— Папа, а космос — это далеко?

Мы гуляем по парку, и маленькая Инга смотрит на меня влюблёнными глазами. Наташа идёт рядом, по выражению лица я понимаю, что она не разделяет щенячьего восторга дочери.

— Космос начинается вот тут, дочка, — я хлопаю себя по груди.

— Папа, я хочу в космос!

Поднимаю её на руки и заглядываю в карие глазёнки.

— Если человек к чему-то всю жизнь стремится, рано или поздно он к этому придёт. Даже если для этого придётся перешагнуть через вселенную.

Наташа недовольно бурчит за спиной. Насколько я знаю, сейчас она больше всего на свете хочет отобрать у меня дочку и крикнуть, чтобы я замолчал. Но в органах ей это, конечно, запретили. Они всё ещё пытаются получить секрет Нуль-Т. Людям порой трудно понять самые простые вещи, они всегда пытаются искать секреты там, где их нет. А для меня многие тайны перестали быть тайнами. После Ветрянки.

— Максим, пожалуйста, не пудри дочери мозги. Инга, девочка, папа шутит.

Наташа совершенно не умеет мечтать. Она никогда в жизни не смотрела в небо.

— Мама, смотри, звёзды совсем рядом!

— Максим, отпусти Ингу!

Чаша терпения Наташи переполняется. Сейчас ей плевать на особистов, плевать на всю вселенную. Есть её ребёнок, и есть безответственный отец этого ребёнка, который уже не совсем человек и который хочет сделать драгоценному ребёнку что-то непонятное — но обязательно плохое.

— Мама, но почему? — хнычет Инга.

— Девочка, мама не видит звёзды, — отвечаю я.

— Она слепая? — девочка доверчиво смотрит на меня.

— Нет, дочка, она домашняя.

Наташа забирает у меня Ингу и крепко прижимает к себе.

— Инга, не верь ему, твой папа плохой… человек, — на слове «человек» Наташа делает едва заметную паузу.

— Зато он хороший папа! — заявляет маленькая проказница. — Мама, знаешь, когда я вырасту, я ни за что не буду домашней.

— Максим, что ты делаешь с Ингой? — произносит Наташа назидательно-официально.

— Он меня взрослеет! — отвечает девочка.

Наташа фырчит, а я поднимаю взгляд в небеса. Нахожу взглядом Сириус и делаю шаг через бездну.

Он подошёл, когда я через прозрачный купол старбара наблюдал восход Сириуса. Валера всегда находит меня, не знаю, как это у него получается. Думаю, ему помогает кто-то из наших. Впрочем, Валера ни разу не подтвердил это мнение. Как и не опроверг.

— Красиво, не правда ли?

— Здравствуй, здравствуй, — прячу улыбку я. — Как дела?

— В личной жизни или в институте?

— Могу поспорить, что личной жизни у тебя до сих пор нет. Ты трудоголик, Валера, а женщинам нужно иногда уделять время.

— Когда-нибудь найдётся та, которая сможет принять меня таким, какой я есть, — улыбается Валера.

— И говорить вы с ней будете исключительно о квантовой физике, — сообщаю другу я.

— Говорить мы с ней будем о жизни. Знаешь, Максим, жизнь нечто большее, чем пришёл-ушёл-вернулся, даже если каждый твой шаг длиной с десяток светолет. Вот ты о Наташе подумал?

Натянуто улыбаюсь. Ну и кто тянул меня за язык начинать разговор о личной жизни? В некоторых вещах Валера просто невозможен.

— А как дела в институте? — без тени смущения спрашиваю я.

Будь на месте Валеры кто угодно другой, мой финт просто не прошёл бы. Но для Валеры работа — все, он представить себе не может, что я ухожу от неприятной темы.

— По-прежнему. Все говорят про колоссальные достижения института пространства и времени, но успехи пока остаются только на бумаге.

— Сегодня все открытия делаются на бумаге, — тяжело вздыхаю. — Времена учёных-одиночек ушли со смертью Альберта.

— Согласен, — Валера долго смотрит сквозь выпуклое стекло купола на медленно выползающий из-за горизонта слепящий диск. — А знаешь, мы почти поняли, как вы ходите.

— Расскажи-расскажи, — я с интересом смотрю на Валеру.

— Электромагнитные поля. Сложная модуляция, способная к созданию информационного двойника. А так как при переходе нарушается закон сохранения энергии, то оригинал просто исчезает, а копия возникает на новом месте.

— Эксперимент «Филадельфия»? — я вежливо улыбаюсь. — По-моему, давно доказано, что это умная мистификация.

Валера смущённо кашляет. Я прекрасно понимаю его. Человечество слишком долго обманывали, и теперь люди не верят простым решениям. Бывает.

К нам подходит официант. Местный. Человек.

— Что изволите? — спрашивает он.

— Дежурное блюдо, — заказывает Валера.

— А мне графин воды, — я вежливо улыбаюсь официанту. И когда он отходит, медленно сообщаю Валере:

— Он из безопасности.

— С чего ты взял?

— Знаю.

Валера задумчиво смотрит на восход.

— Всё-таки многое вам дала Ветрянка. Гораздо больше, чем человек может выдержать.

— Не Ветрянка нас научила этому знанию. Земля.

— Земля? — он недоверчиво улыбается.

— Знаешь, сколько раз меня пытались убить?

— Может, это иммунная система человечества?

— Обычная ксенофобия.

Официант приносит заказ. Из тарелки Валеры вкусно пахнет ванилью и какими-то пряностями. Наливаю воды в стакан и залпом выпиваю.

— Чего ему надо? — спрашивает Валера, торопливо жуя.

— Нуль-Т, — отвечаю я. — Новая игрушка для человечества. Не думаю, что он здесь, чтобы причинить мне вред. Просто шпионит. Космическая безопасность наконец-то поняла, что сами они Нуль-Т не откроют.

— Максим, расскажи о Ветрянке, — просит Валера.

— Что тебе рассказать? Про Источник писали во всех газетах…

— Нет, расскажи с самого начала. Я хочу понять вашу мотивацию.

— Мотивацию? — задумчиво гляжу на Валеру.

— Мотивацию, — повторяет он.

— Ладно, слушай.

Инга читала «Алису в стране чудес», временами бросая косые взгляды в сторону иллюминатора. Там всегда царила кромешная тьма — ни единой, даже самой маленькой звёздочки, только клубы тумана, из шлюза казавшегося буроватым. Снаружи были мрак и смерть, внутри — обитаемый островок и безысходность.

«All right, — said the Cat; and this time it vanished quite slowly, beginning with the end of the tail, and ending with the grin, which remained some time after the rest of it had gone». — Прочитала Инга и захлопнула книгу.

— Интересно было бы посмотреть на висящую в воздухе кошачью улыбку, — вслух подумала девушка.

— Коты не умеют улыбаться…

Голос прозвучал где-то рядом, хотя в шлюзе никого не было. Инга пробиралась сюда именно из-за возможности побыть в одиночестве — отгородившись от всего звездолёта, остаться наедине с собой и с книгами. С книгами о Земле, на которую они уже никогда не вернутся.

— Кто это сказал? — спросила Инга, требовательно оглядывая пустоту.

— Банальный здравый смысл, — тут же ответил голос.

— Да нет, я имею в виду, не «кто сказал эту мысль первым», а «кто со мной сейчас разговаривает», — произнесла Инга, нахмурившись.

— Это же очевидно, — ничуть не смутился голос. — С тобой разговариваю я.

— Правила вежливости предполагают, чтобы собеседник представился, — возразила Инга.

— Но ты же не представилась… — фыркнул невидимка.

Этот довод Ингу смутил, однако она тут же взяла себя в руки:

— Но ты начал этот разговор первым!

— Правда? — невидимый собеседник отчётливо хмыкнул. — А кому хотелось посмотреть на висящую в воздухе улыбку? Не тебе?

Инга быстро оглянулась, словно ожидая увидеть эту самую улыбку. Но увидела только голые стены шлюза.

— Ты видишь меня, а я тебя нет! Это нечестно!

— Это, наверное, всё потому, что ты не там смотришь!

— А где надо смотреть? — Инга заинтересованно уставилась в пустоту. — Где можно увидеть привидений?

— Почему ты решила, что я привидение? — голос незнакомца прозвучал обиженно.

— Потому что на корабле кроме меня всего пять человек. И все они женщины. Я же сейчас отчётливо слышу мужской голос.

— Да, как у вас всё запущено… — Инга услышала в голосе разочарование. — Хорошо, если ты действительно хочешь меня увидеть — выгляни в иллюминатор.

— Логично! — девушка улыбнулась. — Если тебя не может быть на корабле, значит ты снаружи. Вот только ты одного не учёл, таинственный незнакомец. Мы сейчас находимся в гиперпространстве, и снаружи корабля по определению нет ничего.

— А ты всё-таки выгляни, — голос звучал загадочно и чарующе.

Инга подошла к иллюминатору и обомлела — снаружи в клубах бурого тумана отчётливо просматривались очертания полупрозрачной кошачьей мордочки. И Инга могла дать руку на отсечение — эта мордочка улыбалась.

— Мне кажется, она слишком много читает, — голос Мариэлины Велидоровны был сух и твёрд. — Это может плохо кончится.

— Ой, и не говорите!

Полиандра Симариловна вязала свитер, искоса поглядывая в сторону флэтскрина, на котором показывали семьсот сорок третью серию «Возвращения любимого».

— Мне кажется, то о чём я говорю, гораздо важнее сериала! — Мариэлина Велидоровна подняла лежащий на кушетке пульт и нажала на паузу. — Мы теряем Ингу.

— Запретить ей читать — вот и всё! — В кают-компанию вошла Ниниэль Джалиновна, в бытность свою супруга капитана корабля, а сейчас председатель корабельного совета. — Нечего с молодёжью цацкаться. Ещё не хватало, чтобы она вышла наружу. Думаете, так просто она всё время отирается в шлюзе? Наверняка код подбирает.

— Ну, код-то, положим, она не подберёт, десять триллионов вариантов — это вам не шутка, — Мариэлина Велидоровна грузно опустилась на кушетку. — А вот полоснуть себя по венам… Медкомплекс на последнем издыхании, можем и не спасти.

— Сколько их было — самоубийц-то? — вздохнула Полиандра Симариловна. — И чего им только не хватает? Всё не могут смириться, что никогда не увидят Землю. А что мы забыли на этой самой Земле? Ничего хорошего. Сплошная грязь и антисанитария. По мне, так нам и тут неплохо живётся. Всегда сытые, всегда чистые, да и за здоровьем нашим медкомплекс как-никак присматривает.

— А шут их знает, чего им не хватает! — сказала Мариэлина Велидоровна.

— Это всё книги, это всё их тлетворное влияние, — Ниниэль Джалиновна высоко подняла указательный палец.

— Их с самого начала надо было скормить утилизатору.

— Хорошо, хоть потом спохватились.

— Спохватились, да поздно… Инга вон позапрятала их по всему кораблю…

— Найти и уничтожить! — твёрдо сказала Ниниэль Джалиновна.

— И найдём! И уничтожим! Пусть сериалы смотрит! Её ведь в кают-компанию не затащишь.

— Это она нами брезгует! Пороть её надо было больше!

— Поздно уже.

— Воспитанием заниматься никогда не поздно.

— Вот вы, Мариэлина Велидоровна, и займитесь её воспитанием, а я посмотрю, как у вас это получится.

— И не сомневайтесь, Полиандра Симариловна, ещё как получится. Посадить на недельку на хлеб и воду — сама свои книжонки утилизатору скормит.

— А как вы, Мариэлина Велидоровна, её собираетесь на хлеб и воду посадить? Мы же её личный код синтезатора не знаем. Как сделать, чтобы она котлетки да блинчики себе не заказывала? А?

— А мы просто запрём её в каюте, — Ниниэль Джалиновна достала из кармана стопку ключей и победоносно потрясла ей у себя над головой. — Но сначала с Ингой надо поговорить. Вдруг одумается?

— Да не одумается она, уж я то её знаю, — фыркнула Полиандра Симариловна. — Она вся в отца, тот таким же непутёвым был. На первый год путешествия вены себе вскрыл. «Не могу, видите ли, оставаться в четырёх стенах, они на меня давят». Помяните моё слово, Ниниэль Джалиновна, Инга так же кончит. У неё ведь вместо мозгов в голове сплошной сквозняк.

— Совсем как у Валенсии из «Мексиканки». Помните, на прошлой неделе она из окна выпрыгнула? А этот толстый Антонио даже в больницу к ней не пришёл…

— Ну, положим, у него были на то свои причины, хотя в предыдущей серии он уверял её, что готов умереть за любовь…

Разговор плавно перетёк на другую тему.

Инга смотрела, как кошачья морда растворяется в буром тумане. Впервые на корабле Инга столкнулась с чем-то необъяснимым, что не вписывалось в привычные законы обыденности. И Инга растерялась.

— Интересно, что это было? — спросила девушка, надеясь, что тихий голос ответит и объяснит ей всё происходящее.

Но ей ответила только тишина и прерывистый стук собственного сердца. Чудесам иногда свойственно кончаться. Инга вернулась в свою каюту и прижала коленки к груди. Кошачий голос ещё стоял в ушах у девушки, и было в нём что-то необычное, таинственное. Незабываемое.

Инга открыла книгу, но мысли её постоянно возвращались назад, к коту. Кто он такой? Откуда он взялся? С раннего детства Инга мечтала о принце, о Прекрасном Принце, который вырвет её из этой коллективной могилы. С ним Инга будет чувствовать себя легко и комфортно, на него она всегда сможет опереться в трудную минуту. Инга понимала, что мечты о Прекрасном Принце противоречат законам физики, вот только она не могла остановиться. Потому что мечты — единственное, что у неё оставалось.

Ниниэль Джалиновна вошла в каюту неожиданно, Инга едва-едва успела спрятать «Алису» под одеяло.

— Читаешь? — в вопросе вдовы капитана отчётливо прозвучало неодобрение.

— Картинки рассматриваю, — огрызнулась Инга.

— Вредное занятие. Ты бы лучше за своей внешностью смотрела. Замухрышка замухрышкой, а всё туда же — читать она, видите ли, любит.

— А что в этом плохого?

— А что хорошего?

Этот вопрос смутил Ингу.

— Ну… Когда я читаю книги, я вспоминаю Землю…

— Вот это-то и плохо, — произнесла Ниниэль Джалиновна назидательно. — Ты знаешь историю нашего корабля?

— Знаю, — хмуро ответила Инга.

— Ты не дерзи старшим, а лучше послушай лишний раз. Может ума-то и прибавится. «Галилей» стартовал с Альфы Кассиопеи двадцать лет назад, тебе тогда было меньше года, и должны были долететь до Земли за неделю. Наш корабль снабжён гипердвигателем, работающим от двух реакторов холодного синтеза. Гипердвигатель позволял переходить в гиперпространство, в котором можно перемещаться со сверхсветовой скоростью. Но когда мы вошли в гипер, случилась авария.

— Наслышана. Взорвался кормовой реактор.

— Весь экипаж принимал участие в ликвидации аварии. Мой муж лично возглавил операцию. Этим героям удалось остановить синтез и заглушить реактор, вот только лучевая болезнь последней стадии неизлечима… Они погибли. Все. Лучшие из лучших. Но термоядерный демон ещё дремлет в недрах кормового реактора. Здесь, в гипере, другие физические законы, сейчас мы в безопасности. Но стоит нам выйти в обычное пространство — реактор взорвётся, и «Галилей» превратится в звёздную пыль.

— Наслышана.

— Но нас ещё было много. Среди нас оставались и мужчины и женщины и дети. Именно тогда возникла мода обманывать себя, создавать в каютах голопейзажи, делать вид, что мы находимся не на корабле, а на Земле. Знаешь, чем это закончилось? Вижу, знаешь. Волной самоубийств. Люди понимали, что всё вокруг обман, что им никогда не вернуться на Землю, и они теряли себя. У кого-то была просто глубокая депрессия, кто-то начинал видеть «демонов пустоты». Каждый сходил с ума по-своему.

— И причём тут книги?

— Не в книгах дело, а в мечтах. В воздушных замках, которые ты пытаешься себе построить. Смирись с обыденностью, научись любить свой дом — «Галилей», оставь свои мечты, в них нет смысла.

— Ниниэль Джалиновна, вам лучше уйти, — холодно произнесла Инга.

— Я надеюсь, ты одумаешься, — мягко произнесла вдова капитана. — Ты не против, если я время от времени буду тебя проведывать?

— Против, — холодно ответила Инга.

Когда Ниниэль Джалиновна вышла, Инга упала головой на подушку и расплакалась. По щекам потекли слёзы. Время от времени девушка вытирала их рукавом. Так она сидела — закусив губу и сдавленно всхлипывая — пока в размеренном шуме корабля не раздался давешний голос:

— Грустишь?

Девушка проглотила стоявший в горле комок и взглянула туда, откуда донёсся звук:

— Ты где?

— Знал — сказал бы…

Инга не могла понять, шутит голос или говорит серьёзно.

— Ты не знаешь, где находишься?

— А сама-то ты знаешь?

— Знаю, — сказала Инга так, что послышалось: «Лучше б не знать!». — На корабле «Галилей». Хотя охотно поверю в то, что это — плод больного воображения.

Послышался отчётливый кошачий получих-полуфырканье.

— Я что, глупость какую сморозила?

— Напротив… А теперь попробуй объяснить то же самое ещё раз. Без всякого субъективного восприятия и виртуальной реальности. Только старый добрый научный материализм. Так, где ты находишься?

— На корабле, — повторила Инга, ощущая в вопросе кота какой-то подвох.

— А корабль-то где находится?

— В гиперпространстве… — до Инги стала потихоньку доходить мысль кота.

— А что такое гиперпространство? — в голосе кота прозвучало не слишком прикрытое торжество.

— Полагаю, особый вид пространства, в котором и находится сейчас наш звездолёт…

— Чушь! — фыркнул голос, и Инга представила пузатого кота, вальяжно растёкшегося по каминной полке. Образ оказался таким полным, что девушка невольно усмехнулась.

— Ты хочешь сказать, что звездолёт сейчас не в гиперпространстве?

— Я хочу сказать, что в твоём образовании имеются пробелы, — быстро ответил кот.

— Значит, пробелы? — Обиделась Инга, жалея, что не может швырнуть чем-нибудь в хвостатого нахала. — В моём образовании… А в твоём?

— О! Я самый образованный кот в этой части галактики! И самый гениальный знаток гиперпространства — исключительно живучего мифа прошлого столетия. Хочешь, я расскажу, как работает ваш «Галилей»?

— Расскажи-расскажи, это обещает быть интересным. Только сначала всё-таки покажись. Я привыкла видеть собеседника.

— Можно подумать, у тебя тут слишком много собеседников, — хмыкнул кот. — Чтобы я проявился внутри твоей каюты, ты должна пригласить меня на корабль. Понимаешь ли, мы, демоны пустоты, не приучены являться без приглашения.

— Заходи, — махнула рукой Инга. — Располагайся.

Кот проявился посреди каюты, во всей хамоватой четырёхлапой красе. Сейчас Инга могла разглядеть его подробнее. Густые усы, саркастическая ухмылка и висячее, надломленное в основании правое ухо нарисовали Инге образ прожжённого космического бродяги. А потом девушка увидела глаза и утонула в этих бездонных, всепонимающих озёрах тьмы. Вертикальные полоски зрачков смотрели на Ингу с немым восхищением, и она наслаждалась этим взглядом.

— Константин, — представился кот, чуть прищурившись.

— Инга. Ты, к-кажется, хотел рассказать мне о корабле, — произнесла Инга, пытаясь скрыть неожиданное волнение.

— Ну, так слушай, — кот свернулся в клубок у ног Инги. Он не шевелил губами, но голос — ровный и уверенный голос — возникал в голове у девушки. — В обычном пространстве скорость звездолёта ограничена скоростью света. Точнее даже не скоростью света, а некоторым пределом, после которого несущие конструкции звездолёта начинают критически деформироваться…

— Этот предел определяется по формуле две трети це умноженные на натуральный логарифм от лимита прочности композиционного материала, делённого на коэффициент осевой нагрузки, — с невозмутимым видом дополнила кота Инга.

Кот одобрительно фыркнул.

— Молодец, знаешь! И каким образом люди сумели преодолеть световой барьер?

— Они научились погружать звездолёты в гиперпространство, где светового барьера просто не существует!

— Двойка по физике, естествознанию и астронавигации, — буркнул кот. — Никакого такого «гиперпространства» просто не существует. «Гиперпространство» — это псевдонаучный термин, придуманный фантастами-профанами в конце прошлого тысячелетия и прижившийся среди обывателей.

— А где же мы сейчас находимся? — полушёпотом спросила кота Инга.

— Я же тебе с самого начала говорил, что не имею ни малейшего представления, где я нахожусь, — терпеливо объяснил Инге кот.

— Хорошо, а где тогда нахожусь я? Где находится наш корабль? Как вообще возможны сверхсветовые полёты?

— Надеюсь, ты знаешь, что наши тела состоят из атомов?

— Атомы состоят из протонов, нейтронов и электронных облаков, а те в свою очередь состоят из кварков, — ответила Инга.

— А некоторые кварки состоят из микрокварков, — продолжил кот, — однако это нас уже не касается. Интересующие нас взаимодействия происходят на уровне кварков. Вообще эти взаимодействия сами по себе очень интересны, благодаря ним формируется электронный спин и внутриатомное притяжение. Так вот, каждый кварк несёт в себе некоторый квазизаряд, который и определяет все гравитационные взаимодействия, начиная от притяжения материи и кончая образованием статичных ям в вакууме. А теперь представь себе, что будет, если обнулить этот квазизаряд.

— Не представляю, — честно призналась Инга, — но, полагаю, ничего хорошего…

Кот саркастически хмыкнул.

— Хотя бы вспомнила про антигравитацию… Но это ещё не самое важное свойство квазифизики. Помнишь, почему согласно теории Эйнштейна — Чеснокова скорость света является абсолютным пределом?

— Наша вселенная представляет собой большой пузырь, наполненный фотонами в состоянии покоя. Любой физический предмет при ускорении сталкивается с сопротивлением эфира Чеснокова, причём на больших скоростях энергия ускорения начинает полностью расходоваться на образование электронно-позитронных пар. Отсюда возникает приращение массы и, соответственно, предел скорости.

— Вот-вот. А если мы обнуляем квазизаряд звездолёта, что происходит? — кот подмигнул правым глазом.

— Исчезает внутреннее взаимодействие между кварками, и звездолёт превращается в мелкую пыль, — просто ответила Инга.

Кот озадаченно посмотрел на Ингу, потом улыбнулся.

— Вот именно поэтому квазизаряд не обнуляют, а просто изменяют его полярность. И корабль летит сквозь пространство, как неуловимый Летучий Голландец, со скоростью во много раз превышающей скорость света.

— Как Летучий Голландец, — произнесла Инга, и тут её прорвало. Инга почувствовала, что если она сейчас не выговорится, если не расскажет Константину всё от начала и до конца, то она никогда не сможет себе этого простить.

