Еще один чудесный весенний день после крушения цивилизации. Я иду по Вашингтон-сквер-парку; изгибы дорожки напоминают перекошенный знак бесконечности. Прохожу мимо столов, где когда-то играли в шахматы старики; сейчас здесь обосновался Умник, устроил мастерскую под открытым небом. Чуть дальше – фонтан, очевидец миллионов первых свиданий, косячков с марихуаной и водных баталий шумной детворы. В нем теперь клановый резервуар, укрытый брезентом: приходится защищать воду от голубиных экскрементов и беспощадного солнца, которое провоцирует рост ряски.

Памятник Гарибальди – или, как мы окрестили его, Гари Балде – увешан гирляндами из искусственных цветов, бусами и допотопными рэперскими побрякушками. Трофеями поисковых вылазок в гиблые земли по ту сторону стен. В обреченные кварталы: Бродвей, Хьюстон; в тиры Вест-Виллидж. Постамент украшают памятки об умерших. Моментальные снимки родителей, младших братьев и сестер, утраченных домашних любимцев. Мама называла такие фотографии «настоящими», в отличие от цифровых аналогов. Бумажные копии – как раз то, что надо по нынешним временам, когда миллионы, нет, миллиарды воспоминаний бесследно растаяли в небесах. Целый океан бессмысленных единиц и нулей двоичного кода.

Сквозь каменную арку Вашингтона (нашего всеобщего отца-основателя Вашингтона, а не моего старшего брата Вашингтона) хорошо просматривается Пятая авеню, вплоть до Эмпайр-стейт-билдинг. С верхних этажей небоскреба валит дым. Ребята говорят, там обитает Старик – единственный взрослый, переживший Случившееся. Вечно они что-нибудь выдумывают.

Там, где раньше были трава и цветы, качели и площадки для выгула собак, теперь длинные овощные грядки. Фрэнк отчитывает рабочую команду. Те молча терпят. Вчерашний провинциальный мышонок сегодня стал нашим избавителем. Фрэнк жил на ферме, он один знает, как выращивать еду. Без него у нас бы уже начался рахит, или цинга, или еще какая-нибудь гадость, о которой мы до Этого понятия не имели.

Через ворота, ведущие на Томпсон-стрит, возвращаются фуражиры. Консервы, бензин для генераторов. Для маленьких красных агрегатов марки «Хонда», наших транжир по прозвищу Дженни, что заряжают рации и прочую нужную ерунду. Плюс – нечаянная милость! – могут оживить «айпод» или «гейм бой», с разрешения Умника, естественно.

Шелестят от ветра листья, рвутся с высоких ветвей навстречу гибели. С севера налетает вихрь, приносит аромат горящей пластмассы и разлагающейся плоти.

Моя рация кашляет.

– У нас гости, двигаются к югу по Пятой. Прием.

Это Донна, с другого конца парка.

– Далеко? – спрашиваю я и легкой рысью припускаю в ту сторону.

Нет ответа. Наверное, не до конца кнопку нажал, когда говорил.

– Ты не сказал «прием», – наконец прорезается голос Донны. – Прием.

– Господи, Донна, «прием»?! Обалдеть. Прием, прием. Сколько их? Далеко от нас? Прием.

– Посредине между Девятой и Восьмой. Человек десять. Вооружены до зубов. Прием.

– Не наши?

Тишина.

– Прием?

– Не наши.

С верхних этажей высотки на Восьмой авеню Донне хорошо видны окрестности. Я замечаю дуло ее винтовки, выставленное из окна.

– Ты не сказала «прием», – кусаю я.

– Ой-е-ей! Прием. Мне стрелять? Они счас прям подо мной, но, как только пройдут, позиция будет идеальная. Прием.

– Не. Стреляй. Прием.

– Ладно, как скажешь. Отдуваться тебе. Передумаешь, сообщи. Прием.

Пора поднимать тревогу.

Возле каждого входа в парк к деревьям прикреплены допотопные сирены. Где Умник их раздобыл, история умалчивает. Я с трудом проворачиваю ручку; сухожилия напрягаются, болят. Раздается тихий жалобный скулеж, который по мере раскручивания шестеренок переходит в адский рев.

Налегаю на ручку еще старательней. Интересно, сколько энергии сейчас из меня утекает? А сколько калорий я сегодня съел? Если не употреблять больше, чем расходуешь, – начинается умирание. Отрешенно вспоминаю бургеры, картошку фри, булочки с корицей. Канувшие в историю деликатесы, немыслимая роскошь.

Через шестьдесят секунд огневые позиции ощетиниваются оружием.

Проход блокирует бронированный школьный автобус. В нем устроены амбразуры, сквозь них Пятую авеню берут под прицел шесть пулеметов – значительная часть нашего арсенала. Плюс к ним – снайперская винтовка Донны. Двери зданий, примыкающих к баррикаде, давным-давно заколочены, и улица считается зоной свободного огня: стрелять здесь можно, не дожидаясь приказа.

К нам заскакивает Вашинг. Я жду, что он примет командование на себя. Но генералиссимус Вашингтон отмахивается. Твоя, мол, очередь, братишка.

– Они вооружены до зубов, – сообщаю я, намекая: «Мне как-то не до тренировок».

– Значит, быстро роди план, – отзывается Вашинг.

Радость какая. Забрасываю на плечо винтовку AR-15 и стрелой мчусь в автобус.

Дерматиновые подушки нещадно исполосованы. На стенах – перлы черного юмора.

Рассматриваю своих бойцов. Надо же, мир превратился в ад, а народ все равно не утратил чувства стиля. Вид у ребят, надо сказать, разношерстный – результат мародерства. Пальто «Прада», украшенные воинскими знаками отличия; деревенские рубахи, стянутые армейскими поясами. А вон тот парень, Джек, вообще выглядит настоящим трансвеститом. И никто слова по этому поводу не скажет. С Джеком ссориться опасно – мальчуган вымахал метр восемьдесят ростом и комплекцией напоминает пресловутый шкаф.

Заметка на полях: вот бы мне шкаф, набитый едой.

Я где-то читал, будто в наполеоновской армии ребята, ходившие в опасную разведку, тоже не страдали особенным вкусом и наряжались кто во что горазд. Они называли себя авангардом – от французского «передовая стража».

Глядя на свой «авангард», вспоминаю романы Патрика О’Брайана – по ним еще фильм сняли, с австралийцем в главной роли. Там бравые вояки вот так же выстраивались у артиллерийских орудий на батарейной палубе. Захотелось сказать что-нибудь вроде: «Спокойно, ребята! Ждем приказа», – но это так банально… В общем, я просто награждаю каждого ободряющим тычком – кого между лопаток, кого пониже спины – мол, вперед, к победе.

– Э! – возмущается один из стрелков.

Это девушка, блондинка, ее зовут Каролина. До Случившегося она была настоящей модницей. Упс, выходит, девочки не одобряют шлепки по своей пятой точке даже после апокалипсиса.

– Прости, – говорю с напускной беспечностью. – Я без всяких задних мыслей.

В ответном взгляде читаю: «Ага, без задних, как же!», но времени на расшаркивания нет. Пробираюсь в наблюдательный пункт, обустроенный Умником на переднем пассажирском сиденье.

Десять человек, как и сообщила Донна; глаз у нее наметанный. Все, кажется, мужского пола. Не первой молодости, лет по шестнадцать-семнадцать. Одеты в зеленый камуфляж, совершенно бесполезный в городских условиях. Костюмы увешаны орденскими планками, медалями и тому подобным хламом. У каждого гостя на груди какая-то эмблема, похоже, герб учебного заведения; на плечах красуются нашивки с черепами – будто флажки на крыльях давних истребителей, отмечавшие их воздушные победы.

Один из пришлых тащит внушительный ручной пулемет, снизу болтается пулеметная лента. Что за штука? Может, «BAR» – автоматическая винтовка Браунинга? Вашинг наверняка знает. Другой парень подносит к огнемету зажигалку «Зиппо». Не нравится мне все это…

Поясные сумки, полные гранат, «кошки» – все, чего душа пожелает. AR-15, как у меня. Наши гости, видимо, распотрошили какой-то арсенал.

– Чего надо? – выкрикиваю я. Отрывисто, но без показухи. Как учил Вашинг.

– Поговорить с главным, – отзывается один из пришлых.

Блондин, лет семнадцать, голубые глаза, четкие скулы. Типичный квотербек. До Случившегося я таких не особенно любил. А теперь не люблю и подавно.

Весь автобус ждет, что скажет Вашинг. Но тот бросил меня отдуваться самостоятельно. Спасибо, брат.

Рывком подношу рупор назад ко рту. Ай! Надо будет попросить Умника приделать к горлышку что-нибудь мягкое.

– Ну, я – главный.

– Маловат ты для главного, – заявляет Скуластый. Наши взгляды скрещиваются сквозь пуленепробиваемое стекло.

– Я главный, ясно? Чего вам?

Но Скуластый не спешит переходить к делу. Он легко кланяется и, словно персонаж из «Игр престолов», нараспев произносит:

– Северная конфедерация приветствует клан Вашингтон-сквер. Мы – парламентеры.

Кто-то из моих бойцов прыскает. Похоже, гости услышали – разочарованно переглядываются. А чего они ждали? Церемониального ответа?

– «Парламентеры» означает… – открывает рот Скуластый.

– Мне известно, что означает «парламентеры», – обрываю я. – Сказал бы просто, что хотите поговорить.

– Хорошо. Мы хотим поговорить, ясно? Поговорить о деле.

Они тянут за веревку, уходящую им за спину, и перед нами вдруг появляется…

Свинья. Не какая-нибудь там симпатяга с хвостом-бубликом из детской книжки, а здоровая вонючая свинья.

Животный белок.

Как же они приволокли ее сюда аж с севера Манхэттена, через огромные вражеские территории? Выглядят «парламентеры» изрядно потрепанными, у одного, похоже, пулевое ранение. Во всяком случае, рука его болтается на перевязи, а кровь на ней еще не успела потемнеть. Недавняя стычка – возможно, возле Юнион-сквер. Утром я слышал стрельбу. Хотя стрельбу слышно каждое утро.

– О деле? Надеюсь, ты не замуж за свинью собрался? Хочешь в ходе «парламентских переговоров» попросить нашего благословения?

Скуластому я не нравлюсь, но у него – миссия, приходится терпеть.

– Почти, хитромудрый ты наш. Мы будем вам ее продавать.

– Понятно. Человек я здравомыслящий. Что вы за нее хотите?

– У этой свиньи куча наград, она с фермы Хансена, на севере штата, – принимается нахваливать товар гость. – По классификации Министерства сельского хозяйства – мясо высшей категории, по всем параметрам. Выше не бывает! Сертифицированная органика.

– Ты в курсе, что Министерства сельского хозяйства больше не существует? – интересуюсь я. – И что нам без разницы, органическая еда или нет?

– По барабану! Брат этой хрюшки был очень вкусным.

Я бросаю вопросительный взгляд на Фрэнка.

– На вид хороша, – пожимает плечами тот. – Большая, откормленная.

– Ладно, – кричу я Скуластому. – Тощевата, конечно, но поторговаться можно. Что вы за нее хотите?

Вот тут-то он меня и огорошивает.

– Двух девушек.

Немая пауза. На языке «Скайпа» здесь надо бы вставить смайлик с удивленно выпученными глазами.

– Повтори, пожалуйста.

Скуластый вновь переходит в режим «Властелина Колец» и отчетливо провозглашает:

– Мы готовы обменять свинью на двух особей женского пола.

Та-ак, детки, берем ручки и записываем новое слово: «сконфуженный».

– Ты имеешь в виду человеческих особей женского пола? – уточняю я.

Пришелец дергает плечом, мол – ну да, две девчонки за одну свинью, что такого?

Оживает моя рация.

– Джефферсон, чего он хочет? – доносится голос Донны. – Мне тут не слышно. Прием.

Думаю, нашей воинственной феминистке-снайперу лучше не знать о том, что эти социопаты предлагают обменять свинью на девушек (не самый лестный обменный курс, надо сказать). Я не отвечаю.

– Ал-ло-о-о! Что там у вас происходит? Прием.

– Я справлюсь сам, Донна, спасибо за поддержку. Прием.

Справлюсь, хм. А как? Пока не придумал. Девочки у бойниц выжидательно смотрят на меня.

– Эм-м… – Я прочищаю горло. – Блин, мужики, вы что несете? Если вам так одиноко, я, конечно, сочувствую, но…

– Девчонки у нас есть. Просто нужно больше, – вклинивается один из конфедератов, здоровяк с клюшкой для лакросса, в которую вставлена граната.

Почему, ну почему весь мир вокруг стал подозрительно напоминать антураж фильма «Безумный Макс»? Скуластый испепеляет здоровяка взглядом – видимо, недоволен, что кто-то из его свиты посмел открыть рот.

– Соратник прав, – заявляет Скуластый. – Девушек у нас много, и еды тоже. У нас всего много – электричества, проточной воды, чего душа пожелает. Косметики там, не знаю, разной. Смотри.

Он переводит глаза на девушку из своей группы, хорошенькую блондинку с сердитым лицом. Та выходит – точнее, ее выталкивают – вперед.

– Расскажи им про Конфедерацию, – говорит ей Скуластый. – Объясни девочкам, что опасаться им нечего.

Но блондинка молчит. Я приглядываюсь к ней повнимательней и – может, из-за упомянутого слова «косметика» – невольно замечаю толстый слой тонального крема на лице слева. Как раз там, куда пришелся бы удар правши.

Увиденное мне не нравится. И не понравилось бы, даже если б в нашем клане нашлись девушки, желающие уйти. Я не доверил бы их этим фашистам. И уж конечно, не стал бы обменивать человека на свинью, даже если при мысли о беконе начинаю захлебываться слюной.

– Можно мне пристрелить эту козу? – спрашивает Каролина.

Чем ей, интересно, не угодила пришлая блондинка?

Каролина передергивает затвор винтовки, пришлые улавливают этот звук, и с их стороны тут же доносится дружный устрашающий лязг: бряцает оружие, клацают обоймы, щелкают предохранители. Конфедераты падают кто на колени, кто на живот и берут под прицел наши бойницы.

«Сейчас полоснут по автобусу, – испуганно мелькает у меня в голове, – изрешетят армированные пластины, мы все погибнем».

– Говорит Донна. При…

Я выключаю рацию.

Куда подевался Вашинг?! Нигде его не видно. Взвалил все на «сына номер два».

– Вы что, решили в «Колл оф дьюти» поиграть?! – кричит вдруг Фрэнк. – Думаете, вам тут сетевая игра? Вай-фай хренов, да? Типа, сейчас вас всех перестреляют, а потом вы воскреснете в каком-нибудь респауне? Мы не в «Икс-боксе», чуваки! И респаунов не существует, никто не воскреснет. Так что остыньте, е-мое!

Это точно. Воскресать еще никто не научился. Кроме крыс. Им нет конца. Убьешь одну – на ее месте тут же появляется новая.

– Мост в никуда, – говорю я.

Фраза всплыла в памяти откуда-то из детства. В напряженном молчании, повисшем между готовыми поубивать друг друга людьми, она звучит громко и многозначительно.

– Что? – спрашивает Скуластый.

– Спасибо за предложение, но нет! – ору я. – Ступайте с Богом, о северные конфедераты.

– Мы пойдем к Рыболовам! – вопит в ответ Скуластый. Торгуется.

Рыболовы обитают на юге, на Саут-стрит. Живут в старом американском паруснике, если мне не изменяет память, «Пекине». Правильнее было бы звать их не рыболовами, а пиратами, но так уж сложилось.

– Передавайте им привет. Не забудьте попробовать сашими.

Однако ничего не происходит. Конфедераты лежат, где лежали. И даже, кажется, наслаждаются передышкой. Вон оно как… Никуда они отсюда не двинутся. Никакого плана Б у них нет. Им нужно вручить свинью нам. Это плохо – если выбора нет у них, значит, его нет и у нас.

– Мы ведь можем просто забрать то, что нам нужно, – заявляет Скуластый.

Нельзя демонстрировать ни намека на слабость. Вашинг говорит, даже если хищник уверен в собственной победе, он опасается жертвы: вдруг та его ранит.

– Нет, не можете. Всего хорошего – и вам, и хряку.

Они негромко совещаются…

Парень с клюшкой для лакросса тянется к кольцу своей гранаты…

И…

Выстрел.

Я часто слышал выражение «пуля пропела», но на самом деле в звуке выстрела нет ничего мелодичного. Это взрыв. Б-БАХ! На миг все чувства исчезают – в том числе и потому, что ты инстинктивно зажмуриваешься и ищешь в земле ближайшее укрытие.

– Донна, я же сказал не стрелять! – кричу в рацию.

– А я и не стреляла, Джефферсон. Прием.

Все замирают – наши люди, их люди. А потом вдруг как по команде начинают орать друг на друга, словно в сериале про бандитские разборки, – с угрозами, проклятьями, матами. Однако никто из наших не пострадал. Да и у незваных гостей, собственно, тоже все целы.

Свинья.

Глаза ее закатываются – до смешного вовремя, надо сказать. Она будто хочет рассмотреть новую дырку у себя голове. Огромная туша с грохотом валится на бок как подкошенная и дергает ногами.

– Не стрелять! – приказываю я, видя, как мои ребята (и девчата) сжимают приклады и прицеливаются.

Парочка конфедератов хватает свинью за ноги и пытается оттащить в сторону. Не тут-то было. Хрюшка и при жизни-то была тяжелой, а уж после смерти – подавно. Мертвая туша не желает помогать своим носильщикам, демонстрируя потрясающее безразличие.

Учитывая, как сложно было «парламентерам» притащить свинью сюда, в центр, вряд ли им удастся доставить ее обратно. Запах свиной крови привлечет диких собак со всей округи.

Видимо, этого Вашинг и добивался.

Мой старший брат. Он стоит на стене – высокий, красивый, – как на ладони у конфедератов, и те дружно берут его на мушку.

– Вперед, – подзадоривает их Вашинг. – Завтра мне исполняется восемнадцать.

Я старался об этом не вспоминать. Но он прав. Совсем скоро… Никакого воскрешения. Респауна не будет. И поэтому брат провоцирует пришлых его пристрелить.

Он даже не попрощался. Знаю, это чистой воды эгоизм, но ни о чем другом я думать не могу. Он даже не попрощался.

Освещенный сзади Вашинг улыбается своему будущему и, стоя на верхушке стены, напоминает памятник.

Скуластый, который явно – явно! – горит желанием всадить в Вашинга смертельную пулю, опускает оружие и ухмыляется.

– Не, – решает он. – От меня ты помощи не дождешься. Наслаждайся Хворью!

Северные конфедераты препираются между собой. Кое-кто предлагает штурмовать ворота, остальные мечтают побыстрее рвать когти. Наконец Скуластый их утихомиривает, и они отступают, пятясь бочком и поблескивая ощетинившимися стволами, придерживаясь порядка, который наверняка позаимствовали из какой-то видеоигры.

– Это еще не конец! – орет Скуластый.

– Вот и славно, – соглашается Вашинг. – Возвращайтесь с тушеной фасолью.

Примерно через час становится ясно: непрошеные гости действительно ушли и не обстреляют нас из какого-нибудь укрытия, воспользовавшись свиньей как приманкой. Мы втаскиваем тушу внутрь, предварительно отогнав крыс.

Да уж, любят авторы в книжках использовать «ненадежного рассказчика». Мол, пусть читатель помучается в догадках; пусть знает – нет ничего абсолютного, все относительно; как-то так, в общем. По мне, это отстой. Так что я, к вашему сведению, буду рассказчиком надежным. Типа, на все сто. Можете мне доверять.

Первый факт обо мне – я не красавица. Если пытаетесь меня представить, не воображайте кинозвезду или кого там.

Лучше – девчонку из соседнего дома. Правда, в Нью-Йорке немножко по-другому: мы живем не в отдельных домах, а в многоэтажках, причем напиханы туда штабелями. Помню, когда я смотрела по телику передачи о пригородах – где люди типа играли на лужайках и ездили на велосипедах, – вечно удивлялась: что за экзотика?

Короче, как меня назвать – девчонка с соседнего этажа? Да пофиг. Главное, без фанатизма. Если актриса, то характерная. Озорная, немножко чокнутая. Никаких там ног от ушей, буферов и белоснежной улыбки.

Но я и не тролль, конечно. Просто фигура чуток подкачала, не помогает даже новая диета под названием «конец света пришел». Может, дело в недостатке белка? Наверное, надо меньше париться. Жизнь так коротка.

Ха-ха. Жизнь коротка.

Коронная папашина фраза. Папашей я звала его назло, ему-то хотелось слышать от меня обращение «Хал». Оно, в принципе, логично, полное имя отца Гарольд; только я вас умоляю, мы что, в шестидесятых? Можно подумать, от моего «Хал» он бы помолодел! Фигушки, все равно те девчонки, которых он мечтал затащить в койку, по возрасту – как бы это сказать? – больше в дочери ему годились. Фу.

Но ты умер, Гарольд, и мама тоже, и все остальные долбаные взрослые. Окончательный и бесповоротный облом. И маленькие дети. Все до единого малыши. Чарли.

Короче говоря, есть у меня к родителям парочка претензий. Они, например, назвали меня в честь Мадонны – не матери Иисуса, а той, которая пела «Вог». Спасибо, учудили.

Думаете, я собираюсь сменить имя? Не-а. Сейчас модно себя переименовывать. Народ прикинул: а что, прикольно звучит: «Привет, меня зовут Китнисс», или «А я – Трийонсе», или «Зови меня Измаил». И не мечтайте. Хочу сохранить от прежних времен хоть что-то, даже если это «что-то» – полный отстой.

Так вот, проблема (Ма)Донны – в питательном отношении, так сказать, – состоит в том, что найти источник белков очень трудно. А углеводов? Не легче. Если б вы знали, как быстро плесневеет хлеб! Дерьмовый неорганический хлеб, это чудо из чудес. Иногда крысы добираются до него раньше нас. Так чем же мы кормимся? Крысами. А что? Крысы едят хлеб, мы едим крыс – значит, вроде как тоже употребляем хлеб.

Чем еще питаются крысы? До того, как попасть к нам в желудок? Не будем вдаваться в подробности.

В свое время мы сожгли немало трупов. Очищение огнем, сказал Вашинг. Мол, какие-то чудики заявили, что так делали зороастрийцы. Да, я правильно это выговорила. Может, у меня и не такой богатый словарный запас, как у Вашинга с Джеффом, но заумь не поможет им взять надо мной верх.

Очищение огнем! Хорошие были времена. Окунаешь бандану в «Шанель № 5», натягиваешь ядовито-розовые спортивные перчатки «Норт фейс» и – раз-два взяли! Задача – сделать большую кучу из тел, использовать поменьше горючего и не вернуть обед, которым так и так не наелся.

Однако ни рук, ни времени все равно не хватало. Мертвецы валяются повсюду. Море мертвецов, они медленно превращаются в перегной, кишат червями. Для трупоедов год явно выдался удачным.

Надеюсь, аппетит я вам не испортила. Потому что с моим все в порядке. Как только жирная хрюшка валится на землю, а придурки из не-пойми-откуда смываются, я такая: «Ура, барбекю!» Еле дождалась, пока меня сменят на посту (может, поведение у меня и расхлябанное, только на самом деле я девочка хорошая. Знали бы мои преподы!) – и мигом на площадь, прямиком к Фрэнку. Он приказывает связать туше задние ноги и взгромоздить ее на ветку. Народ послушно выполняет. Я такая: бутербродика мне, пожалуйста, со свининкой струганой! Или с отбивной, или с куском ляжки, или с пятачком, без разницы. Я радостно выплясываю, но тут…

Тут замечаю Джефферсона, а тот замечает меня, и вид у него какой-то пришибленный, и я вспоминаю о Вашинге – он стоял на стене под кучей прицелов как болван, и до меня доходит, раз-два-три, ох, вот оно что, вот почему… Вот почему Джефферсон такой мрачный. И я чувствую себя засранкой.

Понимаете, когда человек голодный, за него думает желудок. Нет, правда думает! Говорят, в желудке столько же серотониновых рецепторов, сколько в мозгах. Так что мы настоящие динозавры – потому что с двумя мозгами. Да и в остальном тоже динозавры. Например, потихоньку вымираем.

Чарли больше всего нравились стегозавры. У него была такая мягкая игрушка по имени Шип…

Хватит!

В общем, до меня доходит – Вашинг пытался совершить «полицейское самоубийство». Так это раньше называлось, когда какой-нибудь тупой идиот решал: жизнь дерьмо, жить не стоит (напоминаю, речь идет о временах, когда жить еще стоило), и начинал задирать копов, размахивая пушкой и провоцируя собственное убийство…

Или Вашингу и правда так сильно захотелось биг-мака, что он подумал: «Черт с ним, ради котлеты можно и под пулю»?

Мне становится любопытно, и я топаю к Вашингу. Тот стоит у дерева, на которое подвесили свинью, – привязывает водительским узлом веревку к изогнутой арматурине, вбитой в землю.

Вашинг всегда подает подчиненным личный пример. Настоящий офицер времен Поки (этим смешным словом я окрестила апокалипсис; еще так называются вкуснющие японские бисквитные палочки в глазури). Дипломатично прошу у него объяснений.

– Что это, блин, было, чувак?

Он продолжает возиться с навороченным узлом.

Вашинг. Ты о чем?

Я. М-м… даже не знаю… счас скажу… ну вот картина, где ты стоишь перед кучей вооруженных отморозков и подначиваешь их высадить тебе мозги.

Вашинг затягивает веревку, пожимает плечами. Выпрямляется и наконец-то смотрит мне в глаза.

Я. Людям нужен вожак.

В моих устах это звучит странно. Я так обычно не выражаюсь. Но из песни слов не выкинешь.

Вашинг. Им все равно придется скоро искать нового.

И уходит. Некрасиво, между прочим, поступать так с человеком, который тебе… м-м, не совсем, ну, безразличен. Невежливо.

Я, естественно, психую. Но тут он оборачивается и с улыбкой говорит:

– Да, приглашаю тебя на барбекю по случаю моего дня рождения. Сегодня вечером. Тема вечеринки…

Задумчивая пауза.

Я. Постапокалипсис?

Он смеется.

Вашинг. Преапокалипсис. Будем делать вид, что переписываемся в «Твиттере». Обсудим новый «айфон», который все никак не выпустят на рынок. Вышлем друг другу фотки.

Я. Спросим: «Я здесь не толстая?» Загрузим мелодии для звонков.

Вашинг. Точно. Будет круто.

И снова порывается уйти. Не тут-то было. На сцену выходит младший брат Джефф, догоняет Вашинга и пихает того в бок. Они нахохливаются, как бойцовские петухи. Вашингтон и Джефферсон. Вот ведь кому с родителями повезло. Назвали детей именами президентов. Предки небось говорили братцам: «Ну вот, сынок, пришла пора тебе узнать золотое правило нравственности»; по выходным ходили с детьми в море, потом чистили рыбу или кого там; и не спрашивали у ребенка, где достать травку, – а то их дилера, понимаешь ли, арестовали.

Ладно, проехали.

Мне не слышно, о чем они спорят, но выглядит это как что-то с чем-то. Вашинг тянется, чтобы обнять Джеффа – все нормально, мол, – а Джеффу явно не нормально. Мне на его месте тоже, наверно, было бы кисло. В конце концов старший силой прижимает к себе младшего, и я отворачиваюсь: мальчишки не любят, когда кто-то видит их переживания.

Отсечение. Так Вашинг это однажды назвал. Кладете чувства в один отсек, а разум – в другой. Я тогда подняла голову с его груди и спросила: «А в какой коробке лежит твое сердце? В большой?» Он посмотрел на меня и промолчал. Вот тогда-то я типа и поняла – не светит Вашингу и Донне любовь среди руин.

– Где брезент и ведро?! – устраивает кому-то разнос Фрэнк.

Он хочет собрать из свиньи всю кровь и приготовить колбасу-кровянку в оболочке из кишок. Пару лет назад меня бы от такого блюда стошнило, но сейчас живот только сильней урчит от голода.

Вж-ж-жик! – нож Фрэнка скользит по животу добычи. Хрясь! – и вся рука Фрэнка вместе с ножом проваливается куда-то в хрюшкину грудную клетку. Фрэнк делает разрез, и свиные внутренности плюхаются точнехонько на расстеленный брезент. Будто свинья – просто очередная конструкция Умника, из которой выдернули ограничитель или как оно там называется.

– Собирайте кровь! – командует Фрэнк, и его помощники суетятся с ведрами, подставляют их под льющуюся кровь.

Я решаю сходить домой – не от отвращения, от голода.

Дом отсюда недалеко – Вашингтон-сквер-норт, двадцать пять; симпатичный четырехэтажный особнячок без лифта, с зеленой дверью. Недвижимость премиум-класса, но предложение сейчас превышает спрос.

Нас на Площади всего человек двести. У большинства классное жилье – кроме Умника, который поселился в библиотеке. Серьезно, он обитает в библиотеке Бобста на территории университета.

Жить на северной части Площади мне нравится – недалеко от моего снайперского поста, много света. Шесть спален. Да уж, взлет социального положения налицо.

Дом я обставила в эклектическом стиле конца времен. Трофейное кресло знаменитых дизайнеров Эмсов, ящики из-под молока, пара-тройка поленьев, сохранившихся от зимних кострищ. Да, и крысоловки, куда ж без них. А вы знаете, что название «тако» – это аббревиатура? «Такая а-фигенная крыса – объеденье!» Ну, не совсем точно, но мысль, думаю, понятна.

На первом этаже осматриваю своих болящих нетерпил. Я говорила, что у меня докторские гены? Ага. Мама была медсестрой. Когда у них в приемном отделении не хватало сиделок, она вызывала меня, так что я неплохо разбираюсь во всяких ушибах, синяках и повреждениях эпохи Поки.

Так, колено Эдди Хендрикса. Опухоль сошла. Скоро он встанет на ноги, однако тест «выдвижного ящика» показывает, что передняя крестообразная связка порвана, а это грозит смещением голени. Во всяком случае, если верить старому справочнику «Руководство по медицине. Диагностика и лечение». Раньше такую травму вылечили бы с помощью трансплантата из связки надколенника или, на худой конец, из сухожилия трупа. А теперь? Эластичный бинт, да и то если повезет. Так Эдди и надо! Нечего было рисковать жизнью, играя в баскетбол за стенами.

Дадди тоже идет на поправку. Стрептококк у него или нет, наверняка не скажу – больницы-то не работают, анализов не сделаешь, – но эти бактерии живут в глотках примерно у шестидесяти процентов ребят; колбасятся на своих стрептококковых тусовках и ждут удобного случая, чтобы расцвести буйным цветом. Я изолировала Дадди на всякий случай, чтобы не заразился кто-нибудь еще. Выглядит он уже получше.

Покончив с обязанностями няньки, принимаюсь за чтение. Я работаю над дипломом по теме «Преапокалиптическое устройство общества», учусь в университете Донны. На данный момент вот штудирую ежедневник «Аз уикли» за две тысячи одиннадцатый год.

Спальню я люблю больше всех других комнат в доме. Потому что здесь нет ни единого гребаного намека на мое прошлое. Многие девчонки залепили стены картинками семьи и всякого такого: Диснейленд, пони, друзья (ах-ах!), вечеринки. Прелесть. Нравится устраивать оргии с собственными призраками – на здоровье. Это, наверно, даже покруче будет, чем порнуха в комнатах у некоторых мальчишек. Народ, хотите бесплатный совет по любовным отношениям? Чтобы испортить свидание, нет ничего лучше плаката над кроватью с изображением вагины во всей красе.

Довольно быстро смеркается, пора зажигать свечи.

Кое-кого ужасно возмущает отсутствие электричества, дефицит разных благ цивилизации, бытовых приборов, горячего душа – всего того, что раньше было само собой разумеющимся.

Я – одна из таких страдальцев.

Утомила меня эта походная жизнь в городских условиях! Не собираюсь я делать вид, будто огонь свечей – сплошная романтика. «Ах, как приятно почитать в их мерцающем свете… Нам в известном смысле даже повезло. Мы не ценим того, что имеем, пока его не лишимся». ПРЕКРАСНО, Я ОЦЕНИЛА. Хочу центральное отопление. Хочу телик. Фен хочу. Можете подавать на меня в суд.

В дом вползает темень – будто замедленная смерть. Будто еженощное повторение Случившегося.

Но из окна тянет волшебным запахом…

Свинья!

Слетаю вниз по лестнице, мчу к двери, по дороге обещаю своим нетерпилам вернуться с угощением; сулю им капустный салат, домашнее печенье, ореховый пирог и всякие небылицы.

Площадь Вашингтон-сквер в отсветах огня и правда выглядит красиво. Факелы на столбах зажжены. Они подсвечивают наше десятиакровое чистилище, бросают вокруг красные и желтые отблески. Огонь, может, штука и неяркая, зато, как и мы, дышит кислородом. Огонь живой.

Дорожки размечены садовыми фонариками на солнечных батареях. Света от них чуть, зато видно, где грядки с фасолью, не споткнешься. Я, зажав в руках миску, несусь вприпрыжку – вприпрыжку, честно! – к центру Площади. На снайперские посты уже высланы гонцы с едой для дозорных. Остальные выстраиваются в аккуратную очередь, а там, впереди, – насаженная на перекладину от турника, водруженная на стойку для штанги (и где Умник ее раздобыл?), переворачиваемая несколькими парами рук над огнем, разведенным из раскуроченных библиотечных стульев, – красуется она, наша дорогая свинка.

Все мы читали «Повелителя мух» Голдинга в каком-то – шестом? – классе, так что знаем: хрюшу надо хорошенько прожарить, иначе животам хана.

Фрэнк швыряет на поднос несколько внушительных кусков свиного сала.

– Обваляйте-ка в соли, – командует он.

Я предвижу будущее. Бекон.

По Площади расставлены старые кресла и диваны. Когда идет дождь, они покрываются плесенью, но сейчас стоят сухие, удобные. На них можно лечь и рассматривать звезды. При хорошем ветре, который развеивает дым от окраинных пожарищ, звезды видны ясно, как в деревне. Море звезд, которым на тебя плевать.

Звучит гитара – это, слава богу, Джек Туми, а не Джо, который играет только «Битлз». Кто-то потягивает пиво, стыренное невесть откуда. Взрослых-то нет, сами понимаете. Кто-то курит травку, выращенную на крыше. Там, наверху, она растет, как… как травка, короче. Сильные наркотики и крепкое спиртное Вашинг запретил. И правильно сделал. Надо всегда быть начеку, не то кто-нибудь перережет тебе горло.

Умник выделяет немножко своего драгоценного бензина для одного из своих драгоценных генераторов. Он зовет их Дженни. Мы дали имя каждому: Дженни Джонс, Дженни Крейг, Джей-Ло, Дженни Эгаттер – эта снималась в каком-то фильме про Австралию, который нравится Джеффу. Короче, сегодня Дженни Хонда Гарт демонстрирует нам кино на простыне, натянутой между двух деревьев.

Любимый фильм нашего клана, «Звездные войны. Эпизод IV: Новая надежда». Путаница там у них какая-то, это ведь на самом деле эпизод первый, ну да ладно.

Большинство девчонок в «Звездных войнах» ничего не смыслят. Максимум, на что они способны, – мечтают вырядиться на Хеллоуин принцессой Леей, когда та вся такая расфуфыренная в золотом купальнике. Я же в детстве хотела стать Ханом Соло. Этот парниша был нереальным крутяком. И по совместительству – контрабандистом, наркотики возил: тайные отсеки «Тысячелетнего сокола» предназначались явно не для транспортировки световых мечей.

Спрашиваю Джефферсона, кем хотел бы быть он.

– Люком, конечно, – отвечает Джефф.

Конечно.

Я. По-моему, ты больше на Три-пи-о похож.

Он вспыхивает.

Мы с Джефферсоном ведем дружескую окопную войну еще с детского садика. Я прикалываюсь над его правильностью. Он у нас типа парень, изъясняющийся полными предложениями. Джефф песочит меня за то, что я много ругаюсь и постоянно говорю «типа».

Постоянно, значит, да? Но вот ведь какое дело. Все считают «типа» словом-паразитом – ненужной добавкой или как-то так. Однако, по моей теории, его несправедливо оклеветали.

Возьмем метафоры и сравнения. Они типа языковые любимчики. Без них стихов не напишешь. Но что такое метафора? Утверждение, будто одна вещь – такого же типа, как другая. По сути, о чем бы люди ни говорили, они все время сравнивают. То хорошо, то плохо, подлежащее-сказуемое-глагол. Поэтому «типа» – очень полезное слово. Оно означает: то, о чем я толкую, не совсем так. А как бы так. «Типа» – это скромное языковое средство сравнения. Признание: да, мир не только черный и белый; да, люди понимают друг друга лишь приблизительно. Въезжаете?

Короче, Умник заявляет, что хотел бы быть Р2-Д2. М-да. Робот, которого не понимает никто, кроме Три-пи-о? Ну-ну.

Джефферсон. Вообще-то я думаю, Р2-Д2 и есть главный герой фильма.

Я. Почему это?

Джефферсон. Смотри. Он перевозит планы Звезды смерти, да? Бежит с осажденного корабля мятежников, подстраивает так, чтобы попасть к Люку, после чего сбегает и находит Оби-Вана. Именно Р2-Д2 чинит гипердвигатель. В конце его подстреливает Дарт Вейдер. И все-таки робот выживает. Ну правда, в этой истории именно он проявил себя на все сто.

Я. Нет, ты точно Три-пи-о.

Джефферсон почему-то весь фильм вздыхает, печалится и тс-тс-кает, а когда зеленый чудик в баре целится в Хана Соло, швыряет в экран камень. Далекая-далекая галактика покрывается рябью. Я молчу, ничего не спрашиваю.

Мои мысли сами по себе возвращаются туда, куда я не хочу их пускать. Не мысли, а наркоманы в поисках дозы.

…Два года тому назад. Хворь как раз начала свое грязное дело.

Мама не вылазит из больницы, там нет отбоя от пациентов. Но Чарли стало плохо, поэтому сегодня она дома. Мама и о себе-то с трудом может позаботиться – у нее Это. И у всех взрослых в городе, кажется, тоже. Телевизор в гостиной постоянно включен, болтает без умолку, как невменяемый. Говорит, что Хворь распространяется по США и что зарегистрирован первый случай в Европе.

Слышу, где-то блюет мама. Температура Чарли подскакивает до небес.

– Я умру? – спрашивает меня Чарли, в голосе слезы.

– Нет, малыш, не умрешь, – вру я и промокаю ему лоб. Почему я жива и невредима, а он заболел?! – Хочешь пить?

– Нет. – Братишка тихий, слабый. – Хочу к тебе. Пообнимаешься со мной?

Я киваю, слезы у меня льются все сильней. Ложусь на кровать Чарли, прижимаю его к себе.

– Я боюсь засыпать. Боюсь, что больше не проснусь.

Я тоже. Но вслух говорю:

– Ты поправишься, малыш. Выздоровеешь. Закрывай глазки. Отдохни.

Держу его крепко-крепко, пока он не засыпает последним сном.

Несмотря на пространственно-временные искажения гиперпространства, агония уничтоженной планеты Алдераан настигает старого джедая. Он теряет равновесие, садится. Люк спрашивает, что случилось.

– Я почувствовал мощное возмущение Силы, словно миллионы голосов разом закричали от ужаса и тут же умолкли. Боюсь, произошло что-то кошмарное.

Это точно.

Умник не дает мне спокойно посмотреть фильм и поесть. Он решительно настроился на какой-то дурацкий крестовый поход.

– Далековато, дружище, – возражаю я.

– Кто далековато? – интересуется Донна.

Она только что вернулась с добавкой свинины – стащила несколько кусочков под предлогом мытья тарелок.

– Главное отделение, – отвечает Умник.

– Кого?

– Публичной библиотеки.

– Которое со львами?

– Да.

На Донну Умник не смотрит, занимается любимым делом – вертит маленькую рукоятку на переносном пластмассовом радиоприемнике, перескакивает с волны на волну. Бесполезно: радио выдает сплошные помехи, взрослые ведь умерли.

– Ты что, в Бобсте уже все книжки перечитал? – удивляется Донна.

– Сама подумай, Донна, – говорит он. – Как можно прочесть все книги в Бобсте? Там более миллиона эк…

– Ум нашел конспект, – обрываю я, пока Умник не замучил нас своим буквоедством.

– Ура, самое время учиться.

– Конспект научного доклада. Краткое изложение, – поясняет Умник.

– Ага. Сильно интересно?

– Умник считает, доклад имеет отношение к Случившемуся, – говорю я.

– Ах, к Случившемуся… – скептически тянет Донна.

– В Бобсте хранятся только выдержки из доклада, вроде содержания. Компьютеры, естественно, не работают. Так что мне нужно попасть в главное отделение и прочесть всю статью.

– Расскажи ей подробнее, – предлагаю я.

– Название доклада – «Риск возникновения эффекта Вексельблатта при применении препаратов энилкоскотонического ряда».

– Что ж ты сразу не сказал! – с притворным восторгом ахает Донна.

Умник теряется. Шутить над ним – жестоко.

– Два часа, туда и назад, – говорю я.

– Нет уж, спасибо, – откликается Донна. – Я слышала, библиотеку облюбовали призраки.

– Где слышала?

– Не помню. Везде.

– Призраков не существует, – сообщаю я.

– Ну-ну. – Она молчит, потом добавляет: – А ты погугли, чувак.

Это популярная в нашем клане фраза. Она означает: «Эх, я так мало знаю. А во времена Инета думал, что знаю много».

– Объясни ей, что такое энилкоскотонический препарат, Умник.

– Это значит – убивающий взрослых.

– Маленькие дети тоже умерли.

Умник пожимает плечами.

Донна молчит, но по лицу видно – ее зацепило. Я, можно сказать, эксперт по выражениям Донниного лица.

Она об этом не знает, но мне нравится на нее смотреть.

Высказавшись, Умник возвращается к своей любимой возне с радио. Крутит маленькую рукоятку, двигает поплавок настройки туда-сюда. Один белый шум.

К нам подходит Вашинг. Он надел смокинг и, видимо, не поленился вскипятить воду – лицо свежевыбрито.

Решил отметить свое восемнадцатилетие с размахом.

Раздаются поздравления, гитара играет «С днем рожденья тебя», все поют. Впрочем, поют вяловато. В конце песенки кроется подвох, ни у кого язык не поворачивается пожелать «и многая лета».

Гитара сбивается, хор голосов глохнет. Все понимают: вряд ли именинника ждет долгая жизнь.

Один я вскакиваю и кричу:

– И многая лета!

Гитарный перебор вновь набирает силу, и опять звучит «С днем рожденья тебя». Но теперь народ поет по-настоящему, орет во всю глотку старую дурацкую песенку. Все кидаются обниматься. Плачут, шумят. Умник обнимает Вашинга, и Питер обнимает Вашинга, вокруг брата образуется куча-мала, он обнимает каждого: тех, кого прекрасно знает, и тех, с кем едва знаком; тех, кого любит, и тех, кого не особо жалует.

Вашинг подходит к Донне, смотрит ей в глаза: «Прощай, я так не хочу одиночества». То есть вслух он этого не произносит, я просто вижу. Брат обнимает Умника: «Прощай, прости, что не смогу и дальше тебя защищать». Приближается ко мне: «Прощай. Знаю, ты не хочешь прощаться, но время пришло. Прощай, младший брат, прощай».

Прощайте, прощайте, прощайте. Прощайте, друзья, я люблю вас; прощайте, простите, не осталось времени узнать вас получше; прощайте, жаль, что вы тоже скоро умрете; прощайте, возможно, вам повезет; прощайте, прощайте, прощайте…

Лучше б умирающему Вашингу помогал кто-нибудь другой, не я.

Не подумайте, я совсем не слабонервная, нет. Во-первых, уже привыкла к тому, что вокруг мрут как мухи; да и у мамы в приемном отделении насмотрелась таких ужасов – вам и не снилось.

Просто у нас с Вашингтоном…

Я вроде как, в общем, думала, будто влюблена в него – минут десять где-то. А он вроде как, в общем, отвечал взаимностью – пока я не отказалась ему дать.

Ой, я еще не упоминала? Просто у народа на этот счет столько предубеждений. Короче, я типа девственница. Не так чтобы полностью. Не совсем пай-девочка, нет. Кое-чем я, ну там, занималась, но вот… да уж.

Понимаете, после Случившегося все стали зажиматься на каждом углу. Не просто зажиматься – это было даже покруче, чем в фильмах «старше восемнадцати». Если продолжительность жизни не дотягивает до того возраста, с которого можно пить спиртное, невольно пустишься во все тяжкие. Куй железо, пока горячо. Лови момент. Срывайте розы поскорей. Живем лишь раз. И так далее. Венерические болезни? Воздержание? Репутация? Плевать, такие понятия – для тех, у кого есть будущее. Можете себе представить, какой дурдом начался, когда выяснилось, что никто не беременеет. Конкретные Содом и Гоморра.

В общем, это стало нормой жизни. В смысле, еще больше, чем до Случившегося. Только мне такое не очень.

Я ведь, по сути, потеряла все. Что еще у меня осталось, кроме девственности?

Странно, конечно, – мои-то родители были со-о-овсем не религиозными, ничего подобного. О птичках-бабочках и прочих прелестях мама рассказывала мне даже подробней, чем я хотела знать. Фу, избавьте меня от этих латинских названий! Да и не страдала я никогда желанием сохранить себя для чего-то или кого-то. Просто…

Короче говоря, как только Вашингтон понял, что самого главного от меня не дождешься, интерес его пропал, а я почувствовала себя круглой дурой. Джефферсону рассказать так и не смогла. У него ко мне, конечно, ничего такого нет – в смысле, я совсем не в его вкусе, – но все равно мне почему-то кажется, что это повредит нашей дружбе. А дружба с ним – еще одна ценность, которую я не хочу терять.

Так вот, самое паршивое в должности кланового врача – это не вправлять сломанные кости, не слушать глухое «хрясь!» рвущегося мяса; не объяснять, что обезболивающих больше нет, спасибо наркоманам, которые смели весь морфий, оксикодон и фентанил.

Нет, самое паршивое – это смотреть, как твои знакомые умирают от Хвори.

Людям кажется, что они знают про смерть все: мол, видели в кино и по телику. Подстреливают там, значит, какого-нибудь парня, его приятель успевает сказать только: «Все будет хорошо! Держись! Вертолет уже в пути!» – в ответ раненый выдает что-нибудь трогательно-философское и отключается навеки.

Чушь собачья.

Обычно, когда человек падает с крыши, или получает пулю, или заражается холерой от грязной воды, умирает он ДОЛГО, постоянно кричит, стонет, и единственная фраза, на которую его хватает, это: «Как больно!», причем повторяет он ее снова и снова. А ты сидишь рядом и думаешь не так: «Не умирай, пожалуйста!», а вот так: «Господи, хоть бы он скорей коньки отбросил». А страдалец молит: «Помоги! Помоги! Не хочу умирать! Как больно! Убей меня!» Противоречивые, конечно, слова, но, сами понимаете, как говорил Уолт Уитмен: «По-вашему, я противоречу себе? И что? Жизнь – штука охрененно сложная».

Так вот, симптомы у Вашингтона начинают проявляться, короче, прямо в день рождения. Странно, возраст – не строгий показатель. Кто-то сваливается в восемнадцать, кто-то раньше, кто-то позже. Заранее не предскажешь. Тут дело в гормонах. У нас есть то, чего нет у малышей и взрослых. И оно нас защищает. Но мы все равно носители заразы – как только достигаем зрелости, долбаная Хворь активизируется. Я говорю о физической зрелости. Если б смерть косила только тех, кто достиг зрелости психологической, парни жили бы вечно.

Может, Вашинг ждал, пока подрастет его младший братишка Джефферсон, потому и крепился до восемнадцатилетия. На следующий день после вечеринки именинник начинает кашлять. Расклад ему известен. Вашингтон сдается в изолятор. Я выделяю нашему генералиссимусу отдельную комнату, чистенькую и симпатичную, с видом на площадь.

Вашинг. Можешь найти Джефферсона?

Умирающему отказывать нельзя, а жаль.

Джефферсон у северных ворот, обсуждает с Умником какую-то звуковую проводку. Мне, слава богу, даже не приходится ничего говорить. Джефф все понимает по моему лицу.

Он бросает свои дела и идет ко мне. Я прижимаю его к себе. Я? Прижимаю? Он прижимает меня к себе. Мы обнимаемся. Одно на двоих объятие.

Горе выворачивает людей наизнанку. Нервные отростки вспарывают плоть и сплетаются друг с другом, точно борющиеся осьминоги.

Почему-то вспомнилось детсадовское прошлое – Джефф держит меня за руку, и я говорю: «Да выйду я за тебя замуж, выйду. Пошли играть!»

Но это было давно.

По дороге к изолятору он старается не плакать. По-че-му?! Что за фигня с этими мальчишками? Душа у них, наверно, вся утопает в слезах. Придурки чертовы. Я вот люблю хорошенько выплакаться. Выплеснуть токсины.

Увидев друг друга, они такие:

– Привет.

– Привет.

Будто на тусовке встретились. Я иду к выходу, но Вашинг зовет меня обратно. Джефферсон, похоже, тоже рад, что я осталась. Вашинг берет меня за одну руку, Джефферсон – за другую. Что еще, блин, за конфУЗЫ! Ну ладно, ладно. Я с вами в одной лодке.

Говорит Вашинг пока связно. Скоро начнется бред, и тогда конец близок. Наступит ломка.

– Расскажи сказку, Джефф, – просит Вашингтон.

Джефферсон у нас типа местный сказочник. Когда началась вся эта новомодная байда с вооруженными кланами-коммунами и возведением стен вокруг территорий, народ по вечерам стал собираться у фонтана. Одиночество было невыносимо. Ребята сидели группками, играли на гитаре, точили лясы. Пили, обдалбывались. С душераздирающей ностальгией вспоминали фильмы и телепередачи – будто самым страшным последствием апокалипсиса оказался крах индустрии развлечений.

Джефферсон обычно торчал в стороне с книжкой и динамическим фонариком – такой себе нелюдим. Прочитает одну-две страницы и – вжик-вжик! – снова заводит фонарик. Да еще Умник вечно крутил свое радио. Треск и шипение от них обоих получались ужасные.

Однажды кто-то попросил Джеффа почитать вслух, так оно и повелось. Потом еще кто-то предложил ему пересказать фильм – ну, типа в красках разыграть.

И до чего же клево он это делал! Когда входил в раж, начинал говорить разными голосами, отпускал интересные комментарии, запутывал все так, что ни в жизнь не догадаешься, чем дело обернется. В конечном итоге народ стал требовать от Джеффа историй собственного сочинения. И каждый вечер он рассказывал нам новую сказку. Вроде тех, что родители придумывают для своих детей, только более взрослые. «Чувак, который играл в “Диабло” с дьяволом», «Призрачная станция подземки», «Автозаправка, которая питалась рок-группами» – и всякое такое.

Как-то я застала Джеффа в глубокой задумчивости и спросила, в чем дело. «Сочиняю историю на сегодня», – ответил он. Народ хотел слушать про что-нибудь обыкновенное, а не концесветное, так что Джеффу не обязательно было лезть вон из кожи. Мы напоминали доверчивых четырехлетних малышей перед отбоем. Но наш Джефферсон уже стал получать удовольствие от роли сказочника и подходил к ней ответственно.

Джефф. У меня нет готовой сказки.

Вашинг. А у меня нет времени ждать, пока ты ее сочинишь.

На Джеффа будто ведро горя вылили.

Он рассказывает брату историю про парня по имени Сид Артур, который рос в очень богатой семье. Его родители решили организовать сыну идеальное детство, поэтому, ну там, не выпускали его на улицу, не показывали телика. Короче, он понятия не имел про весь тот отстой, что творится в мире.

И вот однажды Сид попадает в комнату служанки и впервые видит телевизор. Там идет детективное шоу, в котором расследуют убийство какого-то чувака. Сид раньше о смерти даже не слышал, не то что не видел, и у него сносит крышу.

Он решает отправиться в мир и узнать все, что от него скрывали. Идея хуже не придумаешь, и уже совсем скоро Сид мечтает отмотать пленку назад – никогда не видеть кучу бездомных и обездоленных, несчастных стариков в домах престарелых и всякое такое. Но уже поздно. В жизни нет команды «отменить действие». И Сид дни напролет сидит в парке под деревом и размышляет, почему вокруг такая тоска зеленая. Постепенно он находит ответ: люди зациклились на том, что имеют – на крутых примочках и удовольствиях, на молодости и даже на самой жизни. Сид понимает: все это – редкостная фигня, и дальше почему-то приходит в состояние полного экстаза.

Я не въезжаю, в чем тут суть, но Вашинг кивает и смеется. У меня есть подозрение, что Джефферсон оживил какую-то историю, которую оба они знали. Может, дело в их загадочной восточной душе – братья типа наполовину японцы. Потому-то, кстати, Вашинг и выглядит так мегасексапильно. Взял, понимаешь ли, от обеих рас самое лучшее.

Джефферсон совсем не такой красавчик. Ну, то есть он, конечно, симпатичный. В общем, я о его внешности никогда особо не задумывалась.

Начинаются первые судороги. Не за горами бред, потом – кома. Вашинг знает, что его ждет, и говорит Джеффу: мол, пора прощаться. Однако тот не уходит до самого конца.

Я иду вздремнуть. Оставляю Джеффа наедине с братом. Закрываю за собой дверь и наконец-то слышу рыдания Джефферсона – мучительные, захлебывающиеся всхлипы, отчаянное горе маленького ребенка.

Похорон Вашинг не хотел, но, как и следовало ожидать, вечером народ все равно потянулся к фонтану. Со свечами, фонариками и светящимися неоновыми браслетами. Так мило, люди не жалели этих драгоценных одноразовых трубочек – надламывали их и цепляли на руку, а те мерцали, пока могли. Все принарядились. Платья «Диор» с армейскими ботинками, строгие костюмы с нашитыми изображениями музыкальных групп, баскетбольные майки с бисерными индейскими украшениями, сабли, самодельные копья, однозарядные винтовки на вязаных ремнях. Ребята нарисовали на лицах слезы. Нацепили на пиджаки и куртки траурные повязки с надписью «Вашинг». Кто-то даже откопал клубный пиджак с большой фиолетовой буквой «В» на нем.

Должна признаться, я типа люблю нас – в смысле, наш клан. Особенно если сравнивать его со стадом баранов вроде северных конфедератов. Мы определенно лучшие. Круто, конечно, было бы, если б все чувствовали себя такими свободными и беззаботными еще ДО конца света, но лучше поздно, чем никогда.

Естественно, нам приходилось хоронить и раньше. Раз в две-три недели кого-нибудь обязательно зачисляют в большой университет на небесах. Обычно мы стараемся поскорей об этом забыть. У нас тут не принято думать о будущем. Зато принято стирать из памяти прошлое.

Но Вашинг был не таким, как другие. Без него мы превратимся просто в шайку жалких неудачников. Погибнем. И потому все сидят у фонтана, травят друг другу байки о Вашингтоне, причитают: «Просто не верится». В воздухе вроде как повисает отчаяние. Кое-кто даже начинает поговаривать об уходе в одиночку на вольные хлеба. Вашингу такое не понравилось бы. Вашинг это пресек бы.

Джефферсон улавливает общее настроение. Он залазит на бордюр фонтана и требует тишины.

Все смотрят на меня. Я «донашиваю» авторитет Вашинга – пока остальные не поняли, что роль брата мне не по плечу.

– Послушайте, – начинаю. – Наверняка каждый сейчас гадает, что будет дальше. Может, вам даже страшно. Знаете, мне тоже страшно.

Чудесно, все слушают. И что теперь? Ораторствовать я не привык. Ладно, попробую представить, будто рассказываю им сказку. А сказки ребята любят.

– Вашинг относился к вам так же, как и ко мне. Вы были его семьей.

Вот дерьмо, не реви!

– Перед смертью он просил вам передать, чтобы мы обязательно оставались вместе. Чтобы изо всех сил помогали друг другу. Он гордился тем, что мы сумели сплотиться и наладить жизнь в этом… этом хаосе и мраке. Просил сказать, чтобы мы любили друг друга и стояли друг за друга горой. – Больше в голову ничего умного не приходит, и я заканчиваю: – Так-то вот.

Спрыгиваю с фонтана. В этот самый миг кто-то выкрикивает:

– Джефферсона в генералиссимусы!

Именно так решил обозвать свою должность Вашинг, когда за него проголосовали. Брата это забавляло.

Народ аплодирует; народ подхватывает клич. Возгласы всеобщего одобрения. Мое избрание поддерживается одним человеком, вторым, третьим – и далее по списку. Безоговорочно. Внушительная победа младшего брата. Право помазанника Божьего нынче опять в моде.

Совсем не этого я добивался. Указывать другим, что делать, – не мое. Командовать я не мечтаю. Я лишь хотел подбодрить ребят, может, заставить их хорошенько подумать, прежде чем они уйдут из клана. Моя речь была совсем не политической, нет. Затем приходит озарение: когда нас всего раз-два и обчелся, разница между обычной речью и речью политической исчезает.

Понимаете, если все население толчется на прямоугольнике размером пятьсот на тысячу шагов, избежать прямой демократии вряд ли удастся.

Голосовать-то нам особенно не о чем. Все важные вопросы можно решить путем договоренностей. Охрана ворот. Добыча еды. Рытье ям для туалетов.

Вашинг объясняет такой подход – объяснял то есть – пирамидой потребностей. Он говорил, нам некогда спорить по поводу всякой ерунды, типа «хороши ли однополые браки» или еще что-нибудь в том же духе, потому что мы слишком заняты поиском пищи. Наш клан состоит из учеников трех разных школ – богачи из университетского Учебного центра, бедняки из католической школы святого Игнатия Лойолы и ребята из гомосексуального Стоунволла, – однако особых дрязг нет. Хвала тебе, пирамида потребностей.

Что нас объединяет? У клана ведь даже устава нет. Жизнь, свобода, погоня за счастьем? На повестке дня пока только первый из упомянутых пунктов.

Вот вам наше внутриполитическое кредо: «Расслабься».

А вот – внешнеполитическое: «Отсоси».

Нет, командовать парадом я не хочу. Отстойным парадом. Гиблым шоу. Дирижировать артистами, поющими «Нью-Йорк, Нью-Йорк», пока зрители толпой валят со стадиона.

