Знаешь ли ты, для чего в школах на дверях каждого класса висят таблички: «1-й «А», «3-й «Б» или, скажем, «10-й «В»?

Я думаю, это для того, чтобы ученики первых классов не ходили в десятый, а десятого — в первый. Впрочем, кто со мной не согласен — пусть поднимет руку и скажет, что думает он.

Так вот, в одной школе была комната, на дверях которой не было написано ни «1-й класс», ни «3-й», ни «Учительская», а висела табличка, на которой разноцветные буквы как бы сами говорили: МАСТЕРСКАЯ «УМЕЛЫЕ РУКИ»

Как раз тут вы могли бы встретить ребят и первого и десятого классов, потому что, если верить слухам, которые на переменках ходили и бегали по школе, комната эта считалась самой интересной. Там на столах и полочках стояли самодельные машины, грозно рычали тряпичные львы и прямо в рот просились глиняные фрукты. А на самой верхней полке, в трюме парусного фрегата, жили три мальчика. Они были совсем как живые, и единственное, что отличало их от настоящих, — это то, что они были ненастоящие. Правда, сами они считали себя живыми и настоящими, но об этом никто не знал.

Все три мальчика были игрушечные. Один был сделан из тонких пружинок. Руки из пружинок, ноги из пружинок и даже ежик на голове — из пружинистых волосков. Конечно, этот мальчик никогда не мог находиться в покое. Подумайте сами, ведь он был сплошной пружинкой! Бывало, начнет прыгать через прыгалку, а остановиться не может — пружинки не дают. Ну, а усидеть на месте и подавно не проси.

Пришлось его так и назвать: НЕПОСЕДОЙ.

И была у него своя собственная песенка, которую он пел даже тогда, когда его не просили. Вот она:

Как-то утром, когда жаркое июньское солнце заглянуло в комнату и разбудило игрушечных мальчиков, они не узнали школы. Произошло что-то непонятное: из коридоров не доносились крики, в классах не хлопали крышки парт, ни одна дверь не прищемляла девчоночьих кос и ни одна чернильница… Впрочем, это уже неважно. Важно то, что всю школу заполнила тишина, необычная и непонятная.

— Что, что? Что случилось? — в испуге запрыгал Непоседа. — Может, братцы, я оглох? Или мне в уши попала вата?… Нетак, а ну загляни-ка!… Да не в нос, а в ухо, сюда…

— Там дырка, — пробурчал Нетак, ковырнув пальцем в ухе приятеля. — А должна быть вата!

— Ты меня слышишь? — закричал Непоседа.

— Нет.

— Почему?

— Не хочу.

— А ну скажи «А»!

— «Б», — сказал Нетак и высунул язык.

— Но я же все слышу, — обрадовался Непоседа и бросился целовать деревянного друга. — Это, наверное, ребята перестали в коридорах бузить.

— Нет, не перестали! — рассердился Нетак, потому что сам был отчаянным шалуном.

Мякиш тоже хотел что-то сказать, но передумал, а поскольку рот уже был открыт — зевнул. Не пропадать же работе!

Все стало ясно, как только открылась дверь и в комнате показались щетка и тряпка, а следом за ними вошла уборщица тетя Глаша. Они всегда ходили вместе, потому что без тети Глаши ни щетка, ни тряпка ничего не хотели делать.

Старая уборщица была женщиной строгой, дисциплину и порядок уважала больше всего. Никто из учеников не помнит, чтобы тетя Глаша скакала по партам или стреляла из рогатки, никто не видел у нее на лбу или под носом чернил. Сама же она сторожу дяде Егору говорила: «Будь я здесь директором школы, все эти мурзилки-мазилки ходили бы у меня как шелковые, как по тетрадочке в косую линеечку!…» Да что говорить, тетя Глаша отлично видела все, кроме паутины на стенах.

Так вот. Поставила она в угол свою старую, облысевшую щетку, распахнула окна, двери и сказала:

— Ну, слава богу, уехали!

— Кто уехал? — спросили мальчики.

— Тетя Глаша посмотрела на полочку, где жили малыши.

— Ах, это вы! — вздохнула она. — Уехали, уехали ребята в лагерь. А вас, бедняжек, оставили. О-хо-хо! — и, взяв в руки Непоседу, щеткой прочистила его пружинки.

Нетака она протирать на стала — взяла его в руки и тут же бросила, потому что в палец засела заноза.

— Ну и шершавый! — покачав головой, сказала она и принялась выбивать пыль из парусов старого фрегата.

— А как же мы? Как же мы? — кричал Непоседа. — Это нечестно: уехать в лагерь и не взять нас с собой! Они не имели права! Ведь мы совсем незаконченные!…

Тетя Глаша не видела, законченные они человечки или незаконченные. Но это была чистая правда.

Посудите сами. У Непоседы не хватало одного винтика, который должен был скреплять между собой пружинки рук и ног. Поэтому на его железном животе, как раз там, где у школьников бывают пряжки от поясов, виднелась дырка с резьбой. Конечно, без такого важного винтика всякий Непоседа за лето может совсем разболтаться.

А деревянный Нетак?

Этот был весь из одних сучков и задоринок — просто неотесанный мальчишка. К нему нужно было как следует приложить руки и отшлифовать. Ну, а Мякиша и вовсе оставили недолепленным. Одного уха не хватало, правая нога короче левой.

— Что же тут поделаешь! — приговаривала старая уборщица, переставляя мальчиков с места на место, чтобы тряпкой получше продраить палубу фрегата. — Каковы мастера, такова и работа!

Мякиша тетя Глаша разглядывала дольше других, потому что на его животе были нацарапаны какие-то слова. Уборщица повертела пластилинового толстяка перед глазами, а затем прочитала вслух: РАБОТА ПЕТИ МАМИНА-ПАПИНА. РУКАМИ НЕ ТРО…

Больше на животе ничего не поместилось, поэтому «…ГАТЬ» залезло на спину.

Тетя Глаша поставила Мякиша на место и сама у себя спросила:

— Это кто же такой Мамин-Папин?… Не тот ли самый Петя, которого в лагерь не отпустили? Ну и странная же у него фамилия: Мамин-Папин! Стало быть, по папочке он Мамин, а по мамочке — Папин! — объяснила сама себе тетя Глаша и, вздохнув, добавила: — Несчастный ребенок!

«Несчастный ребенок»? С этим Непоседа, Мякиш и Нетак никак не хотели согласиться.

Какой же он несчастный, если его каждый день в школу привозили на папиной машине! Завтраки ему с собой давали такие большие, что они занимали весь портфель и тетради приходилось привязывать сверху. Съедать такие завтраки было нелегко, но, по мнению Мякиша, это не такая уж беда. Он-то всегда с завистью поглядывал на Петины бутерброды и куриные ножки, которые торчали из портфеля…

Так они думали о Пете, пока с шумом не упала на пол тети Глашина щетка. Тут они вспомнили, что сами покинуты, забыты в пустынной, пыльной и душной комнате. Оставлены незаконченными человечками. Надо было прежде позаботиться о себе.

— Что же нам теперь делать? — спросил Мякиш.

— Бежать! — звякнул Непоседа.

— А ку-уда?

— В пионерский лагерь, к ребятам!

— Куда? — переспросил Нетак и, поднявшись на носки своих башмаков, посмотрел на улицу.

Непоседа и Мякиш сделали то же самое. Теперь все трое молчали и думали: «Бежать? Самим?… Но как же так?»

Ведь всю свою жизнь они прожили в этой комнате, и что делалось там — во дворе, на улице, в большом шумном городе, — они не знали.

Тетя Глаша все еще продолжала уборку: она подметала пол, вытирала подоконники и заодно тщательно перемывала косточки школьным шалунам. Она любила поворчать, но все же была женщиной сердечной и незлой. Игрушечные мальчики знали это и считали, что ее доброе сердце сделано не иначе как из пластилина. Однако при ней бежать не решались. Они подождали, пока тетя Глаша закончила работу, взяла щетку и тряпку, вышла из комнаты, закрыла дверь на ключ, дважды повернув его в замке, и лишь потом…

— В поход! Вперед! — нетерпеливо заорал Непоседа и побежал. — За мной, друзья!

— А может, не стоит… — протянул Мякиш. — Ведь в дороге поспа-а-ать не-е-е… — И он зевнул так, что подбородок приклеился к шее.

— Тебе бы только дрыхнуть! — возмутился Нетак и помог Мякишу закрыть рот.

Тут все трое перегнулись через борт фрегата и посмотрели вниз. Да, легко сказать «вперед», а как сойти с верхней полки? Как выйти из комнаты, двери которой дважды заперты на ключ? Этого никто из них не знал.

Но нет таких положений, из которых нельзя найти выхода. Непоседа почесал свои волосы-пружинки, звонко хлопнул себя по лбу, хитро подмигнул и показал на старого паука, который снимал угол с ними по соседству. Жирный паук спал в гамаке из собственной паутины и переваривал завтрак.

— Есть выход! — сказал Непоседа. — Надо разбудить его! Ну-ка, братцы, крикнем что есть силы! Раз, два, три!

И все трое закричали и затопали по палубе своего фрегата.

Паук заворчал, зашевелился и сказал своим липким, тягучим голосом:

— Эй, там! Чего расшумелись! Вы мне всех мух распугаете!

— Простите! — вежливо расшаркался Непоседа. — Мы не знали, что вы отдыхаете.

— «Не знали»! — сердито пробурчал паук и хотел перевернуться на другой бок.

Но Непоседа снова вежливо сказал:

— Разрешите, уважаемый сосед, задать вам всего один-единственный вопрос!

— Какой еще вопрос?

— Верно ли говорят, что ваша паутина самая прочная в мире?

— Еще бы! — пробасил паук. — Ее даже тети Глашина щетка не берет!

— Клюнуло! — шепнул друзьям Непоседа и тут же крикнул: — Ой, что-то не верится!

— Да как ты смеешь говорить такие слова?

Голос и вид у паука стали такими грозными, что игрушечные мальчики не на шутку перепугались.

— Н-не в-верится, — дрожа всеми пружинками, храбро сказал Непоседа. — Не-е имели счастья убедиться в этом.

— Хотите убедиться?

— М-мы бы с удовольствием. Е-если вам нетрудно, то протяните свою паутину от нашей полки до окна, а м-мы по ней пройдем. Если не порвется — значит, самая прочная. И мы всем, всем на свете об этом расскажем!

Паук, довольный словами Непоседы, почесал сразу тремя лапами затылок и ловко вывалился из гамака…

По старой паутинке он взобрался на полочку и тотчас же начал тянуть новую паутинку к раскрытому окну.

Добравшись до него, он протрубил:

— Ну, валяйте! — и, присев на подоконник, гордо скрестил на груди семь лап (восьмую он потерял в схватке с воробьем, который по ошибке как-то залетел в их комнату). — И не таких великанов выдерживала моя паутина!

Мальчикам только это и нужно было.

Вооружившись лепестками от самодельной розы, которая валялась тут же на полке, и балансируя ими, как цирковые канатоходцы веерами, они пошли по паутине.

Впрочем, не у всех это выходило гладко. Непоседа и Нетак могли хоть танцевать на этом канате — у них подошвы были твердые, а вот увесистому Мякишу паутина врезалась в пластилиновые тапочки и не отпускала их. Застрял Мякиш на середине пути. Хорошо, что паутина могла растягиваться. Непоседа и Нетак добрались до окна и стали тащить ее к себе и тянули до тех пор, пока Мякиш не оказался на подоконнике.

— Ну как? — спросил паук.

— Отличная паутина! — развел руками Непоседа. — На «пятерку»!

— Гы! — довольно усмехнулся паук. — Теперь платите по мухе за переправу.

— Даже по две, — согласился Непоседа. — Только прежде мы спустимся вниз.

Не успел паук спросить: «Куда?» — как все трое полетели вниз, прямо во двор, и шлепнулись на землю. Хорошо, что упали на мягкую песочную горку.

— Эй, эй! — крикнул паук. — А кто платить будет?

— Деньги получишь в четверг на большой перемене! — крикнул Нетак.

— С тебя еще причитается! — добавил Непоседа. — Ведь мы всем расскажем, что прочней твоей паутины и глупей тебя во всем мире не найти… Ура! Путешествие продолжается! — И он потянул друзей вперед.

Но тронуться с места им не удалось: Мякиш держал их, как якорь.

— Ты что? — спросил Нетак.

— Я-то ничего, но вот… — И Мякиш указал на свои ноги.

Правая нога от падения сплющилась и стала еще короче, чем была.

— Полторы ноги, — почесав затылок, сказал Непоседа. — С такими разными ногами далеко не уйдешь.

— Далеко не уйду! — всхлипнул Мякиш.

— Без мастера не обойтись, — скрипнул Нетак.

— Не обойтись! — плакал Мякиш.

— Стой! — подпрыгнул Непоседа. — А ведь твой мастер — Петя! Он же в городе, никуда не поехал!

— К Пе-ете! — радостно запищал Мякиш. Он хоть и был изуродован по Петиной милости, но все же был предан ему всем своим пластилиновым сердцем. — К Пете!

И даже Нетак, который всем и всегда возражал, крикнул:

— К Пете!

И путешественники побежали к воротам.

— Стой! — крикнул вдруг Нетак. — Нужно ходить не так — нужно ходить строем!

Это предложение всем понравилось. Непоседа скомандовал:

— Становись! — и тут же добавил: — Чур, я первый! Я — командир!

— Нет, не так, — сказал Нетак. — Я — первый!

Только Мякишу было все равно, где стоять. Но как же все-таки построиться? Непоседа знал, что Нетака не перетакать. Он почесал за ухом и сказал:

— Ладно, становись первым, а я пойду последним.

И они построились. Первым стал Нетак, в затылок ему — Мякиш, а последним — Непоседа.

— Пошли! — раздалась команда. — Вперед!

Нетак, конечно, пошел назад, Непоседа — вперед, и ни тпру ни ну, ни назад ни вперед!

— Ах! — вскрикнул Непоседа.

— Ох! — вздохнул Нетак.

— Эх! — пропищал Мякиш.

Произошло то, что происходит всегда, когда в строю находятся непоседы, мякиши и нетаки. Металлический и деревянный столкнулись с пластилиновым другом и так прилипли к нему, что не смогли сдвинуться с места. Добрых полчаса отклеивались они от Мякиша: одну руку оторвут — другая пристанет, одну ногу отклеят — другая увязнет. И пока все трое отклеивались друг от друга, Мякишу так намяли бока, что он даже на себя стал не похож — какая-то бесформенная картошка.

— Иди, Мякиш, последним, а я буду вторым, — сказал Непоседа, вправляя на свое место вывихнутую в свалке руку-пружинку.

— Нет, я буду вторым! — заупрямился Нетак.

Непоседе этого только и надо было. Он стал первым и начал командовать:

— Левой, правой! Раз, два! Раз, два!…

И путешественники наконец двинулись в путь.

Правда, Нетак все время нарушал команду: он ходил не левой-правой, а правой-левой и при этом приговаривал: «Два, раз! Два, раз!»

Пока солнце пекло, Мякиш все время отставал. Тапочки его то и дело прилипали к земле, отрывались, и ему приходилось возвращаться и подбирать их. Хорошо, что солнце спряталось за тучку, подул прохладный ветерок, и Мякиш перестал таять и прилипать ко всему, что встречалось в пути.

Непоседа и Нетак тоже чувствовали себя инвалидами. У Непоседы ослабли винтики, ему приходилось все время придерживать свои вихляющие ноги, а Нетаку — остерегаться, чтобы не зацепиться за кого-нибудь своими сучками и заусенцами.

Трудно жить на земле незаконченным игрушкам!

Им поскорее хотелось встретиться со своими мастерами. Умелые руки сделают все необходимое, отремонтируют их, и они станут выносливыми, красивыми, прыгучими и сильными.

От этих мыслей на душе у человечков стало радостно и весело. Маршируя, они прошли школьный двор и очутились на большой шумной улице. Для них это был новый, неизвестный еще мир.

По широкой мостовой катили разноцветные автобусы, сломя голову мчались легковые автомобили и мотороллеры, грозно мигали светофоры, а по тротуарам ходили толпы людей и бегали вихрастые сорванцы с футбольными мячами под мышками.

Непоседа, Мякиш и Нетак бодро шагали вперед, а идти помогала веселая песенка, которая сама пришла им на ум:

Оказывается, Петя был тяжело болен. Он упорно отказывался от сорок пятой ложки супа, от четвертой котлеты, от третьей куриной ножки. А от манной каши, которую ему трижды в день подавала сама мама, он даже отбивался ногами.

Ни один доктор не мог определить Петиной болезни, а мама уверяла, что у Петеньки новая, еще никому не известная болезнь, причем в самой тяжелой форме. Только одна домработница Дуся давно определила его болезнь. Она сказала, что у Пети обыкновенный капризит, да еще с выбрыками.

У Пети был жесткий постельный режим, который состоял из четырех пуховых подушек и двух одеял верблюжьей шерсти. Лечили его тридцатью сортами сдобных булочек и всевозможными сладкими кашами. От этого щеки больного розовым тестом растекались по наволочке и сам он напоминал пятую подушку.

Конечно, простым способом так раскормить человека нельзя было. Тут применялись особые новейшие средства.

Дело в том, что Петин папа был известным в городе изобретателем. Поэтому дома по распоряжению мамы он совершенно бесплатно конструировал прекрасные автоматы, которые сами кормили Петю. Самокормящие автоматы!

У постели больного как раз стояла одна такая машина. Это была новейшая папина конструкция. На ее белой крышке большими буквами было написано «ПУП». При расшифровке это слово обозначало: «Полуавтомат Усиленного Питания».

Машина считалась полуавтоматом, потому что подавала пищу в неразжеванном виде. Множество всяких рубильников, переключателей и колесиков говорило о ее сложности. По измерительным приборам, которые шевелили стрелками, всегда можно было узнать количество каши, ее температуру, сладость. Была и такая стрелка, которая заранее показывала, что дадут на третье блюдо. Кроме того, во время кормления машина на кастрюлях и бутылках исполняла «Чижикпыжик».

Но самым главным орудием в этом механизме были три длинных никелированных рычага, похожих на руки. На конце одного рычага была закреплена столовая ложка, на конце другого — вилка, на конце третьего — литровая чашка. Автомат приводился в движение пылесосом и стиральной машиной. Пете не нужно было даже поднимать головы и открывать рта — все делалось само. Бедный Петя!

Вам, наверное, хотелось бы знать, почему так печально сложилась Петина судьба? Отчего и когда он заболел этой ужасной болезнью?

Расскажем по порядку. Возьмем простую азбуку и по пунктам А,Б,В… изложим Петину биографию.

Петю уже неделю не выпускали на улицу и старались держать в постели. Вдобавок ко всему простудился пес Сардель. Он все время чихал и хрипло кашлял под Петиной кроватью, а мама кричала, что ребенку стало хуже, что у мальчика появился собачий кашель.

Петя никак не мог доказать, что никакой простуды у него нет. Как только мама заходила в комнату, подхалим Сардель переставал чихать и начинал весело визжать и лаять.

И вот сегодня Сардель наконец выздоровел. Никто в доме не чихал, и Петю решили вывести на прогулку. Так требовали врачи, а сам Петя грозил выпрыгнуть в окно, если его только посмеют не выпустить на улицу.

Это был воскресный день, и папа был дома. Он попросил одеть Петеньку потеплей и объявил всем так:

— Пойдем с ребенком в «Детский мир» и купим ему что-нибудь успокаивающее.

К прогулке все было готово. Папа и мама позавтракали, дедушка держал наготове Петин лыжный костюм и шерстяной шарф, а бабушка накрутила гоголь-моголь из трех яиц. Только один Петя не был готов. Он все еще сладко спал, всхрапывая и по временам выкрикивая какие-то слова.

Стрелки часов показывали двенадцать, солнце взошло высоко, и по спящему Пете весело прыгали десятки солнечных зайчиков. Но Петю это нисколько не тревожило; сейчас он не проснулся бы, даже если бы по нему прыгали солнечные слоны. Дело в том, что он во сне доигрывал вторую половину футбольной игры. Подушка шевелилась, одеяло съезжало набок.

— Аут!… Гол!… Штрафной!… — то и дело выкрикивал он.

Петя, страстный любитель футбола, вынужден был играть в футбол во сне, потому что днем ему никто этого делать не разрешал.

— Пусть ребенок еще чуточку поиграет, — шепотом говорила мама. — Наиграется — и днем не будет просить мяча. При его слабости резких движений делать нельзя…

Кто знает, сколько еще голов забил бы Петя во сне, если бы не бабушка. Попрошайка Сардель до тех пор вертелся у нее под ногами, пока она не уронила на пол стакан с гоголем-моголем.

Дзе-ень!… — прокатилось по комнате, и Петя, сотрясая кровать, вскочил на ноги.

— Забили, забили! — кричал он.

Мама бросилась успокаивать Петю.

— Не забили, а разбили! Это бабушка уронила стакан, — говорила она, показывая на желтую кашу гоголя-моголя и осколки на полу. — А ты выиграл, ты у нас чемпион! Ты настоящий мастер спорта!…

Сытый Сардель брезгливо фыркнул и, тяжело вздыхая, принялся за свою работу — начал вылизывать гоголь-моголевскую кашу. А Петя ревел и топал ногами по подушкам:

— Из-за бабушки все пропало! Я уже выигрывал!… Дайте бабушке штрафной… поставьте ее в угол!…

— Петенька, Петенька, успокойся, — просил папа, опускаясь на колени перед кроватью. — Сейчас тебя оденут, и мы пойдем в «Детский мир», купим тебе все, что ты захочешь!

— Ура-а-а! — закричал Петя, размазывая по лицу слезы. — Мы пойдем в «Детский мир»! — и начал так скакать по постели, что матрац провалился и прижал хвост бедному Сарделю.

Тотчас же вплотную к постели был пододвинут аппарат «ПУП» и подключен к пылесосу. Завертелись шестеренки, задвигались рычаги, кастрюли и тарелки лихо вызванивали «Чижик-пыжик».

С помощью самокормящего полуавтомата Петя съел кастрюлю манной каши. Тридцать ложек за здоровье мамочки, двадцать — за здоровье папочки, десять — за здоровье бабушки и одну — за здоровье директора магазина детских игрушек.

Не щадя живота своего, Петя ел все, потому что иначе могла отмениться прогулка и покупка новых игрушек.

Ровно в час дня Петя в сопровождении родных вышел из дому и направился к площади, на углу которой находился «Детский мир».

А на другой улице, не надеясь на встречу с Петей, к магазину торопились Непоседа, Мякиш и Нетак. Они пели:

Вот история какая,

Мы по улице шагаем!

Эти две строчки сочинил сам Мякиш. Но дальше ничего придумать не мог, потому что внимание отвлекали все новые и новые картины. На улицах было много народу, на грузовиках ехали духовые оркестры.

Солнце ослепительно сияло, и на душе было радостно и легко. До того легко, что они даже забыли о Пете, которого во что бы то ни стало должны разыскать.

Зная Петины повадки, родители вели его как под конвоем. Это был старый, проверенный способ. Слева шла мама, справа — папа, а пути отступления отрезал дедушка. Петя мог шагать только вперед. И вот на площади, где был магазин детских игрушек, Непоседа, Мякиш и Нетак увидели Петю.

Только они хотели окликнуть своего друга и броситься к нему, как из-за угла, гудя сиренами, выскочило пять самокатчиков. Они стремительно промчались перед самым носом наших друзей и заслонили собой все.

Когда же самокатчики исчезли за углом, Петя с родителями был уже в магазине.

Мальчики бросились в магазин и, рискуя быть раздавленными, начали шнырять между ногами покупателей. Но Петя и его родители смешались с толпой, и найти их оказалось невозможным.

Снизу трудно было разглядеть лица покупателей, а узнать по ботинкам, кому они принадлежат, — еще труднее. Поди разберись, где чьи ноги?! Но те, кто сам ростом с башмак, давно научились различать людей по обуви. Оказывается, это очень просто. Вот ботинки на толстой белой, как сахар, подошве — это ботинки модника. Запыленные, с тонкой подошвой — ботинки почтальона. Тяжелые кирзовые сапоги — обувь солдата.

Ботинки могут быть новыми, с латками, но вычищенные сапожной мазью и вылощенные суконкой.

Значит, хозяин их — человек бережливый и аккуратный. А у неряхи даже новая обувь и та потертая, запыленная и скособоченная. По ботинкам сразу видно, каков человек. Поэтому мудрый Мякиш часто любил повторять: «Всякий человек начинается с ботинок!»

Непоседе больше всего нравились босоножки, сандалии и тапочки. В них легко бегать, ноги не устают.

Нетаку, наоборот, нравились тяжелые, гремящие сапоги с железными подковками.

А Мякишу были по душе ботинки на резиновом ходу — мягкие, тихие, пружинистые.

Но самые красноречивые ботинки — это ботинки ребят. В этом смысле толстопятые туфли модника даже в подметки им не годятся. На ребячий ботинок только взгляни — и сразу ясно, с кем дело имеешь: у футболиста носы разбиты вдребезги, у катальщика по паркету на подошвах дыры, а у тех, кто не признает галош, ботинки разбухшие, как вареники.

Больше всего опасаться приходилось солдатских подкованных сапог и женских туфель с длинными острыми каблуками: первый раздавит, второй проткнет, ахнуть не успеешь.

Об этом и думали путешественники, ловко изворачиваясь, чтобы не угодить под чей-нибудь каблук. А покупатели, набившиеся в магазин, как будто нарочно норовили растоптать мальчиков. Мякиш три раза умудрялся прильнуть к чьим-то сапогам. Спасибо товарищи отрывали. Непоседе на левую ногу наступил женский каблук. Высвобождая ее, он так растянул пружинку, что левая нога стала длиннее правой. Пришлось попрыгать на одной ноге, чтобы пружинка сжалась и стала такой же, как и правая.

— Так мы здесь пропадем! — сказал Непоседа, охая и припадая на левую ногу. — Надо взобраться на прилавок — оттуда мы скорее увидим Петю.

— М-да, — вздохнул Мякиш, отклеиваясь от очередного сапога и держась за сердце.

А Нетак, цепляя всех своими заусенцами, начал упрямо продираться вперед, пока не ударился лбом о фанерную стойку.

Бум-м!… — загудела фанера.

Нетак схватился за лоб и быстро-быстро проговорил:

— Тра-та-та, за себя! — Это чтобы не подумали, что ему больно.

Непоседа и Мякиш были уже тут. Рядом с ними у стойки стояла палка старичка покупателя и набалдашником упиралась прямо в крышку прилавка. Раздумывать было некогда.

— Наверх! — скомандовал Непоседа и, хватаясь пружинками за сучки, полез по палке.

Мякиш моментально прилип к его ноге, а Нетак стал подталкивать толстяка сзади. Скоро они очутились на прилавке.

В первую минуту все трое растерялись от неожиданности. Сотни игрушек смотрели на них и по-разному выражали радость, вызванную такой приятной встречей.

Куклы-матрешки махали руками, приглашая мальчиков к себе. Большая говорящая кукла-красавица застенчиво опускала глаза и говорила: «Ма-ма!» Серый слон, похожий на чайник, качал головой и в знак приветствия поднимал хобот. Игрушечная балалайка сама заиграла «Во саду ли, в огороде…» А Буратино так заплясал, что чуть не свалился с полки на лысую голову старшего продавца.

Конечно, видеть и слышать это могли только самодельные игрушечные мальчики, потому что они были близкими родственниками настоящих фабричных игрушек.

Покупатели зашумели и бросились к прилавку. Если бы не ловкость и догадливость малышей, десятки рук разорвали бы их на части.

Непоседа раскачался на своих ножках-пружинках и, как белка, перемахнул на полку. Нетак перелез по электрическому шнуру от настольной лампы, а Мякишу просто повезло. Пока он раздумывал, как ему перебраться на полку, строительный кран, собранный из деталей «Конструктора», ожил, вытянул свою стрелу, подхватил Мякиша крючком за левое ухо и поставил рядом с собой.

Покупатели, взрослые и дети, все как один, закричали:

— Продайте нам механических мальчиков!

— Отпустите нам живых мальчиков!

— Заверните мне того толстенького!

— А мне этого, из пружинок!

— Мы первые в очереди!

— Это нечестно, вы прячете под прилавком самые новые игрушки!…

Но продавцы ничего не замечали и растерянно смотрели по сторонам. В эту минуту Непоседа, Мякиш и Нетак, оказавшиеся на верхней полке, увидели в толпе Петю с родителями. Все Мамины-Папины стояли в очереди и тоже что-то кричали.

— Петя, Петя, мы здесь! — закричали малыши.

Но разве мог Петя в этом шуме расслышать голоса игрушечных мальчиков!

— Все пропало! — вздохнул Мякиш. — Сейчас нас поштучно продадут, и мы не достанемся Пете!… Что делать, что делать?!

— Не терять надежды — вот что, — сказал Непоседа. — Главное в нашем положении — не вешать носы.

Теперь уже и продавцы с удивлением заметили самодельных мальчиков.

— Что это за товар? — удивился старший продавец. — Какой фабрики?… Спокойно, спокойно, товарищи, надо выяснить, откуда появились эти игрушки.

А его помощник заявил:

— Мы не можем их продавать, на них нет цены.

Нужно срочно позвать заведующего! — и побежал к нему в кабинет.

— Ма-ма! — строго и внушительно сказала мальчикам говорящая кукла. — Перестаньте вертеться! Вы обращаете на себя внимание!

Но Непоседа, Мякиш и Нетак не могли успокоиться до тех пор, пока Буратино не догадался и не крикнул:

— Замри!

Эту игру мальчики отлично знали и немедленно подчинились. Непоседа замер с поднятой вверх ногой и расставленными руками, Мякиш как зевал, так и остался с открытым ртом, а Нетак застыл спиной к покупателям.

Все игрушки рассмеялись. Только дорогой плюшевый осел скорчил презрительную рожу.

Дело в то, что он считал себя родственником льва, потому что был желтого цвета и носил кисточку на кончике хвоста. Он строил гримасы, вертел хвостом и выбрыкивал копытами до тех пор, пока у него не треснуло брюхо и оттуда посыпались деревянные опилки…

Этот осел стоял не просто на полке, как все игрушки, а на специальной подставке в отделе ватных зайцев и очень важничал. Еще бы! Он стоил 8 рублей 66 копеек. А ватные зайцы — по 3 рубля за штуку.

Игрушки осла не любили за то, что он был страшным зазнавалой.

— Подумаешь, родственник льва! — говорили они. — Самый настоящий осел, да и только.

Это была чистая правда. И каждому было ясно, что он хоть и занимал важное положение в отделе, все же оставался ослом…

Тут появился заведующий магазином. Он посмотрел на игрушечных мальчиков и сказал покупателям:

— В чем дело? Успокойтесь, граждане! Произошла ошибка — на полку попал брак, — и смахнул всех троих вниз, прямо на груду поломанных игрушек.

Очутившись под стойкой, в куче разных вещей, мальчики испуганно притихли. Мякиш так расстроился, что тут же заснул.

Снова взбираться наверх было рискованно. Заведующий оставался за прилавком.

В это время к прилавку пробрался наконец Петя с родителями. Заведующий магазином узнал Петиного папу, с которым был давно знаком.

— А-а-а, мое почтеньице, товарищ Мамин! — вежливо сказал он. — Не купите ли своему сыночку осиилика?… Очень похож на вас, чудесный мальчуган! — Заведующий погладил Петю по голове и продолжал: — Взгляните, какой товар… последний осел остался — копия настоящего. Он даже стоит почти как живой.

— Что вы, что вы! — пробормотал папа. — Цена, знаете ли, брыкается…

— Купить! — приказал Петя.

— Умница мальчик, великолепно разбирается в товарах! — сказал заведующий. — Конечно, купить! Уверяю вас, он совсем не брыкается, он очень плюшевый и действует на всех успокаивающе.

— Успокаивающе? — переспросила мама. — Немедленно заверните! Это как раз то, что нужно нашему ребенку.

Папа вытер платком вспотевшую шею и послушно пошел платить за осла 8 рублей 66 копеек.

Заведующий вручил Пете запакованного осла и сказал:

— Будь умницей!

Непоседа, Мякиш и Нетак слышали, как уходили из магазина Мамины-Папины, но ничего не могли поделать — заведующий все еще стоял у прилавка.

В магазине стало тихо и пусто. Наступил обеденный перерыв. Непоседа первый выбрался из свалки игрушек.

— Мякиш, проснись!… Нетак, вставай! Хватит здесь околачиваться, нужно догонять Петю!

Мякиш спал под каким-то ватным медведем и долго не мог прийти в себя.

— Да, ну-ужно идти, — вздохнул он.

— Как бы не так! — сказал Нетак. — А кони на что?

И действительно, в груде бракованных игрушек валялось три коня.

Кони были как кони, настоящие, из картона, пустые внутри. Правда, скакать на них нельзя было, потому что у одного не было ноги, у другого — хвоста, а у третьего — головы. Но это нисколько не смутило наших героев.

Кто из мальчиков не мечтает скакать верхом на горячем коне! И трое друзей занялись срочным ремонтом еще не объезженных, но уже пострадавших скакунов.

Непоседа привязал безногому коню зубную щетку, которая оказалась под рукой, и конь загарцевал на всех четырех ногах — правда прихрамывая.

— Конь без хвоста — не конь! — сказал Мякиш и вставил своему коню помазок для бритья, который каким-то непонятным образом оказался среди детских игрушек. Теперь об этом коне можно было смело сказать — хвост трубой! Ну, а Нетаку вовсе не нужен был конь с головой.

— Хорош и так! — сказал Нетак. — Нужно всегда садиться лицом к хвосту.

— По коням! — крикнул Непоседа.

И друзья, кто как мог, вскочили на коней и пришпорили их.

Мякиш, как всегда, бежал последним и успевал на бегу зевать. Ну, а что случается с зеваками на улице — всем известно. Не успел Мякиш закрыть рта, как на него налетел какой-то автолихач на новеньком педальном автомобиле.

Нарушая всякие правила поведения на улице, он ехал не по тротуару, а прямо по мостовой. Счастье Мякиша, что юный шофер вовремя затормозил. Все же удар был такой сильный, что бедный Мякиш перевернулся, пролетел по воздуху до тротуара и ударился спиной о фонарный столб.

Кляк! — оглушил Мякиша удар. У-у-у! — загудел столб, и бедняга, превращенный в лепешку, прилип к столбу.

Он не видел, как исчезли его товарищи, и успев подумать лишь о том, что все пропало, что никто его теперь не найдет и не спасет. Его пластилиновое сердце заныло от жалости к самому себе, и к горлу подступил комок. Слезы ручейками потекли из его глаз и прожгли на щеках две тропинки. Добрая душа, он и не подумал о виновнике своего несчастья, а между тем ничто не ускользнуло от вездесущего милицейского глаза.

Дядя Петя-постовой, как только услышал скрип тормозов, оставил пост и немедленно подошел к месту происшествия.

— Ваши водительские права! — наклонившись, строго потребовал он у пятилетнего автолихача.

Но тот в ответ заревел, как две автомобильные сирены.

Милиционер раскрыл свой справочник, провел пальцем по странице и прочел вслух:

— «Педальный детский автомобиль типа «ЗИЛ» под номером 63, частная машина Вовы Колескина. Проживает по Пушкинской, 4/7, кв. 8. Владелец посещает районный детсад N107, среднюю группу». — Прочел и снова повторил:

— Ваши права! Какое имели право ездить по мостовой?

Но у автолихача в карманах не оказалось не только водительских прав, но даже носового платка, чтобы утереть слезы и нос.

— Отправляйтесь домой и заприте машину в гараж — под кровать. На вас налагается штраф: вы лишаетесь права кататься целую неделю… Исполняйте! — приказал дядя Петя-постовой и вернулся на свое место, где на асфальте, в кругу, очерченном белой краской, было написано: «ОРУД».

А Мякиш висел на столбе. Потеряв надежду на спасение, он тихо стонал и прислушивался к мерному гудению чугунного столба. Вдруг ему показалось, что внутри столба что-то заговорило. Он приложил к нему ухо и прислушался.

Столб как будто ожил. Он напряженно работал, пропуская через себя тысячи всевозможных звуков. В нем, совсем как заводные, шумели трамваи и троллейбусы, то и дело раздавались телефонные звонки и перекликались чьи-то голоса. Разговаривали папы с мамами, начальники с подчиненными, взрослые и дети. Столб говорил то басом, то пищал голосом какойнибудь Наташи:

— Сегодня в кино не пойду. Я очень занята у нас кошка родила сразу шесть котят, и все рыжие! — говорила она.

— Пошли на футбол! — приглашал какой-то Вова какого-то Толю.

— Не могу, у меня переэкзаменовка, — слышалось в столбе. Это отвечал Вова с другого конца города. — Мама не пускает, говорит, когда у меня будет персэкзаменовка по футболу, тогда буду ходить, А у меня, понимаешь, по арифметике…

То и дело шелестели телеграммы: ш-ш-ш-шу, ш-шшу… Они без конца целовались, поздравляли, требовали то груш, то фанеры… И вдруг в неразберихе голосов Мякиш ясно расслышал голос Непоседы.

— Нетак, Нетак! — кричал тот в телефонную трубку. — Я всюду обыскал — Мякиша нет.

— И я не нашел, — ворчал Нетак.

— Встретимся у магазина и будем ждать! — сказал Непоседа. — Он туда обязательно придет!

Разговор прекратился, и на миг в душе Мякиша за жглась искорка надежды: «Они меня ищут, они меня ждут… верные мои товарищи». Но искорка тут же погасла, когда он снова почувствовал на спине холод чугунного столба. «Нет, самому не оторваться, не дотянуться до земли…»

Казалось, спасти его могло только чудо. И чудо явилось в образе обыкновенного уличного рассеянного воробья. Озорной воробьишка, чирикая, вертелся вокруг столба до тех пор, пока не ткнулся головой прямо в Мякиша и не сшиб его на землю.

— Чуть-чуть не влип! — прочирикал воробей и полетел в небо, как зафутболенный мячик.

Мякиш пытался подняться на ноги, но плоское расплющенное туловище сгибалось, и он все время опускался на четвереньки.

Ах, как нужен был сейчас пластилиновому малышу Петя! Мякиш простил бы ему недолепленное ухо, и короткую ногу, только бы тот вернул ему прежнюю форму. «Нет, уж, видно, не суждено мне встретиться с друзьями! Сровняют меня с землей тяжелые каблуки, и не станет больше на свете Мякиша…»

Он вертел головой и с опаской поглядывал на тяжелые подошвы, проносившиеся над ним.

Неожиданно в нос Мякишу ударил ароматный и сладкий дух. Повернув нос по ветру, он уловил тонкие запахи ванили, корицы, меда и сдобного теста. Все эти ароматы неслись оттуда, где находился кондитерский магазин. У Мякиша сразу бодро застучало сердце и приятно закружилась голова. «Должно быть, это пахнет добрый дух из волшебных сказок. Он мог бы легко меня исцелить — ведь он добрый!…» И, напрягая последние силы, Мякиш ухватился за каблук проходящего мимо сапога. Сапог как раз держал путь в сторону кондитерского магазина.

Чем дальше ехал Мякиш верхом на каблуке, тем сильнее становились запахи доброго духа. А когда весь воздух вокруг показался ему сплошным ванильным кремом, он оттолкнулся что было сил от сапога и свалился на тротуар.

Теперь он полз на четвереньках и остановился только тоща, когда под самым его носом оказалось подвальное окно, покрытое железной решеткой. Отсюда и исходил добрый дух. Мякиш перегнулся и заглянул вниз.

В подвале творились чудеса. Ловкие машины круглыми никелированными кулаками месили белое тесто, а мастера в белых халатах нарезали его и придавали различную форму. Куски теста превращались то в рогалики, то в кренделя, то в змейки. Другие мастера заваривали разноцветные кремы и заливали в фигурные формы жидкий шоколад.

Но ловчее всех работала мастерица, которая из плоских сырых лепешек теста делала круглые пышки. Это была полная, добродушная женщина, с узкими как щелочки глазами, а быстрые руки ее напоминали пышные, румяные батоны. Она брала с листа блинчик теста и, ловко перебрасывая его с руки на руку, придавала ему форму мячика.

Мякиш загляделся на нее и свалился вниз.

«Нет худа без добра, — подумал он. — Может, она снова сделает из меня прежнего Мякиша?»

Он подполз к листу с лепешками и тихонько улегся с краю.

— Вы последний? — робко спросил Мякиш у крайней лепешки.

Но та в ответ только пренебрежительно булькнула. Видимо, внутри у нее все еще играли дрожжи, поэтому она все время ворчала.

Все пекари, булочники и кондитеры с уважением относились к полной мастерице и ласково называли тетей Феней.

«Это, наверное, добрая фея! — подумал Мякиш. — Конечно, она сделает меня еще лучше».

Тете Феня была опытной мастерицей, она работала, даже не гладя на руки. Пальцы ее мелькали в воздухе, а сама она мурлыкала сдобную сладкую песенку:

Пирожки мои, пирожные,

Только теперь наши путешественники попали в кондитерский магазин. На полках и на прилавках грудами лежали конфеты, фигурный шоколад, торты и печенье. У прилавков толпились покупатели, но больше всего было детей. Они бегали от касс к прилавкам и все что-нибудь жевали. Дети ели конфеты, а конфеты поедали их зубы. Мальчики и девочки из-за этого ужасно шепелявили, свистели и говорили примерно так:

— Товарис продавеш, позалуйста, соколадку!

— Шказите, школько штоит «Мишка на шевере»?

— Дайте, пожалуйста, сесть стук сладких сухариков!…

Непоседа, Мякиш и Нетак шныряли под стойками и во все глаза разыскивали Петю.

Но Пети в кондитерской не было. Мальчики уже хотели покинуть магазин, как вдруг вошла какая-то старушка и, подойдя к продавщице, спросила:

— Торт для моего внука Пети готов?

— Пожалуйста, готов, — ответила продавщица. — Давно готов! Только сегодня среда, а вы забираете ухе воскресный торт.

— Что поделаешь, голубушка! — вздохнула старушка. — От капризита другого лечения нет. Петенька без торта шагу ступить не хочет.

Продавщица с трудом вытащила из-под прилавка торт величиной с автобусное колесо и сказала:

— Это ваш — можете проверить.

Бабушка надела очки и вслух прочитала надпись, сделанную шоколадом по белому крему: ПЕТЕ МАМИНУ-ПАПИНУ.

— Пусть ест и поправляется, — вежливо сказала продавщица и достала большую картонную крышку.

Торт занимал почти весь прилавок, а покупатели-сладкоежки, став на цыпочки, с завистью поглядывали на его кремовые розы.

— Чего ждете? — зашипел Непоседа, толкнув своих друзей. — Прыгайте в торт!

Непоседа и Нетак мигом вскочили в торт и втащили Мякиша, а продавщица накрыла их крышкой и туго перевязала голубой лентой.

— Ура! Тронулись! — крикнул Непоседа.

«Мягко, сладко, и билета не нужно. Отличный автобус!» — подумал Мякиш.

— Би-би! — просигналил Нетак, и торт, покачиваясь, поплыл над землей.

Мякиш после всего пережитого набросился на кремовую розу и съел половину.

Обхватив двумя руками коробку, бабушка торопилась домой, а Непоседа, Нетак и Мякиш лежали в мягком креме и прислушивались ко всему, что происходило на улице — по ту сторону коробки.

— Бабушка пошла быстрее! — сладко зевая, сообщил Мякиш.

— Она сейчас переходит улицу, — сообразил Непоседа. — Слышите, проехал автобус!

Нетак тоже хотел что-то сказать, но захлебнулся кремом. А потом постепенно начало засасывать всех. Когда крем добрался до ртов, пришлось быстро-быстро его есть, чтобы не утонуть с головой.

Первым коснулся дна коробки Непоседа. Он встал на цыпочки и закричал:

— Эй, братцы, проедайте скорей дорожку и давайте ко мне — здесь дно!

Все трое начали быстро глотать крем, пока не выели целую пещеру, и спокойно улеглись в ней. Тут от сладкого крема у них страшно разболелись зубы.

— М-м-м! — простонал Мякиш. — Бедный Петя!

— Почему? — спросил Нетак.

— Он в день съедает по полтора торта!…

Больше никто из них ничего не сказал, потому что коробку встряхнуло и кремовая роза завалила собой всю пещеру.

Что было дальше, никто из них не помнит. Пришли они в себя только тогда, когда кто-то выудил их из крема и языком тщательно облизал с головы до пят.

Конечно, это был сам Петя. Он положил трех малышей рядышком на стол и побежал в кухню:

— Мама, мама! Посмотри, какие в торте маленькие мальчики!

Пете и в голову не пришло, что он облизал своих старых знакомых. А Непоседа, Мякиш и Нетак, придя в себя, спрыгнули со стола и спрятались в кадушке большого фикуса.

— Мальчики! Вот они!

В комнату вбежала вся семья и домработница Дуся.

— Боже мой! — со стоном опустилась на стул Петина мама. — Ребенок бредит, у сына температура! У него мальчики в глазах!… На помощь, на помощь! Эта болезнь убьет моего Петю!

— Неужели в торте мальчики? — озадаченно спросила бабушка. — Меня в кондитерской ни о чем не предупреждали. Не может быть!

— Все может быть! — решительно заявила Дуся. — В этом доме все может быть!

После этого бабушка подняла глаза в угол, где висел портрет Петиного дедушки, и незаметно перекрестилась.

— Кто разволновал Петю? — строго спросила у всех мама.

Бабушка сказала, что сама за Петю переписала из учебника по русскому языку упражнение под заглавием «Делай все сам!» И решила обе заданные ему задачки. Так что Петя на нее не в обиде.

Дедушка сказал, что два раза катал внука верхом и ноги у ребенка не должны болеть.

Непоседа, Мякиш и Нетак слушали и следили из кадушки за всем, что происходило в комнате.

— Тяжело Пете! — покачал головой Мякиш.

— Ему надо скорее бежать в лагерь, — решил Непоседа.

— В лагерь! — твердо сказал Нетак.

Да, положение у Пети было незавидным. Подумайте сами: уроки ему делать не давали — их делала за него бабушка. Пешком ходить не позволяли. А в футбол он мог играть только во сне. Единственное, что ему разрешали делать, — это кататься верхом на дедушке и кушать манную кашу в неограниченном количестве.

— Срочно профессора! — приказала мама. — Срочно карету «скорой помощи»! Пусть папа немедленно едет в поликлинику!

Но папы, как назло, не было дома. Мама сама разрешила ему уйти из дому, чтобы изготовить какой-то винтик для самокормящего аппарата. (Один рычаг плохо работал и все время подносил ложку не ко рту, а к уху.)

Петю насильно уложили в постель и положили на голову большой тяжелый кусок льда.

Петя дрался, как лев, капризит буквально выбрасывал его из постели. Мама подмигнула бабушке, и та, подсев к Петиной кровати, запела колыбельную песню. Внук вертелся под одеялом, как живая гора, а бабушка сонным голосом тянула:

Баю-баюшки-баю,

Внуку песенку спою.

Приходи к ребенку в сон

Шоколадный толстый слон,

Мармеладный бегемот!

Спи хоть сутки напролет -

Пусть растает капризит,

Вырастает аппетит…

Наконец бабушка уснула. Под постелью, облизнувшись, задремал Сардель, а потом захрапел и сам Петя. Мякиш, конечно, захрапел сразу же, как только бабушка пропела первые два слова: «Баю-баюшки».

Непоседе и Нетаку пришлось немало потрудиться, пока им удалось вытолкнуть спящего Мякиша из кадушки. Надо было срочно выручать Петю — немедленно бежать с ним в лагерь. Мальчики взобрались на постель к спящему Пете.

Над Петиной постелью висел портрет папы, как две капли воды похожего на сына.

Петя дышал глубоко, и одеяло ходило то вверх, то вниз.

— Умеет спать! — с завистью заметил Мякиш.

Петя действительно спал на «отлично». Эту работу он знал хорошо и всегда выполнял самостоятельно.

— Вставай, вставай! — звенел пружинками Непоседа.

— Вставай, вставай! — топал по постели Нетак.

Мякиш залез спящему прямо на лицо, начал теребить его за нос и, конечно, залепил обе ноздри.

Петя чихнул и проснулся.

Он заворчал по-медвежьи и приоткрыл один глаз.

— Ах, это вы! — просопел он, пытаясь перевернуться на другой бок.

— Вставай! Вставай! — в отчаянии крикнул Непоседа. — Надо скорее бежать!

— А куда? — спросил спросонья Петя.

— В лагерь!

— В лагерь?! — оживился Петя и даже приподнялся на постели.

— Да, в самый настоящий пионерский лагерь! Там лес, там река…

Большего Непоседа о лагере сообщить не мог, потому что сам никогда там не бывал. А Петя знал, что такое пионерский лагерь. В прошлом году он там пробыл целый день, но остаться ему не удалось. Мама поставила условие: «С Петей в отряде должен находиться дедушка и ухаживать за ним!» Ей даже удалось уговорить директора. Одно свободное место было в десятом отряде, у самых маленьких. Дедушке выдали майку, трусики, белую панамку и сачок для ловли бабочек. Он уже было начал ловить для своего звена всяких насекомых и мотыльков, но вожатая потребовала, чтобы он сбрил свою бороду. Дедушка категорически отказался. Он обиделся, вернул вожатой сачок и ушел на станцию. Тогда мама забрала Петю и тоже уехала с ним домой.

Теперь, лежа в постели, зажмурив на миг глаза, он ясно представил себе лагерь: лес, ребята бегают босиком прямо по шишкам, играют в мяч, ловят больших, как модели планеров, бабочек; с утра до вечера сидят по шею в реке, играют в индейцев и танцуют у костра… А потом пекут картошку в костровой золе и едят ее, горячую, душистую, рассыпчатую…

— Ой, картошка! — сказал Петя и сбросил одеяло. — В лагерь! Еду в пионерский лагерь! — закричал он и, путаясь в широкой рубахе, запрыгал по постели.

Непоседа, Мякиш и Нетак еле успели перепрыгнуть на подоконник. Кровать рухнула, и из-под нее раздался визг. Снова досталось Сарделю.

— Еду в лагерь! Еду в лагерь! — продолжал кричать Петя, уже прыгая по комнате.

Бабушка проснулась и стала звать на помощь. В дверях показались мама и Дуся.

— В чем дело? — заломила руки мама. — Что с тобой, Петенька?!

— Я еду в лагерь! — решительно заявил он.

— Наконец-то! — сказала домработница Дуся. — Пусть дитя едет! Там много воздуха, и всем нам легче будет дышать.

— Что ты говоришь? — испугалась мама. — С кем едет?

— С ними, — сказал Петя, — с мальчиками.

Но мама не видела малышей, потому что глаза ее были полны слез.

— Какие мальчики? — воскликнула она и схватила метлу. — Вон из моего дома! В милицию их! Ловите!… Подумайте только — в лагерь! — кричала она, орудуя метлой. — Там инфекции: коклюш, свинки, ангины, скарлатины!… Там некому одевать и кормить!… Петенька, — бросилась она к сыну, — мы тебе купили самого дорогого осла!

— Не хочу играть с ослом, хочу — с ними!

— С кем? — закричала мама и снова заметалась по комнате. — Где они? Ловите!

Бабушка и Сардель тоже начали ловить невидимых малышей.

Непоседа ловко прыгнул на шкаф, со шкафа — на карнизы, оттуда — на стол, со стола — под буфет. А Нетак и Мякиш сидели на шкафу и терпеливо ждали, пока утихнет буря.

Наконец Непоседа вскочил на спинку кровати и прошептал Пете на ухо:

— Одевайся и беги! Встретимся на улице!

— Идет! — просиял Петя. — Ищите меня на углу, в садике, — и начал сам одеваться.

Оказывается, он не умел только зашнуровывать ботинки, остальное же, представьте себе, делал легко и быстро.

Комната ходила ходуном, как при землетрясении. На пол летели то ваза, то бутыль с наливкой, то тарелки сыпались из буфета, и все, как нарочно, валилось на толстого, неповоротливого Сарделя.

Не видя нище никаких мальчишек, мама приказала:

— Скорей в спальню! Они — там! — При этом она махнула щеткой и угодила прямо в стекло балконной двери.

— Дзе-е-ень!… — пропело стекло и захлебнулось свежим ветерком.

Мама и бабушка не обратили на это внимания и скрылись в спальне.

— Ну и наломали же дров! — сердито сказала Дуся и принялась наводить порядок.

А Петя, улюлюкая, выбежал в парадное и скатился по перилам вниз. Обратите внимание — скатился! До сих пор его сводили по лестницам медленно и только за руку.

Комната опустела.

— Путь свободен! Вперед, на балкон! — воскликнул Нетак, показывая на разбитое стекло.

Однако дыра была высоко — до нее не допрыгнуть.

Вдруг Непоседа увидел патефон. Диск его быстро вращался. Патефон утром забыл выключить Петя.

Петя тоже иногда занимался изобретательством, как и отец. У него были способности.

Не зря же он был сыном конструктора.

Патефон он приспособил для стрельбы. Хотите знать, как? Очень просто. Для этого надо включить патефон и на вращающийся диск положить горошину, спичку или хлебный катышек. Бросишь на диск такую пулю — и она летит хоть в стенку, хоть в кошку, хоть в окно — куда захочет.

Первым со спинки стула на диск соскочил Непоседа. В тот же миг он вылетел в разбитое окно балконной двери, только звон прокатился по комнате. Нетак почему-то полетел в другую сторону и угодил в папин портрет, который висел над Петиной кроватью.

Тогда он снова взобрался на спинку стула и снова прыгнул.

На этот раз он прыгнул более удачно: угодил в окно, но пробил в нем новую дыру.

Хуже обстояло дело с Мякишем. Он прилип к диску, и от быстрого вращения его пластилиновое тело начало расползаться, как мягкая глина на круге гончара-горшечника. Он с ужасом вспомнил себя распластанным на столбе и собрал все свои силы. Крякнув, он оторвался от диска и тоже вылетел на балкон.

Следом за ним почему-то вылетел плюшевый осел.

Впрочем, этого следовало ожидать, потому что он никого в доме не успокаивал, а только раздражал. Кому в доме нужен осел?

«Але-оп — сальто-мортале — кульбит — гав-гав-гав!…»

— А как мы попадем на улицу? — озадаченно спросил Непоседа, с опаской поглядывая вниз с четвертого этажа.

— Э-эх! — пропищал Мякиш. — Я так и знал! Всегда что-нибудь помешает в последнюю минуту…

А Петя в это время шел по улице без провожатого. Петя не знал, что делать от счастья. То ему хотелось лечь на мостовую и смотреть в небо, то бежать против движения, то ходить колесом или прыгать на одной ноге.

«Смотрите! — хотелось кричать ему. — Я хожу по улице без мамы и папы! Я самостоятельный! Могу делать что хочу, идти куда хочу, ходить как хочу! Вот возьму да и пойду на руках по мостовой! Вот возьму и нарушу правила уличного движения!…»

Однако Петя ничего этого не сделал, потому что прохожие смотрели вовсе не на него. Их внимание привлекла маленькая цирковая тележка, запряженная пони — карликовой лошадкой. Пони вел под уздцы лилипут, а на тележке стояли две рекламы, упираясь верхними краями друг в друга так, что получалось чтото вроде шалаша.

Петя тоже увидел рекламы. По его телу пробежала радостная дрожь, щеки зарумянились, а глаза загорелись как бенгальские огни. Ведь он давно уже хотел стать цирковым клоуном, самым веселым и смешным человеком, любимцем публики! Это была заветная, почти позабытая мечта. Да-да, он хотел падать и смешить людей, вызывать бурю аплодисментов.

А какая реклама была на щитах! Она манила и звала, тянула к себе как магнит. Красивые морские львы напоминали людей, завязанных в черные мокрые мешки. Львы ловили открытой пастью рыбу и носом ловко отбивали разноцветные мячи. На толстой оседланной свинье, похожей на огромный мешок белой муки, верхом сидела мохнатая обезьяна в цилиндре. Одной рукой она держала сигару, а другой ловко чесала спину. Гусь с длинной изогнутой шеей держал в клюве фанерную дощечку с цифрой «5» — настоящей школьной «пятеркой». А рядом, оседлав одноколесный велосипед, малыш в спортивном костюме кричал в рупор:

Непоседа, Мякиш и Нетак все еще находились на балконе четвертого этажа. В комнату они войти не могли, а как очутиться на улице? Вот вопрос, над которым приходилось ломать голову.

После долгого раздумья Мякиш сказал:

— Лучше всего, пожалуй, съехать вниз, — и указал товарищам на водосточную трубу, которая проходила рядом с балконом.

Непоседа первым прыгнул на трубу. Железо под ним зазвенело, завизжало и задрожало. Со стороны можно было подумать, что кто-то ножом скребет кастрюлю. А из-под его металлических ног и рук словно от точильного круга брызгами рассыпались искры.

Когда спускался деревянный Нетак, труба глухо тарахтела: бум-турурум! Турурум-бум!

Последним прыгнул на трубу Мякиш. Солнце нагрело трубу, и весь он прилипал к ней. Поэтому когда он отклеивал поочередно руки и ноги, труба говорила:

«Смак-чвак! Чвак-смак!»

Прохожие с испугом оглядывались на трубу, опасливо сторонились и даже переходили на другую сторону.

Наконец наши путешественники съехали на тротуар.

— Садик! Садик! Я вижу садик! — закричал Непоседа. — Скорей туда, там ожидает Петя!…

И все трое побежали на угол, где за металлической изгородью был разбит небольшой сад. Но Пети там не оказалось.

Непоседа обегал все аллейки, все клумбы, искал под каждым листиком и цветком, но так и не нашел его.

— Все пропало — Пети нет!

— Я так и думал, — зевнул Мякиш, укладываясь спать под садовую скамейку.

Но тут Непоседа заметил, что на тротуаре появились десятки ребячьих ног. С каждой минутой их становилось все больше и больше.

Ребята весело переговаривались, и сверху то и дело доносилось:

— Скорей, скорей!

— Вот здорово — бесплатные билеты!

— А вдруг нам не достанутся?

— Ух и программа сегодня!…

На противоположной стороне стояло большое круглое здание, украшенное цветными афишами. Из репродукторов неслась веселая музыка и громкий голос извещал:

«Внимание! Внимание! Начало через пять минут!…» — Да это же цирк! Цирк, цирк! — запрыгал Непоседа.

— Ну и что ж с того, что цирк? — совершенно спокойно сказал Мякиш. — Нам сейчас до него нет никакого дела. У нас пропал Петя. Он должен идти в пионерский лагерь, а не в цирк.

Нетак уже давно смотрел на яркие афиши и готов был побежать за городскими ребятами, но ноги его почему-то шли в противоположную сторону. Это был первый случай, когда деревянный упрямец пожалел, что он во всем не так.

Непоседа стоял очень огорченный словами Мякиша, и вид у него был такой, словно его окатили ушатом холодной воды. И все же он попробовал снова заикнуться о цирке:

— А… а все же цирк есть цирк! — сказал он.

— Гм, ты, как никогда, прав, — ехидно пропищал Мякиш. — Цирк — это действительно цирк, и в этом тебе даже Нетак не станет перечить. Но подумайте, зачем Пете бежать в цирк, когда ему нужно бежать в пионерский лагерь? Тем более, что лагерь — это тоже в некотором роде цирк: там немало ребят с утра до вечера ходят на голове и вытворяют такое, что не всякий акробат сделает.

— Конечно, — печально вздохнул Непоседа. — Нужно искать Петю, хотя я бы на его месте сейчас пошел в цирк.

И тут как раз совершилось неожиданное: слова Непоседы оправдались. На мостовой показалась тележка, на которой торжественно восседал Петя. Тележка направлялась прямо к воротам цирка.

— Ага! Что я говорил?! — радостно подпрыгнул Непоседа. — Вперед, за Петей!

Тут уж ничего другого не оставалось, как бежать за тележкой. И друзья побежали к цирку. Но — не успели. Тележка въехала в цирковой двор, и ворота закрылись перед самым носом Непоседы, Мякиша и Нетака. Непоседа не смог перенести такого огорчения и щелкнул Мякиша в лоб, отчего у того осталась заметная вмятина.

— Ну что, ну что нам теперь делать?! — со слезами на глазах прозвенел Непоседа. — Как мы доберемся до Пети?

— Ничего страшного не случилось, — выпрямляя вмятину на лбу, сказал Мякиш. — Билеты бесплатные, и касса еще открыта.

Но у кассы творилось что-то невообразимое. Ребята шумели, орали и требовали самого директора.

— Да вы что?! — кричала из окошка кассирша. — Какие такие бесплатные билеты? Кто вам сказал?

— Кто? Ваш главный клоун — вот кто! — кричали ребята. Они наседали, требовали, шумели…

Непоседа, Нетак и Мякиш так и не сумели пробиться к кассе. Но тут раздался первый звонок, и толпа быстро рассеялась.

Мальчики оказались одни перед кассой. Под окошко кассы тотчас же был пододвинут толстый кирпич. Нетак влез на него первым. На плечи ему залез Мякиш, а Мякишу на голову взобрался Непоседа. Пирамида раскачивалась, но Непоседа успел дотянуться до окошка кассы и крикнуть:

— Билет!

Но только кассирша протянула билет, как пирамида с грохотом рухнула. Пришлось заново строить пирамиду.

— Сколько раз вам повторять — бесплатных билетов нет, платите деньги!

Пирамида рухнула в последний раз. Денег, конечно, ни у кого из них не было, и, если говорить правду, они их ни разу в жизни не видели.

Минуту спустя Непоседа, Мякиш и Нетак стояли у входных дверей, где все еще толпились ребята. Одни приставали к взрослым и просили:

— Тетенька, возьмите меня с собой!

— Дяденька, скажите, что мы ваши сыночки!…

Другие кричали и возмущались:

— Почему нет бесплатных билетов?!

— Сам главный клоун объявил, что билеты бесплатные!…

А представление уже начиналось. На улице были слышны музыка, смех и аплодисменты. В дверях появился огромный мужчина в плаще и шляпе. По всему видно было, что это бывший борец. Он тяжело дышал, а уши его, раздавленные в схватках, двумя блинчиками плотно прилегали к голове.

— Никаких бесплатных билетов нет! — сопел он. — Это какой-то шарлатан обманул вас! — И, обращаясь к контролерше, приказал: — Чтобы у вас без билета ни один человек не прошел! Ни один!

Это был сам директор цирка, потому что контролерша так и сказала:

— Не волнуйтесь, товарищ директор, у меня без билета ни заяц, ни мышь не прошмыгнут!

Контролерша была строгая и бдительная: на ее носу сидело две пары очков, билеты она подносила к самому носу и еще прощупывала их руками.

