Эти непонятные слова можно было прочитать на стеклянной двери маленькой книжной лавочки, но, разумеется, только если смотреть на улицу из глубины полутемного помещения.

В то серое промозглое ноябрьское утро дождь лил как из ведра. Капли сбегали по изгибам букв, по стеклу, и сквозь него ничего не было видно, кроме пятнистой от сырости стены дома на противоположной стороне улицы.

Вдруг кто-то распахнул дверь, да так порывисто, что гроздь медных колокольчиков, висевшая у притолоки, яростно затрезвонила и долго не могла успокоиться.

Переполох этот вызвал маленький толстый мальчик лет десяти или одиннадцати. Мокрая прядь темно-каштановых волос падала ему на глаза, с промокшего насквозь пальто капали капли. На плече у него висела школьная сумка. Мальчик был бледен, дышал прерывисто, и хотя до этой минуты, видно, очень спешил, застыл в дверном проеме, словно прирос к порогу.

Дальний конец длинного узкого помещения тонул в полутьме. Вдоль стен до самого потолка громоздились полки, плотно уставленные книгами разного формата и толщины. На полу возвышались штабеля фолиантов, на столе были навалены горы книжек размером поменьше, все в старинных кожаных переплетах и с золотым обрезом. В дальнем конце помещения за сложенной из книг стеной высотой в человеческий рост горела лампа. И в ее свете время от времени появлялись кольца табачного дыма; подымаясь, они становились все больше и больше, потом расплывались в темноте. Это было похоже на дымовые сигналы, какими индейцы передают друг другу с горы на гору всякие сообщения. Там явно кто-то сидел. И, правда, из-за книжной стены раздался ворчливый голос:

— Пяльте глаза сколько угодно, можете с улицы, можете здесь, но только затворите дверь. Дует!

Мальчик тихонько прикрыл за собой дверь. Потом подошел к стене из книг и осторожно заглянул за нее. Там в кожаном вольтеровском кресле с высокой спинкой, уже изрядно потертом, сидел пожилой человек, грузный и коренастый, в мятом черном костюме, сильно поношенном и пропыленном. Его живот стягивал цветастый жилет. Голова у него была лысая, как коленка, только над ушами торчали пучки седых волос. На буром лице, напоминавшем морду бульдога, красовался нос картошкой, на нем плотно сидели очки в золотой оправе. Старик попыхивал изогнутой трубочкой, и нижняя губа его при этом была так оттянута, что он казался косоротым. На коленях у него лежала толстая книга, которую он, как видно, только что читал — его пухлый палец был засунут между страницами вместо закладки.

Другой рукой он снял теперь очки, и принялся разглядывать стоявшего перед ним толстого мальчика в промокшем пальто — с пальто так и капало. Он разглядывал мальчика пристально, прищурив глаза, отчего выражение его лица стало еще более бульдожьим.

— Ах ты, малявка, — прохрипел он и, раскрыв книгу, вновь углубился в чтение.

Мальчик не знал, как ему себя вести, и продолжал стоять, не отрывая глаз от чудного старика. А тот вдруг снова захлопнул книгу и опять заложил страницу указательным пальцем.

— Учти, мой мальчик, я терпеть не могу детей… Теперь, правда, все почему-то носятся с вами, как с писаной торбой, но имей в виду, это занятие не для меня. Ясно?.. По мне, все дети — орущие болваны, наказание рода человеческого, крушат все, что попадет под руку, пачкают книги вареньем, вырывают страницы, и плевать им на то, что у взрослых частенько паршиво на душе. Я говорю это, чтобы ты сразу усек: другом детей меня уж никак не назовешь. Кроме того, я не торгую детскими книжками, а книг для взрослых я тебе не продам, и не надейся! Ну вот, теперь нам как будто все друг про друга ясно.

Все это он произнес брюзгливым тоном и очень невнятно, потому что не вынул трубку изо рта. Потом снова раскрыл книгу и углубился в чтение.

Мальчик молча кивнул и уже собрался было уйти, но вдруг ему показалось, что он не может все это стерпеть, так ничего и не сказав в ответ. Он повернулся к старику и чуть слышно произнес:

— А вот и не ВСЕ такие.

Хозяин лавки поднял на него глаза и снял очки:

— Ты все еще здесь?… Посоветуй, что надо сделать, чтобы такой балбес, как ты, закрыл дверь с той стороны? А?.. Что уж такое важное ты собирался мне сказать?

— Ничего уж такого важного, — прошептал мальчик. — Я просто сказал, что не все дети такие, как вы считаете.

— Вот оно что! — воскликнул старик, подняв брови с наигранным изумлением. — И надо полагать, именно ты и являешься счастливым исключением?

Вместо ответа толстый мальчик молча пожал плечами и повернулся к двери.

— Ну вот, так я и знал! — раздался за его спиной ворчливый голос. — Он к тому же еще и плохо воспитан!.. А известно ли вам, молодой человек, что прежде всего, надлежит представиться?

— Меня зовут Бастиан, — сказал мальчик, обернувшись. — Бастиан Бальтазар Багс.

— Весьма странное имя, — проскрипел старик. — Все на «Б». Правда, в этом ты не виноват, не сам же ты так себя назвал… Ну-с, а меня зовут Карл Конрад Кореандер.

— А у вас все на «К», — серьезно заметил мальчуган.

— А ведь верно, — буркнул старик и выпустил из трубки несколько колечек дыма. — Впрочем, какое имеет значение, как нас зовут? Ведь мы, надеюсь, никогда больше не встретимся. Мне хотелось бы выяснить только одно: с чего это ты как бешеный ворвался в мою лавку? Похоже, за тобой гнались. Ты от кого-то спасался?

Бастиан кивнул. Лицо его стало еще бледнее, зрачки расширились.

— Уж не ограбил ли ты кассу в магазине? — предположил господин Кореандер. — А может, пристукнул старушку? Или еще что-нибудь похлеще — от вас теперь всего можно ожидать. Тебя что, мой мальчик, полиция преследует?

Бастиан покачал головой.

— Выкладывай все как есть, — приказал господин Кореандер. — От кого ты бежал?

— От них.

— А кто это — они?

— Ребята из нашего класса.

— Почему ж ты от них бежал?

— Они… Они все время пристают ко мне.

— Что же они делают?

— Они подкарауливают меня у входа в школу.

— Ну и что?

— И по-всякому обзывают, дразнятся…

— И ты все это терпишь? — Господин Кореандер неодобрительно поглядел на мальчика. — А почему бы тебе не врезать кому-нибудь как следует?

Бастиан поднял на него глаза.

— Нет, я этого терпеть не могу. А еще… я не умею драться.

— А подтягиваться на кольцах ты умеешь? — спросил господин Кореандер. — А бегать, прыгать, плавать, играть в футбол, делать зарядку? Ничего не умеешь?

Мальчик покачал головой.

Короче говоря, ты слабак?

Бастиан пожал плечами.

— Но хоть язык-то у тебя есть? Что же ты молчишь, когда над тобой издеваются?

— Я попробовал один раз им ответить……

— Ну и что?

— Они поймали меня, закинули в мусорный контейнер и закрыли крышку. Два часа я кричал, пока меня оттуда не вытащили.

Ясно, — пробурчал господин Кореандер. — И теперь ты больше ничего не решаешься им сказать?

Бастиан кивнул.

Вот и выходит, что ты труслив как заяц!

Бастиан потупил глаза.

— Может быть, ты выскочка? Первый ученик? Круглый отличник?.. Любимчик учителей?.. Так, что ли?

— Нет, — сказал Бастиан, не поднимая головы. — Меня оставили на второй год…

— Боже милостивый! — воскликнул господин Кореандер. — Выходит, ты круглый неудачник!

Бастиан ничего не ответил. Он стоял, опустив руки, а с его пальто все капало и капало на пол.

— Как же они тебя дразнят? — поинтересовался господин Кореандер.

— Ну… по-разному.

— Например?

— Толстый дурень рухнул вниз, зацепился за карниз, карниз оборвался, дурень разорвался…

— Вовсе не смешно, — заметил господин Кореандер. — А еще как?

Бастиан ответил не сразу.

— Чокнутый. Недоносок. Трепло. Свистун…

— А почему чокнутый?

— Потому что я иногда разговариваю сам с собой.

— О чем же ты разговариваешь сам с собой? Ну, к примеру?

— Рассказываю сам себе разные истории. Выдумываю чудные имена и слова, которых нет.

— И сам себе все это рассказываешь? Зачем?

Потому что только мне одному это и интересно.

Господин Кореандер на мгновение задумался.

— А как к этому относятся твои родители? Бастиан ответил не сразу.

— Отец… — пробормотал он наконец. — Отец вообще всегда молчит. Ему все до лампочки.

— А мать?

— Она от нас ушла.

— Вот как? Твои родители разошлись?

Нет, — сказал Бастиан, — она умерла.

В этот момент зазвонил телефон. Господин Кореандер тяжело поднялся со своего кресла и, шаркая, поплелся в маленький кабинет в глубине лавки. Он поднял телефонную трубку, и Бастиану показалось, что он называет его имя, но тут дверь закрылась, и, кроме невнятного бормотанья, ничего больше расслышать ему не удалось.

Бастиан все еще стоял не шевелясь. Он никак не мог взять в толк, что же такое с ним произошло, почему он стал все рассказывать, да еще так откровенно. Ведь он терпеть не мог, когда ему лезли в душу. И вдруг его прямо в жар бросило… Ведь он опоздает в школу! Ну да, ему надо торопиться, бежать со всех ног! Но он все стоял и стоял, не в силах ни на что решиться. Что-то его здесь удерживало, а что, он не мог понять.

Невнятное бормотанье все еще глухо доносилось из кабинета — это был долгий телефонный разговор.

И тут Бастиан осознал, что все это время он глядит на толстую книгу, которую господин Кореандер только что держал в руках, а теперь оставил на кожаном кресле. Мальчик просто глаз не мог от нее отвести. Казалось, от этой книги исходит какая-то волшебная сила и властно его притягивает.

Бастиан подошел к креслу, медленно протянул руку, коснулся переплета, и в тот же миг в груди у него екнуло — «клик!» — точно захлопнулась дверца капканчика. У него возникло смутное чувство, что от этого прикосновения с ним стало твориться что-то странное, чего уже никак не остановишь.

Он взял книгу и оглядел ее со всех сторон. Переплет был обтянут медно-красным шелком и, чуть повертишь книжку в руках, отливал всеми цветами радуги. Бегло перелистав ее, Бастиан заметил, что напечатана она двумя цветами — красным и зеленым. Картинок в ней не было вовсе, зато главы начинались огромными чудесными буквицами. Он снова внимательно оглядел переплет и увидел, что на нем изображены две змеи, светлая и темная, — вцепившись друг другу в хвост, они образовывали овал. И в этом овале причудливыми, изломанными буквами написано заглавие книги:

Человеческие страсти удивительно загадочны, и дети подвластны им не меньше, чем взрослые. Те, кем они завладеют, ничего не могут толком объяснить, а те, кто не ведает страстей, и представить себе не в силах, что это такое. Есть, например, люди, рискующие жизнью, чтобы покорить какую-нибудь заоблачную вершину. Но ни они сами, ни кто-либо другой на свете не могли бы сказать, зачем им это понадобилось. Другие буквально разоряются, чтобы завоевать сердце той, которая о них и слышать не хочет. Третьи не могут побороть искушение прожрать и пропить все, чем владеют, все до последнего. Иные готовы спустить целое состояние в азартной игре. А кто-то жертвует всем ради навязчивой идеи, которую и осуществить-то невозможно. Есть люди, убежденные, что будут счастливы лишь тогда, когда переедут жить в другое место, и всю жизнь мечутся по белу свету в поисках заветного уголка. А некоторые не находят покоя, пока не обретут власти… Короче говоря, сколько людей, столько страстей.

Страстью Бастиана Балтазара Багса были книги.

Кто никогда не просиживал над книгой долгие часы после школы с пылающими ушами и взлохмаченной шевелюрой… Кто не читал взахлеб, забывая обо всем на свете, не замечая, что давно уже проголодался и окоченел от холода… Кто никогда не читал тайком под одеялом при свете карманного фонарика, после того как мать или отец, или еще там кто-нибудь из домочадцев давно уже погасили свет, приказав тут же заснуть, потому что завтра вставать ни свет ни заря… Кто никогда не проливал явно или тайно горьких слез оттого, что кончилась какая-нибудь великолепная книга и пришло время проститься с ее героями, с которыми пережил столько немыслимых приключений, которых успел полюбить навсегда, которыми не уставал восхищаться и так тревожился за их судьбу и все гадал, повезет им или нет, изо всех сил надеясь, что все сбудется… Ведь без них теперь жизнь пуста, лишена всякого смысла…

Так вот, тот, кто не пережил всего этого сам, наверно, никогда не поймет, как Бастиан сделал то, что он сделал.

Бастиан не мигая смотрел на заголовок книги, и его кидало то в жар, то в холод. Да, именно об этом он так часто думал, так страстно мечтал: «Бесконечная История»! Книга книг!

Он должен заполучить ее во что бы то ни стало.

Во что бы то ни стало? Легко сказать! Даже если бы он мог предложить за нее больше, чем те три марки пятьдесят пфеннигов, что лежат у него в кармане, все равно ничего бы не вышло — ведь неприветливый господин Кореандер недвусмысленно заявил, что детям он ничего не продает. А уж тем более никогда ничего не подарит. Положение казалось безвыходным.

Но все же Бастиан знал, что не сможет уйти без этой книги. Теперь ему стало ясно: он и попал-то сюда из-за нее — это она приманила его каким-то таинственным образом, потому что хотела быть у него, да и всегда, в сущности, была, его книгой!

Бастиан прислушался к глухому урчанию, по-прежнему доносившемуся из кабинета.

Не успев отдать себе отчет в том, что делает, Бастиан схватил книгу, быстро сунул ее за пазуху и прижал к груди обеими руками. Не спуская глаз с двери кабинета, он бесшумно попятился к выходу. Осторожно нажал ручку, боясь, что зазвенят медные колокольчики, чуть приоткрыл стеклянную дверь и с трудом протиснулся сквозь узкую щель. Потом тихонько затворил за собой дверь.

И побежал.

Тетради, учебники и пенал тряслись в его сумке в такт быстрому бегу. У него закололо в боку, но он продолжал бежать через силу.

Дождь хлестал по лицу, струйки воды стекали за шиворот, пальто не спасало Бастиана от промозглой сырости, но он всего этого не замечал. Ему было жарко, и не только от бега.

Совесть, молчавшая в книжной лавке, вдруг проснулась и заговорила. Все доводы в оправдание поступка, которые казались такими убедительными, разом потеряли силу и растаяли, словно снеговик при появлении огнедышащего дракона.

Он украл! Он — вор!

То, что он совершил, было даже хуже, чем обыкновенная кража. Эта книга наверняка единственная и незаменимая. Она наверняка была главной ценностью господина Кореандера. Украсть у скрипача его скрипку или у короля корону — совсем не то, что ограбить кассу.

Вот о чем он думал, пока бежал, крепко прижимая книгу к груди. Но чем бы ему это ни грозило, он ни за что с ней не расстанется. Ведь, кроме нее, у него ничего теперь нет.

Идти домой он, конечно, уже не мог.

Он постарался представить себе отца, который сидит сейчас в большой комнате, превращенной в мастерскую, и работает. Перед ним на столе десятки гипсовых слепков человеческих челюстей — ведь отец зубной техник. Бастиан еще никогда не задавался вопросом, нравится ли отцу его профессия — сейчас он впервые пришел ему в голову. Но теперь он, видно, уже никогда не сможет спросить об этом отца.

Если он сейчас придет домой, отец тут же выйдет из мастерской в белом халате, скорее всего с гипсовой челюстью в руке и спросит: «Уже вернулся?» — «Да», — ответит Бастиан. «Сегодня что, нет занятий?» Он так и видел застывшее в печали лицо отца и понимал, что не сможет ему соврать. Но и сказать правду тем более не сможет. Нет, выхода нет, надо идти куда глаза глядят, только бы подальше от дома. Отец никогда не должен узнать, что его сын стал вором. Впрочем, он, может быть, вовсе и не заметит, что Бастиан исчез. И, как ни странно, эта мысль даже несколько успокоила мальчика.

Бастиан уже не бежал. Он медленно шел, тяжело дыша, и вдруг увидел в конце улицы — что бы вы думали? — здание школы. Оказывается, он, сам того не замечая, брел той привычной дорогой, по которой каждое утро спешил в школу. Сейчас улица казалась ему пустынной, хотя по ней и шли прохожие. Но тому, кто сильно опаздывает, пространство вокруг школы всегда представляется вымершим. Бастиан чувствовал, как с каждым шагом растет его страх. Он и всегда-то боялся школы — места своих ежедневных мучений и бед, боялся учителей — и тех, кто терпеливо призывал его взяться наконец за ум, и тех, кто срывал на нем свое дурное настроение. Боялся учеников, всегда смеявшихся над ним и не упускавших случая доказать, какой он неумеха и слабак. Школа всегда представлялась Бастиану чем-то вроде тюрьмы, в которую он заключен на много-много лет — пока не вырастет. И у него не оставалось другого выхода, кроме как молча и покорно отсиживать в классе положенные часы.

И когда Бастиан в промокшем насквозь пальто шагал уже по гулкому школьному коридору, где пахло мастикой. И напряженная тишина забила ему уши, словно ватой, когда он очутился, наконец, перед дверью своего класса, выкрашенной в тот же цвет лежалого шпината, что и стены вокруг, он ясно понял: в классе ему делать больше нечего. Ведь все равно ему придется потом скрываться. А раз так почему бы не начать прямо сейчас?

Скрыться… но где?

Бастиан читал в разных книжках истории про мальчуганов, которые нанимались юнгой на корабль и уплывали в дальние края в поисках свободы и счастья. Одни становились пиратами, другие — героями и через много лет возвращались назад, на родину, богатыми и прославленными, и никто их не узнавал.

Но Бастиан не чувствовал себя способным на такое. Даже если бы он решился стать юнгой, его наверняка бы не взяли, да к тому же он не имел ни малейшего представления о том, как добраться до какого-нибудь порта, где стоят корабли, годные для осуществления столь отчаянного замысла.

Так куда же бежать?

И тут Бастиану пришло в голову, что есть, пожалуй, одно подходящее место, где его, во всяком случае на первых порах, не станут искать, где можно будет отсидеться…

Чердак был огромным и темным. Тут едко пахло пылью и нафталином. Тут не было слышно ни единого звука, кроме барабанной дроби дождя по железной крыше. Почерневшие от времени могучие деревянные стропила на равном расстоянии опирались на вымощенное плитами перекрытие и поддерживали кровлю, теряясь где-то в темноте. Сверху, словно дырявые сети, свисали лохмотья паутины, медленно колыхаясь на сквозном ветру. Казалось, привидения летали под крышей. Сквозь слуховое окно сочился тусклый белесый свет.

Единственным живым существом в этом помещении, где время словно остановилось, была маленькая мышка, которая металась по плитам, оставляя на слое пыли следы крохотных коготков. Там, где она опускала хвостик, между следами виднелась тоненькая черточка. Вдруг мышка поднялась на задние лапки, прислушалась и — фьюить! — исчезла в щели между плитами.

Ключ в большом замке со скрежетом повернулся, медленно, скрипя, отворилась дверь. Полоска света на мгновенье перечеркнула пол, Бастиан проскользнул на чердак и затворил за собой дверь. Потом всунул ключ в замок изнутри, повернул его и вздохнул с облегчением, лишь когда для верности задвинул еще и задвижку. Теперь его и в самом деле невозможно будет найти. Да и вряд ли кто-нибудь станет искать его здесь. Сюда поднимались очень редко — это он знал точно. Но если вдруг волею случая кто-нибудь и захочет попасть сюда сегодня или завтра, дверь окажется запертой, а ключа на месте нет. И даже если в конце концов дверь все же удастся открыть, Бастиан сто раз успеет спрятаться среди всего этого хлама.

Постепенно глаза привыкли к темноте. А ведь он уже был здесь однажды. Полгода назад комендант велел ему поднять на чердак большую корзину с какими-то старыми документами. Тогда-то он и узнал, что ключ хранится в стенном шкафчике на верхней лестничной площадке. С тех пор он никогда об этом не вспоминал. Но теперь это сразу же пришло ему в голову.

У Бастиана зуб на зуб не попадал: пальто его промокло насквозь, а на чердаке было очень холодно. Прежде всего надо найти место, где можно поудобнее расположиться, ведь здесь ему предстоит провести много дней. Сколько именно — над этим он пока не задумывался, как, впрочем, и над тем, что вскоре ему захочется есть и пить.

Он прошелся по чердаку.

Кругом стояли и валялись всякие ненужные предметы. Сломанные полки со старыми классными журналами и папками ведомостей. Громоздящиеся одна на другой парты с залитыми чернилами крышками. Подставка, на которой висит не меньше дюжины старых географических карт. Облупившиеся классные доски, проржавевшие железные печурки, сломанные гимнастические снаряды, например, «козел» с разодранной кожаной обшивкой и торчащей паклей, лопнувшие набивные мячи, штабель грязных стеганных спортивных матов, а чуть подальше — пропыленные чучела разных зверей и птиц с шерстью и перьями, изъеденными молью: большая сова, орел и лисица; за ними куча разбитых реторт, шеренга лабораторных штативов, электростатическая машина, скелет, висящий на чем-то вроде вешалки для платья, множество ящиков и картонных коробок, набитых старыми учебниками и исписанными тетрадями. Оглядев все это, Бастиан решил избрать своей резиденцией штабель спортивных матов. Если на них растянуться, чувствуешь себя почти как на диване. Он перетащил маты к слуховому окну, где было чуть посветлее, и увидел тут несколько сложенных серых солдатских одеял, конечно, рваных и насквозь пропыленных, но накрыться ими было все-таки можно. Бастиан положил их сверху на маты. Потом снял мокрое пальто и повесил его на скелет, отчего кости рук и ног задергались. Но мальчик не испугался. Быть может, потому, что привык дома к искусственным зубам и вставным челюстям. Мокрые башмаки он тоже снял. В одних носках уселся Бастиан по-турецки на мат и натянул на плечи, словно индеец у вигвама, серое суконное одеяло. Рядом он положил сумку и заветную книгу в медно-красном переплете.

Бастиан подумал о том, что сейчас происходит там внизу, у них в классе. Наверное, идет урок немецкого языка, и ребятам задали написать сочинение на какую-нибудь смертельно скучную тему.

Бастиан поглядел на книгу.

«Хотел бы я знать, — рассуждал он сам с собой, — что происходит здесь, в этой книге, пока она еще закрыта. Конечно, там множество букв, напечатанных на листах бумаги, но все же что-то там должно происходить, потому что не успею я ее открыть, как тут же начнется какая-нибудь неведомая мне история с неведомыми людьми, впутанными в неведомые приключения, и борьба за что-то или против чего-то, и морские штормы, и чужие страны и незнакомые города. И все это каким-то тайным образом упаковано под обложкой книги. Разумеется, чтобы пережить эту историю вместе с героями, ее надо прочесть, но ведь события, о которых пойдет речь, уже есть в книге… Хотелось бы мне знать, как так получается?»

И вдруг Бастиана охватило какое-то торжественное настроение.

Он выпрямился, схватил книгу, раскрыл ее на первой странице и начал читать «БЕСКОНЕЧНУЮ ИСТОРИЮ».

В Воющем Лесу была полночь. Порывистый ветер сотрясал кроны гигантских вековых деревьев. Толстенные, в несколько обхватов, стволы скрипели и стонали. Все звери и птицы в лесу укрылись в своих берлогах, норах и гнездах. И вдруг в самой чаще промелькнул слабый огонек. Он появлялся то тут, то там, замирал на месте, вздрагивал, перемещался зигзагами, потом вроде бы усаживался на ветки, но тут же взлетал и поспешно устремлялся дальше. Это был светящийся шар величиной с детский мячик. Он продвигался вперед большими скачками и, едва коснувшись земли, снова взмывал ввысь. Но это был не мяч. Не мяч, а Блуждающий Огонек, и, представьте, он заблудился. Короче говоря, это был заблудившийся Блуждающий Огонек, что в Фантазии случается крайне редко. Обычно, наоборот, Блуждающие Огоньки заводят людей в такую чащобу, что и не выберешься.

Внутри светящегося шара можно было разглядеть маленькое, очень подвижное существо, которое бежало и прыгало, напрягая все свои силенки. Блуждающие Огоньки не бывают ни самцами, ни самками — у них не существует этого различия. В правой руке он держал малюсенький белый флажок, который развевался у него за спиной. Значит, этот Блуждающий Огонек был вестником или курьером.

Не было никакой опасности, что, прыгая так высоко в темноте, он разобьется о ствол или о толстый сук, — ведь Блуждающие Огоньки необычайно ловкие, быстро реагируют на все происходящее вокруг, и им ничего не стоит изменить направление во время прыжка. Поэтому и путь его был не прямым, а зигзагообразным. И все же Огонек двигался в одну определенную сторону.

Во всяком случае, так было до той секунды, когда он чуть не налетел на выступ скалы и в испуге отпрянул назад. Он юркнул в дупло, принялся чесаться, словно шелудивый щенок, и долго соображал, что же ему теперь делать, прежде чем решился снова выползти из укрытия и осторожно заглянуть за скалу.

Перед его взором раскинулась поляна; на ней сидели вокруг костра три создания очень разного вида и размера. Великан, будто высеченный из серого камня, был ростом не меньше десяти метров. Он лежал на животе, упершись локтями в землю, и, не отрываясь, глядел в огонь. Щербатое каменное лицо с выдвинутой вперед нижней челюстью и острыми зубами, похожими на заточенные зубья стальной пилы, казалось слишком маленьким для его могучих плеч. Блуждающий Огонек сразу сообразил, что великан принадлежит к племени Скалоедов, живущих в горах, расположенных невообразимо далеко от этого леса. Причем Скалоеды не только живут в горах, но и живут горами — они их пожирают. Да-да, они питаются исключительно скалами. К счастью, великаны очень неприхотливы в еде и одного хорошего куска столь питательной для них скальной пищи хватает им, чтобы насытиться на недели, а то и на месяцы. К тому же племя их невелико, а скалы огромны. Однако, поскольку Скалоеды появились в тех местах очень давно и, в отличие от других созданий Фантазии, являются, так сказать, долгожителями, горы приобрели с течением времени весьма своеобразный облик и стали похожи на гигантские эмментальские сыры из-за прогрызенных дырок. Наверно, поэтому они и называются Сквозные Горы. Впрочем, Скалоеды не только питаются скалами, но и производят из них все, что им нужно: мебель, шляпы, башмаки, инструменты и даже ходики с кукушкой. Неудивительно, что рядом со Скалоедом стоял каменный велосипед с колесами, похожими на мельничные жернова. Вся конструкция его напоминала асфальтовый каток с педалями по бокам.

Вторым созданием был малюсенький Ночной Эльф, сидевший справа от Скалоеда. Ростом не больше двух Блуждающих Огоньков, взобравшихся один на другого, он был похож на черную мохнатую гусеницу, вставшую на дыбы. Разговаривая, Ночной Эльф энергично жестикулировал малюсенькими розовыми лапками, а там, где под буйной черной гривой находилась, по-видимому, его голова, посверкивали, будто две луны, круглые глазища.

Во всех областях Фантазии полным-полно Ночных Эльфов разного вида и величины, и поначалу трудно было понять, издалека ли прибыл тот Эльф, что сидел у огня. Однако, судя по всему, и он был путешественником. Рядом с ним, на ветке дерева, головой вниз, со сложенными крыльями, будто закрытый зонтик, висел нетопырь, или, попросту говоря, крупная летучая мышь, из тех, на каких обычно летают Ночные Эльфы.

А третье создание, сидевшее слева от Скалоеда, Блуждающий Огонек увидел не сразу, такое оно было миниатюрное. Даже на небольшом расстоянии его никак не удавалось как следует разглядеть. Оно было из рода Мелюзги: представьте себе крошечного человечка с изящными ручками и ножками, в пестром костюмчике и с красным цилиндриком на голове.

Про Мелюзгу Блуждающий Огонек толком ничего не знал. Правда, когда-то он слышал, что этот мельчайший народец возводит целые города на ветках деревьев, причем дома соединены друг с другом разнообразными лестницами, в том числе и веревочными, и желобами, по которым можно скользить вниз, как с горки. Но жил тот мелкий народец на другом краю безграничной Фантазии, еще куда дальше отсюда, чем Скалоеды. Тем удивительнее, что Мелюзга, очевидно, путешествовал на улитке, которая дремала чуть поодаль: на ее розовой витой ракушке поблескивало серебряное седельце, а уздечка и вожжи, прикрепленные к ее рожкам, казались серебряными ниточками.

Признаться, Блуждающий Огонек удивился, что три столь разных создания так дружно сидят у костра — ведь творения Фантазии далеко не всегда живут в мире и согласии. Частенько тут случались и стычки и войны, а вражда между некоторыми племенами длилась веками. Нет, Фантазия населена не только честными и добрыми созданиями, есть там и жестокие, и злонамеренные, и ужасные. Да и сам Блуждающий Огонек, честно говоря, был из рода, не вполне заслуживающего доверия.

Наблюдая за этой тройкой. Блуждающий Огонек вскоре заметил, что у каждого из них либо белый флажок в руке, либо повязанная через плечо белая ленточка, — выходит, все они посланцы или курьеры. Этим, как видно, и объяснялась их нынешняя мирная беседа.

Уж не по той же ли причине они отправились в путь, что и Блуждающий Огонек?

Сильный ветер, сотрясавший деревья, заглушал их слова, но раз они уважают друг друга как посланцы, может быть, они и его примут в свою компанию? Ведь он тоже посланец и не причинит им никакого вреда. Так или иначе, ему необходимо спросить у кого-нибудь дорогу. Вряд ли ему представится другой такой случай ночью, в глухом лесу. Блуждающий Огонек собрался с духом, выпрыгнул, размахивая белым флажком, из своего укрытия и, дрожа как осиновый лист, застыл в воздухе.

Первым его заметил Скалоед, глядевший как раз в ту сторону.

— Здесь нынче небывалое оживление, — проскрипел он. — Вон еще кто-то появился.

— Угу-гу, — отозвался Ночной Эльф. — Это ведь Блуждающий Огонек! Очень рад, очень рад!

Мелюзга встал, прошел несколько шажков навстречу пришельцу и пропищал:

— Если не ошибаюсь, вы тоже прибыли сюда в качестве посланца?

— Да-да, — поспешил подтвердить Блуждающий Огонек.

Тогда Мелюзга приподнял свой красный цилиндрик и с учтивым поклоном пролепетал:

— О, прошу вас, подойдите поближе! Мы ведь тоже посланцы. Подсаживайтесь к нам. — И он указал цилиндриком на свободное место у костра.

— Благодарю вас, благодарю, — произнес Блуждающий Огонек и боязливо приблизился. — Очень рад. Разрешите представиться. Меня зовут Блюбб.

— Очень приятно, — ответил Мелюзга. — А меня — Укюк.

Ночной Эльф поклонился сидя:

— Вишвузул.

— Весьма рад, — проскрипел Скалоед. — А мое имя — Пьернрахцарк.

Затем все трое уставились на Блуждающего Огонька, который от смущения готов был сквозь землю провалиться. Дело в том, что Блуждающие Огоньки терпеть не могут, когда на них глядят в упор.

— Так что же вы не садитесь, любезный Блюбб? — спросил Мелюзга.

— Собственно, я очень спешу, — ответил Блуждающий Огонек. — Я только хотел спросить у вас дорогу. Не могли бы вы указать, в каком направлении мне надо лететь, чтобы попасть к Башне Слоновой Кости?

— Угу-гу, — повторил Ночной Эльф. — Уж не направляетесь ли вы к Девочке Королеве?

— Конечно, к ней! — воскликнул Блуждающий Огонек. — Я должен передать ей очень важную весть.

— Какую? — проскрипел Скалоед.

— Дело в том, — Блуждающий Огонек то гас, то вновь вспыхивал, — что это тайная весть.

— У нас троих та же цель пути, что и у тебя, — сообщил Ночной Эльф Вишвузул. — Мы все тут коллеги.

— Вполне вероятно, что и весть у нас одна и та же, — добавил Мелюзга Укюк.

— Садись и выкладывай, — проскрипел Пьернрахцарк.

Блуждающий Огонек послушно опустился на свободное место.

— Моя страна, — начал он, помолчав, — лежит довольно далеко от этих мест. Вряд ли кто-нибудь здесь ее знает. Называется она, с вашего позволения, Гнилое Болото.

— Угу-гу, — с восхищением произнес Ночной Эльф. — Представляю, какое это расчудесное место!

Слабая улыбка тронула губы Блуждающего Огонька.

— О да! — воскликнул он.

— Ну, а дальше-то что? — прохрипел Пьернрахцарк. — Что же заставило тебя отправиться в путь, Блюбб?

— У нас в Гнилом Болоте, — продолжал Блуждающий Огонек, запинаясь, — произошло нечто… Нечто, с вашего позволения, непостижимое… Собственно говоря, это и сейчас продолжает происходить… Это… Трудно описать… все началось с того, что… Короче… На востоке нашей страны есть озеро… Точнее, было озеро… называлось оно Кипучая Лужа… Так вот… все началось с того, что в один прекрасный день наше озеро, с вашего позволения, исчезло… Понимаете, его просто больше нет… Корова языком слизнула…

— Вы хотите сказать, — попробовал уточнить Укюк, — что оно вдруг высохло?

— Да нет! — воскликнул Блуждающий Огонек. — Если бы оно высохло, то на этом месте осталось бы, с вашего позволения, высохшее озеро… Но у нас вышло иначе… Там, где было озеро, теперь нет ничего… Там просто НИЧТО, понимаете?

— Там теперь дырка, что ли? — удивленно проскрипел Скалоед.

— Увы, дырки там, с вашего позволения, нет, — ответил Блуждающий Огонек с беспомощным видом. — Дырка — это не ничто, а нечто, а там вообще ни-че-го нет…

Трое посланцев многозначительно переглянулись.

— Как же оно выглядит, это, угу-гу, НИЧТО? — поинтересовался Ночной Эльф.

— Это-то как раз и трудно описать, — растерянно пробормотал Блуждающий Огонек. — Никак… Это, с вашего позволения, никак не выглядит!.. Это будто… будто… Нет слов, чтобы это выразить!..

— Это будто ты становишься слепым, когда глядишь на то место, — вдруг произнес Мелюзга. — Так, что ли?

Блуждающий Огонек уставился на Мелюзгу с разинутым ртом.

— Абсолютно точно сказано!.. Но откуда… Вам что, это тоже известно?..

Тут раздался скрип Скалоеда:

— Скажи, этим все и кончилось?

— Поначалу — да… — объяснил Блуждающий Огонек. — Вернее, это место становилось все больше и больше… А вся область, ну, остальная территория, все уменьшалась и уменьшалась… Племя Унекеумпф, которое жило не тужило на берегу Кипучей Лужи, вдруг почти исчезло, а кто не исчез, бросился бежать из этих мест. А потом такие же необъяснимые события стали происходить и в других уголках Гнилого Болота… Иногда это были совсем маленькие пропажи. Я видел, например, НИЧТО величиной с яичко болотной курочки… Но потом оно, это крохотное НИЧТО, обязательно расширяется. И если кто-нибудь по рассеянности попадет туда ногой или рукой, то исчезает и нога, и рука… В общем, исчезает все, что бы туда ни попало… К слову сказать, это абсолютно не больно, просто вдруг у кого-то, с вашего позволения, начинает чего-то не хватать… Некоторые даже, когда подходили слишком близко, сами кидались в НИЧТО и пропадали навеки… Дело в том, что НИЧТО обладает необоримым притяжением, растущим вместе с ним… Никто в наших краях не может объяснить это страшное явление, никто не знает, как оно возникло и как с ним бороться. И так как оно все больше распространяется, решили отправить посланца к Девочке Королеве, просить у нее совета и помощи… Вот я и есть этот самый, с вашего позволения, посланец…

Все трое выслушали его молча, не поднимая глаз.

— Угу-гу! — прервал молчание Ночной Эльф душераздирающим голосом. — В моих краях происходит буквально то же самое, и меня послали буквально с тем же поручением, что и тебя, угу-гу!..

Мелюзга повернулся к Блуждающему Огоньку.

— Все мы прибыли из разных областей Фантазии, — пропищал он. — Мы встретились здесь совершенно случайно, однако все мы несем Девочке Королеве одну и ту же горькую весть.

— Это значит, что вся Фантазия в беде, — прокряхтел Скалоед.

Блуждающий Огонек в смертельном испуге переводил взгляд с одного на другого.

— Тогда нельзя терять ни минуты! — выкрикнул он, подскочив.

— Мы как раз и собирались тронуться в путь, — объявил Мелюзга. Мы сидим здесь только потому, что в лесу сейчас темно, хоть глаз выколи. Но поскольку вы теперь с нами, Блюбб, вы сможете освещать нам путь.

— Об этом не может быть и речи! — решительно заявил Блуждающий Огонек. — Весьма сожалею, но я никак не могу светить тем, кто разъезжает на улитках. Спешу!

— Да это же гоночная улитка! — обиженно произнес Мелюзга.

— Не хочет светить — не надо! — разозлился Ночной Эльф. — А мы тогда ему не укажем, в каком направлении двигаться!

— Интересно, кому вы все это говорите? — снова заскрипел Скалоед.

И в самом деле, Блуждающий Огонек уже не слышал ни слова — он метался по темному лесу, все удаляясь и удаляясь.

— Ну и пусть! — беспечно заявил Мелюзга Укюк, сдвигая на затылок красный цилиндрик. — Разве можно полагаться в пути на Блуждающий Огонек?

И он лихо вскочил на свою гоночную улитку.

— А я, честно говоря, тоже предпочел бы, чтобы каждый добрался до Башни Слоновой Кости сам по себе, — признался Ночной Эльф и позвал тихим «Угу-гу» летучую мышь. — Ведь я-то лечу! И — фьюить! — его уже и след простыл. Скалоед загасил костер, прибив огонь каменной ладонью.

— По мне, тоже лучше, что мы расстаемся, — послышался в темноте его скрипучий голос. — Хоть не придется следить, как бы ненароком не раздавить Мелюзгу.

И, взгромоздившись на свой каменный велосипед, он с треском и грохотом, не разбирая дороги, покатил по лесу. Время от времени слышался глухой удар — это Скалоед налетал на толстый ствол огромного дерева. Тогда он скрипел зубами и громко ворчал. Но постепенно шум и гул стихал, удаляясь.

Итак, Мелюзга по имени Укюк остался в одиночестве. Он натянул вожжи из серебряных нитей и пропищал:

— Что ж, посмотрим, кто первым туда прибудет. Н-но, трогай!

И прищелкнул языком.

И теперь ничего уже не было слышно, кроме свиста ветра в кронах деревьев.

Башенные часы пробили девять.

Бастиан неохотно оторвался от книги. Он был рад, что эта «Бесконечная История» не имеет к действительности никакого отношения.

Он не любил книжки, в которых уныло рассказывалось об обыденной жизни обыкновенных людей. Такими наблюдениями он был сыт по горло, зачем же еще об этом читать? Кроме того, он приходил в ярость, когда замечал, что ему, вроде бы невзначай, настойчиво что-то внушают. В таких книгах всегда — то более, то менее явно — подсовывают читателю какое-нибудь назидание.

Бастиан любил книги, от которых невозможно оторваться, а еще книги веселые, а еще — те, что заставляют мечтать, и где выдуманные герои переживают самые невероятные приключения, и где можно самому вообразить все, что захочешь, даже то, что там и не написано.

Потому что он в самом деле умел — быть может, единственное, что он и вправду умел — представлять себе что-нибудь очень ярко, как будто все это видишь и слышишь. Когда он рассказывал сам себе разные истории, он вообще забывал обо всем на свете и возвращался к действительности, словно бы очнувшись от сна, лишь после того как история кончалась. А вот эта книга была как раз такой, как те истории, что он придумывал сам. Читая ее, он слышал не только, как скрипят, качаясь, толстые стволы и в их густых кронах завывает ветер, но и такие разные голоса четырех странных посланцев. Ему даже казалось, что он вдыхает запах мха и сыроватой земли в лесу.

Внизу, в классе, сейчас должен начаться урок биологии. И все займутся подсчетом тычинок и пестиков в разных цветах. Бастиан был рад, что сидит не там, а тут, в своем укрытии, и может спокойно читать эту книгу, которая просто создана для него. Точь-в-точь такая, о какой он мог только мечтать.

* * *

Неделю спустя шустрый Ночной Эльф Вишвузул первым добрался до цели. Первым! Вернее, он был убежден, что прибыл первым, поскольку летел по воздуху.

В час заката, когда облака на вечернем небе кажутся расплавленным золотом, он заметил, что его летучая мышь парит над Лабиринтом. Так назывался тянущийся от горизонта до горизонта необозримый цветник, пьянящий тончайшими ароматами и чарующий гармонией сказочных красок. Между живописными куртинами, живыми изгородями, лужайками и клумбами, где росли диковинные цветы, пролегали широкие дорожки и вились узенькие тропинки, переплетаясь так хитроумно и запутанно, что вся эта бескрайняя, многоцветная равнина превращалась в лабиринт. Конечно, устроен он был только забавы ради, для игры и удовольствия, а вовсе не для того, чтобы уберечь Девочку Королеву от злонамеренных посетителей или подвергнуть кого-либо опасности заблудиться. Для этих целей Лабиринт был решительно непригоден, но и Девочка Королева ничуть не нуждалась в такой защите. Ведь на всем безграничном пространстве Фантазии не было ни одного создания, которого ей следовало бы опасаться. И это обстоятельство имело свою причину, о которой мы скоро узнаем.

Пока Ночной Эльф бесшумно парил над Лабиринтом верхом на нетопыре, он заметил внизу множество диковинных зверей. На небольшой лужайке между кустами сирени и зарослями золотых шаров несколько молодых единорогов резвились в лучах заходящего солнца. Ему даже показалось, что под гигантским колокольчиком он увидел знаменитую Птицу Феникс, выглядывающую из гнезда, но он не был в этом уверен, а вернуться назад, чтобы убедиться воочию, он себе не позволил, так как боялся потерять время — ведь в середине Лабиринта, сияя сказочной белизной, возвышалась Башня Слоновой Кости, сердце Фантазии, где жила Девочка Королева.

Слово «Башня» может ввести в заблуждение тех, кто там не бывал. Сразу представляешь себе что-то вроде колокольни или крепостной башни. Между тем как Башня Слоновой Кости была, собственно говоря, целым городом. Правда, издали ее можно было принять за гигантскую сахарную голову или за высокую конусообразную гору, витую, словно раковина улитки, а острый ее конец скрывался в облаках. И только вблизи становилось ясно, что на самом деле она не что иное, как нагромождение несметных прилепившихся друг к другу башен и башенок, куполов и крыш, террас, арок, лестниц и балюстрад, и все — из белоснежной слоновой кости, причем каждая деталь столь искусно выточена, что даже вблизи кажется тончайшим кружевом.

Во всех этих зданиях размещались придворные Девочки Королевы, ее камеристки и служанки, мудрые тайные советники и звездочеты, маги и шуты, курьеры, повара и акробаты, танцовщицы на канате и сказители, герольды, садовники, сторожа, портные, сапожники и алхимики. А наверху этой колоссальной башни, на самом ее острие, в крошечном дворце, по форме напоминающем бутон магнолии, жила сама Девочка Королева. В редкие ночи, когда полная луна особенно ярко светила на усеянном звездами небосводе, лепестки бутона раскрывались, и цветок магнолии из слоновой кости сиял в поднебесье во всем своем великолепии. А в самой его сердцевине сидела Девочка Королева.

Маленький Ночной Эльф посадил нетопыря на одну из нижних террас, где были расположены конюшни для скакунов всех видов. Кто-то, судя по всему, сообщил, что он подлетает, и его уже ждали. Пять бравых королевских конюхов помогли ему спешиться, почтительно склонились и молча протянули поднос с кубком из слоновой кости, полным приветственного напитка, как было предписано церемонией встречи. Вишвузул отпил глоток и, чтобы не нарушить этикета, возвратил кубок конюхам, которые также отпили по глотку и снова поклонились. Потом они, не проронив ни слова, разнуздали летучую мышь и отвели ее в конюшню.

Как только летучая мышь оказалась в отведенном ей стойле, она, не притронувшись ни к еде, ни к питью, быстро сложила крылья, повисла вниз головой на каком-то крючке, и тотчас впала в глубокий сон. Конюхи оставили ее в покое и на цыпочках удалились из конюшни.

К слову сказать, в конюшне было много всевозможных скакунов: два слона, розовый и голубой, огромный грифон — полуорел-полулев, белая крылатая лошадь — название этого животного когда-то хорошо знали, и не только в Фантазии, но сейчас его начисто забыли, — несколько летающих собак и летучих мышей; были там даже стрекозы и бабочки для самых крошечных всадников. В других конюшнях содержались скакуны, которые не летали, а бегали, ползали или плавали, и к каждому были приставлены конюхи, чтобы за ними ухаживать и их охранять.

Естественно было бы услышать здесь множество разных звуков: рев, клекот, посвист и трели, писк, кваканье и гоготанье. Однако в конюшнях царила мертвая тишина.

Маленький Ночной Эльф все еще стоял там, где его оставили конюхи. Он почувствовал себя вдруг подавленным и опустошенным, а почему — и сам не знал. Его силы были исчерпаны столь долгим путешествием. И даже то, что он оказался здесь первым, не придавало ему бодрости.

— Алло! — донесся до него вдруг писклявый голосок. — Уж не наш ли это друг Вишвузул? Какое счастье, что вы наконец прибыли.

Ночной Эльф обернулся, и его лунообразные глаза вспыхнули от удивления: на балюстраде, небрежно опершись о цветочный вазон слоновой кости, стоял Мелюзга Укюк и помахивал красным цилиндриком.

— Угу-гу! — вырвалось у Ночного Эльфа, который, признаться, глазам своим не поверил. — Угу-гу! — тупо повторил он, не в силах придумать что-нибудь поостроумнее.

— А тех двоих до сих пор еще нет, — сказал Мелюзга. — Что до меня, то я тут со вчерашнего утра.

— Как? Угу-гу… Как это вам удалось? — спросил Ночной Эльф.

— Ничего удивительного, — скромно заметил Мелюзга и смущенно улыбнулся. — Ведь я же вам говорил, что у меня гоночная улитка.

Ночной Эльф почесал розоватой лапкой мохнатую шерстку на затылке.

— Я должен немедленно увидеть Девочку Королеву, — сказал он плаксиво.

Мелюзга поглядел на него в задумчивости.

— Гм-гм… — произнес он наконец. — Я уже вчера испросил аудиенцию.

— Испросил аудиенцию? — изумился Ночной Эльф. — А просто так к ней нельзя пройти?

— Боюсь, что не удастся, — пропищал Мелюзга. — Придется очень долго ждать. Здесь собралось… как бы это поточнее выразиться… Невообразимое количество посланцев.

— Угу-гу, — простонал Ночной Эльф. — Но почему?.. Что тут происходит?

— Лучше всего вам самому на это взглянуть, — защебетал Мелюзга. — Пошли, дорогой Вишвузул, пошли!

И они отправились в путь.

По главной улице, которая круто взбегала вверх сужающейся спиралью, сновали толпы весьма странных созданий: гигантские джинны в высоких тюрбанах, малютки домовые, трехголовые тролли, бородатые гномы, светящиеся феи, фавны с козлиными копытцами, лесные нимфы, покрытые золотистой шерсткой, искрящиеся снеговики. То тут, то там возникали группы, в которых о чем-то шептались, а кое-кто молча сидел прямо на земле, печально уставившись в одну точку.

При виде этой картины Вишвузул остановился как вкопанный.

— Угу-гу! Что случилось? Что они тут делают? — вскричал он.

— Все они — посланцы, — пояснил Укюк, понизив голос. — Посланцы из всех областей Фантазии. И все они прибыли с той же вестью, что и мы. Я уже со многими успел поговорить. Похоже, везде происходит одно и то же.

Ночной Эльф не смог подавить жалобный вздох.

— А знает ли кто-нибудь, что это такое? — спросил он. — Отчего это происходит?

— Увы, нет. Никто ничего не может объяснить.

— Даже сама Девочка Королева?

— Девочка Королева больна, — еще тише прошептал Мелюзга. — Очень-очень больна. Быть может, это и есть главная причина того непостижимого бедствия, которое обрушилось на Фантазию. Однако до сей поры ни один из пяти сотен докторов, собравшихся сейчас в Тронном Зале дворца и в Павильоне Магнолии, не может понять, что это за болезнь и как ее вылечить. Никто не знает средства от этой болезни.

— Угу-гу! — глухо загудел Ночной Эльф. — Так это же катастрофа!

— Да, настоящая катастрофа, — подтвердил Мелюзга.

Понятно, что после такого разговора Вишвузул отказался от мысли тут же испросить аудиенцию у Девочки Королевы.

Два дня спустя в столицу прибыл Блуждающий Огонек Блюбб. Он, конечно, помчался не в том направлении и сделал огромный крюк.

И последним — еще дня через три — явился Скалоед Пьернрахцарк. Он приплелся пешком — в дороге на него напал такой голод, что он сожрал свой каменный велосипед.

Во время длительного ожидания аудиенции в Башне Слоновой Кости эти четыре столь разных посланца так подружились, что остались друзьями на всю жизнь.

Но это уже другая история, и мы расскажем ее как-нибудь в другой раз.

Совещания, на которых решались вопросы, жизненно важные для всей Фантазии, проходили обычно в Большом Тронном Зале Башни Слоновой Кости, расположенном в самом дворце, несколькими этажами ниже Павильона Магнолии.

Сейчас в этом просторном круглом Зале слышался приглушенный гул. Четыреста девяносто девять лучших врачей Фантазии, собравшихся здесь, переговаривались полушепотом. Каждый из них лично осмотрел Девочку Королеву — кто уже некоторое время тому назад, а кто совсем недавно, — и каждый пытался помочь ей своим искусством врачевания. Но никому это не удалось, никто не понимал, чем она больна, никто не нашел причины ее болезни и не смог ее вылечить. А пятисотый врач, самый знаменитый из всех — о нем шла молва, что нету такой лечебной травы и такого волшебного средства, нету такой тайны природы, что была бы ему неведома, — уже много часов находился у постели больной, в Павильоне Магнолии, и теперь все присутствующие с тревогой ждали его заключения.

Конечно, не надо думать, что это сборище врачей походило на обычный медицинский консилиум. Хотя в Фантазии обитало немало созданий, по внешности более или менее напоминающих людей, столько же, если не больше, было похожих на зверей либо вообще ни на что не похожих. Собравшееся здесь общество врачей выглядело так же разнолико, как пестрая толпа посланцев перед дворцом. В Тронном Зале бок о бок сидели врачи-гномы, все как на подбор с седыми бородами и длинными локонами, врачихи-феи в серебристо-голубых сияющих одеждах, со сверкающей звездой в волосах, водяные с толстыми животами и перепонками между пальцами рук и ног (для них вместо кресел были поставлены удобные сидячие ванны). Тут же лежали и мудрые змеи, свернувшись кольцом на столе посредине Зала, жужжали пчеловидные эльфы; слонялись по Залу, гонимые нетерпением, черные маги, вампиры и привидения, хотя обычно людская молва и не причисляет их к существам доброжелательным и благотворно действующим на здоровье.

Чтобы понять, почему и они тут оказались, необходимо знать следующее: Девочка Королева, как на то указывает ее титул, была королевой всех неисчислимых стран, размещенных на не знающей границ территории Фантазии, но на самом деле она была куда более значительной персоной, нежели просто самодержавная владычица. Она не властвовала в обычном смысле этого слова, никогда не прибегала к насилию и никогда не пользовалась своим могуществом. Она не издавала никаких указов, не вершила суд и расправу, ни на кого не нападала, и ей никогда не приходилось обороняться от нападения, потому что никому не могло прийти в голову восстать против нее или причинить ей зло. Перед нею все были равны.

Она просто существовала, и все. Но для ее подданных было важнее всего само ее существование: она была сердцевиной всей жизни Фантазии.

И всякая тварь, неважно какая — добрая или злая, красивая или уродливая, веселая или печальная, вздорная или мудрая, — обрела жизнь только благодаря Девочке Королеве. Без нее ничего не могло бы быть, как не может быть человека без сердца.

Никто не умел постичь до конца эту тайну, но все знали, что это правда. И потому все создания Фантазии так ее уважали и так за нее тревожились. Ведь ее смерть была бы их концом и гибелью всей необъятной бескрайней Фантазии…

Тут Бастиан оторвался от книги.

Ему вдруг вспомнился длинный коридор в клинике, где оперировали его маму. Они с отцом бесконечно долго сидели перед дверью операционной и ждали. Мимо них торопливо пробегали врачи и медсестры. Когда отец спрашивал их, как мама, они отвечали уклончиво. Казалось, никто толком не знает, как она себя чувствует. А потом из операционной вышел лысый человек в белом халате. Вид у него был изнуренный и печальный. Он сказал им, что все усилия ни к чему не привели, что ему очень жаль… Он пожал им обоим руку и пробормотал: «Всем сердцем сочувствую…»

После этого отец стал совершенно иначе относиться к Бастиану.

Правда, Бастиан имел все, что только мог пожелать. У него был велосипед с тройным переключением скоростей, электрическая железная дорога, коробки с витаминами, пятьдесят три книги, хомячок с золотистой шкуркой, аквариум с пресноводными рыбками, маленький фотоаппарат, шесть фирменных перочинных ножей и еще многое другое. Но все это, собственно говоря, ему не очень-то было нужно.

Бастиан помнил, что прежде отец часто возился с ним, рассказывал ему всякие истории и читал вслух. Но с того дня все это кончилось. Бастиан совсем разучился разговаривать с отцом — между ними как бы возникла какая-то невидимая стена. Теперь отец никогда уже не ругал сына, но и никогда его не хвалил. Даже узнав, что Бастиана оставили на второй год, отец ничего не сказал. Он только взглянул на него отсутствующим и удрученным взглядом, и у мальчика возникло странное чувство: ему показалось, что он для отца вообще больше не существует. С того дня это чувство не покидало его. Когда они вечером садились вдвоем у телевизора, отец — Бастиан заметил это — никогда не глядел на экран, его мысли были где-то далеко-далеко, там, где его уже не догонишь. А когда они располагались в столовой, каждый со своей книгой в руках, отец не читал, а часами глядел на одну и ту же страницу, не переворачивая ее.

Бастиан, конечно, понимал, что отец тоскует. Он и сам плакал много-много ночей подряд, да так сильно, что от всхлипываний его начинало тошнить. Но понемногу это прошло. И ведь у отца был еще он, Бастиан. Почему же отец никогда с ним не разговаривает? Ни о маме, ни о чем другом важном, а только скупо роняет самые необходимые слова?

— Если бы только знать, — рассуждал длинный худой Дух Огня с бородой из красного пламени, — чем она, собственно говоря, больна? Жара у нее нет? Нет. Опухоли тоже нет. Нет ни сыпи, ни воспаления. Она просто угасает, а отчего — непонятно.

После каждой фразы изо рта у него вылетало маленькое облачко дыма, образуя какую-нибудь фигуру. Сейчас это был вопросительный знак.

Облысевший от старости Ворон, похожий на большую картофелину, в которую как попало воткнули несколько черных перьев — он был специалистом по простудным заболеваниям, — хрипло прокаркал:

— Она не кашляет. И насморка у нее нет… С медицинской точки зрения, это вообще не болезнь. Он поправил на клюве большие очки и вызывающе взглянул на собеседников, как бы принуждая их согласиться.

— Во всяком случае, для меня несомненно, — прогудел Скарабей, жук, которого иногда называют Жуком-Аптекарем, — что между ее недугом и теми ужасными событиями, о которых нам рассказали посланцы, есть таинственная связь.

— Ну, вы в своем репертуаре, — саркастически заметил Чернильный Человечек, — всегда и во всем вы видите таинственную связь.

— А вы вообще ничего не видите, кроме свой чернильницы, — сердито огрызнулся Скарабей.

— Коллеги, коллеги!.. — примирительно вмешалось Привидение с провалившимися щеками, замотанное в длинный белый балахон. — Не будем переходить на личности! Это лишено смысла. И главное, не говорите так громко!

Подобные разговоры возникали то тут, то там — во всех концах Тронного Зала. Быть может, вам покажется странным, что такие разные существа вообще могут объясняться друг с другом. Но почти все твари, населяющие Фантазию, в том числе и звери, знали по меньшей мере два языка: свой собственный — на нем они разговаривали со своими соплеменниками, и его не понимали те, кто принадлежал к другим родам — и общий язык, который называли Высоким Языком Фантазии, или просто Великим Языком. Им владели все жители Фантазии, хотя некоторые и говорили на нем с сильным акцентом.

Вдруг в Зале воцарилась гробовая тишина, и все взоры обратились к большой двустворчатой двери: она распахнулась, и в Зал вошел Цайрон, прославленный, легендарный мастер врачевания.

Он был из тех, кого в старину называли кентаврами — с головы до пояса он выглядел как человек, а книзу от пояса — как лошадь. Цайрон происходил из семейства Черных Кентавров. Он прибыл сюда из очень отдаленной области, расположенной на крайнем юге. Его человеческая часть была цвета черного дерева, а белые как лунь волосы и борода мелко вились. Лошадиная часть его тела была полосатой, как у зебры. На голове его красовалась странная, сплетенная из камыша шляпа, а на шее висела цепочка с большим золотым амулетом, на котором были выгравированы две переплетенные змеи — светлая и темная; вцепившись друг другу в хвост, они образовывали овал.

Бастиан от изумления перестал читать. Он захлопнул книгу, не забыв заложить палец между страницами, и внимательно оглядел переплет. Ведь на нем тоже были изображены две змеи, вцепившиеся друг другу в хвост и образовавшие овал. Что мог означать этот странный овал?

А вот в Фантазии всякий знал этот символ. Он означал, что тот, у кого он на шее, выполняет особое поручение Девочки Королевы и может действовать от ее имени, словно она сама тут лично присутствует.

Медальон этот обладал какой-то магической силой, хотя никто толком не знал, какой именно. Зато все знали, как он называется: ОРИН.

Многие даже боялись произносить это странное слово и называли его кто как: кто Знаком Власти, кто Амулетом, кто просто Блеском.

Выходит, и книга была украшена Знаком Девочки Королевы.

Шепот пронесся по Тронному Залу, послышались даже возгласы изумления. Ведь Знак Власти давно уже никому не доверялся.

Цайрон ударил несколько раз копытом в пол, требуя тишины, потом произнес низким голосом:

— Друзья, не надо удивляться, что на мне ОРИН. Я получил его лишь на время, как доверенное лицо. Скоро я передам Блеск более достойному.

В зале вновь воцарилась мертвая тишина.

— Я не намерен даже пытаться унять вашу боль красивыми словами, — продолжал Цайрон. — Мы оказались бессильными перед болезнью Девочки Королевы. Мы знаем лишь, что разрушение Фантазии началось одновременно с ее болезнью. А больше не знаем ничего, не знаем даже, можно ли ее спасти искусством врачевания. Однако возможно — и я надеюсь, никто из вас не обидится, если я выскажу это открыто, — возможно, что мы, собравшиеся здесь, не обладаем всеми знаниями, всей премудростью. На этом, собственно, и основана моя последняя и единственная надежда… Надежда на то, что в нашей бескрайней Фантазии найдется создание мудрее нас всех и оно-то даст нам совет и окажет помощь. Однако уверенности у меня в этом нет, да ее, по-моему, и быть не может. Одно, во всяком случае, ясно: в чем бы ни заключалось наше возможное спасение, на поиски его должен отправиться такой путник, которому под силу открыть дорогу в неведомое, который не отступит ни перед опасностью, ни перед тяжкими испытаниями. Одним словом, нужен герой. И Девочка Королева назвала мне имя этого героя. Только ему одному доверяет она свою и нашу судьбу. Его зовут Атрейо, и живет он в Травяном Море, что за Серебряными Горами. Ему я и передам ОРИН и благословлю его на Великий Поиск. Теперь вы знаете все.

Сказав это, старый Кентавр, цокая копытами по мраморному полу, покинул Тронный Зал.

Собравшиеся в смятении глядели друг на друга.

— Как имя этого героя? — громко спросил кто-то.

— Атрейо или что-то в этом роде…

— Никогда не слыхал…

И все четыреста девяносто девять врачей сокрушенно покачали головой.

Башенные часы пробили десять. Бастиан удивился, как быстро бежит время. А ведь там внизу, в классе, каждый урок казался ему вечностью. Сейчас у них история. Ее преподает господин Дрон — тощий, как жердь, и всегда в дурном настроении. Больше всего он любит публично высмеивать Бастиана за то, что тот никак не может запомнить годы битв и даты рождения и царствования разных исторических личностей.

Травяное Море, что лежит за Серебряными Горами, находилось на расстоянии многих дней пути от Башни Слоновой Кости. Эта бескрайняя равнина и в самом деле походила на море — на ней росла сочная трава высотой в человеческий рост, и, когда дул ветер, она вздымалась волнами и гудела, как море в часы прибоя.

Людей, населяющих эту равнину, звали Травяными или Зеленокожими. У них были иссиня-черные длинные волосы, даже у мужчин иногда заплетенные в косы, а их кожа была цвета маслин — темно-зеленая с коричневым отливом. Они вели спартанский образ жизни, строгий и суровый, а в детях, не только в мальчиках, но и в девочках, воспитывали храбрость, великодушие и решимость. С ранних лет Зеленокожие учили детей переносить холод, жару, любые лишения и во всем этом проявлять мужество. Это было необходимо, потому что Зеленокожие жили охотой. Все, что нужно для жизни, они добывали, обрабатывая жесткую волокнистую траву и охотясь на красных буйволов, которые огромными стадами бродили по Травяному Морю.

Эти красные буйволы были раза в два крупнее наших быков и коров, их пурпурно-красная длинная блестящая шерсть отличалась особой шелковистостью, а их могучие остроконечные рога разили, как кинжалы. Обычно красные буйволы бывали настроены миролюбиво, но стоило им почуять опасность или заметить, что на них кто-то хочет напасть, как они становились настоящим стихийным бедствием. Никто, кроме Зеленокожих, никогда не отважился бы охотиться на красных буйволов, хотя вооружены они были только луком и стрелами. Они сражались с этими буйволами по всем правилам рыцарских турниров, и потому нередко случалось, что не животных, а охотников в этом поединке ожидала смерть. Зеленокожие люди уважали и чтили пурпурно-красных буйволов и считали, что право их убивать имеет лишь тот, кто готов за это поплатиться жизнью.

До их страны еще не дошла весть о болезни Девочки Королевы и о великом несчастье, грозившем обрушиться на Фантазию. Уже давно ни один путник не проезжал через селение Зеленокожих. Трава в этом году была сочнее, чем когда-либо раньше, дни стояли ясные, а в ночном небе сверкали яркие звезды. Ничто не предвещало беды.

Но вот в один прекрасный день в селении появился седобородый Черный Кентавр. Его шерсть лоснилась от пота, он выглядел смертельно усталым, а изнуренное лицо его поражало худобой. На голове у него красовалась странная шляпа из камыша, а на шее висел на цепочке большой золотой Амулет. Нетрудно догадаться, что это был Цайрон.