Не знаю, может, пора что-то изменить? Может, пришло время значительных поступков? Может, признаться Донне в своих чувствах?

Может, завтра?

Я давно понял, что влюблен в Донну. Похоже, я любил ее всегда, а те, кто раньше занимал мои мысли, – не больше, чем дымовая завеса, бессмысленное рысканье в Интернете, прыжки с сайта на сайт.

Влюбиться в девчонку, которую знаешь с детского сада, – что может быть банальней? И я ничего не предпринимал.

А теперь у нее чувства к моему умершему брату.

Думаю, он тоже был к ней неравнодушен.

– Это конец, Джефф, – вот что на самом деле сказал мне Вашинг, когда Донна вышла из изолятора.

Я растерянно молчал.

– У нас кончаются лекарства, – продолжал он. – Кончается еда. И боеприпасы. Cлушай. Нашему клану не выжить. Выбирайся отсюда. Возьмите с Донной сколько сможете оружия и пищи. Спасайтесь. Если кто встанет у вас на пути – убейте.

Возможно, брат был прав.

А возможно, просто бредил.

В любом случае его настоящим последним напутствием я ни с кем не поделился. Все ведь любят счастливые сказки.

От идеи с библиотекой Умник так и не отказался. У него шило в одном месте, он вечно уговаривал Вашинга на разные вылазки.

Подбегал к брату – глаза возбужденно горят – и начинал:

– Я обнаружил в Чайна-тауне батареи глубокого разряда, годятся для наших болталок. А если еще найти нужный электролит, смогу заменить бумажные фильтры.

И они вдвоем продирались к Канал-стрит: Вашинг – движущая сила экспедиции, а Умник… ну, вы поняли.

С Умником до Случившегося никто особенно не считался. Его воспринимали скорее как обузу. Представляете, парень был президентом робототехнического клуба! И его единственным членом. Но после Случившегося все изменилось: то, что раньше делало Умника парией, вдруг оказалось для нас очень полезным. Когда он с помощью какой-то небольшой пластинки под названием «Ардуино» заставил вращаться деревянные мостки – чтобы лежащие на них солнечные батареи двигались весь день вслед за солнцем, – люди пришли в полный восторг: это вернуло в наш обиход «айподы». Умение Умника мастерить обогреватели всего из трех компонентов – дерева, черной краски и зеркала – тоже оценили по достоинству. Он был единственным, кто мог оживить генератор или собрать спайдербокс. Что бы это ни значило.

Итак, Умник является ко мне домой. Рассеянно вертит рукоятку приемника и разглядывает мои книжные полки. Мои крепостные стены, мою защиту от помешательства.

– У тебя много художественной литературы, – заключает он.

– И что?

– А то, что все это – выдуманные истории про выдуманных людей.

– И?

– И значит, в них написаны одни враки. Установить их подлинность нельзя.

– Зато можно установить их количество, – парирую я. – А это важнее.

Для кого-то, может, и важнее – только, кажется, не для Умника.

– Почему ты в черном? – интересуется он.

– Просто так, – говорю. Потом добавляю: – Не знаю. Траур.

– А-а. Я решил, ты притягиваешь солнечные лучи, чтобы теплее было.

– Нет.

– Ну, ты уже подумал насчет конспекта?

– Подумал.

– И?

– Если мы выясним то, что ты хочешь…

– Ну? – торопит Умник.

– Что тогда? Оно и правда нам поможет?

– Может, да. А может, нет.

– Давай-ка я выражусь яснее, Ум. Хворь убила сначала моих родителей, потом – брата. Я жажду мести. Ты сможешь ее организовать? Сможешь убить Хворь?

– Попробую, – откликается Умник.

Уже неплохо.

Я вижу сны про Хворь. Иногда она принимает образ человека. Фигура в ОЗК, внутри которого нет ничего, только слепящий глаза свет.

Я знаю, почему возвеличил Хворь до разумного существа. Разве можно поверить, что нас уничтожает совсем крошечное создание? Микроб. Разве можно понять, как такая малость, начинавшаяся с ерундовых слухов, с брошенной невзначай новости, за каких-нибудь несколько месяцев стерла мир в порошок? С того дня, когда в больницу Ленокс-Хилл обратился мужчина с жалобами на боль в груди, прошло всего два года. Хворь охватила больницу за один-единственный день, а круг контактов «нулевого пациента» стал подобен огромной ране, которая во все стороны кровоточила инфекцией. Стоило найти первого из этого списка, как всплывал кто-то другой, потом третий, за ним еще один, и вскоре стало ясно – изолировать больных бесполезно.

Хворь семимильными шагами прокладывала себе дорогу прочь из Нью-Йорка, вдоль всего Восточного побережья, в глубь страны к Калифорнии, и казалось, она – какой-то исполинский организм, самостоятельная единица со своими собственными целями и устремлениями. На самом же деле, как нам объяснили, это был просто вирус, разрастающееся в геометрической прогрессии скопище мельчайших живых частиц, настолько раздробленных, что их и живыми-то можно назвать только с натяжкой.

Никто так и не понял природу этой дряни, и ничто не смогло ее остановить. Ни центры по контролю заболеваний, ни молитвы, ни карантин, ни экстренное заседание конгресса, ни военное положение. Один за другим угасли сначала Интернет, затем телевидение, затем радио. На смену им пришла истерия. К тому времени, как мы были полностью изолированы, во власти Хвори оказались Западное побережье, Канада и Южная Америка, появились первые зараженные в Европе и Китае. А еще через месяц все взрослые в Нью-Йорке умерли. И дети тоже.

Мама держалась довольно долго и протянула бы, думаю, еще, будь жив папа. Вряд ли она верила в то, что воссоединится с ним на небесах – разве что в общефилософском смысле; просто у нее не осталось причин задерживаться на нашей вечеринке. Нам с Вашингом мама говорила, что себя ей не жаль, она прожила хорошую жизнь. А вот при мысли о нашей судьбе ее сердце рвалось на части.

Сколько же раз в прошлом я мечтал, чтобы родители от меня отвяли! Сейчас при воспоминании об этом становится тошно.

«Чикита» ждет нас в крытой галерее у входа в бывший юридический колледж нью-йоркского университета.

«Чикита» – пикап, «Форд F-150». У нее пуленепробиваемые стекла, усиленный кузов, в покрышки накачан силикон: так колеса не спускают при наезде на гвоздь или при обстреле. Спасибо Умнику с Вашингом.

Двери и кузов испещрены эмблемами и надписями. «ПРОШЛО ДНЕЙ С ПОСЛЕДНЕЙ АВАРИИ: 0 …ПЕРЕПИХНЕМСЯ?.. ТЫ ЭТО ЧИТАЕШЬ? ПОЗДРАВЛЯЮ, ЗНАЧИТ, ТЫ УЖЕ ПОКОЙНИК». На приборном щитке – фигурки качающего головой Будды, изображения святого Христофора и гавайских танцовщиц. За сиденьями – канистры с бензином.

Ключи хранятся у генералиссимуса. А значит, «Чикита» – моя тачка.

Умник стаскивает брезент с крупнокалиберного пулемета М2 и внимательно его осматривает. М2 мы обнаружили одним прекрасным днем, когда рыскали по Гринвич-Виллиджу в поисках чего-нибудь полезного. Купивший его чудак, видимо, собирался расстрелять весь квартал, да не сложилось.

Еще мы сегодня позаимствовали кое-какое оружие у дневной вахты, тем самым несколько ослабив защиту клана.

Беда в том, что в несостоявшемся государстве Нью-Йорк катастрофически не хватает оружия. Частных коллекций в городе было немного, лично я не знал ни одного человека, у кого имелся бы доступ к огнестрельному оружию. Кроме папы – тот был ветераном и владел пистолетом.

Первое, что заставил нас сделать Вашинг при создании клана, это совершить набег на шестой полицейский участок. Вы не представляете, что можно обнаружить в обычном полицейском управлении! Копы не особенно торопились выпускать из рук оружие, конфискованное во время облав. Детективы и ребята в форме использовать его не могли, а вот штурмовики – вполне. Мы нашли винтовки AR-15 разных модификаций, автоматы Калашникова, «ругеры М-77» и даже крупнокалиберную снайперскую винтовку «беррета М-82», которая продырявила стену в миле от участка. Но этого было мало.

Ведь хоть оружие само по себе и не убивает людей – людей убивают люди, – оно определенно облегчает людям задачу убивать людей.

– Эй! – слышу я. – Приве-ет! – Это Донна, перескакивает через саженцы помидоров. – Вы куда?

– Прокатиться.

– Куда глаза глядят?

– Ага.

– Я с вами. – На вопрос не похоже.

Я мысленно достаю весы. На одной чаше – моя забота о безопасности Донны, на другой – соблазн побыть с ней вместе. Романтика перевешивает.

– Ладно, запрыгивай.

– Буду через десять минут. – Донна радостно подскакивает.

Я достаю «Кэмел-бак», двухлитровый гидрорюкзак с запасом чистой воды. Проверим. Две консервные банки тунца, две консервные банки стручковой фасоли, мультитул фирмы «Лезерман», упаковка вяленой говядины (в соусе терияки), «Милки вей», одеяло, телескопическая дубинка «Смит энд Вессон», две коробки по пятьдесят пять патронов к AR-15, три запасных магазина по тридцать патронов в каждом и родовой короткий японский меч вакидзаси.

Прокатимся.

У нашей подлючей эпохи без всяких радостей цивилизации есть еще одна подлянка: хочешь с кем-то поговорить – топай собственной персоной к нему в гости. В смысле, раньше ведь как было? Шлешь эсэмэску типа: «Здаррррова!» или «Прифффет!» (экономить энергию большого пальца и не набирать лишние буквы считалось невежливым) – вот уже и разговор завязался. А теперь никаких эсэмэсок, нужно тащиться к Питеру лично.

Живет он в старой многоэтажке на западной окраине парка. Когда-то дом выглядел шикарно. К нему даже прилагался бедолага в дурацкой униформе, который целый день околачивался у входа и открывал людям двери. Сейчас лампочки и стекла под козырьком разбиты, а вестибюль похож на океан с мусорными островами – Хламопагос.

Наверх поднимаешься по черной лестнице – лифт-то не работает. При этом рукой все время держишься за натянутую вдоль ступенек веревку, она ведет тебя в темноте и по количеству узлов подсказывает, на каком ты этаже. Питерово pied a terre – пристанище, как он называет свою квартиру, – на втором этаже. Престижненько.

Дверь он долго не открывает. Спит, что ли? Красоту восстанавливает?

Интерьер пристанища – в духе гигантской страницы «Фейсбука». Через все стены, значит, идет здоровенная горизонтальная полоса синего цвета. Над кучей табличек – большая фотка самого Питера, а ниже – фотки его «друзей». Причем там, где настоящих снимков нету, вместо них – рисунки. Я, например, человечек типа «палка-палка-огуречик» с торчащими из головы длинными коричневыми колючками и двумя маленькими грудками-яблоками.

«Статус» Питера – тонкая дощечка, которую он время от времени меняет, – сейчас гласит: «Впал в меланхолию».

Я подхожу к стене, которая служит «лентой», и пишу: «Подменишь меня сегодня? Еду кататься с Джефферсоном».

Питер. Ё-пта. Блин, я с вами. Или у вас типа свидание?

Я. Чего?! Нет!

Питер. А что? Мне Джефферсон всегда нравился больше Вашинга. Вашинг был слишком мужлан, не для тебя. А вот Джефферсон – такая секси-душка…

Я. Секси-душка?

Питер. А-га.

Я. Гадость.

Питер – мой лучший друг. В школе я не особо ладила с девчонками, а Питер, тот, короче говоря, вообще ни с кем не ладил. Даже с ребятами из Стоунволла. Во-первых, он – афроамериканец, что среди гей-братии страшная редкость. Во-вторых, христианин – кто бы мог подумать!

– В натуре? – не поверила я, когда Питер мне об этом сказал.

– Иисус – мой друган, – заявил он.

Вы наверняка знаете, что геи – ужасные чистюли-привереды. Все, только не Питер. Его пристанище похоже на комнату, где девчонка-подросток живет вместе с братцем.

– Какой взять? – Питер протягивает два ранца. – «My Little Pony» в стиле Харадзюку или «Fjällräven» в стиле мачо?

Я. Если не хочешь, чтобы нас пристрелили, тогда второй.

Питер. Ты параноик.

Я. Точно, у меня неадекватная реакция на всякие вооруженные шайки. Ты серьезно собрался за стены?

Питер. Да. Помираю со скуки. Мне надо развеяться, людей каких-нибудь повидать. Я выходил один-единственный раз, да и то, чтобы искать всякую хрень – сушеный нут, там, вяленую говядину. Ску-ка!

Питер вечно жалуется на недостаток общения. Говорит, апокалипсис загубил его любовную жизнь.

Я. Мы не на девчачью тусовку едем. Типа важная миссия. В библиотеку.

Питер. У нас же есть библиотека.

Я. А Джефферсон хочет в библиотеку побольше.

Питер. О, так для него размер имеет значение? Надо же, не знал!.. Ладно, поехали в библиотеку. Мало ли кого по дороге встретим? (Принимает томный вид и декламирует.) Пабло и не подозревал в себе подобных желаний, пока над зловонными развалинами не увидел глаза прекрасного незнакомца. Стоило их взглядам встретиться в дыму горящих покрышек, и сердце Пабло подпрыгнуло, словно бродячий кот…

Я. Прелесть. Как думаешь, получится уговорить Джефферсона заехать на Базар? Говорят, на Центральном вокзале устроили рынок. Страсть как хочется посмотреть.

Питер. Вряд ли я могу повлиять на Джеффа. А вот ты…

Я. Заткнись. Я не в его вкусе.

Питер. Ой, умоляю. Осталось так мало народу, что о вкусах пора забыть.

В углу комнаты стоит кусок арматурного стержня, один конец обмотан изолентой. Питер берет арматурину в левую руку, взвешивает, второй рукой меняет «статус».

«Поехал драть задницы».

Я затягиваю:

Можете считать это буддийским вариантом «Отче наш». Только обращаются в нем не к Отцу небесному, а к Канзеон, она же Гуаньинь, она же бодхисаттва милосердия.

Не подумайте, я совсем не дзен-святоша, нет. Просто люди, чтобы опровергнуть утверждение «жизнь бессмысленна», умудрились насочинять такого! А из всей мешанины учений буддизм кажется мне самым разумным. Да и вырос я в буддийской семье, так уж сложилось.

Папа рассказывал, как в Италии во время Второй мировой войны он часто напевал эту молитву на дежурствах. Из чего вы можете сделать вывод о его почтенном возрасте. Когда родился я, папе было семьдесят три года. Мама познакомилась с ним, собирая материал для книги про четыреста сорок второй боевой полк, самое титулованное американское подразделение Второй мировой. Сражались в нем ребята, чьих родственников мама-Америка отправила в концлагерь – за то, что они японцы. Ребята эти наводили страх по всей Италии и Германии. Отыгрывались не на отечественных фашистах, а на заграничных.

Как бы там ни было, про мою маму смело можно сказать: она увлеклась предметом своего исследования не на шутку.

Они с папой рьяно взялись за дело и принялись соединять восток с западом и выводить новый вид потомства – солдат-эрудитов.

Солдатские гены достались Вашингу. Когда появились первые упоминания про Хворь, его как раз приняли в военное училище Уэст-Пойнт. Ну а мне? Мне, по-видимому, перепали гены эрудита. И какая от них польза?

Путешествие за стены сродни игре в кости. Раз на раз не приходится. Иногда это – пара пустяков: хватаешь какую-нибудь еду или медикаменты и со всех ног мчишь с добычей домой. Иногда – домой просто не возвращаешься. За стенами поджидают бандиты, дикие собаки, ядовитый дым, пожары. Чокнутые одиночки, которым уже на все плевать. Берсерки, психоголики, трахоголики. Я слышал даже про ребят, убивающих ради забавы людей.

Почему?

А почему бы и нет?

Два этих вопроса отлично характеризуют нынешнее устройство мира: большое «ПОЧЕМУ?» и рядом большое «ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ?».

Вашинг заставил бы свою команду проверить оружие, поэтому я так и делаю. Пока ребята осматривают вещи, я осматриваю ребят. В наличии:

Умник (злой гений);

Донна (немножко сумасшедшая, очень независимая цыпочка);

Питер (гей-христианин, адреналиновый наркоман);

И я (ботан-философ, по совместительству руководитель операции).

Не Братство кольца, конечно, но жалкими неудачниками нас тоже не назовешь. Вообще совет Элронда сделал странный выбор. Четыре хоббита? Серьезно? Из девяти человек? Знаю, у них все получилось, но выбор, согласитесь, сомнительный.

Предлагаю ехать в тишине, однако народ против. Ладно, значит, музыку выберу я. Не хватало еще умереть от завывания Ники Минаж.

Огромные колонки, напитываясь мощью от работающего мотора, взрываются песней «Бейте в набат» Буджу Бантона. Сленг-тенг ритм сотрясает машину. О, божественный двигатель внутреннего сгорания! Хвала тебе!

Выезжаем через восточные ворота на Вашингтон-Плейс. Я за рулем, Умник рядом. Питер устроился с Донной сзади, он отвечает за пулемет.

Дежурит Ингрид. Прежде чем закрыть за нами ворота, она коротко салютует. Рядом с ней Фрэнк, злой как черт, из-за того, что мы его с собой не взяли. Но ему придется остаться за главного, он для этого наилучший кандидат. Вдруг я не вернусь?

Отъезжаем. Смотрю, как удаляется в зеркале заднего вида Площадь.

Первые несколько кварталов изучены нами досконально. Здесь знакомо все: каждое брошенное такси, каждый мусорный бак и каждая разграбленная витрина. Тем не менее приходится ехать медленно, лавируя, будто горнолыжник, между автомобильными кладбищами и обломками. Хотел бы я, конечно, промчаться тут с ветерком – как Мастер Чиф, герой «Хало». Но в этой игре за крутизну очков не начисляют. А вот убить могут.

Строительные леса, напоминающие экзоскелет; изорванные в клочья фиолетовые баннеры университета. Меню китайского ресторана, использованные салфетки, дорожные конусы; прикованные к стойкам искореженные велосипеды; катающиеся по асфальту помойные ведра. Разбитые пожарные гидранты, в них нет ни капли воды.

Ну и пейзаж…

Какой же я лопух!

Наивный и доверчивый. Принимал мыльный пузырь за крепкие стены. Просыпался по звонку будильника – электричество для него обеспечивал уголь, сжигаемый на Лонг-Айленде. Полоскал рот водой с Катскильских гор. Ел на завтрак яйца из Вермонта и хлеб из Калифорнии. Сливочное масло из Исландии. Кофе из Колумбии. Манго с Филиппин. Спутник на геостационарной орбите улавливал мой голос и передавал его дальше. Автобус, питаемый тысячелетними растениями и микроорганизмами, доставлял меня в нужное место. На жидкокристаллических экранах люди, перевоплотившиеся в вымышленных персонажей, лезли вон из кожи, чтобы меня развлечь.

Я не сомневался – так будет вечно.

Лопух.

В этих кварталах мертвецов нет. Мы сожгли их еще в самом начале, очистили территорию от заразы и живности.

Умирали люди в основном под крышей.

Сначала они хлынули в больницы. Потом поняли – помочь им никто не в силах, и стали стыдливо прятаться. Мы так долго относились к смерти как к чему-то непристойному, что не могли без страха встречаться с ней под открытым небом. Заползали в свои норы, включали Си-эн-эн или «Фокс-ньюс» и умирали перед телевизором.

Я почти невесомо давлю на педаль газа и разглядываю улицу. Нет ли чего-нибудь нового? Вон пустой полицейский фургон, а там – брошенный «Тесла» с распахнутой дверцей. «Мерсы» и «бимеры», «Тойоты», «Лексусы», «Хонды», «Форды», «Крайслеры» и «Кадиллаки». Все бензобаки пусты. Капоты открыты и помечены яркими символами. Зачеркнутое «А» означает «аккумулятор снят», зачеркнутое «Б» – «бензин слит».

Облупившийся прогнивший ларек «Халяль-кебаб». В горшках на окнах буйно разрослись цветы, будто киоск украсили к празднику.

Повсюду собачье дерьмо и полчища мух.

На перекрестке Вашингтон-Плейс и Мерсер-стрит кто-то вывел на асфальте аэрозольным баллончиком: «Откровение 2:4». И ниже – «Но имею против тебя то…». Здесь надпись обрывается. У писателя закончились то ли краска, то ли время, то ли желание.

– «Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою»[1], – заканчивает цитату Питер.

Интересно. Кто «имеет против»? Бог? Что за первая любовь?

В конце улицы резко торможу и высовываюсь из окна. Обозреваю Бродвей.

– Водишь хуже моей бабушки! – возмущается Донна.

Я не обращаю на нее внимания. Наше утлое суденышко приближается к опасным порогам.

Бывшие швейные фабрики и жилые дома Бродвея пусты. В разбитых окнах – никакого движения. Отсюда и до самой территории Барабанщиков встречаются только животные да редкие чужаки, которые иногда ненадолго объединяются в маленькие группки. Такие вряд ли полезут с нами в драку.

Нас обходит стороной свора собак, трусит на юг.

– «Одежда, без которой не жить», – читает Донна на козырьке магазина. – Ха-ха, вот уж точно. ЛОЛ.

Ненавижу, когда говорят языком эсэмэсок. Смешно тебе? Так смейся! «Пацталом» от хохота? Вон он стол, залазь и хохочи.

Еще меня утомляет вездесущий юмор висельников. Магазинные витрины, рекламные объявления, артефакты прошлой жизни – все это кажется сейчас дурацким и глупым. Пиар. Вывески. Бутербродная «Лё корзинка». Магазин «Витаминчик». Косметическая лавка «Телесница». Так и хочется заорать: «Вы что, завтра ведь конец света!»

Едем по тротуарам Бродвея и развлекаемся чтением вывесок.

– «Американские наряды», – начинает Донна.

– «Жажда платья», – подхватывает Питер.

– «Макдоналдс», – продолжает Донна.

– «Обувной сундучок», – не отстает Умник.

Неужели вся эта ерунда когда-то имела для нас значение? Трогала сердца? Теперь старые названия звучат будто слова заклинания. Будто мы взываем к душам усопших предков. Магазины – точно бесчисленные святыни забытых божков, до сих пор требующие дани. Словно тысяча имен мертвого бога.

– Меню номер четыре, пожалуйста, с «колой», – вырывается у меня.

– Я принесу, – отзывается Питер. Потом добавляет: – До апокалипсиса я был вегетарианцем. Сейчас не до жиру. Теперь я всеядный. Ем все.

– А все ест нас, – говорит Донна.

Черепашьим темпом едем дальше на север.

– А вы видели, что за нами крадется Пифия? – спрашивает вдруг Питер.

Я уже заметил сзади невысокую фигурку, порхающую от укрытия к укрытию.

– Ее хотят съесть собаки, – сообщает Питер.

Свора трусит за фигуркой по пятам, втягивает носами воздух и предвкушает добычу.

Останавливаю «Чикиту», выскакиваю на улицу и оглядываю здания вокруг – нет ли стрелков.

Невысокая тень кидается за такси.

– Она вроде как ниндзя, да? – не унимается Питер.

– Ниндзя – японцы, – поясняю я. – А она китаянка. Считает себя носителем традиций Шаолиня.

Пифия получила свое имя довольно забавно. Ее отец преподавал в моей школе кунг-фу и тай-чи. Я упоминал, что в Учебном центре царила идеология хиппи? Так вот, Пифия решила, будто должна унаследовать отцовский титул – хоть росту в ней от силы полтора метра и худая она, как гончая, – и попросила называть ее «Сифу», что в переводе с мандаринского наречия означает «учитель, наставник». Кто-то из ребят воскликнул:

– Как? Сифия? А, пифия! Ура, у нас появилась своя прорицательница, прям как в «Матрице»!

С тех пор имя к ней так и приклеилось.

– Выходи! Яви себя миру! – кричит Питер. – Я вот о своей ориентации, например, всему миру раструбил, – тихонько добавляет он.

Пифия удивленно вскидывает голову – мол, неужели меня заметили?

Я машу ей, чтобы подошла.

– Слушай, – начинаю. – Спасибо за то, что хочешь помочь. Но очень уж ты… как бы это сказать… маленькая.

– Ты меня плохо знаешь, – с непроницаемым лицом заявляет она.

– С удовольствием узнаю тебя получше. Когда вернусь. А пока давай отвезем тебя домой.

– Нет, – не соглашается Пифия. – Я могу пригодиться.

Так, к голосу разума эта пигалица глуха. Обратимся к силе. Я кладу руку Пифии на плечо. Теперь из-за нее придется возвращаться, вот досада!

Неожиданно мое запястье оказывается у Пифии в руках, она заламывает мне пальцы, и тело пронзает дикая, невыносимая боль. Я спотыкаюсь, девчонка лупит меня по ногам, те подкашиваются, и в довершение я получаю удар по горлу игрушечными маленькими пальчиками, сейчас напоминающими когтистую птичью лапу.

Дыхание возвращается ко мне небыстро.

– Черт, сестренка… – бормочет Питер.

– Я могу пригодиться, – повторяет Пифия.

Донна поднимает меня с асфальта. С трудом сдерживает смех.

Я, согнувшись в три погибели, тычу вверх указательным пальцем – мол, внимание, речь держать буду.

– Добро пожаловать в команду, – выдавливаю из себя.

Теперь и у нас есть свой хоббит.

Проезжаем бывшую школу Питера, Стоунволл, на Астор-Плейс. Здесь учились старшеклассники геи, лесбиянки и трансгендеры, к которым в «нормальных» школах относились хреново.

Питер. Старая добрая альма-матер.

Я. Клевое заведение было?

Питер. А то! Гейское-гейское, веселей не придумаешь. Занятие по дизайну интерьеров, изучение мюзиклов, а на третьем уроке – дискотека. Потом у лесбиянок – урок кройки и шитья. (Задумывается.) Да нет, обычная школа. Только не травил никто. По крайней мере за то, что ты – гей. Скорее, могли травить за то, что недостаточно гей.

Я. Ну… теперь-то стало лучше, да? В смысле, народу уже типа недосуг гомофобией страдать.

Питер. Точно. Ура. Я всегда говорил – нам дадут жить спокойно, только когда мир сдохнет.

Решаю сменить тему и спрашиваю у всех:

– Слушайте, а вам задавали рассказ «На реках Вавилонских»?

Джефферсон. Это который про парня из будущего? Он попадает в таинственный город, разрушенный после Третьей мировой войны. А город подозрительно напоминает Нью-Йорк.

Пифия. Ага. Мы его как раз читали. Ну, перед Случившимся. Прикольно было.

Я. Самый крутой апокалипсис – в фильме «Безумный Макс 2: Воин дороги».

Джефферсон. Ты у нас просто перекати-поле.

Питер. А мне всегда зомби нравились. Но те, что медленно бродят. Которые бегают, сильно страшные.

Я. А как вам «Бегство Логана»? Мы с вами типа такие Логаны. У них там все классно, только в тридцать пять лет людей убивают.

Питер. В тридцать пять? Старики!

Пифия. Мне нравятся разные суперспособности. Вроде теликинеза.

Я. Да уж. Наш апокалипсис – отстой. Кругом воняет, и у нас ни суперспособностей, ни крутых наворотов типа ховерборда. (Кричу в кабину.) Эй, Умник, почему ты не умеешь делать ховерборды?

Умник. Законы физики не дают.

Я. А, и ты отстой.

Умник (обиженно). Я не отстой.

Я. Не парься, Ум. Я пошутила. Шутка юмора. Сарказм. Короче, говорю то, чего на самом деле не думаю.

Умник вытирает лицо. Он часто так делает – будто не вытирается, а прячется. Типа: «Ну что за напряг выуживать из ваших слов настоящий смысл! Утомили».

До самой церкви Грейс-черч, где дорога забирает левее, на улицах спокойно. Питер стучит по крыше кабины, и Джефф останавливается.

Питер. Пойду замолвлю за нас словечко перед Патроном.

Джефферсон. Некогда.

Питер. Да ладно, все у нас пучком. Зомби не пристают, пули не летают.

Я. С чего ты взял, что Бог на тебя внимание обратит? И что он вообще, блин, существует?

Питер. Хуже не будет. Аргумент Паскаля. Если ты веришь в Бога, а его нет, все равно помрешь и про ошибку свою не узнаешь. Но если он есть – та-дам! Джекпот твой.

Джефферсон. Ладно.

Питер. Спасибо, шеф. Я мигом.

Он отдает мне свою арматурину и выпрыгивает из пикапа.

Двери церкви большие, деревянные и закрытые. Кто-то краской написал на них на латыни: Quem Quaeritis in Sepulchro, O Christicolae?[2]

Питер подходит к этим огромным деревянным дверям и распахивает их.

И тут… Ужас. Из церкви вырывается зловоние – не запах даже, а ощущение, толчок.

В приоткрывшихся дверях видны люди. Море людей. Везде – на скамьях, в проходах. Мертвые тела прижаты друг к другу так плотно, что до сих пор стоят. Будто все они рванули в небесное консульство, да так и не получили разрешение на въезд.

Питера скрючивает и начинает рвать. Остальные застыли как вкопанные.

Я выпрыгиваю из машины и вместе с Джефферсоном с трудом закрываю двери.

Все молчат. То есть мы, конечно, похожее уже видели. Сейчас, если у тебя есть глаза, таких кошмаров насмотришься – ой-е-ей. Народ умирал за обеденным столом целыми семьями – как на неправильном Дне благодарения с картины Нормана Роквелла. Взрослые на коленях стариков-родителей. Я как-то зашла в центр йоги, так там люди, короче, раскатали маты и медитировали до самого конца.

Новая поза – поза трупа.

Однако Питеру такое в новинку. И что теперь делать с этим его экзистенциальным кризисом?

– Глянь, Питер, ну и название! – Я, как дура, тычу пальцем в китайский магазин через дорогу. – «Счастливчик Хер».

Но Питер сидит на бордюре и пялится в никуда.

Подходит смущенный Джефферсон, кладет руку Питеру на плечо, опускается рядом.

Питер. Я-то думал, он просто о нас забыл. Так, затерялись где-то в большом кармане. Но теперь… Он нас вышвырнул. К черту на кулички.

Судя по его тону, имеется в виду «Он» с большой буквы.

– Аргумент Паскаля, дружище, – улыбается Джефферсон. – Посмотрим, чем дело кончится.

Питер медленно кивает, глубоко втягивает ноздрями воздух и встает.

Пора на борт.

Жуткое предзнаменование. Хочу домой, в свою лачугу, читать старый «Пиплз». Но… Письмо.

Вашинг оставил мне конверт. Типа: «Не вскрывать, пока не умру». Господи, почерк такой неразборчивый, типа Вашингтон карябал не той рукой. Хотя суть ясна. Будь рядом с Джефферсоном. Заботься о нем. Люби его. Чего он от меня хочет? Раз – и полюбила? То есть я-то Джеффа, конечно, люблю. С пятилетнего возраста. Но есть любовь просто и Любовь с большой буквы.

Есть ведь?

В общем, я теперь Джефферсоново прикрытие. И это главное.

Юнион-сквер лучше бы объехать, но после вестсайдского пожара боковые улицы с Десятой по Тринадцатую заблокированы машинами, разлагающимися телами и обломками зданий. Вот вам и обратная сторона путешествия на «Чиките» – ей нужна свободная дорога. Может, расчистить себе путь на запад и получилось бы, но выходить из пикапа здесь опасно – случись что, прорваться на тесных улицах нам будет трудно.

Юнион-сквер – это нечто.

Когда все пришло в упадок, и электричество исчезло, на площади собралась уйма народа. Скауты, не теряющие надежды. Свечи, косячки с марихуаной, вегетарианские запеканки. Потом появились и заиграли барабанщики. Их приходило все больше: конгеро из Восточного Гарлема отбивали ритм на высоких латиноамериканских барабанах-бочках, рокеры из Ист-Виллидж гремели ударниками, уличные музыканты молотили по перевернутым пластмассовым ведрам из-под краски. Чем сильнее свирепствовала Хворь, тем шире и шире становился людской круг – словно город пытался доказать, что его сердце по-прежнему бьется.

Люди стекались отовсюду. И барабанили. Даже те, кому медведь на ухо наступил. Барабанили, барабанили – точно отпугивали злых духов. Не останавливались ни на минуту, а когда Хворь брала над ними верх, валились на свои барабаны и умирали.

Барабанный бой на Юнион-сквер не смолкает никогда. Ночи без автомобильного шума сейчас такие тихие – разве что собака залает или кто-то вскрикнет. И если ветер дует в нашу сторону, он доносит ритм барабанов на Вашингтон-сквер. Кое-кто называет этот неумолкающий ритм зловещим. Как призывы неприкаянных душ.

А мне нравится. Я даже поймал себя на забавном суеверии: когда стук барабанов умолкнет, наступит настоящий конец света.

И все же ехать через Юнион-сквер без особой необходимости я бы не стал. Там полно чужаков. А чужаки означают риск.

Приближаемся. Барабанный бой становится громче. «Нью-йоркские костюмы» (народ часто разживается здесь нарядами), «Зен-гриль», «Распродажа DVD» (в основном порно), салон красоты «Стиль жизни».

– Ты еще помнишь, что такое стиль жизни? – спрашиваю у Умника. – Когда все кончится, обязательно выработаю себе крутой жизненный стиль.

Умник редко считает нужным отвечать на то, что ему говорят. Я слышу:

– Хорошая подборка шахматных учебников.

Это он про проплывающий справа книжный магазин «Стрэнд». «Книжные полки длиной в 18 миль», – гласит хлопающий по стене баннер.

Барабаны все громче. Над кронами деревьев, напоминающими головки брокколи, вырастает Эмпайр-стейт-билдинг. Интересно, видит ли меня оттуда Старик?

Ей невозможно противостоять, этой синкопе сотни разрозненных перкуссий. Умник начинает что-то отстукивать на дверце. Донна ритмично бьет ладонью по крыше кабины. Наверное, вот так же барабанили на улицах древние римляне, когда их империя катилась в тартарары.

Раньше, до того, как наступил великий трындец, имелась у нас такая штука – общественный договор, кажется. Мол, давайте относиться друг к другу клево, не то нас ждет полный бардак. Речь, конечно, не о рае на земле. А о том, что так жить проще. Это срабатывало даже с теми, кого видишь первый и последний раз. И с теми, кто в твою сторону головы не повернет. Кругом были сплошные «пожалуйста», «спасибо», «простите-извините». Кто первый поднял руку, тому и достается такси. Ну, вы поняли.

Так вот, в наше время общественный договор задвинули куда подальше.

В результате неизвестно, чего ждать от чужаков. Отсюда – легкий мандраж на подъезде к Юнион-сквер.

На ступеньках у круглого металлического киоска, похожего на шляпу для сафари, сидит толпа барабанщиков. Они нас замечают. Белый тип с длинными крысиными дредами на секунду застывает и вновь начинает колотить по самому большому барабану – такие есть у японцев, огроменные, на специальной подставке, на них еще играют ребята в памперсах. Джефферсон наверняка знает название. БУМ. БУМ. БУМ. Остальные барабаны на миг глохнут – местные буравят нас глазами.

И я, в общем… Я всегда за самовыражение, но от этих барабанщиков шизею. Они, блин, пользуются стуком чаще, чем словами. Их барабаны переговариваются между собой, а я, е-мое, такого языка не понимаю!

Да и выглядят барабанщики прям выходцами из ада. Стиляги-хипстеры, умерщвляющие плоть. Курят без остановки, поэтому глаза у них красно-желтые, как бильярдные шары. Тусят группами – я насчитала с десяток, не меньше – вокруг котелков и кальянов.

Короче, я наваливаюсь на кабину и тяну лыбу во весь рот, а сама палец держу на спусковом крючке М2, мол: «Здоро́во, ребята! Балдежно тут у вас! Гляньте, какой у меня пулеметик!».

Мы забираем вправо и начинаем объезжать площадь. Боже, сколько их тут! Жуткие типы стоят и сидят вдоль дороги, подпирают каменный парковый парапет.

Они не спускают с нас глаз, а барабанный бой снова нарастает; сложный быстрый перестук звучит сейчас совсем не так, как раньше.

Я. Будь начеку, Питер.

Питер улыбается и кивает, а сам машет толпе рукой и постукивает своим металлическим прутом по кузову пикапа.

Лицо Пифии непроницаемо, но взгляд ничего не упускает.

Когда мы проезжаем половину площади, барабанщики отступают. Ура!

Нет, не ура.

Путь нам преграждает сгоревшая фура. Минуту назад ее здесь не было.

Над низкой парковой оградой появляются оружейные стволы.

Бой барабанов опять меняется.

Я. Джефф, смотри!

Джефф. Вижу.

Он дает газу и резко бросает «Чикиту» на разделительную полосу между заблокированным участком и свободной дорогой справа.

В эту секунду барабаны умолкают.

И начинается стрельба.

Тук-тук-тук, стучат пули об усиленную обшивку пикапа – как яблоки по жестяной крыше. Мы с Питером валимся на пол. Летят с грохотом камни из-под колес. Свистят стрелы.

Я открываю огонь из М2, и тот ПЛЮ-ПЛЮ-ПЛЮет патронами в сторону парка. Патроны такие мощные, что пулемет чуть не выскакивает у меня из рук. Он срезает верхушку у дерева. Взмывает в небо почтовый ящик, изрыгая забытые в нем письма.

«Чикиту» подбрасывает вверх, миг мы парим в воздухе и приземляемся на разделительной полосе. Пифию вышвыривает из пикапа через задний борт.

Питер успевает ухватить ее за запястье. Она такая легкая, что Питер втаскивает ее назад одной рукой. Второй он молотит прутом барабанщика, который вырастает над задним бортом, чудом спасшись от моего пулеметного обстрела.

Мы уже на восточной дороге, от площади нас прикрывает полоса кустарника, и тут справа, в детском магазине, обнаруживаются вооруженные хари. Теперь нас обстреливают из-за развалин стены, на которой нарисованные человекообразные муравьи волокут с пикника кусочки арбуза.

Я поливаю детский магазин патронами пятидесятого калибра, те выгрызают из каменных пилястр внушительные куски, обрушивают какую-то штуку слева от витрины на головы стрелкам. Вжик-вжик-вжик! – сыплются дождем вокруг нас гильзы, падают в кузов. Одна врезается в меня, обжигает кожу.

И тут Питера ранят.

Он стонет и валится на пол, зажимая щеку рукой. Оттуда хлещет кровь.

А нас уже атакуют сверху.

С крыш летят кирпичи, стекло, игрушки, что-то еще.

На кабину падает детская бутылочка, оттуда выплескивается огонь.

Порадуйте своего малыша вкусным коктейлем. Молотова.

Джефферсон лупит по тормозам, машина идет юзом. Умник высовывается из окна и спокойно, методично поливает горящую бутылку из огнетушителя.

– Валим отсюда! – ору я Джефферсону.

Тот умудряется вывести пикап из заноса и дает газу. «Чикита» прыгает вперед, врезается в бушующее море барабанщиков.

Все, выбрались. Барабанщики отстали. Нас вынесло из толпы, и дальше, дальше. Мимо отеля «Дабл-ю», мимо аптеки «Си-ви-эс», на Парк-авеню.

Я откатываюсь от пулемета и изо всех сил прижимаю руку к Питеровой голове, чтобы остановить кровотечение. Моя собственная кровь пульсирует в венах: пумм-пумм-пумм. Грохот боя, урчание двигателя, звяканье стреляных гильз, стук моего сердца – барабанный бой не умолкает никогда.

Аптека «Дуэйн Рид» на Двадцатой улице выглядит вполне прилично, и я останавливаю «Чикиту». Мы с Донной пересаживаем Питера в кабину, а Умник с Пифией идут в здание за лекарствами.

Питеру отстрелили половину правого уха, теперь на этом месте рваная рана. Донна зажимает ее рукой; похоже, кровь остановилась. Донна роется в своей сумке, обрабатывает рану «Бетадином», потом мажет «Неоспорином».

Питер держится молодцом. Когда не морщит лицо от боли, улыбается.

– Буду теперь вводить в моду образ одноухого, – шутит он.

Я обхожу кругом «Чикиту», обозреваю ущерб. Множество дырок в кузове. Шинам тоже досталось. Водительское окно разбито. Я поправляю зеркало заднего вида, и из внутренней обшивки выпадает покореженная пуля двадцать второго калибра. Еще пару сантиметров – и была бы она у меня в черепе.

Краска на крыше обгорела, в черном пятне – расплавленная соска.

Под ногами у меня валяется кукла, а в ее рюкзачке обнаруживается невзорвавшаяся М-80 – пока она к нам летела, фитиль погас.

Выбрасываю из кабины стреляные гильзы, проверяю пулемет. Донна – молодец.

Что ж, все неплохо, пойду взгляну, как дела у Пифии с Умником.

Внутри, конечно, полный разгром. Во время Хвори в аптеках было настоящее столпотворение. Поначалу охранникам еще удавалось выстраивать посетителей в очереди, но потом начались драки. Сейчас в каждой аптеке найдется парочка бедняг, умерших от огнестрельной раны или от тяжелого удара по голове. Вот и здесь я пулей пролетаю мимо скелета, сжимающего в руке бутылочку «Найквила».

Когда закончилась Хворь, началось мародерство. Из больниц и аптек выносили любые наркотические препараты. Даже не мечтайте достать сейчас оксикодон или «Робитуссин». Некоторые предприимчивые граждане организовали на Манхэттене небольшие метамфетаминовые лаборатории, так что «Судафеда» тоже днем с огнем не сыщешь.

Я пробираюсь, как в густой траве, в куче вывернутого с полок товара. Памперсы, слабительные, зубные щетки, стельки, ошейники для собак, лекарства от изжоги, презервативы, очки, флоссы, помада, кухонные разделочные доски из экологически чистых материалов. Хлам.

Ни Пифии, ни Умника не видно.

Сворачиваю к прилавку. За ним стоит автомат выдачи таблеток – шкафчик со множеством ячеек, откуда клиентам насыпали нужное количество препарата. Иногда эти автоматы остаются целыми-невредимыми: мародеры часто так взвинчены, что обращают внимание только на коробки с вожделенными надписями. А ведь именно здесь, за прилавком, фармацевты хранили самые востребованные лекарства.

В одной из ячеек лежат полупрозрачные оранжевые капсулы. «Аддерал».

«Аддералом» лечили синдром дефицита внимания. Школьникам их выписывали чуть ли не при каждом чихе. Препарат улучшает умственные способности, а в качестве побочного эффекта вызывает у «больного» ощущение собственной важности и эйфории – часа на четыре. Так что его перепродавали страждущим из-под полы.

Выгребаю из ячейки все таблетки.

На боковой полке под грудой мусора нахожу мазь «Бактробан». Сую в карман и возвращаюсь к «Чиките».

Вдруг в просвете между стеллажами замечаю Пифию. Она стоит у стены и плачет.

– Ты поранилась? – спрашивает Умник. В руках у него упаковки с батарейками.

– Нет. Просто… испугалась, что вы меня бросите.

– Так Питер же тебя удержал. – Умник в недоумении.

– А если бы не удержал? – всхлипывает Пифия. – Вы бы за мной вернулись?

– Ну… нет. Ты ведь все равно умерла бы. Зачем же и остальным погибать?

– А я бы за тобой вернулась! И за остальными тоже. И вы должны так делать.

– Понятно, – говорит он. Без всякого выражения.

Молодец. Умеет утешить.

Неужели между ними что-то есть? Тогда Умник дал маху.

Я, как обычно, даю себе обещание: признаться Донне в своих чувствах. Скоро.

Наверное, завтра.

Нет. Сегодня. Скажу ей сегодня. Завтра может и не быть. Вот только останусь с ней наедине.

Пойду отнесу Донне с Питером лекарства.

Пока я вожусь с его ухом, Питер скулит и ноет. Ну и неженки эти мальчишки! Зато в кино – крутые дальше некуда. Что бы они запели, если б им пришлось выталкивать из своей задницы арбуз?

Говорят, именно на это похожа боль при родах.

Самой-то мне узнать не придется.

Так, выдавим «Бактробан», потом – особая фишка Донны! – суперклеем присобачим рваные остатки уха к хрящу. Залепим все клейкой лентой, и вуаля! Оригинальная перевязка ручной работы готова. Марта Стюарт со своим домоводством тихо отдыхает.

Джефферсона еще потряхивает после нашего маленького приключения на Юнион-сквер, поэтому за руль он пускает меня. Однако глаз не сводит – типа не сильно верит в мои водительские способности. Умник, Пифия и Питер устраиваются сзади. Когда Умник падает рядом с Пифией, та пулей перескакивает от него подальше, к другому борту. Чудеса прям.

После засады на Юнион я объезжаю Грамерси-парк и Мэдисон-сквер стороной. Эмпайр-стейт-билдинг оставляю слева. Хватит швырять на нас с крыш всякое дерьмо, а уж с сотого этажа, блин, – тем более не надо.

По пути встречаются одиночки. Ведут они себя по-разному. Кто-то ныряет в ближайший дверной проем. Кто-то не успевает и топает дальше по дороге. А парочка нам даже помахали.

Какой-то парень говорит по мобильнику. Тьфу ты, нет! Он просто чокнутый. Раньше все было наоборот. Увидишь, короче, такого кадра, который трепется не пойми с кем, и думаешь – шизанутый, а он на самом деле акции впаривает, а не с пришельцами общается.

Телефоны нынче – все равно что… как это?.. фантомные конечности. Типа тебе что-нибудь ампутировали, а ты чувствуешь. Сколько раз замечала: болтаешь с кем-нибудь, а он опускает голову вниз и начинает пальцами перебирать. Народ мечтает эсэмэситься, проверять почту, лазить в Инете – да что угодно, лишь бы не торчать постоянно в реале. Жалкое зрелище.

Я поглаживаю в кармане закругленный корпус «айфона». Там еще есть немножко заряда.

Мы катим мимо банков и автобусных остановок; мимо невзрачных домишек и больших величественных зданий с резными мраморными дверями и немигающими горгульями. Выглядывает солнце, я врубаю погромче музыку. Нарлз Баркли «Дальше и дальше». Дорога пуста, дует теплый ветерок, и на минуту кажется – мы обычные дети, которые поехали прокатиться на маминой машине.

Все подпевают. Впрочем, нет, Пифия и Умник молчат. Дружно надулись и сидят мрачные. Остальные поют. Вот бы и правда уехать к морю и солнцу – дальше, дальше…

Библиотека на Пятой авеню, между Сороковой и Сорок второй улицами. Рядом с ней башни из стекла и песчаника: огромные антенны – как поднятый средний палец, «фак» всему миру. Деревья перед входом разрослись, и каменные львы типа притаились в листве, ждут, кого бы сожрать.

Странное дело – библиотека хорошо сохранилась. В городе, набитом руинами, дохлой техникой и всяким печальным хламом, она выглядит прям жутко. На ступенях – ни мусора, ни трупов. Флаги Нью-Йорка (имперского штата) и США (самой империи) как ни в чем не бывало болтаются на флагштоках.

Останавливаю «Чикиту».

Джефф. Кто-то должен остаться в машине.

Пифия. Я могу.

Я. Тебе нужно оружие.

Она дергает плечом и лезет к пулемету. Усаживается, скрестив ноги, рядом с ним на крышу кабины.

Я. Ты хоть стрелять-то из него умеешь?

Пифия. А ты?

Джефферсон. Ладно, ближе к делу. Мы ищем журнал «Вестник прикладной вирусологии» за май две тысячи десятого.

Я. Вау, это в котором триста семьдесят две модных летних тенденции?

Джефферсон (после многозначительной паузы – мол, не смешно). Заходим, выясняем, где хранится научная периодика, хватаем журнал, уходим. Каждые полчаса встречаемся здесь, у главного входа. Всем сверить часы.

Будильники, ясень пень, у нас есть. Мой – с «Хелло, Китти».

Джефф заявляет, что надо разбиться на пары. Я намыливаюсь идти с Питером, но Джефф отправляет Питера с Умником, а сам достается мне.

Топаем по каменным ступеням ко входу.

С одной стороны от него сидит на сфинксе толстый бородатый грек. С другой – полуголая дамочка с целлюлитом. Это – как же оно называется? – цоколь? Над самым входом торчат еще какие-то гречанки. Короче, антураж должен намекать, что мы на пороге древнего античного храма.

Хотя, если подумать, так оно и есть. Древний храм.

Под тремя высокими арками – двери; на каждой – висячий замок. Джефферсон мчит назад к пикапу, возвращается с кувалдой. Несколько тяжелых громких ударов – и замок на земле.

Огромный вестибюль отчетливо вздыхает, расправляя легкие. Мы заходим в величественный зал со спертым воздухом.

Кругом белый мрамор. Ненормальная тишина, ненормальная чистота. Ни тебе какашек, ни крови, ни мусора. Хочется назвать это место безмятежным.

Хочется – да не можется. Что-то здесь не так.

Звук наших шагов отражается от сводов и уходит к большой светлой мраморной лестнице.

Почему здесь никого нет? Громадное здание, удобное для обороны, никем не контролируемое, куча книг для растопки… Поднимаемся на следующий этаж, кругом – ни души. Только мы.

Библиотеку облюбовали призраки.

Фигня!

Зажигаем фонари. Они отбрасывают на стены маслянистые тени. Начинает отдавать фильмом ужасов, но так все равно лучше, чем тащиться в темноте.

В пятне света отходим от лестницы и попадаем в длинный широкий коридор с огромными картинами на розоватых, в прожилках, мраморных стенах.

Все росписи – про чтение и письмо. Моисей и Десять заповедей. Монахи с отстойными прическами вручную переписывают книги. Шекспироподобный чувак с кошмарной бороденкой показывает книжную страницу какому-то богачу, а богач такой: «Хм-м» – типа сомневается. Другие персонажи, не такие легендарные. Выпуск газеты двадцатых или тридцатых годов. Девчонки с книжками на лужайке. Тема всех этих художеств, видимо, «Гип-гип-ура! Чтение живо в веках!».

Целиком поддерживаю. Раньше – до Хвори, в смысле, – мы с ума сходили по «Твиттеру», «Фейсбуку» и прочей фигне и швырялись словами направо-налево. Весь мир, блин, знал, когда ты сходил отлить. Нам было влом рожать мысли, достойные жить в веках. Люди решили, будто книги – штука бесполезная, а всякие гаджеты типа «Киндла» – улет и отпад. А ведь какое чмошное название – «Киндл»! Слово-то это означает «поджигать». Вот вам и скрытое послание от электронной книги: «А раскиндлю-ка я костер из сраных бумажных книжек».

Ну и где сейчас все эти технологии, которые должны были хранить кучу добра? Какой толк от них без электричества? Когда полетели серверы, вместе с ними улетучились статусы, твитты и блоги. Испарились, будто и не было их никогда; а ведь и правда не было – в реале. Люди запаниковали. Двадцать лет назад они слыхом не слыхивали про электронную почту, а теперь, значит, Интернет оказался жизненно важен для их душевного здоровья.

С книжками все по-другому. Книжки, они под рукой. Мысли могут храниться на бумаге веками. Понадобится тебе что-нибудь – вот оно, читай. Текст не нужно выцарапывать из воздуха или восстанавливать из центра хранения данных в каком-нибудь, блин, Нью-Джерси.

Так что последнее слово осталось за книжками. Через пять лет ни один черт не вспомнит наши с Джеффом сегодняшние приключения. Разве только сам Джефферсон запишет их в свой чудный блокнот, или какие-нибудь пришельцы считают информацию с наших костей. А вот Гек Финн будет сплавляться по Миссисипи вечно.

Разделяемся. Питер с Умником идут по коридору в одну сторону, мы с Джефферсоном – в другую, в зал каталогов имени Билла Бласса.

Большое прямоугольное помещение с деревянным павильоном посредине. Вдоль стен – тысячи великанских регистрационных журналов.

Джефферсон. Вот так искали книги в докомпьютерную эпоху. Находишь нужное тебе название в одном из этих толстых каталогов, пишешь его номер на маленькой синей карточке. Карточку отдаешь библиотекарю, а тот кладет ее в стопку с другими карточками и – в специальную капсулу, которая движется по пневмопроводу.

Я. Угу.

Джефферсон. Пневмопровод – от греческого слова «pneuma», дыхание.

Я. Угу.

Джефф тушуется.

Какой же он ботаник, просто прелесть. И краснеет, как девица.

Джефферсон один за другим вытаскивает с полок каталоги. Нужный журнал никак не попадается. Я разглядываю зал и поражаюсь чистоте. Ни пылинки!

Я читала, что пыль – это в основном частички человеческой кожи. Может, поэтому тут… Нет людей – нет пыли?

Джефферсон. Пойдем.

Он входит в дверь напротив той, через которую мы вошли. Над ней золотыми буквами выведено:

«Хорошая книга – драгоценный жизненный сок творческого духа, набальзамированный и сохраненный как сокровище для грядущих поколений»

Топаю за Джефферсоном через небольшой холл…

…и попадаю в самый прекрасный зал на свете.

Представьте себе пещеру из дерева и мрамора. Высокие арочные окна с металлическими балконами. Потолок – закатное небо с серо-розовыми облаками в коричневато-золотой резной рамке. На цепях, как перевернутые вверх ногами торты, висят гигантские люстры с лампочками в несколько ярусов. Бесконечные ряды длинных столов из дерева медового цвета; на них – золотые лампы. Посредине этого супервысокого, суперширокого пространства – маленький киоск, будто пограничная будка.

Я. Твою ж мать…

Джефферсон. Ш-ш-ш. (Улыбается.) Нельзя ругаться в библиотеке.

Я улыбаюсь в ответ.

Джефферсон вдруг серьезнеет.

Джефферсон. М-м, Донна… (Будто собирается попросить меня о чем-то грандиозном и никак не может решиться.)

Я (с подозрением, заметив его странное поведение). Что?

Джефферсон. В общем… ты ведь знаешь, мы знакомы уже давным-давно…

Я. И?

Джефферсон. И вот. Я хочу. Сказать кое-что. (Подавился, что ли?)

Я. Ну так… типа выкладывай.

Джефферсон. В общем, дело такое. (Кашляет.) Донна, я тебя люблю. То есть влюблен в тебя. Не знаю, есть ли разница. Просто хотел сказать.

Ой-ей.

Ой-ей.

После моего признания в любви Донна сначала растерянно моргает. Потом у нее делается такое лицо, будто она решила, что я пошутил, и хочет рассмеяться.

– Серьезно? – спрашивает.

Без волнений и восторгов, скорее озадаченно, словно я сознался, что люблю оперу.

Затем произносит: «Почему?»

Такого варианта я не предусмотрел. Был готов услышать: «Спасибо», или «Я не могу ответить тебе взаимностью», или «Я люблю тебя только как друга», или даже с пятипроцентной, скажем, вероятностью: «Я тоже тебя люблю, обними меня». Однако в любом случае я был уверен, что Донна поверит мне на слово.

Почему?

Никогда об этом не задумывался. Чувствую, да и все. Если бы начал анализировать… Потому что я хорошо знаю ее, а она – меня. Я видел ее До и После, в лучшие и худшие времена, в горе и в радости, в голоде и чревоугодии, в веселье и в бою, и так далее и тому подобное. Всегда прикрывал ее, а она – меня. Мне нравится с ней болтать, нравится о ней думать и хочется видеть ее каждый день.

Но нельзя же признаваться в любви такими прозаическими словами. Полагается говорить что-нибудь возвышенное. «Ты – огонь, который навсегда воспламенил мое сердце», или как-то так.

– Потому, – единственное, что приходит мне в голову на ее «почему».

Донна хмурится. Видимо, такой ответ не слишком ее устраивает.

– Ну, то есть ты, м-м, огонь в моем сердце.

– Что-что? Где я?

– А ты… ты не догадывалась?

– Ну… Я думала, может, ты меня хочешь. Замечала пару раз, как пялишься на мою грудь, но парни вечно так делают.

Зачем она это говорит? Хочет сменить тему? Грудь? Конечно, у нее красивая грудь, то есть могу себе представить, что красивая… Но я же не про грудь!

Удивительно, как можно кого-то любить и одновременно столько всего в нем ненавидеть. Донна вот, например, не умеет быть серьезной. Совсем. Никогда.

– Я не «парни».

– Ты – парень. Игрек-хромосома у тебя типа есть?

– При чем тут хромосома?! Зачем ты так?

– Как «так»? – спрашивает она.

– Уходишь от темы. Просто… скажи, что должна сказать, вот и все.

Я ее будто поучаю. Дурак! Все испортил.

– Почему это я должна что-то говорить?

– Ну, вообще-то ответить что-нибудь было бы вежливо.

Я начинаю выходить из себя. Странное чувство для человека, только что признавшегося в любви. Разбитое сердце – это я понимаю, но бешенство?

– Вежливо? Значит, я не самая вежливая твоя девушка.

Какая содержательная беседа, даже голова разболелась. Так, от моего признания Донна явно не в восторге. И от меня тоже. Иначе разговор принял бы совсем другой оборот. Иначе она сказала бы лишь одно: «Я тоже тебя люблю». Проще простого. Однако Донна цепляется к словам и лезет в драку.

Хотя… «не самая вежливая твоя девушка» может означать, что она все-таки рассматривает вариант стать моей девушкой, правильно? Мол, если бы не кое-какие разности характеров… Это обнадеживает.

Мы стоим и смотрим друг на друга. На шее Донны пульсирует жилка. Как хочется ее поцеловать! Может, так и надо было поступить? Если бы только Донна меня поощрила…

«Засада», сказал бы Вашинг.

Когда с улицы раздается пулеметная очередь, я чувствую чуть ли не облегчение.

Мы несемся на шум: читальный зал, зал каталогов, темная лестница.

За стенами идет разговор. Робкое «пиу-пиу-пиу» мелкокалиберного оружия, будто чье-то возражение, – и в ответ грозный рык крупнокалиберного М2, обрывающий все аргументы спорщика.

Но спор не прекращается.

В холл одновременно с нами влетает Питер. Я снимаю винтовку с предохранителя, переключаюсь на одиночные выстрелы.

Сквозь медные ажурные узоры входной двери видна Пифия: худенькое тело съежилось за пулеметом, ноги упираются в открытую оконную раму со стороны водителя. Стреляет она разборчиво, понимает – лишних патронов нет.