Вдруг к дверям подошел мальчик с папиросой в зубах и тросточкой в руке и спокойно прошел мимо контролерши.

— Ваш билет? — строго спросила она и остановила мальчика.

— Вы что, не видите? — сказал мальчик. — Я лилипут, ассистент фокусника Клеопарди!

— Ах, простите, я вас не узнала! — извинилась контролерша.

Но тут появилось еще с десяток «лилипутов», и, если бы не директор, контролерша всех пропустила бы.

— Вон отсюда, бестыжие! — крикнул директор. — А еще в школе учитесь!…

Это были те самые ребята, которые надеялись на бесплатные билеты.

— Но мы-то настоящие, самые лилипутные лилипуты! — воскликнул Непоседа. — Нас обязаны пропустить!

— Стойте! А вы кто такие? — спросила контролерша, преградив им путь ногой.

— Мы — великаны! — выпалил Нетак.

— Ишь мышиные великаны, марш отсюда! — сказала контролерша и засмеялась.

Вдруг Непоседа толкнул друзей и, лихо подпрыгнув, очутился в оттопыренном кармане директорского плаща. Тот ничего не заметил, потому что отдавал какие-то распоряжения маленькому толстенькому человеку — как видно, администратору цирка.

— Сюда, сюда! — шипел Непоседа и протягивал вниз свои руки-пружинки.

Нетак мигом ухватился за них, Мякиш — за ноги Нетака, и все трое очутились в директорском кармане. Еще секунда — и «мышиные великаны» без билетов спокойно въехали в цирковое фойе, куда пошел директорский плащ.

Контролерша отлично видела проделку трех малышей, но никому ни слова не сказала, только проворчала директору вслед:

— Нам не велит пропускать без билета, а сам водит бесплатно кого захочет.

Конечно, что можно директору — нельзя контролеру.

Петя давно уже был в цирке. Он околачивался в большой комнате, где артисты ожидают своего выхода. Перед ним проходили силачи-рекордсмены, девушкиканатаходцы, конюхи вели под уздцы белых коней с пышными султанами на голове. Служители в синей форме с золотыми галунами проводили дрессированных медведей и свиней.

Петя не знал, с чего ему начать. У него не было клоунского костюма. Будь на нем сейчас этот костюм, он не задумываясь побежал бы на манеж, а уж там знал бы, что делать. Петя стоял в раздумье и чесал затылок.

Около него остановился дрессированный гусь-математик, тот самый, что был нарисован на рекламе, и, подмигнув, сказал: «Га-гаг-га!» Затем немного подумал и важно подал ему жирную «двойку», нарисованную на фанере: дескать, вот тебе за твою недогадливость.

Но в эту минуту к Пете подошла женщина с ворохом костюмов и сердито сказала:

— Чего вы стоите? Сейчас выход акробатов-прыгунов, одевайтесь! — и, схватив его за руку, потащила в комнату, заваленную пестрыми костюмами.

Петя хотел сказать, что он никакой не прыгун, а клоун, но промолчал и стал поспешно раздеваться.

Что было делать? Иначе ведь на арену не попадешь. Костюмерша помогла ему стянуть рубаху и штаны и стала надевать на него спортивную форму.

— Что это с вами случилось? — спросила она, с трудом натягивая на его покатые плечи костюм. — Отчего вы вдруг растолстели?

— Это я так надулся, — сказал Петя. — Тяните скорей! Я сейчас обратно выдуюсь.

Костюмерша так и не смогла застегнуть пуговицы на его спине и, махнув рукой, выпроводила его из комнаты.

У входа на арену Петя заметил группу артистов и пристроился к ним.

А в это время директор цирка прошел в конюшню, и, хоть она называлась конюшней, там, кроме лошадей, стояли слоны и верблюды, а в звериных клетках сидели свиньи, петухи и кошки. Директор снял плащ, повесил его на гвоздь и удалился.

Раздумывать было некогда.

— Прыгайте! — скомандовал Непоседа и соскочил на асфальтовый пол.

За ним вывалились Нетак и Мякиш.

— Зде-есь Пети нет! — сказал Мякиш. — Что ему де-елать среди свиней и медведей?

— За мной, на арену! — зазвенел Непоседа.

Но где находилась арена, никто из них не знал. Они устремились вперед и впопыхах наткнулись на клетку с обезьяной. Мартышка подскочила к решетке и что-то затрещала на своем обезьяньем языке.

У мартышки были очень умные глаза, а обезьяний язык оказался не таким уж сложным. Они бы охотно побеседовали с ней, но сейчас было не до этого.

— Простите, вы не скажете, как пройти на арену? — вежливо спросил Непоседа.

Обезьяна немедленно протянула хвост через решетку и, свернув его узелком, показала кукиш.

— Ловко! — изумился Мякиш.

А Нетак рассердился и ударил деревянным кулаком по дверце. Замок звякнул, и дверца распахнулась. Обезьяна как пуля выскочила из клетки и исчезла.

— Сами найдем, подумаешь! — рассердился Непоседа и побежал по длинному коридору.

Чем дальше они бежали, тем громче были слышны смех, музыка и аплодисменты. Так они оказались у выхода на манеж.

Проскочив под бархатными портьерами, человечки очутились в большом цирковом зале у круглого барьера, обтянутого красным плюшем.

Прожекторы освещали арену, оркестр играл веселый галоп, публика шумно хлопала. Ослепленные яркими лучами прожекторов, они сперва ничего не могли разглядеть, но, когда глаза их привыкли к свету, они увидели перед собой Петю. Что с ним происходит, они понять не могли. Одетый в тесную цирковую форму, Петя вырывался из рук каких-то акробатов.

Наконец он вырвался, вскочил на доску трамплина и весело крикнул:

— Але-оп!

На другой, поднятый конец доски с высокой стойки прыгнул здоровенный детина. У-у-ух! — тяжело вздохнула доска, и Петя, раскинув руки и ноги, полется вверх, как мешок, набитый опилками.

По металлическому телу Непоседы словно пробежал ток. У Нетака на голове стружки стали дыбом. А Мякиш от страха так похолодел, что тело его оканемело, и он долго не мог разнять рук. В цирке заскрипели стулья, и под куполом, как ветер, пронеслось шумное «ах».

Петя неуклюже перевернулся в воздухе и полетел головой вниз. Оркестр захлебнулся. Еще миг — и Петя не собрал бы своих костей. Но у самой земли его подхватили крепкие руки акробатов, и все вместе грохнулись на землю. Публика радостно вздохнула. Акробаты схватили Петю за руки и, бледного, брыкающегося, повели к выходу.

За кулисами стояла костюмерша и держалась руками за голову, а рослые парни-акробаты кричали, перебивая друг друга:

— Кто подсунул нам этого толстяка?

— Это какой-то самозванец!

— Мы предупреждали, что наш Вова болен, что выступаем без него!

— Вон его из цирка!…

Но не тут-то было. Петя пришел в себя и начал вырываться. Кто знает, чем бы все это кончилось, если бы в эту минуту не появилась обезьяна, та самая, которую выпустил из клетки Нетак. Задрав хвост, она мчалась по коридору, а за ней бежал сам директор цирка и на ходу отдавал распоряжения:

— Ко мне, на помощь! Ловите! Держите!…

Артисты, конечно, тут же забыли о Пете и принялись выполнять приказ директора.

Петя же, воспользовавшись суматохой, быстро подбежал к большим ящикам, на которых белыми буквами было написано: «Клеопарди», и влез в один из них.

Как раз в это время знакомый нам лилипут, ассистент знаменитого фокусника Клеопарди, подошел к ящику, бросил в него петуха и трех кроликов и захлопнул крышку.

Двое рабочих подцепили ящик крючком к канату, и он медленно поехал через выход вверх. Выше, выше, выше и остановился под куполом цирка.

— Теперь даже я не допрыгну до него, — сказал Непоседа.

— А может, его не выдержит веревка? — понадеялся Мякиш.

— Оборвется! — решительно проскрипел Нетак.

Но все обернулось иначе.

Теперь у выхода на арену толпилась целая свора бульдогов в трусах. У псов были обрублены хвосты и уши.

Униформисты чертили на арене, засыпанной опилками, футбольное поле и расставляли флажки. Клоун в длинном пиджаке и коротких штанах устанавливал ворота. Он все время падал и хватался за нос, а когда чистил его, из ноздрей целой струей сыпались опилки.

Непоседа, Мякиш и Нетак пришли в такой восторг, что совсем забыли о Пете. Они прыгали под стульями и хохотали так, что зрители, сидевшие над ними, недоуменно переглядывались. Шутки клоуна будто специально были придуманы для игрушечных мальчиков.

Наконец снова зажглись прожекторы, оркестр заиграл польку-лайку, и клоун провозгласил:

— Лучший аттракцион новой программы — бульдоги-футболисты!… Прошу!…

Публика заерзала на стульях, засвистела, зашумела, зааплодировала, и на арену выбежала лающая команда.

Началась разминка. Судья-бульдог в белой рубашке сам нарушал всякие правила игры: он мешал игрокам, бросался на мяч и толкал его своим тупым носом.

Зрители превратились в ярых болельщиков; они начали обниматься, целоваться и грызть семечки — совсем как на стадионе.

Клоун засунул два пальца в рот и свистнул. Разминка прекратилась. Потом он достал из-под полы новенький красный футбольный мяч и, зажав его под мышкой, объявил:

— Уважаемые зрители, сегодня на нашем поле находится знаменитая футбольная команда «Ни уха, ни хвоста», победительница игр прошлого сезона, завоевавшая кубок «Любительской колбасы»!

Публика наградила футболистов бурей аплодисментов.

Клоун продолжал:

— Наша команда вызывает любую команду на состязание. Победители в награду получат прекрасный приз! — И он завертел на шнурке вокруг головы красный мяч, который мог бы стать гордостью любой дворовой команды.

Только он это сказал, как ящик под куполом дернулся и закачался, точно маятник. Ни кролики, ни петух не были в этом повинны. Вертелся в ящике Петя. Он слышал, что сказал клоун, а в щелку, которая была на дне, видел красный футбольный мяч. Пропадала такая возможность! Есть мяч, есть команда, а играть он не может. Пете в эту минуту было безразлично, где играть, за кого играть, лишь бы играть. Вот почему под куполом цирка дергался и качался ящик с надписью: «Клеопарди».

Среди публики нашлись смельчаки, которые пожелали сразиться с бульдогами, но, разглядев соперников поближе, немедленно убегали.

— Что-то не падает наш Петя, — сказал Непоседа, поглядывая из-под стула на болтающийся ящик.

— Это и понятно, — заметил Мякиш. — Чего Пете торопиться вниз, если он нас не видит.

— А у меня идея! — дернулся Непоседа и стукнулся головой о сиденье кресла. — Надо сразиться с бульдогами! Чем мы не команда?!

— Команда! — буркнул Нетак.

— Вперед! На арену! — потянул друзей Непоседа, и все трое выкатились на манеж.

Публика сначала затихла, а потом задвигалась, зашумела. Посыпались вопросы: «Кто?», «Что?», «Откуда?» Некоторые даже подбегали к барьеру, чтобы поближе разглядеть небывалых человечков. Клоун сначала протер глаза, а потом схватил метлу и направился к трем мальчикам. Но тут появился сам директор цирка. Он задержал клоуна и что-то шепнул ему на ухо. Клоун оглушительно захохотал и хлопнулся на опилки. Затем вскочил, отряхнул свои короткие брюки и снова объявил:

— Уважаемые болельщики! Сейчас произойдет небывалая в мире встреча между командой «Ни уха, ни хвоста» и командой марсиан-великанов!… Итак, разыграем ворота и подачу!

Клоун быстро оторвал от своего синего пиджака белую пуговицу и протянул обе руки вперед со сжатыми кулаками.

Бульдог — капитан команды — решил, что в руке у клоуна сахар, и, подпрыгнув, схватил пастью весь правый кулак. Затем, рыча, выплюнул пуговицу и грубо облаял клоуна.

— Чего тут долго раздумывать? — воскликнул Непоседа. — Вперед, братцы, сразимся!

— Что ты… — протянул было Мякиш, но деревянный упрямец так ткнул его кулаком в бок, что Мякиш покатился как шар.

Непоседа схватил друзей за руки и потащил их на футбольное поле. Игрушечная команда заняла западные ворота и расположила силы так: Мякиш стал в воротах, Нетак — на защиту, а Непоседа, конечно, стал нападающим.

Игру можно было начать в любую минуту, судьябульдог свистел не переставая, потому что сирена была вделана прямо в намордник.

Население города, в котором жил Петя, состояло из одних болельщиков футбола, чего за другими городами не замечалось.

Еще не начался матч, а в проходы цирка потоками валили люди. По городу с быстротой молнии пронесся слух, что в цирке происходит футбольная встреча с командой марсиан-великанов.

К цирку, визжа тормозами, подкатывали машины, толпы болельщиков запрудили улицы. Директору пришлось вызвать конную милицию, чтобы спасти стены цирка от бешеного напора публики. Он потирал руки и приговаривал:

— Неслыханный успех! Колоссальные сборы! Аншлаг! — и выдавал кассиршам новые билетные книжки.

А жители города все прибывали. Тысячи не проникших в цирк стояли под репродукторами и слушали репортаж о футболе, который вел главный клоун.

Матч длился уже десять минут, а счет все еще не был открыт. Подтянув трусы, бульдоги бросались на ворота противника, но Нетак умело держал защиту, а Непоседа ловко уводил мяч и гнал его подальше от своих ворот. Нелегкая это была работа для игрушечных человечков. Мяч был кожаный, плотный, чуть побольше самих игроков. Чтобы покатить его вперед, Нетаку и Непоседе нужно было разогнаться и весом всего тела бить по мячу. Мякиш, который хоть и зевал без конца, не прозевал ни одного мяча. Он то и дело сплющивался от ударов, принимал разные формы, но быстро приходил в себя.

Борьба с каждой минутой обострялась. Бульдоги вели нечестную игру: они огрызались и хватали зубами противников. Особенно был страшен полосатый бульдог из нападающих. Одного глаза у него недоставало (он был потерян в драке), но другой глаз, существующий, был страшнее двух волчьих. Зеленый и круглый, он метал свирепые молнии. Взгляд его был равносилен укусу.

Этот футболист и привязался к Непоседе. Он все время наступал ему на пятки и норовил подставить лапу. Клыки его то и дело касались спины железного игрока.

Непоседа терпел сколько мог, а потом решился на самую крайность. «Глупый пес! Наверное, никогда не пробовал железа», — подумал он и круто остановился.

В тот же миг спина его оказалась в собачьей пасти, Раздался звон и хруст. На опилки упали два белых клыка. Цирк огласился диким воем. Обхватив лапами морду, бульдог катался по арене. Судья свистел и лаял. Игра приостановилась. На поле выехала карета «скорой помощи», запряженная двумя белыми шпицами, и увезла пострадавшего.

Теперь, не выпуская инициативы из своих ног, команда Непоседы успешно нападала на ворота противника.

Под куполом цирка сотрясал свою тюрьму Петя. Ящик угрожающе раскачивался над ареной. В это время в одной из лож появился новый болельщик, какойто плотный мужчина. Не успев сесть на стул, он начал кричать:

— Так их, родименьких!… В коробочку их, в коробочку!…

Болельщик так прыгал, что чуть не вывалился из ложи. Спасибо, соседи успели схватить за ноги.

Непоседа, Мякиш и Нетак повернули головы на крик и замерли. Лицо нового болельщика показалось им знакомым.

— Да это же Петин папа! — воскликнул Непоседа и сел от неожиданности на опилки.

Сомнений быть не могло: папа был копией своего портрета, который висел над Петиной кроватью.

Сидя взаперти под куполом, Петя болел, ящик ходил ходуном и каждую минуту мог сорваться.

Петя, конечно, тоже увидел папу и от этого почувствовал во рту вкус манной каши. Однако о последствиях возможной встречи он не подумал, потому что игра увлекла его целиком.

Нельзя сказать, чтобы полет не понравился нашим путешественникам. Они, как на воздушном шаре, поднялись вверх и очутились на крыше цирка. Жаль, полет был коротким. Но кто знает, последний он на пути наших путешественников или нет? Не будем предугадывать события, скажем только одно: Петя снова исчез, и искать его нужно было не на крыше, а на земле.

— Я так и знал! — промямлил Мякиш, отклеивая свои тапочки от раскаленной крыши. — Этого можно было ожидать.

Но друзья не расслышали его слов. Над ними раздался могучий рокот, а через минуту подул ураган, да такой сильный, что малыши еле удержались на крыше.

— Смотрите! — закричал Непоседа. — Смотрите, на нас падает самолет!

— Не самолет, а ве-ертолет, — поправил Мякиш.

И верно, это был вертолет. На его спине вращались большие лопасти, а на хвосте вертелся маленький пропеллер.

— Эх и красота! — радовался Непоседа, любуясь вертолетом. — Весь из винтиков и пружинок!…

А вертолет плавно опускался вниз, прямо на крышу цирка. Из его дверцы свисала веревочная лестница.

Непоседа нетерпеливо закричал:

— Эй, эй, прокатимся!

— Стой, стой! — пропищал Мякиш, но было поздно.

Непоседа, держа в одной руке шнурок от мяча, другой ухватился за веревочную лестницу и повис в воздухе.

Мякиши Нетак ухватились за мяч, чтобы стащить Непоседу, но лестница плавно поплыла вперед. Крыша покачнулась и ушла из-под ног. Мякиш облепил мяч своим пластилиновым телом и прочно держался на нем, а Нетак кряхтел и выбивался из сил: новенький мяч был скользким, и руки его напрасно искали, за что бы уцепиться…

Как только крыша исчезла и путешественники очутились над тротуаром, силы Нетака окончательно иссякли. Может быть, беды и не произошло бы, если бы сердобольный Мякиш не крикнул ему:

— Держись, дорогой Нетак, держись!

Упрямец, конечно, поступил по-своему. Только услышал слово «держись», как немедленно разжал руки и стал пикировать. Но что произошло с ним внизу, мы расскажем потом, а сейчас вернемся наверх и последуем за новыми пилотами — Непоседой и Мякишем.

Вертолет плавно поднимался вверх. Солнце палило, не жалея лучей, но воздух вокруг становился все холодней и холодней. Лопасти могучего винта вращались быстрее и быстрее, и вскоре целый ураган обрушился на Непоседу и Мякиша. Мяч мотало во все стороны, и Непоседе приходилось напрягать все силы, чтобы не упустить шнурок. Пружинки его рук и ног вытянулись до отказа и стали как бечевочки, но Непоседа не унывал и даже сочинил на лету песенку:

Не думаете ли вы, случайно, что дома забыли о Пете? Конечно, не забыли.

После побега в квартире Маминых-Папиных было объявлено что-то вроде военного положения. Установлена связь со всеми городскими отделениями милиции, и оттуда во все концы города посланы разведчики. Поминутно звонил телефон — бабушка принимала сообщения о ходе поисков.

В этой работе не принимал участия только дедушка. Он с утра ушел с псом Сарделем на поиски недостающей тонны металлолома.

Тут надо напомнить, что дедушка в прошлом был неплохим охотником. Он сумел натаскать Сарделя на ржавое железо так, как иных охотничьих псов натаскивают на уток или зайцев.

Теперь, учуяв в каком-нибудь дворе запах металлолома, Сардель делал охотничью стойку и тянул дедушку в подворотню.

Так вот, в разгар событий дедушка позвонил по телефону-автомату домой и радостно сообщил, что в шести кварталах от дома он нашел…

Бабушка, не дослушав, выронила трубку и, присев на стул, радостно сообщила:

— Он нашел!…

Трубку схватила мама:

— Кто нашел? Что нашел?

— Нашел колесо, — послышалось в трубке.

— Какое колесо?

— От трактора! — ликовал дедушкин голос. — Три пуда железа! Сорок восемь килограммов.

— Никаких колес! — крикнула в трубку мама и, разъяснив положение, велела дедушке немедленно заняться поисками Пети.

Повесив трубку, мама продолжала давать новые указания:

— Позвоните в бюро потерь и находок и сообщите Петины внешние приметы!… Мальчик умный, ласковый, похож на меня, лицом немного на папу, больше всего любит меня и все сладкое… Дуся, готовьте продукты на дорогу!…

В углу на стуле сидел бледный папа. Он совсем был не против того, чтобы Петя поехал в лагерь, но сказать об этом никак не решался.

— Только ты, только ты во всем виноват! — без конца повторяла ему мама. — А теперь, когда неизвестно, что с сыном, ты сидишь сложа руки!

Но папа как раз не сидел сложа руки. Он поминутно разводил ими, не зная, что предпринять, что ответить маме. И хотя он уже отлично знал, куда убежал Петя, повторял один и тот же вопрос:

— А куда, куда мог убежать Петенька?… — сказала Дуся.

— Видать, в лагерь, куда же еще!

— В лагерь? Вы так думаете? — переспрашивал папа, но ничего не предпринимал.

— Ты должен ехать за ним и перехватить его по дороге!

— Да-да, конечно, — отвечал папа и снова разводил руками.

— Что будет, что будет! — ломала руки мама. — По улицам бегают уличные мальчишки, за городом начинается лес, в нем кишат дикие звери, а возле лагеря глубокая река!… Ты должен бросить все и немедленно отправляться!

— Так точно! — по-солдатски ответил папа и надел соломенную шляпу.

— Ну-с! — сказала мама, и только после этого папа встал со стула и медленно направился к двери. — Стой, а поесть чего-нибудь?

— Да, я не прочь перехватить, — смущенно сказал папа, проглотив слюну.

— Не о тебе речь! Возьми продукты для ребенка, он там, наверное, совсем отощал, умирает с голоду, бедный мой сынок!…

Мама подала папе приготовленный Дусей рюкзак с пирогами. Затем взяла со стола несколько копченых рыбин и, завернув их в бумагу, сунула в карман папиного плаща:

— Это тебе.

Папа вышел в коридор, легко вздохнул и, когда дверь за ним захлопнулась, побежал вниз, прыгая через одну ступеньку. Когда он уже выбегал на улицу, дверь снова отворилась, и по парадному громом прокатился мамин голос:

— Без Петеньки не смей возвращаться!

Но папа уже не слышал наказа. Машина, в которую он вскочил, зафырчала и с ходу набрала большую скорость.

Итак, в эту минуту Непоседа и Мякиш летели на вертолете, Нетак вез Петю в коляске, а папа мчался в открытом «газике».

Коляска с Петей катила все дальше и дальше. Мимо мелькали дома, новые кварталы, и наконец началась окраина города.

Упрямый Нетак толкал бы коляску и дальше, если бы вдруг сзади не послышался тяжелый топот и громкое: «Уа-уа-уа!»

Петя открыл глаза, Нетак обернулся.

— Стойте! Верните коляску! Безобразие! — кричал мужчина в роговых очках. Одной рукой он пытался схватить коляску, а другой прижимал к груди орущего младенца.

Наконец папаша задержал экипаж и, тяжело отдуваясь, приказал:

— Вываливайся, лодырь! Говори, зачем утащил коляску?

— Это не я, — спокойно сказал Петя, не выпуская изо рта соски. — Это он!

Но близорукий папаша не видел Нетака и продолжал отчитывать Петю:

— Все вы друг на друга сваливаете, знаю я вас, у меня у самого мальчишка… — При этих словах он покачал в левой руке конверт с младенцем.

Петя нехотя вылез из коляски и, пощупав рубаху на спине, сказал:

— Подумаешь, очень нужна мне ваша мокрая коляска!

— И бутылку с соской верни! — сказала какая-то женщина, вырывая у Пети изо рта соску.

— Нахал! — возмущался папаша.

Кто не был занят этим событием, мог заметить, как на противоположной стороне улицы из подворотни выбежал бодрый старичок, катя перед собой, как мальчишка, обруч, тяжелое заржавленное тракторное колесо. Улица наполнилась железным грохотом и лаем.

Это был Петин дедушка. Он возвращался с удачной охоты. Пес Сардель прыгал впереди и оглашал воздух победным лаем.

Дедушка свернул было по тротуару налево, в сторону дома, как вдруг Сардель учуял знакомый запах. Он сделал стойку и, заскулив, побежал через дорогу. Дальнозоркие глаза дедушки моментально разглядели в толпе Петю. Дедушка вспомнил внушительное распоряжение мамы: «Разыскать!» — и решительно покатил колесо через дорогу.

Из толпы, которая окружала Петю, отделилось четверо ребят: два мальчика и две девочки. Они стали на бровке тротуара и с распростертыми объятиями радостно встречали дедушку.

— Позвольте, мне некогда! — сказал дедушка, подымая колесо с мостовой на тротуар.

Но рыжий веснушчатый мальчуган — видимо, предводитель четверки — восторженно закричал:

— А мы вас искали!

— Я тоже очень рад, — беспомощно залепетал дедушка, — но, к сожалению, понимаете ли, тороплюсь… у меня… там… Петя… — И, поскольку руки его были заняты, он бородой показал в сторону толпы.

Но четверка загородила дорогу и встала перед ним как железная стена.

— Понимаете, мы с сегодняшнего дня совершаем благородные поступки! — затараторила худая девочка с чернильной полосой под носом.

— И не меньше чем по три в день! — выпалила другая, у которой почему-то было полторы косы: одна подлиннее, другая покороче.

— Это чудесно, — дрожащим голосом сказал дедушка и попытался пробить стену.

— Два поступка мы уже совершили, — сказал рыжий мальчик, — а сейчас должны совершить третий!

— Пустите я тороплюсь! — запротестовал дедушка. — Что вы хотите со мной делать?

— Мы хотим вам помочь перейти на ту сторону… Это очень благородно! — закричали все сразу и, ухватив брыкающегося дедушку за руки, потащили через мостовую на другую сторону улицы, туда, откуда он только что прибежал.

Когда дедушка был благородно дотянут и дотолкан до другой стороны, Петя уже выбрался из толпы и спешил за Нетаком, который тащил его за шнурок ботинка вперед.

— Скорей! Скорей! — торопил деревянный упрямец. — Наверное, отсюда недалеко пионерский лагерь.

При слове «лагерь» Петя почувствовал зуд в пятках и побежал что было сил в открытое поле. Нетак уцепился за Петины брюки и взобрался по ним прямо на плечо.

Вертолет уже полчаса парил в воздухе и, покружив над распаханным полем, начал сбавлять высоту. Теперь его бесплатным пассажирам — Непоседе и Мякишу — отлично было видно все, что творится внизу.

Острый глаз Непоседы различал даже следы автомашины на дороге.

Мякиш, приклеенный к мячу, безмятежно дремал и очнулся только тогда, когда над ними раздался крик Непоседы:

— Вижу, вижу! Я вижу Петю!

Не успел Мякиш продрать глаза, как почувствовал, что летит стремительно вниз. Но летел не только Мякиш. Летел мяч, а рядом летел Непоседа.

Счастье игрушечных мальчиков, что в момент приземления оба они очутились на мяче сверху. Мяч грохнулся оземь перед самым Петиным носом и снова полетел вверх. Когда он вторично грохнулся на землю, Петя схватил его и радостно закричал:

— Мяч, мяч! Мой мяч!

Но Нетаку было не до мяча: он видел, как разлетелись его друзья и исчезли где-то в кустарнике. Долго рыскал он по полю, пока не наткнулся на стонущего Непоседу. Перед Нетаком в небольшой ямке лежал короткий металлический чурбанчик и беспомощно вертел головой.

— Что это? — воскликнул Нетак. — Где твои руки и ноги?

Пружинки Непоседы хоть и были перепутаны, а все же сидеть на месте не давали. Он стал прежним беспокойным мальчиком, кувыркался и прыгал. Потом вскочил Пете на грудь и закричал:

— Вставайте, вставайте!

Первым проснулся Мякиш. Он открыл глаза и зевнул.

— Все-е ясно, узна-аю работу Не-етака! — сказал он и шлепнул Петю по носу. — Вставай, дело есть!

Петя открыл глаза. У Непоседы был такой смешной вид, что сон как рукой сняло.

— До чего же ты смешной! — засмеялся Петя.

— Ни-ичего смешного нет, — сказал Мякиш. — С человеком беда стряслась.

— Да, что-то надо придумать.

Петя сел и почесал затылок. Лепить ему, как мы знаем, однажды случалось, а вот мастерить что-нибудь из дерева или из металла — еще никогда. Не спеша он принялся за работу. Разобрал Непоседу на части и разложил их на земле.

— Ноги должны быть внизу, — тихо напомнил Мякиш.

— Нет, наверху! — настаивал Нетак.

— Не мешайте! — отмахнулся Петя. — У самого голова есть! — и принялся за работу. — Так, значит, правая — с правой стороны, левая — с левой… Руки тоже так… Бум-бурубум, бум-бурубум! Порядочек!

— А у те-бя неплохие руки, — сказал Мякиш. — Только к тебе самому еще нужно как следует руки приложить.

— Еще бы — неплохие! Не зря же мой папа конструктор! — хвалился Петя.

Восстановленный Непоседа подпрыгнул и продикламировал:

— Вот это номер! — сказал Непоседа. — Что теперь будем делать? Если попадемся ему на глаза — все провалится.

— Теперь ему не до нас, — сказал Петя. — Он не уйдет отсюда, пока не выудит хоть одну рыбешку. Уж я-то его знаю.

— Так ведь здесь ничего не ловится — рыбы нет, — сказал Непоседа.

— А это что? — пропищал вдруг Мякиш.

— Где?

И Мякиш показал на рыбьи хвосты, торчавшие из кармана папиного плаща.

Непоседа аж запрыгал от чудесной догадки.

— У меня идея, — сказал он и пополз по-пластунски к машине.

Папа сидел на берегу, жевал Петины пироги и бросал остатки в воду. Этим он только пугал лягушек, которые прыгали с кувшинок и зря качали поплавок.

Солнце желтком разлилось по папиной лысине, согрело ее, а рыба все не клевала. Наконец папа начал сам клевать носом, и над рекой поплыл нежный с пересвистами храп.

Непоседа вернулся, с трудом волоча пакет с копчеными лещами.

— Вон сколько! — вздохнул он, утирая пот. — И все золотые! Такой будет улов!…

Но никто не догадывался, что собирается делать с лещами Непоседа.

— Тебе придется мне помочь, — сказал он Нетаку, а затем что-то долго шептал ему на ухо.

— Самый правильный способ! — ответил Нетак и, взяв одну рыбину, поспешил к воде.

Деревянный Нетак воды не боялся, утонуть он не мог, а с тяжелым копченым лещем ему и нырять было нетрудно.

Буль-буль-буль!… — запела вода и поглотила ныряльщика.

Ровно через секунду поплавок папиной удочки вздрогнул, заерзал — и нырнул. Леска натянулась, как струна, удилище согнулось и легло плашмя на воду. Папа проснулся, вскочил, влез в ботинках в воду и, схватив двумя руками удилище, вытащил его из воды. Бамбук свистнул в воздухе, леса выдернулась, и над рекой заблестел золотой лещ.

— Тю-тю-тю! — запел папа и, не разглядывая добычу, снова наживил крючок куском пирога.

Папа дрожал как в лихорадке. Забросив удочку, он начал нетерпеливо переступать с нога на ногу, приговаривая:

— Нервы… ах, нервы!…

Буль! — сказал поплавок и снова утонул.

Папа вскрикнул и выдернул нового леща.

— Э, да тут их целый косяк!

Он вытащил подряд пять лещей! Потом косяк, видимо, кончился, и клев прекратился. Только теперь папа рассмотрел свою добычу. Он стал как вкопанный, и глаза его полезли на лоб.

— Что это значит? — Папа побледнел и выронил из рук удочку. — Копченые лещи в реке?! Да это же чудо!… Все рыбаки просто лопнут от зависти!… Нет-нет, это, наверное, нервы!… Скорей к профессору Лещукину… то есть Щуликину… то есть Щукину…

Папа направился к машине, но вдруг рядом раздался хохот. Это смеялся Петя, выглядывая из кустов.

— Петя, ты? — спросил папа, и подбородок его задрожал. — Что ты здесь делаешь?

— Иду в пионерский лагерь.

— Какой лагерь? — переспросил папа. — Ах, лагерь!… Сейчас же домой!

— Не пойду! — сказал Петя.

— Не пойдешь? — и папа вдруг радостно выкатил глаза. — А ты, пожалуй, прав! Скажу больше — молодец! — И тут он принял грозную позу и начал ораторствовать: — Ты должен быть в лагере — так хочу я, твой отец!… И пусть мама мне не указывает! Моя фамилия Мамин, но я вовсе не мамин, а свой! Я сам свой собственный папа, то есть папа своего сына! Я — старший в доме, я — глава семьи… А если мама по фамилии Папина, то она вовсе еще и не папа, а моя мама, то есть моя жена!… Довольно я с ней намамился… то есть намаялся… Теперь все пойдет по-другому, да!…

Петя не верил своим ушам — стоял разинув рот и дивился папиной храбрости. «Ну и достанется ему от мамы!» — подумал он.

Но папа, видимо, окончательно взбунтовался против мамы. Он бегал по берегу, разбрасывая ногами комки глины и спотыкаясь о коряги.

Он так увлекся своим ораторством, что не заметил, как снова в ботинках вошел в воду и изрядно подмочил брюки.

— Ты поедешь в лагерь! — громогласно заявил он, выпрыгивая из воды. — И никаких возражений! Я сам отвезу тебя… — И он протянул руку с лещами в сторону машины.

Лещи сверкнули на солнце золотыми боками. Папа посмотрел на них и запнулся.

— Подожди меня здесь, никуда не ходи! — сказал папа. — Я сейчас вернусь, только отвезу рыбу домой, пока она не протухла… Давай, — крикнул он водителю, — разворачивайся! — и, схватив с земли пиджак, на ходу впрыгнул в машину.

«Газик» исчез в клубах дорожной пыли, а на берегу, у самой воды, осталась папина соломенная шляпа.

Да, если бы отцовская голова в эти минуты не была забита лещами, он бы заметил, как изменился его сын.

Петя стоял на берегу реки с распахнутым воротом, на ветру лихо развевался его чуб, а в глазах сверкали живые, задорные огоньки. Полнота его значительно поубавилась, щеки обветрились, и только в уголках губ сидели еще едва заметные остатки капризита.

Ну что ж, папа еще не раз полюбуется своим сыном, но сейчас цель похода была близка, все путешественники в сборе, и не было причин, которые снова смогли бы их разлучить.

А лодка стояла у берега, покачиваясь на волнах, и ждала пассажиров.

— А теперь все в лодку! — скомандовал Петя и, оставив на берегу мяч, тяжело плюхнулся в старую рыбацкую плоскодонку.

Вода под лодкой закипела и подобралась к самым бортам. Петя сел на весла, но вдруг вскочил и крикнул:

— Кидай мяч!

Нетак бросил мяч.

Петя неуклюже схватил его, потерял равновесие и шлепнулся на дно лодки. Плоскодонка закачалась, зачерпнула воды и отошла от берега.

— Стой, стой, куда ты! — закричал Непоседа. — А мы?

Петя ухватился за весла и стал беспомощно болтать ими. Течение подхватило лодку и понесло ее к середине реки.

— Загребай правым! — кричали ему с берега.

Но Петя совсем растерялся, и лодка на глазах друзей уплывала все дальше и дальше…

Мальчики метались по берегу, не зная, что предпринять.

— Я как будто чувствовал, что так будет, — сказал Мякиш, шлепаясь на песок.

Казалось, путешествию конец, развязка близка, но коварная река подстроила им новую неприятность.

— Разве это моряк! — возмутился Нетак (сам-то он хорошо держался на воде и считал себя прирожденным мореходом). — Не моряк, а шляпа! — повторил он.

— Шля-апа? — переспросил Мякиш. — Шляпа здесь!

И верно, на берегу валялась папина соломенная шляпа.

— Да ведь это настоящий корабль! — обрадовался Нетак и столкнул соломенную шхуну в воду.

Шляпа закачалась на волнах, и всем троим путешественникам стало ясно, что лучшего корабля для них, сколько ни думай, и не придумать.

— Держи ее! — закричал Непоседа и быстро начал ломать ветки для весел.

— Те-еперь все де-ело в шляпе! — многозначительно произнес Мякиш и полез в нее.

Затем вскочил Непоседа с двумя новыми веслами. Последним, оттолкнувшись от берега, взобрался Нетак.

Шляпа по самые поля ушла в воду и перестала качаться. Непоседа веслами ловко проткнул поля и начал грести. Греб он, прямо скажем, здорово, умело, а его руки-пружинки, как всегда, не знали устали.

— Полный вперед! — чувствуя себя капитаном, скомандовал Нетак. — Курс норд-ост — на лодку!

А с Петей дело обстояло намного хуже. Течение несло и вертело лодку как щепку. Вдобавок ко всему в днище оказались щели, и вода уже целиком заливала Петины ботинки.

Только опытному и сильному гребцу удалось бы спастись в таком отчаянном положении. И Пете снова пришлось взяться за весла.

Беда — лучший учитель. На нежной коже Петиных ладоней через минуту появились водяные пузыри, но зато весла постепенно начали его слушаться. Напрягая последние силы, он вывел лодку на середину течения и начал приближаться к берегу. А вода в лодке все прибывала и прибывала, она уже достала до сиденья и по колени заливала Петины ноги… Он обернулся, чтобы посмотреть, далеко ли берег, и круто затопил весло. Лодка накренилась, и в нее хлынула вода.

«Все! — с ужасом решил Петя. — Я погиб!»

— Мама! — закричал он и встал во весь рост.

Лодка медленно шла ко дну. Петя, конечно, держаться на воде не умел. До сих пор он плавал только в ванне, да и то для безопасности мама надевала на него резиновый спасательный круг. Но здесь ни мамы, ни круга не было.

Петино сердце защемило от горькой тоски. Ему стало жаль себя, маму, папу, бабушку, дедушку, Дусю и Сарделя… Как они будут убиваться, если он погибнет!… Спасения ожидать неоткуда — река и берег были пустынны.

Петя медленно погружался в воду. И вдруг рука его коснулась чего-то тугого, круглого. Это был футбольный мяч. «Я спасен!» — подумал Петя и крепко обхватил мяч руками. До берега оставалось метра четыре. Петя решительно лег на воду и, колотя ногами, поплыл к берегу.

Мы могли бы сейчас поплыть, а потом пойти прямо за Петей и узнать, благополучно ли он достиг цели. Но это было бы нечестно с нашей стороны, не по-товарищески. Ведь на середине реки мы оставили трех путешественников, которым тоже во что бы то ни стало необходимо было попасть в пионерский лагерь.

«Ну и что же! — скажете вы. — У трех моряков отличный корабль, о них нечего беспокоиться».

И я так думал, пока не убедился в обратном. Наконец, что это была бы за история, если бы в ней не было новых и новых приключений!

Все дело в том, что шляпа всегда остается шляпой. И если вы вспомните, что она сплетена всего-навсего из соломы, то поймете, какая опасность угрожала нашим путешественникам.

Только трюм корабля заполнился командой, в числе которой были металлический и пластилиновый матросы, судно по самые поля погрузилось в воду. В сотни дыр соломенного днища начала просачиваться коварная вода.

Еще не достигли они середины реки, как развалившийся на дне шляпы Мякиш завопил:

— Тону!

Нетак посмотрел вниз.

— Аврал! — закричал он. — В трюме вода! Всем прыгать в воду!

Хорошо ему, деревянному, прыгать в воду, а каково железному Непоседе и пластилиновому Мякишу? Прыгни они в воду — тут бы им и конец, и поминай как звали.

И вдруг произошло чудо. Впрочем, вы уже привыкли к чудесам, и поэтому оно покажется вам, наверно, очень обыкновенным. Мякиш начал расползаться как блин по соломенному дну, преграждая путь воде.

Вот вам и Мякиш! Все считали его увальнем и лентяем, не надеялись на него ни в чем, а на поверку оказалось, что жила в нем добрая и смелая душа, готовая ради друзей на любые жертвы…

Течь прекратилась. Непоседа снова взялся за весла, но вода хлынула через боковые щели и на этот раз поверх Мякиша.

— Буль-буль-буль! — сказал он и скрылся под водой.

— Тонем! Тонем! — завопил Непоседа.

— Как бы не так! — буркнул Нетак. — Эх, была не была!… — С этими словами он прыгнул в воду. Прыгнул и исчез.

Через секунду в днище что-то ударило, и шляпа приподнялась, а еще через миг она медленно поплыла к берегу.

Нужно ли доказывать, что поступок Нетака был смелым? Поднырнув под шляпу, он приподнял ее своей спиной и под водой начал грести к берегу.

Корабль плыл все быстрей и быстрей. Наконец судно остановилось — шляпа села на мель.

— Мы спасены! Земля! — закричал Непоседа и выпрыгнул на берег.

Отдуваясь выбрался из-под шляпы Нетак. Вода стекала с него ручьями, а деревянное тело его стало темным. Последним из шляпы вывалился Мякиш. Самому стянуть свои расползшиеся бока ему не удалось.

— Ну-ка, братцы, прижмите-ка мне бока! — попросил он товарищей.

Непоседа и Нетак взяли разгон с двух сторон налетели на Мякиша. Фляк!

— сказали его бока, и блин превратился в прямоугольник. Хоть и не совсем, но все-таки он снова стал похож на себя и мог двигаться дальше.

Теперь осталось только одно — разыскать Петю. И все трое побежали вдоль берега.

Вскоре они стояли у самой воды и, печальные смотрели на размокшие, расшнурованные Петины ботинки.

— Он утонул! Он погиб! — плакал Непоседа. — От него остались одни ботинки!…

Но Мякиш, который никогда и ничему не верил, показал вдруг на следы, ведущие к лесу. Сомнений быть не могло: такие глубокие следы могли оставлять только ноги, на которых держится увесистое тело.

На всякий случай они притащили один Петин ботинок и с научной точностью сравнили его со следом. Размеры совпали.

Ух, с какой радостью бежали они в лес, вперед, по следам своего друга Пети!

Посмотрели бы вы теперь на наших путешественников! Нет, вы, наверно, не сразу узнали бы их. Это были уже не прежние самодельные игрушечные мальчики.

Деревянный упрямец Нетак, побывав под водой, промок до самой сердцевины и стал значительно мягче. И хоть характер его по-прежнему оставался твердым, зря он теперь упрямиться не стал бы.

Пластилиновый Мякиш тоже побывал в переделке. И огнем его жгло, и ветрами обдувало, так что теперь ему не страшны были ни жара, ни холод. Да и лени в нем значительно поубавилось.

Другим стал и Непоседа. Ему не только приходилось бегать — за веслами его рукам досталось немало работы. От этого пружинки вытянулись, и стал он выше, крепче и как-то спокойнее.

Да, время и трудная дорога сильно изменили игрушечных мальчиков.

Впрочем, так в жизни бывает и с настоящими, живыми мальчиками. Непоседа, Мякиш и Нетак бежали вперед, а вслед за ними над тропинкой летела новая песенка:

Теперь нашим путешественникам легче было сговориться.

Никто зря не упрямился, не бежал вперед как угорелый и не отставал. Поэтому шли они прямиком к цели, не отвлекаясь по пустякам.

— Смотрите, что это такое? — остановился вдруг Непоседа. — Неужели я вижу самолет наших ребят?

И действительно, посреди опушки на траве стояла настоящая модель пассажирского самолета с бензиновым моторчиком.

Мальчики подбежали к самолету, одиноко стоявшему на опушке.

— Все ясно, — заглядывая в мотор, сказал Непоседа. — Бензин кончился — самолет приземлился. Дело поправимое. В наш век техника и не из таких положений вывозит.

Да что много говорить! Мальчики не зря жили в комнате детского творчества, не зря водились с отличными мастерами. Каждый из них в любую минуту мог стать и летчиком и вертолетчиком, а если надо, справился бы и с реактивным самолетом.

— Раз бензина нет, — сказал Непоседа, — собирайте грибы дождевики. Смотрите, сколько их здесь!

Мальчики принялись собирать старые, желтые, круглые как мячики, грибы, от которых никому никакого проку нет. Но если их раздавить, то они стреляют и из них вылетает струя бурой пыли.

— Лучше реактивных двигателей не придумаешь! — сказал Нетак.

Вооружившись грибами, Непоседа и Нетак сели на крылья, а Мякиш на хвост. И только раздавали они по первому грибу, как самолет взвился ввысь.

Пах-пах-пах!… — хлопали грибы, выбрасывая длинные струи пыли. Самолет стремительно мчался над лесом.

Конечно, это не был шум настоящего реактивного самолета, и нашим летчикам приходилось шипеть и свистеть самим.

Подходила очередь последнего гриба. Не успели они его раздавить, как вдруг внизу на поляне показались белые палатки и мачта с красным флагом. Самолет начал плавно опускаться вниз, прямо на дружинную линейку.

Навстречу бежали ребята и громко кричали:

— Глядите, самолет!

— Сам прилетел?!

Когда же они рассмотрели пилотов, поднялся невероятный шум.

— Непоседа?!

— Ой, смотрите, Мякиш!

— И Нетак здесь!

— А мы про них и забыли!

— Ура-а-а-а!

Радость встречи была так велика, так хотелось всем приласкать и потрогать игрушечных малышей, что началась обычная история. Ребята вырывали мальчиков друг у друга из рук. При этом они изрядно помяли Мякиша, а Непоседе и Нетаку выкрутили руки и набили немало шишек. Но кого могли волновать синяки и шишки, если торжествовала давняя, крепкая ребячья дружба!

Наконец самодельные мальчики попали в руки своих мастеров, в знаменитые умелые руки! Сразу нашелся винтик, которого так не хватало Непоседе, инструменты, чтобы отшлифовать Нетака, и пластилин, из которого Мякишу будут сделаны новое ухо и кусок правой ноги.

Встреча превратилась в настоящий праздник. Ребята затеяли кукольный спектакль и хотели в веселой пьеске пробрать упрямцев, ленивцев, непосед, а заодно маменькиных и папенькиных сыночков, которых в любой школе и в любом лагере нетрудно отыскать.

Кому же поручить такие ответственные роли, если не нашим героям! Им тут же вручили тетрадки с ролями. Там были и веселые частушки, и остроумные сценки…

Но глаза у игрушечных мальчиков были полны тревоги: в толпе ребят они не увидели Пети.

— Он давно уже здесь, — сказали ребята и расступились.

Друзья увидели Петю. Он бегал босиком по траве и гонял красный футбольный мяч. Карманы его были доверху набиты печеной картошкой, и за щекой тоже была картошка. Глаза его сверкали, а по щекам разливался яркий румянец. Он еще не был определен в отряд, и старшая пионервожатая как раз сейчас занималась этим вопросом.

Говорят, на следующий день в лагерь приезжали Петины мама и папа, но домой увезти его не смогли. Петя обхватил руками дуб и не давался родителям.

— Мой сын должен немедленно ехать домой! — настаивала мама.

— Домой, — говорил папа.

— Ваш Петя должен быть здесь! — убеждала вожатая.

— Здесь, — говорил папа.

Тут мама вспомнила свой докторский язык и с его помощью начала доказывать, что Пете необходим домашний режим.

— Мой ребенок болен, у него ангини! — убеждала мама.

— Ангини, — подтверждал папа.

— А у нас он — здоровини! — улыбаясь, говорил врач.

— Здоровини, — соглашался папа.

Родителям ничего не помогло. На защиту Пети стал весь пионерский лагерь. Мама и папа уехали ни с чем и увезли обратно большой шоколадный торт, от которого Петя впервые отказался. И правильно сделал. Потому что простая картошка и хорошие товарищи — лучшее лекарство от капризита.

Вот и все. На этом заканчивается первая часть истории. Поэтому напишем здесь не «конец», а как сказала бы Петина мама на чисто докторском языке, КОНЕЦУС

Прошел год.

Почему люди говорят «прошел»? Разве у него есть ноги? Есть! И ноги, и колеса, и крылья. Для лентяя-бездельника он прошел, даже прополз; для того, кто побыстрей, — проехал, а для работяги Непоседы — пролетел как ветер, как реактивный самолет.

В году двенадцать месяцев, в месяце — тридцать дней, и каждый день, кроме выходных, вы ходите в школу.

За год можно закончить один класс и перейти в следующий, и за этот же год можно остаться на второй год.

В этом случае тоже говорят: «Прошел год» — и добавляют: «Зря».

Человек, который остался на второй год, тоже вырастает: у него становятся длиннее руки и ноги, а деревянная крашеная парта не вырастает. Она жмет ему на коленки, и ему очень хочется ее поломать. Но поломать ее нельзя. Если вы поломаете парту, вас могут исключить из школы. А если вас исключат из школы… Об этом даже страшно подумать! Вы не узнаете, почему летает самолет, где находится Африка, что такое спутник, ракета, планета, атом и, что самое страшное, не сможете читать толстых книжек про разных героев, про путешествия и приключения, не будете знать, где север, где юг, — заблудитесь на первой попавшейся тропинке, на первой улице, и придется вам тогда сидеть дома и делать вид, что очень заняты или больны. Потому что, если вы будете встречаться со своими знакомыми, они моментально скажут: «Это необразованный человек!».

Так вот, я с удовольствием должен вам сообщить, что ваш старый знакомый Петя, по фамилии МаминПапин, перешел в следующий, в четвертый класс, да еще с буквой «А».

Не будем говорить о его отметках. Скажем только, что за лето в пионерском лагере Петя полностью излечился от капризита и, ходят слухи, стал совершенно самостоятельным. Во всяком случае, так он заявил своим родителям. Заявил и потребовал:

— Не хочу больше носить фамилию Мамин-Папин! Во-первых, все равно все знают, что я и мамин и папин; во-вторых, не хочу, чтобы меня дразнили маменькинпапенькин сыночек. Самостоятельному человеку не подходит такая фамилия. Придумайте мне другую!

Мама думала весь день, бегала за советами к соседкам, но так ничего и не придумала. Поэтому она поручила это сделать папе. А Петин папа, как вам известно, был знаменитым изобретателем. Всю ночь напролет он тер лоб, чесал за ухом и, конечно, придумал. Он поступил так, чтобы никого не обидеть: ни себя, ни маму, ни Петю. В новой фамилии был кусочек от мамы, кусочек от папы, и то, что получилось из этих кусочков, очень нравилось Пете. От мамы осталось «ма», от папы «п», и вышла фамилия Малин. Петя Мапин! Это уже было совсем другое дело. С такой фамилией можно было даже стать героем.

Я знаю, вы сейчас спросите, а где же Петины друзья — Непоседа, Мякиш и Нетак? Что произошло с ними? Не волнуйтесь, я о них не забыл. Но это другой вопрос, и для этого нужна другая глава.

Петина школа стоит на старом месте. Ей совсем не надо ходить и переходить из класса в класс — все классы размещены прямо в ней: и первый, и третий, и десятый. А в школе на втором этаже по-прежнему находится

Радиоточка захрипела и объявила:

«Внимание, внимание! Сейчас ровно восемь часов семнадцать минут тридцать две с половиной секунды. Начинаем зарядку для механических игрушек и моделей!»

Зазвучала бодрая музыка, и диктор начал командовать:

Встань спокойно, не беги,

Вдохи глубже, носом, -

Расправляем рычаги,

Клепки и колеса!

Раз-два!

Раз-два!…

Игрушечные человечки немедленно и самым добросовестным образом приступили к зарядке. Мякиш удобно улегся на спину и в такт музыке поднимал и опускал свой живот. Нетак стал на голову и размахивал ногами, а Непоседа делал все, как полагается, только в два раза быстрей, чем полагается. При этом все трое вслед за диктором громко повторяли команды:

Раз-два! Раз-два!…

Чтоб не сохнуть, не ржаветь

И легко крутиться,

Надо сиднем не сидеть,

Словом не лениться!…

У радиофизкультурника вся зарядка была в стихах, и поэтому еще долго после упражнений в комнате все разговаривали в рифму.

Зарядка продолжалась, одни упражнения сменяли другие, но вдруг включился телевизор и басом объявил:

«Внимание, внимание! Через две минуты я буду передавать и показывать специальную передачу со школьного стадиона!»

Тут следует сказать, что телевизор этот был необычным — последним достижением науки и техники. Это был не «Рекорд», не «Рубин», не «Алмаз» и даже не «Старт». Он назывался «Школьник». Такое название он получил потому, что показывал одни цветные мультипликации и в любую минуту мог показать, что происходит с учениками школы, где бы они ни находились. Особенной заслугой телевизора еще было и то, что во время скучных передач он автоматически выключался. Кроме всего прочего, по этому телевизору могли выступать все ученики, независимо от того, могли они это делать или нет. Поэтому в этой школе ни один ученик не завидовал артистам…

Непоседа, Мякиш и Нетак очень удивились. Обычно включал школьный телевизор Петя. А тут вдруг такая важная передача, и телевизор включился сам!

Человечки прекратили делать зарядку, выключили радиоточку и побежали к телевизору.

— Подожди! Подожди! — закричал Непоседа. — Скоро придет наш Петя, тогда все и покажешь!

Но телевизор спокойно и уверенно объявил:

Знаменитый мастер Петя

К вам сегодня не придет:

Он на собственной ракете

Отправляется в полет.

Он машину испытает

И тотчас же улетает!

Только он это сказал, как засветился экран и человечки увидели Петю. Узнать его было не просто: на нем был скафандр, как у космонавта, а за спиной — термос, от которого тянулись трубки прямо ко рту. Рядом же стояла его необыкновенная ракета. Да, это была действительно небывалая машина. У ракеты были колеса для езды по земле, ласты для плавания в воде, а задняя ее часть состояла из большого пылесоса, который мог выбрасывать мощные струи воздуха и втягивать его обратно, а значит — двигаться и вперед и назад.

Непоседе, Мякишу и Нетаку так понравилась Петина ракета, что они наперебой заговорили:

— Вот ракета так ракета!

— С ней домчишься до планеты!

— Петя сделал везделет!

— Вездесамосамоход!

— Здесь его аэродром!

— Нет, выходит — вездедром!

И человечки увидели, как Петя начал испытывать свою ракету. Он залил в бак горючее, сел в кабину и включил мотор-пылесос. Ласты оттолкнулись от земли, колеса завертелись, и ракета побежала по дорожке. Потом она взлетела, сделала круг в воздухе и опустилась прямо на озеро. Проплыла немного по поверхности и нырнула.

Через несколько минут она благополучно выкатилась на берег.

Игрушечные человечки были потрясены, они чуть не влезли в экран, чтобы получше все разглядеть. Мякиш, так тот даже прилип к стелу. Вдруг Непоседа всплеснул руками и ахнул:

— Гляньте, Мякиш и Нетак. Протекает Петин бак!

И действительно, всем было видно, как из небольшой дырочки в баке вездехода на землю капает горючее. Но Петя этого не видел и уже готовился к своему знаменитому полету. Мякиш не удержался и начал всхлипывать:

— Как же быть, погибнет Петя!…

Тут Непоседа решительно заявил: — Мы должны бежать к ракете! Бросьте хныкать: «Как нам быть?!» — Надо дырку залепить!

Телевизор выключился. Перед его экраном стояли растерянные Непоседа, Мякиш и Нетак. Что теперь делать? Не могли же они оставить друга в беде. Однако для этого надо было выбраться на улицу и очень быстро попасть на вездедром, откуда каждую минуту Петя мог отправиться в путь.

Непоседа, Мякиш и Нетак огляделись в надежде отыскать в мастерской какое-нибудь средство передвижения. Машин здесь было много: и автомобили, и лодки, и самолеты, и вертолеты. Но все они виновато смотрели на человечков, потому что ключики от заводов были спрятаны у их мастеров.

— Что же нам делать?! — прохныкал Мякиш.

— Да! — растерянно вздохнул Непоседа, который готов был выпрыгнуть из окна. — Петина ракета — реактивная, и нам надо лететь туда как из пушки.

— Правильно! — сказал Нетак. — Как из пушки!

Он похлопал по стволу самодельную пушку и заглянул в ее дуло. Пушка смущенно заскрипела. Она хотя и заряжалась порохом, но стреляла горохом.

— Кажется, в ней наше спасение! — неуверенно сказал Мякиш.

Но Непоседа уже успел обследовать грозное оружие и торжественно объявил:

— Пушка заряжена, затвор исправен!

— Барон Мюнхаузен летал на артиллерийском ядре, но на горохе никто не летал, — сказал Мякиш.

— А чем я не пуля?! — воскликнул железный Непоседа, разворачивая пушку к окну. — Держитесь за меня! — приказал он и полез ногами в дуло.

Мякиш сел на ствол и ухватил Непоседу за руки. Нетак взял Мякиша за ноги, а своими уперся в затвор.

Непоседа закрыл глаза, задрожал и не очень громко скомандовал:

— Прицел девять, трубка восемь… Огонь!

Нетак дрыгнул ногами, затвор сработал, и грохнул выстрел. Мастерскую заполнил пороховой дым.

Те, кто наблюдал эту великую по своему героизму сцену, могли видеть, как из окна цепочкой вылетели Непоседа, Мякиш и Нетак, преследуемые гороховой картечью. Пушка напоследок чихнула и с гордостью посмотрела по сторонам.

А Непоседа, Мякиш и Нетак были уже далеко. Они летели по направлению к школьному стадиону, и у всех была одна мысль: «Как бы не разбиться при падении?!» Нет, не о себе они думали, не о своей целости и здоровье. Все их мысли были о Пете. Однако скорость полета была угрожающей. Приземляться надо было только с торможением, а для этого нужен был парашют. Но парашюты сами в воздухе не летают. В воздухе летают только воробьи и… вороны.

Вороны! Да, навстречу им как раз летела целая стая ворон. Большие птицы галдели и не думали сворачивать с пути. Все было понятно. Ведь Непоседа, Мякиш и Нетак неслись в окружении гороха, и птицы на ходу стали глотать сладкую шрапнель.

«Какая удача!» — подумал Мякиш. В решительный момент, когда над его спиной очутились лапы одной из птиц, он дернулся вверх и… Результат был отличным. Лапы вороны влипли в пластилиновую спину Мякиша.

Перепуганная птица забила крыльями, полет затормозился.

— Ага, не будь вороной! — приговаривал Мякиш, не давая лапам вырваться.

— Каррраул! — картаво орала птица. — Безокрразие! Нескрраведливость!…

Но это никого не трогало — друзья приземлились благополучно. Непоседа помог вороне освободиться от Мякиша и не забыл сказать ей спасибо.

Однако до стадиона было еще далеко. Сейчас они шагали по грядкам школьного огорода, от которого до цели было добрых двести метров. Но для маленьких человечков двести метров — два километра. Их надо пройти…

— Полдела сделано! — сказал Мякиш. — Теперь можно и пошагать.

Друзья стали в затылок друг другу и строевым шагом направились к стадиону. Ну, а поскольку полдела сделано, то почему бы не спеть под ногу походную песню?

И друзья грянули:

Не пугают нас овраг

И дорога длинная,

Ну-ка, братцы, шире шаг,

Непоседа, и Нетак,

И Мякиш пластилиновый!…

Они давно научились ходить строем и сейчас делали это с особым удовольствием. Старались они еще и потому, что здесь, в школьном огороде, на них смотрели сотни завистливых глаз. А завистники эти были овощи. Они глядели со своих грядок и в такт маршу качали зелеными чубами. Много их здесь росло: бураки, морковки, редиски. Подсолнухи поворачивали им вслед свои золотые головы, а молодые овощи так и рвались из земли, чтобы хоть раз в жизни попытать счастья и пошагать по дорожке. Да где уж им?! Цепкие корни крепко держали их в земле. Не квадратные, не кубические, а простые земляные корни — волосатые хвостики.

От такого почета у друзей немножко вскружились головы, и они чуть было не повернули назад, чтобы снова показать овощам свою выправку.

Как раз в эту минуту до них донесся рокот мотора. Тут уж было не до строевого шага. Друзья ахнули и врассыпную побежали к стадиону.

Когда они очутились на краю футбольного поля, мотор уже был включен на полную мощность. Из сопла ракеты, словно ураган, вырывался ветер, поднимая в воздух песок и травинки.

Петя сидел в кабине, а под баком для горючего сверкала лужа бензина.

— Скорей! Скорей! — торопили друг друга Непоседа, Мякиш и Нетак и мчались что есть духу вперед.

Еще десять метров, еще пять, но… поздно. Ракета рванулась с места, пробежала, прокатила по стартовой дорожке и взвилась в воздух. И тотчас же из бензобака вырвалось пламя. Непоседа, Мякиш и Нетак бежали и еще громче кричали:

— Дым идет! Огонь в ракете!

— Подожди нас, Петя, Петя!…

И то ли Петя услышал голоса своих старых друзей, то ли посмотрел на землю и увидел их, но ракета вдруг замерла в воздухе, звук мотора стал глуше, и она стала опускаться хвостом вниз, втягивая в себя воздух. С земли поднимались травинки, бумажки, листья и исчезали в сопле ракеты, а вскоре в воздух поднялись Непоседа, Мякиш и Нетак. Они стремительно полетели вверх и один за одним начали втягиваться в ракету. Сперва влетел в нее Непоседа, за ним Нетак, а Мякиш… О, Мякиш совершил здесь знаменитый подвиг, о котором, если бы знали, заговорили все газеты! Он зацепился ногами за край сопла ракеты и, напрягая все свои пластилиновые силы, вытянул туловище до бензобака. Несмотря на обжигающее пламя, он приклеился одной ладошкой к металлическому баку, а другой рукой — эх, была не была! — своей новой чудесной розовой кепочной залепил дырку. Огонь погас, течь прекратилась. Тогда он оторвал ладошку от бака, и его немедленно втянуло в ракету. Со стороны это походило на то, как некоторые мальчишки втягивают из супа ртом длинную макаронину: вслюп — и нету…

Да, братцы, пластилин — великое дело, если он не попадает на стулья, в тетради и на пол, если к нему не приклеиваются мамы и папы, если младшие братишки и сестренки не кладут его в рот, принимая за мармелад!

Я полагаю, что у пластилина знаменитое будущее!

Ведь если когда-нибудь наша планета треснет пополам и захочет рассыпаться на две части, то именно он, этот чудодейственный скрепитель, не даст совершиться такому несчастью.

Мотор взвыл с новой силой, и Петин вездеплав-вездеход-вездесамосамолет взмыл вверх, прямо в космос.

Надо ли рассказывать о том, что Петя был очень рад и благодарен своим человечкам, маленьким друзьям?…

Да, не спохватись они вовремя — погиб бы отважный мастер Петя Мапин, и на этом кончилась бы наша история, и не было бы знаменитого путешествия с приключениями, которое последует прямо от этой строчки и будет служить образцовым примером многим будущим фантастам, фантазерам и исследователям в деле храбрости и самостоятельности.

— Я виноват перед вами! — сказал Петя, усаживая Непоседу, Мякиша и Нетака рядом с собой на кресло пилота-водителя. — И как это я мог про вас забыть?

— Ничего, — ответил добряк Мякиш. — Главное, чтобы мы тебе не мешали!

