меня такое ощущение, что нитка была слишком тонка.

— Иди купайся, — сказал Снорк, закрыв лапами лицо.

Хемуль хотел что-то ответить, но Снусмумрик вовремя толкнул его ногой. Воцарилось молчание. Затем фрекен Снорк осторожно сказала:

— Может, попробуем еще разок? Фалинь-то наверняка выдержит.

Снорк лишь презрительно фыркнул.

— А крючок? — немного погодя спросил он.

— Твой складной нож, — ответила фрекен Снорк. — Если выпустить разом лезвие и штопор, отвертку и шило, уж на что-нибудь он непременно подденется!

Снорк отнял лапы от лица и спросил:

— Ну допустим. А наживка?

— Оладья, — ответила сестра.

Снорк задумался. Все ждали затаив дыхание. Наконец он сказал:

— Да будет известно каждому: если только Панталошка ест оладьи, охота продолжается!

Складной нож крепко-накрепко привязали к фалиню куском стальной проволоки, оказавшейся у Хемуля в кармане, на лезвие насадили оладью и нож бросили в море.

Охотничий азарт разбирал фрекен Снорк не меньше других, и она даже попискивала от волнения.

— Ты вылитая Диана, — сказал Муми-тролль, любуясь ею.

— Кто это? — польщенная, спросила фрекен Снорк.

— Богиня охоты! — сказал Муми-тролль. — Красивая, как деревянная королева, и умная, как ты.

— Гм!… — отозвалась фрекен Снорк.

В это мгновение «Приключение» сильно качнуло.

— Тсс! — произнес Снорк. — Он клюет!

Последовал еще более резкий толчок, а за ним сильнейший рывок, от которого все попадали на стлани.

— Караул! — завопил Снифф. — Он нас всех слопает!

«Приключение» зарылось носом в волну, выровнялось и с бешеной скоростью понеслось в открытое море. Перед его носом, натянутый как струна, уходил в воду фалинь, распуская по сторонам усы белой пены.

Оладья явно пришлась Панталошке по вкусу.

— Тишина! — крикнул Снорк. — Тишина на борту! Каждый на своем посту!

— Только бы он не нырял! — крикнул Снусмумрик, забравшись на нос.

Но Панталошка плыл прямо вперед и уносил их все дальше в море. Вскоре берег превратился в узенькую полоску на горизонте.

— Как по-вашему, надолго его хватит? — спросил Хемуль.

— В случае чего обрежем веревку, — сказал Снифф. — А не то за все ответите вы!

— Ни за что не обрежем! — тряхнув челкой, воскликнула фрекен Снорк.

Тут Панталошка взмахнул в воздухе своим огромным хвостом, развернулся и направился к берегу.

— Теперь идем чуть помедленней! — объявил Муми-тролль, который стоял на корме на коленях, наблюдая кильватерную струю. — Он выдыхается!

Панталошка и вправду приустал, зато не на шутку разозлился. Он дергал трос и рыскал из стороны в сторону так, что «Приключение» валило на борт с риском для жизни его пассажиров.

Время от времени Панталошка приостанавливался, подманивая их к себе, а потом припускал с такой силой, что волны перехлестывали через борт. Тут Снусмумрик достал свою губную гармошку и заиграл охотничью песню, а остальные принялись отбивать такт ногами, да так, что стлани заходили ходуном. И вот на поди же! Панталошка вдруг перевернулся и выставил из воды свое огромное брюхо.

Другого такого не было в целом свете.

С минуту все молча разглядывали рыбину, затем Снорк сказал:

— Поймал-таки я его!

— Да! — гордо сказала его сестра.

Панталошку взяли на буксир и пошли к берегу. Тем временем дождь усилился. Хемуль вымок до нитки, шляпа Снусмумрика потеряла всякий вид.

— В гроте-то сейчас, должно быть, мокренько, — сказал Муми-тролль, сидевший на веслах. Он озяб. — Да и мама, наверно, волнуется, — добавил он немного погодя.

— Ты хочешь сказать, мы вроде как можем прямо сейчас отправиться домой? — спросил Снифф.

— Ну да, и показать нашу рыбу, — сказал Снорк.

— Возвращаемся! — сказал Хемуль. — Всякие необыкновенности хороши, но только на время. Страшные истории, промокания, одиночество и все такое прочее. Но в конечном счете они не дают ощущения уюта.

Под Панталошку подвели доски и сообща поволокля его по лесу. Разверстая пасть рыбины была до того велика, что ее зубы цепляли за ветки деревьев, а весу в ней было столько сот килограммов, что приходилось давать себе передышку на каждом повороте дороги. А дождь поливал все пуще и пуще. Но добравшись до Муми-дола, они не увидели своего дома за сплошной завесой дождя.

— Оставим его здесь на немножко, — предложил Снифф.

— Ни за что на свете! — горячо возразил Муми-тролль.

И они садом двинулись к дому. Внезапно Снорк остановился и сказал:

— Мы заблудились.

— Ерунда какая! — отозвался Муми-тролль. — Вот дровяной сарай, а вон там мост.

— Да, но где же сам дом? — спросил Снорк.

Странное, очень странное дело: Муми-дом исчез. Пропал начисто, целиком. Они положили Панталошку на золотой песок перед крыльцом. То есть, собственно говоря, крыльца-то тоже не было. Вместо него…

Но сперва надо объяснить, что произошло в Муми-доме за время охоты на Панталошку.

Когда мы в последний раз упоминали про Муми-маму,она ушла спать в свою комнату. А перед этим она машинально скомкала губоцветные Хемуля и уронила комок в шляпу Волшебника. Ах, не следовало ей в этот раз прибираться!

Ибо, пока дом был погружен в послеобеденный сон, губоцветные принялись расти на волшебный лад. Мягко извиваясь, поднялись они из шляпы Волшебника и расползлись по полу. Их побеги и усики стали ощупью взбираться по стенам, карабкаться по портьерам и шнуркам от вьюшек, пролезать во все щели, форточки и замочные скважины. С фантастической быстротой распускались во влажном воздухе цветы, созревали плоды. Огромные пучки листьев заполонили крыльцо, вьющиеся стебли оплели ножки стола, наподобие змеиных гнезд свешивались с потолка. Растения с мягким шелестом заполняли дом; изредка слышался приглушенный хлопок — это распускался какой-нибудь гигантский цветок или падал на ковер плод. Но Муми-мама решила, что все это дождь, и, повернувшись на другой бок, спала себе и спала.

А в соседней комнате сидел Муми-папа и строчил мемуары. С той поры как он построил причал для «Приключения», не произошло ничего интересного, что стоило бы поведать потомству, и он стал описывать свое детство. При этом он до того расчувствовался, что чуть не пустил слезу. Он с рождения был необыкновенным, одаренным ребенком, которого никто не понимал. Но и подросши, он оставался непонятым, и ему во всех отношениях было так тяжело, так тяжело. Муми-папа строчил и строчил, представляя себе при этом, как все будут раскаиваться, когда он прочтет мемуары вслух. Это вновь привело его в веселое расположение духа, так что он даже воскликнул:

— Так им и надо!

И в то же мгновение на его рукопись шмякнулась слива и сделала большущее синее пятно.

— Клянусь своим хвостом! — вскричал он. — Муми-тролль и Снифф снова дома!

И он обернулся с решимостью как следует намять им холку. Но не тут-то было: его взгляд уперся в буйные заросли каких-то кустарников, обсыпанных желтыми ягодами. Муми-папа так и подскочил на месте, и тут уж на его письменный стол обрушился целый дождь синих слив. Весь потолок был наглухо заткан сплетением веток, они росли прямо на глазах и тянули свои зеленые руки к окну.

— Эй! — крикнул Муми-папа супруге. — Проснись! Поди сюда!

Муми-мама села в кровати и в глубоком изумлении обвела взглядом комнату, которая была полна мелких белых цветов. Они на тоненьких нитях свисали с потолка в виде изящных розеток.

— Ах, какая прелесть! — сказала Муми-мама. — Уж не Муми-тролль ли это устроил, чтобы порадовать меня?