Старый Кентавр остановился посреди большой площади, вокруг которой расширяющимися кругами располагались шатры. Это было место сходов старейшин, а по праздникам зеленокожий народ плясал и пел здесь старинные песни. Кентавр огляделся: его окружили одни только старики и старухи, да малые дети с любопытством его разглядывали. Он несколько раз нетерпеливо ударил копытом в землю и фыркнул:

— А где охотники?

Затем снял шляпу и отер лицо ладонью.

— На охоте, — ответила ему седая женщина с младенцем на руках. — Они вернутся только через три или четыре дня.

Атрейо с ними? — спросил Кентавр.

— Да, чужестранец, но откуда ты его знаешь?

— Я его не знаю. Пошлите за ним, и поскорее.

— Чужестранец, — промолвил старик, опиравшийся на палку, — он не захочет прийти, потому что сегодня ЕГО охота. Она начнется с заходом солнца. Знаешь ли ты, что это значит?

Цайрон тряхнул гривой и снова ударил в землю копытом.

— Я этого не знаю, да это и не имеет никакого значения, потому что его ждет более важное дело. Вы, конечно, узнали Амулет у меня на шее? Так приведите ко мне Атрейо!

— Мы видим Знак Власти, — сказала девчушка, — значит, ты пришел от Девочки Королевы. Но кто ты такой?

— Меня зовут Цайрон, — ответил Кентавр, — Целитель Цайрон, если вам это что-нибудь говорит.

— Да, это он! — воскликнула сгорбленная старуха, проталкиваясь вперед. — Я его узнала. Я, помню, видела его, когда была еще совсем молоденькой. Он самый знаменитый и великий врач во всей Фантазии!

— Спасибо, женщина, — сказал Кентавр и кивнул ей. — А теперь, может, кто-нибудь из вас все-таки будет так любезен и позовет, наконец, этого Атрейо? Дело не терпит промедления. Речь идет о жизни Девочки Королевы.

— Я сейчас сбегаю за ним! — крикнула малышка лет шести.

И бросилась бежать со всех ног, а через несколько минут уже пронеслась между шатрами на неоседланном коне.

— Наконец-то! — воскликнул Цайрон и в изнеможении рухнул на землю.

Когда он пришел в себя, то поначалу не понял, где находится, потому что вокруг было темно. Лишь приглядевшись, он обнаружил, что лежит в просторном шатре на мягкой звериной шкуре. Должно быть, уже опустилась ночь — сквозь неплотно задернутый полог он увидел отсвет догорающего костра.

— О трижды бесценный гвоздь моей подковы! — воскликнул он, пытаясь подняться. — Но долго ли я здесь лежал?

В шатер просунулась чья-то голова и тут же исчезла, потом кто-то прошептал:

— Похоже, очнулся…

Полог откинули, и в шатер вошел мальчик лет десяти. На нем были длинные штаны и башмаки из сыромятной кожи. Торс его был обнажен, и лишь с плеч спадал до самых пят пурпурный плащ, как видно, сотканный из шерсти буйвола. Его длинные иссиня-черные волосы были собраны на затылке и стянуты кожаным ремешком. Лоб и щеки мальчика цвета спелой оливы украшал простой орнамент, нанесенный белой краской. Он глядел на Кентавра. Темные глаза его сверкали гневом, но лицо было непроницаемо.

— Что тебе надо от меня, чужестранец? — спросил он. — Почему ты оказался в моем шатре? Почему ты отнял у меня охоту? Если бы я убил сегодня большого буйвола — а стрела уже лежала на тетиве моего лука, когда ты меня позвал, — завтра я был бы удостоен звания Охотника. А теперь мне придется ждать целый год. Почему ты так поступил?

Старый Кентавр смотрел на него в недоумении.

— Не хочешь ли ты сказать, что ты и есть Атрейо?

— Да, чужестранец.

— А нет ли здесь другого, взрослого опытного охотника, которого зовут этим именем?

— Нет, только меня зовут Атрейо. Старый Цайрон снова опустился на шкуру и прошептал, тяжело дыша:

— Ребенок! Маленький мальчик! Веления Девочки Королевы и вправду непостижимы.

Атрейо стоял неподвижно и молча ждал.

— Прости меня, Атрейо, — сказал Цайрон, с трудом подавляя свое волнение. — Я вовсе не хотел тебя обидеть, но твой возраст оказался для меня столь неожиданным, что, честно говоря, я не могу прийти в себя от изумления. Я просто не знаю, что и думать! Я всерьез задаю себе вопрос: знала ли Девочка Королева, что она делает, когда ее выбор пал на такого ребенка, как ты? Это же сущее безумие! Но если это ее сознательная воля… то… то… Он с силой тряхнул головой.

— Нет!.. Нет!.. Знал бы я, к кому она меня посылает, я наотрез отказался бы передать тебе ее поручение. Отказался бы, и все тут!

— Какое поручение? — спросил Атрейо.

— Просто чушь какая-то! — вскричал Цайрон, не в силах больше скрывать свои чувства. — Выполнить ее поручение вряд ли смог бы самый великий, самый многоопытный герой, но ты… Ведь она посылает тебя «туда, не знаю куда» искать «то, не знаю что». Никто не сможет тебе ни помочь, ни посоветовать, никому не дано предвидеть, что с тобой случится на этом пути, какие тебе предстоят испытания… И, тем не менее, ты должен решить сразу, не сходя с места, и сказать мне, принимаешь ты это задание или нет. Больше нельзя терять ни секунды. Я скакал десять дней и десять ночей, почти без передышки, чтобы тебя разыскать… О, теперь мне кажется — лучше бы я погиб в пути. Я так стар, силы мои на исходе… Дай мне, пожалуйста, глоток воды!

Атрейо принес кувшин свежей ключевой воды. Кентавр стал пить жадно, большими глотками, потом отер бороду и немного успокоился.

— Спасибо, я попил и чувствую себя лучше… Послушай, Атрейо, ты вовсе не обязан принимать это поручение. Девочка Королева не приказывает тебе, а лишь просит решить, возьмешься ли ты за него. Я вернусь, объясню ей все, и она наверняка найдет кого-нибудь другого. Быть может, она просто не знает, что ты еще совсем маленький мальчик. Она тебя, видно, с кем-то спутала… Иначе не объяснишь.

— А что за поручение?

— Найти средство вылечить Девочку Королеву, — ответил старый Кентавр, — и спасти Фантазию.

— Разве она больна? — удивился Атрейо.

Тогда Цайрон рассказал ему, что случилось с Девочкой Королевой, и с какими ужасными вестями прибыли посланцы со всех концов Фантазии. Атрейо задавал все новые и новые вопросы, Кентавр отвечал на них, как мог. Это был долгий-долгий ночной разговор. И чем лучше Атрейо представлял себе, как велика беда, обрушившаяся на Фантазию, тем яснее на его прежде замкнутом лице проступало выражение растерянности и смятения.

— И обо всем этом я ничего не знал, — пробормотал он, с трудом разжимая побелевшие губы.

Сурово насупившись, Цайрон серьезно и озабоченно глядел на мальчика из-под седых мохнатых бровей.

— Зато теперь ты знаешь все. Неудивительно, что я был потрясен, увидев тебя. Но Девочка Королева назвала твое имя и ничье другое. «Отправляйся в путь, — приказала она мне, — и разыщи Атрейо. Только на него одного я возлагаю все надежды. Спроси, готов ли он на Великий Поиск ради меня и ради судьбы Фантазии». Так она сказала. Мне неведомо, почему ее выбор пал именно на тебя. Быть может, только маленький мальчик вроде тебя и может справиться с такой немыслимой задачей. Как знать… Но я тут бессилен и не могу тебе ничего посоветовать.

Атрейо сидел, низко опустив голову, и молчал. Он понимал, что это испытание куда более серьезное, чем охота на красного буйвола. Даже самому великому охотнику и лучшему следопыту оно могло бы оказаться не под силу. А ему и подавно.

— Ну, — после долгого молчания тихо спросил старый Кентавр. — Ты готов?

Атрейо поднял голову и поглядел ему в глаза.

— Готов, — сказал он твердо. Цайрон кивнул, снял с себя золотой Амулет и надел его на шею Атрейо.

— ОРИН даст тебе великую власть, — сказал он торжественно, — но ты не должен ею пользоваться. Ведь и Девочка Королева никогда не пользуется своей властью. ОРИН будет тебя вести и защищать, но сам ты не должен ни во что вмешиваться, что бы ни увидел. Ибо отныне, с этой минуты, твое личное мнение уже ровным счетом ничего не значит. Поэтому ты и отправишься в путь без оружия. Не мешай свершаться тому, что свершается. Ты должен бесстрастно взирать на добро и зло, на красоту и уродство, на мудрость и глупость, все это для тебя отныне едино, как оно едино в глазах Девочки Королевы. Ты можешь только искать и спрашивать, но ни о чем не судить по своему разумению. Никогда не забывай об этом, Атрейо.

— ОРИН! — почтительно прошептал мальчик. — Я хочу оказаться достойным Знака Власти. Когда мне отправляться в путь?

— Немедленно, — ответил Цайрон. — Никто не знает, сколько продлится твой Великий Поиск. Возможно, что важен каждый час… Попрощайся с родителями, братьями, сестрами и иди.

— У меня никого нет, — ответил Атрейо. — Моих родителей растоптал буйвол вскоре после моего рождения.

— Кто же тебя воспитал?

— Все женщины и мужчины нашего племени. Поэтому они и назвали меня Атрейо. В переводе на Великий Язык это значит: «Сын всех».

Никто не мог бы понять это лучше Бастиана, хотя отец его, как мы знаем, был жив. А вот у Атрейо не было ни отца, ни матери. Зато Атрейо был воспитан всеми мужчинами и женщинами племени, он был «Сыном всех», тогда как у него, у Бастиана, вправду не было никого, и был он, по сути, «Ничьим сыном». И все же Бастиан был рад, что, пусть хоть в этом, у него нашлось что-то общее с Атрейо, потому что во всем другом он совсем на него не походил: он не обладал ни его мужеством, ни его решимостью, да и обликом был совсем другой. Но теперь и Бастиан ступил на тропу Великого Поиска и тоже не знал, куда она его приведет и чем все это кончится.

* * *

— Тогда отправляйся, ни с кем не простившись, — сказал старый Кентавр. — Я останусь здесь и все им объясню.

Лицо Атрейо, казалось, стало еще темнее и жестче.

— Откуда мне начать Поиск? — спросил мальчик.

— Отовсюду и ниоткуда, — ответил Кентавр. — Отныне ты один, и никто не может давать тебе советы. И так будет до конца Великого Поиска, чем бы он ни закончился.

Атрейо кивнул.

— Прощай, Цайрон!

— Прощай, Атрейо! Удачи тебе.

Мальчик повернулся, чтобы выйти из шатра, но Кентавр окликнул его. Когда они оказались лицом к лицу, старик положил мальчику руки на плечи, поглядел ему в глаза, улыбнулся и медленно произнес:

— Мне кажется, я начинаю понимать, почему выбор Девочки Королевы пал на тебя, Атрейо.

Мальчик чуть наклонил голову, потом быстро вышел.

Перед шатром стоял его конь Артакс — в яблоках, коротконогий и малорослый, как дикая лошадь, но не было в тех краях коня быстрее его и выносливей. Скакун стоял взнузданный, под седлом, как его оставил Атрейо, когда примчался с охоты.

— Артакс, — прошептал мальчик и потрепал коня по шее, — нам пора в путь. В далекий-далекий путь. Никто не знает, когда мы вернемся, да и вернемся ли вообще.

Конь склонил голову и тихо фыркнул.

— Да, Господин, — сказал он. — А как же твоя охота?

— Мы отправляемся на куда более важную охоту, — ответил Атрейо и вскочил в седло.

— Стой, — фыркнул Артакс, — ты забыл взять оружие… Мы что, едем без лука и стрел?

— Да, — ответил Атрейо. — Видишь, у меня на шее Знак Власти? Мне нельзя быть вооруженным.

— И-го-го! — заржал конь. — А куда мы поскачем?

— Куда хочешь, Артакс, — ответил Атрейо. — С этого мгновения мы с тобою в Великом Поиске. Они ускакали, и ночная тьма поглотила их.

А в это время совсем в другой стороне Фантазии происходило то, о чем не имели понятия не только Атрейо и Артакс, но даже и сам Цайрон.

Далеко-далеко, на пустоши, ночная мгла постепенно собралась в громадный сгусток тьмы, похожей на тень. Казалось, что мгла, все больше сгущаясь, превращается в могучую черную фигуру, различимую даже в этой кромешной тьме. Очертания фигуры не стали еще четкими, но было видно, что она стоит на четырех лапах, а в глазах на огромной лохматой башке вспыхивает зеленое пламя. Тварь эта подняла морду вверх и застыла, будто к чему-то принюхиваясь. Так она стояла долго-долго, но в конце концов все же учуяла след, потому что издала вдруг громогласный, торжествующий клич.

И тут же она сорвалась с места и помчалась. Длинными прыжками, бесшумная, как тень, неслась эта черная громадина в ночи, не освещенной даже звездами.

На башенных часах пробило одиннадцать. Началась большая перемена. До Бастиана донеслись снизу из коридора крики ребят, выбегающих на школьный двор. Он все еще сидел на спортивных матах, поджав ноги, и тут вдруг почувствовал, что он их отсидел. Да уж, кем-кем, а индейцем он не был! Он встал, вынул из сумки бутерброд и яблоко и начал тихонько бродить по чердаку взад и вперед. Пятки закололо тысячами иголочек, боль постепенно стихала, ноги начали отходить.

Бастиан взобрался на «козла» и уселся верхом. Он представил себе, что он — Атрейо и скачет в ночной тьме на Артаксе. Он подался вперед, как бы прижимаясь к шее своего коня.

— Но-о, Артакс! Но-о! Скачи!..

Но тут же он перепугался. Ведь громко кричать было так неосторожно. А вдруг его кто-нибудь услышал? Некоторое время он в страхе прислушивался к звукам внизу, однако ничего, кроме многоголосого крика во дворе, до него не долетало.

Бастиан в смущении слез с «козла». Право же, он ведет себя как ребенок.

Он развернул бутерброд и стал тереть яблоко о штаны, пока оно не заблестело, как полированное. Он готов был уже впиться в него зубами, но тут вдруг опомнился.

— Нет, — сказал он вслух самому себе. — Еду надо беречь. Кто знает, сколько еще дней придется обходиться этим запасом.

С тяжелым сердцем завернул он бутерброд в бумагу и вместе с яблоком сунул в сумку. Горько вздохнув, он сел на маты и снова взялся за книгу.

Как только затих топот коня, на котором ускакал Атрейо, старый Черный Кентавр снова рухнул на мягкие шкуры. Силы его были исчерпаны. Женщины, увидав его утром в палатке Атрейо, испугались за его жизнь. Когда через несколько дней вернулись охотники, Цайрон, хоть и был еще очень слаб, смог все же им объяснить, почему Атрейо отправился в путь. И все поняли, что вряд ли он скоро возвратится назад. Мальчика любили, и охотники не на шутку встревожились. Но в то же время они гордились, что Девочка Королева послала на Великий Поиск их сына Атрейо, хотя и не вполне понимали ее выбор.

К слову сказать, старый Цайрон так и не вернулся в Башню Слоновой Кости. Но он не умер и не остался жить с Зеленокожими в Травяном Море. Судьба повела его по иной, совсем неожиданной дороге. Впрочем, это уже совсем другая история, и ее мы расскажем как-нибудь в другой раз.

Что же до Атрейо, то в ту ночь он доскакал до подножия Серебряных Гор, но лишь под утро сделал привал. Артакс вдоволь напился из прозрачного горного ручья и немного пощипал травку на лужайке, а Атрейо, завернувшись в красный плащ, поспал часа два-три, не больше — восход солнца застал их уже снова в пути.

За этот день они доскакали до перевала. Каждая дорожка, каждая тропинка в Серебряных Горах была им обоим хорошо знакома, и они быстро продвигались вверх. Когда мальчик проголодался, он съел кусок вяленого мяса буйвола и две маленькие лепешки из толченых семян травы. Все это лежало в торбе, притороченной к седлу, — еда, взятая с собой на охоту.

— Ну вот, — обрадовался Бастиан, — человек в самом деле должен время от времени что-то есть.

Он снова вынул сверток с бутербродом, развернул бумагу, аккуратно разломил бутерброд пополам, одну половину тут же завернул и убрал, а другую съел.

Судя по наступившей тишине, большая перемена кончилась. «Какой же сейчас будет урок? — припоминал Бастиан. — Ну да, конечно, география, ее преподает госпожа Карге. Ей надо называть реки и их притоки, города и количество жителей в них, ископаемые и отрасли промышленности». Бастиан пожал плечами и снова углубился в чтение.

Они спустились с Серебряных Гор к заходу солнца и снова устроили привал. В эту ночь Атрейо снились пурпурно-красные буйволы. Он видел издалека, как они пасутся в Травяном Море, и пытался приблизиться к ним на своем коне, но тщетно. Как ни погонял он Артакса, буйволы паслись все на том же расстоянии от них.

На другой день они уже скакали по стране Поющих Деревьев. Все деревья здесь выглядели по-разному, у них были разные листья, разная кора, а называли так эту страну потому, что здесь было слышно, как деревья растут — от каждого дерева неслись сладчайшие звуки, они сливались в гармоничную мелодию, и музыка эта по силе и красоте не знала себе равной во всей Фантазии. Путешествовать по этой стране считалось небезопасным: многие путники, зачарованные музыкой, забывали обо всем на свете и оставались там навсегда. Атрейо тоже почувствовал великую силу этих волшебных созвучий, но он не дал себя околдовать и не остановился.

На следующую ночь ему снова снились пурпурно-красные буйволы. Он шел пешком, а они брели огромным стадом в высокой траве. Но они были так далеко от Атрейо, что стрелы не могли бы до них долететь. Он хотел было к ним приблизиться, но оказалось, что ноги его вросли в землю и он не в силах сдвинуться с места. Он сделал огромное усилие, чтобы вытащить их из земли, и от этого проснулся. И, хотя солнце еще не взошло, он вскочил и тут же двинулся в путь.

На третий день пути Атрейо увидел стеклянные башни Эрибо. Жители этого города улавливают ими свет далеких звезд и в них же его и хранят. Из света они делают на редкость изящные вещицы, но во всей Фантазии никто, кроме мастеров-аборигенов, не знает их назначения.

Атрейо даже встретил нескольких местных жителей. Это были маленькие создания, казалось, их самих выдули из света. Они приняли мальчика с исключительным радушием, снабдили едой и питьем, однако, когда он спросил, известно ли здесь что-нибудь о причине болезни Девочки Королевы, все разом умолкли, выражая этим свою печаль и беспомощность.

В ночь, наступившую за этим днем, Атрейо снова приснилось стадо бредущих в траве буйволов. Он видел, как один из них, самый крупный и статный, отделился от стада и безо всяких признаков страха или гнева двинулся на него. Как и у всех настоящих охотников, у Атрейо был дар сразу увидеть, куда надо попасть, чтобы наверняка уложить добычу. Бык повернулся так, что целиться в него было удобно. Атрейо вложил стрелу в лук и изо всех сил натянул тетиву, но спустить не смог. Его пальцы словно приросли к тетиве, и он был не в силах их оторвать.

Нечто подобное снилось ему и во все следующие ночи. Всякий раз он подходил к буйволу все ближе и ближе — и это был тот самый буйвол, которого он собирался убить на той несостоявшейся охоте, он узнавал его по белому пятну на лбу, — но опять по какой-то причине не мог выпустить смертоносную стрелу.

Дни напролет Атрейо скакал все дальше и дальше, так и не зная, куда он скачет, и не встречая в пути никого, кто бы мог ему хоть что-нибудь подсказать. Золотой Амулет, висевший у него на шее, вызывал у всех, к кому он обращался, большое уважение, но ни один из встреченных не знал ответа на вопросы мальчика.

Как-то раз он увидел издали пылающие улицы города Броуш, населенного созданиями, тела которых были из огня. Но Атрейо решил, что разумнее туда не заезжать. Потом он пересек плоскогорье, где жили сазафранцы, — они рождались стариками и умирали, достигнув младенческого возраста. Он посетил затерявшийся в реликтовом лесу храм Муамат — опорный столб его, вытесанный из лунного камня, парил в воздухе. Он беседовал с живущими там монахами, но и они не смогли дать ему путеводную нить.

Почти целую неделю скакал Атрейо куда глаза глядят, и вот на седьмой день его странствий и в последовавшую за ним ночь произошли два события, которые вдруг изменили его положение.

Рассказы старого Цайрона о страшной беде, которая обрушилась на разные области Фантазии, конечно, произвели на Атрейо очень сильное впечатление, но все это было не больше чем жуткий рассказ. А вот на седьмой день пути он увидел эту беду своими глазами.

Время близилось к полудню, когда Атрейо въехал в густой, темный лес — огромные дубы с узловатыми стволами стояли перед ним стеной. Это был тот самый лес, где совсем недавно встретились уже знакомые нам четверо посланцев. В этих местах, как приходилось слышать Атрейо, обитают Дубовые Тролли, огромные существа, похожие на дубовые стволы. Когда они, по своему обыкновению, неподвижно застывают на месте, их и в самом деле легко принять за деревья и, ничего не подозревая, проехать мимо. Только если Дубовые Тролли начинают двигаться, можно различить их руки, похожие на корявые суки, и кривые корнеобразные ноги. Силой они обладают огромной, но совсем не опасны. Выкинуть с заблудившимся путником какую-нибудь безобидную шутку — вот самое худшее, на что они способны.

Атрейо как раз приглядел зеленую лужайку, по которой змеился ручеек, и спешился, чтобы Артакс мог напиться и немного попастись. И тут он услышал страшный хруст и треск веток. Он обернулся.

Из лесной чащи к нему шли три Дубовых Тролля. Атрейо взглянул на них, и его прошиб холодный пот. У первого Тролля не хватало нижней части туловища и ног, так что ему приходилось ходить на руках, как акробату. У второго была огромная сквозная дыра в груди. А третий скакал на правой ноге — у него отсутствовала вся левая половина. Казалось, его распилили пополам сверху донизу.

Увидев на шее у Атрейо Амулет, они переглянулись и медленно подошли поближе.

— Не пугайся, — сказал тот, что шел на руках, и голос его прозвучал, как скрип старого дуба, когда бушует ветер. — Наш вид, наверно, не очень-то приятен, но в этой части леса, кроме нас, никто не мог бы тебя предостеречь… Вот мы и пришли.

— Предостеречь? — переспросил Атрейо.

— Мы о тебе слыхали, — прошелестел Тролль с дырой в груди, — нам рассказывали, почему ты в пути. Тебе нельзя углубляться в этот лес, здесь ты погибнешь…

— С тобой случится то, что случилось с нами, — охнул распиленный пополам. — Погляди на нас. Хочешь стать таким?

— А что с вами случилось?

— НИЧТО расплывается все шире и шире, — простонал первый. — Оно растет с каждым днем, если вообще про НИЧТО можно сказать, что оно растет. Все, кто жил в этом лесу, вовремя удрали отсюда, а вот мы не захотели покидать свою родину. НИЧТО настигло нас, когда мы спали, и сделало с нами то, что ты видишь.

— Вам больно?

— Нет, — ответил Тролль с дырой в груди, — ничего не чувствуешь, просто нет какой-то части тебя, и все. Но с каждым днем тот, с кем это случилось, все уменьшается и уменьшается. Скоро от нас троих совсем ничего не останется. Мы исчезнем…

— Вы найдете то место в лесу, где это началось?

— Ты хочешь его увидеть?

И третий Тролль, тот, что был всего лишь половинкой Тролля, вопросительно поглядел оставшимся глазом на своих товарищей по несчастью. Оба согласно кивнули, и тогда он сказал:

— Хорошо, мы проводим тебя, чтобы ты это увидел своими глазами, но обещай, что ты остановишься там, где мы тебе укажем. Не то тебя втянет в НИЧТО неодолимая сила.

— Хорошо, обещаю, — сказал Атрейо.

Тролли повернулись и двинулись к опушке леса, а Атрейо, взяв Артакса под уздцы, пошел вслед за ними. Некоторое время они петляли между огромными дубами, а потом остановились возле гиганта с невиданно толстым стволом — пять рослых мужчин не смогли бы его обхватить.

— А ну-ка забирайся на него как можно выше и погляди сверху в ту сторону, где восходит солнце.

Там ты увидишь НИЧТО. Вернее, ничего не увидишь.

Атрейо полез вверх по стволу, цепляясь за бугристую кору. Вот он достиг нижнего сука, схватился за ветку над ним, подтянулся, уцепился за следующую, и так поднимался все выше и выше, пока листва не заслонила ему землю. Но он продолжал карабкаться вверх, ствол становился все тоньше и тоньше, а ветвей было все больше и больше, и продвигаться вверх уже не составляло особого труда. Когда Атрейо наконец уселся на ветку почти на самой вершине дуба, он повернул голову туда, где восходит солнце, и увидел ЭТО.

Кроны самых ближних деревьев были зелеными, но листва тех, что росли чуть подальше, уже потеряла окраску и стала томительно-серой, а у тех, что стояли за ними, листья стали какими-то бесплотными, словно сотканными из тумана, точнее говоря, они как бы переставали существовать, растворяясь в воздухе. А за ними вообще ничего не было, абсолютно ничего. То, что увидел Атрейо, не было ни пустошью, ни черной тьмой, ни светом. Это было невыносимо для глаз — казалось, ты разом ослеп. Нет такого создания, глаза которого могли бы выдержать вид НИЧТО. Атрейо прижал ладони к лицу и чуть было не упал с ветки. Он вцепился в нее изо всех сил и стал быстро спускаться. То, что он успел увидеть, было для него достаточно. Только теперь он по-настоящему понял, на какой ужас обречена Фантазия.

Когда он снова встал на землю у подножия гигантского дуба, Троллей там уже не было. Атрейо вскочил на своего коня и во весь опор поскакал прочь от этого НИЧТО, которое распространялось медленно, но неотвратимо. Только когда совсем стемнело и дубовый лес остался далеко позади, остановился он на ночлег.

В ту ночь его ожидало еще одно потрясение, и оно направило его Великий Поиск по новому пути. Ему снова приснился — на этот раз куда четче, чем прежде — тот самый большой пурпурно-красный буйвол, которого он собирался убить. Но теперь Атрейо стоял перед ним, не держа в руках ни лука, ни стрел. Он чувствовал себя совсем крошечным рядом с этим гигантом, а морда зверя заслоняла ему небо. И вдруг Атрейо услышал, что буйвол что-то говорит. Атрейо не все разобрал, но тот сказал примерно вот что:

— Если бы ты тогда меня убил, ты был бы уже Охотником, но ты этого не сделал, и теперь я могу помочь тебе, Атрейо. Слушай! В Фантазии есть создание куда более древнее, чем все остальные. Далеко-далеко отсюда, на севере, лежат Болота Печали. Среди этих болот возвышается Роговая Гора, в ней живет Древняя Морла. Найди ее!..

И тут Атрейо проснулся…

Башенные часы пробили полдень. Одноклассники Бастиана сейчас пойдут на последний урок в физкультурный зал. Быть может, они будут играть, перекидывая друг другу большие тяжелые набивные мячи. В этих упражнениях Бастиан всегда отличался неуклюжестью, и ни одна команда не хотела брать его к себе. А еще на уроке играли иногда в салочки маленьким, твердым, как камень, мячиком, его старались кинуть изо всех сил, и когда попадали, было ужасно больно, а в толстого Бастиана кидали чаще, чем в кого бы то ни было, потому что он был на редкость удобной мишенью. А может, они будут сегодня лазать по канату — это занятие было для Бастиана самым ненавистным. Когда большинство ребят находились уже на самом верху каната, у кольца, Бастиан, красный как рак, под улюлюканье всего класса беспомощно болтался, словно мешок с мукой, на нижнем конце и, как ни пыхтел, не в силах был подняться ни на полметра. А учитель физкультуры, господин Менге, не скупился на оскорбительные шуточки.

Да, много бы дал Бастиан, чтобы быть похожим на Атрейо. Тогда бы он всех их заткнул за пояс. И Бастиан тяжело вздохнул.

А Атрейо скакал на север, все дальше и дальше на север. Он не давал роздыха ни себе, ни коню, разве только чтоб ненадолго сомкнуть веки или перекусить. Они скакали день и ночь, и в палящую жару, и в ливень, когда дул ураганный ветер и громыхала гроза. Он больше не глядел по сторонам и ни у кого ничего не спрашивал.

Чем дальше продвигался он на север, тем темнее становилось вокруг, дни были похожи на свинцово-серые сумерки, а по ночам небосвод озаряло северное сияние.

И вот однажды утром — в тусклой полумгле казалось, что время остановилось — Атрейо, взобравшись на невысокий холм, увидел наконец Болота Печали. Над ними проплывали неровные полосы тумана, кое-где виднелись жалкие перелески, и у всех деревьев стволы в нижней части разделялись на четыре, пять, а то и больше тоненьких кривых стволиков, напоминавших ноги морских пауков, опущенные в черную болотную жижу. Из побуревшей кроны этих уродцев свисали, переплетаясь, тонкие воздушные корни, похожие на застывшие щупальца. Было невозможно определить, где здесь твердая почва, а где бездонная топь, прикрытая сверху водяными растениями и палыми листьями.

Артакс фыркал от ужаса.

— Нам туда непременно надо, Господин?

— Никуда не денешься, мы ведь должны найти в этих болотах Роговую Гору.

И он слегка отпустил повод, приглашая коня двинуться дальше. Конь послушался. Шаг за шагом Артакс прощупывал под копытами твердый грунт, но продвигались они очень медленно. В конце концов Атрейо пришлось спешиться, он перекинул повод и повел Артакса за собой. Несколько раз конь проваливался в топь, правда, как-то ему удавалось выбраться. Но чем дальше шли они по Болотам Печали, тем замедленней становились его движения. Он опустил голову и едва передвигал ноги.

— Что с тобой, Артакс? — встревожено спросил Атрейо.

— Сам не пойму, Господин мой, — ответил конь. — Но я думаю, мы должны вернуться. Все это не имеет смысла. Мы ищем то, что тебе лишь приснилось во сне. Нам ничего не найти. Да, может, уже и поздно. Может, Девочка Королева уже умерла и все, что мы делаем, бесполезно. Давай повернем назад, Господин.

— Я никогда не слыхал от тебя таких слов, Артакс, — удивился Атрейо. — Ты что, болен?

— Может быть. С каждым шагом растет печаль в моем сердце. У меня нет больше надежды, Господин. И ноги стали тяжелыми, как гири. Боюсь, я не могу идти дальше…

— Надо! — воскликнул Атрейо. — Вперед, Артакс! Атрейо потянул его за повод, но конь не сдвинулся с места. Он был уже по брюхо в трясине и не делал никаких усилий, чтобы выбраться.

— Артакс! — крикнул Атрейо. — Взбодрись, слышишь! Пошли дальше! Ну, постарайся, пожалуйста, иначе тебя засосет!

— Оставь меня. Господин мой, — ответил конь, — мне с этим не справиться. Иди дальше один! И не думай обо мне!.. Я не в силах вынести эту печаль, я хочу умереть…

Атрейо в отчаянии тянул коня за повод, но тот все глубже и глубже уходил в трясину. О нет, ему не выбраться… Когда над черной водой торчала лишь конская голова, мальчик обхватил ее руками.

— Я крепко держу тебя, Артакс, — прошептал он, — я не дам тебе утонуть. Конь тихонько заржал.

— Ты мне уже ничем не поможешь, мой Господин. Со мной все кончено. Мы оба не знали, что нас здесь ждет. А вот теперь мы знаем, почему эти болота зовутся Болотами Печали. Печаль повисла на мне тяжелой гирей. Она тянет меня вниз, и я тону. Спасенья мне нет.

— Но я ведь тоже здесь и не чувствую ничего такого.

— У тебя Амулет, Господин мой, ты защищен.

— Сейчас я повешу его тебе на шею, может, он и тебя спасет.

И Атрейо поднял руку, чтобы снять медальон.

— Нет, — твердо сказал конь, — ты не имеешь на это права. Знак Власти вручен тебе, и ты не можешь распоряжаться им по своей воле. Увы, придется тебе продолжать Поиск без меня.

Атрейо прижался лицом к щеке коня.

— Артакс, — прошептал он, задыхаясь, — о мой Артакс!..

— Ты выполнишь мою последнюю просьбу. Господин мой?

Атрейо молча кивнул.

Я прошу тебя, уйди. Я не хочу, чтобы ты видел мой конец, сделай это ради меня.

Атрейо медленно поднялся. Голова коня уже наполовину погрузилась в черную жижу.

Удачи тебе, Атрейо, Господин мой, и спасибо…

Атрейо крепко стиснул губы, не в силах произнести ни слова. Он кивнул напоследок Артаксу, отвернулся и пошел.

Бастиан всхлипывал. Это было сильнее его. Слезы мешали ему читать, пришлось вытащить носовой платок и высморкаться. Он снова углубился в книгу.

Как долго Атрейо шагал вперед, только вперед, он и сам не знал. Он словно ослеп и оглох. Туман становился все гуще, и у мальчика возникло чувство, что вот уже много часов подряд он ходит по замкнутому кругу. Он больше не нащупывал ногой твердый грунт, чтобы шагнуть, а ступал куда придется и все же ни разу не провалился в трясину выше колена. Каким-то таинственным образом талисман Девочки Королевы вел его по верному пути.

И вдруг он оказался перед высоким, почти отвесным склоном. Карабкаясь по крутым отрогам скалы, он забрался наконец на круглую вершину. Сперва Атрейо даже не заметил, что это были за отроги, и, только оказавшись на самом верху и, оглядев оттуда всю гору, он увидел, что это вовсе не скала, а как бы огромный черепаший панцирь с высокими роговыми выступами, в расщелинах которых растет мох.

Значит, вот она — Роговая Гора! Все-таки он ее нашел!

Однако никакой радости от этого Атрейо не испытал. После гибели верного Артакса все ему стало как-то безразлично. Теперь надо было еще узнать, кто это Древняя Морла и где она обитает.

Пока Атрейо размышлял, что же ему делать, он вдруг почувствовал, что гора чуть-чуть вздрогнула, и услышал звук, напоминающий громкое чмоканье или чавканье, а вслед за тем и голос, который словно доносился из глубочайших недр земли:

— Эге, по-моему, по нам кто-то ползает!

Атрейо метнулся в ту сторону, откуда послышался голос, но поскользнулся на влажном мху и покатился по склону. Ему никак не удавалось за что-нибудь уцепиться, он катился все быстрей и быстрей и вдруг сорвался и кубарем полетел вниз. К счастью, он упал на крону дерева, росшего у подножия горы. Ветви его как бы поймали мальчика в свои объятия.

Прямо перед собой на склоне горы Атрейо увидел гигантскую пещеру, залитую черной водой. Вода колыхалась и выплескивалась, потому что в глубине пещеры что-то двигалось и вот уже начало медленно вылезать. Оно напоминало огромный осколок скалы величиной с дом. Только когда оно совсем вылезло наружу, Атрейо сообразил, что это голова черепахи, сидящая на длинной морщинистой шее. Глаза ее были как черные пруды, из пасти, заляпанной тиной, торчали водоросли. А вся эта Роговая Гора — вдруг осенило Атрейо — не что иное, как гигантских размеров панцирь болотной черепахи. Так вот она, Древняя Морла!

И снова раздался гулкий булькающий голос:

— Что тебе здесь надо, малыш?

Атрейо схватился за свой Амулет и поднял его вверх, чтобы в него уперся взгляд огромных, как пруды, глаз черепахи.

Знаешь ты, что это, Морла?

Она ответила не сразу.

— Гляди-ка, старуха, — ОРИН! Давненько мы его не видали, этот Знак Власти Девочки Королевы. Давненько!..

— Девочка Королева больна, — сказал Атрейо. — Ты это знаешь?

— А нам это все равно, верно, старуха? — ответила Морла.

Таким странным образом она, видно, разговаривала сама с собой, может быть, потому, что больше ей не с кем было разговаривать невесть сколько лет.

— Если мы ее не спасем, она умрет, — настойчиво произнес мальчик.

— Что ж поделаешь… Умрет так умрет. — ответила Морла.

— Но вместе с ней погибнет вся Фантазия! — закричал Атрейо. — НИЧТО расплывается все шире и шире. Я сам это видел.

Морла глядела на него огромными пустыми глазами.

— А нам-то что? Верно, старуха? — пробулькала она.

— Но тогда мы все погибнем! — еще громче крикнул Атрейо. — Все!

— Послушай, малыш, ну что нам до этого? Нам уже все неважно, все безразлично, все.

— Но тогда и ты погибнешь, Морла! — гневно вскричал Атрейо. — Ты тоже!.. Может, ты возомнила, что раз ты такая старая, то переживешь Фантазию?

— Послушай, малыш, — булькала Морла, — мы стары, слишком стары. Мы свое отжили. Слишком много видали. Кто столько знает, сколько мы, для того ничто уже неважно. Все вечно повторяется. День сменяет ночь, лето — зиму, мир пуст и бессмыслен. Все возвращается на круги своя. Все сущее должно погибнуть, что рождается, должно умереть. Все проходит: добро и зло, глупость и мудрость, красота и уродство. Все пусто… все тленно… все неважно…

Атрейо не знал, что можно на это возразить. Взгляд огромных темных пустых глаз Древней Морлы парализовал его мысли.

Помолчав, она снова заговорила:

— Ты еще очень молод, а мы стары. Если бы ты прожил столько, сколько мы, ты бы знал, что на свете нет ничего, кроме печали. Послушай, а почему бы нам и не умереть? Тебе, мне, Девочке Королеве, всем, всем?.. все ведь лишь видимость, игра в пустоте. Все безразлично. Оставь нас в покое, малыш, уходи!..

Атрейо собрал всю свою волю, чтобы не поддаться оцепенению — его сковывал ее взгляд.

— Если ты все знаешь, — сказал он, — то, может быть, тебе известно, чем больна Девочка Королева и как ее можно вылечить?

— Мы-то знаем, верно, старуха? — прошамкала она. — Но ведь неважно, спасут ее или нет. Так зачем же нам говорить?

— Если тебе и вправду все безразлично, — настаивал Атрейо, — то ты можешь и сказать мне это.

— Конечно, мы могли б и сказать, верно, старуха? — проскрипела Морла. — Но что-то нам неохота…

— Значит, тебе это вовсе не безразлично! — вскричал Атрейо. — Ты сама не веришь в то, что говоришь!

Черепаха долго не отвечала, а потом мальчик услышал какие-то хриплые булькающие звуки, какой-то клекот. Должно быть, это было нечто подобное смеху, если предположить, что Древняя Морла еще не разучилась смеяться. Когда эти звуки смолкли, она сказала:

— Ох, и хитер же ты, малыш! Гляди-ка! Ох, и хитер! Давно уж мы так не веселились, верно, старуха? Гляди-ка! И в самом деле, почему бы нам не сказать? Нам ведь без разницы. Ну что ж, скажем ему, старуха?

Молчание длилось очень долго. Атрейо с нетерпением ждал ответа Морлы, но не прерывал вопросами ее медленный и горестный ход мыслей. Наконец она снова заговорила:

— Ты еще не долго живешь, малыш. А мы — долго. Слишком долго. Но все мы живем во времени. Ты — не долго, мы — долго. Девочка Королева уже существовала до меня. Но она не старая. Она вечно молодая. Так-то! Ее жизнь зависит не от числа прожитых лет, а от ее имени. Ей нужно дать новое имя. Находить все новые имена. Ты знаешь, как ее зовут?

— Нет, — ответил Атрейо, — я никогда не слышал ее имени. Девочка Королева, и все.

— Ты и не мог слышать, — ответила Древняя Морла. — Даже мы не можем его вспомнить. А она носила не одно имя, но все они забыты. Все прошло, все миновало. Так-то! Но без имени она не может жить. Девочке Королеве необходимо найти новое имя — тогда она выздоровеет. Но выздоровеет она или нет — это все равно.

Морла прикрыла веками свои огромные, как пруды, глаза и начала медленно втягивать голову в панцирь.

— Подожди-подожди! — закричал Атрейо. — Как она получает имена? Кто может дать ей имя? Где мне найти это имя?

— Никто из нас, — просипела Морла, — ни одно создание Фантазии не может дать ей новое имя. Поэтому все зря! Не огорчайся, малыш, все это, право, неважно.

— А кто может дать ей новое имя? — не унимался Атрейо. — Кто может спасти ее и всех нас?

— Ишь, расшумелся, — булькнула Морла. — Оставь нас в покое, уходи восвояси. Мы сами не знаем, кто может.

— Если ты этого не знаешь… — Атрейо кричал все громче, — то кто это может знать? Морла еще раз открыла глаза.

— Не будь на тебе Знака Власти, мы бы тебя сожрали, чтоб обрести покой. Так-то!

— Кто? — не отступал Атрейо. — Скажи мне, кто это знает? И я навеки оставлю тебя в покое!

— Неважно кто, — ответила она. — Быть может, Эйулала у Южного Оракула. Она, может, знает. А, в общем-то, нам наплевать.

— Как мне туда добраться?

— Туда ты вообще не сможешь добраться. Так-то. Даже за десять тысяч дней. Твоя жизнь чересчур коротка. Ты умрешь раньше, чем доберешься. Слишком далеко. На юге. Слишком уж далеко — все напрасно. Мы же сразу тебе сказали — верно, старуха? — брось, отступись, малыш. А главное, оставь нас в покое!

Черепаха закрыла глаза и втянула голову в пещеру. Атрейо понял: больше из нее не вытянешь ни слова.

В тот самый час темная Теневая Тварь, что сгустилась из ночной мглы над пустошью, учуяла след Атрейо и помчалась к Болотам Печали. Теперь уж никто и ничто в Фантазии не заставит ее бросить этот след.

* * *

Бастиан подпер голову рукой и, задумавшись, уставился в одну точку.

— Как странно, — сказал он вслух, — что ни одно создание Фантазии не в силах дать Девочке Королеве новое имя.

Если дело только за тем, чтобы придумать новое имя, Бастиан мог бы легко прийти ей на помощь. Уж в чем, в чем, а в этом он был силен. Но, к сожалению, он был не в Фантазии, где его способности нашли бы себе применение, а может, даже завоевали бы ему всеобщую симпатию и уважение. И в то же время он радовался, что он не там, потому что в такую местность, как Болота Печали, он ни за что на свете не решился бы и ногой ступить. А тут еще эта жуткая Теневая Тварь, которая преследует Атрейо, и он об этом даже не подозревает! Бастиану так хотелось предупредить Атрейо, но ведь это невозможно! И ему ничего другого не оставалось, как не терять надежды и читать дальше.

Атрейо мучил голод и томила жажда. Вот уже два дня, как он, выбравшись из Болот Печали, шел по Каменной Пустыне, в которой не было ничего живого. Тщетно шарил он между камнями, надеясь отыскать там хоть какой-нибудь корешок, но здесь ничего не росло — даже мох и лишайник.

Сперва он обрадовался, когда почувствовал под ногами твердую почву, но вскоре ему пришлось признаться себе, что положение его теперь еще более безнадежно. Он заблудился. Он не мог даже определить, где восток, где запад, так как сумрачное небо не давало ему на этот счет никаких указаний. Холодный ветер неутомимо обдувал уступы скал, громоздившихся вокруг.

Каменные завалы то и дело преграждали путь, и он с трудом взбирался на них, потом, чуть не срываясь, спускался вниз, но его взору не открывалось, увы, ничего, кроме все новых и новых уходящих к горизонту горных кряжей. И ничего живого: ни жучка, ни муравьишки, ни даже коршуна, который обычно кружит над заблудившимся путником, ожидая, что тот в конце концов рухнет на землю от изнеможения.

Атрейо уже не сомневался: он попал в край Мертвых Гор. Мало кто решался сюда забрести, и едва ли кто-нибудь выбрался отсюда живым. Но в преданиях, которые Атрейо слышал у себя на родине, горы эти упоминались не раз. Он вспомнил строфу из одной старинной песни:

Нет, охотник, те Болота Лучше было б не пройти:

В том краю, где Горы Смерти, Встретишь пропасть на пути, Играмуль, гроза округи, В ней живет, меняя лики, — МНОЖЕСТВО, ужасным роем, Страх из Страхов, Страх Великий…

Но даже если бы Атрейо знал, куда надо идти, чтобы вернуться назад, это было бы уже невозможно. Он зашел слишком далеко, и теперь ему ничего не оставалось, кроме как упорно продвигаться вперед.

Будь его воля, он скорее всего залег бы в какой-нибудь пещере и ждал там своего смертного часа. Так обычно поступали все настоящие охотники его племени. Но он вышел на Великий Поиск, и речь теперь шла не о его жизни, а о жизни Девочки Королевы и о судьбе всей Фантазии. Атрейо не имел права сдаваться.

И вот он шагал все дальше и дальше, то поднимаясь вверх по склонам, то спускаясь вниз, пока не осознал, что давно уже бредет как лунатик, а душа его витает где-то совсем в другом месте и лишь нехотя возвращается назад, в его тело.

* * *

Бастиан вздрогнул. Часы на башне пробили час. Занятия в школе окончились.

Бастиан прислушался к топоту и крику ребят: они выбегали из классов и со всех ног неслись по коридорам к выходу. Потом до него долетел стук обуви по ступеням лестницы, снова выкрики, но уже с улицы, и наконец в здании школы воцарилась тишина.

Эта тишина накрыла Бастиана, словно пушистое, нетяжелое одеяло, под которым, как ему показалось, так легко задохнуться. С этой минуты он будет совсем один в огромном школьном здании — весь остаток дня, до вечера, а потом и всю ночь, которая протянется бесконечно долго. Да, с этой минуты жизнь его принимала совсем другой, серьезный оборот.

Ребята разошлись по домам обедать. Бастиан же не только проголодался, но и продрог до мозга костей, несмотря на солдатские одеяла, в которые укутался. Он вдруг потерял все свое мужество и считал теперь свой план просто безумным или, уж во всяком случае, полной бессмыслицей. Ах, как ему захотелось домой! Прямо сейчас! Немедленно! — Он вернулся бы как раз вовремя. До сих пор ведь отец не мог еще ничего заподозрить, и Бастиану не пришлось бы даже признаваться в том, что он прогулял школу. Конечно, со временем отец все равно что-нибудь да узнает, но пока опасаться нечего. А как быть с украденной книгой? Да, тут никуда не денешься, рано или поздно ему придется повиниться. Но в конце концов отец простит ему и этот грех, как мирится со всеми разочарованиями, которые доставляет ему сын. Бояться сейчас отца оснований не было. Скорее всего, он, ни слова ни говоря, отправится к господину Кореандеру и как-нибудь все уладит.

Бастиан схватил книгу в медно-красном переплете, чтобы сунуть ее в портфель, но вдруг замер.

— Нет, — сказал он вслух, нарушив глухую тишину чердака. — Атрейо не сдался бы так быстро только из-за того, что стало трудно. Я зашел уже слишком далеко, чтобы повернуть назад. Нет!.. Я могу идти только вперед. Вперед, что бы ни случилось.

Он чувствовал себя очень одиноким, но к этому чувству примешивалось и что-то иное — вроде бы гордость за то, что ему удалось проявить силу духа и не поддаться искушению спасовать. Пусть пока совсем немного, но чем-то он все же стал похож на Атрейо!

Атрейо шел не останавливаясь, пока и вправду уже не смог сделать следующего шага: перед ним зияла пропасть.

Ужас от того, что он увидел, нельзя описать словами. Край Мертвых Гор пересекала расщелина шириной не менее чем в полмили и такой глубины, что и представить себе невозможно.

Атрейо подполз к выступу скалы над пропастью и поглядел туда, в бездонную темноту, — казалось, расщелина доходила до самого центра земли. Он поднял валявшийся рядом камень величиной с человеческую голову и кинул вниз. Камень все падал, и падал, и падал, пока его не поглотила тьма. Атрейо прислушался и ждал, но так и не смог уловить звука удара камня о дно пропасти.

И тогда он принял единственно возможное решение: он пошел вдоль края расщелины, каждое мгновение ожидая встречи со Страхом из Страхов, о котором пелось в той песне. Он не знал, что это за существо, знал только, что зовут его Играмуль.

Бездонная пропасть зигзагообразно раздирала Каменную Пустыню, и, конечно, никакой тропинки по ее краю не было: то тут, то там высились нагромождения валунов, на которые Атрейо приходилось взбираться, и часто они под ним зловеще раскачивались; ему приходилось обходить огромные глыбы, лежащие на пути, шагать по осыпям щебня, и, как только на них опиралась его нога, они начинали сползать в пропасть — несколько раз он оказывался всего на расстоянии ступни от края расщелины.

Знай Атрейо, что за ним по пятам давно уже идет преследователь, приближаясь с каждым часом, он, может, и совершил бы какой-нибудь безрассудный поступок, за который ему пришлось бы еще здорово поплатиться на своем и без того трудном пути. Ведь это была та самая Теневая Тварь из Тьмы, что давно уже за ним охотилась. За это время тень так уплотнилась, что стали четко видны ее очертания. Она походила теперь на черного, как вороново крыло, волка величиной с быка. Опустив морду, чтобы не терять след, принюхиваясь, Волк трусил по Каменной Пустыне у подножия Мертвых Гор вслед за Атрейо. Язык свисал из его полураскрытой пасти, а когда он ощеривался, видны были его ужасающие клыки. Он уже учуял, что всего лишь несколько миль отделяет его от жертвы. И расстояние это все сокращалось.

Но Атрейо, не подозревая об опасности, осторожно и не спеша выбирал путь.

Когда он полз по пещере, которая, словно узкий туннель, вела сквозь скалистый массив, до него вдруг донесся оглушительный рев. Происхождение его он не мог себе объяснить, потому что рев этот не походил ни на один звук, какой Атрейо когда-либо доводилось слышать. Это было нечто среднее между воем, рыком, шипением и хрустом. И тут Атрейо почувствовал, что массив скалы, внутри которой он сейчас находился, задрожал, и услышал, как снаружи со склона градом посыпались камни. Атрейо немного переждал, чтобы это землетрясение или что-то еще, ему до сих пор неведомое, утихло, и пополз дальше. Так он полз, пока не добрался до конца туннеля. Теперь он опасливо высунул голову и огляделся.

И вот что он увидел: над тьмой бездонной пропасти висело нечто вроде гигантской паутины. А в ее клейких нитях толщиной с морской канат бился огромный Белый Дракон Счастья. Изо всех сил рубил он воздух огромным хвостом и лапами, но только все безнадежней запутывался в чудовищной сетке.

Драконы Счастья принадлежат к числу редчайших созданий Фантазии. Они нисколько не похожи на обычных драконов, которые, подобно омерзительным гигантским змеям, живут в глубоких пещерах, распространяют вокруг себя нестерпимую вонь и частенько охраняют либо подлинные, либо воображаемые сокровища. Такие твари — порождение Хаоса, и у них мрачный и злобный нрав. Трепеща перепончатыми, обтянутыми кожей, как у нетопырей, крыльями, они неуклюже, с шумом взмывают вверх, извергая из пасти пламя и дым. Драконы Счастья, напротив, дети тепла и света, безотчетной радости, и, хотя тела их огромны, они легки, как летние облака. Поэтому им не нужны крылья, чтобы летать. Они плавают в воздухе, как рыбы в воде. Если смотреть на них с земли, издалека, они кажутся зарницами. Но самое удивительное — это их пение. Голоса их звучат, как благовест, а их тихие песни — как доносящийся откуда-то издали малиновый звон. Кому довелось хоть раз услышать их пение, тот не забудет этого до конца своих дней и непременно расскажет внукам.

Но тому Дракону Счастья, которого увидел Атрейо, сейчас было не до пения. Его длинное гибкое тело, покрытое поблескивающей перламутровой чешуей с бело-розовым отливом, висело в воздухе, опутанное чудовищной липкой паутиной. Длинные усы, украшающие морду дракона, его роскошная грива и бахрома на хвосте так плотно пристали к клейким канатам, что он уже едва мог шелохнуться. Только вспыхивающие рубиновым светом глаза на его львиной морде говорили о том, что он еще жив.

Из его многочисленных ран струилась кровь, а на него все снова и снова с быстротой молнии налетало что-то огромное, подобное темной туче, очертания которой все время менялись. То она принимала вид громадного паука с предлинными ногами, сотней горящих глаз и телом, покрытым черной свалявшейся шерстью, то — громадной лапы с когтями, пытавшейся разодрать Дракона, а в следующую секунду уже превращалась в гигантского черного скорпиона, разящего свою несчастную жертву ядовитым жалом.

Бой между этими двумя могучими созданиями внушал ужас. Дракон все еще пытался защищаться, изрыгая голубое пламя, опаляющее щетину чудовища. Дым и копоть сочились сквозь расщелины скал. Атрейо задыхался от вони. Дракону удалось откусить одну из паучьих ног противника. Но нога эта, отделенная от тела, не упала, как следовало ожидать, в глубину бездны, а, полетав немного в воздухе, вернулась на прежнее место и вновь соединилась с темным облаком в форме паука. И это повторялось всякий раз, когда Дракону удавалось вцепиться зубами в одну из конечностей своего мучителя. Казалось, Дракон кусал пустоту.

Только теперь Атрейо впервые заметил, что эта огромная устрашающая тварь вовсе не была единым существом, а состояла из роя крошечных мошек стального цвета, жужжащих, как разъяренные шершни. Они сбивались в плотные тучи, которые принимали все новые и новые очертания.

Это и была Играмуль, и теперь Атрейо понял, почему ее называют Множеством.

Атрейо выскочил из своего укрытия, схватил рукой Знак Власти, висящий на груди, и крикнул что было сил:

— Остановись!.. Именем Девочки Королевы приказываю: остановись!

Но его крик потерялся в реве и пыхтении борющихся гигантов. Он и сам-то едва услышал свой голос.

Не раздумывая, Атрейо стал карабкаться по липким канатам паутины. Паутина раскачивалась от его движений. Он вдруг потерял равновесие и чуть было не сорвался в темную бездну. Он повис над ней, ухватившись руками за клейкий канат, с огромным трудом взобрался на него снова, и прилип к этому месту. Затем ему удалось, собрав все силы, оторваться и двинуться дальше. Но тут Играмуль, видно, вдруг почувствовала, что кто-то к ней приближается, и мигом обернулась. От вида ее морды кровь застывала в жилах: теперь она являла собой гигантское рыло стального цвета с одним-единственным глазом над кабаньим пятачком. И это полуприкрытое веком око с невообразимой злобой уставилось на Атрейо.

Бастиану стало так страшно, что он не смог сдержать крика.

Испуганный крик огласил бездну и прокатился многоголосым эхом по склонам горы. Играмуль зыркнула налево и направо, проверяя, нет ли там еще пришельцев, — ведь застывший перед ней от ужаса мальчик не мог издать такого вопля. Однако никого другого не было видно.

«Неужели они услыхали мой крик? — в тревоге подумал Бастиан, совсем растерявшись. — Но это ведь совершенно невозможно».

И Атрейо услышал голос Играмуль… Хрипловатый визг решительно не подходил к ее гигантскому рылу. Она говорила, не открывая пасти. Эти звуки были подобны жужжанию несметного роя москитов, которое складывалось в подобие слов.

— Двуногая тварь! — услышал Атрейо. — После столь долгой голодухи получить разом два таких лакомых кусочка! Какой счастливый день для Играмуль!

Атрейо пришлось собрать все свои силы, чтобы не потерять присутствия духа. Он помахал Блеском перед глазами чудовища и спросил:

— Вам известен этот Знак?

— Поближе, двуногая тварь! — прогудел многоголосый хор москитов. — Играмуль плохо видит.

Атрейо приблизился еще на шаг к рылу чудовища. И тут оно разверзло пасть. Вместо языка у него было великое множество извивающихся щупальцев, присосок и раздвоенных жал.

— Еще ближе! — жужжал несметный хор.

Атрейо придвинулся еще на шаг, он стоял теперь на канате так близко от Играмуль, что мог четко различать каждого стального москита в отдельности, хотя они находились в непрерывном вихревом перемещении. Но при этом рыло чудовища оставалось неподвижным.

— Меня зовут Атрейо, — сказал мальчик, — и я выполняю поручение Девочки Королевы.

— Твой приход не ко времени, — прожужжало чудовище после продолжительного молчания. — Что тебе надобно от Играмуль? Ты что, не видишь, что она очень занята?

— Мне нужен Дракон Счастья, — ответил Атрейо. — Отдай мне его!

— Зачем он тебе, двуногая тварь Атрейо?

— Я погубил своего коня в Болотах Печали. Мне необходимо добраться до Южного Оракула, потому что только Эйулала может мне поведать, кто способен дать Девочке Королеве новое имя. А если ее не назовут по-новому, она умрет, а вместе с ней погибнет и вся Фантазия. И вы, Играмуль, по прозвищу Множество, тоже.

— А… — негромко прохрюкало рыло. — Вот, значит, почему эта расщелина ведет прямо в НИЧТО.

— Да, — подтвердил Атрейо. — Значит, и вы это знаете, Играмуль?! Но Южный Оракул находится так далеко отсюда, что мне не хватит всей жизни, чтобы до него добраться. Поэтому я требую, чтобы вы отдали мне Дракона Счастья. Если он помчит меня по воздуху, то я, быть может, успею выполнить поручение.

Вихрящийся рой, образующий рыло, издал какие-то визгливые звуки, которые можно было принять за хихиканье.

— Ошибаешься, двуногая тварь Атрейо. Нам ничего не известно ни о Южном Оракуле, ни об Эйулале, зато мы знаем, что Дракон никуда уже не сможет тебя доставить. Но даже если бы он и не был весь в ранах, ваше путешествие длилось бы так долго, что страшная болезнь успела бы одолеть Девочку Королеву. Время, отпущенное тебе на Поиск, ты должен мерить продолжительностью ее жизни, а не твоей, двуногая тварь!

Взгляд страшного ока со сверлящим зрачком выдержать было невозможно, и Атрейо опустил голову.

— Это правда, — тихо произнес он.

— А кроме того, — продолжало неподвижное рыло, — в теле Дракона яд Играмуль, и проживет он не дольше часа.

— Значит, — прошептал Атрейо, — больше нет никакой надежды ни для него, ни для меня, да и для вас тоже, Играмуль?

— Зато Играмуль еще хоть разок наестся до отвала, — прожужжала она в ответ. — Впрочем, еще не известно, будет ли это последней трапезой Играмуль. Она знает, что нужно сделать, чтобы ты вмиг оказался у Южного Оракула. Только вряд ли тебе такое понравится, двуногая тварь Атрейо.

— Скажите скорей!

— Это секрет Играмуль. Творения мрака тоже имеют свои секреты, Двуногий. До сих пор Играмуль никому их не выдавала. И ты должен поклясться мне страшной клятвой, что никому не откроешь мой секрет. Если его узнают, это нанесет вред Играмуль, да-да, очень-очень ей повредит!

Клянусь страшной клятвой! Говори!

Гигантское стальное рыло чуть наклонилось и едва слышно ласково прожужжало:

Ты должен дать Играмуль тебя укусить.

Атрейо в ужасе отшатнулся.

— Яд Играмуль, — продолжало рыло, — убивает за час, но тот, кому он попал в кровь, может вмиг оказаться в любой точке Фантазии по своему желанию. Представляешь, что было бы, если бы это стало известно! От Играмуль улизнула бы вся добыча!

— Убивает за час?! — воскликнул Атрейо. — Но что же я успею сделать за один час?

— И все же больше, чем в те часы, которые тебе осталось здесь прожить, — прожужжал рой москитов. — Решай!

Атрейо сосредоточенно думал.

— Вы отпустите Дракона, если я попрошу вас об этом именем Девочки Королевы? — спросил он наконец.

— Нет, — ответило рыло. — Ты не имеешь права просить об этом Играмуль, даже если ты носишь Знак. Девочка Королева разрешает нам всем быть такими, какие мы есть. Только поэтому Играмуль и признает ее Знак. И ты это прекрасно знаешь.

Атрейо стоял по-прежнему с опущенной головой. Все, что говорила Играмуль, было правдой. Значит, он не может спасти Дракона Счастья. Его личные желания вообще ничего не значат.

Атрейо поднял голову и сказал:

— Укуси меня!

И в тот же миг на него обрушилось стальное облако москитов и плотно обволокло его со всех сторон. Атрейо почувствовал нестерпимую боль в левом плече и едва успел подумать: «К Южному Оракулу!», как у него потемнело в глазах.

Когда Волк час спустя домчался до этого места, то увидел лишь огромную паутину, висящую над пропастью, и никого вокруг. След, который вел его сюда, вдруг пропал, и, несмотря на все старания, он не мог его снова найти.

Бастиан оторвался от книги. Он чувствовал себя так плохо, словно и к нему в кровь попал яд Играмуль.

— Хорошо, — сказал он тихо, — что я не в Фантазии. К счастью, таких чудовищ в действительности не существует. Ведь все это только выдуманная история.

А может, не выдуманная? Иначе как же могло случиться, что Играмуль и, видно, Атрейо тоже услышали испуганный крик, вырвавшийся у Бастиана?

Да, от этой книги ему постепенно становилось как-то не по себе…

На одно мгновение — страшное мгновение! — Атрейо показалось, что Играмуль его обманула, потому что, очнувшись, он увидел, что по-прежнему находится в Каменной Пустыне. Он с трудом поднялся на ноги. И тогда он сразу увидел, что, хотя вокруг, куда ни глянь, стеной стояли горы, это был все же совсем другой пейзаж. Казалось, кто-то нагромоздил красно-бурые каменные глыбы, накидал их друг на друга так, что образовалось что-то вроде причудливых башен и пирамид. Земля между ними заросла низким кустарником и травой. Было нестерпимо жарко, солнце палило вовсю и слепило глаза, все вокруг утопало в его сиянии.

Атрейо посмотрел вдаль из-под руки и тогда увидел примерно на расстоянии мили ворота неправильной формы высотой примерно в сто футов, сложенные из неотесанных каменных плит.

Не ведут ли они к Южному Оракулу? Насколько он мог разглядеть, за воротами лежала бескрайняя равнина. Там не было ни здания, ни храма, ни рощицы — ничего такого, где бы мог находиться Оракул.

Мальчик все еще стоял, раздумывая, что же ему теперь делать, как вдруг услышал глубокий голос, отдающий бронзовым гулом:

— Атрейо… — И еще раз:

— Атрейо!

Он обернулся и увидел, что из-за красно-бурой каменной башни выползает Дракон Счастья. Раны его кровоточили, и он так ослабел, что с трудом дополз до Атрейо. И все же он весело подмигнул ему своим рубиновым глазом и сказал:

— Ты удивляешься, что и я тут оказался? Правда, когда я болтался в этой ужасной паутине, я был как в параличе, но я слышал все, что тебе сказала Играмуль. И тогда я подумал, что ведь и меня она укусила, так почему бы мне не воспользоваться тем секретом, который она тебе доверила? И удрал от нее.

Атрейо очень обрадовался Дракону.

— Мне было тяжело оставлять тебя на растерзание Играмуль, — сказал он, — но что я мог поделать?

— Ничего, — ответил Дракон Счастья. — Но ты все равно спас мне жизнь, пусть даже с моей помощью.

И он снова подмигнул, но теперь уже другим глазом.