Мякиш был по натуре человеком скромным и поэтому не посмел вслух высказать мысли, которая промелькнула в его большой голове. Он с гордостью посмотрел на космонавта Петю, на Непоседу и Нетака и подумал: «Да, с таким экипажем, в такой ракете не страшны никакие пути на свете!» Вот как он подумал!…

Петя спокойно вел везделет, а человечки с любопытством разглядывали устройство кабины. Непоседа восхищался винтиками и пружинками, Нетак пытался развинтить какой-то прибор, а Мякиш смотрел на стены, на которых кнопками были приколоты карты: нашей планеты (оба полушария), звездной системы Галактики, календарь и расписание уроков на текущий год.

«Петя правильно поступил! — подумал Мякиш. — Ведь он сейчас пропускает уроки, так пусть хоть расписание напоминает ему о школе…» Но еще большим уважением проникся он к ученому космонавту Пете, когда увидел в хвостовой части кабины его учебники и тетради, аккуратно связанные веревочкой. Да, Петя все предусмотрел для дальнего и долгого путешествия…

Все шло бы хорошо, если бы вдруг не произошло нечто неожиданное. Непоседа, Мякиш и Нетак не были привязаны к креслу, поэтому скоро почувствовали, как поднимаются вверх и преспокойно сидят в пустом пространстве, словно на воздушной подушке. Еще через минуту они начали плавать в «воздухе». Человечки были очень удивлены, а Петя только посматривал на них и улыбался.

— Ой! Ай! — закричал Непоседа и заболтал ногами и руками.

Но как он ни старался — продолжал висеть под потолком кабины, словно был привязан на ниточке. Там же висели Нетак и Мякиш.

— Безобразие! Что это такое? — заскрипел Нетак.

— Это? Это — невесомость! — с ученым видом ответил Петя.

Но Непоседа, Мякиш и Нетак не читали газет и пропустили чудесные радиопередачи, в которых первые космонавты мира Юрий Гагарин и Герман Титов рассказывали об этом чудесном явлении.

Пружинный Непоседа и деревянный Нетак продолжали волноваться, а Мякиш перевернулся на спину, подложил под голову свою мягкую руку и, посапывая, начал про себя рассуждать:

«Невесомость?! Интересно, что же это за штука?» Потом он от начала слова стал отбрасывать буквы, и у него получалось… весомость…сомость…мость…ость… и, наконец, остался один мягкий знак. «Хорошая это вещь! — решил он. — Раз тут есть мягкий знак — я за ту невесомость спокоен!»

Но Петя все-таки решил объяснить:

— Невесомость начинается там, где кончается земное притяжение. Понятно?

— Очень даже понятно! — недовольно прозвенел Непоседа. — Меня действительно ничто и никто не тянет вниз.

— И меня тоже, — кивнул головой Петя.

Тут Мякиш решил высказаться тоже:

— Это здорово придумано! Знаешь, Петя, если ты целые полгода не будешь ходить в школу, у тебя будет очень уважительная причина. Скажешь учителям: «Не мог из космоса ходить на уроки — ничто меня не тянуло в школу…» И никто не скажет, что ты злостный прогульщик и что это ты сам выдумал…

У Пети только глаза блеснули. «Ну и Мякиш! Ну и хитрюга! — подумал он. — Я бы сам до этого не додумался…»

Что греха таить: ведь Петя совершил проступок, отправившись путешествовать во время учебного года. Правда, он рассчитывал на то, что, вернувшись героем, заставит всех восхищаться и говорить о своем подвиге. Все будут его хвалить, а о том, что он прогулял столько уроков, — забудут. Учителя поставят ему отличные отметки, потому что нельзя же герою ставить «двойки» и даже «тройки» — неловко как-то.

Как раз когда он так думал, до их слуха донеслись знакомые звуки: ти-ти, ти-ти-ти! Ти-ти, ти-ти-ти!…

Непоседа, Мякиш и Нетак, которые, точно мухи, бились у оконного стекла, дружно закричали:

— Спутник! Наш спутник летит!

Петя посмотрел на крупные, ярко сверкающие звезды (ведь они теперь были к ним намного ближе) и увидел, как из космической синевы приближается сверкающий шарик. Он стремительно двигался в их сторону, но летел значительно выше.

— Петя, Петя, давай посмотрим! — закричали Непоседа, Мякиш и Нетак и от нетерпения забарабанили кулаками по стеклу.

Конечно, Пете тоже захотелось поближе разглядеть спутник. Он дал полный газ, взял штурвал на себя, и везделет рванулся вверх, навстречу спутнику.

Вот уже стала видна красная звездочка на его никелированном корпусе, заблестели четыре антенны, а в репродукторе везделета так громко затитикало, что у всех закололо в ушах. И вдруг человечки не своими голосами закричали:

— Ай!

— Ой!

— Эй!

Петя не успел и глазом моргнуть, как его ослепило яркое сияние, раздался грохот, и везделет на миг замер, а через секунду они почувствовали, что летят в обратную сторону. Спутник скрылся из виду, и непонятно было, какая сила потащила их назад.

Как ни старался Петя, как ни нажимал на все рычаги и педали, ничего не получалось — вперед они больше двигаться не могли.

И сразу же в космосе поднялся страшный переполох: послышался рев, лай и громоподобные голоса.

Это всполошились планеты. Воинственный Марс грохотал своими латами и размахивал мечом; Венера заламывала руки и взывала о помощи; Малая Медведица пряталась за спину Большой, а все созвездие Гончих Псов заливалось неистовым лаем… В этом не было ничего удивительного, так как подобные катастрофы в космосе бывают не часто… Я вижу, вас удивляет: почему лает созвездие Гончих Псов, почему Марс грохочет военными доспехами?… Откровенно говоря, поначалу я сам несколько удивлялся, но и Непоседа, и Мякиш, и Нетак сумели меня убедить, что все было именно так.

Они даже дали честное игрушечное слово, и я не мог им не поверить.

К сожалению, Петя подтвердить этого не смог. От страха глаза его сами собой закрылись, и он не видел, что происходило вокруг. Кроме того, несмотря на всю свою самостоятельность, он не знал, что собой представляют Марс, Венера и всякие там небесные Медведицы и Псы.

Но, поверьте, дело было не в этом. В те минуты для отважных путешественников важнее было устранить причину «нетудаполета», как выразился Нетак, и двигаться дальше, вперед.

Отважный Непоседа тотчас же вызвался все наладить. Он попросил у Пети веревку и, привязав ее к дверце везделета, вышел наружу.

Вскоре все стало ясно. Оказывается, Петин везделет зацепился ластой за одну из антенн спутника, и тот потащил его за собой по своей орбите. Внизу под ними все еще скакали Гончие Псы и продолжали лаять во все свои космические глотки.

Между прочим, говорят, что в это время многие земные телескопы отметили большой сдвиг созвездия Гончих Псов влево, а некоторые звездочеты и вовсе потеряли их из виду.

Однако нашим героям сейчас было не до звезд, хотя им, как говорится, до звезд было рукой подать.

Было бы также неправдой утверждать, что Непоседа спокойно разгуливал по наружной части Петиного везделета. Нет, его изрядно трясло от страха и беспокойства за свою жизнь. Пружинки его дрожали и звенели, но, к счастью, никто из друзей этого не видел. Это немного успокаивало Непоседу, но то, что он, как муха, мог преспокойно расхаживать вниз головой и никаким ветром его не сдувало, очень удивило его. Чтобы убедиться, что это не сон, он отпускал веревку, но все оставалось по-прежнему. Больше того, он пробовал отталкиваться, поджимать под себя ноги, отрывать их от звездолета, но и тогда он продолжал как ни в чем не бывало лететь рядом с ним.

Наконец Непоседа добрался до ласты, которая зацепилась за антенну спутника. Медлить нельзя было, и он принялся расцеплять их. Но руки его от волнения так дрожали, что, конечно же, собственными силами он ничего сделать не мог.

Спасительная мысль пришла неожиданно. Вся свора Гончих Псов продолжала гнаться за ними, и, если бы удалось как-то запрячь их и погнать в другую сторону, спасение было бы обеспечено.

Собаки храбрые, когда их боятся. Но стоит только начать на них наступать, пугать, как они обращаются в бегство. В этом смысле небесные Гончие Псы ничем не отличались от земных дворняг. Непоседа, конечно, об этом не думал. Просто он хотел найти в них точку опоры, чтобы задержать везделет, притормозить его.

Дрожащими руками он раскрутил веревочное лассо и набросил его на главаря своры. Дальше все произошло наилучшим образом. Псы завизжали, поджали свои звездные хвосты и обратились в бегство, то есть повернули назад. Раздался скрежет, и Непоседа увидел, как освободившийся от случайного груза спутник рванулся вперед и, весело титикая, исчез в космосе. Петин же везделет, увлекаемый необычной упряжкой, помчался в нужном направлении.

Скоро Непоседа понял, что долго так продолжаться не может: Гончие Псы приближались к своему законному месту в звездной системе и там, конечно, должны были остановиться. Скорость движения была такой бешеной, что Непоседа никак не мог сообразить, с чего начать отцепление. И вдруг на пути появилась широкая белая река, белая-белая как молоко. Гончие Псы легко перемахнули через ее волны, а везделет плюхнулся в реку, и движение затормозилось. Непоседа подтянулся к ручке на дверце везделета, отвязал веревку, и та в мгновение ока исчезла в пространстве.

Везделет спокойно закачался на белых сладких волнах. Да, именно — сладких. В этом Непоседа убедился тут же. Чтобы утолить жажду, он зачерпнул ладошкой немного влаги из чудесной реки. Откуда ему было знать, что он первым в мире испил из Млечного Пути?…

Теперь заработали ласты везделета, он стал на этот раз вездеплавом и поплыл по течению в глубь космоса.

В кабине друзья встретили Непоседу как героя. И хотя никто не кричал ему «браво» и «ура», взгляды друзей красноречиво говорили о том, что он их спаситель.

Да, друзья, подвиги никому не даются легко! И порой по человеку, совершившему рискованное героическое дело, не заметишь, чего ему это стило. Иногда от большого потрясения люди седеют, но пружинки, даже если они самые тоненькие, не волосы… Короче, Непоседа вернулся в кабину точно таким же, каким вышел. Печальный след, который оставил ему подвиг, был глубоко внутри, в организме, вернее, в механизме.

Очутившись в молочной реке, Мякиш и Нетак поспешили похлебать этого чуда. Они обнаружили в полу везделета небольшую щель и поочередно прикладывались к ней.

— Свежее, сладкое! — причмокивая, сказал Мякиш и добавил: — Нам очень повезло! Хорошо, что это молоко не в бутылках, а то наколотили б мы полный космос молочной посуды.

А потом все вместе обратились к Пете:

— Петя, попробуй молочка! Попробуй…

Но как ни убеждали они Петю попробовать небесное молоко, тот категорически отказывался.

— Вам-то что? — говорил он. — У вас глотки и желудки не настоящие, а у меня, во-первых, от сырого молока живот болит, а во-вторых, в этом продукте, наверно, полно космической пыли. Не ровен час, еще можно какой-нибудь метеорит проглотить. Лучше уж я попользуюсь своими запасами.

И он спокойно взял в рот соску, которой кончалась резиновая трубка, приспособленная к термосу за его спиной.

По этому поводу Мякиш сказал:

— Петя самостоятельный, поэтому пьет из соски!

Непоседа обиженно заворочался и с трудом произнес:

— М… м-ог бы п… п… поп… пробовать… ать…

Друзья удивленно переглянулись.

— Что с тобой, Непоседа? — спросил Мякиш.

— Не… зна-аю, — с трудом произнес тот.

— Он правильно разговаривает, — проскрипел Нетак. — Так и надо!

— Совсем не надо, ведь он же заикается, — сказал Мякиш.

— За… за-аик… ик… каюсь, — беспомощно развел руками Непоседа.

Так вот оно что! Вот какой след оставил ему подвиг!

Докторам известны случаи, когда после большого испуга дети начинают заикаться. Именно это и произошло с беднягой Непоседой.

Мякиш сочувственно покачал головой и грустно сказал:

— Как же ты теперь будешь болтать и тараторить? Непоседа ведь должен говорить быстро.

— А я… я не… не смогу, — печально проспотыкался на слове Непоседа, и в глазах его заблестели слезы.

Мякиш оттолкнулся ногами от пола и, точно надувной шарик, подлетел к другу.

— Не плачь, — сказал он ему. — Я, кажется, знаю средство от заикания.

— А… а ч… что я должен де-елать? — с надеждой в голосе спросил Непоседа.

— Ты должен петь! Если ты захочешь нам чтонибудь сказать, сочини быстренько стихотворение, придумай к нему музыку и пропой. Это даже очень интересно, — посоветовал Мякиш.

— Про-о-опеть? — спросил Непоседа.

— Ну да. Вот я, например, у тебя спрашиваю:

Как ты себя чувствуешь, Часто ли капусту ешь? — пропел Мякиш.

— И танцевать надо! — заявил Нетак.

— Не надо! — махнул рукой Мякиш. — Пой, Непоседа, пой!

И Непоседа попробовал. Он немножко призадумался, сочинил в уме стихи, прокашлялся, как артист, и запел своим звонким голоском: — За-заикаться больше я не буду, Перемою дома всю посуду!

— Какую посуду? Зачем она тебе? — спросил Мякиш. — Ты что, не в своей тарелке?

И Непоседа снова ответил ему песенкой: — Это я для рифмы взял посуду, Можно было вставить и простуду…

— Как, ты еще и просудился? — забеспокоился Мякиш. — Мало того, что стал заикой, так еще и заболел?

Непоседа замахал руками, завертел головой и запел во всю глотку: — Это твой рецепт такой хороший, Дайте мне, пожалуйста, галоши!…

— Чепуха какая-то! — возмутился Мякиш. — Зачем тебе галоши?

Но Непоседа не мог ему объяснить. Ведь он поступил именно так, как советовал Мякиш: в первой строчке стояли нужные слова, а вторую он придумывал только для того, чтобы получилась песенка. Обращать на нее внимания не надо было. А Мякиш все время цеплялся за последнюю строчку.

Наверное, это мог бы объяснить ему Петя, но Петя уже минут десять как спал крепким и сладким сном. Он устал и очень переволновался.

А вездеплав двигался все медленней и медленней, что-то мешало ему. Непоседа, Мякиш и Нетак прислушались к мотору. Двигатель работал четко, но почемуто гудел натужней, чем прежде.

Тогда Мякиш посмотрел в окно, потом наморщил лоб и поднял палец.

— Минуточку! — сказал он и бросился к дырочке, через которую они хлебали молоко из Млечного Пути.

Поработав немного языком, он поднялся и сказал:

— Ничего страшного: молоко кончилось — пошла простокваша.

Однако призадумался, покачал головой и добавил:

— Эге, братцы, ведь за простоквашей пойдет сметана, а за ней масло, и тогда мы увязнем… Надо что-то предпринимать!

Непоседа заволновался и, прыгнув Пете на плечо, пропел:

— Просыпайся, просыпайся, Петя.

А не то увязнем мы в диете!

Нетак и Мякиш тоже принялись тормошить космонавта, но тот спал каким-то сказочно крепким сном.

— Что делать?! Что делать?! — с криком заметались по кабине все трое.

Но отчаянный Нетак уперся деревянным лбом в иллюминатор, а ногами в штурвал везделета и что было силы начал давить на него. Штурвал опустился вниз, и человечки почувствовали, как везделет оторвался от млечно-простоквашного пути и взмыл вверх. Затем перевалился на правый бок, перелетел через эту реку и начал падать куда-то вниз. И сразу же впереди, буквально на глазах путешественников, начала расти звезда. С каждой минутой она становилась все больше и больше. Это грозило катастрофой.

— Что ты натворил, Нетак! Теперь мы все погибнем! — ужаснулся Мякиш. А Непоседа жалобно пропел: — Не хочу я с жизнью расставаться. Я согласен даже заикаться…

Но в эту минуту от сильных толчков и неудобного положения проснулся Петя. Он удивленно раскрыл глаза и жалобно залепетал:

— Пожалуйста, пожалуйста, не ставьте мне двойки! Я назавтра выучу все про Гончих Псов, про Млечный путь и отвечу вам на пятерку…

Оказывается, ему снилось, что его вызвали к доске и спросили, что он знает о звездной системе. Петя во сне бодро отвечал учителю, что Гончие Псы — это весьма порядочные псы, что он лично с ними знаком и что они не очень отличаются от наших земных собак, только совершенно дикие. По поводу Млечного Пути он заявил, что эта молочная река постепенно переходит в простоквашу, сметану и сливочное масло…

Если бы такой ответ дали учителю Непоседа, Мякиш и Нетак, они, может быть, и заслужили отличные отметки. Но настоящему ученику больше «двойки» поставить нельзя было.

Короче, Петя проснулся вовремя.

— Кто? Кто трогал штурвал? — сердито спросил Петя.

Непоседа и Мякиш опустили головы. Они не были ябедами и не стали выдавать товарища.

Но Нетак и не думал скрывать своего поступка: он с видом победителя поставил ногу на штурвал и заявил:

— Кто же, как не я!

— Так мы же теперь из-за тебя можем полететь не туда, куда надо! — возмутился Петя.

— Ну и правильно, — спокойно сказал Нетак. Ведь его подвиги всегда приводили только к неприятностям.

— Петя, а куда мы летим? — спросил Мякиш.

Если бы Петя хорошо знал глобус или карту полушарий, он не сказал бы того, что сказал именно сейчас. Он посмотрел на приближающуюся к ним планету и спокойно произнес:

— Известно, куда летим. Обратно, на Землю… Все путешествие наше пропало!

Мякишу и Нетаку стало немножечко грустно, а Непоседа еще больше заволновался и пропел:

— Не… не хочу домой лететь заикой.

Я… я же путешественник великий!…

Однако все было совсем не так. Планета была подозрительно мала, и ее материки и моря ничуть не походили на земные. Мякиш хотел сказать об этом Пете, но передумал. Планета стремительно приближалась. Обратно поворачивать было поздно.

Скоро на поверхности планеты появились какие-то шевеления. Маленькие существа, словно муравьи, метались группами по земле и собирались на большом поле. Они поднимали над собой щитки и полотнища и размахивали ими. А спустя еще минуту до слуха путешественников донеслись крики и музыка.

Везделет начал приземляться.

Когда они совершали третий круг над полем, Петя разглядел огромный транспарант, примерно такой, какие бывают на железнодорожных станциях при въезде в большие города. На нем синими буквами было написано:

Скоро вдали показались какая-то темная река и горбатый мост.

У самого берега Петя невольно остановил вездеход и начал протирать глаза.

Неужели ему все это кажется? Ведь вода в реке была темно-фиолетового цвета, точь-в-точь как ученические чернила.

— Что это значит? — спросил он, высовываясь из кабины.

— Это река Самописка, — спокойно ответили ему маленькие нетаковцы, которые купались в реке и были точно такого же цвета, как вода в ней.

— Но ведь она похожа на чернила!

Подоспевший на своей чадящей машине Нетактак Наоборото объяснил Пете:

— Совершенно верно — чернила. Это большое удобство! Во-первых, мы избавили наших учеников от необходимости брызгаться чернилами в школе — к их услугам целая река; во-вторых, наши ученики бегают во время уроков к реке и макают в нее свои перья или заправляют самопишущие ручки. И все это бесплатно, за счет городского правления.

— Ну и ну! — покачал головой Петя и повел вездеход на мост.

Однако ни одна из следовавших за ними колонн и не подумала воспользоваться мостом: все они пошли вброд и на противоположном берегу вышли совершенно перекрашенные.

— Молодцы! Правильно пошли! — сказал Нетак.

Но Петя, Непоседа и Мякиш молчали. Все это начинало надоедать, хоть и любопытно было видеть, какие чудеса последуют дальше.

Как только они выехали на противоположный берег, который был началом города, на них с диким лаем набросились кошки всех мастей.

Нетактак Наоборото выпрыгнул из машины и, несмотря на всю важность своего положения, собственноручно стал разгонять кошек, покрикивая на них:

— Ачу! Ачу! Пошли вон, добро пожаловать!…

И путешественники въехали в столицу. Да, прекрасный город Перевертайзо представлял собой весьма необычную картину. О нем стоит рассказать поподробнее.

Собственно говоря, на первый взгляд город был как город: дома, улицы, скверы, люди… то есть нетаковцы. Жители планеты выглядели очень своеобразно. Рост и размеры их не зависели от возраста, а зависели от того, сколько в ком было упрямства. Много упрямства — большой нетаковец, мало упрямства — поменьше. Поэтому можно было встретить нетаковца размером с куклу и рядом увидеть упрямца-великана ростом с нормального человека. Другими качествами, кроме упрямства, они не обладали.

В столице, как и на всей Большой Нетаке, все делалось наоборот. Стрелки на часах двигались против хода часовых стрелок, да и сама планета, оказывается, вращалась не в ту сторону… Петя это понял по легкому головокружению, которое не покидало его с момента посадки. Короче, порядки в этом городе заставляли Петю только и делать, что удивляться.

Заметив замешательство гостя, Нетактак Наоборото поспешил объяснить:

— У нас очень порядочные беспорядки! Чувствуйте себя свободно и делайте, что вам вздумается!

А Петя слушал и читал объявления.

«Нам все равно — можно лезть через окно!» И двери в домах были заколочены.

«Не переходи улицу в положенном месте!» И пешеходы толпами ходили по мостовой.

На кинотеатрах висели объявления: «Детям до шестнадцати — можно!»

И сотни других, вроде «Сорить!», «Шуметь!», «Высовываться!…»

Можете себе представить, какой невообразимый ералаш стоял в городе. Машины не переставая гудели и каждую минуту сталкивались, у каждого дома дрались мальчишки, а полиции не было видно…

Впрочем, это не совсем так. Полиция была всюду на месте. Надо было только догадаться, что широкие стеклянные колпаки на перекрестках были полицейскими постами. Если в нормальных городах эти колпаки узкие и стоят вертикально, чтобы дежурный милиционер не мог прилечь и уснуть, то в Перевертайзо это все, естественно, было наоборот. Под широкими стеклянными колпаками стояли кровати, и на них мирно спали постовые.

Знаменитая столичная столовая «Ешь как хочешь!» успокоила и обрадовала путешественников. Название ее было правилом, а кто из ребят не мечтает иногда о таком правиле? Во всяком случае, таких немало.

Петя сам еще недавно устанавливал дома подобные порядки. Но там приходилось бороться с родителями, а здесь, пожалуйста, ешь как хочешь!…

Столы в обеденном зале были накрыты. Гостей ожидали давно.

Нетактак Наоборото сам лично пальцами снял пробы со всех блюд и похвалил шеф-повара. Потом гостям подали меню. Петя не мог скрыть своего удовольствия и прочитал его вслух. Вот что там было написано:

Петя и Непоседа бежали так быстро, что скоро потеряли Мякиша из виду. На улицах было очень шумно и оживленно. Жители Перевертайзо готовились к великому празднику и не обращали внимания на знаменитых пришельцев с другой планеты.

По проспектам то и дело проходили колонны юных жителей столицы. Все они держали путь на столичный стадион. И хотя марширующие очень походили на пропавшего деревянного Нетака, Петя и Непоседа не решались расстраивать колонны идущих. Впрочем, его и не могло там быть. Марширующие выделывали на ходу такие трюки и фортели, выкамаривали такое, чего еще не умел делать деревянный Нетак.

На окраине города их остановили душераздирающие крики и свист, которые неслись из-за высокого забора. На неструганых досках большими чернильными буквами было написано:

Возле столовой «Ешь как хочешь!» было тихо. Вездеход-везделет стоял невредимым, но Мякиша не было.

— Вот беда! — сказал Петя. — Теперь и этот пропал. Что же нам делать?… Придется Мякиша подождать.

Но Непоседа взволнованно зазвенел своими пружинками и пропел:

— Э… этак будем ждать его до ночи, Надо заглянуть нам в «Ешь как хочешь!»

— Верно, — согласился Петя. — Этот обжора может преспокойно угощаться в столовой и толковать с шеф-поваром о моем ПУПе…

Но ни в кухне, ни в столовой Мякиша не оказалось.

— А-а! — спохватился Петя. — Все понятно! Непоседа, за мной! — скомандовал Петя, и оба побежали к зданию столичной полиции, которое возвышалось на главной площади Перевертайзо.

Только теперь он понял, что Мякиш неспроста завидовал работе перевертайзовских полицейских, которые только и делали, что спали на своих постах. Конечно же, пластилиновый ленивиц о лучшей должности и не мечтал…

Скоро они очутились возле столичной полиции. Вокруг здания и внутри было тихо и спокойно, словно в городе уже сто лет не было никаких происшествий и безобразий.

— Кто вам не нужен? — спросил их у дверей сонный полицейский.

— Ты нам не нужен, — ответил Петя. — Нам нужен пластилиновый Мякиш, наш четвертый друг.

У дверей начали собираться проснувшиеся от шума разные полицейские чины. Они зевали, потягивались и возмущались поведением незваных пришельцев:

— Вы оторвали нас от важных… подушек!

— Что за новые порядки!

— Шумите в стороне!

— Вы мешаете работать нашему начальству! — ворчали сонные полицейские.

Но Петя решительно заявил:

— Отдавайте нам нашего Мякиша!

— Нет у нас никакого Нетакиша!

— Нет, есть!

— Нет, нет!

— Я буду жаловаться властям!

— Пожалуйста! — обрадовались полицейские и выволокли огромную книгу жалоб. — Чем больше на нас жалоб, тем лучше.

В эту минуту из здания полиции выкатился радостный Непоседа и жестами стал звать Петю за собой, обратно в помещение. Растолкав полицейских, Петя побежал вверх по лестнице. В коридоре с длинной ковровой дорожкой он остановился и прислушался.

Во всем здании воздух был густым от храпа и дрожал как холодец. Хотелось разгребать его руками. Немного тише было возле кабинета главного начальника.

Здесь не разрешали громко храпеть, чтобы не отрывать руководителя от сна.

Петя решительно распахнул дверь кабинета, и все сразу прояснилось. Под сверкающим стеклянным колпаком на шикарной министерской кровати ногами на подушке спал Мякиш.

Непоседа взял такой большой разгон, что не смог притормозить у колпака и стукнулся прямо о стекло.

Дзинь-передзинь!… — зазвенело по всему зданию, и колпак рассыпался на мелкие осколки. Петя немедленно стащил Мякиша с постели, сунул его за пазуху и помчался вниз по лестницам. Непоседа летел вслед за ним.

Через минуту весь город знал, что украли нового начальника полиции.

Пробежав два квартала, Петя остановился.

— Зачем ты это сделал? — спросил он Мякиша, вытряхивая из него остатки сна. — Зачем ты побежал в полицию?

— У меня на это было много причин, — зевая, ответил Мякиш. — Во-первых, я в полиции выяснил, что наш Нетак пошел на стадион.

— И ты не побежал за ним?!

— Я не мог. Потому что, во-вторых, мне предложили должность начальника полиции и я должен был занять эту должность и немедленно приступить к исполнению служебных обязанностей.

— Но ты же спал, как сурок.

— Спал, — согласился Мякиш. — А ты видел, Петя, какая у меня была кровать? Мечта, магнит!

— Все равно ты должен был сперва бежать за Нетаком, ты должен был себя побороть!

— А меня поборола кровать. Она оказалась сильнее…

— Да что с тобой, соней эдаким, говорить! — махнул рукой Петя. — Сейчас же бежим на стадион! Вперед!

По всему городу, словно ветер, носились звуки духовых оркестров. Крики «ачхи» долетали до других планет. И все эти звуки неслись со столичного стадиона, в чаше которого разместилось почти все население Перевертайзо. Жители столицы сидели один на другом, на одном лежачем сидело трое. Разобрать, где чьи руки и ноги, было невозможно. На любом рынке, на любой толкучке было в тысячу раз больше порядка, чем на перевертайзовском стадионе.

«Не потерять бы мне здесь Непоседу и Мякиша!» — подумал Петя, ни на секунду не выпуская из виду своих малышей.

Непоседа и Мякиш, в свою очередь, боялись оторваться от Пети, поэтому каждую минуту хватались за его штанины.

Когда же в воротах стадиона их втянуло в поток идущих и закружило, словно в водовороте, Петя больше не стал раздумывать: он схватил Непоседу и Мякиша и затолкал их в свои карманы. Дальше он шел по течению, куда несла его река колючих, твердых, угловатых нетаковцев. Кое-где приходилось, в полном смысле слова, ходить по головам, и Петя с содроганием слушал, как хрустят под его башмаками твердые упрямцы. Однако ни одной жалобы он от них не услышал. Видимо, хождение по головам здесь было тоже делом обычным и, главное, безболезненным.

Неизвестно, чем бы закончилось для гостей хождение по стадиону, если бы перед ними неожиданно не вырос почетный гражданин Большой Нетаки — сам Нетактак Наоборото. Разбросав навалившихся на него соотечественников, он поднялся и, расставив руки, воскликнул:

— Кого я вижу! Неуважаемые гости, для вас приготовлена особая ложа! — И он указал на десятиместную ложу, в которой стояло, лежало и сидело больше сотни нетаковцев.

Орудуя руками и ногами, Нетактак Наоборото мигом очистил ложу и втащил туда гостей. Теперь Петя спокойно мог разглядеть все, что происходило на поле. Непоседа и Мякиш выползли из Петиных карманов и удобно устроились на его коленях.

Посреди поля стояла большая печь, по форме напоминавшая огромную бутылку. В ней на машинах и тачках подвозили дрова и уголь, а из ее трубы-горлышка к небу поднимался курчавый столб дыма.

— Что ж это они, печь их будут? — спросил Петя, показывая на колонны юных нетаковцев.

— Зачем печь? Закалять! Все они пройдут в этой печи закалку, и тот, кто не сгорит, получит диплом и звание полного нетаковца.

Петя ничего не ответил и только почесал затылок. Нетактак Наоборото начал нервничать и ерзать на стуле.

— Все не так! Все неправильно делают! — ворчал он. — Надо побольше, побольше дров класть! — Наконец он не выдержал и, перескочив через барьер ложи, побежал на поле.

Там он, не задумываясь, вскочил в печь. Оттуда полетели искры, а за ними выбежал и он сам. Растолкав кочегаров, Нетактак Наоборото схватил лопату и яростно стал забрасывать в печь уголь.

Непоседа, который вертелся на Петином правом колене, всплеснул своими ладошками и грустно пропел:

— Как же мы Нетака здесь отыщем, Если тут нетаков этих тыщи?!

— Не знаю как, а только бегите и ищите! — приказал Петя и столкнул с колен своих маленьких друзей.

Непоседа и Мякиш тотчас же затерялись в кишащем море нетаковцев. Между тем колонны, выстроившись по росту, приближавшись к печке-бутылке. Оркестры замолкли в ожидании торжественной процедуры. Успокоились и нетаковцы: замерли, замолчали.

Чумазый, перемазанный углем Нетактак Наоборото выбежал на середину поля и заорал:

— Внимание, внимание! Великое торжество начинается! Жители Большой Нетаки, сегодня наша планета получит сотни новых полноценных нетаковцев, которые в огне не горят и смогут устоять перед любым правилом и законом, исполнив его, как полагается, наоборот! Да здравствует новое пополнение! Да здравствует все, что наоборот!

Трибуны стадиона задрожали от мощного чихания. Грянули оркестры, и из тысячи глоток вырвались слова гимна:

За окнами везделета стояла густая синева. Только вдали, словно сквозь дырки в темном театральном занавесе, сверкали яркие, лучистые звезды.

О том, как это было красиво, знали только знаменитые герои-космонавты и наши путешественники, которые продолжали свой групповой полет по просторам еще никем не изведанной Галактики. По пути им встречались новые сказочные созвездия. Друзья тут же присваивали им названия. Например, группу звезд, напоминавшую большую перину, с разрешения Пети Мякиш назвал Созвездием Пуховой Перины. Звезду, которая то исчезала, то появлялась, причем каждый раз в новом месте, назвали Непоседой. А самой большой и яркой звезде, отливавшейся чернильным фиолетовым цветом, решением всего экипажа было присвоено название Звезды Пети Малина. И если когда-нибудь в астрономическом атласе вам встретится звезда под этим названием, то вы смело можете всем заявить, что отлично знаете ее первооткрывателя. Это был именно Петя Малин, бывший Мамин-Папин.

Моторы работали четко, невесомость уже нисколько не беспокоила путешественников, и весь полет, как говорят космонавты, протекал нормально.

Да, если б сейчас в кабине везделета не пахло обгорелой головешкой, можно было бы подумать, что у наших путешественников не было столкновения с планетой Большая Нетака. Единственным доказательством их пребывания на этой наоборот-планете был Нетак. Он сидел почерневший, с обгоревшими стружками-волосами, и никто не собирался даже стереть с него сажу. Таким друзья решили доставить его на землю.

Откровенно говоря, у всего экипажа после этого визита остался неприятный осадок, даже у самого Нетака. Именно об этом подумали сейчас все четверо. Словно по команде, посмотрели друзья на пострадавшего товарища, а он и головы от стыда поднять не может, не то что в глаза посмотреть.

Петя как командир экипажа высказался первым:

— Ну что, Нетак, может быть, снова хочешь на Большую Нетаку?

Если бы Нетак не был Нетаком, он бы с радостью закричал: «Нет, не хочу!» Но ведь он остался Нетаком, деревянным упрямцем, поэтому смолчал, хотя по всему его виду было понятно, что теперь его туда даже калачом не заманишь.

А Петя продолжал:

— На всех на вас одно средство есть…

— Какое? — хором спросили Непоседа и Мякиш.

— Горячая печь! Вот какое!

Теперь пришла очередь смутиться Мякишу. Конечно, все помнят, что и он, пластилиновый лентяй, чуть не расплавился в кондитерской печи из-за своей беспробудной лени.

И все же Мякиш попытался чуточку оправдаться.

— Так ведь я, — промямлил он, — случайно туда попал, а Нетак сам, добровольно в печь полез.

— Потому он и упрямец Нетак. Каждый в беду посвоему лезет. У кого какой характер…

— А вот я молодец! — совершенно не заикаясь, с гордостью воскликнул Непоседа.

Все дружно обернулись в сторону Непоседы. Даже Нетак забыл о своем несчастье и тоже удивленно выпучил глаза на своего друга-пружинку.

Непоседа не унимался. Он летал по кабине и кричал своим чистым, звонким голоском:

— Молодец! Молодец! Я молодец, я в печь не попадал!

— Подожди, не спеши, может, и твоя очередь еще придет. Но я слышу, ты совсем перестал заикаться! — сказал Петя.

— Перестал! Совсем перестал! — звенел Непоседа.

— Э-эх, — вздохнул Мякиш. — Это и хорошо и плохо.

— Почему плохо? — замер в воздухе Непоседа и с обидой посмотрел на пластилинового друга.

— Потому что теперь нам никто не будет песенки петь. Все-таки с твоими глупыми песнями как-то веселей было.

— Чепуха! — вмешался в разговор Петя. — Ты, Непоседа, лучше расскажи, отчего ты перестал заикаться?

— От того, от чего и начал. От испуга.

— Когда же это случилось? Что-то я не заметил, когда ты испугался, — развел руками Петя.

— Я и сам не заметил — некогда было. Но, думается, это случилось тогда, когда я за Нетаком в печь прыгнул. Все-таки мне не каждый день приходится это делать. Страшноватая работа. Дух захватило, и все заикалки из меня, словно семечки, высыпались.

— М-да, — протянул Мякиш. — Значит, верно говорят: клин клином вышибают!

Друзья обрадовались, что Непоседа излечился от противного заикания. По этому поводу начались разные рассуждения.

Мякиш заявил:

— Когда человек заикается, его ни с кем не перепутаешь. Не все же так разговаривают. Вот, скажем, заблудился в городе ребенок, родители придут в милицию и скажут: «Моего ребенка сразу найдете, он заика». Приведет постовой в милицию десяток заик, и мама сразу своего отыщет. Значит, это не так уж плохо.

Тут и Нетак пожелал высказать свое мнение. Он сказал:

— Так все должны разговаривать, а то противно, когда гладко болтают…

— И вовсе не в этом дело, — перебил его Петя. — Я тоже думаю, что заикой иногда быть полезно.

— Это в каком же случае? — спросил Мякиш.

— Ну, например, когда тебя учитель к доске вызывает. Ты выйдешь, учитель задаст вопрос, а ты ему: «Пп-преж-ж-жд-де ч-ч-ем-м с-с-ска-ка-зать-ть о г-г-глаго-голе, не-не-необходи-мо-мо…» Учитель махнет рукой и скажет: «Довольно, садись на место». И поставит троечку. Жалко ему будет мучить бедного заику.

— Нет, нет! Вы меня больше не уговорите! — запротестовал Непоседа. Он решил, что друзья его убеждают снова стать заикой. — Если вам нравится, можете сами заикаться. Надоели мне эти песни: не хочу я по всякому поводу выдумывать стишки и музыку. Попробовал бы ты. Мякиш, день и ночь петь… Подумаешь, ему скучно без песен!… И не хочу теряться и в милицию попадать, и не хочу быть учеником-заикой… Так что и заикаться об этом не смейте!…

— Ладно, никто тебя не уговаривает, — успокоил его Петя. — Хватит спорить, давайте немного прогуляемся по космосу. Готовьтесь! — приказал он.

Это предложение всем пришлось по вкусу. Спустя несколько минут космонавты спокойно прогуливались по наружной части везделета и летали рядом с ним, точно сказочные птицы. Долго ли, коротко ли длилась их космическая прогулка, но только Непоседа вдруг закричал, что слышит музыку и голос радиодиктора. Друзья тотчас же подлетели к нему и стали прислушиваться.

Все объяснилось очень просто. Непоседа-то был человечком металлическим и поэтому, когда он зацепился за радиоволну, стал вроде радиоприемника. Ведь радиоволны не знают границ и свободно проникают в космос. Пружинные руки и ноги Непоседы были отличными антеннами. Поворачивая и вытягивая их, он настраивался на разные волны. Когда он так делал, от него исходили разные звуки: то музыка, то разноязыкая человеческая речь. Скоро Непоседа так наловчился настраиваться, что друзьям уже не приходилось напрягать слух — каждое слово было отчетливо слышно даже на расстоянии.

Друзья наперебой стали просить его:

— Поймай музыку!

— Поймай футбольного комментатора!…

Небывалое дело! Нашим путешественникам удалось в космосе прослушать всю вторую половину игры на кубок между футбольными командами «Спартак» и «Динамо». И друзья болели. Болели в космосе!

Они кувыркались, прыгали в пустом пространстве, и только Непоседа не мог пошевелить ни ногой, ни рукой. Стоило ему чуточку повернуться, как станция пропадала. Он с завистью смотрел на товарищей, но держался стойко. Не мог же он лишить удовольствия своих друзей.

Когда спортивный комментатор закончил свой рассказ и прозвучал знакомый спортивный марш, радиодиктор объявил:

«Внимание, внимание! Через несколько минут будет передано важное сообщение! Работают все школьные радиостанции!… Внимание, внимание!…» И диктор снова повторил все сначала.

Друзья терпеливо стали ожидать. Все взоры были обращены на Непоседу. Чтобы не потерять волны, Петя приказал Мякишу и Нетаку подлететь к «радиоприемнику» и попридержать его с двух сторон. Ведь все-таки он был Непоседой.

И вот началось важное сообщение.

«Дорогие радиослушатели! — начал диктор. — В начале учебного года ученик одной из наших школ, Петя Мапин, на собственной ракете-везделете покинул Землю и отправился в космос. По свидетельству школьной уборщицы тети Глаши, вместе с ним отправились три игрушечных человечка: Непоседа, Мякиш и Нетак. Некоторым школьным астрономическим станциям удалось засечь в космосе передвижение самодельного везделета, но вскоре они его потеряли. Просьба ко всем юным астрономам и радиотехникам начать разведку пропавшего везделета с юными героями. О ходе поисков просим сообщать на радиостанцию «Умелые руки», которая помещается в 131-и полной средней школе и работает на волне две тройки, одна пятерка…» Дальше друзья не стали слушать. Они закричали «ура» и закувыркались в космосе.

— О нас знают! — кричал Петя.

— Нас ищут! — мямлил Мякиш.

И все вместе стали качать Непоседу и кричать:

— Слава нашему Непоседе!

Вдруг Мякиш отлетел в сторону и задумался.

— Ты чего это? — спросил Петя.

— Думаю.

— О чем?

— Не спеши. Придумаю — сам скажу.

И Мякиш, удобно разлегшись в космосе, прикрыл глаза.

— Эй, не можешь ли ты думать побыстрей! — заторопил его сам Непоседа

— А то я не знаю, что мне теперь делать?

— А я, кажется, придумал, что тебе делать, — открыв один глаз, сказал Мякиш. — Я полагаю, если ты можешь быть приемником, то, может быть, из тебя получится и передатчик. Ведь чудесам на Земле нет предела, а в космосе и подавно.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Петя.

— А вот что. Если Непоседа, когда он вверх головой, — радиоприемник, то, может быть, вниз головой он станет передатчиком. Попробуем, мы ничем не рискуем.

Непоседа не стал ожидать Петиной команды и сам перевернулся вниз головой. В космосе можно хоть сутки болтаться вверх тормашками, потому что не знаешь, где верх, где низ.

— Ну, а что теперь? — спросил Петя. — Ведь у Непоседы нет микрофона. Куда же мне тогда говорить?

— Туда, откуда он говорит, — заявил Мякиш и крикнул Непоседе: — Раскрой-ка пошире рот!

Дальше стал действовать Петя. Он подлетел вплотную к Непоседе и прямо ему в рот, как в микрофон, стал говорить дрожащим от волнения голосом:

— Земля! Земля! Я — Петя Малин!… Земля! Земля! Я — Петя Мапин! Говорю из космоса, говорю из космоса!… Отвечайте, кто слышит!… Перехожу на прием! Перехожу на прием!

Непоседа немедленно перевернулся вверх головой. Все притихли и начали прислушиваться. Но из Непосединого рта слышались только шумы и посвистывания. И вдруг… О чудо! Раздался отчетливый голос:

«Вас слышим! Вас слышим!… Здравствуй, Петя! Говорит радиоузел «Умелые руки». Как протекает полет?… Перехожу на прием!»

— Хорошо! — заорали путешественники, когда Непоседа перевернулся вниз головой. — Все в порядке, продолжаем полет. Самочувствие отличное!

Непоседа вертелся, как акробат, становясь то приемником, то передатчиком.

«Петя! Петя! — неслось с Земли, прямо из школы. — Сейчас с тобой будет говорить Павел Сергеевич, директор школы!…»

Голос юного радиста оборвался, и через несколько секунд изо рта-репродуктора послышалось солидное покашливание. Так всегда покашливал Павел Сергеевич, когда был в хорошем настроении. Это сразу успокоило Петю, потому что до сих пор, когда директор школы разговаривал с ним, у него бывало только плохое настроение. И вот Павел Сергеевич начал. Голос его дрожал от волнения: «Дорогой Петенька… Дорогой Петенька!»

Этого Петя не смог спокойно перенести. На глаза его набежали слезы. Но счастливый герой не скрыл их от друзей, потому что такое случилось бы с каждым учеником, если бы он из уст директора услышал ласковое «Петенька, или Вовочка, или Ванечка!».

Директор снова покашлял и продолжал:

«Не забудь, дорогой, вести дневник и аккуратно записывай все наблюдения. Не страшно, если в записях будут грамматические ошибки… Ничего, герою это простительно… — Но тут директор чуточку помолчал и добавил:

— Конечно, лучше, если ошибок не будет. Герою надо быть грамотным. Тем более что твои записи станут историческими документами… Мы в школе уже делаем выставку твоих работ и повесим твой портрет и твои тетради… Какие будут у тебя пожелания? Переходим на прием, слушаем тебя!»

Теперь Пете пришлось покашлять, прежде чем высказать свое пожелание:

— Пожалуйста, — сказал Петя, — не ставьте на выставку моего дневника. Там, кажется, много лишних… — Но слова «двоек» он вслух не сказал.

«Хорошо, Петенька, — пообещал директор. — Теперь твоя просьба для нас

— закон… Береги своих друзей и себя! Мы будем ждать от тебя новых известий. А сейчас с тобой будет говорить товарищ Папина, то есть твоя мапочка, то есть твоя мамочка, которая только что примчалась в школу».

И сразу же из Непоседы полились частые всхлипывания:

«Петенька, сыночек мой, это я, твоя мама! Срочно скажи мне, жив ты или нет?»

— Жив! Жив! — закричал Петя.

«А что ты там ешь?» — продолжала рыдающая мама.

— Все что попало!

«А свежее ли?»

— Свежее!

«Петенька, покупай себе в каждом космическом гастрономе колбаску и маслице и обязательно пей молоко!»

— Хорошо, мама.

«Сыночек, немедленно возвращайся назад, а то я себе на Земле места не нахожу!»

— Хорошо, скоро вернусь…

Последней говорила тетя Глаша. Она тоже рыдала и просила расцеловать Непоседу, Мякиша и Нетака, без которых она последнее время жить не могла.

На этом передача и прием закончились, потому что Непоседа совсем завертелся и выбился из сил. Мякиш не слышал окончания передачи: он уснул, как только услышал голос Петиной мамы. Петя разбудил его, и все вернулись в кабину, чтобы разработать план дальнейшего полета и возвращения.

После радостного происшествия в кабине везделета состоялся весьма приятный разговор. Радио-Непоседа, как главный герой события, сидел у Пети на руках и не без важности поглядывал на своих товарищей — Мякиша и Нетака. Мякиш тоже немножечко гордился, ибо кто, как и он, усовершенствовал Непоседу и помог ему стать передатчиком. По этому случаю он решил отложить послеобеденный сон и высказаться.

— Да-а! — многозначительно протянул он.

— Что — да? — насторожился Непоседа.

— Хорошее дело — радио!

— Конечно, хорошее! — отозвался Непоседа. — Когда хочешь — музыку слушай или сказки…

— А когда хочешь, можешь выключить, то есть заткнуть глотку.

— Эй, ты! — подпрыгнул Непоседа. — Выбирай-ка повежливее слова! Подумаешь, ученый нашелся! Я те выключу!

Мякиш не стал продолжать спор, но, помолчав немного, заметил:

— Уж если говорить об ученых, особенно знаменитых, то я полагаю, что среди нас такой сейчас находится.

Тут все посмотрели вопросительно на Мякиша и с нетерпением стали ожидать, что скажет он дальше.

Мякиш важно покашлял, точь-в-точь как директор школы, и не торопясь сказал:

— Вот нашему Пете и достанется слава великого открывателя планет и ученого!

Тут Нетаку захотелось протестовать, но пока он воздержался: слишком уж много неприятностей перенесли из-за него друзья на Большой Нетаке.

А Мякиш продолжал:

— Сперва в школе будет выставка с Петиным портретом. Потом начнут экскурсии ходить из других школ, чтобы посмотреть на Петю…

Как только Петя услышал эти слова, он схватился за штурвал и направил везделет вниз, к Земле. Что греха таить, ему поскорей захотелось посмотреть собственную выставку и искупаться в теплых волнах великой славы. Однако никто из друзей не заметил, что везделет стремительно полетел вниз, — всем хотелось знать, что дальше скажет Мякиш. И Мякиш обратился прямо к Пете:

— Только зря ты, Петя, думаешь, что великая слава — это легкое дело.

— А что в ней тяжелого? — спросил великий открыватель и ученый.

— Ну, хотя бы то, что на выставке обязательно должен быть твой дневник. Стало быть, тебе придется…

— Что придется? — все еще не понимал Петя.

— Придется заниматься только на «отлично». Иначе тебя исключат из великих ученых.

— Чепуха! — впервые за все время высказался обгоревший Нетак, но больше ничего не сказал.

Петя же покраснел до ушей и тоже промолчал, хотя про себя с грустью подумал: «Теперь мне придется как следует поднажать на учебники, тем более что пропущено много уроков».

Пока шел этот разговор, Мякиш и Нетак висели в пространстве по причине невесомости. И вдруг неожиданно оба шлепнулись на пол кабины.

— Эй, эй, катастрофа! — запищал Мякиш.

— Спокойно! — сказал Петя. — Никакой катастрофы нет: мы вошли в земную атмосферу, и невесомость кончилась.

Мякиш и Нетак подползли к иллюминатору и внизу увидели что-то синее, сверкающее.

— Чепуха, — сказал Нетак. — Там тоже небо.

— Не небо, а океан! — поправил Мякиш.

— То есть как океан?! — только теперь после обиды очнулся Непоседа. — Разве мы летим на Землю, домой?

— Пора! — решительно сказал Петя. — Напутешествовались. Меня теперь в школе с нетерпением ожидают. Сам Павел Сергеевич, директор, будет меня с цветами встречать.

Петя на миг зажмурил глаза и представил себе картину торжественной встречи: оркестры, цветы, вся пионерская дружина в галстуках…

Но мысли его прервал Непоседа:

— Это с какой же стати прерывать путешествие?! Мы только на одной планете побывали. Надо лететь опять в космос!

— Надо! — упрямо поддержал его Нетак. Ему стыдно было в таком виде возвращаться в мастерскую «Умелые руки». Что скажет тетя Глаша, когда увидит его таким черным, обугленным чурбаном?!

— Я лучше знаю, что нам надо! — рассердился Петя.

— Нет, не знаешь! — зазвенел Непоседа.

— Нет, знаю!

— Нет, не знаешь!

Петя не удержался, топнул изо всей силы ногой об пол каюты, и тут случилась беда. Доска проломилась, в кабине образовалась щель, и все три его друга вывалились из везделета.

Петя так был зол, что не понял, какая стряслась беда.

— Ну и ладно! Провалились так провалились. Надоели мне эти человечки, только и знаешь, что возишься с ними, как с малыми детьми! — ворчал он. Однако скоро совесть заговорила в нем, и он стал укорять себя: — Что же я такое говорю?! Ведь это мои друзья-товарищи. Разве не они спасли меня от гибели, когда горел бак моего везделета?!

Он посмотрел вниз, на синюю гладь океана, но ничего не увидел. Должно быть, его друзья уже погибли, утонули в океане…

«Что бы там ни было — я должен спасти их!» — подумал Петя и дрожащими от волнения руками направил везделет стремительно вниз.

Непоседа, Мякиш и Нетак летели вниз, прямо навстречу бушевавшему океану.

Просто чудом удалось им ухватиться в воздухе друг за друга, и это дало возможность переброситься несколькими фразами, вернее, проститься перед неминуемой гибелью.

Задыхаясь от сильного ветра, не скрывая слез, Непоседа сказал друзьям:

— Мы были верными товарищами, мы никогда не покидали друг друга и погибаем тоже вместе.

— Жалко нас! — прохныкал Мякиш, но ветер отнес его слова назад, в небо.

— Эй, глядите! — проскрипел вдруг Нетак. — Туда! Туда! — И он указал куда-то на восток, где на волнах океана виднелся какой-то плоский круг.

— Это остров, — печальным голосом сказал Мякиш, потому что все равно никакая сила не могла бы их забросить на него.

Но только он это сказал, как Непоседа почувствовал, что по его телу пробежал ток и что-то сильно потянуло его в сторону острова. Так однажды притянуло его к магниту в мастерской «Умелые руки». Он крепко ухватил Нетака за руку, Нетак — Мякиша, и все вместе они полетели к острову, уже не вниз, а по наклонной.

Когда Кибернетический остров сообщил Непоседе, Мякишу и Нетаку, что «Петя не летит», он сказал абсолютную правду. Петя в это время уже действительно не летел, а плавал и нырял.

Больше часа носился везделет над волнами океана. До рези в глазах всматривался Петя в воду, но нигде не видел плавающих друзей. Он считал, что деревянный Нетак мог послужить маленьким плотом для Мякиша и Непоседы, и таким образом все держались бы на воде сколько хватило сил.

Когда же надежда найти их на поверхности была потеряна, Петя решил искать человечков на дне. Он нажал специальный рычаг, выпустил ласты, и везделет стал вездеплавом. Аппарат плавно опустился на воду и, пробежав метров десять по волнам, стал погружаться.

Скоро в иллюминатор стали заглядывать любопытные рыбьи морды, и чем глубже он погружался, тем чудовищней становились подводные существа. Петя так увлекся разглядыванием рыб, что на время забыл о цели своего погружения. А когда в иллюминаторе появились умные глаза осьминога, он подумал, что встретился с водолазом. К счастью, глубина океана здесь была не очень большая, и скоро вездеплав коснулся брюхом дна. Благодаря небольшой глубине солнечные лучи просвечивали водяной слой, и Петя свободно мог все разглядывать.

Вокруг подводного гостя с каждой минутой становилось все больше любопытных. Вдруг Петя отчетливо увидел неподалеку от вездеплава своих друзей. Вода колебалась, искажала их фигуры, но все же он был уверен, что это именно они. Если бы до этого случая ему уже приходилось хоть раз побывать на океанском дне, он понял бы, что это обман зрения. Подводный мир так разнообразен, что иной неопытный подводник может странную рыбу принять за человека. Не случайно же в старину люди считали, что в воде живут человекоподобные существа — русалки. Они очень похожи на нас: люди как люди, только с рыбьими хвостами и чешуей.

Словом, Петя, не раздумывая, погнался за мнимыми Непоседой, Мякишем и Нетаком. Но чем быстрее он плыл, тем быстрее они удирали от него.

«Ясно, — подумал Петя. — Они на меня очень обиделись. И это вполне справедливо. Если догоню — попрошу прощения. Все-таки они человечки добрые и простят меня…»

В погоне Петя не заметил, что беглецы все время завлекают его на большую глубину. Преследуя их, вездеплав катился словно с горы. Петя понял это только тогда, когда сумрак все гуще и гуще стал обволакивать окружающие предметы и в кабине стало почти совсем темно. Зато рыбы вокруг стали еще более чудовищными, и притом у каждой было что-то вроде фонарика или маленького прожектора. «Ого, да тут у них электричество есть!» — подумал Петя.

Разглядывая странных обитателей океанского дна, он потерял из виду тех, за кем гнался. Да и как тут было не разбежаться глазам, когда вокруг появился буквально новый подводный мир с разумными существами.

Петя отчетливо видел, как одна из рыб звала его к себе, делая плавником точно так, как делает человек рукой, подзывая другого. Слишком велико было любопытство, чтобы не последовать за разумной рыбой. К тому же она и усмехалась совсем по-человечески.

И вездеплав стремительно катился вниз, в глубину океана. Светящихся рыб было так много, что Пете показалось, будто он едет в автомобиле по ночному городу, проспекты которого ярко озарены электрическими лампами. Скоро стенки вездеплава стали потрескивать, и Петя почувствовал себя, как в грецком орехе, который пытаются расколоть щипцами.

Да, Петя совершил ошибку. Над вездеплавом была огромная толща воды. Если стенки не выдержат глубинного давления, тогда поминай как звали и знаменитый Петин аппарат, и самого водителя.

Петя тотчас же взял штурвал на себя, и машина стремительно понеслась вверх, как пробочный поплавок. Она словно из темной ночи спешила к далекому рассвету. Светящиеся рыбы исчезли, и снова появились стайки океанских рыб. Они веерами разбегались в разные стороны, а некоторые из них тыкались лупоглазыми мордами в окна иллюминаторов.

Вдруг среди рыб началось волнение. Они засуетились, словно заговорщики при приближении полиции. Как оказалось впоследствии, так оно и было.

В кабине неожиданно стало совсем темно: что-то большое заслонило иллюминатор. Когда же снова появился свет, Петя увидел огромную торпедообразную рыбу. У нее были высокие острые плавники и огромный зубастый рот. Потом он заметил другую, третью… «Акулы!» — сразу узнал подводных пиратов Петя, но не очень испугался. Ведь он находился под надежной защитой прочных стен вездеплава. И хотя у акул был зловещий вид, настроены они были вполне миролюбиво. Они затеяли что-то вроде хоровода и принялись кружить вокруг вездеплава. Именно здесь Петя еще раз убедился в отличных ходовых качествах своей машины. Она не уступала акулам ни в быстроте, ни в маневренности. Петя пристраивался им в хвост и кружил в общем хороводе, догонял и ударял их носом, словно играл в пятнашки. Однако скоро эта игра стала надоедать. Петя попытался отвязаться от надоедливых рыб, но не тут-то было: акулы только вошли во вкус.

Тогда Петя остановил вездеплав. Замерли в ожидании и акулы. Петя улучил момент, включил полную скорость и прорвал оцепление. Акулы погнались за ним. Спустя минуты три Петя оглянулся. Преследователей стало меньше. Но самая огромная хищница находилась на небольшом расстоянии. Петя добавил газу, но в эту минуту в моторе начались перебои. Скорость резко упала. Петя снова оглянулся и увидел свирепую морду настигавшей его акулы. В следующую минуту мотор заглох. Послышался сильный толчок, и все вокруг потемнело. Мрак, хоть выколи глаза. Движение остановилось, и Петя почувствовал, что вездеплав медленно погружается. Скоро в кабине стало жарко, и стены начали потрескивать, словно вездеплав стягивали стальными обручами. Тогда-то Петя понял, что вместе со своим вездеплавом находится в брюхе акулы.

Холодные капли выступили у него на лбу. «Значит, путешествию конец?! — подумал Петя. — Жалко! Как жалко! И себя жалко, и то, что не увижу своей выставки в школе. И не встретит меня директор с цветами, а только положит букет возле моего портрета…»

И вот в духоте темной кабины Петя представил себе, как он, уже давно погибший в брюхе акулы, пробирается незаметно в свою школу и видит картину торжественных поминок. Плачет директор, плачут учителя, плачут тетя Глаша и вся пионерская дружина. Вот от слез уже стали мокрыми пионерские галстуки, жалобно играет духовой оркестр… А мамы и папы нет… «Это хорошо! Пусть они не знают, что я погиб, пусть не волнуются», — подумал Петя… И вот в честь героя раздается залп из двадцати орудий. Петя отчетливо слышит стрельбу, но в следующую секунду понимает, что это не пушки палят, а акула пытается отрыгнуть его из своего нутра. Петя даже попробовал помочь акуле — подтолкнуть машину вперед, но скоро понял, что даже общими усилиями им это сделать не удастся.

И тогда его осенила спасительная мысль. Несмотря на темноту, он бросился искать повреждение в моторе.

Изнемогая от жары и усталости, он трудился до тех пор, пока не обнаружил причин. Ведь работа мотора была единственным шансом на спасение.

Да, Петя не лишен был сообразительности — расчет его был верным. С волнением приготовился он к решающему опыту. Выждав минуту-другую, он включил мотор на полную мощность. Раздался оглушительный взрыв, словно под ногами заработал вулкан, и вездеплав в темноте понесся вверх. О, если б акула хоть капельку соображала, она расцепила бы зубы, и ракета вырвалась бы из ее нутра. Хищница отделалась бы внутренним ожогом и изжогами. Но не такие акулы. Еще не было случая, чтобы они выпускали свою жертву, даже если им стоило это жизни. Поэтому произошло вот что: когда газы с огромной силой вырвались из сопла ракеты, они оторвали акулий хвост и сама хищница превратилась в ракету.

Тот, кто в это время плавал бы поблизости в океане, мог бы наблюдать невиданную в истории картину. Из глубины на поверхность вырвалась бесхвостая акула и понеслась прямо в небо, извергая из того места, где должен быть хвост, столб пламени и дыма.

Именно эту картину и заметили новые обитатели Кибернетического острова: Непоседа, Мякиш и Нетак.

Конечно, они могли удивляться и думать о чем угодно, но догадаться, что акула была новой оболочкой Петиной ракеты, они не могли.

С той минуты как Мякиш сообщил острову, что «Петя летит на своем везделете домой», непонятное волнение не покидало разумную машину. Остров вертелся из стороны в сторону, антенны локаторов вращались как волчки, но обнаружить на дне океана Петю и его вездеплав они не могли. Теперь причина была ясна: вездеплав находился в плотной оболочке акульего тела, которое не было проводником электрических токов.

Когда же над островом появилась реактивная акула с оторванным хвостом, то изо всех антенн вылетел огромный магнитный заряд и через хвостовое отверстие бывшей хищницы уцепился за металлические части везделета. Ракета со свистом описала дугу и опустилась на крышу самого большого металлического домика. В то же время на этой крыше открылся люк, и акула была поглощена — исчезла с глаз.

Непоседа, Мякиш и Нетак стояли пораженные, не в состоянии произнести ни единого слова. Молчание прервал сам Кибернетический остров. Он прекратил вращения и своим басом заговорил:

«Я — Кибернетический остров «Моряк» точка принял на исследование летающую машину в магнитонепроницаемой оболочке с живым существом внутри точка идет изучение материала точка».

Сто раз спрашивали у острова Непоседа, Мякиш и Нетак, какую машину принял он на исследование, но ответа не получили. Остров молчал, потому что сам был занят выяснением этого вопроса.

Но вот открылся люк, который прежде поглотил акулу, и на крышу домика выкатился Петин вездеплаввезделет-вездесамосамоход. Новенький, чистенький, без единой вмятины и поломки. Из другого же люка, открывшегося на борту острова, вылетели остатки акулы. Остров выплюнул их в океан как ненужные отбросы.

Только теперь из репродуктора, как всегда, вслед за шипением послышались слова:

«Я — Кибернетический остров «Моряк» точка сообщаю точка в магнитонепроницаемой оболочке находился самодельный реактивный аппарат точка произведен средний ремонт точка».

Непоседа, Мякиш и Нетак ахнули и развели руками. Мякиш тут же зарыдал и сквозь частые всхлипывания проронил:

— А-акула съела Петю… нашего Петю!

Непоседа и Нетак тоже приготовились плакать, но не успели. Дверца везделета открылась, и из нее вышел невредимый, сияющий Петя.

Нужно ли передавать, сколько радостных слов было высказано по поводу встречи всеми друзьями. Благородные человечки даже не вспомнили о ссоре, а Петя ни о чем не стал их спрашивать. Зато Непоседа, Мякиш и Нетак вели себя на Кибернетическом острове точно хозяева.

— Можешь себя чувствовать здесь как дома, — сказал Пете Непоседа, небрежно облокотившись о маленькие металлические перильца. — Этот остров свой парень, у него внутри полно всяких винтиков и пружинок!

Мякиш тоже решил вставить словцо и добавил:

— И к тому же он вполне самостоятельный, автоматический. Он умеет разговаривать и все абсолютно знает!

— Да?! — удивился Петя. — Что же, по-твоему, он знает, кто я такой?

— А ты проверь, спроси у него.

Но Петя не успел спросить. Всеслышащее ухо острова не пропустило ни единого слова из их разговоров, и репродуктор-рот, пошипев немного, произнес:

«Петруша, Павлик, Петя дети точка Петя точка человек точка».