И, осторожно раздвинув тонкую занавесь из цветов, она встала с кровати.

— Эй! — кричал за стеной Муми-папа. — Открой! Я не могу выйти!

Муми-мама попробовала отворить дверь, но тщетно. Дверь была безнадежно забаррикадирована мощными стеблями вьющихся растений. Тогда Муми-мама выбила стекло в двери на крыльцо и с величайшим трудом протиснулась в проем. Крыльцо сплошь заросло фиговыми деревьями, гостиная превратилась в дремучие джунгли.

— Охохонюшки! — сказала Муми-мама. — Разумеется, опять эта шляпа.

И она присела, обмахиваясь пальмовым листом.

Тут из зарослей папоротников, проросших в ванной, вынырнул Ондатр и жалобным голосом сказал:

— Вот! Теперь всем ясно, к чему приводит составление гербариев! Этот Хемуль никогда не внушал мне доверия!

Лианы проросли сквозь печную трубу, оплели крышу и окутали весь Муми-дом пышным зеленым ковром.

А на дворе под дождем стоял Муми-тролль и удивленно озирал высокий зеленый холм, на котором прямо на глазах распускались цветы и созревали плоды, меняя цвет из зеленого в желтый, из желтого в красный.

— Дом был тут, это точно, — сказал Снифф.

— Он там, внутри, — мрачно произнес Муми-тролль. — Теперь туда никому не войти, и никто оттуда не выйдет. Никогда-никогда.

Снусмумрик выступил вперед и с интересом стал осматривать холм. Ни окон, ни дверей. Сплошной ковер дикой растительности. Снусмумрик ухватился за какой-то стебель и потянул. Стебель был упругий, словно резиновый, и не выдергивался из земли! Как бы невзначай обвился он вокруг шляпы Снусмумрика и снял ее.

— Опять колдовство, — сказал Снусмумрик. — В конце концов это начинает надоедать.

Тем временем Снифф обежал вокруг наглухо заросшей веранды.

— Подвальное окошко! — крикнул он. — Оно открыто!

Муми-тролль стремглав подлетел к отдушине и заглянул в нее.

— А ну давай туда, живо! — решительно сказал он. — Еще немного — и оно тоже зарастет!

Один за другим все спустились вниз, в черноту подвала.

— Ау! — крикнул Хемуль, лезший последним. — Я никак не пролезу!

— Ну так оставайся снаружи, карауль Панталошку, — отозвался Снорк. — Можешь включить в свой гербарий дом!

И, оставив бедного Хемуля мокнуть под дождем, они ощупью пробрались к лестнице в погреб.

— Нам повезло, — сказал Муми-тролль. — Крышка открыта. Вот видите, как хорошо иной раз быть распустехой!

— Это я забыл закрыть, — поспешил вставить Снифф. — Так что вся честь принадлежит мне!

Они сразу же увидели замечательную картину: на суку сидел Ондатр и ел груши.

— А где мама? — спросил Муми-тролль.

— Мама вырубает папу из кабинета, — горестно отвечал Ондатр. — Единое упование мне осталось: что рай ондатров — спокойное местечко, ибо я уже не жилец.

Все прислушались. Мощные удары топора сотрясали листву. Раздался треск, за ним ликующий возглас. Муми-папа вышел на свободу!

— Мама! Папа! — закричал Муми-тролль, продираясь сквозь джунгли к входной двери. — Что вы тут без меня натворили?!

— Ах, золотко мое, — сказала Муми-мама. — Мы, наверно, опять оплошали со шляпой. Ну да идите же сюда! Я нашла в шкафу куст ежевики!

Это был исключительный день. Затеялась игра в девственный лес. Муми-тролль был Тарзаном, фрекен Снорк была Джейн. Сниффу разрешили быть сыном Тарзана, а Снусмумрик взял на себя роль шимпанзе Читы. Снорк ползал в подлеске с вставными челюстями из апельсиновых корок и изображал врага вообще.

— Охохонюшки! — сказала Муми-мама. — Надо полагать, все наши гости чувствуют себя отлично.

— Надеюсь, что так, — отозвался Муми-папа. — Сделай милость, подбрось мне бананчик.

Веселье продолжалось до самого вечера. Никого не тревожило, что вход в погреб может зарасти, и все думать забыли о бедняге Хемуле.

А он торчал на дворе в мокром платье, прилипавшем к ногам, и караулил Панталошку. Время от времени он съедал яблочко или считал тычинки в каком-нибудь цветке джунглей, но больше вздыхал.

Дождь перестал, близились сумерки. И едва только зашло солнце, что-то случилось с зеленым холмом, заключившим в себя Муми-дом. Он стал увядать так же быстро, как вырос. Плоды сморщились и попадали на землю. Цветы поникли, а их листья свернулись трубочками. Дом наполнился шорохом и потрескиванием. Хемуль глядел, глядел, потом подошел и легонько потянул к себе ветку. Она была сухая, как трут, и сразу же отломилась: Тут Хемуля осенило. Он собрал огромную кучу хвороста, сходил в дровяной сарай за спичками — и на садовой дорожке запылал костер. Веселый и довольный, Хемуль подсел к огню и просушил свое платье. А немного погодя его еще раз осенило, и он с нехемульской силой затащил в огонь хвост Панталошки: больше всего на свете Хемуль любил жареную рыбу.

Так вот и вышло, что когда Муми-семейство и его друзья проложили себе путь через веранду и распахнули дверь, их взорам предстал чрезвычайно довольный Хемуль, уже умявший одну седьмую Панталошки.

— Ах, негодник! — сказал Снорк. — Как же мне теперь взвесить мою рыбу?

— Взвесь меня да прибавь, — отвечал Хемуль, для которого этот день стал одним из самых счастливых дней в его жизни.

— А ну-ка, спалим весь этот девственный лес! — сказал Муми-папа.

Они вынесли из дому весь сушняк и сложили большущий костер, какого еще не видал Муми-дол. Панталошку зажарили целиком на углях и съели всего без остатка, вплоть до кончика носа. Но еще долго после этого среди обитателей Муми-дома разгорались споры о том, какой длины он был: от крыльца до дровяного сарая или только до кустов сирени.

Как-то ранним утром в начале августа на горе, примерно в том же месте, где Снифф нашел шляпу Волшебника, появились два путника — Тофсла и Вифсла.

Они остановились на вершине и оглядели Муми-дол. Тофсла был в красной шапочке. Вифсла нес большой чемодан. Они пришли издалека и очень устали. Внизу под ними из трубы Муми-дома, выглядывавшего из-за серебристых тополей и сливовых деревьев, курился утренний дымок.

— Дымсла, — сказал Вифсла.

— Что-то готовслят, — кивнул Тофсла, и они начали спускаться в долину, переговариваясь между собой на удивительном языке, известном только тофслам и вифслам. И хотя их понимают не все, главное, лишь бы они понимали друг друга.

— Каксла по-твоему, к ним можно войтисла? — спросил Тофсла.

— Этосла смотря чтосла и каксла, — сказал Вифсла. — Только не бойсла, если нас встреслят плохсла.

Они осторожно приблизились к дому и робко стали у крыльца.

— Ну как, постучимсла? — спросил Тофсла. — А вдругсла кто-нибудь выйдет и раскричитсла?

В эту минуту Муми-мама высунулась в окно и крикнула:

— Кофе готов!

Тофсла и Вифсла до того перепугались, что, не разбирая пути, бросились к подвальному окошку и юркнули в погреб, где хранилась картошка.

— Ой! — вздрогнула Муми-мама. — Это, верно, две крысы шмыгнули в подвал. Снифф, спустись к ним, дай им молока! — Тут ее взгляд упал на чемодан, стоявший перед крыльцом. — Э, да они с багажом. Охохонюшки! Стало быть, у нас прибавится постояльцев.

И она отправилась искать Муми-папу, чтобы попросить его сделать еще две кровати. Только совсем-совсем маленькие.