— Спас жизнь, — повторил за ним Атрейо, — но всего на час. Этот срок отмерен нам обоим. С каждой секундой я все больше чувствую действие яда Играмуль.

— На каждый яд есть противоядие, — сказал Белый Дракон. — Вот увидишь, все будет хорошо.

— Даже представить себе этого не могу.

— Откровенно говоря, и я тоже, — признался Дракон. — Но это и есть самое прекрасное. С этой минуты тебе будет сопутствовать удача. Ведь недаром же я Дракон Счастья. Даже когда я висел в этой ужасной липкой сетке, меня не покидала надежда. И, как видишь, я был прав.

Атрейо улыбнулся.

— Скажи мне, почему ты захотел оказаться здесь, а не в каком-нибудь более приятном месте, где тебя, может, вылечили бы?

— Потому что отныне моя жизнь принадлежит тебе, — сказал Дракон. — если, конечно, ты примешь этот дар. Я подумал, что для успеха Великого Поиска тебе надо быстро передвигаться. Ты увидишь, что лететь по небу на моей спине куда веселее, чем плестись на своих двоих или даже скакать на добром коне. Ясно?

— Ясно! — ответил Атрейо.

Кстати, — добавил Дракон, — меня зовут Фалькор ‹вообще-то, в немецкой книге его имя — Fuchur, но поскольку большинство людей в мире познакомилось с ним из знаменитого фильма по этой книге — The Neverending Story, где его звали именно так, как данном тексте, то придержемся и мы его. Тем более что правильно произнести это имя по-немецки все равно трудно, а вот английский вариант — заметно легче! (примеч ск.)›.

— Привет, Фалькор! — сказал Атрейо. — Но пока мы с тобой разговариваем, проходят те драгоценные минутки, которые у нас еще остались. Что нас может спасти?

— Только везение, — ответил Фалькор, — и ничто другое.

Но Атрейо уже не слышал его ответа. Он упал без чувств и лежал неподвижно на мягкой гриве Дракона.

Яд Играмуль сделал свое дело.

Когда Атрейо — кто знает, через сколько часов — снова открыл глаза, он сперва увидел лишь склонившееся над ним очень странное морщинистое личико величиной с кулак. Коричневая кожа еще увеличивала его сходство с печеным яблоком, а глазки на нем сверкали, будто звездочки. Волосы были прикрыты чем-то вроде чепчика из увядших листьев.

И тут Атрейо почувствовал, что ему поднесли ко рту маленький сосуд с каким-то питьем.

— Вкусненькое лекарство, хорошее лекарство! — задвигались губки на морщинистом личике. — Пей, дитя, пей! Тебе будет легче!

Атрейо сделал глоток. Вкус лекарства был ни на что не похожий, сладковатый, но при этом терпкий — А что с Драконом? — проговорил он с трудом — Все в порядке, — ответил хриплый голосок, — не беспокойся, мой мальчик. Он выздоравливает. Вы оба скоро выздоровеете. Худшее уже позади. Только ты пей, милый, пей!

Атрейо отпил еще глоток и снова впал в сон, но теперь уже это был глубокий, укрепляющий сон выздоровления.

Башенные часы пробили два.

Бастиан был не в силах больше терпеть: ему хотелось в туалет. Собственно говоря, ему уже давно хотелось, но он не мог прервать чтение. Да и страшновато было спуститься с чердака в школьный коридор. Он все внушал себе, что бояться нечего, там сейчас пусто, значит, никто его и не увидит. И все-таки ему было страшно, казалось, сама школа превратилась в живое существо, которое за ним следит.

Но выхода не было.

Бастиан положил раскрытую книгу на мат, встал и подошел к чердачной двери. Прислушался. Сердце его отчаянно колотилось. Он отодвинул засов и повернул большой ключ, торчащий в замочной скважине. Потом нажал на ручку, и дверь с громким скрипом отворилась.

Он выбежал, не надев ботинок, прямо в носках, и не притворив за собой двери, чтобы не делать лишнего шума. Крадучись спустился он по лестнице на первый этаж. Перед ним был длинный-предлинный коридор с множеством выкрашенных в шпинатный цвет дверей, ведущих в классы. Туалет для учеников находился в противоположном конце. Бастиан кинулся туда со всех ног и едва успел вовремя добежать.

В уборной он думал о том, почему герои книги никогда не сталкиваются с такими проблемами. Видимо, все это настолько второстепенные, не имеющие значения вопросы, что нет смысла писать об этом в книгах. Хотя из-за этих самых вопросов он не раз попадал в самое неловкое и отчаянное положение.

Он спустил воду и хотел было уже выйти из уборной, как вдруг услышал, что кто-то ходит по коридору. Одна за другой открывались и закрывались двери классов, и шаги все приближались.

Сердце Бастиана бешено колотилось. Куда спрятаться? Он застыл на месте, словно оцепенев.

Открылась и дверь уборной, но, к счастью, она открывалась внутрь и загородила Бастиана. Вошел комендант. Он внимательно оглядел одну за другой все кабинки, а когда дошел до той, где еще текла вода и раскачивалась ручка спуска, замер в недоумении. Но, увидев, что вода течь перестала, пожал плечами и вышел. Вскоре его шаги заглохли на лестнице.

Бастиан, все это время не смевший дышать, жадно втянул в себя воздух. Выходя из своего укрытия, он заметил, что у него дрожат колени.

Торопливо проскользнув по коридору мимо дверей шпинатного цвета, он взбежал по лестнице, юркнул на чердак и расслабился только после того, как закрыл задвижку и повернул ключ в замке.

Глубоко вздохнув, Бастиан опустился на мат, натянул на себя солдатские одеяла и погрузился в чтение.

Когда Атрейо снова проснулся, он почувствовал себя совершенно здоровым и полным сил. Он тут же сел.

Была ночь, но луна светила ярко, и Атрейо увидел, что он все еще находится в том месте, где упал без чувств рядом с Белым Драконом. И Фалькор лежал возле него и дышал теперь глубоко и ровно. Видно, он крепко спал. Все его раны были перевязаны.

Атрейо увидел и на своем плече такую же повязку — не из бинта, а из травы и волокон каких-то растений.

В нескольких шагах от того места, где лежали они с Фалькором, он обнаружил вход в маленькую пещерку, откуда падал слабый свет.

Стараясь не задеть свою левую руку, Атрейо осторожно приподнялся, встал на ноги и подошел к пещерке. Нагнувшись, он увидел помещение, похожее на кухню алхимика, но только в миниатюре. Повсюду стояли тигли, горшки, валялись колбы. На полке красовался плотный ряд мешочков с разными травами. В камине весело пылал огонь. Столик и вся остальная мебель были, видно, сделаны из корневищ и пней. Жилье это производило самое приятное впечатление.

Только услышав покашливание, Атрейо заметил, что в кресле у камина кто-то сидит. На голове у этого человечка была шапка, выструганная из корня и напоминающая перевернутую головку трубки. Лицо его было тоже цвета печеного яблока и такое же морщинистое, как и то, что склонилось над Атрейо, когда он очнулся. Огромные очки, сползшие на кончик остренького носа, да выражение озабоченности на лице — вот и все, что Атрейо успел разглядеть. Человечек сосредоточенно читал толстую книгу, лежавшую у него на коленях.

Потом из глубины пещеры, видимо, из другого помещения, появился еще кто-то, и Атрейо сразу же узнал то маленькое существо, что хлопотало над ним, когда он в первый раз приоткрыл глаза. Помимо чепца из листьев на ней — а это, видно, была «она», — как и на старичке у камина, было нечто вроде монашеской рясы, сотканной из сухих травинок. Она что-то напевала себе под нос, с довольным видом потирая ручки, а потом склонилась над стоящим на очаге котелком. Оба человечка едва доходили Атрейо до колена. Без всякого сомнения, они принадлежали к широко разветвленному роду гномов, хотя и выглядели весьма своеобразно.

— Жена, — мрачно проговорил человечек, — не загораживай свет. Ты мешаешь мне читать научный трактат.

— Ох! До чего же ты мне надоел со своим чтением! Какой в этом прок! — воскликнула жена. — Сейчас важнее всего поскорее сварить целебный эликсир. Им обоим он просто необходим.

— Им обоим, — раздраженно возразил человечек, — нужнее всех твоих эликсиров мой совет и моя помощь.

— Не спорю, но сперва-то их надо вылечить! Дай-ка мне подойти к огню, старик!

Человечек, недовольно бурча, немного отодвинул кресло от камина.

Атрейо кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание. Оба гнома тут же обернулись.

— Видишь, он уже на ногах! — сказал человечек. — Настал мой черед!

— Ничего подобного! — огрызнулась жена. — Не тебе решать, здоров он или нет. Это определяю только я. А твой черед настанет тогда, когда я скажу, что он настал.

Потом она обратилась к Атрейо:

— Мы охотно пригласили бы тебя войти сюда, к нам. Но тебе, боюсь, будет здесь тесновато. Подожди минутку, я сейчас выйду.

Она что-то растерла в маленькой ступке и добавила порошок в кипящее варево. Потом ополоснула руки, вытерла их фартуком и строго сказала мужу:

— А ты будешь сидеть здесь, Энгивук, пока я тебя не кликну, ясно?

— Ясно, ясно, Ургула, — буркнул он в ответ. Выйдя из пещеры, Ургула вскинула голову и, прищурив глаза, испытующе оглядела Атрейо.

— Ну, как? Похоже, нам уже лучше? Атрейо молча кивнул.

Ургула забралась на выступ скалы и, оказавшись на уровне лица Атрейо, села.

— Больше ничего не болит? — спросила она.

— Пустяки, об этом и говорить не стоит, — ответил Атрейо.

— Ну, так как же все-таки? — не унималась Ургула, сверкая глазками. — Болит или не болит?

— Немного болит, — признался Атрейо, — но это неважно, можно потерпеть…

— Мне это важно, — перебила Ургула. — До чего ж я люблю, когда больные объясняют лекарю, что важно, а что неважно! Да разве ты в этом разбираешься, желторотый птенец! В том-то и дело, что еще должно болеть, чтобы совсем выздороветь. Между прочим, если бы не было больно, рука твоя давно бы отсохла.

— Извините, — пробормотал Атрейо, смутившись. Ему показалось, что он ведет себя как невоспитанный ребенок. — Я хотел сказать… в общем, я хотел вас поблагодарить…

— Не за что! — резко оборвала его Ургула. — Я ведь целительница, это мой долг, только и всего. К тому же мой старик Энгивук заметил у тебя на шее Амулет. Так что тут и раздумывать было не о чем.

— А Фалькор? Как он себя чувствует?

— Это кто?

— Белый Дракон.

— еще не знаю. Ему досталось больше, чем тебе. Правда, он покрепче. Думаю, обойдется. Почти уверена, что и он скоро поправится. Но ему еще нужен отдых. Где же это вы набрались столько яду, а? И откуда вы вдруг взялись — словно с луны свалились? И куда путь держите? И вообще, кто вы такие?

Энгивук тем временем стоял уже у выхода из пещеры и слушал, как Атрейо отвечает на вопросы Ургулы. Наконец терпение его лопнуло, он сделал шаг вперед и воскликнул:

— Помолчи, старуха! Настал мой черед! Повернувшись к Атрейо, он снял шляпу, похожую на трубку, почесал свою лысину и сказал:

— Не сердись на нее за резкий тон. Старая Ургула частенько бывает грубовата, но намерения у нее самые лучшие. Мое имя Энгивук. А еще нас зовут «Отшельники». Слышал про нас?

— Нет, — признался Атрейо.

Энгивук как будто немного оскорбился.

— Что ж, ты, видно, не вращаешься в ученых кругах, — сказал он, — не то наверняка слышал бы. Ты не ошибся адресом. Если ты намерен попасть к Южному Оракулу и разыскать Эйулалу, лучше меня тебе дорогу никто не укажет.

— Не воображай так, старик! — крикнула Ургула, слезая с выступа скалы. И, бормоча себе что-то под нос, скрылась в пещере.

Энгивук, не обратив на нее никакого внимания, невозмутимо продолжал:

— Да-да, я могу тебе все объяснить. Жизнь свою я положил на то, чтобы изучить этот вопрос досконально. Собственно, для этого я и устроил обсерваторию. Собираюсь в ближайшее время издать научный труд про Южного Оракула. Уже придумал название «Загадка Эйулалы, разгаданная профессором Энгивуком». Неплохо звучит, а? К сожалению, для публикации кое-чего не хватает. И ты можешь мне помочь, мой мальчик.

— Обсерваторию? — переспросил Атрейо. — А что это такое?

Энгивук кивнул, глаза его так и сверкали от гордости. Жестом он пригласил Атрейо следовать за ним.

Узенькая извилистая тропинка между валунами, то и дело теряясь, но тут же вновь возникая, неуклонно вела вверх. Кое-где, если подъем был уж очень крутым, были выбиты крошечные ступени. Но Атрейо не мог поставить на них даже носок сапога — чересчур они были узки. Он просто через них перешагивал. И все же ему с трудом удавалось не отставать от гнома, который удивительно резво взбирался все выше и выше.

— Луна сегодня такая яркая, — донесся до Атрейо его голос. — Увидишь все.

— Кого? — переспросил Атрейо. — Эйулалу?

Но гном, продолжая подниматься, только недовольно покачал головой.

Наконец они добрались до вершины горы, похожей на сложенную из плит башню. Верхняя плита была совершенно плоской, лишь с одной стороны возвышалось нечто вроде естественного барьера или каменного парапета. В центре его с помощью каких-то инструментов было выбито отверстие. Перед ним на штативе из сухих корней стояла небольшая подзорная труба.

Энгивук поглядел в объектив, подкрутил какие-то винтики, потом удовлетворенно кивнул и предложил Атрейо подойти и посмотреть. Чтобы сделать это, Атрейо пришлось лечь на живот и опереться на локти. В этой позе он смог, в свою очередь, поглядеть в трубу.

Старик так направил ее, что виден был проход между двумя скалами и в нем каменные ворота. Но в поле зрения оказалась лишь нижняя часть правой колонны. И Атрейо увидел рядом с ней огромного неподвижного сфинкса, освещенного луной. Передние лапы у него были львиные, задняя часть туловища — как у быка, а на спине красовались могучие орлиные крылья. Лицо сфинкса — лицо женщины — все же трудно было назвать человеческим лицом из-за его выражения: на нем застыла то ли улыбка, то ли печать глубокой печали или полного равнодушия. Атрейо долго разглядывал это лицо и в конце концов решил, что оно исполнено отчаянной злобы и мрачности, но мгновение спустя ему уже казалось, что он ошибся и что, напротив, оно свидетельствует о самом веселом нраве.

— Брось, все равно тебе этого не разгадать, — зашептал ему на ухо гном. — Никому еще не удавалось понять, что выражает лицо сфинкса. И мне тоже, хотя я чуть ли не всю свою жизнь его разглядываю. Теперь посмотрим на другого.

Гном повернул один из винтиков, и в поле зрения Атрейо сперва попала бескрайняя равнина, простиравшаяся за воротами, а потом — левая колонна, возле которой тоже сидел сфинкс в той же самой позе. Его могучее тело, освещенное луной, сияло каким-то странным тусклым блеском, словно оно было из жидкого серебра. Второй сфинкс, казалось, отчужденно глядит в сторону первого, точно так же, как тот, застыв, глядел в его сторону.

— Это что, статуи? — спросил Атрейо, не в силах оторвать глаз от трубы.

— О нет! — воскликнул Энгивук и даже захихикал. — Это настоящие, живые сфинксы, даже очень живые! Ну, на первый раз с тебя, пожалуй, хватит. Пойдем спустимся вниз. Там я тебе все объясню.

И он прикрыл ладонью конец трубы, так что Атрейо больше ничего не мог видеть. Обратный путь они прошли молча.

Когда Энгивук и Атрейо вернулись, Фалькор все еще лежал возле пещеры и крепко спал. А старая Ургула тем временем вынесла маленький столик и расставила на нем всевозможные сласти и соки из ягод и трав, а также крохотные кружечки и чайничек с каким-то ароматным горячим отваром. И, чтобы полностью представить себе эту картину, надо добавить, что на столе горели две малюсенькие коптилки, заправленные растительным маслом.

— К столу! — приказала Ургула тоном, не терпящим возражений. — Атрейо должен наконец хорошенько поесть-попить, чтобы к нему вернулись силы. Одними лекарствами тут не обойтись.

— Спасибо, — сказал Атрейо. — Я чувствую себя прекрасно.

— Не возражай! — прикрикнула на него Ургула. — Здесь у нас ты будешь делать то, что тебе велят. Яд в тебе обезврежен. Значит, спешить теперь незачем. Времени у тебя хоть отбавляй! Отдыхай в свое удовольствие!

— Тут дело не во мне, — объяснил Атрейо. — Умирает Девочка Королева. Быть может, теперь уже дорог каждый час.

— Глупости! — проворчала старушка. — Всем известно: поспешишь — людей насмешишь! Сиди! Ешь! Пей! Да поживей! Ну же!..

— Не упрямься, — прошептал Энгивук. — Лучше ей уступить, по себе знаю. Если уж она чего захочет, все равно своего добьется. Да и нам с тобой еще надо много чего обсудить.

Атрейо сел за крошечный столик, скрестив ноги, и стал есть и пить. И с каждым выпитым глотком, с каждым съеденным кусочком он чувствовал, как золотой поток теплых жизненных сил все быстрее струится по его жилам. Только теперь Атрейо понял, насколько он ослабел.

У Бастиана потекли слюнки. Ему даже показалось, что до него донеслись ароматы тех сладких блюд, что стояли на столике у гномов. Он глубоко втянул воздух — ну, конечно, ему это только почудилось.

От голода у него сосало под ложечкой, и он, не вытерпев, достал из портфеля остатки бутерброда и яблоко. И все съел. Он почувствовал себя лучше, хотя голода так и не утолил.

И тут он сообразил, что больше у него ничего не осталось, что он ел в последний раз. Слова в «последний раз» его испугали, и он постарался об этом забыть.

— Откуда у тебя все эти лакомства? — спросил Атрейо у Ургулы.

— Ох, сыночек, ты и не представляешь, как далеко я хожу, чтобы найти нужные травы и растения. А вот Энгивук, упрямая башка, из-за своих научных занятий, видите ли, ни за что не хочет жить в другом месте. А как добывать еду — до этого ему и дела нет!

— Жена, — с достоинством произнес старый гном, — откуда тебе знать, что важно, а что нет? Займись-ка своими делами и не мешай нам беседовать.

Ургула, бубня что-то себе под нос, скрылась в пещерке и в сердцах загремела кастрюлями.

— Не обращай внимания! — сказал Энгивук. — Она хорошая старуха, только любит иногда поворчать. Послушай, Атрейо, я расскажу тебе про Южный Оракул все, что тебе надо знать! Добраться до Эйулалы совсем не просто. И даже более того — весьма трудно. Но я не хочу утомлять тебя научным докладом. Может, лучше ты сам будешь задавать вопросы? А то я легко сбиваюсь с главной мысли на частности. Спрашивай!

— Хорошо, — согласился Атрейо. — Прежде всего, скажи, кто это или что это такое — Эйулала?

— Ну и ну! — воскликнул Энгивук и сердито блеснул глазами. — Ты, как и моя старуха, задаешь мне сразу главный вопрос. Неужели нельзя для начала спросить что-нибудь полегче?

Атрейо подумал и спросил:

— Каменные ворота с двумя сфинксами — это вход туда?

— Уже легче, — обрадовался Энгивук, — так мы, пожалуй, сдвинемся с мертвой точки. Да, дружок, каменные ворота — это вход, но не туда. За ними есть еще двое других ворот. Вот за этими тремя воротами и живет Эйулала — если про нее вообще можно сказать «живет».

— Ты у нее был хоть раз?

— Ну как ты себе это представляешь! — снова вспыхнул Энгивук. — Я ведь ученый. Я работаю только научными методами! Я собираю все данные, все свидетельства тех, кто там побывал. Опрашиваю, конечно, только тех, кто вернулся. Я занят очень важной работой! И рисковать собой не имею права. Это было бы губительно для моей научной деятельности.

— Понимаю. — сказал Атрейо. — А что ты мне можешь сказать об этих трех воротах?

Энгивук встал, заложил руки за спину и стал ходить взад и вперед.

— Первые ворота называются Ворота Великой Загадки. Вторые — Ворота Волшебного Зеркала. Третьи — Ворота Без Ключа…

— Странно, — прервал его Атрейо. — Насколько мне удалось заметить, за колоннами первых ворот раскинулась голая равнина. Где же остальные ворота?

— Помолчи, юноша! — одернул его гном. — Если будешь меня все время перебивать, я ничего тебе не объясню. Все здесь очень сложно. Дело вот в чем: вторые ворота появляются только тогда, когда пройдешь первые. А третьи — после того, как минуешь вторые. А Эйулалу можно увидеть, только если пройдешь через третьи ворота. Само по себе это просто не существует. Вообще ничего нет, понимаешь?

Атрейо кивнул и заставил себя промолчать, боясь снова рассердить гнома.

— Первые ворота. Ворота Великой Загадки, ты видел в мою подзорную трубу. И обоих сфинксов тоже видел. Эти ворота, само собой разумеется, всегда открыты: у них ведь нет створок. Но, тем не менее, пройти через них никто не может, если только, — Энгивук поднял свой крошечный указательный палец, — если только сторожевые сфинксы почему-либо не зажмурятся в этот миг. И знаешь, в чем тут дело?.. Взгляд у них совсем иной, нежели взгляд любого живого существа. Мы с тобой, да и все другие, воспринимаем глазами какую-то картину мира, видим окружающее таким, как оно есть. А сфинксы ничего не видят вокруг, в каком-то смысле они слепы. Зато их глаза что-то излучают. И знаешь, что именно? Все загадки мира! Поэтому они и глядят только друг на друга: взгляд сфинкса может выдержать только сфинкс. И представь себе, мальчик, что произойдет с тем, кто осмелится попасть в точку скрещения их взглядов! Несчастный застынет и не сдвинется с места, пока не отгадает все загадки мира. Если подойдешь к каменным воротам, увидишь печальные останки этих бедолаг…

— Но ты ведь сказал, — снова перебил его Атрейо, — что сфинксы иногда закрывают глаза! Должны же и они когда-нибудь спать!

— Спать? — Энгивук затрясся от смеха. — Скажешь тоже!.. Сфинксы спят! Нет уж, дружок, поверь, сфинксы никогда не спят! Ты и в самом деле еще несмышленыш. И все же твой вопрос не лишен известного смысла. Именно ему я и посвящаю, собственно говоря, мое исследование. Некоторых посетителей сфинксы пропускают: закрывают глаза. Но вот на вопрос, почему одному можно пройти, а другому нельзя, так и нет до сих пор ответа. Нетрудно, допустим, предположить, что сфинксы пропускают только мудрых, храбрых, добрых, а глупым, трусам и злым прохода не дают… Однако дело обстоит вовсе не так. Сколько раз я собственными глазами видел, как какому-нибудь жалкому дурачку или отпетому мерзавцу они вдруг разрешают пройти, а приличные, разумные люди месяцами ждут этой возможности и в конце концов уходят, как говорится, не солоно хлебавши. Идут ли к Оракулу те, кого гонит беда или кто пытается проскочить просто так, шутки ради, — тоже не играет никакой роли…

— И что же, все твои исследования так и не привели ни к какому выводу?

Глаза Энгивука снова гневно сверкнули.

— Ты что, не слушаешь, что я говорю? Я же сказал, что до сих пор еще никому не удалось разгадать тайну сфинксов. За эти годы я, конечно, разработал несколько теорий. Сперва я полагал, что поведение сфинксов определяется внешними данными смельчаков — их ростом, красотой, силой, но вскоре мне пришлось от этой идеи отказаться. Потом я попытался найти какую-то цифровую закономерность, скажем, из каждых пяти соискателей они всегда исключают троих или разрешают пройти только нечетным, или, наоборот, четным, или кратным какому-то числу. Подогнать под такую схему собранные данные мне удалось, но предсказать по ней, что будет с каждым следующим смельчаком, оказалось невозможно. В конце концов, у меня сложилось впечатление, что решение сфинксов всякий раз абсолютно произвольно и ни смысла, ни системы в этом нет. А вот жена моя уверяет, будто такой вывод свидетельствует об отсутствии фантазии, о полной моей бездарности. И что он глубоко антинаучный.

— Опять ты мелешь свой вздор? — раздался из пещеры голос Ургулы. — Как не стыдно! Если у тебя башка не варит, это еще не дает тебе права отрицать великие вселенские тайны, глупец несчастный!

— Слышишь, мальчик? — И Энгивук горько вздохнул. — И ведь весь ужас в том, что она права.

— А Знак Власти Девочки Королевы? — спросил Атрейо. — Как ты думаешь, они посчитаются с ним? Ведь, в конце концов, сфинксы тоже существуют в Фантазии.

— Думаю, что да, — сказал гном и покачал своей маленькой головкой, похожей на печеное яблоко. — Но для этого они должны его увидеть. А ведь они ничего не видят, хотя их взгляд и пригвоздит тебя. К тому же я не вполне уверен, что они послушны Девочке Королеве. Не исключаю, что у них больше власти, чем у нее. Не знаю, не знаю. Во всяком случае, все это весьма таинственно и неясно…

— Так что же ты мне посоветуешь? — настаивал Атрейо.

— Тебе придется поступить так, как поступают все, — ответил гном. — Ждать… Ждать, что они решат — так и не понимая, почему…

Атрейо задумчиво кивнул.

Тут из пещеры вышла Ургула с ведерком, из которого шел пар, под мышкой у нее были зажаты пучки сушеных трав. Она направилась к Белому Дракону, который все еще лежал неподвижно, погруженный в глубокий сон. Вскарабкавшись на него, она стала менять примочки на его ранах. Огромный пациент, казалось, и не чувствует лечебных припарок. Лишь один раз он довольно крякнул и вытянулся во весь рост.

— Займись-ка лучше чем-нибудь полезным, — бросила старушка, опять пробегая на кухню. — Ну что сидеть здесь и нести околесицу?

— Я делаю весьма полезное дело, — огрызнулся муж ей вдогонку, — может, куда более полезное, чем ты! Но тебе этого не понять, дуреха!.. — И добавил, обращаясь к Атрейо:

— Только о практических вещах и думает. Для глобальных проблем у нее, увы, не хватает широты ума.

Башенные часы пробили три.

Если отец поначалу и не обратил внимания на то, что Бастиан не вернулся домой, то теперь-то уж он наверняка это заметил. Или нет? А что, если он волнуется и отправился его искать?.. А вдруг он уже сообщил в полицейский участок?.. И дело кончится тем, что по радио будут передавать его приметы. У Бастиана снова засосало под ложечкой.

И если все это так, где они будут его искать? В школе? Может, даже здесь, на чердаке?

Хорошо ли он запер за собой дверь, когда вернулся из туалета? Он точно этого не помнил и потому встал, чтобы проверить. Дверь была заперта и закрыта на задвижку.

Тем временем уже начало смеркаться. Свет, проникавший сквозь чердачное окно, заметно потускнел.

Чтобы успокоиться. Бастиан немного побегал по чердаку. При этом он обнаружил кучу вещей, которые не имели решительно никакого отношения к школе, но почему-то здесь находились. Например, старинный разбитый граммофон с трубой — кто знает, когда и кто его сюда принес? В одном углу стояли какие-то картины в золоченых рамах с отбитой лепниной, на них уже почти ничего нельзя было разглядеть, но кое-где из темного фона проступали, мерцая, бледные лица со строгими глазами. Был тут и покрытый ржавчиной посеребренный подсвечник, в котором еще торчали огарки свечей с бородками оплывшего воска.

Вдруг — Бастиан чуть не умер от страха — в дальнем углу он увидел какую-то движущуюся фигуру. Он не сразу сообразил, что там стоит большое, мутное, запыленное зеркало, в котором нечетко отражается он сам. Потом он подошел поближе к зеркалу и долго себя разглядывал. Да что и говорить, красавцем его уж никак не назовешь — полное, бледное, как мел, лицо, ноги кривые… Бастиан медленно покачал головой и произнес вслух:

— Нет!

Потом он снова уселся на мат. Теперь, чтобы читать, приходилось держать книгу прямо перед глазами.

— На чем же мы остановились? — спросил Энгивук.

— На Воротах Великой Загадки.

— Верно! Допустим, тебе удалось через них пройти. И тогда — заметь, только тогда — ты увидишь вторые ворота: Ворота Волшебного Зеркала. О них, как ты уже понял, я тебе ничего не могу поведать из личных наблюдений, лишь то, что мне удалось почерпнуть из рассказов других. Про эти ворота можно с равным успехом сказать, что они заперты и что они открыты. Дико звучит, не правда ли? Можно сформулировать точнее: они не заперты, но и не открыты. Впрочем, и это звучит достаточно дико. Короче, речь идет о большом зеркале или о чем-то вроде зеркала, хотя оно и не из стекла, и не из металла. А из чего оно, мне никто не смог толком объяснить. Одним словом, надо стать перед ним, и тогда видишь себя — но, конечно, совсем не так, как в обычном зеркале. Видишь не свой внешний облик, а свою истинную внутреннюю сущность, какая она есть на самом деле. Кто хочет проникнуть сквозь него, должен — попробую выразить это так, — должен постичь свою суть.

— Во всяком случае, — сказал Атрейо, — в Ворота Волшебного Зеркала, видно, куда легче пройти, чем в первые.

А вот ты и ошибся! — воскликнул Энгивук и снова стал в волнении шагать взад и вперед. — Очень сильно ошибся, мой друг! Я слышал, что именно те посетители, которые считали себя вполне безупречными, в ужасе, с криком убегали от чудищ, которые, ухмыляясь, пялили на них зенки из этого зеркала. Некоторых бедняг нам даже приходилось очень долго лечить, прежде чем они смогли пуститься в обратный путь.

— Нам! — проворчала Ургула, которая как раз проходила мимо с еще одним ведерком целебного отвара. — Все «нам» да «нам». Интересно, кого это ты лечил?

В ответ Энгивук только махнул рукой.

— Были и такие, — продолжал он свой рассказ, — что хоть и видели в зеркале нечто совершенно ужасное, все же набрались мужества через него пройти. Но даже тем, у кого изображение было не таким уж удручающим, приходилось преодолевать себя. Однако здесь трудно обобщать. В каждом случае все было по-другому.

— Я понял, — сказал Атрейо, — но пройти через это Волшебное Зеркало все же возможно?

— Да, — подтвердил гном, — конечно, возможно, иначе оно не было бы воротами. Ведь так? Логично?

— А если его обойти стороной? — спросил Атрейо. — Или этого нельзя сделать?

— Почему нельзя? Конечно, можно! — сказал гном. — Но тогда не увидишь третьих ворот. Они появляются только после того, как пройдешь через вторые. Сколько раз тебе это повторять?..

— А что собой представляют третьи ворота?

— Вот тут-то и есть самая закавыка. Ворота Без Ключа заперты, вот ведь в чем дело. Заперты, и все тут! Там нет ни ручки, ни щеколды, ни замочной скважины, решительно ничего! По моей теории эти ворота, непонятно как закрывающиеся, имеют лишь одну створку, сделанную из фантастического селена. Знаешь ли ты, что нет такого инструмента, с помощью которого можно было бы разрушить, отогнуть или взорвать фантастический селен? Он не поддается решительно никакому воздействию.

— Выходит, через эти ворота вообще невозможно пройти.

— Не спеши, мой мальчик, не спеши! Ведь кое-кому удалось войти к Оракулу и разговаривать с Эйулалой, верно? Значит, эти ворота все же можно отворить!

— А как?

— Теперь слушай внимательно. Фантастический селен подвластен только одной силе — нашему желанию. Именно наше желание и делает его непроницаемым. Чем больше желаешь открыть эти ворота, тем прочнее они становятся. Но если кому-нибудь вдруг удается забыть все свои намерения и совсем ничего не хотеть, тогда они сами перед ним — раз! — и откроются!..

Атрейо потупил глаза и тихо сказал:

— Если это правда, то как же мне пройти через эти ворота? Разве я могу этого не хотеть? Энгивук, вздохнув, кивнул:

— Ведь говорил я тебе: Ворота Без Ключа самые трудные.

— А если бы мне это все же удалось, я оказался бы у Южного Оракула?

— Да, — ответил гном.

— И мог бы поговорить с Эйулалой?

— Да, — ответил гном.

— А кто это Эйулала? Что это такое?

— А кто его знает… — сказал гном, и глаза его снова гневно вспыхнули. — Ни один из тех, кто там побывал, не пожелал мне этого сказать. Сам посуди, как может ученый довести до конца свой труд, если все хранят таинственное молчание? Тут с горя последнюю прядь волос у себя вырвешь, совсем облысеешь. Но если тебе, Атрейо, удастся дойти до конца, ведь ты мне все расскажешь, правда, мой мальчик? Я просто помираю от жажды знания, и никто, никто не хочет мне помочь! Прошу тебя, обещай мне!

Атрейо встал и посмотрел на Ворота Великой Загадки, освещенные ярким лунным светом.

— Я не могу тебе этого обещать, Энгивук, — сказал он тихо, — хотя мне бы очень хотелось хоть чем-то тебя отблагодарить. Но раз никто не говорил тебе, что такое Эйулала, значит, этому есть какая-то причина. И пока я ее не узнаю, я не могу решить, можно ли доверить эту тайну тому, кто сам там не был.

— Тогда поскорее убирайся отсюда! — вскричал гном; глаза его метали искры. — Чтоб духу твоего здесь не было! Вечно натыкаешься на черную неблагодарность! Жизнь свою кладешь, чтобы раскрыть тайну, столь важную для всех, но помощи ни от кого не жди! Не стоило вообще на тебя время тратить!

Гном побежал в пещеру, и Атрейо услышал, как в глубине ее громко хлопнула дверь.

Ургула, проходя мимо Атрейо, остановилась и сказала, посмеиваясь:

— Не принимай близко к сердцу, он вовсе не злой, мой старик, просто очень горячий. Для него это еще одно страшное разочарование. Он ведь так носится со своим смехотворным научным исследованием. Ему хотелось бы стать тем ученым, который разгадал эту великую тайну. Шутка ли? Знаменитый гном Энгивук! Не сердись на него!

— Я не сержусь, — сказал Атрейо. — Скажи ему, что я от всего сердца благодарю его за все, что он для меня сделал. И тебя я тоже благодарю. Если будет можно, я, конечно, все ему расскажу. Но для этого надо, чтобы я вернулся.

— Ты уже нас покидаешь? — спросила Ургула.

— Я должен идти, — ответил Атрейо, — нельзя терять ни минуты. Попытаюсь добраться до Оракула. Всего тебе доброго! И присмотри, пожалуйста, за Драконом Счастья.

Он пошел, не оглядываясь, в сторону Ворот Великой Загадки.

Ургула глядела ему вслед, а когда стройный мальчик с развевающимся плащом на плечах скрылся за скалами, она побежала за ним, крича:

— Счастья тебе, Атрейо! Счастливо!.. Но она не знала, услышал он ее или нет. И заковыляла назад, в свою маленькую пещеру, бормоча:

— Да, ему и в самом деле необходимо счастье. Большое счастье…

До каменных ворот оставалось не больше пятидесяти шагов. Вблизи они оказались огромными, куда больше, чем представлялись ему издалека. За воротами раскинулась равнина — куда ни глянь, глазу не за что зацепиться, словно глядишь в пустоту. Перед воротами и между колоннами Атрейо увидел множество черепов и скелетов — останки самых разных обитателей Фантазии, которые пытались пройти в ворота, но были навеки пригвождены взглядом сфинксов.

Однако не это печальное зрелище остановило Атрейо, а вид самих сфинксов.

За время Великого Поиска Атрейо открылось многое, он познал и красоту, и ужас, но до этой минуты не подозревал, что они могут быть слиты воедино, что красота может вселять ужас.

Лунный свет, струясь, освещал двух гигантов, и, по мере того как Атрейо медленно к ним приближался, ему казалось, что они все увеличиваются и уходят в бесконечность. У него возникло впечатление, что сфинксы уже упираются головой в луну, а выражение их лиц, обращенных друг к другу, меняется чуть ли не с каждым его шагом. В их горделиво устремленных вверх телах, а особенно в их человеческих лицах, пульсировал ток невероятной, неведомой силы — будто они не просто восседали тут, как мраморные изваяния, а в каждое мгновение могли вдруг исчезнуть и тут же возникнуть вновь. Но именно поэтому они представлялись куда более реальными, чем любая неподвижная скала.

Атрейо стало страшно.

Но это был не страх перед угрожавшей ему опасностью — какой-то другой, безотчетный страх овладел им вдруг. Он вовсе не думал о том, что, быть может, под взглядом сфинксов он навсегда застынет там, где стоит… Нет, то был жуткий страх перед непостижимым, перед чем-то, что выходит за пределы возможного, перед реальностью нереального, превосходящего и великолепие, и могущество, и величие. Страх этот сковывал его, каждый шаг давался ему все с большим трудом, и Атрейо вдруг почудилось, что весь он заполнен холодным тяжелым свинцом.

И все же он не остановился. Он шел, не глядя вперед, опустив голову, медленно-медленно. Шаг за шагом приближался он к каменным воротам. И все сильнее страх, будто неподъемная ноша, клонил его к земле. Но он упрямо шел дальше. Он не знал, зажмурились ли сфинксы. Ему нельзя было терять время. Он не знал, пропустят ли они его в ворота, или сейчас, в этот самый миг, наступит конец его Великого Поиска.

И вот как раз когда Атрейо почувствовал, что уже никаким усилием воли он больше не заставит себя переставить ногу, он услышал эхо своего шага, отраженное каменной аркой. И тотчас пропал давивший его страх, исчез, не оставив никакого следа. И он явственно ощутил, что уже никогда больше не будет его испытывать, что бы с ним ни случилось.

Атрейо поднял голову и увидел, что Ворота Великой Загадки уже позади. Сфинксы пропустили его.

А в двадцати шагах от него, там, где раньше простиралась голая равнина, возвышались Ворота Волшебного Зеркала. Оно было большим и круглым, словно вторая луна (настоящая все еще плыла в вышине, озаряя небосвод), и отсвечивало тусклым серебром. Трудно было поверить, что ему удастся проникнуть сквозь этот гладкий металлический диск, но Атрейо двинулся к нему без колебаний. Он ожидал, что увидит в этом зеркале, как его предупредил Энгивук, леденящий душу образ того, кто он есть на самом деле, но теперь, когда он навсегда распростился со страхом, все это его ничуть не смущало.

Однако, вопреки ожиданиям, он увидел вовсе не чудище, а… Непонятно почему, он увидел вдруг толстого бледного мальчика одних с ним лет, который, поджав ноги, сидел на спортивном мате и читал книгу. Мальчик этот кутался в рваное серое одеяло. У него были большие печальные глаза. А за ним в полутьме можно было разглядеть чучела орла, совы и лисицы. еще дальше белело что-то вроде скелета, но как следует разглядеть, что это такое, Атрейо не удалось.

Бастиан так и ахнул, когда до него дошло то, что он сейчас прочел. Ведь это был он! Описание совпадало во всех подробностях. Книга задрожала у него в руках. Нет, это уж слишком! Разве возможно, чтобы в напечатанной книге рассказывалось о том, что происходит прямо в эту минуту, и не с кем-нибудь, а с ним самим. Ведь любой человек прочел бы на этой странице то же самое. Тут есть только одно объяснение — это какое-то невероятное совпадение. По правде сказать, уж очень невероятное.

— Бастиан, — сказал он вслух. — Ты просто спятил! Ну-ка приди в себя!

Он попытался произнести эти слова весьма строгим тоном, но голос его дрогнул, потому что он не был так уж уверен, что это всего лишь случайность. «А вдруг, — подумал он, — они там, в Фантазии, что-то обо мне знают! Вот было бы здорово!»

Но сказать это вслух он не решился.

Атрейо проходил сквозь зеркало с удивленной улыбкой — он с трудом мог поверить, что так легко справился с испытанием, которое другим казалось непреодолимым. Правда, в этот миг он пережил какое-то странное волнение, и все же он не подозревал, что с ним сейчас случилось.

* * *

Оказавшись по ту сторону Ворот Волшебного Зеркала, Атрейо потерял всякое представление о том, кто он такой, как он жил до сих пор и зачем он здесь. Он начисто забыл про Великий Поиск, который его сюда привел, и даже не мог бы назвать теперь своего имени. Он был как новорожденный.

Прямо перед собой, на расстоянии всего лишь нескольких шагов, он увидел Ворота Без Ключа. Но он не помнил ни их названия, ни того, что должен пройти через них, чтобы попасть к Южному Оракулу. Он начисто забыл о том, что ему надлежит совершить. На душе у него было легко и весело, и он смеялся безо всякой причины, просто так, от какого-то прилива радости.

Небольшие низкие ворота, на которые он глядел, стояли прямо посреди плоской равнины и были похожи скорей на самую обыкновенную запертую дверь.

От нечего делать Атрейо стал разглядывать эти ворота. Они были из незнакомого ему материала с медным блеском. Выглядело это красиво, однако вскоре Атрейо наскучило смотреть на них, и он обошел вокруг, чтобы увидеть, какие же они с обратной стороны. Оказалось, такие же. Ни спереди, ни сзади не было ни ручки, ни замочной скважины. Отворить эти ворота не представлялось никакой возможности, да и к чему было их отворять, раз они никуда не вели и за ними, куда ни глянь, простиралась бескрайняя равнина.

Атрейо захотелось поскорей уйти отсюда. Он повернул назад и пошел к Воротам Волшебного Зеркала. Он увидел их с задней стороны и долго глядел, не понимая, что же это такое. Он решил, что здесь ему больше делать нечего. Пора уходить.

— Нет, нет, не уходи! — громко сказал Бастиан. — Вернись, Атрейо! Ты должен пройти сквозь Ворота Без Ключа!

* * *

И тут Атрейо почему-то вдруг повернул назад и решительно направился прямо к Воротам Без Ключа. Видно, ему захотелось еще раз полюбоваться их медным сиянием. Оказавшись перед Воротами Без Ключа, он, чему-то безотчетно радуясь, отвесил поклон направо и налево. Потом нежно провел рукой по поверхности створки. Из какого материала она сделана? На ощупь он был теплый и казался мягкой кожей живого существа. И в тот же миг створка чуть-чуть приоткрылась.

Атрейо заглянул в эту щель и увидел теперь то, чего не заметил в тот раз, когда обходил ворота кругом. Он сделал шаг назад и огляделся — перед ним лежала голая равнина. Тогда он снова посмотрел в щель приоткрытых ворот и увидел длинный коридор, образованный бесконечной колоннадой. В конце его находились ступени, а за ними — новые ряды колонн и террасы, потом снова лестница, и снова лес могучих колонн. Над ними простиралось ночное небо — крыши не было.

Атрейо прошел сквозь ворота и остановился в изумлении. Ворота за ним захлопнулись.

Башенные часы пробили четыре.

Тусклый свет, сочившийся сквозь чердачное окно, угасал с каждой минутой. Читать стало невозможно. Последнюю страницу Бастиан разобрал уже с трудом. Он отложил книгу.

Что делать?

Должно же быть электричество на этом чердаке! В полутьме Бастиан прошлепал к двери и стал ощупывать стену у косяков. Но выключателя он так и не обнаружил ни с той стороны двери, ни с этой.

Бастиан вытащил из кармана брюк спички (он всегда таскал с собой коробок, потому что любил от нечего делать чиркать), но спички, как назло, отсырели, и зажглась только четвертая. При слабом свете ее огонька Бастиан снова принялся искать выключатель, но тщетно.

Такого он не предвидел. При мысли, что ему придется проторчать здесь весь вечер и всю ночь в полной тьме, он похолодел от страха. Правда, он уже не маленький и дома, да и в любом другом знакомом месте, темноты бы не испугался, но здесь, под самой крышей, на этом огромном чердаке, заставленном какими-то странными вещами, было, сказать по правде, довольно жутко.

Спичка догорела, обожгла ему пальцы и погасла.

Некоторое время Бастиан стоял неподвижно и прислушивался. Дождь почти прекратился, капли тихо стучали по оцинкованному железу.

И тут он вспомнил о гнутом подсвечнике, который приметил днем среди разного хлама. Ощупью добрался он до этого места, нашарил подсвечник, вернулся на свой мат и зажег фитили толстых восковых свечей — всех семи, один за другим. От них исходил теплый золотистый свет. Язычки пламени тихо потрескивали и вздрагивали от легкого сквозняка.

Бастиан вздохнул с облегчением и взялся за раскрытую книгу.

Счастливо улыбаясь, брел Атрейо все дальше и дальше по лесу колонн, освещенному лунным светом. Колонны отбрасывали черные тени. Глубокая тишина окружала Атрейо, он едва мог расслышать эхо своих шагов. Он не знал, кто он и как его зовут, как сюда попал и что здесь ищет, — он глядел вокруг с удивлением, беззаботный, как птица.

Пол был повсюду выложен мозаикой с таинственно переплетающимся узором, а иногда на нем возникали какие-то загадочные картины. Атрейо поднимался по широким лестницам, всходил на большие террасы, снова спускался вниз и шел по длинным аллеям из каменных колонн. Он рассматривал колонны, одну за другой, и радовался, что каждая из них отличается ото всех остальных — по-другому украшена и покрыта другими таинственными знаками. Он уходил все дальше и дальше от Ворот Без Ключа.

Так он шел долго-долго, а потом вдруг услышал вдали какой-то плывущий звук. Он остановился, прислушиваясь. Звук все приближался и приближался. Голос, прекрасный и чистый, как звон колокольчика, высокий, словно голос ребенка, звучал бесконечно печально. Иногда даже казалось, что в песне слышится рыдание.

Эта печальная песня веяла между колоннами, как легкое дуновение ветра, потом застывала на месте, парила, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз, приближаясь и удаляясь, описывая вокруг Атрейо большие круги.

Атрейо остановился и стал ждать. Круги становились все уже и уже, и теперь он смог расслышать слова:

За горы и долы, поля и леса Уходим в просторы и небеса, Исчезнем, и ветер развеет нас… Все на свете бывает один только раз!..

Атрейо то и дело поворачивался в сторону Голоса, который словно летал между колоннами, но никого не видел.

— Кто ты? — крикнул он. И Голос, как эхо, ответил:

— Кто ты? Атрейо задумался.

— Кто я… — пробормотал он. — Я не могу этого сказать. Кажется, когда-то я это знал… Но разве это так важно?

А Голос пропел:

Если ты хочешь вопрос мне задать, В рифму со мной говори, стихом, Мне ведь без рифмы тебя не понять, Мне твой язык незнаком, незнаком…

Атрейо не очень-то умел сочинять стихи, и ему показалось, что разговаривать будет трудно, если Голос понимает только то, что рифмуется. Но делать нечего. Пришлось ему немного подумать, а потом он сказал:

А потом вдруг пропел совсем с другой стороны:

Атрейо заметил, что Голос звучит то громче, то тише, но ни на мгновение не умолкает. Даже когда в песне не было слов или когда он сам обращался к Голосу, в воздухе все парил и кружил напев.

Теперь Голос стал удаляться, и Атрейо побежал вслед за напевом:

Голос чуть слышно пропел у самого его уха:

— Так, значит, ты невидимка, Эйулала? — спросил Атрейо. — Или у тебя вовсе нет образа?

И, не получив ответа, вспомнил, что задавать вопросы можно только стихами. И он сказал:

Послышался тихий звон, не то смех, не то всхлипывание, и Голос пропел:

Атрейо удивился и пошел вслед за звенящим звуком, который все кружил и кружил между колоннами. Он шел за ним, тоже кружа по лесу колонн, и вскоре вновь сумел задать вопрос в рифму:

Я так тебя понял? Твой образ лишь звук? А если звучать перестанешь ты вдруг?

И где-то опять очень близко от него прозвучало в ответ:

Раз песенка спета, случится со мной, Что с каждым бывает у нас под луной, Когда его песенка спета… О, с каждым случается это!.. Живу, пока песенка льется, звеня, Но скоро умолкну — не станет меня…

Послышалось жалобное всхлипывание. Атрейо не понимал, почему Эйулала плачет, и поскорее задал вопрос:

Но почему твоя песня грустна? И почему ты исчезнуть должна?

И снова, как эхо, отозвалась Эйулала:

Голос стихал где-то между колоннами, и Атрейо, прислушиваясь, поворачивал голову то в ту, то в другую сторону. Некоторое время было совсем тихо, потом снова вдали зазвучала песня. Она быстро приближалась, и в ней даже слышалось нетерпение:

И Атрейо спросил:

И Голос пропел:

И Атрейо поспешно спросил:

И Голос запел:

Некоторое время Атрейо слышал только жалобное пение без слов, а потом вдруг Голос зазвучал прямо над его ухом:

— Да, да, — в смятении отвечал Атрейо. Он изо всех сил старался запомнить то, что слышал, хотя не знал, зачем это нужно, и потому не понимал, о чем говорит Голос. Он только чувствовал, что это очень, очень важно. Но пение и те усилия, которые ему приходилось делать, чтобы говорить в рифму, так утомили его, что его клонило ко сну. Погружаясь в дремоту, он пробормотал:

Нет, я не забуду! Но дай мне понять, С чего мне начать и что предпринять?

И Голос ответил:

— Ты сам все решай — ты так много узнал! Но вот уж и час расставанья настал!..

Преодолевая сон, Атрейо еще спросил:

Ты уходишь? Но куда? Неужели навсегда?

Снова послышалось всхлипывание. Голос звучал все дальше и дальше:

НИЧТО нас обступает, тускнеют все цвета, Оракул умолкает, все ближе Пустота… Последним ко мне ты В мой каменный лес Пришел — на тебя уповаю! Но песенка спета, Мой голос исчез, А значит, и я исчезаю… Запомни же все! И осилишь ты то, Чего до тебя не осилил никто!

Издалека до Атрейо донеслось:

За горы и долы, поля и леса Уходим в просторы и небеса, Исчезнем, и ветер развеет нас… Все на свете бывает один только раз!..

Это было последнее, что расслышал Атрейо.

Он сел возле колонны, прислонился к ней спиной и, глядя в ночное небо, попробовал осмыслить то, что он здесь услыхал. Тишина окутала его, словно мягким плотным плащом, и он уснул.

Когда он проснулся, было уже холодное утро. Светало. Он долго лежал на спине и смотрел в небо. Последние звезды побледнели. Голос Эйулалы все еще звучал у него в ушах. И тут ему вспомнилось все, что он пережил до сих пор. Он вспомнил о цели своего Великого Поиска.

Теперь наконец-то он знал, что надо делать. Только Человек, человеческий ребенок. Мальчик из Мира, что лежит за границей Фантазии, может придумать Девочке Королеве новое имя. Он, Атрейо, должен найти этого Мальчика и привести его к ней!

Атрейо вскочил на ноги.

«Ах, как бы мне хотелось ей помочь, — вздохнул Бастиан, — ей и Атрейо! Я придумал бы ей очень красивое имя. Если б я только знал, как мне попасть к Атрейо! Я прямо сейчас пошел бы к нему. Вот бы он удивился, если б я вдруг оказался с ним рядом! Но как это сделаешь? Нет, к сожалению, ничего не получится. А может, получится?»

И он тихо сказал вслух:

— Если есть к вам какой-нибудь путь, то подскажите его мне. Я приду, я обязательно приду, Атрейо! Вот увидишь!

Атрейо огляделся. Лес колонн исчез вместе со всеми лестницами и террасами. Вокруг лежала голая равнина, какую он видал за каждыми из трех магических ворот, прежде чем через них пройти. Но ворот там уже не было — ни Ворот Без Ключа, ни Ворот Волшебного Зеркала.

Он стал озираться по сторонам. И тут заметил, что посреди равнины, не так далеко от него, образовалось такое же место, какое он уже видел однажды в том страшном лесу. На этот раз оно было к нему гораздо ближе. Атрейо отвернулся и бросился бежать со всех ног.

Прошло много времени, а он все бежал и бежал, пока наконец не различил вдали, на горизонте, небольшое возвышение. Возможно, это был тот самый горный хребет, образованный из красно-бурых каменных плит, в котором находились Ворота Великой Загадки.

Он побежал в ту сторону, но ему пришлось бежать еще очень долго, прежде чем он сумел разглядеть все как следует. И тут его охватили сомнения. Конечно, то, что там было, походило на горный ландшафт из каменных плит, но ворот он так и не обнаружил. И каменные плиты были теперь уже не красные, а серые, бесцветные.

Только когда он много часов спустя подбежал совсем близко, он увидел, что там, между скалами, и в самом деле есть просвет, похожий на нижнюю часть ворот. Но арка над воротами исчезла. Что же тут случилось?

Ответ он нашел, только добежав наконец до того места, где раньше стояли Ворота Великой Загадки. Громадная каменная арка рухнула на землю, а сфинксов здесь вообще не было!

Атрейо пробирался по развалинам, потом взобрался на пирамиду из обломков скал и с высоты ее стал всматриваться в даль, туда, где, как ему казалось, его ждали гномы-отшельники и Дракон Счастья. А вдруг они тоже пустились в бегство от надвигающейся Пустоты?

Но тут он увидел, что на дальнем выступе скалы за каменной оградой обсерватории Энгивука развевается крошечный флаг. Атрейо замахал обеими руками и. приложив руку ко рту, закричал как в рупор:

— Эй! Вы еще здесь?

И только смолк звук его голоса, как из расщелины, где находилась пещера супругов-отшельников, поднялся в воздух отливающий перламутром Дракон Счастья Фалькор.

Прекрасными медленными движениями, извиваясь по-змеиному, летел он по воздуху, время от времени ложась от радости на спину, описывая круги или делая мертвую петлю — он казался тогда трепещущим белым пламенем, — а потом приземлился на пирамиде из обломков скал, где стоял Атрейо. Он сел, опершись на передние лапы, и стал теперь таким огромным, что голова его на высокой выгнутой шее оказалась намного выше Атрейо, и он глядел на него сверху вниз. Повращав рубиновыми глазами, похожими на большие шары, он широко раскрыл пасть и высунул от удовольствия язык.

— Атрейо, мой друг и Господин! — проговорил он, и голос его звучал, словно звон бронзового колокола. — Как хорошо, что ты наконец вернулся. Мы уже почти потеряли надежду, вернее, они, отшельники, потеряли надежду, я-то — нет!

— Я тоже рад, что снова тебя вижу, — ответил Атрейо, — но что же случилось за одну эту ночь?

— За одну ночь?! — удивленно воскликнул Фалькор. — Ты, значит, думаешь, что прошла одна только ночь? Ну, ты еще удивишься! Садись на меня, полетим!

Атрейо вскочил на спину огромного зверя. Впервые сидел он верхом на Драконе Счастья. И хотя он не раз объезжал диких коней и наверняка был не из боязливых, в первое мгновение у него захватило дух от этой скачки по воздуху. Он вцепился в развевающуюся гриву Фалькора, а тот рассмеялся своим гудящим смехом и крикнул:

— К этому тебе еще придется привыкнуть, Атрейо!

— Я вижу, ты уже совсем выздоровел! — крикнул Атрейо в ответ, хватая ртом воздух.

— Почти, — ответил Дракон. — Но еще не совсем! И вот они уже приземлились у пещеры гномов. Энгивук и Ургула ждали их, стоя перед входом в свое жилище.

— Что с тобой было? — тут же выпалил Энгивук. — Ты должен мне все рассказать! Как обстоит с воротами? Мои теории подтвердились? Кто такая или что такое — Эйулала?

— Погоди, — вмешалась старая Ургула, — прежде всего нам надо поесть. Не зря же я готовила и пекла пироги. Потерпи малость со своим бесполезным любопытством. еще успеется, времени хватит!

Атрейо слез со спины Дракона Счастья и поздоровался с гномами. Потом все втроем сели за столик, уставленный всевозможными лакомствами. Тут же стоял малюсенький чайник, из которого шел пар от заваренных трав.

Часы на башне пробили пять.

Бастиан с грустью подумал о двух плитках орехового шоколада, которые хранил дома в тумбочке — на случай, если вдруг ночью захочется есть. Знай он, что никогда уже больше не вернется домой, он захватил бы их с собой — это был бы его неприкосновенный запас. Но ничего не поделаешь. Лучше об этом не думать.

Фалькор растянулся в небольшой горной долине во всю свою длину. Огромная голова его лежала у ног Атрейо — он все слышал и мог участвовать в разговоре.

— Представь себе, — сказал он, — мой друг и Господин думает, что отсутствовал всего одну ночь!

— Разве это не так? — спросил Атрейо.

— Прошло семь дней и семь ночей, — ответил Фалькор. — Смотри — мои раны почти зажили!

Только теперь Атрейо заметил, что и его раны зажили, а примочка из трав, видно, отвалилась.

— Как это могло получиться? — удивился он. — Я прошел через трое магических ворот, я разговаривал с Эйулалой, потом я заснул, но так долго проспать я не мог.

— Пространство и время там, видно, другие, чем у нас, — сказал Энгивук. — Но никто еще не пробыл у Оракула так долго, как ты. Что там случилось? Да говори же скорей!

— Сперва мне б хотелось узнать, что тут у вас случилось, — сказал Атрейо.

— Да ты и сам видишь, — отвечал Энгивук, — краски поблекли и исчезают, все вокруг становится нереальным. Ворота Великой Загадки рухнули. Похоже, и здесь началось всеобщее уничтожение.

— А сфинксы? — спросил Атрейо. — Где же сфинксы? Они улетели? Вы это видели?

— Ничего мы не видели, — пробурчал Энгивук. — Я надеялся, что ты нам об этом что-нибудь расскажешь. Каменная арка обрушилась, но никто из нас ничего не слышал. Я даже специально пошел туда и исследовал развалины. И знаешь, что я установил? Места излома очень древние и даже поросли серым мхом, словно они здесь уже сотни лет и вообще никогда не было никаких Ворот Великой Загадки.

— И все-таки они были, — сказал Атрейо. — потому что я ведь прошел через них, так же как и через Ворота Волшебного Зеркала, а под конец через Ворота Без Ключа.

И тут Атрейо поведал обо всем, что с ним произошло. Он без труда вспоминал все мельчайшие подробности и чуть ли ни слово в слово повторил то, что открыла ему Эйулала. Сморщенное личико Энгивука мрачнело все больше и больше. Поначалу он то и дело задавал наводящие вопросы и требовал более подробных описаний. Но постепенно стал гораздо менее многословным. Реплики его и вопросы становились все более краткими.

— Ну, теперь ты знаешь тайну, — заключил Атрейо свое повествование. — Ты ведь хотел непременно узнать, кто такая Эйулала, правда? Так вот, она — создание, имеющее только голос. Ее образ невидим, он только слышим. Она там, где она звучит.

Энгивук помолчал некоторое время, а потом произнес осипшим голосом:

— Она была там, где она звучала, хотел ты сказать?

— Да, — ответил Атрейо, — по ее словам, я был последним, кто ее слышит.

По морщинистым щечкам Энгивука скатились две слезинки.

— Все напрасно! — простонал он. — Труд всей моей жизни, многолетние наблюдения — все зря! Наконец-то добыт самый последний камень для постройки моего научного здания, и я мог бы его закончить, мог бы наконец написать последнюю главу, но тут как раз выясняется, что ничего больше не нужно, все излишне, никому это не поможет и всему грош цена. Кого может заинтересовать исследование о том, чего больше нет! Все кошке под хвост!

Рыдания сотрясали его, казалось, что у него приступ кашля.

— Бедный старый Энгивук! — пробормотала старенькая Ургула и сочувственно погладила его по лысой головке. — Бедный старый Энгивук! Не отчаивайся так! Найдешь себе что-нибудь другое!

— Женщина! — напустился на нее Энгивук, сверкая глазенками. — Я не бедный старый Энгивук! Перед тобой трагический герой!

Он бросился в пещеру и хлопнул за собой дверцей. Ургула со вздохом покачала головой и пробормотала:

— Он ведь хороший! Только, бедняга, малость не в себе! Ну, надо идти паковать вещички, — снова вздохнула она, вставая из-за стола. — Много, конечно, не унесешь, только то, без чего уж никак нельзя. Да, пора!

— Вы решили уйти отсюда? — спросил Атрейо. Ургула удрученно кивнула:

— Да, делать нечего. Раз надвигается НИЧТО, тут и расти ничего не будет. Да и для моего старика нет теперь причин здесь оставаться. Посмотрим, что там будет дальше. Как-нибудь уж все утрясется. Ну, а вы? Что вы теперь думаете предпринять?

— Надо делать то, что сказала Эйулала, — отвечал Атрейо. — Попробую найти человеческого ребенка, Мальчика, и привести его к Девочке Королеве, чтобы он дал ей новое имя.

— Да где же ты будешь его искать, этого Мальчика?

— Сам не знаю, — ответил Атрейо, — где-нибудь там, за границей Фантазии.

— Да уж как-нибудь вместе справимся, — раздался голос Фалькора, похожий на малиновый звон. — Ты полетишь на мне! Не забывай, что я Дракон Счастья!

— Ну, тогда улетайте, и поскорее! — скомандовала Ургула.

— Может, вас подвезти? — предложил Атрейо.

— Этого еще не хватало! Никогда в жизни не соглашусь болтать ногами в воздухе! Порядочные гномы твердо стоят на земле. Да и задерживаться вам не стоит. Надо торопиться — ради нас всех. Так что хватит молоть языком — стартуйте!

— Но я хотел как-то выразить мою благодарность за вашу доброту, — сказал Атрейо.

— Вот это и будет лучшая благодарность — не болтай, а стартуй!

— Она права, — заметил Фалькор. — Полетели, Атрейо!

Атрейо вскочил на спину Дракона Счастья и, обернувшись еще раз к маленькой старенькой Ургуле, крикнул:

— До свидания!

Но она уже скрылась в пещере.

Когда несколько часов спустя Энгивук и Ургула вышли из пещеры, каждый с тяжело нагруженным коробом на спине, они снова горячо спорили и ссорились друг с другом. Так они и шли, переваливаясь на своих кривых маленьких ножках, и ни разу не обернулись назад.

Впрочем, потом Энгивук стал очень знаменит и был даже самым знаменитым из всех гномов в своем роду, правда, не из-за научных исследований, а по другой причине. Но это уже совсем другая история, и мы расскажем ее как-нибудь в другой раз.

В то время когда супруги-отшельники пустились в путь, Атрейо верхом на Фалькоре летел уже далеко-далеко по небу Фантазии.

Бастиан невольно взглянул в чердачное окно. Он представил себе, как было бы хорошо, если бы там высоко, в потемневшем небе, он увидел Белого Дракона Счастья, похожего на трепещущее пламя. Вдруг бы они сейчас спустились сюда, к нему на чердак, чтобы забрать его с собой!

— Вот было бы здорово! — вздохнул он. Он мог бы им помочь, а они ему. Для всех это было бы спасением.

Атрейо верхом на Фалькоре летел с огромной скоростью высоко в небе. Плащ трепетал у него за спиной, иссиня-черные волосы, перехваченные кожаным ремешком, развевались на ветру. Белый Дракон Счастья волнообразно и плавно скользил по воздуху сквозь туман и рваные облака. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… Как долго они уже находились в пути? День сменялся ночью, и снова наступал день… Атрейо потерял им счет. Оказывается, Дракон мог лететь и во сне, вперед, все вперед, и Атрейо тоже дремал, крепко вцепившись в его белую гриву. Но это был неглубокий, беспокойный сон. И потому наяву все было тоже подобно сну, в котором расплывчаты все очертания. Где-то далеко-далеко внизу, будто тени, проплывали горы, земля, моря, острова, реки… Атрейо уже не любовался этими странными пейзажами, как в первые дни пути, и Дракона он тоже больше не подгонял. Сперва он сгорал от нетерпения, потому что верхом на Драконе Счастья, думал он, можно быстро добраться до границы Фантазии, за которой находится тот внешний мир, где живут человеческие дети.