— Тю-ю! — махнул рукой великий путешественник. — Это и кошка знает, что я человек. А вот что я за человек? Какой?!

«Обыкновенный точка», — сказал остров.

— Был обыкновенный, а теперь — необыкновенный! — обиделся Петя. — Ничего ваш остров не знает. — Петя подумал минутку и добавил: — В школе и то все знают… кто я теперь такой.

Петина нескромность немного смутила друзей. И, чтобы поддержать остров, они наперебой стали объяснять Пете, какой он умный и старательный.

— Он все делает сам! — сказал Непоседа.

— Он образованный! — сказал Мякиш.

— М-да, — произнес Нетак. — Вот так!

Петя удивленно посмотрел на друзей:

— Что ж, он и таблицу умножения знает?

Тут остров не выдержал и заговорил:

«Таблица умножения точка таблица уважения точка таблица спряжения точка задавайте вопросы точка».

— Понял?! — спросил восхищенный Непоседа.

— Ну, понял… Вот возьму задам ему сейчас пример на умножение, он и провалится.

«Задавайте вопросы точка!» — прошипел остров.

— Сколько будет пятью пять? — выпалил Петя.

«Двадцать пять целых точка», — ответил остров, не задумываясь ни на секунду.

— Почему целых? — спросил Петя. — Разве бывают двадцать пять поломанных?

«Бывают с десятыми точка с сотыми точка с тысячными точка», — мгновенно ответил остров.

Этого Петя еще не знал, потому что в классе такого не проходили. Однако он убедился, что остров действительно образованный и при этом очень быстро и без ошибок решает примеры. Петя немного подумал и спросил:

— А как у вас обстоят дела с грамматикой?

«Грамматика точка математика точка фонетика точка кибернетика точка задавайте вопросы», — выпалил остров.

Петино лицо засияло. Друзья моментально поняли, что Петя надумал что-то чрезвычайно интересное.

— Ну что же, — сказал он. — Если этот остров соскучился по домашним заданиям, то я могу сделать ему одолжение… Честное пионерское…

Петя чего-то не договорил, вскочил на домик, где стоял его везделет, и скрылся в кабине. Через минуту он вышел оттуда с охапкой учебников и тетрадей, которые захватил с собой из дому.

— Чем плавать ему без дела, пускай выполнит за меня домашние задания за год. Тут у меня учебники по арифметике и по русскому языку, и все тетради есть. Пожалуйста, делай, — обратился он к острову. — Только кляксы не ставь!

«Не поставлю точка честное пионерское точка», — ответил остров и открыл в стенке домика дверцы.

Петя, не задумываясь, вбросил в окошко учебники, тетради и даже дневник.

Дверцы захлопнулись, и остров сказал:

«Задание принято точка приступаю к исполнению точка».

— Ну, это другое дело! — потер руки Петя. — Теперь я вижу, что этот Кибернетический остров — дельная штука, болтать не любит. Впрочем, посмотрим еще, как он справится с заданием.

— Справится, — сказал Непоседа. — Не маленький. Ну, а что мы будем делать?

— У нас тоже найдется работа! — заверил Петя. — Надо подумать о том, как я выступлю в школе. Мне нужна красивая речь, достойная великого путешественника!

— Ну да, тебе ведь все нужно записать! — напомнил Мякиш слова директора школы.

— Конечно, и записать. Только в какой форме я буду все это излагать?

— В форме — изолгать! — проскрипел Нетак.

— А ты бы помолчал! — обиделся Петя. — Я серьезно у вас спрашиваю. Это очень ответственное дело.

Речь должна быть яркой, красивой.

Мякиш поднял руку и попросил слова:

— Нужно, чтобы твоя речь была в стихах!

— Правильно! Правильно! — обрадовался Непоседа. — Я тебе помогу, когда снова начну заикаться…

Но тут в разговор вмешался остров:

«Могу писать стихи точка ямбом точка хореем точка дактилем точка ожидаю задание точка».

— Но я-то не умею писать стихи ямбом точка и всякими там хореями точка, — сказал Петя. — Я не умею рифмовать.

— А ты сочини ему только первые две строчки каждого четверостишия, а остальную пару с рифмами допишет остров, — придумал выход Мякиш.

— Отличная мысль! — обрадовался Петя. — Только вы помогите мне придумать и эти первые две строчки, — обратился он к друзьям.

— Поможем, поможем! — согласился Непоседа, Мякиш и Нетак.

Петя вытащил из кармана блокнот и карандаш, и все дружно принялись за сочинение первых двух строчек для будущих четверостиший. Когда работа была закончена, получилось вот что:

Петя уже и не помнит, когда ему приходилось спать таким крепким сном, с такими приятными сердцу видениями. А видел он сон о своем прибытии в школу — как раз то место, когда он читает на память свою стихотворную речь. В первом ряду встречающих стояла его учительница Мария Владимировна и плакала от восторга. После каждого куплета она раскрывала классный журнал и ставила против Петиной фамилии красивую «пятерку» по русскому языку, письменному и устному. Когда же он закончил и поклонился, раздались дружные рукоплескания и… Петя проснулся. Оказывается, аплодисменты ему слышались оттого, что волны бились о круглые борта острова. Ветер крепчал, и шум их с каждой минутой становился громче.

— Что?… Где я? — спохватился Петя. — Где моя речь?

«Речь, — зашипел остров, — давно готова точка получите точка».

Дверца, в которую была брошена бумага с Петиными заготовками, распахнулась, и рычажок вытолкнул бумагу. На ней машинкой аккуратно были допечатаны недостающие строчки с рифмами.

— Почитай! Почитай вслух! — запрыгали от нетерпения Непоседа, Мякиш и Нетак.

— Сейчас, погодите, — важно сказал Петя и поднялся на ступеньку, на которой прежде сидел.

Он взял в правую руку листок с речью, солидно откашлялся и, поглядев на притихших друзей, начал. Читал он красиво, с выражением и при этом делал очень изящные жесты и закатывал глаза. А речь получилась вот какой:

Все было бы хорошо, если бы в животе острова чтото не урчало и не перекатывалось. По временам он даже начинал кружиться на месте и выписывать на воде зигзаги. Это продолжал буянить у него внутри Непоседа.

Оставшись в живых, друзья как-то позабыли о своем железном друге.

— Эй, что там с тобой?! — восклицал Петя, пробуждаясь от сладкой дремы, когда остров особенно резво кружился и ерзал.

Но когда он ни с того ни с сего начал еще похохатывать и повизгивать, Петя окончательно проснулся. Он вежливо постучал пальцем в урчащую стенку и спросил:

— Что вас беспокоит, уважаемый?

В ответ послышался визг и хохот. Остров содрогался всем корпусом, словно его щекотали: «И-иха-ха-ха! О-оха-ха-ха! А-а-а…»

На крыше проснулся Мякиш и, ухватив руками свой пластилиновый задик, запищал:

— Ой, горячо! У него жар! Он заболел!

Услыхав слово «жар», Нетак подбежал к самому краешку борта и тотчас же опустил ноги в воду. Уж он-то теперь знал, что значит слово «жар».

Остров свистнул и не своим голосом сказал: «Билибонс-марнинонс-фуги, до-ре-ми-фа-соль!»

Петя положил руку на крышку домика и почувствовал, что она горяча. У острова была высокая температура, он бредил. Тогда Петя как можно ласковее спросил:

— Вам наверное, нездоровится?

Стрелки на приборах заметались, лампочки замигали, и остров басом запел:

Рикатэ, рикита -

Синус минус три кита!

Я легко могу считать,

Действую прекрасно:

Пятью пять — двадцать пять,

Дважды два — не ясно…

Теперь в болезни острова сомнений не оставалось. Петя быстро взобрался на крышу, сорвал с антенны свою курточку и, подбежав к борту, намочил ее в прохладной океанской воде. Потом, не раздумывая, положил этот компресс на разгоряченную крышу главного домика.

«Сенкью вери мач! Мерси! — по-английски и пофранцузски поблагодарил остров и снова задергался и захохотал: — Хи-хи-хи! Киберкутика, кибернутика… Хи-хи-ха!»

— Его кто-то щекочет… там, в середине, — высказал осторожно свою догадку Мякиш.

— Он проглотил морского ежа! — сказал Нетак.

— Ежа не ежа, — потер лоб Петя, — но факт, что кто-то в его животе безобразничает.

И тут Мякиш вспомнил:

— Да там же наш Непоседа! И как это мы о нем забыли?! Эй, Непоседа, ты жив? — крикнул Мякиш, немножко приблизившись к разгоряченной стенке.

Нетак не удержался и злорадно проскрипел:

— Ага, наконец-то и он попал в печку!

— Нечего злорадствовать! — прикрикнул на Нетака Петя. — Ему, наверное, там не сладко.

И вдруг раздался далекий, жалобный голос Непоседы:

— Я здесь, братцы, помогите!… Помоги-и…

Все снова бросились искать щели и дырочки, чтобы увидеть, где там внутри находится Непоседа. Но в это время большой репродуктор, который стоял на одном из домиков, завращался и голосом девочки спросил:

«Что там происходит?! Папа, это ты?… Ты уже прилетел?»

Петя, Мякиш и Нетак удивленно переглянулись. Только теперь они заметили и этот репродуктор, и большую вертолетную площадку. Но Петя решительно сказал друзьям:

— Никого здесь нет! Это все его штучки, — и махнул рукой в сторону репродуктора.

— А вдруг есть? — пропищал Мякиш.

«Папа?» — снова тем же девичьим голосом спросил репродуктор и посмотрел своим раструбом прямо на Петю. Тоща Мякиш предложил Пете:

— Ну, скажи на всякий случай, что ты тут есть.

— Кто — я?

— Ну да, ты.

— Я же не папа.

— А что тебе, жалко побыть немножечко папой?

Петя пожал плечами и, стараясь побасовитее, сказал:

— Я здесь, доченька… Гм… Я уже прилетел…

Репродуктор радостно взвизгнул и замолчал. И сразу же в одном из домиков отворилась дверь, и из нее вышла девчонка. Самая обыкновенная девчонка с торчащими в стороны косицами и в очень красивом синеньком комбинезоне.

— Папа! — крикнула она точно таким же голосом, как репродуктор, и глаза ее забегали по острову. Потом она протерла их и посмотрела на Петю. Потом на Мякиша и Нетака.

— Это еще что такое?! — проворчал Петя. — Остров-то, оказывается, с начинкой!

Петя назвал девочку начинкой потому, что она вышла откуда-то из середины.

Мякиша очень смутило то, что Петя так грубо встретил девочку. Он приблизился к ее правой туфле, постучал по ней и вежливо сказал:

— Здравствуй, девочка!

Но она была так растеряна, что не ответила ему, а спросила у Пети:

— Значит, это ты разговаривал со мной?

— Ну, я, — надулся Петя.

— А как вы все сюда попали?

Петя кивнул головой на свой везделет, а Мякиш объяснил:

— Каждый своим путем.

Девочка покачала головой и сказала:

— Но что вы здесь делаете?

Поскольку Петя стоял совершенно растерянный, Мякиш снова ответил за него:

— Ведем ученые наблюдения и… и ловим рыбу.

— Пожалуйста, помолчи, — сказала вежливо Мякишу девочка. — Я буду разговаривать со старшим.

Но Петя не мог терпеть, когда девчонки с ним так разговаривают. И хотя она была в настоящем синем комбинезоне, он ответил ей так, как отвечал всем девчонкам в школе:

— А тебе какое дело?!

— Как это «какое»?! Когда папы нет, я отвечаю за работу всей кибернетической станции. Прошу отвечать мне как полагается!

Этого Петя вынести не смог.

— Вот еще! — заворчал он. — Стану я со всякими девчонками разговаривать!… Подумаешь, папа поручил! Станет он тебя брать в такое путешествие.

— Хе!… — ухмыльнулся Мякиш и лукаво подмигнул девчонке.

А Петя продолжал ворчать:

— Знаем, как ты сюда попала! Папочка небось отвернулся, а ты и забралась в середину и спряталась за какую-нибудь штучку-дрючку… Если бы он тогда заметил — быстро сладил бы с тобой.

Тут Мякиш громко вздохнул и, кивнув головой на девчонку, сказал:

— Она же не машина.

— Ну и что из того, что не машина? — пожал плечами Петя.

— А то, что с любой машиной сладить можно, а с ребенком не каждый папаша сладит. Вот что!

Тут Петя должен был согласиться и промолчать, потому что вспомнил своего собственного папу, который по фамилии Мамин.

— Не понимаю, чему вы удивляетесь?! — сказала девочка. — Что ту особенного?! То ли вы с луны свалились, то ли давно газет не читали. Скоро вообще все дети сами будут машинами управлять, без пап…

Петя подумал о том, что за время их путешествия, должно быть, на Земле произошли большие изменения и в школах начали изучать кибернетику. Мякиш подтвердил догадку:

— Прямо диву даешься, как нынче быстро наука шагает!

И все равно Петя был очень зол на девчонку. Он еще наговорил бы ей глупостей, если бы Мякиш вовремя не стал дергать его за штанину и шептать:

— Тише! Молчи! Не то она прикажет острову, и он нас всех в лепешки превратит!

Петя вспомнил, как проучил его остров, и незаметно потер наказанное место. Но девочка уже о многом догадалась. Она сбросила с крыши домика Петину мокрую куртку и сердито заговорила:

— Так, значит, это вы здесь безобразничали? Так вот почему машины капризничают!… Я сижу заполняю бортовой дневник, хочу все успеть сделать к папиному возвращению, а в аппаратуре какие-то смешки, безобразия и перебои… Признавайтесь, есть еще кто-нибудь с вами или нет?

— Нет, нет! — уже испуганно залепетал Петя и зачем-то заслонил собой стенку, за которой слышался голос Непоседы.

— Впрочем, что ж это я спрашиваю, если могу все сама узнать?!

И она обратилась к острову:

— Внимание, спрашиваю! Отвечай, кто еще кроме нас, находится на борту?

За сеткой репродуктора послышалось шипение, затем знакомое хихиканье, и остров ответил:

«Я — мышка-норушка, я — лягушка-квакушка, а ты кто?»

Девочка удивленно посмотрела на Петю и сурово сказала острову:

— Вопросы задаю я, а не ты. Отвечай!

И остров ответил:

«Я, Петя Малин… Мамин-Папин, ученик четвертого «А» класса… Тетрадь по русскому правописанию точка…»

Петя и друзья незаметно перемигнулись. Они-то знали, что остров прочитал эти слова с обложки Петиной тетради, но девочке ничего не сказали.

— Что происходит у тебя внутри? Сейчас же произведи саморемонт! — взволнованно приказала девочка и заплакала. — Приедет папа, что я ему скажу… Что скажу?

И тогда остров тоже заплакал и сказал:

«Не плачь Таня не плачь точка приступаю к саморемонту точка…»

Замелькали цветные лампочки, задергались стрелки приборов, внутри острова поднялась целая буря. Казалось, все его колеса и рычаги гнались за кем-то неуловимым. Слышались и топот и поскрипывание — словом, целая революция происходила в его металлическом брюхе. Наконец из всех репродукторов послышался вздох облегчения, с треском распахнулись дверцы, и на лотке со свистом выехал Непоседа. Кулачки его были свирепо сжаты, глазенки сверкали, и все пружинки дрожали от напряжения. Видно, он выдержал нелегкую борьбу и, пожалуй, чудом уцелел. Но первое, что он выкрикнул, появившись на свет, — это были слова:

— Ух и задал же я ему перцу, Петя!…

Но вместо похвалы и благодарности на него со всех сторон зашикали друзья:

— Ш-ш-ш! Ш-ш-ш!…

А Петя даже попытался заслонить его спиной.

Но зря. Девочка-то была хитрая. От ее глаз ничего не ускользало.

— Бессовестные! — закричала она и затопала ногами. — Как вы смели пустить в приборы этого железного чертика?! Это вам так не пройдет! Я все расскажу папе! Вот увидите! — И хотя голос у нее был очень сердитым, слезы градом катились из ее глаз. Впрочем, она имела на это немножечко права: ведь она была девочкой.

Скоро на ее лице появились фиолетовые пятна и полосы. Но это было понятно. Ведь она вела бортовой дневник — писала.

И вот с помощью слез чернила с ее пальцев перешли на щеки и нос. Именно теперь наши путешественники окончательно убедились, что она обыкновенная девочка, такая, как и все школьницы ее возраста, и поэтому можно было переходить к перемирию.

Однако все произошло не так просто.

Петя уже собрался выслать парламентеров для перемирия, но маленькая хозяйка подняла руку и, внимательно оглядев весь остров, тоном следователя спросила:

— Признавайтесь, что еще вы забросили в аппаратуру?

Петя и человечки переглянулись. Всем было ясно, что обманывать нет смысла — остров все равно выдал бы их. И Петя, запинаясь на каждом слове, промолвил:

— Там… то есть у него… мои… эти… как их… ну, учебники и тетради… там…

— Ах, так вот кто это, Петя Мамин-Папин? — догадалась девочка, припомнив слова острова. — Ученик четвертого «А» класса, так?

— Да, Пети Малина, — робко поправил Петя.

— Это не имеет значения, Папина или Малина… А зачем они там? — продолжала следствие хозяйка острова.

И тут Петя не выдержал и соврал:

— Они там су… сушатся…

— Нечего сказать, нашли печку! — возмутилась девочка и сразу же приказала острову: — Отвечай, что еще находится у тебя в машинах?!

И остров ответил:

«Произведено выполнение домашних заданий точка правописание и арифметика точка за текущий учебный год точка».

Голос у девочки стал мягче и глаза загорелись любопытством.

— Пожалуйста, показывай работу! — совсем как учительница приказала она.

На этот раз раскрылся целый люк, и из него выехали все Петины учебники, тетради и дневник. Девочка присела на корточки и быстро стала листать тетради.

Сперва по арифметике, потом по русскому языку.

— Нам некогда! — спохватился Петя. — Мы должны немедленно отправляться домой. — И он наклонился, чтобы взять свое имущество.

Но девчонка вдруг так рассмеялась, что Петя невольно отпрянул.

— Ничего тут смешного нет, — неуверенно сказал он. — Тетради как тетради. У тебя, что ли, лучше?!

— Ой, не могу! — хохотала девчонка. — Ой, помогите, лопну от смеха! Посмотрите на эти задания! Хаха-ха! — И она поднесла к Петиным глазам раскрытую тетрадь по арифметике.

Страницы были заполнены примерами на сложение, но под аккуратными столбиками цифр, под чертой, где полагалось стоять сумме, красивым почерком были выписаны слова и целые фразы. Например, Петя с удивлением прочитал, что 465 + 535 равняется: вода, воды, воде, воду, водой, о воде.

Или в решении примера 1322 + 178 значилось, что подлежащее всегда стоит в именительном падеже.

На следующей странице, в задаче, где требовалось выяснить стоимость одного метра ситца и одного метра сукна, в решении получились стихи:

Нет необходимости рассказывать, какие виды открывались за иллюминатором везделета в часы возвращения. Полет протекал нормально, и только время тянулось медленней обычного. Так бывает всегда, когда очень торопишься к родным местам. А чтобы скоротать его, друзья пустились в разные рассуждения. Мякиш не мог скрыть своего восхищения маленькой хозяйкой острова. Он сказал:

— Молодец Таня! По-моему, она хороший парень!

Петя промолчал. Тогда высказался Непоседа:

— А остров еще лучше, чем Таня! Видали б вы, какие сложные механизмы у него внутри! — и он коротко рассказал о том, что увидел в машинном отделении острова.

Но Мякиш не мог успокоиться.

— Скажи, Петя, — спросил он, — а ты мог бы управлять таким островом?

— Подумаешь, управлять! — наконец-то заговорил Петя. — Там и делать-то нечего. Ведь он все делает сам — он самостоятельный!

Однако после Таниных объяснений вопрос самостоятельности для Мякиша стал еще более запутанным. Поэтому он счел нужным припомнить историю об одном ученике, рассказанную однажды тетей Глашей. Притча эта выглядела так:

— «… Уходя из дому, мама сказала сыну: «Постарайся не очень хозяйничать, уж я знаю, какой ты помощник!» Но сын решил маме помочь, решил сам навести в доме порядок. Он сам комнату уберет, сам помоет посуду, сам исправит настольную лампу, сам заштопает дырку на коленках своих штанов.

И вот, как только мама ушла, он сам засучил рукава и сам принялся за работу. Все, что задумал, сам сделал. А когда явилась мама, работы были закончены. Убирая комнату, он сам разбил оконное стекло. Потом сам побил посуду, сам поломал настольную лампу и сам так заштопал штаны, что влезть в них уже не смог — прошил штаны насквозь…»

Мякиш закончил свой рассказ, и на некоторое время в кабине воцарилась тишина. Всем почему-то показалось, что они знают этого самостоятельного сына, и все, не сговариваясь, посмотрели на Петю. Но Мякиш расстроил догадки Непоседы и Нетака. Он сказал:

— Ума не приложу, какого мальчишку она имела в виду?!

Вот до чего Мякиш был воспитанным человеком!

На этом разговоры были закончены, потому что Непоседа вдруг закричал:

— Прибываем! Опускаемся! Вот наша улица!

Все бросились к иллюминатору и замерли в изумлении. Город был необычайно праздничным. По улицам шагали колонны, играли оркестры и в воздух летели букеты цветов. Особенно нарядны были пионерские колонны.

— Вот это встреча! — прошептал Непоседа. — Здорово нас встречают!

Но вскоре выяснилось, что Непоседа ошибся. И цветы и возгласы приветствий относились к человеку, который стоял в открытой машине, медленно двигавшейся посреди людского потока. Этот человек был очередным героем-космонавтом, каких теперь у нас стало очень много. Да, Петина ракета немножечко опоздала. Кто знает, может быть, все эти почести достались бы нашим путешественникам, если бы они не задержались на Кибернетическом острове. Может быть. Кроме того, Петин полет не был зарегистрирован Главным управлением космонавтики, и население города о нем еще ничего не знало.

Конечно, и директор Петиной школы, и все учителя, и ученики, и даже Петины родители были на этой торжественной встрече.

Но ведь не важно, что в эти минуты встречали не Петю, а другого героя, потому что всякое великое событие рано или поздно будет замечено и отмечено. Каждый получит то, что он заслужил.

Так подумали все члены экипажа, когда везделет подлетал к школе.

А школа, естественно, пустовала. И во дворе, и в здании была такая тишина, словно ребята год тому назад покинули классы.

Однако заявить, что наших героев никто не встречал, было бы неверным. Как только везделет, ведомый опытной рукой Пети, влетел в окно мастерской «Умелые руки», там поднялся неимоверный шум. Радостные возгласы и приветствия неслись со всех сторон. Все, что могло двигаться и издавать звуки, пришло в действие. Потом начались рукопожатия и объятия. Радиоточка по этому поводу сыграла туш.

Это было очень радостно и торжественно. От имени работников школы Петю поздравила тетя Глаша, которая оставалась дежурной по школе. Она пожала ему руку и сказала, что очень рада снова видеть его в мастерской. Потом она бережно стерла дорожную пыль с Непоседы, Мякиша и Нетака и поставила их на место: на палубу старого, испытанного в сказочных походах фрегата.

На этом и закончились новые приключения Пети Малина, бывшего Мамина-Папина, и его верных друзей Непоседы, Мякиша и Нетака. А может, и не закончились. Ведь каждый из вас, дорогие друзья, может их сам продолжить, потому что сказочные приключения никогда не кончаются. Вот так.

На столе школьника Коли Пыжикова, как и на всяком письменном столе, стояли разные вещи. Когда людей в комнате не было, они оживали, беседовали между собой и решали всякие важные вопросы.

Конечно, не каждый мог это видеть. Для того чтобы подглядеть, как оживают вещи, нужно знать, откуда и как на это дело смотреть.

На столе было множество разных предметов, но только некоторые из них заслуживали особого внимания.

Например, глобус. Этот житель стола считал себя великим всезнайкой и знаменитым путешественником. Не было на земном шаре ни одного материка, ни одной страны и даже маленького острова, где бы он не побывал, потому что все они были нарисованы прямо на нем.

Старинный чернильный прибор очень гордился своим благородным происхождением. Однако вел он себя весьма странно. Стоило опустить ручку в одну из чернильниц, как та немедленно начинала плеваться кляксами и при этом никогда не просила прощения. Зеленое сукно, которым был обит стол, напоминало фотографию оборотной стороны Луны со всякими неизведанными морями, вулканами, горами и пустынями, и чернильницы считали это своей личной заслугой. Короче, каждый гордился чем мог.

Но наибольшим уважением здесь пользовались шахматы.

Дело в том, что Коля Пыжиков собирался стать шахматным чемпионом. Он очень завидовал Ботвиннику, Смыслову, Талю — самым знаменитым шахматистам, но сыграть с ними партию-другую ему так и не пришлось: как-то не выпадало свободного времени.

Зато со своим соседом, Петей Петушковым, он сражался ежедневно. При этом оба игрока делали такие замысловатые ходы, что даже шахматные короли теряли головы.

У шахмат Коли Пыжикова была нелегкая жизнь. О ней следует рассказать отдельно.

В большой полированной коробке с крышками в белую и черную клетку жили две вражеские армии. Во главе их стояли короли и королевы. Солдаты и офицеры были вооружены до зубов, туры — неприступны, как крепости, а кони — норовисты и выносливы.

Хотя в наше время принято называть королев ферзями, а офицеров слонами, Коля предпочел оставить за ними старинные звания. Шахматы были его собственностью, и он имея право поступать с ними так, как ему вздумается.

И странное дело. Стоило только игрокам уйти из комнаты, как в воинственном шахматном государстве наступал мир: ни о какой войне не было и речи. Короли с королевами ходили друг к другу в гости, устраивали веселые праздники и карнавалы, катались верхом на боевых конях. Белые офицеры танцевали по очереди с черной королевой, а черные — с белой. Никто никого не сбивал и не объявлял мата.

Солдаты тоже жили мирно. Они играли в домино, в кошки-мышки, а если и устраивали борьбу и клали друг друга на лопатки, то после этого пожимали руки и оставались друзьями.

В шахматном государстве были свои строгие правила и свой особый язык. Если какой-нибудь офицер хотел пригласить королеву на танец, он должен был подойти к той клетке, на которой она стояла, и вежливо сказать: «Разрешите, ваше величество, пригласить вас на тур вальса». На шахматном языке это звучало так:

— Гранд плиссе, рахада вальсэ!

Соглашаясь, королева кивала головой и строго говорила:

— Гарда ля соль, тура дэ мозоль! — что значило: «Только предупреждаю, не будьте слоном и не наступайте мне на ноги!»

Когда же начинался общий танец, все брались за руки, кружились и пели:

Пешкин, на первый взгляд, ничем не отличался от остальных солдат. Ведь в армии все воины на одно лицо, особенно когда стоят в строю.

Но тот, кто был знаком с ним поближе, мог бы многое о нем рассказать. Солдат Пешкин был отлично выточен из крепкого дуба. Если бы он был настоящим человеком, о нем говорили бы: «Ладно скроен, крепко сшит». Всегда подтянутый, стройный, он весело поблескивал среди остальных солдат. Не случайно Коля ставил его всегда впереди генерала. Пешкин был надежен в бою, и, если случалось, что противник его сбивал, Коля тут же снова ставил его на доску вместо уцелевшего воина, приговаривая.

— Моего Пешкина ни штык, ни пуля не берут!

Он так полюбил деревянного солдата, что на его круглой лысой голове карандашом пририсовал глаза, нос и отличные усы. Правый глаз у солдата был широко раскрыт, а левый всегда лукаво подмигивал. Казалось, Пешкин вотвот скажет какую-нибудь веселую солдатскую прибаутку Совершать добрые дела он считал своим долгом и самоотверженно шел на любое задание. Когда Коля делал уроки и под окном кудахтали куры, Пешкин не задумываясь летел через окно в атаку и разгонял шумных сплетниц. Когда захромал обеденный стол, солдат смело подставил под короткую ножку свою круглую голову и простоял там, пока не пришел столяр.

Да, у твердого солдата было мягкое сердце. Он никогда не забывал оказанных ему услуг и всегда платил добром за добро.

Однажды в погожий день Коля Пыжиков и Петя Петушков решили сыграть партию шахмат в саду, на воздухе. Доска была положена на траву, и на ней, согласно шахматному уставу, расставлены обе армии. Под яркими лучами солнца воины смело шли в атаку. На доске то и дело раздавалось бодрое поцокивание солдатских сапог и конских копыт, а игроки потирали руки и приговаривали:

— Так-с, теперь мы, значит, вашего слона — пехотой!

— Да-с, а мы, значит, вашу пехоту кавалерией!…

В самый разгар боя солдат Пешкин совершенно честным путем преградил дорогу Петиной черной королеве. Ни вперед ей шагнуть, ни назад Выхода нет. Но, поскольку Петя не очень-то уважал правила игры и обладал к тому же необычайной ловкостью рук, он незаметно утащил Пешкина с доски и бросил его в траву.

— Где мой Пешкин? — сердито спросил Коля Пыжиков.

— А я почем знаю! — сказал Петя Петушков. — Он твой, ты его и ищи.

Коля начал искать солдата. Зная повадки своего противника, он далеко от доски не уходил и все время поглядывал на нее.

— Давай помогай!

— Не хочу!

— Знаю я, чья это работа!

— А ты докажи!

— Докажу!

— Докажи!

— Докажу!…

Игроки сошлись чуб в чуб, и шахматное сражение стало переходить в настоящее.

А между тем Пешкин попал в пренеприятнейшее положение. Сад после недавней поливки был весь в лужах. Солдат с лету угодил в одну из них и оказался по грудь в воде. Вокруг лужи росла густая трава, и солдат не видел, что творится впереди него, позади и по сторонам. Но Пешкин духом не пал.

— Ни мат, ни шах, а вода в ушах. Ну и положеньице, — бодро произнес он, гладя на свое отражение в воде и расправляя чудесные усики. — Вот это, значит, сел в лужу! Теперь без посторонней помощи отсюда не выбраться…

Две лягушки проскакали мимо, но не решились беспокоить военного человека. Кто знает, может, он в засаде сидит?

Печально закончилась бы его история, если бы в это дело не вмешался чиж, обыкновенный чиж, житель птичьего государства. Взъерошенный, он летал по саду и орал во все горло:

— Чив-чив-чивереки! Чив-чив-чиверуки! Чудо, чудо! Моя чижиха снесла три яичка! У меня будут три сына или три дочки! Чив-чив-чивереки! Чив-чив-чиверуки!…

И все живое радовалось этому событию. Солнце взлетело высоко в небо и сияло там, как жар-птица.

— Стрик-стрик! — пели стрекозы перед носом чижа.

Жирные червяки выползли из нор и давай растягиваться, как гармошки, туда-сюда, туда-сюда — камаринскую наигрывать, а муравьи в пляс пустились.

Видел это и Пешкин из своей лужи и, хоть погибал он средь белого дня, а тоже думал: «Эх, радуется пичуга, радуется! А я уж, видно, отмаршировал свое по шахматной доске».

Только он так подумал, как услышал голос чижа:

— Эй, солдат, солдат, ты как сюда попал?

— Буль-буль-бубуруль! — ответил Пешкин.

Вода дошла уже до самого носа, и из слов получились одни пузыри.

— Эй-эй, — закричал чиж. — Да ты, никак, тонешь?!

— Буль, — кивнул головой Пешкин, и пузыри снова заплясали по луже.

— Солдат тонет! Солдат тонет! — закружил чиж над лужей. — Эй, кто там живые, сюда, на помощь!

И только когда он трижды прокричал «на помощь!», трава зашевелилась и недалеко от лужи показалось пушистое существо на четырех лапах. Это был кот Василий, который жил у Пыжиковых на кухне. Он первым услышал крики чижа и примчался к месту происшествия.

Не думаете ли вы, что кот Василий собирался спасать Пешкина? Нет. Его интересовало совсем другое. Поэтому, подкравшись к луже, он спрятался в густой траве, чтобы чиж его не заметил.

— Эй, кто ж это там? Скорей сюда! — закричал чиж, когда услышал, как за его хвостом зашевелилась трава, но на помощь никто не спешил.

Чиж прыгнул в лужу и протянул солдату крыло. Но в этот же миг кот всей своей тушей навалился на чижа. Вода в луже закачалась и подбросила Пешкина вверх.

— Разбойник! Разбойник! — закричал Пешкин. — На помощь!

Но было поздно. Кот с чижом в зубах уже сидел на крыше. Как раз в эту минуту Коля Пыжиков заметил своего любимца и вытащил его из лужи.

— Пешкин, Пешкин нашелся! Ура!

Солдат продолжал кричать, но Коля его не слышал. Голос солдата от долгого пребывания в воде сел и был не громче комариного писка. Впервые в жизни заплакал солдат от обиды. Слезы катились по его лицу, но Коля не мог их видеть — Пешкин был мокрым от макушки до пят.

Коля торопился к шахматной доске и даже не заметил, как, медленно кружась в воздухе, падали с крыши чижиные перья.

Петя Петушков исчез, оставив свою армию на произвол судьбы. Коля сделал ход конем, потом еще один — другим конем, объявил мат и смахнул черные фигуры с доски. Это была грандиозная победа, но и она не принесла Пешкину радости. В эти минуты храбрый солдат не рад был даже своему спасению. Перед его глазами все еще кружились чижиные перышки.

Много времени прошло с тех пор; много было сделано на шахматных полях рокировок, шахов, матов и даже один пат. Коля Пыжиков выиграл у Пети Петушкова матчи на первенство комнаты, дома и двора. Пыжиков присвоил себе звание гроссмейстера двора, а Петушков наконец-то научился правильно ходить конем. В саду, в новых гнездах, уже запищали желторотые птенцы. И только тогда удалось Пешкину отомстить коту Василию за гибель своего спасителя. Храброму солдату суждено было прославиться далеко за пределами шахматного царства-государства. Но это уже особая история, о которой следует рассказать подробно.

Из распахнутых дверей и окон школы вырвался на простор громкий, веселый звонок Он бежал без оглядки, как озорной босоногий мальчишка, чтобы целое лето не возвращаться в школьные стены. Это был последний звонок в учебном году для ребят и первый звонок для учеников птичьей школы, которая помещалась на крыше десятилетки. Так уж повелось, что, когда кончались занятия у ребят, учебный год для птенцов только начинался.

Птичьи школы называются летными, и главный предмет для оперившихся малышей — это умение летать. По этой науке даже отличнику-десятикласснику из обычной десятилетки можно было смело поставить двойку, потому что если он и совершал полеты, то только носом вниз, с перил или забора, а самому захудалому птенцу-первокласснику ничего не стоило подняться выше дерева.

Птичья школа как раз находилась на крыше десятилетки, и это было просто здорово! Летом птенцы свободно могли залетать в пустые классы, клевать мел, заглядывать в чернильницы, прыгать по партам. Но все же птичьи учителя предпочитали проводить занятия на свежем воздухе, на крыше, что обычным ученикам строго запрещалось. А скажите, кто из мальчишек не мечтал в летний день забраться на крышу своего дома, чтобы из-под ладони озирать окрестности, гонять голубей да, наконец, просто погреться на солнце, почувствовать высоту?! Да-да, почувствовать высоту. Ведь каждый человек немножечко птица. Будь у какого-нибудь мальчишки хоть самые маленькие крылышки, его ни за что не удалось бы удержать на земле — летал бы с утра до ночи. Но — нельзя! О крыше не могло быть и речи. Это было другое государство. Отсюда начинались владения птиц.

Каждый год в начале лета птицы становятся хозяевами на земле столько их разводится в лесах, садах, огородах, на каждой крыше и мостовой. Посмотрите, как важно по центральным улицам расхаживают голуби! Так важно, что даже трехтонные и пятитонные грузовики сбавляют ход и почтительно объезжают их. Ну чем не хозяева?

В такое время птичьи хоры гремят на все голоса. Тут тебе и тенора, и басы; и в одиночку поют, и дуэтами, и квартетами — прямо звон в ушах стоит. Людям просто повезло, что птицы поют, а не говорят, иначе от их болтовни болела бы голова.

Такой шум и веселье как раз и объясняется тем, что у птиц начинается учебный год.

— Чив-чив-чивиринь! — несется со всех сторон.

На птичьем языке это значит: дети, в школу собирайтесь!

И птенцы торопятся в школу. Они уже давно сбросили желтый пух, который заменял им детсадовские песочники, и надели новую школьную форму, сшитую из перышек. У всех птенцов, даже у мальчишек, на груди светлые фартучки: у одних белые, у других — серые, у третьих — желтые.

Вот они группками торопятся в свои классы, смеются, чирикают, шалят и вытягивают вверх свои шеи, чтобы казаться постарше. Ну, совсем как первоклассники. Одни скачут на двух лапках, другие попеременно — то на правой, то на левой. Это, наверное, девочки. Они на ходу играют в прыгалки, только нам эта прыгалки не видны, уж очень они тоненькие, не толще волоска.

Но вот начинаются уроки. В птичьих школах проходят всего три предмета, три науки. Два предмета веселых: пение и полеты. А третий — серьезный: трудовое воспитание, или как добыть пропитание. Ловить мошек, искать червячков и гусениц — на птичьем языке называется «заморить червячка».

Арифметику проходят только кукушки. Они учатся считать от одного до тысячи трехсот сорока трех, а потом — наоборот. Эти добрые птицы думают, что чем дольше они считают, тем дольше живут люди на земле.

Талантливые певцы — соловьи, скворцы, иволги и пеночки — поступают в школы для одаренных детей. Там их обучают пению и нотам старые профессора-соловьи и готовят из них лесных артистов.

Все птенцы — прилежные ученики. Еще не было случая, чтобы кто-нибудь из них оставался на второй год. А научился птенец летать и добывать себе пищу — долой с родительского иждивения!

Говорят, беда за бедой идет, да еще беденка за ручку ведет, или: пришла беда — открывай ворота. У птичьих гнезд, как известно, ворот не бывает, но и их беда не минует. Погиб чиж, спасая солдата Пешкина, и осталась чижиха, по имени Чика, одна с тремя яичками в гнезде. Не успела она оплакать верного друга, как прилетела новая беда.

Подрались между собой озорные воробьи и выбросили случайно из ее гнезда два яичка. Поплакала чижиха, поплакала и с тройным усердием начала высиживать оставшееся яичко. И вот от большого тепла, которым она окружила свое единственное яичко, вскоре вылупился чижонок — сын. Это был крупный, отличный птенец, как две капли воды похожий на всех желторотых чижей. Мать была счастлива. Птицы расчирикали эту весть по всему саду, и жители его поздравляли чижиху.

— Вы только взгляните на него! — говорила чижиха соседке-синице. Вылитый портрет покойного отца! Такой же рослый и умный! Он уже сам просит пить!

— Пи-ить, пи-ить! — запищал голый птенец, похожий на отца.

— Очень удачный ребенок! — сказала синица.

— Что вы, он просто замечательный! Разве вы когданибудь видели такого птенца! Посмотрите, какой он желторотыш! У него на хвосте уже есть одно перышко! Да он красавец!…

«Ну, положим, мой сын в сто раз желторотее и красивее», — подумала синица, но вслух говорить этого не стала, чтобы не обидеть чижиху…

Чижик рос как на дрожжах. Скоро на нем появились перышки. Они были блестящие, упругие и непослушные, как сам птенец. Тяжело приходилось чижихе с сыном.

— Не ешь холодного червяка! У тебя может заболеть горло!… Не смей выходить из гнезда, а то прилетит баба-сова и спрячет тебя в темное дупло!

Но чижик ничего не боялся. Он рос неслухом. А наказать его, клюнуть разок-другой чижиха не решалась. Как же — единственный сын!

— Вы уже дали имя своему сыну? — спросила однажды синица.

— Нет еще. Вы знаете, я хочу его назвать Чичириком. Так звали его дедушку. У чижика такие же перышки, только еще в тысячу раз лучше!

— Ничего нет противнее птичьих имен! — заметил дождевой червяк. — Уж если этот чижик действительно такой крупный и сильный, то его следует назвать Ужом!

— Чепуха! — сказал старый пень. — Лучшего имени, чем Трухля, во всем свете не найдешь!

Но тут синица перебила их и сказала:

— А я вам хотела предложить другое имя.

— Какое? — заинтересовалась чижиха.

— Смотрите, какой ваш сын напыженньш! Не находите ли вы, что он очень напоминает Колю Пыжикова? Такой же непоседа, и перышки торчат, как вихры у мальчишки. Так не назвать ли вам его Пыжиком?

— Пыж-жик! Пыж-жик! — загудел рядом шмель, и тотчас же со всех сторон послышались птичьи голоса:

— Чижик-Пыжик!

Птицы так громко и радостно выкрикивали новое имя, что Коля Пыжиков, бросил начатую с Петей Петушковым партию шахмат, выбежал во двор и стал искать, кто бы мог его звать.

Это было не случайно, он не ослышался. Дело в том, что по странному совпадению ребята в школе называли Колю Пыжикова Чижиком, только кричали ему не ЧижикПыжик, а наоборот — Пыжик-Чижик. Коля стоял посреди двора и прислушивался. Волосы у него на голове торчали во все стороны, на носу была чернильная клякса, рубаха выбилась из штанов. Он долго оглядывался, но во дворе, кроме птиц, стрекоз и кузнечиков, никого не было. И он пошел обратно.

— Ну что, разве я неправа? — спросила синица, — заметив, что чижиха любовалась Колей.

— Конечно, я согласна! — защебетала чижиха. — Мне нравится Коля. Он действительно очень похож на моего чижика. Пусть же моего сына тоже зовут Пыжиком!

Скоро чижик пошел в летную школу, в первый класс. Забот у чижихи прибавилось вдвое. Попробуй усадить такого птенца за уроки! Беда, да и только!… Ему бы кувыркаться да шалить, а учителя своего требуют.

Мать все хозяйство забросила, за собой не следит — вместе с сыном уроки учит. Старательно учит, будто ей самой их задали. Теперь она и правила, и стихи на память знает, а вот хозяйством заниматься разучилась. То, глядишь, червячок недосолен, то вместо зерен простых камешков с птичьего базара принесет, то у торговки-воробьихи сдачу получить забудет.

А гнездо-то, а гнездо! Сплошной беспорядок. Пух из постели повыбивался, стены прохудились. А сама-то, а сама! Страх один. Перышки не разглажены, лишние не повыщипаны. В таком виде она и учит с Пыжиком уроки.

— Что тебе на сегодня задали?

— Упражнения на полеты. Нужно три раза облететь вокруг дерева.

— Ну, так лети.

— А я не хочу.

— Почему?

— Мне сперва нужно найти вот такую резинку. — И Пыжик развел крылья, показывая, какой длины должна быть резинка.

— Ах ты, дрянной мальчишка! — догадалась чижиха. — Ты хочешь сделать себе рогатку!

— У всех есть, а что я, хуже?

— Тебя за это схватит баба-сова!

— А я ей выстрелю в глаз!

— Что мне с тобой делать?! — заламывала крылья чижиха. — Ну, ты хоть червячка съешь. Я его разжевала, тебе только проглотить осталось.

— А ты сделай за меня упражнения, тогда проглочу.

— Хорошо, хорошо, я сделаю. А ты ешь и смотри!

И чижиха принялась летать вокруг дерева. Летает и считает:

— Раз… Два… Три.

— Правильно! — сказал Пыжик. — На пятерку!

— Гм, — ухмыльнулась соседка-синица. — Что это вы, уважаемая Чика, такими пустяками занимаетесь?

— Это вовсе не пустяки! — ответила чижиха. — Это мы с сыном делаем домашние задания.

А на следующий день Пыжик приносил из школы двойку.

— Безобразие! — жаловалась синице чижиха. — Вы свидетельница, вы сами видели, как мы с Пыжиком делали домашнее задание! И вот вам, пожалуйста, — двойка! Какие несправедливые учителя!… Ах, бедный Пыжик, все тебя, маленького, обижают!

— Обижают… — захныкал сынок, который уже стал ростом со взрослого чижа.

— Ну ладно, не плачь. Поди ко мне, крошка, я тебя поцелую! — И она хотела обнять сына.

Но Пыжик терпеть не мог нежностей. Он передернул крыльями, да гак неловко, что столкнул мать с ветки. Все вокруг рассмеялись. А одуванчики так тряслись, что все поголовно растеряли свой пух и остались нагишом.

Чижиха провалилась в густые заросли крапивы и лопуха. Она больно обожглась и хотела поскорее выбраться, но услышала интересный разговор, который происходил между крапивой и лопухом, и задержалась.

Дело в том, что крапива и лопух были всеми признанные ученые педагоги. Они давно занимались наукой о том, как следует воспитывать детей, но советовали это делать по-разному и без конца спорили.

— Нужно жечь, нужно сечь! Нужно жечь, нужно сечь! — упрямо твердила крапива и показывала, как это следует делать. Ладони ее были усеяны густым жалящим волосом и сплошь покрыты грубыми мозолями.

А лопух безразлично махал своими лопоухими листьями и лениво повторял:

— Э-э, и так сойдет, э-э, и так вырастет! Сколько у меня знакомых лопухов, и все так выросли. Некоторые даже стали еще большими лопухами, чем я.

Пока продолжался этот ученый спор, Пыжик сидел на высокой ветке и вертел головой. Вдруг перед его носом пролетела стрекоза. Он хотел схватить попрыгунью, да сорвался с ветки. Сорвался, замахал крыльями и полетел. Да, да, полетел! Неровно, припадая то на одно, то на другое крыло, но полетел.

— Ай! Ай! — закричала чижиха. — Что ты делаешь! Ты же летишь! Ты разобьешься!

Но голос ее потонул в шуме.

— Еще рраз! Еще рраз! — затрещали в траве кузнечики.

— Четче! Четче! Четче! — закричали воробьи.

Пыжик снова взлетал, шлепался на землю, но упрямо рвался в воздух.

Все тут же бросились поздравлять чижиху.

— Ч-чудесно! Ч-чудесно! — защебетала соседкасиница. — Оччень, оччень способный!

— Еш-шобы, еш-шобы, — одобрительно жужжал шмель. — Первые в ж-ж-жизни шшаги, шшаги!

— Поздрр-ав-лаю! Поздрр-ав-лаю! — залаял дворовый пес Лука, который из будки все это видел. — Помню, когда впервые пошел Коля Пыжиков, сколько радости в доме было. Уж я-то знаю, как нелегко на двух задних ходить! Сам пробовал, сам… Да, много мне тогда вкусных вещей со стола перепало! — И он звучно облизнулся.

Чижиха успокоилась и, важно нахохлившись, обвела всех гордым взглядом: дескать, иначе и быть не могло, ведь это мой сын!

Она тут же решила послать повсюду телеграммы и полетела к кусту малины, где был главный паучий телеграф. Отсюда во все концы тянулась густая паутина. По ней передавались всякие новости.

Чижиха быстро настрочила телеграмму:

БОЛЬШОЕ СОБЫТИЕ ТЧК МЫ УЖЕ ЛЕТАЕМ ЧИЖИК КРАСОТА ПЕРЕРОС ПАПУ РАДА СКАЗАТЬ НАРОДУ В ГОРОДЕ И ЛЕСУ ВАША ЧИКА

Но старый паучий телеграф перевирал все слова, и те, кто получили телеграмму, читали:

БОЛЬШОЕ БИТИЕ ТЧК МЫ УЖЕ ТАЕМ НИЖЕ У КОТА ПЕРЕКОС ЛАПЫ НАДА СМАЗАТЬ ВОДУ В ОГОРОДЕ КОЛБАСУ ВАША ЧИКА

Всякий понимал это по-своему, и все радовались.

Прочитав слова «нада смазать», двери радостно заскрипели. Они решили, что все дверные завесы наконец-то будут смазаны.

Фикус, обнаружив в телеграмме слово «воду», захлопал своими широкими листьями. Он изнывал от жажды и думал, что его немедленно польют.

Мыши в подполье подняли радостную возню:

— Опасность миновала! — кричали одни. — У кота перекос лапы!

А другие кричали:

— В огороде выросла колбаса!

Один солдат Пешкин правильно расшифровал телеграмму. Он был опытным связистом и разгадывал телеграммы даже посложней, чем эта.

«Точно, у чижихи большая радость! — подумал Пешкин и тут же начал себя ругать: — Эх, и черствая я душа! Как же это до сих пор не навестил семью своего спасителя?! Нет мне за это прощения!… Сейчас же пойду к генералу, попрошу увольнительную и лично принесу чижихе свои поздравления».

Он направился в штаб главного шахматного командования. Пешкин был любимым солдатом генерала, и тот его принял сразу.

— А-а, здравствуй, Пешкин. Как живешь? — сказал генерал, отрываясь от важных бумаг.

— Разрешите доложить, важное сообщение! — сказал солдат, приложив руку к пилотке и громко щелкнув о доску свинцовой пяткой.

— Докладывай.

— Свершилось, значит, товарищ генерал. Полетел Пыжик! Пичуга мала, а звезду догнала… Стало быть, птенец отличник летной подготовки! Вот как, товарищ генерал.

— Постой, дорогой, постой, — начал припоминать генерал. — Не тот ли самый птенец, отец которого…

— Он самый и есть. Так точно, — печально покачал головой Пешкин. Меня спас, сам погиб…

— Вспоминаю, вспоминаю, как же! Так чего же ты от меня хочешь?

— Да вот, навестить бы мне чижиху… Стало быть, увольнительную бы мне… вот что…

И тут Пешкин совершил ошибку. Генерал был стариком добрым, но увольнительные любил раздавать сам, а когда просили — отказывал. Он считал, что это необходимо для большей строгости, для авторитета.

— Увольнительной, дорогой, сегодня дать не могу. Сам понимаешь — положение шаховое. С минуты на минуту могут прийти Коля и Петя — и начнется война! Ясно?

— Так точно. Ясно! — отчеканил Пешкин. Что мог он еще сказать?

Но генерал и не думал совсем огорчать Пешкина. Он лукаво подмигнул ему, похлопал по плечу и произнес:

— А не лучше ли отшлепать чижихе поздравительную за моей, генеральской, подписью! А? Каково?

— Премного вами благодарны! — радостно рявкнул Пешкин.

И генерал послал чижихе телеграмму:

САД ЯБЛОНЯ НОМЕР ШЕСТЬ ГНЕЗДО ЧЕТЫРЕ ТЧК АТАКУЕМ ПОЗДРАВЛЯЕМ ОТВОЮЕМ ПОЛЕТАЕМ ПУЛЯ ДУРА ШТЫК МОЛОДЕЦ ТЧК ГЕНЕРАЛ Ф-5.

«ф-5» означало клепку на шахматной доске, где находился в это время генеральный штаб.

Телеграмма была немедленно доставлена чижихе и зачитана вслух. Чижиха еще больше надулась и заважничала.

Вдруг в небе что-то загудело, засвистело, и синеву прочертили длинные белые полосы. Потом эти полосы стали выписывать в небе восьмерки, круги и другие замысловатые фигуры.

А впереди этих полос, как серебряные самопишущие перья, неслись и сверкали острокрылые птицы.

Все в саду притихли и с удивлением уставились в небо.

— Чему вы удивляетесь? — сказала чижиха. — Разве не знаете — этот воздушный парад назначен сегодня в честь моего Пыжика!

Никто не стал возражать, а Пыжик запищал:

— Мама, мама, я тоже так хочу!

— Что ты, милый, так высоко? — ужаснулась чижиха. — Там холодно, ты простудишься! Это только люди могут так высоко и быстро летать, а ведь ты — птица… И вообще, на сегодня хватит. Ты устал. Пойдем лучше домой.

Соседка-синица пошла провожать чижиху.

Она ласково положила ей крыло на плечо и сказала:

— Ну, милая, скажу вам как мамаша мамаше: теперь у вас самое трудное… — и, помолчав секунду, добавила: — впереди!

— Да, — согласилась чижиха. — Конечно, когда ребенок начинает летать, покоя матери не знать, того и гляди, птенец залетит не туда, куда надо.

Чижиха совсем потеряла покой. Ночью через каждый час просыпалась и лап-лап крылом — на месте ли сын. А Пыжик то и дело рвался из гнезда «Летать! Только бы снова летать! Все равно куда!» — других желаний у него не было.

И мать, не откладывая, начинала поучать сына:

— Сиди спокойно и слушай, что говорит мама. Наше птичье государство самое большое на свете: все небо наше, все леса и сады. Но запомни главное — в людские гнезда нам, птицам, залетать нельзя.

Она указала крылом на двухэтажное здание, которое стояло в глубине сада, и окна его были широко раскрыты. Это был дом, в котором жил Коля Пыжиков, жили шахматы. Чижиха вдруг содрогнулась, крепко зажмурила глаза и чуть не свалилась с ветки. Из окна выскочил кот Василий и шмыгнул в траву. Уж она-то его хорошо знала. Это от его лап погиб отец Пыжика.

Кот вечно бегал по крышам и искал, с кем бы поцапаться. Одна щека у него была разодрана, на спине вырван клок шерсти, а на хвосте зияли боевые шрамы. Василий любил сквернословить, носил ухо набекрень, плевал сквозь зубы и, говорят, даже курил. И, хотя собственными глазами никто этого не видел, все верили. От такого пройдохи можно было ожидать чего угодно. Но самое страшное было то, что этот верзила любил обижать младших, показывать на них свою силу и храбрость. Ему бы за решеткой сидеть, да жаль — на котов законов не придумали…

Чижиха даже побоялась произнести его имя и только громко повторила:

— Туда нельзя!

Сказав эти слова, птичья мама совершила ошибку, какую делают все мамы на свете. Стоит любой из них сказать своему сыну: «Туда нельзя!», как он полетит именно туда, а не в другое место.

Чижиха очень волновалась. «Главное, — думала она, — чтобы моему Пыжику достались хорошие друзья, чтобы дурных примеров ему не подаваем».

А чижик вообще ни о чем не думал. Прыгая с ветки на ветку, с каждым днем залетал он все дальше от родного гнезда. Не хотел он дружить ни с чижатами, ни с сыновьями птицы синицы.

И вот сидел как-то чижик на ветке и скучал, соображал, чем бы таким заняться. Вдруг слышит, снизу какая-то странная песня доносится. Не то птичья, не то не птичья — слов не понять:

Пыжик сидел на подоконнике и вертел головой, словно это была не голова, а пропеллер. Он с любопытством разглядывал человечье гнездо, ибо так же, как ребята любят смотреть из окон на улицу, птенцы любят заглядывать через окна в квартиры. Для Пыжика это было вроде посещения музея. Все, что он видел в квартире, он видел впервые. К стенам были прибиты картины, на которых нарисованные птицы висели вниз головой и не шевелились. С потолка опускалось какое-то дерево, а на его ветках росли круглые стеклянные шары. Пыжик, конечно, не знал, что это люстра… Он спокойно уселся на одну из веток странного дерева, посмотрел сверху на стол. Там стояли стаканы, блюдца, хлебница, солонка, а посреди стола на тарелке лежала дюжина яиц.

«Здесь скоро вылупятся чижики!» — подумал Пыжик и слетел вниз. Над столом носились вкусные запахи, и Пыжик почувствовал, что хочет есть. «С чего бы начать?» — подумал он и подскочил к фарфоровой мисочке, в которой заманчиво поблескивали белые кристаллики. Пыжик клюнул раз, другой. Но что это?! Язык начало жечь, дыхание сперло, и соленая горечь потекла прямо в горло. Хорошо, что поблизости оказалась лужица сладкого чая.

Но жажда открытий была сильнее страха, и уже через секунду Пыжик клевал крупицы пшенной каши вперемешку с белыми крошками.

Вдруг он услышал, как по комнате разливается приятная негромкая музыка:

— МУРР-УРР. Мурр-урр, мурр-р-р…

«Кто же это поет?» Чижик осмотрел всю комнату, но нарисованные птицы продолжали висеть вниз головой и молчали.

Тогда он перескочил на диван и услышал пение совсем близко. Рулады плыли и перекатывались, обволакивая его сладкой дремой. Пыжику захотелось спать, и он чуть было не скатился на пол. Вдруг на диване он заметил что-то пушистое, круглое, живое. Белый мех с черными пятнами вздымался и оседал в такт песне.

Чижику стало любопытно.

— Что это, что это? — зачирикал он и подскочил ближе.

Пение прекратилось.

Теперь ему очень захотелось зарыться клювом в теплый, пушистый мех. Он сделал шаг вперед, еще шаг… Но тут же получил сильную затрещину, которая, к счастью, пришлась по клюву.

Пыжик испуганно запищал и отскочил назад. В следующее мгновение его ослепили два круглых зеленых огня и, как только он взмахнул крыльями, чтобы взлететь, тяжелая когтистая лапа ударила по крылу. Пыжик жалобно запищал и скатился на пол. Летать он больше не мог — крыло было перебито. Он с криком заметался по комнате.

Воробьи на подоконнике подняли страшный шум.

— Эй, эй, наших бьют! Наших бьют! — кричали они, но ни один из них не пришел Пыжику на помощь.

В эту минуту в окно влетела отчаянная чижиха. Она сразу поняла, что произошло, и не задумываясь ринулась на помощь сыну. Пыжик метался по полу, увертываясь от когтистых лап, а чижиха летала вокруг, пытаясь отвлечь на себя внимание свирепого хищника. Но кот даже не поднимал головы. Тогда она начала бесстрашно клевать его в голову, в спину. Василий закричал, стал на задние лапы и начал махать ими в воздухе, отгоняя чижиху.

Пыжик метнулся в угол и увидел перед собой открытую дверцу. Она вела в небольшую клетку, стенки которой были сделаны из тонкой проволоки. У Пыжика не было времени раздумывать, что это и зачем здесь стоит. Он вскочил в клетку, задел головой кусочек колбасы, который висел на крючке, пружинка распрямилась, и дверца, крякнув, захлопнулась.

Как только дверца мышеловки захлопнулась — а это была именно мышеловка, — за решеткой моментально появилась оскаленная морда кота и два свирепо горящих глаза. И все же Пыжик немного успокоился. Ему даже показалось, что на свободе находится он, а страшный зверь попал за решетку.

Кот Василий в недоумении стоял перед мышеловкой. Сквозь частые прутья нельзя было просунуть лапу, и Василий зловеще шипел, выгибал спину дугой и вполголоса по-кошачьему ругался:

— Три мышиных хвоста! Куриная лапа! Как же это я упустил чижонка?! Позор! Позор!…

Он бегал перед мышеловкой и ворчал себе под нос:

— Если мышеловку оставить здесь, то придет Коля и выпустит мою добычу. Да-да, я знаю этого мальчишку! Вечно он всех жалеет. Даже своего белого мышонка не дал мне загрызть. Нет-нет, оставлять его здесь нельзя!… А-а, знаю, знаю! Отнесу-ка я мышеловку в сад к своему дружку пауку Лапоногу! Нечего ему, лодырю, бездельничать! Только и делает, что свои антенны по кустам развешивает да всех опутывает. Отнесу ему — пусть сторожит, а я пойду поищу инструменты, чтобы открыть мышеловку и вытащить птенца… Нет, милый, от меня не уйдешь! — подмигнул он Пыжику и, взяв мышеловку в зубы, потащил ее к дверям. Ноша была тяжелой, и Василий от напряжения злобно шипел.

Возле дверей он подхватил мышеловку передними лапами, поднялся на задние и всем телом навалился на дверь. Дверь отворилась, и Василий скрылся за ней. По саду он тащил свою ношу медленней, потому что очень устал. Он и толкал мышеловку мордой, и волочил за собой, не замечая птиц, которые с криком носились над ним.

Скоро на солнце засверкала паутина, а затем показался куст малины, на котором жил знаменитый связист-телеграфист Лапоног.

Когда в комнате стало тихо, в норке, возле которой стояла мышеловка, засверкали маленькие бусинки. Это светились глаза мышей. Потом наружу высунулась острая мордочка. Она пошевелила усиками и скрылась.

Оказывается, за всем, что происходило в комнате, с волнением следили мыши. Когда мышеловка исчезла, в подполье поднялась шумная и радостная возня. Мыши плясали и пищали:

— Ура! Ура! Мышеловки нет!

— Опасность миновала!

— Вперед, в поход!…

Теперь они свободно могли разгуливать по квартире. Особенно радовались молодые мыши. Они даже начали выбегать из норы, но сразу возвращались обратно.

И тут раздался голос старой мудрой мыши Усыши, которую прозвали так за непомерно длинные усы. Она знала всех жителей сада и дома, и никакие события не проходили мимо ее любопытного носа. Усыша ударила толстым хвостом по доске и сказала:

— Тише! Угомонитесь, крохоборы! Чего расшумелись, чему обрадовались? Мышеловка захлопнула сына доброй чижихи Чики, отца которого съел кот Василий. Птенцу грозит опасность! Нам нужно всем подумать, как выручить его.

В норе стало тихо, только мышиные глаза сверкали в темноте, как маленькие карманные фонарики.

Мыши начали быстро крутить усами и носами. Так они делают всегда, когда думают. Потом стали поднимать хвосты и просить слова.

Одни предлагали подсыпать коту отравленные макароны, которые хозяйка насыпала в их нору. Другие говорили, что надо Василию к хвосту привязать пустую консервную банку, как это делал Коля. Тогда кот начнет гонять по двору, чтобы отвязаться от нее, и забудет про Пыжика. Ни одного предложения Усыша не одобрила. Тогда мыши еще сильней закрутили носами и усами, но больше ничего придумать не смогли.

— Стойте, — сказала Усыша. — Я знаю, кто может спасти сына чижихи Чики.

— Кто? Кто? — послышалось со всех сторон.

— Его может спасти только храбрый шахматный солдат Пешкин!

— Пешкин! Пешкин! — закричали все. — Только он может спасти Пыжика! Слава мудрой Усыше!

Мыши давно знали о подвигах деревянного солдата. Они вообще знали все подробности из жизни шахмат. Не подумайте, пожалуйста, что они сами умели играть в шахматы. Нет. Просто однажды в нору провалился белый шахматный слон и пролежал там двое суток. Делать ему было нечего, и он рассказал им о вечных шахматных войнах, о том, как Петя Петушков, противник Коли Пыжикова, научил черные фигуры мошенничать, и о подвигах доблестного солдата Пешкина.

Мышата слушали затаив дыхание. Они сами любили играть в войну, только эта игра называлась у них не «мышиная война», а «мышиная возня». И все они, конечно, хотели быть солдатами, как Пешкин.

Белого слона, который был в чине офицера, беспокоило только то, что на шахматной доске его могли заменить простой бумажкой. Такая замена очень унизила бы его офицерское достоинство. Но что он мог поделать? Закатиться-то он закатился, а назад, наверх, выбраться не смог. Мыши могли бы сразу ему помочь, но уж очень интересны были его рассказы. И, только прослушав их все до конца, на третий день они выкатили слона из норы.

Коля два дня искал пропавшую фигуру и был очень удивлен, встретив ее возле мышиной норы.