А Тофсла и Вифсла тем временем сидели, зарывшись в картошку, так что только глаза виднелись, и в великом страхе ожидали, что с ними будет.

— Таксла или инаксла, тут готовслят кофсла, — пробормотал Вифсла.

— Кто-то идетсла! — прошептал Тофсла. — Тихо сидисла!

Крышка в погреб со скрипом откинулась, и на верхней ступеньке лестницы показался Снифф с фонарем в одной лапе и блюдечком с молоком — в другой.

— Эй! Кто вы такие? — спросил Снифф.

Тофсла и Вифсла только еще глубже зарылись в картошку и крепко ухватились друг за дружку.

— Хотите молока? — спросил Снифф чуточку громче.

— Онсла заманивает насла, — прошептал Вифсла.

— Если вы думаете, что я буду торчать тут весь день, вы ошибаетесь, — сердито сказал Снифф. — Какое безобразие! Либо дурость. Глупые старые крысы, не могли войти с парадного входа!

Тут уж Вифслу не на шутку забрало за живое, и он сказал:

— Самсла ты крысла!

— Эге, да они к тому же иностранцы, — сказал Снифф. — Пойду лучше позову Муми-маму.

Он захлопнул крышку погреба и побежал на кухню.

— Ну как, понравилось им молоко? — спросила Муми-мама.

— Они говорят по-иностранному! — выпалил Снифф. — Кто их разберет, о чем они болтают!

— А как это звучит? — спросил Муми-тролль.

Вместе с Хемулем они толкли кардамон для сладкого пирога.

— Самсла ты крысла! — отвечал Снифф.

— Ну и дела, — вздохнула Муми-мама. — Как же я узнаю, что они захотят на третье в свой день рождения и сколько подушек им надо под голову?

— А мы научимся их языку, — сказал Муми-тролль. — Нет ничего проще: естьсла, чтосла, дратьсла.

— Мне кажется, я их понял, — задумчиво произнес Хемуль. — Похоже, они сказали Сниффу, что он старая облезлая крыса.

Снифф весь вспыхнул и вскинул голову.

— Ну так иди и толкуй с ними сам, если ты такой умный, — сказал он.

Хемуль подбежал маленькими шажками к крышке и приветливо крикнул:

— Добросла пожаловатьсла!

Тофсла и Вифсла высунули головы из картошки и посмотрели на него.

— Молокосла! Вкусла! — продолжал Хемуль.

Тофсла и Вифсла поднялись из подпола в гостиную.

Снифф глянул на них и с удовлетворением отметил про себя, что они намного меньше его. От этого он сразу подобрел и снисходительно сказал:

— Привет! Рад вас видеть!

— Спасибсла, вас тожсла! — ответил Тофсла.

— Вы варитсла кофсла? — спросил Вифсла.

— О чем это они? — поинтересовалась Муми-мама.

— Они проголодались, — перевел Хемуль, — но продолжают держаться мнения, что внешность Сниффа оставляет желать лучшего.

— Передай им, — вскипел Снифф, — что я отродясь не видал таких свиномордий. Ну я пошел.

— Сниффсла обиделсла, — сказал Хемуль. — Он глупсла!

— Ну так, ради бога, пойдемте пить кофе, — сказала Муми-мама, начиная нервничать, и провела Тофслу и Вифслу на веранду. Хемуль следовал за ними, страшно гордый своим новым званием переводчика.

Так Тофслу и Вифслу приняли в Муми-дом. Они ни перед кем не задирали носа и почти все время бродили по долине рука об руку. Чемодан они повсюду таскали с собой. Но когда наступили сумерки, они забеспокоились, забегали по всем лестницам и в конце концов спрятались под ковер.

— Что с вамисла? — спросил Хемуль.

— Морра идетсла! — прошептал Вифсла.

— Морра? Кто это? — спросил Хемуль, и ему тоже стало немножко не по себе.

Тофсла вытаращил глаза, оскалил зубы и напыжился, как только мог.

— Страслая и ужаслая! — сказал Вифсла. — Закрыслайте дверсли от Морры!

Хемуль прибежал к Муми-маме и сказал:

— Они говорят, что к нам явилась какая-то страшная, ужасная Морра. Мы должны запереть на ночь все двери!

— Но ведь у нас запирается только погреб, — озабоченно сказала Муми-мама. — С иностранцами, с ними всегда так. — И она пошла держать совет с Муми-папой.

— Надо вооружиться и загородить дверь мебелью, — сказал Муми-папа. — Такая ужасно большая Морра может быть опасна. Я установлю в гостиной сигнальный звонок, а Тофсла и Вифсла могут устроиться на ночь под моей кроватью.

Но Тофсла и Вифсла уже спрятались в ящик комода и ни за что не хотели вылезать оттуда.

Муми-папа покачал головой и пошел в дровяной сарай за ружьем. На дворе уже было по-августовски темно, сад окутали бархатисто-черные тени. Мрачно шумело в лесу, мелькали со своими карманными фонариками светлячки. Страшновато было Муми-папе идти за ружьем. А вдруг эта самая Морра подстерегает тебя за кустом? А ты даже не знаешь, какая она из себя, и главное — какого она роста. Вернувшись на веранду, Муми-папа загородил дверь диваном и объявил:

— Свет будет гореть всю ночь! Каждый должен находиться в состоянии немедленной боевой готовности. Снусмумрик должен ночевать дома. — Все это было жутко интересно. Муми-папа щелкнул по ящику комода и сказал: — Мы не дадим вас в обиду!

Ящик безмолвствовал. Муми-папа вытянул его, чтобы посмотреть, не похищены ли уже Тофсла и Вифсла. Но они мирно спали. Чемодан лежал с ними рядом.

— Пожалуй, нам тоже можно лечь спать, — сказал Муми-папа. — Только вооружитесь все до одного!

Не на шутку встревожась и болтая без умолку, все разошлись по своим комнатам, и мало-помалу в Муми-доме водворилась тишина. Только на столе в гостиной одиноко горела керосиновая лампа.

Часы пробили двенадцать. Потом час. В самом начале третьего Ондатру пришла нужда прогуляться на двор. Он сонно прошлепал на веранду и в величайшем изумлении остановился перед диваном, преградившим ему путь. «Это еще что за выдумки!» — пробормотал Ондатр и решительно приступил к дивану. И, разумеется, тут сработал звонок тревожной сигнализации, который установил Муми-папа.

Дом в мгновение ока наполнился криками, выстрелами и топотом множества ног. Все ринулись в гостиную, вооруженные кто чем — топорами, ножницами, камнями, лопатами, ножами, граблями, — и в удивлении остановились перед Ондатром.

— Где Морра? — воскликнул Муми-тролль.

— Это я, — сердито отозвался Ондатр. — Мне надо выйти. Помню я о вашей глупой Морре!

— Ну так иди живей, — сказал Снорк. — И чтобы это было в последний раз, слышишь?

Он настежь распахнул дверь веранды, и тут все увидели Морру. Все-все. Она неподвижно сидела на садовой дорожке перед крыльцом и смотрела на них круглыми, без всякого выражения глазами.

Она была не особенно велика и не особенно грозна с виду. Она была лишь чудовищно омерзительна и, казалось, могла прождать так целую вечность.

В этом-то и заключался весь ужас.

Никто и не подумал напасть на нее. Она посидела еще с минуту на месте, потом скользнула прочь во тьму сада. Земля, где она сидела, замерзла.

Снорк захлопнул дверь и встряхнулся.

— Бедные Тофсла и Вифсла, — сказал он. — Хемуль, сходи посмотри, не проснулись ли они.

Они проснулись.

— Она ушласла? — спросил Вифсла.

— Списла спокойсла, — сказал Хемуль.

Тофсла тихо вздохнул.

— Славсла богсла! — сказал он и, задвинув чемодан поглубже в ящик, снова заснул.

— Ну что, нам можно снова лечь? — спросила Муми-мама, отставляя в сторону топор.

— Ложись, — сказал Муми-тролль. — Мы со Снусмумриком покараулим вас до зари. Только сумку для верности спрячь, пожалуйста, под подушку.