К югу от нас рассредоточилась группа северных конфедератов – та самая, которая притащила свинью. Часть людей прячется за фасадом магазина в северо-восточном углу улицы, другие засели за каменной оградой на южном конце библиотечной площади. Палят из укрытий наугад – высовываться под пулеметный огонь боятся.

Пифия долго не протянет. Боеприпасы заканчиваются, а конфедераты скоро сообразят послать кого-нибудь в обход библиотеки и зайдут к ней с фланга.

Надо что-то делать.

Единственный выход – бросить «Чикиту» и увести Пифию в библиотеку.

Обычно я не такой храбрец. Если честно, вообще не храбрец. Но Пифия попала в переплет из-за меня, это ведь я взял ее с собой.

К тому же в глубине души я хочу, чтобы меня ранили. Ранили напоказ, не всерьез – лишь бы вызвать сочувствие Донны. Не самая лучшая подпитка для мужества, но что выросло, то выросло.

– Прикройте, – командую. – Вытащу Пифию.

Я слабо надеюсь – сейчас меня остановят. Но нет, ребята послушно кивают и бьют стволами дверное стекло, беря улицу под прицел. Теперь и правда придется идти.

Вдыхаю поглубже и открываю дверь. Остальные залегли, поливают конфедератов огнем. «Тра-та-та» наших автоматов не дает врагу в меня прицелиться.

– Пифия! – зову я.

В тот миг, когда я высунулся, у нее закончились патроны. По улице разносится металлическое «клац-клац». Пифия оглядывается на меня, глаза от страха огромные. Все вокруг застывает – именно так люди описывают минуту, когда они были на волосок от смерти. Время замедляет ход. А потом резко ускоряется, неся с собой лязг вражеского оружия.

– Вылезай из машины! – ору я.

И падаю на землю – пуля разбивает у меня под ногами ступеньку. Крепко прикладываюсь к камню локтями и коленками, дыхание перехватывает.

Из-за угла магазина выглядывает Скуластый. Машет своим людям – мол, вперед к тачке, дорога свободна. Я вскидываю винтовку, беру его на мушку, делаю глубокий вдох, выпускаю из легких часть воздуха, и в тот самый миг, когда собираюсь нажать на спусковой крючок, Скуластый меня замечает. И узнает.

Огнемет изрыгает в сторону «Чикиты» пламя, и пикап взрывается.

Оглушительный грохот. Взрывная волна едва не срывает мне скальп, сбивает прицел и чуть не вырывает винтовку из рук.

Палящий жар огня.

«Чикита» превратилась в обугленный каркас, пламя над ним пляшет на пару метров в высоту.

Несколько ближайших к машине конфедератов валяются на земле, прикрывая руками голову. Остальные потихоньку идут ко мне.

Пытаюсь встать. Не тут-то было. Руки-ноги не слушаются. Пальцы не в состоянии держать оружие.

Скуластый выглядывает из-за угла.

Наводит на меня прицел. Широкая ухмылка.

Тут кусок стены у него над головой взрывается мелкой крошкой, и равномерное «тра-та-та-та-та» от библиотечного входа загоняет конфедератов назад в укрытие. Меня тянут за воротник куртки, волокут по каменным ступенькам вверх к двери, от которой стреляет Донна. Мой спаситель – Питер, и его лицо смотрит на меня сверху вниз на фоне синего неба.

«Кого-то не хватает», – успеваю подумать я и теряю сознание.

Глаза Джефферсона закатываются. Я пугаюсь.

Питер у входа палит из «глока». Я и не думала, что он такой силач. Приволок Джеффа, как мешок с картошкой.

Питер. Ну как он?

Я. Ничего. Ничего. Вроде.

Ну и дела. Чем дальше, тем страшнее. Сначала потрепали на Юнион-сквер, теперь обложили здесь. Пифия погибла, Джефф в отключке.

А Умника вообще след простыл.

Питер. Уходят.

Сую под голову Джефферсону сумку и ползу к двери.

Конфедераты валят. Им, похоже, нужен был пикап. Он сгорел, а вместе с ним сгорел и их боевой запал.

Возвращаюсь к Джефферсону. Закрытые глаза двигаются, будто он видит сон; тонкая кожа век вздымается волнами.

– Чувак, – зову я, – просыпайся.

Ноль реакции. Придвигаюсь ближе.

Я. Очнись, Джефф. Пожалуйста.

Пожалуйста, не бросай все вот так.

Молнией мелькает мысль. «Поцелуй его». Картинка. Наши губы соприкасаются, вспыхивает искра жизни.

Почему бы и нет?

Не успеваю – Джефф кашляет, перекатывается на бок и осторожно приподнимается.

Еще бы чуть-чуть, приятель, и…

Джефферсон. Пифия?

Тишина. Питер вытирает слезы.

Питер. Нет ее больше, старик.

Джефферсон крепко зажмуривается, будто не хочет впускать в себя эту новость.

Джефферсон. Где Умник?

Я. Не знаю.

Джефф встает, выглядывает через дверь. На лице пляшут огненные блики от горящего пикапа. Джефф долго смотрит на машину, будто надеется, что из-под обломков вылезет Пифия. Возвращается к нам – краше в гроб кладут.

Джефферсон. Давайте перекусим. Потом отыщем Умника и пойдем домой.

Питер. А журнал как же?

Джефферсон. Хрен с ним, с журналом.

Быстро жуем в холле, рядом со своими пожитками. Говорить особо нечего.

Я думаю о признании Джефферсона в читальном зале.

Сперва я не знала, что ответить. Не может Джефф любить меня по-настоящему – что бы это ни значило! Знал бы меня получше – точно бы не мог. Джефф такой идеалист, а я – ущербная. В нем, наверное, просто еще адреналин после стычки на Юнион играл.

И вообще – видеть, как он умрет? Может, я больная, может, должна была понять, как много Джефф для меня значит – но в голову лезло только одно: нет смысла кого-то любить, если скоро его потеряешь. Трусость? Не знаю.

Джефферсон все высматривает, не вернулись ли конфедераты.

Питер. Ты не виноват.

Джефферсон. А кто тогда виноват?

Я. Она сама захотела поехать.

Джефферсон. А я захотел вылечить Хворь. Так что мы оба – идиоты.

Он сует недоеденное вяленое мясо в сумку и поднимается.

– Подай кувалду. – Джефф просовывает ее в ручки двери, чтобы та не открывалась.

Питер. Может, оставишь кого-нибудь тут на страже?

Джефферсон. Больше никого нигде оставлять не будем.

Кажется, он сейчас заплачет, но нет, только шмыгает носом и поворачивает к лестнице.

Я жду – со страхом? с надеждой? – что Джефф снова станет набиваться мне в напарники. Может, сумею объяснить ему мое поведение в читалке. Может. Однако он уходит один. Я плетусь с Питером.

Я. А не лучше держаться вместе?

Джефферсон отмахивается. Видать, хочет быть от меня подальше.

Короче, статью – или документы, или что там еще – мы больше не ищем. Ищем Умника. И способ добраться домой.

Кранты.

Обшариваем нижний этаж, держим связь с Джеффом по рации. Зовем Умника – тишина.

А тот небось запал на схему какой-нибудь молекулы и так увлекся, что нас не слышит. Если он даже на грохот долбаной перестрелки не явился, куда уж нам до него доораться.

На втором этаже – тоже голяк. Не нашел Умника и Джефферсон на третьем.

– Пусто, – искаженным голосом сообщает рация.

Говорю Питеру, что волнуюсь за Джеффа.

Питер. В смысле?

Я. Боюсь, он с катушек слетел.

Питер. Когда последний раз из-за тебя кто-то погибал?

Я. Э… никогда.

Питер. Вот-вот.

Кругом темно – только редкий свет с улицы в комнатах, где есть внешние окна.

Без электричества обычное городское здание – просто скопище прямоугольных пещер с несколькими дырами в каждой. Библиотека – целая система туннелей.

Но у меня – ура! – есть очки ночного видения; в свое время мы разжились ими в полицейском участке, нашли у штурмовиков в шкафчиках. Жуткое устройство с двумя окулярами, причем светит только один, поэтому я похожа на робота-циклопа. Через эту штуку мир напоминает страшнющий псевдодокументальный ужастик.

У Питера снаряжение не такое впечатляющее – маленький налобный фонарик, который дает хоть немного нормального света. Без него я была бы как слепой котенок, – мои очки совсем без света работать не умеют.

Я. Он же не виноват.

Питер. Это ты ему скажи. (Медленно ползем вдоль стен.) Джефферсон – мастак париться. Будет винить себя.

Последние слова отскакивают эхом, справа обнаруживается дверной проем. Заходим. Огромное помещение, шагов сто, наверно; столы, картины на стенах, какие-то перегородки. Что за место такое? Через очки все выглядит ядовито-зеленым и черным.

Я. Джефф признался мне в любви… Эй, Умник! Ты тут?

Питер. Что?! (Слепит меня своим фонарем на лбу.) Подруга! Чего ж ты молчала?

Я. Вот говорю. Убери фонарь, а? У меня щас глаза вылезут.

Питер. А ты? Что сказала? Что сделала? Дала ему?

Я. Чего? Нет! Не та, короче, обстановка.

Питер. Эх, подружжжка! Говорил я тебе, страшно интересное это занятие – вылазка из лагеря. Ну и?

Его лица мне толком не видно, но я и так знаю, что одна бровь сейчас поднялась домиком.

Я. Ну и ничего.

Питер. Ты его не любишь?

Я. Я больше этого слова не признаю. Любовь, она типа из прошлого. Когда были свидания, ужины, походы в кино, свадьбы, дети и всякое такое. Любовь, блин, штука вечная. А мне сколько осталось? Два года?

Питер (чуть ли не орет). Так в этом же и романтика! (Злится.) Не сечешь? Конец света! Только сейчас и влюбляться. Когда еще-то?

Я. Нет. Сейчас все просто в ужасе, вот и врут себе, что кого-то любят. А сами даже значения слова не понимают.

Питер. Да какая разница? Хватит стоять в сторонке. Игра почти кончилась.

Я. Ну-ну, приятель. Ты прям мужик!

Питер. Закройся. «Значение слова»! Значение слова – само слово. Важно его сказать! Он по тебе точно сохнет.

Я. Кто?

Питер. Уф, ну ты и паршивка! Значит так, не хочешь его сама – отдай мне.

Я. На здоровье.

В груди вдруг как-то странно бумкает. Ревность? Еще чего.

Перед нами вырастает человек в белом балахоне.

Я визжу – ладно, да-да, визжу, как девчонка – и шарахаюсь назад. Питер тычет в него стволом и орет: «Стой, где стоишь! Не двигайся!»

Он не двигается. Совсем. Как мертвый.

Черт! Это манекен! В каком-то балахоне.

На груди – знак: черный крест на красном фоне. Костюм супергероя? Но на голове… белый остроконечный колпак.

Наряд куклуксклановца.

Я. Смотри!

Питер. Вижу. Какого хрена?

Я оглядываюсь. Ага, это не столы, а стенды. Значит, тут выставочный зал. Мы с Питером расходимся, обшариваем витрины. Мне попадается копия Корана и фото коленопреклоненного Малькольма Икса. Приятное у него лицо.

Питер. Ого, я, кажись, нашел черновик Декларации независимости.

Я. Ха-ха.

Питер. Серьезно!

Я. А-а.

В следующей витрине лежит мятая бумажка. На ней отпечатано на машинке:

О да, братец, в самую точку! Раньше жизнь была прекрасна, а теперь – отстой. Что толку расти и колоситься, если так и так подохнешь? Здорово этот Элиот подметил. С другой стороны, когда живешь в апокалипсисе, все типа обретает смысл. Если тебя бросили, по радио почему-то крутят песни только про твою дурацкую беду.

Может, разбить стекло и спереть умного Элиота? Для Джефферсона. Ему нравятся длинные невразумительные стихи. Нет, как-то это… нехорошо, хотя создатели выставки уже и умерли.

Питер. Ух ты, всегда мечтал о собственной копии Библии Гутенберга.

В витрине перед ним лежит толстая книга.

Я. Эта книжка есть на картинах наверху.

Питер. На «И-бэй» за нее отвалили бы немало.

В самом конце стены в разукрашенной коробке – игрушки.

Те самые игрушки.

Я хватаю Питера за руку.

– Чего? – дергается он.

А потом, кажется, понимает.

Но, конечно, не до конца. Он ведь не читал целый год сказки Чарли.

Чарли, мой маленький братик, моя обезьянка в пижаме с «Молнией Маккуином». Теплый после ванны, пахнет фруктами. На круглом лбу – крошечный шрам от «встречи» с кофейным столиком; пальчики скользят вверх-вниз по моей спине, барабанят аккорды, пока я читаю вслух истории про Винни-Пуха. Глазенки Чарли бегают по строчкам, но лишь для виду.

Он смышленый мальчик, хотя с чтением не спешит – думает, если научится, я брошу ему читать. Боится оставаться ночью один и просит «совета, как бы поскорее уснуть». Поэтому иногда я провожу ночь в его кроватке – в окружении плюшевых игрушек и запаха безгрешности. Щечки у Чарли мягкие и свежие; он прижимается ко мне, как утопающий моряк, и забрасывает глупыми вопросами, пока не заснет.

Поднимаю очки на лоб, привыкаю к тусклому свету Питерова фонарика. В витрине полукругом сидят плюшевые зверюшки – старые, замусоленные и залюбленные до облысения. Пух, Иа-Иа, Тигра, Пятачок. Настоящие. Прототипы книжных. Кто-то когда-то говорил мне, что они хранятся здесь, а я забыла.

И меня уносит, окутывает прошлое. Прыжки из засады, жаркие обнимашки. Щекотка, поцелуи и заурядные страхи. Верните мне его!.. Я сдаюсь. Хочу к Чарли, в вечную тьму, отыскать его там, прижать крепко-крепко и укрыть ото всех бед.

Питер. Пошли. (Тянет меня.)

Я. Куда?

Питер. Ребята ждут.

Вытираю глаза и опускаю очки на место.

Еще полчаса брожения в темноте – и мы натыкаемся на дверь с надписью: «Южное хранилище». За ней лестница.

Внизу бесконечный этаж – размером с городской квартал, не меньше, – с металлическими полками. Полки, полки, полки… Миллионы книг, все знания мира.

Я. Прям как в «Обители зла».

Питер. Клево. Я попал в видеоигру.

Я (в тысячный раз). Умник!

Ничего.

И вдруг – шорох.

Питер. Слышала?

Я. Нет. Да. Увы.

Я. Джефферсон? Ты где? Прием.

Рация пищит и трещит, слов не разобрать.

И снова тишина. Прочесываем весь этаж – пусто. Находим только очередную лестницу вниз и попадаем в такое же точно помещение с длиннющими каньонами книжных полок.

На четвертом – или пятом? – этаже с полками снова раздается шорох.

Питер. Твою мать.

Я. Сматываемся?

Питер. Умник! Хорош фигней страдать, выходи!

Шорох за спиной.

Я (в рацию). Джефферсон?

Вдруг он спустился за нами? Ответа нет.

Сердце стучит как бешеное. Металлический привкус во рту.

Между стеллажами мелькает что-то черное. Быстро мелькает – не разглядишь.

Я. Кто здесь? Стреляю без предупреждения!

Впереди шлепается на пол какая-то железка. Цилиндр. Раздается хлопок.

Мы пятимся, и тут эта штука взрывается. Вспышка – очки усиливают ее в сто раз, и яркий свет бьет мне в глаза.

Сдираю очки с головы, только уже поздно. Теперь я вижу лишь сплошные зеленые пятна. Зову Питера, но ничего не слышу; холодный воздух царапает глотку.

Я оглохла и ослепла.

Кто-то хватает мой карабин, я лягаюсь, молочу кулаками, в кого-то попадаю. Чья-то рука пережимает мне горло. Удар под коленки – и я валюсь на пол. Сверху давят – кажется, человек пять-шесть, – вжимают лицо в пол, заламывают руки за спину. Я визжу и кусаюсь. На голову мне нахлобучивают вонючий мешок. Поднимают меня на ноги. Вырываюсь – и получаю под дых чем-то тяжелым. Больно, блин! Тело обмякает.

Звуков я не слышу, только шум в ушах; ничего не вижу, не понимаю, где выход, где я и куда меня тащат.

Так, ладно. Включи мозги. Это, наверно, была светошумовая граната. Руки связаны, похоже, кабельным хомутом – когда его затягивали, я почувствовала пластиковые зубчики. Крепкий, черт! Пробуешь разорвать – только сильней впивается в кожу.

Может, за нами следом пробрались конфедераты? Не вяжется. Кругом было темно, хоть глаз выколи, и напали на нас неожиданно. Нет, это кто-то подготовленный и хорошо укомплектованный. Значит, отлично тут все знает. А значит…

Кто-то здесь живет.

Библиотеку облюбовали призраки.

Вот почему здесь так чисто. Здание обитаемо.

Меня ведут вверх по лестнице. Считаю: восемь пролетов, четыре этажа. Повороты направо-налево, длинный коридор, опять налево. И – дуновение воздуха. Улица?

Толкают в деревянное кресло.

Стаскивают мешок – и я снова вижу.

Мы в читальном зале. Питер сидит слева, связан, как и я.

Читаю по его губам: «Ты слышишь?» Мотаю головой – нет.

Справа – слава богу! – Джефферсон, его прикрутили к стулу желтыми нейлоновыми веревками. Ни оружия, ни рюкзаков не видно.

За нами наблюдают – именно наблюдают – человек двадцать. Лица мучнистые, одежда мешковатая. Да, библиотека, конечно, не курорт; огромные помещения, куча переходов. По сравнению с улицей тут холодно. А головы у этих типов и подавно мерзнуть должны – потому как бритые наголо. Не самое приятное зрелище. Я бы даже сказала – жутковатое. И доморощенные татуировки на мордах их тоже не украшают.

Джефферсон с ними разговаривает, но я ничего не слышу. Уши так и заложены.

Надеюсь, болтают они о чем-нибудь хорошем.

– Привет, – говорю я. – Меня зовут Джефферсон. А вас?

Ничего лучше в голову не приходит. Возмущаться и угрожать не время, учитывая, что я привязан к стулу.

Питер и Донна ничего не слышат; видимо, пострадали от взрыва светошумовой гранаты пятнадцать минут назад.

Досталось, похоже, всем. Один из Призраков скрючился, ухватившись за промежность. Парня, которому я саданул винтовкой в лицо, не видно.

Захватчики просто смотрят на нас. За окном опускаются сумерки, свет синеет. Я спрашивал, кто они и чего хотят, но ответа не получил. Сидят в своих лохмотьях и ждут.

Знаки у них на лбу, по-видимому, что-то означают. Греческие буквы. Роюсь в памяти. Ищу глазами парня с буквой, похожей на «а».

– Альфа? – спрашиваю.

Тишина.

Наконец раздается: «Да». Первое произнесенное слово. Все смотрят на нарушившего молчание.

– Твое имя? – продолжаю я.

– Мое новое имя, да.

– А со старым что случилось?

– То же, что и со всем остальным. Оно умерло.

– Ясно… А меня зовут Джефферсон. Вы здесь живете?

Он кивает.

– Значит, мы вторглись в ваши владения. Простите. Мы не знали. – Стараюсь говорить доброжелательно и разумно.

– Теперь знаете, – раздается ответ.

– Да уж. Послушай, мы с радостью пойдем своей дорогой. Отдайте наши вещи, и мы исчезнем. Рассказывать о вас никому не будем.

Молчание.

– Зачем вы сюда пришли? – спрашивает Альфа.

– Искали кое-какую информацию.

Услышав «информация», призраки дружно кивают и хмыкают. Волшебное слово?

– Какую информацию? – интересуется Альфа.

– Медицинский журнал, – говорю я. – Один мой друг считает, там есть кое-что про Хворь.

Девушка с необычной буквой «в» на лбу – бета – поворачивается к Альфе и шепчет ему что-то на ухо. Тот кивает.

– Вы слышали, что в библиотеке живут призраки? – продолжает расспросы он.

– Слышали, – признаю я. – И теперь понимаем, что это значит. Ну вы нас и напугали!

– Здесь и правда живут призраки – в известном смысле. Видишь ли, это все, что осталось от цивилизации. Величайшее хранилище информации – мудрости – в мире. Наша задача – его оберегать.

– Понятно.

– Сомневаюсь. Что будет, если мы вас отпустим, а вы расскажете всем: библиотека свободна, иди и захватывай?

Не нравится мне ход его мыслей.

– Мы никому не расскажем. Просто хотим уйти.

Бета вопросительно смотрит на Альфу, тот кивает.

– С вами был кто-нибудь еще? – вступает она.

Впервые с нами заговорил кто-то, кроме Альфы.

– Да. – Надеюсь, я принял правильное решение. – Парень по имени Умник. Он пропал.

Альфа кивает.

Подходит ко мне и достает из чехла на бедре тонкий нож.

Заходит мне за спину.

– Бог один, – заявляет Альфа. – Имя ему – Информация.

Мысленно я уже чувствую прикосновение лезвия к своей шее. Сейчас мне перережут горло. Кровь пропитает футболку, воздух со свистом вырвется из легких…

Альфа разрезает пластиковый кабель-наручник, раздается щелчок, и мои руки получают свободу.

Наконец-то я снова слышу. Но что!

Подытожим. Библиотеку захватила кучка психов. Они типа основали собственную религию.

Как-то она связана с информацией, это вообще их самое любимое слово. Информация то, информация се. Талдычат только о ней и заткнуться не могут. Мол, даже гены-атомы и всякое такое – тоже информация, как биты для компа. А Вселенная – типа большой комп, запрограммированный атомами.

Чем дальше от информации, тем, говорят, хуже. Все материальное, типа тел, стульев, столов и тра-ла-ла, для них – страшная обуза. Особенно тела. Психи, видно, мечтают быть просто мыслями и носиться по воздуху, как в каком-нибудь научно-фантастическом фильме. Сгустки чистой энергии, блин.

Они утверждают, будто Хворь – это, короче, Божья кара за то, что информацию то ли утаивали, то ли запирали, то ли еще что.

Туманно.

Библиотека, значит, – их святыня. А мы в нее вторглись и нарушили какое-то там табу. И была бы нам хана, если б не Джефферсон. Он как-то умудрился убедить этих безбашенных, что мы не враги. Джефф им, похоже, нравится – поэтому мы еще живы.

В этом весь Джефферсон – он терпеть не может стычки и научился мастерски улаживать разногласия. Хочет всегда выглядеть хорошим. И ведь выглядит!

Но не просто выглядит. Джефф и правда хороший. В том-то и беда.

Помню, однажды, еще до Хвори, мы с ним держали небольшой военный совет. Тема – личная жизнь Джефферсона.

Жила-была себе девица Хлоя, из разряда белокурых ангелов, за которыми Джефф всегда вился. Голубые глаза, вьющиеся волосы, классные сиськи – короче, полный комплект. От таких цыпочек Джефферсон вечно впадал в священный ступор и совсем не замечал их недостатков.

А главным недостатком в данном случае было то, что девица – идиотка.

Мы знали ее с детского садика. Неженка и ломака. Ревела, если пачкала лакированные туфли. Как-то в первом классе нас выстроили в шеренгу и повели в парк. Я прыгнула в лужу, а Хлоя завопила: «Не надо! Отсюда бедняки пьют!»

Короче, умом она не отличалась.

Но хуже всего была ее неслабая принцессомания.

У меня насчет этой мании есть теория: принцессомания не проходит, даже если Принцесса понимает – пора бы завязывать. Когда настает время отказаться от внешних наворотов – типа нельзя же вечно быть тринадцатилетней, ходить в ярко-розовых пышных юбках и носить волшебную палочку (я, кстати, ничего против не имею; нравится – на здоровье), – мания прорастает внутрь.

Выбора у Принцессы нет – только диагноз. Ее потуги выглядеть Золушкой на балу деформировали мозг. Поэтому она до конца жизни верит, будто некий красавчик напялит ей на голову корону и умчит на белом скакуне. Все завистники будут повержены, и глаза им выклюют птицы – как в сказках братьев Гримм.

Если по Принцессе никто не сохнет, она впадает в отчаяние и депрессию. Ах, как жесток мир… Если же сохнет – все равно берегись! Впереди засада.

Потому что красавчиков с комплексом Принца не существует! Никто не сможет вписаться в извращенное Принцессино представление о мире.

Нет, то есть поначалу парни ведут себя как надо. Водят, короче, в классные места, дарят цветы, осыпают комплиментами и тра-ла-ла. Вопрос – на кой фиг? Зачем им плясать под чью-то дудку? Только чтобы понравиться?

Ну да ладно. Все равно рано или поздно парень меняется. Происходит это: а) когда девчонка ему надоела; б) когда он залез ей в трусы; в) когда до него доходит, что таким вот ухажером придется быть, короче, постоянно (а доходит обычно сразу же после выполнения пункта «б»).

Я что, сказала – парней с комплексом Принца не существует? Вношу поправку. Один есть. Джефферсон. Не в том смысле, что он помешался на «Спящей красавице», нет. А в том, что Джефф, в отличие от всех моих знакомых, помешался на добродетелях. Типа быть благородным, защищать слабых, поступать по совести и т. д., и т. п. Хотя, правильней, наверно, сказать, что у него комплекс Джедая. Он, короче, посмотрел в семь лет «Звездные войны» и такой: «Вот он я!» У Джефферсона даже световой меч есть. Ну ладно, не световой, а родовой самурайский. Какая разница.

Беда всех этих Принцесс и Джедаев в том, что они – если начистоту – выдумка. Их не существует. В реальной жизни нет темных колдуний, мудрых наставников, волшебных крестных и империй зла. Есть только разные оттенки серого.

Тьфу, такое подходящее выражение – а его испохабили какие-то конченые книжки!

Короче говоря, к девятому классу мой приятель Джефферсон перевлюблялся во все, что хоть как-то напоминало диснеевскую героиню. И наконец погнался за главным призом, принцессой Хлоей.

И вот однажды сидим мы в кафе «Орлин». Мне там нравилось – кофе так себе, поэтому пижоны туда почти не заглядывали.

Джефферсон весь на взводе: он водил Хлою на свидание в музей искусств «Метрополитен».

С чего начать? Во-первых, я уже говорила, Хлоя – дурында. Представляю, как она кудахтала над экспонатами. Точно курица над газетой. А Джефферсон, можете не сомневаться, таскал ее к своим любимым произведениям, трещал о том, что они для него значат, как его волнуют, бурлил романтикой. Короче, пытался возбудить свою Принцессу с помощью картин Джорджии О’Киф. Фу!

Кстати, знатоком искусства Джефф не притворялся. Он и правда любил ходить в музей. Сам. Садился на шестой номер от станции Астор-Плейс, топал в «Метрополитен», платил один цент – мол, взнос-то за вход благотворительный, зачем больше? – и бродил по залам, пялился на экспонаты. Я составила ему компанию всего раз, мне хватило. Достопримечательная достопримечательность. Я, короче, прониклась. Культурное наследие человечества и все такое. Хотя с тем же успехом можно накачаться кофеином и заценивать художества чудаков из Ист-Виллидж.

– Ну, как успехи? – спросила я Джеффа после его музейного свидания.

Джефферсон. В смысле?

Я. В смысле – чем занимались? Ты ее уже лапал?

Джефферсон. Донна!

Убийственный взгляд. Типа: «Как ты могла подумать, будто у меня грязные намерения!»

Джефферсон. Мы проговорили несколько часов. Нашли друг друга.

Я. Ну-ну, а подробней?

Джефферсон. Хлоя сказала, я очень хороший парень.

Я. О боже.

Джефферсон. Что?

Я. Так и сказала? Хороший?

Джефферсон. Кажется.

Я. Тебя поимели. А значит, ее ты не поимеешь.

Джефферсон (раздраженно). Да в чем дело?

Я. У таких, как Хлоя, слово «хороший» означает «я ни за что и никогда тебе не дам».

Джефферсон. «Хороший» – это хорошо.

Но вид у него слегка удрученный.

Я. Слушай. С ней нужно лезть напролом. Ты должен показать: «Никакой я не хороший. Это только с виду. А в душе я – офигенный засранец». И потом наброситься на нее. Поцеловать, короче. Только без всяких нежностей. Сгребаешь в охапку – и вперед.

Джефферсон. Хм, а я-то думал, это называется изнасилованием.

Я. Дело твое. Все равно вряд ли сработает. «Хороший» – это типа смертный приговор.

Джефф стал совсем несчастным.

Я. Чувак, зря ты потащил ее в музей. Что это за свидание? Так люди не сходятся. Уже лет сто, наверное. Хочешь девочку – иди на ту же вечеринку, что и она, напейся и трахни ее.

Джефферсон. Спасибо за совет.

Я. Да ладно тебе, она больная на всю голову. Думаешь, раз красивая, значит – сокровище? Ни фига подобного.

Джефферсон. Она не просто красивая.

Я. Ясно. На твоем месте я все равно переключилась бы на кого-нибудь другого.

Джефферсон. Да? И на кого же?

Будто на свете больше девчонок нет.

Поцеловать его, что ли? «Да на меня, придурок!» Если б это была романтическая комедия, я бы так и сделала. Но мы знакомы с пеленок. И вместо «Поцелуй меня, балда!» я подумала: «Глаза разуй!»

Джефф для меня слишком… хороший. Наверное, это кое-что обо мне говорит. Типа – со мной тоже не все гладко.

Раньше мне, короче, никогда не признавались в любви. Может, потому я и не поверила. Джефф меня сильно озадачил. Странно, вместо того, чтобы растаять: «Ах, как мило!», я начала защищаться. Типа мною командуют. Джефферсон, наверное, и правда командовал. Заставлял чувствовать то же, что и он.

Как можно ему верить? То есть Джефф не стал бы водить меня за нос, но запросто может водить за нос себя. Невозможный парниша.

И требует невозможного.

Кстати, для озабоченных. С Хлоей у Джефферсона после Случившегося все сложилось. Она вступила в наш клан и вроде как сама приклеилась к Джеффу. Не знаю, по-прежнему ли она ему тогда нравилась. У нее типа крыша поехала. Хлоя стала ярко краситься; одевалась, как стриптизерша; разговаривала писклявым детским голосом. Но Джефф ее не бросил. Он ведь хороший. Защитить хотел небось свою Принцессу.

А та однажды стащила его пистолет, пошла на Бродвей, в магазин «Сефора» – ну, в то, что от него осталось. Нагребла любимой косметики. Сделала полный макияж.

И вышибла себе мозги.

Мило.

Вот о чем я думаю, пока библиотечные уроды тащат нас назад в хранилище. Странновато, конечно, в такой момент предаваться воспоминаниям, но, может, это у меня защитная реакция – обложиться прошлым, будто мягкими подушками.

А Джефф тем временем лезет вон из кожи: задает вопросы, расспрашивает про их долбаный культ. Психи вроде польщены. Думают, типа нашли потенциального новообращенного. Счас попросят Джеффа заполнить анкету соискателя.

Хорошо, что мы и правда явились сюда за информацией, которую они так любят. Не за их едой, а в поисках Знаний. Психи от этого прям тащатся. И ведут нас в ту секцию хранилища, где лежит периодика. Может, у них и не все дома, однако систему расстановки книг по Дьюи они знают на «отлично».

В хранилище обнаруживается Умник. Зависает там, понимаешь, с парочкой инфо-психов. А они смотрят ему в рот – он их типа ослепил своим блистательным разумом. Две лысые девчонки (кажется, девчонки – под этими уродливыми одеждами фиг что разберешь) таскают нашему Умнику коробки с медицинскими журналами. Значит, пока нас держали в наручниках, били мордой об землю и вообще терроризировали, его водили по хранилищу и всячески помогали в поисках еженедельника «Здоровье» – или как его там?

– Ой, а вы где были? – поднимает на нас голову Умник.

При свете ламп, работающих от солнечных батарей, мы начинаем охоту за информацией.

Теперь-то я понимаю, почему про библиотеку ходят слухи, будто в ней живут призраки. Пока что Альфа со своим кланом нам помогают, но с ними явно надо держать ухо востро.

До Случившегося я часто сюда наведывался. В окружении множества людей, занятых делом, мне было легче сосредоточиться.

Посетители в основном приходили в читальный зал по той же причине, что и я. Тут удобно читать. Они заказывали материалы из хранилищ, проверяли электронную почту, время от времени даже переговаривались.

Но были и другие. Эти баррикадировались за горами книг, сопели, бормотали себе под нос, жевали бутерброды в мятых кульках и лихорадочно царапали что-то в потрепанных тетрадях. Сумей кто-то подсмотреть, он бы увидел страницы, покрытые мелким убористым почерком. Иногда там были слова, иногда – цифры, схемы, математические доказательства. Странные посетители раскрывали заговоры, строчили жалобы на ЦРУ, выводили законы, управляющие вселенной. Сидели до закрытия, глотая свою еду и чиркая в тетрадях. Вокруг них витал ореол сумасшествия.

Кое-кто был молод и вполне мог пережить Случившееся. Не по годам развитые безумцы, которые мечтают найти ответы на все вопросы.

Я соврал бы, если б сказал, что Умнику среди них не место. Когда мы сообщили ему о смерти Пифии, он только растерянно поморгал и вернулся к коробкам с журналами.

Не надо было так легко поддаваться на его уговоры!.. Я-то был уверен, что Вашинг на моем месте Умника бы поддержал. Да и самому мне хотелось что-нибудь предпринять. Врезать смерти под дых. Наказать Хворь за то, что забрала у меня брата.

Или я просто мечтал оказаться подальше от Площади. От клана, который смотрит на меня и ждет каких-то решений. Наверное, я только делал вид, что руковожу, а сам прятался.

Умник перебирает коробки с бумагами и бормочет себе под нос. Глядя на него, я вижу тех самых конспирологов, во всем ищущих заговор. Вижу Призрака.

А потом с замиранием сердца понимаю: он ведь не показывал мне конспекта!

Возможно, никакого журнала нет. И статьи тоже.

Возможно, Умник все выдумал.

Так, пора обдумывать побег.

Призраки конфисковали у нас все, в том числе и оружие. Моя винтовка у парня с буквой «k» на лбу, вакидзаси висит за поясом у Альфы. Остальные вещи распределили между другими участниками этого алфавита.

Удивительно, но своего оружия у призраков нет. Как же им удалось отстоять библиотеку?

Умник продолжает методичные поиски. Призраки сгрудились вокруг, лица в тусклом свете выглядят зловещими.

– Ум, – склоняюсь я к нему. – Ничего страшного.

– В смысле? – удивляется он.

– Ничего страшного, если статьи не существует. Я понимаю.

Умник с непроницаемым видом смотрит на меня.

– Ты хотел как-нибудь помочь. И выдумал статью. Не беда. Я тоже любил Вашинга.

Умник улыбается. Улыбка на его лице смотрится непривычно. Потом издает смешок, больше похожий на кудахтанье.

– Ну, хватит, – прошу я.

Он протягивает мне глянцевый журнал в кремовой обложке: «Вестник прикладной вирусологии».

Обложка выглядит необычно. Вместо фото – содержание номера. Мегаловирусы, пневмония, токсоплазмоз…

И ниже – «Риск возникновения эффекта Вексельблатта при применении препаратов энилкоскотонического ряда».

Умник поднимает журнал над головой, показывает всем, и призраки тоже начинают смеяться, смеяться и кивать. Мол, видите? Информация.

Я жду, пока их бурная радость уляжется.

– Хочу сказать всем: «Спасибо», – обращаюсь я к призракам. – Большое спасибо за помощь. Нам пора.

– Нет-нет. Еще рано. – Альфа с улыбкой вынимает журнал из пальцев Умника. – Нужно отпраздновать.

Наше оружие у них. Значит, будем праздновать.

Идем назад в читальный зал. По дороге с разных сторон доносится какая-то возня, шарканье невидимых ног. Сколько же их всего, этих призраков? Ползают по библиотеке в полной темноте.

Один из столов в зале накрыт для банкета. Фарфоровая посуда, праздничная сервировка – как в старые добрые времена на свадьбах и юбилеях. Воздух наполняет аромат готовящегося мяса. Уже ночь, высокие решетчатые окна превратились в черные изразцы, и сотни свечей отбрасывают мутноватые пятна света. Кухней служит украшенный киоск, который делит помещение надвое. Оттуда струится дым, плавает клубами под потолком.

Альфа садится во главе стола, Умник – справа от него. Меня, Донну и Питера рассаживают между десятью другими призраками, от Беты до… вроде бы Мю. Остальные «буквы» снуют туда-сюда, носят еду из импровизированной кухни.

Похоже, у нас теперь большая дружба. Хотя и не настолько большая, чтобы мы услышали: «Заберите-ка, друзья, свое оружие».

– Что вы собираетесь делать дальше? – Альфа подцепляет вилкой побег съедобного папоротника – откуда?! – и отправляет в рот.

– Пойдем домой, – отвечаю я.

– А вот это? – Он показывает журнал.

– Что – «это»?

Альфа листает страницы.

– Блистательный труд. – Какой же он самодовольный! Наверное, Донне я кажусь таким же. – Знаете, что такое эффект Вексельблатта?

– Нет.

Альфа бросает взгляд на Умника, и тот выдает:

– Непрогнозируемое взаимодействие технологий и природных явлений. ЧП, катастрофа.

А раньше он меня не мог просветить?

– Например? – спрашиваю вслух.

– Ураган «Катрина», прорывы плотин, взрыв буровой платформы в Мексиканском заливе, – перечисляет Умник.

– Чернобыль. АЭС «Фукусима», – с улыбкой подхватывает Альфа.

– Ураган «Сэнди». – Снова Умник.

Дело проясняется.

– Значит, Случившееся – это эффект Вексельблатта. Очень интересно, но при чем тут мы?

Альфа показывает Умнику статью, тычет во что-то пальцем. Умник смотрит в журнал, потом на Альфу. Тот расплывается в улыбке.

– Старик, – произносит он.

– Что? – Я в недоумении. – А Старик тут при чем?

Альфа не отвечает, увлеченно ковыряется в миске с клубникой.

– Где вы взяли клубнику? – спрашивает Донна.

– У нас свой сад. – Он машет рукой в сторону западных окон. – В Брайант-парке.

– Действительно, очень странно, – говорю я. – Как вы смогли? Прятаться в библиотеке – еще полбеды. Но почему у вас не воруют то, что растет в парке?

– Очень просто, – опять улыбается Альфа. – Страх.

– Какой еще страх? – не понимает Донна.

– Условности, – пренебрежительно машет он рукой. – Табу.

Призраки смеются.

Не знаю, что и сказать. Вгрызаюсь в клубнику. Вкусно! С кухни доносится запах жареной свинины, появляются еще призраки с блюдами.

– Позвольте рассказать вам кое-что об информации, – говорит Альфа. – Взгляните на жизнь как на информационную систему, развивающуюся от простого к сложному, – вещает он, пока «буквы» расставляют на столе новые тарелки с едой. – Кварки складываются в частицы, частицы – в атомы, атомы – в клетки.

Он отрезает кусок мяса, пробует и продолжает:

– Вот что такое материя. Информация.

– Джефферсон, – вдруг встревоженно говорит Умник.

Но Альфа не дает себя прервать.

– Что такое животные? Это материя, объединенная в функциональную модель при помощи специального кода – цитозин, гуанин, тимин, аденин. Нуклеотиды. – Он проглатывает кусок. – ДНК. Когда мы что-то едим, информация поглощает информацию.

Аромат свинины дурманит разум.

– Ты спросил, как нам удается контролировать библиотеку, – не унимается Альфа. – А я ответил – условности. В чем разница между животным и человеком? Только не надо про бессмертную душу. Доказательств нет. В чем разница между человеческой плотью и мясом добычи? Да ни в чем. Эта разница – пустой звук. Табу.

– Джефферсон, – зовет Умник.

– Большинство табу диктуются заботой о преемственности поколений. Почему кровосмешение под запретом? Потому что родственные ДНК, дублируясь, повышают риск возникновения патологий. Но если не рожать детей, в чем проблема? Понимаешь? Пустой звук.

Я смотрю на лежащий на столе кусок жареного мяса.

Длинный толстый ломоть, коричневый по краям, исходит розовым соком. Аромат умопомрачительный.

Давлюсь слюной.

– То же самое можно сказать о любых табу, – произносит Альфа.

Я открываю рот, чтобы ответить, и тут до меня доходит – на блюде лежит прожаренное бедро… человека.

Слышу голос Альфы: «Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть плоти Сына Человеческого и пить крови Его, то не будете иметь в себе жизни»[4].

До Питера тоже доходит.

– Ешьте, – говорит Альфа, и призраки вонзают ножи и вилки в мясо.

Ребята понимают все по моему лицу. Никто из нас не двигается.

– Ешьте! – Альфа вынимает из балахона пистолет Питера.

И целится в Донну.

Дальше события развиваются молниеносно.

Пронзительный визг, тошнотворный хруст – и призрак, несший очередное блюдо, валится навзничь; его руки вывернуты под жутким углом. Карабин, висевший у него на плече, карабин Донны, исчезает – и девушка, Бета, тяжело опускается на стол; в голове у нее красуется аккуратная дырочка.

Из-за парня с поломанными руками появляется Пифия с карабином.

– Пошли, – бросает она.

Альфа перенаправляет пистолет с Донны на Пифию. Я уже на ногах, мчусь по столу под оглушительный звон посуды.

Альфа стреляет в Пифию, я прыгаю на него, он падает вместе со стулом, голова громко стукает об пол.

Мои друзья тоже вскочили, отбирают оружие, машут кухонными ножами.

Я хватаю Альфу за запястье вооруженной руки. Он палит без остановки, дырявит нарисованное небо. Но меня интересует не пистолет. Свободной ладонью нащупываю рукоятку вакидзаси и резко дергаю меч, пока Альфа не сообразил. Левой рукой он отчаянно молотит меня по груди, пытается скинуть – а я с силой втыкаю лезвие ему в бок. Оно скребет по ребру, входит глубже. Я физически ощущаю, как острие прорывает кожу, мышцы, внутренние органы. Альфа смотрит на меня, кашляет, по бледному подбородку струится кровь.

Мне приходилось убивать раньше. Но не так близко. От этой близости становится муторно.

Вытаскиваю меч. Альфа еще корчится на полу. Наступаю ему на руку с пистолетом – вдруг хватит сил выстрелить? – вынимаю из другой руки журнал и ищу глазами Донну. Она распласталась на столе, борется с призраком.

Перерезаю тому горло, он делает шаг назад, бьется в судорогах. Потрясенная Донна смотрит на меня.

Перевес на нашей стороне. Призраки отступают к кухне, Пифия стреляет из темноты им вслед, не дает высунуться.

Смахиваю мечом все свечи, до которых могу достать. Питер с Умником опрокидывают стол – получается укрытие.

– Нет! – кричу им. – Уходим!

Хватаю ошарашенного Умника за шиворот, толкаю к двери. Питер вернул себе пистолет и палит во все, что движется.

Прорываемся в зал каталогов; призраки стреляют из конфискованного у нас оружия, но в темноте промахиваются. Пули врезаются в книги, взрывают мониторы мертвых компьютеров, превращая их в пыль и дым.

Приказываю всем бежать на выход, а сам с трудом закрываю тяжелые деревянные двери между расписным коридором и залом каталогов. Ребята скачут по лестнице вниз, я жду. Я знаю, что должен сделать, чтобы остановить погоню и выиграть время. Чтобы удержать преследователей. Оно того стоит, говорю я себе, их кровь меня не запятнает. Это просто условность.

Сражаясь с чудовищами, остерегайся сам превратиться в чудовище[5].

Покончив с делом, слетаю вниз по ступеням.

В вестибюле Питер с Умником зовут Донну – та исчезла где-то в темноте.

Я с тревогой поднимаю голову – вдруг призраки наберутся мужества и побегут за нами? Звон разбитого стекла.

Из мрака появляется Донна, в руках у нее плюшевая игрушка.

Медвежонок.

Скатываемся по лестнице вниз. Нам радостно и противно. Мы свободны. Мы живы.

И мы стали другими.

Я вся пропиталась кровью, сердце выпрыгивает из груди. Мимо дымящихся остатков пикапа, налево, на север по Пятой авеню – в обход того места, откуда напали конфедераты.

Ноги сами, на автопилоте, уводят нас подальше от пережитого ужаса. Через несколько кварталов становится ясно – погони из библиотеки не будет. Рядом какое-то время трусит собачья стая, втягивает носами запах крови. Но мы выглядим похлеще бродячих псов, и они решают, что такое есть не хотят.

Возле старого низкого здания, белого, как свадебный торт, мозги наконец возвращаются на место. В кованых решетках на двери сохранилось стекло. Джефферсон толкает створку, та распахивается. Вваливаемся в холл с мраморными полами и глянцевой деревянной стойкой.

Гостиница.

Я перевожу дыхание.

Джефферсон впивается в темноту чокнутым взглядом.

– Есть тут кто? – орет он. – Выходи нахрен! Или пристрелим к этакой матери!

Какой вежливый.

Баррикадируем входную дверь креслами и отступаем к деревянной барной стойке. Пьем. Говорить не хочется никому. Кроме Пифии. Она рассказывает, как сбежала от конфедератов: когда взорвался пикап, юркнула в какую-то канаву и от страха просидела там до темноты. Пара крутых приемов ниндзя, или Шаолиня, или чего там, – и мое оружие у нее в руках, а призраки повержены.

Не уверена, что я на ее месте не смылась бы домой. А она полезла в бой с этими уродами. Спасла нам жизнь. Девчонка мегакрута. Умник пялится на нее в явном восхищении. Рыбка клюнула.

Идти на улицу уже поздно, оставаться внизу – опасно. Поднимаемся по лестнице. Второй и третий этажи разграблены. Четвертый выглядит почти нетронутым. Разрабатываем план отхода и, идя по коридору, начинаем проверять двери.

В комнатах чисто; на кроватях – прохладные хрустящие простыни. Когда началась Хворь, гостиницу, наверное, закрыли. В Мидтауне ведь никто толком не жил, люди приезжали сюда только по делам.

Выбираем себе по номеру.

Мой оформлен в серовато-оливковых и бежевых тонах: эти цвета должны были показать приезжим, что те попали в изысканное место. «Ах, яркие краски – такая пошлость».

Мини-бар до сих пор забит сладостями, в них куча сахара, поэтому они и не испортились. Черствые, конечно, но все равно – калории, белки, жиры и углеводы.

На столе – ксерокопия объявления о закрытии отеля в связи с «возникшей угрозой здоровью», больше о Случившемся почти ничего не напоминает. На кровати лежат аккуратно свернутые банные халаты, на тумбочке перед мертвым экраном чернильно-черного цвета – засохшая орхидея. В экране – мое размытое отражение. А четче сейчас и не надо, спасибо.

Ванную через высокие окна слабо освещает лунный свет. Стаскиваю с себя одежду.

Я похожа на вампира. Бледная кожа, мальчишеская грудь и бедра забрызганы кровью.

Кусочек ароматизированного мыла в бумажной обертке. Вскрываю его и аккуратно выбрасываю упаковку в маленькое ведро под раковиной. Хочу хоть ненадолго продлить сахарно-душистую иллюзию, будто в этом, одном-единственном месте все как прежде.

Надеюсь, до того, как исчезло электричество, водонапорный бак на крыше успел наполниться. Залажу под душ и молюсь. Включись, пожалуйста. Хоть на пять минут. Хоть на минуточку. Поворачиваю кран.

Вода. Холодная, прозрачная. Бойлер не работает, подогревать ее нечем; система очистки – тоже. Я покрепче сжимаю губы и трясусь от холода, но все равно – какое блаженство! Вода струится по моему телу, под ноги стекают грязь и кровь. Остервенело скребу кожу. Смыть все, избавиться от воспоминаний. От информации.

Большое пушистое полотенце. У меня еле хватает сил кое-как себя промокнуть.

Долго тру волосы, они становятся мягкими и чуть влажными. А полотенце окрашивается в розовый цвет. Складываю его так, чтобы видеть только белую часть, и вешаю на трубу.

Снова натягивать свою одежду? Не могу. На ней кровь еще не высохла. Разворачиваю банный халат, накидываю. Будто кто-то обнял.

Кажется, про такие случаи говорят «уснул прежде, чем голова коснулась подушки». Как бы не так. Снова слышу крики, стрельбу; вижу кровь, ужас, кусок человечины на столе.

Где ты, сон? Сажусь в кровати. Потом выхожу из комнаты, крадусь по коридору в полной темноте.

Тихонько стучу в его дверь – не хочу будить, если уснул.

Джефферсон открывает. Волосы влажные. Тоже явно из душа. На талии полотенце, грудь голая. Под гладкой кожей – надо же! – мышцы. Наверно, нарастил, пока за жизнь боролся.

Оба быстро друг друга зацениваем.

У Джефферсона двухуровневый номер, с окнами во всю стену и спальным местом на втором этаже.

Я. Ничего себе. Тебе это по карману?

Джефферсон (пожимает плечами). В гостинице было много свободных мест. Повезло.

Опускаю голову.

Я. Слушай. Если я… Можно войти, только, короче, без глобальных последствий?

Джефферсон. Если хочешь. Последствий не будет.

Я. Просто… боюсь кошмаров.

Джефферсон. Я тоже.

Он отходит от двери и надевает поверх полотенца халат. Наверно, чтобы подтвердить чистоту своих намерений.

Садимся на диван. Джефф предлагает коньяк из маленькой бутылочки. Смотрит в окно. Шторы задернуты, снаружи нас никто не увидит.

Джефферсон. Донна, я сделал кое-что ужасное, и мне нужно выговориться.

Я. Давай.

В глаза мне он не смотрит.

Джефферсон. Иногда нам приходится сражаться. И даже убивать людей. Просто… так сложилось. В общем, когда за нами гнались, в библиотеке… Я решил, что должен их как-то отпугнуть.

Подбадриваю его взглядом.

Джефферсон. Я закрыл за нами большие деревянные двери на втором этаже. И стал ждать. Уйти я бы успел, но тогда они бы за нами погнались. Поэтому ждал. (Смотрит на свои руки.) И первому, кто толкнул дверь, я… В общем, я занес меч… и рубанул, как учили. (Замолкает.)

Я. И?

Джефферсон. Я отрубил ему руки, Донна. Хотел, чтобы ни один призрак не прорвался к нам, поэтому отрубил руки. Услышал вопли, потом распахнул дверь, но никто ко мне не кинулся. А руки так и лежали с моей стороны двери.

Он смотрит на меня.

– Девичьи руки. Изящные, понимаешь? Девичьи.

Я тянусь к его ладони, но он отшатывается – не сводит глаз с моих пальцев.

Я. Ты пытался спасти друзей. И спас. Тебе пришлось такое сделать.

Джефферсон. Дело не в этом. А в том, что было потом. Отрубить руки – это ведь ужас, правда? Мерзко. Но… Донна, я хочу, чтобы ты узнала меня лучше, поэтому должен признаться…

Я. Молчи. Не должен ты признаваться. Я и так знаю.

Дотрагиваюсь до его подбородка, чтобы Джефф посмотрел на меня. Он подрагивает.

Я. Я знаю, что, когда ты отрубил им руки, ты не чувствовал себя ужасно, или мерзко, или отвратительно. Тебе было хорошо.

Джефферсон. Как ты узнала?

Я. Представила себя на твоем месте. Они хотели нас убить. Они… ты же видел, что они творили.

Джефф кивает.

Джефферсон. Что с нами происходит?

Я. Не знаю. Может, потом когда-нибудь разберемся.

На этот раз он сам берет меня за руку.

Джефферсон. Помнишь, что я сказал тебе до всего этого ужаса?

Молча жду.

Джефферсон. Так вот, я не собираюсь брать свои слова обратно. И мне плевать на неловкость. То есть я не хочу, чтобы тебе было неловко, но и врать не могу.

Я. Понимаю. Только… Я больше не знаю, что такое любовь. Все пропало, кончилось. Нет, я тебя, конечно, люблю. Люблю как др…

Джефферсон. Не надо. Не хочу этого слышать. Твоим другом я буду всегда, но мне хочется большего.

Я. Знаю. Может, я ненормальная?

Джефферсон. Ты… ты попытайся, ладно? Попытайся меня полюбить, если сможешь.

Ну вот, кончилось наше взаимопонимание. Как можно попытаться кого-нибудь полюбить? Я в любви не большой спец, однако точно знаю, что она приходит как-то по-другому. Правильно?

По-моему, для одной ночи хватит. Джефферсон забирается по ступенькам на лежанку.

Я топаю за ним, опускаюсь рядом. Он лежит ко мне спиной, и я прижимаюсь к этой спине лбом.

Так и замираем.

Через пару минут в дверь по очереди скребутся остальные, заходят. Ложатся на диванах и полу. Мы засыпаем, слушая дыхание друг друга, – как шум волн. Клан отдыхает.

Открываю глаза раньше всех, на небе только-только проступает багряный кровоподтек рассвета. И смотрю на Донну – до неприличия долго, как маньяк.

Если бы она была моей, я знал бы каждую ее черточку. Изгиб губ, выпуклость лба, очертания уха. Она неподвижна; душа где-то в царстве грез, на волосок от небытия, отдыхает. Чарует меня.

Но Донна – не моя.

В голове теснятся мысли. Стоит ли дальше о ней мечтать после того, что произошло? Глупо, напрасно. Мне так тяжело, так одиноко! Но если посмотреть на проблему под другим углом – все меняется. О чем вообще тогда стоит мечтать? Разве есть что-то важнее? Пока я верю в наше с Донной будущее – не пропаду.

Натягиваю одежду.

На полу спит Умник – пальцы сплетены с пальцами маленькой китаянки. Любопытно.

Касаюсь его плеча, и он тут же распахивает глаза.

– Что? – спрашивает.

Молодец, быстрый запуск.

Киваю ему, чтобы шел за мной, веду в соседнюю комнату.

– Ум, зачем тебе статья?

– Какая разница? Где ее теперь взять?

Протягиваю ему грязный мятый журнал, который забрал у убитого Альфы.

– Читал? – спрашивает он, садится на диван и разглаживает страницы на кофейном столике.

Бумага, покрытая запекшейся кровью, хрустит.

– Нет. Все равно ничего не пойму.

Слежу за глазами Умника, пока тот читает. Влево-вправо, влево-вправо. Ну и скорость. Шестеренки у него в голове обрабатывают статью молниеносно, моргает он и то дольше.

– Что у вас с Пифией? – интересуюсь я.

– Кажется, я ей нравлюсь.

– Ух ты! Поздравляю, старик.

– В смысле? – Умник на секунду отрывается от журнала.

– Ну… я думал, она тебе – тоже.

– Не знаю, – хлопает глазами он. – Я об этом не задумывался.

Потом добавляет:

– Считал, что всегда буду один. – И вновь утыкается в статью.

Жалости к себе в голосе не слышно. Лишь констатация факта. Я не знаю, что ответить. Поэтому молчу.

– Да, – через некоторое время оживает Умник. – Интересно.

– Что там?

– Значит, так. Понимаешь, ученые… Их неправильно себе представляют. Мол, они – благородные люди, которые, как говорил Ньютон, стоят на плечах у гигантов, видят далеко вокруг и совместно трудятся во имя знаний. Неправда. Ученые безжалостны. Соперничают из-за первоисточников. Враждуют. Поливают друг друга грязью.

– Ты хочешь сказать: раньше соперничали и поливали.

Умник замирает.

Его родители были учеными – биолог и физик. Оба, конечно, умерли. Может, я затронул больную тему?

– Да. Извини. Раньше, – вновь включается он. – Если я правильно понял, статью написал один ученый, который пытался… как это говорят? Продинамить другого.

Я невольно смеюсь.

– В ней теоретические выкладки о неком опасном биологическом оружии, – продолжает Умник.

– Вроде чумы?

– Да, – кивает он. – Как я и предполагал, эта «чума» убивает исключительно взрослых.

– Как же про нее напечатали? – удивляюсь я. – Разве такое – не сверхсекретная информация?

– Подробности, конечно, да, должны были засекретить, – пожимает плечами Умник. – Однако саму идею – необязательно. Например, идею ЭМИ никто не прятал, и идею…

– Что-что?

Он моргает, на лице появляется знакомое выражение: ах да, как же я мог забыть, что знаю больше остальных; опять придется объяснять.

– Электромагнитный импульс. Вызывает короткое замыкание в электросети. Большая головная боль была для правительства.

– А.

Да уж, теперь это звучит смешно. Зачем изобретать супероружие, которое обесточит электросеть? Достаточно избавиться от людей, которые обеспечивают ее работу.

– Такого добра хватало, – говорит Умник. – ЭМИ, грязные ядерные бомбы, орбитальное оружие. Все эти идеи были достоянием масс. Биологическое оружие тоже. Поэтому ничего удивительного, что о нем кто-то написал. Да и вообще – публикация-то специализированная. Ты не представляешь, сколько всего можно спрятать на видном месте. Сколько…

– Информации, – подсказываю я.

– Да.

– Ясно. Значит, этот товарищ попытался разбить в пух и прах чьи-то там исследования, упирая на их опасность?

– Ага. На первый взгляд похоже просто на авторскую статью или рассуждения о научной этике. Но сдается мне, мотивы там глубже. Родители называли такое «сведением личных счетов».

– Тогда в чем ценность статьи? – не понимаю я. – Если автор просто хотел кому-то насолить, значит, и информация в ней может быть предвзятой.

– Оно-то так, вот только статья выглядит довольно… достоверной.

– И в чем же ее достоверность?

– В том, что… Описания автора, его предостережения… – Умник многозначительно смотрит на меня. – Это – про Случившееся.

Вот те на.

– С чего ты взял?

– Смотри. Белки, связывающие стероидные гормоны. Видишь? – Он тычет в график.

– Ум, я в этом ничего не понимаю.

– Они начинают вырабатываться в организме при половом созревании. С наступлением зрелости их уровень падает. А у детей таких белков нет вообще. Потому-то малыши и умерли. Раз не было белков, которые могли бы связать и обезвредить агента-убийцу.

– Но зачем?! Зачем убивать всех, кроме подростков?

– Не знаю. Можно подумать, наоборот было бы лучше. – Лицо Умника удивленно вытягивается. – Кажется, я только что пошутил.

– Поздравляю. И все-таки. Вопрос остается открытым.

– А не важно, – пожимает он плечами. – «Зачем» – не важно, важно – «как».