— Вот чудеса! — сказал он, поднимая слона. — Я ведь здесь искал, но его раньше не было. И вдруг появился!

Да, Коля многого еще не знал о своих шахматах и узнает все только тогда, когда сам прочитает эту книгу…

В общем, все мыши согласились с тем, что спасти Пыжика может только доблестный солдат Пешкин. Но Пешкин жил в соседней комнате, на Колином столе, а дорога туда была небезопасна.

По старым мышиным законам, дневные прогулки по квартирам запрещались. Днем это место мыши уступали людям. И правильно делали, потому что если бы и те и другие стали днем расхаживать по комнатам, то в домах началось бы столпотворение, мыши наталкивались бы на людей, люди — на мышей, и все это кончалось бы сплошными неприятностями.

И все же молодые мышата наперебой просились в опасный поход.

— Не спешите! — одерживала их старая Усыша. — Вы забыли, чем кончаются такие прогулки, забыли, как пропали ваши братья Мик, Шуш, Миса и Мисуса, храбрые сыновья доброй Мамауши и старого Папахвоста!… Не торопитесь, нужно все как следует обдумать!…

Больше всех волновался мышонок Пик. Он впервые видел птичку, и ему было очень жалко ее.

— Я, я пойду спасать летающего мышонка Пыжика! — кричал он.

— Замолчи, глупыш, птенец вовсе не мышонок.

— Как, разве Пыжик не мышка? А я думал, что он такой же мышонок, как я, только с крылышками. Пустите меня, тетя Усыша, пустите!

— Сиди на месте, есть и постарше тебя!

Зная упрямство малыша, старая мышь наступила лапой ему на хвост, чтобы тот не сбежал.

«Я уже не маленький, а мне даже пикнуть не позволяют, — рассердился Пик. — Ходи и держись за тетушкин хвост. Вот возьму и убегу, всем докажу, что я уже самостоятельный!»

Пик собрал все свои мышиные силенки и вырвал хвостик из-под Усышиной лапы. Не успела Усыша оглянуться, как Пик шмыгнул к выходу из норы.

Оглянувшись, помчался он в соседнюю комнату, где жили шахматы.

В комнате, где жили шахматы, никого не было. Доска лежала на столе, и фигуры стояли на ней в полном беспорядке. По всему было видно, что недавно закончилось очередное сражение. Над полем боя царила тишина. Солдаты двух вражеских армий мирно переговаривались между собой и обменивались табачком.

Как правило, перемирие наступало тогда, когда те, кто играет в шахматы, сами дрались между собой или играли в другие игры.

Как раз сегодня и произошла драка между Колей Пыжиковым и Петей Петушковым. Они создали на доске такое сложное положение, что разобраться в этом можно было не иначе, как кулачным путем. Во всяком случае, так считали сами игроки.

А случилось вот что. Коля решительно продвинул вперед свою королеву и объявил:

— Мат!

— Как бы не так! — закричал Петя. — Вовсе и не мат.

— Уходить королю некуда? Некуда! Заслонить его нечем! — торжествовал Пыжиков.

— А вот есть чем! — сказал Петя и загородил короля чернильницей.

— Убери чернильницу, это не по правилам!

— А вот есть такие правила, я знаю! — упорствовал Петя.

— Убери!

— Нет, не уберу!

— Убери!

— Не уберу!…

Петя так махал руками, что столкнул чернильницу с доски, и та посадила на зеленое сукно две большие кляксы. Впоследствии эти пятна были названы «морем печали». Коле очень сильно досталось от отца.

Конечно, после этого продолжать игру обычным путем не имело смысла, и она перешла в рукопашный бой, который закончился во дворе.

Когда мышонок Пик по шнуру от настольной лампы забрался на стол и попал на поле сражения, то прежде всего столкнулся с черным офицером. Он вежливо обнюхал его и спросил:

— Простите, не вы ли случайно будете храбрым солдатом Пешкиным?

— Убирайся вон, грубиян! — заорала фигура. — Разве ты не видишь, что я офицер, а не солдат?!

— И-извините! — запищал Пик и отскочил в сторону, на край доски.

Прямо перед ним стоял солдат в аккуратной защитной гимнастерке и старательно чистил свои сапоги, чистил и напевал:

Пик рассказал все, как было. О том, как кот Василий перебил Пыжику крыло, как гонялся за ним по комнате и как унес мышеловку в сад к пауку Лапоногу.

— Фу-фу! Те-ерпеть не могу этого кота! — закончил он. — От него за три версты кошатиной пахнет! Если б вы его только знали…

— Как же нам его не знать! Мы его отлично знаем, — сказал Пешкин. Еще когда Василий котенком был, то и дело закатывал нашего брата под буфет или под кровать. А одного офицера разбойник однажды в сад уволок и катал его там, как простую деревяшку. У него и сейчас все обмундирование исцарапано… Ах ты, старый мурло, Е-два, Е-четыре! — чертыхнулся Пешкин. — Ну, погоди, отольются тебе наши слезы!

— А наши, мьшжины, тоже? — спросил Пик.

— Точно, и ваши, — подтвердил солдат.

— Ведите же, ведите же меня скорей к храброму Пешкину! — запищал Пик.

— Вести, говоришь?… А ты повертись вокруг своего хвоста по команде «кругом» и найдешь его.

Пик быстро схватил зубами свой розовый хвостик и сделал один круг.

— Ну, я уже повернулся? А где же Пешкин?

— Прямо перед тобой и стоит, разве не видишь? — И солдат приложил руку к нацарапанной на его голове пилотке.

— Так это вы и есть храбрый солдат Пешкин?!

— Так точно — гвардии рядовой! Насчет «храбрый» не нам судить, а вот что Пешкин — генерал подтвердит.

— Ой, товарищ солдат, так идемте скорей! Ведь Пыжик там пропадет!

— Эх, беда, сразу пойти не могу, — покачал головой Пешкин. — Увольнительной нет! Шахматная служба строгая, у нас правила что устав! Прежде всего надо по начальству доложить, а лучше бы самому генералу. Короче, ты беги домой, а я уж тут сам все улажу. — И Пешкин, четко повернувшись кругом, направился в штаб.

В штабе главного шахматного командования шла напряженная работа. Сам генерал с офицерами разбирал запутанную ситуацию, которую создали горе-игроки Коля и Петя. Офицеры и генерал отлично изучили все шахматные защиты: и староиндийскую, и голландскую, и все другие, но защиту с помощью чернильницы, которую придумал Петя, — «чернильную защиту», они еще не знали. Просто никто в мире еще не применял такой защиты.

Пешкин явился в штаб и по всем правилам шахматной игры обратился к генералу:

— Разрешите обратиться, товарищ генерал.

— Слушаю тебя, Пешкин, — отрываясь от своих важных дел, сказал генерал. — Докладывай, с чем пришел?

Пешкин коротко и ясно рассказал генералу обо всем, что услышал от Пика, и закончил так:

— Жаль птенца, только-только летать научился.

Пыжиком его звать, товарищ генерал.

— Как же, как же, помню, матери его поздравительную телеграмму посылал, — сказал генерал. — Хороший парень, только больно горячий… — и, встав со стула, добавил: — Хоть и не время, а выручать нужно! Вот что, Пешкин, поручаю это тебе. Спасешь птенца — к награде представлю!

— Слушаюсь, товарищ генерал. Только мне бы в помощь несколько ребят…

— И то верно, — сказал генерал. — Сколько же просишь?

— Ни много ни мало — пять.

— Пять, Пешкин, не могу. Сам понимаешь — черные каждую минуту могут атаку начать. Бери двух — и точка.

— Есть взять двух! — по уставу отчеканил Пешкин, а про себя подумал: «Просил бы восемь — дал бы четыре. Все генералы одинаковы».

Когда все было готово к походу, Пешкин вдруг обратился к жителям стола:

— Где же искать в саду этого паука Лапонога? Сад большой, а географической карты, как на грех, у меня нет.

— Спросите у глобуса, — забулькали чернильницы.

Но глобус пренебрежительно покачал своей круглой головой и сказал:

— Такие мелочи, как сад, на мне не указаны, пусть сами ищут.

— И поищем, и найдем! — воскликнул Пешкин. — Язык да ноги найдут дороги!

Солдаты спрыгнули на пол, и вскоре раздалась команда:

— В затылок равняйсь! Прямо перед собой шагом марш!

И по паркету четко зацокали солдатские сапоги, подбитые для устойчивости свинцом. Потом послышалась бодрая строевая песня:

Как только солдаты генерала сошли с доски, во вражеской армии началось оживление.

Прежде всего нужно сказать, что половина фигур этой армии были шпионами и лазутчиками и занималась только тем, что подслушивала да подглядывала за каждым солдатом противника. Шпионы забирались на чужие позиции, шныряли по окопам противника и вертелись перед генеральским штабом. Но наиболее пронырливыми были два шпиона. Прозвище одного из них было Длинноухий, другого — Головешка. Длинноухий получил свое прозвище за то, что на его деревянной голове были пером нацарапаны треугольные висячие уши, как у ищейки, но ни носа, ни глаз, ни рта не было. У Головешки был отбит череп, отчего был он на полголовы ниже всех других солдат. Однако это не мешало ему считаться лучшим шпионом.

Головешка давно приметил мышонка Пика и немедленно повел за ним наблюдение. С одной стороны, это было простое любопытство, а с другой очень подозрительным показался розовый длинный хвост. Он принял его за шпагу и рассуждал так:

«Если бы это существо с усами не было военным, оно не носило бы такой длинной шпаги. Во-вторых, это существо все время что-то вынюхивает, причем так старательно, что усы все время ходят ходуном».

Шпион начал неотступно следовать за мышонком, чуть ли не наступая ему на хвост. Когда же он подслушал разговор Пика с Пешкиным, сомнений больше не оставалось.

— Ну, миленький Пешкин, — забормотал шпион, — теперь я в покое тебя не оставлю, все узнаю и донесу своему королю. Уж он меня без награды не оставит… Так, так. Сейчас нужно разыскать Длинноухого и вместе с ним перебраться в штаб генерала, чтобы все до конца подслушать!…

Позади послышался тихий свист Длинноухого.

— Где ты шатаешься? — зашипел на него Головешка. — Идем вдвоем. Одна голова хорошо, а полторы лучше! — Он щелкнул себя по отбитому черепу и на секретном шпионском языке добавил: — Уша на макуша и все подслуша!

Затем они пробрались к штабу и все узнали, потому что ни генерал, ни Пешкин из истории спасения Пыжика не делали секрета.

— Вперед, к королю! — скомандовал Головешка. — За наше чрезвычайное донесение нам окажут самые высокие почести!

Левый уголок доски считался королевским дворцом. Над ним нависал голубой абажур настольной лампы и проливал на шахматную доску приятную голубизну. Тут же стоял знаменитый чернильный прибор, медные части которого напоминали золоченую ограду вокруг дворца. Перевернутое пресс-папье, обтянутое двадцатью слоями промокашки, считалось королевскими покоями и служило постелью. Простыни из промокашки были замечательным изобретением: какая бы неприятность ни случалась ночью с королем, промокашка всегда оставалась сухой.

Комнаты королевы находились возле граненых чернильниц. Ведь это были зеркала, а королева была женщиной и без них не могла обходиться. Она была большой модницей, но все ее платья были только черного цвета. Тут же находилась и знаменитая черная пудра, которой пользуются только черные королевы.

Запыхавшись, Длинноухий и Головешка примчались к королевскому дворцу, но стража не хотела их пропускать.

— Не ведено! — твердили солдаты. — Король почивает!

Король действительно собирался уснуть после сытного обеда, а королева примеряла новые наряды. Вечером они собирались дать бал.

Король за обедом поел лишнего и никак не мог уснуть. Он вертелся на своем высоком ложе и охал:

— Ох, подпирает! Ох, разрывает! Ох, колики донимают!…

И тут он услышал шум, который подняли шпионы, пытаясь проникнуть в покои дворца. Король вызвал дежурного офицера.

— Что за шум? Почему шум? Распустились, даже королю не дают покоя!

Офицер доложил, что это шумят шпионы его высочества — Длинноухий и Головешка, что у них какая-то важная весть.

— Впустить, все равно живот болит — спать не могу!

Шпионов впустили.

— Что заставило вас нарушить мой тихий час? — сказал король. — Если вы снова будете городить чепуху, не стоящую хода пешки, я велю вас окунуть в чернильницы головами вниз!

— О нет, ваше королевское высочество! — наперебой заговорили шпионы. — Эта весть доставит вам удовольствие.

— Удовольствие? — удивился король. — Может, меня и колики в животе пройдут?

— Пройдут, непременно пройдут! — угодливо сказал Головешка.

— Даже сладко в животе станет! — добавил Длинноухий.

Король слез с промокашки на доску.

— Скорей, скорей говорите!

Шпионы посмотрели по сторонам — не подслушивают ли их — и хором сказали:

— Чижик, по имени Пыжик, попал в мышеловку!

— Ух ты, как интересно! — воскликнул король. — Чижик, и вдруг в мышеловку! Ха-ха-ха!… Кажется, колики начинают у меня проходить. Валяйте дальше, дальше!

Головешка сильно наступил Длинноухому на ногу, дав этим понять, чтобы он молчал, а сам продолжал:

— А генерал, чтобы выручить птенца, послал в сад храброго солдата Пешкина и еще двух солдат… Мышеловку с чижиком сторожит сам паук Лапоног!…

— А-а-а, Пешкин! — закричал король. — С этого бы и начинали! — Он стал потирать руки, строя в уме какие-то коварные планы.

— Ну, как ваш превосходный живот еще не разлилась в нем сладость? залебезил Головешка.

— Надеюсь, вы не забудете наши старания и наградите нас? — согнувшись в три погибели, спросил Длинноухий.

— Конечно, конечно, награжу! — не глядя на шпионов, воскликнул король. — Вы будете очень довольны.

— Спасибо, спасибо! — закланялись шпионы.

— Я велю не окунать вас вниз головой в чернильницу! Разве это не замечательная награда?!

— Замечательная, — грустно ответили шпионы. — Вашей щедрости нет границ.

— Не стоит благодарности, вас еще не окунули. Да понимаете ли вы, какую чудесную военную операцию мы теперь совершим?! — сказал король и начал вслух соображать: — Значит, ушли в сад — раз! Трое солдат — два! Среди них знаменитый Пешкин — три!… Здесь на доске мы войну проигрываем — четыре! Но если истребим вражеских солдат там, в саду, то перевес будет на нашей стороне! — И, приняв важную позу, затопал и закричал: Поднять! Мобилизовать! Приказать! Послать! Объявить! Учредить! Убить! Истребить!… Всех офицеров ко мне!

Во дворе поднялся страшный переполох. В королевскую опочивальню спешили штабные офицеры, бежала королева, скалывая на ходу булавками недошитое платье. Даже один конь в панике вскочил на королевскую постель. Бежал и придворный лекарь с тюбиком клея на тот случай, если у короля отвалится деревянная голова с короной.

— Не нужно лекаря — моя голова на месте! — закричал король. — Усилить охрану! — Потом снова забрался на постель и объявил: — Закрытый военный совет объявляю открытым! Слушайте мой королевский приказ!

Пункт первый: немедленно выслать вдогонку за неприятельскими солдатами отряд из трех наших бойцов во главе с верховым офицером!

Пункт второй: противника догнать, истребить! Солдата Пешкина доставить живым или мертвым!

Пункт третий: поскольку мы теперь обязательно победим, то приказываю готовиться к балу! Задача ясна?

— Так точно! — ответили штабные офицеры.

— Всех ко мне! — приказал король.

Когда солдаты и офицеры стали в круг, король начал читать считалочку, чтобы честно выбрать участников похода:

Паук Лапоног был знаменитым связистом-телеграфистом. Куст малины, на котором он жил, считался главным центром связи… Высокие ветки служили антеннами, и от них тянулись линии во все концы сада: на телеграфные столбы и в дома. На Лапонога день и ночь работали паукимонтеры, добавляя новые и новые линии. Паутину им экономить не надо было, она им доставалась даром — ведь они тянули ее прямо из своего нутра, все делали, как говорится, на живую нитку, по новейшему слову паучьей техники. А техника была так сложна, что простофили-мухи, не разбираясь в ней, то и дело попадали в паутину. Стоило мухе на самой дальней подстанции попасть в сети и поднять жужжание, как сигнал по паутине моментально попадал на центральный куст, и Лапоног спешил к своей жертве.

Были у него свои подстанции и в скучных человеческих канцеляриях, где мухи носились целыми стаями. Особая линия тянулась в кухню, где жил дружок паука — кот Василий. Здесь в углу висел старый репродуктор «Рекорд». Он давно был испорчен, и весь его рупор густо обтянут паутиной. Отсюда и поступали важные сигналы от Лапонога к Василию и обратно.

Сегодня Лапоног с утра был не в духе. Толстая зеленая муха, которую он заманивал целый час, порвала его лучшую антенну и улетела. Правда, эта муха через несколько минут попала на ленту-липучку, которая висела на окне. Но туда Лапоног не осмелился лезть, потому что сам мог погибнуть. Липучки стали серьезными соперниками паука, и это тоже его сильно раздражало.

Когда кот Василий притащил мышеловку со своим пленником к кусту малины, Лапоног чинил свои порванные антенны. Он был так зол, что даже не ответил на приветствие старого друга, только проронил:

— Ходишь, бездельник, да песни поешь!

— Я не бездельник, — обиделся Василий. — Сидел бы сложа лапы — не имел бы такой добычи!

— Какой такой добычи?! — все еще не глядя на кота, спросил паук Лапоног.

— А ты не поленись да посмотри.

— А ты подойди поближе.

— Очень мне нужно в твоей паутине путаться… Я уже давненько не имел такой добычи! — гордо произнес кот.

Лапоног съехал на паутине вниз.

— Э-те-те! — произнес он, увидев мышеловку. — Да это, никак. Пыжик?!

— Угадал, — ответил Василий.

— Здорово ты его упаковал! Ну что ж, отличная добыча. Давай попируем.

— Но-но, — перебил Василий. — Какой скорый! Ты сначала заработай.

— Заработать? — удивился паук. — А что я должен делать?

— Дело пустячное, — сказал Василий, усаживаясь на мышеловку. — Сиди да охраняй эту клетку, пока я вернусь.

У птенца здесь много друзей — того и гляди, прибегут и выпустят.

— Ну когда это было, чтобы от меня, Лапонога, ктонибудь сбегал?! надулся паук, но тут же вспомнил зеленую муху, которая недавно сбежала от него (а это видели все соседи) и закашлялся. — Гм-гм… Не беспокойся, я его паутинкой, паутинкой окручу, самой что ни на есть прочной, — и тут же принялся опутывать мышеловку с Пыжиком.

— Действуй и ни мур-мур. Ясно? А я пойду. Есть у меня там кое-какие важные делишки. «Знаем, воришка, твои делишки!» — подумал паук Лапоног, но вслух сказал:

— Желаю удачи! Василий погладил лапой мышеловку, осмотрел ее — в надежном ли месте стоит — и побежал в кухню искать какой-нибудь инструмент, чтобы открыть мышеловку.

Да, Пыжику сейчас сочувствовали все жители сада. Цветы ромашки (их называли тут Маши-Ромаши) носили ему воду Они выискивали самые крупные студеные росинки и, надев их на коромысла из стебельков травы, подносили Пыжику. Даже бабочки-капустницы, которым ни до чего, кроме капусты, нет дела, обмахивали его рану своими крыльями-веерами.

Были и такие герои, которые тут же пытались освободить пленника. Отважный шмель, охранник цветочной клумбы, с воинственным кличем «жжу-жжу-жжулик!» бросился на паутину Лапонога и начал ее рвать. Но паутина была крепка. Храбрый шмель запутался в ней и повис, связанный по рукам и ногам.

А между тем Пыжик чувствовал себя не так уж плохо. Крыло болело меньше. Он даже забыл, что находится в плену, и с любопытством разглядывал сложное устройство паучьего телеграфа. Линии вокруг мышеловки становились все гуще и гуще.

Дело в том, что телеграф Лапонога еще не знавал такой перегрузки. Жизнь в саду протекала скучновато, и мало кто беспокоил главного связиста телеграммами и телефонными разговорами. А тут вдруг такое событие: Пыжик в мышеловке!… Телеграммы неслись из конца в конец, звонки раздавались ежеминутно. «Как чувствует себя пленник?», «В каком состоянии мать пострадавшего?», «Когда ожидается приход кота?» — запрашивали любопытные. Многие телеграммы посылались прямо на имя Пыжика. «Крепись, мы с тобой!» — писали скворцы. «Не шевели раненым крылом!» — советовали сердобольные голуби. Паучки-монтеры совсем забегались и запутались, налаживая повреждения. А сам Лапоног недовольно ворчал:

— Ишь, как разошлись, ни минуты покоя нет! Подумаешь, какая важная птица этот Пыжик!…

Вокруг мышеловки толпились комары — корреспонденты местных газет. Тут были представители «Зеленого листка», газеты «Вечерний звон», журнала «Отец и птенец» и другие. Корреспонденты наседали на пострадавшего и донимали всевозможными вопросами. Одни спрашивали, каково его здоровье. Другие интересовались, захватил ли Пыжик с собой учебники, чтобы готовить домашние уроки. Третьи просили рассказать биографию. Корреспонденты записывали ответы в блокноты и немедленно отправляли в свои редакции.

А Пыжик давно позабыл о грозящей ему опасности. Он даже начал храбро покрикивать: «Что мне кот?! Что мне кот?!», а про себя думал еще такое: «Вот я уроки в школе пропускаю, а причина у меня уважительная и к директору вызывать не будут!» И еще думал о том, что стал известным на весь сад и одноклассники ему теперь завидуют.

Скоро Пыжику стало скучно и захотелось с кем-нибудь поболтать. Тут и помог паучий телеграф.

Одному монтеру-паучку удалось протянуть паутинку сквозь мышеловку и опутать ею лапу Пыжику. Птенец пытался высвободить лапу и поминутно дергал ею. У него и в мыслях не было, что эта паутинка была началом линии, которая через весь сад вела прямо в дом и попадала в мышиную нору.

Когда Пыжик шевелил лапой, паутинка натягивалась и на другом конце дергала щепочку. «Пик, пик!» — пищал щепочка. Это и был телефонный звонок. В мышиную нору редко кто звонил, и поэтому все ее жильцы переполошились.

— Пик, Пик, тебя вызывают к телефону! — закричал мышата.

Пик немедленно прибежал и приложил ухо к щепочке.

Неужели вы не верите и думаете, что мышонок ничего не слышал? Отлично все слышал. Разве вам самим не случалось, намотав нитку на две катушки, переговариваться с дружком из другой комнаты? Покрутишь катушку, и на другом конце слышно, как скрипит нитка. А ведь этот телефон был устроен точно так же.

Мышата окружили Пика:

— Ну что, что ты слышишь?

— Я слышу «пик-пик» и слышу «чик-чик».

Паутинка сильнее дернула щепочку, и та очень громко сказала: «Чик-жик! Чик-жик».

— Чижик! Чижик! — запищали мышата.

— Да, — важно сказал Пик. — Это он меня вызывает! Я ему нужен по одному важному делу… — и так быстро выбежал из норы, что тетушка Усыша даже не успела спросить куда.

Поглядеть на пленника прибегали, прилетали и приползали издалека. Не случись эта история, Пыжик никогда не увидел бы странного забавного зверька, который стоял по ту сторону решетки и внимательно его разглядывал. У зверька были большие розовые уши, усы и тонкий длинный хвост. А вот крыльев совсем не было. Вместо того чтобы чирикать, он все время попискивал и дрожал от кончика носа до самого кончика хвоста.

Это, конечно, был мышонок Пик, но Пыжик еще этого не знал.

— Ты кто? Ты кто? — спросил он зверька.

— Я Пик, мышонок Пик.

Пыжик ничего не ответил. Пик тоже не знал, с чего начать разговор, и, вздохнув, сказал:

— А ты сидишь в нашей мышеловке…

— Если это ваша, — ответил Пыжик, — я могу немедленно уступить тебе свое место. Пожалуйста!

— Попробуй уступи! — с вызовом сказал Пик. — Ну, уступай же! Почему ты не уступаешь?

Пыжик клюнул решетку и ничего не сказал.

— Ага, не можешь, не можешь! — торжествовал мышонок. — Нечего было и хвастаться.

— Я и не хвастаюсь, — ответил Пыжик. — Только все-таки не каждому приходится попадаться в мышеловку.

— Ну и что! — сказал Пик. — Подумаешь — герой! Сидишь за железной решеткой, и тебя никто не может сцапать, а меня может кот схватить или другой зверь. Мало ли их тут. Нас, мышей, только люди боятся. Колина мама однажды увидела в кухне тетушку Усышу и упала в обморок…

— Значит, вы очень страшные звери.

— Страшные, — сказал Пик, но вдруг задрожал, словно хотел сбросить с себя шкурку, и пропищал: Ой, ой! Сюда идет какой-то страшный зверь! Спасайтесь кто может!

Он исчез так быстро, как будто его здесь и не было.

Через секунду Пыжик услыхал знакомую песню:

Чижиха металась по саду и призывала всех на помощь. Она уже знала, что ее сын попал в беду из-за дружбы с индюшонком. И вот, несмотря на обиду, она полетела к индюку-папе, важной птице, Берлыдуле-Берлыдану, просить его содействия. Но Берлыдуля ее не принял. Он в этот день разгребал какую-то важную кучу и ни с кем даже разговаривать не хотел.

Все птицы возмущались и в один голос говорили, что должна помочь школа. Особенно настаивала на этом соседка-синица, потому что была членом родительского комитета.

— Единственное, что мы можем сделать, — это дать Пыжику хорошую характеристику, хотя он ее не заслужил… Бумага с круглыми печатями иногда помогают.

Секретарь сорока тут же написала характеристику, а филин ее подписал. Вот что в ней было написано:

Характеристика на ученика птичьей школы ПЫЖИКА.

Дана для предъявления уважаемому коту Василию с усами.

Ученик птичьей школы Пыжик является хорошим учеником (уже умеет летать). На уроках ведет себя примерно: не зевает и не ловит мошек. Участвует в общественной жизни класса и по утрам зубной щеткой чистит клюв. Дирекция школы просит уважаемого кота не съедать Пыжика ни на завтрак, ни на обед, ни на ужин.

Директор птичьей шкалы Филипп Филин (печать)

Бумага выглядела очень солидно, но чижиха не захотела ее брать, потому что все равно побоялась бы вручить ее коту. Кроме того, кот был неграмотен. Она расшумелась и улетела искать спасителей ненадежней. Чижиха еще не знала, что на выручку ее сына к кусту малины спешил храбрый солдат Пешкин со своими друзьями-однополчанами. Столпотворение вокруг куста малины продолжалось. И, хотя телеграф был перегружен работой, Лапоног сегодня ликовал. Сети вокруг мышеловки стали такими густыми, что в них то и дело кто-нибудь попадал.

— Эх, и богатый денек удался! — приплясывая на своих проводах, приговаривал Лапоног. — Даже силач шмель и тот ко мне угодил!

Лапоног на радостях одну за другой слал телеграммы коту Василию:

Черный офицер верхом на коне и трое солдат спешили выполнить приказ короля. Задача их была сложной. Нужно было незаметно, в обход, выйти на дорогу, ведущую к кусту малины, и врасплох напасть на Пешкина и его солдат. Напасть и уничтожить. Король Смоль за эту нечестную операцию обещал офицеру высокую награду, и тот торопил своих солдат.

— Скорей, лодыри! Пошевеливайтесь! Вперед!

И солдаты шли вперед. Хуже обстояло с самим офицером. Он хоть и ехал верхом на боевом коне — все время отставал и топтался на месте. Виноват был конь. Он привык скакать по клеткам, а в саду клеток не было. Поэтому он вертелся, становился на дыбы и все время норовил повернуть назад к шахматной доске. Как ни чертыхался офицер, как ни пришпоривал коня ничто не помогало. Солдатам все время приходилось делать привалы и поджидать своего командира.

Вдруг конь заржал и криво, зигзагами поскакал вперед. Он увидел клетки. Не подумайте, что в саду была шахматная доска, — нет. Просто на песчаной площадке были начерчены классы: такие же классы, какие рисуют мелом на асфальте. Играли в них веселые девочки — Ромашки и Синеглазки.

У всех у них было только по одной тоненькой ножке, и поэтому они никогда не нарушали правил — не становились на черту второй ногой. Прежде чем бросить битку, они, зажмурив глаза, читали на память стишки:

Скоро офицер так насосался хмеля, что стал распевать песни и плясать. Конь тоже стал хорош. Он сорвался с привязи и начал весело ржать и пританцовывать на задних ногах.

— И-ги-га-ги! — ржал конь.

— О-го-го-го! — откликался офицер.

Кончилось это тем, что офицер возомнил себя конем, а конь — офицером. Конь начал стегать хвостом скачущего на четвереньках офицера, а потом вскочил ему на спину и пришпорил.

— Седло! Седло на меня надень! — кричал офицер.

— Вперед! — понукал конь. — Хватит, наездился на мне, теперь я покатаюсь. Узнаешь, какова лошадиная жизнь!

Ноги у офицера подгибались, но он все же бежал вперед. А конь все сильнее пришпоривал офицера. Он то пускал его в галоп, то заставлял прыгать через кочки и разные препятствия. Уж он-то отлично знал школу верховой езды и старался не пропустить ни одного упражнения. Офицер падал на колени, а конь хлестал его, подымал и заставлял снова скакать. И только когда перед ним оказался забор и офицер свалился в полном изнеможении, конь слез с него, легко перемахнул через препятствие и помчался куда глаза глядят.

Когда офицер пришел в себя, то понял, что стряслась беда.

«Что делать? Что делать? — соображал он. — Мало того что я потерял солдат, так еще и конь от меня сбежал! Если я вернусь без коня, король голову снимет!… Нет-нет, я должен поймать его!» И офицер попробовал перепрыгнуть через забор.

Не тут-то было. Сколько ни делал он попыток, перепрыгнуть не смог. Во-первых, он отяжелел от хмеля, а вовторых, его тянул вниз тяжелый свинцовый груз, который находился в пятках.

Тогда он пошел вдоль забора и шел до тех пор, пока не обнаружил в нем узкую щель. Не задумываясь, он полез в нее головой. Офицер забыл, что, как и всякая шахматная фигура, он снизу шире, чем вверху. Долез до половины и застрял. Ни вперед, ни назад. Кряхтел, пыхтел, но ничего сделать не мог. Голова и плечи торчали с одной стороны, а все остальное — с другой. Тогда он начал кричать — звать на помощь:

— Караул! Застрял! Помогите! Спасите!

Он кричал, пока не охрип, пока, утомленный, не заснул в щели забора. Его солдаты остались далеко позади и не слышали призывов о помощи.

Но кое-кто услышал.

По тропинке, приближаясь к забору, шагала колонна из трех солдат. Это был Пешкин со своими подчиненными. Когда до них донеслись вопли офицера, Пешкин сказал:

— Братцы, стой, лес густой — всякое может случиться!… Никак, кто-то бедствие терпит!

— Так точно, терпит, — ответили солдаты.

— Стало быть, приказ будет такой. — И Пешкин распорядился: — Вам привал, мне — аврал. Ждите, пока не явлюсь! — и пошел туда, откуда доносились крики.

Когда Пешкин очутился возле забора, вокруг уже царила тишина, прерываемая храпом, как будто где-то из мешка горох на пол сыпался. Осмотрелся Пешкин, видит — никого.

Новичок хоть не участвовал еще в боевых шахматных операциях, трусом не был. Да и откуда ему было знать, что такое страх? Все свое детство провел он в дремучем лесу, на стволе своей матери-сосны. Жил под открытом небом и не боялся ни темной ночи, ни ухающих криков совы, ни грома, ни молний. Ветры трепали его упругие колючие вихры, ливни окатывали с головы до ног, а солнце немилосердно жгло, закаляя молодое тело. Вот и сейчас, идя в разведку, он чувствовал себя здесь как дома, среди родных и друзей. А может быть, ему казалось, что он в пионерском лагере, который раскинул свои палатки в сосновом лесу. Идет пионерская игра, он, разведчик отряда, ищет противника и незаметно пробирается в густой траве. Эти мысли могли ему передаться от Коли, которому вспомнился пионерский лагерь, когда он вырезал Новичка из пахучей сосновой ветки. Все могло быть, ведь в мысли другого не заглянешь.

День удался на славу, и все живое ликовало. В воздухе над сосновым солдатом, как вертолеты, замирали стрекозы, кузнечики прыгали прямо к его ногам, и ленивые жуки не спешили уйти с его дороги.

Новичок в душе был поэтом и мечтал писать стихи о солнце, о ветре, и об отважных и добрых лесных жителях. Но сейчас он старался об этом забыть, потому что был солдатом и хотел добросовестно выполнить приказ командира.

Вдруг невдалеке от него послышался поющий веселый, звонкий голос. Песенка приблизилась, и Новичок расслышал ее слова:

Все это время черный офицер лежал разобранный под забором и ничем не мог себе помочь. Голова чертыхалась, ругалась и наконец утихомирилась.

Вдруг земля зашевелилась, и снизу что-то начало толкать и подбрасывать. Наконец почва прорвалась, комья земли полетели в разные стороны, и на поверхности появились две когтистые лапы и усатый нос. Офицерская голова откатилась в сторону, а рядом раздался чей-то бас:

— Темная ночь!… Удрал дождевик, кирпич ему на пути!

Эти слова сказал крот и наполовину высунулся из норы.

«Почему «темная ночь», когда вокруг так светло? — подумала офицерская голова. — А впрочем, какая разница, что думает о солнечной погоде этот зверь. Раз он черный, то мне не стоит его бояться». И голова сказала:

— Приветствую черного брата!

— Это что еще за родственники у меня объявились? — спросил крот, разнюхивая воздух.

— Ты черный, и я черный, — сказала голова.

— И ты под землей живешь?

— Нет, не живу под землей, но сейчас я готов сквозь землю провалиться.

— Ага, наверное, от тебя тоже жирный червяк сбежал?

— Зачем — червяк, у меня конь сбежал! Понимаешь?

— Стал бы я из-за коня переживать! — усмехнулся крот. — Вот червяк-дождевик — это стоящая вещь!… Сейчас поймаю его! — И крот начал опускаться вниз.

— Тьфу! — плюнула офицерская голова, но тут же закричала. — Стой, стой, погоди! Не лезь в свою нору!

— А зачем я тебе понадобился? — остановился крот.

— Я доблестный офицер шахматного короля Смоля! Слыхал ли ты о таком?

— Как не слыхать?! Слыхал. Когда под Колиным домом ходы свои рыл, мне мыши про его разбойные дела рассказывали. Старый мошенник!

Офицеру очень не понравились слова крота, но все же он произнес:

— Помоги мне! Ты разве не видишь, что я на три части разобран?

Крот о своей слепоте умолчал и спросил:

— И часто это с вашим братом случается?

— На войне все бывает. Может и на сто частей разорвать.

— Что же я должен с тобой делать?

— Собрать, свинтить.

— Ладно, сейчас, — проворчал крот.

Потом стал щупать вокруг себя землю. Нашел все три части, сгреб их и начал свинчивать.

— Я доложу королю Смолю о твоей услуге, и он тебя щедро наградит! пообещал офицер.

— Обойдемся без его щедрости, — сказал крот, колдуя над офицером. Потом усмехнулся: — Все в порядке, воюй дальше!

Офицер встал и почувствовал что-то неладное. Голова вроде была на месте, ноги тоже, а вот в середине было не так, как прежде: все внутренности переместились. То, что раньше было вверху, теперь внизу, и наоборот.

— Что ты со мной натворил?! — закричал офицер.

— Что сделал, того не переделаю. Я слепой — с меня взятки гладки! — и полез в нору.

— Стой, стой, старая землечерпалка! Погоди, это тебе так не пройдет! — Офицер бросился было вслед за кротом, но остановился, потому что в животе сильно заурчало.

Крот знал, что делал. Ощупав туловище офицера, он определил, где плечи, где живот, а потом к животу приладил голову, а к плечам тяжелую свинцовую подставку.

Теперь у офицера все время было желание стать вниз головой, потому что фигура его была перевернута и сердце уходило в пятки.

В таком виде он и пошел разыскивать своих солдат. Однако солдаты сами обнаружили своего офицера. Целый час они болтались без дела. Из-за укрытия они видели Новичка, который неотступно следовал за Пешкиным и Машей-Ромашей. Но ведь им не было приказано следить за Пешкиным, и они решили немного отдохнуть и перекинуться в кости. Они б и продолжали бездельничать, если бы на них неожиданно не наскочил взбесившийся черный конь.

Обнаружив, что конь без седока, солдаты поймали его, уселись на него верхом и поехали на розыски офицера. Поэтому им и удалось первым обнаружить его.

— Где вы шатались, чертовы деревяшки, тура вам в бок? Аш-шесть, Эф-восемь! — выругался офицер на шахматном языке. — Пешкин уже был у меня в руках, а вы куда-то исчезли!

Он открыл было рот, чтобы еще что-то сказать, но в перевернутом туловище так заурчало, что конь испугался и стал на дыбы. Солдаты свалились на землю, потом вскочили на нога и доложили, что готовы в любую минуту принять бой — была бы только команда.

Поскольку воевать было не с кем, офицер спросил:

— Где Новичок?

— Находится в разведке, — доложили солдаты. — Мы видели, как он бежал за Пешкиным и его солдатами.

— Бежал, говорите?! Ах вы, ротозеи! Так ведь Новичок может перебежать к нашему противнику, изменить своему королю! Он же недостаточно черный!

— Так точно, — сказали солдаты. — Мы до этого не додумались.

— Хватит! — рявкнул офицер и стал вниз головой. Так ему было легче. Потом снова перевернулся на ноги и вскочил на коня. — Вперед! За мной! Мы должны немедленно поймать Новичка!

Офицер поскакал в сторону, где рос куст малины, а солдаты побежали следом за ним.

Новичок все шел и шел, по временам раздвигая густую траву. Он хотел еще разок взглянуть на Машу-Ромашу. Колючие шипы кустарника царапали его лицо и тело. Гвоздь, торчащий из пня, сорвал с него черную кожицу, и на этом месте появился белый шрам. Вдруг он услышал могучий гуд: «Гу-у-у! Жж-у-у!»

Новичок поднял голову и увидел большого шмеля, пойманного паутиной.

Шмель гудел натужно, как трактор, который пытается сдвинуть с места тяжелый прицеп. Но паутина его не отпускала.

— Куууда леззэешь! Куууда! — загудел шмель, когда Новичок очутился рядом с паутиной. — Увяззнешь! Увязззнешь!

Шмель предупреждал деревянного солдата, но тот не слушал его. Он упрямо продирался вперед, пока не запутался в цепких нитях паутины. Зато теперь он видел мышеловку и пленника, который чирикал и бил клювом в проволочную решетку. Мышеловка была густо опутана паутиной, и, если бы даже дверца ее была открыта, вырваться из нее все равно было бы невозможно.

Птенец был совсем молодым, и, хотя он беззаботно чирикал, Новичок понял, что положение его очень опасно. Ему стало жаль беднягу. Сам он начал рвать паутину, но чем больше вертелся, тем больше запутывался. Деревянное сердце солдата стучало, как колотушка, а на лбу выступили капельки древесной смолы.

— Увяззз! Увяззз! — гудел шмель. — Вот сколько сегодня несчастий из-за птенца! Глупый Пыжжж! Иш-шь, садит героем да поглядывает по сторонам!…

И Пыжик действительно чувствовал себя героем дня. Еще бы! Все вокруг хлопочут, волнуются, говорят только о нем. Телеграф Лапонога продолжал слать телеграммы во все концы сада. Паутина тряслась и звенела от перегрузки. Гусеницы распечатали эту весть на свежих листиках. Это был специальный выпуск газеты «Зеленый листок», которую расхватывали и жевали все насекомые. Пыжик был в центре внимания и, забыв о грозящей ему опасности, гордился своей славой. Он даже начал храбро почирикивать: «Чив-чив! Чив-чив!» Дескать, вот я каков!

— Пой, пой, дуралей! — потирая лапы, говорил паук Лапоног. — Теперь твоя песенка спета! Придет кот Василий, и мы с ним закатим знаменитый пир, какого не знавал еще этот сад. — И паук одну за другой слал депеши коту Василию.

Но кот Василий не отзывался и не появлялся в саду. Он уже давно был бы здесь, если бы сам временно не попал в переплет, в плен, из которого выбрался чудом.

Но об этом после.

Паук Лапоног, подсчитывая жертвы, ползал по своим владениям и наткнулся на Новичка.

— Это еще что за чурбан?! — заорал он. — Вон отсюда! Только место зря занимаешь! Сюда угодила бы парочка жирных мух… Вон! Вон!

Но Новичок уже перестал бороться с паутиной — устал. Если бы он и вырвался, то сейчас, первым делом, бросился бы выручать Пыжика. Он твердо решил не возвращаться к королю Смолю. Но пока что обессиленный сосновый солдат висел на паутине и ожидал своей участи. Здесь и застали его офицер и солдаты. Они стояли в укрытии и гадали, зачем Новичок забрался в паутину.

— Он это сделал умышленно! — проскрипел офицер. — Он просто удирал от нас. Он нарочно залез в паутину, чтоб мы не могли к нему подойти. Но мы его выудим, вырвем оттуда! Вперед!…

Они бросились к Новичку, но… Здесь мы вынуждены приостановить рассказ и вернуться в дом, чтобы узнать, что произошло на шахматной доске во дворце короля Смоля и по какой причине задержался кот Василий.

Во дворце короля Смоля бал был в полном разгаре. Король не сомневался в победе и веселился вовсю. Танцующие пары так лихо отплясывали на шахматном паркете, что из чернильниц вылетали фонтаны брызг. Королева не пропускала ни одного танца. Бесстрашные офицеры подходили к ее величеству и с поклоном, вежливо приглашали на очередной танец.

— Гранд плиссе, рахада вальсэ! — говорили они.

И королева, как всегда, отвечала:

— Гардэ ля моль, тура да мозоль!

А потом кружилась со своим кавалером.

Сам король Смоль хватал гостей за руки и пел:

С помощью коня офицеру и солдатам удалось вырвать Новичка из паутины. Они оттащили его подальше от мышеловки под широкие листья лопуха.

— Будем судить по всем правилам! — сказал офицер. — Именем короля! Я буду прокурором, вы, — он указал на солдат, — судьями, а конь — защитником.

Солдаты дружно рявкнули:

— Слушвашвысблаг! — что значило: «Слушаемся, ваше высокоблагородие!»

Конь в знак согласия щелкнул копытами и тряхнул гривой. Затем офицер спрятался за кочку, напустил на себя великую важность и, выйдя оттуда, сказал басом:

— Встать, суд идет!

Солдаты взяли руки по швам, а конь заржал.

— Нечего ржать! — крикнул офицер. — Это вам не комедия, а королевский суд. И потом нас может услышать Пешкин. — Он пугливо посмотрел по сторонам и кивнул головой судьям: — Продолжайте!

Но солдаты стояли «смирно» и молчали. Тогда офицер махнул рукой и взял слово сам:

— Именем короля Смоля судится солдат Новичок за измену присяге!

— Но я ведь ничего такого не сделал! — хотел оправдаться Новичок.

— Как это — ничего?! Вместо того чтобы доложить мне, где находится противник, ты бежал за ним. Ты хотел сдаться в плен и перейти на его сторону. Но тебе мешал черный цвет, и ты начал стирать с себя нашу благородную черную краску. Посмотрите, на его груди белая полоса!

Новичок прикрыл рукой шрам. Только сейчас он заметил, что от него откололась щепочка и обнажила белое сосновое дерево. Это случилось тогда, когда он бежал за Машей и Пешкиным.

— Доказательство налицо, и оправдания тебе нет!… Ваше слово, судьи! — сказал офицер и ткнул солдатов кулаками в бока. — Говорите: какую придумаем казнь?

— Рррасстрелять! — рявкнули хором судьи.

— Затоптать! — сказал защитник конь.

— Нет, нет! — замахал руками офицер. — Это не казнь для соснового солдата. Я придумал штуку пострашнее. Мы эту щепку расколем! Да, да, расколем на четыре части, чтобы его и склеить нельзя было…

Солдаты разбежались в разные стороны искать орудие для казни.

Именно в это время Пешкин со своими солдатами и Маша-Ромаша подошли к мышеловке.

— Здесь Пыжик! Спасите его! — взмолилась Маша.

— Затем мы сюда и шли, — сказал Пешкин, разглядывая мышеловку, опутанную паутиной.

Но вдруг листья на кусте затряслись, и сверху послышалось громкое шмелиное жужжание:

— Я вижжу, вижжу! Ужже осудят!

— Кого там еще судят? — оглянулся Пешкин.

Но Маша успела уже все заметить.

— Скорее! Скорее! Смотрите, что они с ним делают! — крикнула она и потащила Пешкина к месту казни.

— Да это, никак, вояки короля Смоля?! — удивился Пешкин. — И Новичок тут?! Э-э, да они его вроде хотят расколоть?!

Офицер и конь с двух сторон держали Новичка, а солдаты тащили к ним старый заржавленный перочинный нож.

— Нет, я этого так не оставлю! — решительно сказал Пешкин. — Пока кота Василия нет, надо выручать беднягу!

— Вот я им сейчас задам! — закричала Маша и хотела туда бежать, но Пешкин преградил ей дорогу.

— Нет уж! Воевать — дело мужское, солдатское! — и скомандовал: — Солдаты, вперед! В атаку!

Но Маша была из тех девочек, которые не боятся драк и, если нужно, могут за себя постоять и дать сдачи. Она сказала так:

— Девочки на войне бывают медицинскими сестрами. Если кого-нибудь из вас поцарапают или ранят, я перевяжу!

Пешкин ничего не сказал, потому что ему хотелось, чтобы Маша была радом.

— Делают свое черное дело! — зло прошептал он. — А ведь их-то четверо: офицер, конь и двое солдат!… Да, голыми руками их не возьмешь!…

— А я знаю, а я что-то знаю! — сказала Маша-Ромаша. — Тут недалеко стоит какая-то пушка и копье рядом лежит. Пойдемте я покажу.

То, что Маша назвала «какой-то пушкой», оказалось Калиной чернильницей-невыливайкой, а копье — простой ручкой с заржавевшим от времени пером. Видно, Коля когда-то здесь потерял их. Трава выросла, стала густой, и найти их он не смог.

— Так это же учебные орудия моего Коли Пыжикова! — сказал Пешкин. Мы их применим против нашего врага. Как говорится: «Где смекалка и сноровка, там и палка что винтовка!…»

Пешкин наклонил невыливайку и заглянул в нее.

— Это отличная крупнокалиберная пушка-гаубица! Заряжена отличными чернилами! Сейчас как шарарахнем по врагу — за год не отмоются! — и покатил чернильницу на позицию.

Маша, взяв ручку наперевес, словно это было копье, подражая Пешкину, сказала:

— Пригодится эта ручка, тоже остренькая штучка!

Когда пушка-невыливайка была установлена и жерло ее направлено на врага, Пешкин предложил:

— А что, ребята, если мы им десант в тыл забросим, а?

— Отличная мысль!

— Здорово придумано! Только как мы туда перелетам, если у нас ни истребителей, ни бомбовозов нет?

— Все будет, — сказал Пешкин и зашептал что-то на ухо Маше-Ромаше.

Она захлопала в ладоши и куда-то исчезла. Не прошло и минуты, как она вернулась назад, ведя на поводках двух майских жуков.

— Чем не бомбовозы?! — сказал Пешкин. — А ну-ка, братцы, хватай жуков за лапы!

Солдаты выполнили приказание, а Маша и Пешкин начали щекотать жуков под крыльями, как будто заводили моторы. Жуки загудели и взвились в воздух. Таким образом, десант из двух солдат был заброшен в тыл противника.

Пешкин скомандовал:

— Приготовиться к бою!

— А как же мы будем стрелять из чернильницы, если она невыливайка? Из нее ведь ни одной капельки не выльется! — воскликнула Маша.

— Эх, Маша ты Ромаша! — покачал головой Пешкин. — Сразу видно, что ты плохо знакома со школьными принадлежностями. Где ты видела невыливайку, чтобы из нее не проливались чернила? Все зависит от того, какому ученику она в руки попадет. У иного школьника из невыливайки выливается вдвое больше чернил, чем может поместиться.

Даже учителя удивляются! А вот, говорят, есть ученики, у которых простые чернильницы ни капли не проронят. Правда, я таких учеников еще не встречал…

В это время до них донесся голос офицера:

— Именем короля…

Это он отдавал приказание казнить Новичка.

— Скорей, скорей! — затопала ножками Маша. — Стреляй!

Пешкин схватил тяжелый сучок и крикнул:

— Орудие, слушай мою команду! Прицел — Е-четыре, трубка — Цэ-восемь! Огонь! — и изо всех сил ударил сучком в дно невыливайки. Раздался звон, и в расположение противника полетела густая струя чернил.

— Ой! Ой! Спасайте! — послышалось с той стороны.

— Прямое попадание, — скромно сказал Пешкин.

— Ура! — захлопала в ладоши Мали и принялась скакать на одной ноге.

Тотчас же «ура» послышалось с противоположной стороны.

— Наш десант действует! — сказал Пешкин и, схватив Колину ручку, бросился вперед, выкрикивая: — За мной, в атаку! Вперед!

Маша побежала следом за Пешкиным. Когда они примчались к месту расправы с Новичком, то офицера, коня и двух черных солдат уже не было. Они позорно бежали, бросив свою жертву.

Новичок стоял на пеньке, и у его ног лежал обломок ножа, которым собирались его расколоть на четыре части.

Он был цел и невредим, хотя и ранен чернильным снарядом в лоб и в нос. Но это было не страшно. Такие ранения можно встретить у многих учеников. И ничего — живут.

Новичок был готов ко всему. Но теперь ему не страшно было умирать. Перед ним была красавица Маша.

Новичок поднялся на нога, смело посмотрел в глаза Пешкину и сказал:

— Ну, теперь я готов.

— К чему ты готов? — спросила Маша.

— Я готов умереть, ведь я ваш враг, я — черный солдат!

— Черный, говоришь? — улыбнулся Пешкин. — Это дело поправимое, — и толкнул Новичка в дождевую лужицу.

Вода в ней сразу потемнела. Когда Новичок вылез из воды, он стал совершенно неузнаваем. Черная акварельная краска смылась, и тело его приобрело цвет соснового дерева. Конечно, он еще не стал таким, как Пешкин и другое генеральские солдаты, но черным он уже тоже не был.

— Браво! Браво! — радостно захлопала Маша в ладоши и, осмотрев Новичка с головы до ног, сказала: — Знаете, этот цвет вам больше к лицу!

Новичок опустил глаза и хотел поблагодарить Машу, но Пешкин опередил его:

— Не время. Впереди опасное дело!

И они пошли вперед.

Маша держала за руки Пешкина и Новичка, а солдаты сзади несли Колину ручку, оружие, которое могло пригодиться в новом деле.

Новичок был счастлив. Он знал, что на его лбу и носу чернильные пятна, но это не смущало его. Может быть, по ним Маша догадается, что он поэт. Ведь все начинающие поэты пишут стихи чернилами, а старые печатают на машинке. Он крепко сжимал руку девочки и думал о том дне, когда сможет подарить ей свои первые стихи.

Когда вдали показалась мышеловка, Пешкин дал команду приближаться незаметно. И он не ошибся. Только они залегли в траву, как птицы подняли переполох:

— Идет! Идет!

— Кот! Кот! — закудахтали куры.

Все приподняли головы и увидали, как над травой, изгибаясь, медленно плыл толстый хвост Василия. Только счастливый случай помог ему выбраться из чулана. У Коликой мамы сильно болела голова: у нее была болезнь, которая называется «мигрень», и при этой болезни ни в коем случае нельзя в доме мяукать. А Василий орал так громко, что слышно было даже на улице.

Мама искала крикуна под кроватями, под шкафом и, наконец, нашла его в чулане.

— Вон отсюда! Вон!… — Она вышвырнула кота во двор.

Василию только это и нужно было. Он стал пробираться к мышеловке, медленно, с оглядкой, чтобы снова не попасть в какую-нибудь историю.

Как раз в это время Пешкин приготовился освобождать пленника.

— Вперед! — скомандовал он.

Шахматные солдаты и Маша бросились к мышеловке. Колиной ручкой рвали они паутину. Острое перо, как бритва, рассекало нити.

Когда мышеловка была освобождена от паутины, солдаты с разгона вклинили ручку между дверцей и стенкой мышеловки.

— Эх, раз, еще раз! — кричали они, проталкивая ручку вперед.

Пешкин вскочил в образовавшуюся щель и раздвинул ее своим телом. Мышеловка скрипнула и открылась. Лапоног бросился вниз и уцепился всеми лапами за дверцу. Солдаты направили на него перо, чтобы раз и навсегда покончить с пауком. Но в это время послышался мощный гуд. Это шмель вырвался из паутины.

— Я шшам! Я шшам! — шипел он от злости. — Жжулик! Жжжулик! В жживот ему, в жживот!

Он жужжащей бомбой налетел на паука Лапонога и вонзил ему в брюхо острое ядовитое жало. Лапоног дернулся раз, другой и, скрестив лапы, замертво свалился на землю.

В ту же минуту чижиха и синица подхватили под крылья Пыжика и, подняв в воздух, усадили на самую высокую ветку дерева. Теперь ему ничего не угрожало. Пыжик был спасен.

В эту минуту мышонок Пик, забыв обо всякой опасности, выскочил из-за листика и чуть сам не угодил в мышеловку.

— Посторонись, братец! — сказал Пешкин. — А вы, солдаты, покрепче держите дверцу, чтобы раньше времени не захлопнулась.

Пик встал перед Пешкиным на задние лапы и спросил:

— А вы меня, дяденька Пешкин, узнали?

— А как же, узнал. Ты — Пик-мик или Мик-пик. Так, что ли?

— Так, так, — сказал мышонок и быстро-быстро закрутил носом. — Вы слышите, слышите: уже пахнет котом Василием! Он идет сюда!

— Я твоему носу верю. Да только ты убирайся подальше, а то, не ровен час, угодишь коту в зубы.

— А я не боюсь кота. Я хочу вам помочь с ним расправиться!

— Ишь ты какой! — удивился Пешкин, и в его голове тут же созрел хитроумный военный план. Он посмотрел на дрожащего мышонка и сказал: — Ладно, в обиду тебя не дадим. А если хочешь нам помочь, то выходи на дорожку. Появится кот Василий, покрути перец ним хвостом и лети прямо мимо мышеловки, мимо ее открытой дверцы. Понял?

— По-о-онял, — стуча всеми зубами, ответил Пик и встал туда, куда приказал солдат.

— Все по местам! — распорядился Пешкин и сам спрятался за мышеловкой.

Кот Василий еще издали почуял неладное. Отбросив всякие опасения, он ринулся вперед. Когда же в конце дорожки он увидел Пика, то от неожиданности встал на задние лапы и зашипел:

— А-а, и ты тут?! Вот я тебе сейчас!…

Но Пик полетел к мышеловке. Василий за ним. Когда кот пробегал мимо дверцы, Пешкин махнул рукой, и солдаты отпустили ее. Дверца щелкнула, и по всему саду прокатилось: «Мяу-у!»

Это мышеловка прихлопнула хвост Василию.

Загремело дружное «ура». Кот, злобно шипя, пытался высвободить свой хвост, но безуспешно. Пружина мышеловки была надежной. Пик бесстрашно прыгал перед самым носом Василия.

— Так тебе, разбойнику, и надо! Ворюге — по заслуге! — сказал Пешкин и кольнул Василия пером в спину.

Кот жалобно замяукал и бросился бежать к дому. За ним, гремя, тащилась мышеловка.

Но и это еще не конец истории. Ведь никто из вас не знает, чем завершилась война между армией черного короля Смоля и армией генерала.

Так узнайте.

Коля Пыжиков и Петя Петушков продолжали игру. Петя сдержал свое слово: играл честно и даже делал успехи. Но в комнате стало жарко, и ребята решили перейти в сад. Они положили шахматную доску на траву и снова расставили фигуры. Теперь на клетках белело много бумажек. Это были нарисованные фигуры, положенные взамен пропавших.

Игра была азартной, и ребята не замечали, что творится вокруг.

А в саду происходило необычайное.

Весть о спасении Пыжика и новых подвигах храброго солдата Пешкина облетела все кусты и унеслась далеко за пределы сада. Со всех концов слетались птицы, чтобы поздравить чижиху.

Пыжик сидел на ветке и с видом героя смотрел по сторонам. Ничего, пусть погордится. Придет время, и ему будет стыдно даже вспоминать о своем «подвиге» и о том, что дружил с индюшонком. Зато можно с уверенностью сказать другое это происшествие было наукой посильней, чем тысяча маминых предупреждений, вроде «туда нельзя!» или «этого не смей!»

Кроме того, это был полезный пример для многих птенцов. Разве вы теперь часто видите, чтобы птицы залетали в ваши окна? Нет!… То-то же.

Но что было, то было. И торжество в саду продолжалось. Кто мог петь пел, кто мог плясать — плясал. Храбрый Пешкин все время танцевал с красавицей Машей-Ромашей, и все любовались чудесной парой.

Пляска была с запевками. Маша взмахивала платочком, лихо топала ножкой и, гордо проплывая мимо Пешкина, бросала в него лукавую частушку:

Пешкин, Пешкин, ты герой,

Ты, как статуя, не стой,

Не греми медалями

Похрабрей видали мы.

Всякого воина задели бы та

кие слова, но Пешкин был не из тех, кто остается в долгу. И, мигом сочинив свою частушку, он в упор стрелял ею в Машу:

Эх ты, Маша-простокваша,

Как затянешь — звон в ушах;

Голосок мне твой не страшен,

Объявлю тебе я шах!

При этом он делал шаг вперед, решительно брал Машу за руку и вел ее в следующий танец. Партнером он был завидным: плясал легко, пристукивал каблучками и никому не наступал на ноги. Фигуры, которые он выделывал, были не чем иным, как шахматными ходами. Они всех приводили в восторг, и каждый старался ему подражать. Когда же начался общий танец — сама собой возникла песенка:

Ну-ка, дружно станьте в ряд,

Спойте в лад,

Спойте в лад,

Шах вперед и шах назад

Пляшет наш солдат.

Новичку тоже посчастливилось протанцевать с Машей один танец. Вот здесь-то он и прочитал ей свои стихи. Новичок теперь говорил только в рифму. Когда он приглашал Машу на танец, то поклонился и сказал:

Раз, два, три, четыре, пять

Пошли, Маша, танцевать!

А Маша ему ответила:

Пожалуйста

Можалуйста.

Новичок все свои стихи аккуратно нацарапал на березовых листиках и сшил в тетрадку, очень похожую на сборник настоящего поэта. На самом первом листике белыми буквами было написано слово «Ромашки» — название сборника, и все его стихи, от первого до последнего, были посвящены одной Маше-Ромаше. Он выбрал лучшее из стихотворений и нараспев, дрожащим голосом прочитал:

Ты мне всех цветов дороже,

И тебя красивей нет,

Даже солнышко похоже

На тебя, как твой портрет.

Ты не мямля, ты не плакса,

Не боишься ты мышей,

Ни одной чернильной кляксы

Нет на рожице твоей.

Последние две строчки, в которых говорилось о кляксах, были не совсем точными. После пальбы из невыливайки два болыпих синих пятна украсили Машин лоб и нос, но Новичок не видел клякс, ведь он смотрел ей прямо в глаза. Может быть, другим девочкам и понравились бы эти стихи, но Маша втайне считала себя мальчишкой, и поэтому ей больше понравились солдатские частушки Пешкина.

Однако настоящее веселье началось, когда явился сам генерал со своими адъютантами. Он поздоровался со всеми присутствующими за руку и подошел прямо к Пешкину. Он произнес короткую речь, обнял Пешкина, поблагодарил за службу и прикрепил к его груди медаль за геройство. Потом попросил разрешения остаться на празднике, поскольку имел в запасе пару свободных минут.

Генерал сам был когда-то солдатом, поэтому не гнушался простой компании и, когда снова грянула музыка, пустился вприсядку.

Вскоре появились мыши: тетушка Усыша с мышатами. Их было тринадцать, и они танцевали танец, который назывался «тринадцать хвостов». Потом качали Пика и кричали ему «ура», потому что он тоже был героем.

Были тут и знаменитые ученые-педагоги крапива и лопух. Они хоть и продолжали отстаивать разные взгляды на воспитание, все же в честь такого события наградили друг друга почетными грамотами.

Не было на этом веселье только индюка, по фамилии Берльщуля-Беряыдан и индюшонка. Они считали, что это не их компания, и не явились. Впрочем, так всегда считают именно те, кого не приглашают в честное, хорошее общество.

Долго длилось в саду веселье. Здесь-то как раз, когда все закончилось, и обнаружили недостающие фигуры Коля и Петя.

Фигуры были водворены на место, на шахматную доску, где и был завершен разгром армии короля Смоля.

Однако на доску вернулись не все. Не вернулся Новичок. После купания в луже цвет его стал другим, таким, как у всякой мокрой деревяшки. Да он теперь и сам не стал бы служить черному королю, даже если бы ему обещали генеральские погоны.

В шахматную гвардию генерала он тоже поступить не смог. Там все солдаты были в строю. Их всего восемь, девятый — лишний. Поэтому Новичок был списан в запас до нужного часа. Он стал поэтом и пошел на культурный фронт. Теперь он служил под началом книжной этажерки и заменял ей недостающую ножку.

Как только он приступил к своим обязанностям, этажерка перестала накреняться, и вся ее литература поднялась на должную высоту.

На этом и заканчивается вся история.

Знаю, теперь вы спросите, как я о ней узнал? Ведь для того чтобы быть свидетелем подобных приключений, нужно знать, откуда и как смотреть на вещи.

Отвечу.

Тот, кто рассказал вам эту историю, в дни знаменитых событий сам служил в шахматной гвардии генерала и находился при нем в должности адъютанта. Честное фантазерское.

Здравствуйте, это я… Нет, нет, вы не туда смотрите: я здесь, внизу, в уголке. Видите?… Очень приятно. Меня зовут Мыцик, мышонок Мыцик. Хорошо, что мы с вами встретились, у меня сегодня большая радость, такая большая, что обязательно надо с кем-нибудь поделиться. Моя соседка, тётушка Марина, собирается подарить мне во-о-от такого кота… Она уже даже пошла за ним, а я сижу и думаю: за что мне, такому маленькому, такой большой подарок? Я же никаких подвигов не совершал, просто делал всё, что мне положено. Честное слово! Не верите — могу рассказать. Только надо поскорее, а то сейчас придёт тётушка Марина с подарком, тогда не до вас будет. Ну, так вот, сперва -

Когда-то у меня была отдельная норка на окраине города. Однажды пришли каменщики и плотники и пристроили к ней подвал, разные помещения, коридоры, лестницы. Получился большой дом с одной норкой, тремя комнатами и кухней.