Они сели вдвоем в гостиной и до самого утра резались в покер. А Морра в ту ночь больше не показывалась.

Наутро в кухню с озабоченным видом вошел Хемуль и сказал:

— Я говорил с Тофслой и Вифслой.

— Ну что там еще? — со вздохом спросила Муми-мама.

— Все дело в чемодане, это за ним охотится Морра, — ответил Хемуль.

— Экое чудовище! — воскликнула Муми-мама. — Отнять у малюток последние вещички!

— Так-то оно так, — сказал Хемуль. — Да вот есть осложняющее обстоятельство. Похоже, чемодан-то принадлежит Морре.

— Гм… — произнесла Муми-мама. — Обстоятельство и вправду отягчающее. Надо поговорить со Снорком, он такой мастер наводить во всем порядок.

Снорк живо заинтересовался.

— Случай чрезвычайный, — сказал он. — Созываем собрание. Явка в три часа под сиреневыми кустами, будем решать вопрос.

Был чудесный теплый день, полный душистого аромата цветов и гудения пчел. Как нарядный букет, стоял сад в сочных красках позднего лета.

Между кустами натянули гамак Ондатра с объявлением: «Морра обвиняет». Снорк, в парике из древесной стружки, сидел на ящике и ждал.

Всякому было видно, что это судья. Прямо напротив, за перекладиной, недвусмысленно изображавшей скамью подсудимых, сидели Тофсла и Вифсла и ели вишни.

— Прошу назначить меня обвинителем, — сказал Снифф. (Он никак не мог забыть, что Тофсла и Вифсла обозвали его старой облезлой крысой.)

— В таком случае я буду их защищать, — сказал Хемуль.

— А я-то, а я-то! — воскликнула фрекен Снорк.

— А ты будешь Голос народа, — сказал ее брат. — Члены Муми-семьи будут свидетелями. Что касается Снусмумрика, то он может вести протокол судебного заседания. Только по всем правилам.

— Позвольте спросить, а почему нет защитника у Морры? — поинтересовался Снифф.

— В этом нет нужды, — сказал Снорк. — Морра права. Ну как вы там, все готовы? Начинаем. — И он трижды стукнул по ящику молотком.

— Тысла все понимасла? — спросил Тофсла.

— Совсем ничегосла, — ответил Вифсла и плюнул в судью вишневой косточкой.

— Высказываться будете тогда, когда вас спросят, — сказал Снорк. — Отвечайте только «да» или «нет» — и ничего больше. Кому принадлежит вышеозначенный чемодан — вам или Морре?

— Дасла! — сказал Тофсла.

— Нетсла! — сказал Вифсла.

— Запиши: подсудимые противоречат друг другу! — воскликнул Снифф.

Снорк застучал по ящику.

— Тихо! — крикнул он. — Спрашиваю в последний раз — чей это чемодан?

— Насла! — сказал Вифсла.

— Они говорят, что чемодан их, — перевел Хемуль. — Утром они утверждали обратное.

— В таком случае не может быть и речи о том, чтобы отдать его Морре, — с облегчением произнес Снорк. — Жаль только, все мои старания пошли впустую.

Тофсла потянулся к Хемулю и что-то шепнул ему на ухо.

— Вот что говорит Тофсла, — сказал Хемуль. — Только Содержимое чемодана принадлежит Морре.

— Ха! — сказал Снифф. — Так я и думал. Все просто, как апельсин. Морре надо вернуть Содержимое, а эти свиномордии пусть остаются при своем тухлом чемодане.

— Ничего не просто! — дерзко крикнул Хемуль. — Вопрос не в том, кому принадлежит Содержимое, а в том, кто имеет на него больше прав. Всякой вещи — достойный хозяин! Вы все видели Морру, и я спрашиваю: может ли она при такой внешности иметь право на Содержимое чемодана?

— А ведь верно! — удивленно согласился Снифф. — Ну и ловко же ты это подвел! Но вы только представьте себе, какая она одинокая, эта Морра, никто ее не любит, а она так все любит. Может, Содержимое — это все, что у нее есть! Так что же, отнять у нее все? Одна-одинешенька, в ночи, — тут голос Сниффа задрожал, — обманутая, обобранная Тофслами и Вифслами… — Он всхлипнул и не мог продолжать.

Снорк заколотил по ящику.

— Морра не нуждается в защите, — сказал он. — К тому же твоя аргументация — и Хемуля тоже — продиктована личным чувством. Слово свидетелям! Высказывайтесь!

— Мы ужасно любим Тофслу и Вифслу, — заявило Муми-семейство. — Морру мы невзлюбили с самого начала. Очень жаль, если придется вернуть ей Содержимое.

— Закон есть закон, — внушительно произнес Снорк. — Держитесь существа дела! Тем более что Тофсла и Вифсла не видят разницы между законом и беззаконием. Такими они родились и не могут иначе. Что имеет сказать защитник?

Оказалось, что все это время Ондатр спал в своем гамаке.

— Ладно, — сказал Снорк. — Адвокату явно безразлично, оправдают его подзащитных или нет. Все сказали, что хотели? Сейчас я оглашу приговор.

— Прошу прощения, — сказал Голос народа, — а нельзя ли узнать, из чего, собственно, состоит Содержимое?

Тофсла опять что-то шепнул Хемулю. Тот кивнул.

— Это секрет, — сказал он. — Для Тофслы и Вифслы Содержимое — самое прекрасное, что только есть на свете, а для Морры лишь самое драгоценное.

Снорк покивал головой и нахмурился.

— Трудный случай, — сказал он. — Тофсла и Вифсла рассуждают совершенно правильно, а поступают неправильно. А закон есть закон. Я должен подумать. А ну примолкните!

Под кустами сирени водворилась глубокая тишина. Лишь пчелы гудели, да сад пламенел на солнце.

По траве вдруг потянуло холодком. Солнце закрылось тучкой, сад посерел.

— Что это? — спросил Снусмумрик, подымая глаза от протокола.

— Опять она, — прошептала фрекен Снорк.

На замерзшей траве перед ними сидела Морра и таращила на них глаза.

Она медленно перевела взгляд на Тофслу и Вифслу, заворчала и стала подползать все ближе.

— Караулсла! — заголосил Тофсла. — Спаслите насла!

— Стоп, Морра, — сказал Снорк. — Я хочу сказать тебе кое-что.

Морра остановилась.

— Я принял решение, — продолжал Снорк. — Не согласишься ли ты, чтобы Тофсла и Вифсла выкупили Содержимое чемодана? Сколько ты за него просишь?

— Дорого! — ответила Морра ледяным голосом.

— Хватит тебе моей золотой горы на острове хатифнаттов? — спросил Снорк.

Морра отрицательно покачала головой.

— Фу, как холодно стало, — сказала Муми-мама. — Схожу-ка я за своей шалью.

Она пробежала через сад, по которому растекалась стужа от следов Морры, поднялась на веранду, и тут ей пришла в голову счастливая мысль. Разгоряченная от волнения, сняла она с комода шляпу Волшебника. Лишь бы только Морра оценила ее по достоинству! Вернувшись на место разбирательства, Муми-мама поставила шляпу на траву и сказала:

— Вот самая большая драгоценность во всем Муми-доле! Известно ли тебе, Морра, что вышло из этой шляпы? Чудесные управляемые тучки, фруктовый сок вместо воды и деревья с плодами. Это единственная волшебная шляпа на свете!

— Докажи! — насмешливо сказала Морра.

Муми-мама положила в шляпу несколько вишен. Наступило гробовое молчание.

— Лишь бы не получилась какая-нибудь гадость, — прошептал Снусмумрик на ухо Хемулю.

Но им повезло. Морра заглянула в шляпу и увидела в ней горсть алых рубинов.

— Ну что я тебе говорила! — радостно сказала Муми-мама. — Подумай только, что может получиться, если положить туда, скажем, тыкву!

Морра посмотрела на шляпу. Посмотрела на Тофслу и Вифслу. Потом снова на шляпу. Видно было, что она думает изо всех сил.