– Потому что если узнаешь, «как», это поможет найти противоядие, – подытоживаю я.

– Спасибо, что наконец сообразил, – кивает Умник. – А то я уже заскучал.

– Только автор статьи не рассказывает, «как», да? У него другая цель – смешать с грязью того, кто все это заварил? Он же его ненавидел.

– Именно. Хотя есть наводка. В публикации сказано, что исследования проводились на острове Плам.

– Так. И что там, на острове?

– Центр изучения болезней животных, – сообщает Умник.

– Ну, звучит не так уж и страшно.

– Нет, страшно. Небезобидно – точно. Отец рассказывал мне историю Центра. Закрытый объект, создавался для изучения ящура. Само по себе это не страшно. Ящур – бич домашнего скота. Однако там занимались не только этим. Еще разрабатывали биологическое оружие. Программу в шестьдесят девятом году вроде бы закрыли. Но вокруг Центра все равно ходило много слухов.

– Например?

– Невероятные эксперименты. Животные-мутанты. Биологическое оружие.

Самое главное Умник припас напоследок.

– Здесь сказано, что в две тысячи третьем году Центр подчинили Министерству внутренней безопасности.

– И что?

– А то. Это министерство контролировало иммиграционную и таможенную службы, поэтому нет ничего странного в том, что оно интересовалось болезнями привозного скота. А кроме того, оно боролось с терроризмом.

– А значит, и с биологическим оружием, – подхватываю я.

– Вот-вот.

– Думаешь, Хворь пошла из Центра? Там вывели вирус и, может, пытались его обезвредить? – Меня прошибает холодный пот.

Умник кивает.

– Вот дерьмо!

– Ага, – соглашается он. – Дерьмо.

– Ну и?.. – Зачем, зачем я это спрашиваю?! – Где этот остров Плам?

– Рядом с Ист-Хэмптоном.

– Издеваешься?

– Нет. Если точнее – примыкает к полуострову Норт-Форк.

– Черт!

Всего сотня миль отсюда. В прежние времена – пара часов на машине. А теперь? Неизвестно.

Умник смотрит на меня с улыбкой.

– Ну как, генералиссимус, что делать будешь?

Распахивается дверь, мы с Питером и Пифией вскакиваем, хватаем столовые ножи, бежим кто куда – защищаемся, короче. Смешно, чужаки бы нас уже перестреляли. В номер входят Джефферсон и Умник, с важным видом садятся на диван.

Немая сцена: «Дети, мы с мамой хотим вам кое-что сообщить».

Только речь не о разводе, а о миссии для тех, кому жить надоело.

Джефф потрясает чертовым журналом, заляпанным подозрительной жижей, и распинается про биологическое оружие – прелесть какая! – про место под названием Торговый центр чудесных болезней на острове Пламбир и про то, как они с Умником отправятся туда искать лекарство.

А что такого? Инфекционный центр засахаренной буженины «всего» в сотне миль отсюда – сами понимаете, раз плюнуть!

Дальше Джефферсон поступает очень по-джефферсоновски: толкает длиннющую речь про то, что помощи у нас не просит; наоборот, настаивает: мы трое должны вернуться домой, на Площадь.

Пифия возвращаться отказывается. Она целиком и полностью за поход – конечно, супергерою по-другому не положено.

Питер (поднимает руку, будто на уроке или еще где). Привет, меня зовут Питер.

Остальным хватает секунды, чтобы встряхнуться и подыграть заунывным: «Приве-ет, Пи-итер».

Питер. Э-э, мне, между прочим, обещали веселье, так? Пока что я успел проблеваться, меня подстрелили и попытались накормить человечиной.

Джефферсон. К чему ты клонишь?

Питер. А к тому, что не собираюсь я идти домой с поджатым хвостом. Я остаюсь. Гулять так гулять!

Все смотрят на меня.

Я. Голосую за то, чтобы на восток не шел никто. Все – домой. К черту героизм. Хотите протопать хрен знает сколько по незнакомой территории? Мы уехали от Площади всего на сорок кварталов – и во что вляпались?! Ну, придем мы туда – и? Умник типа сварганит волшебную «Маргариту», и больше никто не умрет?

Умник. Речь не о коктейле…

Я. Молчи, Ум. Ты понял.

Джефферсон. Если ничего не делать, будет только хуже.

Я. То есть? Куда еще хуже?

Джефферсон. Хуже есть куда. Скажи-ка, Питер, что у нас в последнее время с поисковыми вылазками? Удачно проходят?

Питер. Еду находить все трудней. Зато расписных чехлов на «айфоны» – хоть одним местом жуй.

Джефферсон. Ясно. Донна, а как у тебя с запасами лекарств?

Я (хмурясь). Мы с Фрэнком думаем выращивать мак для производства собственного морфия.

Джефферсон. Супер. И сколько земли вам надо? Умник, сможем ли мы прокормить всех наших тем, что выращиваем сами?

Умник (мотает головой). Нет. Если не будет консервов и прочего, еды не хватит.

Питер. Можно еще друг друга есть, не забывайте.

Джефферсон. То-то и оно. Жизнь становится все хуже. Эти… твари из библиотеки пока исключение. Но когда запасы продовольствия в городе закончатся, такое станет нормой. Времени осталось не так уж много.

Я. Ну и чем поможет лечение Хвори? Сейчас люди хоть мрут. А если перестанут, еды тем более не хватит! Скажешь, не так?

Джефферсон. Ты не видишь общей картины. Никто не думает про долгосрочную перспективу, ведь ее сейчас нет. Когда знаешь, что через несколько лет умрешь, нет никакого интереса создавать стабильное общество. А вот если людей будет ждать долгая жизнь… Появится желание что-то выращивать, восстанавливать, может, даже – не знаю – строить новое.

Вот он, наш Джефферсон. Пока остальные ломают голову, как бы повкусней приготовить крысу, Джефф мечтает возродить цивилизацию.

Не думайте, будто я в восторге. По мне, так это все равно что прятать голову в песок. Джефферсон ничем не отличается от токсикоманов, или сексуально озабоченных, или самоубийц. Те тоже бегут от реального мира.

Ну ладно-ладно, если и в восторге, то только самую малость. Все равно его мечты не сбудутся.

Я. Чувак. Я подписывалась на поездку в библиотеку и обратно. А теперь ты предлагаешь спасать мир?

Джефферсон пожимает плечами. Типа подумаешь.

Умник. Ну а что ты теряешь?

Пифия. Вот именно. Все равно умрешь. Так хоть польза будет.

Я. Слушай, черная вдова! Я тебе, конечно, очень благодарна за то, что ты порубила придурков в библиотеке, но это не дает тебе права читать мне мораль.

Питер. Она и правда спасла наши шкуры. Хорош ломаться, подруга. Тебе ж уроки на завтра не делать.

Я. Закрой рот. А то я не знаю, почему ты «за». Прославиться мечтаешь.

О, разозлился. Но ведь так и есть! До Хвори он свято верил, что станет популярным. Просто удивительно, сколько детей вбили себе это в голову. Типа известность – в жизни главное. Возомнили себя равными тем, к кому люди и правда прислушиваются. Оставалось дождаться, когда мир наконец прогнется под них и начнет целовать им ноги. Причем Питер верил в свою звезду сильней всех. И я, как ни странно, с ним соглашалась. Он должен был стать знаменитым.

Питер перестает возмущаться и хохочет. Я присоединяюсь. Остальные молчат. Это еще не согласие, не конец спора, так – рекламная пауза.

Рекламная пауза… Я постоянно думаю избитыми фразами из прошлой жизни. Сок в коробочке давно закончился, но мы так присосались к соломинке – не оторвешь. Люди перестали придумывать новое, причем еще до Случившегося. Устарело все: музыка, одежда, фильмы. Сплошные ремейки, ретро, мэшапы, семплы или брак. Никто не создавал ничего своего. Один плагиат. Даже в разгар Хвори я думала штампами: «Во, как в фильме “Заражение”», а потом: «Блин, помесь “Повелителя мух” с “Голодными играми”».

Я (Джефферсону). Тебя не отговорить?

Джефферсон. Не отговорить.

Я. Ладно. Я с тобой.

Неуместные аплодисменты. Джефферсон доволен. Не столько тем, что я иду, сколько тем, что иду с ним.

Чертов Вашинг со своим идиотским посланием.

Конечно, возвращаться на Площадь тоже особого толку нет. Раз весь мир заражен Хворью, спасать нас никто не явится.

Но топать домой наверняка не так опасно, как топать за Джефферсоном незнамо куда.

Похоже, единственный путь для нас – вперед.

Возвращаться за припасами на Площадь слишком опасно – на юге могут поджидать конфедераты. Значит, пойдем на север, потом на восток, по мосту Трайборо.

Только сначала подзаправимся на Базаре. Рюкзаки отобрали Призраки, еды у нас совсем мало. К тому же пропало все оборудование ночного видения, а я в потасовке еще и винтовку потерял. Пистолет Питера и карабин Донны вернулись к своим владельцам, но с патронами – беда.

Первое время после Случившегося народ без раздумий стрелял по всему, что движется, как в крутом боевике. Мы не сразу сообразили: делать пули больше некому.

Нам бы разграбить оружейный магазин – боеприпасов было бы море. Увы.

Вашинг хотел наладить собственное производство патронов, но не нашел инструментов. Там нужен специальный пресс, калибры, много всего.

Некоторые ребята подались в лучники, однако на расстоянии в полсотни шагов от стрелы легко увернуться – даже если стреляют из современного блочного лука. А уж в ближнем бою лук и вовсе бесполезен; попробуйте пустить стрелу на лестничном пролете. Не выйдет. Потому-то я и ношу с собой не длинную катану, а отцовский вакидзаси: в рукопашной схватке от него толку больше. Посмотрите «Сумеречного самурая» – поймете, о чем я.

Итак, наша первая остановка – Базар. Когда-то там располагался железнодорожный вокзал, я бывал на нем много раз. Теперь он, говорят, больше напоминает бар на планете Татуин из «Звездных войн». Посмотрим.

Когда наш клан обустроился на Площади, потребность в торговле с чужаками отпала. На нижнем Бродвее мы выращивали овощи, а Умник – настоящий агент Макгайвер! – наловчился мастерить то, чего нам не хватало. Кроме того, Вашинг выступал против дальних походов. Судя по сообщениям редких бродяг и одиночек, в городе было опасно. Базар называли Диким Западом.

Но говорили, там можно достать все – абсолютно все.

Я не слишком верил слухам. У меня есть теория, я называю ее теорией ложного радиуса. Она гласит: правдивость любого сообщения обратно пропорциональна расстоянию во времени и пространстве. То есть рассказ о событии вчерашнем будет достоверней, чем рассказ о событии недельной давности. А описание происходящего в паре километров от рассказчика будет дальше от истины, чем описание происходящего по соседству.

Никто в этом не виноват. Такова человеческая природа. Люди сочиняют, лгут. Приукрашивают воспоминания, чтобы самим оказаться в центре экрана, а мир отодвинуть на линию горизонта – как в видеоигре. Нам трудно мысленно воссоздать то, что происходило даже секунду назад. А уж сохранить четкую, правдивую картинку о событии после того, как оно пройдет сквозь сито расстояния, сплетен, выдумок и недопонимания?.. Невозможно.

Постоянны только перемены.

Донна решила бы, что во мне говорит буддист. Может, она думает – в мою любовь к ней верить нельзя, раз я считаю, что ничто не вечно. Свобода от привязанностей – не лучший спутник близких отношений.

Например, Будда бросил жену и ребенка. Ушел посреди ночи, не попрощавшись. Отнесся к семье как к разменной монете. Мол, все равно потеряю, так зачем переживать?

Меня всегда волновала судьба его сына. Беднягу звали Рахула, что по одной из версий означает «путы, помеха». Наверное, ему, как и всем детям знаменитостей, жилось несладко. «Отец? Да, он – Будда. Да, классно. Наверное. Рос-то я без него».

Однажды я спросил об этом у папы. Тот посмотрел на меня как на чокнутого.

– Ну, ты же буддист, – пояснил я. – Значит, ты тоже бросишь нас с Вашингом и маму?

– Глупости!

– Не бросишь, потому что любишь нас, да? Но это ведь плохо? Ну, любовь – это же привязанность?

– Глупости.

Понимаете, он не смог произнести: «Конечно, я люблю вас». И никогда не мог. Наверное, если бы я приставал дальше, папа ответил бы – спрашивать глупо, и так понятно: он нас любит. Думаю, отец боялся говорить о любви, ведь она делала его уязвимым, слабым. Привязывала к нам.

Вообще многие люди не способны объяснить, что для них в жизни дороже всего. Настоящая трагедия.

Когда отца не стало, я понял то, чего он не сумел мне тогда сказать. Рано или поздно каждый из нас уходит от близких. Уход этот называется смертью.

Все же Будда не должен был отказываться от сына. Бросать детей подло – и мировоззрение тут ни при чем.

Выходим из гостиницы. Оказывается, мы на Сорок четвертой улице – сюда нас вчера пригнал ужас. Светит солнце, воздух свежий.

Поворачиваем на восток, в сторону Пятой авеню. Настороженно оглядываемся.

Без винтовки мне неуютно. Руки сильно укоротились и стали неуклюжими. Я будто голоса лишился. Ведь разговариваем мы теперь с помощью оружия.

Пятая авеню. Закопченная аптека «Дуэйн Рид», канцтовары «Скрепка», магазин бытовой электроники «Лучшая покупка». На маркизе нацарапано:

На земле – большая стрелка, нарисованная краской: «ПОДОЖДИ УМИРАТЬ! ОСТАЛОСЬ ВСЕГО ДВА КВАРТАЛА!»

Похоже на ловушку из арсенала мультяшного Койота, который вечно гонялся за Дорожным Бегуном. Резко приказываю остановиться и в одиночку, петляя, перебегаю через дорогу. Ребята сначала озадаченно за мной наблюдают, потом несутся следом, корча рожи и повторяя мои зигзаги. Весело им.

Идем дальше по Сорок четвертой. Слева магазин одежды «Брукс брозерс», справа – «Корнелл-клуб».

– Это вроде университет? – спрашивает Пифия.

– Да, – киваю я.

– Ты собирался в него поступать? – интересуется Донна.

– Не-а. Я ходил сюда на разведку зимой. Было жутко холодно. И уныло.

Все смеются.

На углу Питер предлагает двигаться к Базару по Сорок второй – «из эстетических соображений».

– Хочу для разнообразия войти в него не сзади, – поясняет он.

Фраза получилась двусмысленной, и Питер расплывается в улыбке:

– Оба-на! Зашутил.

Сворачиваем направо, на Мэдисон-авеню. Мне повсюду мерещится Скуластый с дружками. Мест для засады тут предостаточно. Строительные леса, входы в метро, низкая крыша на Сорок второй улице.

Донна с Пифией, не замечая опасности, о чем-то шепчутся, хихикают.

Вдали, за вереницей зданий вырастает мой любимый нью-йоркский небоскреб, Крайслер-билдинг. Я всегда страшно расстраивался, когда его взрывали в фильмах. Шпиль сверкает как ни в чем не бывало.

Показалась горстка одиночек – словно муравьи, спешащие к муравейнику. Мы невольно сбиваемся тесней, но они не обращают на нас внимания. Их цель – Базар. Чужаки толкают тачки, магазинные тележки, тащат туго набитые яркие рюкзаки, замызганные до невозможности. Все вооружены, некоторые – огнестрелом. Замечаю пару «глоков», несколько дробовиков, но в основном у них популярная AR-15 в разных модификациях.

Я скучаю по своей винтовке. Надеюсь, это не признак сумасшествия?

Одежда на чужаках из разряда «что под руку попало», ужасно грязная. Раньше я принял бы их за бездомных. Впрочем, все мы теперь в каком-то смысле бездомные. Ближе к Базару народу прибывает. Тут встречаются ребята и понарядней, можно сказать – модники; мелькают костюмы, воинские мундиры. Боевая раскраска лиц, татуировки, бронежилеты, шрамирование.

А на самых подступах к Базару сидят попрошайки.

Таких юных нищих я видел лишь однажды – у Томпкинс-сквер-парка, еще до Случившегося; они, видимо, сбежали из дому. Те ребята балансировали на самом краю социальной пропасти.

Эти – в пропасть уже рухнули. Все мы туда рухнули. «И все стали нищими», – думаю я и покрепче перехватываю гостиничную наволочку, заменившую мой рюкзак. Превратились в бродяг с сумой на плече, в падальщиков. На задворках общества не может быть нормального общества.

Или может? Почему я не встречал побирушек в других местах? Да потому, что никто им там не помогает. Они гибнут от голода или собственной руки, их убивают и даже – Господи, помилуй! – едят. Раз здесь, рядом с Базаром, люди просят подаяния, значит, в них живет надежда на помощь, пусть и совсем слабая. Значит, тут с ними чем-то делятся. Может, общество у нас все-таки есть? Хоть какое-то? Глубокая мысль.

Донна считает меня мечтателем. А я верю в нашу способность все восстановить. И даже сделать лучше, чем было раньше. Донна цепляется за прошлое. Горюет по паршивому утраченному миру. «Айфон» с собой носит – как будто тот однажды зазвонит. «Алле, компания “Эппл” беспокоит. Мы хотим вознаградить вас за преданность. Вы продемонстрировали удивительную верность компании, и вам воздастся».

Бывший вокзал построен из песчаника и украшен колоннами. На уровне второго этажа в углу балюстрады восседает на шаре каменный орел. Он теперь красно-сине-белый, а шар раскрашен под глобус. Над главным входом – большие часы с золотыми стрелками, еще выше – трое богов, безучастно на нас взирающих. О них я знаю из школьной экскурсии. Гермес в крылатых сандалиях, олицетворение скорости; Геракл – сила и мощь; Минерва – покровительница ремесел. Последняя прижимает руку ко лбу, будто у нее мигрень.

Заброшенные улицы вокруг Центрального нью-йоркского вокзала, известного нынче как Базар, превратились в стихийный рынок. После Случившегося я еще ни разу не видел такого столпотворения. Сотни, нет, наверное, тысячи людей. От небольших костров, на которых что-то готовят, вьется дым, тает на фоне громоздких силуэтов пустых офисных зданий. На раскладных столиках под кованым сине-зеленым мостом идет бойкая торговля всякой мелочью. Наверху, перегнувшись через перила, греются на солнышке и весело болтают стайки молодежи – будто тусовщики на балконе.

Кое-где чудом уцелели витрины. За ними – обнаженные безголовые манекены с красноречивыми потеками красной краски на груди. И вывески:

На красных маркизах над витринами надпись: «Банановая республика».

– Не понял, – говорю я. – Бартер запрещен? А как же тогда покупать?

Донна пожимает плечами.

Мы-то рассчитывали обменять часть еды на оружие. Жалко, конечно, но иначе никак.

После Случившегося деньги стали не в ходу. Они больше ничего не значили. Обычные зеленые бумажки. Когда рухнуло правительство, в деньги перестали верить. Скажем так – их прекратили покупать. И правда, какая польза от банкноты? Разве что нос в нее высморкать, если испачкаться не побоитесь.

Вообще-то деньги были неплохой задумкой. Они помогали следить, кто кому сколько должен. Кредиторы не спускали с должника заинтересованных глаз – а ну как пропадет вместе с деньгами? Так что капитализм в каком-то смысле людей соединял. Склеивал их и развивал смекалку: как добиться чего-то от других без применения грубой силы.

А потом случился перекос, и начались проблемы. Одни накопили денег слишком много, у других их оказалось катастрофически мало. Это означало, что вторые должны первым гораздо больше, чем способны заплатить.

Когда же пошла ко дну энергосистема, когда закрылись банки, и в банкоматах не осталось наличности, единственными важными цифрами сделались калории и калибры.

И мы занялись обменом.

Поначалу бартер нас спасал. Но и с ним оказалось сложно. Сколько пар ботинок стоит один матрас? А что, если у владельца вожделенного матраса уже есть ботинки, и ему нужна зубная паста, которой у тебя нет?

Тогда мы придумали систему МОД. Если ты дал мне матрас, а мне нечего предложить взамен, я выписываю тебе МОД – «МОй Долг тебе – один матрас». Своего рода обязательство однажды вернуть долг. Вскоре МОДы стали ходить по рукам – то есть я вручал МОД, скажем, Питеру, а ко мне являлся совсем другой человек. Он дал что-то Питеру, тот «рассчитался» моим МОДом – и я теперь должен платить этому другому. Причем платить, конечно же, не матрасом – хотя начиналось все именно с него, – а эквивалентом предположительной стоимости матраса. Например, парой ботинок. Или еще чем-то.

Началась неразбериха: у каждого ведь свое представление о стоимости матраса, как тут договориться? Стали выписывать МОДы в баллах и даже в долларах – опять появились деньги. Вот только стоимость товара ты ставил на МОДе сам – какую хочешь. Представьте: в обмен на банку консервированного супа вы даете мне МОД на тысячу баллов; приходит другой «покупатель» – и предлагает уже десять тысяч баллов. Однако что с ними делать, с баллами? Они – пшик. Наша песня хороша, начинай сначала.

В конце концов клан решил жить по принципу «ты – мне, я – тебе». Нас не так уж много; усвоить, кому что нужно, не составляло большого труда. Напомнить человеку об оказанной ему услуге или о том, что ты сам перед ним в долгу, – тоже. Это, конечно, затрудняло торговлю с чужаками, но мы и не хотели с ними торговать.

К тому же поначалу, когда умерло сразу много народу, большого дефицита не было. Я имею в виду дефицита материальных вещей. Раньше я не представлял, сколько люди тратят на то, что невозможно пощупать руками. Телефонные звонки, Интернет, развлечения. Развлечения, надо же! Дорогостоящий способ убить время. Вся эта ерунда исчезла навсегда. Но при большом желании ее было чем заменить. Настоящими вещами, имеющими материальное воплощение.

Даже еды сперва хватало. До поры до времени. Как предрекал Вашинг, скоро всему придет конец.

Дефицитное в нашем клане старались распределять честно и поровну. Найденной едой делились. Тех, кого такая система не устраивала, на Площади никто не удерживал.

Может, мы стали коммунистами? Не знаю. Только у нас не ограничивали ничью свободу, никого не ущемляли. Просто заботились друг о друге.

И вот теперь я смотрю на импровизированный гриль: над помойным ведром жарятся выпотрошенные крысы. Над ними вывеска: «ГОРОДСКИЕ МИНИ-КРОЛИКИ. СВЕЖИЕ. ПОЙМАНЫ СЕГОДНЯ УТРОМ! ЧЕТЫРЕ ДОЛЛАРА».

Доллары.

Пахнет вкусно. Я не ел сто лет, вчерашний шоколадный батончик не в счет; желудок корчится и завывает. Моим ребятам не лучше.

– Гм, есть у кого-нибудь деньги? – спрашиваю я.

Вид у всех унылый – деньги мы не используем больше года. Роемся в карманах. Наконец Пифия извлекает мятую двадцатку.

– Пять крыс, пожалуйста, – с ослепительной улыбкой просит она.

Продавец, блондин с сумасшедшими глазами, смотрит на деньги.

– А штамп где? – возмущается он. Потом добавляет, увидев наши непонимающие лица: – А, новенькие. Топайте в билетные кассы, мне некогда.

Он переключается на другого покупателя, который протягивает ему такую же, как у нас, банкноту.

Плетемся в здание вокзала.

За бронзовыми дверями – длинный мраморный пандус, шириной метров пятнадцать. На нас обрушиваются клубы горячего едкого пара. Откуда-то слышен грохот двигателей.

– Дизель, – говорит Умник. – Дизеля не взрываются.

Толпа слоняющихся без дела людей, на удивление спокойных. Никакой привычной настороженности. На нас никто не обращает внимания, словно незнакомцы тут – дело обычное. Мы будто гуляем по улицам прошлого. Я отвык от плотного людского потока, приходится уворачиваться. Руку держу на мече.

– Подрочу за десять баксов. – На меня вдруг налетает девушка.

Я теряю дар речи. Лицо у девушки круглое, приятное. Глаза подведены темно-синим, волосы ярко-розовые. От нее разит духами.

– Или мой парень тебя обслужит, – наступает она.

Молча мотаю головой, стряхиваю с себя ее руки.

– Или мы вместе. Или он – не мой парень. Или он может наблюдать. Мы что хочешь сделаем.

Отталкиваю ее, и мы идем дальше. Вообще-то я пробормотал: «Нет, спасибо», – будто мне пончик предложили. Вид у моих ребят тоже ошарашенный. Мы уже забыли, что за деньги можно купить и это. Иногда деньги – как невидимая когтистая лапа, которая хватает тебя за шиворот и заставляет делать что-то против твоей воли. А иногда ты сам управляешь невидимой лапой и заставляешь других делать что-то против их воли.

Эта девушка здесь не одна – по всему пандусу молодые люди обоих полов пристают к клиентам, прячут полученные деньги.

Спускаемся ниже.

И попадаем в широкий мраморный зал с потолками головокружительной высоты. В огромных люстрах – лампочки, и они светят. По бокам пыхтит с десяток больших дизельных генераторов, каждый размером с машину. «Двадцать пять тыщ», – шепчет Умник. То есть каждый генератор выдает двадцать пять тысяч ватт. Один такой агрегат мощнее всех генераторов нашего клана, вместе взятых. Возле каждого – вооруженная охрана. Ребята в камуфляже, все как на подбор бритоголовые и очень напоминают силовиков прежних времен. Давненько я такого не видел. Камуфляж наводит на неприятные мысли о северных конфедератах.

Главный зал ожидания вокзала. Ступив в него, кажется, будто вновь очутился на улице. Отчасти – благодаря бесконечному, высотой метров тридцать, потолку, выкрашенному в цвет голубого вечернего неба и усыпанному золотыми созвездиями. Отчасти – из-за размеров помещения, которое больше футбольного поля. В одном конце висит гигантский флаг Америки, на удивление целый, если не считать нескольких пулевых отверстий.

Отец часто брал нас с Вашингом на игры бейсбольной команды «Метс». Мы пересаживались с шестой, лексингтонской, линии подземки на седьмую, до Куинса – с зеленой на фиолетовую. И каждый раз выходили на Центральном вокзале, хоть так поездка и получалась в два раза дороже. Мы семенили за папой по залу ожидания и старались не глазеть на толпу – нам, нью-йоркским мальчишкам, не хотелось уподобляться приезжим туристам. Обязательно сверяли свои часы с большими часами в центре зала, над информационной стойкой, – их четыре циферблата, по словам отца, сделаны из опала, – и он покупал нам комиксы. Если хватало времени, папа вел нас вниз, в сводчатое чрево вокзала, поесть в «Устричном баре». Мы с Вашингом становились в разных концах огромной арки, служившей входом в заведение, и с восторгом перешептывались – надо же, как здорово слышно! Под дугообразным кирпичным потолком папа наслаждался устрицами Кумамото, а мы с братом хрустели солеными крекерами – берегли место для стадионных хот-догов.

– Ну, разве не чудесно? – спрашивал отец, ведя нас назад в метро, и взгляд у него слегка затуманивался.

Мы гадали – с чего бы это? Он ведь оставался невозмутимым даже во время пения гимна перед игрой.

Там, где раньше спешили к поездам пассажиры, где глазели на потолок, разинув рот, толпы туристов, теперь видны лишь одичавшие подростки разных мастей. Оборванные и в костюмах, в дредах и в париках, с густым слоем косметики на лицах, вооруженные и безоружные, они переговариваются, машут руками, галдят, поют, танцуют, покупают и продают. Будто кто-то включил на «Ютубе» тысячу видеоклипов одновременно. Гул ощущается каждой клеточкой тела.

Первое впечатление – вокруг царит хаос. Но если присмотреться, замечаешь, что сотни палаток, столов и кабинок – от марокканских шатров до покореженных выставочных стендов – выстроены вокруг центральных часов в некое подобие подковы. В центре пустая площадка, от которой в несколько рядов расходятся магазины. На вывесках – все что душе угодно. Боеприпасы, лекарства, инструменты, вода, консервы, одежда, горючее, косметика, украшения, карты. Главная жизнь кипит вокруг этого центра, а внутри бурлят водовороты помельче. Люди оживленно разговаривают, кто-то целуется, кто-то курит травку, кто-то ест. На ступенях боковой лестницы – группка парней в женской одежде. Выше, на лестничной площадке, играет оркестр, настоящий живой оркестр! На противоположной стороне зала – бывший магазин «Эппл», просторный, яркий, точно космическая церковь. На месте даже логотип компании, хотя теперь на нем написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В БОЛЬШОЕ (ЯБЛОКО). УГОЩАЙТЕСЬ».

– Новенькие?

Хозяин голоса – невысокий вонючий парень в черном. Всклокоченная бородка, на шее болтаются защитные очки и противопылевая маска с изображением черепа и скрещенных костей.

– Что? Нет, – отвечаю я.

– Ну конечно! А разглядываете все, как новенькие.

– Тебе-то что?

– Помощь предлагаю, – безразлично пожимает плечами парень.

– Слушай, – встревает Донна. – Мы и правда ничего тут не знаем. – Она улыбается вонючке, как родному. – Я Донна. А тебя как зовут?

– Люди зовут Ратсо. – Он снова пожимает плечами. – Это из фильма «Полуночный ковбой».

– А настоящее имя есть? – спрашивает Пифия.

– Мое имя… для друзей, – подражая британскому акценту, говорит парень. – Что, не смотрели «Лоуренса Аравийского»? Нет? Ну и ладно.

Странный тип.

– Чего ты хочешь? – не выдерживает Питер.

– Я уже говорил. Помочь.

– Почему? – интересуюсь я.

– А почему бы и нет?

– Помочь, значит? – решаюсь я. – Тогда объясни, почему у нас не принимают деньги?

– Разреши взглянуть.

Пифия достает двадцатку. Парень ее хватает, осматривает с обеих сторон и отдает. Мы даже дернуться не успеваем.

– Благодарствую, красавица. Тут штампа нет. Не котируется.

Я в легком замешательстве. Первое впечатление Ратсо о нас подтверждается. Но притворяться знатоками местных обычаев поздно.

– И где нам поставить штамп?

– Нигде, – заявляет Ратсо. – Ну-ка, дай банкноту еще раз, пожалуйста.

Пифия протягивает ему купюру, и он не задумываясь разрывает ее надвое.

– Не котируется, ясно?

Я хватаю его за грудки.

– Эй, не нервничай, – говорит Ратсо.

Если бы вчера на наших глазах сожгли гору денег, мы бы и глазом не моргнули. Теперь же оказалось, что вещи имеют цену, и мы в ярости.

– Могу достать вам денег, – сообщает странный парень. Я его отпускаю. – Есть у вас что-нибудь? Чтобы продать?

– Бартер запрещен, – возражаю я.

– Так я не про бартер. Сейчас покажу. Пойдемте в банк.

Ратсо поправляет лацканы черного пальто и поворачивает в сторону касс. Мы переглядываемся, точно стадо баранов, и покорно топаем следом.

В общем, этот Базар – большая порция безбашенности с двойным чокнутым соусом.

Могу сказать с порога, Джефферсону тут понравилось. Небось думает: «Вот отсюда, из центра нашего великого мегаполиса, мы и начнем перестройку! Новое общество возникнет, словно феникс, из пепла прошлого!»

О барахолке на заброшенной станции это говорит многое.

Зрелище и правда впечатляющее, прям зоопарк. У Питера глаза на лоб лезут, как в мультиках. Согласна, наряды у некоторых – закачаешься. Ну и девахи! В вечерних платьях, при полном параде, как звезды на красной дорожке. При каждой – то ли приятель, то ли телохранитель, не поймешь. Очуметь. А придурки в камуфляже и с бритыми головами! Бродят, косятся хмуро, копов изображают.

Вон их целая шеренга выстроилась возле касс под мертвым электронным табло с заголовком «Отправление в сторону Нью-Хейвена». Ратсо подводит нас к окошку, перед которым никого нет. За потускневшей медной решеткой сидит кассир – пухлый парень с ювелирной лупой на лбу.

Как ему удалось остаться толстым в нашем постапокалипсисе?! До чего есть хочется… Чужой голос вырывает меня из мечтаний.

Пухлый. Что у вас?

Ратсо. Что у вас? В смысле, на продажу. (Затем кассиру.) Ты с ним потерпеливей, он новенький.

Ратсо вроде ничего парень; по крайней мере шанс я бы ему дала. А Джефферсона он явно напрягает. Хотя для этого особо стараться не надо.

Джефферсон. Дайте кто-нибудь оружие.

Нет, ну жаль, конечно, что ты потерял винтовку, дружище. Только я своей дорожу. Остальные – тоже.

Я. Продай свой самурайский меч.

Джефферсон. Не называй его так, пожалуйста. Это – вакидзаси, он у нас в семье не один век.

Я. А это – карабин, и он в моей семье больше года.

Джефферсон. Тогда продадим мишку, которого ты в библиотеке взяла?

Я. Обкурился?! Это реликвия! Пуха не отдам.

Пухлый. Так, если ничего не продаете, отходите.

Джефферсон (что-то вспомнив). А!

Достает из кармана аптечный пузырек, трясет им.

Пухлый. Что там?

Джефферсон (подходит к окошку, открывает бутылочку и кидает на стойку оранжевую таблетку). Там…

Пухлый (улыбается). «Аддерал». Давненько его не видел.

Он поворачивается назад и кого-то зовет. Из-за спины Пухлого к окошку протискивается тощий паренек в берете; увидев капсулу, радостно вспыхивает и мигом ее грабастает – мы даже пикнуть не успеваем.

Джефферсон. Эй!

Тощий. Проверка.

Рукояткой револьвера, как молотком, он измельчает таблетку в порошок, наклоняется над стойкой и втягивает носом. Поднимает голову. Расплывается в улыбке. Кивает пухлому.

Пухлый. Десять баксов за капсулу. Торг неуместен.

Джефферсон. Хорошо. Значит, двести долларов за двадцать капсул – вместе с той, что ты только что нюхнул.

Тощий (мотает головой). Комиссия банка.

Отдаем им «Аддерал» и получаем сто девяносто баксов.

На банкнотах над головой президента – чудной штамп. Две башни Всемирного торгового центра и надпись: «Помни вечно», выполненная старинными письменами.

Джефферсон. Во как.

Ратсо. Котируются только проштампованные купюры. Остальные конфискуют.

Джефферсон. Кто конфискует?

Ратсо кивает на отморозков в камуфляже.

Умник. На монетах штамп не поставишь, значит, ими не пользуются?

Ратсо. Точниссимо.

Джефферсон. А разве нельзя подделать штамп и напечатать собственные деньги? Достаешь чернила, обычных банкнот кругом полно…

Ратсо. О, лучше не стоит.

Я. Почему?

Ратсо (морщится). Поверь, не стоит.

Умник (Джефферсону). Фиатные деньги.

Джефферсон. Выпускаются при насильственной поддержке государственной монополии. Потрясающе.

Я. Если вы закончили лекцию по высшей экономике, может, займемся делом?

Джефферсон. Хочешь за покупками?

Вообще-то да.

Изучаем столы и палатки вокруг больших часов. Пока ничего не берем, прицениваемся. В глаза торговцам не смотрим. Вылитые туристы на мели.

Джефферсон разглядывает коробки с патронами в палатке под вывеской «Стой, стреляю». Идет дальше, к конкурентам, в «Международный дом смертоубийств» – и вдруг настороженно застывает.

Неужели конфедераты?

Кладу палец на предохранитель карабина.

Но это не опасность. Это – кофе.

Джефферсон как загипнотизированный уставился на сверкающую хромированную кофеварку рядом с кофемолкой. За раскладным столиком для пикника стоит чувак с красным ирокезом, кивает и лыбится Джеффу, типа: «О да, верь глазам своим».

Ирокез. Как раз собирался начать новую банку.

Джефферсон. Нет, без вариантов.

С вариантами. Парень вскрывает серебристую жестянку с кофейными зернами, и наружу вырывается аромат, запечатанный еще до Случившегося. Сует банку Джефферсону под нос. Джефф впитывает кофейный запах, все до единой молекулы.

Ирокез. Эспрессо или капучино?

– С молоком? – недоверчиво уточняет Джефферсон.

Мы обступаем парня, а тот открывает холодильник со льдом – настоящим льдом! – внутри которого красуется аккуратный ряд коробок.

Я (потрясенно). Откуда у тебя лед?

Ирокез. С «Базы “Арктика”», внизу. У них там есть оборудование. А молоко – мой секрет.

Джефферсон, судорожно стискивая в кулаке наличность, смотрит на нас умоляющими глазами несчастного котика.

Я. Вперед. Оставишь чуток.

Джефферсон. А двойной капучино сколько?

Ирокез. У меня все двойное. Два бакса.

Джефф снова оглядывается. Мы киваем. Он протягивает десятку и получает назад восемь долларовых банкнот, на каждой – красный штамп.

Парень с ирокезом – его зовут Кью – засыпает зерна в кофемолку. «“Маззер”», – гордо сообщает он, и Джефферсон уважительно цокает языком. Начинается ритуал приготовления: смолоть, забить, утрамбовать. Наконец Кью устанавливает маленькую штуковину с ручкой в кофемашину.

Джефферсон. Можно… можно мне включить?

Кью (подумав). Давай.

Джефф почтительно щелкает тумблером, и аппарат оживает. Мы молча смотрим, как густая черная жидкость льется в щербатую керамическую чашку.

Джефферсон (самому себе). Цивилизация.

Кью. А вы, ребята, похоже…

Я. Новенькие, да. Не ты первый заметил. Слушай, как тут все устроено? За право торговать платишь головорезам?

Кью. Я плачу банку. Он контролирует Базар. А «головорезы», как ты назвала наших бравых полицейских, на него работают.

Я. И тебе приходится покупать все необходимое только тут, да? Долларами ведь не наешься.

Кью. Ты знаешь, в округе многие принимают банковские доллары, потому что могут потом тратить их здесь. Но мне искать что-то на стороне резона нету. Я живу рядом, в Метлайф-билдинг.

Я (Джефферсону). Как тебе это нравится?

Тот молча от меня отмахивается. Закрывает глаза и смакует кофе.

Питер. И в чем смысл?

Ратсо. В том, что товар продается только за банковские доллары; банк же закупает оптом, а продает в розницу. И контролирует электричество.

Электричество? Ага, шнур от кофеварки заканчивается обычной вилкой, которая вставлена в такую прямоугольную штуку… как же она называется, Умник мне в помощь? От нее идет провод потолще к шестиугольной коробке у входа в зал, а от коробки по проходу змеится толстый кабель – естественно, к огромному генератору с вооруженными охранниками.

Кью (недовольно). Паренек с вами?

Я. Типа того.

Кью. Вот вам мой совет. Остерегайтесь людей-кротов.

Ратсо (с невинным видом). Людей-кротов не бывает.

Джефферсон с глубоким вздохом отрывается от чашки; в ней остался лишь темный кофейный ободок да капельки пены.

– Спасибо, – кивает он Кью. – Всем спасибо, – улыбается нам.

Кью протягивает руку за чашкой, но Ратсо хватает ее первым и быстро вылизывает начисто.

Ратсо. Собирай по ягодке – наберешь корзинку.

Кью. Говорю вам, берегитесь его.

Он забирает чашку, промывает ее мыльной водой из пластиковой бутылки.

Ратсо пожимает плечами и идет дальше. Мы – следом.

О людях-кротах гуляли слухи еще до эпохи Поки – говорили, будто бы в туннелях метро живут бездомные. Да запросто: в Нью-Йорке ужасов хватало, и никто особо не парился. Конечно, классного тоже было много, только чтобы жить счастливо, приходилось закрывать глаза на всякие тошнотворные вещи. Я, например, однажды видела, как один парень свалился со скейтборда – так прохожие кинулись ему помогать, вызвали «Скорую». Но когда те же прохожие замечали, что на земле лежит, ну знаете, бедняк… Они просто шли мимо. Наверно, есть негласное правило: «Протягивай руку помощи лишь таким же, как ты сам».

Так что я не удивлялась: люди живут под землей? Все может быть.

Хотя теперь-то какой смысл? Квартплата нынче любому по карману. Я думала, Кроты – миф Поки. Время от времени ходили рассказы, мол, знакомый знакомого пошел на разведку в метро и не вернулся.

Однако сама я ни разу не видела доказательств их существования. Ни загадочных лучиков света из-под земли, ни чего-то еще.

Ратсо. Так, народ, вам нужны еда и боеприпасы, да? Пошли сюда. Я знаю, у кого есть сухпайки, консервы и все такое.

Я. Слушай, Ратсо.

Ратсо. Да, красавица?

Я. Почему он назвал тебя человеком-кротом?

Ратсо. Я же говорю, людей-кротов нет, всем известно. Он просто не любит наладчиков. Вот и обзывается.

Джефферсон. Наладчиков?

Ратсо. Я помогаю людям. Налаживаю связи. Я – сводник. Свожу спрос и предложение.

Джефферсон. Посредник.

Ратсо. Приземленное определение, но – да. (Останавливается посреди людского потока.) А тот тупица не понимает, что я смазываю колесики торговли.

Питер. Значит, ты – смазка?

Ратсо. Именно. Ваш наивный Старбакс не знает жизни. Думает, эта примитивная экономика работает сама собой. Дудки! Все благодаря таким, как я, которые не жалея сил помогают таким, как вы. Например, я выбил вам хорошую цену за таблетки.

Джефферсон. Ты?

Ратсо. Конечно, я. Обычно банк покупает «Аддерал» по восемь баксов за штуку. Но если рядом я, они ведут себя разумно.

Джефферсон (с сомнением). Ну, спасибо.

Я. Спасибо.

Ратсо. Всегда пожалуйста, Донна.

Джефферсон. И в чем же твой интерес? Что хочешь за свою смазку?

Ратсо. Кто, я? (На лице написано: «И в мыслях не было».) Я делаю это по доброте душевной. Люблю людей. И за свои услуги ничего не прошу.

Мы молчим, и Ратсо добавляет:

– Естественно, любая предложенная вами компенсация будет щедрым пожертвованием на благо других нуждающихся путников, которым я помогу в будущем.

Джефферсон. Ясно.

Он хмурится; видно, хочет послать «наладчика» куда подальше. Смотрит на меня. Я строю умоляющую рожицу и хлопаю ресницами. Джефф вздыхает.

Джефферсон. Ладно. Нас интересует недельный запас провизии на шестерых. Кое-какое снаряжение. Оружие для меня, если денег хватит. И патроны.

Ратсо. Сколько патронов?

Джефферсон. Много.

Ратсо. Правильный подход. Далеко собрались?

Джефферсон. Тебя не касается. Просто помоги все найти.

Денег на такое количество еды, не говоря уж об оружии и патронах, катастрофически не хватает. Ратсо мастерски торгуется, хорошо сбивает цену, только речь все равно о доброй тысяче долларов.

Ратсо выглядит печальным, даже виноватым. Простите, мол, не оправдал. Неожиданно – я почти вижу, как у него над головой вспыхивает лампочка – он загорается: «Идея!»

Джефферсон. Слушаем.

Ратсо (девушке, которая продает сухпаек). Придержишь нам эту цену на часик-другой?

Продавщица. Как получится.

Ратсо. Всего один час? Очень прошу! (Протягивает ей руку.)

Девушка кивает. Жмет ему руку. Ратсо пулей куда-то мчит.

Мы летим за ним – я успеваю заметить, как продавщица вытирает ладонь тряпкой.

Ратсо выводит нас из битком набитых рядов в угол зала, оттуда – мимо темного входа в метро, куда-то вниз по большому пандусу.

Под залом ожидания – еще один этаж. Сводчатые потолки, темный кирпич, рай для клаустрофобии. Дневного света нет вообще, зато горят разношерстные светильники: дежурное освещение, настольные лампы без плафонов, старые галогеновые торшеры, подвесные лампочки; валяющиеся на полу вверх тормашками люстры. Свет и тени со всех сторон, мы как будто в ночном клубе из паршивого рэперского видеоклипа. Вдалеке мигают проблесковые маячки.

Сходство с клубом усиливают бары и рестораны – если можно их так назвать.

Заведения тянутся вдоль стен, каждые шагов тридцать их оформление меняется. Кальянный бар; какой-то «Ашрам “Галактика”» со странным интерьером; розовая забегаловка; а-ля паб «Конец света» с вывеской от руки. Есть даже гей-бар – судя по сплошным мальчикам внутри; называется «Regrette Rien»[6]. Что бы это значило? Питер порывается зайти, но Джефферсон не пускает. Они ведут странный разговор, как в «Звездных войнах».

Питер. Подлетаю.

Джефферсон. Не отклоняйся от цели.

Питер. Они появились сзади.

Я. Вы вообще о чем?

Питер. А, ерунда, крошка.

Раздается рев толпы. Среди криков слышно, как кто-то подвывает – на человека не похоже.

Я. Это что?

Ратсо. А это и есть моя идея.

Он ныряет в море спин и целеустремленно проталкивается вперед.

Не знаю, что там такое, но звуки оно издает кошмарные. Люди злобно вопят, кого-то травят. Доносятся глухие удары, скулеж, яростная музыка.

Я. Мне тут не нравится.

Джефферсон. Опять двадцать пять.

Он сигает в толпу следом за Ратсо.

Кидаюсь за Ратсо в давку. Воздух от шума вязкий, густая похлебка из гомона, криков и ворчания; кирпичные своды превращают ее в приливы, отливы и водовороты.

Взгляды всех прикованы к яркому пятну в центре толпы. Пробираюсь ближе и наконец что-то различаю. В сизой дизельной дымке стоит большая круглая платформа, на нее направлены мощные лампы.

Стремительное движение, громкий удар, – и тут мне загораживают обзор. Протискиваюсь вперед.

На платформе стройный парень в хоккейной маске, защитных нагрудниках и наплечниках для игры в футбол. Белый пластик измазан кровью, набивка порвана. Он, тяжело дыша, наклонился вперед и смотрит на своего противника.

Немецкая овчарка. Вымотанная; пасть в крови, капает слюна. Вокруг в разных позах застыли мертвые псы. На многих, в том числе и на овчарке, старые потрепанные ошейники.

– Пять минут! – раздается сбоку от ринга голос юноши в поношенном смокинге.

Люди в толпе вопят: одни одобрительно, другие раздраженно.

– Тотализатор, – с улыбкой поясняет Ратсо. – Кто-то проиграл.

Паренек в хоккейной маске выпрямляется и поднимает деревянную бейсбольную биту. Не сводит глаз с собаки.

– Прикончи его! Сколько можно тут торчать! – кричит девушка рядом со мной.

– У-бей! У-бей! – подхватывает толпа.

Пес сжался в углу, нерешительно мнется. Чей-то бывший домашний любимец; брови подергиваются в немом вопросе.

Миг – и перед нами волк. Скалит желтые клыки, обнажая черные десны, и злобно кидается на парня с битой.

Зверь движется быстро, но парень наготове. Дубинка опускается на спину овчарки, пес валится на пол. Под счет толпы бита молотит снова и снова. Собака перестает дергаться.

Наконец парень стаскивает маску – и оказывается девчонкой. Лет шестнадцать, веснушчатое лицо светится облегчением и торжеством.

– Боже, – выдыхаю я.

– Бог тут ни при чем, – заявляет Питер. Оказывается, он рядом.

Толпа потихоньку рассасывается, деньги переходят из рук в руки. Обслуга в целлофановых фартуках льет на пол воду, трет его тряпками, присыпает песком.

– До следующего боя десять минут, – говорит Ратсо.

– Я на собачьих убийц не ставлю, – отвечает Питер.

– А собак уже не будет. Теперь человек на человека. – Ратсо сияет.

– Эй! – Я так крепко сжимаю его плечо, что у меня сводит пальцы.

– Ты чего? – удивляется Ратсо.

Мы стоим у прилавка, когда-то служившего раздаточной линией в столовой.

– На убийц людей мы тоже ставить не будем.

– Да успокойся ты! Никто никого не убивает. – Ратсо трет плечо. – Поединок кончается нокаутом или сдачей. Блин, вы что думаете, кругом одни психи?

– А разве нет? Нам на них везет, – говорю я.

– Не, гладиаторам на Базаре не место. Здесь все строго, по правилам маркиза Квинсбери, как в боксе. Ну, почти.

– А, так это смешанные бои? – В глазах Пифии загорается хищный огонек. – И сколько можно заработать?

– Как повезет. – Ратсо смотрит на маркерную доску.

– А меня запишешь? – спрашивает Пифия.

– Куда запишу?

– На бой. Сколько платят за участие?

– По-разному. Бойцы получают долю. Это гораздо больше, чем просто выигрыш на ставках.

– Разузнай, – не унимается Пифия. – Хочу драться.

– Ты? – Ратсо не верит своим ушам. – Слушай, без обид, но…

– Действуй, – вмешиваюсь я.

Ратсо как ветром сдуло.

– Ты что надумала? – поворачивается к Пифии Донна.

– Попробую раздобыть нам денег.

– Ага, и заодно погибнуть.

– Не погибну.

– Не погибнешь, потому что не будешь драться, – заявляет Донна. – Дурдом какой-то.

– Да ладно тебе. Ратсо же сказал. Маркиз Квинс и все такое. Деньги нам нужны? Нужны. Есть другие предложения?

Возвращается Ратсо.

– Нашел место в командном поединке.

– Как это? – не понимаю я.

– Реслинг смотрел? В команде два человека. Когда один устает, передает ход второму. Проигрывает та команда, которая сдастся первой. Победители получают десять процентов банка. Минимум пятьсот баксов. Плюс можно делать ставки на себя. Дело верное, все наверняка поставят против вас.

Логично. Миниатюрную Пифию, всю в подпалинах после взрыва пикапа, вряд ли воспримут всерьез.

– Я с тобой, – говорит Питер.

– Еще чего, – возражаю я. – У тебя и так пол-уха не хватает. Пойду я. – Поворачиваюсь к Ратсо: – Запиши нас.

Через десять минут я старательно отвожу глаза от ринга – там в поединке один на один жестоко кого-то избивают. Сердце бьется в два раза быстрее обычного, плечи напряжены.

– Ты когда-нибудь дрался? – интересуется Питер. – Голыми руками? Вот так, по-настоящему?

– М-м, без меча – ни разу.

– Ничего, справишься. – Пифия серьезно смотрит мне в глаза.

Забавно получать инструкции перед боем от дюймовочки. Хотя ничего удивительного, я хорошо помню, как эта дюймовочка скрутила меня в начале нашей поездки.

– Попробую победить быстро, – говорит Пифия. – Тогда тебе даже участвовать не придется.

– Угу.

– Сними рубашку, – советует Питер. – А то будешь, как этот бедолага.

На ринге один парень задрал на голову второму его же рубашку, опутал ею руки и теперь вовсю колотит обездвиженного слепого противника.

– Джефф, не ходи, – просит Донна.

– Не подсказывай, пожалуйста, – отвечаю я. – А то возьму и послушаюсь.

Ратсо сует мне пластмассовую баночку с вазелином. Зачем?

– Намажь щеки и подбородок, – поясняет Пифия. – Защитит от рассечений.

Ладно, намажу. Спокойно, Джефф, спокойно. Да уж, одно дело убить врага в припадке ярости, когда нет выхода. И совсем другое – хладнокровно отдубасить кого-то кулаками. Я раньше изредка боксировал с Вашингом, тот учил меня «стоять за себя». Но там была уверенность, что брат вовремя остановится. Он бил скорее для виду, по-дружески.

Вашинг пошел бы сейчас на бой не задумываясь. И победил бы.

Вашинг умер.

Стаскиваю рубашку. Как ни странно, даже в таком состоянии успеваю подумать, какое впечатление произведу на Донну своим голым торсом. Вслед за Пифией мажу вазелином щеки, брови, подбородок.

Ратсо приносит перчатки; на костяшках у них защита, кончики пальцев открыты. Пифия примеряет обе пары – велики. Одну протягивает мне.

– Надевай. А то пальцы поломаешь.

Киваю.

– Следи, чтоб не заехали по ногам, – продолжает она. – Знатоки джиу-джитсу попробуют тебя свалить. А ты пихайся, бей и не падай.

– Не падать. Прекрасный совет, – бурчу я.

Бой один на один заканчивается раньше, чем хотелось бы; я не успеваю толком успокоиться. Оба противника лежат на полу. Тот, который сверху, лупит по лицу того, который снизу, пока последний не затихает. Рефери останавливает поединок, толпа радостно улюлюкает. Снова возбужденный шелест банкнот. Проигравшего уносят, а победитель проделывает ритуал, который наверняка видел когда-то по телевизору. Машет несуществующим камерам, целует свой кулак и тычет пальцем в небо. Только вместо неба – кирпичный свод.

Триумфатор принимает поздравления от друзей, а к нам уже спешит рефери.

– Вы откуда? – спрашивает.

– Вашингтон-сквер-парк, – машинально отвечаю я.

Рефери кивает и возвращается к рингу.

Пифия сжимает мне плечо.

– В бою пригибай голову пониже и прикрывайся руками, – напутствует она. – Готов?

Я киваю.

– А ты?

– Ты ж меня знаешь!

– Вперед. – Ратсо, придерживая нас за локти, проталкивается к рингу.

Мы с Пифией следом за ним подныриваем под цепи, заменяющие канаты.

– Пойду сделаю ставку, – говорит Ратсо. – Давай деньги.

А если он с ними сбежит? Молча протягиваю ему рулон банкнот.

– Нам не выгодно, чтобы ставили на вас, – шепчет Ратсо. – Так что прикинься слабаком.

– Ладно. – Это я запросто.

На ринге появляются соперники: рыжеволосый поджарый парень лет шестнадцати и бритоголовое создание с длинным шрамом на подбородке. Они насмешливо оглядывают Пифию.

Даже если ей так же страшно, как мне, этого незаметно. Она отвечает им свирепым взглядом.

Рефери подносит ко рту рупор.

– Дамы и господа! – рявкает он. – Дети всех возрастов! «Централ-энтертейнмент» с гордостью представляет парный поединок на выбывание между «Клинтонскими когтями» и «Чародеями с Вашингтон-сквер»!

Народ радостно вопит.

Пифия недоуменно смотрит на меня. Чародеи? Я пожимаю плечами. «Клинтонские когти» заводят толпу – задрали руки и изображают крутых бойцов. Я смотрю на море враждебных лиц – настоящий зверинец, – тоже поднимаю руку и машу. Выходит по-детски.

– Бой идет без остановок, – продолжает рефери. – Единственное исключение – замена бойца. В этом случае противники расходятся по углам.

Он подталкивает нас к центру ринга. Пифия хлопает меня по спине, и мы подходим к «Когтям». Один из них с отсутствующим видом слушает «айпод»; судя по звукам, металл. Второй, как лазером, буравит меня глазами; наверное, дырку в черепе высверлить хочет. Я подмигиваю и улыбаюсь.

Рефери – с одной стороны его воротничка болтается незастегнутый галстук-бабочка – подается вперед.

– Так, бой должен быть честным, но не слишком, – инструктирует он. – Можно все, только глаза не выдавливайте. Не горю желанием их по всему рингу собирать. Вопросы?

– Есть вопрос, – говорит рыжий. – Что за няшное имечко такое, «чародеи»?

– Скоро на своей шкуре узнаешь, – бросаю я.

Возвращаемся в наш угол, где уже возник Ратсо.

– Классно отбрил, – улыбается Пифия и поднимает ладонь.

Я с удовольствием по ней шлепаю.

– Задай им, – говорю. – Будь другом.

И делаю шаг назад.

– Пока неплохо, – кивает Донна, когда я подхожу к ребятам.

Пифия вращает головой, разминает шею. Рыжий уходит с ринга. Лысый вынимает наушники и с громким ревом демонстративно напрягает мышцы. Они перекатываются под тонкой кожей, на шее выступают жилы.

Гонг. Бильярдный шар ракетой мчит к Пифии. Она уворачивается и делает мах ногой. Движение легкое, как в танце, но приходится оно точно противнику в колено. С муторным хрустом коленная чашечка выскакивает с положенного места, съезжает влево, кожа вваливается, а под ней отчетливо проступают очертания лобызающихся костей – бедренной и большеберцовой; будто куриный окорочок в целлофановой пленке.

Толпа ахает – уважительно, восхищенно. Лысый, корчась от боли, согнулся над ногой; зубы оскалены.

Пифия без запинки подпрыгивает к нему и бьет сначала по колену, потом по лицу. Каждый удар сопровождается ревом толпы.

Из носа Лысого льет кровь, но ему все же удается поймать противницу за ногу. Отчаянная хватка на миг останавливает Пифию, и Лысый своим весом валит ее на пол.

Однако сразу за это расплачивается – она молотит локтями ему по лицу, раз, другой, третий; наконец он умудряется дотянуться до своего партнера.

Подскакивает рефери, оттягивает Пифию в угол, а на ринг выходит второй «коготь».

После того, что случилось с приятелем, Рыжий насторожен, хотя Пифия сейчас судорожно хватает ртом воздух. Устала.

– Давай меняться, – говорю я.

Она молча мотает головой и возвращается в центр площадки.

Рыжий кружит по рингу, наносит короткие резкие удары Пифии в лицо, та их блокирует. Когда его левая рука зависает в воздухе чуть дольше, Пифия успевает ее схватить и выкручивает запястье, навалившись всем весом. Но Рыжий выворачивается, тянет Пифию за собой. Оба падают, причем Рыжий оказывается сверху, а Пифия разжимает захват.

«Коготь» медленно отводит ее руку наверх, безжалостно растягивая локоть. Пифия потеряла преимущество; ее конек – быстрота и ловкость, противостояния силы ей не выдержать.

Рука уже полностью выпрямлена, и Пифия бросает взгляд в мою сторону. Я кидаюсь к цепям: ей нужно до меня дотронуться, чтобы передать ход. Если она потянется свободной рукой, то потеряет единственную точку опоры.

От перемены сил на ринге злобная толпа совсем озверела; люди вопят, требуя крови, скандируют имя Рыжего, призывают сломать противнице руку. Рыжий навалился на нее всем весом.

Пифия с глухим рычанием делает рывок, шлепает по моим пальцам, и сейчас же в той ее руке, которую зажал Рыжий, что-то отчетливо лопается. На площадку выскакивает рефери, расцепляет соперников. Пифия сгибается, баюкая обмякшую руку, я залажу на ринг, а Рыжий, скаля зубы, встает и поджидает меня.

Ратсо уводит Пифию с арены. Шум крови у меня в ушах заглушает все на свете. Спокойней, спокойней. В теле бушует адреналин, ладони горячие и тяжелые. Дыхание частое, неровное.