Инга сидела и молча смотрела в потолок. Рядом примостился полупрозрачный кот, меланхолично вылизывая шерсть.

— Вот так мы и летим, медленно умирая изнутри… — закончила Инга, и доверчиво заглянула в зелёные глаза. — Иногда мне хочется просто открыть шлюз и шагнуть туда, в неизвестность — так я устала. Знаешь, это так трудно — понимать, что я никогда уже не попаду на Землю.

— Земля… — мечтательно произнёс кот. — А почему, ты собственно, так рвёшься туда?

— Мне тесно оставаться в четырёх стенах, здесь я постоянно испытываю какое-то давление.

— А почему именно на Землю? Чего ты ждёшь от Земли?

— На Земле я смогу выйти замуж. На Земле я расширю возможности своего разума, имплантировав к себе в мозг компьютер.

— Это опасно, — неожиданно серьёзно произнёс кот.

— Это ты про «замуж»?

— Это я про компьютер. Нейрооперации до сих пор сложны, только один из пяти пациентов после имплантации сохраняет свою индивидуальность.

— Ладно, — согласилась Инга. — Тогда остаётся пункт «замуж».

— Тогда вам действительно стоит вернуться на Землю.

— Ты меня совсем не слушал, — Инга швырнула в кота подушку, от которой тот ловко увернулся. — Когда произошла катастрофа, нам пришлось заглушить основной реактор. Но внутри до сих пор идёт синтез. Пока мы в гипере, это безопасно. Но стоит нам выйти из него — реактор тут же рванёт.

— Чушь, — поморщился Константин, и у Инги спёрло в груди. — Квазизаряд никоим образом не влияет на сам процесс водородного синтеза. Худшее, что с вами может случиться — кратковременная перегрузка от трёх до пяти же… Думаю, это не смертельно…

— Но почему?!! Почему все эти годы мы летим неизвестно куда, если всё так просто. Почему?!!

— Это ты у меня спрашиваешь? — Константин выразительно посмотрел на Ингу.

— Да. То есть, нет. То есть… Я запуталась. Нужно сказать об этом нашим. Представляю, как они обрадуются…

— Выкинь этот бред из головы! Ты хочешь всех нас убить! Мало тебе лавров твоих предшественников, которые убили себя, так ты ещё хочешь захватить с собой и всех нас! Не выйдет!

Ниниэль Джалиновна была разъярена. Ещё бы — эта соплячка, которая и есть то от горшка два вершка, взялась учить её — вдову капитана — что надо делать.

— Ниниэль Джалиновна, но это же наш единственный шанс, — Инга готова была расплакаться. — Вы же хотите увидеть Землю.

— Хочу, — автоматически солгала Ниниэль Джалиновна. — Но только ещё больше я хочу сохранить экипаж в живых. Я несу ответственность за людей, а выход из гиперпространства почти наверняка означает нашу смерть. Поэтому я не могу пойти на это. Успокойся и вытри сопли.

— Вы! — гневно выкрикнула Инга. — Именно вы несёте ответственность за тех людей, которые сделали выбор уйти. Вы крадёте у людей последнюю надежду! Смысл жизни! Я вас ненавижу!!!

— Я только разрушаю ненужные иллюзии. Воздушные замки. Ты слишком много фантазируешь, девочка. Пора тебе взрослеть, возвращаться к реальной жизни.

— Тогда… Я сделаю это сама! Вы не сможете помешать мне! Слышите! Не сможете!

— А вот это ты видела? — Ниниэль Джалиновна повертела перед носом у Инги пластинку магнитного ключа. — И рубка, и реакторная заперты, ты просто не сможешь туда попасть.

— Смогу! — Инга развернулась и побежала прочь — в сторону своей каюты.

— Подожди, мы ещё не закончили!

— Я не хочу вас видеть! Никого! Слышите, никого!

Инга влетела каюту и наглухо задвинула композитный засов.

— Немедленно открой дверь! — прокричала Ниниэль Джалиновна, колотя руками и ногами по твёрдой поверхности.

— Ни за что! — чётко ответила Инга.

— Ну и как, ваши обрадовались? — Константин лежал на кресле и лукаво смотрел на Ингу.

— Как видишь, — вздохнула девушка.

— Этого следовало ожидать.

Тем временем из-за двери донеслось приглушённое шушуканье, судя по всему, там собрался весь экипаж, решая, как поступить с непокорной девчонкой.

— Что будем делать? — спросила Инга у кота.

— Полагаю, пока весь экипаж ломится в твою каюту, нам стоит сходить в рубку и посмотреть что там и как.

— Константин, мне кажется, ты кое-что забыл.

— Правда? — Константин пристально посмотрел на Ингу. — И что же?

— Между нами и рубкой две запертые двери и пять разозлённых тёток.

— Хм, — фыркнул Константин. — Это, действительно, досадное упущение. Но, полагаю, мы что-нибудь придумаем. Положи мне руку на загривок.

— Как? — Инга вопросительно посмотрела на Константина.

Но тот непонятным образом вытянулся, и теперь больше напоминал тигрёнка, чем кота.

Инга прикоснулась к шее Константина. Шерсть у него была странная, какая-то неправильная: гладкая, холодная и чересчур мягкая.

— Отлично! А теперь ничему не удивляйся. И не отпускай руку, чего бы ни увидела.

Константин подошёл к стене корабля и поскрёбся в неё. Инга только приготовилась что-нибудь съязвить по этому поводу, как стена всколыхнулась и расступилась перед ними. Девушка увидела коридор, окантованный бурым туманом. И Константин смело шагнул в этот коридор. Инга, не отпуская кошачьего загривка, шла за Константином, изумлённо озираясь. Места, по которому они шли, просто не должно было существовать. Инга даже подумала, что это просто бред, галлюцинация.

— Не беспокойся, ты в здравом уме и твёрдой памяти — это действительно существует, — разрушил её опасения тихий голос Константина, прозвучавший в голове у девушки.

— Правда? — Инга выдавила из себя усмешку. — Я иду по месту, которого просто не может быть, в сопровождении говорящего кота. И что же это такое, если не бред?

— Реальность, — просто ответил Константин. — Банальная реальность. Не отвлекайся, мы уже почти пришли.

В рубке царило запустение. Множество предметов — рассыпанные по полу нанодиски, какие-то навигационные журналы, разбитый вдребезги наладонник — несли на себе отпечаток давно минувшей катастрофы.

— Титаник онлайн, — фыркнул Константин и тут же запрыгнул в кресло первого пилота. — Доступ psi-42-273-unreal. Аварийный рестарт системы.

Ответом ему была лишь тишина. Инга улыбнулась.

— Интересно, в чём же тут дело? — задал вопрос в потолок кот.

Тишина выразительно промолчала. Константин положил лапы на пульт и быстро-быстро забегал ухоженными когтями по клавиатуре. В результате его манипуляций ожил один из мониторов.

— Ого, а тут повреждения гораздо сильнее, чем можно было ожидать.

Инга заглянула Константину через плечо. На мониторе раз за разом появлялась неизменная фраза: "files not found".

— Это значит… — Инга вопросительно посмотрела на спутника.

— Мне очень жаль, — Константин вздохнул как-то совсем по-человечески. — «Галилей» навсегда останется в квазисостоянии. Прощай, Инга.

— Подожди! Я не хочу здесь оставаться!!! Константин. Пожалуйста! Возьми меня с собой!!! Проведи меня к себе по тёмному коридору! Пожалуйста!

— Вот ты уже и термин для перехода придумала. Прости. Я не могу этого сделать. Технически не могу, — кот виновато улыбнулся. — Есть только одно существо, которое на это способно.

— Кто?

— Ты сама.

Константин медленно растворился, и только искренняя грусть, одушевившая последние слова, ещё долго висела в воздухе.

Инга присела на край стола и улыбнулась. Потом ещё раз улыбнулась и шагнула сквозь стену. И само пространство расступилось перед тихой решимостью девушки.

Холодное сияние исходило от стен неведомого коридора, который уходил в пустоту. Причудливое векторное переплетение линий показалось Инге смутно знакомым, и девушка уверенно устремилась вперёд. Движение отнимало силы, но, как это ни странно, возвращало уверенность. Где-то впереди проступили очертания небольшого корабля, который с каждым шагом был виден всё отчётливей. Инга оглянулась. Коридор, по которому она шла, терялся в буром тумане, и контуры «Галилея» уже практически не угадывались. Лёгкое головокружение застало Ингу врасплох, девушка побежала вперёд, только вот расстояние в этом коридоре, по-видимому, определялось по иным законам. Инга вдруг вспомнила, что приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте; если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать, по меньшей мере, вдвое быстрее! И она побежала…

Инга открыла глаза и увидела потолок. Обычный шероховатый корабельный потолок пепельного оттенка, вот только шестое чувство громко кричало Инге, что она не на «Галилее». Несколько секунд Инга лежала, рассматривая монтажные пупырышки и вслушиваясь в размеренные щелчки, раздававшиеся где-то рядом. В конечном итоге любопытство победило страх, и Инга оторвала голову от подушки. Небольшой рыжий котёнок читал с непривычно яркого монитора. Причём языка, на котором был написан текст, Инга не знала. Услышав шорох, котёнок повернул голову и заинтересованно уставился на девушку. Висячее, надломленное у основания правое ухо, категорически выдавала в нём недавнего визитёра, вот только глаза у котёнка были самые обычные — узкие кошачьи глаза.

— Константин? — хрипящим от волнения голосом спросила Инга.

— Его зовут Мурзик, а Константин — это я, — раздался за спиной у Инги знакомый голос. — Мы рады приветствовать тебя на борту «Диптиха».

Девушка повернула голову и увидела входящего в каюту молодого человека в синей джинсовой форме. В его бездонных глазах сверкали созвездия.

Они сидели в кают-компании и пили чай — солоноватый с каким-то незнакомым Инге ароматом.

— Как тебе всё это удалось? — Инга опустила голову на плечо Константина, нежно прижимаясь к его гладко выбритой щеке.

— Спасибо Мурзику, — Константин бросил взгляд в сторону котёнка безмятежно лакавшего молоко. — Ему удалось обнаружить ваш корабль, а остальное было делом техники. Слияние сознаний — моего и Мурзика — и искусственная проекция квазиобраза.

Инга подняла голову с плеча Константина, предпочтя в очередной раз раствориться в его зелёных глазах.

— А когда мы махнули из каюты в рубку? Это тоже был квазиобраз?

— Переход осуществлял Мурзик. Я до сих пор не понимаю, как ему это удаётся. Мало того, что он знает квазифизику лучше нас с тобой вместе взятых, он ещё умеет манипулировать объектами с отрицательным квазизарядом.

— Кто такой этот Мурзик? Ты говоришь о нём, как будто он кандидат наук.

— В прошлом году он защитил докторскую, — усмехнулся Константин.

Инга недоверчиво встряхнула головой. Константин улыбнулся.

— Знаешь, с самого начала путешествий сквозь так называемое «гиперпространство» было замечено, что человеческий мозг, в условиях отсутствия эфира Чеснокова, ведёт себя как-то странно. В одних случаях вроде бы умные люди непроходимо тупеют, у других, наоборот, интеллект растёт как в гидропонной оранжерее. Именно тогда и возник проект «Совершенный Разум». Мурзик — продукт эксперимента «Котята-74». На корабле, находящемся в квазисостоянии, окотилась кошка. Для её котят была разработана оригинальная методика развития. Сейчас их интеллект в несколько раз превышает человеческий.

— А «Котята-73» имели место быть? — спросила Инга.

— Предыдущие семьдесят три, впрочем, как и последующие несколько тысяч подобных экспериментов окончились полной неудачей, — вздохнул Константин. — И, что самое интересное, никто не знает, почему именно эти котята неожиданно обрели разум, а все остальные остались просто котятами.

Инга смотрела на Мурзика и пыталась осознать, что вот в этом маленьком пушистом клубочке заключён интеллект, превосходящий интеллект человеческий.

— А как насчёт математики?!! — вдруг сообразила Инга. — Кошки же не способны к абстрактному мышлению!

— Ты права, — Константин тяжело вздохнул. — Банальная математика этим котятам недоступна. Пытались даже создать «образную математику» и «образную физику», но в конечном итоге оказалось, что симбиоз с компьютером надёжнее.

— В Мурзика напихали чипов? — Инга с сожалением посмотрела на котёнка.

— Да нет, кто же решиться оперировать мозг, который работает по непонятному для нас принципу…

Инга внимательно посмотрела на Константина, и глаза девушки округлились.

— Чипов напихали в меня, — подтвердил её догадку Константин. — А доступ к ним Мурзик осуществляет через слияние сознаний.

— Это жестокий мир, — Инга прижалась к плечу Константина. — Скажи, а какова цель твоей экспедиции? Только честно.

— Мы искали потерянные корабли… — Константин на секунду запнулся. — Мы искали совершенный разум, который мог бы развиться на одном из потерянных кораблей. Разум, который оперирует абсолютно иными категориями. Разум, по сравнению с которым Мурзик — просто глупый котёнок.

Искали. Это слово резануло Ингу по ушам.

— Значит, вы нашли его? В тот момент, когда я… из рубки — сюда?.. Знаешь, Костя, мой разум далёк от совершенства.

— Инга, — Константин обнял девушку за талию и нежно поцеловал в носик. — Когда Мурзик осуществлял переход «из каюты в рубку», он знал, где находится твой корабль и с какой скоростью он движется, у него даже была монтажная схема «Галилея». Ты же осуществила гораздо более красивый переход, не имея ни малейшего представления о местонахождении «Диптиха». Совершенный разум — удел котят, а мы нашли нечто большее… Совершенную интуицию.

— Так вот ты какое, настоящее прошлое! — восхищённо прошептала Инга, когда люк хроноскафа открылся и богатый запахами воздух плейстоцена хлынул в шлюзовую камеру.

Инга впервые путешествовала назад во времени, и древняя Земля была ей ещё в новинку.

— Смелее, девушка! — флегматично почёсывая правое ухо, сказал Фёдор Игнатьевич, пожилой палеоисторик, приписанный к экипажу «Диптиха» на время экспедиции. — Все достижения человечества начинаются с первого шага. Колумб однажды приплыл на американский континент. Гагарин полетел в космос. Армстронг высадился на Луну. Веров достиг Сатурна. Дженкинс исследовал планеты Проксимы Центавра. Арбитман обнаружил параллельную реальность. Звягинцев проторил тропинку в прошлое. Повторяя эти шаги, мы делаем их традицией. Вперёд!

С этими словами палеоисторик слегка подтолкнул Ингу, и та, не удержав равновесия, плюхнулась на пахнущую хвоей землю.

— Фёдор Игоревич! — возмущённо воскликнула девушка, вскакивая и отряхивая комбинезон.

— Я уже восемьдесят лет как Фёдор Игоревич, — сообщил учёный, спрыгивая вслед за Ингой. Пассажирский люк находился в самой нижней точке корпуса хроноскафа, и от земли его отделяло не более полуметра. — И собираюсь прожить под этим именем ещё пару веков, так что ничего нового вы мне не сказали.

— А ведёте себя как ребёнок!

— Знаешь, в чём главная беда современной цивилизации? Мы разучились быть детьми, разучились верить в свои силы. Летим к звёздам, а сами сомневаемся. Возвращаемся в прошлое, и опять сомневаемся. Неуверенность — вот бич эпохи!

— А, может, всё-таки, болтовня? — из шлюза показался торс Константина, пилота, командира «Диптиха» и по совместительству мужа Инги. Смонтированный на стене шлюза овальный рычаг плавно пошёл вниз, выдвигая короткий трап.

— Болтовня? — переспросил Фёдор Игоревич, отодвигаясь в сторону, чтобы освободить место.

— Может, пустая болтовня — бич эпохи? Напоминаю, что здесь вполне могут водиться саблезубые киски, у которых очень хороший слух.

— А вы представляете, Константин, сколько травоядных необходимо, чтобы обеспечить пропитанием самого маленького махайрода, больше известного обывателям под именем саблезубого тигра? У них обширнейшие охотничьи угодья, и вероятность того, что мы вот так с ходу наткнёмся на такую киску, ничтожно мала.

— Когда она решит закусить, вам будет не до анализа вероятностей, — вставила шпильку Инга.

— Кто здесь поминает кисок всуе? — раздался синтезированный компьютером голос четвёртого члена экипажа, доктора физико-математических наук Мурзика.

Несколько лет назад по личному времени Инги на одном из земных исследовательских звездолётов под строгим контролем учёных окотилась кошка. Эксперимент «Котята-74» был поставлен для изучения развития нервной системы высших млекопитающих в условиях гиперпрыжка. Что у этого помёта возникнет разум, не предполагал никто: семьдесят три предыдущих эксперимента дали нулевой результат, впрочем, как и несколько тысяч последующих. Учёные так и не узнали, что вызвало изменения в сером веществе котят, однако программу адаптации для братьев по разуму разработали. Впрочем, это оказалось несложно, IQ у всех котят переваливал за 180. На «Диптихе» Мурзик выполнял функции аналитика, при этом он, как подозревала девушка, на полную катушку использовал возможности квантового компьютера хроноскафа.

— Мы спорили про саблезубых тигров: водятся они здесь или нет?

— Водятся, — сообщил кот.

— Откуда знаешь? — с интересом спросил Фёдор Игоревич.

Мурзик почесал лапой нос и презрительно выгнул спину:

— Палеонтологическую базу поднял.

Фёдор Игоревич хлопнул себя по лбу, такой простой ответ не приходил ему в голову. Константин, более привычный к фокусам Мурзика, только улыбнулся: в словесных дуэлях коту не было равных.

— Константин, будь любезен, обрисуй нам задачи данной экспедиции? — кот преданными глазами уставился на капитана.

— Милейший доктор, а самому о цели экспедиции догадаться не позволяет видовая принадлежность? — хмыкнул палеоисторик. — Махайродов мы будем изучать. Или питекантропов. Других достойных задач в этой эпохе нет.

Инга с интересом уставилась на Мурзика. Это был вызов: язвить на борту диптиха полагалось только коту, и девушка с интересом ожидала, как тот выкрутится из возникшей ситуации.

— Милейший профессор, я рассмотрел оба предложенных вами варианта ещё до того, как «Диптих» занял своё место на высокой орбите, — вкрадчиво сообщил Мурзик. Кот мог синтезировать любые голосовые оттенки и бессовестно этим пользовался. — Поверьте мне, ни мои, ни, тем более, ваши предки не являются объектом исследования экспедиции. Обратите внимание, какая подобралась компания. Константин, несмотря на молодость, один из лучших пилотов Земли. Инга — выдающийся специалист по неформальной логике, интуит и просто хороший человек. Я — вершина эволюции, felis sapiens. Да и вы, вроде бы, в определённых кругах считаетесь неплохим палеоисториком. Если бы мы должны были изучать махайродов, к нам бы прикрепили зоологов, а если бы речь шла о питекантропах, то в составе экспедиции были бы психологи, религиоведы, физиологи и прочие дармоеды от гуманитарных наук. Возможно, ваша видовая принадлежность сыграла нехорошую шутку, и вы не смогли дистанцироваться от существовавших в эту эпоху приматов. Но поверьте моим словам: мы здесь не из-за них.

Краска залила лицо Фёдора Игоревича, однако он не собирался сдаваться:

— Ваши доводы, дорогой доктор, звучат убедительно для людей, далёких от науки. Но давайте послушаем, что скажет нам командир, всё-таки он точно знает то, о чём мы с вами только можем догадываться.

— Дорогой профессор, если вы помните, я и спрашивал о цели нашей экспедиции именно командира, когда вы столь бесцеремонным образом вмешались, пытаясь комментировать вещи, о которых не владеете даже толикой информации.

— Котег жжот, — прошептала на ухо Константину Инга.

Тот обнял девушку за талию и широко улыбнулся:

— Уважаемые господа, Мурзик, как всегда, абсолютно прав. Задачи, которые перед нами поставило Министерство фундаментальной науки Земли, никоим образом не касаются ни саблезубых тигров, ни пещерных людей. Мы ищем в этой эпохе инопланетян.

Пауза получилась шикарная. Тишина пятном сгустилась вокруг хроноскафа, обнимая экипаж «Диптиха». Она напомнило Инге гиперпрыжок, момент, когда корабль переходит в квазисостояние: нахлынувшее молчание, внутренний шок, смятение. Потом Инга, отстранившись от Константина, фальцетом спросила:

— Это правда?

Что слова Константина истинны, экипаж «Диптиха» убедился уже на следующий день, когда стартовавший с хроноскафа небольшой коптер и обнаружил чужой звездолёт. Когда «Диптих» достаточно снизился, чтобы можно было разглядеть место катастрофы, экипажу открылась изумительная картина. Приплюснутый диск неземного происхождения лежал у подножия холма, большим тёмным пятном выделяясь на фоне буйной тропической флоры.

— Лет десять с момента падения, — прикинул Константин, изучая деревца, успевшие вырасти вокруг звездолёта. — Как думаете, кто-нибудь остался в живых?

— Вряд ли, — не задумываясь, ответила Инга. — Он выглядит заброшенным.

— Девушка права, — согласился Фёдор Игнатьевич. — Насколько нам известно, звездолёты чужих имеют просто потрясающие возможности по самовосстановлению. Держу пари, этот корабль готов стартовать прямо сейчас. Если бы в живых остался кто-нибудь из инопланетян, он бы давно улетел, а мы наблюдали бы живописную воронку, заполненную водой.

— С вероятностью 97,3 % на инопланетном звездолёте отсутствует разумная жизнь, — не упустил возможности вставить слово Мурзик.

— Вероятность внушает уважение, — хмыкнул палеоисторик. — Коллега, не поделитесь методикой определения её численного значения?

— Воспользовался вашей методикой, уважаемый коллега. На глазок, — не меняя выражения морды сообщил Мурзик.

Инга, при этих словах громко хмыкнула, даже всегда серьёзный Константин не смог удержаться от улыбки.

— Где будем садиться? — Фёдор Игнатьевич сделал вид, что не заметил шпильки. — Хотелось бы поближе к чужому звездолёту, но опасно — как бы не зацепить защитные системы.

Константин вопросительно посмотрел на Ингу, потом на кота.

— Лучше сесть от него подальше, — сообщила Инга. — Мне так кажется.

— Мяу! — Мурзик не стал утруждать себя использованием динамиков, изобразив пантомиму «ты здесь капитан или мышей половить вышел?» Сейчас он был похож на обыкновенного рыжего кота: тощий, грациозный, с надломленным у основания правым ухом.

Константин кивнул:

— Приземлимся чуть в стороне, не хочу рисковать «Диптихом».

Двигатели хроноскафа сменили тональность урчания, и аппарат мягко опустился на грунт.

— Мы его нашли, — выдохнул Константин, всё ещё не верящий в реальность происходящего. — Мы нашли настоящий чужой звездолёт. По возвращению домой, нам отольют памятники из чистого золота.

— Бери выше — из платины, — восхищённо прошептал Фёдор Игнатьевич.

Мурзик, уже воплощённый в монументе, скромно промолчал, а у Инги просто не нашлось слов.