Наконец Морра сгребла шляпу в охапку и, не сказав ни слова, ускользнула холодной серой тенью. Ни ее, ни шляпы Волшебника в Муми-доле больше не видели.

Все краски разом потеплели, и гудящее пчелами, напоенное ароматом цветов лето продолжало идти своим чередом.

— Слава богу, что мы избавились от шляпы, — сказала Муми-мама. — Наконец-то она сотворила доброе дело.

— А все равно тучки — это было здорово, — сказал Снифф.

— И играть в Тарзана в девственном лесу — тоже, — печально вторил ему Муми-тролль.

— Как хорошосла всесла сошлосла! — радостно сказал Вифсла, берясь за чемодан, все это время стоявший на скамье подсудимых.

— Феноменальносла! — ответил Тофсла и обнял Вифслу.

Они вместе пошли к дому, а остальные стояли и смотрели им вслед.

— Что они сказали? — спросил Снифф.

— Добрый день, примерно в этом роде, — ответил Хемуль.

Стоял конец августа. Кричали по ночам совы, и летучие мыши большими черными стаями беззвучно кружили над садом. Лес был полон запаха гари, море неспокойно ворчало. Вся природа дышала грустью и ожиданием, луна стала огромная и яркая. Муми-тролль, сам не зная почему, всегда особенно любил эти последние летние недели.

Голос ветра и моря звучал теперь иначе, воздух был полон предчувствием перемен, деревья словно чего-то ждали.

«Уж не готовится ли что-то необыкновенное? — думал Муми-тролль. Он давно уже проснулся и лежал просто так, глядя в потолок. — Похоже, еще совсем рано и день будет солнечный», — продолжал размышлять он.

Тут он повернул голову и увидел, что кровать Снусмумрика пуста.

В ту же минуту под окошком послышался тайный сигнал — один длинный свисток и два коротких, что означало: какие у тебя планы на сегодня?

Муми-тролль вскочил с постели и выглянул в окошко. Сад еще лежал в тени, было прохладно. Под окном стоял Снусмумрик и ждал.

— Пи-хо! — произнес Муми-тролль тихонько, чтобы никого не разбудить, и спустился вниз по веревочной лестнице.

— Привет, — сказал он.

— Привет, привет, — отозвался Снусмумрик.

Они сошли к реке и уселись на перила моста.

— Ты спрашиваешь о планах? — сказал Муми-тролль. — У тебя у самого-то есть какой-нибудь план?

— Да, — ответил Снусмумрик. — У меня есть план. Из тех, что предназначаются только для одного. Ну ты понимаешь.

Муми-тролль посмотрел на него долгим взглядом и сказал:

— Ты хочешь уйти.

Снусмумрик кивнул.

Они сидели и молча болтали ногами над речкой. Она не останавливаясь бежала от них все дальше и дальше, к незнакомым местам, куда неодолимо тянуло Снусмумрика и куда он хотел отправиться совсем один.

— Когда ты уходишь? — спросил Муми-тролль.

— Прямо сейчас! — сказал Снусмумрик, соскочил с перил и потянул носом утренний воздух. Хороший денек для путешествия. Гребень горы алел в лучах солнца, и дорога, извиваясь, взбиралась на него и исчезала за перевалом. Там новая долина, а за ней новая гора…

— Ну что ж, — сказал Муми-тролль. — До свиданья.

— До свиданья, — сказал Снусмумрик.

Муми-тролль стоял на мосту и смотрел, как Снусмумрик становился все меньше и меньше и наконец совсем затерялся среди серебристых тополей и сливовых деревьев. Затем побрел к дому через мокрый от росы сад.

На крыльце он увидел Тофслу и Вифслу. Они сидели рядышком, греясь на солнце.

— С добрым утрслом, — сказал Тофсла.

— С добрым утром, — ответил Муми-тролль; он уже научился понимать их язык (хотя говорил на нем еще с трудом).

— Ты ревелсла? — спросил Вифсла.

— А! — только и ответил Муми-тролль. — Снусмумрик ушел.

— Как жальсла! — сочувственно отозвался Тофсла. — Можсла, ты немножсла развеселисла, если чмоксла Тофслу в нослу.

Муми-тролль чмокнул Тофслу в нос, но веселее ему не стало.

Тогда Тофсла и Вифсла уткнулись друг в дружку лбами и о чем-то пошушукались. Затем Вифсла торжественно произнес:

— Мы решисла показатьсла тебе Содержисла.

— Чемодана? — спросил Муми-тролль.

Тофсла и Вифсла с жаром закивали головами.

— Пойдемсла-пойдемсла, — сказали они и нырнули под живую изгородь.

Муми-тролль прополз за ними в середину очень густого куста и оказался в потайном местечке Тофслы и Вифслы. Земля здесь была устлана пухом, света почти не было. На рогожной подстилке стоял чемодан.

— Это подстилка фрекен Снорк, — сказал Муми-тролль. — Она искала ее вчера.

— Ну дасла, — сказал Вифсла. — Онасла не знасла, что мы ее нашлисла!

— Гм! — произнес Муми-тролль. — Так вы хотели показать мне, что в чемодане?

Тофсла и Вифсла радостно закивали, стали по обе стороны чемодана, с серьезным видом просчитали: «Разсла! Двасла! Трисла!» — и быстро отщелкнули замок.

— Это надо же! — вырвалось у Муми-тролля.

Комнатка-тайник озарилась мягким красным светом. Перед ним лежал рубин величиной с голову пантеры, рдеющий, как закат, живой, как огонь и мерцанье водяных зыбей.

— Нравитсла? — спросил Тофсла.

— Да, — чуть слышно ответил Муми-тролль.

— Большсла не будешь реветьсла? — спросил Вифсла.

Муми-тролль только покачал головой.

Рубин был изменчив, как море. Он был то сплошной свет, и розовый отблеск реял над ним — совсем как над заснеженной вершиной при восходе солнца, то вдруг метал из своей глубины темно-красный пламень. А то вдруг делался как черный тюльпан с лучиками-тычинками.

Муми-тролль долго-долго стоял на месте. Время сделалось медленным, а его мысли большими-большими. Наконец он сказал:

— Это здорово. Можно мне когда-нибудь прийти еще разок взглянуть на него?

Тофсла и Вифсла не отвечали.

Муми-тролль выбрался на дневной свет, и у него закружилась голова. Он присел на траву, чтобы собраться с мыслями.

«Это надо же!» — думал он. — Я готов укусить себя за хвост, если это не тот самый Королевский рубин, который ищет Волшебник. Подумать только, что все это время он лежал в чемодане у Тофслы и Вифслы!»

Он так глубоко задумался, что не заметил, как фрекен Снорк прошла к нему через сад и присела рядом.

— А, это ты! — вздрогнув от неожиданности, сказал Муми-тролль.

Фрекен Снорк улыбнулась.

— Ты видел мою новую прическу? — спросила она и повертела головой.

— Угу! — отвечал Муми-тролль.

— Ты думаешь о чем-то другом, — сказала фрекен Снорк. — О чем?

— Цветик ты мой ясный, я не имею права тебе это сказать, — ответил Муми-тролль. — Но что верно, то верно — на сердце у меня тяжело, потому что Снусмумрик покинул нас.

— Не может быть, — сказала фрекен Снорк.

— Это так. Он попрощался только со мной. Не стал никого больше будить.

На крыльцо вышли Снифф и Снорк.

— Эй вы! — сказала фрекен Снорк. — Вам известно, что Снусмумрик отправился в путешествие на юг?

— Без меня? — возмущенно воскликнул Снифф.

— Всяк должен иногда остаться наедине с собой, — сказал Муми-тролль. — Ты еще слишком мал, чтобы понять это. Где все наши?

— Хемуль пошел по грибы, — ответил Снорк. — Ондатр унес в дом свой гамак, говорит, что по ночам теперь свежо. Кстати сказать, твоя мама сегодня в ужасном настроении!