Рыжий крадущимися шагами двигается ко мне. Даст по ногам? Нет, выжидает – наверное, думает, что у меня в запасе тоже есть секретные приемы.

Так, Джефф, вспоминай. Тренировки с Вашингом… уроки кунг-фу с отцом Пифии. Выше руки. Держи дистанцию.

Нельзя подпускать его близко. Рыжий подается вперед, и я наношу удар ногой с разворота.

Рыжий заглатывает наживку, опускает руки в надежде блокировать выпад, но моя нога летит выше, разгибается и впечатывается ему в лицо. Идеальный хук.

Противник оторопело застывает. Сейчас рухнет! Добью. Однако Рыжий уже пришел в себя, и не успеваю я отдернуть руку после следующего удара, как он вцепляется в нее и с силой швыряет меня на цепи.

Под моим весом они натягиваются и гремят, как тысяча змей. Я, задыхаясь, просовываю руки под мышки Рыжему – чтобы уберечь ноги, к которым тот лезет. Мы будто сливаемся в объятиях, у меня перед носом маячит конопатое лицо, голубые глаза.

Он бодает лбом, я резко отворачиваюсь. Вовремя – нос остался цел, но удар пришелся в левую бровь. Кожа лопается, в глаза тонкой струйкой течет кровь.

Отталкиваю Рыжего от себя. Он выпрямляется и ждет. А я слепну.

Надо отдать ему должное, у парня есть стержень. Джефферсон похож на шикарный костюм для Хеллоуина, такой себе «потный зомби-боксер». Левый глаз заливает кровью, Джефф старательно размазывает ее по щеке.

Такие рассечения опасны тем, что доходят до самой кости. Эх, был бы у меня порошок «Целокс» или «Тромбин», может, кровь удалось бы остановить! Ладно, займусь пока Пифией. Что с ней, елки-палки? Бицепс спазмирован, рука не разгибается. Непонятно, придется отложить на потом.

У Джеффа положение аховое. Рыжий просек, что соперник почти ничего видит, потому особо не торопится. Играет на публику, бьет Джеффа короткими, резкими ударами то рукой, то ногой.

Видимо, в этом месте я должна растаять и захлюпать носом. Но в голове крутится одно: «Ради бога, Джефф, сдавайся уже, и пошли домой. Отведи нас домой и дай умереть спокойно».

– Я назад на ринг, – заявляет Пифия.

– Черта с два, – говорю я. – Питер, подержи эту идиотку, не пускай туда.

– Не вопрос, – кивает тот.

Я подскакиваю к рингу, возле которого стоит Ратсо. Джефф пропускает удар в живот.

– Ратсо, выбрасывай полотенце, – командую.

– Какое еще полотенце?

– Останови бой, пока Джеффа совсем не прибили.

Рыжий удачно проводит комбинацию прямой-боковой и делает шаг назад. Толпа орет, требуя продолжения.

– Не могу, – отвечает Ратсо. – Объявить о сдаче может только ваш паренек. Или так, или нокаут.

Джефф кидается к Рыжему, но тот блокирует его левый боковой.

– Джефф! – зову я. – Джефферсон!

Сейчас они развернулись, и он стоит ко мне лицом. Поднимает глаза, видит меня.

– Джефф, хватит. Сдавайся! Останови бой! Выходи! Ты…

В этот коротенький миг – прежде чем Джефф отворачивается к гаду, который превратил его в котлету, – я ловлю та-акой взгляд… В нем столько боли, столько разочарования, что сердце у меня по-настоящему замирает. Я затыкаюсь, а глаза Джеффа спрашивают: «Как ты могла подумать?»

Он опускает голову. Как побитый.

Потом поднимает – в лице ярость.

Рыжий самодовольно красуется, паясничает перед толпой скотов. Театрально крутится вокруг своей оси – и тут Джефф подлетает к нему, замахивается и бьет локтем по физиономии.

Раз – и Рыжий на полу. В сознании, но весь боевой дух улетучился. Рядом валяется несколько зубов. Изо рта течет кровь и слюна. Он плюхается на живот и ползет к своему напарнику, Лысику. Тот уже вытянул руку для передачи хода.

Толпа ошалело молчит.

Джефф хватает Рыжего за щиколотку – тот не успевает дотронуться до приятеля – и швыряет в центр ринга.

Садится верхом противнику на спину и, сжав кулаки, молотит его по голове. Раз, другой, третий, еще…

Рыжий обмякает, перестает защищаться. У него не осталось сил даже похлопать по полу, чтобы сдаться.

Джефферсон не унимается.

Толпа в восторге.

На ринг вбегает рефери, хватает Джеффа. Следом запрыгивает Питер, за ним – я. Оттаскиваем Джеффа, а он упрямо рвется назад, к неподвижному парню.

– Все, все, – уговариваю я.

Джефф кричит, плюется кровью.

– Джефф, хватит. Все, милый. Ты победил. Уймись. Мы победили.

Прижимаю к себе его голову, и он затихает, склоняется ко мне, судорожно хватая ртом воздух.

Рыжего уносят с ринга, мы помогаем сойти вниз Джеффу. К нему подходят люди, похлопывают, поздравляют. Круто, братан. Классный бой. Так держать.

Ратсо идет за нашей долей, а толпа принимается обсуждать следующий поединок.

Лысик с Рыжим оказались бойцами известными, они должны были разбить нас в пух и прах, поэтому ставки были ого-ого. Выступление Пифии и Джефферсона в этом реслинг-шоу принесло нам две тысячи баксов. Увеличило наши капиталы в десять раз.

Целая уйма денег, так что можно затариться всякими вкусностями и боеприпасами до отвала. Лавочники на базаре-подкове встречают нас как горячо любимых родственников. И никто не фыркает на Ратсо – дуэнью при новоиспеченных богатеях.

По молчаливому соглашению каждый может купить одну какую-нибудь бессмысленную ерундовину – просто так, себя порадовать. Класс, тут куча палаток с вещами, от которых нет никакого толку. Новая характеристика дорогостоящего товара: бесполезность. Навороченные наушники, выглядят не хуже драгоценных сережек. Прикольные футболки. Косметика. Игрушки. Золотые кольца, остановившиеся часы. Джойстики к видеоиграм.

Выбираю себе футболку с надписью «Не дай бог отрубиться – тут улетно!», а Питер – со словами «Знаете, кто научил всему Кристиана Грея? Я!». Пифия покупает симпатичный блокнотик с заголовком «Пикник удался на славу!» и золотую ленту-поясок.

Умник изучает конструктор «Лего». Берет яркую выпуклую детальку и оценивает в своей замечательной манере: подносит к глазам и внимательно разглядывает, будто ищет тайное послание, нацарапанное крошечными буквами.

– Нравится, Ум? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня, но не отвечает. Оборачивается к продавщице.

– Почему так дорого?

Продавщица. А ты погугли. Пару недель назад один пацан пообещал скупить все «Лего». Дал серьезный залог. Это я для него придерживаю. Хочешь себе – перебей его цену.

На прилавке куча всякой ерунды: дешевые пластмассовые игрушки; суперобучающие деревянные прибамбасы, сделанные в каком-нибудь Вермонте, – в них ни один ребенок играть не захочет.

За десять деталек «Лего» цена явно зашкаливает. Но Умник все равно их берет.

Я. Зачем они тебе?

Умник. Пока не знаю.

С шопингом покончено, и у нас еще осталось несколько сотен баксов. Ратсо предлагает отпраздновать.

Питер. Я бы выпил.

Джефферсон кивает. Я-то думала, после победы над Рыжим он возгордится – мальчишки после драки обычно жутко хвастаются, только об этом и болтают. Но Джефф выглядит грустным и раздраженным, как после проигрыша любимой баскетбольной команды. Может, из-за того, что нам не по карману купить ему новую винтовку?

Ратсо обещает отвести нас в необычное место. Вверх по лестнице из главного зала, в боковой проход, еще ступеньки. Суем деньги амбалам с прелестными полуавтоматами «Хеклер и Кох» наперевес, и те пропускают нас за потрепанный бархатный канат. Входим в заведение, которое, если верить Ратсо, сто лет назад служило офисом какому-то богачу.

– Дамы и господа, – объявляет Ратсо. – «Апартаменты Кэмпбелла»!

Парниша Кэмпбелл жил на широкую ногу. Деревянные панели на стенах, высокий потолок с расписными балками, уютные кожаные диваны. Кто-то поддерживает тут порядок – все выглядит как раньше, если не считать посетителей-тинейджеров. Из колонок играет музыка. Они подсоединены к маленькому красному генератору; его выхлопная труба выведена наружу через отверстие в большем решетчатом окне. Куча народу, все пьют, танцуют, курят.

Тут даже официанты с официантками есть! Почти преапокалипсис.

– Так-то лучше, – одобрительно кивает Питер и идет заказывать выпивку.

Ратсо с открытым ртом уставился в потолок.

Я. Симпатично тут.

Ратсо. А то! Я сюда всех клиентов высокого ранга вожу.

Я. Высокого ранга?

Ратсо (смущенно улыбается). Если честно, меня они с собой внутрь не брали.

Я. Ну, сегодня же ты с нами, чародеями с Вашингтон-сквер.

Ратсо (оправдываясь). Это не я придумал.

Какие-то ребята, которые видели бой, уступают нам угловую кабинку. Они приветственно поднимают руки, и Джефферсон неохотно дает шлепнуть себя по пятерне.

Возвращается Питер вместе с симпатичным подтянутым парнем в белой рубашке и черном галстуке; в руках у официанта – поднос с мартини.

Я. Мартини?! Честно, Питер?

Питер. Хорош ныть, женщина. Когда еще тебе удастся выпить приличный коктейль? (Поворачивается к парню с подносом.) Это – Доминик. (Имя произносится многозначительно.) Доминик, это – ребята. Доминик готовит лучшие коктейли во всем Манхэттене. А может, и во всем мире.

Питер вечно несет такую чушь, любит интриговать. «Это – Донна. Донна – художница-авангардистка».

Доминик (кивает). Други мои, если что понадобится – зовите.

Он плывет к бару, но сначала стреляет глазками в Питера.

Други мои?!

– За Пифию и Джефферсона. – Я поднимаю бокал. – Вы наши Гарольд и Кумар, боги насилия.

Все, кроме Джеффа, поднимают бокалы.

Джефферсон. Пить за себя самого – плохая примета.

Я. М-м, ладно. Тогда… за насилие. В хорошем смысле слова.

Дзынь-дзынь-дзынь. Джефферсон заявляет, что чокаться надо, глядя человеку в глаза, поэтому процедура немножко затягивается. Мы таращимся друг на друга и хихикаем. Дзынь! Наши с Джеффом бокалы звенят. Глаза у него грустные и влажные.

Мартини я пробую первый раз. На вкус, как прокисший компот.

Я. Гадость. Оно такое и есть?

Питер (причмокивая). Именно.

Пифия отпивает, закашливается, выплевывает все на пол. На нас косятся – типа, что за варварство? Так непривычно – настоящий ресторан, где соблюдают правила этикета. Просто вынос мозга. Я еще Базар не переварила: тучи людей, деньги, покупки. Мне-то казалось, это все в прошлом.

Пифия никак не может откашляться, я хлопаю ее по спине, усаживаю на место.

Я. Ну, Тайсон, колись. Как дела у вас с Умником?

Пифия. Дела?

Я. Ага. Вы с ним, значит, вместе? Или как?

– Он вон там. – Она делает большие глаза и кивает в сторону большого мраморного камина.

Возле него стоит Умник и заинтересованно крутит ручку старого металлического сейфа.

Я. Ладно, проехали.

Пифия. А! Ты в этом смысле «вместе»… (Задумчиво.) Он со мной общался.

Я. Чего?

Пифия. Общался. Даже когда я была ИТК.

Я. Что за ИТК?

Пифия (с улыбкой). Иммигрант только с корабля. Когда мы с родителями переехали сюда из Китая, со мной никто не разговаривал.

Я. Умник не общается ни с кем, только с Джефферсоном и Ва… только с Джефферсоном.

Пифия. А со мной общается.

Я. Ух ты. А тебе он… короче… нравится?

Она смеется – будто солнышко из-за туч выглянуло. Никогда не видела, чтобы Пифия смеялась. Или я не замечала? Она трясет головой, но широкая улыбка не стряхивается.

Я. Он тебе нравится!

Пифия только трясет головой.

Пифия. А я ему нравлюсь, как думаешь?

Я. Мысли Умника – для всех тайна. По идее, должна нравиться.

Пифия (поднимая бокал). Ганбей.

Это, надо полагать, значит «ваше здоровье». Она морщится и пьет. Я делаю то же самое.

Питер таки придумал, за чем снова обратиться к Доминику – за новой порцией мартини. Вместе с напитком Доминик приносит жареный рис с голубятиной и жевательное печенье с шоколадной крошкой. Оно уже, конечно, не особо жевательное, но я все равно чувствую себя на седьмом небе. Аристократично!

Когда я доедаю десятую печеньку, напротив с угрюмым видом усаживается Джефферсон и опирается спиной о стену.

Я. Круто ты выступил на ринге. Заслужил титул чемпиона.

Он трогает клейкую ленту на брови.

Джефферсон. Повезло.

Хмуро отпивает мартини.

Я. Не нравится мартини?

Джефферсон. Место это не нравится.

Я. Чувак, да поживи ты немножко.

Джефферсон (фыркает). Девиз нашего времени. «Поживи немножко».

Я. Ты понимаешь, о чем я. Ты выиграл. Мы типа разбогатели. Затарились. В бар вот пришли, и никто про возраст не спрашивает, наливают. Хорошо ведь. Наслаждайся.

Джефферсон. Я выиграл потому, что жутко избил ни в чем не повинного человека. А этот бар? (Оглядывается.) Как только жизнь становится чуть спокойней, люди начинают копировать то, что было раньше. Бархатные канаты. Мордовороты. Официанты. Жалкое зрелище. Будто по-другому нельзя. Одно и то же. Сильные поедают слабых.

Мелькает воспоминание об ужине в библиотеке.

Я. Думаешь, где-то лучше? Может, в Европе не жизнь, а сказка, а? Так поехали туда!

Джефферсон. Скорее всего, везде то же самое. Все косят под одну гребенку.

Я. А ты о чем мечтаешь? Об утопии?

Джефферсон (пожимает плечами). Чем плоха утопия? Что мы теряем?

Глотаю еще мартини. Кислятина. Но она что-то делает с моими мозгами, отпускает мысли в свободное плаванье и ведет их прямо в рот. Я никогда не говорю о прошлом.

– Хочешь сказать, если б у тебя появилась возможность вернуть все, как было, ты бы ею не воспользовался?

– Я бы, конечно, хотел, чтобы люди остались живы. – Он морщится. – Вернуть маму и… И Вашинга. Но прошлое устройство мира – что в нем хорошего?

Я. Нормальная еда. Интернет. Вода в кране. Кофе!

Джефферсон. А тебе ничего не казалось тогда неправильным?

Я. Казалось, конечно. Многое. Однако правильного было больше.

Джефферсон. Ты вечно жаловалась.

Я. Не понимала, как много могу потерять.

Джефферсон. Войны. Расизм. Меркантильность. Религиозные фанатики.

Я. Ты что, за конец света?

Джефферсон. Он только тогда конец, когда не веришь в будущее.

Я. Не верю. Нет у нас будущего.

Слова прозвучали неожиданно резко, как удар, и словно даже приобрели другой смысл. Вроде: «И у нас с тобой тоже будущего нет». Во всяком случае, Джефферсон их воспринял именно так.

Не знаю, а может, я это и подразумевала? Не знаю.

Джефферсон. Угу. Ясно.

Мне хочется оправдаться, объяснить, что я имела в виду, а что – нет. Но… как? Не смогу.

Ратсо. Здорово? Здорово, я вас спрашиваю?

Он выныривает откуда-то и плюхается рядом на диван. Набрался.

Джефф стирает с лица обиду, смеется и хлопает Ратсо по плечу.

– Конечно, приятель. Здорово.

Ищет глазами, где остальные наши. Питер помогает Доминику разносить напитки. Пифия подошла к Умнику, и тот показывает ей, как работает генератор.

Вот у них, может, будущее есть.

– Как только я вас увидел, сразу понял, что вы классные, – бубнит Ратсо. – Я сказал себе: «Ратсо, эти люди – не какие-нибудь наглые выскочки. Они – первоклассные».

Я (со смехом). Почему ты так разговариваешь?

Ратсо. Как – так?

Я. Как в старом кино.

Ратсо. Ах, вот ты о чем. Знаешь, английский язык мне не родной. Родители привезли меня сюда из России в возрасте шести лет. Английский я учил по телепередачам и фильмам.

Джефферсон. Как тебя зовут на самом деле?

– Виталий, – говорит он. – Виталий. Ударение на средний слог.

Джефферсон. Это лучше, чем Ратсо.

Я. Телевидение, фильмы. Красота… (Еще мартини.) С этого гада-ученого надо бы три шкуры содрать за то, что он все испортил.

Ратсо. Какой ученый?

Я. А, ну, если вдруг какой-нибудь ученый придумал эту Хворь.

Ратсо. Я считал, кто-то занимался сексом с обезьяной – оттуда и пошло.

Я. Ну значит, три шкуры надо содрать с той шлюхи-обезьяны.

Джефферсон. Наш мир был мыльным пузырем. Один мыльный пузырь внутри другого. Он только и ждал, чтобы сойти с рельсов.

Я. Путаешь метафоры, кайфолом. За мыльные пузыри!

Ратсо (чокается со мной). За мыльные пузыри.

– И все же, – говорит Ратсо, – что привело вас на центральный вокзал? Что вы, ребята, задумали?

Мы с Джеффом переглядываемся. Он решается.

Джефферсон. Идем спасать человечество.

Я. Может, точнее сказать – юношечество?

Ратсо. Так вот почему ты победил в поединке! Тебя ведет предназначение. Когда ты принял бой, я мысленно сказал: «Теперь этого парня спасет лишь одно».

Джефферсон. Что именно?

Ратсо. А?

Я. Что его теперь спасет? В смысле, не теперь, а тогда?

Ратсо. Ну да. Сила Предназначения. С заглавной П. Вы слышите заглавную П, когда я произношу «Предназначение»?

Мы с Джеффом прыскаем.

Ратсо. Без шуток. Послушайте человека, у которого Предназначения не имеется. Кому-то оно дано, кому-то – нет. Вот мне, наверное, придется всю оставшуюся короткую жизнь бегать от северных конфедератов.

Наш смех обрывается.

Я. А при чем тут северные конфедераты?

Ратсо. Так это ведь их территория.

Джефферсон. Бар?

Я молча снимаю карабин с предохранителя.

Ратсо. И бар, и весь вокзал. Им принадлежит банк. Они обеспечивают безопасность. Словом, они тут главные.

Я быстро трезвею.

Ратсо. А что? В чем дело-то?

Джефф тоже насторожился.

Джефферсон. Нам пора.

Ратсо. Но…

Джефферсон. Отойди, Ратсо!

Кто-то кладет руку Джеффу на плечо.

И садится напротив нас. Блондин с высокими скулами.

Скуластый. Расслабьтесь. Куда спешить?

– Развлекаетесь? – Скуластый с улыбкой достает оливку из моего мартини и сует себе в рот.

Где все наши? Вижу только Питера; он ловит мой взгляд и замечает, кто ко мне подсел.

– На меня смотри, когда я говорю! – Скуластый чуть повышает голос. Помолчав, откидывается назад. – Знаешь, когда ты меня чуть не пристрелил, я поклялся: выживу – из-под земли достану. А ты вдруг сам нарисовался, надо же! Вот так повезло.

– Вряд ли тебе нужны мои извинения, – отвечаю я.

– Не, не нужны, – ухмыляется он и тянется за печеньем. – Как поживает… этот? Ну, который мою свинку убил?

– Слушай, парень, нам пора, – произносит Донна.

– Разрешаешь сучкам влезать в мужской разговор? – спрашивает меня Скуластый, не обращая на нее внимания, и с хрустом откусывает печенье.

– Не называй ее так.

– А то что?

– А то я тебе рот с мылом вымою.

Скуластый будто не слышит.

– Так что же привело вас в нашу глухомань?

– Они собираются спасти человечество, – услужливо сообщает Ратсо.

– Заткнись.

Теперь пришел черед моего коктейля – Скуластый выпивает его одним глотком.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я.

– Возмещения убытков. – Он подчеркнуто вальяжно приглаживает волосы. – Поступим вот как. Ты оставляешь мне телок – эту и тощую азиаточку, – а я забываю все свои обиды.

– И не мечтай.

– Какого лешего ты прицепился, чувак? – снова вмешивается Донна.

– Ой, я тебя обидел? А мне начхать. Мы не поддерживаем идею всеобщего равенства. Если бы Бог хотел, чтоб всем командовали бабы, дал бы им побольше сил, пускай бы защищались.

– Думаешь, не защищусь? – зло прищуривается она.

– Убери палец с курка, дура. – Скуластый наконец поворачивается к Донне. – Тут мой дом. Выстрелишь – и на тебя кинется весь клан. На куски порвут.

– Донна, успокойся, – прошу я.

– Сам успокойся! – огрызается она.

– Да ладно, – говорит Скуластый. – Ничего сложного. Поработаешь подстилкой. Долг спишем тебе, скажем, через годик. К тому времени привыкнешь. Заведешь себе спонсора и будешь жить в шоколаде.

Ага, теперь понятно, что это были за девицы с телохранителями. У них уже есть «спонсор». А у тех, что продают себя на входе, – еще нет.

– Знаешь? – Скуластый расплывается в самодовольной улыбке. – Я с тобой даже лично покувыркаюсь.

– Полегче на поворотах, донжуан. Ну и грязный у тебя язык! Ты им что, свою маму ублажал? – За спиной Скуластого вырастает Питер. Рядом стоит перепуганный Доминик.

Конфедерат меняется в лице и медленно опускает стакан.

Кончик Питерова ножа упирается в жилку на шее Скуластого.

– Убери нож, – цедит тот.

– А волшебное слово где?

– Убери нож, пожалуйста.

– Не уберу. Но за то, что попросил вежливо, спасибо.

– Отсюда есть выход на улицу? – спрашиваю я у Ратсо.

– Есть лестница, только там не пройти.

– Веди.

Питер рывком ставит Скуластого на ноги и опускает нож к его спине.

– Вам не скрыться, – говорит Скуластый. – Я уже всех на ноги поднял.

Забираю у него с пояса рацию. Она выключена.

– Вранье. Скорее всего, ты был здесь один и случайно наткнулся на нас.

Идем в дальнюю часть бара. Громкая музыка и столпотворение нам на руку. Ножа у спины конфедерата никто не замечает.

Доминик открывает дверь на лестницу, и мы проскальзываем внутрь. На площадке темно, хоть глаз выколи. Достаем фонарики.

– Вы меня убьете? – В голосе Скуластого появились испуганные нотки.

– Это проще всего, – отвечаю я. – Донна, у тебя скотч остался?

Связываем конфедерату руки за спиной и лодыжки. Я сую ему в рот кусок своей рубашки, приматываю кляп скотчем. Он не сопротивляется, не издает ни звука. Никаких традиционных стонов и подвываний. Лишь красноречивый взгляд, в котором читается: «Прикончу!»

Все может быть.

Усаживаю Скуластого на край ступенек, ведущих вниз, в черноту.

Донна смотрит ему в глаза и пинком сбрасывает с лестницы. Пока он катится вниз, до нас доносятся отрывистые вскрики.

– Так, – говорю я. – Теперь выходим. Всем вести себя естественно. Уверен, этот ущербный не успел оповестить своих. Возражения есть?

– Есть вопрос. – Ратсо вскидывает руку. – Так вы с ним знакомы?

– Да. Долго рассказывать. Прости, что втянули тебя. Хочешь с нами? Тебе теперь здесь опасно.

– Согласен, – подумав, кивает он. – В точности, как я говорил. Предназначение.

– Именно, – соглашаюсь я и открываю дверь в бар.

Никто ничего не заметил, так что выходим спокойно. Питер шлет прощальный воздушный поцелуй Доминику.

Молча минуем вооруженных громил.

– Хорошо, видать, погуляли, – ухмыляются они нам вслед.

Спускаемся по лестнице в главный зал. Тут по-прежнему кипит торговля. Но нам трудно воспринимать Базар как раньше. Его дух неуловимо изменился; вся эта суета и толчея, оказывается, обслуживает интересы конфедератов. Даже воздух здесь теперь испорчен.

На противоположном балконе происходит какая-то ритуальная церемония. Охранники в камуфляже окружили парня; тот стоит, понурившись. Другой парень зачитывает то ли воззвание, то ли объявление. Все головы в зале повернуты туда. Над участниками действа мрачно чернеют высокие арочные окна.

– Это что? – спрашиваю я Ратсо.

– Похоже, фальшивомонетчика поймали.

– И что с ним будет? – интересуется Питер.

Ответить Ратсо не успевает. На голову преступнику накидывают мешок, сшитый из футболки с рисунком «Энгри бёрдс», и начинают затягивать на шее парня веревку. Он вырывается, бешено молотит ногами, но охранники крепко его держат.

Нас будто к месту пригвоздили. Несчастный последний раз вздрагивает и испускает дух.

– Твою мать, – разлепляет губы Донна.

– Пошли, – приказываю я. – Не спеша. Не бежать.

Мы направляемся к большой мраморной лестнице, но тут оживает рация, которую я забрал у Скуластого, и рявкает его голосом: «Перекрыть все двери!»

Охранники вверху реагируют быстро: запирают двери и не дают никому выйти, поводя во все стороны оружием.

– У нас незваные гости, – сообщает по рации Скуластый. – Четверо парней, две девушки. Ублюдки. Среди них – высокий негр и двое азиатов. И еще Крот, который вечно на Базаре ошивается.

– Людей-кротов не существует, – возражает Ратсо в пустоту.

Охрана прочесывает толпу, а мы, стараясь не привлекать внимания, огибаем лестницу и идем в центр зала. Рация выплевывает:

– Убить подонков!

Ни приказа остановиться, ни предупреждающих выстрелов. Справа раздается «тра-та-та», кто-то падает на пол.

Толпа бросается врассыпную, будто муравьи из затопленного муравейника, а охранники наугад стреляют по людям сверху.

– За мной! – кричит Ратсо и сворачивает к бывшей станции метро.

У входа в подземку – захламленного и мрачного, как склеп, – натыкаемся на одинокого охранника. Он вскидывает винтовку, но Питер стреляет первым. Раненный в ногу боец падает.

– Прости! – восклицает Питер, и мы мчимся дальше в темноту.

Натягиваю на лоб головной фонарь; свет пляшет на кучах мусора и проволочном ограждении. Тут не пройти.

– Они в метро! – слышится незнакомый голос и топот ботинок.

Торопливо осматриваем забор. Прохода не видно, Ратсо – тоже. Вдруг из-за угла раздается его голос.

– Сюда! Быстрей!

Кидаемся к нему. Здесь сетка-рабица вырвана из земли и отогнута.

Ратсо пролезает в образовавшуюся дыру, мы за ним. Я цепляюсь штаниной за проволоку, дергаю ногой и успеваю с треском освободиться до того, как появляется погоня. Силуэты охранников темнеют на фоне льющегося из зала света.

Умник проскакивает в дыру в заборе и что-то швыряет в сторону охранников.

– Граната, – ровным голосом сообщает он.

Я приседаю и закрываю ладонями уши. Раздается взрыв светошумовой гранаты, фигуры преследователей плывут, спотыкаются.

– Где ты ее взял? – потрясенно спрашивает Ратсо.

– В библиотеке.

Ратсо в полном недоумении.

– Пойдемте, – зовет он. – От нас так просто не отстанут.

– Почему? – удивляется Донна.

– Потому что они ненавидят людей-кротов.

Еще полчаса назад я прихлебывала коктейли и болтала с Питером и Пифией – как в сериале «Сплетница постапокалипсиса». А теперь в третий раз за три дня на нас охотятся кровожадные психопаты.

Нет, я, конечно, за физкультуру и спорт. Но чтоб вот так – бегать то от людоедов, то от озверевших хиппарей, то от амбалов с автоматами? Спасибо, не надо.

Ратсо хорошо тут ориентируется, и это немного уравнивает наши шансы с вооруженными до зубов свирепыми конфедератами. Он несется впереди в кромешной тьме; в неровном свете налобных фонариков мелькают автоматы пополнения счета, пустые билетные кассы, бесполезные турникеты. Спрыгиваем с платформы и драпаем по путям. Периодически фонари на конфедератских винтовках выхватывают из темноты наши фигуры, и тогда приходится выплясывать между пулями, которые со звоном бьются о стальные опоры – будто гигантские китайские колокольчики поют.

А все Джефферсон!

Приспичило ему мир менять. Может, дела на Площади и шли плоховато, зато плохость эта была надежной, родной. Жили себе по накатанной. Так нет же, ринулись в дурацкое приключение. Если корчить из себя героя и слать к черту статус-кво, статус-кво обязательно даст тебе по башке.

Вот нас и занесло в стрелялку от первого лица. Мокрый бетон с серыми сугробами не-пойми-чего. Ржавые рельсы, скрип гравия. Липкие разрисованные стены, пластмассовые конусы. Того и гляди мутант из сумрака выскочит.

Ратсо, наверно, видит в темноте. Он уводит нас от лексингтонской ветки в боковой проход, оттуда попадаем на большую, размером с футбольное поле, площадку. Множество рельсов, сплетаясь, идут дальше во мрак. Знак «Берегись поезда!» переделали в «Берегись крыс!». Грызунов тут и правда много – под ногами писк, возня. Я скачу через металлические балки и встречаюсь взглядом с бегущей крысой. Клянусь, она посмотрела на меня с сочувствием! Держись, мол, милочка, как я тебя понимаю.

Следом за Ратсо бежим на запасной путь – он спускается на юг, делает петлю и поворачивает опять на север. Может, сумеем отделаться от конфедератов? Теснимся в сырой темной нише. На стене над головой – граффити какого-то Ревза. Пульс громко бьется в ушах, дыхание хриплое. Прислушиваюсь к стуку ботинок.

– Пошли, – наконец говорит Ратсо. – Нужно идти глубже.

Мы почти достигаем глухой стены, когда за спиной опять появляется свет конфедератских фонарей и ползет по путям в нашу сторону. Ратсо лупит ногой по стенке, открывается замаскированная дверь. За ней узкая лестница вниз, такая же закопченная и липкая, как все вокруг. С грохотом скатываемся по ступенькам и выскакиваем на очередной грязный участок рельсов. Припускаем по ним, теперь на север; шаги преследователей становятся все тише.

Я бегу и бегу – слов нет, сил тоже, один страх; выпитый алкоголь молотком стучит в голове, ворует силы. А Ратсо все ведет и ведет дальше: по проходам из голых камней, вниз по длинным лестницам, по коридорам с граффити, то вправо, то влево, пока я не перестаю понимать, где мы, где низ, где верх, запад, восток. Ратсо трусит вперед уверенно, будто в голове у него встроен спутниковый навигатор.

Наконец останавливаемся и снова слушаем. Я улавливаю только стук капель и шелест бумажек, которые носит туда-сюда подземный ветер. Пахнет смазкой, смолой и гнилью.

Ратсо слушает всем телом. Даже глазами – они увеличиваются в размере и будто впитывают воздух.

Он удовлетворенно кивает и исчезает в дыре в стене, которую я раньше не заметила. Через минуту оттуда выглядывает его голова.

– Сюда! Не разговаривать без моего разрешения.

Плетемся по узкому полотну мимо сломанного поезда. Судя по шестерке на стене, мы вернулись на лексингтонскую линию. Ныряем в следующий туннель, очень пыльный. Здесь на стене тоже нарисованы крупные цифры: 61.

Улавливаю в темноте впереди какое-то движение и вскидываю карабин.

– Не надо. – Ратсо ладонью опускает ствол вниз.

Мелькают смутные тени, одна, другая, третья – сзади, сбоку… А потом тени приобретают человеческие очертания.

Люди-кроты.

Худые и грязные, в лохмотьях, вооружены мачете, бейсбольными битами и самодельными копьями. Двигаются бесшумно. Я и не заметила, как рядом со мной материализовалась гибкая блондинка со спутанной копной волос и огромными глазищами.

Мы будто попали в кино про дикое амазонское племя. Не удивлюсь, если она сейчас начнет меня щупать. Но девчонка просто здоровается:

– Йоу.

– Йоу, подруга, – отвечаю я.

На вид ей лет тринадцать – очень мало для нашего мира, а может, она выглядит младше из-за плохого питания.

Остальные обитатели подземки тоже совсем мальки – никого старше пятнадцати лет не видно. Странно, малышни в Нью-Йорке почти не осталось. Им не хватило сил, самостоятельности, подлости. Есть, конечно, единицы – голодающие одиночки, несколько ровесников Пифии у нас в клане, но вообще такие в боях без правил не выживают.

Ратсо со всеми на короткой ноге, знает их по именам. Хотя правильней, наверно, сказать – по прозвищам. Кротов зовут кого Гага, кого Бибер, кого Милашка Бу-бу: вряд ли так их окрестили родители. Я насчитала по крайней мере трех Белл. Моя маленькая приятельница представилась Тейлор.

Наш наладчик прокладывает путь широчайшей улыбкой; мы идем, как в мультике «Петя и волк», где в конце мальчик гордо топает впереди процессии, а за ним несут связанного, клацающего зубами волка.

Туннель расширяется, переходит в платформу. За ней – освещенная кострами рабочая площадка, усеянная брошенной строительной техникой. Кругом в грязи разбиты палатки – от маленьких, детских, с героями мультиков, до больших холщовых. Сквозь ткань просвечивают силуэты: люди оторвались от тарелок с едой и с любопытством выглядывают в щелочки.

Вся пещера украшена. На стенах картины, на которых пижоны в красных пиджаках скачут верхом за сворой собак; восточные гобелены, зеркала с золотыми рамами в завитушках, блестящие золотистые портьеры. Под ними – пышные диваны и богатые кресла, а посреди разношерстных палаток высятся напольные часы с четырьмя стрелками.

Ратсо. Мой дом. Неплохо, а?

Я. Высший класс.

Из палаток высыпает молодежь, таращится на нас. Человек семнадцать-восемнадцать.

Банда чокнутых отроков, чес-слово. Несколько мальчишек – их, кстати, меньше, чем девчонок – одеты в траурные наряды в стиле эмо. На остальных Кротах дешевый ширпотреб и куча прибамбасов; похоже, они нацепили на себя все, что есть, готовые в любую минуту сорваться с насиженного места.

Ратсо. Гости! Расслабьтесь! Ничего не бойтесь!

Кого он, интересно, уговаривает – их или нас? Мы окружены и, между прочим, подавлены численным превосходством.

Кроты сгрудились вокруг, глазеют, разинув рот. Никто не знает, что сказать.

– Мы пришли с миром, – решается Питер разбить лед.

Никто не смеется.

Тишина.

Ратсо. Ну же, давайте, поприветствуйте их и все такое.

Ничего.

Я напрягаю мозги: как бы расшевелить этих деток? Поворачиваюсь к Тейлор.

Я. М-м… Красивая у тебя юбка.

Отрешенность в светло-голубых глазах, которые ярко выделяются на грязной мордашке, вдруг исчезает.

– Правда? – Девчонка широко улыбается. – В «Урбан аутфиттерс» купила. Ну, до того, как…

Я. Очень тебе идет.

Тейлор. А у тебя кожа красивая! Я бы за такую все на свете отдала.

К нам несмело подходят несколько девочек.

Девочка-крот. Ты очень симпатичная. Она симпатичная, правда?

Вторая. И такая худенькая. Эх, мне бы такой стать! (Она и так худая.)

Третья. Волосы у тебя шикарные.

Пока международный девичий язык наводит культурные мосты, мальчишки стоят как истуканы.

Джефферсон (какому-то мальчику). Гм, классная рубашка.

Раздается лязг, и все поворачиваются в сторону платформы – на нее выкатывает старый вагон.

Разговоры умолкают. Ратсо настораживается.

В дверях вагона появляются две девицы. Одна напоминает Мортишу Аддамс из «Семейки Аддамсов», другая – психоделическую ковбойшу: одежда кислотных цветов, вокруг глаз розовые тени, шляпа в стразах. Несмотря на разный стиль одежды, красотки похожи. Как близнецы квартала Харадзюку.

Близняшки – единственные, у кого во всем лагере есть оружие. Мортиша держит старый британский «стен», можно сказать, антиквариат. У ковбойши, если я правильно помню уроки Вашингтона, – «крисс супер В», короткоствольный пистолет-пулемет, стреляет сорок пятым калибром со скоростью около двадцати выстрелов в секунду.

Близнецов Харадзюку не стоит недооценивать. Мой скромный опыт жизни в эпоху Поки подсказывает: самое опасное оружие притягивается к самым опасным людям. Может, это потому, что народ стал слишком часто хвататься за оружие? Если у тебя есть штуковина вроде «супер В», а ты ею не пользуешься, у нее скоро появится новый владелец.

Мортиша окидывает нас взглядом Терминатора. Несколько минут стоит молчание, нервы у меня звенят. Потом она припечатывает:

– Что (пауза) за (пауза) хрень?

Вопрос к Ратсо, который вдруг виновато поджал хвост. Вылитый карликовый шпиц, наваливший кучу на любимый хозяйкин ковер и пойманный с поличным.

Ратсо. Солнышко, я гостей домой привел!

Мортиша дарит ему взгляд, каким – каюсь – иногда пользуюсь и я. «Ну ты вообще!» – читается в нем.

Я. Классный у тебя пулемет.

Мортиша. Молчи, коза.

Если б я услышала такое в своем нормальном состоянии – перекинулась бы с ней парой слов. Но сейчас я слишком устала, страдаю от похмелья, выдохлась и вообще вся замученная-разбитая. Ладно, пусть живет.

Ратсо. Послушай. Во-первых, я не виноват.

Джефферсон. Так и есть. Виноват я. Ратсо нам помогал, а мы повздорили с Северной конфедерацией… Ты знаешь конфедератов?

Ковбойша негромко фыркает: «Еще бы!»

Джефферсон. Так вот, они хотели нас убить. А Ратсо помог нам сбежать. Поэтому мы здесь. Мы не причиним вам вреда.

Мортиша (смотрит на Ратсо). Ох, Виталий.

Ковбойша подходит к нему.

– Чего ж ты им официальное приглашение не прислал? Не начертил карту? Привел уродов, за которыми гонятся конфедераты, сюда?! Обкурился?

Ратсо. Н-нет.

Мортиша вдруг замечает возле меня Тейлор.

– А ты что тут делаешь? Марш на пост!

– Прости!

Кажется, под копотью девчонка покраснела. Она кидается туда, откуда мы пришли, кое-кто идет за ней.

Ратсо. Конфедератов мы потеряли. Они ни за что нас не найдут.

Мортиша. Ой, закройся. Совсем без мозгов.

Ковбойша. Так, заходите, а то счас уснете прям тут.

Не хочу сказать, будто Ратсо подкаблучник, но и главой семьи его тоже не назовешь – вы понимаете, о чем я. У него с Мортишей явно отношения, только кем он ей приходится – домашним песиком или парнем, – еще вопрос.

Мортиша с Ковбойшей и правда близнецы. Пять минут колебаний и расшаркиваний – и нам рассекречивают их настоящие имена: Триша и Софи. В этом подземном детском царстве они самые волевые и властные, так что всем тут заправляют.

Постепенно общая картина проясняется, и близняшек все трудней считать злодейками. Забот у них по горло: защита целого отряда перепуганных мальчиков и девочек – дело не простое.

Мы исключительно из вежливости не спрашивали, какого лешего их занесло под землю. Однако теперь ответ очевиден.

Эти дети – жертвы. Добыча.

Хищники повсюду. Любой, кто больше, проворней и злее, может тебя съесть. Как в джунглях. Но хуже всех – северные конфедераты. Их много, они хорошо организованны, и они сволочи.

Мортиша с сестрой рассказывают нам историю своего района. Как с началом эпидемии множество семей из северного Манхэттена выехало за город – переждать, пересидеть. Как они бросили своих нянек, слуг и швейцаров подыхать в Нью-Йорке. И как позже, когда не стало полиции, вернулись с оружием. Как взрослые вели бессмысленные бои за свои дома, а потом умерли от Хвори. Как их дети подхватили оружие и стали воевать с чужаками. Они недолго думали, кого отнести к «чужим»: уничтожали любого темнокожего. Случались, конечно, ошибки; при этнических чистках такое бывает. Но в целом принцип срабатывал.

Мальчики, закаленные годами игры в «Колл оф дьюти», оказались склонны к зверствам и плевали на страдания других. Поэтому неудивительно, что именно они первыми взяли в руки автоматы и начали охоту. А вот девочки, за редкими исключениями вроде Софи с Тришей, были к такому не готовы. Пока наш клан под руководством Вашинга и Джеффа пытался построить в Гринвич-Виллидж… не знаю, как правильно сказать – справедливое? – общество, северный Манхэттен превратился в настоящую насилократию. У руля стояли только сильные и только самцы. Слабых, скромных и прочее превратили в обслугу.

Девочки как могли сопротивлялись; да и многие мальчишки – тоже. Но им не хватило жестокости. Непокорных выживали, над ними издевались, их просто убивали.

В конце концов залитый кровью северный Манхэттен оказался во власти «Конфедерации»: бывшие ученики частных школ – те, которые уцелели, естественно, – объединились с несколькими сотнями «воинов» в форме и стали править тысячами подростков.

Теперь они контролируют территорию от Центрального вокзала и дальше на север до окраины Гарлема. С Кротами конфедераты играют в кошки-мышки. Эту базу они пока не обнаружили, но сидеть тут все время нереально, приходится вылазить наверх за едой. Единственное, что помогает Кротам выжить – это знание подземки и других коммуникаций.

Штаб Кротов расположен на секретной станции под отелем «Уолдорф-Астория», на пересечении Парк-авеню и Сорок восьмой улицы. Интересно, что это – дерзость или глупость? Они ж устроились прямо под носом у конфедератов. Нижний этаж гостиницы Кроты сожгли, чтобы придать ему необитаемый вид, а конфедераты так уверены в своей власти, что ленятся обследовать территорию. О самой же станции никто не знает. Этим тупиком когда-то пользовались супербогатые гости отеля, у которых были собственные поезда. Ковбойша рассказывает, однажды отсюда вывезли в частном вагоне Франклина Рузвельта: он тогда уже не мог обходиться без инвалидной коляски, но скрывал это от народа. Станцию давно забросили, и дорогу к ней теперь знают только Кроты.

Хотя мы говорим, что нам пора, близняшки решают оставить нас на ночь – вдруг конфедераты до сих пор прочесывают пути возле вокзала.

Приносят еду: тушеную крысятину и пресный рис с разноцветными семенами.

Питер крестится, произносит короткую молитву. Мортиша зачерпывает немного угощения и почтительно кладет его на бронзовое блюдо под фотографией Эдварда из «Сумерек»; потом закрывает глаза и что-то шепчет.

Питер. Ты в курсе, что вампиры – выдумка?

Мортиша. Естественно. А ты в курсе, что Бог – выдумка?

Питер. Кто сказал?

Мортиша. Я говорю. Он или выдумка, или полный чудак.

Питер. Зачем так грубо?

Мортиша. Ой, прости, я задела твои чувства? А ты сам подумай. Если Бог такой всемогущий и всезнающий, значит, он знает, как хреново нам живется. Почему не вмешивается?

Питер. Нельзя винить Бога за то, что делают люди.

Мортиша. С какой стати нельзя? Он же все сотворил. Зачем тогда создал нас такими плохими?

Питер. Бог подарил нам свободу воли.

Мортиша. Ха! Что это за свобода такая, если он обо всем знает и имеет власть над всем миром?

Ратсо. Солнышко, да ладно тебе. Они ведь наши гости.

Мортиша мрачно тычет ложкой в крысиное жаркое.

Мортиша. Буду и дальше с Эдвардом, с вашего разрешения. Бог – просто сказка. Как Зубная фея или Старик.

Джефферсон. А ты слышала о Старике?

Мортиша (равнодушно). Кто ж про него не слышал? Обычная басня для тех, кто скучает по папочке с мамочкой.

Ковбойша. Говорят, у него иммунитет к Хвори, и он пытается ее вылечить – колет детям свою кровь.

Мортиша. Бред собачий. Простите мою сестру. Она дура.

Ковбойша. Может, и не бред! Не все ведь заражаются, некоторых болячки не берут.

Мортиша. Размечталась. Хворь угробила всех взрослых. Так что никто никому не делает прививки собственной кровью.

Ратсо. Он существует.

Мы дружно поворачиваемся к нему.

Ратсо. Я его видел.

Мортиша. Не заливай. Видел, как же.

Ратсо замолкает. Потом, подумав, все-таки говорит:

– Я был наверху возле Ист-ривер. Нашел там голубя, который не мог летать. Так вот, а время шло к обеду. Крадусь я, значит, за этим голубем и подхожу к магистрали ФДР. Вижу – через дорогу выходит из лодки мужчина в таком объемном скафандре, знаете? Как у астронавта или в кино про всякие опасные вещества…

Мортиша. С чего ты взял, что мужчина? Он же был в скафандре!

Похоже, они так спорят не в первый раз.

Ковбойша. Может, обычный подросток?

Ратсо. Зачем такой костюм подростку?

Ковбойша. Ну, подростки любят надевать всякую дрянь.

Ей ли не знать.

Джефферсон. Ты разглядел его лицо?

Ратсо (мотает головой). Нет, блин. Увидел только, что он на меня смотрит. Солнце светило мне в спину, человек повернулся, и стекло на его шлеме поймало солнечного зайчика. Я рванул оттуда как ненормальный. Бросил и голубя, и вообще все.

Умник. Какого цвета был скафандр?

Он заговорил первый раз за весь день.

Ратсо. Голубой. Кажется. А что?

Умник. Ничего.

Мортиша. При чем тут цвет скафандра? Главное – взрослых не осталось. И точка. Никто нас не спасет.

– Может, расскажешь им? – смотрю я на Джефферсона.

И он рассказывает. Обо всем – с того самого момента, как к нам явились конфедераты со своей чертовой вкуснющей свиньей. О библиотеке и каннибалах. Об острове Плам.

Но близнецов Харадзюку так просто не проймешь.

Мортиша. Поверю, только когда увижу.

Ратсо. А по-моему, здорово. Завтра отведу вас на Сто десятую улицу, на линию шесть. Так вы выберетесь с территории конфедератов.

Мортиша. И нас в покое оставите.

Джефферсон. А почему только до Сто десятой? Почему нельзя идти дальше? Что там такое?

Ратсо смущенно смотрит на Питера.

Питер. Он хочет сказать «чернокожие», но боится меня обидеть.

Ратсо. Да, правда. Прости. В общем, там я вам в туннелях помочь не смогу.

Очередная горячая новость. Между конфедератами, латиноамериканцами и афроамериканцами идет вооруженная конкуренция. На севере никто ни с кем не сюсюкается. Темнокожие ребята наверняка не согласны с тем, что все суперские квартиры принадлежат белым мальчикам – тем более что девяносто процентов жителей умерло. А конфедераты не особенно горят желанием делиться игрушками, поэтому поубивали уйму народу. Сейчас страсти немного поутихли, но завтра в конце Центрального парка мы все равно останемся одни.

В сам парк соваться нельзя – животные из зверинца сбежали и разгуливают на свободе, так что на пикник туда лучше не ходить.

Чудесно.

Раздается стук, и к нам заглядывает голова моей маленькой подружки, Тейлор. Она сообщает, что наши «комнаты готовы». Кто-то уносит грязные тарелки. Мы благодарим близняшек Харадзюку и выходим из вагона. Ратсо остается. Как только дверь за нами захлопывается, слышно, как Мортиша набрасывается на него с руганью.

Тейлор, которая закончила дежурство, отводит нас в «комнаты» на краю стройплощадки. Собственно, это просто участки пещеры, отгороженные друг от друга белой полиэтиленовой пленкой. Но кровати классные – красивые, мягкие; есть еще шикарные кресла, лакированные столы и высокие прикроватные тумбочки. Много свечей, от них полиэтилен кажется мутным стеклом. И не скажешь, что мы в подземелье.

– Супер! Спасибо, Тейлор.

От моей похвалы девчонка приходит в полный восторг. Остальные тоже бормочут слова благодарности, и она вообще тает. Пока народ устраивается, Тейлор со смущенным видом крутится рядом со мной.

Тейлор. У нас там… мм… кое-что намечается.

Я. Угу.

Тейлор. Может, ты, это… придешь?

Я. Конечно!

Я устала до чертиков и мечтаю поскорей завалиться спать – но местных нужно, наверное, задобрить.

Она расплывается в улыбке.

Я. А друзьям моим к вам можно?

Тейлор (совсем ошалела от счастья). Если они хотят!

Питер и Пифия решают упасть мне на хвост. Надо же.

– «Кое-что» – мое любимое занятие, – заявляет Питер.

Пифия. Вот-вот. Обожаю «кое-что».

Джефферсон. Я тоже скоро приду. Только с Умником поговорим.

Топаем за Тейлор через пещеру. Она приводит нас в закуток типа холла, где ждут еще девчонки. При виде нас они возбужденно шушукаются. Смешки, перешептывания.

Усаживаемся на стулья, перевернутые ведра из-под краски и деревянные ящики. По кивку Тейлор одна девочка достает небольшую коробку, расшитую шелковистыми красными узорами. Похоже на ларец для святых мощей. Девчонка держит эту штуку с таким видом, будто внутри – бесценное сокровище.

Богослужение какое-то, что ли? Коробку открывают. На шелковой подушечке лежит четыре медяка и черные батарейки.

Девочка осторожно выуживает батарейки из ларца, наклоняется и что-то с ними делает – мне ничего не видно, только слышно. Щелк-щелк, клац.

Тейлор протягивает мне блокнот, весь в блестках, наклейках, пластмассовых украшениях и разных финтифлюшках. Многозначительно смотрит на меня. Надо полагать, еще одна великая реликвия. Я отвешиваю почтительный кивок и переворачиваю обложку.

Список песен, рядом с каждой – цифра.

Девочка с батарейками наконец выпрямляется, в руках у нее микрофон. Она отдает его Тейлор, и та с глуповатой улыбкой прочищает горло.

Питер мне подмигивает.

Включается музыка. Задорный перебор гитары, звонкий ксилофон, тягучие басы. Песня, кажется, две тысячи двенадцатого года, крутой хит. Грустный парень рассказывает, как его бывшая прислала друзей за своими дисками и шмотками, а потом обозвала его ничтожеством.

Приятным нежным голосом Тейлор запевает. Она пробирается между словами осторожно, будто реку по камешкам переходит.

Донна, Питер и Пифия уходят с Тейлор и ее одичалыми подружками-нимфетками, а я отправляюсь к Умнику. Он рассматривает пластмассовую детальку.

– Что, «Лего» сломался? – спрашиваю.

– А… нет. – Он растерянно моргает. – Я хотел поговорить про свинью.

– Про какую свинью?

– Ту самую свинью. Которую Скуластый с приятелями собирался нам продать.

– Интересное ты слово выбрал, «продать».

– Хорошо, обменять на наших девушек. Ничего не напоминает?

Я в недоумении.

– А я вот вспомнил, чему нас учили в школе, – говорит Умник. – Трехсторонняя сделка и все такое. Помнишь? Патока – за рабов, рабы – за одежду.

– И какая же третья составляющая в нашем случае? Свиньи – за девушек, девушки – за что?

– Не важно, – отмахивается он. – Важно другое: зачем им вообще понадобился обмен? И откуда взялась свинья?

– Они хотели выменять девушек для… ну, ты понял.

– Не въезжаю. – Умник хмурит брови. – То есть да, девушки для них как товар, я понял. Но мне кажется, не это было истинной причиной. В смысле – почему они пришли именно к нам?

– За первоклассными женщинами?

– Нет. Ну да, они первоклассные, но не для такого. Не легче ли было взять пленников? Конфедераты же не представляли, что у нас за… общество.

– А им без разницы. Когда мы не захотели меняться, они решили нас заставить.

– Верно. С равноправным торговым партнером так не поступают.

– Да. Тогда почему они просто не отобрали у нас, что хотели? – Я все еще не понимаю.

– Опасно. Зачем, если можно получить желаемое другим способом? Неравный обмен. С… колонией. Когда кого-нибудь колонизируешь, необязательно его убивать. Навязываешь покоренным свою систему – и они сами отдают тебе все, причем в обмен на то, что им не нужно.

Опять курс высшей экономики. Мысленно слышу недовольный вздох Донны.

– Меркантилизм, – киваю я. – Только девушки тут при чем?

– Ты что, не слушал близнецов? Девушки не хотят служить конфедератам. А вдруг им удастся сбежать и объединиться? Они могут даже войну затеять.

– Ясно. Поэтому конфедераты решили нас поработить. И забрать наше… имущество, – заключаю я. – Всем что-нибудь да нужно. Тоже мне новость.

– Не все так просто. Кто вырастил свинью? А молоко?

– Точно, в капучино.

– Вот-вот. Откуда молоко? С катастрофы прошло уже два года.

– Может, консервированное какое-нибудь? Или, помнишь, в коробках?

– Ультрапастеризованное молоко хранится не больше года, – качает головой Ум.

– Ладно. Значит, у конфедератов имеются коровы. И что?

– У них столько свиней, что есть даже лишние.

– Точно. Никто не предлагает на обмен то, чего у самих мало. – Кажется, до меня начинает доходить, куда клонит Умник.

Фрэнк работает как проклятый, стараясь выжать из огородика на Площади больше одного урожая, но нам все равно приходится искать еду в городе – да и та заканчивается.

Призраки выращивают овощи в Брайант-парке, однако без человечины им тоже пропитания не хватает.

Кроты под землей и вовсе голодают.

– У конфедератов есть фермы, – потрясенно говорю я. – Не просто маленькие участки то тут, то там. Не огороды. Крупные хозяйства. На севере, на Лонг-Айленде.

– Именно.

– А что, если эти фермы им не принадлежат? Вдруг конфедераты сами – торговые партнеры, или колония, или еще что-нибудь?

– Какая разница! – морщится Умник. – Тут главное…

– Главное, где вдоволь еды – там есть будущее, – перебиваю я.

Значит, еду можно запасать. Значит, можно жить.

Значит, можно начать все сначала.

Если.

Если Умник прав насчет Хвори. Если мы сумеем что-то придумать. Если доберемся до острова Плам. Если.

– Если разберемся с Хворью, Умник…

– Что тогда?

– Тогда решим вопрос с конфедератами.

– Как решим?

Да уж, наш клан против конфедератских тысяч… А мы, пятеро спасателей мира, – и вовсе щепка в океане.

С другого конца пещеры долетают музыка, смех, разговоры.

Вот бы и мне туда.

Меня разрывает от надежды и страха. Надежды на то, что это – не конец, и мы сумеем построить хорошее будущее. Может, оно получится даже лучше, чем прошлое.

Страха, что уже слишком поздно: даже если мы каким-то чудом и доживем до светлого будущего, нас утопит ненависть врагов.

Я устал. Нет сил плестись на звуки музыки. К тому же там Донна, мне захочется ее обнять, а нельзя. Зачем бередить душу?

«Мы не подходим друг другу», – шепчет сердце. Я мечтаю о будущем, Донна – о прошлом. И она меня не любит. Вот свой телефон – да, его любит. Постоянно заряжает и носит с собой, будто ждет звонка из прошлого.

Но я-то живу в настоящем.

Оставляю Умника крутить его любимое радио, иду к себе и падаю в постель. Может, встать? Может, в этот раз все будет по-другому?

Засыпаю.

Во сне слышу непрерывный шум помех из поломанного Умникова радио. Неожиданно сквозь треск и шипение пробивается голос. Я открываю глаза, вижу Умника – он щелкает переключателями, голос пропадает, и снова одни помехи.

Нереально крупные – страдающие ожирением – капли дождя стучат по металлической крыше.

Пищит мышь.

И тут я просыпаюсь. Меня трясет Питер.

– Что?

Капли дождя – это выстрелы, их звук эхом разносится по туннелям.

– Нас нашли, – говорит Питер.

Я вскакиваю, вены жаром опаляет адреналин. Остальные уже торопливо собирают вещи, их силуэты сереют за целлофаном.

Страх врывается в пещеру, как огонь, пожирая кислород. Несколько Кротов бегут на звуки стрельбы, но большинство удирает, бросив все пожитки. Некоторые застыли на месте, вцепившись друг в друга.

Подлетает Ратсо: глаза огромные, в руках винтовка.

– Уходите! – кричит он. – Выбирайтесь! Конфедераты нас нашли. Мы не сможем удерживать их долго.

Сбежать? Бросить Кротов? Ну уж нет.

– Ратсо, нужен боковой туннель. Можешь вывести нас в тыл к конфедератам? Мы увлечем их в другую сторону. Дай своим людям возможность спастись.

Он сосредоточенно кивает. Машет, зовет за собой. Из вагона выскакивают близнецы и с оружием на изготовку спешат навстречу конфедератам. Девушка-гот и Ратсо обмениваются взглядом.

Ратсо подводит нас к скрипучей двери, за которой открывается лестница вниз. Скатываемся по грязным ступеням, попадаем в какой-то вспомогательный коридор. Включаю налобный фонарь и еле поспеваю за Ратсо – он мчится, будто по освещенной трассе.

Лестница вверх, струя холодного воздуха и множество рельсов. Похоже, мы теперь у конфедератов за спиной: стрельба доносится с другой стороны.

– Так, – говорит Ратсо. – Что дальше?

Я задерживаю дыхание, пытаясь замедлить сердцебиение.

– Отвлечем их, – говорю. – Попробуем увести за собой или хотя бы разделить.

– Черт, быстрей давайте! – шипит Донна. – Кротов там сейчас всех перестреляют!

Она бежит на шум боя. Мы следом. Наконец впереди, в туннеле, становятся видны вспышки огня.

Конфедераты слишком заняты, обстреливают Кротов, им не до нас. Прячась за опорными балками, мы подкрадываемся довольно близко, шагов на пятьдесят. Под ногами течет поток крыс, зверюшки несутся прочь от грохота.

Отсюда виден дверной проем, ведущий в лагерь Кротов. На полу скорчилась маленькая фигурка, заклинила собою двери. Другая девушка удерживает конфедератов на расстоянии от входа: выглядывает, делает выстрел, снова прячется.