Но он и не представлял себе, до чего же необъятна Фантазия. Он яростно боролся с усталостью, которая все больше его одолевала. Его темные глаза, зоркие как у орла, теперь уже ничего не различали на расстоянии. Собрав всю свою волю, Атрейо время от времени заставлял себя выпрямиться и всматривался в даль, но вскоре снова сникал и не видел ничего, кроме продолговатого гибкого тела Дракона, отливающего перламутром. Фалькор тоже понемногу сдавал. Сперва казалось, что силы его неисчерпаемы, но теперь они были на исходе.

Во время этого длительного полета внизу не раз чернели провалы в ландшафте — места, которые поглотило НИЧТО. При взгляде на них возникало чувство, будто ты слепнешь. Некоторые из этих дыр с той немыслимой высоты, на которой они летели, выглядели небольшими, но попадались и огромные, величиной с целые страны, и они уходили за линию далекого горизонта. Когда Дракон Счастья и его всадник увидели это впервые, им стало так страшно, что они резко свернули и помчались в противоположную сторону, чтобы избежать столь пугающего зрелища. Но как известно, даже к самому ужасному можно постепенно привыкнуть. А поскольку пустот в Фантазии становилось все больше и больше, Фалькор и Атрейо понемногу притерпелись к ним, вернее, их охватило какое-то тупое безразличие, и они почти не обращали внимания на эти дыры.

Уже давно они перестали переговариваться друг с другом… И вдруг раздался медный голос Дракона:

— Атрейо, мой маленький Господин, ты спишь?

— Нет, — отозвался Атрейо, хотя на самом деле он в этот миг забылся тревожным сном. — Что, Фалькор?

— Я думаю, не лучше ли нам вернуться?

— Вернуться? Куда?

— В Башню Слоновой Кости. К Девочке Королеве.

— Но разве мы можем явиться к ней, не выполнив задания?

— Ну что ты, Атрейо. Вспомни-ка слово в слово, что тебе надлежит сделать.

— Я должен узнать причину ее болезни и лекарство от нее.

— Значит, ты не должен сам раздобыть это лекарство?

— Что-то я не пойму, к чему ты клонишь?

— Быть может, мы совершаем большую ошибку, пытаясь перелететь через границу Фантазии во Внешний Мир.

— Что ты хочешь этим сказать, Фалькор?

— Только то, что Девочка Королева смертельно больна, — ответил Дракон Счастья, — и чтобы ее вылечить, ей нужно дать новое имя. Ведь так тебе говорила Древняя Морла? Но дать ей новое имя может только человеческое дитя из Внешнего Мира. Ты знаешь это от Эйулалы. Вот и все. Свое задание ты уже выполнил, и, мне кажется, чем скорее ты сообщишь все это Девочке Королеве, тем будет лучше.

— Разве мой рассказ ее вылечит?! — воскликнул Атрейо. — Ведь я должен привести с собой человеческого ребенка, который даст ей новое имя и спасет ее!..

— А вот этого тебе знать не дано, — ответил Фалькор. — У нее куда больше власти, чем у нас с тобой. Быть может, заполучить человеческое дитя ей легче легкого. Быть может, ей подвластно то, о чем никто в Фантазии и понятия не имеет. Но для этого ей нужно знать все, что тебе уже известно. Если я прав, было бы сущим безумием, тратить время на поиски человеческого ребенка и самим доставлять его к ней. Ведь пока мы будем его искать. Девочка Королева может умереть, а мы могли бы ее спасти, если бы вовремя к ней прилетели.

Атрейо молчал. Дракон рассуждал разумно, в этом не было никаких сомнений. Вполне возможно, что все обстоит именно так, как он предполагает. Но возможно также, и этого нельзя исключить, что, явись он сейчас со своими сообщениями в Башню Слоновой Кости, Девочка Королева ему скажет: «Зачем мне все это знать, Атрейо? Вот если бы ты привел ко мне моего спасителя, я бы выздоровела. Но теперь тебе, увы, уже поздно снова отправляться в путь. Ты не успеешь вернуться».

Атрейо не знал, на что решиться. И он так устал, что не мог заставить себя принять решение.

— Знаешь, Фалькор, — сказал он тихо-тихо, но Дракон его хорошо расслышал, — может, ты прав, а может, и нет. Давай полетим еще немного вперед. Совсем немного, и, если не долетим до границы Фантазии, повернем назад.

— А что значит «немного»? — спросил Белый Дракон.

— Несколько часов… — пробормотал Атрейо. — Ну, хотя бы еще час…

— Хорошо, — сказал Фалькор, — один час куда ни шло. Но не больше.

Однако именно этот час и оказался лишним.

Ни Атрейо, ни Фалькор не обратили внимания на то, что небо на севере почернело от туч. На западе, где садилось солнце, оно пылало огнем, и зловещие полосы, будто кроваво-красные водоросли, свисали над горизонтом. На востоке свинцово-серая завеса надвигающейся грозы теснила синие клочья облаков. А с юга тянулась серо-желтая мгла, озаряемая частыми вспышками молний.

— Похоже, погода портится, — пробурчал Фалькор. Атрейо огляделся.

— Да, — сказал он, — небо не предвещает ничего хорошего. Но все равно мы должны лететь дальше.

— Лучше бы всего найти укрытие, — возразил Фалькор. — Если разразится то, чего, судя по всему, следует ожидать, нам с тобой плохо придется.

— А чего следует ожидать?

— Боя четырех Ветров Великанов. Они, видно, снова хотят помериться силой, — объяснил Фалькор. — Эти Ветры Великаны вечно спорят, кто из них самый сильный и должен командовать тремя остальными. Для них это что-то вроде игры — ведь ни с одним из них при этом ничего не случается. Но горе тем, кто попадет в область их схватки. От этих несчастных просто ничего не останется.

— А ты не можешь лететь повыше?

— Над ними? Нет, так высоко мне не подняться. А под нами, куда ни глянь, вода. Широкое море… Не вижу места, где мы с тобой могли бы укрыться.

— Выходит, нам остается только одно: ждать встречи с Ветрами Великанами? И я хочу задать им один вопрос.

— Какой?! — воскликнул Фалькор и от страха даже подскочил в воздухе.

— Раз они — четыре Ветра Великана, значит, они облетели всю Фантазию. Никто лучше их не знает, где ее границы.

— Боже мой, неужели ты думаешь, что с ними можно вот так, запросто, разговаривать?

— Скажи-ка мне лучше их имена! — попросил Атрейо.

— Того, что приходит с севера, зовут Лирр, того, что с востока, — Баурео, того, что с юга, — Ширк, а того, что с запада, зовут Майестрил, — ответил Фалькор. — Но кто ты, Атрейо? Мальчик или ты из железа? Почему ты не знаешь страха?

— Когда я проходил через Ворота Сфинксов, я потерял страх, — объяснил Атрейо. — А кроме того, я ношу Знак Девочки Королевы. Все обитатели Фантазии уважают его. Неужто Ветры Великаны исключение?

— Да нет же! — воскликнул Фалькор. — Они, конечно, уважают Амулет, как и все здешние обитатели, но они так безнадежно глупы, что никому не удается их уговорить не мериться силой. А что это значит, сам увидишь!

Тем временем грозовые тучи, налетевшие со всех четырех сторон, соединились, образовав вокруг Дракона что-то вроде кратера вулкана или огромной воронки, вращающейся все быстрее и быстрее, и все цвета — и серо-желтый, и свинцово-серый, и кроваво-красный, и черный — перемешались. А Дракона Счастья вместе с Атрейо завертело по кругу, словно они попали в мощный водоворот… И тут они увидели Великанов.

Собственно говоря, увидеть можно было только их лица, потому что тела Ветров были на редкость переменчивы — то четко очерчены, то бесформенно расплывчаты, будто из тумана, то у них было множество ног, то ни одной, то они были длинными-предлинными, то коротышками. К тому же все четверо сплелись друг с другом не то в каком-то чудовищном танце, не то в поединке, так что представить себе каждого в отдельности было попросту невозможно. Впрочем, их лица тоже непрестанно менялись: только что они были пухлыми, словно надутыми, а мгновение спустя уже растягивались в ширину или в длину, но при этом все же оставались лицами, и их можно было отличить друг от друга. Дракона и его всадника Ветры, казалось, даже не замечали, да и не удивительно: ведь по сравнению с ними мальчик был не больше комарика.

Атрейо встал на спине Дракона во весь рост. Правой рукой он стиснул Золотой Амулет, висящий у него на груди, и крикнул что было сил:

— Именем Девочки Королевы приказываю вам замолчать и выслушать меня!

И совершилось чудо!

Великанов вдруг словно сковала немота — они разом умолкли. Рты их закрылись, и восемь гигантских глаз уставились на ОРИН. Воцарилась мертвая тишина.

— Ответьте мне! — крикнул Атрейо. — Где проходит граница Фантазии? Ты это знаешь, Лирр?

— На севере у нее нет границы, — ответило черное Лицо-Туча.

— А ты, Баурео, знаешь?

— На востоке нет границы, — ответило свинцовое Лицо-Туча.

— Теперь ты скажи, Ширк!

— Нету на юге границы, — ответило желтое Лицо-Туча.

— Майестрил, может, ты знаешь?

— На западе нет границы, — ответило красное Лицо-Туча.

И тут все четверо спросили в один голос:

— Кто ты такой? Ты носишь Знак Девочки Королевы и не знаешь, что Фантазия не имеет границ?

Атрейо молчал. Его словно ударили по голове. Он и в самом деле не подумал о том, что у Фантазии вообще нет границ. Выходит, все, что они проделали, было зря!

Он и не заметил, как Ветры Великаны снова закружились в схватке. Атрейо вдруг стало безразлично, чем все это кончится. Когда их с Фалькором подхватил вихрь и потащил все выше и выше, он изо всех сил вцепился в гриву Дракона. Вокруг сверкали молнии, а они вращались винтом, захлебываясь от ливня, который все хлестал и хлестал. Вдруг их обдало огненным жаром, и они едва не сгорели от вспышки молнии, а потом угодили под град — с неба падали огромные льдышки-сосульки длиною чуть ли не с копье, и под их ударами Дракон начал стремительно терять высоту. Но вот он опять взмыл вверх, и его стало кидать из стороны в сторону — бой Великанов за господство все разгорался.

— Держись крепче! — отчаянно крикнул Фалькор, когда очередной порыв ветра опрокинул его на спину.

Но Атрейо сорвался и полетел вниз. Он падал, падал бесконечно долго, пока не потерял сознание.

Очнувшись на мягком песке, он услышал тихий плеск волн, а приподняв голову, увидел, что лежит на берегу. Прибой, видно, вынес его на сушу. Море было спокойно, и ничто не напоминало о недавней схватке Ветров Великанов. А может, он теперь совсем в другом месте, далеко от боя Ветров? Берег был плоский — ни скал, ни холмов, только несколько корявых, суковатых деревьев, похожих на когтистые лапы, выступали из мглы.

Атрейо сел. В нескольких шагах от себя он увидел свой красный плащ. Он подполз к нему, набросил его на плечи и, к своему великому удивлению, обнаружил, что плащ почти сухой. Выходит, он уже давно здесь лежит.

Как он сюда попал? Почему не утонул?

Из глубины сознания всплыло какое-то смутное воспоминание о чьих-то руках, которые его несли. И странные поющие голоса: «Бедный мальчик, красивый мальчик! Держите его! Не дайте ему уйти под воду!»

Впрочем, возможно, это пели волны.

А может быть, его спасли русалки и водяные? Скорее всего, они увидели на нем Амулет и вынесли на берег.

И Атрейо машинально поднял руку, чтобы его потрогать. Амулета не было! И цепочки на шее тоже не было! Он потерял Знак.

— Фалькор! — крикнул он что было мочи, вскочив на ноги. Он метался по берегу и кричал:

— Фалькор! Фалькор! Где ты?

Но Фалькор не отзывался. Не слышно было ни единого звука, кроме равномерного, неторопливого плеска волн, набегающих на песчаный берег.

Кто знает, куда Ветры Великаны задули Белого Дракона! Быть может, Фалькор искал своего маленького хозяина совсем в другой стороне, далеко отсюда. А может, Дракона уже нет в живых.

Теперь Атрейо был не всадником, мчащимся верхом на Драконе, не посланцем Девочки Королевы, а всего лишь одиноким мальчиком, заброшенным бог весть куда.

Башенные часы пробили шесть.

Уже сильно стемнело. Дождь перестал барабанить по крыше. Стало тихо. Бастиан смотрел на пламя свечей. Вдруг он вздрогнул, потому что невдалеке скрипнули половицы.

Ему показалось, что он улавливает чье-то прерывистое дыхание. Он набрал воздуху в легкие, чтобы на миг замереть, и прислушался. Свечи отбрасывали на старый мат лишь небольшой круг света, весь огромный чердак был погружен во тьму.

Ну разве сейчас не раздались чьи-то тихие шаги по лестнице? Не повернулась медленно ручка двери?

И снова заскрипели половицы.

Уж не обитают ли здесь привидения?

— Глупости! — произнес шепотом Бастиан. — Никаких привидений не существует. Это всем известно.

Но почему же люди столько рассказывают о них?

Быть может, все, кто утверждают, что привидений нет, делают это только из страха признать, что они есть?

Атрейо закутался в свой плащ — он вдруг озяб — и двинулся в путь. Он шел и шел в густом тумане, а местность вокруг совсем не менялась. Все та же плоская равнина с торчащими кое-где кривыми деревцами, вот только, пожалуй, кустов между деревьями постепенно становилось все больше — казалось, они вырезаны из ржавой жести, да и на ощупь их листья были такими жесткими. Надо было глядеть в оба, чтобы не оцарапаться.

Примерно через час Атрейо вышел к дороге, вымощенной каменными плитами неправильной формы, и решительно свернул на нее: ведь куда-то она должна привести. Но оказалось, что удобнее идти не по неровным камням, а по пыльной обочине. Дорога эта почему-то была проложена не прямо, а вилась змейкой, хотя ни холмов, ни водоемов на пути не было, Видно, в этих краях все шло вкривь и вкось.

Вскоре до него издалека донеслись какие-то странные звуки, похожие на конский топот. Звуки приближались. Слышалась словно бы глухая дробь огромного барабана с пронзительным посвистом флейт и резким перезвоном колокольцев. Атрейо притаился за кустами у дороги и стал ждать.

Постепенно чудная музыка становилась все громче, и вот, наконец, из тумана вынырнули первые фигуры. Они двигались словно в танце, но это не был веселый, изящный танец, напротив, они мерзко кривлялись, как-то уродливо дергались, катались по земле, будто припадочные, елозили на четвереньках, потом разом вскакивали на ноги и прыгали, как безумные. Но при этом ничего не было слышно, кроме барабанной дроби, пронзительного свиста, звяканья колокольцев, прерывистого дыхания и стонов.

Пляшущей толпе, казалось, нет конца. Атрейо разглядел теперь лица этих жутких танцоров: все они были серые, как пепел, пот струился по ним ручьями, а глаза сверкали лихорадочным блеском. Некоторые стегали себя плетьми. «Они и вправду безумные», — подумал Атрейо, и по спине его забегали мурашки. Он сообразил, что это дикая процессия злобных ночных духов, домовых и привидений. Были среди них и вампиры, да и ведьмы тоже — старые, горбатые, с клочковатыми бородами и несколько молодых, красивых на вид, но яростных, словно бешеные псы. Атрейо понял, что попал в ту часть Фантазии, которую населяли обитатели Тьмы. Будь у него ОРИН, он не колеблясь вышел бы к ним, чтобы выяснить, что здесь происходит. Но теперь он предпочел обождать, пока эта бесноватая процессия прошла мимо и последний гнусный прыгун исчез в густом тумане.

Только тогда отважился Атрейо снова выйти на дорогу. «Пойти мне вслед за всей этой нечистью или нет?» — раздумывал он. Он был в нерешительности. Да и вообще не знал, что ему делать.

Тут он в первый раз почувствовал, как ему не хватает Амулета Девочки Королевы, каким он стал беспомощным без него. И вовсе не потому, что Блеск защищал его от опасностей — ведь все равно ему приходилось преодолевать трудности и лишения, страх и одиночество, рассчитывая только на свои силы. Но пока Атрейо носил Знак, он не сомневался в том, как ему следует поступать. Словно волшебный компас, Знак всегда направлял его волю, помогая сделать безошибочный выбор и принять верное решение. А теперь все изменилось — теперь уже не было больше таинственной силы, которая его вела.

Только чтобы не стоять на месте в оцепенении, он приказал себе двинуться следом за выходцами из царства Тьмы. Глухая барабанная дробь все еще доносилась издалека.

И пока он плелся за ними, на значительном расстоянии от тех, кто замыкал процессию, — за этим он строго следил, — он пытался обдумать свое положение.

Почему, ах почему он не послушался Фалькора, когда тот посоветовал лететь к Девочке Королеве? Он передал бы ей весть, которую поведала ему Эйулала, и вернул бы ей Амулет. Без ОРИНА и без Фалькора ему теперь до нее не добраться, и до последней минуты своей жизни она будет ждать его и надеяться, что он придет, что он спасет и ее, и Фантазию, — но тщетно!

Это было ужасно, но еще ужаснее было то, что он узнал от Ветров Великанов: Фантазия не имеет границ. Раз невозможно выбраться из Фантазии, значит, невозможно и позвать на помощь человеческого ребенка, который находится где-то во Внешнем Мире. Именно потому, что Фантазии нет конца, конец ее неотвратим!

Он шел в тумане, спотыкаясь о неровный булыжник, и в его памяти снова звучал нежный голос Эйулалы. И вдруг в его сердце вспыхнула крошечная искорка надежды.

В давние времена люди часто приходили в Фантазию, чтобы придумывать все новые, прекрасные имена для Девочки Королевы. Ведь про это пела Эйулала. Значит, все же есть путь, ведущий из одного Мира в другой!

«Им близко до нас. Нам до них далеко!»

Да, так пела Эйулала. Дело в том, что человеческие дети давно уже забыли эту дорогу. Но разве не может случиться, что хоть один, один-единственный ребенок все же ее вспомнит?

Атрейо уже нисколько не волновало, что для него нет никакой надежды попасть во Внешний Мир. Важно только одно: чтобы кто-нибудь из человеческих детей услышал зов Фантазии и пошел на ее зов, как бывало во все времена. И кто знает, может, какой-то мальчишка все же услышал этот зов и уже в пути!

— Да, да! — закричал Бастиан. И сам испугался своего громкого крика. — Я пришел бы вам на помощь, если б только знал, как это сделать! — уже тише добавил он. — Я не знаю дороги, Атрейо! В самом деле, не знаю!

Глухой бой барабанов и пронзительный посвист дудочек затих вдали, и тогда Атрейо, сам не заметив как, нагнал жуткую процессию и едва не наступил на пятки гнусному прыгуну, замыкавшему шествие. Атрейо шел босиком и ступал бесшумно, но вовсе не потому никто не обратил на него никакого внимания. Даже если б он громко топал, шагая в кованых сапогах, и орал во всю глотку, никто и тогда не заметил бы его присутствия.

И вдруг все эти странные создания, двигавшиеся до тех пор рядами, рассыпались по заболоченному лугу, поросшему серой травой. Одни стояли, слегка раскачиваясь, другие словно окаменели, третьи сидели на корточках, но глаза всех, как бы невидящие, хотя по-прежнему лихорадочно блестящие, были устремлены в одну точку.

И тут Атрейо увидел, куда они глядят в оцепенении: по ту сторону луга простиралось НИЧТО.

Это НИЧТО было точно таким же, как Атрейо увидел его тогда в лесу у Троллей, забравшись на дерево, а потом на равнине, где стояли магические Ворота Южного Оракула, и когда летел в поднебесье, обхватив руками шею Дракона Фалькора, но до сих пор он глядел на него только издали. А сейчас приблизился почти вплотную. НИЧТО тянулось от края до края земли, вдоль горизонта, оно было огромным и медленно, медленно, но неумолимо приближалось.

Атрейо наблюдал, как замершая на болоте нечисть начинала дергаться, уставившись в НИЧТО. Все они корчились в страшных судорогах, рты их растягивались в ужасающих гримасах, словно для безумного хохота или вопля, но при этом вокруг царила мертвая тишина. И вдруг, будто опавшие листья, подхваченные порывом ветра, они понеслись прямо к НИЧТО. Кто скатывался туда, кто прыгал, кто нырял с разбега — и все исчезали.

Не успел последний из обитателей Тьмы бесшумно и бесследно пропасть, как Атрейо с ужасом заметил, что и сам он тоже какими-то резкими рывками неуклонно приближается к НИЧТО. Он чувствовал, что его все больше захватывает желание двинуться вслед за ними. Атрейо собрал всю свою волю, чтобы побороть это влечение. Прежде всего он заставил себя стоять на месте. Потом ценою огромных усилий ему удалось наконец повернуться спиной к НИЧТО и потихоньку двинуться назад, с великим трудом преодолевая невообразимо мощную тягу. Когда же он почувствовал, что сопротивление НИЧТО стало ослабевать, он со всех ног бросился прочь от этого страшного места. Он спотыкался на неровно вымощенной дороге, падал, но тут же вскакивал и бежал дальше, не думая о том, куда она его приведет.

Он бежал, следуя всем странным извивам дороги, не смея сойти на обочину, бежал, не останавливаясь, пока из тумана не проступила высокая, черная как сажа, городская стена. Над ней возвышалось несколько кривых башен, отчетливо видных на фоне серого неба. Деревянные городские ворота были прогнившие и трухлявые, их створки, висевшие на ржавых петлях, совсем перекосились. Атрейо вошел в город.

На чердаке становилось все холоднее. Бастиан так окоченел, что стал дрожать.

А вдруг он простудится и заболеет? Что тогда с ним будет? Он может схватить воспаление легких, как Вилли, мальчик из их класса. И тогда он умрет здесь, на чердаке, совсем один. Никому и в голову не придет сюда заглянуть, чтобы ему помочь.

Как бы он был теперь рад, если б отец нашел его и спас.

Но самому пойти домой — нет, этого он не мог! Уж лучше умереть!

Бастиан принес еще несколько солдатских одеял, укутался в них, укрылся, подоткнул их со всех сторон.

Ему стало теплее.

Над морской пучиной, будто бронзовый колокол, гудел голос Фалькора:

— Атрейо! Где ты? Атрейо!

Уже давным-давно Ветры Великаны прекратили свою игру — они померились силами и разлетелись в разные стороны. Когда-нибудь они снова встретятся — здесь ли, в другом ли месте — и продолжат свой вечный спор, как это повелось с незапамятных времен. Чем кончилась их последняя схватка, они уже забыли, потому что ничего не запоминали, да ничего и знать не желали, кроме своей собственной необузданной силы. И Дракон Счастья, и маленький всадник у него на спине тоже давным-давно исчезли из их памяти. Когда Атрейо сорвался и полетел в пучину, Фалькор молнией метнулся вниз, надеясь поймать мальчика на лету. Но смерч закружил Дракона, взметнул его ввысь и унес невесть куда. Когда же Фалькору удалось наконец повернуть назад, Ветры Великаны резвились уже совсем в другом месте. Фалькор был в отчаянии. Тщетно старался он найти то место, где Атрейо, как ему казалось, должен был упасть в море, но даже Белый Дракон Счастья не мог разглядеть в кипящей пене разбушевавшейся стихии крохотную точку гонимого волнами Атрейо, а тем более найти его на дне морском, если он утонул.

И все же Фалькор не сдавался. Он то взлетал ввысь, чтобы обрести больший обзор, то снова спускался и парил над самыми волнами, расширяя и расширяя круги. И не переставал окликать Атрейо, все еще надеясь его найти.

Он был Драконом Счастья, и потому ничто не могло поколебать его уверенности, что в конце концов все кончится хорошо. Что бы ни случилось, Фалькор не прекратит свои поиски.

— Атрейо! — гудел его могучий голос, прорываясь сквозь грохот волн. — Атрейо, где ты?

* * *

Атрейо шел в мертвой тишине по городу, из которого исчезли все его обитатели. Опустевший город производил гнетущее, даже жуткое впечатление. Здесь не было ни одного здания, вид которого не устрашал бы — на всем, казалось, лежит печать проклятия, словно все это дворцы злых духов и дома с привидениями. Переулки и улицы, как и все здесь, кривые, были затянуты паутиной, а из погребов и высохших колодцев поднималось одурманивающее зловонье.

Сперва Атрейо с опаской перебегал от угла к углу, стараясь притаиться в нишах строений, однако вскоре убедился, что прятаться ему не от кого. Площади, улицы и в самом деле были пустынны, из зданий не доносилось ни звука. Он заглянул в несколько домов, но ничего, кроме опрокинутой мебели, разбитой посуды, разодранных занавесок — следов какого-то зловещего погрома, — не обнаружил. Нигде не было ни единого жителя. В одной комнате на столе он увидел тарелку с черной жижей, видимо с супом, и какие-то липкие ломти хлеба. Атрейо попробовал и того и другого. Еда была отвратительной, но мальчика мучил голод. Ему даже показалось, что он попал туда, куда ему надо — в самое подходящее место для тех, кто расстался со всякой надеждой.

Бастиан чувствовал, что слабеет от голода. Одному Богу известно, почему именно сейчас он вспомнил, да и совсем некстати, о яблочном пироге, который пекла фрейлейн Анна. Это был самый вкусный пирог на свете.

Фрейлейн Анна приходила к ним три раза в неделю, печатала на машинке то, что диктовал ей отец, и убирала комнаты. Обычно она еще и готовила что-нибудь вкусное или пекла пирог. Фрейлейн Анна была женщиной плотного телосложения и веселого, беззаботного нрава. Она громко разговаривала и много смеялась. Отец отвечал ей вежливо, но, казалось, едва замечал ее присутствие. Ей крайне редко удавалось вызвать улыбку на его мрачном лице, но когда фрейлейн Анна приходила, в доме становилось как-то светлее.

Фрейлейн Анна, хотя она и не была замужем, растила маленькую дочку — девочку с изумительно красивыми белокурыми волосами. Звали ее Криста, и она была на три года моложе Бастиана. Прежде фрейлейн Анна ее почти всегда приводила с собой. Криста была очень робкой, и, когда Бастиан ей часами рассказывал свои истории, она сидела не шелохнувшись и глядела на него с изумлением. Бастиан понимал, что вызывает у девочки восхищение, и очень ее любил.

Но год назад фрейлейн Анна отдала свою дочь в лесную школу-интернат, и с тех пор они почти не виделись.

Бастиан не мог этого простить фрейлейн Анне, и сколько бы она ему ни объясняла, почему Кристе лучше жить там, чем дома, он всегда оставался при своем мнении.

Однако, хоть Бастиан и сердился на фрейлейн Анну, отказаться от ее яблочных пирогов он был не в силах.

Сейчас он с тревогой думал о том, сколько человек вообще может прожить без еды. Три дня? Или только два? Возможно, уже после двадцати четырех часов у него начнутся галлюцинации. И он стал считать, загибая пальцы, сколько часов он уже просидел на чердаке. Получалось, около десяти, а может, даже немного больше. Ах, почему он не сберег бутерброд или хотя бы яблоко!

В колеблющемся свете свечей стеклянные глаза лисы, совы и огромного орла поблескивали, словно живые. Громадные тени чучел на стене чердака пугали.

Башенные часы пробили семь.

* * *

Атрейо вышел из дома и стал бесцельно бродить по улицам. Город показался ему очень большим. Одни кварталы состояли сплошь из маленьких домишек, таких низких, что он мог легко дотянуться до водосточного желоба на крыше, в других же возвышались громадные дворцы, фасады которых были украшены скульптурами. Однако все они изображали либо скелеты, либо химер со страшными рожами, щерившимися на одиноко бредущего путника.

И вдруг Атрейо застыл как вкопанный.

Где-то невдалеке раздался жуткий душераздирающий вой, надрывный жалобный стон, такой отчаянный и безнадежный, что у Атрейо защемило сердце. Всю заброшенность чудищ Тьмы, все тяготевшее над ними проклятье выражал этот хриплый вой, не прекращавшийся ни на мгновение. И многоголосое эхо отражалось от стен всех зданий, даже самых отдаленных. Атрейо стало казаться, что это воют рыскающие по округе стаи голодных волков.

Недолго думая двинулся он на звук, который тем временем стал стихать, превращаясь в прерывистое всхлипывание, и в конце концов совсем пропал. Атрейо не сразу сообразил, куда идти. Миновав ворота, он оказался в узком темном дворе, пересек его, увидел еще одни ворота. И они привели его к грязной и сырой мусорной яме. У проема в стене сидел на цепи гигант-оборотень. Судя по его виду, он умирал с голоду: обтянутые шелудивой шкурой ребра можно было пересчитать все до единого, позвонки на спине выпирали как зубья пилы, а язык вывалился из полуоткрытой пасти.

Атрейо не спеша пошел к нему. Когда оборотень его заметил, он резко вскинул свою могучую голову. Глаза его вспыхнули зеленым огнем.

Мальчик и оборотень молча уставились друг на друга. Это длилось долго, потом оборотень негромко, но грозно взревел:

— Уходи, дай мне спокойно умереть!

Атрейо не сдвинулся с места. И ответил тихо:

— Я услышал твой зов и пришел к тебе. Оборотень снова уронил голову.

— Я никого не звал, — прохрипел он. — Это был мой предсмертный вой.

— Кто ты? — спросил Атрейо и приблизился к нему еще на шаг.

— Я — Гморк, оборотень.

— Почему ты на цепи?

— Они забыли меня, когда уходили.

— Кто — они?

— Те, кто посадил меня на эту цепь.

— А куда они ушли?

Гморк ничего не ответил. Он пристально глядел на Атрейо из-под полуприкрытых век, словно изучая его. После долгого молчания он спросил:

Ты не здешний, юный чужестранец, ты не житель этого города, этой страны. Что тебе здесь надо?

Атрейо поник головой.

— Сам не знаю, как я сюда попал. Как называется этот город?

— Это столица одной из самых известных областей фантазии, — ответил Гморк. — Нет другого города, о котором рассказывали бы столько сказок. Ты, небось, тоже слыхал про Город Призраков, столицу Тьмы?

Атрейо медленно кивнул.

Гморк не отрывал от него взгляда. Он был поражен, что этот зеленокожий мальчик спокойно смотрит на него и в его больших черных глазах нет страха.

А ты? Кто ты?

Атрейо ответил не сразу:

— Я — Никто.

— Что это значит?

— Это значит, что прежде у меня было имя, но теперь его не следует больше произносить. Вот и выходит, что я — Никто.

Оборотень слегка оскалился, обнажив устрашающие клыки, — видимо, так он улыбался. Кто-кто, а уж он-то все знал про самые темные стороны души и каким-то образом вдруг почувствовал, что перед ним достойный противник.

— Если дело обстоит так, как ты говоришь, — прохрипел Гморк, — тогда Никто меня не услышал и Никто ко мне не подошел. И Никто со мной не разговаривает в мой смертный час.

Атрейо снова кивнул. Потом спросил:

Хочешь, чтобы Никто спустил тебя с цепи?

Снова в глазах оборотня вспыхнуло зеленое пламя. Он принялся чесаться, как шелудивый пес, и облизывать губы.

— Ты готов это сделать?! — воскликнул он. — Спустить с цепи голодного оборотня? Да знаешь ли ты, что предлагаешь? Никто не может быть во мне уверен!

— Да, — согласился Атрейо. — А я и есть — Никто. Но почему я должен тебя бояться?

Он хотел было подойти поближе к Гморку, но тот снова угрожающе зарычал. Мальчик отпрянул.

— Так ты н е х о ч е ш ь, чтобы я тебя освободил? — спросил он.

Оборотень — так, во всяком случае, показалось Атрейо — вдруг смертельно устал.

— Тебе это не под силу, малыш. Но если бы тебе это удалось, я не поручусь, что не разорвал бы тебя в клочья. Хотя это отодвинуло бы мою смерть всего на час или два. Поэтому тебе лучше не подходить ко мне. Дай мне спокойно сдохнуть.

— А может, — сказал Атрейо после паузы, хорошенько все обдумав, — я найду, что тебе дать пожрать. Я мог бы пойти в город и поискать.

Гморк медленно раскрыл глаза и поглядел на мальчика. Зеленое пламя в его зрачках угасло.

— Иди к черту, дурак! Хочешь продлить мне жизнь до того мига, когда сюда подступит НИЧТО, да?

— Я просто подумал, — пробормотал Атрейо, — что, если я тебе принесу еду и ты не будешь голоден, я смогу подойти к тебе и спустить тебя с цепи. Только и всего.

Гморк заскрежетал зубами.

— Неужели ты думаешь, что я сам давным-давно не перегрыз бы эту цепь, если бы она была обыкновенной?

Он вцепился в цепь и замкнул на ней свои ужасающие челюсти. Он погрыз ее, а потом выплюнул.

— Это магическая цепь. И разомкнуть ее может только тот, кто меня заковал. А значит, мне не на что надеяться.

— Кто же посадил тебя на цепь?

Гморк стал жалобно скулить, как собака, которую бьют. Атрейо терпеливо ждал, пока он настолько успокоился, что смог ответить:

— Гайа, Княгиня Тьмы.

— Где она?

— Она, как и все остальные жители этого города, бросилась в НИЧТО.

Атрейо вспомнил толпу охваченных безумием прыгунов, которых видел сквозь туман за чертой города.

— Почему? Почему они не бежали? — пробормотал он.

— У них не было никакой надежды. Перед этим вы все слабаки. НИЧТО вас притягивает, никто из вас не в силах долго сопротивляться его зову.

И Гморк злобно осклабился.

— А ты? — спросил его Атрейо. — Ты говоришь так, будто ты к нам не относишься.

— Я и не отношусь к вам. Ты про оборотней слыхал?

Атрейо молча покачал головой.

— Ты знаешь только фантазию, — сказал Гморк. — А ведь существуют и другие Миры. Скажем, Мир человеческих детей. Но есть существа, у которых нет своего Мира. Зато они могут переходить из одного Мира в другой. Я из их числа. В Человеческом Мире я принимаю облик человека, но я не человек. А в Фантазии я кажусь ее жителем, но я и не из ваших. Я и здесь чужак.

Атрейо не спеша сел на землю и устремил взгляд своих больших темных глаз на умирающего оборотня.

— А ты бывал в Мире человеческих детей?

— Я много раз переходил из их Мира в ваш и из вашего в их.

— Гморк, — прошептал Атрейо, губы его дрожали, и он не мог побороть эту дрожь, — ты мне не укажешь путь в Мир человеческих детей?

И снова в глазах Гморка вспыхнули зеленые искры. Казалось, он смеется втихомолку.

— Для тебя и тебе подобных путь туда очень прост. Тут есть только одна загвоздка: вы никогда не сможете сюда вернуться. Вам придется остаться там навсегда. Ты готов?

— Что мне надо сделать? — спросил Атрейо, полный решимости.

— То же самое, что многие уже совершали при тебе. Ты должен прыгнуть в НИЧТО. Но спешить тут незачем, все равно тебе этого не избежать, когда исчезнут последние области Фантазии.

Атрейо встал на ноги.

Гморк увидел, что мальчик весь дрожит от волнения. Так как он не знал, в чем дело, то сказал снисходительно:

— Не бойся, это не больно.

— Я не боюсь, — ответил ему Атрейо. — Разве я мог предположить, что именно здесь и благодаря тебе вновь обрету надежду.

Глаза Гморка светились, как два узких зеленых месяца.

— У тебя нет оснований для надежды, что бы ты ни имел в виду. Если ты перейдешь в Мир людей, ты уже не будешь тем, кем был здесь. Это и есть тайна, которой никто в Фантазии не знает, да и не может знать.

Атрейо стоял перед Гморком, бессильно опустив руки.

— Кем я стану там? — спросил он. — Открой мне эту тайну!

Гморк долго молчал, он лежал неподвижно. Атрейо испугался, что так и не услышит ответа на свой вопрос, но вот тяжелый вздох всколыхнул грудь оборотня, и он хрипло заговорил:

— За кого ты меня принимаешь, сынок? Уж не за своего ли друга? Ты бы лучше поостерегся! Я просто время с тобой убиваю. И ты уже не в силах уйти. Я держу тебя на привязи надежды. А пока я здесь болтаю, НИЧТО обтекает Город Призраков со всех сторон, и скоро, очень скоро отсюда вообще не будет выхода. И тогда ты пропал. Раз ты меня слушаешь, значит, ты решился. Но имей в виду, пока что ты еще можешь бежать.

Оскал Гморка становился все более зловещим. Атрейо поколебался лишь краткий миг и тут же прошептал:

— Открой мне эту тайну! Кем я там стану? И снова Гморк долго молчал. Он дышал теперь с хрипом, натужно, с трудом выталкивая из себя воздух. Но вдруг он приподнялся и сел, опершись на передние лапы, так что Атрейо пришлось поднять глаза, чтобы видеть его морду. Только теперь стало ясно, какой он огромный и страшный.

— Ты видел НИЧТО, сынок? — спросил он гремящим голосом.

— Сколько раз!

— Ну и как оно выглядит?

— Да никак. Будто ты вдруг ослеп.

— Пожалуй… И когда вы, жители Фантазии, проваливаетесь в это НИЧТО, вы перестаете быть самими собой. В том Мире вы становитесь чем-то вроде заразной болезни, от которой люди теряют здравый смысл и уже не отличают кажущееся от действительности. Знаешь, как вас там называют?

— Нет, — прошептал Атрейо.

— Так знай: ложью! Вот как! — пролаял Гморк. Атрейо вскинул голову. Губы его побелели от ужаса.

— Как это может быть?

Гморк наслаждался испугом Атрейо, он явно оживился от этого разговора. Помолчав, он продолжал:

— Ты спрашиваешь меня, кем ты там будешь? А здесь-то ты кто? Кто вы все, жители Фантазии? Образы, привидевшиеся во сне, поэтические вымыслы, герои истории, конца которой нет!.. Неужели ты думаешь, что ты в самом деле существуешь, сынок? Ну ладно, согласен, в своем Мире ты, может быть, и вправду существуешь. Но когда ты пройдешь через НИЧТО, ты перестанешь быть собой, тебя как такового больше не будет. Узнать тебя станет невозможно. Ты окажешься в другом Мире. Там вы все ничуть на себя не похожи, вы приносите людям иллюзии и ослепление. Угадай, сынок, чем стали жители Города Призраков, после того как очертя голову кинулись в НИЧТО?

— Не знаю.

— Они стали безумными мыслями, навязчивыми идеями в людских головах, чувством страха, когда бояться нечего, необоримым влечением ко всему, что порождает недуги, отчаянием, для которого нет решительно никаких причин.

— Мы все в это превращаемся?! — в ужасе воскликнул Атрейо.

— Нет, — сказал Гморк. — Безумие и ослепление может быть самым разным, и в зависимости от того, каковы вы здесь, в Мире Фантазии: красивые или уродливые, глупые или умные, — вы в Человеческом Мире становитесь привлекательной или отвратительной, дурацкой или мудрой ложью.

А я, — настаивал Атрейо, — чем я буду?

Гморк усмехнулся.

— Этого я тебе не скажу, сынок. Сам увидишь. Вернее, не увидишь, потому что тебя такого, как ты сейчас, больше не будет.

Атрейо молчал и не мигая глядел на оборотня.

— Вот поэтому-то люди и ненавидят Фантазию, боятся ее и всего, что с ней связано. Они хотят ее загубить. Но при этом им, видно, невдомек, что тем самым они увеличивают поток лжи, заливающий землю, этот все набухающий поток преображенных жителей Фантазии, тех, кто, словно живые трупы, притворяясь не погибшими, отравляют человеческий мозг ядом своего распада. А люди об этом и не догадываются. Ну, разве не смешно?

— И там больше нет никого, кто бы нас не боялся и не ненавидел? — тихо спросил Атрейо.

— Я, во всяком случае, таких не встречал, — сказал Гморк. — И это не удивительно, потому что вы сами, оказавшись там, внушаете людям, что Фантазии не существует.

— Что Фантазии не существует? — повторил Атрейо в полном недоумении.

— Конечно, сынок, — ответил Гморк. — Вот ты и коснулся сейчас самого главного. Ты удивлен? Ведь если люди думают, что Фантазии нет, им и в голову не придет вас посетить. И этим, если хочешь, все сказано. Ведь если люди никогда не видели вас в вашем истинном облике, такими, какие вы здесь, в Фантазии, то с родом людским можно сделать все.

— Что сделать?

— Да все что угодно. Они покорно подчиняются власти — ведь ничто не дает больше власти над людьми, чем ложь. Потому что люди, сынок, живут теми представлениями, которые сами себе создают. А представлениями можно ловко манипулировать. Власть над людьми — вот единственное, что имеет цену. Поэтому я всегда был на стороне власти, я верно служил ей, чтобы иметь свою долю власти над людьми, пусть совсем на другой лад, чем ты и тебе подобные.

— Мне эта власть не нужна, я ее не хочу! — воскликнул Атрейо.

— Не выступай, дурачок, — проворчал оборотень. — Как только настанет твой черед ринуться в НИЧТО, ты станешь безвольным, безымянным служителем Власти. Кто знает, на что ты ей сгодишься. Быть может, с твоей помощью заставят людей покупать то, что им совершенно не нужно, или ненавидеть то, чего они не знают, верить в то, что сделает их покорными, и отвергать то, что могло бы их спасти. Благодаря вам, пришельцам из Мира Фантазии, в Мире людей вершатся большие дела, развязываются войны, создаются империи…

Гморк некоторое время наблюдал за мальчиком из-под полуприкрытых век и, помолчав, добавил:

— Есть там, на той земле, и немало жалких болванов, которые, конечно, мнят себя семи пядей во лбу и воображают, что служат правде. Так вот, они из кожи вон лезут, чтобы даже детишек отвадить от Фантазии. Вот они-то, наверное, за тебя и ухватятся.

Атрейо стоял понурив голову. Теперь он знал, почему люди не посещают больше Фантазию и уже никогда, никогда ее не посетят, а значит, и не смогут придумать новое имя для Девочки Королевы. Чем большая часть Фантазии превращалась в НИЧТО, тем мощнее становился поток лжи, хлынувшей на землю людей. А значит, с каждым мгновением уменьшалась вероятность, что найдется человеческий ребенок, который придет в Фантазию и спасет Девочку Королеву. Порочный круг, из которого нет выхода. Теперь Атрейо это знал.

И не только Атрейо. Знал это и Бастиан Бальтазар Багс. Он понял, что больна не только Фантазия, но и Мир людей. Оказалось, тут все взаимосвязано. Собственно говоря, он всегда это смутно чувствовал, но толком не мог объяснить, почему эта связь существует. Он никогда не хотел смириться с тем, что жизнь такая серая и однообразная, безо всяких тайн и чудес, как утверждают все те, кто неустанно твердит: «Такова жизнь».

Но теперь он знал еще и другое: необходимо немедленно отправиться в Фантазию, чтобы оба мира снова стали здоровыми.

Люди забыли туда дорогу из-за засилья на земле лжи и неверных представлений. Но из-за постепенной гибели Фантазии лжи накапливалось все больше и больше, и это привело ко всеобщему ослеплению.

С ужасом и стыдом вспомнил Бастиан, как он сам тоже врал. Те выдуманные истории, которые он любил рассказывать, в счет не идут. Это была не ложь. Но не раз он сознательно, расчетливо врал — иногда из страха, иногда, чтобы добиться того, что хотел заполучить, а иногда просто так, для похвальбы. Каких обитателей Фантазии он тем самым уничтожил, сделал неузнаваемыми, обратив их доверие во зло? Он попытался себе представить, какими они были прежде, в своем истинном облике, но не смог. Может, как раз потому, что врал.

Одно, во всяком случае, было ясно: в том, что Фантазия гибнет, есть и его доля вины. Надо что-то сделать, чтобы исправить положение. Он обязан действовать хотя бы из-за Атрейо, который готов на все, лишь бы привести его в Фантазию. Он не мог, не хотел разочаровывать Атрейо. Он обязан найти дорогу.

Башенные часы пробили восемь.

Оборотень по-прежнему пристально наблюдал за Атрейо.

— Вот теперь ты знаешь, что нужно сделать, чтобы попасть в Мир людей, — сказал он. — Ты по-прежнему этого хочешь, сынок?

Атрейо покачал головой.

— Я не хочу превращаться в ложь, — пробормотал он.

— Хочешь не хочешь — все равно превратишься, — сказал Гморк со злобным смешком.

— А ты? — спросил Атрейо. — Почему ты здесь оказался?

— У меня было задание, — неохотно ответил Гморк.

— У тебя тоже?

Атрейо внимательно, чуть ли не сочувственно поглядел на оборотня.

— И ты его выполнил?

— Нет, — проворчал Гморк, — а то бы я не сидел здесь на цепи. Сперва-то все шло совсем недурно — до тех пор, пока я не попал в этот город. Княгиня Тьмы, что здесь правит, приняла меня со всеми почестями. Она пригласила меня к себе во дворец, роскошно угощала, долго беседовала со мной и вообще вела себя так, будто она со мной заодно. Жители Города Призраков были мне, естественно, симпатичны, и чувствовал я себя здесь, так сказать, как дома. И Княгиня Тьмы на свой лад очень привлекательна — во всяком случае, вполне в моем вкусе. Она меня гладила, почесывала за ухом — это было так приятно! Никогда еще никто меня не гладил и не ласкал. Короче, я потерял голову и принялся болтать, а она меня слушала и делала вид, что восхищена мною, и тогда я в конце концов рассказал ей о моем задании. Видимо, она меня как-то усыпила, особым образом, потому что обычно я сплю очень чутко. А когда я проснулся, то обнаружил, что сижу на цепи. Княгиня Тьмы стояла передо мной. «Ты забыл, Гморк, — сказала она, — что я тоже создание Фантазии. А раз ты борешься с Фантазией, значит, ты борешься и со мной. Выходит, ты мой враг, и я тебя перехитрила. Эту цепь разомкнуть могу только я. А я отправляюсь сейчас со своими слугами и служанками в НИЧТО и никогда больше сюда не вернусь». Она повернулась и пошла прочь. Но не все последовали ее примеру. И только когда НИЧТО приблизилось к самому городу, все больше и больше его жителей стали испытывать такое влечение в него кинуться, что не могли даже сопротивляться. Сегодня, если не ошибаюсь, сдались последние. Да, я попал в западню, я слишком долго слушал Княгиню Тьмы. Но и ты угодил в такую же западню — ты меня слишком долго слушал. В эту самую минуту НИЧТО замкнуло свое кольцо вокруг города, ты пойман, и уйти тебе не удастся.

— Значит, мы погибнем вместе, — сказал Атрейо.

— Верно, — ответил Гморк, — но совсем по-разному, дурачок. Я умру прежде, чем сюда придет НИЧТО, а тебя оно проглотит. Это большая разница. Заключается она вот в чем: история тех, кто умрет сам по себе, на том и кончается, а твоя история вовсе не кончится, ибо ты превратишься в ложь.

— Почему ты такой злой? — спросил Атрейо.

— У вас был свой Мир, — мрачно сказал Гморк, — а у меня его не было.

— В чем заключалось твое задание?

Гморк, который до этой минуты сидел, опершись на передние лапы, растянулся на земле. Силы ему изменили. Его сиплый голос звучал теперь, как хрип.

— ТЕ, кому я служу, решили уничтожить Фантазию, но обнаружили, что их план может сорваться. Они узнали, что Девочка Королева отправила в путь посланца, настоящего героя, и, судя по всему, можно было ожидать, что он сумеет вызвать в Фантазию мальчишку — человеческого ребенка… Поэтому было просто необходимо успеть его убить… Вот они и отправили меня, потому что я уже не раз бывал в Фантазии… И я почти тут же напал на его след и шел по следу денно и нощно… И стал уже его догонять… Я бродил по Болотам Печали… карабкался по Мертвым Горам, но потом, перед глубокой пропастью, над которой раскинула свою сеть Играмуль, я потерял его след, он словно растворился в воздухе… И я стал снова его искать. Ведь где-то он должен был быть! Но так я больше и не нашел его следа… В конце концов я забрел сюда… Я не выполнил моего задания. Но и он не выполнил своего: Фантазия гибнет! Зовут его, к слову сказать, Атрейо.

Гморк поднял голову. Мальчик отступил на шаг и выпрямился.

— Это я, — сказал он. — Я — Атрейо.

По истощенному телу оборотня пробежала судорога. Потом еще и еще, с каждым разом становясь все сильнее. Из его глотки вырвался звук, похожий на хриплое покашливание, он усиливался, креп и громогласным эхом прокатился по городу, отражаясь от стен домов. Оборотень смеялся!

Ничего более ужасного Атрейо не довелось слышать ни прежде, ни потом.

И вдруг все оборвалось.

Гморк умер.

Атрейо долго стоял не двигаясь. Потом он подошел к мертвому оборотню — зачем, он и сам не знал, — нагнулся над его головой и коснулся рукой его взъерошенной черной шерсти. И в тот же миг челюсти Гморка разомкнулись и схватили мальчика за ногу. Даже после смерти в нем еще жило зло.

В отчаянии Атрейо пытался разжать его челюсти. Все было напрасно. Будто стальные шурупы, держали огромные клыки Гморка его ногу. В полном бессилии Атрейо рухнул рядом с мертвым оборотнем на грязную землю.

А НИЧТО безудержно и бесшумно, пядь за пядью подступало со всех сторон от высокой черной стены, окружающей город.

В тот самый миг, когда Атрейо вошел сквозь мрачные ворота в Город Призраков и начал свое странствие по кривым улочкам, которое завершилось роковым образом на грязном заднем дворе, Фалькор, Белый Дракон Счастья, обнаружил нечто весьма удивительное.

Он все еще продолжал неутомимо искать своего маленького Господина и друга. И потому поднялся высоко в облака и сквозь разрывы тумана оглядывал местность. Куда ни глянь, всюду простиралось море, которое теперь медленно успокаивалось после страшного шторма, взбаламутившего его до дна. И вдруг Фалькор увидел вдали что-то совсем непонятное — будто золотой луч света в море то вспыхивал, то гас, то вспыхивал, то гас. И самое странное было то, что луч этот, казалось, был направлен прямо на него, Фалькора.

Он рванулся в ту сторону, и, когда долетел до места, где вспыхивал луч, оказалось, что луч этот исходит из самой глубины, может быть, даже со дна морского.

Драконы Счастья — мы уже говорили об этом — создания стихии воздуха и огня. Вода для них не только враждебная, но и опасная стихия… В ней они могут просто угаснуть, как пламя, если до этого не задохнутся, потому что дышат воздухом всем телом, вернее, ста тысячами перламутровых чешуек. И питаются они тоже воздухом и теплом, никакой другой пищи им не надо. Но без воздуха и тепла им долго не прожить.

Фалькор был растерян. Он ведь даже не знал, что там, в глубине, так странно сверкает и имеет ли это какое-нибудь отношение к Атрейо.

Однако долго раздумывать он не стал, а взлетел, как мог, высоко, прижал лапы к туловищу, вытянулся всем корпусом и бросился вниз головой в воду. Раздался невообразимый всплеск, и вода гигантским фонтаном взметнулась ввысь. От удара об воду Фалькор едва не лишился чувств, но все же заставил себя открыть свои красные, как рубины, глаза. Теперь блестящий предмет был совсем близко от него, но еще глубоко, примерно на расстоянии двойной длины его тела. Вода обтекала Дракона, и на поверхности всего его туловища появились, словно жемчужинки, пузырьки воздуха, какие бывают в кастрюле с водой перед тем, как она закипит. Но сам он похолодел и ослабел. Собрав последние силы, он нырнул еще глубже — и увидел, откуда исходит луч. Предмет этот был так близко, что он смог до него дотянуться. Это был ОРИН! По какому-то счастливому случаю Амулет зацепился за ветку коралла, растущего на подводной скале, не то бы он утонул в бездонной пучине моря.

Фалькор отцепил ОРИН и надел его себе не шею, чтобы не уронить, потому что чувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

Когда Дракон Счастья пришел в себя, он сперва не мог сообразить, что происходит. С изумлением он обнаружил, что снова летит по воздуху над морем. Причем летит в определенном направлении и с удивительной быстротой — куда быстрее, чем это ему под силу. Он попытался замедлить полет, но оказалось, что тело его ему больше не повинуется. Им завладела другая, куда более могучая воля, и теперь она его направляла. Эта воля исходила от ОРИНА, который висел у него на шее.

Лишь к концу дня, когда уже сгущались сумерки, Фалькор увидел вдалеке берег. Впрочем, разглядеть прибрежный ландшафт он не смог, казалось, он тонул в тумане. Но, когда Фалькор подлетел поближе, он обнаружил, что большая часть земли здесь стала уже добычей НИЧТО и глядеть в ту сторону он не может — ему казалось, что он слепнет, и от этого болели глаза.

Будь на то его воля, он немедленно повернул бы назад. Но таинственная сила Амулета заставляла его лететь дальше. И вскоре он понял, в чем дело: посреди этого бескрайнего НИЧТО он вдруг заметил маленький островок, на котором громоздились дома с остроконечными крышами и косыми башнями. Фалькор догадывался, кого он там найдет, и теперь его гнала к цели не только могучая воля Амулета, но и его собственная.

В узком заднем дворе, где Атрейо лежал рядом с мертвым оборотнем, было уже совсем темно. Серый сумрачный свет, сочившийся в колодец двора, образованный стенами тесно прижатых друг к другу домов, едва позволял отличить светлое тело мальчика от обросшего черным мехом мертвого чудовища. И чем темнее становилось, тем больше они сливались в единое целое.

Атрейо давно уже даже не пытался высвободить ногу из стальных челюстей волка. Он был в полуобморочном состоянии, и ему все виделось море травы и красный буйвол, в которого он так и не пустил стрелу. Он звал своих сверстников и товарищей по охоте — все они, наверное, уже стали настоящими охотниками, — но никто не откликался на его зов. Только огромный буйвол неподвижно стоял перед ним и глядел на него в упор. Атрейо позвал Артакса, своего коня. Но и он не прибежал на зов, и ржания его тоже не было слышно. Тогда он стал звать Девочку Королеву, но тщетно. Да ему и нечего было ей сказать. Он не стал охотником, он не был больше ее посланцем, он был никто.

Атрейо сдался.

Но тут он почувствовал еще и другое: НИЧТО! Оно, видно, подступило уже совсем близко. Да, Атрейо снова ощутил неодолимую силу его притяжения. Эта тяга была похожа на головокружение. Он приподнялся и со стоном потянул свою ногу. Но челюсти, держащие ее мертвой хваткой, не разжались.

И это было счастьем. Потому что, если бы Атрейо не удержали на месте зубы Гморка, Фалькор прилетел бы слишком поздно.

Мгновение спустя Атрейо вдруг услышал медный гул — то был голос Дракона Счастья, прямо над ним:

— Атрейо! Ты здесь? Атрейо!

— Фалькор! — крикнул Атрейо. Он сложил руки рупором и закричал, повернув голову к небу:

— Я здесь! Фалькор! Фалькор! Помоги мне! Я здесь!

Он все кричал и кричал и вдруг увидел белое извивающееся тело Фалькора. Будто молния, рассек он темное небо. Сперва оно мелькнуло вдали, на большой высоте, потом — ниже. Атрейо кричал, а Дракон Счастья отвечал ему своим гулким, как бронзовый колокол, голосом. Наконец летевший в небе высмотрел того, кто лежал на земле и казался сверху не больше маленького жучка, притулившегося в темной ямке.

Фалькор попытался приземлиться, но двор был слишком узким, а ночь уже спустилась над городом, и он, снижая высоту, задел выступающий фронтон одного из домов. И тут же с таким грохотом, будто грянул гром, обломились балки, подпиравшие крышу. Фалькор почувствовал жгучую боль — острый конек вонзился в его тело и нанес ему глубокую рану. Вместо того чтобы со свойственным ему изяществом опуститься на землю, он упал в колодец двора и тяжело шлепнулся в грязь рядом с Атрейо и мертвым Гморком.

Дракон Счастья отряхнулся, как собака, выходящая из воды, чихнул и прогудел:

— Наконец-то! Так вот где ты пропадаешь! Все-таки я успел вовремя прилететь!

Атрейо ничего не сказал в ответ. Он только обхватил руками шею Фалькора и уткнулся лицом в его серебристо-белую гриву.

— Давай залезай ко мне на спину! Нам нельзя терять время!

Атрейо лишь покачал головой. И только тогда Фалькор увидел, что оборотень вцепился зубами в ногу Атрейо.

— С этим мы сейчас справимся, — успокоил он Атрейо, вращая рубиновыми глазами. — Не волнуйся!

Он схватил голову оборотня обеими лапами и попытался разжать его челюсти, но не смог хоть чуть-чуть раздвинуть клыки.

Фалькор сопел и пыхтел от напряжения, но все было зря. И ему не удалось бы спасти своего маленького друга, если бы не счастливый случай. Но Драконам Счастья всегда улыбается счастье, а заодно и тем, к кому они расположены.

Когда Фалькор, вконец обессилев, наклонился, чтобы вблизи получше разглядеть, как бы разжать челюсти Гморка, Амулет, болтавшийся у него на шее, случайно коснулся лба оборотня. И в тот же миг пасть сама раскрылась, освободив ногу Атрейо.

— Ой! — воскликнул Фалькор. — Ты видел? Атрейо ему не ответил.

— Что случилось? — спросил Фалькор. — Где ты?

Он стал шарить в темноте лапами, ища своего друга, но тут же убедился, что тот исчез. И пока он пытался разглядеть что-нибудь в ночном мраке, освещая его своими рдеющими красными глазами, он и сам почувствовал тот зов, который увлек от него Атрейо, как только разжалась челюсть оборотня, — сила притяжения все приближающегося НИЧТО была неодолима. Но ОРИН надежно защищал Фалькора.

А вот Атрейо, хоть он и сопротивлялся, как мог, хоть и напрягал свою волю до предела, был обречен. Он отбивался изо всех сил, упирался ногами, стараясь не сдвинуться с места, но его руки и ноги повиновались уже не ему, а этому могучему зову. Еще несколько шагов, и он пропал бы.

Но в самый последний миг над ним, как вспышка молнии, пронесся Фалькор. Он схватил его за талию, рванул ввысь и умчался с ним вдаль по ночному темному небу.

Башенные часы пробили девять.

Ни Фалькор, ни Атрейо не могли потом вспомнить, долго ли они летели в этой непроглядной тьме, вправду ли это была всего лишь одна ночь. Быть может, для них тогда прекратился бег времени и они неподвижно висели в черном безмолвии. Во всяком случае, это была самая длинная ночь не только в жизни Атрейо, но и в жизни Фалькора. Хоть он был и намного старше.

Однако даже самой длинной и самой темной ночи все-таки приходит конец. И когда вдруг забрезжил бледный рассвет, оба они увидали вдали, как раз у линии горизонта, Башню Слоновой Кости.

Здесь нам придется ненадолго прервать наш рассказ, чтобы объяснить особенность географии Фантазии. Страны и моря, горы и реки расположены там совсем по-другому, чем в Мире людей, и нарисовать эту карту было бы невозможно, поскольку нельзя твердо сказать, какая страна с какой граничит. Даже запад и восток, север и юг там меняют расположение в зависимости от того, где ты находишься, а лето и зима, день и ночь чередуются по-разному в разных местах. Из знойной раскаленной пустыни, например, путник сразу же может попасть на арктические снежные просторы. В Фантазии нет расстояний, которые можно было бы измерить, и поэтому слова «близко» и «далеко» не имеют привычного смысла. Все зависит от настроения и желания того, кто отправляется в путь. Поскольку Фантазия не знает границ, ее центром можно считать любую точку — смотря по тому, кто направляется в центр. И вот там, в самом центре Фантазии, стоит Башня Слоновой Кости.

Атрейо, к своему великому удивлению, вдруг понял, что сидит верхом на Драконе Счастья, хотя совершенно не мог вспомнить, как он здесь оказался. Последнее, что осталось у него в памяти, был момент, когда Дракон подхватил его и рванул вверх. Атрейо стало зябко, он натянул на себя развевающийся на ветру плащ и вдруг заметил, что плащ стал серым. Потом он обнаружил, что его кожа и волосы тоже потеряли цвет. А когда совсем рассвело, он увидел, что и с Фалькором дело обстоит не лучше. Дракон походил теперь на серую полосу тумана и казался таким же призрачным — оба они побывали у самого края НИЧТО.

— Атрейо, мой маленький Господин, — тихо сказал Дракон Счастья, — твоя рана очень болит?

— Нет, — ответил Атрейо, — я не чувствую боли.

— У тебя жар?

— Нет, Фалькор, не думаю. Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Я чувствую, как ты дрожишь, — ответил Дракон. — А что на свете может заставить Атрейо дрожать?

Атрейо помолчал и лишь потом ответил:

— Мы скоро долетим. И тогда мне придется сказать Девочке Королеве, что спасения нет. Из всего, что выпало на мою долю, это самое тяжелое.

— Да, — сказал Фалькор еще тише, — это правда. Они молча полетели дальше — к Башне Слоновой Кости.

Некоторое время спустя Дракон спросил:

— Ты ее когда-нибудь видел?

— Кого?

— Девочку Королеву, или, вернее, Златоглазую Повелительницу Желаний — так к ней надо обращаться, когда с ней разговариваешь.

— Нет, я ее никогда не видел.

— А я видел. Это было очень давно. Твой прадедушка был тогда еще ребенком. И я был тогда совсем юным Драконом по кличке Прыг-скок-по-облакам, и в голове у меня были одни только глупости. Однажды я пытался достать с неба Луну. Большая и круглая, она светила там наверху, и меня это раззадорило. Я же тебе говорю, что был еще дурак дураком. Когда я наконец понял, что лапы у меня коротки, я, как принято говорить, упал с неба на землю и, падая, пронесся мимо Башни. Лепестки Павильона Магнолии были в эту ночь раскрыты, и в их сердцевине сидела Девочка Королева. Она бросила на меня взгляд — один-единственный, но… не знаю, как тебе это объяснить — с той ночи я стал другим.

— А как она выглядит?

— Как маленькая девочка. Но она старше самых старых созданий Фантазии. Вернее сказать — у нее нет возраста.

— Но она ведь смертельно больна, — сказал Атрейо. — Как по-твоему, я должен ее осторожно подготовить к тому, что больше нет никакой надежды?

Фалькор покачал головой.

— Нет, она сразу заметит любую хитрость. Ты должен сказать ей правду.

— Даже если она от этого умрет? — спросил Атрейо.

— Не думаю, что это случится, — сказал Фалькор.

— Я знаю, ты Дракон Счастья, значит, ты прав.

И они снова долгое время летели молча.

На этот раз затянувшееся молчание прервал Атрейо.

— Я хочу еще что-то тебя спросить, Фалькор.

— Спроси!

— К т о она?

— Что ты имеешь в виду?

— ОРИН имеет власть над всеми жителями Фантазии, независимо от того, творения они Света или Тьмы. И надо мной он тоже властен. И все же Девочка Королева никогда не пользуется своей властью. Ее словно вообще нет, и все же она во всем. Она, как мы?