Мастера так торопились на новое строительство, что забыли проделать ход из моей норки в столовую. Но я не хотел их беспокоить и сделал всё сам: прогрыз чудесную дверцу-щёлочку за буфетом.

Когда всё было готово, я решил, что пора познакомиться с соседями и поздравить их с новосельем. Я причесал усы, пригладил, как полагается, шёрстку и выглянул из норки. На меня сразу пахнуло варёной курицей. «Очень хорошо, — подумал я, — попал прямо на торжество: хозяева обедают!»

Так оно и было. За столом, друг против друга, сидели толстая тётенька в очках и худой мальчик, её сын. Это и были мои соседи: тётушка Марина и Петя. Мне они сразу понравились. Люблю людей, которые обедают.

Я на цыпочках забежал в комнату, тихонечко пожелал им приятного аппетита и уселся под Петиным стулом. Здесь было очень весело: Петя болтал ногами и рассыпал во все стороны крошки.

Когда все вкусные кусочки были съедены, я постучал по Петиному ботинку и попросил добавки. Петя увидел меня и обрадовался. Он сразу залез под стул и угостил меня чудесным кусочком курицы.

Тётушке Марине тоже стало интересно, и она спросила:

— Что ты там делаешь?

— Гостя угощаю, — ответил Петя.

— Сейчас же вернись на место! — приказала тётушка Марина. — Когда обедают, все должны сидеть за столом!

Я сразу догадался, что меня тоже приглашают. Но было как-то неудобно: только познакомились — и уже за стол. И я остался на прежнем месте. Петя меня понял и бросил под стул целую куриную ножку.

Тут уж тётушка Марина не выдержала — нагнулась и посмотрела на меня сквозь свои толстые очки.

— Ах! Ах! Боже мой, что ж это такое?! — закричала она. — Лови его! Лови!…

И они вдвоём стали за мной гоняться, чтобы усадить за стол.

Потом тётушка Марина вскочила с ногами на диван и начала оттуда командовать:

— Петенька, он под стулом! Петенька, он под столом! Скорей, скорей!

Сперва мы с Петей просто бегали, а потом стали играть в горелки. Он гонялся за мной, а я за ним. Мы так веселились, что дрожали все окна и мебель. А когда Петя наткнулся на стол — тарелки, все как одна, спрыгнули на пол.

Бах-дзинь! Дзинь-бах! — началась настоящая музыка.

Тётушка Марина тоже оживилась. Она начала бегать по дивану и бросать в меня разные вещи. Было очень весело.

Я был рад, что сумел расшевелить своих новых соседей. Петя тоже остался доволен. А вот с тётушкой Мариной вдруг сделалось плохо. Она легла на диван и, глядя на тарелочные осколки, жалобным голосом заговорила:

— Жизни нет от этого ребёнка!…

Но Петя сразу её успокоил. Он объяснил ей, что посуду бьют на счастье.

Тогда тётушка Марина ещё горестней запричитала:

— А ботинки каждую неделю тоже бьют на счастье? А кляксы и двойки тоже на счастье? А мне одной по хозяйству вертеться — тоже большое счастье?!

Тут я понял, что веселью конец, что пора закатывать рукава и браться за дело. Если в доме трудности — сосед не должен стоять в стороне.

Вот только мне почему-то кажется, что тётушка Марина меня боится. Если б это было не так, она бы тоже играла с нами в горелки и не лезла бы с ногами на диван. Я совсем не хочу, чтобы меня боялись, я хочу, чтобы меня все любили. Поэтому прежде всего надо выяснить -

Оказывается, у тётушки Марины в очках увеличительные стёкла. Когда я смотрю ей в глаза, то вижу целые чайные блюдца. Значит, я ей тоже кажусь гораздо больше, чем есть на самом деле. Вполне возможно, что она принимает меня за слона. Ведь слоны тоже серого цвета. И у них тоже большие красивые уши. Только хвост у слонов спереди, а не сзади, как у мышей. Но ведь тётушка Марина может этого не знать и поэтому боится.

Я рад, что я не слон. Если бы я был большим, как слон, то как бы я мог бегать под буфетом и пролезать в свою норку?

А может быть, тётушка Марина на меня обиделась? Сейчас все строят отдельные квартиры, а у неё оказалась с соседом. Так ведь не я к ней, а она ко мне присоседилась. Но я и не думаю обижаться, напротив — я рад.

Тётушке Марине придётся с этим примириться, потому что без меня теперь в доме не обойтись. Ну кто, например, как не я, должен заняться Петиным воспитанием?

Поэтому я вам сейчас расскажу,

Петя мне понравился сразу. Особенно когда я увидел его карандаши и ручки. Все они обгрызенные. У него эта работа очень хорошо получается. К тому же все его книжки, игрушки и модели свалены в одну превосходную кучу. Там есть и шуршащая папиросная бумажка, и вкусный мучной клей, и старые каштаны, и даже сладкие обёртки от конфет. Мы с ним любим рыться в этой куче, а я часто отдыхаю в ней после обеда: зароюсь и сплю. Раньше тётушка Марина эту кучу убирала, а теперь почему-то не прикасается к ней.

Куча выросла, и в ней теперь, пожалуй, спрячется настоящий слон.

Мы с Петей живём дружно и прежде всего готовим вместе уроки. Делается это так.

Петя раскладывает на столе учебники и тетради, ставит чернильницу, берёт в руки ручку и… начинает её грызть: делает вид, будто думает. А когда тётушка Марина уходит в кухню варить нам обед, он сразу кладёт возле буфета кусочек колбасы.

Колбаса — это наш условный сигнал. Он так вкусно пахнет, что я моментально выбегаю из норки и съедаю весь условный сигнал. Потом забираюсь к Пете на стол, и мы начинаем готовить уроки.

Петина школьная форма тоже серого цвета, точно как у меня, и мы с ним выглядим как два прилежных ученика. Петя пишет, а я смотрю — красиво или нет. Больше всего мы любим писать буквы «Ш» или «Т» прописные. Потому что в этих буквах по три палочки. Но Пете всегда кажется, что три палочки — это мало, и он пишет их шесть или семь — ему не жалко. Получается очень красивая буква, похожая на забор. Вот такая:

Ну а если в тетрадке уже есть забор, то хочется за ним нарисовать дерево или цветной сад. Вот такой:

А если уже есть деревья, то на них должны расти фрукты.

Фрукты делать тоже нетрудно. Надо получше макнуть перо в чернильницу и встряхнуть над тетрадкой. На деревьях сразу вырастают синие яблоки, груши и даже синие дыни. Надо только не жалеть чернил. Вот, скажем, если Петя пишет слово «каша», то выглядит оно так:

Очень вкусная каша, с фруктами.

Однажды, когда такая каша была готова, из кухни прибежала тётушка Марина и стала Петю ругать: требовать, чтобы он переписал всё сначала. Но Петя заявил, что переписывать не будет, а только, может быть, сотрёт кляксы. И пусть ему ещё за это спасибо скажут. И стирать он их будет только тогда, когда тётушка Марина снова уйдёт на кухню. Тётушка Марина согласна на всё, лишь бы работа была исправлена. «Уйду, уйду, уйду!» — заявила она и хлопнула дверью. Ну а Петя полез в нашу кучу искать резинку.

Но я уже вам рассказывал про эту кучу. В ней теперь не то что маленькую резинку, в ней теперь самого Петю не найдёшь.

Короче, в этот раз я решил ему помочь не советом, а делом. Пока Петя искал резинку, я залез на тетрадь и старательно начал выгрызать синие яблоки, груши и дыни. Когда вернулась тётушка Марина, я как раз приканчивал последнюю дыню.

Но неожиданно вышла неприятность.

Тётушка Марина сразу догадалась, что Петина работа не самостоятельная, что сам Петя никогда не смог бы в тетрадке прогрызть такие аккуратные дырочки. И принялась ещё сильнее его ругать. А потом схватила тяжёлый учебник и бросила его в угол, как раз туда, куда я спрятался. Книжка угодила мне прямо в голову, да так, что в глазах потемнело.

В общем, досталось нам обоим. Но я на тётушку Марину не обиделся: я понял, что это она обо мне тоже заботится, хочет, чтобы я учился. Не зря же она в меня учебник бросила. «Ученье — свет, а неученье — тьма!» Поэтому у меня и потемнело в глазах.

«Надо немедленно браться за науку!» — подумал я. Но как раз в эти дни приближалось очень важное событие: в Петиной школе готовился костюмированный бал-маскарад, и учёбу пришлось отложить. Я решил: помогу Пете сделать маскарадный костюм и прославлю его на всю школу. Поэтому в следующей истории вы узнаете,

Мы с Петей ещё с утра приготовили краски, кисточки, картон и бумагу, а после обеда приступили к работе.

Решено было сделать маску льва. Грозную, страшную, чтобы все боялись. Комиссия, которая будет раздавать призы, увидит, испугается и сразу отдаст Пете первый приз. А может быть, даже все сразу.

Сперва мы вырезали из картона голову льва. Потом проделали дырки для глаз и пасти. Осталось только раскрасить.

Вот тут-то и вышла закавыка: старая история с кисточками. Стоит ими только начать красить, как они моментально лысеют.

Прошло ровно две минуты, и у Пети в руках остались одни палочки. А все щетинки очутились на маске. Получился какой-то небритый лев.

Работа остановилась.

Не долго думая, Петя побежал в магазин за новыми кисточками. Тут за дело взялся я. У меня же кисточка не магазинная, собственная — мой хвост. Он-то уж так скоро не облысеет.

Я стал макать хвост в самые красивые краски и водить им по морде льва. Через минуту всё было готово. Лев получился ещё страшнее, чем мы хотели, — синий, чёрный, зелёный.

«Ох, и обрадуется Петя!» — подумал я.

Но всё опять получилось не так. Петя почему-то рассердился и изорвал маску на мелкие кусочки. А на другую маску картона уже не было. Пришлось придумывать новый костюм. Думали, думали, наконец придумали — Петя начал прыгать по комнате и радостно кричать:

— Я знаю, знаю, что делать! Я приду на маскарад татуированным индейцем! Не нужен мне никакой картон, я сам себя разукрашу!…

Петя тут же разделся до пояса, поставил перед собой зеркало и взялся за краски. Сперва он красными и жёлтыми полосами раскрасил себе лицо. Потом нарисовал на груди орла и мишень, а на руках кольца всех видов. Даже на спине он умудрился навести разные линии. Получился чудесный индеец. Когда же он воткнул в волосы куриные перья, то стало ясно, что такого костюма ни у кого на маскараде не будет.

Я так позавидовал Пете, что решил тоже перекраситься — сделаться индейским мышонком. В блюдце оставалась густо разведённая зелёная краска. Я забрался в него, повалялся немного и вылез. Лапы и нос я засунул в остатки красной краски — и дело готово. Костюм у меня получился не хуже, чем у Пети. Потом мы с ним начали бегать по комнате и пищать, как индейцы. А я ещё вдобавок поползал на животе и покатался на спине. Поэтому пол в столовой тоже получился индейским.

— Ну, пора на маскарад! — сказал Петя.

А я подумал, что хорошо бы взять с собой на маскарад пол, потому что он тоже получился очень красивый и его никто не узнает.

Так оно и вышло.

Как раз в эту минуту в комнату вошла тётушка Марина.

Она сперва зашаталась, потом всплеснула руками, потом воскликнула:

— Что же это творится?! Квартиры нельзя узнать!…

— Правильно, — сказал Петя, — потому что мы индейцы! Мы идём на маскарад!

— Сейчас тебе будет маскарад! Сейчас ты у меня получишь головомойку! — закричала тётушка Марина и потащила индейца в ванную комнату.

Ну, я без Пети в школу на маскарад, конечно, не пошёл, потому что это было бы не честно, не по-товарищески. Поэтому я тоже побежал в ванную.

Тётушка Марина устроила Пете не только головомойку, но и спиномойку, и рукомойку, и всякую другую мойку. А я сидел под ванной и ожидал своей очереди. Когда Петя снова стал Петей, а не индейцем, я подполз к тётушке Марине и попросил её сделать мне тоже головомойку, брюшкомойку, лапомойку и хвостомойку.

Но тут произошёл несчастный случай. Тётушка Марина посмотрела на меня, взмахнула руками и закричала:

— Ах, ах, он уже зелёный!

Конечно, я был зелёный. Какой же ещё?… Но тётушка Марина, видно, решила, что у меня какая-то зелёная болезнь, и так разволновалась, что упала в обморок. Я стал пищать: «На помощь! На помощь! Скорей на помощь тётушке Марине!…» И пищал до тех пор, пока не пришёл доктор с большим шприцем и не сделал тётушке Марине укол. А мы с Петей сразу спрятались за шкаф, чтобы нам по ошибке тоже не сделали укола.

Потом тётушка Марина жаловалась доктору на свою тяжёлую жизнь. Она говорила, что всё ей теперь кажется зелёным и что всё она путает да путает. Утром ей надо было починить туфли и поджарить картошку, а она починила картошку и поджарила туфли… Завтра она ожидает гостей, а в доме творится безобразие.

В этот вечер мы все втроём мыли в доме индейские полы. А тётушка Марина ещё успела замесить тесто для пирожков.

Тут я и подумал, что из-за Пети совсем не уделяю внимания тётушке Марине и она, конечно, на меня обижается.

Пете я уже много напомогал.

Теперь буду помогать тётушке Марине.

За то время, что ко мне подселились соседи, я проделал в доме большую работу: во всех шкафах и буфетах прогрыз небольшие дырочки. Это для того, чтобы тётушка Марина знала, где у неё лежат продукты.

Дырочки в доме — это как дырочки в швейцарском сыре: чем их больше, тем лучше. Пусть тётушка Марина видит, что я не даром ем хлеб, муку, сало, масло, смалец, сметану, колбасу, сосиски, сардельки, сыр, сахар, манку, гречку, овсянку, рис, макароны, свечи и вообще всё, что она для меня приносит.

Кроме дырочек, я ещё помогаю тётушке Марине готовить разные блюда.

Но пирожки с маком мы с ней делали впервые.

С утра тётушка Марина раскатала тесто, нарезала его кружочками, натолкла мак.

Я знал, что ей понадобится моя помощь: ведь она плохо видит. А тут ещё очки свои куда-то задевала. Это стало заметно сразу, как только она начала мак на тестовые блинчики накладывать: на один мало положит, на другой много. Вот я и стал отъедать лишний мак, чтобы пирожки одинаковые получились.

Ел, ел, пока спать не захотел. От мака всех ко сну клонит, это давно известно.

Смотрел я на блинчики, зевал и думал: «Из теста может хорошая постелька получиться — мяконькая, вкусная. Надо будет у тётушки Марины кусочек одолжить. Захотел — поспал, захотел — поел… Вот возьму сейчас и прилягу на свободный блинчик…»

Только пока я зевал — прозевал последний блинчик: тётушка Марина на него уже мак положила. Пришлось идти на своё место.

Но до норки я не дошёл — сон свалил меня на дороге, прямо под диваном.

Проснулся я от Петиных криков.

«Ура! — кричал он. — Пирожки готовы! Посмотрите, какие у нас пирожки!»

И действительно, пирожки получились пышные, румяные. Смотрел я на них и думал: «Молодец всё-таки тётушка Марина, сама без меня дело закончила».

Петя и мне дал пирожка попробовать. Но я больше мака не ел, решил — на сегодня хватит. А то ещё при гостях зевать начну, неудобно будет.

Когда вечером пришли гости, тётушка Марина налила всем чай и поставила на стол блюдо с нашими пирожками. Я за всем этим делом наблюдал из-под дивана.

Гости ели пирожки и очень хвалили.

— Прелесть! — причмокивали они языками. — Сто штук съешь и ещё захочешь!

А одна гостья особенно хвалила. Она разглядывала пирожки и говорила хозяйке:

— Они ещё у вас и с узором! Изумительный рисунок, какая-то птичья лапка…

Тётушка Марина тоже посмотрела на пирожки и ахнула:

— Какая птичья! Да это же, это же…

И сразу стала меня искать.

Тут все гости вскочили с мест, закричали и начали за мной гоняться, чтобы узнать рецепт, как готовить пирожки с узором.

Но вы мою скромность знаете. Я от своей работы не отказываюсь — все её видели, а слава мне не нужна. Пусть она достанется одной тётушке Марине.

И я спрятался за буфет.

Не успели гости разойтись, как произошло ещё одно радостное событие: к нам приехал долгожданный гость, родной брат тётушки Марины, знаменитый музыкант. Все бросились его обнимать и целовать. Но я не стал лезть гостю на глаза, решил — познакомлюсь после, когда представится более удобный случай. И случай этот представился. Поэтому в следующей истории вы узнаете,

Оказывается, брат тётушки Марины играет на флейте. Это чудесный инструмент. Ни один другой не может так тоненько пищать, как флейта. И выглядит она очень красиво: с одной стороны щелочка-пищалочка, с другой — норка, а посредине — блестящие кнопочки. Ко всему этому она ещё «пикколо» называется.

Дядюшка-артист нам в первый же вечер сыграл на ней и объявил, что завтра у него в театре концерт. Он один будет стоять на сцене и играть соло. Я сразу догадался, что он имеет в виду сало, и вся эта история мне ещё больше понравилась.

На концерт решили пойти все вместе, поэтому легли спать с хорошим настроением. Но утром дядюшка-музыкант вдруг заявил, что плохо себя чувствует и боится, что не сможет хорошо играть, «чего доброго, провалит весь концерт». Тётушка Марина стала охать, заламывать руки и переживать.

— Боже мой! — причитала она. — Я бы всё отдала, чтобы концерт прошёл хорошо! Я бы расцеловала того, кто выручит моего братца!

Услыхав последние слова, я немедленно решил помочь бедному музыканту и заодно ещё раз доказать тётушке Марине свою дружбу. Сделать мне это не трудно: флейту я всегда смогу заменить, особенно если она «пикколо». Там, где артист тоненькой ноты взять не сможет, я за него попищу. Одного я не знал: как попаду в театр?

Но всё решилось очень просто — помог счастливый случай. Помню, мне захотелось ещё разок посмотреть на этот чудесный музыкальный инструмент. Я залез на диван и увидал, что футляр открыт и в нём лежит-красуется эта самая «пикколо». Я немедленно забрался в футляр и, к своему удовольствию, кроме флейты, обнаружил на мягкой бархатной подстилочке прошлогодние крошки от сладкого печенья.

Потом по многим жирным, солёным и сладким пятнышкам я выяснил, что здесь побывали разные бутерброды, паштеты, селёдочка, огурчики, пирожные и конфеты. Короче, дядюшка-музыкант носил в своем футляре не только флейту, но и завтраки.

И вот, как только я залез в флейтину норку, чтобы познакомиться с ней поближе, крышка футляра захлопнулась и стало темно, как в банке с чёрной ваксой. Потом меня вместе с флейтой куда-то понесли. Оказывается, прямо в театр. Таким образом, я попал именно туда, куда надо было. Не помню, что было дальше, но, когда прозвонил звонок, дядюшка вынул из футляра флейту и мы с ним вышли на сцену. Все места в зале были заняты. Петя и тётушка Марина сидели в первом ряду и смотрели прямо на нас. Я очень волновался, потому что выступал первый раз в жизни.

К счастью, всё оказалось не так сложно. Когда я высунулся из флейтиной норки, то сразу увидал перед собой ноты. А они все похожи на мышек, на белых и чёрных, с хвостиками. И я сразу понял, что там написано. Поэтому, когда дядюшка трижды топнул ногой, мы вместе с флейтой запикали.

Успех был огромный. Зал зашумел от восторга. А Петя даже запрыгал, когда узнал меня.

Но самое главное было не это, самое главное было в конце. Дело в том, что мне приходилось крепко держаться за края флейты, потому что, когда дядюшка-музыкант играл, мне в спину всё время дуло. И вот, когда нам нужно было взять самую высокую ноту, дядюшка набрал в лёгкие побольше воздуха, да как дунет — я не удержался и, словно пуля, вылетел из флейты. Перенёсся через весь зал и шлёпнулся прямо у выхода. Публика от восхищения вскочила с кресел.

Такого музыкального трюка в этом городе ещё ни один артист не делал.

В общем, получилось всё здорово. Наше выступление закончилось даже раньше, чем надо. Я побежал в раздевалку, нашёл Петино пальто. Сделать это было нетрудно, потому что это пальто самое красивое: на нём спереди и сзади разные пятна.

Как только я залез в карман, публика прибежала в раздевалку…

Обратно мы ехали в такси и долго не могли отделаться от пережитых впечатлений. Дома тётушка Марина прикладывала к сердцу холодные компрессы и охала. А дядюшка-музыкант ходил по комнате и не переставал удивляться. «Не понимаю, — говорил он. — Откуда в новом доме мыши?! Это же редкость! Ты мало им уделяешь внимания!»

Я хотел сказать, что зря он обо мне так беспокоится.

Но разве тётушка Марина даст слово сказать! Она закричала, что какая-то её чаша давно переполнена, что терпение у неё лопнуло и что завтра же она уделит мне столько внимания, сколько я заслужил, — преподнесёт мне чудесный подарок. И если после того концерта дядюшку когда-нибудь опять пригласят в наш город, то всё уже будет по-другому…

Было очень неудобно, что взрослые уделяют мне столько внимания. Но я с нетерпением стал ожидать завтрашнего дня, то есть сегодняшнего, потому что тётушка Марина как раз сейчас пошла за подарком.

Теперь уже ждать недолго.

Вчера тётушка Марина обещала расцеловать того, кто выручит её брата. Я не люблю нежностей, но ради дружбы и покоя я бы ей это позволил.

Однако тётушка Марина утром даже не посмотрела в мою сторону. Она схватила большую сумку и куда-то отправилась.

А Петя не удержался и всё мне разболтал. Он бегал по комнате и радостно кричал:

— Ура! Ура! У нас будет сибирский кот! Мама сейчас принесёт чудесного кота!…

Я сразу догадался, что это и есть мой подарок. Тётушка Марина слово своё сдержала…

Ой, кажется, звонят. Кто-то пришёл… Ну да, это она, тётушка Марина с подарком!… Что же я стою? Надо ведь что-то делать!… Я знаю что: я возьму и спрячусь в свою норку. Когда приносят подарки, все бегут навстречу, а меня не будет. Петя и тётушка Марина начнут удивляться, искать и спрашивать: «Где он? Где он?» А я высунусь из норки и скажу: «Здрасьте, я здесь! Я пошутил!»

И всем станет очень весело. Ну, а там видно будет — сидеть ещё в норке или выходить… Извините — бегу! И, пожалуйста, не обижайтесь на меня. Живы будем — увидимся! Не знаю только где… А пока — всего хорошего! До скорой встречи!…

Ещё раз здравствуйте! Какая приятная встреча! А я уже думал — больше не увидимся… Что же вы опять не туда смотрите? Это же слон. А я — здесь внизу, возле мартышкиной клетки. Помните, мы с вами знакомились у тётушки Марины? Давно это было, много крупы с тех пор просыпалось. Вот уж действительно не знаешь, где встретишь старых друзей. Правду говорят, что все дороги ведут в цирк… А как вы узнали, что я теперь выступаю в цирке? Ах, вы просто пришли на экскурсию. Это правильно. К нам в цирковые конюшни каждый день приходят взрослые и дети. Звери любят смотреть на разные экскурсии. Это место по старинке называется «конюшнями», а живут здесь разные звери, все, которые выступают в цирке.

Вот это, например, учёный гусь. А это — медведь Косолапыч.

А это наш директор Кузьма Иванович. А это — дрессированный козёл Бодай; а это укротительница львов и тигров тётушка Кнутикова… Мы уже с ней один раз выступали. А это её львы…

Вам очень повезло, что мы снова встретились. Теперь по знакомству вы получите в цирке самые лучшие места — под стульями первого ряда…

Вы спрашиваете, как я сюда попал? О, это целая история, и притом непростая. Я теперь уже не тот Мыцик, что прежде, — другой. С тех пор разное случалось. Как говорится, не всё коту масленица, не всё мышке пышки…

Да, на мне теперь большие заботы. Я ведь здесь не один, со мной кое-кто ещё…

Хотите знать, как это случилось? Пожалуйста. До начала представления времени ещё много, успею вам рассказать. И прежде всего о том,

Вы, конечно, помните, чем кончилась прошлая история. Так вот, когда тётушка Марина принесла мне в подарок сибирского кота, я остался в своей норке: не хотел, чтобы меня считали жадным. Но тётушка Марина и Петя обо мне вдруг забыли.

Они стали носиться с этим подарком по комнате и говорить о нём разные приятные вещи.

— Ах, какие у нас бархатные ушки! — мурлыкала тётушка Марина.

А Петя добавлял:

— И усы.

— Ах, какие у нас беленькие зубки!

А Петя добавлял:

— И хвост!

— Ах, какие у нас чудесные коготочки!

А Петя добавлял:

— И глазищи!

Из этих разговоров я понял, что мне достался очень хороший экземпляр, с «зубками», «коготками», «глазищами», и я должен сам поскорее на него посмотреть.

Когда тётушка Марина и Петя ушли, я тихонечко высунулся из норки и сразу всё увидел. Мой миленький, хорошенький подарочек сидел под обеденным столом и светил своими зелёными глазищами. Он был очень сибирский, очень важный, и на шее у него висел шёлковый бант.

«Как же я в своём сером виде появлюсь перед таким франтом?» — подумал я и сразу вспомнил про тётушку Марину. Она всегда к приходу гостей делалась красивой: рисовала себе розовые щёки, белый нос и чёрные брови. Я решил тоже стать красивым и быстро забрался на туалетный столик тётушки Марины.

Оказывается, она и здесь обо мне позаботилась: выставила разные духи, помады, тушь, а пудреница даже была открыта, и в неё положена мягкая пуховочка. Но больше всего меня обрадовал мой собственный живой портрет. Он стоял прямо передо мной и делал то же, что и я: махал хвостом, умывался, обнюхивал всё вокруг. Я сперва подумал, что это другой мышонок, но, когда потрогал лапой, понял, что это стекло. Тут я ещё раз убедился, что тётушка Марина меня очень любит, потому что иначе она не стала бы выставлять мой портрет на самом видном месте.

Я минутку полюбовался собой и приступил к делу. Прежде всего я чёрной тушью покрасил усы, и они сразу заторчали как полагается. Потом я стал душиться духами под названием «Пиковая дама». Но случилась неприятность: вся «Пиковая дама» вылилась на меня и я чуть не задохнулся в её аромате. Тогда я поскорее стал пудриться. Сунул два раза нос в коробочку и посмотрел на свой живой портрет, — никакого впечатления, пудры даже не видно. «Эх, было бы красиво, если бы нос у меня был большим, как у тётушки Марины!» — помечтал я. Но вы же знаете, какой он у меня — меньше спичечной головки. Пришлось пудриться целиком. Я залез в пудреницу и выкупался. Получилось великолепно. Я даже тогда подумал: «Если бы коробочка от пудры была величиной с ванну, тётушка Марина тоже пудрилась бы целиком».

Теперь я был очень похож на не очень белого медведя. Я даже тихонько порычал для важности и пошёл знакомиться. По дороге я так размечтался о своей красоте, что не заметил, как подкатился под самый нос дорогого подарочка.

И тут стряслась беда.

Глаза у кота стали как две столовые ложки, он весь задрожал, зажал лапами нос и зашипел: «Ф-ф-ф, какой дух!» Потом стал на задние лапы, охнул и рухнул на спину. Упал — не дышит.

Я к нему:

— Ну, миленький! Ну, маленький! Ну, котик мой, не бойся, я тебя не съем! Я за тебя заступаться буду…

Поздно: усы уже не шевелились. Погиб! От страха погиб. «Эх, глупая моя голова! Глупый хвост! — стал проклинать я себя. — Как же я сразу не подумал, что такое может случиться?! Уж на что тётушка Марина большая, и то, видя меня, всегда в обморок падает… О горе, горе! Убийца я! Жестокий убийца!… Что теперь скажет тётушка Марина?! Она никогда мне этого не простит…»

Но только я произнёс имя тётушки Марины, как тут же воспрянул духом. Я вспомнил, что у неё есть волшебное средство на все случаи смерти, и решил немедленно этим воспользоваться.

Не успели ещё просохнуть слёзы на моих усах, как я уже сидел в домашней аптечке. Перебирая таблетки и пузырьки, я припомнил, что, когда тётушка Марина кричит «умираю!», она пьёт валерьянку.

Понадобилась одна минута, чтобы чудесная бутылочка очутилась перед погибшим котом. Я мигом выкусил пробку и капнул волшебным напитком на холодный сибирский нос.

Чудо произошло. Мой подарок широко раскрыл глаза и удивлённо посмотрел по сторонам. А через секунду он стал в сто раз живее, чем до своей смерти. Хвост и лапы его задрожали, глаза завертелись, нос стал шнырять из стороны в сторону. Наконец он догадался, откуда исходит волшебный запах. Он схватил дрожащими лапами бутылочку и давай лакать, примурлыкивать: «Мяу-мурляу! Лакау-мурляу!…» — И всю одним духом вымурлыкал.

Комната сразу пропахла валерьянкой. А кот стал на задние лапы, стукнул себя кулаком в пушистую грудь и заговорил так, будто у него в животе застрелял игрушечный пистолет: «Ик… Ик… Ик…»

— Ты знаешь, ик-то я такой? — спросил он меня.

— Не знаю, — притворился я.

— И я ик-не знаю, — сказал он. Потом покатал по полу пустой пузырёк и сказал: — А это ик-то такое?

— Валерьянка, — говорю.

— Эх, весёлая валянка! — сказал он, покатился колесом по полу и начал делать стойки на голове. А потом скосил глаза так, что один оказался между ушами, и спрашивает:

— Ты мне ик-друг?

— Друг, — говорю.

— А ты меня ик-уважаешь?

— Ик, — говорю, — очень. И если тебе нравится валерьянка, достану тебе ещё десять таких бутылочек.

Как бросится он ко мне — чуть не задушил от радости. А потом стал облизывать от хвоста до ушей. Тут я его спросил:

— А как тебя зовут?

— Кыц-ик, — говорит.

— А меня Мыц-ик, — отвечаю.

— Очень ик-приятно, — сказал он и протянул мне кончик своего хвоста.

Я с удовольствием пожал его и спросил:

— Ты меня теперь больше не боишься?

— Ик… не знаю, — сказал он, да как рявкнет: — Я теперь ик-никого не боюсь! — И пошёл на задних лапах по комнате.

«Удивительная вещь валерьянка! — подумал я. — Мёртвого оживила и на задние лапы подняла! Теперь я понимаю, почему тётушка Марина так свободно на задних ногах ходит…»

А котик мой разошёлся вовсю: завертел хвостом, как пропеллером, и хотел залететь на люстру. Потом стащил со стола скатерть, завернулся в неё, как в плащ, и запел какую-то кошачью арию.

Мне тоже захотелось иметь такой плащ, и я стал тащить скатерть с туалетного столика. Верный друг Кыцик тут же стал помогать мне, и на нас посыпались коробочки, помады, разные бутылочки, флаконы. Наша дружба сразу запахла всеми духами. Потом нас накрыла скатерть, и стало темно, как в моей норке.

В это чудное мгновение в комнату вошли тётушка Марина и Петя.

— Ага, попались! — радостно закричал Петя и бросился в нашу компанию. Тётушка Марина, конечно, тоже. И тут наша игра расстроилась, потому что в «кошки-мышки» лишние игроки не нужны. Кроме того, засиживаться в гостях, даже у соседей, не очень прилично, и я решил поспешить домой. Я заметил под скатертью щёлочку, крикнул Кыцику: «До завтра!» — и выскочил вон.

Уже из своей норки я услыхал, как тётушка Марина стала чем-то угощать Кыцика и приговаривать: «Вот тебе! На тебе! Вот тебе! На!»

И он сразу запел другую песню.

Больше я ничего не слыхал. Я так нанюхался валерьянки, что стал засыпать и в голову полезли разные весёлые сны. Например, в одном из них я чуть не съел своего Кыцика. Но наутро началась новая, не очень радостная история.

На рассвете я застал Кыцика в слезах.

— В чём дело? — спрашиваю. — Кто тебя обидел?

И Кыцик, жалобно всхлипывая, сказал:

— Тётушка Марина тычет меня носом во все углы и требует, чтобы я ловил каких-то мышей. А как я могу ловить каких-то мышей, если я их в жизни не видел?… Дорогой Мыцик, ты же очень умный, ты же всё знаешь — расскажи хотя бы, какие они с виду. Я тебе этого вовек не забуду!

— Конечно, с охотой! — отозвался я. — Тебе просто повезло, что перед тобой стою именно я, а не кто-нибудь другой. Лучше меня никто не расскажет, какие бывают мыши…

Я уже хотел вытянуться перед ним во весь рост и сказать: «Смотри, это и есть тот, кого ты ищешь!», — но вдруг подумал: «А если он примет мои слова за шутку и не поверит? Слишком уж всё просто получится: только пожелал и — пожалуйста».

И я тут же нашёл самый чудесный и весёлый способ, как познакомить его с мышонком. Я вспомнил про свой живой портрет.

— Не поленись, — сказал я Кыцику, — залезь на туалетный столик тётушки Марины, там ты сразу увидишь мышонка и узнаешь, какими они бывают.

Кыцик не дослушал меня и бросился к туалетному столику. Он вскочил на него, и тут произошло самое неожиданное.

Я смотрел с пола на эту картину и удивлялся.

Сперва у Кыцика было такое выражение, словно он увидал там самого себя. А через мгновение шерсть на нём вздыбилась, хвост поднялся трубой, и он как зашипит: «Так вот какие мыши! Ну, берегись!»

И бросился вперёд.

Я от страха зажмурил глаза и открыл их только тогда, когда услыхал сильный удар, а затем звон разбитого стекла. Весь пол был усеян блестящими осколочками. Бедный Кыцик сидел на полу и жалобно пищал. На его лбу, точно третье ухо, торчала огромная шишка.

Мне стало очень жаль своего портрета, но ещё больше я переживал за беднягу Кыцика. И только я собрался его утешить, как в комнату влетел Петя. Он посмотрел на пол и затанцевал от восторга.

— Ура! — закричал он. — Теперь я богаче всех мальчишек! У меня сто зеркальных осколочков. Я каждый день буду пускать солнечных зайчиков.

Тётушка Марина тоже вбежала в комнату и набросилась на Петю. Она решила, что осколочки — это его работа. Но шишка на лбу Кыцика открыла ей, кто настоящий виновник.

Пете было приказано провести с Кыциком воспитательную работу и раз навсегда объяснить, чем он должен заниматься в доме.

Петя немедленно принялся за порученное дело.

Не успел я утром вытянуть хвост из своей норки, как услыхал дрожащий голос Кыцика:

— Не подходи! Не подходи ко мне близко! Я уже всё знаю!

— Что знаешь? — спросил я.

— Я уже знаю, какие бывают мыши.

— Что же тут удивительного, — заметил я. — Мы с тобой знакомы не первый день, и потом, ты видал мой портрет.

Но Кыцик при упоминании о портрете только простонал и отвернулся.

— Как же ты всё-таки узнал об этом? — спросил я. — Объясни толком.

И Кыцик пропищал:

— Меня научил Петя. Он поймал меня, усадил за свой учебник и начал приговаривать: «Учись! Учись! Учись!…»

— Ну и что из этого?

— А то, что в учебнике был нарисован ты, а Петя без конца повторял: «Это мышь! Это мышь! Лови мышей!…» Теперь я знаю, кого мне надо ловить.

— Да, — согласился я, — если дело дошло до учебника, тогда всё понятно. Учебник — великая сила! Это я на себе проверил. Однажды тётушка Марина меня им по голове стукнула, так я до сих пор помню этот урок.

Тут Кыцик начал рыдать и, глотая слёзы, сказал:

— Теперь, если я тебя не поймаю и не уничтожу, мне в доме жизни не будет, меня выгонят на улицу. Что я, несчастный, там буду делать?

Бедный Кыцик рыдал, а я переживал и думал, как его выручить. Ведь, кроме меня, в этом деле никто ему не мог помочь.

«Ну что ж, — сказал я себе. — Раз ты друг, то раздумывать нечего — выручай!» Мне, конечно, стало себя немножечко жаль, потому что я всё-таки тоже живое существо. Но я набрался духу и сказал ему:

— Вот что, Кыцик, не плачь, я тебе помогу!

— Как? — простонал он.

— Очень просто. Ты должен меня поймать и немножечко уничтожить.

Кыцик весь задрожал, выпучил глаза и, заикаясь, спросил:

— Ты… ты так думаешь?

— Конечно, другого выхода у нас нет. Так что давай прощаться. — И я протянул ему обе лапы.

Кыцик нежно обнял меня, и мы зарыдали вместе. Потом он спросил:

— Ну а что я теперь должен делать?

— Известно что, должен меня съесть.

— Как, всего?! — ещё больше ужаснулся Кыцик.

— Да, всего.

— И твои ушки?

— И мои ушки.

— И твой носик?

— И мой носик.

— И твой хвостик?

— И мой хвостик…

— Ой, что же я, несчастный, буду делать?! — рыдал Кыцик и ещё крепче прижимал меня к своему сердцу.

— Ну, ладно, — сказал я, утирая слёзы. — Нечего тянуть, для меня это не очень большое удовольствие. Начинай!

— Не-е могу! — простонал Кыцик. — По-омоги мне!

Легко сказать «помоги»! А как? Не стану же я сам себя есть…

Тут я вспомнил, как тётушка Марина угощает Петю конфетами, и скомандовал:

— Открой рот и закрой глаза! И не открывай, пока я не сосчитаю до трёх.

Кыцик послушно исполнил приказание.

— Раз! — сказал я. — Два! Два с половиной…

— Стой, стой! — закричал вдруг Кыцик. — Подожди!…

— Чего ещё ждать?

— Послушай, — дрожащим голосом сказал он. — Может быть, у тебя есть другой мышонок. Такой же, как ты, только совсем другой…

— А что, я тебе не нравлюсь? — хотел было обидеться я, но тут же всё понял и побежал к свалке Петиных игрушек.

Кыцик бросился следом за мной. На ходу я ему сказал:

— Сейчас ты поймаешь тётушке Марине мышку, и тебе не надо будет страдать. Вперёд! Вперёд!

Мы разбросали все Петины игрушки по комнате и отыскали мышку, чудесную замшевую мышку с резиновым моторчиком, ну почти совсем, совсем как настоящую. Хвостик у неё был ручкой, с помощью которой заводился моторчик.

— Вот, получай! — сказал я Кыцику. — Думаю, тётушку Марину она вполне устроит. Уж на что Петя капризный ребёнок, и то очень любил с ней играть… Неси её тётушке Марине и миритесь…

А вечером произошло вот что. Кыцик хотел сделать как получше, приятно удивить тётушку Марину. Он накрутил мышке хвостик и положил её на постель, на белую подушку.

В этот день у тётушки Марины было много утомительных хлопот, и она решила пораньше уснуть. Но как только она легла на постель, послышалось жужжание мышиного моторчика, и тётушка Марина начала высоко подпрыгивать, как будто все пружины матраца сговорились и взялись дружно подбрасывать её к потолку. Когда же тётушка Марина стала двумя ногами на пол, то смогла произнести только пять слов: «Петя, ремень и Кыцика сюда!…»

Полночи я утешал своего доброго друга, уверял, что всё к лучшему, что теперь тётушка Марина больше не будет требовать от него мышей, потому что не любит спать с ними в одной постели. Так оно и вышло.

Утром у входа в свою норку я обнаружил одну странную вещь: подносик с разными проволочками и пружинками. Если бы на нём не было свежего ломтика колбасы, я принял бы его за Петину игрушку. Но скоро я понял, что это, должно быть, модная посуда. Тётушка Марина часто покупала новую посуду, потому что и она, и Петя любили делать из тарелок разные осколочки. Но посуда, которая стояла передо мной, была другого сорта: её нельзя разбить, она была из дерева.

«С чего бы это тётушка Марина стала проявлять обо мне такую заботу? — подумал я. — Слава Богу, я ни в чём не нуждаюсь, и незачем мне устраивать завтраки с доставкой на дом… Да, видно, доброта тётушки Марины не имеет границ».

Тут я разглядел на подносике буквы. Наши занятия с Петей не прошли даром. Не знаю, как он, а я научился немножко читать по складам. С той стороны, где я стоял, на подносике было написано: «Л, О = ЛO; В, К, А = ВКА». Вместе получается «ЛОВКА»… «Ну и тётушка Марина, — ещё раз удивился я. — Всегда что-нибудь ловкое придумает! Надо ещё с другой стороны прочитать». И я прочитал: «М, Ы = МЫ; Ш, Е = ШЕ…» Получается «МЫШЕ», то есть мне. Очень правильно, ведь это мне и поставлено. Ну а вместе, с двух сторон, получается — «МЫШЕЛО…» Что?! Мышеловка?! Ай! Что же это значит?! Кого-то хотят словить?! Нет, тётушка Марина здесь ни при чём. Тётушка Марина, наверное, об этом даже не знает и, не дай Бог, сама может словиться… И Кыцик не знает. А ведь он очень жадный, увидит колбаску, схватит и попадётся!… Надо немедленно их предупредить!

И я стал звать: «Кыцик! Кыцик!…» Но он как сквозь землю провалился.

И тётушки Марины не видно.

Обегал я всю квартиру — никого не нашёл. А когда вернулся в кухню, беда уже произошла. Кыцик сидел перед «ловкой», дул на свою распухшую лапу и орал:

— Мяу-у! Мяу-у! Ой, мяу!…

— Ах, беда моя! — всплеснул я лапами. — Да как же это с тобой произошло?!

— Не-е зна-аю, — сквозь слёзы простонал он. — Это меня колбаска ударила, ой, ой, ой…

— Колбаска?! — удивился я. — Да что она — взбесилась, что ли?! Нет, Кыцик, это всё твоя жадность, это потому, что ты не прочитал, что написано на подносике. Вот прочитай, ведь это же «Ловка». Она всех ловит. Поэтому ты и пострадал… Ну что мне с тобой, непутёвым, делать?!

— Ой, моя лапочка! Ой, я несчастный! — орал Кыцик. — Ой, что же я теперь буду делать!…

Мне стало жаль своего Кыцика, я даже заплакал.

— Ты из-за меня плачешь? — спросил Кыцик.

— Да, — ответил я, утирая слёзы. — Из-за тебя и ещё из-за тётушки Марины тоже. Она не переносит чужих страданий. Увидит твою распухшую лапу и ещё умрёт от горя. У нас однажды так было, когда Петя прищемил дверью пальцы. Пришлось тётушке Марине вызывать «скорую помощь».

Но Кыцик не успокаивался.

— Я знаю, — орал он. — Я хорошо знаю, что тётушка Марина для меня поставила эту кошколовку… И ремень она тоже специально для меня держит… Я думал, что он нужен для Петиных штанов, чтобы они не спадали, а тётушка Марина меня уже три раза этим ремнём стегала, ой, ой, ой!

— Ну и что же? — сказал я. — Она и Петю им иногда стегает. Нет, Кыцик, ты всё-таки неправильно понимаешь. Я прежде тоже ошибался и принимал разные полезные поучения за обиды. А что касается ремня, так это она делала для опрятности: она тебя не стегала, а пыль выбивала. Посмотри, какой ты мохнатый!… Она каждое воскресенье все шерстяные вещи выколачивает. Так что ты не обижайся на тётушку Марину.

Тут Кыцика вдруг словно взорвало. Вся сибирская шерсть стала на нём дыбом, спина выгнулась, и он заорал:

— Не хочу я слушать про твою тётушку Марину! Не хочу я видеть твою тётушку Марину! Не верю я больше ни одному её слову! Обещала сливками кормить, рыбкой, печёночкой, тушёночкой… Ой, ой, ой! Хватит с меня! Не нужны мне больше ремни и кошколовки! Не хочу здесь быть, ухожу-у-у!

— Куда же ты пойдёшь один?! — испугался я.

— На улицу! На улицу пойду! Пусть меня загрызут собаки! Пусть меня раздавит автобус! Тётушка Марина будет знать, как обращаться с сибирскими кошечками… Собирайся, Мыцик! Скорей, потому что я один боюсь идти на улицу!…

— А как же тётушка Марина? Она не переживёт этого!

— И я не переживу. Я боюсь один ходить по улицам. Неужели же ты меня бросишь одного, когда у меня так болит лапка?! Ой, моя лапочка!…

— Конечно, не брошу! — поспешил я утешить своего Кыцика и стал думать, как быть. Но тут я заметил, что вход в мою норку аккуратно забит круглой дощечкой. Это Петя закрыл мою норку на капитальный ремонт. И я сказал Кыцику:

— Ладно, идём. С сегодняшнего дня у меня небольшой отпуск, и я могу распоряжаться собой как хочу.

И мы, не простившись, ушли из дому. Сперва через кладовку спустились в подвал, нашли там большую щель и выползли на улицу.

По улицам ходит очень много ног, и для мышонка даже самый маленький ботиночек вполне подходит, чтобы накрыть его с головой и с хвостом. А кошкам кажется, что каждый третий пешеход ходит по улице с собакой. А может, так оно и есть. В общем, ходи да поглядывай: верти головой вверх, вправо и влево. А если на твоих руках беспомощный и трусливый инвалид, тогда хуже…

Теперь у бедняги Кыцика никого, кроме меня, не осталось: круглый сирота. И, кроме того, он заявил, что жить на свете не сможет, если рядом не будет меня, мышонка. Кто-кто, а я его хорошо понимаю.

Вот так мы и шли по улицам, шли медленно, потому что Кыцику было больно ступать на распухшую лапу. Я его очень жалел и всё время думал, чем бедняге помочь. Наконец придумал.

Я сказал ему:

— Обопрись больной лапой о мою спину, и тебе легче будет ходить.

— С удовольствием! — воскликнул Кыцик и положил на меня тяжёлую лапу.

— Ну, как? — спросил я. — Легче?

— Намного. А главное, очень приятно.

— Что — приятно? — удивился я.

— Когда кошачья лапа лежит на мышиной спине. Очень приятно. Я даже чувствую, как она выздоравливает.

Я тоже почувствовал, что какие-то острые крючочки стали царапать мне спину, и сказал Кыцику:

— Ты на меня не обижайся, но я должен заметить, что на мышиной спине значительно приятнее чувствовать больную, а не здоровую лапу.

— Это у меня коготки из подушечек вылезают, — объяснил Кыцик.

Но тут разговор пришлось прекратить. Мы заметили, что все прохожие смотрят на нас и с уважением уступают дорогу.

— Вот так чудеса! — говорили они. — Кошка с мышкой ходят в обнимку!

— Это хороший признак! — говорили другие. — Очень хороший!…

А мы с Кыциком удивлялись, почему они удивляются. Что странного в том, что мышка дружит с кошкой? Когда в доме на всех хватает еды — никто никого не ест. Возьмём, к примеру, наш дом: сколько мы в нём живём, а до сих пор Петя не съел тётушку Марину, а я — Кыцика. Непонятно другое: куда спешат все эти люди? Если бы мы это знали, мы бы тоже туда направились.

Но город тем и отличается от леса, что в нём всё известно. На всех перекрёстках написано «Переход!», всюду нарисованы стрелки. Если целы ноги — ходи куда хочешь. Кроме того, полно всяких плакатов и вывесок. Мне, например, приятно было прочитать плакат с надписью: «БОРИТЕСЬ С МЫШАМИ!» Я до сих пор и не знал, что мышей считают такими сильными и приглашают с ними бороться. А в витрине магазина, где продавались разные машины, висела табличка «МЫШИННОЕ МАСЛО»… Очень нас уважают!

Короче говоря, мне пришлось взяться за дело и выяснить, куда идут все люди. И я это выяснил.

На стенах домов висели цветные афиши, на которых яркими буквами было написано:

А снизу большая стрелка указывала, куда надо идти.

Тут у меня сразу повеселело на душе, словно я увидал целый килограмм сала. Дело в том, что цирк для меня был не новинкой: я с ним давно познакомился по Петиным книжкам. Когда я обгрызал с корешков лишний клей, то прочитывал их от корки до корки и рассматривал все картинки. Так что цирк я изучил, как свой собственный хвост. Поэтому, хорошо всё обдумав, я решительно заявил Кыцику:

— Мы идём в цирк! Нам непременно нужно там быть. И вообще, Кыцик, я думаю, цирк — самое хорошее и весёлое место на свете. Тебе это скажет даже маленький ребёнок. По моему мышиному разумению, весь мир должен быть устроен, как один большой цирк, потому что в цирке все выступают и никто никого не ест!…

И мы поспешили туда, куда указывала стрелка.

В цирк шли все. Маленькие дети вели туда своих бабушек и дедушек, а взрослые — домашних животных, чтобы они тоже научились делать разные весёлые штучки. Кыцику так захотелось поскорее попасть в цирк, что он забыл про больную лапу, мурлыкал от нетерпения и без конца задавал глупые вопросы.

Возле цирка он спросил:

— А как мы пройдём, если у нас нет билетов?

— И не нужно, — ответил я. — Мы пройдём там, где проходят все дрессированные звери и артисты.

— А если меня не пустят?

— Скажешь, что ты со мной. Главное, молчи про больную лапу, потому что цирковых артистов с больными лапами не бывает… Ну как, болит ещё твоя лапа?

— Нет, нет, уже давно не болит! — заверил меня Кыцик.

— Тогда, пожалуйста, сними её с моей спины.

— У-у, противная, — заворчал Кыцик. — Это она сама всё время тебе на спину лезет…

Тут мы как раз подошли к служебному входу. Дверь широко распахнулась, и какая-то тётенька вымела на улицу мусор.

— Вот видишь, — сказал я Кыцику. — Нас уже встречают: дверь открыли и дорожки подмели!

Во втором отделении выступала укротительница львов и тигров тётушка Кнутикова. Сперва на арене построили большую клетку. За ней, с двух сторон, поставили дядюшек с золотыми чайниками на головах и толстыми резиновыми шлангами в руках.

Когда всё было готово, в клетку вбежали шесть львов и четыре тигра. А потом к ним выпустили укротительницу. Она сразу стала щёлкать кнутами и кланяться, а львы и тигры рычали от удовольствия.

— Знаешь, — сказал я Кыцику, — эти большие кошки очень похожи на тебя. Они, случайно, не твои родственники?

— Мои! — с гордостью сказал Кыцик. — Я даже понимаю, о чём они рычат.

— Да, — сказал я, — хорошо бы, если бы среди них оказался твой родной дяденька или хотя бы тётенька, тогда бы нам легче было устроиться здесь на работу.

Но Кыцик не успел ответить, потому что началось укрощение. Это было очень интересно. От всего, что происходило в клетке, дух захватывало.

Кыцик не спускал глаз со своих родственников и без конца твердил:

— Смотри, смотри, какие они сильные эти львы и тигры!

А я ему сказал:

— Зато тётушка Кнутикова очень умная: она делает всё, что пожелают эти львы и тигры.

— А что они пожирают? — жадно облизнувшись, спросил Кыцик.

— Не «пожирают», а «пожелают»! — растолковал я ему. — Тебе всюду еда мерещится. Запомни, здесь не кухня и не буфет, а — цирк!… Так вот, тётушка Кнутикова потому умная, что исполняет всё, чего от неё требуют львы и тигры. Захотят сесть на тумбочки — она им тумбочки подставляет, захотят по доске пройтись — она им доску кладёт, захотят прыгать через кольцо — она кольцо держит. Я так думаю, что она сама тоже и по доске ходить умеет, и через кольцо прыгать, но сегодня просто этого нам не показывают.

— Ты прав, — согласился Кыцик. — Она делает всё, что им нравится: и кусочки мяса даёт, и даже за ухом чешет. Это очень приятно. Я тоже люблю, когда меня тихонько за ухом чешут…

Потом он сказал:

— Очень жаль, что у них только одна умная укротительница. Если бы на каждого сильного зверя было по одному умному укротителю, тогда бы и мясо чаще доставалось, и за ушами чаще чесали. И почему это так мало укротителей?

Я подумал и сказал ему:

— Наверное, потому, что сильных много, а умных мало.

Вдруг Кыцик задрожал и запищал от восторга:

— Ой, смотри! Смотри, что они делают!

В цирке стало очень тихо, и все зрители вытянули шеи, чтобы лучше видеть, что происходит на арене.

А происходило вот что.

Тётушка Кнутикова подошла к самому большому тигру, пощупала полосатую шерсть, потом открыла его пасть и стала засовывать в неё свою голову.

— Как ты думаешь, — прошептал Кыцик, — для чего она это делает?

— Ясно для чего, — ответил я, удивляясь необразованности Кыцика. — Она примеряет на себя этого тигра. Женщины любят всё примерять, особенно если эта штука с мехом. Только я на месте тигра не стал бы брать в пасть её голову, а потребовал бы головку голландского сыра. Я уверен, что пара головок сыра в цирковом буфете непременно найдётся.

Тут я почувствовал, будто меня за уши тянут на эту арену, и сказал Кыцику:

— А тебе не хотелось бы немножко укротиться?

— Хотелось бы, — пробурчал Кыцик и стал что-то бормотать по поводу сильных родственников, которым не понравится, если он без спросу полезет в их клетку.

— Ну ладно, — сказал я, — раз ты боишься, то сегодня только смотри, а в следующий раз пойдёшь тоже.

И побежал на арену.

Когда я пробегал между рядами, публика приветствовала меня стоя, некоторые даже на стулья прыгали. Когда же я вошёл в клетку, львы и тигры зарычали так, что тётушка Кнутикова не услыхала, как я с ней поздоровался. Тогда я подошёл ближе и сказал ей, что хорошо бы сотворить что-нибудь этакое, весёленькое, с танцами и музыкой.

Но и теперь она меня не услыхала.

Тогда я стал карабкаться по её кожаному костюму наверх, чтобы сказать ей всё это на ухо. Лезть было очень скользко, но я всё-таки до уха добрался и сел на самый воротничок куртки. И тут произошла неожиданность: тётушка Кнутикова нагнулась, я не удержался и провалился ей за ворот. Однако умная тётушка Кнутикова сразу догадалась, чего я от неё хочу, и начала весело прыгать и танцевать. Я, конечно, с ней за компанию тоже попрыгал. Вот тут-то и пошло настоящее веселье. Мне за кожаной курткой хорошо было слышно, как хохотали зрители.

Наш номер мог продолжаться долго, если бы тётушка Кнутикова не перестаралась. Она выделывала такие коленца, так тряслась, что я не удержался и вывалился на арену прямо к её ногам. Львы и тигры сразу убежали с арены, а укротительница Кнутикова закричала: «Воды!» — и упала на опилки. Дяденьки с золотыми чайниками на голове мигом исполнили приказание и из толстых шлангов стали поливать её водой. А я отбежал в сторонку и стал кланяться.

На арену выбежал сам директор цирка и приказал:

— Убрать!

И тётушку Кнутикову мигом унесли за кулисы.

Так закончилось моё первое выступление. Теперь мы будем выступать с Кыциком вместе, только ещё не знаем, что будем делать. Скорее всего, станем клоунами и будем бамбуковыми палками выбивать из публики смех. Это очень весело, и костюмы у клоунов очень красивые.

Я уже давно догадываюсь, что вам не терпится узнать, как обстоит дело с тётушкой Мариной и Петей. Потому что мы оставили их одних и ушли, даже не попрощавшись. Конечно, я обязан вам рассказать о них и сейчас же это сделаю.

Нам с Кыциком было очень неловко, что мы так неожиданно покинули дом доброй тётушки Марины, оставили её одну, без помощников. Но что поделаешь, если в цирке мы оказались в тысячу раз нужней. Долго мы думали, чем бы её отблагодарить, и счастливый случай помог нам.

Как-то, прогуливаясь по цирковому подвалу, мы обнаружили, что, кроме нас, здесь полно мышей и кошек. Кошки здесь тоже не могут дня прожить без мышей и то и дело бегают за ними.

А выступать на арене они не умеют, поэтому прозябают и еле сводят концы с концами.

Мы спросили, почему они не переселяются в другое место?

Мыши и кошки объяснили, что нынче с жильём стало туго, что деревянных домов в городе почти не осталось.

Тут мы немедленно сообщили им про нашу тётушку Марину, про её чудесный деревянный дом и заверили, что она всегда будет рада иметь у себя таких приятных соседей.

Мыши и кошки очень расчувствовались. Они заявили, что давно мечтали о такой тётеньке и если мы им покажем к ней дорогу, то будут век нам благодарны.

Для меня с Кыциком это был чудесный выход. Вместо нас двоих тётушка Марина получала целую дивизию мышей и в придачу к ней роту кошек. Теперь она, конечно, забудет про обиду да ещё будет нам благодарна за услугу. Я тут же проводил их к самому дому тётушки Марины, но заходить не стал, чтобы не расстраивать её, и вернулся назад.

Обо всём остальном я знаю только по слухам. А рассказывают вот что.

Тётушка Марина очень радушно приняла всех новых жильцов и от счастья не знала прямо, куда их посадить. В доме стало так тесно, что он буквально стал трещать по швам. Хозяйке было очень неудобно перед новыми соседями, и она всё время чувствовала себя там лишней.

Тогда, подумав, тётушка Марина совершила самый благородный поступок в своей жизни: оставила деревянный дом мышам и кошкам, а сама переселилась в каменный, на девятый этаж. Вселилась и сказала: «Ну, теперь всем будет хорошо!»

И была права: мыши за ней не пошли — каменный дом им не по зубам.

Вот и вся история. Теперь меня и Кыцика в одной компании можете встретить только в цирке. Приходите на наши представления.

Если в кассе не будет билетов, скажите, что вы ко мне, и вас пустят так.

А вот и третий звонок.

Нам пора расставаться.

Всего хорошего!

Чудеса обычно происходят вечером, когда день прошёл и житейские дела, такие, как еда, уроки, футбол, остаются позади. Этих обычных дел много, и чудесам в дневную лору не пробиться. А вот вечером, перед сном — тут их и ожидай. Надо только устроиться поудобней, призадуматься, прищурить глаза и… чудо является.

Так всегда случалось с мальчиком по имени Витя. Вечером он садился в удобное папино кресло и начинал думать. «Как всё несправедливо,- рассуждал он.- Другие путешествуют, сражаются, кого-то спасают, а ты сиди себе дома и жди, когда вырастешь. Нет, очень уж это несправедливо!… Вот если бы я отправился в путешествие, то всем доказал бы, на что способен…» При этом Витя смотрел на свой стол, на котором было всё необходимое для дальних странствий и приключений. Тут стояли океанские пароходы, воздушные лайнеры, большой вертящийся глобус, волшебный фонарь… Конечно, все виды транспорта были игрушечными, но ведь там, где происходят чудеса, всё становится настоящим.

И вот однажды вечером, перед самым сном, когда Витя сидел и рассуждал о подвигах, послышался тихий автомобильный гудок, и грузовик, который тоже стоял на его столе, замигал фарами и завертел колёсами.

Подъёмный кран, пощёлкивая всеми своими шестерёнками, стал шевелить стрелой, подыскивая, что бы взять на крючок.

Но самое удивительное началось тогда, когда ожил глобус. Он медленно завертелся, и, когда перед Витиными глазами поплыли океаны, острова и материки, из глубины его нарисованных,гор послышался глухой далёкий голос:

— Я родной брат земного шара! Я один знаю, что творится на белом свете!

А волшебный фонарь, который стоял рядом, подмигнул своим единственным глазом и сказал:

— Зато я могу всё увидеть и другим показать!

Он зажёг свой глаз и направил его на глобус.

Глобус продолжал вертеться, и там, куда попадал волшебный луч, оживали города, сёла и, словно муравьи, суетились маленькие человечки. Одни строили дома, трудились в поле, а те, что были совсем поменьше, торопились с книжками в школы. По синим океанам плыли корабли, по железным дорогам спешили поезда… Можно было часами смотреть на эти картины, потому что редко случается человеку, не выходя из дому, совершать кругосветное путешествие.

Но вот, когда перед Витиными глазами очутилась Африка, глобус остановился и сказал:

— Смотри, смотри внимательней! Сейчас ты что-то увидишь!

И Витя увидел, как из пальмовой рощи, в которой приютился небольшой рыбачий посёлок, вышел мальчик. На плече он нёс лёгкую лодку и свёрнутый парус, а к поясу его были привязаны остроги, с помощью которых охотятся на рыб. Мальчик прошёл по песчаному пляжу и остановился у берега океана.

— Его зовут Самбо,- сказал глобус,- О, я давно знаю, что он смелый охотник! Но сегодня Самбо вышел рано утром, потому что решил отправиться в давно задуманное путешествие вокруг света. Ведь самое главное в жизни — это путешествовать, не будь я глобус!

— Так точно! — отчеканил старый тряпичный матрос. Он сидел возле Витиной чернильницы, единственного водохранилища на столе, и бессменно, днём и ночью, нёс вахту.- Клянусь китовым усом и бородой Нептуна, если б нашлось кому меня подменить, сегодня же отправился бы с этим мальчонкой!…

А глобус продолжал:

— Самбо хочет переплыть океан, побывать во всех частях света и обязательно посетить твою страну.

Только глобус сказал это, как Самбо спустил лодку на воду, сел в неё, поставил парус и оттолкнулся от берега. Лодка поплыла быстро и легко. Самбо правил и зорко смотрел за борт в прозрачную воду. Когда берег остался далеко позади, Самбо положил весло и взял в руки одну острогу. Под лодкой проносились стайки разных рыб. Но только Самбо прицелился и занёс острогу, как все рыбы внезапно исчезли. Мальчик удивился. Вода вокруг лодки словно закипела, и на её поверхности стали появляться страшные зубастые пасти. Конечно, это были акулы. Трусливые хищники не подплывают близко к берегу и в одиночку не нападают. Почуяв лёгкую добычу, акулы начали плавать вокруг лодки. Самбо схватил весло и стал быстро грести к маленькому островку. Еще две-три минуты — и он достигнет берега, но одна из акул торпедой налетела на лодку и ударила её в борт. Лодка раскололась пополам.

Хищники метнулись в стороны, а Самбо быстро, как рыба, поплыл к островку.

Понюхав обломки разбитой лодки, акулы бросились вдогонку за мальчиком, но опоздали. Отважный Самбо плавал, как дельфин. Он скоро достиг скалистого берега и обессиленный, упал на горячие камни. Акулы и не собирались оставлять его. Их плавники, как перископы подводных лодок, то здесь, то там бороздили воду. На островке Самбо был в безопасности, но пути обратно были отрезаны.