Грбыру хотелось есть. Дающее-сытость-быстроногое-мясо три луны назад откочевало к северу, а вызывающие-изжогу-маленькие-шустрые-ушастики проявляли завидную бдительность, в результате чего Грбыр был ужасно голоден. Ещё Грбыру хотелось женщину. Его согревающая-ночами ушла вместе с племенем, оставив на скале прощальное письмо. Грбыр был изображён в нём отсечённым-от-племени-придумывающим-слова-неудачником, а сама согревающая-ночами держала в руке не скребок-для-разделывания-шкур, а летящую-в-еду-острую-палку, а у её ног лежала поверженная гора-мяса-с-хвостом-на-морде. Грбыр уже два солнца подряд размышлял о том, насколько этот мир несправедлив и даже придумал слово «феминизм», обозначающее согревающих-ночами-мнящих-себя-охотниками. На охоту Грбыр идти опасался, прошлой ночью он встретился с мохнатым-убийцей-на-мягких-лапах, от которого чудом унёс ноги, и теперь осторожничал. Впрочем, голод всё сильнее давал о себе знать, и Грбыр, опираясь на летящую-в-еду-острую-палку, для которой он придумал звучное название «копьё», выбрался из пещеры. Неподалёку кочевали горы-мяса-с-хвостом-на-морде, но охотиться на них можно было только всем племенем, да и то результат охоты был непредсказуем. Поэтому Грбыр, тяжело вздохнув, отвернулся от добычи-наполняющей-рот-слюной и отправился на поиски другой пищи.

Вблизи звездолёт напоминал скалу, поросшую коричневой травой. Вот только идеально ровные ростки намекали, что это палеофлора, а высокотехнологичное покрытие, защищающее корабль от разрушения. Команда несколько раз обошла махину в поисках двери, но сплошная поверхность не оставляла им никакой надежды. Когда солнце уже начало клониться к закату, а в воздухе появились большие слепни, раз в пять превышающие своих далёких потомков, доживших до XXIII века, экипаж вернулся на «Диптих».

— Итак, что мы имеем? — спросил Константин.

— Шиш с маслом, — сообщил Фёдор Игнатьевич.

— Коллега, вот уж не ожидал от вас… — Мурзик сделал театральную паузу, а потом эффектно добавил: — столь точной формулировки. Обычно вы всё ходите вокруг да около, стесняясь признать своё поражение.

— Своё поражение? — Фёдор Игнатьевич изогнул бровь. — А, может, всё-таки наше общее поражение, коллега? Или вы, как обычно, припрятали туза в рукаве?

— У меня нет рукавов, — сообщил Мурзик, и демонстративно принялся вылизывать тощие рыжие лапы. Впрочем, это не мешало ему продолжать издеваться над коллегой — язык кота не имел ни малейшего отношения к его речевому аппарату. — Но пока вы, господин палеоисторик, кружили вокруг аппарата, восхищаясь цветочками да бабочками, я пытался размышлять.

— И как, понравилось?

— А вы, Фёдор Игнатьевич, хоть раз в жизни попробуйте заняться этим весьма полезным делом, может, тогда вы отучитесь задавать дурацкие вопросы.

— А вам не кажется, что столь пренебрежительно относясь к одному из ведущих учёных, вы бросаете вызов земной науке в целом?!! — не сдержался палеоисторик.

— Мне кажется, что под «земной наукой в целом» вы подразумеваете научных функционеров, не способных даже на малейший полёт мысли, зато весьма плодотворно вручающих друг другу научные степени и выделяющие на тупиковые исследования фантастические гранты.

— Мы летаем к звёздам! — выдал свою коронную фразу пожилой учёный.

— И какое отношение палеоистория имеет к этому, несомненно, выдающемуся факту? — хмыкнул Мурзик.

— Я сейчас говорю за всю земную науку.

— Вы хоть и летаете к звёздам, но делаете это настолько медленно, что невольно становится стыдно за вид homo sapiens.

— Вы, милейший felis sapiens, знаете кого-то, кто летает быстрее?

— Они, — кот повернул мордочку в сторону чужого корабля. — Они летают быстрее.

— Это очевидно, — вмешался в разговор Константин. — Более совершенная технология подразумевает большую скорость межзвёздных полётов. Но если именно об этом ты думал, пока Фёдор Игнатьевич «восхищался цветочками и бабочками», то я вынужден заметить, что он провёл время с большей пользой.

— Я думал о том, как нам попасть на их корабль, — сообщил Мурзик, лениво помахивая хвостом. — И, кажется, придумал.

— Внимательно слушаю, — Константин уселся на выплывший из стены стульчик.

— Совершенная технология предполагает не просто многофункциональность системы, но ещё и высокую степень юзабилити. Для не владеющих терминологией, — Мурзик торжествующе покосился на Фёдора Игнатьевича, — поясню, что юзабилити характеризует возможности пользователя и удобство управления системой. Юзабилити — обязательное качество любой многофункциональной системы. Иначе пользователь в ней просто потеряется.

— Это понятно, продолжай.

— Чтобы проникнуть внутрь, нам необходимо показать системе, что мы относимся к экипажу корабля. Как вы думаете, какой критерий для этого логичнее всего использовать.

— Тест Тьюринга? — предположила Инга.

— Он самый. Если мы разумны — то мы экипаж корабля. В противном случае мы экзофауна.

— И почему же эта суперинтеллектуальная система не определила нас как разумных существ? — в голосе палеоисторика явственно прозвучал сарказм.

— Потому что кое-кто восхищался цветочками и бабочками, — не моргнув глазом сообщил Мурзик. — Как вы думаете, такое поведение характеризует вас как разумное существо?

— Мне кажется, ты сейчас шутишь, — неуверенно произнесла Инга. — Дело не в этом.

Мурзик восхищённо мявкнул.

— Учитесь у этой девушки, коллеги. Она, как и все женщины, ничего не знает, зато всё понимает. Разумеется, Фёдор Игнатьевич, ваше поведение не играет никакой роли. Просто мы не похожи на экипаж этого корабля, поэтому система и не сочла нужным активировать тест Тьюринга.

— И как нам решить эту проблему? — заинтересовался Константин.

— Полагаю, в критических ситуациях система должна принимать решение, не опираясь на фенотип существа. Иначе покалеченные члены команды не смогли бы пройти идентификацию свой-чужой.

— Критическая ситуация? — Константин почесал затылок.

— Если инопланетяне — дневные существа, можно попробовать проникнуть на борт звездолёта ночью.

Шампанское было с той благородной горчинкой, которая так нравилась Виктору. Он отщипнул от грозди большую виноградину и закусил.

— А мне? — капризно попросила Верочка.

Он оторвал ещё одну виноградину и поднёс ко рту девушки. Верочка с удовольствием втянула её в себя и облизала пальцы Виктора.

— Вкусно? — Виктор чуть придвинулся и положил левую руку Верочке на талию.

— Ахха, — согласилась девушка. — Ещё хочу.

Виктор заботливо скормил девушке ещё две виноградины. Её глаза сияли, как два маленьких блюдца. На какой-то миг Виктор утонул в них, а потом плавно привлёк девушку к себе. Верочка не сопротивлялась, её губы были мягки и податливы. Целоваться она умела. Её язычок дразнил Виктора, так что юноша уже не мог сдерживаться. Его рука скользнула по спине Верочки, отыскивая застёжку платья. Девушка привстала, и шёлковое платье соскользнуло на пол. Виктор провёл указательным пальцем по плечу Верочки, вдоль ключицы, по подбородку. Потом рука плавно опустилось на упругую девичью грудь, прикрытую розовым кружевным бюстгальтером.

— Верочка, — прошептал он.

— Аюшки.

— Ты веришь в любовь?

— Не-а. Не трынди, целуйся.

Виктор с упоением отдался порыву страсти, одновременно нащупывая оказавшуюся спереди застёжку лифчика. Спустя мгновение бюстгальтер с лёгким хлопком сдался, обнажая Верочкину изящную грудь. Она была среднего размера, правильной каплевидной формы с маленьким светло-коричневым ободочком вокруг сосков. Ладонь Виктора тут же накрыла заветный бугорок, ощутив, как затвердели соски девушки. Губы Виктора опустились на шею Верочки, потом на ключицу, добрались до груди и стали упоённо теребить сосок.

— В каждом мужчине дремлет младенец, — фыркнула Верочка, замирая каждый раз, когда Виктор чуть сжимал зубы.

— Я люблю тебя, — прошептал Виктор, поднимая глаза вверх. Правая рука его осторожно проскользнула под тонкую полоску трусиков.

— Смелее, — девушка ободряюще кивнула.

Виктор подхватил Верочку на руки и отнёс её на кровать. Джинсы он потерял где-то по дороге. В тусклом дрожании светильников она казалась русалкой, загадочной нимфой, пришедшей из глубины веков. Загорелая кожа, голубые глаза, белые волосы с запахом каштана и ванили. Верочка была натуральной блондинкой — просвечивающийся сквозь прозрачную ткань светлый треугольник слегка вьющихся волос притягивал взгляд Виктора. Он одним движением сорвал трусики и раздвинул девушке колени. Та тихонько пискнула. Виктор вошёл в Верочку резким толчком, взвинтив темп с самого начала. Она сначала подмахивала ему, потом, сражённая диким мужским напором, просто расслабилась в опытных руках, получая удовольствие. Виктор был слегка пьян, скорая развязка ему не грозила.

Когда всё кончилось, они долго лежали, обнявшись. Виктор смотрел в потолок, а Верочка тихо сопела, пристроив голову ему на грудь. Он слушал её дыхание, и, казалось, во вселенной нет ничего более приятного и волнующего.

— Вить, — Верочка открыла один глаз и внимательно посмотрела на юношу. — Ответишь мне на один вопрос? Только честно.

— Всё что угодно!

— Кто такая Ника?

Виктор слегка вздрогнул, и Верочка это почувствовала.

— Понятия не имею, любимая.

— Обманываешь.

— На Земле несколько миллионов женщин носят это имя. Скажи, кого ты имеешь в виду, а я скажу, знаю я её или нет.

— Она здесь, на корабле, — Верочка надула губки. — Ты обещал честно.

— Это называется паранойя, милая, — Виктор натянуто рассмеялся. — Мы три месяца дрейфуем в двух парсеках от Солнца с убитым двигателем. Двигатель был экспериментальным, неэйнштейновским, следовательно, починке в походных условиях не подлежит. Сигнал бедствия до Земли он дойдёт не раньше чем через шесть лет. В парсеке три с небольшим световых года, любимая. Нас на корабле трое, ты я и Коля. Никакой загадочной Ники здесь нет и быть не может. Ну хочешь, завтра мы обойдём все каюты? Тогда ты убедишься? Я понимаю, тяжело проторчать лучшие годы жизни в этом корыте, так и не долетев до звёзд, но сходить-то с ума зачем? Мне, например, ничуть не легче.

— Обманываешь.

— С чего ты вообще взяла, что на корабле есть какая-то Ника?

— Знаю.

— Давай поговорим об этом? Ты расскажешь про свою мифическую Нику, а я тебя внимательно выслушаю.

Верочка перелезла через Виктора, спрыгнула с кровати, раздавив босой ступнёй виноградину, отправилась к шкафу и вынула из кармана халата лист бумаги.

— Вот, — она протянула бумажку Виктору.

На клочке бумаги было написано: «Коля, приходи ко мне вечером, я хочу тебя до дрожи в коленках. Твоя Ника». Почерк был незнакомым. Внизу стояла вчерашняя дата.

— Хм, — Виктор внимательно изучил бумажку. — Это не ты писала.

— Не я, — согласилась Верочка. — И не ты. И не Николай. На корабле ещё кто-то есть.

— Конечно, в лаборатории есть оборудование, способное подделать любой почерк, — задумчиво произнёс Виктор. — Но проверить, кто использовал его — минутное дело. И если это не ты, то готов признать, в твоих рассуждениях присутствует логика.

— Думаешь, фальшивка? — Верочка захлопала ресницами.

— Где ты её нашла?

— На палубе, возле Колиной каюты.

Виктор свернул записку, поднял с пола джинсы, аккуратно расправил их и убрал записку в карман.

— Похоже, он тебя разыграл, — Виктор вздохнул. — В любом треугольнике ровно три угла. Нас на корабле трое. Ты, я, Николай. Поскольку ни ты, ни я этой записки не писали, остаётся Коля, — Виктор задумчиво почесал затылок. — Хотя, может статься, это и не розыгрыш. Николай мог просто выдумать себе подружку.

— На кой ему это? — Верочка изогнула бровь.

— У меня есть ты. У тебя есть я. А у него никого нет. Совсем никого. Случается, у астронавтов едет крыша, медицина называет это синдромом отшельника.

— Я слышала, синдром отшельника бывает у одиночек, — Верочка изящно потеребила мочку уха. — Нас на корабле трое…

— Возможно, ему не хватает общения. Или он просто мне завидует, не знаю. Я поговорю с ним, не переживай.

Через десять минут Виктор уже храпел. Верочка размышляла, уставившись в скрытый в полумраке потолок. О том, что она на корабле не единственная представительница слабого пола, девушка догадалась давно. Чужая помада на уголке зеркала, следы пудры на раковине, другие мелочи, заметные только женщине. Записка стала последней каплей, подтолкнувшей Верочку к действию. Ночной разговор только укрепил уверенность девушки — Виктор врал. Красиво, уверенно, но допуская в голосе знакомую Верочке фальшь. Девушка не могла уличить его во лжи — логика у Виктора была железобетонная. Действительно, они застряли на задворках космоса, действительно на корабле их было только трое. Тот вариант, что Ника — это один из парней Верочка отмела сразу. И Виктор, и Николай были абсолютно гетеросексуальны, «играть в женщину» они не стали бы ни при каком раскладе. От ситуации отчётливо попахивало мистикой. Верочка тихонько, чтобы не потревожить Виктора, поднялась, натянула джинсы, блузку и, прихватив косметичку, выскользнула в коридор.

Санузел на корабле был один — просторный, с хорошей вытяжкой. Две кабинки с пневмоклозетами приютились в тыльной стороне санузла. Около выхода стояли три раковины, сушилка для рук и большое, во всю стену зеркало. Верочка достала из косметички клочок бумаги и мелким почерком написала записку, которую тут же засунула под зеркало. Потом достала губную помаду и в том месте, где была спрятана записка, провела тонкую линию. Тайник, тщательно скрытый от глаз любого мужчины, но очевидный для женщины, был готов. С осознанием выполненного долга Верочка вернулась в каюту, где тут же скользнула под тёплый бок Виктора. Тот заворочался, что-то пробормотал, но не проснулся.

Когда Виктор пришёл на камбуз, весь экипаж уже собрался там. Николай одухотворённо наворачивал ветчину, Ника, бросая на возлюбленного ядовитые взгляды, ковыряла вилкой какой-то ужасно полезный салатик.

— Доброе утро, — вежливо поздоровался Виктор. — Можно к вам присоединиться?

— Садись, — Николай кивнул в сторону стула. — Как настроение?

— Голоден, как дюжина хомячков! — бодро заявил Виктор.

— А почему хомячков? — спросила Ника, оторвавшись от салатика. — Почему не львы-тигры?

— Э, мадмуазель, это вы просто хомячка не видели. Львы и тигры по сравнению с хомячками — сущие лапочки. Хороший хомяк ест всё время, разумеется, когда не спит.

— А как это в него умещается? — Ника посмотрела на Виктора с интересом.

— А он, пардон, гадит тоже всё время. Непрерывный производственный процесс, так сказать. А ещё у него есть специальные мешки, куда он набивает еду, которую не может сразу съесть.

— Ты мою девушку не порть, — грозно сказал Николай, хотя глаза его смеялись. — Она же меня теперь хомяком называть будет, не даёт покоя ей мой аппетит.

— Твой аппетит искушает мою диету, — Ника пихнула Николая в бок. — Этот хомяк меня постоянно соблазняет на разные вкусности. А я не железная!

— Ну что я говорил? — Николай сокрушённо вздохнул. — Теперь я — хомяк.

— Ты хомяк по жизни, — улыбнулся Виктор, набирая заказ на синтезаторе.

Николай возмущённо фыркнул и вернулся к трапезе. Ника скосила глаза на Николая и прыснула в кулак. Виктор извлёк из синтезатора мелкие пельмени из мяса морской коровы, щедро сдобренные сметаной, салат из креветок под острым женьшеневым соусом, пучок зелёного лука, репу с мёдом, стакан томатного соуса, два куска душистого ржаного хлеба и холодный эклер с ванильно-ликёрным кремом.

— Да ну вас, — Ника выскользнула из-за стола, бросив взгляд на стоящие перед Виктором вкусности. — Пойду поваляюсь в каюте. — Потом подошла к Николаю, обняла его за шею и прошептала, — если есть желание, навести меня через часок.

Николай согласно кивнул и чмокнул девушку в щёку. Девушка танцующей походкой вышла с камбуза и направилась в санузел. Первым делом она остановилась перед зеркалом, чтобы привести свою внешность в гармонию с внутренним миром. Мазок помады, тянущийся вдоль края зеркала, привлёк её внимание. Через секунду Ника уже читала записку.

Серьёзные разговоры не полагается вести на камбузе. Виктор дождался, пока Николай уйдёт к себе в каюту, потом неспешно последовал за ним. На секунду задержался у двери, не прислушиваясь — собираясь с духом. Постучал.

Николай развалился за столом и пил коньяк. Увидев Виктора, он молча достал второй стакан и указал кивком на свободный стул. Виктор на одном дыхании проглотил предложенный коньяк и бросил на стол записку.

— Мне её Верочка отдала.

Николай посмотрел на записку и лениво порвал её на мелкие клочки.

— Она уже спрашивала, кто из нас Ника?

— Она думает, Ника прячется где-то на корабле.

— Ну и дура, — Николай хмыкнул. — Не понимаю, как ты её выбирал.

— Как Адам Еву. Из всего многообразия оказавшихся на корабле андроидов.

— Я про личность, а не про тело.

— Личность меня вполне устраивает, — Виктор подвинул стакан к центру стола.

Николай разлил коньяк.

— На вкус и цвет…

— Как скоро она обо всём догадается?

— О чём догадается? — Николай невозмутимо потягивал коньяк.

— Обо всём, — Виктор одним махом осушил стакан и крякнул. — Помнишь, что ты говорил? Мол, лучший выход. Один андроид — две личности, загружаем через день, никакой ревности. Мол, в жизни не догадаются. И что теперь?

— Что ты ей сказал про Нику?

— Это твоя выдуманная подружка. У тебя синдром отшельника.

— Молодец, она это должна съесть. А по почерку что?

— Ты сгенерировал его в лаборатории. Не поленись, сходи, обозначь активность. Она может проверить.

— Сделаю, — Николай улыбнулся.

— Верочка может догадаться, что она андроид? Психопорт нащупать или ещё что…

Николай уверенно посмотрел на Виктора.

— Не дрейфь. У неё программный блок стоит, чтобы психопорта не видеть. Если только по косвенным признакам.

— Это как? — Виктор насторожился.

— Например, поймёт, что кроме неё эту записку написать было некому. Или раскопает устав космической службы, где чёрным по белому написано, что женщины в космос не летают, их удел сидеть дома и нянчить детей. Или месячные, которые у неё бывают вдвое чаще, чем следовало бы. Но твоей ипостаси это не грозит — умом не вышла. Вот Ника вполне могла бы…

— Мне кажется, мы выбрали неверный подход. Девушка должна быть одна.

— Ревнуешь?

— Нет. То есть да. То есть не в этом дело. Я о Верочке забочусь. Что с ней будет, когда она узнает?

— Перепишем память.

— Нет!!!

— Виктор влюбился в андроида, — Николай усмехнулся.

— А что ещё делать, если мы хрен знает сколько лет торчать здесь будем? Я не такой циник, как ты, не могу замыкаться в себе.

— И что? — Николай изогнул бровь.

— Мы используем андроида, чтобы не свихнуться за годы, которые нам предстоит провести в одиночестве. Только любовь может нам помочь продержаться всё это время. Твои обвинения не в тему, я просто пытаюсь выжить…

— Ты идеалист, Виктор.

— Это не отменяет приведённых мной аргументов.

— Я пока не услышал разумных аргументов, — Николай поднялся со стула и прошёл по комнате. — Ты пытаешься защитить свою женщину. Это понятно. Инстинкт, пришедший из тех далёких времён, когда люди жили в пещерах и охотились на мамонтов.

— И что? — Виктор машинально скопировал тон Николая.

— Вот только от чего ты защищаешь свою женщину, мне непонятно, — невозмутимо продолжил тот.

— От потери личности. Я завоевал её, а если ты сотрёшь её воспоминания, мне придётся начинать всё заново. И ещё неизвестно, как сложатся наши отношения.

— Разумные слова разумного человека, — Николай довольно хмыкнул. — А я уж, наслушавшись той чуши, которые ты порол последние десять минут, подумал, что тебя глючит. Итак, ты не хочешь в очередной раз проходить стадию ухаживания, носить Верочку на руках, исполнять её прихоти. Так?

Виктор молча кивнул.

— Поэтому ты горой будешь стоять за то, чтобы сохранить память Верочки в неприкосновенности?

Виктор кивнул ещё раз.

— А теперь попробуй подумать, — вкрадчиво произнёс Николай, усаживаясь обратно на стул. Через день мы сохраняем память Верочки на стационарный носитель. А вместо него записываем память Ники. Если Верочка о чём-нибудь догадается, мы просто запишем в тело её память недельной давности. Сделаем откат на неделю. Понимаешь? Ты точно так же будешь трахать свою Верочку, минуя стадию ухаживания, просто из её головы улетучатся все подозрения. А я прослежу, чтобы она не нашла эту записку.

— Это нечестно, — попытался возразить Виктор.

— Предложи другой вариант, который бы всех устроил, — коротко сказал Николай. — Ты будешь жить со своей Верочкой, а я сходить с ума от одиночества? Ты этого хочешь? Подумай хорошо, нужен ли тебе сумасшедший я? Это будет проблема серьёзнее чувств андроида.

— Николай, ты циник.

— Знаю. Ещё вопросы есть?

— А её интересы ты принципиально не рассматриваешь?

— Её — это чьи? Верочки? Или Ники?

— Верочки. Она более чувственная натура.

— Это следует из недостатка интеллекта?

— Не хами.

— Если уж говорить об интересах виртуальных личностей, то не забывай и про Нику. Если Верочка станет постоянной владелицей тела, Ника умрёт. Ты хочешь убить мою девушку?

— Я хочу найти решение.

— А нет никакого решения, — Николай улыбнулся. — Перед нами классический любовный треугольник, известный ещё с глубокой древности. Двое мужчин и женщина в замкнутом пространстве. Мы сумели справедливо поделить единственную женщину, поочерёдно загружая в неё два разных сознания. Это не панацея, это всего лишь временное решение. Кризис всё равно возник бы рано или поздно. Единственный выход — попытаться подавить в себе ревность и воспитать женщину так, чтобы она со временем всё узнала и смирилась со своей участью. Она низшее существо. Женщина. Андроид.

— Я знаю ещё один выход, — сказал Виктор и достал миниатюрный револьвер.

— Это не выход, — голос Николая дрогнул.

— Любовный треугольник издревле решался устранением одного из углов.