— Сердита или в грустях? — спросил удивленный Муми-тролль.

— Пожалуй, скорее в грустях, — отвечал Снорк.

— Тогда я сию минуту к ней. Это просто чудовищно.

Муми-мама с несчастным видом сидела на диване.

— В чем дело? — спросил Муми-тролль.

— У меня беда, золотко мое, — отвечала мама. — Пропала моя сумка! А без нее я как без рук! Уж я искала, искала, но ее нет как нет!

— Это жуть что такое, — сказал Муми-тролль. — Мы отыщем ее!

Учинили грандиозные розыски. Уклонился один лишь Ондатр.

— Из всех бесполезных вещей дамские сумки самые бесполезные, — сказал он. — Посудите сами. Время идет, и один день сменяет другой совершенно независимо от того, есть ли у Муми-мамы сумка или нет.

— Но ведь это же совсем другое дело! — возразил Муми-папа. — Я просто сам не свой оттого, что у моей супруги пропала сумка. Я никогда не видел ее без сумки!

— Что там было? — спросил Снорк.

— Да ничего особенного, — отвечала Муми-мама. — Просто вещи, которые могут вдруг понадобиться. Ну там сухие чулки, карамельки, стальная проволока, порошки от желудка и все такое прочее.

— Какое мы получим вознаграждение, если найдем ее? — спросил Снифф.

— Все что угодно! — ответила Муми-мама. — Я устрою вам пир горой, обед будет только из третьего, можно будет не умываться и не ложиться вовремя спать!

Розыски продолжились с удвоенной силой. Обшарили весь дом. Заглядывали под ковры и кровати, в печь и в погреб, забирались на чердак и на крышу. Обыскали весь сад, дровяной сарай и берег реки. Сумки не было.

— Ты, случайно, не залезала с ней на деревья, не брала ее с собой в море купаться? — спросил Снифф.

— Нет, — отвечала Муми-мама. — Ах, как я несчастна!

— Дадим объявление, — сказал Снорк.

Сказано — сделано. Тотчас вышла газета с двумя сенсационными новостями на первой полосе.

«СНУСМУМРИК ПОКИДАЕТ МУМИ-ДОЛ! — гласила первая. — Таинственный уход на рассвете!» И шрифтом чуть покрупнее:

«ПРОПАЛА СУМКА МУМИ-МАМЫ! Никаких путеводных нитей! Розыски продолжаются. Неслыханное пиршество в вознаграждение за находку!»

Как только новость облетела долину, по всему лесу, на горах и на морском побережье поднялась страшная беготня. Даже последняя лесная крыса и та сочла небезвыгодным принять участие в поисках. Дома остались лишь старые да недужные, и вся долина огласилась криками и топотом ног.

— Охохонюшки, — сказала Муми-мама. — Ну и задала я всем гону!

Но в душе она была очень довольна.

— Чтосла всесла ищут? — спросил Вифсла.

— Да мою сумку, что же еще, — отвечала Муми-мама.

— Чернслую? — спросил Тофсла. — С четырьмясла карманслами?

— Что ты сказал? — спросила Муми-мама, она была слишком расстроена и не могла сосредоточиться.

— Чернслую с четырьмясла карманслами? — повторил Тофсла.

— Да, да, — ответила Муми-мама. — Бегите поищите ее, мои маленькие друзья!

— Ну чтосла ты думасла? — спросил Вифсла, когда они вышли в сад.

— Не могусла видеть ее в таком горесла, — отвечал Тофсла.

— Пожалуй, придетсла отдатьсла, — со вздохом сказал Вифсла. — Хотя так хорошо бысло спать в ее карманслах!

Они направились в свое потайное местечко, которое еще никто не успел обыскать, и вытащили из-под розового куста сумку Муми-мамы.

Ровно в двенадцать Тофсла и Вифсла прошли через сад, волоча за собой сумку. Их тотчас заметил ястреб и разнес весть по долине. Во все концы полетели телеграммы: «СУМКА МУМИ-МАМЫ НАЙДЕНА! Ее нашли Тофсла и Вифсла! Трогательные сцены в Муми-доме!»

— Неужели правда?! — воскликнула Муми-мама. — Я не знаю как рада! Где же вы ее нашли?

— В кустслах, — отвечал Тофсла. — В ней было так хорошо спатьсла…

Но в эту минуту в комнату ввалилась толпа поздравляющих, и Муми-маме так и не довелось узнать, что ее сумка служила спальней Тофсле и Вифсле! (И, быть может, это даже к лучшему.)

Что до остального, то все только и думали о большом августовском пире. С приготовлениями надо было управиться до восхода луны. Даже Ондатр и тот проявил интерес к предстоящему торжеству.

— Вы должны поставить много столов, — сказал он. — Больших и маленьких. В самых неожиданных местах. Кто станет сидеть на месте во время большого пира? Пожалуй, суеты будет больше обычного. Вначале следует подавать на стол что получше, а чем угощать потом — не столь важно, ведь гости уже будут сыты. И не нагоняйте на них скуку всякими представлениями, песнями и так далее, пусть они сами и будут программой.

Выказав столь поразительную житейскую мудрость, Ондатр удалился в гамак читать книгу о Тщете Всего Сущего.

— Что мне надеть? — спросила фрекен Снорк. — Голубое украшение из перьев или диадему с жемчужинами?

— Давай перья, — ответил Муми-тролль.

— Ладно! — сказала фрекен Снорк и бросилась вон.

В дверях она столкнулась с братом, который нес в охапке разноцветные бумажные фонарики.

— Осторожно! — сказал он. — Ты из них винегрет сделаешь! Убей бог, не пойму, для чего существуют на свете сестры!

Он прошествовал в сад и стал развешивать фонарики на деревьях. А Хемуль тем временем закладывал в подходящих местах фейерверочные снаряды: звездные дожди, огненные змеи, бенгальские вьюги, серебряные фонтаны и взрывающиеся ракеты.

— Я ужасно волнуюсь! — сказал Хемуль. — Может, бабахнуть штучку для пробы?

— При дневном свете ничего не увидишь, — сказал Муми-папа. — Если хочешь, возьми огненного змея и спали его в погребе.

Муми-папа стоял перед крыльцом и разводил пунш сиропом. Время от времени он пробовал свою стряпню на вкус. Выходило очень недурно.

— Одно плохо, — сказал Снифф. — У нас не будет музыки. Снусмумрик-то ушел.

— Пустим приемник через усилитель, — сказал Муми-папа. — Все образуется! Второй бокал поднимем за Снусмумрика.

— А первый за кого? — с надеждой спросил Снифф.

— За Тофслу и Вифслу, разумеется, — ответил Муми-папа.

Тесто для оладий Муми-мама замесила в ванне, потому что не хватало горшков, а из погреба вынесла одиннадцать большущих банок варенья. (Двенадцатая лопнула, когда Хемуль стал пускать в погребе огненных змеев, но большой беды в этом не было, так как Тофсла и Вифсла почти все подлизали.)

— Подумслать тольксла! — сказал Тофсла. — Скольксла шумсла в нашу честьсла!

— Да, трудно понятьсла, — согласился Вифсла.

Тофсле и Вифсле отвели почетные места за самым большим столом.

Когда стемнело и можно было зажигать фонари, Хемуль ударил в гонг, что означало: приступаем!

Начало было очень торжественное.

Все нарядились в свое самое лучшее и чувствовали себя немножко стесненно. Все здоровались, раскланивались друг с дружкой и без конца повторяли: «Как хорошо, что нет дождя» и «Как хорошо, что сумка нашлась».

Никто не смел сесть первым за стол.

Муми-папа произнес небольшую вступительную речь, в которой объяснил причину торжества и выразил благодарность Тофсле и Вифсле.

Потом Муми-папа заговорил о том, как коротко северное лето и что все должны повеселиться на славу, потом начал рассказывать о днях своей юности. Но тут Муми-мама выкатила тачку оладий, и ее встретили громом рукоплесканий.