Конфедераты пытаются ее убить; каждый раз, когда она скрывается из виду, они подходят чуть ближе. Скоро девушка будет у них как на ладони. Стрельба идет прерывистая; хлопки домашнего фейерверка по случаю Дня независимости перемежаются с треском телетайпа в допотопном отделе новостей. Для нормального огня боеприпасов не хватает.

Ратсо об этом, похоже, не думает. Он неожиданно начинает поливать из винтовки туннель впереди. Пять секунд – и все кончено, оружие разряжено. Ратсо смотрит на пустую AR как на поломанную игрушку.

Однако цели он достиг. Конфедераты прекращают стрельбу и, перекрикиваясь между собой, суетливо перестраиваются. Через несколько минут они снова открывают огонь, на этот раз – по нам. Звенят балки, с потолка дождем сыпется мусор. Я залегаю, Ратсо шлепается на пятую точку.

Тем временем Донна почти достигла дверного проема; теперь она в опасной близости от конфедератов. Остальные бегут за ней. Значит, если я ничего не сделаю, мы потеряем свою выгодную позицию в тылу противника. Эх, мою бы винтовку сюда! Мне ее сейчас не хватает даже сильней, чем родителей. Успеваю подумать: «Нашел с чем сравнивать, придурок!» – когда из укрытия снова выныривает защитница дверей.

Это Тейлор, худенькая блондинка с пластмассовыми серьгами. Она выглядывает, прицеливается, но тут удача ей изменяет. Пуля ударяет девушку в грудь, и Тейлор валится на спину. Больше я ее не вижу.

Донна вскрикивает, подхватывается с пола и летит вперед, паля из карабина. Она уже почти в дверях, Питер с Умником ее прикрывают.

Конфедераты разделяются. Четверо, непрерывно стреляя, подбегают ближе, теперь они между мной и Донной. Я торопливо ползу к Ратсо. Тот лежит на спине.

На месте правого глаза – запекшаяся кровь, рот безвольно открыт, из горла вырывается хрип.

Хватаю Ратсо за воротник и тащу назад; скольжу, буксую. Тяжело! Конфедераты все ближе. Укрывшись за столбом, щупаю пульс у Ратсо на шее. Бесполезно: сердце у меня колотится так сильно, что пальцы дрожат, и я не могу понять, есть пульс или нет.

Уцелевший глаз остекленел. Ратсо меня не видит.

Умер.

Закрываю ему веко. Сцена из паршивого кино. Хватаю винтовку. Он безропотно ее выпускает, но пальцы остаются скрюченными, словно когтистая птичья лапа.

Конфедераты подбираются ко мне; теперь к своим я могу попасть только бегом под огнем противника. Так, посмотрим, что с винтовкой Ратсо. Пусто, патронов нет! Значит, остается бежать.

Перескакиваю за следующую балку, подальше от пальбы. Несколько выстрелов в мою сторону подсказывают, что часть вражеского огня я от своих ребят все-таки отвел. Но неизвестно, кто в худшем положении – я или они. Оружия у меня нет, ответить конфедератам нечем, и они шаг за шагом оттесняют меня все дальше от Донны.

Когда четверо «моих» конфедератов решают зайти ко мне со спины, приходится все-таки бежать. Я разрываюсь между надеждой увести их за собой и животной потребностью спастись, пусть и ценой гибели других.

Так, долой позорные мысли! На свалку их, туда, где уже полно постыдных улик, моих тайных страстей и порывов – когда-нибудь я в них покопаюсь; может, даже что полезное найду.

С безумной надеждой всматриваюсь в темноту. Наконец передо мной открывается огромная дыра – чернота внутри черноты, – и я ныряю в нее; фонари преследователей расцвечивают пятнами окружающую грязную серость, пули вздымают облачка пепла и брызги мусора.

Выстрелы смолкают: конфедераты берегут патроны, а то чем меня потом убивать? Теперь слышны лишь мое сиплое дыхание, топот ботинок за спиной, ругательства, плевки, возгласы. Не отстают. Врезаюсь ногой в электрощит, стряхиваю оцепенение и иду вперед в потоке холодного воздуха. В темноте зрение начинает играть со мной в игры: перед глазами мелькают разноцветные пятна, плывут, смешиваются, скачут. В далеком детстве я часто по ночам «смотрел» такое цветошоу, когда крепко зажмуривался; позже научился засыпать в полной черноте – только голос в голове остался. Теперь вновь открываю краски, живущие во мраке.

Шум погони затухает. Останавливаюсь, слушаю. Голоса делаются тише, потом неожиданно совсем умолкают. Повернули назад?

Наконец остаюсь один. Руки ноют – я и не замечал, как крепко вцепился в винтовку; легкие горят. Кругом ни звука, только стук капель. Глаза немного привыкли к темноте, и теперь я различаю грубые необлицованные стены туннеля.

Где-то там, в потемках, мои друзья, живые или мертвые. Метрах в десяти (а может, больше) над головой – руины Нью-Йорка. Но я не представляю, как туда попасть. Я заблудился.

Начинаю всхлипывать. Ребенок, плачущий в темноте. Где вы, мама с папой? Она под землей, он развеян над океаном. А Вашинг…

Мысль о брате останавливает поток слез. Что бы он сделал на моем месте? Уж точно не стал бы сидеть и хлюпать носом.

Так, я в туннеле, в обе стороны идут рельсы. На шее на резинке болтается фонарь, поспешно натягиваю его на лоб, включаю. Хоть бы не разрядился! И хоть бы конфедераты убрались подальше.

Продолжаю идти в том направлении, куда бежал, стараясь держаться середины путей, на одинаковом расстоянии от стен. Конечно, так в меня легче попасть, зато ощущение центрированности помогает немного приглушить страх.

Минут десять просто топаю вперед и пытаюсь расшифровать загадочные цифры на путевых столбах. Интересно, где все поезда? Наверное, кто-то успел их спрятать в надежде, что однажды мир опять станет нормальным.

Неужели когда-то мы жили у всех на виду, налетали друг на друга в толпе, дышали одним воздухом, полагались на чье-то мнение? Теперь это кажется чудесным до неприличия.

Черные бетонные стены неожиданно уступают место белым плиткам; потрескавшийся кафель маслянисто блестит. Впереди станция! Метнувшись к стене, я пригибаюсь и на полусогнутых медленно иду дальше; разряженная винтовка бессмысленно выставлена вперед.

Синяя мозаика сообщает, что это «Рокфеллер-центр». Значит, я сделал крюк: на юг, на запад и опять на север. Крадусь дальше по унылым путям, пока на уровне глаз не появляется край платформы.

Что это? Какое-то движение в глубине, на лестнице, ведущей на улицу. Едва заметное изменение плотности окружающего мрака – но после многочасового блуждания в темноте мои глаза чувствительны даже к такой малости.

Торопливо гашу фонарь и запрыгиваю под узкий козырек, образованный выступающим краем платформы.

Медленные шаги, раз-два, раз-два, отчетливые. Один человек. Похоже, прочесывает станцию, что-то ищет. Или кого-то. Меня не заметил.

Изо всех сил вжимаюсь в стену. Мое укрытие можно увидеть, только если свеситься с платформы.

Слышу дыхание незнакомца. Осторожно берусь за рукоятку вакидзаси и тяну меч из ножен. Раздается шорох; мне он кажется раскатом грома.

Чужое дыхание замолкает.

Секунда следует за секундой, каждая длится час. Тишина. Только грохот моего сердца – бух, бух, – да стук капель с потолка.

Он услышал – иначе почему замер? Деваться мне некуда. Только выскочу из-под козырька, сразу поймают.

Шаги раздаются снова. Близко, почти у меня над головой, потом дальше, дальше. Где, где он сейчас?.. Смотрит сюда или отвернулся?..

Медленно и бесшумно начинаю подтягиваться на платформу; меч в зубах, как в пиратском боевике. Неловко получится, если меня убьют в таком виде. Наконец растягиваюсь лицом вниз на полу станции.

Незнакомец – невысокая фигура во мраке. Худые ноги, субтильное телосложение, прямоугольный пистолетный ствол.

Если действовать быстро и тихо, получится его взять. Я задерживаю дыхание, поднимаюсь и перехватываю меч правой рукой.

Человек резко оборачивается и наставляет на меня оружие.

Девчонка, вот это да! В темноте я принял ее за солдата конфедератов, и реальность повергает меня в ступор.

Стройная блондинка, к тому же, как подсказывает мой надоедливый мозг (вечно суется куда не просят), – красавица. Большие голубые глаза, четко очерченные губы. Полные округлые груди и плоский живот под порванной облегающей футболкой. Девушка дышит часто-часто – похоже, напугана не меньше меня.

Но хватит об этом. Я пойман, в грудь мне уперлась красная лазерная точка.

– Положи меч и винтовку, – приказывает она чистым уверенным голосом.

– Но…

– Что «но»? – огрызается блондинка.

– Но тогда я буду беззащитным.

– Хорошо соображаешь, – криво улыбается она. Ее лицо кажется знакомым. – Клади на пол.

Наклоняюсь и выполняю приказ. В голове мелькает волшебная картинка: я делаю невероятно ловкое движение, вакидзаси летит к девушке и пронзает ее насквозь. М-да, помечтай.

К тому же погубить такую красавицу почему-то кажется преступлением.

Душевные терзания ставят меня в очень невыгодное положение. Девушку нужно воспринимать как угрозу, как любого другого врага, но стряхнуть наваждение не получается.

Представляю, как возмутилась бы Донна.

– Сделай два шага вперед и остановись, – приказывает блондинка.

Подчиняюсь.

Мое оружие теперь сзади, а девушка по-прежнему далеко, в добрых трех метрах. Пробую подсчитать, сколько выстрелов она успеет сделать, пока я до нее добегу. Много.

Она внимательно осматривает меня с ног до головы.

– Ну, – не выдерживаю я. – Делай, что собиралась.

– Где остальные? – спрашивает блондинка.

– Какие остальные?

– Не гони! Я знаю, с тобой было еще четверо. Две телки… – Она обрывает сама себя. – Две девушки и два парня. Еще Крот. Где они прячутся? – Она кричит в темноту за моей спиной: – Только дернетесь, я его убью!

– Мы разделились.

– Не повезло им.

– Повезло больше, чем мне, – возражаю я.

– Не-а. Наоборот. – Девушка сдувает с глаз волосы. – Ладно. Давай договариваться.

– А?

– Я спасаю твою шкуру от своих – от конфедератов. Взамен ты принимаешь меня в ваш клан.

– И что это будет за клан? – осторожно интересуюсь я.

– На Вашингтон-сквер, естественно.

– Откуда ты знаешь? – Вопрос повисает в воздухе, и я добавляю: – Не могу обещать.

– Почему? Я думала, ты у них главный.

Наконец я ее узнал. Она была с конфедератами, когда те явились к нам со свиньей. Это та самая девушка, которую Скуластый призывал рассказать, как классно живется в их вотчине.

Слева над губой у нее действительно синяк, который тогда прятался под тональным кремом.

– Ты что делаешь? – спрашивает вдруг блондинка.

– В смысле?

– Пялишься на меня? Зацениваешь?

– Нет! – возмущаюсь я.

Дурацкий вопрос в такой ситуации. К тому же заценивал я ее не только что, а чуть раньше.

– Господи, – вздыхает она. – Мальчишки…

Красная точка на мгновенье с меня спрыгивает, и я делаю рывок. Валю красотку на пол – выстрелить она не успевает, – и хватаю за руку. Отберу оружие и сбегу, попробую отыскать своих.

Она обвивает меня ногой, заезжает локтем в горло и бьет головой в нос. В глазах вспыхивает жгучая боль, в ушах раздается хруст. Но ее запястья я не выпускаю, и девица нажимает спусковой крючок на пистолете. Пули летят в темноту. Держу ее, держу крепко.

Конфедератка сильнее, чем можно было предположить, и ситуация выглядит патовой. Какое-то время мы молча боремся, слышно только наше хриплое дыхание.

Внезапно ее губы оказываются поверх моих.

Что?!

Я не сразу понимаю, кусается она или целует. Кажется, последнее.

Наши тела продолжают схватку, а губы целуются – как такое может быть?

Ее нога по-прежнему меня обвивает, но уже как-то по-другому. Руки все еще воюют, однако по мере того, как к ним поступают сигналы от других частей тела, мышцы расслабляются. Пистолет с лязгом падает на платформу, и наши пальцы сплетаются, точно борющиеся осьминоги.

Свободная рука девушки ползет вниз по моей спине, замирает на копчике. Моя – повторяет то же движение по ее спине. Мы вжимаемся друг в друга.

Помню, однажды я пожаловался Вашингу, что так и умру девственником, а он сказал – такое предсказать невозможно, все может случиться в самый неожиданный момент. Как глупо…

И вот я занимаюсь сексом с девушкой, которая едва меня не пристрелила. Да, сравнивать мне не с чем, только это потрясающе. Как пир в разгар невероятного голода, как холодная газировка посреди жаркого дня. Ее маленький живот давит на меня сверху, язык ласкает, спина изгибается дугой, ступни упираются мне в ноги.

Слабый голосок внутри спрашивает: «А как же Донна?» – и почти сразу замолкает.

Ей все равно.

С вами такое бывало? Годами не замечаешь у себя под носом отличного парня, а как только осеняет – ба, да я же от него без ума! – происходит перестрелка, и вас разлучают кровожадные враги.

Знакомая история?

М-да.

Проходит вечность – наверно, около часа, – и мы останавливаемся передохнуть.

Перевариваю последние события, делаю отсечение: крики, бегство и вопли – в дальний отсек. На передний план – самое важное. Джефферсон.

В голову лезут ненужные мысли и зудят, зудят. Если б вчера вечером я его разбудила и рассказала о своих чувствах, может, в момент нападения мы были бы вместе; может, в бою он держался бы ко мне ближе, и я бы его не потеряла.

Прогоняю мысли куда подальше; только это нереально. Я хочу сказать, «прогнать мысли» – просто метафора, сравнение такое. Мысли, они же не надоедливый гость, а в голове нет двери, чтобы захлопнуть у них перед носом. Мысли, они, скорей, как вода, или ветер, или запах гари: находят щелочку и просачиваются.

Джефферсон, я была права. Спасать мир – плохая затея. Теперь ты где-то в темноте, один-одинешенек.

Но я найду тебя и буду защищать.

Мы сгрудились посреди рельсов. Ходили бы по ним, как раньше, поезда, от нас бы уже мокрое место осталось. Каким-то чудом все наши уцелели и сейчас рядом со мной. Кроты же – те, кого не поймали и не убили, – растворились во мраке; так что шансы у нас… сами понимаете.

Мы тыкались то туда, то сюда – и каждый раз попадали на конфедератов. Они, похоже, перекрыли все пути и ждут нас, будто куда-то подталкивают. В окружении мы, короче.

Я. Кто-нибудь знает, где мы?

Народ дружно мотает головами, а Умник говорит:

– На линии «Е», под Пятьдесят пятой улицей, в паре сотен шагов к западу от Пятой авеню.

Я. Примерно?

Умник. Нет.

Питер. Не хочу показаться сильно озабоченным, но что нам, блин, теперь делать?

Пифия. Кругом конфедераты.

Я. Я заметила.

Питер. Может, есть какие-нибудь колодцы? Вылезем через них наверх. Канализационные там…

Умник. Метро и канализация – разные системы.

Я. Это понятно. Но как нам выбраться?

Умник. Есть заброшенная линия между станциями Пятьдесят седьмая улица – Седьмая авеню и Шестьдесят третья улица – Лексингтон-авеню.

Я. Сейчас все заброшенное. Весь мир!

Заброшенное и больное.

Умник. Я имею в виду, эту линию не использовали для пассажирских поездов. Вдруг конфедераты о ней не знают? Она соединяется с линией, которая над Седьмой авеню.

Я. А ты-то откуда об этом знаешь?

Умник. Пока ты пела караоке, я расспрашивал Кротов о туннелях.

Я. Ладно. Значит, ищем Джефферсона и сматываемся через секретный туннель, да?

Ребята не смотрят мне в глаза типа: «Давайте не говорить ей, что золотая рыбка умерла». Будто они могут купить мне в зоомагазине нового Джефферсона, пока я в школе.

Я. Что такое?

Питер. Я бы с удовольствием, солнце, ты ж знаешь. Только… Мы ведь не представляем, что с ним.

Умник. Скорее всего, он погиб.

Я. Господи, Умник! Ты что? Джефферсон не стал бы хоронить тебя раньше времени!

Умник. Я же не говорю, что рад. Я говорю – он, наверное, погиб.

Наш гений, конечно, прав. Теоретически.

Умник. Вдобавок, даже если Джефф жив, тебе не кажется, что в одиночку ему выбраться легче? Может, он уже наверху.

Пифия. Я с тобой. (Оглядывает остальных и пихает Умника локтем в бок.) Идиот! Донне Джефф нравится. Представляешь, если б я бросила тебя одного в темном подземелье?

Умник. Я тоже хочу его найти. Я просто сказал, что он, скорее всего…

Я. Ладно-ладно, поняла.

Умник. Поэтому идти искать Джеффа – не самое лучшее решение.

Я. Может, и так. Но главная сейчас – я, так что будем делать по-моему.

Питер. Мм-м, Донна… Это, конечно, хорошо – только кто назначил тебя главной?

Я. Сама назначилась. Или есть желающие взять ответственность на себя?

Желающих нет.

Быстро перекусываем. Тунец в пакетиках, консервированные бобы в банках с такой крышкой, которую открываешь руками. Это гораздо лучше, чем ковырять жестянку ножом, хотя звук все равно получается громким – будто кто-то скрипичную струну задел.

Крадемся туда, откуда пришли: вдруг конфедераты отстали? Где-то там может прятаться Джефферсон.

Подходим к развилке; мы не заметили ее, когда удирали из лагеря Кротов. Сворачиваем и спотыкаясь бредем дальше в полной темноте.

Она совсем не похожа на темноту ночной спальни. Та «темнота» обитала в мире окон и уличных фонарей, подсвеченных офисных зданий, светодиодов на электронных будильниках и дежурных огоньков на корпусе колонок и телевизоров. Электромагнитное излучение шепотом разговаривает с нашими глазами, даже когда те закрыты. И на загородную темноту она не похожа – ту, где дрожат звезды и поблескивает бледная луна. Это – темнота земли. Тысячи тонн грязи отделяют нас от солнца, лампы мертвы, воздух высасывает жизнь. Если б рядом не было ребят, у меня в этом склепе от ужаса начался бы психоз, как в «Паранормальном явлении».

Бедный Джефферсон, один в таком мраке… Сердце сжимается.

Потому-то я и обстреливаю те фигуры впереди.

Я ж думаю, что Джефферсон один. Примерно через полчаса блужданий мы слышим чихающий звук пистолетных выстрелов. Бежим на него по черным закоулкам и выскакиваем на платформу.

Там кто-то копошится, мы падаем на пол, я больно стукаюсь бедром о железку. Две фигуры впереди настороженно выпрямляются, будто луговые собачки, и я выпускаю очередь.

Это не могут быть Кроты – у тех хватило бы ума жаться поближе к стенам. И это не Джефферсон – он ведь один.

Хорошо, что промахнулась: после обмена бестолковыми выстрелами, которые только всех перепугали, слышу знакомый голос.

Джефферсон. Донна?

Я. Джефферсон! Живой?

Джефферсон. Пока да, но если ты не перестанешь стрелять…

Я. Кто там с тобой?

Джефферсон. Долго рассказывать. Я встаю, слышишь? Не убей меня.

Это и правда Джефферсон. То есть в какой-нибудь страшилке перед нами вырос бы, ну, оборотень, что ли, который принял облик Джеффа, но это точно он, и меня затапливает волна облегчения.

Вскакиваю на ноги. Кидаюсь вперед и крепко прижимаю Джеффа к себе. Кажется, он самую малость растерян, обнимает меня не так сильно, как я его – на пару-тройку единиц слабее. Тьфу, Донна, у тебя паранойя!

За плечом Джеффа маячит какая-то белобрысая деваха.

Вслух я не спрашиваю: «Что за фифа?!», зато думаю очень громко.

Джефферсон. Это Кэт. Кэт, это моя подруга Донна.

Белобрысая. Привет.

Я. Привет.

Добавляю в свой «привет» холодку, пускай проникнется.

Молчание.

Я. Что ты делаешь в подземке, Кэт?

Джефферсон. По ее словам, за нами гонятся конфедераты.

Питер. Мы вообще-то в курсе.

Белобрысая. Они вас поджидают. Во всех туннелях через Ист-ривер, по всему центру.

Черт!

Умник. А линия на Шестьдесят третьей?

Я. Помолчи, а?

Джефферсон. Ей можно доверять.

Я. Ага. И почему?

Джефф кидает на нее многозначительный взгляд.

Джефферсон. Скажи им.

Белобрысая. Я вас выведу. Если возьмете меня с собой.

Питер. Да ну? И куда?

Белобрысая. Без разницы. Лишь бы подальше отсюда.

Я. А если мы не согласимся?

Белобрысая (пожимает плечами). Тогда нам всем крышка.

Джефферсон. Мы уже согласились. Я согласился. Без помощи нам не выбраться.

Я. Слушай, ты вообще кто? Политическая беженка типа?

Окидываю Кэт взглядом с головы до ног. Золотистые волосы, пухлые губы, хорошая грудь. Большая проблема для маленькой Донны.

Грудастая. Я не хочу жить в Конфедерации.

Я. Почему?

На долю секунды она дрогнула. Потом собралась снова.

Грудастая. Ты в курсе, что творится наверху?

А то. Близняшки просветили.

Я. Ладно. Ладно, генералиссимус.

Пристально смотрю на Джефферсона. Залезть бы ему в голову, понять, что там происходит. То ли это хитрый ход, то ли Джефф очередную принцессу спасает.

Я. Но пистолет я заберу.

Подхожу к ней вплотную, протягиваю руку. Девчонка и бровью не ведет. Так и стоим друг против друга, как два недовольных мачо.

Грудастая. Обкурилась, что ли?

Я. Сама ты обкурилась!

Не очень остроумный ответ.

Пифия. Что за бред?

Джефферсон. Отдай ей оружие, Кэт.

Та бросает на него быстрый взгляд, дергает плечом и протягивает мне пистолет.

Сую его сзади за пояс. Жест, конечно, эффектный, только металл такой холодный, что я вздрагиваю. Не хватало еще себе попу случайно прострелить! Аккуратней, Донна.

Грудастая. Ну, пошли?

Умник. Шестьдесят третья улица…

Она его перебивает.

– Забудь. Мы – они – нашли этот туннель сто лет назад. Наш единственный шанс – станция Пятая авеню – Пятьдесят девятая улица.

Я. Прям единственный? Чем же эта станция такая выдающаяся?

Грудастая. А тем и выдающаяся, что ее должна охранять я.

Прекрасно. Нас обложили, будто крыс, и единственная наша надежда – белобрысая перебежчица.

Ее грандиозный план состоит в том, чтобы вылезти наверх на пересечении Пятой и Пятьдесят девятой, а оттуда рвануть в Центральный парк. Прямо в парк – конфедераты его не контролируют. Ничего удивительного, там полно диких зверей.

Наверное, с ними веселей, чем под землей с конфедератами. Но не намного.

Разрабатывать план поумнее времени нет. Судя по моему уникальному военному хронометру «Хелло, Китти», наверху скоро рассветет. Тогда нас быстренько сцапают, только высунем нос наружу. А пережидать день в метро слишком рискованно: за нами, как вы помните, охотится целая армия.

В общем, Грудастая ведет нас к верхнему Манхэттену, а по пути рассказывает. Она, как я поняла, была у конфедератов кем-то вроде высокопоставленной шлюхи, поэтому ей доверили оружие и вместе с одним чуваком отправили сторожить выход из метро. Сейчас придем туда, наша фифа усыпит бдительность этого второго охранника, а мы его оглушим. Потом рванем к парку.

Звучит отлично, только одно «но». Как глушить-то? Если верить фильмам, нет ничего проще: лупишь человека по башке, он валится как подкошенный, а через время приходит в себя с легкой головной болью.

На самом деле грань между оглушающим ударом и ударом, который раскроит череп, очень тонкая. Даже если получится треснуть как надо, есть вероятность, что у треснутого начнется внутричерепное кровоизлияние, или будет сотрясение, или он впадет в кому. Я, конечно, понимаю, конфедераты нам враги и все такое, и все же… Трудно задушить в себе доктора Донну, женщину-лекаря.

Я предлагаю, мол, давайте лучше возьмем парня в заложники и сделаем все по старинке: свяжем-завяжем, сунем кляп. Только покрепче, покрепче, чтоб не вырвался так легко, как Скуластый. Возникают некоторые разногласия, но я заявляю, что пленением займусь лично.

Сначала идем на восток, потом сворачиваем на север. Вверх по нескольким узким лестницам – Умник говорит, мы перескакиваем с линии «Е» на линию «Ф», их пути не пересекаются. В одном месте сверху вдруг слышны голоса, и мы какое-то время сидим тихо-тихо, как мышки. Наконец голоса замолкают.

Я держусь за спиной у Грудастой; если она что-нибудь выкинет – вышибу мозги. Без обид.

Скоро выходим на платформу. Она отличается от привычных станций, не такая загаженная. Белая плитка сверкает, а знак «К 59-й улице», выложенный римской мозаикой, чистый. Грудастая сообщает, что ее напарник здесь, наверху.

Дальше есть выход на Шестидесятые улицы, но это через дорогу от парка. Самый лучший путь – по широкой лестнице, от которой в разные стороны отходят две поменьше: она выводит прямо к окраине парка. На улице нам останется только перепрыгнуть через ограду – и мы под защитой деревьев.

Кэт говорит, что поднимется по одной из двух лестниц и отвлечет напарника. Я должна осторожно пробраться по второй лестнице, обойти его со спины и взять в плен. Кино времен восьмидесятых.

Все это мы обсуждаем свистящим шепотом, пока крадемся по рельсам вдоль платформы. Грудастая мне кивает, я беззвучно хлопаю Питера по пятерне, промахиваюсь мимо ладошки Пифии и встречаюсь глазами с Джефферсоном.

Джефферсон. Если что, мы наготове.

Он заряжает винтовку патронами, купленными на Базаре.

Я. «Если что» не будет. Ясно?

Джефферсон. Ясно. Ты поосторожней там.

Он смотрит на Кэт и добавляет:

– Ты тоже.

Хм.

Все поднимаются на платформу и бегут к выходу.

На улице еще ночь, но эта темнота совсем другая, чем внизу. По ступенькам гуляет ветерок, пахнет свежестью, зеленью – рядом парк.

Грудастая без предупреждения взлетает по лестнице.

– Йоу, ты где была? – Голос парня.

Грудастая. В подземке заблудилась.

Парень. А чего тебя туда понесло?

Грудастая. Эван послал.

Парень. А… (Типа – не спорю.) Слушай, ты попозже не заказана?

Надо же, вместо «свободна» – «не заказана». Ужас.

Грудастая. А давай сейчас?

Парень. Не искушай, подруга.

Чувак здоровый, мне видно его из-за парапета. Одет в камуфляж, на плече АК, пальцы на спусковом крючке.

Другая рука, надо полагать, – на заднице у Грудастой: белобрысая с томным видом трется об парня, ее лицо выглядывает из-за его плеча.

Она мне подмигнула, клянусь! Будто мы с ней вместе розыгрыш устраиваем.

Вскидываю карабин и приказываю:

– Убери палец со спускового крючка.

Обычным таким голосом говорю, в духе «о, привет», а не в духе «стоять, сволочь!».

Вышеупомянутый парень прекращает лапать Грудастую и оборачивается. Лицо красное. Рука отлетает в сторону, и он недоуменно сводит брови, не понимая, в чем дело.

– Спрячься за меня, – бросает парень Грудастой.

Та хихикает; до него не доходит.

Я. Так, пойдешь с нами. Давай вниз.

Парень. Чего?

Никак не поймет, что его провели.

Да сколько можно, достал! Придется объяснить доходчивей или, как любит говорить Питер, взять на понт.

Я. Я что, неясно выразилась, козел? Катись вниз по лестнице!

Парень все еще переваривает. Но голос становится злым.

Парень. Ты вообще чья?

Не пойми откуда у Грудастой в руках вдруг появляется нож, и она всаживает его в напарника. Один раз, второй, еще, еще, еще… Его одежда темнеет, проступает кровь, он падает на колени, а фифа не унимается, все тычет в него и тычет. Наконец поднимает голову.

Грудастая. Бежим! Он сдох! Бежим!

Нет, не сдох; парень скулит: «Стой… подожди». Бедолагу, скорей всего, уже не спасти. Я подскакиваю к нему; его сейчас заботит только вопрос жизни и смерти, он с трудом стаскивает с плеча автомат, будто хочет, чтобы я помогла ему…

Кэт выхватывает автомат и с силой пинает здоровяка. Тот валится на землю, удержать его я не могу. Кровь. Кровь на мне, на асфальте – блестит рубинами.

Из подземки выходят наши, растерянно моргают.

Джефферсон. Что случилось?

Грудастая. Скорей!

Она подлетает к грязно-серой ограде, перебрасывает через нее одну ногу, потом вторую – и исчезает в парке.

Народ в доме напротив – судя по вывеске, это отель «Пьер» – начинает обращать на нас внимание. В окнах видны хмурые лица, кто-то выглядывает на улицу, ругается.

Я. Ой-ей, пардон! Оттащу его домой!

Пусть любопытные думают, будто истекающий кровью парень то ли вдрызг напился, то ли под кайфом. Уловка срабатывает, и мы все, кроме Джефферсона, перепрыгиваем через ограду – как бы это сказать? – без приключений.

Наш генералиссимус застывает над умирающим мальчишкой.

Я. Джефферсон, быстрей!

Он отворачивается от бедолаги и бежит к парку. Швыряет мне винтовку, перебирается сам. И смотрит на меня в ожидании объяснений.

Я. Потом.

Сую ему назад оружие, и мы припускаем следом за остальными.

Бежим под деревьями, топчем ровные ряды каких-то высохших растений и упираемся в сетчатое ограждение. Похоже, это заброшенный огород. Все шарят вдоль сетки в поисках выхода; наконец Умник обнаруживает незапертую решетчатую дверь из стальных трубок.

Вокруг высятся деревья, их переплетенные ветки загораживают нас от темнеющих сзади домов. Дорогостоящая недвижимость и одновременно отличная позиция для обстрела.

В детстве я очень любил тот волшебный миг, когда природа побеждала созданное человеком. Несколько шагов в глубь парка – и город будто исчезал. Нужно было только чуть наклонить голову и прищуриться, чтобы превратить окружающие дома в горы. В этот предрассветный час эффект погружения в природу полный; не слышно рева машин, только птичий щебет да топот наших ног, быстро мелькающих между стволами. Мы с Вашингом часто удирали в парк: вырвавшись из маминых-папиных рук, ломали линейные ограничения запруженных улиц, благополучно переправлялись через опасные дороги и с ликующими воплями летели в бутафорскую чащу.

Выскакиваем на тропинку; дальше на север идет дорога через парк. Замираем в кустах у обочины, тревожно осматриваемся – нет ли где конфедератов. Неожиданно Кэт выходит из укрытия и становится посреди дороги на всеобщее обозрение.

– Говорю вам, никого здесь нет! – кричит она.

Легкой пружинистой походкой пересекает улицу и скрывается в кустах на другой стороне. Ведет себя как хозяйка.

Мы тоже ступаем на дорогу. Та лениво вьется с юга на север. Где-то воркует горлица. Кажется, все спокойно.

Задеваю что-то носком ботинка. Наклоняюсь. В фиолетовом свете зарождающегося утра на земле лежит косточка с остатками мяса.

Подходим к пруду с каменным мостом. Я пробую воссоздать в голове карту, но эта часть парка вспоминаться не хочет. Где-то неподалеку точно должен быть каток, а к востоку от него, ближе к Пятой авеню, – зоопарк и планетарий.

Всплеск на противоположном берегу, мы дружно вскидываем оружие. Что-то скользнуло в воду, в нашу сторону медленно катятся небольшие волны.

Еще один всплеск, и еще. Ага! Группа юрких птиц – болтают друг с другом и ныряют под воду.

Пингвинов не волнует наше присутствие, они чувствуют себя как дома.

В зоопарке был миниатюрный дождевой лес, окруженный вьющимися дорожками. Там жили попугаи, змеи и кайманы с карикатурными зубищами и узкой пастью. От высокой температуры и влажности кожа посетителей покрывалась липким потом, и после такой прогулки они с радостью возвращались в прохладу настоящего мира.

Рядом с джунглями обитали полярные медведи; кружили по загону, били мощными лапами по толстому стеклу. Мы идем вдоль пруда на север как раз в ту сторону, и перспектива встречи с мишками не очень-то радует. Непонятно, как они могли выжить, но постапокалиптические городские легенды гласят, что белые медведи процветают и охотятся на людей – если те по неосторожности забредут в парк. Говорят, мишек во время эпидемии выпустил какой-то мягкосердечный смотритель. То ли боялся, что они умрут с голоду, то ли решил сделать символический жест в духе катастрофы – мол, пусть природа довершит начатое.

Еще говорят, будто благодарные медведи убили смотрителя и съели его мягкое сердце.

Справа видны приземистые очертания зоопарка на фоне далеких коробок жилых зданий. Вот бы сейчас подойти к музыкальным часам у входа в зверинец, полюбоваться бронзовыми животными. Слон с гармошкой, бегемот со скрипкой, кенгуру и кенгуренок с изогнутым горном. Послушать веселый мелодичный перезвон…

Животные стоят на задних лапах и играют на музыкальных инструментах. Их заставили подражать людям – откуда взялось такое желание? Мало того, что мы лишили зверей дома, поработили их, уничтожили – нам еще понадобилось сделать из них себе подобных; так могучая империя насаждает свои порядки на покоренных территориях.

Когда зоопарк остается позади, напряжение немного спадает. Я догоняю Донну.

– Она убила того парня, – тихо говорит Донна. – Взяла и искромсала.

– За что?

– За что? Спроси у нее. Вы же вроде поладили, а?

Я краснею. Надеюсь, в тусклом свете этого не видно. Убывающая луна заканчивает ночную смену и скоро уступит место солнцу.

– Ты о чем? – спрашиваю.

– Не важно, – отвечает Донна и отворачивается. – Я… Не важно.

Неужели ревнует? Не может быть. Я ведь ей не нужен.

– Ты поосторожней, Джефф. Она та еще штучка.

Проходим каток размером с футбольное поле. Мы бывали здесь семьей. Этот каток больше, чем в Рокфеллер-центре; к тому же папа, относившийся к таким вещам очень по-японски, предпочитал окружение деревьев, а не золотых статуй и архитектуры в стиле ар-деко. Вашинг скользил на коньках с неизменной легкостью: первое время плавно и аккуратно; позже, в недолгий период своих дорогостоящих занятий хоккеем, – быстро, как молния. Я же ползал по льду, запинаясь, точно недоделанная марионетка, и меня объезжали стороной.

Теперь лед растаял, каток превратился в черный вонючий водоем, поросший зеленой мутью.

В этом прямоугольном озере с четкими границами есть что-то зловещее. Вода будто недовольна, обижена. Слышны всплески, но пингвинов отсюда не видно.

– Здесь рыбу разводили? – спрашивает Пифия, идущая в ногу со мной.

Спрашивает всерьез.

– Нет, конечно, – удивляюсь я. – Ты что, никогда тут не была? Родители не водили?

– Нет! – Пифия смеется. – Они были слишком заняты.

– Заняты? В смысле, работали каждый день?

– Ну да, каждый день. – Теперь удивлена она, словно с дурачком разговаривает. – Нужно же было платить за еду, школу и остальное.

– Я думал, ты училась бесплатно. Твой отец ведь преподавал.

– Бесплатного ничего не бывает, – опять смеется Пифия. – Вы, богатенькие детки, этого не понимаете.

Никогда не считал себя богатым. Видимо, все относительно. Вот Пифия, например: ей пришлось привыкать к жизни в чужой среде, к незнакомому языку, тяжело трудиться с утра до ночи, а ее игнорировали.

– Прости, – говорю я.

– За что?

– За то, что не общался с тобой раньше.

– Заметано.

Она протягивает мне здоровую руку, я ее пожимаю.

За водой начинается небольшой подъем. Пока мы взбираемся к восьмиугольному сооружению, от усталости у меня начинают болеть икры.

За красно-белыми полосатыми стенами из кирпича, под зеленой металлической крышей темнеет старая карусель – точно сошла сюда из книжки «Над пропастью во ржи». Железные решетчатые ворота заперты на навесной замок. Мы возбужденно крутимся около здания, разглядываем лошадок, застывших в мучительном лакированном рывке.

В сплетении веток напротив, за грязными серебристыми зеркалами я вижу Кэт, она напряженно вглядывается сквозь решетку. Кэт мне подмигивает, и ее рот кривит странная улыбка.

Я отворачиваюсь, смотрю по сторонам. Вдали на фоне подлеска проступает какое-то мутное пятно. Пора уходить.

За зеленым лугом Шип-Медоу – когда-то здесь отдыхали люди, а сейчас все поросло высокими сорняками – выскакиваем на террасу Вифезды. Величественные каменные ступени спускаются к заболоченному фонтану с ангелом. Бежим дальше, между большим озером с лодочной станцией слева и прудом поменьше справа.

Мысли уносят меня в детсадовское детство: лето, я карабкаюсь на памятник Алисе из Страны Чудес, ладошки чуть ли не шипят на гигантском бронзовом грибе, раскалившемся от солнца. Как по волшебству, на площадке начинают раздавать брикеты мороженого – на пробу. Это нежданное счастье отодвигает в сторону мамин запрет на сладости. Нам с Вашингом даже добавка перепала. Облизав с пальцев тягучий шоколад, мы вприпрыжку мчимся к пруду. Там идут гонки парусных моделей. Одни корабли массивные и неповоротливые, другие – изящные, со множеством деталей. Высокий бородатый дяденька разрешает нам порулить его парусником. На радостях мы так бешено крутим переключатели на пульте, что восхитительное судно с треском врезается в берег. Дяденька смеется и говорит: «Ничего страшного». Дома мама вечером читает нам книжку «Стюарт Литтл» – про умного мышонка, который плавал на том самом пруду и сумел выбраться из бумажного пакета с помощью карманного ножика.

Я прошу подарить мне карманный нож на день рождения, но мама отказывает. Начинаю подвывать, а Вашингтон заявляет, что для ножа я еще слишком маленький. Я возмущаюсь: раз Стюарт Литтл не маленький и к тому же мышонок, я уж тем более большой!..

За прудом вновь начинается подъем. Идем по узкой каменистой дорожке. Внезапно я замираю.

– Стоп!

Впереди, на высоком камне, кто-то есть, там притаилась лоснящаяся гора напряженных мышц.

– Ты чего? – шепотом спрашивает Питер.

– Черт, зверь какой-то! Вроде пантера. Вон там.

Донна прищуривается и тоже замечает.

– Боже! – ахает она и сердито смотрит на Кэт, будто та во всем виновата.

Небо постепенно светлеет.

– Надо идти, – говорю я.

Донна вскидывает карабин, выравнивает дыхание и стреляет в огромную кошку.

Раздается гулкое «дзынь». Пантера и ухом не ведет.

Я смеюсь и иду к ней.

– Ты куда? – ужасается Донна.

Но мне не страшно. По камням подхожу ближе и стучу прикладом по бронзовому изваянию пантеры. Оно тихо гудит в ответ.

– Пошли! – зову ребят.

Веду их под мост, дальше вокруг холма к большому зданию, выдающемуся в парк. Перед нами высится стена из темно-синего стекла, разделенная на секции.

– Сюда, – говорю я.

Мы у тыльной стороны Джефферсонова рая, музея «Метрополитен».

Разбиваем окно. Конечно, прострелить его было бы круче, однако с таким стеклом этот номер не проходит. Я пробовала. В результате – махонькая дырочка и потраченная зря пуля.

Вдвоем с Джеффом бьем стекло ногами и прикладами, оно рассыпается в крошку, но не падает: будто тысяча кристалликов, наклеенных на прозрачную пленку, будто чешуйчатая кожа. Снимаем его, как кожуру с банана.

Зал под скошенной прозрачной крышей напоминает пещеру. Кругом высятся тощие тотемные столбы из дерева; на полу в стеклянных кубах – маски и статуи, грубо высеченные, уродливые. В центре с потолка свисает что-то типа крыши из деревянных щитков, под ней длинное узкое долбленое каноэ. На стенах тяжелые деревянные фигуры – перекошенные от ярости тела, странные нечеловеческие позы.

Джефферсон. Пойдемте. Отдохнем в музее до ночи. Я тут все знаю.

Он решительно ведет нас по галереям. Еще бы, попал в свое любимое место! Похоже, топает к какой-то цели. Странно видеть его таким уверенным, обычно Джефф пребывает в сомнениях. Типа: «А не обидится ли правая дверь, если я выберу левую?»

Проходим огромный зал, набитый римскими прибамбасами, бюстами красоток с лохматыми прическами и красавцев без носа. Еще один зал со всякой античной всячиной. Мраморные скульптуры, большие черные супницы из глины, по которым водят хороводы нарисованные люди. Кое-какие витрины поменьше разбиты, в них пусто. По затемненной галерее проскальзываем в музейный холл: он высотой этажа в два; вверху по кругу идут балконы.

Вдруг раздается рев – похоже на стон ломающегося дерева. Мы примерзаем к полу. Мое тело будто перенеслось на сто тысяч лет назад, все инстинкты вопят от страха: «Тебя сейчас съедят!»

Рык громче. В конце галереи появляется нежно-желтая глыба чего-то замусоленного, перемазанного грязью и кровью.

Я в ужасе пячусь и вскидываю карабин. Нажимаю на спусковой крючок и одновременно слышу выстрелы остальных.

Чудовище неуклюже идет на нас, расшвыривает тяжелые статуи, как магазинных манекенов. Они летят по полу, бьются. Пули откалывают от мрамора осколки. То ли мы совсем безрукие, то ли медведь такой отважный, но остановить его не удается. Он все ближе и ближе, мы не выдерживаем, бежим.

Впереди снова Джефферсон, мчим под лестницу, заскакиваем в сумрачную комнату со средневековым добром. В центре – большая каменная штука вроде беседки; безголовые бюсты, увешанные драгоценностями; статуя женщины с младенцем (Иисусом, надо понимать). В стене витражные окна, но свет через них не проходит, они мутные и темные.

Следующий зал больше по размеру, окна под потолком пропускают солнечный свет. Кругом скульптуры и таблички, а самое главное – заднюю часть помещения отгораживает высокая декоративная решетка с распашными воротами. Мы влетаем в «клетку» и подпираем ворота тяжелой каменной статуей.

Медведь вваливается в галерею. Джефферсон с Кэт открывают огонь, грохот больно бьет по ушам. Я жму на спусковой крючок карабина, пока не раздается тихий щелчок. Кончились патроны.

Медведь скрывается в боковой арке, теперь нам его не видно. В голове гудит, но я отчетливо слышу хриплое дыхание – кажется, громадина подыхает. По полу с металлическим звяканьем танцуют стреляные гильзы, и наступает тишина.

– У меня пусто, – говорит Джефферсон и вынимает магазин из винтовки.

– Аналогично, – отвечает Грудастая.

Вдруг сбоку выскакивает медведь – на удивление быстро для такой туши, – кидается на решетку, выкручивает и грызет железные прутья. Морда злобно косит на нас, с желтых зубов длиной в палец капают слюна и кровь.

Питер стреляет из «глока», пули со свистом бьют по решетке, отсекают чудовищу ухо. Медведь ревет и протискивается сквозь прутья. Джефферсон выхватывает меч, делает взмах, но мохнатый кошмар одним рывком вваливается в нашу «клетку».

Джефферсон. Быстро сюда!

И выпихивает меня в дверь.

Мчим через комнаты с тканевыми стенами, с элегантной деревянной мебелью, с портретами кавалеров и дам в нижних юбках и корсетах. За спиной – грозный рык, лязг металла.

Наконец вбегаем в длинный зал, светлый, просторный. С потолка свисают пышные знамена. Посредине замерли на полном скаку конные рыцари в доспехах и с пиками в руках.

Джефферсон бросает взгляд по сторонам, подходит к облюбованной витрине и разбивает винтовкой стекло. Достает железный щит, вешает на руку. Выдергивает из ножен меч, который лежал рядом. Пифия по его примеру хватает длинный кинжал.

Значит, грабим выставку? Ладно, вооружимся для встречи с медведем. Питер находит длиннющий меч. Умник снимает со стены жуткое на вид копье, Кэт выбирает копье еще страшней, с крюком на конце – на такой еще мясо подвешивают. Я предпочитаю боевой топор, похожий на короткую алебарду.

Алебардой отец называл маму. Так что – салют, мамочка!

Из-за угла вразвалку выходит медведь. Встает на задние лапы, передние – огромные, квадратные – выставляет вперед. Голова возвышается на добрых три метра, глаза-бусинки блестят.

Умник заносит длинное металлическое копье и втыкает его чудищу в плечо. Медведь одним ударом смахивает орудие, древко раскалывается посередине. Умник, пошатнувшись, отступает и падает. Медведь нависает над ним, черные губы раздвигаются, обнажая страшные клыки. Но тут подскакивает Пифия и вонзает кинжал в мохнатую сгорбленную спину.

Взревев, медведь в ярости поворачивает назад и вгрызается Пифии в раненую руку. Он мотает головой; Пифию болтает из стороны в сторону, как тряпичную куклу; потом она вдруг взлетает в воздух, разбивает витрину с оружием, врезается в стену.

В тот миг, когда мохнатая туша снова опускает на землю передние лапы, Питер поднимает свой гигантский меч. Ударить не успевает – туша бросается к нему, и вот Питер уже на спине и громко вопит. Медведь приближает к нему жуткую пасть, когда поспеваем мы с Грудастой. Я бью топором чудищу по плечу, лезвие рассекает мясо, входит в кость.

Во все стороны брызжет кровь. Медведь всхлипывает и кренится на меня. Делаю шаг назад, поскальзываюсь в луже крови. На меня надвигается желтоватая лапа, изогнутые когти ближе… ближе…

Удар принимает Джефферсон, выставив перед собой щит. Джеффа отшвыривает в витрину. Звон стекла, шлепок тела об стену.

Чудище идет за ним, снова лупит по щиту. Джефферсон тычет вверх мечом, и острие глубоко вонзается в медвежью шею.

Но проклятая зверюга не хочет умирать. Она крепко хватает зубами край щита и буквально гнет металл. Джефф кричит: рука застряла в креплении щита и проворачивается вместе с ним, причиняя дикую боль.

Питер опускает меч чудищу на шею.

Что тут скажешь? Древний оружейник явно любил свою работу. Ну и острое же лезвие, черт возьми! Голова легко отходит от тела – щит так и зажат в зубах, – и огромная туша с грохотом валится на бок.

Питер отшвыривает меч, помогает Джеффу вылезти из витрины. Они молча стоят, привалившись друг к другу, – сил разговаривать нет. Я падаю на колени, судорожно хватаю ртом воздух.

Тишина. Несколько минут мы прислушиваемся к журчанию медвежьей крови, стекающей на пол.

Потом дружно поворачиваем головы к Пифии.

Дышит она еле-еле. Глаза закатились. Щупаю запястье: пульс быстрый, сбивчивый, как у человека, который в панике мчит по темному дому.

Задираю Пифии рубашку. Под грудной клеткой – красная рваная рана. Дыра от осколка толстого витринного стекла. При каждом вдохе оттуда доносится свист, а вокруг собираются кровавые пузырьки.

Умник смотрит на меня.

– Сделай что-нибудь. Спаси ее.

– Нужен кулек.

Питер кидает на пол рюкзак, достает белый пакет. Вытряхивает из него энергетические батончики. Я вырезаю из пакета квадрат.

У себя в сумке нахожу рулон серебристой клейкой ленты, отрываю несколько полосок, аккуратно обклеиваю ими три стороны полиэтиленового квадрата. С помощью Умника переворачиваю Пифию на спину и прикладываю «повязку» к ране.

Кусок пакета движется в такт неровному дыханию Пифии. Выдох – полиэтилен надувается, вдох – опадает и закупоривает дыру. Свист исчез.

Она не выживет. Сосущую рану в груди мы закрыли – может, в легкое даже начнет поступать воздух, – но внутри у Пифии все сломано, я вижу. Слава богу, она без сознания. Пифия стонет и хватает пальцами воздух, грудь вздымается – будто уплыть отсюда хочет.

Я. Возьми ее за руку, Умник. Попробуй успокоить.

Смотрю ему в глаза. Он читает в них приговор.

Пифия вдруг начинает дышать часто-часто, как марафонец на дистанции. Потом делает глубокий выдох.

А затем легко, как вспорхнувшая с ветки птичка, перестает дышать совсем.

Мы несем тело Пифии по разноцветным галереям, вверх по широким ступеням из сверкающего мрамора, вдоль высоких балконов. Джефферсон ведет нас коридором, где на стенах висят картины и образцы каллиграфии, дальше через круглый дверной проем во дворик, который напоминает часть старинного китайского дворца. Стекло наверху потрескалось, и под черепичной крышей поселились птицы. В гнездах видны кусочки яркой пластмассы, но они не кажутся мусором; наоборот, выглядят мило и жизнерадостно.

Обтираем Пифии лицо и руки стоячей водой из пруда, укладываем тело на нижнюю ступеньку под остроконечной зеленой крышей.

Я целую Пифию в лоб и говорю: «Прощай». Питер складывает ей руки на животе. Закрывает глаза, шепчет молитву. Умник опускается на колени, прижимает голову к щеке Пифии.

Джефферсон садится на колени, поджав под себя ступни. Ловко; мои ноги такого ни за что не выдержат. Наверное, у него это в генах заложено. Все пробуем повторить, но получаем в лучшем случае позу лотоса.

Он начинает монотонный напев. На японском, видимо; звук идет глубоко из горла. Такое показывают в фильмах – стоя над умершим героем, кто-нибудь говорит: «Надо бы что-то сказать», и находится доброволец, который произносит нечто простое, но прекрасное. Песнопение Джеффа совсем не кажется простым; наоборот, оно очень сложное. Может, он ходил в какую-нибудь буддистскую школу? Ведь ходят же люди в школы еврейские.

Как странно, это – Джефф, и в то же время будто не он. Незнакомец, или просто часть души Джеффа сейчас где-то в другом месте. Там точно спокойней, чем здесь. Кажется, я его совсем не знаю. А ведь я не помню, чтобы он так отпевал Вашинга или кого-то еще! Похоже, Джефферсон провожает сегодня всех, кого забрала смерть. Может, и людей-кротов тоже. Такая вот духовная братская могила.

Тем временем все пытаются вести себя соответственно. Мы не знаем толком, что делать, поэтому просто сидим, положив ладони на колени и глядя по сторонам. Я думала, Грудастая будет рассматривать свои ногти или в зубах ковырять, с нее станется, – но она пожирает глазами Джеффа, будто хочет пересчитать все его поры. Несмотря на то что мы на похоронах Пифии, у меня кулаки чешутся дать фифе в морду.

Наконец Джефферсон обрывает напев, трижды хлопает в ладоши и встает.

– Пошли, – говорит он.

Оставляем Пифию покоиться с миром. Все, кроме Умника. Он еще долго-долго сидит с ней и держит за руку.

Я все-таки ее не уберег.

Знаю-знаю, она сама решила ехать с нами, мы не могли ее удержать. Однако факт остается фактом: если бы я все это не затеял, Пифия была бы жива и невредима, дома на Площади.

Виноват не Умник. Он рвется чинить все, что сломано. Ум, наверное, даже обезвреженную бомбу заново соберет, если задачка его заинтересует. Я смотрю на него, он потерял голову от смерти своей – кого? любимой? – и понимаю: о последствиях похода Умник не задумывался.

Да, конечно, мы все умрем, чего переживать-то? Так было всегда, даже до Хвори. Разве до Случившегося кто-то мог похвастать, что будет жить вечно? Нет, люди просто старались не лезть на рожон и найти себе стоящее занятие или, не знаю, отвлекались изо всех сил – лишь бы не думать о конце.

Итак, пора устроить совещание и решить, что делать дальше.

– Не пойму, что мы решаем, – говорит Кэт.

Я не успел ей все объяснить.

– Идти спасать мир или не идти, – отвечает Питер.

– А, – кивает Кэт. – Я с вами.

– Кто тебя спрашивает? – фыркает Донна. – Ты – просто конфедератская шлюха, из-за тебя убили мою подругу.

– Я вам жизнь спасла!

– Точно. Геройский поступок: нашинковала бедного парня, когда он повернулся к тебе спиной.

– Он собирался нажать на курок.

– Чем? – вновь фыркает Донна. – Членом?

– Если она готова разделить с нами все опасности, пусть идет, – роняет Умник.

На этом спору конец: Ум теперь воспринимается как хранитель наследия Пифии.

– Нам пригодится любая помощь, – заключаю я. – Но поговорить я хотел не об этом. Вопрос в том, идем ли дальше?

Первым делом бросаю взгляд на Умника. Тот кивает. Питер смотрит на Донну.

– Господи! – восклицает она. – Джефф, ну чего ты заладил одно и то же?

– Потому что речь идет о ваших жизнях.

Очередное фырканье.

– Простыла? – интересуюсь я.

Интересуюсь, пожалуй, несколько раздраженно.

– Джефферсон, я уже сказала, что пойду, – говорит Донна. – Хватит сто раз спрашивать.

– Ты в покер играешь? – вдруг спрашивает меня Питер.

– Нет, – озадаченно отвечаю я.

– А. Там ведь как? На руках у тебя несколько карт. А ты поставил уже так много, что не можешь сброситься и все потерять. Это называется «вложиться в банк».

– И?

– И вот. Я считаю, мы вложились в банк. Сам подумай: Пифия, Ратсо… столько народу полегло… Не могу я поджать хвост и уйти домой.

Ну да, как-то так.

– Единственный путь – вперед, – подытоживаю я.

– По статистике, не важно, сколько уже поставлено, – впервые поднимает на нас глаза Умник. – Если карты на руках плохие, а ты продолжаешь ставить, просто проиграешь больше.

По молчаливому соглашению остаемся сегодня в музее. В телах и душах – сосущая пустота.

Разворачиваем и съедаем припасы Пифии. Не могу сказать: «Она бы этого хотела». Глупая фраза. Если Пифия на небесах, ее занимает совсем другое. Просто так будет правильно.

Окончательно меня добил блокнот. Мы роемся в рюкзаке Пифии в поисках чего-нибудь полезного, и оттуда выпадает книжечка с милой пучеглазой зверюшкой на обложке. Я подбираю с земли блокнотик, он раскрывается, и я невольно замечаю надписи: «друзья» и «мой парень». Девичий почерк с завитушками, сердечки над «й».

Протягиваю книжицу Донне. Та прижимает ее к себе и, отвернувшись, начинает плакать.

Увожу всех в мебельные галереи, ребята устраиваются спать. Падают как подкошенные, сил ни у кого нет.

Мне не до сна.

Я отправляюсь искать вакидзаси. А потом долго гуляю по музею, рассматривая старых друзей.

Многих маленьких картин нет, как, впрочем, и большинства золотых изделий. Но смерть по-прежнему подбирается к Сократу на полотне Жака-Луи Давида, Брейгелевы жнецы все так же отдыхают на поле, а солнце, как и раньше, освещает девушку с кувшином кисти Вермеера.

Украсть их нетрудно: провести ножом по краю картины, свернуть холст в трубочку. А когда вернусь домой, повесить над кроватью вместо плаката. Если вернусь, конечно.

Только зачем? Наверное, я должен подумать: «Это бесценное наследие человечества!» или что-то подобное. Должен же хоть кто-то так думать. Но сейчас все кажется неважным, а искусство и подавно. Ну почему я такой?! Что со мной не в порядке? Почему картины всегда волновали меня больше, чем, скажем, Джей-Зи или затяжка марихуаны?

Мы – всего лишь животные.

Но ведь я волновался за Пифию. Мне жаль Умника, который сейчас по ней горюет. Я любил брата.

Любил, как мне казалось, Донну. Или до сих пор люблю. Хотя не понимаю – как же тогда то, что случилось с Кэт? Если я люблю Донну?

Может, дело в том, что Кэт поддалась?

То, чего я давно хотел, о чем гадал, преподнесли мне на блюдечке с голубой каемочкой. Угощайся, Джефф. Все, что с Донной было сложным и недостижимым, оказалось таким простым!

Или, может, это Кэт такая простая.

Я-то ладно, я – парень. Я простым родился.

Может, у нас с Кэт обычные шуры-муры.

Может, она – моя судьба.

Может, мне надо позаботиться о сохранности музея, чтобы люди помнили свои великие творения.

Может, его лучше сжечь и посмотреть, заметит ли хоть кто-нибудь.

Стоя в темной внутренней галерее, я любуюсь натюрмортом с черепом, как вдруг слышу шаги.

– Кто здесь? – кричу.

Нет ответа.

Из темноты совсем с неожиданной стороны выходит Кэт.

– Спасибо, – говорит она. – Что заступился за меня.

– На здоровье.

– Мне было одиноко. – Она смотрит в пол. – Твоим я не нравлюсь.

– Они просто… просто… не привыкли к тебе.

Вообще-то Кэт не выглядит ни одинокой, ни грустной.

– А тебе я нравлюсь? – Она подходит ближе, поправляет волосы.

– Конечно, нравишься.

– Докажи.

– Как?

Кэт смеется и бросает сумку на пол.

Стягивает через голову рубашку.

Я прикрываю рукой фонарь у себя на лбу. А то Кэт в этом ярком свете… Неловко как-то.

В голову ничего не приходит, и я брякаю:

– Кэт, мне тут надо кое-что обдумать…

– Не надо, – отвечает она и целует меня.

Льнет ко мне всем телом. Сердце взрывается.

– Спасибо, что заступился за меня, – с улыбкой шепчет Кэт.

Я роняю все из рук.

Пол, оказывается, не такой уж и твердый. Не постель, конечно, но все в мире относительно. Кэт мягкая и теплая.

– Мы будто в романе «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире», – говорю я и тут же об этом жалею.

– Чего? – переспрашивает Кэт.

«Молчи», – подсказывает мозг, но я не могу.