— Я человек, а она женщина! Как ты можешь?

— Женщина — тоже человек. Даже когда она андроид, — холодно сказал Виктор. — Если веришь в Бога — молись. У тебя есть пять минут.

Ника вошла в каюту бесшумно. Виктор слишком поздно почувствовал движение за спиной, чтобы как-то среагировать на удар. Он упал на пол, револьвер отлетел под стол. Извернувшись волчком, Виктор вскочил на ноги, с силой пихнул Нику на встающего из-за стола Николая и бросился к двери. Через секунду он исчез в коридоре.

— Ты не ушиблась? — Николай на лету поймал Нику и нежно её обнял.

— Что со мной случится, я же андроид, — печально улыбнулась девушка.

— Слышала разговор?

— Сама вычислила.

— Как? — Николай изогнул бровь.

Ника протянула Николаю извлечённую из-под зеркала записку. Николай пробежал её глазами, нахмурился:

— Существование Верочки ещё не доказывает, что ты андроид. Она, например, уверена, что мы тебя где-то прячем.

— На дату и время посмотри, — сказала Ника. — Там сегодняшнее число. Поздний вечер. В отсутствие машины времени это приводит к единственному выводу — две личности используют это тело по очереди, а чтобы мы ничего не заметили, дни повторяются.

— Ты у меня умная, — Николай нежно обнял Нику.

— Что хотел от тебя Виктор? — спросила девушка. — Надеюсь, ты не клеился к этой самой Верочке.

— Всё гораздо хуже, — Николай вздохнул. — Он настолько беспокоится о судьбе своей Верочки, что решил перевести твоё тело полностью в её распоряжение. А поскольку я с этим оказался категорически не согласен, он заодно решил избавиться и от меня. Он сказал, что любовный треугольник издревле решался устранением одного из углов.

Ника выскользнула из объятий, нагнулась, подняла с пола револьвер.

— Возможно, он был прав, — промурлыкала Ника, протягивая револьвер Николаю.

— Думаешь? — астронавт нахмурился.

— Иначе он убьёт тебя. Ты этого хочешь? Я — нет.

Николай хмыкнул, потом взял револьвер. Они вышли в коридор, при этом Ника пряталась за спиной Николая.

— В его каюту? — спросил Николай у спутницы.

— Думаю, да, — согласилась девушка. — Хотя, у него могло хватить ума, чтобы спрятаться где-нибудь на корабле.

— Найдём, — уверенно заявил Николай и неторопливым шагом направился в сторону каюты Виктора.

Виктор сидел на камбузе и торопливо вставлял маленькие холодные пули в барабан револьвера. Как же не вовремя вмешалась Ника. Нажми он курок секундой раньше, и сейчас на борту остался бы только один человек. И андроид, который бы ночью стал бы Верочкой, да так и остался бы ей навсегда. Виктору не нравилась Ника, она была чересчур умна, что для женщины, а тем более для андроида являлось непозволительной роскошью. Теперь ситуация кардинально изменилась. Николай был вооружён, его сопровождала Ника, стрелять в которую было никак нельзя — Виктор не мог испортить тело Верочки. Оставался единственный выход — попытаться подстрелить Николая, а потом аккуратно скрутить Нику. Если получится. Виктор вставил последнюю пулю и тихонько выскользнул в коридор.

Узел связи на корабле выглядел просто — стол, стул, небольшой компьютер, уходящий к антенне магнитный кабель. Кодировка сигнала и градуировка антенны осуществлялись программно, пользователю достаточно было набрать сообщение и адресата. Николай сидел за компьютером, пытаясь сформулировать сообщение. Ника стояла у него за спиной, вглядываясь в матовую поверхность монитора.

— Думаешь, это нужно? — спросила девушка.

— Разумеется. Если удача улыбнётся ему, на Земле будут знать, что Виктор — преступник. Если повезёт мне — это защитит меня от судебного преследования, после того как мы вернёмся на Землю.

— Если мы вернёмся на Землю, — поправила Ника.

— Выше нос! — Николай попытался улыбнуться. — Мы обязательно вернёмся.

— И что будет на Земле со мной?

— Я выкуплю тебя у космофлота, и мы будем жить вдвоём в крошечном домике на берегу моря, — Николай пробежался пальцами по клавиатуре и тут же ощутил мелкую вибрацию, маневровый двигатель доворачивал корпус до оптимального положения относительно Земли. — Я запустил предварительный широкополосный информационный сигнал. В течение пяти минут для всех, кто нас услышит, будет идти сообщение, на какой частоте мы пошлём основной пакет данных.

Виктор сначала не понял источника вибрации, несколько минут оглядывался по сторонам, сжимая в руках холодную сталь револьвера. Потом он хищно оскалился и неспешно направился в сторону узла связи. Развязка приближалась.

Когда Виктор ворвался на узел связи, он не смог сразу выстрелить — между дверью и сидящим за компьютером Николаем стояла Ника. А уже в следующий миг Николай развернулся, отпихнул Нику в сторону, вскочил на ноги, направил в лоб Виктору револьвер.

Два человека с револьверами в руках стояли друг напротив друга, чуть в стороне прижалась к стенке испуганная девушка андроид.

— Поговорим? — Николай усмехнулся, глядя прямо в глаза Виктору.

— О чём? — Виктор не отвёл взгляд.

— Попробуем найти решение проблемы.

— А оно есть?

— Думаешь, нет? — Николай прищурился.

— Любовный треугольник — задача, не имеющая внутреннего решения. Только смерть одного из нас способна изменить ситуацию.

— Если бы каждый любовный треугольник приводил к чьей-то смерти, люди вымерли бы ещё до изобретения колеса.

— Я сказал «внутреннего решения», — Виктор нахмурился. — «Бог из машины» не в счёт.

— Ты считаешь, что…

— Да, — палец Виктора чуть дрогнул на спусковом крючке. — На Земле никогда не существовало идеального любовного треугольника. Земные влюблённые всегда были открыты для внешнего воздействия. Идеальный любовный треугольник возможен только в космосе, на затерянном космическом корабле.

— Тогда, ты прав, решения нет, — жёстко сказал Николай.

В этот миг из колонок компьютера раздался приглушённый женский голос:

— Неизвестный космический корабль, мы слышим вас. Вам нужна какая-нибудь помощь?

— Deus ex machina. Возможно, это решение, — задумчиво произнесла Ника и тут же добавила. — Капитанский доступ, всем опустить оружие.

Начальник исследовательского сектора дальнего космоса Александра Свербжинска, откинув голову, рассматривала матовый потолок кабинета.

— Мы нашли её случайно, — докладывала Ирина Клестовская, звёздный пилот третьего класса. — Во время промежуточного прыжка мы обнаружили в трёх световых минутах от себя широкополосный источник радиосигнала. Спросили, не нужна ли какая-нибудь помощь. Когда Вероника ответила, мы были в шоке. Она пропала шесть лет назад. Шесть лет наедине с космосом, это сложно представить! За половину этого времени многие сходят с ума. Синдром отшельника.

— А она? — Александра Свербжинска опустила взгляд на подчинённую.

— А она хоть бы что. Забавлялась с двумя андроидами. Представляете, они приревновали друг друга к Веронике. Даже хотели стреляться.

— Мужской психотип, — поморщилась Свербжинска. — Именно поэтому мужчины не летают в космос. Их удел сидеть дома и нянчить детей.

Вхожу в кабинет начальника службы безопасности Империи полковника Грега Вильямса.

— Пошёл прочь! — не поднимая головы, твёрдым голосом говорит полковник.

Интересно, он всегда так встречает гостей? Если да, то я на всю имперскую безопасность не поставил бы и десяти центов.

— Вы это мне? — интересуюсь я, вежливо откашлявшись.

— А ты ещё кого-нибудь здесь видишь? — полковник наконец-то удостаивает меня поднятием головы.

— Просто я подумал, что было бы несколько расточительно посылать за мной звездолёт через половину галактики только для того, чтобы потом так просто отослать меня обратно…

Делаю паузу. В глазах полковника наконец-то мелькает заинтересованность.

— Ты Шейн?

— Так точно, — моментально отвечаю я.

Чтобы добиться уважения у военных нужно знать устав и уметь тянуть носок на плацу. Вам это скажет любой армейский психолог. Каковым меня и угораздило стать…

— Присаживайся, — полковник указывает на стоящий в стороне стул. — Если хочешь выпить — налей себе чего-нибудь из бара.

Лететь за десятки тысяч световых для того, чтобы иметь возможность напиться синтетического виски, достаточно глупо. А для успешной работы мне обычно необходима свежая голова. Поэтому я решительно качаю головой и с вопросительным выражением смотрю на полковника.

— У меня есть для тебя небольшая работа.

Все военные чем-то похожи. Последний раз, когда мне предлагали «небольшую работу», это кончилось чем-то из цикла «звёздные войны». Поэтому я не слишком обольщаюсь…

— «Небольшая» — это по сложности или по оплате?

— По времени… В твоём распоряжении всего неделя.

А у полковника, оказывается, есть чувство юмора. Я четыре дня только добирался сюда, в столицу Империи, на Землю. А ещё надо отметить, что Империя живёт по земному календарю, в котором, в отличие от галактического, неделя состоит не из десяти стандартных суток, а всего лишь из семи. Я улыбаюсь…

— И что я должен сделать за неделю?

— Практически невозможное… — полковник встаёт из-за стола. Нервишки, однако… — Но сначала ответь мне на один вопрос. Тебе не кажется странным, что СБ Империи обращается за помощью к своим коллегам из Лиги миров?

Внутренне усмехаюсь. Сейчас будет обязательный тест на политическую благонадёжность. Кстати, абсолютно напрасный — лично я ничего против императора не имею.

— С тех пор, как двадцать лет назад Лига миров добровольно вошла в состав Империи, мы, вроде как, вам не чужие.

Полковник улыбается.

— Но раньше-то мы не прибегали к помощи СБ Лиги…

— Либо у вас сменилось начальство, либо у имперской СБ проблемы, — отвечаю на незаданный вопрос я.

Я точно знаю, что единственным начальником службы безопасности Империи вот уже пятнадцать лет является полковник Вильямс, и подавать в отставку он, определённо, не собирается. Но излишняя осведомлённость никогда не ценилась в нашей профессии. Как сказал кто-то из классиков ещё в докосмическую эру: «Меньше знаешь — дольше живёшь».

— Проблемы — это ещё мягко сказано, — полковник достаёт из кармана портсигар. — Куришь?

— Нет, — кратко отвечаю я.

— Молодец! — полковник аккуратно обрезает кончик сигары и закуривает. — Империя находится в состоянии войны с Альянсом…

— Это длится уже на протяжении пятидесяти лет, — коротко отвечаю я. — И за всё это время ещё ни одна планета не поменяла своего владельца. Как сказал ещё Большой Гарри, звёздные войны не окупаются.

— За последний месяц мы потеряли три системы, — сухим голосом возразил полковник. — Если всё так пойдёт и дальше, то Альянс выиграет войну к концу года.

Я ошеломлённо трясу головой. Это что-то новенькое.

— И как они это сделали?

— Не знаю…

Эти слова полковника окончательно ставят меня в тупик.

— Но ведь СБ Империи прослушивает даже кабинет президента Альянса!!!

— Да, а разведуправление Альянса напихало жучков в апартаменты императора, — полковник вздыхает. — Вот только что произошло на дельте Малого Быка, мы не знаем. А ещё мы не знаем, что случилось на Новой Германии и Лимонии. И твоя задача это выяснить.

Я ехидно усмехаюсь.

— А чего же вы знаете?

— Мы знаем, что на всех трёх планетах произошли государственные перевороты, и эти планеты попросили защиты у Альянса. Флот которого её с радостью и предоставил. А ещё мы знаем, что эту операцию проводил некий корпус Альфа.

Я пытаюсь скрыть охватившую меня дрожь.

— А что это за корпус?

— Не знаю, — разводит руками полковник.

— А откуда такая информация?

— Наш лучший агент, отдыхавший в это время на Лимонии, вышел на связь и сообщил, что переворот совершил корпус Альфа. Больше этот агент на связь не выходил.

— Понятно… — я пытаюсь сосредоточиться. — Что от меня ожидает командование имперской СБ? Только информации или же разгрома этого корпуса?

— Разгромить мы и сами кого угодно способны, — здесь полковник явно зарывается, но я его не перебиваю. — Нам нужна информация. И помни, в твоём распоряжении всего неделя!

— Мне нужен корабль и документы, позволяющие перемещаться по территории Альянса.

— В нашем техническом отделе работают лучшие специалисты, — с этими словами полковник протягивает мне зелёные корочки.

Открываю удостоверение и вижу там свою фотографию в форме лейтенанта РУ Альянса. Профессионально сделано! Даже я не в состоянии отличить его от подлинника. Печать. Трёхмерная голограмма. Отлично, всё просто отлично.

— Звездолёт в полной готовности ждёт тебя на третьем причале. Пилот незасвеченный, гражданский. Через сто семьдесят пять часов жду тебя с отчётом. Всё. Можешь идти.

— Служу Империи, — отвечаю я и выхожу из кабинета.

Итак, я получил задание. Осталось самую малость. Выполнить его… И первым пунктом в моём маршруте значится космопорт.

Последний раз на Земле я был семь лет назад. Тогда тоже была война. И голод. Каждый день в огромных крематориях сжигали тысячи трупов землян, умерших от голода. И это несмотря на то, что Земля — богатейшая планета империи, и именно здесь находится дворец императора. Мы ехали по дороге, а все обочины были завалены трупами. А через час, на приёме у императора нас угощали чёрной икрой, и первый тост был за процветание Империи. Фарс. Сплошной фарс, куда бы ты ни пошёл. Ведь это Земля. Планета, где говорят о величии Империи и упорно закрывают глаза на её упадок. Планета, живущая вчерашним днём.

Ловлю одинокий флаер. Мне до космопорта. Таксист заламывает немыслимую цену, и я обзываю его жаргонным словечком нынешнего поколения. Вместо того чтобы обидеться и улететь, таксист называет приемлемую с учётом инфляции цифру. А это значит, что не всё в датском королевстве так хорошо, как могло бы показаться.

— Как работается? — спрашиваю я, изобразив лёгкий славянский акцент.

— Паршиво. Не каждый день сыт бываю. А вы из России?

— Почти. Из Болгарии.

— София, пляжи… — таксист мечтательно вздыхает. — Как там жизнь?

— Как и везде. Полуголодное существование.

Разговор сам собой затухает. Но главного я добился. Если кто спросит, не подвозил ли водила инопланетчика, тот с уверенностью скажет «нет». Выглядываю в окно. А внизу на многие километры тянется пустырь, поросший полынью, крапивой и ещё невесть чем. И явственно, даже сквозь фильтры флаера, ощущается запах дыма.

— Давно не был дома? — спрашивает водитель.

— Давно, — отвечаю я.

Давно. Очень давно. Вот уже двадцать лет, как мой дом похоронен под десятками метров камня. Орбитальная бомбардировка вещь эффективная. У меня была жена и двое детей. А потом к Лиге миров нашли путь три мегадестроера Альянса. И всё… В этот миг моя жизнь превратилась в существование. А чуть позднее к нам пожаловал флот Империи. И обещал защиту в случае добровольного присоединения Лиги миров к Империи. А в противном случае… Догадайтесь сами, что случилось бы в противном случае.

— Скучаешь?

— Скучаю…

Демонстративно зеваю. Более очевидного намёка, что эта тема мне не по душе трудно и представить. Водитель всё понимает и сразу же замолкает.

Космопорт начинается внезапно. Пустырь плавно переходит в посадочное поле, которое отличается от пустыря только меньшей высотой сорняков. Где-то вдали темнеет административное здание. Мне туда, в общем, и не надо, однако я не хочу вызывать лишних подозрений у водителя, и мы летим к административному зданию.

Благодарю водителя, плачу деньги, спрыгиваю на землю. Влажная глина скользит, но я удерживаю равновесие. Всё, приехали. Поднимаюсь на второй этаж в диспетчерскую. Как попасть на третий причал? Ерунду говорите, девушка, конечно назначено. Куда лечу? На шахты Марса. А если серьёзно, это вы у себя в журнале посмотрите…

Девушка рассыпается в извинениях и объясняет, как попасть на третий причал. Механическим движением вешаю на нижнюю часть стола жучка. Мне очень интересно, кому вы сообщили о своём визите. Я не верю в бескорыстные улыбки в самом центре прогнившей Империи.

Девушка начинает звонить сразу, долго и сбивчиво пытаясь кому-то объяснить, как я выгляжу. Возвращаюсь в диспетчерскую и на корню пресекаю эту попытку. Уверенно пристёгиваю слишком болтливую диспетчершу к шкафу и звоню Вильямсу.

— Полковник, советую вам поинтересоваться, куда только что звонила диспетчерша космопорта, и кому она пыталась описать мою внешность.

— Хорошо, — голос полковника звучит хмуро. — Выясним.

Кладу трубку и направляюсь к причалу. Через пару минут в диспетчерскую ворвутся люди из СБ, а мне с ними говорить абсолютно не о чём.

Пилота звездолёта зовут Валерой. Он протягивает мне руку и широко улыбается. Здороваюсь. Пилот докладывает, что к старту готов. Что? А почему мы ещё на Земле? Валера улыбается, говорит «есть» и садится за штурвал. Усаживаюсь рядом с ним. Ключ на старт. Поехали!

«Двести семьдесят пять, двести семьдесят шесть, двести семьдесят семь…»

Пот капает на землю, мускулы вот-вот разорвутся. «Двести восемьдесят три, двести восемьдесят четыре…»

Красные хлопья загораживают обзор, становясь навязчивой манией. Руки отказываются сгибаться, каждый раз приходится переступать через себя, выжимая из своего несчастного тела остатки драгоценных сил. Пытаюсь думать о доме, но мысли давно кончились… Почему? Почему началась эта война?

«Если вы думаете, что в Звёздном Корпусе нужны придурки, всю свою жизнь не вылезавшие из-под мамкиного подола, мне придётся вас разочаровать. Здесь мы готовим настоящих мужчин, способных на главное — в любой момент выполнить приказ командования. …двести девяносто семь, двести девяносто восемь, двести девяносто девять…»

Тяжёлое дыхание уже давно стало чём-то привычным. Ритмичный бег доводит до крайности, за гранью которой хищно притаилось безумие. Мне сейчас плевать и на бугая сержанта, и на всё это учебное заведение, в котором собираются сделать из нас первоклассных пилотов-стервятников, и на мою дальнейшую судьбу. Я больше не в силах продолжать этот нескончаемый бег.

«Быстрее, лодыри! Кто сейчас остановится, может считать себя отчисленным из Корпуса. Не растягиваться! Сейчас война, и Звёздный Корпус — это ваша единственная надежда, ваш единственный шанс выжить. Как вы думаете, какой процент бойцов возвращается из болот Ригеля? Один из ста! И этот один остаётся калекой на всю жизнь, моральным и физическим уродом. Упор лёжа! Один, два, три, четыре…»

Где-то там, в Москве, меня ждёт невеста, и она обязательно дождётся. Даже если для этого мне придётся пройти сквозь собственную смерть…

Один из мимолётных перерывов. Сижу в кресле политкомнаты, пытаясь расслабиться. Тело ноет, сопротивляясь нагрузкам, которые наваливают на него инструкторы. Замполит уже десять минут распинается о нашей значимости. Хочется улыбнуться, но нас уже давно отучили улыбаться. До меня долетают отдельные фразы:

«…только один процент из курсантов корпуса сдаёт выпускной экзамен, остальным прямая дорога на Ригель. Пехота тоже нужна в этой войне. Только вряд ли кто из вас захочет быть пушечным мясом, когда есть великолепный шанс стать стервятником. Вы знаете, что за голову одного стервятника эти грязные балиоды выплачивают вознаграждение, как за среднего размера крейсер? А знаете, в чём главная особенность стервятников?»

«Они питаются падалью?»

«Кто это сказал? Срочно подойти к начальнику курса!»

Вот и ещё у кого-то нервы сдали. Печально, но этот парень завтра же полетит на Ригель. Хотя, может, просто умереть — это выход…

«Продолжаем занятие. Главная особенность стервятников заключается в том, что они всегда готовы выполнить приказ командования. Стервятники не раздумывают над приказами, они их выполняют…»

Ноги вязнут в холодной грязи. Форма одежды — голый торс, на плечах болтается нуклеобластер. И мы бежим, продираясь через шикарные джунгли…

«В космосе нет дорог. А для стервятника нет дорог нигде… Стервятники сами прокладывают себе дороги. Для стервятника нет ничего невозможного. Именно за это пехота ненавидит нас лютой ненавистью. Нет, ещё не нас. Чтобы стать стервятником, вам придётся сдать экзамен. И скажу по секрету, это будет нелегко».

Я знаю, что это будет нелегко. Но я должен вернуться домой. Должен, ради той, которая меня ждёт, которая меня обязательно дождётся. И пусть говорят, что девушка ждёт год, друзья два, а мать всю жизнь — моя девушка будет ждать меня до возвращения. Или до похоронки.

«Это симулятор рубки управления планетолёта класса «гриф». Здесь нет ничего необычного — три обзорных монитора, панель управления двигателями, рубильник зарядки главного орудия и пульт управления огнём. Вам предстоит немало пострелять из этой трубки, по статистике каждый стервятник уничтожает за свою жизнь от трёх до шести фрегатов балиодов».

«Товарищ лейтенант, а можно вопрос?»

«Можно Машку за ляжку и козу на возу! А во флоте полагается говорить "разрешите"».

«Разрешите вопрос?»

«Разрешаю».

«Неужели из этой трубки можно уничтожить фрегат балиодов?»

«Из этой трубки, товарищ курсант, можно уничтожить планету средних размеров. Например, Юпитер. А сейчас вам предстоит полетать на этом тренажёре».

«У стервятника нет семьи. У стервятника просто не может быть семьи, потому что его семья — Звёздный Корпус. Мы все принесли присягу Земле, обещая защищать её всеми своими силами, и мы должны быть верными этой присяге. Нелегко оставаться верным Родине, когда тебя привязывает семья. Представьте себе, товарищи курсанты, что вам предстоит отдать жизнь, спасая родную планету. А дома вас ожидает мать, братья-сёстры, любимая девушка. Уже и умирать как-то не хочется. А от командования поступил приказ закрыть брешь в цепи. Вот так рождаются дезертиры. Помните — приказ командования для вас должен быть свят. Вы не на секунду не должны усомниться в его правильности. Командир обладает большей информацией, чем вы. И он не ошибается. Если боец усомнился в приказе своего командира, то такого бойца лучше сразу расстрелять. Потому что после он обязательно подведёт товарищей…»

«Вас всех ожидает экзамен. И вы все хотите знать, чего он из себя представляет. Только вам этого никто не скажет».