Не успел он ещё подумать о своём спасении, как в небе появились две точки. Они приближались, росли, и вскоре над островком закружились два огромных орла. Самбо был беззащитен: у него не было ни ножа, ни остроги. Орлы, словно бомбовозы, начали пикировать вниз, целясь в него острыми клювами и когтями.

«Что будет с Самбо? Сможет ли он, безоружный, спастись от этих хищных воздушных пиратов?…»

Все игрушки на столе замерли, а старый бывалый тряпичный матрос, покачав головой, сказал:

— Печальный случай! Песенка мальчонки, кажется, спета.

— Он сейчас погибнет! — воскликнул сердобольный волшебный фонарь.- Я не могу больше смотреть! — и хотел было погасить свой глаз.

Но глобус строго сказал:

— Подожди, не гасни! — Потом обратился к Вите: — Что же ты смотришь?! Что сидишь сложа руки? Ведь, кроме тебя, никто на свете не видит, как погибает отважный Самбо!

Волшебный фонарь с надеждой посмотрел на Витю. Под его ярким лучом на Витиной груди засверкала красная звёздочка.

— О, я вижу октябрятскую звёздочку! — сказал глобус.- У того, кто её носит, должно быть очень храброе сердце!

— Это уж точно! — подтвердил старый бывалый тряпичный матрос.

— Конечно! Конечно! — зашелестели книги. Грузовики и машины загудели, зашумели и подняли настоящую военную тревогу.

— Но как же я… как же я его спасу?! -спросил растерянный Витя.- Для этого нужен хотя бы самолёт, а мои модели… мои модели далеко не летают.

— Да, ты, прав,- сказал глобус.- Ну что ж, придётся тебе помочь. Ведь я всё-таки не простой, я — волшебный глобус! Держись-ка за меня!

И он быстро-быстро завертелся.

— Дин-дон! — говорил Радидон, выглядывая из репродуктора.- Начинаем радиопередачу для детей!

И сразу раздавалась весёлая музыка или начиналась какая-нибудь необыкновенная история.

Радидон жил в каждом радиоприёмнике и в каждой радиоточке. Это был добрый и весёлый волшебник. По утрам он делал с детьми зарядку, пел весёлые песенки, подражал певчим птицам, мяукал, лаял и даже умел визжать, как поросёнок.

В квартире, где жил первоклассник Харитоша, тоже было радио. Однажды в полдень Радидон выглянул из него и сказал:

— Внимание, внимание, передаём последние новости!…

Но самые последние новости как раз были здесь, в квартире, где жил Харитоша. На столе стояли цветы и огромный торт. На торте кремом было написано «ХАРИТОШЕ» и большая цифра «8». Волшебник сразу догадался, что сегодня Харитошин день рождения и что имениннику исполнилось ровно восемь лет. Это был очень опытный волшебник!

Харитошина бабушка закончила уборку, полюбовалась своей работой и ушла по своим делам. Как только она скрылась за дверью, Радидон ещё больше высунулся из радиоприёмника и сказал:

— Хорошо, что я вовремя сюда заглянул, видно, это очень хороший именинник. Надо будет послать ему поздравительную радиограмму и приготовить праздничный концерт. Я очень люблю именины…

Вдруг дверь с треском распахнулась и под стол полетел и ранец с книжками.

Потом в комнате появился какой-то взъерошенный мальчик.

— Как весело…- сказал Радидон и, на всякий случай, поглубже залез в репродуктор.

Это как раз и явился домой сам Харитоша. Ботинки его были облеплены грязью и оставляли всюду следы. На чистой дорожке отпечаталось столько Харитошиных ног, что казалось, она сама сейчас убежит из дому.

«Наверное, это так надо,- подумал Радидон.- Ведь я давно не был на детских именинах».

А Харитоша уже мчался к чудесному торту. Он подбежал и ухватился за него сразу двумя руками.

«Конечно, ведь.это его торт,- рассудил Радидон.- Только перед обедом можно испортить себе аппетит. Надо ему поскорее напомнить об этом!» И Радидон срочно сказал по радио:

— Кушайте полезную овсяную кашу «Геркулес»!

— Нет, нет! — замотал головой Харитоша.- Самая полезная каша — это торт!… Вот сейчас возьму и съем его!

Он тут же забрался на стол и начал языком слизывать кремовые буквы.

«Ага,- доґадался Радидон.- Это он, наверное, делает домашнее задание».

Но когда Харитоша начал жадно кусать от целого торта, волшебник перепугался и закричал на полную громкость:

— От всяких перееданий болит живот!

Тогда Харитоша тоже закричал:

— Ты чего ко мне привязался?! Не желаю слушать твоих советов!

Потом грязными руками отломил кусок торта и запустил его в радиоприёмник.

Радидон успел спрятаться, но так перепугался, что стал заикаться и вместо «радиослушатели» говорить «радиослушатели».

Вдруг Харитоша соскочил со стола и начал шарить по комнате.

Он заглядывал во все углы, вытаскивал из шкафа ящики, передвигал диван, переворачивал стулья, а потом как закричит:

— Где же мои подарки? Почему нет подарков? Не нужны мне такие именины!…

— Бедняга! — прошептал Радидон.- Он так устал, даже вспотел, и весь перепачкался!… Я непременно должен

превратить его в чистого, вежливого ребёнка, чтобы каждый сразу понял, это — именинник! Ведь я же добрый волшебник.

И он стал быстро читать по радио волшебную считалку:

В одном городе жил мальчик. Он был большим фантазёром. Таким большим фантазёром, что, когда ходил по улицам, забывал, на каком он свете. А когда человек забывает, на каком он свете, он обязательно попадёт на незнакомую улицу или в чужой район. Поэтому мама боялась выпускать его одного из дому. И если уходила на полчасика в магазин или ещё куда-нибудь, запирала сына на ключ.

Тогда мальчик садился у окна и смотрел на свою.улицу. Но здесь ему был знаком каждый камешек, каждая труба на крыше, и ничего нового он не мог о них нафантазировать.

И вот однажды, когда мальчик остался дома один, он посмотрел на синее, как море, небо и увидел небольшую тучку. Она была белая, кудрявая, а посередине немножко серая. Как только он на неё посмотрел, тучка потянулась к нему, подплыла поближе. И — вот чудеса! — прямо на глазах превратилась в клоуна. Клоун был весь белый, курточка на нем была серая, а на голове у него торчал высокий колпак. Он забавно шевелил руками и ногами, как будто плавал. Мальчику стало весело, и он улыбнулся. Тогда клоун начал показывать фокусы. Он снял с себя колпак вместе с головой и подбросил вверх. А потом поймал их и прилепил на прежнее место. Клоун то вытягивался, то становился коротышкой, то разрывался пополам и снова срастался…

— Иди скорей ко мне! — закричал мальчик.- Не бойся, у меня дома никого нет, и я тоже умею показывать фокусы. Иди же!

Но клоун только покачал головой и стал манить мальчика к себе.

— Я не могу, меня мама заперла,- печально сказал мальчик.

И тогда произошло чудо: клоун превратился в парусную лодочку и подплыл прямо к окну, возле которого сидел мальчик.

Лодочка покачивалась, будто у причала, а парус весело лопотал: «Садись, скорее садись! Мы с тобой поплывём далеко, в неведомые страны!»

И мальчик, не задумываясь, сел в лодку и поплыл в синий небесный океан.

— Ну как,.хорошо тебе? — послышался тот же приятный голос.

— Очень,- сказал мальчик,- только жаль, что нас обгоняют другие тучки. Я люблю быструю езду.

— А-а, понимаю тебя,- пролопотал парус,- ты хочешь покататься на самолёте.

И вмиг под тучкой что-то зарокотало. Парус превратился в два крыла, ветер ударил мальчику в лицо, и тучки, которые тоже плыли в небе, быстро полетели назад и уже не могли его догнать.

Теперь мальчик летел на большом белом реактивном самолёте, и ему ничуточки не было страшно. Только с каждой минутой становилось все холоднее и холоднее.

— Ну как, нравится тебе?-пророкотала туча-самолёт,

— Д-да,- стуча зубами, ответил мальчик. — Хо-хо-рошо…

— А может, ты замёрз? Или мне это только кажется? Впрочем, зачем я спрашиваю: на такой высоте и при такой скорости даже белый медведь закоченеет…

И туча-самолёт стала тормозить и расплываться во все стороны. Вскоре она превратилась в широкую белую поляну, по которой было легко и мягко ходить.

— Теперь погрейся на солнышке,- сказал приятный голос,- а если тебе скучно, поиграй в мяч.

И сразу же рядом с мальчиком запрыгали белые и серые мячи. Солнышко стояло над головой. Мальчик с удовольствием стал бросать и футболить послушные мячи. При первом его желании они сами прыгали к нему в руки и летели туда, куда он хотел.

Мальчику здесь было очень хорошо, но солнце с каждой минутой припекало сильнее и сильнее. Пот стал лить с него ручьями, а в горле пересохло от жажды. Но едва он подумал о том, что неплохо бы глотнуть сейчас прохладной воды, как туча прошипела:

— Открой рот и подними голову вверх.

Мальчик всё это выполнил, и на лицо ему брызнули прохладные дождевые капельки, а в рот потекла шипучая струйка воды с мандариновым сиропом.

— Вот спасибо! — сказал он, напившись вдоволь.

— Пожалуйста, пожалуйста,-ответила добрая туча.- Мне ведь это не трудно, у меня воды много. Если тебе ещё чего-нибудь захочется, не стесняйся, говори. Мы же теперь с тобой старые знакомые.

И мальчик сказал:

— Я бы с удовольствием сейчас искупался, поплавал да понырял.

— Ты прав,- сказала туча.- Как это я сама сразу не догадалась?! Извини, пожалуйста…

И моментально рядом ласково захлюпала вода, и прямо у ног мальчика оказался бассейн с прозрачной тёплой водой. А вдобавок сверху, как из душа, брызнули сверкающие весёлые струйки. Мальчик тут же разделся, положил свою одежду на сухой краешек тучи и начал купаться.

Не успел он насладиться купанием, как вдруг где-то совсем рядом, на лестнице, послышались мамины шаги и зазвенели ключи. Мальчик хотел было сказать, что ему пора возвращаться домой, но не успел,- туча опередила его.

— Да, да, я всё понимаю. Не беспокойся, ты будешь дома раньше мамы.

И в один миг туча превратилась в реактивный самолёт и помчалась вниз. Потом самолёт обернулся парусной лодкой, и лодка спокойно причалила к стене дома.

Когда мама вошла в комнату, мальчик уже сидел у окна и смотрел на уходящую тучку.

Мама спросила:

— Ты без меня не скучал?

— Нет,- ответил мальчик.- Я путешествовал. Вон на той тучке. Видишь, она машет мне рукой.

Мама подошла к окну, посмотрела на небо, и ей тоже показалось, что тучка машет рукой.

— О, я хорошо знаю эти тучкины штучки,- сказала она.- Ну, хватит фантазировать, посмотри, какую я принесла тебе клубнику!

Ягоды были великолепные. Крупные, пахнущие прохладным солнцем. Мальчику случалось представлять себе, будто он ест разные необыкновенные лакомства, но таких вкусных ягод он даже представить себе не мог.

— Вот это да! — сказал он, откусывая у клубнички бочок. И, конечно, сразу забыл о тучке и о своих приключениях. Но я уверен, что как только он съест последнюю клубничку, то снова примется фантазировать и, возможно, снова отправится путешествовать на знакомой тучке далеко-далеко, в неизведанные страны. Такой уж он, этот мальчик.

Однажды в лётный солнечный день на большом столичном аэродроме пёс, по имени Бобик, увидел Воробья. Тот прыгал между самолётами и распоряжался:

— Эй, Ту, чего хвост распустил, живей подруливай к вокзалу!… Убрать вертолёт! Безобразие, освободите небо!… Кукурузник, заходи на посадку!… Граждане пассажиры, не толпитесь, без вас не отправим… Живей, живей!…

Вдруг Воробей заметил Бобика и сердито закричал на него:

— Куда лезешь, не видишь — здесь самолёты!

— Ну и что,- сказал Бобик.- Я тоже сейчас полечу.

— Что?!- удивился Воробей и так захохотал, что запрыгал, как мячик.- Ой, ха-ха! Ой, не могу! Ой, держите!… Да как же ты полетишь, если у тебя даже крыльев нет?!

— Крыльев нет,- смутился Бобик, но тут же добавил: — А вот билет есть!

— А-а! — сказал Воробей.- Билет — дело другое, с билетом проходи… А ты куда летишь?

Тут Бобик принял важный вид и ответил:

— Мы с дядей Федей Валерика к бабушке везём, в Одессу.

— В Одессу? — обрадовался Воробей.- В Одессу ещё не скоро, ещё посадки не объявляли.- И весело запрыгал вокруг Бобика.

Бобику тоже стало весело, и он спросил у Воробья:

— А ты кто тут будешь?

— Я?… Я самолётный Воробей!… Вон, видишь! — Он показал крылышком на самолёты.- Служу тут.

— Служишь?! — просиял Бобик.- Я тоже служить умею. Смотри! -

И он сел на задние лапы, сложил на груди передние и дважды тявкнул от удовольствия.

— А я ещё и так могу! — сказал Воробей и сделал в воздухе круг, да ещё перевернулся при этом.- Мёртвая петля! — объявил он.- Высший пилотаж!

— Ия тоже так умею,- воскликнул Бобик и сделал заднее сальто: подпрыгнул и перевернулся через голову.

— Ух ты, молодец! — удивился Воробей и весело зачирикал. А потом спросил у Бобика: — Тебя как зовут?

— Меня — Бобик. А тебя?

— Меня? — задумался Воробей, а потом сказал: — Да зови просто Товарищ Начальник… Я тебе всё покажу, всё объясню. Вон, видишь — Ту-134? Он совсем новенький, недавно летать научился. Отличная птичка!… А это иностранный лайнер, туристов привёз. Тоже важные птицы…

Тут прямо под клюв Товарища Начальника упал кусочек пирожка, корочка.

Буквально с неба упала.

— О, гляди! — не успел удивиться Воробей, как их обоих накрыла большая тень. Это шёл к своему самолёту лётчик. Воробей зачирикал, всполошился и закричал:

— Дядя Миша! Дядя Миша!

Лётчик остановился, обернулся и задумчиво посмотрел куда-то вдаль.

— Это командир корабля! — важно сообщил Воробей и закричал дяде Мише: — Идите к нам, пирожка поклюём!

Но дядя Миша улыбнулся непонятно кому и пошёл дальше.

— Наверное, уже пообедал,- сказал Воробей.- Мировой дяденька!

И тут, непонятно почему, обоим стало очень весело, и они захохотали, и запрыгали, и стали ловить друг друга и бегать. И не заметили, как подкатились под реактивный самолёт. А тот как раз моторы включил. Как загудят они, как заревут, и настоящий ураган по полю пустили. Всё вокруг пришло в движение, а наших друзей так прямо кубарем покатило, да так, что их и видно не стало.

Первым остановился Бобик, на лапы стал. Смотрит — нет Товарища Начальника. Нигде нет. Одна пилотская форменная фуражка рядом лежит, тоже ураганом унесённая. Посмотрел на неё Бобик, а под ней что-то прыгает, колпак приподымает. Удивился он очень и лапой козырёк приподнял. А из-под фуражки Товарищ Начальник выпрыгнул и стал отдуваться.

— Ты?! — удивился Бобик.

— Конечно, я. А кто же? Просто ты меня ещё ни разу в форме не видел…

И снова им стало весело, и снова они запрыгали, как мячики. Вдруг Воробей спохватился и замер, стал прислушиваться.

— Тише! Слушай! — крикнул он.

И они услыхали голос диктора-диспетчера из динамиков: «…Повторяю: заканчивается посадка на рейс 31746 по маршруту Киев-Одесса!… Повторяю…»

— Мой! — заволновался Бобик.

— Твой,:- грустно сказал Товарищ Начальник.

А в самолёт уже садились последние пассажиры: дядя Федя и Валерик. Садились и оглядывались, Бобика высматривали.

— Бегу! — крикнул Бобик.- Прощай!

Но вдруг остановился и сказал:

— Слушай, айда с нами… к бабушке… а?

Но Товарищ Начальник только голову опустил. Однако тут же подпрыгнул и закричал вдогонку Бобику:

— Эй, эй, подожди!… И я с вами…

И пустился вперёд. И бежит, и летит, и прыгает…

Зашли в салон дядя Федя с Валериком, а Бобик уже буквально в щёлку пролез. А когда дверь совсем захлопнулась, Товарищ Начальник прямо об неё и плюхнулся.

— Эй, пустите, свои! — кричит.

Но самолёт тронулся, покатил. Воробей к одному иллюминатору, к другому — Бобика ищет. А самолёт уже стал высоту набирать. Тут-то и появилась в одном окошке собачья голова. Глаза бегают, нос об стекло расплющен. Подлетел к этому окошку Воробей, трепыхается, кричит:

— Подождите, не так быстро… я тоже… то…

Но самолёт загудел и ушёл в облако. Отстал Воробей, устал — еле крылышками ворочает, глаза закрывает, вот-вот упадёт. И опустился на землю. Отдышался малость и загрустил. Но тут рядом взревел большой самолёт. Встрепенулся Товарищ Начальник и снова закомандовал:

— Эй, Ту, чего хвост распустил, живей подруливай к вокзалу!… Кукурузник, заходи на посадку!… Граждане пассажиры, не толпитесь, всех заберём… Двигайтесь, двигайтесь!…

Принял Воробей прежний начальственный вид и сказал сам себе: «Хорошо, что не улетел, как раз много работы подвалило!… Безобразие, ни на минуту отлучиться нельзя…» И снова закричал:

— Освободить посадочную площадку!… Живей, живей!

Жили-были два башмака. Одного звали Тип, другого Топ. И хотя все говорили, что два сапога-пара, всё же они были разные: один — правый, другой — левый. Да и в ногу ходить не умели. Тип шагнёт — Топ сзади остаётся, Топ шагнёт — Тип остаётся. «Тип-Топ, Тип-Топ!»-получалось. Какая же это пара?

Топ, левый башмак, был спокойный, а Тип, правый, очень непоседливый. Вечно он ковырял носом землю; с тётушкой Дверью встретится — пнёт её; родную сестру Калошу увидит — зафутболит…

Однажды утром, когда Тип и Топ ещё сладко спали под своей кроватью, в комнату влетел Мяч, прямо через окно. Докатился до них и давай лбом бодать-тормошить:

— Эй, сони, вставайте! Забыли, что сегодня футбол?! Во дворе уже полно ваших! И Кеды пришли, и Сапоги притопали, и Сандалии пришаркали, даже пара Бутсов явилась — все собрались! Эх, и будут сейчас по мне лупить!- радостно закричал Мяч и выпрыгнул в окно.

Тип и Топ заторопились: их ваксой не корми, дай по-футболить. Топ спокойно подождал, пока его зашнуровали, а Тип до того нервничал и спешил, что раньше чулка вскочил на босу ногу и побежал вперёд. Топ за ним. А во дворе только их и ожидали.

Началась игра. «Бум! Бах! Бух! Трах!…» Шум, крик, пыль столбом. Тип больше всех лупил по мячу, да так сильно, что скоро его нос превратился в лепёшку.

— Не лупи так, не горячись! — говорил ему Топ, которому чудом удавалось догонять брата. Но Тип, знай своё, лупит да лупит. Скоро и гвозди вылезли, и подошва отвалилась. Раскрыл он свою зубастую пасть и… попросил каши.

— Ага, говорил я тебе: не горячись, знай меру! — сказал Топ.

А рваный Тип ему ответил:

— Погоди, не радуйся, ты ещё не знаешь, что дальше будет, игра в самом разгаре.

И он был прав. Произошло самое неожиданное. Топа, который всю жизнь от рожденья был левым башмаком, расшнуровали, поменяли местами с Типом и велели лупить по мячу.

Как Топ ни вертелся, как ни давил на правую ногу, но ничего не помогло — пришлось бить. Через полчаса и у него расплющился нос. А ещё через десять минут бедняга Топ тоже попросил каши.

И пришлось им оставить игру, уйти с поля.

— Это ты во всём виноват! — сказал Топ правому братцу Типу.

— Нет, не я,- печально ответил тот.- Честное слово, не я…

И попали братья к сапожнику. А тот стал их молотком лупить и приговаривать:

— Вот вам! Вот вам! Не просите каши!…

Ох, и досталось же беднягам!

А разве они виноваты?

Максик и Бублик живут рядом, соседи. С балконов переговариваться можно. Утром Максик и Бублик на свежем воздухе на балконах зарядку делают — потягиваются, повизгивают, чихают, а потом разговоры ведут.

— Гав-гав!- говорит Максик.

— Гав-гав! — отвечает Бублик.

— Выходи скорей на улицу, бегать будем! — приглашает Максик.

— Чуть попозже,- отвечает Бублик.- Мой Вова ещё не позавтракал.

— А ты без Вовы выходи. Зачем он тебе?

— Без Вовы не могу, мы с ним очень привязаны друг к другу, у нас один поводок на двоих.

— А ты ему поводок оставь, а сам — вниз, на улицу.

— Нельзя, говорю. Ты моего Вову не знаешь. Его с поводка только отпусти, он сразу на мостовую сбежит, удерёт. Потом ищи его весь день.

— Не нравится мне такая жизнь,- ворчит Максик.- И долго ты его на поводке водить будешь?

— Уже недолго,- отвечает Бублик.- На будущий год Вова в школу пойдёт, тогда его бабушка водить будет, я ей поводок отдам.

— Вот это правильно! — обрадовался Максик.- Тогда мы с тобой куда захотим бегать будем!

— Да уж тогда побегаем… вдвоём. А пока Вову ждать надо. Вон уже он позавтракал, зовёт. Ну, иду привязываться. Выходи!

— Гав-гав! — говорит Максик.

— Гав-гав! — говорит Бублик. И оба убегают с балконов.

Однажды на перемене подошла ко мне наша вожатая Валя и сказала:

— У тебя, Вова, уже целый месяц никаких поручений нет! Что ты себе думаешь?! Ну, стал бы стенкором, или отвественным за кроликов, или хотя бы шефство над каким-нибудь малышом взял…

— Хорошо, подумаю,- ответил я. Пошёл в класс, сел за парту и начал думать: «Стенкором я уже был, с кроликами возни много, лучше уж с человеком дело иметь». Тут я вспомнил о своём соседе Валерке, фамилия которого Жук. Очень забавный парнишка. Сам чёрный, глазки маленькие, хитрые и непоседа такой, точно у него внутри моторчик работает — ни минуты ему на месте стоять не даёт. Ребята его во дворе так и зовут — Жуком. Он и не обижается. Только не любит, когда его беззубая Света по фамилии называет, потому что у неё вместо Жук — Зук получается. Её саму дразнят «Зила Зуцка, злая собацка».

У Валерки отец и мать работают, а он целыми днями по двору гоняет. Вот я и решил: возьму над ним шефство. Доброе дело сделаю, и самому весело будет.

Пошёл я вечером к Жукам и говорю:

— Если вы позволите, я над вашим Валеркой шефство возьму. Буду за него заступаться, сказки ему рассказывать, в кино водить. Я даже специальный план составлю, а наша вожатая утвердит. Так что вы не беспокойтесь. Это ведь лучше, чем по двору кошек гонять.

Отец посмотрел на меня и говорит: -

— А ты сам дурных примеров ему подавать не будешь?

Валеркина мама покраснела и говорит:

— Что ты, Павел?! Это же сын Говорковых. Он даже, кажется, хороший ученик.

Я насчёт своих отметок ничего не стал говорить, потому что у меня в этой четверти троек больше чем надо получилось. А что касается дурных примеров — тут я откровенно признался: буду за собой следить, потому что сам знаю, как малыши легко их перенимают.

Мне предложили сесть, а Валерка сразу уцепился за мой рукав и начал на радостях прыгать и кричать:

— Будем шефствовать — путешествовать, будем в кино ходить! Я давно в кино не был…

— Добро,- сказал отец.- Если ты, Вова, такой хороший парень, то, кроме спасибо, тебе за это ничего не скажем.

— Конечно, конечно,- засуетилась мама. — Ты нам окажешь большую услугу.- Она тут же достала из сумочки двадцать копеек и дала их мне.- Вот возьми. Если у тебя по плану будет культпоход в кино, то пусть и деньги будут.

Я взял деньги и сказал:

— Пожалуйста, я с удовольствием, мне не трудно.

Назавтра иду из школы домой и думаю, какие уроки раньше делать: арифметику или сочинение писать?… Вдруг смотрю, навстречу Жук летит:

— Вовка, Вовка! Правда, мы сегодня в кино пойдём?

— Почему сегодня? Я ещё даже плана не составил.

— По плану — кино! — говорит Жук.- Нам же мама деньги дала!…

И приготовился плакать. Мне его жалко стало. Он, бедный, один во дворе целый день скучает. «Ладно,-думаю,- раз он так просит — надо идти. Сейчас ещё на детский сеанс успеем». Хотел я ему сказать, что согласен, да посмотрел на него — и тошно мне стало: грязный он, как поросёнок, будто носом землю рыл.

— Вот что,- говорю,- если хочешь, чтобы мы в кино пошли,- сбегай домой и умойся.

— Тогда мы опоздаем! — заупрямился Жук.- Я лучше здесь умоюсь.- И показал на дворника, который из шланга двор поливал.

Не успел я Жука остановить, как он побежал прямо к струе, начал ловить руками воду и мазать по щекам. Всю грязь по лицу размазал.

«Так дело не пойдёт! — решил я.- Надо самому его вымыть: мне как шефу это положено». Подбежал я и тоже начал воду ловить. Тут кто-то дворника подозвал, он отвернулся, шланг опустил, и нас окатило с головы дб ног. А Жука даже струёй с ног сбило.

— Ну, что теперь будем делать? В таком виде идти нельзя, надо просохнуть.

— Ага, просохнуть! — захныкал Жук. — По дороге просохнем, по дороге даже скорей…- И давай тянуть со двора.

Вышли мы на улицу. Жук сразу повеселел. Начал скакать, что-то выкрикивать, потом сам взял меня за руку и говорит:

— Ты меня, Вова, покрепче держи, потому что я всё время на мостовую сбегаю.

Я ему руку так сдавил, что он даже запищал.

А тут новое дело. Увидел Жук трамвай.

— Надо сесть на трамвай! — говорит.- Скорей доедем!

— Куда же тут ехать? Кинотеатр рядом.

Всё равно надо ехать! — упёрся Жук.- Надо! Надо!

«Ладно,- думаю,- заодно и покатаемся. Запишу как мероприятие».

Стали в очередь, а Жук тянет вперёд, к передней площадке, и кричит:

— Идём через переднюю, тебя с ребёнком пропустят; даже папу со мной пускают!…

Нас действительно впустили.

— Стой здесь,- говорю ему.

— Нет, сядем, с детьми нужно сидеть!

Тут как раз нам места уступили. Пришлось сесть.

Кондукторша с конца вагона кричит:

— Граждане, кто вошёл через переднюю площадку, передавайте на билеты!

— Сиди и помалкивай,- моргаю ему.- Нам всего одну остановку ехать.- А сам в кармане деньги щупаю. Там ровно двадцать копеек. Если взять билеты — в кино не попадём.

— Возьми билеты! — закричал Жук.- У меня рост больше метра.

Вдруг какая-то тётушка стыдить меня начала:

— Ай-яй-яй, сам без билета едешь и меньшего учишь!

Я, конечно, немедленно десять копеек передал. Тут как

раз трамвай остановился. Жук кричит: «Приехали, приехали!» — и к дверям. Я его за руку:

— Стой, а сдача? Сдачу с десяти копеек! — кричу кондукторше.

Трамвай снова пошёл. Жук руку выдернул и к дверям- чуть на ходу не соскочил. Меня аж в пот бросило…

Сошли на второй остановке. Два лишних квартала проехали. Обратно идём. «Ну,- думаю,- уж лучше бы с кроликами возился, чем с таким Жуком дело иметь. Больше никогда с ним в трамвае не поеду».

Наконец пришли в кино. Я ему и говорю:

— Если на картину не попадём — не обижайся. Один билет мы с тобой проездили.

— А нас на один пропустят, я же маленький.

— Теперь-то ты маленьким стал. А знаешь, что на детские сеансы даже трёхлетнему клопу билеты брать надо…

Картина шла «В мире безмолвия», цветная, приключенческая, про глубины океана. Наши ребята смотрели, говорят — сильная вещь! «Эх,- думаю,- жалко будет, если не попадём!…» В общем, стал я в очередь и, конечно, только один билет взял. Потом пошёл на разведку, посмотреть, как контролёрша пускает. Вижу — не очень придирается, но билеты у каждого спрашивает. Начал я строить планы: «Если билет в левую руку возьму, а Жука правой держать буду, будто он мой младший братишка,- может, пропустит».

Взял я Валерку за руку и говорю:

— Пригнись и помалкивай.

— Хорошо,- отвечает Валерка.- А где наш билет?

— Тише, у меня.

— Дай его мне!

— Нельзя, не пустят!

— Отдай! — закричал Жук.- Это мой билет, моя мама деньги давала.- И вырвал билет.

Не успел я оглянуться, как он уже контролёрше его протянул. Та прорвала его, Жука пропустила и ко мне обращается:

— Давай билет, чего смотришь?

— Я с ним,- говорю,- мы вместе…

Посмотрела контролёрша на меня сердито и срамить начала:

— И не стыдно, такой здоровый, а к малышу примазываешься! Он вдвое меньше тебя и то с билетом идёт!…

Мне очень стыдно стало. Я покраснел и говорю:

— У нас денег не хватило… Мы вместе, честное слово…

Вдруг из зала голос Жука раздался:

— Тётенька, он со мной! Он мой подшефный, он маме обещал!…

Тут ребята сзади как нажали — я и влетел прямо в зал. Контролёрше не до меня было, она у других билеты проверять стала. Догнал я Жука и со злости щелчок ему в лоб закатил. А он хоть бы что, смеётся. Побежал в первый ряд и кричит:

Вовка, сюда! Тут место есть!

Я подхожу, а там всего одно место. Слева — девчонка сидит, а справа какой-то верзила. Жук на свободное место сел и давай верзилу сталкивать.

— Вставай! Здесь Вовка сядет.

— Отстань, я раньше занял.

— Нет, встань! Надо маленьким уступать! — и лезет в драку. Машет кулаками и кричит: — Я Вовке скажу! Он тебе задаст! Он за меня заступается… Вовка! Вовка!

Верзила как посмотрел на меня, так у меня мурашки по спине побежали. «Всё равно,- думаю,- если драться придётся, не отступлю, а то у Жука весь авторитет потеряю».

На моё счастье, свет Погасили. Схватил я Жука и потащил в пятый ряд — там места свободные были. «Довольно,- решил я.- завтра другое поручение себе возьму, а сегодня уж как-нибудь домучаюсь».

Кино началось. «Ну,- думаю,- Жук меня больше беспокоить не будет».

Очень интересные события пошли на экране. Люди, как рыбы, на дне океана плавают, с рыбами хороводы водят… Жук тоже шею вытянул, смотрит.

Не прошло и минуты, чувствую, меня кто-то локтем в бок — толк, толк. Оказывается, это Жук в своих карманах роется.

— Сиди, не вертись! — приказываю. А он протягивает мне что-то блестящее и говорит:

— Вовка, у меня шарики есть! Настоящие, серебряные!

«Откуда,- думаю,- у него серебро может быть?» Хотел посмотреть, да в темноте промахнулся, выбил шарики из его руки. Жук как заревёт:

— Отдай мои шарики! Я их от кровати отвинтил, меня отец ругать будет!

— Ладно, молчи, потом найдём!

— Не хочу потом, сейчас давай! — и полез под стулья искать.

Ну и пусть ищет! Не стану же я из-за него картину пропускать? И так целую часть прозевал…

В передних рядах шум поднялся: ребята ёрзают, ногами стучат. Какая-то женщина спрашивает:

— Чей йто ребёнок под стульями ползает?

Я говорю:

— Это мой ребёнок, он сейчас вылезет, только шарики найдёт.

Во втором ряду какая-то девчонка закричала: «Не щипайся!» — и ногами на стул вскочила. Задние зашумели: «Садись! Ничего не видно!»

Тут из-под стульев рёв Жука послышался. Видно, кто-то его ногой ударил. Подошла билетёрша и говорит:

— Сейчас же уберите ребёнка, а то зажгу свет и выведу!

Пришлось мне под стулья лезть. До третьего ряда долез. Ребята ругаются, ногами толкают.

Нашёл я наконец Жука и давай тащить его на место. А он кричит:

— Не пойду! Я только один шарик нашёл!

Сверху паренёк спрашивает:

— Чего он там ищет?

— Шарики,- говорю,- серебряные. Потерял.

— Я ему два дам, только пусть убирается отсюда поскорей.

И действительно два шарика даёт. Я их сейчас же Жуку сунул и тащу на своё место.

Наконец сели.

— Теперь,- говорю Жуку,- замри! Иначе домой отправлю.

Жук успокоился.

«Всё,- думаю,- теперь ни за что с ним больше дела иметь не буду. Хватит, нашефствовался. Завтра же пойду к Вале и скажу, пусть любое поручение даёт, самое тяжёлое. На всё пойду, только бы развязаться с Жуком».

Наверное, ещё одна часть прошла. Уже показали, как черепашонки народились и в воду побежали, а Жук всё молчит. Не похоже что-то на него. Посмотрел. А он спит. Голову на грудь уронил и посапывает. У меня прямо гора с плеч свалилась. Вот повезло! Всю картину до конца спокойно досмотрел.

Когда свет в зале зажгли и ребята зашумели — Жук проснулся.

— Где мы? — спрашивает.

— В кино,- говорю.

Он как заревёт:

— А где картина? Хочу смотреть картину,- и слезами заливается.

С трудом его выволок из зала. Хотел ему сразу сказать: «Ищи себе завтра другого шефа!», но вдруг почувствовал, что мне его жалко стало. Он же всё-таки маленький, глупый. И потом я сам виноват, что так получилось: я же с ним никакой воспитательной работы не провёл.

— Успокойся, Валерка,- говорю.- Завтра снова пойдём эту картину смотреть.

Жук обрадовался, начал в ладоши хлопать, прыгать. А потом повис у меня на шее и поцеловал прямо в нос. «Ты,- кричит,- хороший, добрый!» И всё прижимается ко мне.

Хотел я ему сказать, что мы ещё и в зоопарк с ним пойдём, да не смог — горло сдавило и в глазах почему-то защипало. «Как же это я от Жука собирался отказываться?!.» Опустил я руку в карман и нащупал четыре копейки — сдачу, что от трамвая осталась.

— Газировки с сиропом хочешь? — спросил я Жука.

— Хочу!

Взял я ему стакан с клубничным сиропом. Отпил Жук немного и мне протягивает.

— На, пей. Я тебе больше половины оставил.

— Сам пей. Не хочу,- говорю ему и думаю: «Добрый он. Будет у нас дружба!» И не ошибся.

У меня есть большой недостаток — не хватает выдержки. А может быть, у меня её даже совсем нет. И странное дело, когда начинаешь думать, кем ты будешь, когда вырастешь, какую профессию себе изберёшь,- то всюду, оказывается, нужна выдержка. Ну, я понимаю — фотографу без выдержки никак нельзя, без неё снимки не получаются. А зачем, скажем, она нужна инженеру или врачу? Так вот, представьте себе, что даже футболистом без неё не станешь. Но особенно она важна работникам милиции. В этом я убедился сам.

В прошлом году я в Москве у дяди Серёжи гостил. Он лейтенант милиции, в Московской ГАИ служит. И не просто постовым или участковым, а инспектором-водителем говорящего автомобиля!

А вы знаете, что такое говорящий автомобиль? Если не видали — можете пожалеть. Это такая жёлтая «Волга» с синей полосой по всему кузову и двумя громкоговорителями на крыше. Они словно две пушки торчат. Так вот, дядя Серёжа на такой машине ездит и руководит всем движением города Москвы. Без него, наверное, одни аварии на улицах были бы. А он останавливает свою говорящую машину на перекрёстке и спокойно командует через громкоговорители:

— Гражданин в серой кепке, вернитесь на тротуар!

— Гражданка с двумя авоськами, не нарушайте правил!

— Машина-такси, уйдите с осевой линии!

И все как один подчиняются.

А не будь его на посту — наскочил бы гражданин в серой кепке на гражданочку с двумя авоськами, а на них такси с осевой линии… и заварилась бы каша!…

В воскресенье утром будит меня дядя Серёжа и говорит:

— Если хочешь сегодня со мной на дежурство ехать — вставай!

Я так торопился, что с трудом в рукава рубахи попал, один ботинок прямо на босу ногу надел.

Смотрит на меня дядя Серёжа и говорит:

— Спокойно! Спокойно! В нашем деле главное — выдержка! Выдержка должна быть железная!…

Ровно в 8.00 выехали мы в говорящем автомобиле на дежурство.

— Едем на самый ответственный участок, на площадь Дзержинского,- сказал дядя Серёжа.- Мы туда как раз в часы пик попадаем: на улице тысячи прохожих, все торопятся — и люди, и машины.

У меня сердце заколотилось так, будто вперегонки с мотором побежало. Подъехали мы к площади и стали на перекрёстке, против «Детского мира». Посмотрел на меня дядя строго и сказал:

— Сиди молчи. Включаю микрофон!

Сцепил я зубы, чтоб ни звука не проронить, прижался к сиденью и во все глаза смотрю. Народ валом валит, машины одна за другой, чуть ли не бодают друг дружку. Вдруг слышу сразу два дядиных голоса: один в машине, другой на площади.

— Внимание, граждане! Соблюдайте правила уличного движения! Переходите улицу только в указанном месте!…

— Гражданка в полосатой кофточке, не стойте на проезжей части. Это опасно для вашей жизни!

— Товарищ полковник на мотоцикле, прекратите двойной обгон!…

Посмотрел я на дядю: может быть, он шутит? Как это лейтенант и вдруг полковнику приказывает?! А дядя снова повторяет своё приказание… Тогда я справа от нас и увидел военного полковника на мотоцикле. Косит он с опаской глаза в нашу сторону, а сам тормозит и в затылок «Волге» становится: подчиняется дядиному приказу! Этого я никак не ожидал. «Так вот, значит, какая власть у моего дяди! Полковник и тот подчиняется! Э, жаль, никто из ребят не видит, в какой я машине сижу! А ведь приеду и расскажу — не поверят…» Только я ткк подумал, вдруг вижу — через площадь Тимка Тихонов идёт, тот самый, что в прошлом году полгода в нашем классе учился, а потом вдруг куда-то уехал. Я не удержался да как заору на всю Москву:

— Тимка, гляди, в какой машине я сижу!

Тимка остановился, обернулся в нашу сторону, но тут дядя Серёжа как подпрыгнет, как зашипит на меня:

— Тш-ш-ш! — одной рукой что-то выключил, а другой- рот мне зажал.- Эх, и подвёл ты меня! — говорит.

А вокруг нашей машины моментально начал народ собираться. Вдруг дверца отворяется, и заглядывает майор милиции.

Дядя смутился и говорит:

— Да вот, товарищ майор…- и кивнул в мою сторону.

— Безобразие! — сказал майор и начал отчитывать дядю.

Тут я вижу, мой Тимка к машине продирается. Смотрю на него, смотрю, а это, оказывается, никакой не Тимка, а просто похожий на него мальчишка. Тогда я майору и говорю:

— Товарищ майор, подождите минуточку, не ругайте дядю. Тут ошибка произошла: это вовсе не Тимка! Это я незнакомого парня за Тимку принял… Посмотрите сами!

Дядя Серёжа тут ни при чём. И я не виноват… Зачем он на Тимку похож?!

Посмотрел на меня майор, улыбнулся, глаза у него сразу подобрели:

— Да, теперь я вижу, кто виноват… Однако чтобы больше этого не повторялось… Меняйте точку, товарищ лейтенант. Здесь вам дежурство продолжать неудобно.

— Ясно,- ответил дядя Серёжа.

И мы уехали.

Очень понравился мне этот майор милиции: строгий, но справедливый и добрый. В тот день я твёрдо решил: вырасту — пойду работать в милицию. Только сейчас главное — выдержку в себе выработать, железную выдержку. И если дядя Серёжа меня ещё когда-нибудь с собой в говорящий автомобиль возьмёт, я ни звука не пророню. Даю слово.

У нас в классе есть такая Оля Чубасова. Девочка как девочка, вот только болтунья страшная. Всюду она бывала, всё она читала, всё она знает. Соберёт на переменке подружек и давай руками всплескивать: «Ой, девоньки, что я знаю!… Ой, девоньки, что я видела!»

Так вот эта самая Оля однажды заявила, что ей ночью ангел приснился. Такой красивый, с белыми крыльями и большим пропеллером на спине. Девочки очень удивились, замолчали, а потом тревогу забили: «Почему ангел?», «Откуда ангел?» И правильно сделали, что тревогу забили, потому что там, где ангелы,- там и до бога недалеко. А бога, ангелов и чертей на свете нет, это все знают.

Собрали мы звено и начали выяснять, откуда к ней в сон ангел забрался?

Оля охала, пожимала плечами, а потом вдруг сказала:

— Знаете, ребята, это мне, наверное, просто вертолёт приснился.

Все засмеялись, а я подумал: «Нет, тут что-то не так!

Тут Оля чего-то не договорила. Оля, конечно, в бога не верит! Но почему же ей такие сны снятся?»

Дома я спросил у бабушки:

— Бабушка, ты в бога веришь?

— Господь с тобой! — сказала бабушка.- Как ты можешь задавать мне такие вопросы, если знаешь, что я член партии с 1922 года?!

Я потом пожалел, что спросил её об этом, потому что моя бабушка действительно в бога не верит, наоборот, она очень активная бабушка. Она на каждых выборах в агитпункте дежурит, а я поддежуриваю ей: газеты раскладываю, объявления развешиваю, в общем, бегаю по её поручениям.

А вот во дворе у нас живёт другая бабушка, Василиса Пахомовна, так та в бога верит. Это точно. Я это ещё тогда понял, когда она меня и Павку весной крашеными яйцами угощала. Дома у неё в углу фотография бога висит, а под ней коптилка горит. Сама Пахомовна, говорят, в каком-то соборе служит. К ней даже настоящие попы ходят, бородатые, в длинных юбках.

У Пахомовны-то я и решил всё узнать. Прихожу в воскресенье утром, а у неё в гостях поп сидит, она его чаем поит.

— Ну, с чем пожаловал? — спрашивает Василиса Пахомовна.

— Я насчёт бога к вам,- говорю.- Вы-то, наверное, знаете, есть он или нет его…

Посмотрела старушка на попа, а он блюдечко с чаем отодвинул и ко мне обращается:

— Похвально, отрок, что господом нашим интересуешься.- А потом говорит Пахомовне: -Обязательно своди его, сестра Василиса, в наш собор, приобщи к вере господней, а для убеждения покажи ему животворную плачущую икону богоматери нашей!

«Этого ещё не хватает! — подумал я.- Мне, пионеру, в церковь ходить?!»

А Василиса Пахомовна говорит:

— Обязательно приобщим, обязательно… Ты, малец, во дворе меня подожди. Я сейчас соберусь и выйду, в собор пойдём.

Выскочил я от неё й тут же хотел сбежать. Но потом подумал: «Нет, отступать не годится. Я — пионер и обязан разоблачить религию. А в бога никто меня верить не заставит. Пойду и всё, чего мне бояться?»

Не прошло и минуты, выходит Пахомовна с попом.

— Идём,- говорят,- на такси сядем -скорее в соборе будем.

— Хорошо,- отвечаю.- Только я позади идти буду, чтобы вам не мешать. (Очень мне нужно, чтобы все видели, как я со святыми по городу расхаживаю).

Тут поп говорит:

— Лучше впереди шагай: у тебя ноги молодые, быстрее ходят.

А я удирать и не собирался, и пошёл вперёд, и в такси первым вскочил…

Долго мы ехали, пока на окраине не очутились. Заехали во двор, что за собором, и вышли из машины. Василиса Пахомовна посмотрела на батюшку, а-потом спрашивает у меня:

— Может, ты для начала благословение примешь?

— А оно не горькое? — спрашиваю.- В пилюлях или порошках?

— Бог с тобой, что ты говоришь?! — всплеснула руками Пахомовна.- До чего дитя тёмное!… Тебя батюшка крестным знамением осенит, перекрестит, понял?

— Э-э, нет! — замахал я руками.-¦ Я не за этим сюда приехал. Вы мне сперва докажите, есть ли бог или нет, а там видно будет.

— Ладно,- говорит батюшка.- Веди его, сестра Василиса, к слезоточащей иконе, а потом ужо ко мне приведёшь.

Вошли мы в собор с какого-то чёрного хода. Прошагали через пустынный зал и попали в небольшую тёмную комнату. Пока глаза к мраку не привыкли, я думал, что пусто В ней, а потом разглядел у стены кучку людей. Ещё через минуту начал я различать на потолке и на стенах разные фигуры. Все они были с крыльями и летали или сидели на облаках, как на перинах. Это, конечно, святые были нарисованы. Тут я и подумал: «Вот насмотришься такого, и ночью тебе не только ангелы, но и черти приснятся». А Пахомовна держит меня за руку, крестится и говорит шёпотом:

— Здесь она, богоматерь наша. Слёзы проливает.

— Где? — спрашиваю я и чувствую, как у меня мурашки по спине забегали.

Бабушки стоят, бормочут, а воздух вокруг нафталином пахнет. Отстранила Пахомовна старушку, что передо мной стояла, и увидел я эту самую плачущую богоматерь. Оказывается, она не живая, а нарисованная, в раме. Глаза у неё большие, печальные, и из них через каждую минутку по слезинке выкатывается. Мне даже немножко жалко её стало. Потом я тихонько спросил у одной старушки:

— Бабушка, а бабушка! Как это делают, что у неё из глаз вода капает?

— Цыц, безбожник! — прошептала старушка.- Это чудо! Это — святые слёзы, а не вода!

«Но ведь откуда-то они берутся, не с потолка же текут»,- подумал я про себя. Однако вокруг иконы ничего такого не было. Стоял я, стоял, слушал, как старушки бормочут, и скучно мне стало. Вдруг вижу — справа в стене дверь, каким-то ковриком завешена. «Дай,- думаю,- загляну туда. Может быть, там чудеса поинтересней?»

Пахомовна стоит на коленях, молится, обо мне забыла. Я тихонько к двери. Приподнял коврик — и туда.

Захожу, а там ещё темнее, чем в комнате, где икона плачет. С трудом разглядел маленькую лампадку. Пока до неё дошёл, два раза падал, шишку на лбу набил. Начал я присматриваться и вижу, что у самой стены какая-то стеклянная банка висит, а в ней вода. «Может быть, здесь лаборатория какая-нибудь?» — думаю. И тут я увидел, что у банки внизу кран, а от него две резиновые трубки прямо в стенку уходят. Потрогал я кран рукой и чувствую, что он еле-еле откручен. Я страшно не люблю, когда что-нибудь не до конца сделано,- взял да и открутил кран полностью. Трубки вздрогнули, выпрямились, и вода в банке стала быстро-быстро убавляться. Вот так лучше. Это — работа!…

Вдруг слышу — за стенкой шум поднялся. Что бы это могло значить? Может, новое чудо? Может, икона заговорила?

Выбежал я снова в комнату, где икона стоит, и вижу картину: у богоматери из глаз слёзы фонтаном бьют, на метра два каждый, совсем как у клоуна в цирке; и лицо её от этого даже веселей стало, как будто улыбается. А старушки — кто крестится, кто ругается, и все воду с платьев отряхивают.

Хотел я обратно побежать, воду закрутить, но тут почувствовал, что меня кто-то крепко за ухо взял. Обернулся, вижу — Пахомовна. Глаза злые, горят, а сама сквозь зубы цедит:

— Ах ты, безбожник! Что натворил?! Всё твоим родителям расскажу, достанется тебе!…

Я уже не помню, как домой пришёл. Сначала бежал и волновался, даже оглядывался — не бегут ли за мной, а потом смех меня начал разбирать: «Так вот,- думаю,- как попы чудеса делают!»

Дома я, конечно, бабушке всё рассказал. Она мне на это:

— Ну, раз уж ты узнал, как святые слёзы делают, так ты и ребятам об этом расскажи.

И недавно на сборе звена я делал доклад «Религия — опиум для народа» и разоблачал поповские чудеса. Когда о плачущей иконе говорил, так даже на доске схему нарисовал: банку с водой и резиновые трубки, по которым «святые слёзы» в нарисованные глаза текут. Между прочим, Оля Чубасова с места мне чудеса разоблачать помогала.

Вот я и думаю: наверное, сама там побывала…,

Недавно из пятого «Б» к нам Олю Фост перевели. Для исправления. Не понимаю я учителей. Наш классный руководитель говорит, что худшего класса, чем наш, не придумаешь. Родители считают, что я в этом классе совсем испортился, а её перевели для исправления!

Таня Задиранова перед уроком географии ходила в учительскую за журналом и случайно подслушала, что Оля Фост в пятом «Б» всех девчонок испортила. Ну, наши девчонки сразу решили не поддаваться, даже внимания на неё не обращать. И вот, представьте себе, на следующий день все они вокруг Олиной парты прямо хороводы затеяли. На каждой переменке толкутся, будто там мёдом помазано. Оказывается, Оля в школу принесла заграничный журнал «Кино», где всякие артисты сфотографированы и моды есть: платья, кофточки, туфли. В общем, чепуха всякая.

— Ой, Оленька! Ой, куколка! — пищали девчонки.- Дай хоть одним глазом поглядеть!

Оля дала им журнал и сказала:

— Только не порвите!

Девчонки начали разглядывать фотографии киноартистов. Но они им не понравились:

— Ну и артисты! Какие-то прилизанные, старые.

И все сошлись на одном: что наш киноартист Рыбников, тот самый Рыбников, что в кинокартине «Высота» играет и поёт: «Не кочегары мы, не плотники…», в тысячу раз лучше.

. Оля ехидно улыбнулась и говорит девчонкам:

— Так и знала, что вы не туда смотрите. В журнале главное — моды! — И открыла журнал на последней странице.

Девчонки смотрят и молчат. Конечно, что они в модах понимают? Ничего! Оля — другое дело. Во-первых, она второй год в пятом классе учится, а во-вторых (мы все это заметили), всегда какие-то фасоны выдумывает, разные косыночки, брошки, финтифлюшки носит.

На большой переменке девчонки целую пресс-конференцию устроили по вопросам мод. И тут Оля им призналась, что собирается стать манекенщицей, то есть живым манекеном, который в Доме моделей по длинному столу ходит.и разные платья показывает. Она говорила;

— Музыка играет, а ты ходишь, крутишься, и все тебе

Аплодируют, как артистке. Надо быть очень культурной, чтобы стать манекенщицей, потому что нужно уметь делать вежливые движения, улыбаться и поворачиваться на каблуках. Никакая география, и арифметика, и даже устная речь — не нужны, потому что манекенщицы всегда молчат. Нужно иметь только одно общее образование.

— Как интересно! — запищала Нина Лопухова. Она всегда кричит «интересно», даже когда совсем не интересно.

Девочки на неё зашикали, а Оля продолжала:

— И теперь совсем не модно причёсываться. Нужно ходить растрёпанной…

— Знаю, знаю,- снова запищала Нинка.- Эта причёска называется «я у мамы дурочка»!

Девчонки прыснули, а Оля сказала:

— Вовсе нет, ничего вы не знаете. Такая причёска называется «стиль».

В общем, девчонки ничего не поняли, а Оля не успела им объяснить, потому что начался урок.

Павел Афанасьевич вызвал Олю к доске и спросил:

— Ну, как ты себя чувствуешь в новом классе?

— Я себя везде хорошо чувствую,- ответила Оля.

— Вот и отлично,- сказал Павел Афанасьевич.- Рассказывай, что ты на сегодня приготовила?

— Ничего,- спокойно ответила Оля.

— Почему?

Оля взялась рукой за голову, закатила глаза и сказала:

— Потому что у меня травма.

Это слово мы уже тоже знали, потому что когда Олину маму вызывали в школу и просили обратить внимание на поведение дочки, она всегда говорила: «У Оленьки травма: нервное потрясение и головные боли. И всё это из-за того, что учителя от неё требуют больше, чем от других».

— Я понимаю,- сказал учитель.- Здесь обстановка для тебя новая. Но ведь у тебя и в пятом «Б» тоже всегда была какая-то травма… Садись, пожалуйста.

Оля ни капельки не смутилась и села на место, а мы все удивились её нахальству. После урока она сообщила девочкам, что в субботу придёт в школу в платье нового фасона, который она сама придумала, и что «все так и ахнут».

В субботу всё и случилось. Оля действительно пришла в школу в новом наряде: в розовой прозрачной кофточке и в зелёной юбке. Кофточка была широка в плечах, а юбка почему-то в поясе делала её очень толстой. Лакированные босоножки тоже были велики. Когда девочки её окружили, она торжественно вынула из портфеля серую дамскую сумочку и сказала:

— Заграничная! — Сумочку она тут же спрятала в портфель.

Девочки ничего не сказали, только пожали плечами. Одна Нинка Лопухова, которая даже и не разглядела сумочки, воскликнула:

— Какая прелесть!

Когда прозвенел звонок, в класс, вместо Павла Афанасьевича, пришла учительница физкультуры Ольга Васильевна.

— Павел Афанасьевич заболел,- сказала она.- У вас будет урок физкультуры. Стройтесь, пойдём в спортзал!

Оля немного заволновалась, но в строй стала и всю дорогу почему-то держалась руками за поясок.

Когда пришли в спортзал, Ольга Васильевна сказала:

— Будем заниматься на шведской стенке. Первое упражнение — преднос.

И показала, как надо делать.

Все страшно обрадовались и по очереди стали делать упражнение. Становились спиной к шведской стенке, брались руками за перекладину и поднимали ноги под прямым углом.

Когда дошла очередь до Оли, она заупрямилась и не захотела лезть на стенку. Тут Таня Задиранова подняла руку и сказала:

— У неё травма!

— Помолчи! Знаю про эту травму.

Тогда кто-то из мальчишек ехидно сказал;

— Ей нельзя портить фигуру! Ей можно делать только вежливые движения — она будет манекенщицей!

Все засмеялись, а Ольга Васильевна, наверное, не расслышала. — -

— Не срывай урок, Оля! — строго сказала она.

И Оля, как приговорённая, пошла к стенке. Только она поднялась на носки и взялась за перекладину, как босоножки свалились с ног. Они ведь были номера на три больше, чем надо! Но это полбеды! Вдруг юбка её начала удлиняться и опустилась до полу. Оля покраснела, как красный перец, и в зале все притихли. Притихли для того, чтобы набрать побольше воздуха и захохотать. Но засмеяться никто не успел, потому что в зал вошла Олина мама. Она подбежала прямо к Оле:

— Где моя сумочка? — дрожащим голосом спросила она.- Там все документы! Там пропуск в министерство! Я из-за тебя на работу не пошла!… Боже мой, зачем ты надела мою юбку? И кофта моя! И туфли!…

Дальше рассказывать нечего. В пятый «В» переводить Олю не стали… Потому что пятого «В» в нашей школе нет. К тому же она потеряла весь свой авторитет и все её стали называть Оля-мода. Вот и вся история. А дружить с ней девочки начали только тогда, когда учительница по домоводству объявила, что Оля хорошо шьёт и что у неё хозяйственные способности.

Иностранный язык учить трудно. Немецкий ли, английский, французский,- всё равно трудно. В русском языке и то всего не запомнишь, а как же в иностранном? И всё-таки мы учим, и отличники у нас есть. Один только Васька Барсуков баклуши бьёт; ждёт, пока язык без грамматики придумают.

Случай, о котором я хочу рассказать, как раз с ним и произошёл.

Прибегает как-то раз Васька в школу и кричит:

— Братцы, нашёл!

— Что нашёл? — спрашиваем.

— Язык без грамматики нашёл! «Финти» называется! Во,- говорит,- сила! За один день выучить можно!

И давай что-то финтикать.

— Если бы,- говорит,- у нас этот язык изучали, я бы сразу пятёрку отхватил. Ну вот, скажем, я говорю: «Яфин-ти идуфинти играфинти в футбофйнти!» Вы не знаете, что это означает. А в переводе на русский язык получается: я иду играть в футбол!… Это древнейший язык,- говорит Васька,- он ещё до русского на земле существовал…

В общем-то язык всем понравился. А насчёт того, что он на земле ещё до русского существовал,- никто не поверил. Тут Васька заврался. Потому что перед каждым «финти» русское слово стоит.

Все ребята за переменку язык «финти» выучили, а девчонок учить не стали. Пусть завидуют.

Домой мы с Васькой вместе пошли и всю дорогу на языке «финти» разговаривали. Когда в трамвае ехали, все вокруг думали, что мы иностранные туристы, и смотрели на нас. Я в трамвае Ваське говорю:

— Вафинти, нафинти взяфинти билефинти!

— Не нафинти, — говорит Васька. — Турифинти ефин-ти без билефинти!

Одна кондукторша разобралась.

— Хватит,- говорит,- вам болтать! Берите билеты!

Пришлось взять.

А на другой день на первом уроке был немецкий язык. Нужно было дома слова наизусть выучить. Васька, конечно, ничего не делал. Прибежал в школу пораньше, разыскал Таню Щеглову, нашу круглую отличницу, и давай срочно языку «финти» обучать.

— Ты зачем это делаешь? — спрашиваю.- Язык-то секретный!

— Чудак ты,- отвечает Васька.- Сейчас урок немецкого языка. Меня Ольга Павловна обязательно вызовет. Танька мне на языке «финти» подсказывать будет, учительница не поймёт, а я -отвечу. Понял?

«Эй ты,- думаю,- до чего хитёр! Может, у них действительно что-нибудь выйдет?»

Тут как раз звонок прозвонил. Ольга Павловна сразу вошла в класс. Она молодая — первый год учительницей работает. В прошлом году сама ещё в институте студенткой была, а в нашей школе старшей пионервожатой.

Проверила Ольга Павловна ребят по списку и говорит:

— Ну, Барсуков, иди отвечать!

Идёт Васька к доске, а с Тани глаз не сводит, моргает ей.

— Ты домашнее задание выучил? — спрашивает Ольга Павловна.,.

— Да-а,- тянет Васька, а у самого голова «нет» говорит, так и ходит справа налево.

— Тогда скажи мне, что значит «дэр тыш»?

— Дэр тыш… дэр тыш…- бормочет Васька и пялит глаза на Таньку.

А та, как назло, в парте роется и не видит Васькиных знаков. Тогда Васька давай шипеть на языке «финти».

— Тафинти, чтофинти знафинти дер тышфинти?

У Ольги Павловны глаза большие, круглые стали, как у наших девчонок, а потом она платок ко рту приложила, вроде закашлялась. А Танька вертится, как стрекоза на булавке, и не смотрит на Ваську.

— Ну, так что же значит «дэр тыш»? — снова спрашивает Ольга Павловна.

А Васька:

— Дэр тыш… дэр тыш… в переводе значит, ну, это…- И снова давай шипеть: — Тафинти, чтофинти?… Ну финти!

Тут у Таньки все тетради из парты на пол вывалились, и она полезла доставать их. Вылезла и тычет пальцем в крышку парты. Всем ясно, что она ему «стол» говорит. А Васька понял так, что она ему намекает, мол, ты тупой, как доска, и сам давай стучать пальцем в лоб: дескать, у самой голова пустая. Потом махнул рукой и говорит:

— Вы меня, Ольга Павловна, что-нибудь полегче спросите.

Ольга Павловна захлопнула журнал, улыбнулась, встала и отвечает ему на чистейшем языке «финти»:

— Яфинти тебефинти стафинти двофинти и садифинти на мефинти!

Класс так и грохнул от смеха. Васька пошёл на место и Таньке кулак показывает. А Танька оборачивается и говорит:

— Ты, Васька, тупой, как дэр тыш, вот тебе и пару зафинтили.

С тех пор Ваську в классе «дэр тышем» зовут, а к языку «финти» у всех интерес пропал, даже сам Васька перестал на нём разговаривать.

В нашем лагере на каждой смене бывает день самоуправления. Кто пионер, тот знает, что это значит. В такой день все ребята заменяют взрослых: становятся вожатыми, педагогами, врачами, поварами и даже начальниками лагеря. А все взрослые становятся пионерами — нулевым отрядом. Это очень важное и полезное мероприятие. В такой день видно, кто на что способен, а кроме того, очень весело.

Я хочу рассказать о нашем дне самоуправления и о том, какая должность была мне поручена.

Произошло всё так. По специальному приказу были распределены должности. Коля Шибуков из первого отряда назначен начальником лагеря, Валя Сомова, наш председатель совета дружины — старшей пионервожатой, Женя Куц — дворником, Майя Сахарова — биологом, а все председатели советов отрядов стали вожатыми. В нулевом отряде, у взрослых, председателем стал Иван Филиппович, начальник лагеря, а Рая, старшая вожатая, просто звеньевой. Вчера на вечерней линейке был зачитан приказ, а сегодня чуть свет началось самоуправление.

Но самое смешное то, что нашего музвоспитателя Абрама Соломоновича назначили Ваней Уховым. А Ваня

Ухов — это никто, просто пионер, причём самый отъявленный бузотёр в лагере.

Абрам Соломонович маленький, толстый и лысый. Он с самого утра начал бегать в трусиках по лагерю и мешать дворнику Жене Куцу подметать дорожки. Точно как Ваня…

И всё-таки это тоже не самое смешное. Самое смешное произошло тогда, когда пришёл я на распределение должностей. Я опоздал на вечернюю линейку, потому что мне в санчасти перевязывали ногу, которую я ещё утром разбил. Навстречу мне выбежала Нинка Глаз и ехидно объявила: «Вовка, поздравляю, тебя назначили шефом!» Я сначала обрадовался, думал — начальником лагеря; оказывается, меня назначили шеф-поваром. Я никогда не мечтал о такой работе. Девчонки начали хихикать, шушукаться и пальцами на меня указывать. Я бы уже лучше согласился стать главврачом. Тогда бы я назначил в этот день уколы и Нинке Глаз велел бы сделать сразу три: в руку, в ешь ну и ещё в одно место, чтобы не ехидничала…

Ну, назначили, так назначили. Я от поручений никогда не отказывался, поэтому решил делать всё добросовестно.

Прямо с линейки пришлось идти в бухгалтерию составлять на завтрак меню. Прихожу, а там уже Толька Брикин и Зина Гладышева. Кроме них, никого нет. Оказывается, Толька назначен главным бухгалтером, а Зина кладовщицей. Толик сидит с важным видом за бухгалтерским столом и на счётах костяшки перебирает; щёлкнет и кричит: «дебет», «кредит», «сальдо, але оп». Орёт сам не знает что, потому что «сальдо» это вовсе не «сальто» и нечего «але оп» кричать. Вообще у Брикина с арифметикой никогда не ладилось, всегда на троечках выезжал, а тут вам пожалуйста — главный бухгалтер!… Зина подходит ко мне, заламывает, как артистка, руки и говорит:

— Ой, Вовочка, что я буду делать, в складе замки не исправны, а я материально ответственное лицо за все продукты!