– Про то, как одна девочка со своим младшим братом сбежала в музей «Метрополитен» и стала в нем жить.

– А.

Лежим молча, я ругаю себя за идиотизм.

– Какой у нас план, босс? – произносит Кэт, наматывая на пальчик мои волосы.

– Наш план идти на север, потом на восток, к мосту Трайборо.

– Значит, через территорию конфедератов. Выйдем в северо-восточном углу парка. Эван тебя ненавидит. Он от нас не отстанет.

– Кто такой Эван?

– Тот, кто привел экспедицию на Вашингтон-сквер, – поясняет Кэт.

– А, скуластый парень? И чего привязался?

– Он… – Она отводит глаза.

– Твой парень? – осеняет меня.

Кэт смеется. Невесело.

– Мой брат.

– Твой брат? – Ко мне наконец возвращается дар речи.

– Наверное, надо было раньше тебе сказать.

– Да, наверное.

Ну да, теперь понятно.

– Не парься, – говорит она. – Эван ищет меня не потому, что волнуется. А потому, что считает своей собственностью. Своей и своих дружков.

Кэт сжимается.

Своей и своих дружков…

– Почему ты не сбежала? – спрашиваю я и только потом понимаю: именно это она сейчас и делает. – Прости.

– Хватит извиняться. Можно подумать, тебе не все равно.

– Не все равно.

– Ты такой же, как все.

– Не такой.

– Такой! Люди – подонки.

Теперь сжимаюсь я. Неловко ерзаю, и Кэт поворачивается на бок, спиной ко мне.

– Не знаю. Может, ты и не такой, как они. Может, другой.

– Да, другой.

Никудышный.

– Возможно.

Помолчав, она вдруг добавляет:

– Эта девчонка, Донна, тебя хочет.

– Не хочет.

– Хочет-хочет, – смеется Кэт. – Изревновалась вся.

Пытаюсь оценить обоснованность этого заявления.

– Не замечал.

– Ты ж парень. Значит, бестолковый. Она мечтает от меня избавиться и хочет тебя.

– Нет. Не хочет. У нее была возможность. Донна не захотела.

– Хм, романтическая история? – Кэт садится. – Все хорошие мальчики уже заняты. М-да.

От этого «м-да», такого снисходительного, в душе вдруг что-то кольнуло. Отголосок потери там, где чувств я уже не ждал.

Кэт встает, сгребает одежду в охапку и уходит в чем мать родила.

– Ты куда?

Тишина в ответ.

Полежав в одиночестве еще немного – за это время я успел два или три раза побиться головой об пол в приступе самоуничижения, – иду к ребятам.

Не удивлюсь, если Кэт сбежала. Нет, вот она, в итальянской спальне с обалденной лепниной, сидит на розовой постели и оттирает влажными салфетками ноги.

Донна с Питером мечут на Кэт презрительные взгляды – та, видите ли, предъявила единоличные права на кровать. Я решаю вмешаться и вношу разумное предложение:

– Девочки будут спать вместе.

– Помечтай, развратник, – вскидывает на меня глаза Донна.

– Я не имел в виду ничего плохого!

– Не нужна мне кровать, – с тяжелым сердцем говорит Кэт.

– Да спи уж на перине, принцесса. – Донна укладывается на пол, головой на рюкзак, и натягивает на себя гобелен вместо одеяла.

Я тоже располагаюсь на полу, хотя от мягкого матраса не отказался бы. Только что-то подсказывает: лучше этого не делать.

Вспоминаю, как лежал рядом с Донной в отеле…

В результате с Кэт спит Умник. Заходит в комнату и запросто ложится рядом.

– Я тебе не мешаю? – ехидно интересуется она.

– Немного. Повернись, пожалуйста, ко мне спиной, – отвечает он.

Засыпаю я не скоро.

Мы будто в книжке «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире», только убийств больше.

И ревности. Лучше б я пошла спать куда-нибудь в другое место, но в голове засела мысль: если я уйду, тогда уйдет Питер, а потом Умник – и у Джефферсона будет секс с фифой Кэт.

Хотя секс у них, наверно, уже был. Недавно Джефферсон, весь такой печальный, куда-то побрел; следом Новенькая заявила: «А схожу-ка я в уборную» – и оба долго не показывались. Потом они провернули старый трюк «возвращение в комнату в разное время», я такое тысячу раз на вечеринках видела. Парочка старается вести себя как ни в чем не бывало, но каждый невольно косит глаз на сообщника – удалось ли тому проскользнуть назад тайно, как ниндзе.

Меня жутко бесит такая скрытность Джеффа. С другой стороны, может, я просто не умею проигрывать. Я-то свой шанс проворонила. А с третьей стороны, я уверена, девица – социопатка. Или, не знаю, какая-нибудь нимфо-психопатка с синдромом беглой секс-рабыни. И я не хотела бы, чтобы Джефферсон с ней путался – даже если б у меня не было к нему чувств.

У меня чувства к Джефферсону… Звучит, будто «у меня рак».

Блииииин! Ну почему?!

Видите, это подтверждает мою теорию: сближаться с людьми вредно. Нет, с друзьями – пожалуйста. Друзья могут быть общими, не эксклюзивными. Поэтому с ними не бывает игры с нулевым исходом.

Точно не знаю, что такое «игра с нулевым исходом». Смутно помню из уроков социологии – вроде какой-то облом. Зато в мозги врезался термин «негативная мотивация»: это когда боишься что-то потерять сильнее, чем радуешься, его имея.

Но разве можно потерять то, чего у тебя никогда не было?

Похоже, да. Вот гадство!

Чего я вообще о нем переживаю? Ясно же, его тянет к сексуальной мисс Прости-Господи.

А я не очень сексуальная.

Может, надо было заняться с ним сексом.

Может, я боюсь.

Мальчикам не так страшно. Если что-то не складывается, обычно именно девочки остаются с носом. Или с ребенком.

К тому же, если со всеми подряд спит парень, он считается мачо. Если девушка, она – шлюха. Нечестно.

Странно. Я всегда чувствовала себя одновременно и сильной, и уязвимой. Например, точно знала, что имею власть над мальчиками, даже над мужчинами, причем намного меня старше – потому что у меня было то, чего они хотят. Вот она, сила. Однако уязвимая часть намного больше: если ты девушка, против тебя весь мир. Нас оценивали только по привлекательности, причем с ходу; общество вечно диктовало правила: будь сексуальней, худей быстрее, веди себя так-то, говори то-то. Короче, делай все, чтобы тебя хотело затащить в постель как можно больше народу. Такая вот экономическая модель девушки. Только чем больше постелей ты посещала, тем меньше ценилась. Полная неразбериха.

Но так, похоже, было только до Хвори. Наверное, я должна страшно радоваться апокалипсису. Во-первых, теперь нельзя иметь детей. Во-вторых, исчезли все старшие, и осуждать нас некому. А вместе с ними исчезли журналы, фильмы, реклама с горячими красотками, из-за которых чувствуешь себя ущербной.

И все-таки у нас осталось удивительно много старых привычек. Взять, к примеру, меня. Насчет Кэт. Ловлю себя на мысли: «Настоящая шлюха». Заразные в прошлом были ярлыки. Злюсь и на себя, и на свои взгляды.

Ладно, выхожу из игры. А то проблем не оберешься.

Джефферсон вообще парень необычный. В смысле, слишком правильный. Вот не был бы он мистером Супер-Понимающим-Чутким-Юношей, может, сгреб бы меня в охапку в библиотеке и поцеловал. А то устроил презентацию в «Пауэр пойнт»…

Не знаю. Я ненормальная.

Обычно я такое обсуждаю с Питером, но нам было не до того, все от разных хищников бегали.

Эти мысли бродят у меня в голове, пока я пытаюсь уснуть. Джефферсон лежит недалеко, метрах в трех, хотя с тем же успехом он мог бы быть в другой стране. Как-Там-Ее, уверена, дрыхнет без задних ног в мягкой постельке. А я? Я никак не найду себе места под древним ковром.

Достаю из сумки Пуха и крепко обнимаю.

На рассвете выбираемся из музея в парк, идем на север. После убийства белого медведя мы почувствовали себя тут главными хищниками, так что морально стало полегче. Правда, по дороге я лихорадочно вспоминаю, какие еще монстры водились в зоопарке. Пумы? Оцелоты? Обезьяны-убийцы?

Перед нами за заборчиком – огромное озеро; водохранилище, кажется. Воды мало, да и та покрыта зелеными водорослями. Надо бы наполнить флягу, бог с ней, с тиной. Но тут я замечаю несколько трупов, прибитых к берегу. Распухшие тела болтаются в воде, над ними кружат вороны, что-то поклевывают.

Изгиб пруда выводит к Пятой авеню. Решаем рискнуть: лучше уж прошагать вдоль границы Конфедерации, чем обойти водохранилище и наткнуться неизвестно на что.

Откровение? Я ни разу не ходила в Гарлем.

Ну да, с расовыми предрассудками в нашем обществе было типа покончено. Обаму вон даже в президенты выбрали. В теории все классно. В смысле, я верю в равенство, и у меня в школе никогда не звучало расистских высказываний. Но это не значит, что мы водили дружбу с чернокожими. У нас было человек пять черных учеников, и они тусовались друг с другом. Народ не горел особым желанием стирать границы и различия. В социальной жизни и так проблем хватает, кому надо ломать собственные предубеждения?

В общем, чем ближе мы к северному краю парка, тем сильней меня грызет смутное беспокойство. Жмусь поближе к Питеру. Понимаю, что бред, но Питер все-таки афроамериканец, или афро-апокалиптический американец, или кто он там – и я надеюсь, он меня успокоит. Мол, дорогая подруга, никто вас не арестует и не отдаст под суд за рабовладение или еще что.

Я. Слушай…

На этом мысли заканчиваются.

Питер делает брови домиком.

Питер. Что, пришла пора обсудить Гарлем?

Я. Что? Нет. Ладно, да.

Питер. Ага. Попробую догадаться. Ты боишься, что белым там будет несладко, и хочешь, чтобы я тебя успокоил?

Я. Угу.

Ну да, он меня раскусил, чего уж притворяться.

Питер. Знаешь, подруга, я ж тебе не телепат какой-нибудь. Откуда я, блин, знаю, как нас встретят?

Я (заикаясь). Я просто думала… может… твои предположения… Или еще что…

Питер. Ладно, предположения так предположения. Вот они. Народ сильно не в духе. Пардон. Ниггеры сильно не в духе.

Злится.

Я. Ясно, ясно. (После паузы.) А с чего вдруг?

Питер. Да с того. Судя по всему, белые решили, что в конце света виноваты черные.

Я. Да ну, я вот так не решила.

Питер. Какая радость!

Я. Ты о рассказе Кротов? О расовой войне, да? Я помню. Только… стреляют пока что в нас.

Питер улыбается.

Питер. Не дрейфь. Поговорю с ними на фене, и все будет тип-топ.

Я. Ты извини, если что. Мне просто страшно.

Питер. Подруга, ни один ниггер не соблазнится твоей костлявой задницей.

Я. Ты ж знаешь, я не об этом!

Питер (качает головой). Не знаю, ясно? Не могу говорить за других. Думаешь, я был типа, как они? Ниггер-гей, который ходил в школу для голубых! Да меня первым сожгут у позорного столба!

Я. Да уж, это точно. (Немного поразмыслив.) А ты попробуй притвориться мужиком.

Питер смеется. Кажется, меня снова любят.

Пока я жалела себя несчастную из-за Джефферсонова увлечения Грудастой, Питеру, наверное, было намного хуже. На Площади ему жилось классно. Геев там хватало, и чужое поведение никого не заботило – лишь бы от общих дел не отлынивал. А тут? Здешнее общество – или как оно у них называется – не сильно похоже на толерантное.

Когда все закончится и мир будет спасен, обязательно найду Питеру дружка.

За водохранилищем парк с востока на запад пересекает дорога, по ней когда-то ездили машины. Вспугиваем стаю бродячих собак. Они что-то грызли – опять трупы; воняют не слишком, значит, умерли недавно. Вокруг валяются стреляные гильзы, но оружия нет. В засаду, наверно, попали. Мы спешим побыстрей убраться с открытого места под деревья на другой стороне.

На некоторых псах до сих пор надеты яркие ошейники. Помню, мы пытались приручить одичавших собак, однако они уже привыкли есть мертвых и бегать от живых, которые охотились за собачьим мясом. Больше всего я жалела тех зверей, что потеряли хозяев, когда были щенками. Пыталась их ловить, чтобы снять ошейник, но они мне не доверяли, улепетывали со всех ног. Песики росли, шею им давило все сильней, и в конце концов они задыхались.

Может, это вроде метафоры – про всех детей, которые не сумели отвыкнуть от прошлого мира. Не знаю.

Ну вот, дошли. Северо-восточная граница парка. В углу под стенами – много заброшенных грядок. Стебли у растений пожелтели, земля сухая.

Трусим к выходу. Пятая авеню выложена знакомым светлым камнем. За оградой – пустынная площадь, разбитые машины, мусор.

Джефферсон делает шаг на улицу. Старается вести себя как ни в чем не бывало, но выходит не очень – видно, что напряжен. Мы за ним, с открытого пространства поскорей ныряем в проход между домами. Вывески сообщают, что с Дюк-Эллингтон-секл мы свернули на Тито-Пуэнт-уэй.

Теперь нужно пробираться к реке. Здесь самый короткий путь. Меньше десяти кварталов – и мы будем на ФДР-драйв. Оттуда, если дорога свободна, пойдем к мосту Трайборо и по нему – на Лонг-Айленд.

А дальше… Поживем – увидим.

Первые несколько кварталов вокруг тянутся одинаковые, не очень высокие, скучные дома из красного кирпича. На перпендикулярных улицах стоят старые пятиэтажки без лифтов, на первых этажах магазинчики. Небольшие универсамы – местные называют их бакалеей – разграблены и сожжены.

Успеваю подумать: «Кажется, проскочим без проблем», и тут появляются первые люди. На крыльце болтает стайка моих ровесниц.

Чуть не сказала «чернокожих ровесниц». Может, так и надо было – для ясности; но это обычные девчонки, честное слово. Назову их черными, и станет понятно: я считаю их другими, будто они от меня отличаются. Ну, мы же все исходим из того, что принимаем за норму. Я думаю о себе просто как о девушке. Для них же я – белая девушка. Язык умеет ставить ловушки.

Короче говоря, все выглядит очень мирно, как в прошлом. Может, это не их, а нас надо бояться? Вид у нашей компании тот еще: одежда в грязи и крови, в руках оружие, за поясом ножи.

Хотя… Вон у одной девчонки на коленях АК. Металл блестит как-то странно, не пойму… Хозяйка автомата смотрит на меня в упор, и я отвожу глаза.

Идем дальше, не выражаем ни дружелюбия, ни враждебности. Может, пронесет? Когда проходим мимо девушек, они встают и пристраиваются за нами. Одна говорит по рации.

Еще квартал – и наша свита разрастается. Через пять кварталов нас уже окружает человек сто. Выглядят не агрессивными, а скорее, любопытными. Типа, откуда здесь эти идиоты?

И у каждого в руках оружие. У кого АК, у кого пистолеты, у кого вообще что-то непонятное. Причем большая часть арсенала блестит так же странно, как и автомат у девчонки с крыльца – похоже на пластмассу.

Народу столько, что сбежать не получится при всем желании. Нам оставили метра три пространства, не больше. Никто нас не трогает, все просто идут.

Вдруг раздается звук, которого я не слышала уже два года. Пронзительное «виу-виу» полицейских сирен. В голове мелькает дурацкая мысль: «Ура, спасены!»

Спасены, как же. Из-за угла и правда выезжают полицейские машины, но выходят из них, конечно, не копы. Бритоголовые парни со зверскими мордами, ледяными глазами и пулеметами наперевес. Толпа расступается.

Бугай. Ну и чего встали, козлы? Руки, быстро!

Лицом к машине, голову пригнуть, ноги расставить. Сумки забирают, нас обыскивают.

Я лишаюсь складного ножа и пояса с обоймами. На руках защелкивают наручники. Нас пихают в патрульные машины. Как в кино – одной рукой конвоир держит арестанта, второй пригибает ему голову, чтобы тот не треснулся. Только забота о наших головах – просто ритуал такой, для видимости; эти красавцы плевать хотели на наше здоровье. У них имидж. Типа: «Мы теперь копы и вести себя будем соответственно».

Я оказываюсь на заднем сиденье рядом с Грудастой. Та отодвигается от меня подальше. Чего это с ней? Вид дикий, глаза блуждают.

Я. Ты чего?

Грудастая. Ничего. Готовлюсь.

Я. К чему?

Она сводит глазки в кучку и смотрит на меня.

– С тобой такого не было? Повезло, значит.

Я. Какого «такого»?

Грудастая. О боже. Девственница наивная.

Наверное, она хочет сказать, что нас ждет какой-то ужас. Сердце подскакивает к горлу, становится трудно дышать.

Я-то воображала холодную камеру, пулю в лоб или вариант поэкономней – ножом по горлу.

Смотрю на бритые головы захватчиков. Нас от них отделяет металлическая решетка между сиденьями. Едем вроде на север, хотя не уверена – в голове туман, соображаю плохо. Тупо пялюсь на розовый шрам водителя, там, где заканчивается череп. Под ним на шее пара кожных складок – и плечи.

Страшно.

Грудастая замечает выражение моего лица, смеется.

Однако нас привозят не в глухой закоулок или тюрьму, а в симпатичный красный особняк с цветочными клумбами. На крыльце весело болтают двое: девушка с загадочно блестящим автоматом и здоровяк с очень подходящим ему гигантским пулеметом. При появлении машин разговор замолкает.

Нас вытаскивают на улицу и толкают к ступенькам.

Поют птички. На солнце греется холеный серый кот; когда мы подходим к крыльцу, он трется мне об ноги.

Нас заводят в небольшую гостиную слева от входа и оставляют одних среди пышных старомодных диванов и кресел.

Парень со шрамом. Не пачкайте тут ниче, ясно? И не ломайте. А то ни в жизнь не расплатитесь.

Да уж. В комнате идеальный порядок. Чистые ковры, старые картины на стенах – новые картины на стенах! Значит, где-то есть принтер и электричество. Полированные журнальные столики. Напольные часы лениво отсчитывают секунды.

И миска с яблоками.

Настоящие? Не может быть. Наклоняюсь понюхать.

Грудастая. Ты чего?

Я. Настоящие!

Грудастая. Да пофиг.

В голове у Джефферсона уже заработали шестеренки.

Джефферсон. Дайте я с ними поговорю.

Я. Да ну? А если мы скажем «нет»?

Через несколько минут – я все это время пожираю глазами яблоки – входит девушка и сообщает: «Вас готовы принять», будто у нас встреча назначена.

Вверх по узкой лестнице. Ступени крутые, руки за спиной в наручниках, идти неудобно, и я спотыкаюсь. Охранник со шрамом поднимает меня за шиворот, с улыбкой пожимает плечами.

Идем по коридору, нас заводят в комнату с большим окном. Внизу сад, там цветет дерево.

За столом перед окном сидит красивый чернокожий парень. Чуть ниже среднего роста, но выглядит не малорослым, а скорее, плотным. Волосы аккуратно сбриты, одежда чистая, глаженая: черный пиджак из мягкой кожи поверх хрустящей белой рубашки, штаны-хаки с острыми стрелками, лоснящиеся кожаные ботинки коричневого цвета. Он что, утюжит вещи?! И бреется лезвием?

Шикарные глаза: темно-карие, с длинными ресницами.

Парень отодвигает блокнот, исписанный цифрами.

Он. Я прикажу освободить вам руки, хорошо? Если попытаетесь бежать, придется вас убить. Думаю, вы люди разумные, иначе уже, наверное, погибли бы.

Он кивает охранникам, и с нас снимают наручники. Предлагают стулья.

– Ну, порядок? – говорит парень, когда мы расселись. – Буду с вами любезен и назову свое имя. Солон.

Джефферсон. Законодатель.

Солон (с улыбкой). Верно.

Встретив мой недоуменный взгляд, Джефферсон пожимает плечами:

– Древняя история.

Я. Ты что, его знаешь?!

Солон (смеется). Нет-нет, он имеет в виду не просто древнюю, а древнегреческую историю. Не пугайся.

Грудастая. Давай уже быстрей.

Солон (озадаченно). Что именно быстрей?

Грудастая. Да ладно тебе.

– Она думает, ты собираешься ее насиловать, – произносит пухлая девушка.

Пышка сидит в тени, поэтому я ее до сих пор не замечала. Рядом с ней – худышка с бессмысленным взглядом.

Солон (хмуро). Ты спутала нас с нашими невежественными соседями на юге.

Невежественными?

Грудастая. Чего?

Пышка. Он говорит, что сначала пустит тебе в голову пулю, мисс Штучка, а уж потом…

Грудастая. Не вопрос, лишь бы вы улыбались.

Ее самообладание в такой момент меня даже восхищает.

– Мы не такие нелюди, как ваши конфедераты, – произносит Солон.

И вот тут, сама не знаю почему, я решила: он мне нравится. И я ему верю.

– Мы не из Конфедерации, – открываю я рот. – Мы с Вашингтон-сквер.

Солон бросает вопросительный взгляд на пухлую девушку. Та кивает.

– Думаю, они и правда не конфедераты. В Конфедерации ниггеров нет.

Солон (Питеру). Что скажешь, брат? Как ты связался с этими ребятами?

– Брат? – Питер смотрит Солону в глаза. – Я с тобой не знаком. Мои братья и сестры – вот эти люди. Кроме той чокнутой, – кивает он в сторону Грудастой.

Солон снова смотрит на пышечку и смеется. Та пожимает плечами.

Солон. Как вы сюда дошли? И зачем?

Джефферсон. На вопрос «как» ответить легко. Прорвались через Юнион-сквер, сбежали от каннибалов из библиотеки, выиграли бой на Центральном вокзале, попали в подземку и там умудрились выжить во время конфедератской резни, потом убили белого медведя в Центральном парке.

Солон. Угу. Действительно легко. Теперь вопрос «зачем».

Умник. Хотим спасти человечество.

Солон. Как-как ты сказал?

Джефферсон. На восточной оконечности Лонг-Айленда есть лаборатория. Думаем, там и началась Хворь. Мы идем туда.

Солон. А когда дойдете? Решили, что де– лать?

Джефферсон мотает головой.

Солон. Тогда зачем вам в лабораторию?

Джефферсон. Это лучше, чем просто ждать смерти.

Солон обдумывает ответ.

Солон. Вы можете погибнуть по дороге.

Джефферсон. Ну, сюда же мы дошли.

Солон. Еще не вечер.

Разговор на этом прерывается.

Солон. Передо мной дилемма. Поясню. (Откидывается в кресле.) Не знаю, принимать ли ваш рассказ за чистую монету. Очень уж сложная легенда.

Пышка. Больше похоже на бред собачий.

В ее исполнении это больше похоже на «брееееед сааабачий».

Солон. С другой стороны, кому придет в голову сочинить такую легенду? И с какого перепугу вы вот так запросто явились на нашу территорию?

Я. Вот именно! Идея такая бредовая, что просто обязана быть правдой.

Джефферсон (недовольно покосившись на меня). Послушай, мы не собираемся никого ставить перед э-э… дилеммой. Отпусти нас, мы пойдем своей дорогой, и ты выбросишь эту историю из головы.

Солон. В том-то и дело. Не могу я вас отпустить.

Я. Почему? Нет, я понимаю, мы у вас в плену, конечно. Но почему ты нам не веришь?

Солон. Я-то как раз верю. Но не могу дать вам уйти.

Я. Почему?!

Тут в разговор вступает Умник. И раскладывает все по полочкам. То есть сначала, наоборот, еще больше запутывает, а потом – раскладывает.

Умник. Три-дэ-печать.

Солон секунду выглядит удивленным, затем улыбается.

Солон. Она самая.

Я. Что еще за три-дэ? Очки из кинотеатра?

Умник. Три-дэ-печать. (Поворачивается к нам.) Вы заметили, что оружие есть у всех? И что некоторые его детали не похожи на металлические?

Ну и?

Умник. Так вот, они и правда не металлические. Пластмассовые. Здесь научились печатать пластиковые детали для автоматов и прочего. Настоящая оружейная фабрика. Потому-то на Базаре и скупают «Лего». Агенты Гарлема.

Солон (с улыбкой). Продолжай.

Умник. Металл они тоже покупают – нельзя делать все детали из пластмассы. Она не выдержит давления взрыва.

Солон. Угу.

Умник. И вы где-то берете порох. Или производите сами.

Солон широко разводит руками и смотрит на пышку. Мол, видала? Говорил же я, они – не дураки.

Я раздуваюсь от гордости, но тут пухлая заявляет:

– Потому-то мы и должны вас убить.

Солон. Грубовато звучит, конечно. Хотя в целом… да, так и есть.

Я. Значит, вы делаете оружие. Почему из-за этого нас надо убивать?

Солон. Нельзя допустить утечки информации.

Джефферсон. Если конфедераты пронюхают про оружие, они нападут.

Солон. Именно. А выступать мы не готовы. Пока.

Я. В смысле – выступать?

Пышка. Выступать по всем направлениям.

Доходит до меня не сразу.

Я. То есть вы хотите… захватить власть?

Солон. Меня это не радует. И так проблем выше крыши. Но ситуация требует. На юге конфедераты, на севере пуэрториканцы и доминиканцы. А ресурсы кончаются. Раз у нас есть технологическое преимущество, я должен его использовать. Должен развязать войну, чтобы мы могли жить в мире.

– Ружья, микробы и сталь, блин, – цедит пухлая. – Не мы такие, мир такой.

– Давайте-ка еще раз, – говорит Джефферсон. – Когда у вас будет достаточно вооружения, вы сможете напасть на всех вокруг. Конфедераты, Вест-Сайд, Рыболовы. Однако вы еще не готовы. И боитесь, что мы их предупредим.

– Ну, я не боюсь, ведь вы мои пленники. Впрочем, идею ты понял правильно. – Солон улыбается.

– Но зачем? – Джефферсон вскидывает на чернокожего красавчика глаза. – Какой смысл? Вам сейчас по сколько лет? Семнадцать? Ну, завоюете вы Нью-Йорк. И что? Ваше… счастье продлится всего лишь год.

– Не знаю. Может, и так. Назови это предопределением. Ходом истории.

– Она упомянула книгу «Ружья, микробы и сталь», – вмешивается Умник. – О микробах ты забыл.

– Не забыл, – возражает Солон. – Забудешь тут, как же! Если б не они, мы не оказались бы в таком положении. Так что да, мы по уши в микробах.

Джефферсон. Положение можно улучшить.

Солон. Поясни.

Джефферсон. Если у тебя будет не только оружие, но и лекарство от Хвори, тогда…

Он многозначительно поднимает бровь.

Солон. И кто же создаст лекарство от Хвори?

Умник. Я.

Солон. Ты. После того как все ученые мира от нее умерли, какой-то чудик из Гринвич-Виллидж возьмет и решит проблему?

Умник. Да.

Никакого хвастовства. Просто констатация факта.

Джефферсон. Ну а если нас убьют по дороге, что ж… Хоть попытаемся. Все равно скоро умирать, правильно?

Солон. Но вы можете предупредить конфедератов о нашем нападении!

Джефферсон. Во-первых, конфедератов мы ненавидим не меньше вашего. Они с самого начала на нас охотятся. Во-вторых, отправь с нами кого-нибудь. Твой человек убедится – мы действуем честно.

Солон. Нет, вы ненормальные. Хотите дойти в такую даль живыми? Вы ж мастера влипать в неприятности.

Джефферсон. А мы воспользуемся вашими связями на Лонг-Айленде. Фермерами.

Солон улыбается, будто Джефф сделал удачный шахматный ход.

Солон. Что за фермеры?

Джефферсон. Те самые, которые вырастили яблоки. Фермеры, благодаря которым вы все тут такие здоровые и сытые и потому можете себе позволить заниматься не охотой и собирательством, а новыми технологиями. Я прав?

Солон. Возможно, у нас есть кое-какие договоренности с производителями.

Я. Но не со всеми, да? Вот откуда у конфедератов молоко и свиньи!

Я тоже хочу примазаться к сделке века, я тоже умная.

Солон. Верно. Ничего, это скоро изменится.

Джефферсон. Так что скажешь? По рукам?

Солон опирается подбородком на кулак и смотрит на полненькую девушку. Та пожимает плечами.

– Живите. – Он протягивает мне руку.

– Спасибо, – говорю я.

– За что благодаришь? Теперь вы работаете на меня. Если найдете лекарство – в чем я сомневаюсь, – его получат мои люди. Ясно?

Разве я вправе отказывать людям в лечении? Вправе решать, кому жизнь дарить, а кому – нет? Но тут я вспоминаю о конфедератах, и сердце мое ожесточается.

– И мои тоже, – заявляю я. – Люди с Вашингтон-сквер.

– Само собой, – кивает Солон. – Должен же у тебя быть свой интерес.

Я жму ему руку. Что ж, хотя бы так.

– Да, еще одно. Если лекарство не найдете, тогда…

Если не найдем лекарство, нам конец.

– С вами пойдут мои люди, – ставит он точку в разговоре. – Сумеете вернуться сюда, отпущу вас домой. До тех пор вы принадлежите мне.

Перед отправкой нам устраивают экскурсию.

Они гордятся своими достижениями, причем вполне обоснованно. У нас на Площади и близко такого нет, а здесь… Генераторы, канализация, оборудованные медпункты – и все исправно работает.

А еще – оружейный завод в неприметном здании под мощной охраной.

В первом помещении над большими пропановыми горелками медленно плавятся детали «Лего»; их постоянно помешивают, чтобы выгнать пузырьки воздуха. Во втором стоит ряд станков, на них изготавливают ружейные стволы. В соседней комнате целая команда делает патроны: отливает свинцовые пули и аккуратно вставляет их в заполненные порохом стреляные гильзы.

Венец производства – трехмерные принтеры. Прямоугольные разномастные коробки напоминают реквизит научно-фантастического фильма. Они медленно, слой за слоем штампуют пластмассовые детали в соответствии с программой на ноутбуках.

Странная девушка, которая не смотрит нам в глаза, протягивает новенькую деталь Умнику, и тот с восхищением крутит ее в пальцах. Судя по открытому на компьютере файлу, это – затворная рама винтовки AR-15.

– Теперь все изменится, – говорит Умник.

Действительно. Если наводнить Манхэттен пластмассовыми винтовками, его население начнет сокращаться еще быстрее, чем сейчас.

Однако у меня есть теория. Возможно, если срок человеческой жизни и правда увеличится, люди десять раз подумают, прежде чем начинать войну. Когда знаешь, что скоро умрешь, рисковать жизнью намного легче.

В последнюю очередь нам показывают больницу. В длинной комнате с высокими окнами лежат те, кого победила Хворь. Больные выглядят ничуть не лучше наших, зато здесь чисто, комфортно и спокойно. Приятное, мирное место, в таком и умирать легче.

На стене большое распятие: страдающий Иисус смотрит на страдальцев. Возле каждой постели – Библия, пациентам ее читают. Похоже, это единение с историей – историей, где все в конце концов обретает смысл, – приносит умирающим облегчение.

Спрашиваю Солона, как им удалось так хорошо приспособиться к новой жизни.

– Мы не очень-то вписывались в старую. И когда Америка рухнула, мы не так уж много потеряли.

На выходе из больницы нас встречает один из недавних конвоиров, крепкий парень со шрамом на затылке. За спиной у него большой рюкзак, на плече – наполовину пластиковая винтовка AR-15. Его зовут Тео, тихонько сообщает он мне рокочущим басом – негромким, но мощным, будто соседи через стенку низкочастотный динамик включили. Рукопожатие у Тео железное.

Надо полагать, Тео – наш надсмотрщик. Он, да еще проводник, которого все почему-то зовут Капитаном. Если мы собьемся с пути, они должны нас прикончить.

Забираемся в кузов пикапа и едем на восток, к реке. Нас провожает полицейская машина – вперед по микрорайону из красного кирпича, вдоль десятиэтажных коробок с разросшейся вокруг травой. Встречные машут руками. Будто прощаются.

Подъезжаем к ФДР-драйв.

– За вами была погоня? – спрашивает Солон.

– Да, – поколебавшись, признаю я. – Конфедераты.

Солон кивает.

– Разведчики на южной границе отбили их нападение.

Я бросаю взгляд на Кэт. Та сидит с равнодушным видом.

Останавливаемся на насыпи над шоссе, выходим.

– Дальше не поедем? – Я удивлен.

– На дорогах завалы, – говорит Солон. – Машинам не пройти.

– Значит, пешком? – заключает Донна.

– Мы пощадим ваши ножки, – улыбается Солон. – Так, Капитан?

– А как же, – без всяких объяснений подтверждает Капитан.

– Готов, Тео?

Тот кивает.

– Будь начеку, – обнимает его Солон.

И поворачивается к нам:

– Надеюсь, вы вернетесь. Искренне. И надеюсь, найдете то, что ищете. Ради нас всех.

Я не знаю, что отвечать. Кто мы ему? Пленники, друзья, союзники, партнеры, подданные? Молча киваю.

Капитан с Тео ведут нас вниз на дорогу и дальше к реке. Солон прав – шоссе забито мусором, трупами, пустыми машинами. Интересно, что тут произошло? У водителя вот этого «Форда», наверное, случился инсульт, и в него на полной скорости врезался другой автомобиль. Ту машину бросили, когда стало понятно, что дорога заблокирована и дальше не проехать. Этот «Крайслер» не поделили между собой какие-то люди и потому перестреляли друг друга.

У кромки воды к двум пням, которые когда-то были раскидистыми деревьями, привязана высокая прямоугольная конструкция. Она неуклюже торчит рядом с большим металлическим цилиндром. Подходим ближе, и вот я уже различаю рулевую рубку и дымовую трубу буксира. По шаткому трапу с нижней палубы поднимается щуплый подросток, а я с удивлением разглядываю топорное суденышко, похожее на огромную игрушку для ванны.

При виде этой неказистой пестрой лодки у меня почему-то сжимается сердце. Невероятно – такая ребяческая, дерзкая, романтичная вещь в нашем перевернутом мире.

– В чем дело? – Капитан принимает выражение моего лица за скептицизм. – Думаешь, ниггеры не способны управлять кораблем?

Заходим на «Энни». Под моими ботинками палуба тихо гудит. Я первый раз на буксире, любопытная конструкция. Борта погружены глубоко в воду, а нос задран так сильно, что загораживает все впереди. Единственное место с хорошим обзором – рулевая рубка. Под ней небольшая гостиная; к стенам прикручены старые гравюры на морскую тему и семейные фотографии бывшего владельца: запуск на реке фейерверков в честь Дня независимости; отвесная боковая стена огромного контейнеровоза, вид с палубы. В передней и задней части суденышка – спальни. Есть еще маленькая кухня, которую Капитан называет камбузом.

– Вы все наверх, в рубку, – бросает Капитан. – И ничего не трогайте, ясно? На моем судне не пакостить!

«На моем»? Я невольно бросаю взгляд на фото бывших владельцев.

– Куда уставился? На этих? Поверь, им «Энни» уже ни к чему.

Заносим вещи в рулевую рубку; здесь для нас приготовлены чистые, туго свернутые спальники. На берегу возится Паук – тот парень, что готовил буксир к отплытию; Капитан запускает большие дизельные двигатели.

Следующие минут пятнадцать идет корабельная суета, в которой новичок чувствует себя абсолютно бесполезным. Мы стараемся не путаться под ногами. Не хочу выглядеть сухопутной крысой, поэтому изображаю из себя бывалого мореплавателя. Донна сворачивается уютным калачиком возле иллюминатора и дремлет. Когда мы наконец отчаливаем и грубый рык двигателей превращается в тонкое гудение, я решаю ее разбудить, но она уже и сама выходит на палубу.

Кораблик отплывает от берега и свободно скользит по Ист-ривер, а мы с Донной стоим бок о бок и смотрим на мост Трайборо впереди.

Наши ладони лежат рядом на перилах. Как хочется взять ее за руку! Увы, наши пальцы никогда не смогут соприкоснуться.

– Так странно, – произносит Донна. Неужели прочла мои мысли? Однако она продолжает: – Столько протопали, а теперь плывем.

– И пробежали, – добавляю я.

– Думаешь… – Донна умолкает. – Думаешь, мы туда доберемся?

– Да.

– Серьезно? – Ее лицо радостно вспыхивает.

– Да. – Хорошо, когда она улыбается, пусть и дальше так будет. – Не сомневаюсь.

Не сомневаюсь, что возможно всякое.

«Энни» – суденышко на удивление мощное и шустрое. Капитан разворачивает его, огибает остров Рэндалла с юга («На севере можем сесть на мель и станем приманкой для каких-нибудь идиотов»), и мы проплываем под восточным отрезком моста Трайборо. Над головой высится впечатляющая конструкция из серого металла, под которой ютятся чайки («Пробовали яйца чаек? Мировая еда», – комментирует Капитан). Дальше под железнодорожный мост с многообещающим названием Хелл-Гейт, Дьявольские врата. Оттуда – в широкий водный проход, который вьется между Бронксом и Куинсом. Капитан, держась посредине течения, лавирует между двух зеленых островов, проскакивает под мостом Уайтстоун, мимо мыса Трогс-Нек, – и я вдруг вспоминаю персонажа игры «ДнД», в которую играл в шестом классе. На суше – каменные развалины, столбы дыма, полный упадок.

Берега расступаются, и мы входим в пролив Лонг-Айленд. Южнее остается остров, торчащий в океане, как протухшая рыбина. На севере из тумана временами проглядывают очертания Коннектикута.

Отсюда все кажется таким же, как раньше. Все, кроме одного: я плыву на буксире, управляемом парнем из Гарлема, и держу курс на остров Плам, в Центр изучения болезней животных.

Я обращаюсь в слух. Гул двигателей, удары волн о корпус. Будто во сне: игрушечный кораблик прокладывает себе путь сквозь бескрайний залив, плеск воды успокаивает душевную боль, перед глазами – северная оконечность острова.

У Капитана есть грязная исчерканная карта; верный своей любви переименовывать все на морской лад, он называет ее навигационной. На ней помечены брошенные в заливе корабли, причалы, дизельные станции и «ранчо».

Через несколько часов медленного движения вперед мы останавливаемся у пустой старой пристани с круглой серо-голубой цистерной. Из машинного отделения приносят устройство, похожее на гигантский железный шприц с рукояткой и большим мотком резинового шланга. С его помощью из цистерны откачивают топливо, и я наконец-то тоже могу быть полезен: вместе с остальными таскаю на «Энни» одну за другой канистры с вонючим дизелем, пока Донна с Тео стоят на страже. Через час вновь отчаливаем.

Подплываем к маленькой пристани, которая прячется в зарослях. Там ждут подростки в лохмотьях, предлагают рыбу и овощи. Я чувствую себя исследователем Амазонки, обнаружившим туземное племя.

Овощи выращены своими руками, свежие, выпачканные в грязи и уникальные: каждая перчина, луковица или морковь корява по-своему и не похожа на другую.

Капитан делится с местными ребятами новостями и письмами. Я обмениваю несколько патронов на пучок морковки и лука. Схватив добычу за зеленые хвостики, вспоминаю школьную постановку.

Первый класс, учительница мисс Эмерсон. «Суп из топора». Я – недоверчивый селянин; Донна – голодный русский солдат. Она готовит суп из воды и топора, предлагает угощение мне и другим крестьянам. Правда, по ее мнению, блюдо вышло бы вкуснее, если б мы добавили в него чуть-чуть моркови. К концу спектакля хитрый «солдат» получает сытную мясную похлебку с овощами.

– Помнишь «Суп из топора»? – спрашиваю у Донны.

Та смотрит на меня как на ненормального.

– Старик?! – неожиданно восклицает у меня за спиной Капитан.

Я оборачиваюсь. Он разговаривает с белым парнем с всклокоченными дредами; туземец бурно жестикулирует, что-то доказывает. Капитан от него отмахивается, и мы возвращаемся на «Энни»; двигатели на ней не выключали.

На закате останавливаемся на ночлег. В лексиконе Капитана наверняка есть специальное морское название для этого времени суток. Навигационная карта подсказывает, где найти безопасную гавань. Швартуемся при помощи длинной веревки (то есть «линя», конечно) подальше от берега: в случае чего сможем просто ее перерезать, и течение вынесет нас на открытую воду.

Дружно ужинаем в угасающем свете дня, оружие лежит рядом.

Паук, старший помощник Капитана, кормит нас пряным тушеным мясом. Поджаренный лук стал сладковатым, морковка аппетитная и сочная. У подливки вкус карри, поливаем ею жасминовый рис.

Я замираю над куском мяса, всплывшим на поверхность кастрюли.

– Ты чего? – спрашивает Паук.

– Ничего. – Вылавливаю мясо себе в тарелку.

– Курочка, я сам вырастил. – Паук смакует еду, жмурится от удовольствия. – Ее звали Ли-Энн.

– Прости, Ли-Энн, – говорю я.

– Спасибо, Ли-Энн, – кивает Донна.

Пьем желтое вино, которое охлаждалось в бутылках за бортом. На этикетке написано «Рамоне Монраше 2000». Не знаю, что это значит, но напиток просто волшебный – как смех, как солнечный свет. И вот уже жизнь кажется веселее.

Сами собой из нас начинают литься истории. Капитану интересно, как мы попали в Гарлем, и он слушает про Юнион-сквер, про библиотеку, про Центральный вокзал. Как ни странно, сейчас все это кажется забавным – словно веселое приключение, случившееся с нами давным-давно. Или даже не с нами? О Пифии молчим.

Капитан расписывает стычки с конфедератами и рыболовами; повествует о речных пиратах, шаманах и диких собаках. О том, как отбил «Энни» в ходе удачной «абордажной операции».

– Расскажи о Старике, – прошу я. – Я слышал, как на пристани ты обсуждал его с одним парнем.

– А, тот парень чокнутый. – Капитан равнодушно жует рис. – Говорит, его знакомый видел Старика. Типа Старик вылечил от Хвори какого-то придурка. Еще говорит, Старик – ангел, посланный Господом для исцеления праведников.

– Фигня, – вмешивается Паук. – Старик никакой не ангел, ничего такого. Просто мужик, которого Хворь не берет. У него типа мутация. Иммунитет. А пацаны… Они его, короче, боготворят и слушаются во всем; думают, он – чудо.

– По родителям скучают, – добавляет Тео. – Они за любым потянутся.

– Никакого Старика нет, – бросает Кэт. – Его выдумали. Всем хочется верить, будто кто-то что-то понимает. Но это не так. Случившееся – полный бред, его понять нереально.

– Мрачновато. – Капитан окидывает Кэт оценивающим взглядом.

Та только смеется в ответ.

– Слушай, эти ребята – из южного Манхэттена. А ты-то откуда? – спрашивает он.

– А я из центрального, – без запинки отвечает Кэт. Поняв, что этого недостаточно, добавляет: – Я одиночка, пряталась от всех, нашла кучу консервов в ресторане.

Мне известно – она врет, и ребятам из Гарлема, наверное, тоже известно.

– Одиночка? – задумчиво повторяет Капитан. – Надо же. В нашем мире трудно выжить самостоятельно.

– А что, интересно, в других странах? – смотрит на него Питер. – В Европе там, Китае? То же, что и у нас?

– То же самое, – кивает Капитан. – Кланы, одиночки и море убийств. Кто раньше работал на земле или тяжело трудился, тем сейчас неплохо. Взять, к примеру, детей, которые до Хвори жили на мусорных свалках – на Филиппинах там или еще где. Им теперь небось рай. Зато те, кто привык к хорошей жизни… Тяжело им, дружище.

– Кроткие наследуют землю, – цитирует Питер Библию.

– Насчет кротких не знаю. Но мир должен принадлежать тем, кто раньше не шиковал. – Капитан беззлобно ухмыляется. – Потому-то Гарлем и станет у руля.

Вино кончается. Грязную посуду в небольшой клети окунают за борт – тут же налетает стайка серебристо-черной макрели, клюет объедки. Питер в шутку спрашивает про десерт, и Тео торжественно выносит пакет. Внутри – яблоки.

– Вот, у Солона взял, – смущенно говорит здоровяк. – Подумал, вдруг захотите.

Беру яблоко. Круглое, твердое, с длинным черенком и листиком. Кожица пыльная. Я тру ее, и она становится блестящей. Какой вкус! Еще лучше, чем вино. Фрукт сладкий, точно мед. Хрустящий, как морозное утро. Все молча чавкают, улыбаются.

Вокруг буксира сгущается темнота, и Капитан предлагает идти спать; он хочет отплыть с утра пораньше.

– Поставим охрану на носу и на корме. Через каждые три часа смена.

Мы с Тео вызываемся на первую вахту: он в задней части корабля, я – в передней.

Нос судна сильно задран. Если свесить голову через высокие перила, видно, как внизу плещется вода. Длинная веревка скрипит, точно лягушка-бык, то натягивается, то ослабевает.

Время еще детское, но через полчаса наблюдений ни за чем меня начинает клонить в сон. Впервые за все путешествие у нас наконец-то выдалась передышка, и мой мозг молит о пощаде, словно натруженная мышца. Снизу слышен храп то ли Капитана, то ли Паука.

Сзади раздается шорох, я резко оборачиваюсь, винтовка наперевес. Но это всего лишь Донна, стоит и судорожно ломает пальцы.

– Ты занят? – спрашивает она.

Чем, интересно? То, чем я хотел бы быть занят, мне недоступно.

– Не очень, – отвечаю.

– Можно я с тобой подежурю? Не спится.

– Хорошо.

Донна тоже опирается руками на перила, но делает это с трудом – слишком они для нее высокие. Она похожа на тощую кошку, которую подняли под мышки. Молчим, смотрим на берег.

– Я хочу извиниться, – наконец говорит Донна.

– За что?

– За… за библиотеку. Ну, когда ты мне признался, что… что я тебе нравлюсь.

– Я тебе не в этом признавался, – хмурюсь я.

– Ладно, ладно… Когда ты признался мне… – Она смущенно покашливает. – Признался мне в любви. – Донна стреляет в меня глазами и поспешно их отводит. – Получилось очень неожиданно. Мне нужно было время. Чтобы решить, как ответить.

– Для такого время не нужно. Тут все просто. Ты либо отвечаешь взаимностью, либо нет. – Теперь я бросаю на нее взгляд. – Да ничего страшного, Донна. Не переживай.

– Нет, чего! Чего страшного. – Она вдруг начинает тараторить взахлеб: – Я не знала, что ответить потому что удивилась я никогда не думала о тебе в таком смысле то есть я всегда тебя любила как родного. А тут вдруг ты такое говоришь и знаешь нужно время привыкнуть как глаза к темноте привыкают. Сначала ничего не видно и я забоялась. Ведь мы с Вашингом однажды делали такое что я даже вспоминать не хочу но ты по сравнению с ним настоящий мужчина и мне стало страшно вдруг я тебе разонравлюсь если мы и вправду друг друга узнаем ну мы конечно знаем но не так и вообще я говорила что я девственница? Вдруг ты разочаруешься а тут эта Кэт со своими сиськами и ты явно в нее втрескался боже зачем я все это говорю может затем что ночь такая мирная а у меня все равно плохое предчувствие и я боюсь мы все скоро умрем. А от такого короче говоря мозги проясняются вот я и решила без толку молчать я ведь тоже тебя люблю даже если ты меня больше не любишь скорее всего не любишь иначе не запал бы на Кэт а может это ты от злости на меня прости пожалуйста прости я тебя люблю вот так вот я тоже призналась.

Донна выпалила свою тираду, упорно глядя в воду. Доходит до меня не сразу. Пока я оторопело перевариваю услышанное, Донна поднимает испуганные, печальные глаза.

– Ладно, я лучше пойду.

Я хватаю ее за локоть, привлекаю к себе и целую.

Губы у Донны мягкие, сладкие, пахнут яблоком. Она закрывает глаза, обвивает меня руками за шею – сначала нежно, затем мы прижимаемся друг к другу сильнее, поцелуи становятся жарче. Как хорошо… Сейчас и умереть не страшно. Но тут я чуть отстраняюсь.

– Погоди.

– Что? – не понимает она.

– Ну… это. Я хочу сделать все правильно.

– То есть?

– То есть я должен… Не знаю, сказать Кэт. Расстаться с ней.

Звучит ужасно глупо.

– Ты серьезно? – спрашивает Донна. – Конец света наступил, а тебя совесть мучает?

– Ну, не то чтобы мы с ней были парой, она, может, и сама уже со мной порвала, не знаю. Просто она…

– Не надо о ней, пожалуйста, – грустно просит Донна.

В душе у нее явно идет тяжелая работа.

– Ну да, – наконец кивает Донна. – Ты прав. То есть в моем понимании неправ, но в твоем… Да. Это же ты. И ты такой… Я тебя люблю, так что… Хорошо.

– И я люблю тебя, – не очень оригинально отвечаю я.

Мы опять целуемся – не страстно, как перед сексом, а скорее нежно, как перед расставанием.

Остаток дежурства проводим вместе. Донна жмется ко мне, и я впервые чувствую себя счастливым.

В тишине вокруг нас сгущается темнота.

Спокойно. Спокойно.

Обалдеть!

В общем…

Я влюблена. То есть я и так была влюблена, но сама по себе. А теперь не сама, а вместе с ним. А он – со мной. Мы оба влюблены.

Я вдруг воспылала любовью ко всем на свете, даже к грудастой фифе.

Мне ее аж жалко. Звучит, конечно, чересчур благородно, но так и есть. В смысле, я не желаю ей ничего плохого. И, затевая разговор с Джеффом, я не хотела ее обидеть.

Все получилось само собой. Может, виновато путешествие на лодке? Особо романтичным его не назовешь, только нас в кои-то веки никто не убивает, никто не ест и не терроризирует. Даже ощущение чистоты появилось. Наверное, потому что на воде почти не слышна вонь разлагающихся тел, не знаю.

Когда мы отплыли от Манхэттена, я ненадолго заснула и увидела прикольный сон. Первый класс, мы играем сказку «Суп из топора». Забавно; может, нам в следующий раз и правда придется топор жевать, с едой-то туго.

Когда Джефферсон ни с того ни с сего заговорил о любви, я решила, что он чокнулся. Вот интересно, если начертить мысли двух знакомых людей на каком-нибудь графике с миллионом шкал (мышление – штука очень сложная), то сколько зигзагов этим мыслям надо сделать, чтобы пересечься в одной точке? Я вдруг ощутила с ним такую близость – с прошлым шестилетним Джефферсоном, с сегодняшним красивым юношей, – что история с Кэт показалась ерундой; и мои сомнения, говорить ему о своих чувствах или не говорить, тоже показались ерундой. Жизнь слишком короткая. Реально короткая. В общем, пошла я на палубу, посмотрела ему в глаза и сказала: «Джефферсон, знаю, сейчас не время и не место, но я люблю тебя больше всего на свете».

Не слово в слово, конечно. И может, не такими полными предложениями.

Но черт побери, иногда все получается! Кто ж ожидал, что я смогу потягаться с белокурым Ангелом Смерти? Я-то думала – в лучшем случае скину тяжелый камень со своей невпечатляющей груди. Вроде как эмоционально проблююсь. Ну да, звучит ужасно. Последние годы были такими погаными, что на хорошее я не рассчитывала. Просто разряжала пулемет.

Может, быть счастливой сейчас нельзя?

Пофиг! Я счастлива. Ничего не могу поделать.

Хотя… Наверное, Джефф, влюблен не так сильно, как я. Вдруг я чересчур тощая? Или толстая? Вдруг ему не понравится мое голое тело? Или моя голая душа? В голове крутится такая вот ерунда, и я поднимаю на него глаза. Он любит меня. Всегда любил.

Самое ужасное – на проклятой лодке до фига народу. Тут такое грандиозное событие, но никто, кроме нас с Джеффом, не знает, а остаться наедине возможности нет. Жутко неудобно. Я понимаю, конец света и все такое, можно плевать на приличия и… ну, встречаться в свое удовольствие. Хотя я не особо сильна в этикете.

Заметка на полях: понятие «встречаться» не очень точно описывает постапокалиптический образ жизни.

Опять же, хранить вдвоем такой важный секрет необычайно приятно. Наши глаза постоянно ищут друг друга, и между нами будто бы невидимый любовный лучик проскакивает – а народ, ни о чем не подозревая, откачивает воду из трюма (это где еще?) и заливает в двигатели топливо.

Хотя Питер что-то учуял. У него потрясающий нюх на такие вещи. Приятель перехватывает мой томный взгляд и задумчиво смотрит на меня, на Джефферсона, на Кэт.

– Слушай, подруга, что происходит?

– Ничего. – Я краснею, старательно улыбаюсь и делаю вид, будто сворачиваю веревку.

А вот Кэт ни о чем не догадывается. Неудивительно, она вообще, по-моему, толстокожая. Только и умеет, что усердно отлынивать от работы и глазеть на пейзаж за бортом.

Может, ей наплевать. Может, Кэт просто использовала Джефферсона – ну там, для отдыха и расслабления или для бегства из Конфедерации. А теперь, когда освободилась от Манхэттена, заживет в свое удовольствие.

Я лично только «за». Давай, дорогуша, вперед! Скатертью дорожка.

Не знаю. Одна моя часть мечтает оказаться где-нибудь не тут, слезть с идиотской лодки, побыть наедине с Джефферсоном. А другая хочет, чтобы наше плаванье никогда не кончалось, будто это время неприкосновенно, и кораблик – маленькая карманная вселенная. Пока мы на нем, вокруг нет ничего определенного, одни возможности да вероятности. Как только сойдем на берег, снова заработает счетчик времени.

Мы тащимся по реке, или по заливу, или как его там. В районе обеда поднимается ветер, с востока в нашу сторону набегают белоснежные волны-барашки. Они прекрасны. Или я просто ошалевшая от любви дурочка, поэтому все мне кажется прекрасным? Так, проверим. Шагаю по лодке, присматриваюсь.

Точно. Я вижу красоту повсюду. В ржавчине на металлической палубе. В запекшейся крови на моей руке. В шраме на затылке у Тео. В ранних «гусиных лапках» вокруг глаз Умника, который много щурится.

У перил сидит Кэт.

– Знаешь, у тебя глаза красивые, – сообщаю ей.

По-моему, она решила, что я под кайфом. В сущности, так и есть.

Плывем на восток, солнце за спиной опускается все ниже, тени впереди все длинней. Еще не стемнело, когда мы огибаем выпирающий кусок суши и видим невысокое здание. Капитан говорит, это маяк Ориент-Пойнт. Красивое название.

А за маяком – остров Плам.

На горизонте маячит безобидное зеленое пятно, но меня пробирает ужас. На капитанской карте остров обведен фиолетовой рамкой со словами «ДОСТУП ОГРАНИЧЕН». И хотя это просто неровный треугольник с узким прямым отростком, мне он кажется оторванной кроличьей лапой.

Я иду на нос лодки, к Джефферсону. Опираюсь о перила.

Моя рука шарит по металлическому корпусу, находит руку Джеффа.

Я. Вот он.

Глубокомысленно.

Джефферсон. Ага.

Я. Может… отгул возьмем? Ну, куда спешить?

Джефферсон грустно улыбается.

Опускаю взгляд в сине-зеленую глубину.

Я. А я-то надеялась.

Джефф. Думаешь, я ненормальный?

Я. Нет. То есть да. Больше никто не решился бы. Даже и не мечтал бы. Но дело хорошее. В смысле, правое дело. Наверное.

Джефферсон. А вдруг там ничего нет? Пустой остров? С пыльными лабораториями и рваными папками? Без ответов?

– Ну, зато мы попробовали, – отвечаю. – Совесть будет чиста. Пустой остров – еще не самое страшное. С нашим-то везением на нем должны жить гигантские тараканы-людоеды.

Он усмехается.

Я. Знаешь, можно вообще на все забить. Развернуть лодку и плыть домой.

Джефферсон. Очень мужественно.

Я. Учитывая, как далеко мы от дома, – да, мужественно.

Джефферсон. А как же Паук, Тео и Капитан? Они нас убьют.

Я. Ты что, в это веришь? После того, как немножко их узнал?

Джефферсон (мотает головой). Нет. А вдруг ответ там все-таки есть? И мы сможем что-то изменить? Разве ты не хочешь иметь будущее?

Я. У меня и так есть будущее. И оно мне нравится. Лучше пусть у меня будет тысяча дней с тобой, чем сто тысяч без тебя.

Странно, когда влюбляешься, начинаешь пороть всякую чушь. Я по крайней мере начала.

Джефф. Я с тобой. И исчезать пока не намерен.

В рулевой рубке Капитан сидит над картой. На острове мало что нарисовано: несколько дорог-ниточек и точка – по словам Капитана, вертолетная площадка.

В западной части острова – там, где кроличья нога должна крепиться к телу, – круглый знак, из которого торчат лучики.

Капитан. Еще один маяк. Его отсюда видно. К юго-востоку от него – волнорез. Там можно пришвартовать судно, если проход в гавань свободен.

Джефферсон. Думаю, тебе с Пауком лучше остаться на корабле. А Тео пусть идет с нами.

Капитан. Тео сделает то, что скажу я. (Плаванье прошло так гладко, что я и забыла, как всего пару дней назад мы были почти врагами.) В любом случае сегодня никто никуда не идет. Не хочу рисковать на ночь глядя. Сначала надо осмотреться.

Значит, все-таки отдых. На остров никто особо не рвется, один только Умник. Он изучает полоску суши в бинокль и что-то шепчет себе под нос. После смерти Пифии Умник так делает все чаще.

Бросаем якорь между Ориент-Пойнтом и островом Плам.

Внизу лодки, среди плесневелых подушек и засаленного тряпья, я нашла каменный кусок древнего мыла и чистое неизвестно-для-чего-использовавшееся полотенце. Я собираюсь принять ванну – если нас и правда сожрут тараканы-мутанты, не хочу запомниться Джефферсону вонючей козой. Когда никто не видит, в одном белье опускаюсь за борт. Брр, как холодно! Аж придатки скукожились. Наконец привыкаю к ледяной воде и блаженствую в ее объятиях, смываю грязь, пыль и слезы.

И тут вижу, как Джефферсон бросает Кэт. Ну, это я так решила: они вдвоем стоят на корме, Джефф нацепил очень серьезное лицо и что-то тихо, настойчиво объясняет.