Точно. Все мои попытки выяснить у выпускников, в чём заключался их экзамен, всё время натыкаются на непреодолимую стену молчания. Кто-то называет меня недоноском, кто-то просто отворачивается, обрывая разговор. Из прошлого набора, а в нём было семьсот тридцать два человека, стервятниками стало только восемь курсантов. И мне сказали, что это абсолютный рекорд корпуса…

«Каждый стервятник должен будет встретиться с самим собой на ристалище и победить. Победить сопляка, который ещё живёт в некоторых из вас, того сопляка, которого мы старались выдавить из вас все эти месяцы. Каждый из нас однажды прошёл сквозь это. А те, кто не смог, отправились на Ригель. За это они нас так жутко и ненавидят. Потому что они не смогли стать мужчинами».

«Сегодня вам предстоит боевое крещение. По данным внутрисистемной разведки несколько кораблей балиодов прорвались сквозь внешнее кольцо и сейчас приближаются к Земле. Ваше задание — занять указанную для каждого «грифа» орбиту и в дальнейшем неукоснительно и своевременно выполнять полученные от командования приказы. Каждая секунда промедления может стоить жизни вашим товарищам. Не ваше дело думать, ваше дело исполнять. В связи со сложившейся ситуацией, все, кто проявит себя в бою должным образом, без экзамена станут стервятниками».

Тихое урчание дюз. Земля остаётся маленьким голубым шариком где-то далеко внизу. Бескрайняя пустота космоса завораживает, словно пытаясь заманить меня в свою необъятную бездну.

«Триста сорок третий на связи. Занял указанную орбиту. Жду инструкций».

«Триста сорок третий, говорит «тетерев». Ваш курс 9358274. Поворот на семьдесят три градуса вдоль плоскости системы. Выходите на параболическую орбиту и ожидайте приказа».

«Есть».

Указанная орбита в перигее проходит совсем недалеко от стратосферы. При желании можно увидеть города на поверхности. К сожалению, Москвы не видно. Она сейчас закрыта облаками, откуда-то со Средиземноморья идёт циклон. Там всегда шум транспорта, а здесь тишина. И я без пяти минут стервятник. Как обрадуются мама и невеста, когда узнают.

«Триста сорок третий, говорит «тетерев». Приказываю начать заряд головного ствола».

«Есть. Стопроцентная готовность через три с половиной минуты».

Через три с половиной минуты я буду проходить на минимальном расстоянии от Земли. Залп из стратосферы — это звучит как-то романтично. Хотя при наличии такого большого процента газа могут отказать стволы. Блин, это, наверное, и есть экзамен. Не испугаюсь ли я. Стал ли я настоящим мужчиной, или моё место там, на Ригеле.

«Заряд головного ствола завершён. Проектная мощность девяносто три и семь десятых процентов».

«Вас понял, триста сорок третий. Приказываю открыть огонь. Мощность — полная. Вектор огня — 2320017».

«Есть».

Есть… Согласно этому вектору, в мою задачу входит уничтожение какого-то объекта на поверхности Земли. Бросаю взгляд на проектную мощность, и у меня начинает сосать под ложечкой. Это не уничтожение объекта на поверхности Земли. Это уничтожение САМОЙ ЗЕМЛИ. Вот влип…

Главная особенность стервятников заключается в том, что они всегда готовы выполнить приказ командования. Стервятники не раздумывают над приказами, они их выполняют…

Дрожащей рукой нащупываю пульт управления огнём. В пределах моей видимости ещё несколько «грифов» поворачиваются в сторону Земли. Уж они-то не сомневаются в правильности своего выбора…

Командир обладает большей информацией, чем вы. И он не ошибается. Если боец усомнился в приказе своего командира, то такого бойца лучше сразу расстрелять. Потому что после он обязательно подведёт товарищей…

Рука дрожит на красной кнопке. Не может этого быть. Почему именно я?

Каждая секунда промедления может стоить жизни вашим товарищам. Не ваше дело думать, ваше дело исполнять…

Медленно, ужасно медленно нажимаю эту злополучную кнопку, и меланхолично наблюдаю, как моя родная планета разлетается на куски…

«Поздравляю вас с успешной сдачей экзамена!» — капитан сердечно пожимает руки оставшимся в строю. Три человека со всего курса. Это был симулятор. Всего лишь очередной симулятор, на котором нас проверяли на верность присяге. Только три человека из пятисот двадцати курсантов выполнили этот приказ. Вот и всё. Ловлю презрительные взгляды бывших друзей. Теперь-то я понимаю, почему пилотов малых единиц называют стервятниками. Почему так подозрительно отмалчивались выпускники. И почему нас лютой ненавистью ненавидят на Ригеле.

У стервятника нет семьи. У стервятника просто не может быть семьи, его семья — Звёздный Корпус. Я знаю, что имел в виду замполит. Теперь я никогда не вернусь домой, потому что у меня больше нет дома. И напрасно меня будет ждать в Москве эта милая девушка. Я уже не смогу к ней вернуться. Я никогда не смогу вернуться к своему прошлому. Как может вернуться домой человек, который думал, что взрывает Землю?

— А расскажите какую-нибудь историю! — просят меня дети.

Обвожу взглядом требовательно ожидающие лица мальчишек и девчонок.

— Хорошо, слушайте. Это случилось, когда я ещё служил в космофлоте…

Сплошная стена дождя отделяла меня от входа в каньон. И ещё много дней пути от единственного на Миносе космопорта. Надо сказать, что этот дождь скорее радовал меня, чем огорчал, давая возможность мои скудные запасы пресной воды. Каньон разрезал горную цепь пополам, образуя единственный удобный проход сквозь гряду. Судя по всему, именно горы были причиной сегодняшнего дождя, не пропуская влажный субтропический циклон к своим западным склонам. Я аккуратно закрепил верёвку и спустился на дно каньона. Дождь шёл и тут, но по мере того, как я удалялся в глубь гряды, он заметно ослабевал, подтверждая мою догадку.

Через час я заметил дымок. Костёр горел у входа в небольшую пещеру, коих здесь наблюдалось великое множество. У костра я увидел человеческую фигуру, облачённую в плотную монашескую рясу.

— Мир вам! — поприветствовал я немолодого пилигрима, подойдя поближе.

— Мир и тебе, странник, — невозмутимо ответил тот. — Не откажешься разделить со мной трапезу? К сожалению, я не могу тебе предложить ничего лучшего, чем стандартные кубики пищевого концентрата. Но как сказал апостол, что имею, то даю.

— С превеликим удовольствием… — я сделал паузу, сообразив, что не знаю имени собеседника.

— Брат Афанасий, — любезно подсказал тот.

— С превеликим удовольствием, брат Афанасий.

Я взял из рук пилигрима пищевой концентрат и тот час же отправил его к себе в рот.

— Как зовут тебя, странник? — спросил брат Афанасий, когда я расправился с третьим по счёту кубиком.

— Александр Синицын, третий пилот транспортника «Аякс». Наш корабль при выходе из гипера напоролся на кусок астероида. Аварийная капсула дотянула до Миноса, и я вот уже четвёртый месяц иду к космопорту.

— А пищевые припасы?

— Как обычно для капсул, аварийный комплект на месяц. Мне его удалось растянуть на полтора. А дальше я существовал на подножном корму. Хорошо хоть, что у Земли и Миноса сходная биохимия.

Я торопливо проглотил ещё один кубик и спросил у брата Афанасия:

— А что вы делаете здесь, вдали от космопорта?

— Ищу ответа на некоторые богословские вопросы.

— И как, успешно? Я то думал, что за время существования христианства все ответы уже давно кем-то найдены…

Брат Афанасий укоризненно покачал головой.

— Ответ, найденный кем-нибудь другим не в счёт. Он не сможет никак повлиять на твою жизнь, пока ты не придёшь к нему сам. Поэтому я и здесь…

— Но ведь невозможно одному человеку получить ответ на все вопросы бытия!

— Правильно сформулированный вопрос — уже половина ответа. Когда-нибудь ты это поймёшь, Александр.

— Может быть…

Лично я сомневался в том, что какой-то абстрактный вопрос может коренным образом повлиять на мою жизнь. Я всегда придерживался конкретики.

— Брат Афанасий, — спросил через минуту я, — а как далеко отсюда до космопорта?

— Тридцать шесть дней пути.

— А до ближайшего поселения?

— Тридцать два дня. По ту сторону каньона начинается пустыня на двадцать восемь дней пути. Потом будет степь с мелким перелеском. И только затем космопорт…

Я тяжело вздохнул.

— Я предлагаю тебе присоединиться ко мне, — предложил пилигрим, увидев моё сокрушение.

— Нет, брат Афанасий, — уверенно заявил я. — Твой путь — искать ответы на вопросы бытия, мне же надо идти в космопорт. Я хочу вернуться на Землю.

— Как знаешь… Каждый сам выбирает свою дорогу. Только что-нибудь изменить потом бывает слишком поздно…

Мы простились с монахом на дружеской ноте. На следующий день, когда нагруженный пищевыми кубиками, щедро подаренными мне братом Афанасием, я шёл по каньону, надо мной пролетел стратосферный флаер монаха…

Рудольф Терентьевич всегда возвращался домой на метро. Он жил буквально в двух шагах от Серпуховской и не испытывал трудностей с транспортом. Конечно, он мог бы купить машину — зарплата нейрохирурга ведущей московской клиники вполне это позволяла. Но, по окончании рабочего дня Рудольф Терентьевич не рискнул бы сесть за руль. Так повелось, что врачи в клинике на Пражской работали на износ. Зато и получали соответственно. Уже приближаясь к дому, он вспомнил, что обещал провести этот вечер с семьёй. Растерянно полез в карман куртки, за органайзером, посмотрел заметки. Так и есть. Органайзер пищал в 16.00, во время операции. Не судьба. Погода была хмурая, под стать настроению. Моросил мелкий въедливый дождик, пелена свинцовых туч плотно затянула небо. Рудольф Терентьевич тяжело вздохнул и ускорил шаг. Уже подходя к подъезду, подумал, что надо было бы купить подарок дочери. Если не получается уделить внимания, то хотя бы подарками время от времени надо откупаться.

Дверь открыла жена. «Чувствует она что ли моё приближение?» — подумал Рудольф Терентьевич. На самом деле, когда он набирал домофонный код, в квартире звонил колокольчик. Но Рудольф Терентьевич об этом не знал — не так уж часто ему доводилось бывать дома. Жена постаралась спрятать немой укор, промелькнувший во взгляде. Она понимала, что у него пациенты, что жизни людей зависят от её мужа, но всё равно было обидно. Выходя замуж, она не думала, что у молодого талантливого Рудика, как его все называли в институте, на первом месте всегда будет работа.

Рудольф Терентьевич разулся, снял плащ и прошёл в комнату. Дочь сидела за компьютером. Виртуальный шлем плотно облегал голову, руки девушки в эластичных перчатках слегка подрагивали. Она находилась сейчас где-то далеко, блуждая в дебрях сети перемешанных с производными собственного подсознания.

— Привет, Вера, — сказал Рудольф Терентьевич. — Как дела, как учёба?

Дочь буркнула в ответ что-то неразборчивое.

— Сними шлем, когда отец с тобой разговаривает, — крикнула из коридора мать девочки, и тут же ушла на кухню разогревать борщ. Дочь не отреагировала. Рудольф Терентьевич медленно подошёл к рабочему столу дочери, положил ей руку на плечо и машинально отметил расслабленность мышц девушки. Взгляд его заметался по столу и наткнулся на зелёную капсулу, лежавшую около стопки тетрадей. Ньюлайф. Новый наркотик. Путь к слиянию человека с компьютером. За последнюю неделю в клинику на пражской попали уже три пациента с делирием, вызванным, по всей видимости, ньюлайфовым абстинентным синдромом. Дрожащими руками Рудольф Терентьевич выдвинул ящик стола, зачерпнул горстку маленьких зелёных капсул. Он выключил компьютер и снял с дочери шлем, положил её на старый диван. Зрачки Веры оказались расширены, дыхание было прерывистым. Рудольфу Терентьевичу подумалось, что это расплата, за время, проведённое вне дома, а рука сама стала набирать телефон заведующего клиникой.

Игорь Константинович Паухтин был врачом старой формации. Неприступный, как гранитная скала, он привык смотреть на людей сверху вниз. Всё человечество делились для него на пациентов нынешних и пациентов потенциальных. Причём с точки зрения Игоря Константиновича вторая группа людей делала всё возможное, чтобы перейти в первую категорию. Став заведующим элитной клиникой, он ничуть не изменился, продолжал носить белый халат, хотя вполне мог себе позволить дорогие костюмы. К врачам он был требователен, но справедлив. В критический момент он всегда оказывал необходимую помощь, хотя после многие сотрудники клиники жалели, что эту помощь приняли. Ходить в вечных должниках у Игоря Константиновича не любил никто.

Трубку заведующий снял почти сразу. Рудольф Терентьевич долго и сбивчиво объяснял ситуацию, однако, как видимо, Игорь Константинович понял.

— Хорошо, Рудольф, — Игорь Константинович был единственным из сослуживцев, кто называл нейрохирурга просто Рудольфом, — в течение часа будет машина. Твоей дочке помогут.

— Мне нужно не в течение часа, а прямо сейчас, — сказал Рудольф Терентьевич, и сам поразился собственной наглости.

— Рудольф, дел невпроворот. Сказал «в течение часа», значит, будет в течение часа. Ты же врач, сам понимаешь, мы не скорая. Хотя… Ты с четвёртым кузнечиком работал когда-нибудь?

Кузнечиком назывался дистанционно управляемый аппарат для нейрохирургии. Как раз на четвёртой модели этого аппарата Рудольф Терентьевич защищал диссертацию.

— Работал. И очень даже работал.

— Машина уже выезжает. Через десять минут будет у тебя. Приезжай вместе с дочкой, для тебя есть работа.

В трубке раздались короткие гудки. Рудольф Терентьевич прошёл на кухню и залпом выпил стакан апельсинового сока. Хотелось чего-нибудь покрепче, но ему ещё предстояло работать с кузнечиком. Когда от действий врача зависят человеческие жизни, даже безалкогольное пиво, в котором полпроцента алкоголя всё-таки есть, может сыграть дурную шутку. За годы врачебной практики Рудольф Терентьевич научился воздерживаться от необдуманных поступков. Алкоголь он себе позволял только во время отпуска и только в мизерных дозах.

Машина действительно пришла через десять минут. В квартиру вошёл санитар и моложавый водитель — Рудольф Терентьевич иногда видел его в дежурке, в компании медсестёр и обслуживающего персонала клиники. От водителя пахло табаком и дешёвым одеколоном. Рудольф Терентьевич удивился, почему-то он думал, что водитель должен сидеть в машине. У санитара в руках были носилки, он разложил их на полу, и на них осторожно уложили Веру. Она была бледна и что-то бессвязно бормотала. Жена Рудольфа Терентьевича всё это время молчала, только руки её слегка дрожали, на лице не было ни слезинки. «Стерва», — подумал Рудольф Терентьевич. Он вышел из квартиры первым, следом санитар с водителем несли Веру.

Машина клиники ожидала их возле подъезда, с работающим двигателем. Водитель открыл заднюю дверцу, выдвинул каталку, на неё положили носилки. Санитар шустро запрыгнул внутрь машины, втягивая каталку за собой. Потом быстро, прежде чем Рудольф Терентьевич успел вскочить внутрь, захлопнул дверь.

— Садитесь вперёд, — сказал водитель.

Рудольф Терентьевич уселся рядом с ним, и машина тронулась. Из-под колёс во все стороны летела грязь. Дорога была разбитой, но шведские амортизаторы легко справлялись с вибрацией, и машина шла ровно. Рудольф Терентьевич молчал, вспоминая годы, отданные работе. Уделяй он хоть немного больше времени семье, и трагедии бы не случилось.

По клинике дежурил Пётр Иванович. Он приветливо улыбнулся Рудольфу Терентьевичу и тут же отдал распоряжение о госпитализации Веры. Потом сказал:

— Тебя Игорь Константинович срочно хотел видеть.

— Подождёт, — сказал Рудольф Терентьевич.

Лицо Петра Ивановича вытянулось в немом изумлении.

— Я тебя как нарколога хочу спросить, — Рудольф Терентьевич уселся на кушетку. — Что такое этот ньюлайф?

— Синтетический наркотик. Скорее всего, относится к группе амфетаминов.

— Скорее всего? — спросил Рудольф Терентьевич.

— У него странная формула, более детальные исследования ещё не готовы — наркотик новый.

— А симптомы?

— Характерные для амфетаминов — повышение давления, сухость во рту, расширение зрачков, учащённый пульс, углублённое дыхание. Заметно увеличивается скорость реакции. Молодёжь использует его при игре в онлайн-стрелялки. Находящийся под ньюлайфом игрок имеет серьёзное преимущество перед соперниками.

— Просто амфетамин? — удивился Рудольф Терентьевич.

Ему было как-то странно, что дочь пострадала от вещества, которое, хотя и считалось наркотическим, но было почти лекарством.

— Не просто. Под ньюлайфом наркоман более плотно взаимодействует с компьютером. Внимание и скорость реакции повышается в несколько раз по сравнению с применением стандартных амфетаминов. Но у ньюлайфа более жёсткий абстинентный синдром. В особо тяжёлых случаях возможен сопор и даже кома.

— Антагонисты имеются?

Пётр Иванович вздохнул.

— Антагонисты надо принимать во время активного действия наркотика, а не после. Шёл бы ты лучше к Паухтину, он тебя заждался. Всё в порядке будет с твоей Верой. Выходим.

Рудольф Терентьевич по лестнице поднялся на третий этаж. Недавно в клинике сделали евроремонт, пытаясь пустить пыль в глаза состоятельным клиентам. А про служебную лестницу забыли, или не посчитали нужным с ней возиться. Здесь преобладала выцветшая зелёная краска, выбеленный мелом потолок и над всем этим висел въедливый запах хлорки. Именно на служебной лестнице Рудольф Терентьевич более всего ощущал себя врачом, тихо ностальгируя по студенческим временам.

Дверь в кабинет Паухтина была открыта. Игорь Константинович сидел за массивным дубовым столом и курил. Стоящая на столе пепельница была доверху заполнена окурками. Обычно заведующий курил мало, это было на него не похоже. При виде Рудольфа Терентьевича он потушил сигарету и сказал:

— Где ты бродишь? Машина семь минут назад пришла.

— К Петру Ивановичу заходил.

— Значит так: срочно в операционную, кузнечик уже на канале.

— Что случилось? Где пациент? — спросил Рудольф Терентьевич.

Обычно кузнечиков закупали клиники, не имеющие собственного нейрохирурга. В критической ситуации управление кузнечиком через скоростной канал сети Абилин брал один из столичных нейрохирургов. При этом пациент мог находиться хоть в Африке, хот в Америке, хоть на Гималаях. Разницы не существовало; современные средства связи вполне позволяли проводить такую операцию. В своё время на четвёртом кузнечике Рудольф Терентьевич оперировал двух американцев, поляка и индуса.

— Операция необычная, — сказал Игорь Константинович. — На международной лунной базе около часа назад произошёл несчастный случай. Что у них там случилось, конечно, засекречено, но в результате американский астронавт Джон Нейхардт получил серьёзный ушиб мозга.

— Я не смогу этого сделать, — ошеломлённо сказал Рудольф Терентьевич.

— Сможешь, — весомо ответил Игорь Константинович. — И войдёшь в историю, как первый нейрохирург, который провёл такую операцию.

— Я не хочу в историю. Я хочу, чтобы с моей дочерью было всё в порядке. А прооперировать американца я не смогу — канал не позволит.

— Всё с твоей дочерью будет в порядке. А канал с Луной у нас есть. Самый лучший канал, ты и не заметишь разницы.

— Две с половиной секунды! — не сдавался Рудольф Терентьевич. — Две с половиной секунды задержка сигнала, пока свет идёт до Луны и обратно.

— Не волнуйся, ты даже не заметишь разницы. На Луне хороший томограф, образ головного мозга американца уже закачан к нам в центральный компьютер, ты будешь каждый миг видеть виртуальный образ мозга без всякой задержки. А каждые десять секунд будет выполняться синхронизация, на основании поступающей с Луны информации.

— Почему не каждые две с половиной секунды?

— Во время операции пациент не находится в томографе, синхронизация будет производиться на основании визуальных данных. На это нужно время. Ты на четвёртом кузнечике много работал?

— Много, — сказал Рудольф Терентьевич.

— Готовься к операции, — приказал Игорь Константинович. — «Двойка» в твоём распоряжении.

— А…

— У пациента гематома. Оперировать надо срочно. Соберись, Рудольф. Вспомни о профессиональной этике.

Рудольф Терентьевич тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Оперировать было надо, и все это понимали. Нервы нервами, а долг врача — спасать пациента.

Ключ от второй операционной хранился в столе у Игоря Константиновича. В «двойке» проводили исключительно дистанционные операции, каждая из которых предусматривала присутствие заведующего на рабочем месте.

Дистанционная нейрохирургия до сих пор оставалась одной из самых сложных областей медицины. Кроме проводящего операцию хирурга во время таких операций в поте лица трудилась группа техников, поддерживающая двусторонний канал. А ответственным за любой технический сбой оказывался лично Игорь Константинович. Поэтому ключ от «двойки» передавался обычно с крайней неохотой и множеством наставлений. В этот раз Паухтин просто небрежным движением бросил его на стол. В поведении заведующего угадывалась усталость.

Рудольф Терентьевич молча взял ключ и вышел. Он думал о дочери, о своей сломанной судьбе, а совсем не о лунном пациенте. Врачи тоже люди.

В «двойке» царила стерильность. Рудольф Терентьевич задумался, каким образом сюда проникают уборщицы. Имеется ли у них свой ключ или они каждый раз выклянчивают его у Паухтина? В герметичность современных операционных Рудольф Терентьевич не верил.

Посреди операционной стоял большой жидкокристаллический экран, снизу к нему крепился медицинский компьютер. Рядом стоял зеркальный шкаф-купе, в котором хранились халаты. Рудольф Терентьевич машинальным движением открыл дверцу, вынул оттуда виртуальный халат, разложил его на столе. Обычно обстановка операционной помогала целиком переключиться на операцию. Это был выработанный годами рефлекс: вне операционной он простой человек со всеми человеческими слабостями, но внутри — исключительно врач. Сейчас переключатель не сработал. Мысли Рудольфа Терентьевича раз за разом возвращались к Вере. Как там она? Он искренне любил свою дочь, хотя между ними практически всё время сохранялась дистанция. Для него первое место всегла занимала работа; дочь же, лишённая отцовского внимания, с головой ушла в виртуальность. Рудольф Терентьевич был слишком робок, чтобы преодолеть возведённый неумелым воспитанием барьер; Вера же и не пыталась этого сделать. Рудольф Терентьевич снял костюм, брюки, облачился в виртуальный халат. Вставил штекер от халата в компьютер, включил питание, дождался загрузки операционной системы. Нужно было сосредоточиться на операции. Рудольф Терентьевич сцепил пальцы и начал медленно считать до ста. Так он поступал всегда, когда проведению операции мешали какие-то личные проблемы. К сожалению, на этот раз, испытанный метод не подействовал. На счёт сто руки всё ещё слегка дрожали. Рудольф Терентьевич опустил на глаза шлем и сказал:

— Объявляю готовность.

— Готовность подтверждаю, — тут же ответил кто-то из техников.

— Удержите канал? — спросил Рудольф Терентьевич устало.