«Ну и артистка! Знает же, что это игра и ни за что она не отвечает, а строит из себя какое-то чучело»

Я хотел ей это сказать, но тут как раз Настоящий кладовщик, Захар Петрович, явился. Толька Брикин вскочил из-за стола и кричит:

— Захар Петрович, вы уже больше не кладовщик!…

Захар Петрович сперва побледнел, а когда Зина сказала, что кладовщицей назначили её,- успокоился.

Потом пришли главный бухгалтер и повар.

Нас попросили подождать, пока они всё обсудят, а потом нам доложат.

Ничего особенного на день самоуправления готовить не собирались, только к обеду на третье решили впервые дать клубнику, потому что Захар Петрович сказал, что она у него больше лежать не может. Если клубнику не впишут в меню, то он должен будет составить акт и выбросить её. Вписали. Потом предупредили, чтобы мы к шести утра были на местах, иначе завтрак и обед запоздают.

Я пошёл проводить немного шеф-повара, Павла Васильевича. По дороге он мне сказал, что за завтрашний день очень волнуется.

— Питание — это не шутка! А когда под руками лишние люди вертятся, то можно такое наварить, что сам есть не будешь. Меня же каждые полчаса будут таскать на всякие лекции и массовки, которые вы там будете проводить… Ах, как будто не понимают, что всё держится на питании… Родители чего требуют? — спросил он и сам ответил; — Килограммы!…

Я хотел ему сказать, что питание не самое главное, а важней всего воспитание и закалка, но промолчал, чтобы не обидеть его. Потом вежливо попрощался и сказал:

— Вы, Павел Васильевич, не волнуйтесь, я не опоздаю и буду вам очень помогать.

Когда я прибежал к своей палатке, то меня там ожидало человек пять лагерных обжор.

— Вовка,- требовали они.-Ты гляди, чтобы у нас полные порции были. И чтобы на добавки не скупились… по два раза давали!

— Ладно,- сказал я.- По три порции Каждому дам. Что мне, жалко, что ли.

Потом я долго не мог заснуть, вертелся и думал о том, какая тяжёлая работа у шеф-повара Павла Васильевича и вообще у всех, кто на кухне трудится. Каждый день в шесть утра поднимаются и целый день у горячей плиты стоят… И мама тоже. Она, прежде чем на работу пойти, завтрак мне готовит, после работы обеды варит, сразу на два дня. А в выходной день на рынок идет и полные авоськи оттуда тащит… Как я раньше этого не понимал?! Очень тяжело маме. Вот завтра посмотрю, как всё варится, научусь, а приеду домой, буду матери помогать…

Больше, кажется, я ни о чём не думал, потому что, когда Зина меня утром разбудила, я снова о маме вспомнил.

— Как тебе не стыдно?! — кричала Зина.- Из-за тебя вся работа на пищеблоке стоит! Ты что, забыл, что ты шеф?… Я уже два часа продукты выдаю, а принимать некому…

Сначала я не понял, чего она от меня хочет, про какой-то пищеблок орёт. Я ведь ещё не знал, что это кухню в лагере так называют. Потом, когда увидал, что вокруг меня ребят нет, а из столовой шум доносится — сразу понял, что проспал. Оказывается, уже все с линейки на завтрак пошли, а про меня забыли, думали, что я давно на кухне работаю. Побежал я за палатками на хозяйственный двор, чтоб меня никто не видел, а оттуда уже на кухню пробрался. Прихожу, а Павел Васильевич смотрит на меня с удивлением и спрашивает:

— Ты кто такой? Тебе что здесь нужно?

Ну, я ему, конечно, напомнил, кто я и зачем пришёл.

— А-а-а! — припомнил Павел Васильевич и забеспокоился.- Ох ты, беда моя, тебя-то здесь не хватало! И что за день такой?! — А потом махнул рукой и говорит.- Ладно, иди получай халат, колпак и приходи сюда — к делу пристрою.

Получил я халат, колпак и пришёл на кухню. Пришёл, а Павел Васильевич снова меня не узнал. Потом вспомнил и говорит:

— Ты всё равно опоздал, так пойди погуляй, пока обед закладывать не начнём.

Вышел я в столовую. Ребята завтракают. Увидели меня и давай кричать:.

— Молодец, Вовка! Ух и макароны вкусные у тебя получились! И творог сегодня не кислый…

Я хотел им сказать, что завтрак без меня варился, да не успел — меня позвали к столу, где нулевой отряд сидел, то есть все взрослые.

— Товарищ шеф-повар, надо бы нашему отряду добавки дать: видите, какие у нас пионеры большие,- сказал физрук и протянул свою пустую тарелку. Вожатые тоже стали требовать добавки. А Абрам Соломонович, тот, который теперь Ваней Уховым стал, начал по столу ложкой колотить и согнул её. Подошла к нему Валя Сомова и, как старшая вожатая, потребовала, чтобы он вышел из-за стола. Все за него заступились, говорят: «Ваня» не виноват, ложки такие, что сами от ветра гнутся». Это они как раз правду сказали: ложки у нас в лагере никудышные, тонкие, как бумага, а вилок вообще не дают, боятся, чтобы мы не покололись…

В общем, пошёл я на кухню и говорю Павлу Васильевичу:

— Нулевой отряд добавки просит.

Павел Васильевич сердито на меня посмотрел, а его помощница, тётя Феня, говорит:

— Пусть понесёт им добавку, ему для авторитета это нужно.- И навалила мне целую миску макарон с сыром.

Увидели ребята, что я вожатым добавку несу, и давай орать:

— А нам чего не несёшь?!

— Ты же обещал.

— Даёшь добавку!…

Что же вы думаете, я им макарон не раздобыл? Четыре миски добавочных слопали! Сам не знаю, что на ребят нашло. В другой день так от одной порции остаётся, а сегодня — всё подчистую подъели.

Не помню, кто первый крикнул: «Качать нашего Шефа!» Ну, и начали меня ребята швырять под самый потолок. Бросают и выкрикивают:

— Благодарность ему вынести!

— На линейке отметить.

— Вызвать к спуску флага!…

Еле живого отпустили. Один рукав у халата наполовину оторвали, на колпак ногой кто-то наступил. Наконец, разбежались. Тут я почувствовал, что сам есть хочу. Я ведь еще ничего не ел, только другим носил. Пришёл на кухню и спрашиваю у тёти Фени:

— Мне завтракать полагается?

— А разве ты не завтракал? — спрашивает.

— Нет ещё,- говорю,- не успел.

— Господи, дитя-то голодное! — засуетилась тётя Феня.- А ведь в кастрюлях-то ничего варёного не осталось, всё на добавки роздали. Ты хоть хлебушка перекуси. Вот ведь работа у нас с тобой какая! Других кормишь, а самому перехватить некогда…

Поел я хлеба с чаем и жду, что мне делать прикажут. Вдруг вижу — Зинка тащит корзину с клубникой.

— Скорей,- кричит.- Надо её чистить, а то она вся раскисла!

Помог я ей корзину к зеленщикам дотащить. Заходим в зеленную, а там — много корзин с клубникой. Ребята сидят и чистят её. Хвостиков целую гору нащипали, а клубники почти не видно. Догадаться не трудно, куда она девалась,- всё у них на лице написано.

— Бессовестные! Бессовестные! — закричала Зинка.- У меня на складе больше ни одной корзины не осталось! Вы всю поели!

А краснолицые ей отвечают:

— Мы только гнилую едим. Её же к столу подавать нельзя. Можешь сама попробовать…

В это время раздался голос Павла Васильевича:

— Всем по местам закладываем обед!

Я, конечно, немедленно побежал в кухню. Павел Васильевич посмотрел на меня и спрашивает:

— Чего тебе надо?

Я снова напомнил ему, что я шеф-повар.

— Ох, извини, забыл, видишь, сколько тут мороки? -

сказал раскрасневшийся от жары Павел Васильевич.- Ты стой в сторонке и смотри, учись. Если бы раньше пришёл* я бы тебе всё подробно рассказал, а теперь сам наблюдай… Вот это — борщ…

Повар начал бросать в большой котёл нарезанную капусту, свёклу и картошку.

— Борщ — главное блюдо в обеде! Гляди, сколько витаминов! — Он поднял черпаком целую гору нарезанных, овощей.

Но на этом лекция неожиданно закончилась. В кухонное окно заглянула Валя Сомова и обратилась к Павлу Васильевичу:

— Пионер Бирюков, почему вы не на беседе? Весь нулевой отряд в сборе, только вас нет. Сегодня Владимир Говорков шеф-повар, а не вы.

— Что ещё там за беседа? — спросил Павел Васильевич, вытирая передником руки,

— Как раз по вашей части. Пионерка Света Гусакова будет рассказывать о болгарской кулинарии; Она с отцом целый год в Болгарии прожила,, её отец тоже повар.

Павел Васильевич широко раскрыл глаза, потом посмотрел на будильник, который стоял на полочке, и сказал:

— Как же, как же, обязательно надо послушать!… Ну, раз ты шеф-повар,- обратился он ко мне,- то вот тебе соль и через полчасика бросишь её в борщ.- При этом он всыпал в белую кастрюльку почти целую пачку соли.- Гляди же не забудь! — бросил он на ходу и уже с улицы снова крикнул: — Феня, поглядите за борщом!

Возле плиты стоять было жарко. Плита на пищеблоке большая, напоминает машинное отделение на пароходе, а шипение шкварок похоже на шум поршней. Я поставил кастрюльку с солью возле будильника, а сам отошёл в сторонку, подальше от плиты.

Вдруг подошла повариха тётя Феня. В руках она держала тарелку, а на ней лежали большие кости, и от них шёл очень вкусный пар.

— Вот это тебе за усердие*- сказала она.- Гляди, какие мослы! Здесь одних мозгов на нас двоих хватит. Идя в столовую погрызи, а я уж сама за всем присмотрю.

Я глянул на часы и спокойно пошёл в столовую. Целых двадцать пять минут надо было ждать, чтобы сыпать соль в борщ.

На костях было много мяса. Ко мне присоединился Пашка Снегирёв, и мы вдвоём обработали кости снаружи и внутри. Тётя Феня была права: мозга было много, и был он очень вкусный.

— Знаешь, как эти кости называются? — спросил я у Пашки.

— Кости и всё тут.

— Эх ты! Это ж — мослы! Понимаешь?

— Нет,- сказал Пашка.

А я и сам до сегодняшнего дня всё забываю спросить, почему они мослами называются.

Долго мы с Пашкой болтали. Я ему рассказывал, как пищеблок устроен и почему пища вкусная бывает. Больше, конечно, врал и выдумывал, потому что сам ничему не успел ещё научиться.

О соли я вспомнил только тогда, когда протрубил горн и отряды двинулись в столовую. Вскочил я, побежал на кухню, схватил с полочки соль и бросил её в борщ. Хотел я еще черпаком помешать, да пока искал его, кастрюлю унесли к окошку, где выдача происходит, и стали разливать по тарелкам.

Тут как раз Павел Васильевич пришёл.

— Ну, молодец докладчик! — говорит.- Очень интересно про болгарскую кухню рассказала. Девочка дело знает. Я бы ещё слушал, да регламент у неё кончился… Ну, а у тебя как дела, шеф-повар?

— Всё в порядке! — говорю.

— Тогда гуляй,- сказал Павел Васильевич и выпроводил меня в столовую.

Дежурные уже борщ по столам разнесли, и разговоры утихли. Заработали ложки. Пошёл я между столами и смотрю, как ребята едят. Хожу и думаю: «Сейчас опять хвалить начнут. Тут уж я им скажу, что борщ сам варил». Только ребята почему-то сопят и косо на меня смотрят, а кое-кто ложки бросил. За столами младших отрядов шум начался. Я подошёл к Пашке Снегирёву и спрашиваю:

— Ты чего борщ не ешь, мослов объелся, что ли?

— Сам ты объелся. Ты лучше свой борщ попробуй, а тогда спрашивай.

— Ну и попробую…

— Попробуй, попробуй! — раздалось со всех сторон.

Взял я у Пашки ложку и хлебнул борща из его тарелки.

Проглотил и чувствую, что всего меня внутри обожгло — чистая соль. Я хотел улыбнуться, но меня, видно, здорово перекосило, потому что ребята смеяться начали.

— Ну, что, вкусно?

— Лезь в тарелку — соль добывай!

— Знаменитый шеф-повар!

А настоящий Ваня Ухов подошёл, хлопнул меня ладонью по затылку и крикнул:

— Пересол на спине!

Тут все заорали «пересол на спине» и давай меня дубасить. В это время в столовой появились Павел Васильевич и тётя Феня.

— Что случилось, за что они тебя? — спрашивает Павел Васильевич.

— За то, что борщ солёный! — говорю.

— Как?! — возмутился Павел Васильевич.- А где вы были, Феня?

— Как это «где»? — обиделась тётя Феня.- Вы же мне велели за борщом присмотреть. Я солила и пробовала…

Тут мне всё ясно стало. Выходит, пока я с Пашкой эти самые мослы грыз, тётя Феня борщ варила. Она же не знала, что Павел Васильевич это мне поручил. Вот мы вдвоём борщ и посолили.

А ребятам что, они знают, что я сегодня шеф-повар, ну и давай за пересол благодарить по спине.

С третьим блюдом тоже чепуха вышла. Ребята на кухне так клубнику почистили, что её только на три младших отряда хватило.

Павел Васильевич положение исправил. Он срочно из кладовой яблок выписал. И по две штуки тем дал, кому клубники не хватило.

После обеда время быстро к вечеру катится. В играх и массовках принимали участие все «пионеры» нулевого отряда, а на лагерном стадионе состоялась футбольная встреча: нулевой отряд с десятым играл — с самыми маленькими. Ну и смеху было.

На всех участках всё благополучно прошло. В палатках и домиках чистота была образцовая, на территорию ни один родитель не проник, и все ребята проявили себя как отличные вожатые, педагоги и хозяйственники. Вот только со мной эта неприятность случилась. Хотел мне за это Коля Шибуков, как начальник лагеря, на вечерней линейке выговор закатить, но слово попросил Павел Васильевич и сказал, что Владимир Говорков не виноват, что вся вина на него одного ложится.

К торжественному спуску флага вызвали пионера нулевого отряда Ваню Ухова, то есть Абрама Соломоновича. Это всех удивило, потому что настоящего Ухова не за что было к мачте вызывать. Оказывается, Абрам Соломонович не смог долго бузить. Он по натуре человек спокойный и вежливый, без дела сидеть не мог, поэтому за время мёртвого часа сочинил новую походную песню для нашего лагеря. И слова, и музыку сам написал. За это его и вызвали к спуску флага. Нулевой отряд, уходя с линейки, пел эту песню. Там в припеве такие слова были:

У нас в пионерском лагере на хозяйственном дворе работал конь. Не очень старый, но очень тощий: все кости сосчитать можно. Этого коня нам подшефный колхоз на лето одолжил, потому что для тяжёлых работ он уже не годился. А в лагере на нём всякую лёгкую поклажу возили: постельное бельё, матрацы, койки, продукты и другую мелочь.

Заведовал конём комендант лагеря — дедушка Василий: он и ездил на нём, и кормил его. Звали коня Росинантом. Кто и когда ему такое прозвище дал — неизвестно, только он на него охотно откликался. Крикнешь несколько раз: «Росинант! Росинант!…»-покажешь ему хлебную корочку, и он сразу подойдёт… Я книгу про Дон-Кихота читал и знаю, что доблестный рыцарь ездил в походы на своём коне Росинанте, а его оруженосец Санчо Панса — на осле, таком же толстом, как он сам…

Городские ребята часто бегали на хозяйственный двор, чтобы посмотреть на Росинанта, подарить ему хлебную горбушку или пару морковок. В городе теперь редко лошадь увидишь, их автомобили вытеснили.

Прибежал я как-то с Пашкой Снегирёвым на хозяйственный двор, чтобы покормить Росинанта с руки сахаром. Я уж и не помню, где Пашка пять кусков сахара раздобыл. Прибежали. Смотрим, стоит Росинант, запряжённый в телегу, голову опустил, а дедушки Василия нету. Кладовщик бегает вокруг, хлопает себя руками по бёдрам и кричит:

— Вот чехарда! Вот чехарда! Василий заболел, некому в колхоз за картошкой ехать! У меня сейчас выдача продуктов, а на обед картошки нету… Беда, беда!…

Мы с Пашкой переглянулись и сказали кладовщику:

— Разрешите, мы поедем. Мы в колхоз каждую неделю ходим, дорогу знаем.

— Э-э-э, дорогу-то он и сам, без вас, знает,- сказал кладовщик и хлопнул Росинанта по костлявому крупу.- А вот вас-то кто из лагеря отпустит?

Тут как раз подошла наша старшая вожатая Рая. Мы ей всё подробно объяснили и сказали, что будем нести полную ответственность и за коня, и за картошку.

— Нужно ехать,- сказала Рая.- Без картошки оставаться нельзя. Только кто её вам в колхозе даст?

— Дадут, им дадут,- сказал кладовщик.- Я уже всё оформил, только получить осталось. Им и погрузят, не беспокойтесь…

— А я не за них беспокоюсь,- сказала Рая.- Они никуда не денутся. А вот сумеют ли с конём справиться? Успеют ли вернуться, чтобы картошка к обеду поспела?

Тут уж мы наперебой начали старшую вожатую уговаривать: «Справимся, не маленькие, только бы нам позволили…»

— Ладно, езжайте, но никуда с дороги не сворачивайте. Если за час картошки не привезёте — все без обеда останутся. Поняли?

Мы страшно обрадовались. Пашка спрятал сахар в карман и говорит:

— Пусть на потом будет, будем в дороге коня поощрять, чтоб лучше нас слушался.

Мы вскочили на телегу и вместе схватили вожжи.

— Я буду править! — заявил Пашка.

— Почему это ты?

— А потому что, во-первых, сахар мой, а, во-вторых, когда я у дедушки в деревне был — научился конём править… Вот если вожжи влево дёрнуть, он влево пойдёт, если — вправо, он вправо пойдёт.

Росинант посмотрел синим глазом на Пашку и утвердительно кивнул головой.

Мне пришлось согласиться.

— Но, но! — крикнул Пашка и хлопнул коня вожжами по спине.

И мы тронулись.

— Вот выедем за территорию, заставлю его рысцой бежать,- сказал Пашка.

— Слушай, Пашка,- спросил я,- а почему Росинант всё время голову опущенной держит?

— Кто его знает? Может, потому, что дедушка Василий заболел…

Как раз на этом слове Росинант остановился.

— Вот видишь? — говорит Пашка.- Всё понимает!

Мы потом четыре раза хором «но» кричали, пока снова не двинулись с места. Зато, когда выехали на дорогу, до самого колхоза ни разу не останавливались.

Пашка сидел, как заправский возчик, намотав вожжи на руку, а я, чтобы не было скучно, рассказывал ему о рыцарских подвигах Дон-Кихота. Рассказал ему, как он с мельницами воевал и как его одна мельница вместе с конём над землёй крутила.

— Дурак он, твой Дон-Кихот,- сказал Пашка.-Разве можно так с конём обращаться?

Тут мы как раз к балке подъехали, дорога вниз, под гору пошла, и Росинант побежал рысцой. Да он и не мог медленно идти, потому что телега всё время ему на задние ноги наезжала. Пашка толкнул меня локтем в бок и говорит:

— Видишь, всё слушал и всё понял. Я ведь обещал, что поближе к колхозу переведу его на рысь, а он не стал дожидаться команды — сам побежал.

Я хотел Пашке сказать, что вовсе не поэтому, но вдруг услышал, что у Росинанта внутри что-то ёкать стало: «ёк-ёк, ёк-ёк».

— Пашка,- говорю,- слышишь?

— Слышу.

— Чего у него там внутри болтается?

— Не знаю.

— Ты лучше Росинанта попридержи, а то оборвётся у него в животе какая-нибудь печёнка, тогда что будем делать?!

Пашка побледнел и начал на себя вожжи тянуть. Горка становилась всё круче, и Росинант перешёл на галоп. Так мы до самого низу и мчались, и ничего не случилось. Я всё боялся, что наш конь на части развалится, так его мотало в оглоблях.

Когда мы выехали на ровную дорогу и Росинант еле поплёлся, Пашка спросил меня:

— Ты что, испугался?

— Немножко,- говорю.

— А я ничуточки! Даже удовольствие получил,- говорит Пашка, а у самого лицо’ бледное и руки дрожат.- Хороший конь! Знаешь, Вовка, у меня такое подозрение, что эта лошадь когда-то в цирке выступала — здорово умная…

Разговор оборвался, потому что мы заехали на колхозный двор. С картошкой действительно всё очень просто получилось. Не прошло и десяти минут, как на нашу телегу нагрузили шесть мешков картошки и белокочанной капусты. Колхозник, который всё это нам погрузил, посмотрел на Росинанта, покачал головой и сказал:

— Вы, братцы, через горку не езжайте — конь не вытянет. Валяйте в объезд, это будет всего метров на двести больше.- И показал нам, по какой дороге ехать.

— Мы и сами через горку не поехали бы,- говорит Пашка.- Если ещё раз придётся под гору спускаться, у Росинанта всё внутри оборвётся.

— Чего, чего? — не понял колхозник.

— Ёкает у него всё время что-то в животе,- объяснил Пашка.- Ёк-ёк-ёк.

Тут дядюшка как расхохочется, как схватится руками за живот:

— Ох,- говорит,- уморили… Это же селезёнка у коня ёкает, это у каждого коня бывает…

Пашка ничего не сказал, посмотрел на меня и направил Росинанта к воротам.

Дорога проходила прямо через поле и была действительно ровная, без всяческих балок и горбов. Росинант тянул не спеша, ну, а мы, конечно, пешком шли и ласковыми словами подбадривали его: «Но, милый… ещё чуть-чуть…^Тяни, родименький, нажми». Мы ему даже целую головку капусты на ходу скормили.

Слева от дороги показались четыре лошади. Передние ноги у них были связаны. Лошади щипали траву, и никто дх не пас. Росинант увидел их, поднял голову, навострил уши и весело заржал, вроде крикнул: «Здорово, братцы, как поживаете?!»

— Знакомые, наверное,- сказал Пашка. — Приветствует их.

Лошади не обратили на Росинанта никакого внимания.

— Ему, наверное, тоже погулять охота, — пустился Пашка в рассуждения.

А я возьми да спроси:

— А ты, Пашка, распрягать и запрягать умеешь?

— А как же! Я сколько раз дедушке помогал… Хочешь — докажу?

И Пашка начал заворачивать Росинанта с дороги в открытое поле. Росинант удивлённо посмотрел на Пашку — как будто спросил: «Зачем это?» Но все-таки подчинился.

— Сейчас увидишь, как это делается, я не забыл… Вот, учись.- Пашка начал развязывать ремни, которые были к оглоблям привязаны. Потом снял сбрую, всю, вплоть до уздечки.

— Видал? Это ещё легко, а бывает сбруя посложней…

— Молодец,- неуверенно сказал я, потому что внутри у меня началось какое-то беспокойство. Пашка понял меня и говорит:

— Ты не волнуйся. Я и запрягу мигом, только пусть немного погуляет.

Росинант встряхнулся, как после купания, фыркнул и вышел из оглобель. Сначала он понюхал траву возле телеги, а потом пошёл туда, где четыре связанных коня паслись. Подошёл к ним, заржал и вдруг хлоп на землю и давай на спине кататься и стонать. Я испугался и крикнул Пашке:

— Ой, Пашка, у Росинанта припадок!

— Чудак ты, — говорит Пашка. — Это он так гуляет. Все животные так развлекаются, собаки и кошки. Ему тут весело.

Росинант поднял голову и вопросительно глянул на Пашку.

— Гуляй, гуляй ещё немного, у нас ещё целых полчаса в запасе.

Росинант снова начал кататься, а потом кряхтя встал на ноги и даже пробежал один круг рысцой вокруг коней.

— Хватит ему гулять! — говорю я.- А то в кухне картошку ожидают.

— Сейчас,- отвечает Пашка.- Сейчас его запрягу, вот только в оглобли загоню,- и побежал за конём. Пашка к нему подходит, а конь от него, Пашка со стороны морды заходит, а он — отворачивается. Тогда Пашка подобрал с земли какую-то палку и хотел хлестнуть Росинанта, на тот сразу отбежал.

— Вовка, на помощь! — закричал Пашка.

Я подбежал с другой стороны и как заору:.

— А ну, марш в оглобли!

Росинант испугался и в галоп. Мы за ним, а он — от нас. По всему полю бегаем, а к телеге подогнать не можем. Пашка несколько раз вплотную к нему подбегал, да ухватить не за что было, он ведь и уздечку-то снял.

Рассердился Пашка, показал Росинанту палку и кричит ему:

— Ах ты, скотина дурная! Да ты же нам обед сорвёшь!

И как бы вы думали, что сделал Росинант? Он оскалил

зубы, задрал верхнюю губу и начал над Пашкой смеяться: ну, словом, как человек! Пашка аж побелел от злости. Тут я вспомнил, что у него в кармане сахар лежит, и говорю тихонько, чтоб Росинант не слышал:

— Пашка, доставай сахар. Он за сахаром куда хочешь пойдёт.

Пашка моментально вынул из кармана один кусочек сахару и показал Росинанту. Тот с места не сдвинулся, но зато позволил Пашке к себе подойти. Сожрал сахар и смотрит. Пашка другой кусочек достаёт, только уже отступает к телеге. Росинант пошёл. До телеги Пашка ему три куска скормил, а последние два положил на передок, где кучер сидит. Росинант вошёл в оглобли, подобрал губами сахар — только хруст раздался.

— Ну, теперь всё в порядке,- говорит Пашка.

— Какой же это порядок? — спрашиваю. — Ты что, хвостом вперёд запрягать будешь?

— Э-э, дело пустяк,- отвечает Пашка.- Теперь только развернуть осталось… Но, но! Да поворачивайся скорее! — И толкает Росинанта в грудь, а тот возьми да и переступи через оглоблю.

— Вовка, скорей уздечку мне подавай! — кричит Пашка.- А то ухватить не за что.

Я тут же ему уздечку подал. Он хотел её накинуть на Росинанта, а тот, как увидел уздечку, замотал головой и ушёл в поле.

Ну, что поделаешь? Пришлось нам снова за ним гоняться.

Но разве за конём угонишься?… Устали мы, сели на землю, Пашка говорит:

— Конечно, я один во всём виноват. Я так и скажу, если из-за нас обеда в лагере не будет…

— Нет, это мы вместе виноваты,- сказал я.- Это я же спросил, умеешь ли ты распрягать… А вообще-то виноват, конечно, сам Росинант. Потому что у него никакого конского образования нет.

— Ладно, что же нам теперь делать? — спрашивает Пашка.

— Не знаю,- говорю,- мы вдвоём телегу не утащим, хотя лагерь отсюда близко и дорога ровная… Вот если бы ещё…- Тут я не закончил своей мысли, потому что увидел на дороге наших ребят — весь пятый отряд.

Оказывается, они с биологом, Марией Дмитриевной, шли с водоёма.

— Пашка, мы спасены! — сказал я.- Картошка будет в лагере!

— Ты что, думаешь, Мария Дмитриевна может Росинанта запрячь?

— Нет! — говорю.- Гляди, сколько ребят. Если мы все вместе возьмёмся — как игрушку, телегу покатим.

Подошла Мария Дмитриевна с отрядом. Мы ей всё, как было, честно рассказали. Она рассмеялась и говорит:

— Выходит, вам дикого коня, мустанга, дали. А как же его теперь в лагерь загнать?

— Никак,- сказал Пашка.- Я его здесь посторожу, пока дедушка Василий или кладовщик не придут.

Когда пятый отряд узнал, что будет телегу с картошкой в лагерь тащить — крик поднялся неимоверный. Все начали впрягаться в телегу. На каждую оглоблю по десять человек получилось и ещё десять сзади. Как потянули вперёд, телега не поехала, а полетела.

Пашка остался в поле. Не успела телега отъехать и двести метров, как послышалось победное ржание и топот. Это вдогонку за телегой бежал Росинант. Он и не собирался оставаться в поле, потому что не был диким конём-мустангом. Он трусил позади телеги и коротко ржал, как будто сам подгонял ребят: «Но, веселей, братцы!… Давай, давай! Походите-ка в моей шкуре…»

За Росинантом бежал Пашка, ну, а Мария Дмитриевна, конечно, шла последней.

Картошка в лагерь была доставлена вовремя, график питания не был нарушен.

Пашкина слава пронеслась по всем отрядам. Как его только ни называли: и Дон-Кихотом, и укротителем мустангов, и цирковым наездником.

А вот мне почему-то грустно стало, обидно за лошадей. Сколько веков они честно, безропотно тащили телеги, а теперь их машины заменяют…

Куда же лошади денутся?

В марте Вовка переехал в новую квартиру, в большой шестиэтажный дом. А в мае у Вовы появилась сестрёнка Наташа. Отсюда всё и началось. В доме будто переворот произошёл. Шум, гам, никто себе места не находит. Днём все спят, а ночью жгут свет, кормят Наташку, бегают на кухню за пелёнками. Бабушка — так та прямо запуталась в пелёнках и клеёнках.

Каждый вечер приходят гости и приносят подарки. Они поздравляют маму и папу, разглядывают красное, как помидорина, Наташкино лицо и восхищаются: «Ах, какая красавица! Ах, какая прелесть!…»

«Там и смотреть-то не на что,- думает Вовка.- Тоже событие! Вон у Толи Мазина отец голубую «Волгу» купил, и то меньше шума было. А здесь только и знают: «Натуленька!… Наташенька!… Натусенька!…» — будто кроме неё никого на свете нет».

Вова нарочно зубы перестал чистить. Четвёртый день не чистит — никто не замечает. Бабушка в тетрадки и не заглядывает. Отец только и знает, что кричит: «Не путайся под ногами».

Ходит Вова по комнатам, опустив голову, и думает: «Никому я теперь не нужен. Никто меня теперь не любит, не жалеет. Вот возьму и уйду. Они и не заметят, что человека не хватает…»

Вова остановился перед зеркалом, посмотрел на свой растрёпанный чуб, на чернильное пятно под носом и решил пойти в безпризорники. Бабушка о них ему много рассказывала. Она когда-то была комсомолкой и боролась с детской беспризорностью. Беспризорники были раздетые, грязные, голодные. Все их жалели. Сам Феликс Эдмундович Дзержинский заботился о них: строил для них детские дома и колонии.

«Уйду насовсем! Пусть меня тоже все жалеют. Тогда дома небось забегают! Даже про Наташку забудут…»

У Вовы, который стоял в зеркале, покраснели глаза, нос задёргался, как плохо пришитая пуговица, и весь он стал каким-то жалким, несчастным.

«Уйду и всё! — окончательно решил Вова.- Пусть знают!»

Ночью он долго не мог уснуть, а когда уснул — приснилось ему, что он уже беспризорник; бродит по улицам, холодный, голодный. Люди его очень жалеют: качают головами, разводят руками и у всех слёзы на глазах.

Потом неизвестно откуда на красной машине приехали Дзержинский и бабушка с комсомольским значком на старой вязаной кофточке. Феликс Эдмундович строго, как на портрете, смотрел на людей, а бабушка сидела рядом и держала в руках пелёнки. Она всё время вертела головой и делала вид, что не замечает Вовы. Потом показала Дзержинскому на часы и сказала: «Мне пора идти пеленать Наташу». Сказала и исчезла. А Феликс Эдмундович взял его в свою машину, и они поехали.

Сначала машина быстро мчалась по улицам, а затем полетела в небо, прямо в облака, мягкие и тёплые, как перина. Феликс Эдмундович ласково смотрел на беспризорного Вовку, гладил по голове, а потом похлопал по плечу и… поцеловал. У Вовы от радости так застучало сердце, что он проснулся. Оказывается, он сидел не в машине, а на перине, а вместо Дзержинского рядом сидела мама с Наташкой на руках. Мама целовала его, ласково тормошила и приговаривала:

— Вставай, лодырь! Вставай! Посмотри хоть на свою сестричку. Она у нас такая умненькая, красивенькая, мы её за это все любим! — и положила рядом Наташку. Вова отвернулся и натянул одеяло поверх головы.

А мама продолжала:

— Ух, какие мы стали сердитые! Наташенька на нас будет обижаться…

— Ещё я и виноват! — загудело под одеялом…

Когда мама унесла Наташку в другую комнату, Вова вскочил с постели и начал рыться в корзине со старой одеждой. Сперва он достал свои рваные штаны, которые даже бабушка не смогла починить, потом рубаху с двумя заплатами: одной на спине, другой на лотке. Натянув всё это на себя, он закрылся в умывальнике и пустил шумную струю воды, но умываться не стал. За столом он ел всё, что ни давали. И даже макароны ел с хлебом. Две тарелки их съел. Это на всякий случай, если день-два голодать придётся.

— Куда это ты так вырядился? — спросила бабушка, разглядывая его странный костюм.- Не иначе, как с мальчишками на рыбалку собрался…- Больше она ничего не сказала, потому что в руках держала горячий утюг, а в кухне её ожидали пелёнки.

Вова встал из-за стола, схватил новую кепку, но, подумав, зашвырнул её на шкаф. Потом подбежал к двери и тут почему-то остановился. Тоска защемила сердце. Стало страшно, даже в животе похолодело. «Неужели больше сюда не вернусь?» Однако тут же отмахнулся от этой мысли и объявил неизвестно кому: «Сказал — значит всё!»

По лестнице он скатился почти кубарем, но посреди двора снова остановился и стукнул себя кулаком по лбу: «Эх, размазня я, размазня, а ещё в беспризорники лезу! Вышел чистенький, как из бани, и думаю, что поверят. Бабушка же говорила, что они с ног до головы в саже были… Нужно немедленно сажи раздобыть!»

Вова оглядел двор, но вокруг всё было чисто. Дом был новый, а строительный мусор давно вывезли. Вдруг он услышал позади себя чей-то бас:

— Старшему Шубину привет!

«Почему старшему?» — подумал Вова и обернулся.

Перед ним стоял дворник, дядя Петро, и улыбался в усы.

— Стало быть, с младшенькой сестрицей поздравить можно?

«И он про Наташку!» — зло подумал Вова и резанул напрямик:

— Где тут у вас сажа находится?

— Сажа, говоришь? — понимающе подмигнул дворник.- Э-э, считай, мил человек, что сажи у нас не было, нет и не будет, поскольку я ответственный за санитарное состояние объекта. А если тебе красочка какая-нибудь нужна, то беги в седьмой подъезд, там маляры работу кончают, у них и разживёшься.

В седьмом подъезде действительно работали маляры. Под лестницей Вова увидел три ящика с краской: там был жёлтый, красный и тёмно-зелёный порошок. «Вот чёрт, хоть бы серая была,- подумал он.- Придётся тёмно-зелёной мазаться». И, став спиной к малярам, сперва натёр зелёным порошком руки, а потом щёки и нос. Теперь он был похож на карикатуру из «Мурзилки», но зеркала под руками не было, и он решил, что в таком виде может сойти за беспризорника.

Прикрыв ладонями лицо, Вова вышел на улицу. Сперва было как-то неловко, и он шагал вдоль стен, делая вид, что разглядывает их. Люди спешили по своим делам, и никто не собирался его жалеть, даже внимания не обращали.

«Так дело не пойдёт,- решил Вова.- Нужно ходить посреди тротуара, против движения». И пошёл. Целых два квартала прошагал он зря. Но вот возле магазина «Динамо», на витрину которого он загляделся, маленькая девочка з бантом на голове закричала:

— Мама, мама, смотри — кловн!

Вова сам начал искать глазами клоуна и тут только заметил, что все смотрят на него.

— Нет, доченька, это не клоун,:- улыбаясь, сказала девочкина мама.- Это мальчик просто шутит.

— Я не шучу, я не клоун,- сказал Вова и, набравшись духу, выпалил: — Я — беспризорник!

Люди притихли и принялись внимательно его разглядывать. Вова попытался выжать из глаз слёзы, но когда из этого ничего не вышло, начал, заикаясь, говорить:

— У… у меня совсем никого *нет… совсем: ни мамы, ни папы, ни… бабушки…

— Какой бедненький, бедненький,- сказала девочка с бантом.- На, возьми кафетку! — и протянула ему обсосанный леденец.

Вова брезгливо взял его двумя пальцами и сказал «спасибо».

— Подумайте только, какие вежливые беспризорники пошли,- пожав плечами, удивлённо сказала полная дама. А другая, протискиваясь вперёд, заявила:

«-Хоть бы посмотреть, какие они, эти беспризорники! Сколько лет о них уже ничего не слышно.

Тут девочка начала дёргать маму за юбку и плаксивым голосом канючить:

— Ма, ма, возьмём его себе, он у нас будет с Тузиком на коврике спать.

Люди засмеялись, а Вова подумал: «Вот дрянная девчонка, всё дело мне портит!»

Но дело испортила не она, а какой-то мужчина. Не зная, о чём тут шла речь, он спросил через головы:

— А ты из какой школы?

Вова не ожидал такого вопроса и, растерявшись, ответил:

— Из шестнадцатой, во второй клас перешёл.

— Ну и чудеса, — всплеснула руками женщина, которой хотелось «хоть бы посмотреть на беспризорника», а симпатичный старичок в пенсне сказал:

— То-то я вижу» беспризорники нынче особые пошли: образованные, зелёного цвета! — и мазнул Вову рукой по щеке. Краска осталась на его пальцах. Старичок покачал головой и начал протискиваться из круга.

«Эх, балда я, балда! — подумал Вова.- И зачем я про школу сказал? Теперь больше никто не поверит».

Люди действительно начали расходиться, и на этом всё, наверное, кончилось бы, если бы не тощая, высокая тётка с двумя полными авоськами в руках. Она зло крякнула и пробасила:

— Да что вы смотрите на него! Тут дело ясное — все они из одной шайки. Знаю я эти штучки: один толпу собирает, остальные у вас по карманам шарят!…

Все замолчали. Вовку словно холодной водой окатило. «Этого ещё не хватало! — со страхом подумал он.- Сделают из меня вора, а потом оправдывайся!» — И Вова почувствовал, как на лбу у него выступил холодный пот, а в животе зашевелились макароны. Теперь и слёзы сами брызнули из глаз, и он заплакал навзрыд.

— Вот-вот, он вам и слёзы, и истерику закатит, всё они умеют! — продолжала тощая тётка с авоськами.

Вова закрыл лицо руками и вдруг над ухом услышал старушечий голос:

— Господи, жалости в людях нет! Бога не боятся! Дитя, может, сутки хлебушка во рту не держало…

Вова приоткрыл один глаз. Перед ним стояла маленькая старушка и протягивала ему кусок булки с маслом.

— Ешь, милый, ешь! — приговаривала она.

Вова скосил глаза на толстый слой масла и почувствовал, что макароны уже подбираются к горлу. «Надо бежать!» — подумал он. Но было поздно. В круг вошёл милиционер и, как все милиционеры, сказал:

— В чём дело, граждане? Что здесь происходит?

Тощая тётка обрадовалась и снова затараторила:

— Милиция во всём разберётся! Ниточку потянет — клубочек размотается. Всех их, голубчиков, переловят!…

Милиционер посмотрел на тощую тётку, потом на Вову и строго спросил:

— Ты чей будешь?

Вова очень пожалел, что затеял всю эту историю. Ему захотелось домой к маме и бабушке. Он открыл рот, чтобы во всём сознаться, но старушка с булкой его опередила:

— Безпризорник он, мил человек, круглый сирота, приютить некому!…

Старушка это не выдумала, ведь он сам заявил, что беспризорник. Если сейчас он скажет, что всех обманул, то люди рассердятся. И он заревел на всю улицу, выкрикивая: «Мама! Мама!»

— Беспризорник?! -удивился милиционер, и на лице его появилась растерянная улыбка.- Вот это да!… Интересно! Что же мне с тобой делать?… Постой, постой! — спохватился он.- В шестом отделении, кажется, есть детская комната. Ну-ка, пошли!

Вова покорно пошёл за милиционером и даже сам протянул ему руку. Вскоре показалось здание милиции. Милиционер завёл Вову в комнату дежурного и доложил:

— Вот, товарищ старший лейтенант, беспризорника привёл! — при этом он пожал плечами и улыбнулся.

Дежурный разбирал какие-то бумаги и, не глядя на Вовку, сказал:

— Сейчас займёмся,- потом громко позвал: — Варвара Степановна! Варвара Степановна!

Из соседней комнаты быстро вышла маленькая юркая женщина и, вместо «здравствуйте», на ходу сказала:

— Конечно, это мой контингент! Я как чувствовала, что сегодня кого-нибудь приведут.

Вову она почему-то назвала «контингентом» и шумела и суетилась так, как будто в милицию привели не одного, а по крайней мере сотню беспризорных.

— Согласно плану, мы ребёнка сперва обработаем, потом он примет пищу, а затем, по культурной линии, покажем ему кинофильм «Чапаев»,- сказала Варвара Степановна.

Вова перестал что-либо понимать. Ему грозили какой-то «обработкой», а потом собирались почему-то показывать «Чапаева».

Но он примирился со всем и молчал.

«Обработкой» оказалось обычное купание под душем. Причём Варвара Степановна беспокоилась: не слишком ли горяча вода? Не холодно ли?

«Приём пищи» означало съесть сладкий пирог с маком и запить его киселём. Тоже не страшно.

А когда дело дошло до «Чапаева», то дежурный категорически запретил показывать кино одному человеку. Варвара Степановна протестовала. Она говорила, что её «контингенту» положено кино и она не виновата, что беспризорники нынче вывелись. Варвара Степановна своего добилась… И хотя Вовка раз десять смотрел «Чапаева» и знал картину наизусть, он и сейчас с большим удовольствием следил за событиями на экране.

И вот, когда фильм подходил к концу и Чапай с Петькой отстреливались от беляков с чердака, в комнату вошёл старшина милиции и коротко бросил в темноту:

— Пришли родители!

Вовка не знал, радоваться ему или плакать. Пока он думал, зажгли свет, и в комнату вошли мама, бабушка и дворник дядя Петро. Вовка заревел и бросился к маме. Обнимая сына и прижимаясь к нему мокрыми щеками, мама говорила:

— Милый ты мой! Глупый ты мой! Да как же ты мог такое придумать? Мы с ног сбились…

Бабушка стояла рядом и краешком платка утирала слёзы. Дворник дядя Петро, почтительно сняв шляпу, стоял у дверей и повторял:

— Дело ясное! Дело ясное!

Когда все они выходили из милиции, Вова сердито посмотрел на бабушку и сказал:

— Это ты во всем виновата! Наговорила мне про беспризорников…

— Тюлень ты! — ответила бабушка.- Я тебе рассказы-; вала про старые времена. Теперь у нас давно беспризорников нет…

Дома с Наташкой оставался папа. Когда пришли домой, он крепко обнял Вовку и поцеловал его прямо в нос. Одна Наташка не волновалась. Она голышом лежала на постели болтала розовыми ногами и пускала пузыри.

Вова посмотрел на неё и увидел, что у неё очень смешной чубик и большие красивые глаза. Он почувствовал, что давно любит её, и его тоже все любят, и никто не собирался о нём забывать. Сначала он хотел об этом сказать родителям, но потом передумал и, сложив ловко пальцы, показал Наташке зайца.

Сегодня мамин день рождения. Витя приподнимает крышку парты и незаметно разглядывает тоненькую деревянную закладку для книг. Это подарок. Пять дней трудился он над ним: строгал, шлифовал. Узор помогла ему подобрать Валентина Андреевна — учительница рисования; прибор для выжигания одолжил Серёжа, а сегодня утром, до уроков, Витя залил желобки золотой краской. Особенно удачно получились буквы в словах: «Дорогой маме».

Таня Левина На переменке долго вертела в руках закладку и сказала: «Это — вещь!» А уж если Таня сказала «вещь», то можете не сомневаться — вещь получилась. У Тани хороший вкус, даже редкий,- так сказала сама Валентина Андреевна. Уж на что Павка Голубев придира,- и тот сказал: «Законная штука…»

Но Витю сейчас не радовал подарок. На прошлом уроке он получил двойку по арифметике. Жирную двойку, вписанную красным карандашом в дневник. Всю переменку просидел он за партой, надутый и злой. Друзья утешали его, кто как мог. Одни считали, что двойки он не заслужил» другие советовали пойти и упросить вычеркнуть её, а тот же Павка Голубев сказал ему: «Зачем киснуть — не первая, не последняя».

Может, Павка и прав, но сегодня эта двойка очень некстати. Мама всегда говорит: «Для меня лучший подарок — Твои хорошие отметки»,- и каждый день заглядывает в дневник. А если отметки для неё подарок, то сегодня, в день своего рождения, она обязательно захочет узнать, что он получил.

«Что делать?! Что делать?!. Сказать, что дневник пропал? Или забыл его в школе? Так почему именно сегодня? Стереть двойку? Будет заметно… А может, как-нибудь обойдётся?»

Витя заложил закладку в дневник, туда, где была двойка, и спрятал в портфель.

Неожиданно настроение исправила Таня Левина. Ещё вчера он спрашивал у неё, как преподнести маме подарок. А сейчас она подбежала и кричит:

— Витька, идея!

— Что ещё за идея? — вздохнув, спросил он.

— Нужно маме устроить сюрприз!

— Какой?

И Таня подробно ему объяснила, как сделать сюрприз.

Нужно спрятать подарок подальше в потайное место, а на столе положить конверт с надписью «Сюрприз виновнику торжества». В конверте должна быть записка, в которой будет сказано: «Если вы хотите получить сюрприз, то должны пойти направо и в углу что-то найдёте». А в углу положить записку: «Станьте лицом к стене, потом повернитесь на 180 градусов и пойдите прямо». А там — новую записку… И так несколько раз, пока «виновник торжества» не найдёт спрятанный подарок.

— Молодец, Танька! Вот спасибо! — обрадовался Витя. -Ух, это здорово! Выйдет такая игра, и все удовольствие получат.- Витя мысленно начал строить планы, куда и как он упрячет подарок, а заодно думал о том, что во всей этой весёлой кутерьме мама не станет спрашивать дневник.

Уроки кончились. На душе стало легко и весело. Витя побежал в киоск за конвертом для сюрприза. Купил конверт и тут же, не отходя от киоска, написал на нём большими буквами «СЮРПРИЗ».

Возле дома он вспомнил о своём старом потайном месте. Во дворе за дощатым забором лежал старый бочонок, куда он не раз прятал свои городки. Сегодня от дверей чёрного хода к забору тянулась верёвка с мокрым соседским бельём. Если идти вдоль этой верёвки, то придёшь прямо к потайному месту. По лестнице Витя бежал, прыгая сразу через три ступеньки.

Дома никого ещё не было, но комната была по-праздничному убрана. На столе стояли цветы и большой пирог, накрытый газетой. Витя аккуратно отковырял кусочек пирога, отправил его в рот и сразу взялся за дело.

Он написал три записки. Первую положил в конверт, заклеил его и оставил на столе. Вторую сложил треугольником и пошёл к соседке Марье Михайловне.

— Можно? — спросил он, постучав в дверь.

— Войдите,- тихо сказала соседка.

Когда Витя вошёл, Марья Михайловна на цыпочках подошла к нему и, приложив палец к губам, сказала:

— Тс-с-с! Говори тихо, я Мишутку только что спать уложила.

Витя обстоятельно растолковал ей, в чём дело, и сказал, что вторую записку нужно спрятать у неё, потому что в первой записке уже так написано. Он осмотрел комнату и, указав пальцем на шкаф, добавил:

— Лучше всего туда, на самый верх.

Марья Михайловна улыбнулась, пожала плечами и подставила к шкафу стул. Потом стала на него и положила треугольный конвертик на самый верх, на горку старых Мишуткиных игрушек.

— Спасибо, -› сказал Витя. — Только, пожалуйста, пусть мама сама достанет.

— Хорошо, хорошо,- шёпотом сказала Марья Михайловна и выпустила его в коридор.

С третьей запиской Витя хотел было бежать во двор, но вспомнил, что не взял самого главного — подарка. Он вернулся в свою комнату, достал из портфеля дневник с закладкой, взял его под мышку и побежал во двор.

«Прежде всего спрячу подарок»,- решил он и помчался к забору, где лежал бочонок. Только он нагнулся над потайным местом, как услышал голос Лёвки Комарова» соседа с третьего этажа:

— Эй, Витька? Что ты там делаешь?

Не долго думая, Витя швырнул в бочонок дневник с закладкой и сделал вид, что зашнуровывает ботинок.

— Ты что, сам не видишь? — спокойно сказал он.

— Айда в соседний двор! Там новую будку для голубей ставят! — кричал Лёвка.

Это было очень заманчиво. Но сначала надо было оставить третью записку.

— Ты иди! Я сейчас догоню,- крикнул Витя в ответ. Затем он осмотрел верёвку с бельём и, найдя самое высокое место, подтащил к нему ящик и табурет. Взобравшись на них, он бельевой прищепкой прикрепил записку к верёвке.

Теперь всё было закончено. До маминого прихода оставалось ещё много времени, поэтому, оттащив ящик и табурет на место, Витя побежал в соседний двор, где устанавливали новую будку для голубей.

Это, конечно, было очень интересное дело, и длилось оно довольно долго, так долго, что за это время успели прийти мама, папа и дядя Володя со своей женой тётей Лидой.

— Странно, почему Вити нет? — спросила мама.- Неужели он забыл, что сегодня день моего рождения?

— А это что? — спросил папа. Он взял в руки конверт и прочитал: — «Сюрприз».

Мама разорвала конверт и быстро пробежала записку глазами.

— Милый ты мой! — воскликнула она.- Вы только подумайте, какой шутник! — и прочитала вслух условия, по которым следовало искать сюрприз.

— Мы тоже будем искать! — заявила тёта Лида.

— Конечно, конечно! Все вместе,-согласилась мама.- Значит, сначала идём к нашей соседке…

Когда шумная компания прошла по коридору и остановилась в указанном месте, дверь распахнулась и ударила папу в лоб.

— Ах! — громко вскрикнул папа.

— Ш-ш! — сердито зашипела Марья Михайловна. — Нельзя ли потише, у меня Мишутка спит.

— Ой, извините;- заволновалась мама.- А у нас вот это,- и она показала конверт.

— Ах да, я и забыла,- сказала Марья Михайловна.- Ну, что с вами поделаешь — идите. Только он велел, чтобы мама сама доставала.

Все подошли на цыпочках к шкафу, и мама взобралась на стул. Папа и дядя Володя поддерживали её с двух сторон, потому что мама была очень маленького роста и, став на цыпочки, тянулась изо всех сил.

— Осторожно, осторожно! — командовал папа и толкал её руку вверх.

Мама с трудом дотянулась до записки и взяла её двумя пальцами. Но в эту минуту дядя Володя отпустил мамину руку, и, чтобы не упасть, она схватилась за игрушки. Кубики и пирамиды с шумом посыпались вниз.

«Р-р-р!» — загремели игрушки, и комната огласилась криком испуганного малыша.

— Что вы натворили! — сокрушалась соседка. — Он теперь ни за что больше не уснёт!

— Ах, как неудобно,- покраснела мама.

— Безобразник! — проворчал папа.

Когда все вышли из комнаты, мама нерешительно спросила:

— Что же теперь делать?

— Теперь надо искать во дворе какое-то бельё! Как указано в записке,- уточнил дядя Володя.

— Конечно, конечно! — поддержала тётя Лида. — Это же очень интересно. Во дворе мы никого не разбудим,- и первая побежала вниз.

Третью записку на верёвке обнаружили сразу, и только дядя Володя хотел её достать, как тётя Лида запротестовала:

— Это против правил! Это против правил! Так нельзя! Записку должна снять именинница.

— Как же я достану? — спросила мама.- Тут так высоко.

— А мы опустим верёвку. Тащи, Володя! — приказала тётя Лида.

Папа стоял, подперев руками бока, и сердито смотрел на эту процедуру.

— Ещё немного, ещё чуточку! — просила мама.

Дядя Володя сделал ещё одно усилие, и… верёвка с мокрым бельём рухнула вниз.

— Ну, я ему задам сюрпризы! — закричал папа, силясь поднять верёвку с тяжёлым бельём.

И тут с криком выбежала хозяйка белья. Мама дала ей честное слово, что перестирает всё заново.

Полчаса боролись папа и дядя Володя с верёвкой и мокрым бельём, пока повесили всё на место.

— Ну, теперь осталось только взять сюрприз,-^ сказал дядя Володя.- Это уже безопасно. Идёмте к забору.

Когда разыскали бочонок, дядя Володя сказал:

— Доставайте, виновница торжества!

Мама осторожно просунула руку в бочонок, так осторожно, словно в нём сидели колючие ежи, и вытащила из него дневник с закладкой.

Как раз в это время появился Витя. Он бежал к забору и что-то радостно выкрикивал.

Мама раскрыла дневник, где была закладка, и щёки её вспыхнули, как красные огни светофора.

Витя подбежал и стал как вкопанный. Он опустил голову и тяжело вздохнул. Он понял свою ошибку.

Но мама неожиданно захлопнула дневник и, показав всем закладку, сказала:

— Смотрите, какая прелесть! Какой чудесный подарок! И написано «Дорогой маме»,- она поцеловала ошеломлённого Витю в обе щеки, погладила по голове и сказала: — Я тебе очень, очень благодарна!

— Твоё счастье, что у мамы день рождения,- нерешительно произнёс отец, и все направились домой.

Позади всех шли мама и Витя. Витя ступал медленно, опустив голову. Он знал, что так кончиться это не может и был готов ко всему.

В парадном мама положила ему руку на плечо.

«Всё!» — подумал Витя и сказал вслух:

— Ладно уж, говори!

Мама наклонилась и тихо сказала:

— Молодец, что не побоялся показать дневник… А двойку ты исправишь. Я знаю…

Павка уже два раза ходил рыбу удить, и оба раза -ноль целых и ноль десятых,- с пустым куканом возвращался.

Вчера Серёга, который у мельницы живёт, пять карасей и двух линьков поймал; у Володьки, папа которого тракторист, здорово верхоплавки клевали, а Сёмка рыжий, так тот даже щучку подсёк.

«Конечное думал Павка,- придут ни свет ни заря лучшие места на пруду займут и тащат почём зря. А мне только на лысом бережку место остаётся. Была бы там рыба — сами бы ловили. Они ребята местные, пруд как свои пять пальцев знают, а я — человек приезжий, всего неделю у бабушки живу».

И Павка решил пойти в одиночку, чтобы всем доказать, что и он настоящий рыбак, а не какой-то там дачник. У него и леса капроновая, и удилище бамбуковое, и крючки всех размеров. В центральном магазине «Динамо» покупал. А у ребят палки да конский волос. Везёт им просто, вот в чём секрет.

Сегодня он пойдёт после обеда на вечерний клёв. Ребята в это время в футбол будут гонять. Займёт лучшее место и тогда непременно поймает. Килограмма два принесёт, не меньше. Он даже два кукана приготовил, червей за коровником накопал. Там они толстые, жирные. Потом упросил бабушку горох отварить, ну и, конечно, мух наловил. Как тут рыбе не клюнуть?

Вышел Павка, когда солнце на вторую половину неба перевалило. Жара стала спадать, и кузнечики в траве такой концерт завели, аж в ушах закололо.

Павка к пруду шёл один, если не считать Дозора, бабушкиной собаки. Пёс к нему с первого дня привязался, хотя Павка всячески насмехался над ним и дразнил.

— Какой же это Дозор? — говорил он бабушке.- Дозорами больших пограничных собак называют. А это что? Чучело собачье, да и только! Голова большая, ноги короткие, хвост начисто обрублен. Одно ухо висит, другое — вроде на корточки присело, шерсть короткая, по бокам носа две лохматые бородёнки висят — забыл побриться. Не Дозор, а — позор!

И, зная своё уродство, пёс подхалимом сделался: никакого характера нет, всякое оскорбление перенесёт, только бы ребята от себя не гнали. Конечно, с бабушкой ему скучно — она старенькая, ей шестьдесят лет с хвостиком, а ему год без хвостика. Какая они компания?!

Скоро пруд показался. Тишь да гладь, одни тучки купаются. Павка сразу на Серёгино место пошёл. Оно счастливое, у самого берега ива стоит, косы моет. В воде ряска, кувшинки плавают. Где рыбе быть, как не тут?

Павка даже купаться не стал, чтобы воды не тревожить. Разложил своё рыболовное хозяйство, самого жирного червяка наживил и закинул удочку.

Павка человек не суеверный, в колдовство и заговоры не верит, но так ему сегодня нужно хоть одну рыбёшку поймать, что он про себя на всякий случай колдовать стал: «Колдуй, баба, колдуй, дед, колдуй, серенький медведь! Ловись, рыбка, большая и малая!»

А рыба в воде гуляла. Видно, много её тут было. Малёк под самым берегом юлил, сом со дна ил поднимал, молодая рыбёшка резвилась: то и дело выпрыгивала из воды — ныряла в воздух. Плек! Плек! — слышалось то там, то здесь, и над поверхностью, как серебряные ножи, сверкали рыбьи бока. Всё вокруг жило, дышало, шевелилось, и только Павкин поплавок — как мёртвый. Павка трижды червей менял, горох и мух на крючок вешал, поплевать не забывал, а результата — никакого.

Уже Дозор от скуки скулить начал. Повизжит, лапами переберёт, обойдёт вокруг Павки и снова сядет.

Час прошёл, а может, два — неизвестно. На дальнем конце пруда солнце по пояс в воду зашло и всю её в медно-красный цвет перекрасило.

Стоит солнце в воде, по золотому брюху себя похлопывает, а вокруг паровые облачка поднимаются. В кустах зазвенел комар, над водой толкунцы появились, и под берегом лягушки свой разговор начали. Поворчат и прыгнут в воду: плюх, плюх.

Лягушка в воду прыгнет, круги по воде пустит, и закачается поплавок.

«Кажется, клевать начинает!» — заволновался Павка. Раза четыре лесу выдёргивал, но всё впустую.

А лягушки всё громче и громче болтать стали. Сначала одна, потом другая, а там уж и хор подтянет. Трещат, словно дробь по воде рассыпают. На этом берегу затянут — на другом подхватывают.

«Вот ещё, концерт устроили! — рассердился Павка. — Рыба только клевать начала, а они пугают».

— Кыш! Кыш! — закричал он и бросил в ряску кусок земли. Вода хлюпнула, и лягушки замолкли. А через минуту ещё сильнее завели. И не то, чтобы просто кричат — дразнятся! Поплавок закачается, а они хором:

«Крюёт! Крюёт! Ужже! Уж-же!»

Павка лесу выдернет, а они:

«Червяк! Червяк!»

И червяка действительно нет.

«Сожрали! Сожрали!» — кричат лягушки.

Павка рассердился и давай в них камешки бросать. В одну попал, а все остальные, как младенцы, заплакали:

«Увва! Увва!»

«Конечно, так не поймаешь! — соображает Павка.- Такого крика не только рыба испугается… Вон Дозор — и тот под куст залез… Надо сначала всех лягушек разогнать, а уж тогда ловить».

Набрал Павка в карман камней и пошёл вдоль берега. Есть лягушка, нет лягушки — он камень швырнёт. Дозор обрадовался и тоже давай лягушек гонять. Скачет, лает, в воду по грудь заходит. Павка шагов двадцать прошёл, а Дозор уже на том краю пруда лает. Не выдержали лягушки такого натиска — замолчали. Сидят под кувшинками и ворчат.

Вернулся Павка на своё место — смотрит, а там Серёга стоит, на пустые куканы смотрит.

— Ты только пришёл? — спрашивает.

— Да нет! Я уже часа четыре сижу, — признался Павка.

— — Где же твоя рыба?

— Как же! Так ты её и поймаешь, если лягушки кричат. Они всю рыбу мне разогнали,

— Лягушки?! — удивился Серёга, пожал плечами и сел поблизости, на том самом лысом бережке, где вчера Павка зря до обеда просидел.

Хотел Павка ему сказать, что там рыба вовсе не ловиться, да передумал.

Закинул Серёга удочку, швырнул горсть приманки в воду и начал насвистывать:

— Капитан, капитан, подтянитесь…

Павка только открыл рот, чтобы сказать «тише!», а Серёга — дёрг и вытащил окуня.

Тут и у Павки поклёвка началась.

— Погоди, не тяни, пусть лучше возьмёт! — советует Серёга, а сам третью рыбу тащит.

Закинул на четвёртую, воткнул удилище в землю, подошёл к Павке и говорит:

— Да у тебя же рыба на крючке сидит! Тяни!

Павка удилище дёрг, а оно — в дугу.

— За корягу зацепил! — кричит Павка.

— Да нет же! Видишь, леса ходит? Ты осторожно… Это, наверно, сом!

Серёжа выхватил у Павки удилище и давай водить. К берегу, к берегу…

— Отдай удочку! Это я поймал! — запрыгал Павка и выхватил удилище.

— Эх, жаль, сачка не захватил! — сокрушался Серёга.- Мы б его из воды взяли. Сомина, видно, знаменитый…

У Павки сердце прямо выпрыгивает. От волнения голос пропал, руки дрожат. Вот-вот удочку выронит. И вдруг над водой какая-то зелёная морда появилась.

— Сом! — захрипел Павка и выпустил удилище.

Где?

Подбежал Серёга, подхватил удилище и дёрнул. Вода как будто лопнула, и в воздух взлетело что-то круглое, зелёное. Серёга схватился за живот, повалился на землю и давай хохотать.

— Ох и сом! Ох и сом! Ой, не могу! Помогите!

— Так это же простая лягушка! — со слезами в голосе сказал Павка.

— Зато жирная какая! — Серёга отцепил лягушку и зашвырнул её на середину пруда.

— Эх ты, горе-рыболов! Давай-ка я тебе помогу! — сказал он и, наживив червяка, закинул Павкину удочку.

— Это они мне отомстили за то, что я их гонял…- сказал Павка.

Вскоре у Павки клюнуло, и он вытащил окуня. А потом и другого. Больше он не поймал.

Когда шли домой, Серёга ему двух верхоплавок своих отдал и линька.

— Возьми,- говорит,- а то неловко: у тебя два кукана, а рыбы — коту на закуску. Завтра вместе пойдём. Я тебя по-настоящему ловить научу.

— Обязательно пойдём! — сказал Павка.- А когда уезжать буду, оставлю тебе свою удочку… И моток капроновой лесы. Идёт?…