— Нет, — сказал Фалькор, — она не то, что мы. Она не творение Фантазии. Все мы существуем, потому что она существует. Но ее природа другая.

— Что ж, тогда она… — Атрейо замялся, не сразу решившись задать свой вопрос, — тогда она как бы человеческое дитя?

— Нет, — сказал Фалькор, — она не из Мира человеческих детей.

— Так кто же она? — повторил свой вопрос Атрейо. Фалькор ответил не сразу.

— Никто в Фантазии этого не знает, никто не может этого знать. Это самая глубокая тайна нашего Мира. Я слышал, как один мудрец говорил, что тот, кто поймет это до конца, сам задует свечу своей жизни. Не знаю, правда, какой смысл он в это вкладывал. Больше мне тебе сказать нечего.

— А теперь погаснет ее жизнь и жизнь всех нас, хотя мы и не проникли в ее тайну.

Фалькор промолчал, но на его львиной морде промелькнула улыбка, словно он хотел сказать: этого не случится.

С этой минуты они больше не разговаривали.

И вот они уже летели над Лабиринтом, широким кругом опоясывающим Башню Слоновой Кости, — над цветущей равниной со сложным переплетением дорожек, отделяющих друг от друга клумбы и лужайки. К своему ужасу, они сразу же увидели, что и здесь уже хозяйничает НИЧТО. Правда, пока оно овладело лишь небольшими участками, но яркие клумбы и кусты, растущие рядом, высохли и стали серыми. Тоненькие деревца протягивали свои кривые голые ветки к небу, к Дракону Счастья и сидящему у него на спине всаднику, словно моля о помощи. Прежде зеленые, усыпанные пестрыми цветами, лужайки поблекли, пожухли, от них подымался запах гнили и плесени. Яркую окраску сохранили только грибы с огромными шляпками и какие-то выродившиеся растения кричаще ядовитого цвета — плоды безумия и испорченности. Так живая природа Фантазии, вернее, то немногое, что еще от нее осталось, корчась в бессилии, все же судорожно сопротивлялась полному и окончательному уничтожению, теснившему ее со всех сторон.

Однако в центре Лабиринта все еще сияла сказочной белизной, не тронутая разрушением, несравненно прекрасная Башня Слоновой Кости.

Фалькор сперва было опустился на одну из тех нижних террас, где положено приземляться всем летающим посланцам. Но он чувствовал, что ни у него, ни у Атрейо не хватит сил подняться по длинной-предлинной спиралеобразной Главной улице, а затем на самый верх Башни. И еще ему казалось, что в этом случае можно вообще пренебречь всеми предписаниями и установленным этикетом. Он решил лететь дальше, а потом совершить вынужденную посадку. Фалькор пронесся над множеством крытых балконов, мостиков и балюстрад и в самом конце Главной улицы, прямо перед дворцом, бухнулся наземь, проскользнул вперед, перевернувшись при этом несколько раз с брюха на спину и со спины на брюхо, и наконец остановился, правда, хвостом вперед.

Атрейо, который во время этого маневра плотно прижимался к Дракону, обхватив руками его шею, чтобы не упасть, теперь выпрямился и огляделся по сторонам. Он ожидал, что его торжественно встретят или хотя бы обступят слуги — в его представлении, их тут должно было находиться очень много, — чтобы спросить, кто он такой и что ему здесь надо, но, сколько он ни смотрел по сторонам, ему так и не удалось кого-либо обнаружить. Сияюще-белый дворец, казалось, вымер.

«Они все сбежали, — пронеслось у него в голове, — они оставили Девочку Королеву одну? А может, она уже…»

— Атрейо, — шепнул ему Фалькор, — ты должен вернуть ей ОРИН.

Он снял с шеи золотую цепочку, но она выскользнула у него из лап и упала.

Атрейо, забыв о своей ране, тут же спрыгнул со спины Фалькора, чтобы поднять Амулет, но упал, растянувшись во весь рост. Однако он все же схватил его и повесил себе на грудь. Потом с трудом встал, опираясь на лапу Дракона.

Но Дракон Счастья ему не ответил. Он лежал, словно мертвый.

Главная улица кончалась у высокой белой стены, опоясывающей дворец, она упиралась в изумительной работы резные ворота, которые стояли распахнутыми.

Атрейо кое-как доковылял до ворот, вошел, держась за портал, и увидел широкую сияюще-белую лестницу, которая, казалось, уходила прямо в небо. Он стал подниматься, с трудом переступая со ступеньки на ступеньку. Его рана кровоточила. Иногда он останавливался, чтобы собраться с силами.

Наконец он одолел эту нескончаемую лестницу и увидел перед собой длинную галерею. Он двинулся дальше, хватаясь за колонны. Галерея привела его во двор, где было множество фонтанов, журчала вода, сверкали декоративные пруды. Но Атрейо ничего не видел вокруг, он шел как во сне, каждый шаг стоил ему огромных усилий. И вот он оказался перед другими воротами, меньшими, чем первые; потом ему снова пришлось подниматься по лестнице, но она была совсем узкой, и он очутился в саду, где все: и деревья, и цветы, и звери — было вырезано из слоновой кости. Он перелез на четвереньках по нескольким горбатым мостикам без перил и увидел третьи ворота, самые маленькие из всех. Когда он прополз в них и поднял глаза, его взору представился отполированный, словно зеркало, конус из слоновой кости, на острие которого красовался слепяще-белый Павильон Магнолии. И не было ни лестницы, ни дороги, которая бы к нему вела.

Атрейо закрыл лицо руками.

Никто из всех, когда-либо побывавших в этом Павильоне, не мог бы сказать, как он преодолел этот последний отрезок пути. Это дается как благодать.

Атрейо отвел руки от лица и увидел, что стоит перед дверью, которая ведет в Павильон. Он вошел и оказался лицом к лицу с Златоглазой Повелительницей Желаний.

Она сидела, обложенная горой подушек, на высоком круглом сиденье в самой сердцевине цветка магнолии и глядела на него. И он понял: в мире нет ничего более хрупкого и драгоценного, чем она. Как тяжко она больна, было видно по ее бледному лицу — оно казалось прозрачным. Ее миндалевидные глаза отливали темным золотом. В них не было ни озабоченности, ни тревоги. Она улыбалась. Ее маленькая тоненькая фигурка была облачена в широкое шелковое одеяние такой слепящей белизны, что рядом с ней лепестки магнолии казались темными. Она выглядела как десятилетняя девочка удивительной красоты, но ее гладкие длинные волосы, ниспадавшие на плечи, были белы как снег.

Бастиан испугался.

В этот миг с ним случилось такое, чего он еще не переживал никогда.

До сих пор он мог совершенно ясно представить себе все, что рассказывалось в «Бесконечной Истории». Конечно, в этой книге происходили весьма странные вещи, этого нельзя отрицать, но как-то их, наверно, можно было объяснить. Он видел в своем воображении, как Атрейо летит верхом на Драконе Счастья, видел Лабиринт и Башню Слоновой Кости. Но ведь все это были лишь воображаемые картины.

Когда же он дочитал до того места, где речь пошла о Девочке Королеве, он на долю секунды — словно все озарила вспышка молнии — взаправду увидел ее лицо. Не в воображении, нет, а собственными глазами! И Бастиан был уверен, что это не самовнушение. Он даже успел разглядеть подробности, которых не было в книге. Вот, например, брови — словно нарисованные тушью две дуги над ее золотистыми глазами. Или маленькие уши с удлиненными мочками, и нежную шейку, и головку, чуть склоненную набок. Бастиан твердо знал, что в жизни своей не видел ничего более прекрасного, чем это лицо. И еще он почему-то знал, как ее зовут: Лунита ‹ вариант имени в английском переводе — MoonChild (прим. ск.)›. У него не было ни малейшего сомнения, что это ее имя.

И Лунита поглядела на него — на него, Бастиана Бальтазара Багса!

Она поглядела на него с таким выражением, которое он не мог передать словами. Может быть, она тоже была удивлена, увидев его. Что было в ее взгляде? Мольба? Тоска? Или… что-то еще?

Он пытался припомнить выражение ее глаз, но ему это не удавалось.

Впрочем, одно он знал твердо: этот взгляд пронзил его и скользнул, как луч, прямо в сердце. Бастиан и сейчас чувствовал, как ожог, весь путь ее взгляда. И еще он чувствовал, что этот взгляд в его сердце излучает свет, как драгоценное сокровище. Это было и больно, и сладостно.

Даже если бы Бастиан захотел избавиться от того, что с ним случилось, он уже не мог бы этого сделать. Да он и не хотел, нет, нет! Ни за что на свете он не отдал бы это сокровище, заполнившее его сердце. Он хотел только одного: читать дальше, чтобы снова оказаться в павильоне у Луниты, снова ее увидеть.

Он и не подозревал, что тем самым обрекает себя на невиданные, опаснейшие приключения. Но даже если бы он это знал, он все равно не захлопнул бы книгу и не отложил бы ее в сторону, чтобы никогда больше к ней не прикоснуться.

Перелистывая страницы дрожащими пальцами, он нашел ту, на которой прервал чтение, и снова углубился в книгу.

Башенные часы пробили десять.

Не в силах произнести ни слова, Атрейо стоял и глядел на Девочку Королеву. Он не знал, что сказать, не знал, как ему себя вести. Он часто мысленно представлял себе этот момент, подбирал для него слова, но почему-то теперь все они вылетели у него из головы.

Она улыбнулась ему и сказала голосом, который звучал тихо и нежно, как голос пташки, поющей во сне:

— Ты вернулся из своего Великого Поиска, Атрейо?

— Да, — с трудом выговорил Атрейо и опустил голову.

— Серым стал твой красный плащ, — добавила она, помолчав. — Серыми стали и твои волосы, а кожа — твердой, как камень. Но все сейчас будет как прежде, и даже еще красивей. Вот увидишь.

Атрейо не мог произнести ни слова, словно ему завязали рот. Он только едва заметно покачал головой. И тут снова зазвучал нежный голос:

— Ты выполнил мое задание…

Атрейо не понял, был ли это вопрос или утверждение. Он не смел поднять глаза, боясь прочесть ответ на ее лице. Медленно поднес он руку к цепочке с золотым Амулетом, снял его и протянул Девочке Королеве, по-прежнему не глядя на нее. Он попытался было опуститься на одно колено, как это делают посланцы в легендах и песнях, которые он слышал у себя на родине, но подвела раненая нога, и он упал, да так и остался лежать ничком перед Девочкой Королевой, уткнувшись лицом в пол.

Она нагнулась, подняла ОРИН и, перебирая цепочку своими белыми пальчиками, сказала:

— Ты хорошо провел Поиск. Я тобой очень довольна.

— Нет! Все было зря. Спасения нет!..

Наступило долгое молчание. Атрейо прижал ладони к лицу. Он боялся, что сейчас с ее уст сорвется крик отчаяния и скорби или что она набросится на него с жестокими упреками и прогонит его в гневе. Он даже сам толком не понимал, чего ждал. Но уж, во всяком случае, не того, что услышал: она смеялась. Смеялась тихо и радостно. Атрейо сперва растерялся, он даже подумал, не сошла ли она с ума. Но нет, это не был смех сумасшедшей. Потом она сказала:

— Но ты же привел его с собой. Атрейо поднял голову:

— Кого?

— Нашего спасителя.

Он вопрошающе заглянул ей в глаза, но не прочел там ничего, кроме ясности и радости. Она опять засмеялась.

— Ты выполнил задание. Я благодарю тебя за все, что ты совершил. Он покачал головой.

— Златоглазая Повелительница Желаний, — начал он, запинаясь и впервые употребляя официальное обращение, которое ему подсказал Фалькор, — я… нет, я в самом деле не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Это я вижу, — сказала она, — но понимаешь ты это или нет, задание свое ты выполнил. А ведь это главное, не правда ли?

Атрейо молчал. Он не знал, что спросить. Он уставился на Девочку Королеву, открыв рот от удивления.

— Я его видела, — продолжала она. — И он на меня посмотрел.

— Когда это было?

— Только что, когда ты вошел. Ты привел его с собой.

Атрейо невольно огляделся по сторонам.

— Где же он? Здесь никого нет, кроме тебя и меня.

— О, есть еще многое, чего ты не видишь, — сказала она, — но ты уж мне поверь. Он еще не в моем Мире, а в своем. Только наши Миры сейчас так близки, что мы можем увидеть друг друга, когда тонкая стенка между ними становится на миг прозрачной. Скоро он будет у нас и назовет меня моим новым именем, которое только он один и может мне дать. Тогда я выздоровею и Фантазия тоже.

Пока Девочка Королева говорила, Атрейо с трудом поднялся на ноги. Он вскинул голову, чтобы еще раз поглядеть на нее — она сидела в своем высоком круглом кресле. Голос его звучал хрипло, когда он спросил:

— Ты что, уже знала ту весть, которую я должен был тебе сообщить? То, что мне поведала Древняя Морла в Болотах Печали, и то, во что меня посвятил таинственный голос Эйулалы у Южного Оракула, — все это ты уже знаешь?

— Да, — сказала она, — я знала это еще до того, как послала тебя на Великий Поиск. У Атрейо пересохло в горле.

— Знала? — переспросил он наконец с трудом. — Тогда почему же ты послала меня на Поиск? Чего ты ждала от меня?

— Только того, что ты сделал.

— Что я сделал… — медленно повторил Атрейо. Он гневно прищурил глаза. — Но в таком случае все было лишено смысла. Ты зря отправила меня на Великий Поиск. Я не раз слышал, что твои решения подчас непонятны. Возможно, это и так. И все же после всего, что мне пришлось пережить, трудно смириться с тем, что ты просто сыграла со мной шутку.

Глаза Девочки Королевы потемнели.

— Я вовсе не шутила с тобой, Атрейо, — сказала она очень серьезно. — Я прекрасно знаю, чем тебе обязана. Все, что ты проделал, было необходимо. Я послала тебя на Великий Поиск не ради той вести, которую ты пытался для меня добыть, а потому, что это был единственный способ позвать сюда нашего избавителя. Ведь он принимал участие во всем, что тебе довелось пережить, он прошел вместе с тобой весь этот нелегкий путь. Ты слышал его испуганный крик, когда стоял над глубокой пропастью и разговаривал с Играмуль, ты видел его, когда проходил через Ворота Волшебного Зеркала. Ты вошел в его образ и взял его с собой, и он последовал за тобой, потому что увидел себя твоими глазами. И сейчас он тоже слышит каждое наше слово. И знает, что мы говорим о нем, ждем его и на него надеемся. И, быть может, он теперь понимает, что все тяготы и опасности, которые выпали на твою долю, ты принял из-за него и что вся Фантазия его зовет.

Атрейо все еще мрачно смотрел в одну точку, однако гневные складки у его Глаз стали постепенно разглаживаться.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил он наконец. — И про крик у пропасти, и про отражение в Волшебном Зеркале? Или все это было тобой предопределено?

Девочка Королева, сжимавшая до той минуты ОРИН в руке, повесила его себе на шею и сказала:

— Разве ты не носил все время Знак Власти? Разве ты не знал, что благодаря ему я все время была с тобой?

— Не все время, — возразил Атрейо. — Я его потерял.

— Да, тогда ты и в самом деле был один, — сказала она. — Расскажи мне, что произошло за то время? Атрейо поведал ей все, что ему пришлось пережить.

— Теперь я знаю, почему ты стал серым, — сказала Девочка Королева. — Ты слишком близко подошел к НИЧТО.

— Гморк уверял меня, будто жители Фантазии становятся ложью, когда их поглощает НИЧТО. Неужели это правда? — спросил Атрейо.

— Да, это правда, — сказала Девочка Королева, и ее золотистые глаза потемнели. — Все ложные мысли, все земные обманы и заблуждения были когда-то созданиями Фантазии. Ложь из того же материала, что и они, но они утратили свою истинную сущность. Узнать их невозможно. И все же Гморк сказал тебе лишь полуправду, ничего другого и нельзя было ожидать от такого двуличного существа, как он. Есть два пути, чтобы преодолеть границу между Фантазией и Миром людей. Один из них истинный, а другой — ложный. Насильственно перетаскивать создания Фантазии в Мир людей — это ложный путь. А истинный — это когда человеческие дети сами приходят в наш Мир. Все, кто побывал у нас, узнали и что-то такое, чего нельзя узнать больше нигде, и вернулись в свой Мир уже не теми, какими были. Они прозрели, увидев всех нас в нашем истинном облике. Поэтому они и на свой Мир, и на своих соплеменников стали смотреть другими глазами. И в том, что им прежде казалось унылой повседневностью, им вдруг открылись чудеса и тайны. Вот почему они охотно отправлялись к нам, в Фантазию. И чем более богатым и цветущим становится благодаря этому наш Мир, тем меньше лжи будет накапливаться в их Мире, и тем он будет лучше. Наши Миры разрушают друг друга, а ведь они могли бы друг друга укреплять.

— А как это началось? — спросил Атрейо, помолчав. Он думал.

— Бедствие обрушилось на оба эти Мира, оттого что постепенно все стало превращаться в свою противоположность, — ответила Девочка Королева. — И вот то, от чего можно было прозреть, теперь лишь ослепляет, а то, что способно было породить новое, несет уничтожение. Спасти наши Миры могут только человеческие дети. Для этого достаточно прийти сюда хоть одному, одному-единственному, и дать мне новое имя. И он придет. Атрейо молчал.

— Теперь ты понимаешь, Атрейо, почему тебе надо было проделать все то, что ты проделал? — спросила Девочка Королева. — Только длинная история, полная приключений, чудес и опасностей, дала возможность привести ко мне нашего спасителя. Это и была твоя история.

Атрейо сидел погруженный в свои мысли. Наконец он кивнул:

— Теперь я понимаю, Златоглавая Повелительница Желаний. Благодарю тебя за то, что ты выбрала меня. Прости мне мой гнев.

— Ты и не мог всего этого понять, — кротко сказала она. — Это тоже было необходимо.

Атрейо снова кивнул и, помолчав, признался:

— Я очень устал.

— Ты сделал все, что надо. Хочешь отдохнуть?

— еще нет. Сперва я хочу пережить счастливый конец моей истории. Если все так, как ты сказала, и я выполнил мое задание, то почему Спаситель Фантазии все еще не пришел? Чего он ждет?

Бастиан почувствовал, что от волнения у него вспотели ладони.

— Я не могу, — сказал он, — я не знаю, что мне надо сделать. И имя, которое пришло мне на ум, быть может, совсем не то.

— Можно задать тебе еще вопрос? — спросил Атрейо. Она улыбнулась и кивнула.

— Почему ты выздоровеешь, только если тебе дадут новое имя?

— Верное имя придает всем существам и вещам реальность, — сказала она. — А неверное делает все ненастоящим, неподлинным. Это и есть ложь.

— Может быть, наш спаситель еще не знает твоего настоящего имени?

— Нет, знает, — ответила она. И они снова замолчали.

— Да, — произнес вслух Бастиан, — я его знаю. Оно мне сразу пришло на ум, как только я тебя увидел. Но я не знаю, что мне надо делать.

Атрейо поглядел на Девочку Королеву.

— Может быть, он хочет прийти, но не знает, как это сделать?

— Делать ничего не надо, — ответила она. — Он должен произнести мое новое имя, которое известно лишь ему одному. Вот и все.

Сердце Бастиана учащенно забилось. Может, попробовать? А если не получится? Вдруг он ошибается? А если они говорят вовсе не о нем, а о ком-то другом? Как ему узнать, в самом ли деле они имеют в виду его?

— Неужели, — снова заговорил Атрейо, — он все еще не понимает, что речь идет о нем, а не о ком-то другом?

— Нет, — сказала Девочка Королева, — он не может быть настолько тупым. Ведь он получил уже столько знаков.

«Сейчас попробую», — решил Бастиан. Но он не смог произнести ее имя.

А что, если все получится? Тогда он каким-то образом окажется в Фантазии. Может быть, он при этом перевоплотится? Каким он станет? А вдруг будет больно или он потеряет всю свою силу? А вправду ли ему хочется попасть в Фантазию? Да, он желал бы быть в одном Мире с Атрейо и Девочкой Королевой, но ему совсем не улыбается оказаться бок о бок со всеми чудовищами, которыми там кишмя кишит.

— Может, ему не хватает мужества?

— Мужества? Разве нужно мужество, чтобы произнести мое имя?

— Тогда я вижу лишь одну причину, которая, возможно, его удерживает.

— Какую?

Атрейо не сразу решился ответить:

— Он просто не хочет. Его не тревожит ни твоя судьба, ни судьба Фантазии. Мы ему безразличны.

— Нет, нет! — крикнул Бастиан. — Вы ошибаетесь! Не надо так обо мне думать, прошу вас! Вы меня слышите? Атрейо, это не так!

— Он обещал мне прийти, — сказала Девочка Королева. — Я прочла это в его глазах.

— Да, это верно! — крикнул Бастиан. — Я сейчас приду, мне только надо еще раз все хорошенько обдумать. Это не так-то просто.

Атрейо опустил голову, они снова молча ждали. Ждали долго, но спаситель не появлялся, и ничто не говорило о том, что он готов сюда явиться.

Бастиан представил себе, как это будет, если он вдруг явится перед ними — толстяк с кривыми ногами и бледным одутловатым лицом. Он прямо видел гримасу разочарования на лице Девочки Королевы, слышал, как она бросит с презрением:

— А тебе что тут надо? Атрейо, может быть, даже засмеется. И от стыда Бастиан стал красным как рак. Она, конечно, ждет появления героя, принца или кого-нибудь еще в этом роде. Они не должны его увидеть. Это совершенно невозможно. Он готов стерпеть что угодно, только не это!

Когда Девочка Королева подняла наконец глаза, выражение ее лица было уже совсем другим. Атрейо даже испугался — таким значительным и строгим стал ее взгляд. И он сразу вспомнил, где он видел такое выражение лица. У сфинксов!

— Остается последнее средство, — сказала она, — но мне не хотелось бы к нему прибегать. Я надеялась, что он не заставит меня это сделать.

— Какое средство? — спросил Атрейо почему-то шепотом.

— Знает он это или нет, но он уже попал в «Бесконечную Историю». Теперь он не волен из нее выйти, не имеет на это права. Он обещал мне прийти и должен сдержать свое обещание. Но мне одной с этим не справиться.

— Кто во всей огромной Фантазии может сделать то, чего не можешь ты?! — воскликнул Атрейо.

— Только одно создание, — ответила она, — и то, лишь если захочет. Это Старик с Блуждающей Горы. Атрейо с изумлением посмотрел на Девочку Королеву.

— Старик с Блуждающей Горы? — переспросил он. — Уж не хочешь ли ты сказать, что он и вправду существует?

— А ты сомневался?

— Старухи у меня на родине рассказывают о нем маленьким детям, если они себя плохо ведут и не слушаются. Они говорят, что он записывает в свою книгу все поступки, мысли и чувства каждого из нас и записи его остаются навечно. Это прекрасные или дурные истории, смотря по тому, кто что заслужил. Когда я был маленьким, я тоже в это верил, но потом решил, что все это сказочки — пугать детей.

— Со сказочками не так-то все просто, — улыбнулась она.

— А ты что, его знаешь? — допытывался Атрейо. — Ты его видела?

Она покачала головой.

— Если я его найду, это будет наша первая встреча.

— У нас еще говорят, — продолжил Атрейо, — что никто никогда не знает, где сейчас Гора Старика — он появляется неожиданно то тут, то там, и встретить его можно только случайно или по велению судьбы.

— Верно, — сказала Девочка Королева. — Старика с Блуждающей Горы искать нельзя. Его можно только найти.

— И ты тоже не можешь его искать?

— И я тоже.

— А если ты его не найдешь?

— Если он существует, я его найду, — сказала она, таинственно улыбаясь. — А если я его найду, значит, он существует.

Атрейо не понял ее ответа. И спросил нерешительно:

— Он что, как ты?

— Он как я, — ответила она, — потому что он во всем моя противоположность.

Атрейо стало ясно, что больше он ничего от нее не добьется. К тому же его беспокоило еще и другое.

— Ты смертельно больна, Златоглазая Повелительница Желаний, — сказал он почти строго. — И одной тебе далеко не уйти. Как я вижу, твои слуги и свита бросили тебя на произвол судьбы. Фалькор и я будем рады сопровождать тебя, куда пожелаешь, хотя, по правде сказать, я не знаю, хватит ли у Фалькора сил на новое путешествие. Да вот еще… моя рана… Ты сама могла убедиться, что я не твердо стою на ногах.

— Спасибо, Атрейо, — ответила она, — спасибо за твое предложение. Ты смелый и верный. Но у меня и в мыслях не было отправиться в путь вместе с вами. Старика с Блуждающей Горы можно встретить только один на один. А Фалькор сейчас находится вовсе не там, где ты его оставил. Он в таком месте, где его раны затянутся и он сразу почувствует прилив сил. И ты, Атрейо, тоже скоро там будешь. Она играла пальцами с Амулетом.

— Что это за место?

— Тебе этого пока не надо знать. Тебя туда переправят во сне. Настанет день, когда ты узнаешь, где был.

— Да что ты, как я могу спать, — вырвалось у Атрейо (от горя он забыл всякую почтительность), — когда знаю, что каждую минуту ты можешь умереть!

Девочка Королева снова тихо рассмеялась.

— Я не так уж всеми покинута, как ты думаешь. Я ведь тебе говорила, что ты многого не видишь. Мои Семь Сил всегда остаются со мной, их нельзя у меня отнять, как у тебя твои воспоминания, или твое мужество, или твои мысли. Ты их не видишь и не слышишь, но вот и сейчас они все при мне. Три из них я оставляю тебе и Фалькору, чтобы они о вас позаботились. Четыре возьму с собой, они будут меня сопровождать. А ты, Атрейо, можешь спокойно спать.

При этих словах вся усталость, которая накопилась у Атрейо за время Великого Поиска, окутала его, будто темная вуаль. Но это была не тяжелая, как камень, усталость изнеможения, а неодолимая потребность глубокого, долгого сна. Он хотел еще так о многом расспросить Златоглазую Повелительницу Желаний, но последними своими словами она словно заставила замереть все его желания, оставив только одно — желание спать. Глаза его закрылись, и он, не меняя позы, как сидел, провалился в темноту.

Башенные часы пробили одиннадцать.

Словно издалека до него донесся голос Девочки Королевы — она тихо отдала какой-то приказ, и он почувствовал, как чьи-то могучие руки поднимают его и куда-то несут.

Сколько времени он пробыл в темноте и тепле, он не знал, но, видимо, долго. Потом, уже много часов спустя, он ощутил в полусне живительную влагу на своих пересохших губах — освежающий напиток тек тоненькой струйкой ему в рот. Разглядеть Атрейо почти ничего не мог, но находился он, как ему показалось, в какой-то пещере, и стены ее были из чистого золота. Увидел он, что и Белый Дракон Счастья лежит с ним рядом. И еще увидел или скорей догадался, что в середине пещеры бьет ключ и его обвили две змеи, вцепившиеся друг другу в хвост, — одна светлая, другая темная…

Но тут невидимая рука коснулась его глаз. Ему стало несказанно хорошо, и он снова погрузился в глубокий сон без сновидений.

В тот час Девочка Королева покинула Башню Слоновой Кости. Она лежала на мягких шелковых подушках в хрустальном паланкине, и несли его четверо ее невидимых слуг — казалось, что паланкин медленно парит над аллеей.

Они прошли по Лабиринту, вернее, по тому, что от него еще сохранилось, и часто им приходилось идти в обход — ведь многие дорожки упирались теперь в НИЧТО.

Выйдя на равнину, невидимые слуги остановились. Они, видно, ожидали приказа.

Девочка Королева приподнялась на подушках и поглядела назад, на Башню Слоновой Кости.

— Идите дальше! Идите куда глаза глядят! — сказала она, снова откинувшись на подушки.

От порыва ветра взметнулись ее длинные белоснежные волосы. Они развевались, словно флаг.

По отвесным, испещренным расщелинами склонам громыхали лавины, снежные бури неистовствовали в узких ущельях между закованными в лед скалистыми гребнями гор, залетали в пещеры и пропасти и, с диким воем вырываясь на простор, вновь обрушивались на гигантские ледники. Однако в том краю это была обычная погода. Ведь Горы Судьбы — так называлась горная цепь — были самыми высокими и могучими во всей Фантазии, а их главная вершина упиралась прямо в небо, не в переносном, а в буквальном смысле слова.

Даже отважные покорители снежных вершин не решались подниматься на те заоблачные ледники. Вернее, с тех пор как один смельчак все-таки взобрался на главную вершину Гор Судьбы, прошло столько лет, что все уже успели об этом позабыть. Таков был один из непостижимых законов, которых немало в Фантазии:

Горы Судьбы могут быть покорены еще раз, только когда решительно все забудут, что этот подвиг однажды был уже свершен, и не сохранится ни памятника, ни другого свидетельства о нем с упоминанием имени героя. А значит, тот, кто на это отважится, всегда будет первым.

Здесь, на такой высоте, не было ничего живого, кроме огромных облезлых снеговиков, если их вообще можно считать живыми — ведь передвигались они невообразимо медленно: на один шаг у них уходили годы, а на небольшую прогулку — века. Ясно, что общаться они могли только с себе подобными и не имели ни малейшего представления об остальных созданиях Фантазии. Они считали себя единственными обитателями вселенной.

И потому с великим недоумением пялили они глаза на крошечную точку там, внизу, которая поднималась по прихотливым извилистым тропинкам, по, казалось бы, недоступным расселинам в обледенелых отвесных склонах, по зубчатым, как пилы, гребням, — поднималась неуклонно, обходя бездонные трещины в ледниках и каменные разломы и все приближаясь к вершине.

А точкой этой был хрустальный паланкин, в котором лежала Девочка Королева, и несли его, как мы уже знаем, ее четыре Невидимые Силы. Да и сам паланкин был едва различим на фоне ледяных гор, потому что хрусталь сливался со льдом, а одежды и волосы Девочки Королевы были белым-белы, как покрывавший все вокруг снег.

Девочка Королева была в пути уже много дней и ночей. Под проливным дождем и под палящим солнцем, в полной темноте и при ярком лунном свете несли четыре Невидимые Силы ее хрустальный паланкин, поднимаясь все выше и выше, как она и приказывала — куда глаза глядят. Она не ведала разницы между тем, что можно вынести, и тем, что поистине невыносимо, точно так же как принимала все-все, что существует в ее Мире, — мрак и свет, прекрасное и ужасное. Она заранее приготовилась к любым испытаниям, потому что Старика с Блуждающей Горы можно было найти где угодно либо не найти вовсе.

И все же путь, который выбрали ее четыре Невидимые Силы, не был произволен. Все чаще НИЧТО, успевшее поглотить уже целые области, оставляло им лишь одну-единственную тропинку, которая еще куда-то вела. Иногда они едва успевали пройти через мост, пещеру или ворота, как все это тут же поглощало НИЧТО. Случалось им и скользить по глади озера или же покачиваться на волнах морского залива, потому что носильщики паланкина ходили по воде, словно посуху.

Так они в конце концов поднялись в царство ледяных вершин Гор Судьбы и продолжали неуклонно, не ведая усталости, подниматься все выше и выше. И пока Девочка Королева не давала нового приказа, ее носильщики продолжали идти вперед. А она лежала, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами, не двигаясь. Она давно уже так лежала. Последние слова, которые она произнесла, были: «Идите куда глаза глядят». Таков был ее приказ при выходе из Лабиринта.

Паланкин парил теперь в таком узком ущелье между двумя высоченными скалистыми стенами, что казалось, он вот-вот застрянет. Ущелье было засыпано мягким пушистым снегом, однако Невидимые Силы не проваливались и даже не оставляли следов. В глубине ущелья было совсем темно — дневной свет проникал сюда лишь через узкую щель где-то там, в вышине, но чем выше они поднимались, тем ярче освещала паланкин полоска дневного света. И вдруг стены ущелья как бы раскинулись в стороны и взгляду открылось широкое сверкающе-белое необозримое пространство. Это и была вершина Гор Судьбы, но не в форме конуса, как большинство вершин, — она представляла собой огромное, величиной, наверно, с целую страну, горное плато.

Посредине этого сверкающего белого поля возвышалась небольшая горка весьма своеобразного вида. По форме она напоминала Башню Слоновой Кости, только была ярко-синего цвета и состояла из множества зубцов, подобных огромным сосулькам, устремленным острием в небо. Три таких зубца, поднимаясь от середины горки, служили подставкой Яйцу величиной с дом.

Яйцо окружали еще более крупные синие зубцы вроде труб гигантского органа — они-то и образовывали вершину. В Яйце было круглое отверстие — то ли дверь, то ли окно. В этом отверстии вдруг появилось чье-то лицо, и глаза незнакомца уставились на паланкин.

Девочка Королева, словно почувствовав этот взгляд, подняла ресницы и поглядела вверх.

— Стоп! — тихо приказала она.

Невидимые слуги остановились.

Девочка Королева приподнялась на подушках.

— Это он, — сказала она. — Последнюю часть пути к нему я должна пройти сама. Ждите меня здесь, что бы ни случилось.

Лицо в круглом люке Яйца исчезло.

Девочка Королева вышла из паланкина и направилась к Яйцу. Идти ей было мучительно больно, ведь она шла босиком, а снег покрылся тоненькой жесткой ледяной коркой. При каждом шаге, пробивая ее, она проваливалась и ранила свои нежные ножки. Обжигающий холодный ветер трепал ее белоснежные волосы и одежду.

Наконец она добралась до синей горки и остановилась.

Из круглого темного отверстия огромного Яйца стала спускаться вниз длинная лестница, куда более длинная, чем могла бы поместиться в этом Яйце. Наконец она коснулась подножия синей горы, и когда Девочка Королева ухватилась за нее рукой, она увидела, что стремянка эта сплетена из перевитых букв, а каждая перекладина представляет собой строчку. Девочка Королева стала подниматься вверх и, перебираясь с перекладины на перекладину, читала слова:

Она остановилась, чтобы передохнуть, и взглянула вверх. До Яйца было еще очень, очень далеко, она не добралась и до середины лестницы.

— Старик с Блуждающей Горы, — сказала она громко, — если бы ты не хотел, чтобы мы встретились, ты не спустил бы мне эту лестницу. Твой запрет и привел меня к тебе.

И она снова стала подниматься.

Твои творенья, жизнь твою Вношу я в летопись мою, И что в движенье было, Все буквами застыло.

Ко мне наверх ты не стремись, Сулит несчастье эта высь!

Ведь здесь конец твоих начал, Я стар и малым не бывал, Как я, тебе не стать такой, Ты — пробужденье, я — покой, Живому права не дано Знать, как оно погребено.

Вскоре ей опять пришлось остановиться, чтобы перевести дух.

Она взобралась уже очень высоко, и лестница раскачивалась от шквалов начавшейся снежной бури, как тонкая ветка. Но Девочка Королева все продолжала карабкаться вверх, крепко держась за обледенелые буквы перекладин.

Преодолев последние перекладины, она тихо вздохнула и оглядела себя — широкое белое одеяние было изорвано в клочья, лоскутки висели на завитках букв этой удивительной лестницы. То, что буквы оказались так ей враждебны, не удивило ее — неприязнь была взаимной.

Девочка Королева постояла перед Яйцом, вернее, перед круглым люком в нем, к которому крепилась стремянка, и шагнула внутрь. И в тот же миг люк за ней захлопнулся. Она не обернулась, а застыла в темноте и ждала, что же произойдет.

Однако долгое время не происходило ничего.

— Вот я и здесь, — тихо сказала Девочка Королева. Ее голос отозвался глухим эхом, будто она говорила в большом пустом зале. А может, это был другой, куда более низкий голос, который ответил ей ее же словами?

Мало-помалу она различила в темноте слабый красноватый лучик света. Он исходил от раскрытой книги, которая парила посреди этого яйцевидного помещения. Книга была повернута так, что можно было разглядеть переплет. Он был из шелка медно-красного цвета, и, как на Знаке Власти, который Девочка Королева носила на шее, на нем были изображены две змеи, вцепившиеся друг другу в хвост и образовавшие овал. Тут же было начертано и название книги:

У Бастиана все окончательно спуталось в голове. Ведь это была та самая книга, которую он читал! Он еще раз поглядел на нее. Да, тут не может быть никаких сомнений, это та книга, которую он сейчас держит в руках. Но как она могла оказаться там, в самой себе, в книге?

Девочка Королева подошла поближе и увидела за парящей книгой голову старца, чуть подсвеченную снизу, с раскрытых книжных страниц, зеленоватым светом, который исходил от сине-зеленых крупных букв.

Лицо его, казалось, вырезанное из коры очень старого дерева, было испещрено морщинами. У него была длинная седая борода, а глаза сидели в глазницах так глубоко, что их и вовсе не было видно. Одет Старик был в синюю монашескую рясу с капюшоном, накинутым на голову. Он держал в руках карандаш и не отрываясь писал что-то в книге.

Девочка Королева долго стояла молча и глядела на него. Собственно говоря, то, чем он занимался, нельзя было даже назвать письмом в обычном смысле этого слова — его карандаш медленно скользил по пустым страницам, а буквы и слова появлялись на них сами собой, как бы возникая из пустоты.

Девочка Королева прочла, что там было написано, и это оказалось то, что происходило сейчас, в этот миг:

«Девочка Королева прочла, что там было написано…»

— Ты записываешь все, что происходит? — спросила она.

— Наоборот, происходит все, что я записываю, — прозвучало в ответ.

И она узнала этот низкий глухой голос, который вначале приняла за эхо своего собственного.

Самым удивительным тут было то, что Старик с Блуждающей Горы и рта не раскрыл. Он вписал в свою книгу ее и свои слова, и она их услышала, но так, будто вспомнила, что он только что их произнес.

— Ты, и я, и вся Фантазия — все-все записано в этой книге? — спросила она.

Он написал, и она как бы услышала его ответ:

— Не так. Эта книга и е с т ь вся Фантазия, и ты, и я.

— А где эта книга?

— В книге.

Таков был написанный им ответ.

— Значит, это лишь отражение отражения? — спросила она.

И он написал, а она услышала его голос:

— Что отражает зеркало, которое отражается в зеркале? Знаешь ли ты это, Златоглазая Повелительница Желаний?

Девочка Королева молчала, и Старик тут же записал, что она не отвечает.

Потом она тихо сказала:

— Мне нужна твоя помощь.

— Я знаю, — написал он.

— Да, так, наверно, и должно быть, — решила она после некоторого раздумья. — Ты — Память Фантазии и знаешь все, что здесь произошло от начала всех начал и до этой минуты. Но не можешь ли ты полистать свою книгу и посмотреть, что должно произойти дальше?

— Пустые страницы! — был ответ. — Я могу сказать лишь о том, что уже произошло. Ведь я прочел это, когда писал. И я это знаю, потому что прочел. А писал это, потому что это происходило. Так «Бесконечная История» пишет сама себя моей рукой.

— Значит, ты не знаешь, почему я к тебе пришла?

— Нет, — услышала она его глухой голос, — и я желал бы, чтобы этого не произошло. Здесь у меня все становится окончательным и неизменным — и ты тоже, Златоглазая Повелительница Желаний. Это Яйцо — твоя усыпальница и памятник тебе. Ты навсегда вошла в Память Фантазии. Отсюда нет возврата.

— Всякое яйцо, — ответила Девочка Королева, — начало новой жизни.

— Верно, — написал и произнес старик, — но только если разобьется его скорлупа.

— Ты можешь открыть мне отверстие — ведь ты впустил меня сюда.

Старик покачал головой и записал это.

— Нет, это сделала ты сама своей силой. Но после того, как ты здесь оказалась, ты потеряла эту силу. Мы здесь заперты навеки. Воистину, ты не должна была сюда приходить. Это конец «Бесконечной Истории».

Девочка Королева улыбнулась. Слова Старика, казалось, ничуть ее не встревожили.

— Ты и я, — сказала она, — бессильны что-либо сделать. Но есть некто, кто в силах.

— Положить всему новое начало, — написал Старик, — может только человеческий ребенок.

— Да, — подтвердила она, — человеческий ребенок. И тут Старик с Блуждающей Горы в первый раз поднял глаза на Девочку Королеву. Ей почудилось, будто взгляд этот брошен с другого конца вселенной, в такой дали и темноте он возник. Но она не отвела своих золотых глаз и спокойно выдержала взгляд Старика. Оба застыли в молчании — это был поединок. В конце концов Старик снова склонился над своей книгой и написал:

— Соблюдай границу, которую должна соблюдать.

— Я ее соблюдаю, — ответила она, — но тот, о ком я говорю и кого давно уже жду, ее нарушил. Он читает книгу, которую ты пишешь, и до него доходит каждое наше слово. Значит, он с нами.

— Верно, — услышала она голос Старика, а тот все писал и писал, — он тоже уже навсегда включен в «Бесконечную Историю», потому что это его собственная история.

— Расскажи мне ее! — приказала Девочка Королева. — Ты ведь и есть Память Фантазии! Расскажи мне эту историю — с самого начала, слово в слово так, как ты ее писал.

— Если я стану тебе ее рассказывать, мне придется писать ее заново. А все то, что я пишу, вновь свершается.

— Пусть будет так! — сказала Девочка Королева.

Бастиану стало как-то не по себе. Что она затевает? Это явно связано с ним. Но если даже у Старика с Блуждающей Горы задрожали руки…

Старик писал и говорил:

Когда История, Конца Которой Нет, Сама собой вершит движенье, Приходит вскоре в запустенье Весь Мир наш — вымышленный свет!

А Девочка Королева отвечала:

Но если юноша-герой Сюда прийти решится, Весенней радостной игрой Весь Мир наш озарится!

— Ты воистину ужасна, — сказал и написал Старик, — ведь это означает конец без конца. Мы вступим в круг вечного повторения, и выхода из него нет.

— Это для нас нет, — ответила она, и голос ее звучал совсем не нежно. Он был теперь звонким и твердым, как алмаз, — но для него есть. И только один: спасти нас всех.

— Ты в самом деле хочешь отдать нашу судьбу в руки человеческого ребенка?

— Да, хочу. — И она тихо добавила:

— А может, ты знаешь другой выход?

Долго длилось молчание, прежде чем раздался глухой голос Старика:

— Нет.

Он стоял, низко склонившись над книгой, в которой писал. Его лицо, закрытое капюшоном, уже нельзя было разглядеть.

— Тогда выполни мою просьбу! Не заставляй меня ждать!

Старик с Блуждающей Горы подчинился воле Девочки Королевы и начал рассказывать ей «Бесконечную Историю» с самого начала.

И в этот миг зелено-синий отсвет, исходящий от страниц книги, изменил окраску. Он стал красноватым, как те буквы, которые появились, едва Старик начал водить своим карандашом по странице. Его монашеская ряса и капюшон были теперь медно-красного цвета. И пока он писал, звучал его глухой низкий голос.

Бастиан тоже отчетливо слышал этот голос.

И все же первые слова, которые произнес Старик, были непонятны. Они звучали вроде так:

" Тсиникуб иквал ниязох реднаерок дарнок лрак".

«Странно, — подумал Бастиан, — почему Старик заговорил вдруг на другом языке. Может быть, это какое-то заклинание?»

Голос Старика продолжал звучать, и Бастиан невольно прислушался.

* * *

«Эти непонятные слова можно было прочитать на стеклянной двери маленькой книжной лавочки, но, разумеется, только если смотреть на улицу из глубины полутемного помещения.

В это серое промозглое ноябрьское утро дождь лил как из ведра. Капли сбегали по изгибам букв, по стеклу, и сквозь него ничего не было видно, кроме пятнистой от сырости стены дома на противоположной стороне улицы».

«Эту историю я не знаю, — подумал Бастиан, он был слегка разочарован, — и вообще ее нет в книге, которую я читаю. Теперь ясно, что я все это время ошибался. Я ведь и вправду ждал, что Старик начнет рассказывать «Бесконечную Историю» с самого начала».

«Вдруг кто-то распахнул дверь, да так порывисто, что гроздь медных колокольчиков, висевшая у притолоки, яростно затрезвонила и долго не могла успокоиться. Переполох этот вызвал маленький толстый мальчик лет десяти или одиннадцати. Мокрая прядь темно-каштановых волос падала ему на глаза, с промокшего насквозь пальто капали капли. На плече у него висела школьная сумка. Мальчик был бледен, дышал прерывисто, и хотя до этой минуты, видно, очень спешил, застыл в дверном проеме, словно прирос к порогу…»

Пока Бастиан это читал и одновременно слышал глухой голос Старика с Блуждающей Горы, у него гудело в ушах и рябило в глазах. Ведь то, что здесь рассказывалось, была его собственная история! И она была записана в «Бесконечной Истории». Он, Бастиан, оказался действующим лицом этой книги, а до сих пор он считал себя только ее читателем. И кто знает, может, сейчас ее читает еще и другой читатель, который тоже считает себя лишь читателем — и так до бесконечности!

Бастиана охватил страх. Он чувствовал, что задыхается. Ему казалось, что он заперт в невидимой тюрьме. Ему захотелось остановиться, не читать дальше. Однако все его усилия были тщетны. Он даже зажал руками уши, но и это не помогло, потому что голос звучал в нем. Он все еще цеплялся за мысль, что это всего лишь случайное совпадение с его собственной историей — да-да, всего лишь какое-то невероятно странное совпадение, но сам уже в это не верил.

А низкий голос между тем все звучал и звучал…

И он четко услышал слова:

" — …Он к тому же еще и плохо воспитан!.. А известно ли вам, молодой человек, что прежде всего надлежит представиться?

— Меня зовут Бастиан, — сказал мальчик, обернувшись, — Бастиан Бальтазар Багс».

* * *

В этот момент Бастиан сделал весьма важное открытие: оказывается, можно быть убежденным, причем даже годами, что ты чего-то страстно желаешь, но только пока это желание остается несбыточным. А едва возникает возможность его осуществить, как хочешь лишь одного: лучше бы уж никогда этого не желать.

Так, во всяком случае, случилось с Бастианом. Теперь, когда все стало неотвратимо реальным, ему больше всего хотелось удрать. Но удрать было уже невозможно. И поэтому он повел себя наподобие жука, который в минуту опасности ложится на спину, делая вид, что мертв. Он сидел не шелохнувшись, сжавшись в комочек, чтобы занимать как можно меньше места.

Старик с Блуждающей Горы продолжал рассказывать и одновременно писать, как Бастиан стянул книгу, как он забрался на чердак школы и начал там ее читать. И снова Атрейо отправился на Великий Поиск, пришел к Древней Морле, увидел Фалькора в сети Играмуль, висевшей над бездной, и услышал, как Бастиан вскрикнул от страха. Снова его вылечила старая Ургула и наставил на верный путь Энгивук. Он одолел все волшебные ворота, прошел сквозь изображение Бастиана и разговаривал с Эйулалой. А потом появились Ветры Великаны, и Город Призраков, и Гморк. А потом Старик написал о спасении Атрейо и о полете к Башне Слоновой Кости. И тут же в его истории происходило все то, что пришлось пережить самому Бастиану, — и как он зажег свечи, и как увидел Девочку Королеву, и как она напрасно ждала его, и как отправилась в путь, чтобы найти Старика с Блуждающей Горы. И еще раз поднималась она по лестнице из букв и вошла в Яйцо, и снова повторился весь тот ее первый разговор со Стариком, слово в слово, и кончилось тем, что Старик с Блуждающей Горы стал писать и рассказывать «Бесконечную Историю».

И тут все опять началось сначала — без всяких изменений — и снова все кончалось встречей Девочки Королевы со Стариком с Блуждающей Горы, который еще раз начал писать и рассказывать «Бесконечную Историю»…

…И так будет повторяться вечно, потому что ничто не может измениться в ходе прошедших событий. Только он один в силах тому помешать, и он должен это сделать, если не хочет сам остаться навеки в замкнутом кругу. Ему казалось, что история эта повторилась уже тысячу раз, нет, точнее, что не было больше ни сперва, ни потом, а все происходило одновременно. Теперь Бастиан понял, почему у Старика задрожали руки. Круг вечного повтора означал конец без конца!

Бастиан не замечал, что по лицу его текут слезы. И он вдруг крикнул, едва сознавая, что делает:

— Лунита! Я иду!

И тут же…

…скорлупа большого Яйца лопнула и разлетелась на множество кусков, глухо прогремел гром, откуда-то издалека налетел порывистый ветер…

…и страницы книги, которую Бастиан держал на коленях, бешено затрепетали. Ветер растрепал его волосы, дул в лицо, ему было трудно дышать, пламя свечей в подсвечнике плясало и клонилось набок… И тут новый шквал захлопнул книгу и задул свечи.

Башенные часы пробили полночь.

— Лунита! Я иду! — еще раз тихо повторил Бастиан в темноте. От этого имени исходила какая-то неописуемо сладостная, упоительная сила, и, произнося его, он сам ею наполнялся. И он тут же повторил еще несколько раз:

— Лунита! Лунита! Я иду, Лунита! Я уже здесь.

Но где он?

Темень, хоть глаз выколи, но это не зябкий мрак чердака, а какая-то мягкая теплая тьма. Он чувствовал себя здесь в безопасности и был счастлив.

Он не знал больше ни страха, ни тревоги. Правда, он помнил о них, но как о чем-то из далекого прошлого. На душе у него стало так весело и легко, что он тихо смеялся.

— Лунита, где я? — спросил он.

Он больше не ощущал тяжести своего тела. Он пощупал руками вокруг себя и понял, что парит в воздухе. Под ногами не было ни матов, ни пола.

Никогда раньше не испытанное чудесное чувство овладело им — чувство оторванности от земли, безграничной свободы. Ничто из всего того, что прежде его обременяло и ограничивало, не могло уже его настичь.

Может, он летит где-то во вселенной? Но во вселенной должны быть звезды, а он их не видел. Его по-прежнему окружала бархатистая тьма, и ему было так хорошо, как не бывало никогда прежде за всю его жизнь. Может, он умер?

— Лунита, где ты?

И тут он услышал голос, нежный, как птичье пение, и голос ему ответил, а может быть, уже и раньше отвечал, только он не слышал. Голос этот звучал где-то совсем рядом, но сказать, откуда он доносился, было почему-то невозможно.

— Я здесь, дорогой Бастиан.

— Лунита, это ты?

Она засмеялась как-то удивительно мелодично.

— А кем же еще я могу быть? Ты ведь сам только что дал мне это красивое имя. Спасибо тебе! Добро пожаловать, мой спаситель и герой!

— Где мы, Лунита?

— Я у тебя, а ты у меня.

Разговор этот был как во сне, но Бастиан твердо знал, что он не спит, что все это наяву.

— Лунита, — прошептал он, — это что, конец?

— Нет, — ответила она, — это начало.

— Где Фантазия, Лунита? Где все остальные? Где Атрейо и Фалькор? Неужели все исчезло? А Старик, с Блуждающей Горы и его книга? Их больше нет?

— Фантазия возродится из твоих желаний, дорогой Бастиан. Я превращу их в действительность.

— Из моих желаний? — удивленно повторил Бастиан.

— Ты же знаешь, — услышал он нежный голос, — что меня называют Златоглазая Повелительница Желаний. Какие у тебя желания?

Бастиан подумал, потом осторожно спросил:

— Сколько желаний я могу загадать?

— Да сколько хочешь — чем больше, тем лучше, дорогой Бастиан. Тем богаче и многообразнее будет Фантазия.

Бастиан был изумлен, даже потрясен. Но как раз потому, что ему открылись безграничные возможности, ни одно желание не приходило ему в голову.

— Я не знаю, что пожелать, — сказал он наконец. Наступила тишина. Потом он снова услышал ее мелодичный голос:

— Это ужасно.

— Почему?

— Потому что тогда Фантазии не будет. Бастиан молчал, он был растерян. Его чувству безграничной свободы мешало сознание, что от него все зависит.

— Почему здесь так темно, Лунита? — спросил он.

— Вначале всегда темно, дорогой Бастиан.

— Мне хотелось бы еще раз увидеть тебя, Лунита, знаешь, как в тот миг, когда ты на меня взглянула. Он снова услышал ее тихий, певучий смех.

— Почему ты смеешься?

— Потому что радуюсь.

— Чему?

— Ты ведь только что высказал свое первое желание.

— И ты его выполнишь?

— Да. Протяни мне руку.

Бастиан протянул руку и почувствовал, что она положила что-то на его ладонь — что-то очень-очень маленькое, но тяжелое и холодное, на ощупь твердое и неживое.

— Что это, Лунита?

— Песчинка, — ответила она. — Это все, что осталось от моего бескрайнего Мира. Дарю ее тебе.

— Спасибо, — сказал Бастиан растерянно. Он и в самом деле не знал, что ему делать с этим даром. Вот если бы он получил что-нибудь живое…

Пока он размышлял о том, как ему следует поступить, чтобы не разочаровать Луниту, он вдруг почувствовал, что песчинка легонько щекочет его ладонь. Было темно, хоть глаз выколи, и все же он невольно посмотрел на ладонь.

— Глянь-ка, Лунита! Твоя песчинка поблескивает, светится! — прошептал он. — Вот, вот, гляди! Как крошечный фонарик. Нет, это не песчинка, а какое-то светящееся зернышко! И оно начинает прорастать у меня на руке!

— Хорошо, дорогой Бастиан, — услышал он в ответ. — Видишь, тебе это легко дается!

От зернышка, лежавшего на ладони Бастиана, теперь исходил еле уловимый лучик света, он становился все ярче и ярче и вскоре уже высветил в темноте два таких непохожих детских лица, склоненных над чудесным огоньком.

Бастиан медленно отвел руку, зернышко соскользнуло с ладони и стало парить между ними светящейся точкой, будто маленькая звездочка. Оно увеличивалось с каждой минутой, из него выбился росток, на ростке появились листья и бутоны, они распускались, превращаясь в роскошные, яркие, светящиеся, фосфоресцирующие цветы. И тут же созревали плоды и, став спелыми, взрывались, будто игрушечные ракеты, рассыпая вокруг себя новые семена сверкающим пестрым дождем.

Из этих семян мгновенно вырастали разнообразные растения: одни напоминали огромные папоротники или небольшие пальмы, другие — шарообразные кактусы, хвощи и суковатые деревца, и все они мерцали и светились, каждое своим цветом.

Вскоре бархатная темнота, окружавшая Бастиана и Луниту, заполнилась со всех сторон, и сверху, и снизу, светящимися растениями, вырастающими прямо на глазах, словно по мановению волшебной палочки. Пылающий многоцветьем красок шар, новый Мир, излучающий свет, парил в пустоте, все разрастаясь и разрастаясь, и в самой сердцевине его сидели, держась за руки, Бастиан и Лунита и глядели на это изумительное зрелище, широко раскрыв глаза.

Казалось, растения могут без конца обретать все новые формы и оттенки цветов. Распускались все более крупные бутоны, раскрывались все более причудливые зонтики. И это чудесное произрастание совершалось в полной тишине. Немного погодя растения эти становились высотой с подсолнух, а некоторые — даже с фруктовое дерево. Смарагдово-зеленые листья свисали где кистями, где опахалами, а иные цветы напоминали окраской павлиний хвост — на них были такие же глазки, переливающие всеми цветами радуги. Тут были растения, похожие на китайские пагоды, — словно раскрытые зонтики фиолетового шелка, стоящие один на другом. У некоторых толстых деревьев стволы казались заплетенными, будто девичьи косы, но из-за их прозрачности создавалось впечатление, что они сплошь из розового стекла, подсвеченного изнутри. Гроздья бутонов выглядели как собранные в пучки сине-желтые праздничные фонарики. Бесчисленные соцветия белоснежных мелких астр словно обрушились вниз серебристыми водопадами, колокольчики с кисточками удлиненных тычинок ниспадали занавесями, сотканными из сине-золотых нитей. Все пышнее и гуще разрастались эти светящиеся ночные растения, все теснее сплетались они друг с другом в мягко мерцающий световой покров нездешней красоты.

— Ты должен назвать его, — прошептала Лунита. Бастиан кивнул.

— Перелин, Ночной Лес, — сказал он. Он поглядел в глаза Девочке Королеве — и с ним снова случилось то, что уже было, когда она впервые на него посмотрела. Он сидел, словно околдованный, и все глядел на нее, не в силах отвести взгляд. Но тогда, в первый раз, она была смертельно больна, теперь же показалась ему еще более прекрасной. Ее разорванное одеяние стало опять как новое, и на ослепительно белом шелку и на ее длинных волосах играли многоцветные блики мягкого света. Его желание сбылось.

— Лунита, ты теперь выздоровела? — спросил, запинаясь, Бастиан. Она улыбнулась.

— Разве ты сам не видишь, дорогой Бастиан?

— Я хотел бы, чтобы все навеки осталось так, как сейчас, — сказал он.

— Мгновение вечно, — ответила она.

Бастиан молчал. Он не понял ее ответа, но сейчас ему было не до размышлений. Он желал только одного: сидеть вот так и глядеть на нее.

Вокруг них в чаще световых растений постепенно сплеталась светящаяся сеть, пламенеющая красками паутина, превращаясь в плотную ткань и образуя как бы большой круглый шатер из волшебных ковров. Бастиан не обращал никакого внимания на то, что происходит вне этого шатра. Он не знал, что Перелин разрастался и разрастался и каждое растение подымалось все выше и выше. Искрящимся дождем падали и падали семена, и из них тут же появлялись ростки.

Бастиан был полностью погружен в созерцание Луниты.

Он не мог бы сказать, много ли прошло времени или мало, когда Лунита рукой прикрыла ему глаза.

— Почему ты заставил меня так долго ждать? — услышал он ее голос. — Почему ты вынудил меня идти к Старику с Блуждающей Горы? Почему не пришел, когда я тебя позвала?

У Бастиана пересохло в горле.

— Потому что… я думал… — он с трудом выдавливал из себя слова. — Может, это и страх был… но, если честно, я стыдился, Лунита.

Она сняла руку с его лица и посмотрела на него с удивлением.

— Стыдился? Но чего же?

— Как бы это сказать… — неуверенно начал он, — я думал, ты ожидала, что тот, кто придет, будет тебе под стать.

— А ты? — спросила она. — Разве ты мне не под стать?

— Я хотел сказать, что… — Бастиан запинался, чувствуя, что стал красным как рак. — Ну, ты ведь ждала, что тот, кто придет, будет смелым, и сильным, и красивым… какой-нибудь принц или кто-то вроде… во всяком случае, не такой, как я.

Он опустил глаза и услышал, что она снова рассмеялась тихим, певучим смехом.

— Вот видишь, — сказал он, — теперь и ты надо мной смеешься.

Оба долго молчали, а когда Бастиан заставил себя снова поднять глаза, он увидел ее лицо совсем рядом. Оно было серьезным.

— Я хочу тебе что-то показать, дорогой Бастиан, — сказала она. — Погляди мне в глаза!

И он увидел в золотом зеркале ее глаз отражение мальчика — сперва совсем маленькое, будто издалека, но оно становилось все крупнее и четче. Мальчик этот был примерно его возраста, но очень строен и необычайно красив. Он держался прямо, и его гордая осанка и благородные черты тонкого лица говорили о мужестве. Он выглядел как юный принц какой-то восточной страны: синий шелковый тюрбан на голове, длинный, до колен, синий камзол, расшитый серебром, сапожки из мягкой красной кожи с загнутыми носками, а на плечи накинут посверкивающий серебром плащ с высоким стоячим воротником. Но красивее всего у этого мальчика были руки с длинными пальцами, и чувствовалось, что это руки сильного человека.

Восхищенный этим образом, Бастиан глядел в глаза Девочки Королевы и никак не мог наглядеться. Он уже собирался спросить, кто же этот прекрасный юный принц, как его, словно молния, пронзила догадка, что это он сам.

Это было его отражение в золотых глазах Луниты!

Трудно выразить словами, что пережил он в это мгновенье. Его охватил такой восторг, что он словно бы потерял сознание, а когда снова пришел в себя, то окончательно убедился, что он и есть тот красивый мальчик, чье отражение он увидел.

Он оглядел себя: да, все было так, как в глазах Луниты, — мягкие сапожки из красной кожи, синий расшитый серебром камзол, тюрбан, длинный сверкающий плащ, стройная фигура и — он это чувствовал — благородное лицо. Он с изумлением поглядел на свои руки.

Бастиан обернулся к Луните.

Ее не было.

Он был один в круглом шатре из светящихся зарослей.

— Лунита! — закричал он, оборачиваясь во все стороны. — Лунита!

Его окружала тишина.

Бастиан был в полной растерянности. Он сел. Что же ему теперь делать? Почему она бросила его одного? Куда идти, если он вообще сможет отсюда выйти, если не заперт здесь, как в клетке?

Пока он сидел и размышлял, пытаясь понять, почему Лунита ушла от него, не попрощавшись и ничего не объяснив, его пальцы машинально играли золотым Амулетом, который висел на цепочке у него на шее.

Он поглядел на него и не смог сдержать крика изумления.

Это был ОРИН, Блеск, Знак Власти Девочки Королевы, который делал того, кто его носит, ее полномочным представителем! Лунита передала ему власть над всем, что есть в Фантазии, над всеми ее созданиями. И пока на нем этот Знак, она все равно что с ним!

Бастиан долго смотрел на двух змей, одну светлую, а другую темную, вцепившихся друг другу в хвост и образовавших круг. Потом перевернул медальон и, к своему удивлению, нашел на его оборотной стороне надпись из трех коротких слов, начертанных витиеватыми буквами:

ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ

Об этом в «Бесконечной Истории» еще никогда не было речи. Может, Атрейо просто не заметил надписи? Но теперь это было неважно. Важно только одно: слова эти разрешали, нет, не просто разрешали, а требовали, чтобы Бастиан делал все, что захочет.

Он подошел к переливающейся всеми цветами стене из светящихся растений, чтобы посмотреть, сумеет ли он сквозь нее пройти, и тут же, к своей радости, убедился, что заросли эти, словно занавес, легко отодвинуть рукой. Он вышел из круглого шатра.

Неслышный, но первозданно-мощный рост ночных растений все это время не прекращался ни на мгновение, и Перелин превратился в такой лес, какого до Бастиана не довелось еще видеть ни одному человеку на свете.

Большие стволы и по высоте, и в обхват были не меньше колокольни, и они все продолжали расти. Кое-где эти массивные колонны, излучающие матовое сияние, стояли так близко друг к другу, что невозможно было между ними пробраться. И по-прежнему искрящимся дождем падали и падали семена.

Сперва Бастиан бродил под куполом света, вознесшимся над этим лесом, стараясь не наступать на сверкающие ростки, но вскоре убедился, что это невозможно: не было ни кусочка земли шириной в ступню, где бы что-нибудь не всходило. И тогда он беззаботно двинулся дальше, проходя там, где гигантские стволы не преграждали ему путь.

Бастиан наслаждался своей красотой, и его ничуть не огорчало, что рядом нет никого, кто бы им восхищался. Он был даже доволен, что ни с кем не надо делить эту радость. Восхищение тех, кто раньше над ним смеялся, не имело теперь в его глазах никакой цены. Он думал о них чуть ли не с сочувствием.

В этом лесу, где не сменялись времена года, не чередовались дни и ночи, время имело совсем другой смысл — не тот, который до сих пор был знаком Бастиану. Поэтому он не мог бы сказать, долго ли он так гулял. Но постепенно его радость от сознания своей красоты приобрела другой характер: он не стал менее счастлив, но теперь это казалось ему чем-то само собой разумеющимся. Словно так было всегда.