— Удержим, — ответил тот же голос.

Рудольф Терентьевич подумал, что этим ребятам сегодня придётся хорошо поработать. Он не слишком разбирался в вопросах связи, но подозревал, что удержать постоянный высокоскоростной канал с Луной не такое уж и простое дело. Атмосферные флуктуации не должны были ослабить лазерный луч, модуляции внутри которого позволяли передавать гигантские потоки информации. Но на практике случалось всякое.

Рудольф Терентьевич повернул переключатель и ощутил своё второе тело. Неподготовленному человеку было бы довольно непривычно вдруг ощутить у себя вместо двух рук шесть, каждая из которых заканчивалась конкретным медицинским инструментом. Скальпель, ранорасширитель, электрокоагулятор, отсос, черепной бур, корнцанг. Стандартный комплект кузнечика. При необходимости можно во время операции сменить любой из инструментов на резервный, но как правило этим никто не пользовался — шести инструментов хватало вполне.

— Включай картинку, — сказал Рудольф Терентьевич.

— Даю картинку, — подтвердил голос техника.

Прямо на операционном столе возникла голограмма мозга. Рудольф Терентьевич внимательно пригляделся к картинке. Гематома была только одна, но сложная. Она располагалась не в оболочках, а глубже, под корой.

Картинка была смоделирована при помощи томографа, поэтому структура гематомы просматривалась отчётливо. Рудольф Терентьевич знал, чем опасны такие образования.

Полость черепа — замкнутое пространство с одной «дыркой» — там, где головной мозг переходит в спинной. Когда кровь из повреждённых сосудов начинает выливаться в полость черепа, объёма начинает не хватать, растёт внутричерепное давление, сопровождающееся дикой головной болью, тошнотой, рвотой. Мозг начинает «выжиматься» в единственно доступное пространство — полость спинного мозга. При этом ущемляются отделы мозга, ответственные за дыхание и сердцебиение. Поэтому срочная операция была единственным показанием в подобных случаях.

Рудольф Терентьевич вздохнул и сказал:

— Давайте визуальную картинку.

— Есть визуальная картинка, — ответил техник.

Изображение мозга померкло, теперь на операционном столе лежал человек лет тридцати с небольшой вмятиной чуть выше височной кости. Волосы вокруг вмятины были аккуратно выстрижены, но рана не обработана. Рудольф Терентьевич тепло подумал о враче, оказавшем пациенту первую помощь. Потом зацепил корнцангом марлевый тампон, промокнул выступившую кровь. И поднёс бур к черепу. Кости черепа подались, несколько костных осколков были вдавлены внутрь. Рудольф Терентьевич аккуратно поддел их, извлёк из раны, сделал паузу, ожидая, пока обновится голограмма пациента.

В душе была непонятная пустота. Рудольф Терентьевич отстраненно оценивал ситуацию, глядя на себя словно со стороны. Картинка перед глазами нейрохирурга сменилась. Рудольф Терентьевич аккуратно в полость отсос и начал откачивать скопившуюся кровь. В какой-то момент рука нейрохирурга слегка дрогнула. Он сразу вывел отсос из мозговой ткани пациента и стал ожидать обновления голограммы. Худшие опасения Рудольфа Терентьевича подтвердились. Гематома визуально увеличилась в размерах.

— Голосовой канал с Луной есть? — спросил Рудольф Терентьевич хриплым голосом.

— Сейчас будет, — ответил техник.

— Пусть делают повторную томографию. Только быстро. Форма гематомы изменилась.

— Один момент.

— И готовь аппаратуру, будем в онлайне работать.

Не дожидаясь ответа техника, Рудольф Терентьевич откинул шлем и тяжело вздохнул. Этим вечером всё шло наперекосяк. Он подошёл к зеркалу, благо длины шнура, соединяющего халат с компьютером, хватало. На него смотрело одутловатое лицо уставшего человека с большими мешками под глазами. Рудольф Терентьевич подумал, что пора завязывать с этой работой. Уходить на пенсию, в отпуск, в государственную медицину. Проработав в этой клинике двадцать лет, он по-прежнему делал по две-три операции в день, словно вчерашний выпускник медицинского ВУЗа. Некоторые прооперированные Рудольфом Терентьевичем пациенты в благодарность приносили ему после шоколадки и коробки конфет. Были, конечно, и недовольные операцией, люди относящиеся к категории вечных жалобщиков, но таких было мало. Абсолютное большинство пациентов было воплощением равнодушия. Они относились к удачно проведённой операции как к должному, даже не задумываясь, сколько сил и нервов отнимает каждая операция у хирурга. «Нейрохирург — это нервный хирург», — шутили коллеги Рудольфа Терентьевича. В каждой шутке есть крупица здравого смысла. Пусть, зачастую, и незаметная невооружённым глазом. Рудольф Терентьевич очень устал. Он помассировал виски и вернулся к операционному столу.

— Ну что там? — спросил он у техника.

— Сейчас будет.

Рудольф Терентьевич опустил шлем и снова ощутил себя кузнечиком. Тяжёлые мысли улетучились, сейчас он чувствовал себя на своём месте занятым нужным делом. В такие минуты он почти мог понять Веру, уходящую от своих проблем в виртуальность.

На столе возникла подробная голограмма мозга. Гематома увеличилась раза в полтора и пошла в глубину мозга. Рудольф Терентьевич спросил:

— Онлайн канал готов?

— Готов, — ответил техник.

Рудольф Терентьевич продолжил операцию. Гематома неуклонно росла, это было видно даже визуально, без томографии. Нейрохирург вовсю орудовал электрокоагулятором, пытаясь прижечь кровоточащие сосуды, но не успевал. У него никак не получалось захватить упрямую артерию — та ускользала от Рудольфа Терентьевича. Не хватало буквально одной-двух секунд; находись пациент на Земле, операция уже была бы закончена. После очередной бесплодной попытки Рудольф Терентьевич откинул шлем, подошёл к шкафу, вынул из кармана висящего внутри костюма носовой платок, вытер лоб. Всё-таки, две с половиной секунды — это слишком много даже для опытного врача. Они могут стоить пациенту жизни.

Когда Рудольф Терентьевич убирал платок в карман, рука ощутила внутри что-то чужеродное. Изумлённый нейрохирург достал из своего кармана несколько маленьких зелёных капсул. Ньюлайф. По всей видимости, Рудольф Терентьевич автоматически сунул их в карман в комнате дочери. В памяти тут же всплыли слова Петра Ивановича: «Под ньюлайфом наркоман более плотно взаимодействует с компьютером. Внимание и скорость реакции повышается в несколько раз по сравнению с применением стандартных амфетаминов». Рудольф Терентьевич вдруг понял, что знает, где взять недостающие секунды. А потом уйти на пенсию. Рудольф Терентьевич понимал, единожды приняв наркотик, он уже никогда не сможет продолжать оперировать пациентов. Вопрос профессиональной этики. Но на другой чаше весов была судьба американского астронавта.

Рудольф Терентьевич для надёжности проглотил три капсулы и вернул на голову шлем. В голове зашумело практически сразу, а потом пришло неожиданно чистое осознание окружающего мира. Неуловимая артерия был пойман практически сразу. С методичностью автомата Рудольф Терентьевич прижёг все капилляры, откачал кровь из гематомы и наложил на голову пациента швы. Угроза жизни миновала, и врач позволил себе расслабиться. Чьи-то далёкие голоса тщетно пытались к нему пробиться. В одном из них Рудольф Терентьевич опознал голос Паухтина, спрашивающий о состояние пациента.

— Операция завершена, жизнь пациента вне опасности. Можете гасить канал, — как ему показалось, очень громко сказал Рудольф Терентьевич.

На самом деле эти слова больше напоминали тихое бормотание, однако нейрохирурга поняли. Техник погасил канал, Паухтин откупорил шампанское, медицинский персонал, не находящийся на дежурстве собрался в кабинете заведующего. Все ожидали виновника торжества, однако его не было. Когда делегация клиники явилась в «двойку», Рудольф Терентьевич лежал на полу в луже и пускал слюни. Разбросанные по полу капсулы ньюлайфа не оставляли сомнений в диагнозе — один из ведущих нейрохирургов клиники оказался наркоманом.

Рудольфа Терентьевича положили в соседнюю с дочерью палату, но в сознание он так и не пришёл.

После разрыва канала врач лунной базы, приводящий в порядок операционную, обнаружил интересную картину. Нейрохирургический модуль российского производства «кузнечик 4», без прямого контакта с хирургом представляющий собой всего лишь груду микроэлектроники, подъехал к умывальнику и пытался отмыть свои непропорционально длинные щупальца. Но врач об этом никому не сказал, молча выдернув из «кузнечика» шнур питания. А даже и расскажи он кому, ему бы ни за что не поверили. Человеческая душа не может оказаться заключённой в машину.

Шарик от пинг-понга медленно плыл в невесомости, неуклонно сближаясь с дрейфующей в его сторону ракеткой. В том, что их траектории пересекутся, не оставалось сомнений ни у коренастого пилота Ляо, исподлобья глядевшего на стандартные атрибуты ничегонеделанья малых экипажей военного флота Синдиката, ни у его оппонента — субтильного астрофизика Дмитрия, который крутил в руках свою ракетку, пытаясь заблаговременно просчитать отскок. Однако люди предполагают, а судьба располагает. В последний момент шарик соскользнул в сторону и, благополучно разминувшись с ракеткой, продолжил свой вояж в зону пилота.

— Рэндом рулит, — сказал Дмитрий, слегка прищурившись.

Ляо несколько секунд глядел на ракетку, потом ужом проскользнул за пульт, разворачивая единственный радар.

— Чёртовы антрийцы! — выругался он, наблюдая за манёврами вражеского линкора, гравитацией которого и было вызвано изменение траектории шарика. — Даже в пинг-понг поиграть не дают.

Разведывательный зонд Синдиката вот уже третий месяц в режиме невидимости наблюдал за действиями антрийского тяжёлого корабля. Дмитрию и Ляо жутко везло — срок жизни подобного зонда обычно не превышал месяца. Потом вражеские радары засекали невидимку, и её экипаж в лучшем случае мгновенно погибал, поджаренный пульсовыми зенитными лазерами противника. Про худший случай не хотелось и думать — в Синдикате ходили жуткие истории о том, что враги делают с пленными. Однажды, ещё в учебке, инструктор показал фотографию пленённого офицера Синдиката, отбитого при штурме антрийской базы. Это было покрытое густой шерстью существо с дикими глазами, даже отдалённо не походившее на человека. Генетики так и не смогли определить, какой дрянью его пичкали антрийцы. На следующий день инструктора отправили в действующий флот с формулировкой «за подрыв боевого духа будущих пилотов», а с курсантов взяли подписку о неразглашении, предварительно намекнув, что фотография — объект монтажа, потому что офицеры Синдиката в плен не сдаются.

— И чего им не висится на одном месте? — спросил Дмитрий, резко отшвырнув ракетку в дальний угол.

— Зачистку прикрывают, — ответил Ляо, пряча взгляд, словно мог что-то сделать. — Чёртовы антрийцы!

Планета, около которой сейчас находились корабли, некогда принадлежала Синдикату. В ходе последних боёв гарнизон планеты был наголову разбит превосходящими силами Антрии, а не успевшее эвакуироваться гражданское население сейчас подвергалось тотальному уничтожению. Ежедневно отряды карателей спускались на поверхность планеты, специальными детекторами отслеживая оставшихся в живых людей. И Ляо, и Дмитрий прекрасно понимали логику военного времени, но легче не становилось.

— Для чего всё это нужно? За что они нас так ненавидят?! — в сердцах воскликнул Дмитрий. — Что мы им сделали?!

Риторические вопросы не требуют ответа, поэтому Ляо промолчал. Антрия и Синдикат возникли практически одновременно и развивались параллельно. Однако в отличие от миролюбивого Синдиката, Антрия сразу начала вести агрессивную политику по отношению к соседям. Истребив несколько десятков молодых рас в своём секторе, антрийцы на этом не успокоились. С подачи руководства Антрии, таинственного «совета семи», была развязана кровопролитная война против Империи — высокоразвитой и древней цивилизации, находившейся внизу антрийского сектора. Несмотря на помощь ведущих рас, Империя была повержена в рекордные сроки, никто не ожидал от антрийцев такой прыти. Потом пришла очередь Синдиката.

— Проверь лучше движки-невидимки, друг Дмитрий, если не хочешь, чтобы нас обнаружили, — распорядился Ляо. Пилот знал, только нудная работа может отвлечь от неприятных мыслей.

Движки-невидимки оказались в полном порядке. Напряжение поля на выходе соответствовало оптимальным значениям — в Синдикате делали неплохую технику. Впрочем, это поле не спасло бы от хороших детекторов, будь они на антрийском корабле — не та номинальная мощность.

— Нормуль, — сказал Дмитрий, завершив осмотр. — Они нас не заметят, даже если мы зависнем у них над транспортным шлюзом.

— Не каркай, — тут же отозвался Ляо. Пилот был суеверен, впрочем, как и большинство смертников. — Чего это мы над их шлюзом забыли?

— Ну мало ли… — протянул Дмитрий.

Действительность обычно оказывается хуже самых смелых предположений. После очередного манёвра вражеский линкор оказался настолько близко к зонду, что появилась заметная невооружённым глазом гравитация — на левом борту последнего ровным слоем осела накопившаяся за последние три месяца пыль. Вот только шлюза поблизости не было — в сторону безоружного зонда, хищно оскалившись, смотрела орудийная батарея.

— Ты уверен, что они нас не видят, — поёжившись, спросил Ляо, глядя на это безобразие.

— Уверен, — выдавил из себя улыбку Дмитрий. — Мы же ещё живы.

— Весомый аргумент, — быстро согласился Ляо.

— В пинг-понг?

— Шутишь, друг Дмитрий? Руки дрожат, какой может быть пинг-понг?!

— Не нервничай, — сказал Дмитрий. — Успокойся, выпей валерьянки… Мы всего лишь умрём — делов-то. Ты знал, на что шёл.

— Ты, кстати, тоже знал, — быстро сказал Ляо. — Потому не донимай меня своими глупыми советами. Самому, наверное, жить охота.

— А я на тебе самоутверждаюсь. Если ты трусишь больше меня, то я практически герой. На отдельно взятом разведзонде.

— Давай-ка мы с тобой, герой, скафандры оденем.

— На кой? — Дмитрий почесал затылок. — Пока антрийцы нас не видят, мы в безопасности. А когда они нас увидят, никакие скафандры не спасут. Пульсовые зенитки — это тебе не строенный облегчённый лазер. После их залпа даже бактерии гибнут.

— Бактерии, может, и гибнут, — ухмыльнулся Ляо, — а у нас есть Устав. Когда ты его последний раз открывал?

— Устав — это наше всё. Я его в гальюне читаю.

— В гальюне — это хорошо. Тогда у тебя должен выработаться безусловный рефлекс. Каждый раз, когда страшно — вспоминаешь про Устав. Красота.

— То-то ты про Устав в такой момент вспомнил. Тоже в гальюне читаешь? — огрызнулся Дмитрий.

— Так помнишь, что там написано про скафандры?

Дмитрий вынул из кармана наладонник, загрузил Устав и процитировал:

— «В случае возникновения нештатных ситуаций экипаж военного корабля Синдиката должен быть облачён в герметичную пространственную униформу (скафандр), если это не снижает боеспособности корабля». Но так как скафандр затрудняет управление зондом, то в нашем случае это правило не действует.

— Умный? Да?

— Умный, — кивнул Дмитрий. — Был бы дурак — на биоферме урожай выращивал бы.

— А если такой умный, что в дайверы не пошёл?

Дмитрий промолчал, а Ляо довольно улыбнулся:

— То-то же. А теперь слушай сюда, друг Дмитрий. Наш зонд не вооружён, это гражданский корабль, приписанный к военному флоту. Боеспособность его равняется нулю, как не крути, следовательно, понизить мы её не можем. Так что надевай скафандр и не ворчи.

— Ляо, скажи по-человечески, на кой ляд тебе это надо?

— Что-то меня колотит, — не задумываясь, ответил пилот. — В скафандре хоть согреюсь.

— А мне-то зачем надевать скафандр? — спросил Дмитрий.

— За компанию, — фыркнул Ляо. — Одному скучно.

Ляо натянул на себя гибкий скафандр, вслед за ним в герметичную пространственную униформу облачился и Дмитрий. Инфракрасные порты скафандров быстро обнаружили друг друга, и Дмитрий в наушниках услышал голос Ляо:

— Ты говорил, что владеешь несколькими языками?

— Я почти полиглот, — гордо ответил Дмитрий. — По работе приходится.

— Да ну? — Ляо сделал вид, что не поверил. — И каким боком лингвистика относится к астрофизике.

— Астрофизика — она что изучает? Поведение астрономических объектов в условном вакууме, так?

— Вроде.

— А во время боевых действий на астрономические объекты всем плевать с высокой колокольни. Звёзды, планеты — всё это туфта, когда идёт война, важно изучать поведение объектов иной категории. Корпуса кораблей, движки, вооружение… Верно говорю?

— Верно, — согласился Ляо. — Но не по теме. Языки-то тут при чём?

— Не форсируй, я тебя уже к этому подвожу. Знаешь, сколько рас производят комплектуху для нашего флота? И у каждой детали собственные характеристики, каждая, по сути, уникальна. Так вот, если астрофизик не сможет прочитать, что на движке написано, такой корабль долго не проживёт.

Ляо почесал затылок, потом сделал кульбит через Дмитрия и подплыл к крошечному иллюминатору.

— А что на антрийском корабле написано — прочитать можешь?

— Легко. Покажи где.

— А вон там, — Ляо ткнул пальцем в сторону кривого иероглифа, примостившегося между пульсовой батареей и пылевой пушкой.

— Это название корабля, — отозвался Дмитрий.

— Ежу понятно, что название. Ты переводи, что оно означает.

— Вон та вертикальная полоса с точкой внизу — символ рождения, будущей жизни. Её можно перевести как зерно или семя — всё, что может дать росток. А треугольник наверху обозначает страх.

— «Зерно страха», говоришь? — задумчиво спросил Ляо.

— Или «Семя страха», — ответил Дмитрий. — Но скорее таки зерно. Это линкор из серии буйволов — быстрый и мощный — Антрия поставила их на поток в начале войны.

— Пафосно, — фыркнул Ляо. — Говорят, на пафосе вся Антрия держится.

— Я думал, на линкорах.

— Линкоры они пускают в ход, когда пафос не помогает.

— То есть практически всегда?

— Ну да, — согласился Ляо. — Линкоров у них почти столько же, сколько и пафоса. А то бы их давно истребили. Та же Империя. Или мы. Или Блейк Компании. Или Вальхалла. Или Консорциум. Или Торговая Федерация. Пафоса не любит никто.

— Эх, объединиться бы нам всем и врезать по антрийским планетам, — тяжело вздохнул Дмитрий. — Кучей мы бы их разом задавили.

— Никто не хочет терять свои планеты в этой войне, каждая раса надеется, что уж её-то точно пронесёт. Потому нас громят поодиночке.

— Но разве нельзя договориться? — Дмитрий по-турецки уселся на борт, который стал теперь полом.

— А ты пробовал когда-нибудь, друг Дмитрий, договориться с ургоидами из консорциума? Или с Торговой Федерацией, про которую до сих пор в окрестностях галактического ядра страшилки рассказывают? Шкурные интересы в большой политике всегда превалируют. Свой скафандр всегда ближе к телу.

Дмитрий согласно кивнул. Потом спросил:

— Как думаешь, сколько дней нам осталось? Два? Три?

— У антрийцев спроси. Вот пригонят мобильную станцию слежения, тут-то нам и конец настанет. Все невидимки кончают одинаково. А когда это произойдёт — одному антраксу ведомо. На другие варианты развития событий я бы на твоём месте не рассчитывал. Если, конечно, не случится чуда.

Чудеса бывают и со знаком минус. Спустя три часа Дмитрий и Ляо ощутили это на своей шкуре, когда микрометеорит врезался в корпус зонда. Они не умерли сразу только потому, что были в скафандрах. Воздух из зонда улетел в пустоту, Ляо и Дмитрий синхронно зажмурились.

— Мы ещё живы? — спросил Ляо через минуту.

— Движки-невидимки с утроенным запасом прочности. Пока антрийцы нас не видят, мы будем жить.

— Основной двигатель цел? Можем незаметно ускользнуть?

— Без понятия.

— Ты астрофизик или где?

— Ты в курсе, что предлагаешь? — Дмитрий прищурился так, что это было видно даже через рифлёное стекло гермошлема. — Дезертировать. Слинять с поля боя. А потом вражеский линкор уйдёт в гипер, и командование не будет знать, где он в следующий раз объявится.

— Альтернатива — наша смерть, — спокойно сказал Ляо.

— Военный трибунал и дизель — вот твоя альтернатива.

Ляо подошёл к трещине в борту и выковырнул из неё кусочек металла, который, по всей видимости, и стал причиной катастрофы.

— Представляешь, друг Дмитрий, какой-то маленький кусочек металла станет причиной нашей смерти.

— Брось метеорит и не дуркуй, — сказал Дмитрий. — Рано или поздно это должно было случиться.

— Это не метеорит, друг Дмитрий.

— Знаю, это нервы. Какой ты, на фиг, пилот, если успокоиться не можешь.

— Я говорю, это не метеорит. Здесь что-то написано.

— Гонишь, — расстроился Дмитрий. — Крыша на почве страха едет.

— Читай, если не веришь, — Ляо протянул Дмитрию небольшой шарик. — Ты же у нас филолог, друг Дмитрий.

Дмитрий взял у Ляо метеорит. Лицо его вытянулось.

— Ну, читай, друг Дмитрий.

— Это на староимперском.

— И что там написано? Не томи!

— Без понятия, Ляо.

— Ты же полиглот. Не шути так со мной.

— Империя никогда не поставляла нам технику. Я не секу в староимперском. Совсем.

— Ты понимаешь, друг Дмитрий, что это может быть стратегическая информация, способная переломить ход войны. Что если где-то рядом находится законсервированный склад имперской техники?

— Предлагаю, связаться с базой, там разберутся.

— А враги нас запеленгуют и по стенке размажут. Давай лучше незаметно покинем систему, благо и повод есть? Что скажешь, друг Дмитрий?

— И оставим сокровища империи, если конечно они есть, на разграбление антрийцам?

— Что ты предлагаешь?

— Выйти в эфир и начать шифрованную передачу, что нами обнаружена имперская база.

— А потом, друг Дмитрий?

— А потом читать молитвы грибу-создателю. Даже рэндом здесь не рулит — антрийцы тупо сильнее.

— Ты дурак?

— Я патриот.

— Друг Дмитрий, это синонимы.

— Ляо, ты трусишь?

— Реально смотрю на вещи.

— Ляо, а это не синонимы?

— Поступай как знаешь, друг Дмитрий. Встретимся на небесах.

Дмитрий обогнул Ляо и включил передатчик. Клавиатура слегка вибрировала под пальцами, когда астрофизик набивал текст сообщения. «Обнаружен артефакт времён расцвета империи. На орбите находится линкор Антрии, из серии Буйволов, имя собственное „Зерно страха“. Прощайте братья. Слава Синдикату!» А потом закрутилось.