Кэт, похоже, реагирует нормально; во всяком случае, в конце она просто пожимает плечами. Брови Джефферсона сходятся: он, очевидно, не уверен, что до нее дошло.

Кэт подходит к перилам и стягивает с себя рубашку. Потом спокойно расстегивает лифчик, бросает его вместе с рубашкой под ноги. Кучка одежды растет: туда же летят штаны. Наконец абсолютно голая Кэт безупречно, как олимпийская чемпионка, сигает с борта в воду.

Я втайне надеюсь – вдруг не выплывет, вдруг это широкий самоубийственный жест? Ага, жди. Кэт показывается на поверхности, выплевывает фонтанчик воды, демонстрирует шикарную рекламную улыбку и вытягивается на спине.

Этот цирк привлек всеобщее внимание. Мальчишки не знают, куда себя девать: сначала глазеют на Кэт, потом задумчиво переводят взгляд на облака или идут к другому борту – явно неохотно. Я чувствую себя немножко дурой. Дура потому, что купаюсь в белье, как недотрога, – некоторые вон не парятся. И дура потому, что жалела Кэт. Она кувыркается назад – выглядит, честно говоря, неприлично, – уходит под воду и снова выныривает.

Кэт. Ой, привет. (Будто раньше меня не замечала.) Как делишки?

Я. М-м, нормально. А у тебя?

Кэт. А меня только что Джефферсон бросил. Во прикол, я-то считала, мы просто трахаемся.

Ох.

Нет, меня это вроде трогать не должно. Я ж не хочу, чтобы она помирала от разбитого сердца. Просто ее слова звучат презрительно: «Плевать, я выше ваших глупых трагедий, жалкие неудачники!»

Очень трудно придумать достойный ответ, когда плаваешь в нижнем белье.

Я. Ага. Ясно. Ну, оставлю тебя… наедине с водой.

Подгребаю к лодке. С нее свисает старая шина. Пытаюсь залезть поэлегантней, но шина скользкая, и я напоминаю мартышку на детских качелях.

Джефферсон торчит на задней палубе. Он бросает на меня взгляд, и я – инстинктивно, наверное, – прикрываюсь руками. Холодно, знаете ли. И вообще… Мы не так близко знакомы. Пока что. Не знаю. Мне вдруг стало ужасно неловко.

Блондинке надо отдать должное. Умеет все испортить.

Ужинаем свежей скумбрией, обжаренной в кукурузной муке, со сладким луком. На десерт – клубника. И опять белое вино. Вот черт.

Сегодня разговоров почти нет. У всех ощущение, будто мы стоим на краю чего-то, накануне чего-то – правда, не понятно, чего. На лице Джефферсона читаю: «Извини». Улыбаюсь в ответ и трясу головой – не парься.

Питер, естественно, все просекает. Я устраиваюсь в передней части лодки, и тут подходит он.

Я. Питер! Знаешь, что самое потрясное?

Питер. Я влюбился!

Стоп. Чего?!

Питер. Тео – просто класс, правда? Такой сильный, молчаливый и симпотный.

Я. Да, но… Мне показалось, он – натурал.

Питер. Думаешь? Когда Ногастая голышом прыгнула за борт и начала трясти своими прелестями, Тео отвернулся и пошел к другому борту типа: «Фу-у».

Я. Так и сказал: «Фу-у»?

Питер. Ну, не сказал. Но лицо было соответствующее.

Я. Наверно, из вежливости. Ну, типа неприлично на такое смотреть.

Питер. Да блин, хорош мне настроение портить. Придумала же, неприлично!

Я. Прости. Я за тебя рада. Честно.

Питер. Спасибо. Кстати. Вы с Джефферсоном уже переспали? Я таки накаркал, да? Или у него не стоит?

Мне вообще-то хотелось других разговоров про нас с Джеффом, девчачьих: с охами-вздохами, обнимашками, мечтами «а когда же свадьба».

Я. Дурак! Ничего такого у нас не было.

Питер. Почему?

Я. Потому. (Обвожу рукой крошечный кораблик.) И вообще. У нас все по-другому. (Он делает большие глаза и недоверчиво хмыкает. Я сдаюсь.) Ну ладно, не совсем по-другому. Я хочу. Просто мы типа не спешим.

Питер. Здрасьте! А опоздать не боишься? Вдруг раньше помрешь от болезни или пули? Время-то уходит.

Я. Вот и топай к своему Тео, начинай его клеить. Только…

Питер. Да знаю. «Не кидайся на него сразу». Не переживай, я сначала все разведаю. Ну там, спрошу, какие ночные клубы он любит…

Я. Удачи тебе, Питер.

Питер. И тебе удачи, Донна.

Обнимаемся.

Питер. Все будет хорошо.

Я. Точно?

Питер. А то! Попадем на остров, Умник победит Хворь, и через пару дней принесем домой радостную весть. Вы с Джефферсоном нарожаете десяток евразийских малышей, мы с Тео половину из них усыновим. Я буду вести по телику шоу «Вау, апокалипсис!».

Я. Ну-ну.

Поворачиваем головы к острову. Меня туда совсем не тянет. Хочу остаться здесь – для разнообразия. Здесь и сейчас. Прошлое ушло. Остров – это будущее.

Мягко опускается ночь. Кэт с Пауком идут на первое дежурство. Мы с Умником, Питером и Джефферсоном будем спать в рулевой рубке.

Устраиваемся в спальных мешках, но Питер вдруг встает и с деланым равнодушием потягивается.

Питер. Слушай, Умник, я давно хотел узнать, где какое созвездие. Пойдем на палубу, расскажешь?

Умник. Какие именно созвездия тебя интересуют?

Питер. Э, не знаю. Типа самые важные?

Умник (дергает плечом). Не хочется.

Питер заходит с другого боку.

– А механическая лебедка? Покажешь, как она работает?

Умник. Что это ты вдруг лебедками увлекся?

Питер (со вздохом). Умник, давай оставим Джефферсона с Донной наедине. Пускай пошалят.

Умник. Ой. (Смотрит на нас.) Хорошо.

Они уходят. Спасибо, конечно, но я не очень-то люблю, когда на меня давят.

Наверное, все мечтают: «Хочу, чтобы первый раз был особенным, с любимым человеком».

Губа не дура.

Джефферсон наверняка видит, что я в панике.

– Давай просто полежим рядышком, – улыбается он.

Я расстегиваю спальный мешок и приглашающе откидываю верх. Джефф проскальзывает внутрь, застегивает спальник у себя за спиной. Тесно ужасно, но тепло и приятно. Сердце у меня колотится в ритме рейва, ударов двести в минуту. Джефф целует мне губы, глаза, уши, шею. Везде, где он меня касается, вспыхивает пожар.

Джефферсон. Так хорошо?

Я. Да.

– А так?

– Да.

– А здесь?

– Заткнись.

Он замолкает.

Хорошо?

Да.

Сон. Чарли, мама, отец. И мир до Хвори. Сказка, но настоящая, и в ней мы все вместе, Чарли хохочет на качелях, я поворачиваю голову к Джефферсону и говорю: «Смотри, Чудесный лес!», а он отвечает: «Мы будем там жить, разве ты не знала?». Но кролика поймал охотник… и тянет, тянет за ногу…

Открываю глаза. К моей груди приставлен нож, под острием проступила кровь. Кэт?! Припадок ревности? Нет, не она. Это паренек лет четырнадцати – глаза бешеные, волосы спутаны, с них капает соленая вода.

Рядом сидит Донна и смотрит на двух других гостей; те улыбаются, приставив оружие к ее голове.

– Пустите ее! – бросаю я.

Меня бьют по лицу рукояткой пистолета. Хруст, звон в ушах. В глазах на миг темнеет.

Снаружи доносится глухой удар, три выстрела. Крик. Голос Кэт.

Нам связывают за спиной руки мокрой веревкой – она больно впивается в запястья – и толкают из рубки на палубу.

Питер и Умник тоже в плену, с носа судна тащат Кэт. На корме несколько худых подростков с безумными глазами избивают Тео. Тот лежит на палубе безоружный и с трудом защищается – их человек шесть или семь. Еще один незваный гость неподвижно валяется возле поручней. Наверное, Тео его убил.

Почему дозорные не подняли тревогу?! Я вдруг оскальзываюсь. Что-то мокрое. Кровь. Паук мертв, тело лежит с поднятыми руками.

Его сталкивают в воду. Всплеск – и Паук исчезает из виду. Точно так же они поступают со своим мертвецом.

Рассматриваю пришельцев в предрассветном сумраке. Все очень юные, не старше четырнадцати. Ободранные, лохматые. Возможно, под кайфом – на теле много расчесов, движения дерганые. На борт поднимаются все новые и новые «гости»: их словно порождает сама вода. Верчу головой. А, вот они откуда. К корпусу «Энни» прилепилось несколько плоскодонок.

Захватчики вооружены кто чем: ножами, дубинками, мачете; у некоторых даже есть автоматические винтовки, которые в руках этих детей кажутся огромными. Один паренек, постучав небольшой пачкой о ладонь, вытряхивает сигарету. Умело закуривает, сигарета торчит в зубах, придавая ему развязный вид.

Что-то мне все это напоминает… Точно! Фотографии малолетних бойцов из Конго или Бирмы, еще до Случившегося. С оружием они обращаются как с игрушками: картинно забрасывают на плечо винтовку; как родного, обнимают пулемет, откинувшись назад под его металлической тяжестью. Пугающе мертвенные лица, стеклянные глаза.

Спрашиваю, что им нужно. В ответ получаю оплеуху от тощего голубоглазого мальчишки с бусинами в волосах.

Спрашиваю, как его зовут. Оплеуха.

Говорю ему свое имя. Он приставляет к моему глазу горячий ствол пистолета. Я ни капли не сомневаюсь – выстрелит.

Снизу поднимаются очередные «гости». Тащат за собой Капитана. У того заплыл правый глаз и, похоже, сломана рука.

Проделать такой путь, столько всего вынести – и получить бесславный конец у самой цели!

Но это еще не конец.

Юные боевики собирают наши вещи, оружие, кое-что из корабельного инструмента и толкают нас к лодкам. Шесть или семь плоскодонок – снаружи белые, изнутри синие – напоминают крышку от коробки. Мы набиваемся туда, и наши захватчики отталкиваются от буксира веслами. Видимо, вот так, на веслах, они и подплыли тихонько к «Энни». Теперь, когда таиться уже ни к чему, на лодках включают моторы.

Стайка маленьких суденышек ловко поворачивает и берет курс на остров Плам.

Позади на «Энни» вспыхивает огонь. Смотрю на Капитана. По щекам у него текут слезы, в глазах горит жажда убийства.

Быстро светает. Когда мы подплываем к волнорезу, солнце уже висит над горизонтом. Захватчики по-прежнему не говорят ни слова. Ищу глазами Донну – мы в разных лодках. Хочу ее как-то подбодрить. Не знаю, правда, поможет ли в этом моя окровавленная физиономия. Вон она, Донна. Я пугаюсь: какая бледная, маленькая! Но хоть живая, и то хорошо.

За волнорезом – небольшая гавань. Причаливаем к прогнившей пристани; нас выталкивают на берег, поторапливая ногами и кулаками.

Кто же они такие? Похоже, целый школьный класс. В разгар Хвори им было лет по двенадцать. Нижняя возрастная граница выживаемости. Как у них получилось выстоять дальше? Они совсем не похожи на тихих, испуганных Кротов. Эти ребята – дерзкие. Даже не так. Бесстрашные.

Нас, точно стадо баранов, запихивают в кузов потрепанного фургона, расписанного любительским граффити. Часть захватчиков садится с нами, остальные залазят на крышу; кое-кто беспечно повисает в открытых дверях.

Грузовик, чихнув, оживает, и мы несемся по пыльной дороге мимо лугов, заросших высокой травой да камышом. Вон и маяк, про который говорил Капитан. Наверху торчит парень с длинной винтовкой.

На развилке сворачиваем налево. Сквозь открытую заднюю дверь замечаю большое ухоженное поле, на котором чего только не растет.

Круговой перекресток. За ним комплекс из нескольких строений. Главное здание высотой в три этажа и шириной чуть ли не в квартал. На рыжевато-буром фасаде – глухие окна. Грузовик останавливается, нам жестами приказывают выходить.

Вывеска гласит: «Центр изучения болезней животных, остров Плам».

Руки у меня горят, в голове шумит. Мы там, куда так стремились.

Двери. Пустой неухоженный атриум. Коридор с просторными помещениями по обеим сторонам.

Одна комната, по-видимому, общая спальня. Там и сям валяются матрасы. Перед зеркалом в дешевой пластмассовой оправе красит губы кроваво-красной помадой девчонка лет тринадцати – тощая как скелет или манекенщица.

Сбоку доносится приглушенная пальба. Я замечаю большой телевизор с плоским экраном. На нем играют в стрелялку от первого лица – похоже, «Колл оф дьюти». Вокруг, точно загипнотизированные, застыли дети-дикари, как две капли воды похожие на наших захватчиков. В воздухе висит густой дым с химическим запахом, явно не табачный.

Я все жду, когда появятся прозрачное оргстекло, компьютерные терминалы и высокотехнологичные системы идентификации. Но чем дальше мы идем, тем грязней становится вокруг. Унылый бетон, выкрашенный в казенный бежевый цвет, истерт резиновыми подошвами и выщерблен тележками.

Подходим к двери, напоминающей вход в банковское хранилище. Толстое окно покрыто паутинкой трещин. Металлическая ручка-колесо. У порога лежит труп – бледный, из носа течет кровь, лицо вытянуто от мучительных предсмертных судорог. Очередная жертва Хвори. Только слишком юная.

Дети-боевики не обращают на мертвеца никакого внимания. Один из конвоиров колотит в «банковский сейф» рукояткой мачете. За дверью слышно негромкое эхо.

Круглая ручка плавно поворачивается, и нам открывают вход.

На пороге стоит девушка со светлыми косичками и неожиданно ангельским лицом. На голове венок из ромашек, на шее цепочка с подвеской, ниже – мешковатый медицинский костюм с подкатанными рукавами, весь в брызгах запекшейся крови.

Блондинка улыбается, впускает нас за дверь и ведет мимо пустых загонов, клеток и металлических дверей. Где-то играет песня – приятная джазовая импровизация, печальный тягучий голос, который не вяжется с окружающей кровавой серостью.

Мы идем и идем, музыка все громче. Наконец она взрывается ярким перебором, проникает в каждую клеточку, заглушает мысли. За коридором – большое помещение. Длинные ряды столов, на них оборудование, штативы с пробирками. Над дальним столом кто-то склонился.

Человек кивает в такт музыке. Он закупорен в голубой костюм из плотной резины, на спине – похожая на короб сумка.

Незнакомец перестает кивать и поднимает голову, будто почувствовав чужой взгляд. Музыка замолкает, сменяясь тихим шипением.

Он медленно, не спеша поворачивает голову в нашу сторону, и я невольно пячусь.

Его лицо скрывает пятнистое, исцарапанное стекло – часть резинового костюма. В стекле отражается свет ламп, свисающих с потолка на скрученных проводах, и разглядеть, кто внутри, невозможно.

Человек выпрямляется, поднимает руки, нащупывает застежку гермошлема и тянет за нее.

Меня вдруг прошибает пот: сейчас то, что находится внутри костюма, вырвется наружу и всех нас заразит.

Раздается шипение, незнакомец высвобождает голову из шлема. Наконец я его вижу.

Редкие желтоватые волосы, прямой нос, бесцветные глаза. На тонкой, почти прозрачной коже – россыпь прыщей и пятен. Колючая щетина выбрита кусками.

Невообразимое лицо.

Лицо сорокалетнего – или даже старше – мужчины.

Лицо Старика.

Донна ахает. Я сжимаю ей руку. Питер бормочет что-то сквозь зубы и крестится.

Старик улыбается. Перекошенная гримаса, тонкие пятнистые губы, желтые зубы.

– Приветствую, – говорит он. – Вы как раз вовремя.

Голос странный, чересчур высокий.

У меня язык отнялся. Пока все молчат, Старик жадно пьет воду из большой пластиковой бутылки.

– Для чего вовремя? – наконец отмираю я.

– Мы кого-нибудь потеряли? – спрашивает он у парня, который бил меня по лицу.

– Да. Кевина, – бесстрастно отвечает тот.

Старик выглядит потрясенным. В замешательстве качает головой. Руки у него дрожат.

– Они на нас напали, – вклиниваюсь я. – Захватили судно. Убили нашего друга.

– Ничего, – говорит Старик. – Ничего. Он погиб не напрасно.

– Кто вы?! – восклицает Донна. – Как выжили?

– Спасибо химии. Но я, увы, не исцелился. Всего лишь получил отсрочку. – Он делает еще один большой глоток воды.

– Так это вы? В городе?

– Время от времени я вынужден туда выбираться. Нужны запасы, техника. Но… Давайте-ка сначала вас устроим. – Старик улыбается. – Всему свое время.

И нас ведут назад, мимо зараженного трупа в коридоре.

Заходим в большое помещение, разделенное на стойла при помощи металлических решеток высотой до пояса. Здесь, наверное, когда-то держали овец или свиней. Нас приковывают к прутьям толстыми цепями. Голые облупленные стены шелушатся. В воздухе застарелый запах экскрементов. Бесчисленные навозные пятна въелись в землю, изгадили все кругом. На стенах корявыми буквами нацарапано множество имен – разными руками. Везде, куда может дотянуться человек, – немые письменные свидетельства. Единственное, что осталось от пленников, сидевших здесь до нас.

Мне становится страшно. Стараюсь этого не показывать, но Донна озвучивает мои мысли.

– Нас убьют.

– Не убьют, – возражаю я.

– По-моему, этого и следовало ожидать, – сообщает Умник.

Тишина. Перевариваем.

– То есть? – не выдерживает Донна.

– Похоже на действующую лабораторию, – пожимает плечами Ум.

– Ага, действующая лаборатория, где проводят эксперименты на людях! – возмущается Питер.

Умник вновь пожимает плечами. Делать это неудобно – одна его рука прикована наручниками на уровне головы.

– Испытания на людях – завершающая стадия исследований, – объявляет он. – Это хорошо.

– Чувак, ты совсем того, – говорит Кэт.

– Мотать отсюда надо, мать вашу, – ругается Капитан. – Тео, ты живой?

– Что со мной сделается. – Лицо Тео заплыло, губы окровавлены.

– Умотаешь тут, как же, – усмехается Кэт. – Ребятки вооружены до зубов. И вообще, они чокнутые. Вы глаза их видели?

– Зрачки расширены, – кивает Умник. – Старик держит их на наркотиках.

В замке поворачивается ключ, входит голубоглазый парень с бусинами в волосах. Вместе с ним другие островитяне. У них наши вещи. Футболки, оружие, медвежонок, которого Донна стащила из библиотеки. У одного в руках «айфон» – тоже, наверное, Донны. Камера включена.

– Я снимаю шоу, – заявляет Голубоглазый. – «Лабораторные крысы» называется.

Когда до островитян доходит, они прыскают.

– Кто хочет стать первым участником?

Мы молчим.

– Да ладно вам. Мне что, самому выбрать? – Он так и светится от счастья.

– Я. Я пойду, – ни с того ни с сего брякаю я.

Донна дергается в мою сторону, я опускаю глаза.

– Не надо, – просит она. – Не надо!

Несмотря на ужас, выдавливаю улыбку.

– Я не пропаду.

– Нет! Не ходи!

Беру ее за руку.

– До скорого.

В глубине души теплится надежда: меня отведут к Старику, и я с ним поговорю. Вдруг удастся объяснить? Может, склоню его на нашу сторону.

Ну а кому еще идти-то? Кто заварил кашу?

Старик ждет меня в помещении, где я еще не был. Здесь пахнет по-другому – человеком, а не загоном для скота.

По всей комнате равномерно расставлены металлические столы, к ним привинчены цепи. У стен – низенькие холодильные камеры. Ряды грязных клеток, стоящих одна на другой.

Предводитель Островитян сменил защитный костюм на штаны цвета хаки, рубашку и потрепанный твидовый пиджак. Вокруг шеи намотан шарф. Старика знобит, хотя в помещении тепло и влажно. Рядом с его стулом на столе – большая бутылка воды без этикетки.

Старик кашляет – мокро, надрывно.

– Почему? – говорю я.

– Почему? – переспрашивает он.

Голос по-прежнему на удивление высокий, будто кто-то перестарался с настройками звука в приемнике.

– Почему вы живы?

Он ерзает, чешется, кашляет. Долго пьет.

– Почему жив? Иногда мне кажется, что я просто не могу умереть. – Он закрывает глаза и нараспев произносит: – «И поразили их острием меча; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе».

Старик с надеждой смотрит на меня. Я молчу, хоть и узнал цитату.

– Нет? – Он гаснет. – Не с кем поговорить. Не с кем. – Затем учительским тоном: – «Книга Иова. Библия короля Якова». Прекрасный образчик поэзии.

– Почему?

– Почему я выжил? Что ж, мое научное объяснение основывается на гормонах. В частности, на стероидных гормонах, связанных белками. Нет? – Старик вновь испытующе смотрит на меня.

Будто проверяет, отзовется ли в ответ хоть малейшая частичка моего мозга.

Я мотаю головой. Умник понял бы, но Старику я такого не скажу. Не хочу давать этому странному созданию ни капли полезной информации.

– Не с кем поговорить, – опять констатирует он. – Никто не понимает.

– А вы попробуйте объяснить, – предлагаю я. – Мне.

– Можно, конечно… – В нем, похоже, проснулось любопытство. – Только… Ты, скорее всего, умрешь, как остальные. А не вовлекаться эмоционально очень трудно, понимаешь? Я и так страдаю повышенной тревожностью. Одна из составляющих моего положения.

– Какого положения?

– Думаешь, человеческого? – Старик хмыкает. – Да нет. Я о жизни с этой болячкой. С микробами в крови. Если я с ними подружусь, пришлю им нужные белки – скрасить одиночество, – они отстанут. Если нет, меня сожрут. Так что до тех пор, пока я не найду, как их убить, буду притворяться другом. – Он кривит лицо в очередной зверской улыбке. – Не волнуйся, микробы нас не слышат.

– Вы пытаетесь найти лекарство.

– Конечно. – Старик ковыряет корочку на носу. – На первый взгляд все выглядит, конечно, жутковато, но поверь, я – герой положительный.

– Какая радость.

– Не говори со мной таким тоном. Не имеешь права. Я не виноват. Хотя ты, наверное, думаешь по-другому.

– Я не знаю, что произошло. Расскажите. – У меня подводит живот. – Столько жертв…

– Думаешь, я не знаю? Никто не понимает этого так, как я! – Он неожиданно приходит в ярость. С тонких потрескавшихся губ летит слюна. Старик делает глоток воды. – Думаешь, легко жить с мыслью о том, сколько людей погибло? Не вини меня. Вини китайцев.

– При чем тут китайцы?

– Мы никогда не создали бы эту заразу, если бы технологический институт ВВС не выяснил: над вирусом работают в другой стране. И кто же до такого додумался? Китайцы. Социальные инженеры, понимаешь!

– Это ведь оружие, – говорю я.

– Разумеется, оружие. Что же еще? Природе такое не под силу. – Он гордо выпячивает грудь.

– Но почему только взрослые и дети? Раз уж вы создали какую-то чуму… почему она не убивает всех подряд?

– «Лишь тот, кто владеет молодежью, может завоевать будущее». Гитлер сказал. Должен же кто-то работать, когда мы придем к власти.

Островитяне смеются.

– Точняк, – говорит Голубоглазый.

– То есть это было что-то вроде… нейтронной бомбы? Которая уничтожит взрослых и малышей, но пощадит остальных? – У меня в голове начинает складываться картинка.

– В яблочко. О, я знаю, молодые люди мнят себя бунтарями. На самом же деле их душевные порывы легко направлять в нужное русло. – Старик поворачивается к юным боевикам. – Вы ведь счастливы, правда? У вас есть барахло – музыка, видеоигры, порнография, наряды. Разве я не забочусь о вашем пропитании? Не забочусь о том, чтобы вам было хорошо?

– А то, – кивает Голубоглазый. – Дайте, мать вашу, что мы хотим – и нам кайфово.

– Так вот, – возвращается к разговору Старик. – Налетел ураган. Все думали, что мы в безопасности: на востоке остров Блок-Айленд, на юге – Монток. А тут ураган… Ну, ты видел новости. Сотни тысяч людей без электричества. Затопленное побережье. Наша система защиты безнадежно устарела. Недостаток финансирования. Виновато правительство. Виновато глобальное потепление. – Похоже, он продолжает давний спор с самим собой.

– Вирус вырвался?

– Да. Такое временами случается. Взять хоть вспышку ящура в семьдесят восьмом. Ничего не поделаешь.

– Эффект Вексельблатта, – вспоминаю я.

– Именно! – довольно восклицает Старик. – Ну ты даешь! Молодец.

– А противоядие?! – кричу я. – Его что, не было?

– Нет, конечно, – удивляется он моей глупости. – Откуда же возьмется противоядие от болезни, которую только-только изобрели? Нет, потом изобретение подвергают обратному анализу. Конечно, подвергают. Это безопасно, если…

Старик резко умолкает. Трясет головой. Смотрит в пол.

– Можно держать под контролем… стероиды… разумеется… нарушена всасываемость натрия… весь мой кортизол связан… ты не представляешь, в каком стрессе… – Он кашляет, потом бормочет: – Иногда я жалею, что не умер.

Наконец стряхивает наваждение и берет что-то с металлического лотка.

Шприц.

– Приступим, – говорит Старик.

Я подпрыгиваю к нему, хватаю за горло.

Он гораздо сильней, чем кажется. Сильней, чем я думал. Впивается пятерней мне в лицо, будто тисками; вены на шее выпирают. Еще чуть-чуть – и Старик сорвет с меня кожу, как маску.

– Раньше я был слабым, представляешь? У стероидов есть и приятные побочные эффекты.

Островитяне хватают меня за руки, и он наконец разжимает пальцы.

– Я хочу тебя спасти, – роняет Старик. – И спасу. А как же. Всех спасу. – Он смотрит на островитян, те отвечают ему обожающим взглядом. – Папочка подарит тебе жизнь. Но, прежде чем выздороветь, придется заболеть.

Меня избивают, пока я не перестаю сопротивляться. Игла входит в вену.

Тараканов-мутантов здесь нет. Это плюс.

Все остальное – полный кошмар. После того как забрали Джефферсона, нас надолго оставили в загоне одних. А знаете, как нудно постоянно трястись от страха? Паника переходит в тоску, или отчаянье, или еще что. Короче говоря, вскоре мы попробовали устроиться в стойлах поудобней и стали ждать. Настроение – хуже некуда.

В уныние не впал один Умник. Я прям слышу, как в голове у него крутятся шестеренки. Он смотрит в стену ненормальным, отсутствующим взглядом и время от времени задает идиотские вопросы, типа: «А вы видели, как много Старик пьет воды?»

У Капитана в конце концов не выдерживают нервы, и он начинает ругать Умника последними словами. Мол, это ты виноват, такой-растакой, что мы влипли. Я в сотый раз думаю о телефоне – вернется ли он ко мне? Увижу ли я снова Чарли?

Из коридора доносится музыка, игровая пальба. Хохот детишек-солдат.

У них явно не все дома. Старик заколдовал. Тупые глаза, отвисшие рты. Тела покачиваются, будто под медленную неслышную музыку. Когда эти бойцы заходят к нам – швыряют на пол просроченные мюсли или моют шлангом загон, – на нас они даже не смотрят, ори не ори.

Вот уж повезло сюда добраться! Как утопленнику. Лучше было закончить жизнь гамбургером.

Нет, ну честно, я бы, наверно, предпочла, чтобы меня съели. Да уж, богатый выбор. Быть сожранной на полдник людоедами из библиотеки или… то, что тут. Вот дерьмо.

М-да. Ну хоть мир немножко посмотрела.

И чего нам не сиделось на Площади? Жизнь была налажена. Немножко порыскали в поисках еды, немножко потряслись с перепугу, попили теплого пивка, посмотрели кино. Чем плохо?

Мысли уносятся в параллельную реальность. Как бы я жила в мире, где никогда не слышали о Хвори? Вечеринки, экзамены, четыре года в университете. Семестр за границей, в Риме; загул с хорошеньким итальянцем: познакомились на дискотеке, а потом он так и не позвонил. Квартирка в Бруклине, в многолюдном доме без лифта. Паршивая работа в каком-нибудь журнале или затрапезной конторе веб-дизайна. Ночные свидания, неудачные отношения со всякими засранцами. Свадьба, будто не всерьез; ребенок в тридцать с хвостиком, развод, пилатес, воскресный «Нью-Йорк таймс», много вина перед телевизором одинокими вечерами, дети не звонят, дом престарелых. А однажды – случайная встреча с Джефферсоном; совместные покупки рождественских подарков в Сохо. И острое ощущение: мы что-то упустили, могли друг другу дать – но не дали. А теперь уже поздно.

Дальше представляю себе Джефферсонову версию будущего. Мы излечили Хворь, человечество спасено. Мир получает второй шанс, наступает новая эпоха низкоуглеродных выхлопов, финансового равенства и всеобщей хорошести.

А теперь – действительность. Джефферсон, наверное, уже умер. Мы на очереди.

То ли поздно вечером, то ли ночью – окон нет, поэтому время суток непонятно – меня будит Питер. Явились островитяне, развели нас по отдельным камерам. У них, видно, дефицит комнат, потому что нам с Кэт достает одна коробка на двоих. Никакой мебели, толстая железная дверь. В углу на стене насечки – кто-то отмечал дни своего плена. Всего восемь палочек.

Садимся в противоположных углах, как боксеры. Время от времени молча посматриваем друг на друга, – о чем говорить, не знаем. Примерно через час Кэт не выдерживает.

– Ну что, гордишься собой?

Я. То есть?

Она. То и есть. Заполучила парня?

Я оглядываюсь.

Я. Где парень?

Она. Ну-ну. Ладно, ты выиграла.

Я. Ага, я умею. (Пусть помучается.) Таких, как ты, только выигрыш и интересует, да? На Джеффа тебе плевать. Ты его просто использовала. Решила доказать себе, что можешь его заарканить.

Она. Таких, как я? (Голос обиженный.) Да что ты обо мне знаешь!

Я. Что ты – долбаная психопатка. Ты зарезала парня возле парка.

Кэт дергает плечом, кривит лицо, будто реветь собралась. Но берет себя в руки.

Она. Ты бы сделала то же самое. Тебе просто повезло, и все.

Я. Неужели?

Ничего умнее в голову не приходит. Пока Кэт пытается нацепить на лицо обычное выражение, я обдумываю ее слова.

Я. Ты права. Я ничего о тебе не знаю. Нам жилось… получше. На Площади.

Теперь задумывается она.

Кэт (тихонько). Мне бы у вас понравилось.

Она быстро на меня косится: наверное, жалеет, что на секунду выпала из привычного образа стервы, и боится, вдруг я этим воспользуюсь. Я пожимаю плечами.

Я. Может, мы туда еще вернемся.

Кэт. Не похоже.

Я. Не могу не согласиться.

Кэт. Ты его любишь?

Мы что, на исповеди? А, какая разница! Все равно конец.

Я. Да, очень.

Кэт. Я тоже, кажется.

Я. Значит, у нас есть хоть что-то общее.

Она мне улыбнулась, честное слово! Улыбаюсь в ответ.

Я. Наверное, в лучшем мире мы были бы заклятыми подругами.

Она хохочет.

Я сворачиваюсь клубком на полу и закрываю глаза.

Когда снова их открываю, Кэт в комнате нет.

Сбежать она не могла. Значит, пока я спала, ее забрали.

Следующий человек, которого я вижу, – это Умник. Я занимаюсь йогой: такой себе девчачий вариант фильма про тюрьму, обычно там герой-арестант, как ненормальный, круглые сутки отжимается от пола. Поднимаю глаза – на меня смотрит Умник через квадратное пластиковое окошко на двери камеры.

Как он освободился?!

Хочу заорать, но пугаюсь: вдруг его тогда поймают?

– Ум! – шиплю. – Открой дверь!

В ответ он пару раз хлопает глазами и исчезает.

Приснилось?

Время тянется. Нет, не время, оно просто делает свое дело. Это с моим разумом что-то происходит – он становится тонким, эластичным, дырявым… вот-вот порвется, как пережеванная жвачка. Темнота вытесняет цвет, накатывает как песчинки, влекомые мощной волной. Я выныриваю из сна, ищу дорогу обратно.

Где-то посреди этой круговерти приходят мать с отцом. В загробной жизни они вместе, все прощено. Родители просят прощения и у меня – за то, что так паршиво справились со своей ролью. Появляется Чарли. Он теперь юноша, ясноглазый, с прямой спиной. Утешает, мол, все к лучшему – мы не принадлежим земному миру; это было ошибкой. Господь раскаялся, говорит Чарли. Нам нельзя доверять. Потому-то Он и наслал новый потоп. «Питера бы сюда, – думаю я. – Он бы мне объяснил…»

Открываю глаза. Над головой – ни солнца, ни луны, только прямоугольник тошнотворно-зеленого света, падающего из коридора. Я встаю; от твердого пола и сырости ноют суставы.

Ни звука, кроме отдаленного смеха островитян. Я кричу, зову друзей – они не отвечают.

В конце концов, корчась от стыда, окликаю островитян. Поговорите со мной, хоть кто-нибудь! Я тоже человек!

Никто не приходит.

Значит, вот как умирают.

Этот путь проходит каждый, но лишь один раз, поэтому заранее никто не знает, что его ждет. Правда, люди все равно не перестают сочинять спорные книги о путешествиях в иной мир.

Многие считают, что буддисты такими вещами не интересуются. Неправда. Да, Будда не особенно задумывался о жизни после смерти. Умерев, он достиг нирваны; это не рай, а состояние небытия. К тому времени Будда уже не имел никаких привязанностей: ни к имуществу, ни к друзьям, ни к семье, ни к самой жизни. Передав свое учение последователям и тем самым одарив их свободой от страданий, он выполнил свою задачу и покончил с тяжким трудом бытия.

Его ученики, естественно, сильно огорчились. Их отчаяние нашло выход в описании смерти Будды: якобы в тот миг сотряслась земля и дрогнули небеса. То же самое, если верить Библии, произошло, когда распяли Христа.

Так философия превратилась в религию. Не устояла перед искусительной силой мифа. Отныне душевные муки стали называть адом; причем «адов» этих оказалось великое множество. Преисподняя, поджидающая человека, зависит от его желаний и привязанностей. Жадные люди попадают в страшное царство вечно голодных призраков. Всего лишь удобная метафора – жадины ведь всегда голодны в каком-то смысле. Но народ склонен воспринимать такое буквально, и по всему миру выросли школы буддизма, которые стали культивировать эти догмы, эту космологию. А она не слишком отличается от католицизма, или ислама, или любой другой религии. Главная идея – наказание плохого и вознаграждение хорошего.

Школа дзен-буддизма, к которой принадлежал мой отец, такие догмы отвергала. Считала их психологической мишурой, дешевыми побрякушками, загромождающими прекрасное свободное пространство.

Однако есть в тибетском буддизме одна идея, которую я считаю интересной. Называется она бардо и означает промежуточное состояние между жизнью и смертью. Когда тело умирает, душа кружит поблизости, пока не переродится. Она проходит через адовы муки, страшные галлюцинации – и то, как ты их выдержишь, определяет, в кого перевоплотишься, да и перевоплотишься ли вообще. Так что, если не хочешь вылететь в какую-нибудь поганую инкарнацию, нужно держать себя в руках. А значит, овладеть искусством медитации во время бардо. Это очень непросто, учитывая, что тело только-только умерло, а сам ты летаешь вокруг, будто призрак.

Может, в идее бардо меня привлекает ее схожесть с боевыми искусствами: чтобы не получить пинка под зад, нужно много тренироваться? Не знаю. Но пока Хворь просачивается в мое тело и меня бьет озноб на бетонном полу, я готовлюсь к духовному поединку.

Первое, что нужно сделать – это смириться. По сути, сдаться.

Да, обычно так поступают слабаки. Будь я героем фильма, вы бы решили, что перед вами ничтожество. Киногерои ведь не сдаются. И все же в моем положении это кажется разумным. Аргумент номер один: Хворь никто не пережил. Ах да, Старик. Но он один из – скольких? – семи миллиардов? Да и вообще, не знаю, как ему это удалось, и главное, кем он стал, – Старик, по-моему, окончательно спятил. И лекарство не изобрел. Поэтому маловероятно, что он меня вылечит. Значит, я умру.

Звучит ужасно, однако лишь до тех пор, пока не осознаешь: мы все умрем в любом случае. Пусть не сейчас, но однажды я пойму – сегодня. Или вот-вот. Конечно, сложись все по-другому, у меня было бы еще время пожить. С другой стороны, неужели найдется хоть один человек, который, умирая, решит, что пожил достаточно?

Зачем я тогда мечтал излечить Хворь?

Наверное, скромничать перед смертью не стоит. Я стремился к этому не только для себя. Хотел, чтобы жили все. Чтобы люди больше не страдали. Надеялся, мы сможем начать сначала.

И создадим мир лучше, чем прежний.

А я сам? Разве не хотел жить? Хотел, конечно. Такова человеческая природа.

Нужно смириться. Принять, что я умру. Не увижу солнца, не почувствую вкуса еды, не буду ощущать, слышать, даже думать – ничего.

Когда умирал отец – еще до Хвори, и хорошо, что не от нее, – он боролся. Отец всегда был бойцом. Война для него так и не закончилась. Он бросил вызов немцам, а теперь бросал вызов смерти и капитулировать не собирался. В те последние дни весь его дзен улетучился. Причина не в папиной слабости – в его силе. Он любил жизнь, любил нас, а потому отказывался смириться.

Отец сопротивлялся и отражал нападки, как на ринге. Но в конце концов потерпел поражение. Я поцеловал папин холодный лоб и прошептал: «Тебе не нужно больше бороться». А себе пообещал: когда придет мое время, я уступлю. Меня не придется отдирать от жизни силой. И в бардо я шагну с ясным разумом.

Однако сейчас, когда проклятая болезнь проникает во все закоулочки моего тела, когда температура растет, я вдруг понимаю, что смириться не могу. И дело не в теплом прикосновении солнца, не во вкусе воздуха или волшебстве музыки.

Дело в тебе, Донна. Это из-за тебя я не хочу в переходное царство, воплю и сопротивляюсь.

Пространство между жизнью и смертью наполнено голосами и белым шумом, гудками и пиканьем, которые сменяют друг друга, точно радиостанции в приемнике.

Отплевываясь, я всплываю на поверхность, будто из-под воды, – назад к жизни. На меня с любопытством смотрит Умник.

Я вишу на кончике шприца, и Ум его из меня вытягивает. Я вернулся из бардо. Какое-то время перевариваю эту мысль и только потом спрашиваю:

– Что ты делаешь?

– Вколол тебе адреналин, – отвечает Умник.

Тогда понятно, почему по венам течет жидкий металл.

– Но как?..

– А, как я здесь оказался? – угадывает он. – Заключил договор.

Я сажусь – возбужденный, злой. Частично из-за лекарства, но не только.

– Что?!

– Я заключил договор со Стариком.

– Договор? Договор с этим… чудовищем?

– Да. Моя жизнь в обмен на мою помощь.

– Твоя жизнь? А наши?

– Этого я не смог, – отводит глаза Умник. – Если бы не ты, эксперименты ставить было бы не на ком. Нужны подопытные определенного возраста, у которых уровень стероид-связывающего белка уже начал падать. Так что… сам понимаешь.

– Нет, не понимаю! Ты вдруг решил работать на него?

– Не на него, – пожимает плечами Умник. – На нас. На нашу идею. Она больше, чем ты или я, разве нет? Неужели ты не согласился бы умереть ради спасения человечества?

– Не знаю, Ум. Если бы мне дали выбор, я бы лучше спас человечество, не умирая.

– Ну а мной вообще жертвовать нельзя, – заявляет он. – Видишь ли, я, похоже, решил проблему.

– Отлично. Давай тогда отсюда сматываться.

– Нет, Джефферсон. Нужны еще испытания. – Умник сурово смотрит на меня.

– Ты проводишь испытания на друзьях!

Я дергаюсь, пытаясь встать, – не выходит. Оказывается, меня приковали к стене.

– Все будет хорошо. Вот увидишь, – успокаивает он. – У меня получится.

Кого он убеждает? Похоже, себя.

– Не надо, пожалуйста. Помоги нам.

– Так я же помогаю. Всем нам помогаю.

– Ты такой из-за Пифии? – В отчаянии я бью в болевую точку.

Умник на секунду перестает возиться с оборудованием и замирает.

– Ее звали Чу Хуа, – тихо говорит он. – «Хризантема». Когда они переехали сюда, она стала представляться Дженни, потому что люди не утруждались запомнить ее настоящее имя. Но даже и так ее никто не звал.

Умник смотрит в никуда. Он сломлен, теперь это заметно.

– Умник… Эндрю, – обращаюсь я к нему по имени. – Не делай этого. Помоги нам. Помоги сбежать. Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Не надо никому умирать.

Я-то уж точно больше не хочу в бардо. Несколько глотков воздуха, немного надежды – и мою решимость как ветром сдуло. К черту небытие.

– Ты не прав, – не соглашается Ум. – Люди должны умирать. Одни должны умереть, чтобы другие могли жить.

Он достает из пластикового мешочка очередной шприц. В том же мешке вместе с россыпью каких-то пузырьков лежит бесполезный радиоприемник Умника. Я вспоминаю услышанные в бардо голоса и звуки, но тут Ум склоняется надо мной со шприцем.

– Что это? – тяну я время.

– То, над чем я работаю. То есть мы работаем. Он был близок к успеху. Нужно только подобрать правильное соотношение гормонов. Они кое-что изменят в твоем организме. Ты станешь похож на Старика.

– На Старика?!

Я резко хватаю Умника за рубашку, отпрянуть он не успевает. Ум бьет меня ногой в живот и зовет подмогу.

Врываются островитяне.

Время течет мимо, качает меня на волнах то вверх, то вниз. Из коридора доносятся звуки: разговоры, тягучие хриплые голоса взрослых – наверное, из видеоигр, в которые круглосуточно режутся наши тюремщики. Иногда слышны кашель, удары, вскрики.

Я то проваливаюсь в темноту, то выныриваю из нее. Наконец ко мне постепенно возвращается ощущение собственного тела. Сначала начинают слушаться пальцы, затем руки. Еще через время я встаю. Жар прошел.

В окошко на двери заглядывает Умник; увидев, что я уже на ногах, он щурится. Моя адреналиновая злость вся перегорела, осталась лишь печаль.

Через пять минут Ум возвращается, с ним несколько островитян.

– Пойдешь спокойно? – спрашивает он.

– Куда?

– Тебя хочет видеть Старик.

Иду за Умником. Вокруг полумрак. В глазах туман и жжение. Уже знакомая невысокая блондинка открывает двери в лабораторию Старика. Он за столом, делает себе укол. Шлем от резинового костюма висит за спиной, напоминая полуотсеченную звериную голову. При виде меня Старик откладывает шприц, улыбается.

– Глазам не верю! – Он смотрит на Умника. – Эндрю, ты молодец. А мой окочурился. Как обычно.

– Вы двигались в правильном направлении, – отвечает Ум. – Просто нужен был свежий взгляд.

Старик вскакивает и обнимает Умника. Лицо у того делается счастливым. Никогда его таким не видел.

Умник поворачивает голову ко мне. Меня тут же, как по команде, хватает десяток островитянских рук, и Старик всаживает в мое тело очередную иглу.

– Не сопротивляйся, Джефферсон, – уговаривает Умник.

– Тебя не убивают, тебе дарят жизнь, – добавляет Старик.

На этот раз он не впрыскивает лекарство, а одну за другой наполняет пластиковые пробирки моей кровью. Силы постепенно покидают меня, я повисаю на руках островитян. Наконец иглу вытаскивают и дают мне рухнуть на пол.

Старик, прихватив наполненные кровью пробирки, уводит Умника к столу, где стрекочет какое-то оборудование. Они тихо разговаривают.

И тут я замечаю Кэт. Она лежит на столе, едва прикрытая простыней. Тело такое бледное и неподвижное, что я принимаю ее за мертвую.

Островитяне больше не обращают на меня внимания: усаживаются у стены на корточки и утыкают носы в мертвые мобилки – телефоны тут есть у каждого. Я с трудом волочу ноги к Кэт; в ушах звенит.

В обоих уголках ее рта запеклась кровь. Кэт открывает глаза, обведенные красными кругами.

– Джефферсон, – разлепляет она губы. Помолчав, добавляет: – Хорошо выглядишь.

– Ты тоже.

– Неправда. – Лицо у нее кривится, по щекам бегут розовые слезы. – Я выгляжу ужасно. Как покойница.

Кэт поднимает руку, но донести до лица не может.

Я сам утираю ее слезы.

– Никакая ты не покойница!

– Не надо… Не ври. Я знаю. Знаю, осталось чуть-чуть.

Она прижимается щекой к моей руке, и я не отнимаю ладонь.

– Донна… – шепчет Кэт.

– Что Донна?

– Она думает, я тебя не люблю. Думает, я просто… просто…

– Ну-ну, тише…

– Но смотри… смотри, что я сделала. – Кэт меня не слышит. – Пришли эти, спросили, кто пойдет с ними. А она спала.

– И ты вызвалась? Ради нее?

– Не ради нее, – возражает Кэт. – Ради нас. Мы с тобой здесь вместе. Ты ведь ее любишь? Может, вы оба выживете. Возьми меня за руку, – шепчет она.

– Кэт…

– Хочу тебя попросить…

– Проси, о чем угодно.

– Признайся мне в любви. Так, чтобы я поверила. Мне никто не признавался. Говорили, но не всерьез. Я точно знаю. – По щеке скатывается новая слезинка. – Признайся мне в любви так, чтобы я поверила.

Я не сомневаюсь ни секунды.

– Я люблю тебя.

– Я знаю. – Она крепче сжимает мою ладонь.

У меня перед глазами вдруг все плывет.

– Приведите его, – приказывает островитянам Старик.

Я не хочу вновь ощущать на себе их лапы, поэтому иду добровольно.

– Поразительно, – с улыбкой смотрит на меня Старик. – Как новенький.

– Поздравляю, – говорит Умник. – Ты будешь жить.

Это он мне.

– Проживешь долгую жизнь, – кивает Старик.

– Правда, чтобы полностью уничтожить вирус, понадобится курс лечения в несколько недель, – рассуждает Ум. – Затем…

– Ей. – Я показываю на Кэт. – Дай вакцину ей.

– Это не вакцина… – Умник явно собирается пуститься в объяснения.

– Не важно. Вколи ей эту штуку.

– Поздно, – мотает головой Старик.

– Ее теперь только на свалку, – соглашается с ним Ум.

Старик смеется – короткий, зажатый всхлип.

Умника что, подменили? Как он мог такое сказать?! Старик смотрит на него влюбленными глазами.

– Грубовато, конечно, Эндрю. Но… – поворачивается он ко мне, – по сути верно. Ее лечение оказалось неэффективным.

– Я приготовил вам нужную дозу стероидов. – Умник протягивает Старику шприц.

– Спасибо.

– Схожу за следующим подопытным.

– Вот и правильно, – кивает Старик. – Твоему другу нужно поостыть. Иди. Без меня справишься?

Умник, кивнув, взвешивает на ладони небольшой черный прибор – кажется, электрошокер. Они с Голубоглазым идут к выходу, и тут Ум оглядывается на меня.

– Запомни, Джефферсон, – многозначительно говорит он. – Некоторые должны умереть.

Мимолетная улыбка – и он исчезает.

– Присаживайся. – Старик указывает на металлический складной стул.

Я мотаю головой.

– Да брось. Ты же сейчас свалишься.

Я с трудом пробираюсь к стулу сквозь вязкий воздух и падаю.

– Ты присутствуешь при историческом моменте, понимаешь? – спрашивает Старик.

Нет.

– Это начало возвращения. Когда мы продублируем результаты – твои результаты! – человечество будет спасено.

Сказать мне нечего.

– Не говоря уж о том, что ты проживешь нормальную, долгую жизнь.

– Долгую жизнь?

– Да. Мы тебя спасли. Мог бы хоть поблагодарить.

– Ценой ее смерти. – Я киваю на Кэт.

– Брось. Столько людей умерло! Не будь неженкой. Поверь, если б я не научился обуздывать чувства… – Старик в задумчивости отводит глаза, погружается в свои мысли. Потом, очнувшись, заканчивает: – Меня бы сейчас здесь не было.

Он долго пьет воду, затем берет шприц, который дал ему Умник. Я невольно вздрагиваю, но Старик с улыбкой подносит иглу к своей руке.

– Эндрю такой заботливый. Благодаря твоему другу я скоро смогу обходиться без ежедневных уколов.

– Не понимаю, как вы выжили изначально?

– У меня редкая патология, синдром частичной нечувствительности к андрогенам. Один случай на пятьдесят тысяч. Тяжелый недуг, причем во всех отношениях. Не только физические симптомы… – Он снова уходит мыслями в прошлое, в былые обиды. – Быть не таким, как все, очень тяжело, знаешь ли. Представляешь, с каким отношением к себе мы сталкиваемся?

– Словом… – продолжает Старик, – ничего удивительного, что я занялся исследованиями в области гормонов. И моя устойчивость к… к вирусу, как оказалось, тоже была закономерной. Тем не менее, чтобы не умереть, мне пришлось накачивать себя стероидами. – Он помахивает шприцем, который приготовил Умник. – Результат, конечно, выглядит не особо привлекательно. – Старик тычет в прыщи на лице, усеивающие тонкую пергаментную кожу. – Не говоря уж о высоком содержании кортизола в крови. Кортизол – гормон стресса. Нервы у меня теперь ни к черту. – Он отхлебывает воду. – Порой я хотел все бросить. Но заставлял себя продолжать. Ради всего человечества. И слава богу, что заставлял! Если бы я не выжил… мир бы погиб.

Он выжидательно смотрит на меня.

– Я хочу домой, – говорю я.

– Об этом не может быть и речи. Придется остаться. Ты слишком важен.

– Я хочу домой.

– Теперь твой дом здесь.

Старик вонзает иглу в вену и жмет на поршень.

Капец. У меня тут настоящая «Зеленая миля» – я завела себе новую подружку, муравьиху.

Познакомились мы… вчера? Она ползла по полу вдоль стены, которая напротив двери в мою камеру. Деловая такая муравьиха, спешила куда-то.

Я ей:

– Ух ты, привет! Погоди! Вот тебе капелька воды. И крошка от батончика. Угощайся. Рассказывай, как дела в муравейнике?

Но подружка вскоре ушла. С тех пор гостей не было. Зато тягучего мрака и бесконечных секунд осталось море.

Наконец распахивается дверь. На пороге блондин-островитянин и Умник. Ничего не понимаю. Ум что, свободен? Никаких цепей не видно.

Блондин. Пора болеть.

Он постукивает по стене короткой битой.

Тут Умник подносит к шее парня электрошокер и врубает ток.

Откуда у Умника эта штука? Почему островитянин его не боялся? Что, блин, происходит?!

Парень на полу корчится, рыгает и писает в штаны – все одновременно. Умник бьет его током еще раз.

Умник. Пошли отсюда. Быстрей! Скоро начнется.

Я. Что начнется?

Умник. Увидишь.

Я. А ты откуда знаешь?

Умник. По радио услышал.

Я. Чувак, в радио никого нету.

Умник. Есть.

Я. Кто?!

Чего?!

В глазах Умника читаю: «Нет времени объяснять».

– Пошли, – тянет меня он. – Все, конец.

– Теперь твой дом здесь.

Старик улыбается.

Из его ноздри вытекает капля крови. Он ее вытирает и удивленно рассматривает красный след на пальцах. Переводит взгляд на шприц, подготовленный Умником. Шприц, содержимое которого Старик только что ввел себе в вену.

Тело его выгибается дугой – словно мозг послал приказ каждой мышце: «Напрягись!»

Я вскакиваю. Старик тоже пытается встать, но не может.

Бегом, бегом – прям как ниндзя – мы запираем в камере дергающегося блондина. Его дубинку и ключи Умник берет с собой.

Открываем камеру напротив моей – там у дальней стены дремлет Питер.

Умник. Тихонько.

Питер бесшумно выскальзывает в коридор, щурится от света. Впереди по-прежнему слышны музыка, игровая стрельба.

Питер. Тео и Капитан?

Умник. За игровым залом.

Из зала выходят двое островитян. Секунду ошарашенно пялятся на нас, ныряют назад и поднимают тревогу.

Питер. Я тут разберусь. Найдите Джефферсона и Кэт.

Из игрового зала валят островитяне, Питер спешит им навстречу.

Хватаю Старика за горло.

Шея, как бревно. Боюсь, не удержу. Однако толстые борозды выпуклых сухожилий и абсолютно сухая кожа Старика не дают моим пальцам соскользнуть.

Сила у него чудовищная. Он впивается ногтями мне в руки, оставляет глубокие кровоточащие царапины.

Медленно, постепенно – но воздух из Старика все же выходит.

Наконец тело перестает дергаться.

Поднимаю глаза. В дверях стоит Умник, рядом с ним – Донна.

Первое мое желание – заключить ее в объятия. Только пальцы никак не разжимаются; я весь в крови – своей собственной и Старика.

В комнату вбегает Питер, тоже в крови и ссадинах. За ним мчатся Капитан и Тео. Они едва успевают захлопнуть железную дверь перед носом у островитян.

Джефферсон жив. Я так об этом молила – есть кто на небесах, или нет, без разницы. Я торговалась, уламывала и давала немыслимые обещания.

Наверное, начну ходить в церковь. Наверное, стану лучше.

Он навис над Стариком, а тот… Мертвый, совсем мертвый, глаза выпучены.

Умник подходит к столу, где лежит Кэт.

Умник. Умерла. К сожалению.

Джефферсон выпрямляет спину и закрывает глаза, словно боится заплакать.

Ну и гадина же ты, Кэт. Вечно в центре внимания.

Питер один с трудом удерживает большую круглую ручку на двери. Островитяне с другой стороны пытаются ее открыть.

Мы хором кидаемся ему на помощь. Кряхтим, стонем, цепляемся за ручку скользкими пальцами.

Выхода нет. Оружия тоже.

Это конец.

Довольно долго не слышно ничего, кроме нашего натужного дыхания.

Потом – сначала едва-едва – мое ухо улавливает размеренный механический звук: фрррр-фрррр-фрррр…

Ручка на двери вдруг легко подается: сопротивление с той стороны исчезло.

Я осторожно заглядываю в окошко. Островитяне убегают.

Звук усиливается. ФРРРР-ФРРРР-ФРРРР.

Это… это воздух, рассекаемый… лопастями?

Не может быть.

Мы оставляем в покое дверь и задираем головы. Откуда шум?

ФРРРР-ФРРРР-ФРРРР-ФРРРР.

– У меня для вас новость, – говорит Умник. – Сюда летят. Я слышал по радио.

– Радио не работает, – возражаю я.

– Работает. На коротких волнах. На дальних расстояниях. Сигнал отражается от ионосферы.

– Не верю, – бросаю я.

– Сам посмотри, – предлагает Умник.

Открываем двери. Звук становится очень громким, оглушительным, его уже невозможно перекричать. Мы и не пытаемся.

Коридор пуст.

Во дворе перед зданием сгрудились островитяне: головы задраны в небо, волосы развевает ветер.

Я тоже смотрю вверх. Это невозможно. Или?.. Неужели мы ошибались? Во всем.

Неужели от нас что-то скрывали?

И тут… Вот оно что! Я вдруг мысленно вижу картину, от которой перехватывает дыхание. Умник мучает рукоятку радио. Посреди ночи, в тишине своей библиотеки он переключается на короткие волны и слышит голос уцелевшего мира, который прорвался к нему с небес. Умник сидит в полном одиночестве, слушает. И хранит эту тайну.

– Почему ты не рассказал? – Я поворачиваюсь к нему.

– Вы бы не поняли. – Он смотрит в небо.

Смотрит – и, похоже, ничуть не удивляется тому, что видит.

Над нами навис вертолет. Черное пятно вращающихся лопастей, серое днище.

На сером фоне – белая звезда в синем круге. Надпись: «ВМФ».

С вертолета свешивается человек – мужчина! – лет тридцати-сорока. Точнее не разберешь. Голова под массивным герметичным шлемом. Незнакомец жестом велит нам разойтись в стороны.

Беру за руку Донну. Она поднимает на меня растерянные глаза.

Рядом на земле валяется брошенный кем-то плюшевый мишка.

Мы стоим плечом к плечу и смотрим в лицо старому миру.

Взрослые вернулись.

Выражаю признательность профессору Джеймсу Джордано, руководителю Центра по изучению нейротехнологий и члену правления потомакского политического института, за консультации по поводу биологического оружия и терпеливое отношение к моей непонятливости. Благодарю также подразделение Национальной академии наук, занимающееся популяризацией науки, – за знакомство с профессором Джордано. Должен признаться, я весьма вольно обошелся с его удачными идеями, поэтому в итоговых неточностях и несоответствиях следует винить исключительно меня. Отдельные слова благодарности шлю Альвине Линг, моему редактору в издательстве «Литтл, Браун», и Сюзанне Глюк, моему литературному агенту из «Уильям Моррис Эндивор» – за их доброжелательные рекомендации. Много полезной информации в отношении финансов, культуры и экономики я почерпнул из книги Дэвида Гребера «Долг: первые пять тысяч лет». Хочу также сказать спасибо своему бывшему преподавателю из школы Аллена-Стивенсона мистеру Рейфу Андерсону – именно он поощрял учеников заниматься ежедневным сочинительством. Выражаю признательность мисс Дженни Томас и мисс Лейле Томас – за помощь и поддержку. Мои заключительные слова благодарности адресованы населению эфемерного городка Блэк-Рок-Сити в пустыне Невада, который существует лишь восемь дней в году во время фестиваля «Бёнинг мэн», – за волнующий пример того, какой может быть жизнь.

Откровение Иоанна, глава 2 стих 4. (Здесь и далее примечания переводчика.)

Кого вы ищете во гробу, о христианки?

Томас Элиот «Бесплодная земля» (перевод А. Я. Сергеева).

Евангелие от Иоанна, 6:53.

Фридрих Ницше.

Regrette Rien (франц.) – ни о чем не жалею.