Это имело свою причину, но Бастиану суждено было узнать ее гораздо позже, а сейчас он о ней и не подозревал. Получив в дар красоту, он постепенно забывал, что прежде был кривоногим и толстым.

Но даже если бы он и помнил об этом, вряд ли ему захотелось бы предаваться подобным воспоминаниям. Впрочем, это забвение прошлого происходило совершенно незаметно. Наконец память о том, каким он был прежде, окончательно стерлась, сменившись уверенностью, что он всегда был таким, как сейчас. И потому он перестал желать быть красивым — зачем желать того, что и так есть.

Теперь в нем снова проснулась неудовлетворенность и возникло новое желание. Быть только красивым — это, собственно говоря, мало что значит. Он захотел быть сильным, сильнее всех. Самым сильным на свете!

Он бродил по Ночному Лесу Перелину, все углубляясь в его дебри, пока не почувствовал голод. Сорвав несколько светящихся фруктов странной, причудливой формы, он стал осторожно пробовать, съедобны ли они. И тут же с радостью обнаружил, что они не только съедобны, но и на редкость вкусны — одни слегка терпковатые, другие сладкие, третьи с горчинкой, но все возбуждают аппетит. Поедая на ходу эти фрукты, он чувствовал, как по всему его телу разливается чудесная сила.

Мерцающий подлесок стал тем временем таким густым, что Бастиан с трудом продирался сквозь заросли, пока не остановился перед непроницаемой стеной. С деревьев спускались лианы и какие-то воздушные корни, переплетаясь с кустарником и другими низкорослыми растениями, — получились непроходимые джунгли. Бастиан попробовал пробить себе дорогу ребром ладони и убедился, что рассекает чащобу рукой, будто ножом-мачете. Однако прорубленный проход тут же снова за ним зарастал, словно его и не было. Бастиан пошел дальше, но ему преградила путь стена толстенных деревьев — стволы их были вплотную прижаты друг к другу.

Бастиан протянул руки — и… раздвинул два огромных ствола! Но как только он проскользнул в образовавшуюся щель, деревья тут же снова бесшумно сомкнулись.

У Бастиана вырвался ликующий крик!

Он был хозяином этого первобытного леса!

Забавы ради он стал пробивать себе дорогу в джунглях. Он шел напролом, будто слон, услышавший Великий Зов, и при этом не выбивался из сил, не останавливался, чтобы перевести дух, у него не кололо в боку, сердце не колотилось, он даже не вспотел.

Насытившись сознанием своей силы, Бастиан захотел взглянуть на свои владения, на свой Перелин с высоты, чтобы узнать, как далеко он теперь простирается.

Он поплевал на ладони, ухватился за первую попавшуюся лиану и быстро полез по ней вверх, подтягиваясь на руках. Помнится, так взлетали под купол акробаты, когда он был в цирке. На какое-то мгновение он увидел себя на уроке физкультуры — как он висит мешком на нижнем конце каната, а весь класс дружно гогочет. Но картинка эта совсем поблекла в его памяти, ведь она была из давно прошедших времен. Он усмехнулся. Сейчас все они рты бы разинули от удивления, если б его увидали. Они бы гордились знакомством с ним, а он бы и внимания на них не обращал.

Ни разу не передохнув, добрался Бастиан до ветки, с которой свисала лиана, и сел на нее верхом. Ветка была толщиной с бочку и светилась изнутри красноватым светом. Бастиан осторожно поднялся на ноги и, балансируя, двинулся к стволу. На каждом шагу ему преграждали путь завесы из сплетенных друг с другом вьющихся растений, но он без труда проходил сквозь них. Наверху ствол оказался таким же толстым, как и внизу — в пять обхватов, — а дотянуться отсюда до ветки, расположенной выше, Бастиан не мог. Ему оставалось только одно: подпрыгнув, вцепиться обеими руками в свисающий сверху воздушный корень, а затем, раскачавшись на нем, ухватиться за следующую ветку и повиснуть на ней. Так, подтягиваясь и подпрыгивая, продвигался он все выше и выше. Он был уже на высоте не менее ста метров, но мерцающие листья кроны по-прежнему не позволяли ему что-либо разглядеть внизу.

Только когда он вскарабкался еще метров на сто выше, кое-где в листве появились первые просветы. Но чтобы получше осмотреться надо было подняться еще выше, а это становилось все труднее, потому что веток здесь было гораздо меньше. Наконец ему пришлось остановиться, так и не добравшись до самой вершины дерева, — оказалось, что уже не за что ухватиться. Ствол был совершенно голый, гладкий, но, несмотря на такую огромную высоту, все еще толщиной в телеграфный столб.

Бастиан поднял глаза и увидел, что ствол этот, или, если угодно, огромный стебель, завершается на большой высоте гигантским темно-красным светящимся цветком. Как туда забраться? Но это надо было сделать во что бы то ни стало — не оставаться же там, где он застрял. Недолго думая он обхватил руками стебель и полез по нему, как акробат. Стебель раскачивался из стороны в сторону, гнулся, как травинка на ветру.

Наконец Бастиан добрался до цветка, похожего на огромный тюльпан. Ему удалось просунуть снизу руку между лепестками и немного их раздвинуть. Теперь у него была опора. Подтянувшись, он очутился в сердцевине цветка.

Секунду он лежал неподвижно, не в силах отдышаться, так велико было его последнее усилие. Но он тут же поднялся и поглядел вниз через край тюльпана. Из этого гигантского мерцающего цветка был такой же широкий круговой обзор, как из «вороньего гнезда» на мачте корабля.

Невозможно выразить словами, какой прекрасный вид открылся Бастиану!

Дерево, в цветке которого он стоял, было одно из самых высоких в этих джунглях, и видно было очень далеко. Над головой Бастиана по-прежнему простиралась бархатная тьма, подобная беззвездному ночному небу, а внизу раскинулись бескрайние джунгли Перелина, расцвеченные такой волшебной игрой красок, что Бастиан глаз не мог отвести.

Так простоял он очень долго, упиваясь этим невиданным зрелищем. Это были его владения, он сам их сотворил, он был владыкой Перелина!

Из груди его вырвался ликующий крик и пролетел над светящимися джунглями.

А ночные растения все продолжали расти — незаметно, беззвучно, неудержимо.

Бастиан открыл глаза после долгого глубокого сна в мерцающем красном цветке и увидел, что над ним все еще простирается бархатное ночное небо. Он потянулся и с радостью вновь ощутил, что в мышцах его играет чудесная сила. Снова с ним незаметно произошла перемена: исполнилась его всегдашняя мечта стать сильным. Поднявшись, он взглянул вниз через край лепестков огромного цветка и заметил, что Перелин, видимо, перестает расти. Пока он спал. Ночной Лес почти не изменился. Бастиан не понимал, что между ростом леса и исполнением его желания стать сильным есть прямая связь, и стоило этому желанию осуществиться, как у него стерлась память о его прежней слабости и неуклюжести. Бастиан стал и красивым, и сильным, но почему-то теперь ему этого было уже недостаточно. Обладать красотой и силой — нет ли тут какой-то избалованности? Красота и сила чего-то стоят, если человек еще и закален и вынослив, как спартанец. Как Атрейо! Но когда нежишься среди светящихся цветов, а чтобы насладиться плодом, тебе нужно только протянуть к нему руку, трудно стать мужественным спартанцем.

На востоке Перелина заиграли перламутровые краски утренней зари. И чем светлее становилось небо, тем скорее угасало свечение ночных соцветий.

— Хорошо, — сказал вслух Бастиан, — а то я боялся, что день здесь уже никогда не наступит.

Он сидел в глубине цветка и думал: чего бы ему сейчас хотелось больше всего? Спуститься вниз и снова бродить по лесу? Конечно, как владыка Перелина он может проложить себе путь, куда ему вздумается. Но этот непроходимый лес так огромен, что вряд ли удастся из него выбраться. Пройдут дни, месяцы, может быть, годы, а он будет все блуждать и блуждать в этой чаще. И, хотя светящиеся ночные растения так несказанно прекрасны, Бастиан ясно понимал, что не им он должен посвятить свою жизнь. Вот если бы, скажем, пересечь пустыню — самую большую Пустыню Фантазии — это другое дело. Да, вот тогда ему было бы чем гордиться!

И в то же мгновение он почувствовал, что гигантское дерево, в цветке которого он сидел, вдруг содрогнулось. Ствол резко наклонился, послышался какой-то странный шум — что-то зашуршало, захрустело. Бастиану пришлось вцепиться в тычинки, чтобы не вывалиться из цветка, а ствол клонился все ниже и ниже и вот уже принял устойчивое наклонное положение. Бастиан снова оглядел Перелин и ужаснулся.

Взошло солнце и осветило страшную картину разрушения. От могучих растений Ночного Леса почти ничего не осталось. Под лучами палящего солнца все они рассыпались в прах и гораздо быстрее, чем прежде росли, превратились в мелкий разноцветный песок. Лишь кое-где еще торчали громадные пни, но и те разваливались на глазах, как песчаные крепости на пляже, когда высохнут на солнце.

Из всех растений сохранилось только то дерево, в цветке которого сидел Бастиан. Но едва мальчик, боясь вывалиться, ухватился за лепесток, как тот рассыпался под его рукой и ветер унес облако взвихрившихся песчинок. Теперь ничто уже не мешало Бастиану глядеть вниз, и он содрогнулся, увидев, на какой головокружительной высоте он находится. Чтобы не упасть и не разбиться, надо было поскорее как-нибудь спуститься вниз.

Осторожно, боясь резким движением разрушить дерево, Бастиан вылез из цветка и не без риска сел верхом на гибкий стебель, который согнулся, как удилище. Но только ему удалось перебраться на стебель, как цветок рассыпался, превратившись в тучу красного песка.

Все так же осторожно пополз Бастиан вниз по стеблю. У другого на его месте при виде той высоты, на которой он балансировал, закружилась бы голова, и он, наверно, упал бы и разбился, но Бастиан теперь не знал, что такое паника и головокружение — нервы у него были железные. Он прекрасно понимал, что стоит ему сделать хоть одно неловкое движение, и стебель обломится. Чтобы этого избежать, надо было предельно собраться. Поэтому продвигался он крайне медленно, но в конце концов все же добрался до того места, где стебель становился стволом и стоял почти вертикально. Обхватив его руками, мальчик тихонько заскользил вниз. Не раз осыпал его сверху цветной песок. Боковых ветвей уже не было, а если где и торчал еще какой-то сучок, он рассыпался, едва Бастиан к нему прикасался, чтобы удержать равновесие. Чем ниже, тем толще становился ствол, его уже невозможно было обхватить руками, а Бастиан все еще находился на головокружительной высоте. Он застыл, соображая, что же делать дальше.

Но долго размышлять ему не пришлось. Чудовищной высоты пень — деревом его уже нельзя было назвать, — по которому спускался Бастиан, содрогнулся и рассыпался, превратившись в крутую конусообразную гору. Бастиан кубарем покатился вниз — все быстрее и быстрее. Перекувырнувшись несколько раз, он растянулся у подножия горы. Летевшее ему вдогонку облако цветной пыли чуть было не засыпало его, но он выбрался, вытряхнул песок из ушей, выплюнул изо рта, отряхнул одежду. И огляделся.

Картина, открывшаяся его взору, поразила его: песок двигался, он медленно перетекал с места на место, то вихрясь, то струясь широким потоком и постепенно образуя холмы и дюны разной высоты и протяженности, а главное, разных цветов. Голубой песок устремлялся к голубому холму, зеленый — к зеленому, фиолетовый — к фиолетовому. Перелин рассыпался, превращаясь в пустыню! Но что это была за пустыня!

Бастиан забрался на пурпурно-красную дюну. Куда бы он ни глянул, повсюду виднелись лишь песчаные холмы всех цветов, и ни один оттенок не повторялся. Ближайшая дюна была ярко-синей, та, что за ней, — шафранно-желтой, еще чуть подальше — такой ярко-красной, что казалось, она светится изнутри, а вокруг играли все цвета: индиго, травянисто-зеленый, небесно-голубой, оранжевый, персиковый, нежно-розовый, бирюзовый, сиреневый, рубиновый, шоколадный, охра и лазурь. Это пиршество красок простиралось до самого горизонта. Ручьи золотого и серебряного песка бежали между холмами, отделяя один цвет от другого.

— Это Гоаб, — сказал Бастиан вслух, — Разноцветная Пустыня.

Солнце поднималось все выше и выше, и жара становилась невыносимой. Воздух над многоцветными дюнами стал мерцать, и у Бастиана зарябило в глазах. Он уже ясно понимал, что попал в тяжелое положение. Жить в этой пустыне невозможно, и, если ему не удастся из нее выбраться, он очень скоро погибнет.

Рука его невольно коснулась Амулета Девочки Королевы, висевшего у него на шее, в надежде, что он его выведет. И Бастиан храбро двинулся в путь.

Он спускался и подымался по песчаным холмам, час за часом с трудом продвигаясь вперед, но ничего, кроме дюн, не видел. Менялись лишь их цвета. Его сказочная сила не могла ему тут помочь, потому что огромные пространства пустыни силой не одолеешь. Раскаленный воздух обдавал его жаром, словно адское пламя, и дышать было почти невозможно. Пот градом струился по лицу, во рту пересохло.

Солнце — клубящийся огненный шар — уже давно стояло в зените и, похоже, не собиралось двигаться дальше. Этот день в пустыне был таким же долгим, как ночь в Перелине.

Бастиан шел вперед, не останавливаясь. Глаза его горели, а язык совсем одеревенел. Но он не сдавался. Он отощал, тело его стало поджарым, а кровь, казалось, так загустела, что с трудом текла. И все же он упрямо шел дальше, не спеша, шаг за шагом, но и без передышек, так, как идут опытные проходцы пустыни. Он не обращал внимания на мучившую его жажду. В нем проснулась железная воля — и усталость, и все лишения были ему нипочем.

Он думал о том, как легко он прежде терял мужество: начинал множество разных дел, но при первой же трудности у него опускались руки. Он всегда заботился о еде, до смешного боялся заболеть и страшился физической боли. Теперь все это в прошлом.

Пересечь Разноцветную Пустыню Гоаб еще никто никогда не отважился. Да и после Бастиана никто на это не решится.

И вероятно, никто никогда не узнает о его подвиге.

Эта мысль сильно огорчила Бастиана, но она не могла его остановить, все говорило о том, что Пустыня Гоаб огромна и ему никогда не удастся добраться до ее края. Однако уверенность, что, несмотря на всю его выносливость, ему рано или поздно все равно придется погибнуть, не пугала его. Он примет смерть спокойно, с достоинством, как принято у охотников племени Атрейо. Но так как никто не решится отправиться в эту пустыню, то и некому будет рассказать о гибели Бастиана. Ни в Фантазии, ни в Мире людей. Просто он будет считаться пропавшим без вести. Словно бы он никогда и не был в Фантазии, никогда не шагал по Пустыне Гоаб.

Пока он шел и думал об этом, ему вдруг пришла в голову одна мысль. «Фантазия вся целиком описана в той книге, которую пишет Старик с Блуждающей Горы, — думал он. — А эта книга и есть «Бесконечная История» — он читал ее на чердаке. Может быть, и то, что с ним сейчас приключилось, там тоже описано. И вполне вероятно, что когда-нибудь кто-то другой ее прочтет, — может, даже уже и сейчас читает, в эту самую минуту. Значит, есть, наверное, возможность подать этому «кому-то» знак».

Песчаный холм, на котором стоял в это время Бастиан, был синим, того оттенка, что называется ультрамарином. А дюна, отделенная от него лишь узкой ложбинкой, была огненно-красной. Бастиан подошел к ней, сгреб обеими руками кучку красного песка, отнес его на синий холм и насыпал на его склоне длинную красную дорожку. Потом он пошел за новой порцией красного песка, и так ходил много раз подряд. В конце концов у него получились три гигантские буквы. Они резко выделялись на синем фоне:

С удовлетворением оглядел он дело рук своих. Каждый, кто читает или будет читать «Бесконечную Историю», не может не заметить эти буквы. Значит, что бы с ним ни случилось, люди узнают, где он погиб.

Он сел на вершину огненно-красной дюны, чтобы немного передохнуть. Буквы, освещенные ярким солнцем пустыни, так и сияли.

Еще одно воспоминание о том, каким он, Бастиан, был прежде, в Мире людей, стерлось. Он решительно забыл, что был когда-то обидчивым и ранимым, а иногда даже просто нытиком. Он гордился своей теперешней стойкостью и твердостью. Но вот у него уже возникло новое желание.

— Страха, правда, у меня нет, — сказал он, по своему обыкновению, вслух, — но все-таки мне не хватает настоящего мужества. Это, конечно, очень здорово — уметь выносить лишения и преодолевать всякие трудности. Но храбрость и мужество — дело совсем другое. Вот если бы пережить настоящее приключение и проявить настоящее мужество! Встретить бы здесь какое-нибудь опасное существо — конечно, не такое отвратительное, как Играмуль, но зато еще гораздо опаснее. Самое красивое и самое опасное творение Фантазии. И вступить с ним в единоборство! Да кого тут встретишь в пустыне…

Не успел Бастиан закончить фразу, как дюна под ним и вся земля вокруг заходила ходуном. Будто гром прокатился по пустыне, но так глухо, что скорее это можно было ощутить, чем услышать.

Бастиан обернулся и увидел вдали, у самого горизонта… Сперва он не мог понять, что это… Там пронеслось что-то похожее на огненный мяч. С невероятной быстротой этот мяч описал широкий круг, в центре которого сидел Бастиан, а потом вдруг помчался прямо на мальчика. В раскаленном мареве, нависшем над пустыней, в котором все контуры трепетали, будто язычки пламени, это создание Фантазии было похоже на пляшущего огненного демона.

Бастиан испытал такой страх, что, не успев опомниться, кубарем покатился вниз и притаился в ложбинке между красной и синей дюной, пытаясь укрыться там от бегущего к нему огненного чудовища. Но, очутившись внизу, тут же устыдился своего страха и поборол его.

Он схватился рукой за ОРИН у себя на груди и почувствовал мощный прилив того великого мужества, о котором только что мечтал.

И тут он снова услышал глухой гром, от которого содрогались дюны, но сейчас он раздался где-то совсем рядом. Он поднял глаза.

На вершине огненно-красной дюны стоял огромный Лев. Он стоял прямо под солнцем, и могучая грива, обрамляющая львиную морду, казалась огненным венком. И грива, и вся его шерсть были не желтые, как у обычных львов, а огненно-красные, как дюна, над которой он возвышался.

Лев, видимо, не заметил мальчика, застывшего между дюнами, такого крошечного по сравнению с ним. Глаза его были прикованы к красным буквам на склоне синего холма. И снова раздался его мощный громоподобный рык:

— Кто это сделал?

— Я, — ответил Бастиан.

— А что это означает?

— Мое имя, — ответил Бастиан. — Меня зовут Бастиан Бальтазар Багс.

Только теперь Лев направил на него свой взгляд. Бастиан ощутил, что его окутывает пелена пламени и вот сейчас он превратится в горсточку пепла. Но это ощущение тут же прошло, и он выдержал взгляд Льва.

— Я — Граограман, Владыка Разноцветной Пустыни, — сказал огромный зверь, — а еще меня называют Огненной Смертью.

Они по-прежнему глядели друг на друга, и Бастиан чувствовал смертоносную силу львиного взгляда.

Это был тайный поединок. Наконец Лев опустил глаза. Медленным, величественным шагом сошел он с холма. И едва ступил на синий песок, как изменилась его окраска — и грива, и шерсть его стали синими. Громадный зверь постоял мгновение перед Бастианом, глядевшим на него, как мышка на кота, и вдруг улегся у его ног, склонив голову перед мальчиком.

— Господин, — сказал он, — я твой слуга и жду твоих приказаний!

— Я хочу выбраться из этой пустыни, — сказал Бастиан. — Ты можешь вывести меня отсюда?

— Нет, Господин, этого я сделать не в силах.

— Почему?

— Потому что я ношу пустыню в себе. Бастиан не понял, что хотел сказать этим Лев, и потому спросил:

— А нет ли здесь кого-нибудь, кто бы меня отсюда вывел?

— Да как же тут может кто-нибудь быть! — воскликнул Граограман. — Где обитаю я, никого живого быть не может. Мое присутствие превращает на много миль вокруг самых могучих и страшных жителей Фантазии в горсточку пепла. Потому-то меня и зовут Огненной Смертью и Владыкой Разноцветной Пустыни.

— Ошибаешься, — возразил Бастиан. — Не все сгорают в твоих владениях. Я, например, как видишь, выдерживаю твой взгляд.

— Потому что на тебе Блеск, Господин. ОРИН защищает тебя даже от меня, самого смертоносного создания Фантазии.

— Ты утверждаешь, что, не будь на мне Амулета, я превратился бы в горстку пепла?

— Да, это так. Это обязательно случилось бы, даже если бы я сам захотел тебя спасти. Ведь ты первый и единственный, кто со мной когда-либо говорил.

Бастиан дотронулся рукой до Знака.

— Спасибо, Лунита, — тихо проговорил он. Лев снова встал и поглядел сверху вниз на Бастиана.

— Мне кажется, Господин, нам есть о чем поговорить. Быть может, я могу поведать тебе тайны, которых ты не знаешь. А ты, возможно, сумеешь разгадать загадку моего существования, которая от меня сокрыта.

Бастиан кивнул:

— Только мне хотелось бы, если это возможно, сперва попить. Я умираю от жажды.

— Твой слуга слушает и повинуется, — ответил Граограман. — Не пожелаешь ли сесть ко мне на спину? Я доставлю тебя в мой дворец. Там ты найдешь все, что тебе надо.

Бастиан вскочил на спину Льва и ухватился обеими руками за его гриву — пряди ее трепетали, как языки пламени.

— Крепче держись. Господин, я резвый бегун, — сказал Лев, повернув к нему голову. — И еще одна просьба: обещай мне, что, пока ты будешь в моих владениях или просто рядом со мной, ты ни по какой причине ни на секунду не снимешь с шеи защищающий тебя Знак Власти.

— Обещаю, — сказал Бастиан.

И Лев побежал. Сперва медленно — его движения были исполнены достоинства, — потом все быстрее и быстрее. С изумлением наблюдал Бастиан, как на каждом песчаном холме Лев меняет окраску, принимая цвет песка. Но вот Граограман перешел на огромные прыжки, он перелетал с дюны на дюну, едва касаясь вершин могучими лапами. Окраска его менялась все быстрее и быстрее, и у Бастиана зарябило в глазах — он видел все цвета сразу, словно громадное животное было переливающимся всеми красками опалом. Бастиану пришлось зажмуриться. Раскаленный ветер свистел у него в ушах и трепал развевающийся за спиной плащ. Он чувствовал, как напрягаются могучие мышцы Льва, вдыхал резкий, будоражащий запах его гривы. У него вырвался пронзительный ликующий крик, похожий на клекот хищной птицы, и Граограман ответил ему рыком, от которого сотряслась пустыня. В этот миг они слились в одно существо, как ни велика была разница между ними. Бастиан был в каком-то опьянении и очнулся только тогда, когда Граограман сказал ему:

— Мы прибыли. Господин. Не соблаговолишь ли сойти?

Бастиан спрыгнул на песок. Перед ним возвышалась черная скалистая гора, вся в расщелинах. А может быть, это были развалины какого-то строения? Вокруг валялись камни, наполовину засыпанные цветным песком, похожие на обломки обвалившихся арок, стен, колонн, террас, все в глубоких трещинах и так выветрены, словно песчаные бури с древнейших времен шлифовали их края и выступы.

— Это, Господин, мой дворец и моя гробница, — сказал Бастиану Лев. — Входи, добро пожаловать, ведь ты первый и единственный гость Граограмана.

Солнце уже потеряло свою палящую силу и стояло большим бледно-желтым шаром над горизонтом. Видно, их путешествие по пустыне длилось куда дольше, чем показалось Бастиану. Остатки колонн или обломки скал — Бастиан так и не понял, что это — отбрасывали длинные тени. Вечерело.

Бастиан пошел вслед за Львом через темный проход, ведущий во внутренние покои дворца Граограмана. Ему показалось, что поступь Льва изменилась, стала усталой, тяжелой.

Проход этот привел их к каким-то лестницам. Они спускались и подымались и, наконец, оказались перед большой дверью со створками из черного камня. Когда Граограман подошел к ней вплотную, она отворилась, а после того, как прошел и Бастиан, сама за ними закрылась.

Они вошли в просторный зал, а вернее сказать, в пещеру, освещенную множеством светильников. Свет их был подобен игре цветовых пятен на шкуре Граограмана. Пол, выложенный цветными каменными плитами, в середине зала подымался ступенями к круглому постаменту, на котором возвышалась черная каменная глыба. Граограман медленно поднял глаза на Бастиана — они, казалось, погасли.

— Мой час пробил, Господин, — сказал он, и голос его звучал хрипло, — у нас нет времени для разговоров. Но не тревожься, жди наступления дня. То, что всегда свершается, свершится и сегодня. И может быть, ты сумеешь мне объяснить, почему это так.

Он повернул голову в сторону маленькой двери на другом конце пещеры.

— Иди туда. Господин, там все для тебя приготовлено с незапамятных времен.

Бастиан подошел к двери, но, прежде чем ее открыть, еще раз обернулся. Граограман улегся на черной глыбе, и теперь он сам был таким же черным, как этот осколок скалы. Он снова заговорил, но его громыхающий голос стал теперь едва уловимым шепотом:

— Господин, ты можешь услышать звук, который тебя испугает. Но пусть тебя это не беспокоит! Пока на тебе Знак Власти, с тобой ничего не случится!

Бастиан кивнул и переступил через порог.

Он попал в великолепно убранное помещение. Пол был устлан роскошными узорными коврами, ткаными золотом. Стройные колонны, поддерживающие свод, отражали тысячами бликов разноцветный, как и в пещере, свет ламп. В углу стоял широкий диван с мягкими одеялами и множеством разноцветных подушек, а над ним был натянут полог голубого шелка. В другом углу в каменном полу был выдолблен бассейн. Над золотой светящейся жидкостью подымался пар. На низком столике стояли миски и пиалы с едой, графин с рубиново-красным напитком и золотой кубок.

Бастиан уселся по-турецки на ковре у столика и стал все пробовать. Напиток был терпким, крепким и чудесным образом утолял жажду. Что он ел, он не мог бы сказать: то ли это были пирожки, то ли крупные стручки, то ли диковинные орехи. Были там плоды, по виду похожие на тыкву или дыню, но вкус у них оказался совсем другой — острый и пряный. Все это возбуждало аппетит и было на редкость вкусно. Бастиан ел, пока не насытился.

Потом он разделся, но Знака Власти не снял, лег в бассейн и долго плескался в светящейся воде, плавал, нырял, фыркал, как морж. Взгляд его упал на бутылочки странной формы, стоявшие на краю бассейна, и он решил, что это эссенции для купания. Недолго думая он плеснул понемногу из каждой в бассейн — кое-где вспыхнули зеленые, красные и желтые язычки пламени, они пробежали, шипя, по всей поверхности воды, к своду поднялся легкий дымок, запахло смолой и горьковатыми травами.

Бастиан вылез из бассейна, вытерся белой простыней — она лежала наготове — и оделся. Вдруг ему показалось, что свет в светильниках стал менее ярким. И тут он услышал звук, от которого у него по спине побежали мурашки: скрежет и треск — словно большая скала разламывается льдом — перешли в душераздирающий стон, но вскоре и он стал стихать.

Бастиан вслушивался в этот звук с замиранием сердца. Но он помнил слова Граограмана о том, что, пока у него на шее Знак, ему ничто не угрожает.

Звук заглох и больше не повторился. Однако воцарившаяся тишина была едва ли не страшнее. Необходимо узнать, что случилось!

Он открыл дверцу и заглянул в огромную пещеру. Сперва он не заметил здесь никаких изменений, только свет висячих ламп стал гораздо более тусклым и пульсировал, словно замедляющиеся удары сердца. Лев сидел все в той же позе на каменной глыбе и, казалось, смотрел на Бастиана.

— Граограман! — тихо окликнул его Бастиан. — Что здесь происходит? Что это был за звук? Это ты?..

Лев не ответил и не шевельнулся, но, пока Бастиан к нему шел, следил за ним глазами.

Бастиан нерешительно протянул руку, чтобы погладить гриву Льва, но едва ее коснулся, в ужасе отпрянул. Грива была ледяная и твердая, как черная скала. И морда Граограмана, и его лапы были на ощупь такими же.

Бастиан не знал, что ему делать. Он увидел, что черные каменные створки большой двери медленно растворились. Только когда он поднялся по лестнице и оказался в длинном темном проходе, он вдруг задал себе вопрос: а зачем он выходит из пещеры? Что ему там делать? Ведь в пустыне нет никого, кто мог бы спасти Граограмана.

Но пустыни там уже не было.

В ночной тьме повсюду что-то поблескивало. Великое множество крохотных ростков прорастало из песчинок, которые были уже не песчинками, а опять стали семенами. Перелин, Ночной Лес, снова начал расти!

Бастиана вдруг осенило, что с этим каким-то образом связано окаменение Граограмана.

Он вернулся в пещеру. Пламя в светильниках вздрагивало, готовое вот-вот погаснуть. Он подошел ко Льву, обхватил руками его могучую шею и уткнулся лицом в его морду.

Теперь и глаза Льва были черными и твердыми, как скала. Граограман окаменел. Огонь в лампах вспыхнул в последний раз и погас. В пещере стало темно, как в склепе.

Бастиан горько заплакал, и каменная морда Льва стала мокрой от его слез. Потом мальчик свернулся калачиком между огромными лапами Льва и заснул.

— Ты так провел всю ночь, мой Господин? — раздался громыхающий голос Льва. Бастиан очнулся и протер глаза. Он сидел между лапами Льва. Лев наклонил к нему морду, в глазах его было изумление.

— А я… я думал, — запинаясь, пробормотал Бастиан, — я думал, ты окаменел.

— Так оно и было, — сказал Лев. — Я умираю, как только спускается ночь, и каждое утро снова пробуждаюсь к жизни.

— Я думал, это навсегда.

— Это всякий раз навсегда, — загадочно ответил Граограман.

Он встал, потянулся и принялся бегать по пещере взад и вперед, как это делают львы. Его огненная шерсть все ярче сверкала, отражаясь разноцветными бликами на плитах. Вдруг он остановил свой бег и поглядел на мальчика.

— Ты плакал из-за меня? Бастиан молча кивнул.

— Тогда ты не только единственный, кто спал между лапами Огненной Смерти, — сказал Лев, — но и единственный, кто когда-либо оплакивал его смерть.

Бастиан взглянул на Льва — тот уже снова бегал взад и вперед — и тихо спросил:

— Ты всегда один?

Лев опять остановился, но на этот раз он не посмотрел на Бастиана. Он даже отвернулся от него и повторил громыхающим голосом:

— Один…

Слово это эхом отозвалось в пещере.

— Мое владение — пустыня, и она мое творение. Куда бы я ни направился, все вокруг меня превращается в пустыню. Я несу ее в себе. Я сам из смертоносного огня. Что же еще может быть моим уделом, как не одиночество?

Бастиан сокрушенно молчал.

— Скажи… мой Господин, — продолжал Лев, подойдя к мальчику и глядя ему в лицо своими пылающими глазами, — не можешь ли ты мне объяснить, раз на тебе Знак Девочки Королевы, почему я должен умирать, как только наступает ночь?

— Чтобы в Разноцветной Пустыне мог вырасти Ночной Лес Перелин, — ответил Бастиан.

— Перелин? — повторил Лев. — А что это? И тогда Бастиан стал рассказывать ему о чудесах джунглей из живого света. Граограман, не двигаясь, удивленно слушал, а мальчик все описывал разнообразие и великолепие мерцающих и фосфоресцирующих растений, их непрерывный беззвучный рост, их сказочную красоту и невиданные размеры. Он захлебывался от восторга, а глаза Граограмана разгорались все ярче.

— И это чудо происходит только в те часы, когда ты окаменел. Но Перелин поглотил бы все и задушил бы сам себя, не будь ему суждено всякий раз погибать и превращаться в прах, как только ты пробуждаешься. Перелин и ты, Граограман, неразрывно связаны друг с другом, вы — одно целое.

Граограман долго молчал.

— Господин, — сказал он наконец, — теперь я вижу, что моя смерть рождает жизнь, а моя жизнь — смерть. И то и другое хорошо. Теперь я понимаю смысл своего существования. Я благодарю тебя.

Медленно и торжественно прошел он в самый темный угол пещеры. Что он там делал, Бастиан не видел, но до него донесся звон металла. Граограман вернулся, неся что-то в зубах. Он подошел к Бастиану и, низко склонив голову, положил свою ношу к его ногам.

Это был меч.

Однако выглядел он довольно неказисто. Железные ножны, в которых он лежал, заржавели, а рукоятка напоминала эфес игрушечной сабли, вырезанный из завалявшегося бруска.

— Ты можешь дать ему имя? — спросил Граограман.

Бастиан задумчиво разглядывал меч.

— Зиканда! — сказал он.

И в то же мгновение меч сам выскочил из ножен и прыгнул ему в руку. Он сверкал так ослепительно, что Бастиан едва мог на него глядеть. Заточенный с двух сторон клинок был легким, как перышко.

— Этот меч, — сказал Граограман, — изначально предназначался тебе, ибо только тот может без риска до него дотронуться, кто скакал на мне верхом и отведал моего огня: ел и пил у меня и выкупался в нем, как ты. Но он принадлежит тебе только потому, что ты смог верно назвать его имя.

— Зиканда! — прошептал Бастиан и, описывая в воздухе круги мечом, с восторгом глядел на его сверкание. — Это волшебный меч, правда?

— Нет такого вещества в Фантазии, — отвечал Граограман, — которого он бы не разрубил, будь то даже сталь или скала. Но ты не должен творить над ним насилия. Что бы тебе ни грозило, ты можешь им пользоваться, только если он сам прыгнет тебе в руку, как сегодня. Если же ты вздумаешь вытащить его из ножен по собственному желанию, ты принесешь и себе, и Фантазии большую беду. Никогда не забывай об этом.

— Не забуду, — пообещал Бастиан.

Меч вернулся в ножны и теперь опять выглядел невзрачным и старым. Бастиан опоясался ремнем, висевшим на ножнах.

— А теперь, мой Господин, — продолжал Граограман, — давай, если тебе охота, вместе носиться по пустыне. Забирайся ко мне на спину! Мне надо на волю!

Бастиан вскочил на Льва, и Лев выбежал из пещеры.

Солнце вставало над горизонтом. Ночной Лес давно уже снова превратился в цветной песок. Словно раскаленный ураган, словно танцующее пламя, взвились они над дюной. Бастиану казалось, что он летит верхом на пылающей комете сквозь свет и все цвета радуги. И снова он впал в какое-то опьянение.

В полдень Граограман вдруг остановился.

— Вот это место, мой Господин, где мы вчера с тобой повстречались.

Бастиан был еще оглушен дикой скачкой. Он огляделся, но не нашел ни ярко-синей, ни огненно-красной дюны. От его букв здесь и следа не осталось. Дюны были оливково-зеленого и розового цвета.

— Тут все совсем другое, — сказал он.

— Да, мой Господин, — ответил Лев, — каждый день — все другое. До сих пор я не знал почему. Но теперь, когда ты мне рассказал, что Перелин растет из песка, я и это понял.

— А как ты узнал, что тут наше вчерашнее место?

— Я это чувствую, как чувствуют части своего тела. Пустыня — это я.

Бастиан спрыгнул со спины Граограмана и лег на оливковую вершину. Лев улегся с ним рядом. Он был уже оливкового цвета. Бастиан задумчиво глядел вдаль на линию горизонта, опершись подбородком на руку.

— Можно задать тебе вопрос, Граограман? — спросил он после долгого молчания.

— Твой слуга слушает, — ответил Лев.

— Ты правда всегда здесь был?

— Всегда, — подтвердил Граограман.

— И Пустыня Гоаб тоже была всегда?

— Да, и Пустыня Гоаб тоже. Почему ты спрашиваешь?

Бастиан снова задумался.

— Я не понимаю, — признался он наконец. — Я готов был поклясться, что она возникла лишь вчера утром.

— Почему ты так думаешь, мой Господин? И тогда Бастиан рассказал ему все, что приключилось с ним с той минуты, как он встретился с Лунитой.

— Все это так удивительно, — заключил он свой рассказ. — Стоит мне чего-нибудь пожелать, и мое желание тут же сбывается — происходит как бы смена декораций. Поверь, я это не выдумываю. Я просто не смог бы. У меня никогда не хватило бы воображения на такие разные растения Ночного Перелина. И на оттенки цветов в Пустыне Гоаб. Или вот на тебя! Все это куда великолепней и куда всамделишней, чем я мог бы себе представить. Но все-все появляется только после того, как у меня возникает какое-нибудь желание.

— Это потому, что на тебе ОРИН, Блеск, — сказал Лев.

— Нет, я другого не понимаю, — попытался объяснить Бастиан. — Это все появляется, когда у меня возникнет такое желание? Или оно уже было прежде, а я это лишь угадал?

— И то и другое вместе, — ответил Граограман.

— Да как же это возможно?! — нетерпеливо воскликнул Бастиан. — Ты бродишь по Пустыне Гоаб невесть с каких пор. Покои в твоем дворце всегда ожидали меня. Меч Зиканда был предназначен мне с незапамятных времен — ты сам это сказал!

— Так оно и есть, мой Господин.

— Но я-то, я ведь попал в Фантазию только вчера ночью! Значит, все это не возникло, лишь с тех пор как я здесь?

— Мой Господин, — спокойно ответил Лев, — разве ты не знаешь, что Фантазия — это Мир историй. История может быть новой, но при этом рассказывать о древних временах. Прошлое возникает вместе с ней.

— Тогда, выходит, и Перелин существовал всегда, — растерянно проговорил Бастиан.

— С той минуты, как ты дал ему имя. Господин, он существовал всегда, — объяснил Граограман.

— Не хочешь ли ты сказать, что это я его создал? Лев помолчал, прежде чем ответить:

— Это может сказать тебе только Девочка Королева. Ты все получил от нее. Лев поднялся.

— Пора возвращаться в мой дворец. Солнце клонится к закату, а путь далек.

Вечер Бастиан опять провел у Граограмана. Тот снова улегся на черной каменной глыбе. Они мало разговаривали друг с другом. Бастиан принес еду и питье из своей спальни, где низенький столик снова, как по волшебству, оказался накрытым. Он ел, сидя на ступеньках под каменной глыбой.

Когда свет ламп стал тускнеть и пульсировать, как угасающее биение сердца, Бастиан встал и молча обнял Льва за шею. Грива его была уже твердой и походила на застывшую лаву. И снова раздался тот ужасающий, леденящий душу звук, но Бастиан уже не испытал страха. И слезы выступили у него на глазах только от печали, что страдания Граограмана неизбывны.

Поздно ночью Бастиан выбрался из пещеры и долго глядел на бесшумный рост светящихся растений Ночного Леса. Потом вернулся назад и лег спать между лапами окаменевшего Льва.

Много дней и много ночей гостил он у Огненной Смерти, и они стали друзьями. Часами играли они в пустыне в дикие игры. Бастиан прятался в ложбинках между дюнами, но Граограман всегда его находил. Они бегали наперегонки, но Лев, конечно, бежал в тысячу раз быстрее мальчика. Они даже боролись забавы ради, опрокидывали друг друга, и тут Бастиан не уступал Льву. И хотя это была, разумеется, только игра, Граограману приходилось напрягать все силы, чтобы не уступить мальчику. Ни один из них не мог победить другого.

Как-то раз, после того как они долго так забавлялись, Бастиан сел, чтобы перевести дух, и спросил:

А могу я навсегда остаться с тобой?

Лев покачал мохнатой головой.

— Нет, мой Господин.

— Почему?

— Здесь только жизнь и смерть, Перелин и Гоаб, здесь нет хода истории. Тебе нельзя здесь оставаться. Ты должен прожить свою Историю.

— Но я ведь все равно не могу отсюда выбраться, — сказал Бастиан. — Пустыня слишком велика — из нее невозможно выйти. И ты не можешь меня вывести, потому что несешь ее в себе.

— Дорогу в Фантазии ты можешь найти только благодаря своим желаниям, — сказал Граограман. — И идти ты можешь только от одного желания к другому. Все, чего ты не желаешь, для тебя недостижимо. Слова «близко» и «далеко» имеют здесь лишь это значение. Ты должен стремиться куда-то попасть. Вести тебя могут только твои желания.

— Но у меня нет желания уйти от тебя, — ответил Бастиан.

— Придется тебе найти твое следующее желание, — сказал Граограман почти строго.

— Но даже если оно у меня возникнет, как я смогу отсюда уйти? — спросил Бастиан.

— Послушай, мой Господин, — тихо сказал Граограман, — в Фантазии есть такое место, из которого можно попасть куда угодно и в которое можно прийти отовсюду. Называется оно Храм Тысячи Дверей. Никто никогда не видел, как выглядит он снаружи, потому что у него нет внешнего вида. А внутри его находится Сад Обманных Ходов с множеством дверей. Кто хочет узнать, что это такое, должен отважиться в него войти.

— Как это возможно, если к нему нельзя подойти снаружи?

— Любая дверь, — продолжал Лев, — любая дверь в Фантазии, даже самая обыкновенная, кухонная или амбарная, да чего там, дверца шкафа может в какое-то мгновение оказаться входной дверью в Храм Тысячи Дверей. А пройдет этот миг, и она снова станет тем, чем была, — самой обыкновенной дверью. Поэтому никто не может пройти во второй раз через ту же самую дверь. И ни одна из этих тысячи дверей не ведет назад, туда, откуда ты пришел. Возврата нет.

— Но, оказавшись там, в храме, выйти-то из него как-нибудь можно?

— Да, — ответил Лев, — хотя не так просто, как из обычного здания. Через Сад Обманных Ходов с тысячью дверей ты можешь пройти, только если у тебя есть настоящее желание. Тот, у кого нет желаний, будет там блуждать, пока не поймет, чего же он на самом деле желает. Иногда это длится очень долго.

— А как найти ту входную дверь?

— Надо этого пожелать.

Бастиан долго думал, прежде чем сказал:

— Странно, что нельзя желать просто так, что захочешь. Откуда они берутся, наши желания? И вообще, что это такое — желание?

Граограман пристально посмотрел на мальчика, но ничего не ответил.

Несколько дней спустя у них снова произошел очень важный разговор. Бастиан показал Льву надпись на обратной стороне Знака Власти.

— Какой в нее вложен смысл? — спросил он. — ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ — это ведь значит, что я могу делать все, что мне вздумается, верно?

Морда Граограмана стала вдруг невероятно серьезной, и глаза его вспыхнули.

— Нет, — сказал он громыхающим голосом, — это значит, что ты должен следовать своему Истинному Желанию, только ему одному. А это труднее всего на свете.

— Моему Истинному Желанию? — переспросил Бастиан. — Как это понять?

— Это твоя глубокая тайна, которая от тебя скрыта.

— Как же мне ее узнать?

— Для этого надо идти дорогой желаний, от одного к другому, до самого последнего. Она и приведет тебя к твоему Истинному Желанию.

— Мне это, по правде сказать, не кажется таким уж трудным, — заметил Бастиан.

— Из всех дорог эта самая опасная, — сказал Лев.

— Почему? — спросил Бастиан. — Я ее не боюсь.

— Тут не в том дело, — прогромыхал Лев. — Дорога эта требует высокой правдивости и внимания, потому что нет другой дороги, где так легко заблудиться, как на этой.

— Потому что желания не всегда бывают хорошими, да? — допытывался Бастиан.

Лев бил хвостом по песку, на котором лежал. Он поднял уши, наморщил нос, и из глаз его посыпались искры. Бастиан невольно весь сжался, когда Граограман прорычал голосом, от которого задрожали дюны:

— Откуда тебе знать, что такое Желание! Откуда тебе знать, что хорошо и что плохо!

Потом Бастиан много думал о том, что сказал ему Лев. Но некоторые вещи нельзя понять, сколько бы ты о них ни думал, — их постигаешь на собственном опыте. Поэтому лишь гораздо позже, пережив еще много разных приключений, Бастиан вспомнил слова Граограмана и начал их понимать.

А сейчас Бастиан почувствовал, что он снова как-то изменился. Ко всем новым качествам, которые он приобрел после встречи с Лунитой, прибавилось еще и мужество. И, как всякий раз, за это у него было что-то отобрано: память о его прежней боязливости.

И так как теперь его уже больше ничто не страшило, у него понемногу стало созревать новое желание. Он не хотел больше быть один. Ведь с Огненной Смертью он был почти все равно что один. Он хотел проявить свои возможности на глазах у других, хотел, чтобы им восхищались, он жаждал славы.

И однажды ночью, когда он вновь наблюдал, как растет и растет Перелин, он вдруг почувствовал, что это в последний раз, что пришла пора проститься с красотой светящегося Ночного Леса. Внутренний голос звал его в путь.

Он бросил последний взгляд на это великолепие, сияющее самыми немыслимыми красками, и спустился в пещеру-усыпальницу Граограмана. Он не мог бы сказать, чего он ждет, но знал, что ложиться спать ему в эту ночь нельзя.

Он задремал сидя, но вдруг очнулся, словно кто-то его окликнул.

Дверца, ведущая в его спальню, приоткрылась. Длинная полоса красноватого света, падающего из дверной щели, пересекла темную пещеру. Бастиан встал. Не превратилась ли эта дверца во входную дверь Храма Тысячи Дверей? Неуверенно подошел он к порогу и попытался заглянуть в спальню. Но ничего знакомого там не увидел. А дверца стала медленно закрываться. Сейчас он упустит последнюю возможность выбраться отсюда!

Он обернулся и посмотрел на Граограмана. Тот неподвижно, с мертвыми каменными глазами, сидел на своей глыбе. Луч света из дверцы падал как раз на него.

— Всего тебе доброго, Граограман, и спасибо за все! — тихо сказал Бастиан. — Я вернусь, я наверняка к тебе вернусь.

И проскользнул в щель дверцы, которая тут же за ним притворилась.

Бастиан не знал, что не сдержит своего слова. Лишь много-много времени спустя ко Льву придет от него посланник, и так данное им обещание все-таки будет выполнено.

Но это уже совсем другая история, и мы расскажем ее как-нибудь в другой раз.

Пурпурно-красный свет волнами набегал на пол и на стены шестигранной комнаты, похожей на огромную пчелиную соту. В каждой четной ее стене находилась дверь, а три нечетные были украшены панно, изображавшими странные, словно увиденные во сне, пейзажи с причудливыми фигурами, о которых трудно было даже сказать, животные это или растения. Через одну из дверей Бастиан и вошел в эту комнату. Две другие находились справа и слева от него и ничем не отличались одна от другой, кроме цвета: левая была черная, а правая — белая. Бастиан выбрал белую.

Он прошел в следующую комнату, освещенную желтоватым светом. По форме она ничем не отличалась от первой. Здесь роспись на стенах изображала какие-то непонятные предметы: то ли музыкальные инструменты, то ли оружие… Обе двери: и та, что вела налево, и та, что направо, — были одинакового желтого цвета, но разной формы. Левая — высокая и узкая, а правая — низкая и широкая. Бастиан прошел через узкую дверь.

Комната, в которую он попал, оказалась, как и две первые, шестигранной, но освещалась она синеватым светом. Стены ее были украшены не то орнаментом, не то буквами неведомого алфавита. Двери здесь, хоть и одинаковой формы, были сделаны из разного материала: одна — из дерева, другая — из металла. Бастиан отворил деревянную.

Невозможно описать все двери и комнаты, которые увидал Бастиан, пока блуждал по Храму Тысячи Дверей. Были там двери, скорее похожие на большую замочную скважину, чем на дверь, а другие напоминали вход в пещеру; были двери из золота и из ржавого железа, обитые материей и утыканные гвоздями, тонкие, как лист бумаги, и толстые, вроде тех, что ведут в сокровищницу. Одна дверь казалась ртом чудовища-великана, другая откидывалась, будто подъемный мост, была и такая, что повторяла по форме огромное ухо, и дверь, сделанная из пряника, и еще была дверь, похожая на печную заслонку, и дверь, у которой, чтобы войти, надо было расстегнуть пуговицы. Но всякий раз обе двери, ведущие из комнаты, обязательно имели что-то общее — форму ли, материал ли, размер или цвет — и что-то, что их очень отличало.

Бастиан уже много-много раз переходил из одной шестиугольной комнаты в другую. И каждое решение, которое он принимал, выбирая одну из двух дверей, вело к тому, что ему приходилось снова принимать решение, чтобы вскоре опять принять какое-то решение. Однако все эти решения никуда его не приводили — он все блуждал и блуждал по Храму Тысячи Дверей и стал уже думать, что останется здесь навсегда. Но по мере того как он шел все дальше и дальше, он все чаще задавал себе вопрос: отчего это происходит? Его желания хватило на то, чтобы привести его в Сад Обманных Ходов, но, видимо, оно не было достаточно сильным, чтобы подсказать выход. Он не хотел больше оставаться в одиночестве. Однако только теперь он ясно понял, что в этом желании нет ничего конкретного. И, сколько бы он ни решал, какую дверь выбрать на этот раз: стеклянную или плетеную, — ему все равно никогда отсюда не выйти. До этой минуты он выбирал двери наугад, особо не раздумывая. Всякий раз он мог бы с тем же успехом выбрать и другую. Но таким путем ему никогда отсюда не выбраться.

Он стоял в комнате, освещенной зеленоватым светом. Три стены ее были расписаны курчавыми облаками. Левая дверь была из перламутра, правая — из красного дерева. И вдруг он ясно понял, чего желает: встречи с Атрейо!

Перламутровая дверь напоминала Бастиану Дракона Счастья Фалькора — ведь его чешуя переливалась, словно перламутр, — поэтому он ее и выбрал.

В следующей комнате ему снова пришлось выбирать из двух дверей: одна была сплетена, как циновка, из сухой травы, другая — скована из железных прутьев. Бастиан выбрал травяную, потому что она напомнила ему Травяное Море, родину Атрейо.

Там, где Бастиан теперь оказался, двери отличались друг от друга только тем, что одна была покрыта кожей, а другая — фетром. Бастиан, конечно, предпочел кожаную дверь.

И снова стоял он перед двумя дверьми, но тут, прежде чем выбрать, он задумался. Одна была пурпурно-красной, другая — оливково-зеленой. У Атрейо кожа была оливкового цвета, а плащ он носил из шерсти пурпурного буйвола. На оливковой двери были начертаны белой краской какие-то простые знаки, похожие на те, что красовались на лбу и щеках Атрейо, когда за ним пришел Цайрон. Правда, теми же знаками была помечена и пурпурно-красная дверь, но в «Бесконечной Истории» ни разу не говорилось, что они украшали плащ Атрейо. Поэтому Бастиан решил, что эта дверь не выведет его на дорогу, где он встретит Атрейо.

Бастиан открыл оливково-зеленую дверь — и очутился на воле!

Однако, к своему удивлению, он попал не на берег Травяного Моря, а в светлолистый весенний лес. Солнечные зайчики играли на зеленой лужайке. Пахло теплой землей и грибами, воздух звенел от щебета птиц.

Бастиан обернулся и увидел, что он только что вышел из лесной часовни. Значит, в то мгновение именно эта дверь стала выходом из Храма Тысячи Дверей. Бастиан открыл ее еще раз, но увидел только узкое тесное помещение часовни. От крыши ее остались лишь прогнившие стропила, а стены поросли мхом.

Бастиан тут же двинулся в путь, хотя и понятия не имел, куда ему идти. Но он ни минуты не сомневался, что рано или поздно повстречает Атрейо, и был переполнен радостью предстоящей встречи. Он подсвистывал птицам, и те ему звонко отвечали, громко пел песни — все, какие мог вспомнить.

Он прошел еще совсем немного, как вдруг заметил вдали какую-то компанию, расположившуюся на лужайке. Подойдя поближе, он увидел нескольких мужчин в блестящих рыцарских доспехах и прекрасную даму, которая сидела прямо на траве и перебирала струны лютни. Поодаль паслись лошади, и сбруи их были украшены драгоценными камнями. На траве была расстелена белая скатерть, уставленная всевозможными яствами и напитками.

Бастиан направился к ним, спрятав под рубашку Амулет Девочки Королевы, — ему хотелось предстать перед этим обществом безвестным путником, ничем не привлекая к себе внимания.

Как только мужчины увидели Бастиана, они встали и приветствовали его вежливым поклоном. Рыцари, видно, приняли его за какого-нибудь восточного принца. Прекрасная дама тоже с улыбкой склонила головку, продолжая перебирать струны. Среди мужчин особенно выделялся один — и высоким ростом, и роскошными доспехами. Он был еще молод, белокурые волосы падали ему на плечи.

— Я — рыцарь Инрек, — сказал он. — Эта дама — принцесса Огламар, дочь короля страны Лунн. Эти господа — мои друзья: Икрион, Избальд и Идорн. А как прикажете вас величать, молодой друг?

— Мне нельзя называть свое имя, — ответил Бастиан. — Пока еще нельзя.

— Это что, обет? — спросила принцесса Огламар не без насмешки. — Вы так юны и уже связаны обетом?

— Вы, видимо, идете издалека? — спросил рыцарь Инрек.

— Да, издалека, — ответил Бастиан.

— Вы принц? — поинтересовалась принцесса, бросив на него благосклонный взгляд.

— И на этот вопрос я не отвечу, — сказал Бастиан.

— Как бы то ни было, добро пожаловать в наше общество! — воскликнул рыцарь Инрек. — Не окажете ли вы нам честь сесть рядом с нами и разделить нашу трапезу, юный путник?

Бастиан с благодарностью принял приглашение. Сел и стал есть и пить.

Из разговора, который вели дама и четыре рыцаря, Бастиан узнал, что они находятся очень близко от большого и великолепного Серебряного Города Амарганта. В этом городе вскоре состоится турнир. И по этому случаю сюда отовсюду съезжаются самые отважные герои, лучшие охотники, храбрейшие воины, а также искатели приключений и всевозможные удальцы, чтобы принять участие в состязаниях. Только троим самым отважным и сильным, одержавшим победу над остальными, будет оказана честь участвовать в Поиске. Речь шла, насколько мог понять Бастиан, о длительном и полном приключений путешествии в поисках того, кого они называли Спасителем Фантазии, ибо имени его никто не знал. Известно было одно: искать его надо в какой-то из бесчисленных областей Фантазии. Ему и только ему обязана Фантазия тем, что она все еще существует. Оказывается, когда-то давным-давно на нее обрушилось ужасное бедствие и она едва не погибла. Но тот, кого называют Спасителем Фантазии, предотвратил катастрофу, когда, казалось, уже не было спасения: он явился к Девочке Королеве и дал ей новое имя — Лунита. Теперь все создания Фантазии знают ее под этим именем. А он, всеми забытый, бродит где-то в фантазии, и его необходимо найти и охранять в пути, чтобы с ним ничего не случилось. А для этого надо отобрать ему в телохранители трех самых находчивых и отважных воинов — ведь их ожидают большие испытания. Это и есть цель турнира.

Турнир, который определит сильнейших, учрежден Серебряным Старцем Кверквобадом. Городом Амаргантом всегда правили старейший из мужчин или старейшая из женщин, а Кверквобаду сейчас сто семь лет. Однако выбирать победителей будет не сам Старец, а неукротимый юноша по имени Атрейо, мальчик из племени Зеленокожих, который гостит у Серебряного Старца Кверквобада. Этот Атрейо возглавит Поиск, потому что он единственный, кто знает в лицо Спасителя Фантазии, — он видел его однажды в Воротах Волшебного Зеркала.

Бастиан молча выслушал рассказ. Это далось ему нелегко, ведь он очень скоро сообразил, что Спасителем Фантазии, о котором шла речь, был не кто иной, как он сам. А когда еще упомянули имя Атрейо, у него сердце заколотилось от радости и ему стоило невероятных усилий не выдать себя с головой. Однако Бастиан решил до поры до времени сохранять инкогнито.

Что до рыцаря Инрека, то он собирался участвовать в этом турнире не столько из желания отправиться на Поиск, сколько ради того, чтобы завоевать сердце принцессы Огламар. Бастиан сразу заметил, что рыцарь безумно влюблен в эту юную особу. Он то и дело вздыхал, хотя никакой причины для вздохов, казалось, не было, и все бросал на принцессу тревожные взгляды. А она делала вид, что не замечает его томления. Вскоре, однако, выяснилось, что Огламар дала обет отдать свою руку лишь самому прославленному из всех храбрых рыцарей на свете, тому, кто победит любого храбреца. Этим и был встревожен рыцарь Инрек. Он все ломал голову, как бы доказать, что он и есть самый отважный герой. Не мог же он взять да и убить первого встречного, не причинившего ему никакого зла. А войны давно уже не было. Он с радостью сразился бы с каким-нибудь чудовищем или демоном, он готов был приносить ей каждое утро к завтраку только что отрубленный драконий хвост, но в этих краях, увы, не водилось ни чудовищ, ни демонов, ни драконов. И, когда прискакал посланец Серебряного Старца Кверквобада пригласить его на турнир, он тут же с восторгом дал свое согласие. А принцесса Огламар настояла на том, чтобы его сопровождать, — она хотела увидеть собственными глазами все его подвиги.

— Рассказам самих героев верить нельзя, — сказала она, улыбнувшись Бастиану. — Все они любят приукрашивать свои победы.

— Да что тут приукрашивать! — запальчиво бросил рыцарь Инрек. — Со мной и самому легендарному Спасителю Фантазии никогда не справиться!

— Откуда вы знаете? — спросил Бастиан.

— Если бы у этого малого была хоть половина моей силы, ему не нужна была бы стража, чтобы охранять его в пути и лелеять, как младенца. Этот Спаситель Фантазии, судя по всему, просто слабак.

— Как вы можете так говорить! — возмущенно воскликнула принцесса Огламар. — Ведь это он, а не кто другой спас Фантазию от гибели!

— Ну и что же? — пренебрежительно буркнул рыцарь Инрек. — Для этого, видно, ему не пришлось свершить ничего истинно героического.

Бастиан про себя решил при первом же подходящем случае показать ему, что к чему.

Остальные трое рыцарей случайно встретились с этой парой в пути и к ней присоединились. Икрион, гордившийся своими пышными черными усами, уверял, что он лучший рубака во всей Фантазии. Рыжий Избальд, более изнеженный по сравнению с другими, утверждал, однако, что никто не сравнится с ним в умении владеть клинком. А Идорн был убежден, что ему нет равных по выносливости и упорству в бою. И по виду его этому можно было поверить — он был так долговяз и так худ, что казалось, состоит из одних костей.

Когда с едой было покончено, все стали собираться в путь. Посуду, скатерть и продукты уложили в дорожные сумы и погрузили на лошачиху. Принцесса Огламар села на своего белого иноходца и понеслась во весь опор, не оглядываясь на остальных. Рыцарь Инрек вскочил на вороного жеребца и помчался вслед за ней. Трое рыцарей предложили Бастиану взобраться на лошачиху и как-нибудь примоститься между дорожными сумами, на что он охотно согласился. Они же вскочили на своих коней в роскошной сбруе и пустились рысью по лесу. Лошачиха, видно, была стара и, как Бастиан ее ни понукал, не только не скакала быстрее, но все больше и больше отставала. В конце концов, она остановилась, повернула голову к Бастиану и сказала:

— Не надо меня погонять, Господин, я нарочно отстала.

— Почему? — спросил Бастиан.

— Я знаю, кто ты, Господин.

— Откуда ты это знаешь?

— Я ведь только наполовину ослица, а значит, еще способна кое о чем догадаться. Даже лошади и те что-то заметили. Можешь мне ничего не говорить, Господин. Я была бы рада рассказать своим детям и внукам, что у меня на спине сидел сам Спаситель Фантазии, и я первая его приветствовала. Но, увы, у нас, лошачих, не бывает детей.

— Как тебя зовут? — спросил Бастиан.

— Йиха, Господин.

— Послушай, Йиха, прошу тебя, не выдавай меня. Никому не говори о своих догадках. Договорились?

— Хорошо, Господин.

И лошачиха перешла на галоп, чтобы догнать остальных.

Группа всадников поджидала их на опушке леса. Все с восхищением глядели на город Амаргант, сияющий в лучах солнца.

С возвышенности, на которой они стояли, открывался вид на огромное озеро фиалкового цвета, со всех сторон окруженное холмами, поросшими лесом. Посреди этого озера и раскинулся город Амаргант. Большие дома его стояли на кораблях, дома поменьше — на плотах и лодках, дворцы поднимались с гигантских барж. Все дома и все корабли были из настоящего серебра тонкой чеканки и разукрашены с большим искусством. Окна и двери дворцов, их башенки и балконы поражали разнообразием и изысканностью серебряной филиграни, подобной которой не было во всей Фантазии. По озеру сновали лодки всех форм и размеров, перевозившие гостей с берега в город. Рыцарь Инрек и его спутники поспешили на пристань, где их ждала большая серебряная ладья с изогнутым носом. В ней поместилось все общество вместе с лошадьми и лошачихой.

Пока ладья плыла, Бастиан узнал от кормчего, одетого в костюм из серебряной парчи, что вода в озере солона и горька и, кроме серебра, нет материала, который она бы в конце концов не разъела. Озеро это называлось Муру, или Озеро Слез. В стародавние времена город Амаргант расположили посреди озера для безопасности: все, кто пытался на него напасть, терпели крушение и гибли, потому что фиолетовая вода очень быстро растворяла и уничтожала не только деревянные и железные лодки врагов, но и тех, кто в них находился. А теперь город стоял на воде уже совсем по другой причине. Дело в том, что жители Амарганта любили время от времени менять план города — заново прокладывать улицы, передвигать площади, переставлять дома. Например, если две семьи, живущие в разных концах города, подружились или стали родственниками, потому что их дети вступили в брак, они уплывали с того места, где были раньше, ставили свои серебряные корабли борт о борт и становились соседями. А здешнее серебро отличалось от всякого другого не только особой прочностью, но и тем, что лучше всего поддавалось художественной обработке.

Бастиан охотно послушал бы еще рассказы кормчего, но ладья уже подошла к причалу, и ему вместе со спутниками пришлось отправиться в город.

Первым делом надо было найти место для ночлега и людям, и животным. Это оказалось не так-то просто, потому что город был переполнен приезжими, прибывшими из ближних и дальних областей Фантазии посмотреть на турнир. Но все же им удалось найти свободные комнаты на одном постоялом дворе. Когда Бастиан ставил свою лошачиху в конюшню, он шепнул ей на ухо:

— Не забудь своего обещания, Йиха. Мы скоро увидимся.

Йиха кивнула.

Потом Бастиан сказал попутчикам, что не хочет больше обременять их своим присутствием и пойдет побродить по городу. Он поблагодарил за теплый прием и попрощался. На самом же деле ему не терпелось встретиться с Атрейо.

Все корабли, большие и малые, были соединены между собой сходнями. Некоторые сходни были такие узкие, что пройти по ним можно было лишь в одиночку, гуськом, другие же — широкие и просторные, как улицы, и по ним прогуливались толпы народу. Были и подвесные трапы, и крытые мосты, а в каналах между кораблями-дворцами сновали сотни маленьких серебряных гондол. Но, где бы ты ни шел, где бы ни стоял, повсюду ощущалось легкое покачивание, напоминавшее о том, что Амаргант воздвигнут на воде.