Как известно, сообщения в подпространстве передаются практически мгновенно. Стоит только нажать клавишу Enter на консоли передатчика любого из кораблей, в тот же миг в штабе армии начинает мигать красная лампочка. Какое-то время, правда, занимает контроль отправленных/полученных пакетов, но по сравнению с вечностью эти доли секунды не имеют смысла. Дмитрий ткнул пальцем в прямоугольную клавишу, и перевёл взгляд на висящий перед иллюминатором антрийский линкор. Медленно, как во сне, на нём стала подниматься орудийная заслонка.

— Прощай, друг Дмитрий, — произнёс пилот.

— Прощай, Ляо. Рад был служить рядом с тобой.

Заслонка ещё не успела принять боевое положение, как из подпространства появились штурмовики. Дмитрий скользнул взглядом по обтекаемым корпусам с эмблемами Синдиката на борту и понял, что шансов нет. Слишком мало было штурмовиков, слишком неравными оказались силы. Четырнадцать юнитов этого класса в принципе не способны критически повредить тяжёлый линкор. При всём желании.

— Зачем они полезли, — простонал Дмитрий.

— Они поверили тебе, — ответил Ляо, прищурившись. — И решили сложить свои головы на благо Синдиката. Патриотизм заразен.

Когда штурмовики сделали первый залп, у Дмитрия появилась надежда. Импортные лазеры, стоящие на штурмовиках почти не уступали антрийским, а ракеты оказались на удивление эффективны, одна из них даже достигла корпуса вражеского линкора, разворотив ему весь бок. Но ответный залп «Зёрна Страха» поставил всё на свои места. Отчаянная атака Синдиката захлебнулась.

— Пусти, — судорожно выдохнул Ляо и бросился прогревать двигатели.

Дмитрий понял задумку пилота — удрать под шумок, пока идёт бой. Разведзонд Синдиката считался гражданским судном, а поэтому антрийские компьютеры будут выцеливать его в последнюю очередь.

— Нет, — сказал он твёрдо.

— Что такое? — пилот озадаченно посмотрел на астрофизика. — Мы ничем им не поможем, надо покинуть систему.

— Рано сматываться, — астрофизик улыбнулся. — Пинг-понг помнишь? Просчитаешь траекторию, чтобы наш зонд свалился прямо на пульсовые зенитки?

Ляо понимающе хмыкнул.

— Восточный ветер принесёт нам покой.

Катапульта включилась в последний момент. Ляо и Дмитрия выбросило куда-то в сторону, а потом закрутило. В скафандре стало нестерпимо жарко, астрофизика вырвало, в боку кольнуло. Обгорелый остов зонда упал прямо на пульсовую батарею, корёжа антрийские зенитные лазеры. В этот момент взгляд Дмитрия упал на появившиеся в системе ещё два линкора.

— Ляо, нам крышка, — сказал он. — У Антрии были резервы.

— Это наши, линкоры, Друг Дмитрий, — последние слова, которые услышал астрофизик, перед тем как потерять сознание.

Спустя два дня около военного госпиталя, где лежал Дмитрий, опустился правительственный шаттл. Молодой человек в кожаной куртке, который легко спрыгнул с подножки на посадочную площадку, был одним из основателей Синдиката. Не теряя ни минуты, он поднялся в палату к Дмитрию.

— Лежи, — остановил основатель астрофизика. — Врачи запретили тебе вставать.

— Как закончился бой?

— Мы потеряли одну вспомогательную автоматизированную лабораторию, человеческих потерь нет. Во многом благодаря вам с Ляо.

— Где он?

— Получил государственную награду и новое назначение. Знаешь, он очень уважает тебя. В его генеалогическом древе были японцы, в их традициях жертвовать жизнью, чтобы уничтожить врага. Таких лётчиков в Японии называли «камикадзе» что в дословном переводе означает «восточный ветер».

— Так вот что он шептал в последний момент, — Дмитрий натянуто улыбнулся. Давала знать боль в боку. — А что с «Зерном Страха»?

— Уничтожили. От имени Совета Основателей Синдиката за проявленный героизм ты награждаешься орденом мужества первой степени.

— Служу Синдикату! Разрешите вопрос? Имперскую базу нашли?

— Нет там никакой имперской базы. Вы наткнулись на остаток имперского микрозонда, который много лет дрейфовал в той системе, — основатель достал металлический шарик из кармана и положил его на тумбочку рядом с Дмитрием. — Возьми его себе на память.

— А что там написано? — спросил астрофизик. — Я не знаю староимперского.

— Это отрывок из клятвы легионера. Она древнее, чем все галактические государства вместе взятые, считается, что эта клятва возникла ещё на Земле, — основатель улыбнулся и на память произнёс исторические слова: — Клянусь, что страх не заставит меня ни уйти, ни бежать, я не покину строй разве только чтобы поднять оружие, поразить врага или спасти гражданина.

По узким тропинкам посёлка Научный, пристанище Крымской астрофизической обсерватории, гулял ветер, принося вереницу запахов моря. Белокаменное здание башенного солнечного телескопа, построенное ещё в союзе и пережившее своё время, тянулось вверх, словно стоящая на стартовой площадке ракета. Мерцающие на тёмно-синем небе звёзды беспристрастно смотрели на дело рук человеческих. А сотрудники обсерватории, в свою очередь, наблюдали за ночными светилами.

Профессор Ричардсон, которого все от мала до велика называли Ричи-Ричи, мог часами рассказывать о звёздах. Иногда он говорил просто, дети астрономов, которые каждый вечер собирались его послушать, понимали все сказанное, а порой забредал в такие научные дебри, что уследить за ходом профессорской мысли не могли и дипломированные коллеги. В такие минуты его глаза блестели, лицо наливалось кровью, а волосы ерошились, торчали во все стороны, так что Ричи-Ричи походил на сумасшедшего гения, какими их рисуют в комиксах.

Он мог за вечер привести с десяток наиболее популярных гипотез образования Луны, а потом, походя, опровергнуть их за одну за другой. Или много часов кряду рассуждать о проблемах сингулярности и процессах, протекавших в первые секунды существования Вселенной. Случалось, что вскользь брошенные Ричи-Ричи фразы становились предметом научных статей его учеников, а иногда и темами диссертаций. На такие вещи профессор не обижался, только незлобно ворчал, мол, столь очевидные истины не должны быть предметом внимания настоящих учёных. Только одну тему Ричи-Ричи почти никогда не затрагивал. Он не касался гелиофизики.

Единственный раз я слышал из уст профессора рассуждения о Солнце в поселковом клубе на день космонавтики, куда делегацию обсерватории пригласили местные власти. На праздник пришли школьники, через одного романтики, грезившие звёздами. Девочка с растрёпанными косичками спросила учёных мужей, как далеко от Земли расположена ближайшая звезда и как она называется. Я взял микрофон и стал рассказывать, что самая близкая звезда — Проксима Центавра, она удалена от Солнечной системы примерно на 1,3 парсека, и при нынешнем развитии космических технологий её вполне можно исследовать автоматическими зондами. Ричи-Ричи тогда оборвал меня на середине фразы, бесцеремонно пихнув локтем в бок, отобрал микрофон и заявил, что хочет поправить молодого коллегу. Он заявил, что ближайшая от нас звезда расположена всего в восьми с третью световых минутах от Земли, называется она Солнце и как следует исследовать её при нынешнем развитии технологий не получается и вряд ли получится в ближайшую тысячу лет. А потом он за полчаса разложил по полочкам все научные теории о Солнце, коснулся фраунгоферовых линий, затронул вызванную конвекционными процессами грануляцию в фотосфере, объяснил, почему корона и хромосфера горячее фотосферы, перешёл к магнитным полям, коротко объяснив, что Солнце полностью состоит из намагниченной плазмы, а факелы и пятна в фотосфере, флоккулы в хромосфере и протуберанцы в короне — всего лишь следствие этой намагниченности. Не знаю, что из его объяснений поняли дети, я сам с трудом следил за ходом мысли профессора. И в тот самый момент, когда выкладки Ричи-Ричи стали вроде бы складываться в моей голове в нечто, что впоследствии могло бы стать красивой гипотезой, профессор очаровательно улыбнулся и объяснил детям, что всё, о чём он рассказывал — всего лишь результат наблюдений, красивое описание, не имеющее за собой никакой более-менее приемлемой теории.

После этого я всерьёз увлёкся гелиофизикой, но Ричи-Ричи наотрез отказывался развивать тему, а профильные статьи в научных изданиях были далеки от прозрачности объяснений профессора. А потом все мои мысли оказались заняты совсем другим.

Марина приехала в Крым осенью, в золотой сезон, когда спадает жара и днём можно выходить на улицу без головного убора, не опасаясь теплового удара. Она окончила медицинский вуз где-то в центральной России, по-моему, в Твери, и прибыла на замену доктору со смешной фамилией Семецкий, который ещё месяц назад скончался от старости. Медкабинет занимал маленькую каморку около самой лестницы, именно там я впервые увидел Марину. Её сложно назвать девушкой модельной внешности — вряд ли она смогла бы органично смотреться на подиуме, но она была красива, той красотой, какая ещё встречается в российской глубинке. Высокая, курносая с пронзительным взглядом и потрясающей воображение улыбкой — она моментально покорила моё сердце.

— Привет, — выдавил я, зайдя в святилище медицины при обсерватории, и назвал своё имя.

— Марина, — представилась она и улыбнулась. — Ты что-то хотел?

Я начал сбивчиво рассказывать про лёгкие покалывания в области сердца, подспудно понимая, что с появлением Марины мне обеспечена весьма серьёзная сердечная боль, лечить которую современная медицина ещё не умеет. Через пять минут я покинул медкабинет с пузырьком корвалола в руке и мыслями, крутящимися вокруг нового доктора. Я должен был завоевать её расположение, во что бы то ни стало. Ночью я вывел из гаража свою шестёрку и поехал в Бахчисарай, за цветами. А утром ввалился в медкабинет с большой охапкой тюльпанов.

— Здесь так принято выражать симпатию? — Марина взяла у меня цветы и воткнула их в керамическую вазу.

— И не только здесь, — сообщил я. — Вот уже несколько тысячелетий сильные мужчины дарят цветы красивым женщинам.

— Мне больше нравятся умные мужчины, — хмыкнула она, но раз уж назвался сильным — придётся использовать тебя в качестве грубой рабочей силы. Не против?

Я не возражал, мы отправились в посёлок, и следующие несколько часов мне пришлось выносить старую мебель из бывшей квартиры Семецкого. Когда рухлядь заняла своё место на свалке, мы поели рассыпчатой картошки со сливочным маслом и солёными огурцами. Потом сели пить чай, вкусный — с ароматом мяты и земляники.

— Ты всем новым женщинам цветы даришь? — невзначай спросила Марина, хитро прищурившись.

— Нет, только тебе, — легко ответил я. — Как-нибудь расскажу, что почувствовал, когда тебя увидел.

— Почему не сейчас? — улыбнулась девушка.

— Сейчас не поверишь, — я заглянул ей в глаза, несколько минут мы играли в «гляделки», потом Марина отвела взгляд.

В тот вечер мы говорили о всякой ерунде, я рассказывал Марине о звёздах так, как это может сделать только сотрудник обсерватории, она смеялась, по ходу задавая каверзные вопросы — о природе Крабовидной туманности, о возрасте галактики, о возможности существования микроорганизмов в атмосфере Венеры. Астрономия всерьёз увлекла Марину — недаром она приехала в Крым, в другое государство, устроившись на работу не просто врачом, но врачом, причастным к звёздам.

В течение нескольких месяцев я забегал в медпункт под любым предлогом. Нам было интересно разговаривать, её голос я мог бы узнать из тысячи — когда Марина говорила, она особенным образом тянула окончания, природу этого акцента я определить не мог, списывая на врождённые особенности. Шаг за шагом мы сближались, я уже начал задумываться о покупке кольца, но счастье никогда не бывает совершенным. О том, что у меня появился соперник, я понял не сразу. Только в середине января, когда зима полностью вступила в свои права, я стал замечать, что Ричи-Ричи зачастил в медпункт. Сначала я пытался списать это на возраст, всё-таки профессору было уже за пятьдесят, но однажды я заметил, как он смотрел на Марину, и мне сразу стало всё предельно ясно. В тот вечер я дал себе слово бороться за любовь, не щадя чувств профессора — мысль, что я могу потерять Марину, приводила меня в ужас.

Проблема заключалась в том, что Ричи-Ричи при всех своих недостатках, бесспорно, был умнее меня. У меня никак не выходили из головы слова Марины о том, что она любит умных мужчин. Вот если бы я побил профессора на его же поле, восхищение со стороны девушки было бы мне обеспечено. А возможно, и кольца, свадьба и любовь до гроба. Я с нетерпением стал ждать удобного случая.

Затмение было запланировано природой на 29 марта. Весь персонал обсерватории был возбуждён — в максимальной фазе луна должна была закрыть более 80 % солнечного диска. В прошлом только солнечные затмения позволяли изучать верхние слои солнечной атмосферы — корону и хромосферу. Конечно, в начале двадцать первого века, когда сотни искусственных спутников исследуют солнечную систему, актуальность затмений снизилась, но ни один из сотрудников обсерватории не собирался упускать столь значимую возможность. Во время астрономического события предполагалось уточнение размера и структуры характерных деталей и областей радиоизлучения на поверхности Солнца и в его атмосфере. Ричи-Ричи носился словно ошпаренный, на каждом углу повторяя, что грядущее затмение должно подтвердить или опровергнуть теорию всей его жизни. Я понимал энтузиазм профессора, но всё-таки желал ему оказаться у разбитого корыта — чувства к Марине были для меня важнее всех теорий. В то же время я связывал с затмением наполеоновские планы. Собственное открытие позволило бы доказать девушке, что я не глупее профессора. Весь март я ходил сам не свой, и Марина это заметила, невзначай поинтересовавшись, что за блоха меня укусила. На что я сумбурно ответил, что на меня так влияет грядущее затмение. Как ни странно, девушку такое объяснение устроило.

Солнечное затмение — по меркам нашей галактики редчайшее явление. Оно обусловлено тем, что угловые размеры Луны и Солнца, если смотреть на них с поверхности Земли, приблизительно равны, в тот момент, когда Луна оказывается между Солнцем и Землёй, светило гаснет, и можно увидеть солнечную корону во всей её красе. Затмения бывают двух видов: обычные, когда Луна максимально приближается к Земле, и кольцевые, когда она находится от нашей планеты на максимальном удалении. Последние менее красивы, дело в том, что угловой размер естественного спутника становится меньше солнечного, и кроме короны становится видна хромосфера — светящееся кольцо вокруг Луны.

Разумеется, конус лунной тени меньше Земли, поэтому солнечные затмения наблюдаются только в определённых регионах — там, куда падает тень. Крыму в этот раз не повезло — затмение было неполным, но и оно позволяло сделать ещё один шаг в изучении ближайшей звёзды. Младшие научные сотрудники на несколько дней превратились в грубую рабочую силу — подай, принеси, заполни журнал наблюдений. Меня прикрепили к Ричи-Ричи, он должен был изучать особенности хромо— и фотосферы в максимальной фазе затмения. Профессор был, как обычно, взъерошен, его старый свитер блестел засаленными локтями, а в глазах сквозило творческое безумие. Во время затмения он колдовал с аппаратурой, словно шаман, парящий высоко над землёй, суеверный, боящийся злых духов. Когда луна начала поглощать солнце, Ричи-Ричи трижды сплюнул через левое плечо прямо на паркет. По мере наползания диска луны, профессор бледнел, поток цифр, которые я записывал, лился рекой, я только успевал строчить в журнал, стараясь не обращать внимания на странности профессора. Когда всё закончилось, Ричи-Ричи тяжело вздохнул и сказал:

— Мы всё умрём.

— Рано или поздно — непременно, — ответил ему я.

— Я не про нас с тобой. Я про человечество. Солнце превратится в сверхновую.

— С чего бы это? — не поверил я. — А я думал, что со временем оно станет белым карликом.

— Не доживёт оно до белого карлика, — тяжело вздохнул Ричи-Ричи. — Наше солнце может взорваться в любой момент. Через пятьдесят лет, через сто, через двести… Всё зависит от процессов, происходящих в глубине фотосферы.

— Но это же чушь! — не поверил я. — У солнца просто не хватит массы, чтобы стать сверхновой.

— Настоящий учёный не должен слепо доверять авторитетам! — заявил Ричи-Ричи прищурившись. — Кто тебе сказал, что чтобы сбросить оболочку, звезде нужна масса? Или ты думаешь, что авторы этих учебников вживую наблюдали образование сверхновой? К твоему сведению, свет от вспышки последней достойной сверхновой достиг Земли почти тысячу лет назад. Каким оборудованием тогда располагали астрономы? Я тебе скажу каким. Только собственными глазами. Даже примитивный телескоп Галилей придумал позднее. А ты говоришь — чушь! Послушай старого профессора, во вселенной всё не так просто, как может показаться младшему научному сотруднику.

— А какой механизм образования сверхновых хотите предложить вы? — спросил я, прищурившись. — И чем на ваш взгляд сверхновая отличается от новой?

— Мой юный друг, всё дело в размерах. Сверхновая и новая — явления одного масштаба, звезда сбрасывает оболочку, только и всего. А градация происходит по яркости этой оболочки и продолжительности вспышки. Когда это произойдёт с солнцем, нас просто сожжёт, поэтому я и называю эту вспышку сверхновой, а не новой. Но это терминологический вопрос, к сущности происходящих внутри солнца процессов он не имеет ни малейшего отношения.

— А почему Солнце вообще должно взорваться?

Ричи-Ричи уселся на потрёпанное старое кресло, сложил руки на груди и уставился на меня долгим испытывающим взглядом.

— Молодой человек, что произойдёт, если нагреть на плите сковородку до покраснения, а потом плеснуть туда воды.

— Того идиота, который это сделает, обдаст паром, — ответил я.

— Раз вы так хорошо понимаете процесс, представьте себе солнечную атмосферу. Думаю, вы ещё не забыли, молодой человек, что она состоит из трёх слоёв: фотосферы, хромосферы и короны. Причём внутренняя фотосфера — самая холодная из солнечных оболочек. Благодаря конвекционным процессам солнечная энергия проходит фотосферу насквозь и разогревает хромосферу и корону, практически не задевая фотосферы. Возможно, сам процесс излучения значительно охлаждает фотосферу, но факт остаётся фактом. А теперь представьте, что произойдёт, если фотосфера опустится вниз, соприкоснувшись с раскалёнными внутренними слоями Солнца. Помните сковородку?

— Но ведь за последние миллионы лет фотосфера никуда не опустилась, — прошептал я. — Почему это должно случиться именно сейчас?

— А сейчас опускается, и это уже визуально заметно. Корона увеличилась в размере, а хромосфера, наоборот, сжалась. Объяснить это можно только уменьшением диаметра фотосферы — хромосфера проваливается вслед за фотосферой, а избыток давления провоцирует образование большего числа флоккул и, соответственно, повышенную активность солнечной короны. Мы всё умрём, мой юный друг, мы всё умрём.

Я оставил профессора наедине с его горем и выскользнул в коридор. Перспектива гибели Земли через сотню лет меня не пугала — я не собирался жить вечно. А вот открытие, которое сделал Ричи-Ричи, могло покрыть его имя славой на все оставшиеся годы. Или моё, если я напишу статью первым. Я стал перебирать варианты. В научные журналы материал о том, что солнце станет сверхновой, не возьмут — там заседают опытные старпёры, приверженцы классической науки, готовые прибить на корню все перспективные начинания. Возможно, Ричи-Ричи сможет с ними договориться, как-никак он умудрённый опытом профессор, но у младшего научного сотрудника они такой материал не примут. Остаётся жёлтая пресса. Тем паче и информационный повод есть шикарнейший — минувшее солнечное затмение. Я бегом вбежал в свою квартиру, включил компьютер и набрал заголовок: «Через сто лет наше солнце станет сверхновой». Потом добавил лид: «В ходе исследований, проведённых Научно-исследовательским институтом «Крымская астрофизическая обсерватория» Министерства Образования и Науки Украины, учёные обнаружили первые признаки нестабильности солнца».

Спустя неделю, когда апрель вступил в свои права, и в воздухе пахло весной, меня вызвали к начальству. Заведующая лабораторией физики Солнца доктор физико-математических наук Наталья Николаевна Степанян сидела в своём кресле, по правую руку от неё стоял Ричи-Ричи в новеньком костюме.

— Что это такое? — спросила меня заведующая. В её руке были зажаты «Аргументы и факты».

— Моя гипотеза относительно поведения Солнца в ближайшем будущем, — спокойно ответил я.

— Это не гипотеза, это бред сивой кобылы! — выкрикнула она, и швырнула газету мне в лицо. — Это дискредитация обсерватории перед лицом мировой научной общественности! Взорвётся! Через сто лет! Вы техноромантиков начитались! Или как там называются современные фантасты, по своему усмотрению попирающие законы природы?!! Не отвечайте, ничего не хочу слышать. Профессор Ричардсон, ну хотя бы вы скажите ему о статусе младшего научного сотрудника.

— А что тут говорить, молодой человек погнался за дешёвой славой, — фыркнул Ричи-Ричи. — Придумал бредовую теорию, которую не примет ни одно серьёзное научное издание, спутался с жёлтой прессой.

— Но профессор Ричардсон, вы же сами… — открыл рот от изумления я.

— Не хотите ли вы сказать, молодой человек, что украли эту теорию у меня? — насупился профессор. — Предлагаю вам дважды подумать, прежде чем делать такие заявления.

— Раньше думать надо было, — отрезала Наталья Николаевна. — Сейчас, молодой человек, вы напишете заявление по собственному желанию. В обсерватории не нужны популисты, здесь работают серьёзные учёные и решаются глобальные проблемы.

Марину я увидел только через три дня, когда немногочисленные пожитки уже были загружены в шестёрку, а ключ от квартиры сдан под расписку. Она подошла и взяла меня за руку.

— Мне жалко, что ты уезжаешь.

— Поехали со мной, — предложил я. Сердце моё сжалось в томительном ожидании. Всего на секунду, до того как я услышал ответ.

— Извини, не могу, — Марина опустила взгляд.

— Почему? Наука не сошлась клином на обсерватории!

— Извини, теперь я живу с профессором Ричардсоном. Он сделал мне предложение, я подумала и согласилась. Всё могло быть иначе, но ты же уезжаешь.

Я молча развернулся и побежал к машине.

— Прости, — крикнула вслед Марина, не пытаясь догнать.

А меня в этот момент накрыла лунная тень. Хотя кто-то другой мог бы просто сказать «погасло солнце». Но это был бы уже не я.

— Внимание, отправление рейса CS73022, Луна Солнечная — Эфес Вега задерживается согласно требованию таможенной службы. Новое время старта будет доведено до пассажиров посредством персональных коммуникаторов. На время проведения расширенного таможенного контроля всем владельцам билетов на этот рейс за счёт «Solar Astronautic» предоставляется зал отдыха первого класса «Трансплутон-12».