Все сразу почувствовали себя непринужденнее, и немного погодя пиршество было в полном разгаре. Весь сад, да что там сад — вся долина была уставлена маленькими освещенными столами. Вот, описывая величественную дугу, взмыла в беспредельную высь ракета и рассыпалась дождем белых звезд, которые стали тихо-тихо падать на долину. Все букашки-таракашки повернулись носами к звездному дождю и закричали «ура!». Ах, как чудесно это было!

А вот забил серебряный фонтан, вот замела над верхушками деревьев бенгальская вьюга, и Муми-папа выкатил на садовую дорожку большущую бочку с пуншем. Все бросились к нему с посудой, и Муми-папа каждому наполнил посудинку, будь то чашка, или бокал, берестяной кубок, или ракушка, или свернутый фунтиком лист.

— За Тофслу и Вифслу! — провозгласил весь Муми-дол. — Ура! Ура! Ура!

— Урасла! — закричали Тофсла и Вифсла и чокнулись друг с дружкой.

Муми-папа вынес в сад приемник и поймал танцевальную музыку из Америки. Вся долина разом пустилась в пляс, запрыгала, затопала, завертелась, затрепыхалась.

— Разрешите? — сказал Муми-тролль, склоняясь в поклоне перед фрекен Снорк.

А когда он поднял глаза, он заметил над верхушками деревьев яркое зарево.

Это была августовская луна.

Огромная как никогда, оранжево-желтая и ворсистая по краям, словно персик, она выкатилась из-за кромки леса и озарила своим таинственным сиянием Муми-дол, наполнив его светом и тенью.

— Между прочим, ночью на ней можно увидеть кратеры, — сказала фрекен Снорк. — Погляди-ка!

— Там, должно быть, ужасно неуютно, — сказал Муми-тролль. — Бедный Волшебник, он все ходит и ищет там, наверху.

— Будь у нас хорошая подзорная труба, мы бы, наверное, смогли его разглядеть, — сказала фрекен Снорк.

— Да, — сказал Муми-тролль. — Ну а теперь потанцуем!

И празднество продолжалось с удесятеренной силой.

— Ты усталсла? — спросил Вифсла.

— Нетсла, — ответил Тофсла. — Я все думалсла. Всесла так к нам добрысла. Надо бы порадовслать их немножсла!

Они пошушукались между собой, затрясли головами и еще пошушукались.

А потом забрались в свое потайное местечко. Когда они вышли оттуда, при них был чемодан.

Уж полночь прошла, как вдруг весь сад озарился розовым светом. Танцы приостановились: все решили, что это какой-то новый вид фейерверка. Но это просто Тофсла и Вифсла открыли свой чемодан. Король рубинов, сверкая, лежал на лужайке, прекрасный как никогда. Все огни, фонари и даже сама луна померкли, потеряли свой блеск. В благоговейном молчании пылающий самоцвет обступала все более густая и многочисленная толпа.

— Уверена, что на свете нет ничего более прекрасного, — сказала Муми-мама.

А Снифф глубоко вздохнул и сказал:

— Ну и счастливцы же эти Тофсла и Вифсла!

Король рубинов сверкал красным глазом на окутанной ночной тьмою Земле, и Волшебник на Луне заметил его. Он уже совсем было отказался от дальнейших поисков. Усталый и печальный, отдыхал он на краю кратера, а его черная пантера спала поодаль. Он сразу понял, что это сверкает красным там, на Земле. Самый большой рубин на свете, Король рубинов, который он проискал не одну сотню лет! Не спуская с Земли горящего взора, он вскочил, натянул перчатки и набросил на плечи плащ. Собранные в него драгоценные камни он попросту вытряхнул — ведь его интересовал один-единственный самоцвет и он рассчитывал меньше чем через полчаса держать его в своих руках.

Пантера с хозяином на спине поднялась в воздух.

Быстрее света неслись они в мировом пространстве. Их путь с шипением пересекали метеоры, и звездная пыль порошей оседала на его плаще.

А красный огонь под ними разгорался все ярче. Волшебник взял путь прямо на Муми-дол, и вот уже пантера последним мягким прыжком приземлилась на гору.

А обитатели Муми-дола продолжали в безмолвном раздумье сидеть перед Королем рубинов. В его пламени им виделось все самое прекрасное, смелое и благородное, что они когда-либо представляли себе или переживали, и теперь им было в радость заново пережить все это. Муми-троллю вспоминалась его ночная прогулка со Снусмумриком; фрекен Снорк думала о своей блистательной победе над деревянной королевой. А Муми-маме казалось, что она снова лежит на прогретом солнцем песке и видит небо между качающимися головками морских гвоздик.

Все безраздельно отдались воспоминаниям, вот почему все вздрогнули, когда из ночного мрака выскользнула маленькая белая мышь с красными глазами и подсеменяла к Королю рубинов. За ней выбежал черный кот и, вытянувшись, лег на трапу.

Насколько всем было известно, ни белой мыши, ни черного кота среди обитателей Муми-дола не значилось.

— Кис-кис-кис! — позвал Хемуль.

Но кот лишь сощурил глаза и даже не думал отвечать.

— Добрый вечер, сестрица! — сказала лесная крыса.

Беглая мышь посмотрела на нее долгим мрачным взглядом своих красных глаз.

Тут Муми-папа выступил вперед с двумя бокалами и предложил вновь пришедшим пунша, но они не обратили на него ни малейшего внимания.

Долина притихла, словно предчувствуя недоброе, все удивленно зашептались. Тофсла и Вифсла встревожились, спрятали рубин в чемодан и защелкнули замок. Но только они хотели унести чемодан, белая мышь поднялась на задние лапы и начала расти.

Она выросла чуть ли не с Муми-дом и обернулась Волшебником в белых перчатках и с красными глазами. Кончив расти, он уселся на траву и устремил взгляд на Тофслу и Вифслу.

— Ступсла прочь, противслый стариксла! — сказал Вифсла.

— Где вы нашли Короля рубинов? — спросил Волшебник.

— Не твое делсло! — ответил Тофсла.

Никто еще не видел Тофслу и Вифслу такими бесстрашными.

— Я проискал его триста лет, — сказал Волшебник. — О нем, и только о нем, все мои помыслы.

— Наши тожсла! — сказал Вифсла.

— Ты не имеешь права отнимать у них рубин, — сказал Муми- тролль. — Он куплен в честном торге у Морры!

(О том, что рубин куплен за шляпу самого Волшебника, Муми-тролль умолчал. Впрочем, у того уже была новая.)

— Дайте мне чем-нибудь подкрепиться, — сказал Волшебник. — Мои нервы вот-вот сдадут.

Муми-мама тотчас выбежала вперед с оладьями и вареньем и дала ему большую тарелку.

Пока Волшебник ел, все набрались духу и подошли поближе. Кто ест оладьи с вареньем, тот не может быть таким уж страшно опасным. С таким можно говорить.

— Вкусла? — спросил Тофсла.

— Да, спасибо, — отвечал Волшебник. — Последний раз я ел оладьи восемьдесят пять лет назад.

Всем сразу стало его жалко, и все подошли еще ближе.

Поев, Волшебник вытер усы и сказал:

— Я не могу отнять у вас рубин. Купленное может быть только куплено снова или отдано. Не продадите ли вы мне его, скажем, за две алмазные горы и долину, полную разных драгоценных камней?

— Нетсла! — ответили Тофсла и Вифсла.

— И вы не хотите отдать его мне? — спросил Волшебник.

— Нетсла! — ответили Тофсла и Вифсла.

Волшебник вздохнул, посидел немного, задумчивый и удрученный, а потом сказал:

— Пусть празднество идет своим чередом! А я вам немного поколдую. Каждому свой фокус! Пожалуйста, задумывайте! Члены Муми- семейства первые!

— Это должны быть вещи, которые видно, или мысли? — чуть помедлив, спросила Муми-мама. — Вы понимаете, что я хочу сказать?

— О да, — ответил Волшебник. — С вещами, конечно, проще, но и мысли тоже можно.

— Тогда мне очень хочется, чтобы Муми-тролль больше не тосковал по Снусмумрику, — сказала Муми-мама.