Толпа приезжих, которых едва вмещал город, была такой пестрой и разнообразной, что для ее описания понадобилась бы целая книга. Местных жителей узнать было легко — все они носили одежду, сотканную из серебряных нитей, такую же красивую, как плащ Бастиана. Волосы у горожан тоже были серебряные, а глаза того же фиалкового цвета, что и Муру, Озеро Слез, все они были рослые и хорошо сложены. А вот многие гости, увы, не отличались красотой. У игравших мускулами великанов из-за могучих плеч голова казалась не больше яблока. С мрачным и наглым видом шныряли по улицам любители ночных приключений — на этих одиноких волков стоило только взглянуть, чтобы понять, что лучше держаться от них подальше. Немало было здесь и балагуров с бегающими глазами и ловкими руками, и хулиганов, державшихся весьма спесиво. У них изо рта и из носа валил дым. Мошенники разного рода вертелись у всех под ногами, словно волчки, а всякая лесная нечисть важно шествовала с дубинками на плечах, скрипя узловатыми ногами. Бастиан повстречал даже Скалоеда, у которого торчали изо рта зубы вроде стальных зубил. Серебряные мостки под его тяжестью так и ходили ходуном. Но он исчез в толпе, прежде чем Бастиан успел спросить, не зовут ли его случайно Пьернархцарком.

Наконец Бастиан добрался до центра города. Здесь должен был состояться турнир, и Бастиан, к своему огорчению, убедился, что он давно уже начался. На большой круглой площади, похожей на арену цирка, сотни участников мерились силами и показывали свою ловкость. Сражавшихся плотным кольцом обступили зрители и подбадривали их возгласами. Некоторые смотрели сверху, толпясь у окон, любопытные теснили друг друга на балконах дворцов-кораблей, окружающих площадь, а кое-кому удалось даже взобраться на высокие крыши домов, сложенные из серебряных ромбов.

Но Бастиана не увлекло это зрелище. Он был одержим лишь одним желанием — найти Атрейо. Ведь тот наверняка был где-то здесь и смотрел на поединки. Бастиан заметил, что большинство присутствующих после каждой победы оборачиваются в одну сторону. Но ему пришлось пройти по висячему мосту, протискиваясь сквозь толпу зевак, и даже залезть на фонарный столб, прежде чем он увидел дворец, притягивавший все взгляды.

Там на широком балконе стояли два серебряных кресла с высокими спинками. На одном из них удобно расположился очень старый человек, его серебряная борода и волосы ниспадали до пояса. Это, как видно, и был Серебряный Старец Кверквобад. Рядом с ним сидел мальчик примерно того же возраста, что и Бастиан, в штанах из сыромятной кожи, оливковый цвет его обнаженного торса сразу бросался в глаза. Выражение лица было серьезным, почти строгим, длинные иссиня-черные волосы стянуты на затылке кожаным ремешком. С плеч ниспадал пурпурно-красный плащ. Он напряженно следил за схваткой на площади, и в то же время вся его фигура выражала спокойствие. Казалось, ничто не ускользнет от его пристального взгляда. Атрейо!

В этот момент в открытой балконной двери за спиной Атрейо появилась звериная морда, напоминающая львиную, но покрыта она была не шерстью, а белой перламутровой чешуей. Рубиново-красные глаза искрились. Когда эта голова поднялась высоко над Атрейо, стала видна длинная гибкая шея, тоже покрытая перламутровой чешуей, и на ней, словно пламя, трепетала белая грива. Это был Фалькор, Дракон Счастья. Он, видно, что-то шепнул Атрейо на ухо, и Атрейо кивнул.

Бастиан соскользнул с фонарного столба. То, что он увидел, его успокоило, и теперь он мог переключиться на поединок.

Вскоре он заметил, что на площади идет не настоящая борьба, а нечто вроде циркового представления на нескольких аренах. На одной из них сейчас боролись два великана. Они сплелись в неразрывный клубок, и клубок этот катался взад и вперед по арене. Рядом с ними мерились силами еще несколько пар, одни боролись так же, как великаны, другие иначе. все тут шло в ход — и мечи, и дубинки, и копья. Но никто, конечно, не бился насмерть. Правила этого турнира требовали умения владеть собой и вести бой спокойно и хладнокровно. Если бы кто-нибудь в порыве злобы или заносчивости серьезно ранил соперника, ему бы не засчитали победу. Многие здесь просто соревновались в меткости, стреляя из лука, или в силе, поднимая огромные тяжести. Кое-кто проделывал акробатические номера и показывал всевозможные трюки, требующие большой смелости. Участники турнира были совершенно непохожи друг на друга, и каждый демонстрировал что-то свое.

Те, что оказывались побежденными, должны были покинуть арену и удалиться. И претендентов на победу становилось все меньше и меньше. Бастиан видел, как Икрион Сильный, Избальд Быстрый и Идорн Стойкий вышли на круг. Рыцаря Инрека и предмета его воздыхании, принцессы Огламар, поблизости не было.

К этому времени на площади оставалось уже не больше ста соревнующихся. Теперь сражались лучшие из лучших, и потому Икриону, Избальду и Идорну победа далась куда труднее, чем они предполагали. Полдня ушло на то, чтобы доказать, что Икрион — самый сильный среди сильных, Избальд — самый быстрый среди быстрых, а Идорн — самый стойкий среди стойких. Публика неистовствовала и восторженно им хлопала, а трое победителей отвесили поклон в сторону балкона, где сидели Серебряный Старец Кверквобад и Атрейо. Атрейо встал и хотел было обратиться с приветствием к победителям, но тут вдруг на площадь вышел еще один претендент. Это был рыцарь Инрек. Воцарилась напряженная тишина, и Атрейо снова сел в серебряное кресло. Сопровождать Атрейо должны были только трое, и один из четверых, стоявших на площади, был лишним. Одному из них надо было уйти.

— Господа, — громко сказал рыцарь Инрек, чтобы все его услышали, — я полагаю, что бои, из которых вы только что на глазах у всех вышли победителями, не подорвали ваших сил. Но все же было бы неблагородно с моей стороны вызывать вас на поединок поодиночке. Так как среди всех участников турнира я не нашел себе достойного противника, я не участвовал ни в одном из поединков и потому еще свеж и бодр. Если кто-нибудь из вас чувствует, что выдохся, пусть уйдет сам, добровольно. А если такого не найдется, я готов сразиться со всеми тремя одновременно. У вас есть возражения?

— Нет, — ответили разом все трое.

И тут началось фехтование — только искры летели. Удары Икриона ничуть не утратили своей мощи, но рыцарь Инрек оказался сильнее его. Избальд, быстрый как молния, атаковал его со всех сторон, но рыцарь Инрек был проворнее. Идорн пытался измотать противника, но рыцарь Инрек оказался выносливей. Фехтование не продлилось и десяти минут, как все трое в знак признания победы Героя Инрека преклонили пред ним колено. Он гордо огляделся по сторонам, явно ища восхищенного взгляда своей дамы, которая, вне сомнения, стояла где-то неподалеку. Толпа разразилась такими овациями, что казалось, ураган пронесся над площадью, и гул этот был слышен на самом отдаленном берегу Муру, Озера Слез.

Когда снова воцарилась тишина. Серебряный Старец Кверквобад встал и громко спросил:

— Есть ли среди вас кто-нибудь, кто осмелился бы сразиться с рыцарем Инреком?

И в наступившей тишине раздался мальчишеский голос:

— Да! Я!

Это был Бастиан.

Все повернулись к нему лицом, и в толпе тут же образовался проход, чтобы его пропустить. Он вышел на середину площади, и сразу послышались возгласы изумления и тревоги: «Поглядите, какой красавец!», «Жалко его!», «Нельзя допустить, чтобы он погиб!»

— Кто ты? — спросил Серебряный Старец Кверквобад.

— Я назову свое имя потом, — ответил Бастиан.

Он увидел, что глаза Атрейо сузились. В его вопросительном взгляде Бастиан прочел неуверенность.

— Молодой друг, — обратился к нему рыцарь Инрек, — мы вместе ели и пили. Почему ты хочешь допустить, чтобы я тебя публично осрамил? Прошу тебя, откажись от своего намерения и уходи.

— Нет, — ответил Бастиан, — я настаиваю на нашем поединке.

— С моей стороны было бы нехорошо мериться с тобой силой в поединке. Давай прежде всего посмотрим, кто из нас сумеет выше послать стрелу из лука.

— Согласен! — воскликнул Бастиан.

Им принесли по тугому луку и по стреле. Инрек натянул тетиву и выпустил стрелу прямо в небо, так высоко, что за ней уже нельзя было следить глазами. Почти в то же мгновение натянул тетиву и Бастиан и послал свою стрелу вдогонку первой.

Прошло некоторое время, прежде чем обе стрелы упали на площадь перед стрелками. И тут все увидели, что стрела Бастиана с красным перышком попала в стрелу рыцаря Инрека с синим перышком где-то там в вышине, причем ударила ее с такой силой, что наполовину расщепила.

Рыцарь Инрек с недоумением глядел на сцепленные стрелы. Он заметно побледнел, только на щеках его выступили красные пятна.

— Это можно объяснить странной случайностью, — пробормотал он. — Сейчас посмотрим, кто ловчее фехтует.

Он потребовал, чтобы принесли две шпаги и две колоды карт.

Подбросив колоду вверх, Инрек выхватил шпагу из ножен и уколол, как казалось, воздух. Однако, когда карты упали наземь, все увидели, что он проколол туза червей, и не просто картонный прямоугольник, а само красное сердечко. Обходя площадь с проколотой картой на шпаге, чтобы показать, на что он способен, Герой все искал глазами свою прекрасную даму.

Теперь настал черед Бастиана бросить в воздух колоду и выхватить шпагу. Однако ни одна карта не упала на мостовую площади: он наколол на шпагу все тридцать две, проткнув каждую посредине, да еще в правильном порядке, хотя рыцарь Инрек их как следует перетасовал.

Рыцарь Инрек поглядел на шпагу Бастиана. Он не сказал ни слова, но губы его дрожали.

— Зато силой ты не можешь меня превзойти, — сказал он хрипловатым голосом.

Он схватил самую тяжелую из гирь, лежавших на площади, и стал ее медленно поднимать. Но не успел он еще ее опустить, как Бастиан схватил его самого вместе с гирей и поднял над головой. При этом на лице рыцаря Инрека отразилось такое недоумение, что многие зрители не могли удержаться от смеха.

— До сих пор вы решали, в чем нам мериться силой, — сказал Бастиан. — Теперь, если вы не против, и я вам кое-что предложу!

Рыцарь Инрек молча кивнул.

— Это будет проверка мужества, — уточнил Бастиан.

Рыцарь Инрек постарался снова собраться с силами.

— Что бы ты ни предложил, мальчик, мужество никогда меня не покинет.

— В таком случае я предлагаю, — сказал Бастиан, — переплыть на пари Озеро Слез. Выиграет тот, кто первым выйдет на берег.

На площади воцарилась мертвая тишина. Рыцаря Инрека кидало то в жар, то в холод.

— Это не испытание мужества, — сказал он наконец, — а сущее безумие.

Я на это готов, — возразил Бастиан. — Пошли!

Рыцарь Инрек больше не мог владеть собой.

— Нет! — крикнул он и топнул ногой. — Вы знаете не хуже меня, что вода озера Муру все растворяет. Войти в него значит обречь себя на верную смерть.

— А вот я не боюсь, — спокойно сказал Бастиан. Я бродил по Разноцветной Пустыне, пил и ел пламя Огненной Смерти и купался в нем. Я не боюсь этой воды.

— Вы лжете! — заорал рыцарь Инрек, покраснев от гнева. — Никто в Фантазии не может остаться живым, повстречавшись с Огненной Смертью, это знает каждый ребенок!..

— Рыцарь Инрек, — медленно проговорил Бастиан, — вместо того, чтобы уличать меня во лжи, вы бы лучше чистосердечно признались, что боитесь.

Этого оскорбления Герой Инрек не вынес. Потеряв самообладание от злобы и гнева, он выхватил из ножен свой большой тяжелый меч и ринулся на обидчика. Бастиан отступил на шаг и хотел было предупредить противника о грозящей ему опасности, но тот не дал ему такой возможности. Рыцарь Инрек напал на Бастиана.

Дело запахло кровью. Но в это мгновение меч Зиканда с быстротой молнии сам выскочил из заржавленных ножен, прыгнул в руку Бастиана и начал свой танец.

То, что произошло затем, было настолько невероятно, что все, кому довелось видеть эту сцену, будут помнить ее до конца своих дней. Бастиан не мог выпустить рукоять меча, и ему приходилось следовать за каждым движением Зиканды — тот плясал и плясал. Меч разрубил на куски роскошные доспехи Инрека. Осколки так и летели во все стороны, но при этом на коже не оставалось ни единой царапины. Герой Инрек отчаянно защищался и как бешеный размахивал мечом, но меч Зиканда взвивался вокруг него, будто огненный вихрь, и сверкал, и слепил Инрека, так что ни один его удар не попал в цель. Когда он стоял уже в одном белье, все еще пытаясь поразить Бастиана, Зиканда рассек его меч на мелкие кусочки так стремительно, что клинок еще какие-то мгновения парил в воздухе, прежде чем с лязгом упасть к ногам Инрека, словно куча звонких монет. Рыцарь Инрек в изумлении уставился на бесполезную рукоять, которую все еще сжимал в руке. И вдруг, бросив ее, застыл с поникшей головой. А меч Зиканда вернулся в свои ржавые ножны, и Бастиан смог разжать руку.

Вопль восторга и восхищения, в котором слились тысячи голосов, огласил площадь. Зрители штурмом взяли арену, где проходил турнир, подняли Бастиана на руки и понесли по кругу. Это был триумф, и ликованию не было конца. С высоты, на которой его несли, Бастиан пытался увидеть Героя Инрека. Ему хотелось крикнуть слова примирения, потому что он жалел беднягу — ведь он вовсе не собирался так ужасно его опозорить. Но Героя Инрека нигде не было видно.

И вдруг снова воцарилась тишина. Толпа отступила и освободила арену. Бастиан увидел Атрейо, глядевшего на него с улыбкой. И Бастиан тоже улыбнулся. Его спустили на землю, и теперь мальчики стояли рядом и долго молча глядели друг на друга. Потом Атрейо сказал:

— Если бы мне еще нужен был сопровождающий, чтобы отправиться на поиски Спасителя Фантазии, я взял бы героя Инрека, потому что он стоит больше, чем все тут, вместе взятые. Но сопровождающий мне больше не нужен — наш Поиск отменяется.

Послышался гул изумления и разочарования.

— Спаситель Фантазии не нуждается в нашей защите, — продолжал Атрейо, повысив голос. — Он сам себя защитит лучше, чем кто-либо из нас! И нам незачем больше его искать — он сам нас нашел. Я не сразу его узнал. Когда я увидел его в Воротах Волшебного Зеркала, он выглядел иначе — да, совсем по-другому. Но я не забыл его взгляда. Это был тот же взгляд, что сейчас обращен на меня. Не может быть, чтобы я ошибся.

Бастиан с улыбкой покачал головой и сказал:

— Ты не ошибся, Атрейо. Ты привел меня к Девочке Королеве, чтобы я дал ей новое имя. И я благодарю тебя за это.

Почтительный шепот, словно дуновение ветра, пронесся по площади.

— Ты обещал, — сказал в ответ Атрейо, — назвать свое имя. Никто в Фантазии его не знает, кроме Златоглазой Повелительницы Желаний. Ты выполнишь обещание?

— Меня зовут Бастиан Бальтазар Багс.

Зрители были уже не в силах сдерживать свои чувства. Раздались ликующие крики «Ура!». Многие от восторга пустились в пляс, и все мостки и мосты, и даже площадь — все заходило ходуном.

Атрейо, по-прежнему улыбаясь, протянул Бастиану руку, и Бастиан пожал ее. И так, взявшись за руки, пошли они ко дворцу. На ступенях дворца их ожидали Серебряный Старец Кверквобад и Дракон Счастья Фалькор.

В тот же вечер город Амаргант отпраздновал свой самый прекрасный праздник. Все, у кого были ноги, неважно какие: длинные или коротенькие, кривые или прямые, — плясали, и все, у кого был голос, неважно какой: низкий или высокий, красивый или ужасный, — пели и смеялись.

Когда стемнело, жители Амарганта зажгли тысячи цветных фонариков на своих серебряных кораблях и дворцах. А в полночь устроили фейерверк, да такой, какого даже в Фантазии никогда еще не бывало. Бастиан и Атрейо стояли на балконе вместе с Фалькором и Серебряным Старцем Кверквобадом и глядели, как разноцветные гроздья огней на небе и цветные фонарики Серебряного Города отражаются в темной воде Муру, Озера Слез.

Серебряный Старец Кверквобад погрузился в глубокий сон в серебряном кресле — была уже поздняя ночь. И он пропустил зрелище, каким мог бы насладиться впервые за все сто семь лет своей долгой жизни. То же случилось и с другими жителями Амарганта, и его гостями, собравшимися на турнир. Устав от пышного празднества и от множества впечатлений, они отправились спать. Лишь немногие бодрствовали. Им-то и довелось увидеть и услышать нечто такое, что по красоте превосходило все, когда-либо ими виденное и слышанное.

Фалькор, Белый Дракон Счастья, пел.

Высоко в ночном небе кружил он над Серебряным Городом и над Озером Слез и пел, и голос его напоминал торжественный звон большого бронзового колокола. Это была песня без слов — простая, величественная мелодия чистого счастья, и кто ее слышал, у того становилось удивительно легко на сердце.

Так было и с Бастианом и Атрейо, сидевшими рядом на высоком балконе дворца Серебряного Старца Кверквобада. Впервые в жизни слышали они пение Дракона Счастья. Сами того не замечая, они взялись за руки и внимали ему в молчаливом восхищении. И оба чувствовали одно и то же — счастье обрести друга. И боялись произнести слово, чтобы не спугнуть это счастье.

Но Великий Час подходил к концу. Песня Фалькора звучала все тише и тише и наконец смолкла.

Когда стало совсем тихо, Кверквобад проснулся и сказал, как бы извиняясь:

— Для нас, Серебряных Старцев, первое дело — сон. С вами-то, молодыми, по-другому. Не обижайтесь, но мне пора в постель.

Они пожелали Кверквобаду спокойной ночи, и он ушел.

И снова друзья долго сидели молча и смотрели в ночное небо, где все еще медленно кружил Дракон Счастья, в чарующе-волнообразном полете проплывая под диском луны, словно белая гряда облаков.

— А Фалькор не ложится спать? — спросил Бастиан.

— Он уже спит, — тихо ответил Атрейо.

— В полете?

— Да. Он не любит оставаться в домах, даже в таких больших, как дворец Кверквобада. Он чувствует себя там стесненным и запертым и старается двигаться как можно осторожнее, чтобы ничего не свалить. Он просто слишком велик. Поэтому он обычно спит высоко в небе.

— Как ты думаешь, он разрешит мне когда-нибудь на нем полетать?

— Ну конечно, — сказал Атрейо, — только это не так уж просто. Нужно еще привыкнуть.

— Я скакал верхом на Граограмане, — возразил Бастиан.

Атрейо кивнул и взглянул на него с уважением.

— Да, ты это уже говорил перед схваткой с Героем Инреком. Но как ты смог покорить Огненную Смерть?

— У меня ОРИН, — сказал Бастиан.

— Да? — удивился Атрейо. Казалось, он поражен. Но больше он ничего не сказал.

Бастиан достал из-под рубашки Знак Девочки Королевы и показал Атрейо. Некоторое время Атрейо пристально глядел на Амулет, потом тихо проговорил:

— Так, значит, теперь ты носишь Блеск? Лицо его стало непроницаемым. И Бастиан поспешно спросил:

— Хочешь надеть его снова?

Он начал снимать цепочку со Знаком.

— Нет!

Голос Атрейо прозвучал почти резко, и Бастиан смутился. Но Атрейо тут же улыбнулся и мягко повторил:

— Нет, Бастиан, ведь я носил его очень долго.

— Ну, как хочешь, — сказал Бастиан и повернул Знак оборотной стороной.

— Смотри! Ты видел эту надпись?

— Видеть-то видел, да не знаю, что она значит. — смутился Атрейо.

— Как так?

— Мы, Зеленокожие, умеем читать следы, а не буквы.

Бастиан удивился.

— Да? — только и сказал он.

— А что говорит эта надпись?

— ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ, — прочел вслух Бастиан. Атрейо не отрываясь смотрел на Знак.

— Так вот что она значит! — пробормотал он. Лицо его не выдавало его чувств, и Бастиан не мог угадать, о чем он сейчас думает. И потому он спросил:

— Если бы ты знал, что здесь написано, ты вел бы себя по-другому?

— Нет, — сказал Атрейо, — я делал то, что хотел.

— Да, это так, — кивнул Бастиан. Снова наступило молчание.

— Мне надо что-то еще спросить у тебя, Атрейо, — проговорил наконец Бастиан. — Ты сказал, что я выглядел по-другому, когда ты увидел меня в Воротах Волшебного Зеркала.

— Да, совсем по-другому.

— А как?

— Ты был толстый, бледный и совсем не так одет.

— Толстый и бледный? — недоверчиво улыбнулся Бастиан. — А ты уверен, что это был я?

— А разве это был не ты? Бастиан задумался.

— Ты видел меня, я это знаю, но я всегда был такой, как сейчас.

— Правда?

— Я бы помнил, если бы это было не так! — уверенно сказал Бастиан.

— Да, — согласился Атрейо, задумчиво на него посмотрев. — Ты должен бы это помнить.

— Может, это было кривое зеркало? Атрейо покачал головой.

— Нет, не думаю.

— Как же тогда объяснить, что ты меня видел таким?

— Не знаю, — сказал Атрейо, — я только знаю, что не обознался.

Они опять долго молчали, а потом пошли спать.

Лежа в кровати со спинками из тончайшей серебряной филиграни, Бастиан все вспоминал свой разговор с Атрейо. И тут ему показалось, что его победа над Героем Инреком и даже то, что он скакал верхом на Граограмане, уже не производили на Атрейо столь сильного впечатления, после того как он узнал, что Бастиан теперь носит Блеск. Возможно, он думал, что раз так, то нет ничего удивительного во всех этих героических деяниях. Но Бастиан хотел, чтобы Атрейо им восхищался.

Он долго думал, как ему этого достичь. Надо найти что-нибудь такое, чего в Фантазии никто не осилит, даже с помощью Знака, на что способен один только он, Бастиан.

И вот ему пришло в голову: выдумывать фантастические истории!

Сколько раз ему приходилось слышать, что это в Фантазии никому не доступно. Даже голос Эйулалы так говорил. А уж выдумывать-то Бастиан был мастер.

Атрейо еще увидит, что он, Бастиан, великий сочинитель!

Он захотел, чтобы ему как можно скорей представился случай доказать это своему другу. Прямо завтра! Например, если бы в Амарганте устроили праздник поэтов и рассказчиков. Уж тогда Бастиан наверняка превзошел бы всех своими фантазиями!

А еще лучше, если бы все, что он рассказывает, тут же сбывалось! Ведь Граограман говорил, что Фантазия — это Мир историй, и потому даже давно прошедшее может возникнуть здесь вновь, если о нем упомянуть в каком-нибудь фантастическом рассказе.

Вот Атрейо изумится!

И, представляя себе удивление и восхищение Атрейо, Бастиан уснул.

Когда на другое утро все сидели за роскошным завтраком в парадном зале дворца, Серебряный Старец Кверквобад сказал:

— Мы решили устроить сегодня для нашего гостя, Спасителя Фантазии, и его друга, который привел его к нам, необычный праздник. Ты, быть может, не знаешь, Бастиан Бальтазар Багс, что жители Амарганта по древней традиции знамениты в Фантазии как рассказчики и исполнители песен. Наши дети с раннего возраста обучаются этому искусству, а когда становятся старше, упражняются в нем, странствуя по Фантазии, на пользу и благо ее жителей. И повсюду нас встречают с ликованием. Одно плохо: наш запас историй и песен, говоря по правде, не слишком велик. На всех его не хватает — приходится уж как-нибудь делиться. Но есть предание, что ты был знаменит в своем Мире умением придумывать разные истории. Так ведь?

— Да, — сказал Бастиан, — меня из-за этого даже высмеивали.

Серебряный Старец Кверквобад удивленно поднял брови.

— Высмеивали за то, что ты умеешь рассказывать истории, каких еще никто никогда не слыхал? Возможно ли такое! Ни один из нас не способен на это, и все мы — я и мои сограждане — были бы тебе бесконечно благодарны, если бы ты подарил нам несколько новых историй. Не поможешь ли ты нам своим гениальным даром?

— С радостью! — ответил Бастиан.

После завтрака все спустились по лестнице и вышли из дворца. Внизу их уже ждал Фалькор.

На площади тем временем собралась огромная толпа. На этот раз здесь было мало гостей, приехавших в город на турнир. Жители Амарганта — мужчины, женщины, дети, — все стройные, голубоглазые, в нарядных серебряных одеждах, заполнили площадь. Многие из них держали в руках серебряные струнные инструменты: лиры, лютни, арфы, гитары — для музыкального сопровождения своих выступлений. Каждый надеялся показать свое искусство Бастиану и Атрейо.

Снова вынесли кресла, и Бастиан занял место между Кверквобадом и Атрейо. Фалькор стоял у них за спиной.

Кверквобад хлопнул в ладоши и сказал в наступившей тишине:

— Великий сочинитель согласился исполнить наше желание. Он подарит нам новые фантастические истории. Поэтому, друзья мои, постарайтесь вдохновить его своим искусством!

Амаргантцы на площади низко поклонились в полном молчании. Один из них вышел вперед и начал свой рассказ медленным речитативом. После него выходили еще многие. У всех у них были красивые звучные голоса, и все были прекрасными исполнителями.

Здесь звучали стихи и песни, легенды и рассказы, увлекательные и захватывающие, веселые и грустные, но пересказать их подряд нет никакой возможности, и о них мы расскажем как-нибудь в другой раз. Всего тут было исполнено примерно сто различных произведений. А те, кто выступал потом, начали повторять то, что уже прозвучало раньше. Амаргантцам больше нечего было демонстрировать своим слушателям.

Бастиан все сильнее волновался, с нетерпением ожидая, когда он сможет выступить сам. То, о чем он мечтал вчера вечером в постели, начало сбываться, и он не мог дождаться минуты, когда сбудется и все остальное, что он задумал. Он поглядывал в сторону Атрейо, но тот сидел с застывшим лицом и внимательно слушал. Невозможно было понять, какие чувства он испытывает.

Наконец Серебряный Старец Кверквобад повелел своим согражданам закончить выступления и со вздохом обратился к Бастиану:

— Я уже говорил тебе, Бастиан Бальтазар Багс, что наш запас, к сожалению, невелик. Это не наша вина. Как видишь, мы делаем все, что можем. Так не подаришь ли ты нам хоть одну из твоих фантастических историй?

— Я подарю вам все истории, какие только придумал, — великодушно отвечал Бастиан. — Я ведь могу придумать великое множество новых. Некоторые из них я рассказывал одной маленькой девочке по имени Криста, но большинство — лишь самому себе. Их не знает еще никто на свете. Но рассказывать каждую по отдельности — это длилось бы недели и месяцы. А так долго мы не можем у вас оставаться. Поэтому я расскажу вам только одну историю, очень короткую, но в нее входят и все остальные. Называется она «История библиотеки города Амарганта».

Он немного подумал и стал рассказывать наобум — то, что прямо сейчас пришло ему в голову:

— В давние времена Амаргантом правила Серебряная Старая Женщина по имени Квана. В те далекие дни не было еще ни Муру, Озера Слез, ни нынешнего Амарганта из филигранного серебра. Это был самый обыкновенный город с каменными и деревянными домами. И расположен он был в долине между холмами, поросшими лесом.

У Серебряной Кваны был сын по имени Квин — знаменитый охотник. Однажды Квин встретил в лесу носорога со светящимся камнем на роге. Он убил зверя и унес камень к себе домой. Но это принесло несчастье Амарганту. В городе стали все реже и реже рождаться дети. Жители понимали, что, если не придет избавление, город обречен на вымирание. Но оживить носорога было невозможно, и никто не знал, что делать.

И вот Серебряная Квана отправила посла к Южному Оракулу, чтобы Эйулала сказала, как им поступить. Но Оракул был очень далеко от города Амарганта. Посол пустился в путь молодым человеком, а вернулся седым стариком. Серебряная Квана давно умерла, и правителем города стал тем временем Квин, ее сын. Да и он был уже очень стар, как и все жители Амарганта. Оставалось всего только двое детей — мальчик и девочка. Мальчика звали Аквиль, а девочку — Муква.

Посол в тот же день рассказал, что открыл ему голос Эйулалы: Амаргант не будет подвергнут вымиранию и разрушению, если станет самым красивым городом во всей Фантазии. Только так может быть искуплено преступление Квина. Но жители Амарганта смогут достичь этого лишь с помощью Ахараев, самых уродливых существ в Фантазии. Их еще называют Вечно Плачущими, потому что они непрестанно льют слезы, горюя о своем уродстве. Вот как раз эти-то потоки слез и вымывают из глубин земли особое серебро, из которого Ахараи выделывают замечательную серебряную филигрань.

И тогда все жители Амарганта отправились на поиски Ахараев, но никому не удалось их найти, потому что те жили глубоко под землей. Со временем все жители Амарганта вымерли, и остались на свете только Аквиль и Муква, они уже были взрослыми. Им-то и посчастливилось разыскать Ахараев и уговорить их сделать город Амаргант самым прекрасным во всей Фантазии. Сперва Ахараи построили серебряный челн, а на нем небольшой филигранный дворец и поставили его на главной площади вымершего города. Потом они направили свой подземный поток слез так, что тот вышел на свет ключом в долине среди лесистых холмов. Долина наполнилась горькими слезами и превратилась в соленое Озеро Слез Муру, и на нем теперь плавал первый серебряный дворец. В нем-то и поселились Аквиль и Муква.

Но Ахараи поставили условие молодой чете: пусть и сами они, и все их потомки отныне посвятят свою жизнь пению песен и рассказыванию легенд и историй. И пока они будут выполнять это условие, Ахараи не перестанут им помогать — так они своим уродством послужат прекрасному.

И тогда Аквиль и Муква основали библиотеку — знаменитую библиотеку города Амарганта, где собраны мои фантастические сочинения. Начало этой библиотеке положила как раз та самая история, которую вы только что услыхали, но постепенно к ней прибавились и все другие, какие я когда-либо придумывал. Однако в конце концов их стало столько, что даже многочисленные потомки этой четы, населяющие ныне Серебряный Город, никогда, наверное, не смогут завершить составление полного собрания моих сочинений.

Тем, что Амаргант и по сей день остается самым прекрасным городом Фантазии, он обязан Ахараям. Они сдержали свое обещание, данное в те времена жителям Амарганта, как и те сдержали свое, хотя теперь они ничего не знают друг о друге. Только название Озера Слез Муру, напоминает еще об этих давних событиях.

Бастиан закончил свой рассказ, и Серебряный Старец Кверквобад медленно поднялся с кресла. Лицо его сияло.

— Бастиан Бальтазар Багс! — произнес он торжественно. — Ты подарил нам больше, чем просто историю, и больше, чем собрание историй. Ты подарил нам наше происхождение. Теперь мы знаем, откуда взялось озеро Муру и как возникли серебряные корабли и дворцы, которые оно качает на своих волнах. Знаем, почему мы с давних пор народ певцов и сказителей. И главное, знаем, что это за большое круглое здание в нашем городе, куда до сих пор не проник еще ни один человек, потому что оно с древнейших времен заперто на замок с секретом. В нем находится величайшее наше сокровище, наш клад. А мы об этом до сих пор ничего и не знали. В нем — библиотека Амарганта!

Бастиан был глубоко взволнован: то, что он сейчас рассказал, тут же вдруг оказалось действительностью. (Или, может быть, было ею всегда? Граограман, наверно, сказал бы: «И то и другое!») Во всяком случае, Бастиан хотел увидеть все собственными глазами.

— А где это здание? — спросил он.

— Я покажу тебе, — ответил Кверквобад и, обратившись к толпе, крикнул:

— Пойдемте все вместе с нами! Сегодня нас, видно, ожидает еще много чудес!

Длинная процессия во главе с Серебряным Старцем, Атрейо и Бастианом двинулась по сходням, соединяющим серебряные корабли, и остановилась, только дойдя до огромного здания, стоящего на круглой барже и по виду напоминающего громадную серебряную банку. Его гладкие стены без окон были лишены украшений, тяжелая дверь заперта.

В середине этой серебряной двустворчатой двери красовался камень в круглой оправе, похожий на кусок прозрачного стекла. Над ним можно было разобрать надпись:

Снятый с рога носорога, я погас.

Дверь с тех пор держу закрытой, Но настанет час Свет мой тот разбудит, Кто мне имя даст, И светить ему я буду сотню лет, Под землей, в глубинах темных Рудника Минроуд Йора вспыхнет свет.

Но коль имя он мое произнесет От конца к началу, задом наперед, Вмиг истрачу я свеченье на сто лет, И погаснет навсегда мой свет.

— Никто из нас, — сказал Кверквобад, — не может разъяснить смысл этой надписи. Никто не знает, что означают слова: «Минроуд Йора». Никто до сих пор не дал имени этому камню, хотя мы много раз пытались это сделать. Но ведь мы могли дать ему только те имена, какие уже есть в Фантазии, а это были названия других предметов. И ни одно из них не заставило камень засветиться, а дверь открыться. Не мог бы ты, Бастиан Бальтазар Багс, найти ему имя?

Воцарилась глубокая тишина, полная напряженного ожидания. Жители и гости Амарганта затаили дыхание.

— Аль Чахир! — воскликнул Бастиан.

В то же мгновение камень засветился ярким светом и выпрыгнул из своей оправы прямо в руку Бастиана. Дверь открылась… И возглас удивления вырвался у всех стоявших вокруг. Бастиан, держа в руке светящийся камень, вошел в дверь в сопровождении Атрейо и Кверквобада. За ними ринулась толпа.

В большом круглом зале было темно, и Бастиан поднял вверх камень. Свет его был намного ярче света свечи, и все же его не хватало, чтобы осветить все помещение. Было видно только, что у стен стоят высоченные стеллажи, снизу доверху уставленные книгами.

Принесли лампы. Теперь огромный зал был ярко освещен и можно было разглядеть, что стеллажи с книгами разделены на секции табличками-указателями. На одной было написано: «Веселые рассказы», на другой — «Захватывающие приключения», на третьей — «Серьезные фантазии», на четвертой — «Короткие истории» и так далее, и так далее.

В середине круглого зала на полу виднелась надпись крупными буквами:

Атрейо остановился и, широко раскрыв глаза, с восхищением оглядывал полки. Он был так захвачен этим зрелищем, что его обычно замкнутое лицо отражало все его чувства. Бастиан был счастлив.

— И все эти истории придумал ты сам? — спросил Атрейо, указывая пальцем на стеллажи.

— Да, — сказал Бастиан и спрятал в карман Аль Чахир.

Атрейо посмотрел на него с изумлением.

— Это выше моего понимания, — признался он. Жители Амарганта, конечно, давно уже с увлечением листали книги, читали их вслух друг другу, некоторые сели прямо на пол и стали тут же учить наизусть отдельные места.

Весть о великом событии с быстротой молнии распространилась по всему Серебряному Городу. Как только Бастиан и Атрейо вышли из библиотеки, к ним подбежали рыцари Икрион, Избальд и Идорн.

— Господин Бастиан, — сказал рыжеволосый Избальд, работавший проворнее всех не только клинком, но и языком, — мы слыхали, каким удивительным даром вы обладаете, и потому просим вас взять нас к себе на службу. Мы хотим сопровождать вас на всем вашем дальнейшем пути. Каждый из нас мечтает о своей собственной истории, и хотя, говоря по чести, вы не нуждаетесь в нашей защите, быть может, вам все же пригодятся в дороге три удалых и верных рыцаря. Вы нас примете?

— С удовольствием, — ответил Бастиан, — такими спутниками можно только гордиться.

Тут три рыцаря захотели прямо на месте принести присягу Бастиану на его мече. Но он удержал их.

— Зиканда, — объяснил он, — волшебный меч. Никто не может до него дотронуться без опасности для жизни, кроме того, кто вкусил от пламени Огненной Смерти и в нем искупался.

И рыцарям пришлось удовольствоваться дружеским рукопожатием.

— А что с Героем Инреком? — осведомился Бастиан.

— Он совершенно пал духом, — сказал Икрион.

— И все из-за своей дамы, — добавил Идорн.

— Надо бы его проведать, — заключил Избальд.

И они впятером — Бастиан, Атрейо и три рыцаря — направились в ту гостиницу, где поначалу остановилось все общество и где Бастиан поставил в конюшню старую Йиху.

Когда они вошли в зал для приезжих, там сидел только один-единственный гость. Он склонился над столиком, опершись головой на руки и запустив пальцы в свою светлую шевелюру. Это был Герой Инрек.

Как видно, в багаже, с которым он путешествовал, были запасные доспехи, потому что он сидел вооруженный и в латах, правда, не в таких великолепных, как те, что Бастиан вчера изрубил мечом на куски.

Когда Бастиан поздоровался с ним, он вскочил и уставился на него и на Атрейо. Заметно было, что глаза у него покраснели.

Бастиан спросил, нельзя ли им сесть к нему за столик, и он, пожав плечами, кивнул и снова опустился на свое место. На столе перед ним лежал мятый листок бумаги — его, казалось, много раз сминали и вновь расправляли.

Я хотел узнать, как вы себя чувствуете, — начал Бастиан, — мне жаль, если я вас обидел.

Герой Инрек мотнул головой.

— Со мной все кончено, — произнес он хрипло. — Вот, прочтите сами!

Он пододвинул Бастиану записку. Бастиан прочел:

«Мне нужен самый великий, а вы не такой. И потому прощайте!»

— От принцессы Огламар? — спросил Бастиан.

Герой Инрек кивнул.

— Сразу же после нашего поединка она потребовала, чтобы ее доставили на берег вместе с ее иноходцем. Кто знает, где она теперь? Никогда больше я ее не увижу. Что мне тогда делать на свете?

— А вы не можете ее догнать?

— Зачем?

— Чтобы уговорить, настроить по-другому… Герой Инрек горько рассмеялся.

— Плохо же вы знаете принцессу Огламар! Я больше десяти лет тренировался, чтобы овладеть всем тем, что я теперь умею. Я отказался от всего, что могло бы повредить моей спортивной форме. Я соблюдал железную дисциплину, учился у величайших мастеров фехтования, у чемпионов всех видов борьбы, пока не победил их всех. Я могу бегать быстрее лошади, прыгать выше оленя, я все могу лучше всех или, вернее, мог до вчерашнего дня. Прежде она не удостаивала меня даже взглядом. Но постепенно ее интерес ко мне и к моим достижениям несколько возрос. Я уже начал надеяться, что она остановит на мне свой выбор. И все оказалось напрасным. Теперь я потерял ее навсегда. А как жить без надежды?

— Быть может, вы слишком высоко цените принцессу Огламар? — сказал Бастиан. — Наверняка есть на свете какая-нибудь другая принцесса, которая понравится вам не меньше.

— Нет, — отвечал Герой Инрек, — мне дорога принцесса Огламар как раз тем, что она остановит свой выбор только на самом великом герое.

— Ах, вот как! — растерянно пробормотал Бастиан, не зная, что и посоветовать. — Да, случай и вправду тяжелый. Как же быть? Ну, а если вам попробовать одержать победу в каком-нибудь другом состязании? Отличиться перед ней как певец, например, или как поэт?

— Но я герой по призванию, — ответил Инрек слегка раздраженно. — Я не могу и не хочу менять профессию. Я — то, что я есть.

— Да, — согласился Бастиан, — и это видно. Все молчали. Три рыцаря бросали на Героя Инрека сочувственные взгляды. Они хорошо понимали, каково ему сейчас. Наконец Избальд откашлялся и негромко сказал, обращаясь к Бастиану:

— Для вас ведь, господин Бастиан, помочь ему — пустячное дело.

Бастиан поглядел на Атрейо, но тот, как обычно, стоял молча, с непроницаемым лицом.

— Такому герою, как Инрек, — вставил Идорн, — плохо приходится, когда нигде вокруг нет ни чудовищ, ни драконов. Как ему показать себя? Вы меня понимаете, господин Бастиан?

Но Бастиан все еще ничего не понимал.

— Чудовища, — сказал Икрион, крутя свой пышный черный ус, — совершенно необходимы, чтобы герой проявил себя героем.

И он подмигнул Бастиану.

Теперь наконец Бастиан все понял.

— Послушайте, Герой Инрек! — сказал он. — Я просто проверял вашу верность и постоянство, предлагая вам подарить свое сердце какой-нибудь другой даме. На самом деле принцесса Огламар уже сейчас нуждается в вашей помощи, и никто, кроме вас, не сможет ее спасти.

Герой Инрек был весь внимание.

— Вы это серьезно говорите, господин Бастиан?

— Совершенно серьезно. И сейчас вы убедитесь в том, что принцесса Огламар несколько минут назад подверглась нападению и была похищена.

— Кем похищена?

Страшным чудовищем. Одним из самых страшных во всей Фантазии. Это дракон Смерг. Она скакала по лесной опушке, и этот мерзкий дракон, заметив ее, кинулся на нее с высоты, стащил с иноходца, поднял в воздух и унес.

Инрек вскочил. Глаза его сверкали, щеки покрылись румянцем, он захлопал от радости в ладоши… Но вдруг взгляд его потух, и он снова сел.

— К сожалению, этого не может быть, — удрученно сказал он. — Драконы давным-давно уже нигде не водятся — ни поблизости, ни вдали…

— Не забывайте. Герой Инрек, — сказал Бастиан, — что я пришел сюда издалека. Из более далекой дали, чем все те дали, где вам когда-либо удалось побывать.

— Это верно, — подтвердил Атрейо, впервые вмешиваясь в разговор.

— Так ее и вправду утащило чудовище?! — воскликнул Герой Инрек. Он прижал руку к сердцу и вздохнул:

— О моя обожаемая Огламар! Как она должна страдать! Но не страшись, твой рыцарь уже в пути! Скажите, что делать, где мне ее искать?

— Очень далеко отсюда, — начал Бастиан, — есть страна, зовется она Маргуль, Страна Холодного Огня, потому что пламя там холоднее льда. Как найти эту страну, я сказать не могу. Вы сами должны ее разыскать. Посредине этой страны темнеет окаменевший лес Водгабай. А посередине окаменевшего леса стоит свинцовый замок Рагар. Он обнесен тремя рвами. В первом течет зеленый яд, во втором — пенится азотная кислота, третий кишит скорпионами с ногу толщиной. Нет там ни мостов, ни мостков, потому что хозяин свинцового замка Рагара и есть это самое крылатое чудовище по имени Смерг. Крылья у него из склизкой кожи, тридцати двух метров в размахе, а когда он не летает, он сидит, словно гигантский кенгуру. Туловищем он схож с шелудивой крысой, а хвост у него как у скорпиона, и малейшее прикосновение его ядовитого жала несет с собой смерть. Задние конечности его похожи на ноги огромного кузнечика, а передние — хилые, кривые и слабые на вид, словно ручонки маленького ребенка. Но не надо поддаваться обману: как раз в этих-то ручонках и таится его страшная сила. Длинная шея его втягивается, как улитка в раковину, а на ней сидят три головы. Одна — громадная, похожая на голову крокодила. Пасть его извергает ледяной огонь. Но там, где у крокодила глаза, у чудовища два нароста — две маленьких головы. Одна из них похожа на голову старика. Она все видит, все слышит. Но говорить может только другая, с морщинистым лицом старухи.

Слушая это описание, Герой Инрек заметно побледнел.

— Как, вы сказали, его имя? — переспросил он.

— Смерг, — повторил Бастиан. — И это страшилище творит свои бесчинства уже тысячу лет подряд — таков его возраст. Все снова и снова похищает он прекрасных девушек, чтобы они до конца своих дней вели хозяйство у него в замке. Когда девушка умирает, он похищает другую.

— А почему я об этом никогда не слыхал?

— Смерг летает с невиданной быстротой и так далеко, что даже и представить себе невозможно. До сих пор он выбирал для своих разбойничьих набегов другие страны Фантазии. Да и кроме того, он появляется не чаще, чем дважды в столетие.

— И никто еще до сих пор не освобождал похищенных девушек?

— Нет, для такого подвига требуется великий герой. Самый великий.

При этих словах щеки Героя Инрека опять покрылись румянцем.

— А у этого Смерга есть какое-нибудь уязвимое место? — спросил он с профессиональным интересом.

— Ах да! — спохватился Бастиан. — Чуть не забыл самое главное! В глубочайшем подвале замка Рагара лежит свинцовый топор. Смерг хранит его как зеницу ока, ибо это единственное оружие, которым можно его убить. Им надо отрубить Смергу обе маленькие головы.

— Откуда вы все это знаете? — спросил Герой Инрек.

Но отвечать Бастиану не пришлось, потому что в это мгновение за окном послышались испуганные крики:

— Дракон!

— Чудовище!

— Смотрите, смотрите, вон, вон, в небе!

— Какой ужас!

— Он спускается вниз! На город!

— Спасайся, кто может!

— Нет, нет, у него уже есть жертва! Он несет ее в лапах!

Герой Инрек выскочил на улицу, все бросились вслед за ним, позади бежали Атрейо с Бастианом.

В небе порхало нечто похожее на огромную летучую мышь. Когда эта летучая мышь приблизилась, на Серебряный Город словно легла огромная холодная тень. Это был Смерг, и он выглядел точно так, как Бастиан только что его выдумал. В жалких, но таких коварных и сильных ручонках он держал молодую даму, и та, дрыгая ногами, вопила изо всех сил.

— Инрек, Инрек! — доносился издали все удаляющийся крик. — Инрек, помоги! Спаси меня, мой Герой!

И чудовище скрылось из виду.

Инрек уже вывел из конюшни своего черного жеребца и стоял вместе с ним на пароме, отплывающем из Серебряного Города к берегу.

— Скорей! — кричал он паромщику. — Я дам тебе все, что захочешь, только скорей!

Бастиан поглядел ему вслед и пробормотал:

— Надеюсь, я задал ему не слишком тяжелую задачу.

— Ну, нам тоже, пожалуй, пора отправляться, — негромко сказал Атрейо, искоса взглянув на Бастиана.

— Куда?

— Благодаря мне ты пришел в Фантазию, — отвечал Атрейо, — и, наверно, я должен помочь тебе найти дорогу обратно. Ты ведь хочешь когда-нибудь снова вернуться в свой Мир, правда?

— Ну, об этом я пока еще совсем не думал, — сказал Бастиан, — но ты прав, Атрейо. Да, конечно, ты прав.

— Ты спас Фантазию, — продолжал Атрейо, — и, мне кажется, много чего здесь узнал и понял. И теперь тебе, думаю, хочется вернуться назад, в твой Мир, все это передать и тем его вылечить. Или, может, есть что-то еще, что тебя здесь держит?

И Бастиан, забыв, что он не всегда был красивым, сильным, мужественным и могущественным, ответил:

— Нет, пожалуй, ничего.

Атрейо задумчиво поглядел на своего друга.

— Возможно, это очень длинный и трудный путь. Кто знает…

— Да, кто знает… — согласился Бастиан. — Но если хочешь, давай прямо сейчас отправимся в дорогу.

Потом произошел короткий дружеский спор между тремя рыцарями. Они никак не могли прийти к соглашению, кто из них отдаст Бастиану лошадь — каждый предлагал свою. Бастиан разрешил их спор, заявив, что он просит их подарить ему Йиху. Они, однако, считали, что Бастиану не пристало ехать на подобном скакуне — это ниже его достоинства. Но он настаивал, и они в конце концов согласились.

Пока рыцари готовили все необходимое для путешествия, Бастиан и Атрейо вернулись во дворец Кверквобада, чтобы поблагодарить Серебряного Старца за гостеприимство и попрощаться. Фалькор, Дракон Счастья, ждал Атрейо перед дворцом. Он очень обрадовался, услыхав, что они вот-вот тронутся в путь. Город, и даже такой прекрасный, как Амаргант, был не его стихией.

Серебряный Старец Кверквобад с увлечением читал книгу, взятую в библиотеке Бастиана Бальтазара Багса.

— Я был бы рад, если б вы погостили у нас подольше, — сказал он, с трудом от нее отрываясь, — не каждый день принимаешь такого великого сочинителя. Но, к счастью, нам в утешение остаются ваши книги.

Они попрощались, и Бастиан с Атрейо вышли из дворца.

Сев верхом на Фалькора, Атрейо спросил Бастиана:

— А ты не хотел бы тоже полететь на Фалькоре?

— Немного погодя, — ответил Бастиан. — Сейчас меня ждет Йиха, я ей обещал.

— Тогда мы встретим вас на берегу, — крикнул Атрейо.

Дракон Счастья поднялся в воздух и исчез из виду. Подойдя к гостинице, Бастиан увидел, что три рыцаря вместе с лошадьми и Йихой уже стоят на пароме, готовые в путь. Они сняли с Йихи седло для груза и заменили его богато украшенным седлом для верховой езды. Зачем они это сделали, она узнала только тогда, когда Бастиан подошел к ней и шепнул ей на ухо:

— Теперь ты моя, Йиха.

И пока паром отчаливал и удалялся от Серебряного Города, над солеными водами Озера Слез Муру все звучал радостный клич старой лошачихи.

Что касается Героя Инрека, то ему и в самом деле удалось добраться до Маргуля, Страны Холодного Огня. Он проник в окаменевший лес Водгабай и преодолел все три рва вокруг замка Рагара. Он нашел свинцовый топор, победил дракона Смерга и доставил принцессу Огламар к ее отцу, хотя та теперь с радостью вышла бы за него замуж. Только сам он больше этого не хотел. Но это уже совсем другая история, и мы расскажем ее как-нибудь в другой раз.

Шел проливной дождь, тяжелые черные тучи летели прямо над головой всадников. Вскоре крупными мокрыми хлопьями повалил снег, потом дождь и снег стали падать с неба вперемежку. Ураганный ветер налетал с такой силой, что лошадям приходилось, сопротивляясь ему, поворачиваться боком. Плащи всадников, отяжелев от дождя, хлопали по спинам лошадей.

Уже много дней они были в пути и последние три дня скакали по высокогорному плато. Погода становилась все хуже и хуже, почва превратилась в какую-то смесь слякоти и острых камней, и продвигаться вперед по этой вязкой грязи становилось все труднее. Кое-где виднелись островки кустарника и маленькие кривобокие деревца. Пейзаж был утомительно однообразен.

Бастиан, ехавший впереди на Йихе в своем сверкающем серебряном плаще, был еще в сравнительно сносном положении. Этот легкий и тонкий плащ оказался очень теплым и не пропускал сырости — капли дождя от него так и отскакивали. Силач Икрион закутался в плотную синюю шерстяную пелерину, его приземистая фигура была едва различима под ее широкими складками. Стройный Избальд низко надвинул на лоб капюшон своей грубошерстной коричневой куртки, и его рыжие волосы были совсем не видны. Мокрая парусиновая накидка Идорна то и дело прилипала к его худощавой спине.

Но, несмотря на все это, три рыцаря были настроены весьма бодро и всю дорогу грубовато подшучивали друг над другом. Они и не ожидали, что полное опасностей и приключений путешествие с Господином Бастианом будет похоже на воскресную прогулку. Время от времени они, перекрывая рев бури, громко и скорее воинственно, чем мелодично, распевали песни — то хором, то соло. Их любимой была песня, начинавшаяся словами:

Когда я был мальчонкой, Хоп-хайди, хоп-хайда, Дул ветер, хоп-хайди-хайда, А с неба капала вода…

Они уверяли, что эту песню сочинил в давно прошедшие времена некий знаменитый путешественник по странам Фантазии по фамилии не то Шекспир, не то как-то еще вроде этого.

Единственный из всех, на кого ни дождь, ни холод не производили ни малейшего впечатления, был Атрейо. Он без устали носился по небу верхом на Фалькоре меж облаками и над ними, устремляясь то вперед, чтобы разведать местность, то назад, чтобы сообщить о своих наблюдениях.

Все, и даже Дракон Счастья, были убеждены, что они ищут путь, который приведет Бастиана обратно в его Мир.

И Бастиан тоже так думал. Он и сам не знал, что принял предложение Атрейо только из дружбы и благих намерений, а на самом деле вовсе и не хотел возвращаться. Но география Фантазии определяется желаниями, сознательными и бессознательными. И так как от одного Бастиана зависело, в каком направлении они движутся, они шли по пути, который заводил их все глубже и глубже в Фантазию, вел в самую ее сердцевину — к Башне Слоновой Кости. Что это для него означало, он узнал лишь гораздо позже. А пока ни он, ни кто-либо из его спутников не имел об этом ни малейшего представления.

Мысли Бастиана были заняты сейчас другим. Уже на следующий день после того, как они покинули Амаргант, они обнаружили в лесу, окружающем озеро Муру, следы дракона Смерга. Большая часть росших тут деревьев окаменела. Очевидно, перед тем как приземлиться, чудовище летело низко над лесом, обдавая деревья ледяным огнем. Отпечатки его ног, похожих на ноги огромного кузнечика, были легко различимы. Атрейо, хорошо умевший читать следы, нашел здесь и другой след — след коня Героя Инрека. Значит, Инрек скакал за драконом.

— Не очень-то я этому рад, — не то всерьез, не то в шутку сказал Фалькор, вращая своими рубиново-красными глазами. — Может, он и страшилище, этот дракон Смерг, но мне он, как-никак, все же родственник, хоть и седьмая вода на киселе.

Они не пошли по следу Героя Инрека, а двинулись совсем в другом направлении. Ведь цель их была помочь Бастиану найти путь в его Мир.

Но с тех пор Бастиан стал размышлять о том, что же он наделал, придумав для Героя Инрека этого дракона. Конечно, Герой Инрек нуждался в чем-то, против чего он мог бы бороться и тем самым показать себя. Но это еще вовсе не значит, что он победит дракона. А что, если Смерг одержит над ним победу? И в каком ужасном положении оказалась принцесса Огламар! Ну да, она слишком высокомерна, но дает ли это право Бастиану принести ей такое страшное несчастье? И главное, кто знает, что еще натворит Смерг в Фантазии? Бастиан недолго думая создал непредсказуемые опасности, и они теперь будут существовать без его ведома и, возможно, принесут величайшие беды многим невинным. Лунита, как ему было известно, не делала различия в своем Мире между добрым и злым, прекрасным и ужасным. Для нее каждое создание Фантазии было одинаково важно и оправданно. Но имел ли право он, Бастиан, относиться к этому так же, как она? И прежде всего, хотел ли он этого?

Нет, решил Бастиан, он ни за что не хочет войти в историю Фантазии как творец омерзительных страшилищ. Куда лучше было бы прославиться добротой и самоотверженностью, стать для всех светлым примером. И тогда его называли бы Добрым Человеком и почитали как Великого Благодетеля. Да, вот чего он желал.

Вскоре они выехали к скалам. Атрейо, вернувшись с разведки верхом на Фалькоре, сообщил, что в нескольких милях отсюда он заметил сверху небольшую котловину — она может послужить защитой от ветра. Если он хорошо разглядел, там есть даже пещеры, где можно укрыться от дождя и снега.

Смеркалось, и было самое время остановиться на ночлег. Поэтому все очень обрадовались сообщению Атрейо и стали погонять лошадей. Путь их лежал через долину, со всех сторон окруженную высокими скалами, — как видно, это было русло высохшей реки. Часа через два они добрались до котловины и в самом деле увидели здесь, в скалистых склонах, пещеры. Выбрав самую большую, они расположились в ней лагерем. Три рыцаря собрали в котловине сушняк, сломанные и брошенные грозой на землю ветки и сучья, и вскоре в пещере запылал высокий костер. Сырые плащи расправили для просушки, расседлали лошадей и Йиху, и даже Фалькор, обычно предпочитавший ночевать на воле, свернулся кольцом в дальнем углу пещеры. Сказать по правде, здесь было не так уж плохо.

Пока Идорн, самый стойкий из рыцарей, обжаривал на длинном мече над огнем кусок мяса из взятых с собой припасов, а все глядели на него с ожиданием, Атрейо обратился к Бастиану:

— Расскажи нам побольше о Крис-Те.

— О ком? — переспросил Бастиан, ничего не понимая.

— О твоей подружке, маленькой девочке, которой ты рассказывал свои истории. Ее ведь звали Крис-Та?

— Не знаю я никакой маленькой девочки с таким именем! — ответил Бастиан. — Как только тебе пришло в голову, что я рассказывал ей истории?

И опять Атрейо поглядел на него задумчиво.

— В твоем Мире, — проговорил он медленно, — ты ведь рассказывал много историй, ей и себе самому.

— Откуда ты это взял?

— Да ты сам так сказал в Амарганте. И еще ты сказал, что тебя за это высмеивали.

Бастиан сидел, пристально глядя в огонь.

— Это верно, — пробормотал он, — я так сказал. Но не знаю почему. Я не могу этого вспомнить. Ему и самому все это казалось очень странным. Атрейо обменялся взглядом с Фалькором и кивнул с озабоченным видом, словно они уже говорили о том, что сейчас подтвердилось. Но больше он ничего не сказал. Как видно, не хотел обсуждать это при трех рыцарях.

— Мясо готово, — объявил Идорн.

Он отрезал каждому по куску, и все принялись есть. Правда, мясо не то чтоб и в самом деле было готово. Оно обгорело, а внутри осталось почти сырым, но при таких обстоятельствах привередничать не приходилось.

Некоторое время все дружно жевали, а потом Атрейо опять попросил Бастиана:

— Расскажи, как ты сюда к нам попал!

— Да ты же знаешь, — возразил Бастиан, — ты сам привел меня к Девочке Королеве.

— Нет, еще до того, — сказал Атрейо, — в твоем Мире. Где ты тогда находился и как это все получилось?

И тут Бастиан рассказал, как он украл книгу у господина Кореандера, как залез с ней на чердак школы, спрятался там и начал читать. Он хотел было уже начать рассказ о Великом Поиске Атрейо, но тот его удержал: он, видно, не хотел знать, что Бастиан прочел о нем в книге. Зато он проявил большой интерес к тому, как и почему Бастиан попал в лавку Кореандера и в чем причина его бегства на чердак.

Бастиан напряженно думал, но память ничего ему не подсказывала. Все, с чем это было связано: его страх перед мальчишками, то, что он был толстым и слабым и очень обидчивым, — все это позабылось. Воспоминания словно раскололись на кусочки, и кусочки эти представлялись ему далекими и неясными, будто речь шла не о нем самом, а о ком-то совсем другом.

Атрейо попросил его вспомнить еще что-нибудь из своего Мира, и Бастиан рассказывал о тех временах, когда была жива его мама, об отце, о школе, о своем доме и городе — все, что еще сохранилось в его памяти.

Три рыцаря уже спали глубоким сном, а Бастиан все рассказывал и рассказывал. Он был удивлен, что Атрейо проявляет такой интерес ко всему самому обычному и повседневному. Может быть, из-за того что Атрейо слушал его, затаив дыхание, ему и самому обыденные веши постепенно стали казаться вовсе не обыденными и не повседневными, а как бы полными тайны, чего он раньше почему-то просто не замечал.

Наконец он понял, что рассказывать ему больше нечего — ничего не приходило в голову. Была уже поздняя ночь, костер догорал, три рыцаря тихонько похрапывали. Атрейо сидел с замкнутым неподвижным лицом и, казалось, был погружен в свои мысли.

Бастиан потянулся, завернулся в серебряный плащ и начал уже засыпать, как вдруг Атрейо тихо сказал:

— Это все ОРИН.

Бастиан приподнялся, подпер голову рукой и поглядел на друга сонными глазами.

— Что ты хочешь сказать?

— Блеск, — задумчиво продолжал Атрейо, словно разговаривая сам с собой, — влияет на людей не так, как на нас.

— Откуда ты знаешь?

— Знак дает тебе большую силу и власть, он исполняет все твои желания, но в то же время он что-то у тебя отнимает… Воспоминания о твоем Мире!

Бастиан задумался. Нет, он не чувствовал, что ему чего-то не хватает.

— Граограман сказал мне, что я должен идти по пути желаний, чтобы найти мое Истинное Желание. И это же написано на ОРИНЕ. Но мне придется переходить от одного желания к другому. Я не могу перепрыгивать через желания. Иначе вообще не смогу продвигаться вперед в Фантазии. Так он сказал. И для этого мне нужен Амулет.

— Да, — ответил Атрейо, — он прокладывает путь. Но отнимает у тебя цель.

— Да что там, — беспечно возразил Бастиан, — Лунита уж знала, что делает, когда дала мне Знак. Ты напрасно беспокоишься, Атрейо. Наверняка ОРИН — не ловушка.

— Да нет, — пробормотал Атрейо, — я тоже думаю, что это не так.

И немного погодя добавил:

— Во всяком случае, хорошо, что мы ищем путь в твой Мир. Правда ведь, мы его ищем?

— Да-да… — ответил Бастиан в полусне. Среди ночи он вдруг проснулся от какого-то странного шороха.

Он не мог понять, что это такое. Костер уже погас, и его окружала тьма. Но тут он почувствовал, что Атрейо положил ему руку на плечо.

— Слышишь? — прошептал Атрейо. — Что это?

— Не знаю, — шепотом ответил Бастиан.

Они подползли к выходу из пещеры, откуда доносился шум, и прислушались.

Звук был похож на еле сдерживаемые всхлипывания и плач каких-то бесчисленных созданий. Но это были не человеческие рыдания и не жалобные стоны зверей, а какое-то многообразное шуршание, время от времени, словно набегающая волна, переходившее в общий тяжелый вздох. Потом волна медленно отступала, чтобы вскоре нахлынуть вновь. Это был самый отчаянный всплеск горя, самый жалостный звук из всех, какие Бастиану когда-либо приходилось слышать.

— Если бы хоть что-нибудь было видно! — прошептал Атрейо.

— Погоди, у меня ведь есть Аль Чахир!

Бастиан вытащил из кармана светящийся камень и поднял его над головой.

Свет был мягкий, как от свечи, и хотя он слабо осветил котловину, но и в этом полумраке друзья увидели картину, от которой у них мурашки по спине побежали.

Вся котловина была заполнена безобразными червями величиной с вытянутую руку. Кожа их свисала, словно они были завернуты в рваные грязные лохмотья. Между складками этих тряпок торчало что-то похожее на щупальца полипов. На одном конце их тела из-под лохмотьев кожи выглядывали глаза без век, из которых непрестанно струились слезы. И вся котловина, и сами они были мокры от слез.

В тот момент, когда на них упал свет Аль Чахира, они замерли на месте, и тут стало видно, чем они были заняты. Из середины их кучи вздымалась ввысь башня из тончайшей серебряной филиграни, прекраснее всех построек, какие Бастиан видел в Амарганте. Многие из этих червеобразных созданий ползали по башне, собирая ее из отдельных частей. Сейчас они вдруг застыли без движения и, не отводя глаз, глядели на свет Аль Чахира.

— О горе, горе! — пронесся испуганный шепот по всей котловине. — Теперь наше уродство стало явным! Нас увидали! О горе, горе! И нам пришлось увидать самих себя! Кто бы ты ни был, жестокий пришелец, сжалься над нами и убери этот свет!