Глеб тяжело вздохнул и выдернул динамик из уха. И кто только пишет такие тексты? Канцелярит сплошняком, даже на язык не ложится. Тяжёлый костюм Громозеки, в который был облачён восемнадцатилетний аниматор, отчасти компенсировался шестикратной гравитационной разницей между Землёй и Луной, однако, вес и масса понятия всё-таки разные, и к концу смены он уставал как собака. Развлекать туристов было прямой обязанностью Глеба, кроме этого он стучал в службу безопасности обо всех подозрительных действиях пассажиров — террористов в XXIV веке было предостаточно, и каждый из них спал и видел, как взорвать лунный терминал.

А ещё у Глеба была мечта. Воспитанный на классической фантастике, он грезил звездолётами и чужими мирами, Луну он воспринимал только как промежуточную ступень между Землёй и дальним космосом. В аниматоры он завербовался в тайной надежде при первой возможности удрать к звёздам. Правда, проведённые на терминале две недели заметно охладили пыл юноши. Таможенники не зря получали свой паёк, даже котёнок не проскользнул бы на борт корабля в обход службы. Многоуровневая система контроля, получившая в народе меткое название «зоркий глаз», не имела слабых мест. Ещё неделя на Луне, а потом Глебу придётся возвращаться на Землю, навсегда позабыв о звёздах. Аниматор тяжело вздохнул и поднял все шесть киберрук, приветствуя туристов. И тут его взгляд упал на девушку.

Юная — года на три младше самого Глеба, с русыми вьющимися волосами и правильными чертами лица она казалась чужой в суетливой лунной толпе. На спине у девушки громоздился рюкзак, из которого торчала корявая лапа морского якоря, из-за левого плеча торчала рукоять раритетного меча, возможно даже боевого. Но первое, что поразило Глеба — её улыбка: открытая, чуть смущённая, искренняя. Девушка скользнула взглядом по фигуре Громозеки, потом взглянула чуть более внимательно.

— Привет, Шут! — в голосе её был заметен незнакомый Глебу акцент, от чего слова звучали мелодично.

— Я не шут, я Громозека! — возразил Глеб. — В смысле, мой персонаж — Громозека, а я аниматор, сотрудник терминала.

— Дык, я и говорю: Шут, — сообщила девушка. — Хочешь в космос, Шут? К звёздам, к иным мирам!

— Хочу! — выдохнул юноша. Почему-то он сразу поверил, что эта странная девчонка не шутит, что она может воплотить его детскую мечту.

— Тогда стягивай костюм и айда за мной, — подмигнула девушка. — Меня зовут Миневра.

— Глеб, — на большее у юноши не хватило дыхания.

— Я буду звать тебя «Шут», — хмыкнула она. — Плохо запоминаю имена.

— А ты не разыгрываешь? — в Глебе проснулся здоровый скептицизм. — Через таможню котёнок не проскочит.

— У меня есть вот это, — Миневра одним движением вытащила из кармана жёлтую блестящую карточку универсального эконом-пропуска «Duos».

Глеб, на глазах опешивших пассажиров лихо размахивая киберруками, промчался к подсобке, одним движением выскользнул из костюма, второпях натянул технический комбез, и выскочил в коридор, думая об одном: только бы не ушла, только бы не ушла, только бы не ушла…

Миневра не ушла, она дожидалась Глеба на краю зала, поставив рюкзак на пол и потягивая из овальной фляги тоник. На полу якорь казался ещё больше и тяжелее, было непонятно, зачем Миневра таскает на себе такую тяжесть.

— А это что? — спросил Глеб, указывая на якорь.

— Контрабанда, — хмыкнула девушка. — Если больше вопросов нет, тогда пойдём.

— А если есть?

— А если есть, можешь поискать того, кто удовлетворит твоё любопытство, а я пока подберу себе другого напарника.

— Идём, — быстро согласился Глеб.

Миневра вскинула на спину рюкзак и уверенной походкой отправилась к техническому лифту. Глеб семенил за ней, на ходу размышляя, кто же она такая, эта загадочная девушка, с которой его свела судьба.

Таможенный терминал они прошли быстро. У Глеба вообще не было никаких вещей, только документы и комбез, а рюкзак Миневры таможенники просветили мультилучевым потоком буквально за пять минут. Толстый таможенник задумчиво поскрёб шершавую поверхность якоря детектором Менделеева, почесал затылок.

— Чугун?

— Чугун, — легко согласилась Миневра.

Больше вопросов со стороны таможни не последовало, процедура досмотра закончилась.

Узкие коридоры двадцать третьей палубы не создавались для туристов. Здесь можно встретить только техперсонал, владельцев внутрисистемных яхт, да немногочисленных бизнесменов, остро нуждающихся в недорогом грузовом транспорте. Миневра уверенно держала направление, и вскоре перед Глебом открылся широкий док с покрытыми матовой противорадиационной пастой стенами. Несколько аляпистых корабликов, скорее даже челноков, стояли около прозрачной полиметаллической оболочки дока. А дальше, прямо за ними открывалось великолепие космоса. Глеб засмотрелся на звёзды и поэтому прозевал, когда на середину зала из какой-то подсобки вышли два юноши в стильных костюмах аля «покорители Марса». Им было лет по двадцать, у обоих из-за левого плеча торчала рукоять меча.

— Миневра, какими судьбами?!! — воскликнул один из них, и в его тоне Глеб не заметил ни толики дружелюбия. — Ещё не осознала, что большой спорт не любит маленьких девочек?!

Девушка молча пошла к челноку, не реагируя на издёвки. Парни шагнули наперерез, загораживая Миневре путь.

— А это кто? Твой новый напарник? По-моему, я видел его в костюме клоуна. Спорим, он удерёт после первой же высадки?! Джейсон был героем, он прошёл с тобой целых три планеты!

Глеб сжал кулаки, но Миневра смерила его ледяным взглядом и коротко сказала:

— Шут, молча иди за мной, — и плечом аккуратно оттёрла насмешника.

— Шут, а ты знаешь, почему она таскает в рюкзаке якорь? — выкрикнул насмешник уже сзади.

— Почему? — любопытство взяло верх, и Глеб развернулся вполоборота.

— Она якорь команды. Худший ориентировщик за всю историю существования спорта. Поздравляю тебя с удачным выбором напарницы, Шут!

Миневра медленно обернулась, и Глебу показалось, что в доке заметно похолодало.

— Кречет, твой язык прекрасно сойдёт за половую тряпку, он такой же широкий, без костей и воняет. А тебя, Шут, я, кажется, просила молча идти за мной. Ключевое слово «молча». Осознал?

В её зелёных глазах полыхали два пожара, и Глеб не стал спорить, просто склонив голову. Миневра по технической лестнице вскарабкалась на крыло, запрыгнула в кабину, юноша взобрался за ней. Фюзеляж бесшумно опустился, и Миневра со злостью рванула рычаг на себя. Челнок отпустился под пол, а потом катапульта одним мощным броском вышвырнула его за пределы терминала. Внизу мелькнул лунный грунт, включились пространственные двигатели, Глеб ощутил слабый нырок телепортации, а уже в следующую секунду вокруг челнока был только космос.

Бытует мнение, что космос — это просто пустота, отсутствие атмосферы, комфорт со знаком минус. Те, кто так считает, космос никогда не видели. Космос — это бескрайняя чернота, с оттенками коричневого, фиолетового, малинового. Холодные иглы звёзд пронзают пространство, создавая немыслимые оптические эффекты. Если долго смотреть сквозь иллюминатор, то можно увидеть зыбкие тени, которые снуют туда-сюда, от одной звезды к другой. Космос завораживает своей чистотой, глубиной, объёмом. Только здесь, в сотнях астрономических единиц от ближайшей звезды можно кожей ощутить настоящий объём, прикоснуться к загадочным тайнам пространства.

Миневра тем временем выскользнула из кресла, достала из вмонтированного в корпус челнока холодильника большую пиццу с беконом и графин с апельсиновым соком.

— Не хочешь подкрепиться? — спокойно предложила она.

— Не-а, — Глеб с упоением созерцал звёзды, и такие банальности как еда его в данный момент не интересовали.

— А придётся. Даже если у тебя пространственная болезнь. Скоро высадка. Потом не до еды будет.

Глеб с трудом оторвался от созерцания великолепия и перевёл взгляд на девушку.

— Рассказывай начистоту, что за высадка, и зачем я тебе вообще нужен?

Миневра плюхнулась обратно в кресло и бессильно замолотила кулачками по подлокотникам.

— Ты же слышал Кречета! Я занимаюсь спортивным ориентированием в инопланетных условиях. Или просто ориентированием. В последние разы не очень удачно, — девушка покосилась на якорь. — Мой напарник от меня сбежал, я просто не успевала найти никого на место Джейсона. Понимаешь, у меня отличная интуиция. Ориентирование — это не только способность пройти с катаной, Шут. Ориентирование — это умение находить оптимальный выход в любой ситуации. Я увидела тебя там, на терминале, и в голове что-то щёлкнуло. Одну меня не допустят к высадке, двоих — запросто. Мне нужен напарник — ты будешь им. Почти все аниматоры рвутся через терминал в глубокий космос и через месяц возвращаются на Землю ни с чем. Я была уверена — ты не откажешься от шанса увидеть звёзды. Ведь не откажешься?

— Не откажусь, — вздохнул Глеб.

— Тогда лопай, — Миневра протянула юноше кусок пиццы. — Координаты шарика для высадки могут придти в любую минуту.

Расправившись с едой, Глеб принялся было снова созерцать звёзды, но Миневра решительно затемнила иллюминатор.

— Значит так, краткая инструкция по поведению на чуждой планете. Во всём слушаться меня, идти за мной след в след, ничего не есть и не пить без разрешения — неизвестно какая там будет ксенохимия. Быть готовым к высадке — как только челнок опустится на грунт, нам необходимо будет сделать марш-бросок километров на десять, посадка привлечёт местных хищников. Потом сориентируемся на местности, запеленгуем маяк, и будем топать к нему через полшарика.

— Оружие дашь? — коротко спросил Глеб.

— Оружие будет только у меня, — отрезала Миневра. — Тебе право на оружие предстоит ещё заслужить. Не бойся, я профессионально владею катаной.

— Катаной? — Глеб представил, что окажется на чужой планете в сопровождении девочки-тинейджера, вооружённой тонкой полоской стали, и ему стало не по себе. — Может, мне лучше остаться в челноке?

— Ты что, про ориентирование никогда не слышал? — удивилась девушка. — Никакого огнестрела, никаких лазеров, никаких ядерных бомб! Только холодное оружие и толика химии XXIV века. Не дрейфь, как только выясним куда попали, я натру лезвие соответствующим токсином, любая царапина, нанесённая этой катаной, для туземных обитателей будет смертельной.

— Хм… Это как-то неожиданно, — промямлил Глеб.

— Если хочешь, можешь слинять вслед за Джейсоном, — на глаза Миневры навернулись слёзы. — Но, пожалуйста, только после высадки! Я докажу им, что я не якорь. Пожалуйста! Чего тебе стоит?

— А этот якорь… — Глеб замялся.

— Им нагружают худшую пару по результатам высадки. Ту, которая покажет самое плохое время. Я таскаю его уже полгода! С разными напарниками! Это несправедливо!

Миневра вытерла рукавом слёзы и улыбнулась:

— Мы сделаем их в этот раз, Шут, мы обязательно их сделаем!

Прежде чем зазвучал сигнал, они успели подкрепиться ещё три раза. В промежутках между едой Глеб долго смотрел на звёзды, Миневра же читала какую-то раритетную книгу. Мелодия о входящем сообщении была воспринята с воодушевлением, девушка тут же прыгнула в кресло, считала координаты на микродиск и задействовала пространственные двигатели. А потом началась суета.

Планета оказалась покрыта лесом. Деревья в борьбе за место под солнцем поднимались на высоту в несколько сотен метров, закрывая поверхность сплошной пеленой зелени. Разумеется, Глеб сразу же окрестил лес джунглями и тут же выслушал лекцию от Миневры о том, что существует всего пять видов условно обитаемых планет: лес, кустарник, степь, пустыня, океан. Всё остальное — либо смешанные типы, либо диалектные наименования.

Челнок мягко опустился на грунт, едва не раздавив маячок, от которого ориентировщики начинали путь. Миневра буквально выпихнула Глеба из челнока, швырнула в него рюкзак с якорем, спрыгнула сама, и в тот же миг челнок на автопилоте рванул вверх, на орбиту.

— За мной, Шут! — выдохнула Миневра, взвалив на спину тяжеленный рюкзак.

Глеб бежал молча, поражаясь той неукротимой силе девушки, которая вела её сквозь джунгли, к незримой победе. К цели, которую она однажды поставила перед собой, ради которой упрямо преодолевала все трудности.

То что десять километров — это немного, может думать только городской житель. В мегаполисе на такое путешествие уходит час-полтора, в лесу — полдня. Ориентировщики дважды пересекали неглубокие реки, причём зелёный шатёр над ними был даже плотнее, чем в других местах, видимо, растущие около воды деревья имели фору по сравнению со своими менее удачливыми родственниками. Только один раз был замечен какой-то зверёк размером с кролика, который при виде людей со всех конечностей рванул в чащу. Всё это время Глеба терзала мысль, что они фактически беззащитны, катана Миневры была девственно чиста — подходи любой инопланетный зверь и кушай незадачливых спортсменов. Если не считать занятий физкультурой в колледже, Глеб не имел к спорту ни склонности, ни отношения, но несмотря на это он мысленно называл себя спортсменом, ориентировщиком. Возможно, появление Миневры пробудило в нём давным-давно дремавшие способности, но он шёл по лесу с непоколебимой уверенностью, что всё закончится хорошо, может быть медалью, что Миневра избавится от тяготящего её якоря. Впрочем, несмотря на дополнительный груз, Глеб едва поспевал за девушкой, которая чувствовала себя на незнакомой планете как дома.

Джунгли пахли. Здесь стояла какая-то вонь, явно органического происхождения, вот только на Земле подобной органики не существовало, поэтому определить компоненты запаха Глеб не взялся бы. Носовые фильтры не помогали, казалось, их не существует для инопланетной органики.

Когда Миневра, посмотрев на запястный микрокомпьютер, решила, что от места посадки их отделяли запланированные десять километров, она бросила рюкзак на редкую траву, посмотрела на порядком уставшего Глеба и выпалила:

— Кислое яблоко было откусано человеком с кислым выражением лица, и он умер!

— В смысле?

— Улыбнись, Шут, всё отлично!

Повернувшись к Глебу спиной, девушка вынула из рюкзака якорь — теперь юноша мог рассмотреть его ближе: кривые лапы, ржавчина на краях, неровная гравировка. Не было в этом якоре ничего особенного, когда Миневра назвала его контрабандой, Глеб, честно говоря, испугался, но таможенники развеяли его страхи, а объяснение девушки полностью их затушевало. Миневра тем временем достала со дна рюкзака нечто, что оказалось походной ксенолабораторией. Глеб подошёл поближе, наблюдая за действиями спутницы.

— Шут, ты в технике разбираешься? — спросила она, на секунду оторвавшись от окуляра.

— В колледже немного изучал.

— В рюкзаке широкополосный приёмник, цепляй пеленг финиша.

— А на какой частоте она вещает? И как я её узнаю?

— Пройдись по всем подряд. Не дрейфь, услышишь — узнаешь.

Приёмник лежал в кармане рюкзака, примерно с таким Глеб проходил практику по радиоискусству. Запустив сканер частот, юноша уселся на траву, наблюдая, как Миневра проводит первичные анализы ксеносферы. Работа у девушки спорилась, минут через двадцать она довольно хмыкнула, и достала из рюкзака необходимые для синтеза токсина тюбики. Бросив короткий взгляд на Глеба, она спросила:

— Ну что там?

Глеб перевёл взгляд на дисплей и довольно хмыкнул:

— Есть пеленг!

— Северо-восток? — спросила Миневра, тщательно перемешивая биореактивы.

— Северо-восток, — согласился Глеб, сверившись с компасом. — Около сорока километров. Откуда знаешь?

— По уклону вижу. Разработчики маршрута не собирались дать нам возможность просто спуститься вниз по течению. Я закончила, Шут, сейчас натру катану, и мы продолжим марш-бросок.

Глеб тяжело вздохнул, он надеялся хотя бы на маломальский отдых. Но против судьбы в лице симпатичной русоволосой девушки не попрёшь. Миневра тем временем тщательно отполировала своё оружие, нанесла на него тёмно-бурую мазь, и тщательно растёрла её по режущей кромке. Потом убрала оборудование в рюкзак, запихнула сверху якорь и рысцой отправилась в указанном Глебом направлении. Юноше ничего не оставалось делать, как, выдерживая, темп последовать за ней.

Первых агрессивных представителей местной фауны они встретили часа через четыре, когда у Глеба уже открылось второе дыхание. Небольшой зверёк, внешне напоминающий паука, спрыгнул на Глеба со свисающей ветки. Миневра одним движением выхватила оружие, разрубив зверька ещё в полёте, так что к ногам юноши упал уже безжизненный комок. Глеб пихнул его ногой, с трудом скрывая отвращение — пауков он не любил.

— Не расслабляйся, Шут, время идёт! — фыркнула Миневра и продолжила размеренный бег.

Бывший аниматор сплюнул на землю и помчался вслед за девушкой через джунгли чужой планеты.

Вечерний привал они сделали на берегу небольшой реки. Дойти до места назначения за один день было нереально, ну а сон Миневра считала непозволительной тратой времени, поэтому сошлись на полуторачасовом привале, который позволит восстановить силы, но не отнимет слишком много времени. Девушка расстелила на земле кусок ткани и уселась на него, поджав под себя ноги. Глеб опустился рядом. Ему нравилась Миневра, но после дневного перехода сил на всякую ерунду уже не осталось, да и катана девушки вызвала у Глеба вполне закономерное опасение. Поэтому он просто сидел, наслаждаясь неподвижностью и погладывая на хрупкие плечи и изящную фигуру напарницы.

В это время из-за дерева выскочило нечто.

Больше всего это нечто напоминало лесного кота: прижатые к голове уши, длинные усы, вытянутая морда. Вот только лап у кота было несколько больше чем положено, да на спине трепыхались тонкие, почти прозрачные крылья. Кот с опаской приблизился, расправил крылья, зашипел, но катана была уже в руке у Миневры и она рубанула по крылу — наотмашь. Брызнула зелёная жидкость, которая могла быть кровью, а могла — просто растительным соком, и тут кот атаковал. Разъярённое существо вцепилось в руку Миневры, та вскрикнула, выронила катану, и упала на траву. Кот навалился на девушку всем телом, недвусмысленно давая понять, что планирует добраться до её горла. Глеб непроизвольно вскрикнул, дал пинка мерзкой твари и подхватил первое, что попалось под руку — рюкзак с якорем. Кот развернулся к Глебу, и юноша со всей дури швырнул рюкзак в оскаленную морду животного. Кот что-то неразборчиво мявкнул и скрылся в лесу, истекая зелёной жидкостью. Глеб наклонился к Миневре.

— Спасибо… Глеб, — выдохнула она и поцеловала юношу в щёку.

Рука ориентировщицы кровоточила, Глеб достал аптечку, обработал рану антисептиком, а сверху наложил повязку.

— Почему токсин на него не подействовал? — спросила Миневра.

— Не знаю, — ответил Глеб. — Может быть, у него нет крови.

— А это что такое? — девушка ткнула палец в зелёное пятно на ткани.

— Может быть, растительный сок? — предположил Глеб.

— Фигня, — вынесла свой вердикт Миневра. — Это кровь.

Она тщательно свернула ткань, взяла с земли образцы крови и попыталась закинуть на спину рюкзак, но только ойкнула, задев ремнём раненую руку.

— Давай я понесу! — Глеб без раздумий поднял рюкзак с якорем.

Рюкзак был тяжёлым, было непонятно, как его тащила всю дорогу хрупкая девушка. Уже через пару километров Глеб готов был свалиться замертво, лишь бы не нести эту тяжесть. Миневра, напротив, задумчиво шла по лесу с катаной в здоровой руке, теперь она реагировала на каждый шорох, доносившийся из чащи. Ещё через час Глеб запросил привал. Миневра неохотно согласилась, они уселись на поваленное дерево, девушка склонила голову на плечо Глебу.

— Почему токсин на него не подёйствовал? — спросила она в очередной раз.

— Не знаю, — опять ответил Глеб. — Вот вернёмся на челнок, сделаем анализ крови этого крылатого кота.

— Может быть, он инопланетянин?

— Что-о-о? — Глеб с удивлением взглянул на спутницу.

— Ну не принадлежит к ксеносфере этой планеты, потому токсин и не подействовал.

— Слабо верится, — сказал Глеб.

— Мне тоже. Но должно же быть какое-то объяснение, Шут, — Миневра осеклась. — Ты не обижаешься, что я называю тебя Шутом?

— Ничуть, — ответил юноша. — Называй, как хочешь.

— Меня зовут Татьяной, — продолжила девушка. — Миневра — спортивный псевдоним.

— А почему Миневра? — Глеб аккуратно обнял спутницу.

— Была в древности такая богиня — Минерва. А я, когда выбирала ник, немного перепутала буквы. Получилось что получилось. Ну что, подъём, Шут! Мы должны придти к финишу в срок.

Дальнейший маршрут просто выпал у Глеба из памяти. Монотонное движение отупляло, нападения мелких хищников, которые время от времени отражала Миневра, вносили хоть какое-то разнообразие. Каждый час делали привал — у Глеба просто не хватало сил, после щадящей гравитации Луны даже самая маленькая планета не оставляла шансов. А тут ещё рюкзак, непроходимые джунгли, и Миневра с припухшей рукой, на лице которой к утру проступила нездоровая бледность. На каждом привале Глеб снимал пеленг, раз за разом они проходили всё меньше и меньше. Миневра брела рядом, судя по выражению лица девушки, рука болела сильно. И когда в полумраке джунглей возник металлический корпус, счастью ориентировщиков не было предела. Глеб затащил почти бесчувственную Миневру в эвакуационный кокон, задраил изнутри переборки и вдавил в стену оранжевую кнопку. Сразу исчезла давящая на грудь гравитация, в лёгкие хлынул свежий фильтрованный воздух. Глеб распахнул люк кокона и увидел широкий холл, в котором столпилось около двух десятков молодых людей, вооружённых холодным оружием. От толпы отделился один из них, Глеб узнал Кречета.

— Миневра и Шут, — констатировал тот. — Как всегда, последние. Может быть вам, ребята, стоит попробовать заняться каким-нибудь другим видом спорта? Например, шахматами.

Глеб молча шагнул вперёд и без замаха двинул Кречета по лицу. Тот потёр подбородок, потом протянул руку:

— Мужик, уважаю.

Рукопожатие было коротким, но мощным. Рядом с ними появилась Миневра, она молча прислонилась к Глебу и вымученно улыбнулась:

— Ну что, Кречет, получил в лицо? В следующий раз будешь думать, что говорить.

— В следующий раз мы обязательно придём раньше этой птицы, — ответил Глеб и прижал девушку к себе. — Я обещаю.