Волшебник взмахнул плащом, и печаль вмиг покинула сердце Муми-тролля. Тоска сменилась ожиданием, а ведь ожидать куда легче.

— Я тоже придумал! — воскликнул Муми-тролль. — Милый Волшебник, пусть весь этот стол, со всем, что на нем есть, улетит к Снусмумрику, где бы он сейчас ни был!

В то же мгновение стол взмыл между деревьями и поплыл на юг вместе с оладьями и вареньем, фруктами и цветами, пуншем и карамельками, а заодно и с книгой Ондатра, которую тот положил на уголок.

— Э-э! — запротестовал Ондатр. — Прошу немедленно отколдовать мне книгу обратно!

— Сделанного не воротишь! — сказал Волшебник. — Но вы получите новую книгу! Извольте!

— «О нужности всего сущего», — прочел Ондатр. — Но ведь это же совсем не та книга! В моей трактовалось о тщете всего сущего.

Однако Волшебник только расхохотался.

— Теперь, кажется, моя очередь, — сказал Муми-папа. — До чего же трудно выбирать. Перебрал в уме массу вещей, но не смог придумать ничего мало-мальски стоящего. Оранжерею веселее построить самому. Ялик тоже. У меня все есть!

— Но тебя никто не заставляет загадывать, — сказал Снифф. — Ты можешь отдать мне свою задумку, и я загадаю два раза!

— Так-то оно так, — сказал Муми-папа, — только раз уж имеешь возможность загадать, то…

— Не тяни волынку, — сказала Муми-мама. — Загадай хотя бы приличный переплет для своих мемуаров!

— Что же, это мысль! — радостно сказал Муми-папа, и все вскрикнули от восхищения, когда Волшебник вручил папе инкрустированный жемчужинами переплет из золота и красного сафьяна.

— А теперь я! — крикнул Снифф. — Желаю собственную лодку! Лодку, похожую на раковину, и с пурпурным парусом! И чтоб мачта была из розового дерева, а все уключины из изумрудов!

— Это немало, — дружелюбно сказал Волшебник и взмахнул плащом.

Все затаили дыхание, но лодка не появлялась.

— Не вышло? — разочарованно спросил Снифф.

— Очень даже вышло! — отвечал Волшебник. — Только, самой собой, я поставил ее на воду у побережья. Ты найдешь ее там завтра утром.

— И уключины из изумрудов? — спросил Снифф.

— Ну конечно. Четыре штуки и одна запасная, — сказал Волшебник. — Следующий.

— Право, не знаю, — начал Хемуль. — Сказать по правде, я потерял лопату для выкапывания растений, которую одолжил у Снорка. Так что мне, безусловно, нужна новая лопата.

И он, как положено всякому благовоспитанному хемулю, сделал книксен, когда Волшебник вручил ему новую лопату.

— Вы не устали колдовать? — спросила фрекен Снорк.

— Нет, все это очень легкие задумки! — ответил Волшебник. — Так что же угодно маленькой фрекен?

— Наверно, это будет дело потруднее, — ответила фрекен Снорк. — Можно, я шепну вам на ухо?

Когда она кончила нашептывать, Волшебник не без удивления спросил:

— Вы уверены, что вам это необходимо?

— Совершенно уверена! — выдохнула фрекен Снорк.

— Ну что ж! — сказал Волшебник. — Да будет так!

И в то же мгновение по толпе прошел вздох изумления. Фрекен Снорк совершенно преобразилась.

— Что ты с собой сделала? — взволнованно спросил Муми-тролль.

— Я задумала себе глаза деревянной королевы, — ответила фрекен Снорк. — Ведь она казалась тебе такой красивой!

— Да, но… — начал несчастный Муми-тролль.

— Так, по-твоему, они некрасивые? — спросила фрекен Снорк и расплакалась.

— Ну полноте, — сказал Волшебник. — Если вам разонравилось, ваш братец может пожелать, чтобы у сестры стали прежние глаза!

— Да, но я думал совсем о другом, — возразил Снорк. — Я не виноват, если у нее такие глупые желания!

— А что ты задумал? — спросил Волшебник.

— Вычислительную машину! — ответил Снорк. — Такую, чтобы решала, что справедливо, а что несправедливо, что хорошо, а что дурно.

— Это слишком трудно, — сказал Волшебник, покачав головой. — С этим я не справлюсь.

— Тогда хотя бы пишущую машинку, — недовольно проворчал Снорк. — А сестрица и с новыми глазами хороша!

— Ну не так уж она хороша, — сказал Волшебник.

— Братец, миленький! — разревелась фрекен Снорк, поглядев на себя в зеркало. — Пожелай мне обратно мои прежние маленькие глазки! Я выгляжу просто ужасно!

— Ладно уж, — великодушно сказал Снорк. — В интересах поддержания родовой чести можешь получить их обратно. Но надеюсь, этот случай обуздает твое тщеславие.

Фрекен Снорк снова посмотрела в зеркало и вскрикнула от восторга. Ее прежние умильные глазки снова были на месте — только ресницы стали чуточку длиннее. Сияя улыбкой, она заключила брата в объятия и сказала:

— Прелесть моя! Радость моя! Будет у тебя пишущая машинка, сделаю я тебе такой весенний подарок.

— Пусти! — смущенно произнес Снорк. — Не лезь со своими нежностями. Я просто не мог видеть тебя в таком ужасном состоянии, только и всего.

— Ну что ж, из домочадцев остались только Тофсла и Вифсла, — сказал Волшебник. — На вас обоих только одна задумка, ведь вы нераздельная пара.

— А ты самсла себесла ничего не задумсла? — спросил Тофсла.

— Нет, не могу, — печально отвечал Волшебник, — я могу только желать за других да еще превращаться в разные вещи.

Тофсла и Вифсла посмотрели на него, потом уткнулись друг в дружку лбами и долго шушукались. Затем Вифсла торжественно произнес:

— Мы решили пожелатьсла за тебясла, потомусла ты такой добрасла. Мы хотимсла тебе такой же больслой и красливый рубинсла, как у насла!

Все только что видели, как Волшебник хохотал, но никто бы не мог подумать, что он может улыбаться.

Ну а теперь все его лицо просияло улыбкой. Он был так счастлив, что это было сразу видно и по его ушам, и по шляпе, и по башмакам! Не сказав ни слова, он взмахнул плащом, и — вот нате! — сад вновь озарился розовым светом. На траве перед всеми лежал близнец Короля рубинов — Королева рубинов.

— Ну теперьсла ты совсем счастливсла! — сказал Тофсла.

— Еще бы! — ответил Волшебник, бережно завертывая в плащ сверкающий самоцвет.

— А теперь все букашки-таракашки и лесные крысы могут загадывать все, что только угодно! Я всю ночь буду исполнять ваши желания, но до восхода солнца я должен быть дома.

Вот тут уж пошло празднество так празднество!

Перед Волшебником выстроилась длинная очередь жителей леса, которые пищали, смеялись, ворчали, гоготали. Всем хотелось что-нибудь загадать. Волшебник был в радужном расположении духа, и кто загадывал глупо, мог перезагадать. Танцы разгорелись с новой силой, в сад выкатили новые тачки с оладьями. Хемуль без передышки бабахал свои фейерверки, а Муми-папа вынес мемуары в роскошном переплете и зачитывал вслух отрывки о своем детстве.

Никогда еще в Муми-доле не пировали с таким размахом.

Ах, как сладко все съесть, все выпить, обо всем поговорить и до того наплясаться, что усталые ноги еле несут тебя домой в тихий предрассветный час — спать, спать!

Волшебник улетит на край света, а мышь заберется под свою травяную кочку, но и тот и другой будут одинаково счастливы.

И, пожалуй, счастливей всех будет Муми-тролль, который вместе с мамой пойдет домой через сад на рассвете, когда померкнет луна и листву всколыхнет утренний ветерок с моря. В Муми-дол вступает прохладная осень, и так надо потому, что без нее не бывает новой весны.