Бастиан поднялся.

— Я — Бастиан Бальтазар Багс, — сказал он, — а вы кто?

— Мы — Ахараи, — прозвучало в ответ. — Мы Ахараи! Мы Ахараи! Самые несчастные создания Фантазии!

Бастиан молчал и, потрясенный, смотрел на Атрейо — тот тоже поднялся и стоял теперь рядом с ним.

— Так, значит, это вы построили самый прекрасный город Фантазии Амаргант? — спросил Бастиан.

— Да, это так, — закричали уродливые создания, — но убери свет, пощади нас! Не гляди на нас, смилуйся!

— И это вы наплакали Озеро Слез Муру?

— Все это так, как ты говоришь. Господин, — застонали Ахараи, — но мы умрем от срама и ужаса, если ты будешь заставлять нас стоять на свету. Зачем ты множишь наши страдания столь жестоко? Мы ведь тебе ничего не сделали и всегда старались никого не обидеть своим видом.

Бастиан спрятал в карман камень Аль Чахир, и над котловиной снова нависла тьма.

— Спасибо! — кричали рыдающие голоса. — Спасибо за твою милость и сострадание!

— Мне надо поговорить с вами, — сказал Бастиан, — я хочу вам помочь.

Ему было почти дурно от омерзения и жалости. Он не сомневался, что это и есть те самые отвратительные создания, про которых он рассказывал в своей истории о происхождении города Амарганта. И опять ему было неясно: существовали ли они всегда или возникли потому, что он их выдумал? Ведь если так, то он в ответе за все их страдания.

Но как бы то ни было, он решил облегчить их участь.

— Ах, кто может нам помочь? — скулили голоса.

— Я! — громко сказал Бастиан. — Я ношу ОРИН. Мгновенно наступила тишина. Плач смолк.

— Откуда вы вдруг появились? — обратился Бастиан в темноту.

— Мы живем в беспросветной тьме в глубинах земли, — зашуршал и зашипел в ответ многоголосый хор, — чтобы скрыть нашу внешность от солнечного света. Там мы непрестанно плачем о своей судьбе и вымываем слезами самое прочное серебро из древних пород, а потом плетем из него филигрань. Ты ее уже видел. Только в темные-темные ночи отваживаемся мы выйти на поверхность земли, и эти пещеры — наши выходы. Здесь, наверху, мы собираем в единое целое то, что заготовили внизу, под землей. Как раз эта ночь была такой темной, что избавляла нас от огорчения увидеть друг друга. И потому мы здесь. Работой мы стараемся искупить перед миром наше уродство, и в ней находим утешение.

— Но ведь вы не виновны, что вы такие! — возразил Бастиан.

— Ах, разная бывает вина, — отвечали Ахараи, — одни виноваты действием, другие помыслами и воображением, а наша вина в том, что мы существуем.

— Чем я могу вам помочь? — спросил Бастиан, чуть не плача от сострадания.

— Ах, Великий Благодетель! — восклицали Ахараи. — Раз ты носишь ОРИН и у тебя есть власть нас избавить, мы просим только об одном: дай нам другую внешность!

— Я сделаю это, бедняги! Поверьте мне и утешьтесь! — сказал Бастиан. — Я хочу, чтоб сейчас вы уснули, а когда рано утром проснетесь, выпорхнули из своей оболочки, превратившись в бабочек. Вы станете пестрыми и веселыми! Будете только смеяться, шутить и баловаться! С завтрашнего дня вы больше не Ахараи — Вечно Плачущие, а Шламуфы — Вечно Смеющиеся!

Бастиан прислушался к темноте, но больше ничего не услышал.

— Они уже уснули, — прошептал Атрейо. Друзья вернулись в пещеру. Рыцари Избальд, Идорн и Икрион все еще тихонько похрапывали и так ничего и не узнали об этом происшествии. Бастиан лег. Он был очень доволен собой. Скоро вся Фантазия узнает о добром деле, которое он только что совершил. И ведь совсем бескорыстно! Никто не посмеет утверждать, что он при этом пожелал чего-то для самого себя. Слава о его доброте засияет ясным светом.

— Ну, что ты скажешь, Атрейо? — прошептал он. Атрейо немного помолчал, потом ответил:

— Хорошо бы узнать, чего это тебе стоило. Только позже, когда Атрейо уже спал, Бастиан понял, что друг его имел в виду не самоотверженность Бастиана, а его память: что пришлось ему забыть о своем Мире за это желание? Но долго Бастиан не раздумывал и вскоре уснул с радостным предчувствием.

На другое утро он проснулся от бурных восклицаний трех рыцарей. Они не могли прийти в себя от изумления.

— Смотрите, смотрите! Клянусь честью, моя старая кляча и та хихикает!

Бастиан увидел, что у выхода из пещеры толпятся все его спутники. Атрейо тоже был здесь. Только он один не смеялся.

Бастиан встал и подошел к ним.

Вся котловина была заполнена комичными маленькими созданиями. Они кувыркались, порхали, карабкались. Ничего смешнее этого зрелища он не видел никогда в жизни. У всех у них за спиной были крылышки, как у бабочек, а одеты они были в какие-то пестрые балахончики в клеточку и в полоску, в крапинку и в горошек, скроенные не по росту. Одному костюм был велик, другому — мал, третьему — узок, четвертому — широк, все было сшито кое-как, все залатано, даже на крылышках наляпаны заплатки. И ни один из них не походил на другого, все разные. Лица их были раскрашены, как у клоунов: у кого красный нос картошкой, у кого смешные пестрые веснушки и рот до ушей. У кого на голове цветной цилиндр, у кого островерхая шапочка или просто три рыжих чуба, а то и лысина. Особенно много их сидело и висело на прекрасной серебряной башне с драгоценной филигранью — одни прыгали, другие крутились, третьи подтягивались, как на турнике, и все старались ее сломать и разрушить. Бастиан выбежал из пещеры.

— Эй, вы! — крикнул он. — Сейчас же перестаньте! Не смейте этого делать!

Клоуны-Бабочки замерли — все они теперь глядели вниз на Бастиана.

Один крикнул с самого верха:

— Что он там сказал, вон тот? А другой снизу ответил:

— Вон Тот говорит, чтобы мы не смели этого делать!

— Почему Вон Тот говорит, чтобы мы не смели? — крикнул третий.

— Потому что не смейте, и все! — крикнул Бастиан. — Нельзя все ломать!

— Вон Тот говорит, что нельзя все ломать! — сообщил верхний Клоун-Бабочка остальным.

— Нет, можно! — ответил ему другой и отломил большой кусок башни.

— Нет, можно! — крикнул Верхний Клоун Бастиану, прыгая и крутясь как бешеный.

Башня покачнулась, послышался угрожающий треск.

— Да что вы делаете! — заорал Бастиан. Он был испуган и разгневан, но не знал, как себя вести, — уж очень комичны были эти создания.

— Вон Тот спрашивает, что мы делаем! — обратился Верхний Клоун к своим товарищам.

— А правда, что мы делаем? — поинтересовался другой.

— Мы шутки шутим! — объяснил третий. И тут все остальные начали хихикать, фыркать, прыскать со смеху и неистово хохотать.

— Мы шутки шутим! — крикнул Верхний Клоун Бастиану, захлебываясь от смеха.

— Но ведь башня рухнет, если вы не прекратите! — закричал Бастиан.

— Вон Тот считает, что башня рухнет! — сообщил Верхний Клоун.

— Ну и что же? — возразил другой.

— Ну и что же? — крикнул Верхний Бастиану. Бастиан был так потрясен, что не находил слов для ответа. И прежде чем он заговорил, все Клоуны-Бабочки, висевшие на башне, начали вдруг водить хоровод в воздухе, но не держась за руки, а цепляясь друг за друга ножками и хватая друг друга за воротник, а некоторые при этом кувыркались и танцевали вниз головой. Все ликовали и хохотали.

То, что выделывали эти крылатые человечки, выглядело так смешно и все они, казалось, были так рады, что Бастиан начал невольно хохотать вместе с ними.

— И все же так делать нельзя! — крикнул он. — Это творение Ахараев!

— Вон Тот, — обратился Верхний Клоун ко всей компании, — говорит, что так делать нельзя!

— Нам все можно! — закричал в ответ другой Клоун и перекувырнулся в воздухе. — Нам можно все, что не запрещено! А кто нам запретит? Мы Шламуфы!

— Я! — сказал Бастиан.

— Вон Тот говорит «я», — сообщил Верхний Клоун остальным.

— Как так ты? — закричали все Клоуны-Бабочки. — Уж ты-то нам не указ!

— Да не я! — объяснил Верхний Клоун. — Вон Тот говорит, что он!

— Почему Вон Тот говорит, что «я» это он? — закричали Клоуны-Бабочки. — И кто вообще этот «он»?

— Про кого ты говоришь: «Я — это он»? — крикнул Верхний Клоун Бастиану.

— Да я не говорил: «Я — это он»! — крикнул Бастиан, рассердившись, но не в силах сдержать смех. — Я говорю, что я запрещаю вам разрушать башню!

— Он нам запрещает разрушать башню! — разъяснил Верхний Клоун.

— Кто запрещает? Кто? Кто? — кричали новые Клоуны-Бабочки, только что подоспевшие.

— Да Вон Тот! — орали в ответ остальные.

— А я и знать не знаю Вон Того! — заявил один из вновь прибывших. — Кто он вообще-то? Верхний Клоун заорал:

— Эй, Вон Тот! Кто ты вообще-то?

— Никакой я вам не «Вон Тот»! — крикнул Бастиан, здорово разозлившись. — Я — Бастиан Бальтазар Багс! Это я превратил вас в Шламуфов, чтобы вы не плакали и не вопили! еще ночью вы были несчастными Ахараями. Вы могли бы поуважительней говорить с Вашим Благодетелем!

Все Клоуны-Бабочки как по команде перестали прыгать и скакать и уставились на Бастиана. Воцарилась мертвая тишина.

— Что говорит Вон Тот? — шепнул Клоун-Бабочка, плясавший позади всех, но другой так хлопнул его по цилиндру, что цилиндр съехал ему на глаза.

— Да тише вы! — зашептали остальные.

— Ты не мог бы еще раз медленно и раздельно повторить, что ты сказал? — попросил Верхний Клоун подчеркнуто вежливо.

— Я — Ваш Благодетель! — крикнул Бастиан. И тут началась какая-то комическая суета: Клоуны-Бабочки передавали друг другу слова Бастиана. Все бесчисленные порхающие человечки, наполнявшие котловину, закружились вокруг него вихрем, крича:

— Слыхали? Поняли, что он сказал? Он наш Обалдетель!

— Его зовут Балдуан Хвастибан Крюке!

— Нет, нет, его зовут Хвастиан Болдуван!

— Чушь! Чепуха! Его зовут Багсиан Балдюкс!

— Нет! Балован Хихикс!

— Хе-хе-хе!

— Хаха!

Все они, казалось, были вне себя от восторга — трясли друг другу руки, подбрасывали вверх свои цилиндрики, хлопали один другого по плечу и по животу, поднимая облака пыли.

— Мы счастливчики! — кричали они. — Мы под счастливой звездой! Да здравствует Балован Хвальбадур Обалдюкс!

И, продолжая орать и хохотать, весь этот огромный рой поднялся ввысь и упорхнул прочь. Шум стихал вдали.

Бастиан стоял в полной растерянности и еле смог вспомнить, как же его на самом деле зовут.

Он был уже вовсе не уверен, что сделал доброе дело.

Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь темную завесу туч, едва освещали путь, когда на другое утро они снялись с лагеря. Дождь еще моросил, но ветер понемногу начал стихать. Несколько раз всадники попали под короткий сильный ливень, но к полудню погода установилась. Стало заметно теплее.

Три рыцаря были в самом веселом расположении духа. Они шутили, хохотали и разыгрывали друг друга. Но Бастиан, ехавший впереди на Йихе, был задумчив и погружен в себя. А рыцари испытывали к нему слишком большое почтение, чтобы мешать его раздумьям.

Они все еще двигались по скалистому плоскогорью, и, казалось, этому однообразному ландшафту не будет конца. Только деревья становились все выше и встречались все чаще.

Атрейо, как всегда, летел далеко впереди на Фалькоре, обследуя местность. Он, конечно, сразу заметил, что Бастиан угнетен и подавлен, и, лишь только они поднялись в воздух, спросил Дракона Счастья, как, по его мнению, можно было бы приободрить друга.

— Очень просто, — ответил тот, вращая своими рубиново-красными шарами. — Спроси его, не хочет ли он полетать на мне верхом. Ведь он не раз заговаривал об этом.

Обогнув выступ скалы, всадники увидели, что их ожидают Атрейо и Дракон Счастья. Лежа на солнышке и щурясь от яркого света, они смотрели на приближающуюся кавалькаду.

Бастиан остановился.

— Вы устали? — спросил он удивленно.

— Ни капельки! — ответил Атрейо. — Я только хотел узнать, не разрешишь ли ты мне покататься на Йихе? Я еще ни разу не ездил верхом на лошаке. Наверно, это здорово, раз тебе не надоедает. Доставь уж и мне такое удовольствие! А я одолжу тебе моего доброго старого Фалькора. Давай меняться!

Бастиан покраснел от радости.

— Это правда, Фалькор? — спросил он. — Ты согласен, чтобы я на тебе полетал?

— еще бы, Могущественный Султан! — прогудел, словно колокол, Дракон Счастья и подмигнул своим рубиново-красным глазом. — Садись на меня и держись покрепче.

Бастиан спрыгнул с Йихи, вскочил на спину Фалькора и, ухватившись за его серебристо-белую гриву, приготовился к полету. Дракон поднялся в воздух.

Бастиан прекрасно помнил, как он скакал верхом на Граограмане по Разноцветной Пустыне. Но лететь верхом на Белом Драконе Счастья — дело совсем другое. Если бешеная скачка по пустыне на громадном Огненном Льве была упоением, кликом радости, то полет на Белом Драконе Счастья — мягкое покачивание вверх и вниз его гибкого тела — скорее походил на песню, которая звучит то задушевно и нежно, то мощно и ликующе. Когда же Фалькор молниеносно делал мертвую петлю, причем грива его, усы, борода и длинная бахрома на лапах взвивались, как белое пламя, полет его был словно музыка сфер. Серебряный плащ Бастиана трепетал на ветру у него за спиной и блестел в лучах солнца, словно поток сверкающих искр.

К полудню они приземлились возле своих спутников. Те уже разбили лагерь на высокогорном плато, освещенном солнцем, где журча протекал небольшой ручеек. Из котелка над огнем шел пар от супа; лошади и Йиха паслись в стороне на лужайке.

После обеда три рыцаря решили отправиться на охоту. Провиант, взятый с собой в дорогу, был на исходе, мяса почти не оставалось. По пути они слышали крик фазанов в зарослях, и зайцы тут, видно, тоже водились. Они спросили Атрейо, не хочет ли он пойти поохотиться вместе с ними, ведь он, наверно, как все Зеленокожие, страстный охотник. Но Атрейо, поблагодарив, отклонил это предложение. И, захватив с собой огромные луки, водрузив на спину колчаны со стрелами, они отправились в близлежащий лесок.

Атрейо, Фалькор и Бастиан остались в лагере.

— Может, ты, Бастиан, еще немного расскажешь нам о твоем Мире? — помолчав, предложил Атрейо.

— А что вас интересует? — спросил Бастиан. — Про что рассказать?

— Как ты думаешь, Фалькор? — обратился Атрейо к Дракону Счастья.

— Я хотел бы послушать про ребят из твоей школы, — ответил тот.

— Про каких ребят? — удивленно спросил Бастиан.

— Ну, про тех, что над тобой насмехались!

— Надо мной? — еще больше удивился Бастиан. — Таких я не знаю. Да и никто бы наверняка не посмел надо мной насмехаться.

— Но ведь ты ходил в школу? — вмешался Атрейо. — Это-то ты еще помнишь?

— Да, — задумчиво отвечал Бастиан, — я помню какую-то школу. Да, правильно.

Атрейо и Фалькор обменялись взглядом.

— Этого-то я и боялся, — пробормотал Атрейо.

— Чего ты боялся?

— Ты опять потерял часть своих воспоминаний, — с огорчением сказал Атрейо. — На этот раз из-за превращения Ахараев в Шламуфов. Не надо было тебе этого делать.

— Бастиан Бальтазар Багс! — голос Дракона Счастья, похожий на звон бронзового колокола, звучал сейчас почти торжественно. — Если ты дорожишь моим советом, не пользуйся больше властью, которую дает тебе ОРИН! Тебе грозит опасность забыть все. А как же ты тогда вернешься туда, откуда пришел?

— Вообще говоря, — немного подумав, признался Бастиан, — я вовсе не хочу туда возвращаться.

— Но тебе необходимо вернуться! — испуганно воскликнул Атрейо. — И попытаться уладить все так в твоем Мире, чтобы люди стали опять приходить к нам в Фантазию. Иначе Фантазия рано или поздно погибнет. А значит, все было напрасно!

— Но ведь я-то пока еще здесь, — заявил Бастиан с обидой в голосе. — И совсем недавно я подарил Луните новое имя.

Атрейо помолчал.

— Во всяком случае, теперь ясно, — снова вмешался в разговор Фалькор, — почему мы до сих пор не нашли ничего такого, что подсказало бы нам, как Бастиану найти путь назад. Раз он этого вовсе не хочет…

— Бастиан, — Атрейо заговорил почти просительно, — ну неужели нет ничего, что бы тебя притягивало — там, в твоем Мире? Разве там нет никого, кого ты любишь? Подумай хоть о твоем отце, он ведь, наверно, ждет тебя и волнуется!

Бастиан покачал головой.

— Не думаю. Может, он даже рад от меня избавиться.

Атрейо поглядел на друга, пораженный.

— Вас послушать, — с горечью сказал Бастиан, — вы оба тоже только о том и думаете, как бы от меня отделаться.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Атрейо осипшим голосом.

— Ну да, — продолжал Бастиан, — вы, похоже, только и заботитесь, как бы поскорей выпихнуть меня из Фантазии.

Атрейо поглядел на Бастиана и медленно покачал головой. Долгое время никто не говорил ни слова. Бастиан начал уже раскаиваться, что обвинил друзей. Он и сам знал, что это неправда.

— Я думал, мы друзья, — тихо сказал Атрейо, нарушив молчание.

— Да! — воскликнул Бастиан. — Конечно, мы друзья. И всегда будем друзьями. Прости меня. Я сказал какую-то чушь.

Атрейо улыбнулся.

— И ты нас прости, если мы тебя обидели. Ведь мы не нарочно.

— Но уж во всяком случае, — примирительно сказал Бастиан, — я последую вашему совету.

Вскоре вернулись с охоты три рыцаря. Они принесли несколько рябчиков, фазана и зайца.

Снялись с лагеря, снова двинулись в путь. Бастиан опять ехал впереди всех верхом на Йихе.

К вечеру вошли в лес, где росли только очень высокие хвойные деревья. Кроны их образовали в вышине плотную зеленую крышу, сквозь нее едва пробивались лучи солнца. Возможно, потому здесь и не рос кустарник.

Было приятно скакать по этой мягкой, гладкой земле. Фалькор шагал рядом с всадниками — если бы он с Атрейо на спине полетел над вершинами деревьев, он потерял бы из виду своих спутников.

Долго ехали они верхом между высокими стволами в темно-зеленом полумраке. К вечеру увидели холм, а на нем руины какой-то крепости. Но между развалинами башен, стен, мостов и остатками зал они заметили какой-то свод, довольно хорошо сохранившийся. Под ним и устроились на ночлег. На этот раз за приготовление ужина взялся рыжеволосый Избальд, и оказалось, что он превосходный повар: фазан, зажаренный им на костре, был на редкость вкусен.

На другое утро двинулись дальше. Весь день шли опять через лес с высокими хвойными деревьями и только вечером заметили, что сделали, видно, большой круг, потому что снова наткнулись на те же руины замка на холме, с которых утром начали путь. На этот раз они подъехали к холму с другой стороны.

— Такого со мной еще не случалось! — сказал Икрион, крутя черный ус.

— Глазам своим не верю! — заметил Избальд, тряхнув рыжей шевелюрой.

— Не может быть! — пробурчал Идорн и побежал осматривать холм, ловко перескакивая через руины на своих длинных тощих ногах.

Но все было именно так. Остатки ужина, съеденного накануне, подтверждали это.

Атрейо и Фалькор тоже понять не могли, как же вышло, что они заблудились. Но оба промолчали.

За ужином — на сей раз это было заячье жаркое, довольно сносно приготовленное Икрионом — три рыцаря спросили, не хочет ли Бастиан поведать им о том Мире, из которого он пришел, так сказать, поделиться сокровищами из клада своих воспоминаний. Но Бастиан отговорился тем, что у него болит горло. Поскольку он весь день молчал, рыцари приняли его отговорку за правду. Они дали ему несколько добрых советов, как бороться с краснотой в горле, и улеглись спать.

Только Атрейо и Фалькор догадывались о том, что происходит с Бастианом.

Рано утром снова тронулись в путь и весь день ехали по лесу, старательно следя за движением солнца, чтобы не потерять направление, но, когда наступил вечер, опять стояли перед развалинами замка.

— Клянусь честью, черт знает что такое! — прогромыхал Икрион.

— Я схожу с ума! — простонал Избальд.

— Друзья, — сухо и сдержанно заявил Идорн, — нам придется отказаться от нашего звания. Мы никуда не годимся как странствующие рыцари.

Бастиан уже в первый вечер нашел здесь отдельную нишу для Йихи — она просила разрешить ей хоть немного побыть одной, чтобы предаться своим мыслям. Общество лошадей, которые ни о чем другом не говорят, кроме как о своем благородном происхождении и о своей родословной, мешает ей думать. Когда Бастиан в этот вечер отвел Йиху на ее место, она сказала:

— Я знаю, хозяин, почему мы ходим по кругу.

— Откуда ты можешь это знать, Йиха?

— Потому что ты на мне ездишь. А во мне ведь только половина ослиной крови. Значит, много чего могу чувствовать и понимать.

— Так по какой же причине мы кружим?

— У тебя больше нет никаких желаний, хозяин. Ты перестал желать.

Бастиан поглядел на нее с изумлением:

Ты и вправду мудрое животное, Йиха!

Йиха в смущении прядала длинными ушами.

— А ты знаешь, в каком направлении мы двигались до сих пор?

— Нет, — сказал Бастиан, — может, ты это знаешь?

Йиха кивнула, — До сих пор мы приближались к сердцевине Фантазии.

— К Башне Слоновой Кости?

— Да, хозяин. И мы хорошо продвигались вперед, пока держались этого направления.

— Быть не может, — усомнился Бастиан. — Атрейо заметил бы, а уж Фалькор тем более. Но они об этом ничего не знают.

— Мы, лошаки, — сказала Йиха, — наивные создания и никак не можем сравниться с Драконом Счастья. Но кое-что, хозяин, мы хорошо чувствуем — и прежде всего направление. Это у нас врожденное. Мы никогда не ошибаемся. Поэтому я была уверена, что ты едешь к Девочке Королеве.

— К Луните, — негромко проговорил Бастиан. — Да, я хотел бы увидеть ее еще раз. Она скажет, что мне делать.

Он погладил лошачиху по мягкой морде и прошептал:

— Спасибо тебе, Йиха! Спасибо!

На другое утро Атрейо отозвал Бастиана в сторону.

— Послушай, Бастиан, мы с Фалькором должны перед тобой извиниться. Совет, который мы тебе дали, был обдуман, мы хотели, как лучше. Но это был глупый совет. С тех пор как ты ему последовал, наше путешествие застопорилось. Мы не продвигаемся вперед. Сегодня ночью мы с Фалькором долго говорили об этом. Ты так и будешь кружить, и мы вместе с тобой, пока у тебя не возникнет новое желание. Правда, ты обязательно опять что-нибудь забудешь, но другого выхода нет. Будем надеяться, что уж как-нибудь ты отыщешь дорогу назад, и не слишком поздно. Если мы останемся здесь, это тоже тебе не на пользу. Надо найти твое следующее желание и воспользоваться властью ОРИНА.

— Да, — сказал Бастиан. — Йиха тоже так говорит. И у меня уже появилось желание. Пошли, я хочу, чтобы его услышали все.

Они вернулись к остальным своим спутникам.

— Друзья! — негромко сказал Бастиан. — До сих пор мы напрасно искали путь, который приведет меня в мой Мир, Боюсь, если мы будем продолжать в том же духе, мы его никогда не найдем. Поэтому я решил найти ту единственную, кто может дать мне совет. Это Девочка Королева. С сегодняшнего дня цель нашего путешествия — Башня Слоновой Кости.

— Ура! — дружно крикнули три рыцаря. Но тут прозвучал голос Фалькора, похожий на звон бронзового колокола:

— Не делай этого, Бастиан Бальтазар Багс! То, чего ты хочешь, невозможно! Разве ты не знаешь, что Златоглазую Повелительницу Желаний можно встретить только один-единственный раз? Ты никогда больше ее не увидишь!

Бастиан выпрямился.

— Лунита мне многим обязана, — сказал он раздраженно. — Не думаю, что она откажет мне в приеме!

— Ее поведение иной раз не так-то легко объяснить, — возразил Фалькор. — Ты еще поймешь это.

— Вы с Атрейо все даете мне разные советы, — отвечал Бастиан, чувствуя, что не в силах больше сдерживать гнев. — А ведь сами видите, что получилось, когда я им последовал. Теперь я сам буду принимать решения! Я уже все решил и ничего менять не собираюсь.

Он набрал воздуху в легкие и продолжал немного спокойнее:

— А кроме того, вы все меряете своей меркой. Но вы творения Фантазии, а я человек. Откуда вам знать, годится ли мне то, что подходит вам? Когда Атрейо носил ОРИН, он влиял на него совсем не так, как на меня. И кто же, если не я, отдаст теперь Амулет Луните? Ты говоришь, ее нельзя встретить во второй раз? Но я ее уже два раза видел. В первый раз одно мгновение, когда к ней вошел Атрейо, а во второй — когда взорвалось Большое Яйцо. Со мной все не так, как с вами. И я увижу ее в третий раз.

Наступила тишина. Все молчали. Рыцари — потому что не понимали, о чем, собственно, спор. Атрейо и Фалькор — потому что и в самом деле начали сомневаться.

— Да, — тихо сказал наконец Атрейо, — возможно, все так и есть, как ты говоришь, Бастиан. Нам не дано знать, как поведет себя с тобой Девочка Королева.

Они двинулись в путь и через несколько часов, еще до полудня, вышли из леса.

Перед ними раскинулась поросшая травой равнина, кое-где возвышались небольшие холмики. Тут же, извиваясь, протекала река. Дойдя до нее, они пошли вдоль берега вниз по течению.

Атрейо, как и прежде, летел на Фалькоре впереди всадников и, сделав большой круг, возвращался, чтобы сообщить, как идти дальше. Но оба они были очень озабочены, и полет их не производил уже такого впечатления легкости, как раньше.

Взлетев однажды очень высоко и улетев далеко вперед, они увидели, что земля вдали словно кончается обрывом. Глубоко внизу, под крутым склоном скалы, виднелась долина, поросшая лесом. Река падала вниз с крутого склона мощным водопадом. Но этот обрыв был далеко — всадники могли доскакать до него не раньше чем на следующий день. Фалькор повернул назад.

— Как ты думаешь, Фалькор, — спросил Атрейо. — Девочке Королеве все равно, что станется с Бастианом?

— Кто знает, — отвечал Фалькор. — Ведь она не делает различий…

— Но тогда, — продолжал Атрейо, — она и в самом деле…

— Не говори этого! — перебил его Фалькор. — Я знаю, что ты думаешь, но не надо так говорить. Атрейо помолчал немного, потом сказал:

— Он мой друг, Фалькор. Мы должны ему помочь. И даже, если придется, вопреки Девочке Королеве. Но как помочь?

— Посмотрим, — ответил Дракон, и впервые голос его прозвучал так, будто бронзовый колокол дал трещину. — Не забывай, что я Дракон Счастья.

К вечеру они набрели на пустой бревенчатый дом на берегу реки и решили в нем переночевать. Для Фалькора тут было слишком мало места, и он предпочел, как обычно, спать высоко в небе. Лошади и Йиха остались пастись на берегу.

Во время ужина Атрейо рассказал про водопад на крутом обрыве, который они сегодня видели с высоты. Потом сказал как бы между прочим:

— А еще вот что. Нас преследуют. Три рыцаря переглянулись.

— Ого! — воскликнул Икрион, крутя свой черный ус. Он готов был действовать немедленно. — А сколько их?

— Я насчитал семерых, — ответил Атрейо, — но раньше чем завтра утром, им нас не догнать, даже если они будут скакать всю ночь.

— Они вооружены? — поинтересовался Избальд.

— Этого я разглядеть не смог, — сказал Атрейо, — но кроме тех семерых вдали показались еще другие. Шестерых я видел на западе, девять движутся с востока и двенадцать или тринадцать идут нам навстречу.

— Давайте подождем, узнаем, что им надо, — предложил Идорн. — Тридцать пять противников нам троим не страшны, а уж тем более Господину Бастиану и Атрейо.

В эту ночь Бастиан не отстегивал ножны с Зикандой, что обычно делал, ложась спать, и не снимал руки с рукоятки меча. Во сне он увидел лицо Луниты. Она таинственно улыбалась ему, словно что-то обещая. Проснувшись, он почти ничего не помнил, но сон этот укрепил в нем надежду встретить ее снова.

Выглянув из двери, он увидел в утреннем тумане, подымавшемся с реки, семь движущихся фигур. Двое шли пешком, остальные ехали верхом. Бастиан разбудил спутников.

Рыцари поспешно опоясались мечами, и все вместе они вышли навстречу пришельцам. Завидев Бастиана, всадники соскочили с коней, и все семеро, встав перед ним на одно колено, склонили головы и крикнули:

— Да здравствует Спаситель Фантазии Бастиан Бальтазар Багс! Мы приветствуем тебя!

Вид у пришельцев был довольно странный. У одного из двоих пешеходов на невероятно длинной шее возвышалась голова с четырьмя лицами, причем все они глядели в разные стороны. Первое лицо было веселое, второе гневное, третье грустное, а четвертое сонное. Каждое как бы застыло и не изменялось, но владелец их мог повернуться тем лицом, которое сейчас подходило к его настроению. Это был Тролль Четыре Четверти по прозвищу Темпераментник.

У другого пешехода — таких в Фантазии называют Кефалоподами, или еще Головоногами — голова держалась прямо на очень длинных и тонких ногах, а рук и туловища вообще не было. Головоноги вечно странствуют, и у них нет постоянного места жительства. Чаще всего они бродят огромными стаями, но изредка встречаются и одинокие ходоки. Питаются они травами. Тот, что стоял сейчас на одном колене перед Бастианом, был краснощек и выглядел очень юным. Трое наездников, прибывших верхом на конях ростом чуть побольше коз, оказались Гномом, Тенеплутом и Дикушкой. Гном с золотой диадемой на голове был, видно, у своих властелином. Тенеплута не сразу удалось разглядеть, потому что он состоял, собственно, из одной только тени, которую никто не отбрасывал. У Дикушки было кошачье лицо и длинные золотые локоны, закрывавшие ее, словно плащ, а все тело покрыто косматым золотым мехом. Ростом она была не больше пятилетнего ребенка.

Еще один верховой приехал на быке; он был родом из страны Зайце-Норовладельцев, где все рождаются стариками, а умирают, когда становятся грудными детьми. Этот, с длинной седой бородой, лысиной и лицом в морщинах, был — по счету Зайце-Норовладельцев — совсем еще мальчик, примерно возраста Бастиана.

Худой и высокий Синий Джинн прибыл на верблюде. На голове его красовался огромный белый тюрбан. Телосложением он был похож на человека, но его обнаженный мускулистый торс казался сделанным из блестящего синего металла. Вместо носа и рта на лице его выдавался вперед мощный, загнутый книзу орлиный клюв.

— Кто вы такие и чего хотите? — спросил Икрион с горделивым и вызывающим видом. Несмотря на столь церемонное приветствие, он, как видно, не совсем поверил в безобидность этих посетителей и, единственный из трех рыцарей, все еще не снимал руки с рукоятки меча.

Тролль Четыре Четверти, который до этой минуты показывал только свое сонное лицо, теперь повернулся веселым лицом к Бастиану и сказал, не обращая внимания на Икриона:

— Господин! Мы — властители самых разных стран Фантазии, и каждый из нас пустился в путь, чтобы тебя приветствовать и просить твоей помощи. Весть о твоем присутствии в наших краях облетела всю Фантазию, ветер и облака разносят по ее странам твое имя, волны моря рокотом возвещают о твоей славе, и каждый ручеек распевает, журча, о твоей силе и власти.

Бастиан бросил взгляд на Атрейо, но тот глядел на Тролля серьезно и строго. На лице его не было и тени улыбки.

— Мы знаем, — взял теперь слово Синий Джинн, и голос его звучал как орлиный клекот, — что ты сотворил Ночной Лес Перелин и Разноцветную Пустыню Гоаб. Мы знаем, что ты ел и пил от пламени Огненной Смерти и даже купался в нем. Никто во всей Фантазии не вышел бы живым из такой переделки. Мы знаем, что ты прошел через Храм Тысячи Дверей, и слышали, что случилось в Серебряном Городе Амарганте. Мы знаем. Господин, что для тебя все возможно. По твоему единому слову возникает то, что ты пожелаешь. Поэтому мы приглашаем тебя прийти к нам и оказать нам милость: сделать нас героями нашей собственной истории. Ни у кого из нас ее пока еще нет.

Бастиан призадумался, потом отрицательно покачал головой:

— То, чего вы от меня ждете, я сейчас еще не могу сделать. Когда-нибудь потом я вам всем помогу. Но сначала мне надо встретить Девочку Королеву. Помогите мне найти Башню Слоновой Кости!

Услыхав такие слова, все эти создания не выказали ни малейшего разочарования. Посоветовавшись друг с другом, они тут же заявили, что очень рады сопровождать Бастиана. И, когда все двинулись в путь, шествие напоминало уже небольшой караван.

Весь этот день к ним присоединялись все новые и новые спутники. Не только те, о которых Атрейо рассказывал накануне, но еще много самых разнообразных жителей Фантазии подходили со всех сторон. Тут были и Козлоногие Фавны, и огромные Ночные Кошмары, Эльфы и Кобольды, Жуко-Жокеи и Трехноги, Петух ростом с человека в сапогах с отворотами и Олень с Золотыми Рогами, стоявший на задних ногах и одетый в какой-то странный фрак. Но было среди новоприбывших и множество созданий, ничем не похожих на человека. Например, Медные Муравьи в шлемах, Бродячие Скальные Обломки причудливой формы и Звери-Флейтисты, игравшие на своих длинных клювах. Были здесь и трое так называемых Лужников, передвигавшихся весьма удивительным способом: на каждом шагу они расплывались в лужу и так перетаскивали себя вперед, а потом снова принимали прежний вид. Самым поразительным существом из вновь прибывших был, пожалуй, Двойной, у которого передняя и задняя части туловища могли бегать отдельно друг от друга. Он имел отдаленное сходство с гиппопотамом, но был в красно-белую полоску.

Всего их уже собралось больше сотни. И все они пришли приветствовать Бастиана, Спасителя Фантазии, и просить его придумать для них их собственную историю. Но первые семеро разъясняли подоспевшим позднее, что сначала замышляется путешествие к Башне Слоновой Кости, и все были рады принять участие в этом походе.

Икрион, Избальд и Идорн ехали верхом рядом с Бастианом во главе уже довольно большого каравана.

К вечеру подошли к водопаду, а с наступлением ночи все шествие спустилось с плоскогорья запутанной горной тропой и оказалось в лесу огромных орхидей — каждая величиной с дерево. Орхидеи эти внушали тревожное чувство огромным размером своих пятнистых цветов, и потому, когда путники расположились на ночлег, решено было на всякий случай выставить стражу.

Бастиан и Атрейо собрали мох, росший здесь повсюду, и устроили себе мягкую постель, а Фалькор, свернувшись кольцом вокруг обоих друзей и повернув к ним голову, образовал как бы крепостной вал — так они были и защищены, и все вместе, и несколько отделены от остальных. Теплый воздух, напоенный ароматом орхидей, словно таил в себе что-то угрожающее, предвещая несчастье.

Когда при первых лучах солнца на лепестках и листьях орхидей засверкали капли росы, караван снова двинулся в путь. Ночью ничего особенного не случилось, только несколько раз к лагерю подходили группы новых посланцев из разных стран Фантазии. Теперь процессия уже насчитывала примерно триста самых разнообразных созданий, дружно шагавших в одном направлении. Это было и впрямь удивительное зрелище.

Чем дальше они углублялись в лес орхидей, тем все более невероятные формы принимали окружавшие их цветы, сияя невиданными красками. И вскоре рыцари Икрион, Избальд и Идорн установили, что то тревожное предчувствие, которое заставило их выставить стражу, и в самом деле не лишено основания. Многие из этих растений оказались плотоядными и были такими огромными, что могли проглотить теленка. Правда, они стояли на одном месте, но, если кто-нибудь по неосторожности до них дотрагивался, они тут же хватали его, словно железными клешнями. Не раз пришлось рыцарям пускать в ход мечи, чтобы освободить руку одного из своих спутников или ногу коня. Тогда оставалось только одно — изрубить растение на куски. Бастиан, скакавший на Йихе, был все время окружен пестрой толпой фантастических созданий, и все они стремились оказаться в его поле зрения или уж хоть одним глазком на него взглянуть. Но Бастиан ехал молча с отрешенным выражением лица. В нем проснулось новое желание, и впервые такое, что даже вид у него был теперь мрачный и неприступный.

Да, хоть они и помирились, а все-таки было что-то такое в поведении Атрейо и Фалькора, что сильно его раздражало. Они относились к нему как к маленькому, беспомощному ребенку, чувствовали ответственность за него, старались его опекать и им руководить. И пожалуй, если хорошенько припомнить, так было с первого дня их знакомства. А почему, собственно? По какому праву? Да, они, видимо, ощущали в чем-то свое превосходство и, даже если желали ему добра, считали себя сильнее его и умнее. В этом нет никаких сомнений — Атрейо и Фалькор принимают его за простодушного наивного мальчика, нуждающегося в покровительстве и защите. Ну нет, это ему не подходит! Не такой уж он простодушный и безобидный! Они еще в этом убедятся! Надо, чтобы все его боялись, дрожали перед ним, и Атрейо с Фалькором тоже.

Синий Джинн — его звали Илуан — проложил себе путь в толпе и поклонился Бастиану, сложив руки на груди.

Бастиан остановился.

— В чем дело, Илуан? Говори!

— Мой Господин, — произнес Джинн, и его орлиный клекот звучал тревожно. — Я тут послушал, что говорят наши новые спутники. Некоторые из них утверждают, будто эта местность им знакома, и они знают, к чему мы приближаемся. Все они трясутся от страха.

— Почему? И что это за местность?

— Этот лес плотоядных орхидей, Господин, называется Садом Аглаи. Он примыкает к волшебному Замку Хороку, прозванному Зрячей Рукой. А живет в нем самая могущественная и самая злая волшебница Фантазии. Ее зовут Ксайда.

— Хорошо, — ответил Бастиан, — передай трусам, чтобы они успокоились. Я с ними.

Еще раз низко поклонившись, Илуан удалился. В полдень, когда караван расположился на обеденный привал, рядом с Бастианом вдруг приземлился Фалькор с Атрейо на спине. До этого они летели далеко впереди.

— Не знаю, что и думать, — начал Атрейо. — Там, впереди, мы наткнулись посреди леса орхидей на какое-то строение. Оно как большая рука, торчащая из земли. Впечатление довольно жуткое. Если будем держаться того же направления, обязательно выйдем прямо на него.

Бастиан сообщил им, что он узнал от Илуана.

— В таком случае было бы разумнее пойти в обход, — предложил Атрейо. — Ты не считаешь?

— Нет, — отрезал Бастиан.

— Но ведь лучше избежать встречи с Ксайдой. Нет никакой причины, принуждающей нас…

— Есть такая причина, — перебил его Бастиан.

— Какая же?

— Я так хочу, — сказал Бастиан.

Атрейо промолчал. Он глядел на Бастиана с изумлением.

Но тут им пришлось прервать разговор — Бастиана снова со всех сторон обступили посланцы Фантазии. Тесня и отталкивая друг друга, они старались хоть на мгновение попасться ему на глаза.

Однако после обеда Атрейо снова подошел к Бастиану.

— А ты не хотел бы полетать со мной на Фалькоре? — предложил он с беспечным видом.

Бастиан понял: у Атрейо что-то на душе, но он не решается начать разговор. Они вскочили на спину Дракона Счастья и взмыли вверх. Атрейо сидел впереди, Бастиан за ним. Впервые они летели вместе. Как только они очутились на таком расстоянии от земли, что их никто не мог услышать, Атрейо сказал:

— Трудно застать тебя одного, вокруг всегда толпа. Но нам необходимо поговорить, Бастиан.

— Так я и думал, — заметил Бастиан, усмехнувшись. — Ну, так в чем же дело?

— То, что мы сюда попали, — помедлив, начал Атрейо, — и куда теперь движемся, — все это связано с твоим новым желанием?

— Возможно, — холодно ответил Бастиан.

— Да, так мы с Фалькором и думали, — продолжал Атрейо. — Что же это за желание такое? Бастиан промолчал.

— Пойми меня правильно, — продолжал Атрейо. — Не думай, что мы чего-нибудь или кого-нибудь испугались. Но мы твои друзья и беспокоимся о тебе.

— Это совершенно лишнее.

Атрейо долго молчал. Наконец Фалькор повернул к ним голову и сказал:

— У Атрейо есть очень разумное предложение, тебе бы к нему прислушаться, Бастиан Бальтазар Багс.

— Ах, вы опять хотите дать мне добрый совет? — спросил Бастиан с насмешливой улыбкой.

— Нет, Бастиан, не совет, а предложение, — ответил Атрейо. — Может, в первый момент оно тебе и не понравится. Но хорошенько подумай, прежде чем его отклонить. Мы долго ломали голову, чем нам тебе помочь. Тут все дело в том, как на тебя влияет Знак Власти Девочки Королевы. Без ОРИНА твои желания не будут сбываться и ты не сможешь продвигаться вперед, но, расходуя силу ОРИНА, ты все меньше помнишь о том, куда ты вообще идешь, и теряешь самого себя. Если мы ничего не предпримем, настанет день, когда ты забудешь об этом навсегда.

— Мы ведь про это уже говорили, — сказал Бастиан. — Что дальше?

— Раньше, когда Амулет носил я, — продолжал Атрейо, — все было по-другому. Меня он вел и ничего у меня при этом не отнимал. Может, потому, что я не человек и не могу потерять воспоминаний о Человеческом Мире. Я хочу сказать, что мне он никогда не мешал, а, наоборот, только помогал. И потому я хотел тебе предложить, чтобы ты отдал мне ОРИН и просто доверился мне. Я поведу тебя. Я буду искать для тебя путь. Ну как? Ты согласен?

— Исключено, — холодно ответил Бастиан. Фалькор снова повернул к ним голову:

— Ты не хочешь даже подумать об этом предложении?

— Нет, — сказал Бастиан. — Зачем? И тут вдруг Атрейо впервые рассердился:

— Бастиан, будь благоразумен! Согласись — так продолжаться не может! Неужели ты не замечаешь, как ты изменился? Что у тебя осталось от самого себя? И что еще с тобой будет?!

— Большое спасибо, — сказал Бастиан. — Очень вам благодарен! Вы неустанно обо мне печетесь! Но, по правде сказать, мне было бы куда приятнее, если бы вы избавили меня от своей заботы. Я хочу вам напомнить — вы, похоже, об этом забыли, — что я тот, кто спас Фантазию и кому Лунита доверила свою власть. Уж какая-нибудь причина для этого у нее, наверно, была. А то бы она оставила Знак Власти тебе, Атрейо. Но она отобрала у тебя ОРИН и дала его мне! Ты говоришь, я изменился? Да, дорогой Атрейо, пожалуй, ты прав! Я уже не тот наивный простак, каким вы меня себе представляете! Сказать тебе, почему ты на самом деле хочешь отнять у меня ОРИН? Да просто ты мне завидуешь! Вы меня еще не знаете. Но если будете продолжать в том же духе — говорю это пока по-хорошему, — тогда вы меня узнаете!

Атрейо ничего не ответил. Фалькор словно вдруг потерял всю свою силу, он с трудом тащился по воздуху, спускаясь все ниже и ниже, как подстреленная птица.

— Бастиан, — с трудом проговорил наконец Атрейо, — тому, что ты сейчас сказал, ты не можешь верить всерьез. Давай забудем об этом. Давай считать, что ты никогда этого не говорил.

— Ну ладно, — ответил Бастиан. — Как тебе угодно. Не я начал этот разговор. Но если ты так хочешь, я не возражаю. Забудем об этом.

Некоторое время никто не проронил ни слова. Вдали, среди леса орхидей, уже возникли очертания Замка Хорока. Он и вправду был похож на гигантскую руку с пятью разжатыми пальцами.

— И все-таки, — сказал вдруг Бастиан, — я хочу раз и навсегда внести ясность: я решил вообще никогда не возвращаться назад. Я остаюсь в Фантазии. Мне здесь очень нравится. И потому я с легкостью отказываюсь от всех моих воспоминаний. А что касается будущего Фантазии, то я и сам могу придумать для Девочки Королевы тысячу новых имен. К чему нам Человеческий Мир!

Фалькор вдруг резко развернулся и полетел назад.

— Эй, — крикнул Бастиан, — ты куда? Лети дальше! Я хочу рассмотреть Замок Хорок вблизи!

— Я больше не могу, — угрюмо ответил Фалькор. — Я, правда, больше не могу.

Приземлившись посреди каравана, они застали своих попутчиков в сильном волнении. Оказалось, на караван совершил нападение отряд из полусотни силачей огромного роста в черных панцирях, похожих на жучьи крылья. Многие разбежались и возвращались теперь в караван поодиночке или небольшими группами, другие же храбро дрались, но ничего не смогли поделать. Бронированные великаны тут же сломили их сопротивление, словно для них это была детская игра. Три рыцаря — Икрион, Избальд и Идорн — героически сражались, но им так и не удалось одолеть ни одного противника. Они были побеждены, закованы в цепи, и их куда-то увели. Один из Черных Великанов прокричал напоследок гулким металлическим голосом:

— Слушайте послание Ксайды, владелицы Замка Хорока, Бастиану Бальтазару Багсу! Она требует, чтобы Спаситель Фантазии безоговорочно ей покорился и поклялся служить как верный раб всем, что он может и чем владеет. Если он к этому не готов и замышляет какую-то хитрость, чтобы противостоять воле Ксайды, тогда три его друга, Икрион, Избальд и Идорн, будут преданы позорной и мучительной смерти под пыткой. Пусть же скорее опомнится, потому что срок их жизни истекает завтра с восходом солнца. Таково послание Ксайды, хозяйки Замка Хорока, Бастиану Бальтазару Багсу. Послание передано!

Бастиан до боли прикусил губу. Атрейо и Фалькор, словно окаменев, молча глядели прямо перед собой. Но Бастиан знал, о чем они думают. И как раз то, что они старались не подавать виду, еще больше его раздражало. Но сейчас было не время призывать их к ответу. Позже представится еще подходящий случай.

— Я не поддамся шантажу Ксайды. Уж это-то, я думаю, ясно, — громко сказал он, обращаясь ко всем стоявшим вокруг. — Мы должны сейчас же придумать план, как побыстрей освободить пленных.

— Это будет нелегко, — заметил Илуан, Синий Джинн с орлиным клювом. — С черными молодчиками нам не справиться, даже всем вместе. Мы уже это видели. И даже если ты, Господин, и Атрейо со своим Драконом Счастья поведете нас в бой, мы не скоро ворвемся в Замок Хорок. Жизнь троих рыцарей в руках Ксайды. Как только она увидит, что мы наступаем, она убьет их. По-моему, это очевидно.

— Значит, надо, чтобы она ничего не заметила, — заявил Бастиан. — Мы должны напасть неожиданно.

— Но как это сделать? — спросил Тролль Четыре Четверти, выставив вперед свое гневное лицо. Зрелище было устрашающим. — Ксайда очень хитра, она разгадает любую уловку и подготовится.

— Я боюсь, что так все и будет, — сказал Властелин Гномов. — Нас слишком много, и она не может не заметить, что мы движемся к замку. Такое наступление не скроешь даже ночью. Она наверняка выставила дозорных.

— Тогда, — подумав, сказал Бастиан, — мы можем как раз использовать это, чтобы ввести ее в заблуждение.

— Что ты имеешь в виду. Господин?

— Вы поведете караван назад, обратной дорогой. Пусть думает, что мы пустились наутек, потеряв надежду освободить пленных и бросив их на произвол судьбы.

— А что же будет с пленными?

— Я вместе с Атрейо и Фалькором возьму это на себя.

— Только втроем?

— Да, — сказал Бастиан. — Конечно, в том случае, если Атрейо и Фалькор меня поддержат. А если нет, я освобожу их сам.

Все смотрели на него с восхищением. Те, что стояли поближе, шепотом передавали его слова тем, кто не мог их расслышать.

— О Господин! — воскликнул Синий Джинн. — Это войдет в историю Фантазии! И даже независимо от того, победишь ты или будешь побежден.

— Вы пойдете со мной? — обратился Бастиан к Атрейо и Фалькору. — Или у вас опять какое-нибудь предложение?

— Нет, — тихо сказал Атрейо. — Мы идем с тобой.

— Тогда, — приказал Бастиан, — караван должен сейчас же двинуться в обратный путь. Пока еще светло. Нужно создать впечатление, что мы обратились в бегство. Скорее! Мы же дождемся здесь темноты. А завтра на заре догоним вас вместе с тремя рыцарями. Или вообще не вернемся. Итак, отправляйтесь!

Весь караван низко поклонился Бастиану и двинулся в путь. Бастиан, Атрейо и Фалькор спрятались в зарослях орхидей и в полном молчании, не шевелясь, стали дожидаться ночи.

Когда спустились сумерки, они вдруг услышали тихое побрякивание и увидели пятерых громадных черных молодчиков, вышедших на поляну, где недавно располагался лагерем караван. Они передвигались каким-то странным механическим шагом, в ногу, все как один. Казалось, все у них из черного металла, даже лица как железные маски. Они остановились, все одновременно, повернулись в ту сторону, куда двинулся караван, и, не сказав друг другу ни слова, пошли по его следу четким строевым шагом. И снова все стихло.

— Кажется, план себя оправдывает, — прошептал Бастиан.

— Их было только пятеро. А где же остальные? — удивился Атрейо.

— Эти пятеро как-нибудь уж позовут и всех остальных, — сказал Бастиан.

Когда совсем стемнело, они осторожно выбрались из зарослей и Фалькор бесшумно поднялся в воздух с Бастианом и Атрейо на спине. Он летел как можно ниже, над самыми вершинами леса орхидей, чтобы оставаться незамеченным, в том же направлении, что и сегодня днем. Кругом был полный мрак. Как найти в этой кромешной тьме Замок Хорок? Но тут он сам вдруг вынырнул из темноты. Тысячи окон ярко светились. Ксайда, как видно, придавала большое значение тому, чтобы Замок ее был хорошо виден издали. Да это и понятно — она ведь ждала, что Бастиан к ней придет, правда, с другой целью.

Из осторожности Фалькор приземлился среди орхидей: его отливающая перламутром белая чешуя сверкала, отражая свет окон, и их могли заметить.

Под защитой громадных цветов они пробрались к Замку. Перед высокими воротами стояли на страже десять Великанов в черных латах. И у каждого ярко освещенного окна тоже стоял Великан, черный и неподвижный, как грозная тень.

Замок Хорок был расположен на невысоком холме, расчищенном от зарослей орхидей. Здание и вправду напоминало огромную руку, торчащую из земли. Каждый ее палец представлял собой башню, а большой палец — застекленный крытый балкон, на котором стояла еще одна башня. Суставы пальцев заменяли этажи, а окна этого многоэтажного здания в форме светящихся глаз зорко глядели во все стороны и далеко вперед. Не зря этот замок был прозван Зрячей Рукой.

— Надо разведать, где находятся пленники, — шепнул Бастиан на ухо Атрейо.

Атрейо кивнул и сделал Бастиану знак молчать и оставаться рядом с Фалькором. Сам он без малейшего шороха пополз на животе к Замку. Прошло немало времени, прежде чем он вернулся.

— Я облазил Замок со всех сторон, — шепотом сообщил он. — Там нет другого входа. А этот слишком хорошо охраняется. Только на самом верху среднего пальца я заметил слуховое окно. Возле него вроде нет Великана. Но если мы взлетим на Фалькоре, нас наверняка заметят. Пленники, очевидно, находятся в подземелье. Я один раз слышал протяжный крик из глубины Замка.

Бастиан напряженно думал. Потом тоже заговорил шепотом:

— Я попробую добраться до этого слухового окна. А вы с Фалькором пока отвлекайте стражу. Делайте вид, что мы хотим прорваться в ворота. Вам надо их всех приманить сюда. Но только приманить, понимаешь? Смотри не ввязывайся в драку! А я тем временем попробую проникнуть в Руку, забравшись вверх по стене. Задерживай этих молодчиков сколько сможешь, но не иди на риск. Дай мне добраться до стены и тогда начинай.

Атрейо кивнул и пожал ему руку. Бастиан скинул свой серебряный плащ и исчез в темноте. Он крался, огибая здание на большом расстоянии, и, добравшись до задней стены, услышал громкий голос Атрейо:

— Эй, вы! Слыхали про Бастиана Бальтазара Багса, Спасителя Фантазии? Он пришел! Не для того, чтобы просить милости у Ксайды, а чтобы дать ей последнюю возможность добровольно отпустить пленников! Только при этом условии ей будет сохранена жизнь. Позор Ксайде!

Бастиан едва успел выскочить из зарослей и спрятаться за углом Замка. Атрейо накинул его серебряный плащ и скрутил на голове свои иссиня-черные волосы, придав им форму тюрбана. Тому, кто мало знал их обоих, могло показаться, что это и в самом деле Бастиан.

Черные Броневеликаны, казалось, на мгновение растерялись. Но всего лишь на мгновение. Вот они уже двинулись на Атрейо тяжелым железным шагом. Тени у окон тоже пришли в движение — стража покидала посты, чтобы поглядеть, что происходит у входа. Большой толпой ринулись Великаны из ворот, и, когда первые из них почти уже настигли Атрейо, он увернулся с невиданной ловкостью и в то же мгновение взмыл ввысь на Фалькоре. Великаны размахивали мечами в воздухе и высоко подпрыгивали, но задеть Атрейо, летящего у них над головой, уже не могли.

Бастиан прошмыгнул из-за угла к фасаду и начал карабкаться вверх. Кое-где ему помогали карнизы и подоконники, но чаще приходилось удерживаться, цепляясь за стену кончиками пальцев. Он карабкался все выше и выше. Иногда кусочки стены, в которую он упирался, обламывались у него под ногами и летели вниз. Несколько секунд приходилось висеть на руках, но он подтягивался, находил опору и лез все выше и выше. Когда наконец он добрался до башен, дело пошло быстрее: расстояние между ними было таким узким, что, упираясь спиной в одну, ногами в другую, он мог продвигаться вверх.

Так он долез до слухового окна и шмыгнул в него. И в самом деле оказалось, что здесь наверху — кто знает, почему? — нет ни одного стража. Он открыл дверь и, заметив узкую винтовую лестницу, ведущую вниз, начал бесшумно спускаться. Этажом ниже он увидел двух черных стражей, стоящих у окна и молча наблюдающих за тем, что происходит внизу у ворот. Ему удалось проскользнуть у них за спиной незамеченным.

Сбегая по лестнице, проходя через переходы и коридоры, он спускался все ниже. Ясно было одно: Великаны в черной броне непобедимы в бою, но совсем не годятся в стражники.

Наконец он оказался в подземелье. Повеяло холодом и затхлым запахом плесени. Стража, как видно, убежала наверх ловить мнимого Бастиана Бальтазара Багса — ни один Великан не встретился здесь ему на пути. На стенах были укреплены факелы, освещавшие лестницы и переходы. Бастиан спускался все ниже и ниже. Казалось, под землей не меньше этажей, чем над нею. И вот он достиг самого нижнего этажа подземелья и вошел в темницу, где томились Избальд, Идорн и Икрион.

Узники изнемогали под пыткой. Подвешенные за запястья, они висели на длинных железных цепях над ямой, казавшейся черной бездонной дырой. Цепи были укреплены на потолке темницы с помощью блоков и лебедки, запертой на огромный висячий замок. Ее невозможно было привести в движение. Бастиан стоял растерянный и потрясенный.

Глаза у пленников были закрыты, казалось, они потеряли сознание. Но вот Идорн, Стойкий Рыцарь, приоткрыл один глаз и прошептал пересохшими губами:

Эй, друзья, посмотрите-ка, кто пришел!

Оба рыцаря с трудом подняли веки, но как только они увидели Бастиана, на губах у них промелькнула слабая улыбка.

— Мы знали, что вы не оставите нас в беде, Господин, — прохрипел Икрион.

— Как же мне спустить вас вниз? — спросил Бастиан. — Лебедка заперта.

— Выньте ваш меч, — с трудом проговорил Избальд, — и разрубите цепи.

— Чтобы мы полетели в пропасть? — возразил Икрион. — Это не лучший план.

— Да я и не могу вытащить его из ножен, — сказал Бастиан. — Зиканда должен сам прыгнуть мне в руку.

— Хм, — буркнул Идорн, — вот они, волшебные мечи! Когда он нужен, возьмет да и заупрямится!

— Вот что, — прошептал Избальд. — Ведь есть же где-то ключ от этой лебедки. Куда только они его сунули?

— Где-то здесь одна каменная плита вынималась, — сказал Икрион. — Только вот которая? Я не мог разглядеть, когда меня тянули вверх.

Бастиан изо всех сил напряг зрение. В тусклом свете мерцающего факела было трудно что-либо разглядеть. Но, походив немного взад и вперед по темнице, он заметил, что одна плита пола чуть повыше других. Он осторожно приподнял ее. Под ней лежал ключ!

Теперь он мог отпереть и снять замок. Лебедка начала крутиться с таким скрипом и скрежетом, что наверняка было слышно во всех этажах подземелья. Если Великаны не глухие, для них это прозвучит как сигнал тревоги. Но делать нечего, не останавливать же лебедку! Бастиан все крутил и крутил. Рыцари повисли над краем ямы и стали раскачиваться взад и вперед, стараясь коснуться ногами пола. Когда всем троим это удалось, Бастиан раскрутил лебедку до конца. Обессиленные, они так и остались лежать на полу. Толстые цепи висели у них на запястьях.

Времени для размышлений у Бастиана не было — он слышал уже металлический топот по лестнице подземелья. Сначала казалось, что спускаются всего лишь несколько Великанов, их тяжелые шаги отдавались металлическим звоном на каменных ступенях. Потом топот усилился, их становилось все больше и больше. Стражники вошли в темницу. Их доспехи блестели в неровном свете факелов, как жесткие крылья огромных насекомых. Одинаковым движением руки они выхватили мечи из ножен и как по команде двинулись на Бастиана, застывшего в конце узкого прохода в темницу.

И тут вдруг Зиканда выпрыгнул из своих ржавых ножен и сам лег в его руку. Словно молния, сверкнуло лезвие меча, ударив первого из Великанов, и не успел еще Бастиан понять, что случилось, как тот разлетелся на куски. И тут-то выяснилось, что это за молодчики! Внутри у них была пустота! Они состояли только из доспехов, которые передвигались сами собой.

Позиция, занятая Бастианом, оказалась очень удобной: через узкую дверь подземелья к нему мог пройти всякий раз только один Броневеликан. Они подходили к Бастиану один за другим, и одного за другим Зиканда разрубал на куски — осколки так и летели. Вскоре они уже лежали кучей на полу, как гора черной скорлупы от яиц какой-то невиданной громаднейшей птицы. После того как штук двадцать Броневеликанов разлетелись на куски, остальные, видно, решили изменить тактику. Они отступили, чтобы выманить Бастиана с его места и занять более выгодное положение.

Бастиан использовал этот момент, чтобы разбить мечом цепи на запястьях трех рыцарей. Икрион и Идорн с трудом поднялись с пола и попробовали вытащить из ножен свои мечи, чтобы помочь Бастиану обороняться, — их почему-то забыли разоружить. Но руки у них онемели от долгой пытки и не слушались. Избальд же, самый юный и хрупкий, был даже не в состоянии сам подняться на ноги. Пришлось поддерживать его с двух сторон.

— Не беспокойтесь, — сказал Бастиан. — Зиканда не нуждается в помощи. Держитесь за моей спиной и не осложняйте дела, пытаясь мне помочь.

Они вышли из темницы, медленно поднялись по лестнице и очутились в большом помещении, похожем на зал. Вдруг погасли все факелы. Но Зиканда сиял ясным светом и освещал все вокруг.

Снова послышался металлический топот Броневеликанов. Они приближались толпой.

— Быстрее назад, на лестницу! — сказал Бастиан. — Я буду защищаться здесь!

Убедиться, что рыцари выполнили приказ, у него уже не было времени, потому что меч Зиканда сверкнул в его руке и начал плясать. Резкий белый свет озарил зал, стало светло как днем. Хотя нападавшие, оттеснив Бастиана от двери, обступили его теперь со всех сторон, ни один из них ни разу не задел его мечом. Зиканда вихрем кружился вокруг Бастиана с такой быстротой, что казалось, будто это сотня мечей, неотличимых один от другого.

И вот уже Бастиан стоит посреди поля боя один, а вокруг него груды осколков от разбитых черных доспехов. Мертвая тишина.

— Идите сюда! — крикнул Бастиан. Три рыцаря вышли из двери, ведущей с лестницы в зал, и замерли в изумлении.

— Вот это да! — сказал Икрион, покрутив ус. — Такого я еще не видал, клянусь честью!

— Я буду рассказывать об этом моим внукам, — запинаясь, пробормотал Избальд.

— Они, к сожалению, не поверят, — с досадой добавил Идорн.

Бастиан стоял в нерешительности с мечом в руке. И вдруг меч сам прыгнул обратно в ножны.

— Как видно, опасность миновала, — сказал Бастиан.

— Во всяком случае, такая, какую можно победить мечом, — заметил Идорн. — А теперь что нам делать?

— Теперь я хотел бы познакомиться с Ксайдой, — ответил Бастиан. — Мне надо кое о чем с ней поговорить.

Вчетвером они поднялись по лестнице и дошли наконец до этажа, находящегося на уровне земли. Здесь, в помещении, похожем на вестибюль, их ждали Атрейо и Фалькор.

— Молодцы, ребята! Здорово это у вас получилось! — сказал Бастиан и похлопал Атрейо по плечу.

— Что сталось с Великанами? — спросил Атрейо.

— Пустые орехи! — снисходительно бросил Бастиан. — А где же тут Ксайда?

— Наверху, в своем Волшебном Зале, — ответил Атрейо.

— Пошли со мной! — сказал Бастиан. Он накинул на плечи серебряный плащ, который отдал ему Атрейо, и они стали взбираться по широкой каменной лестнице, ведущей в верхние этажи здания. Фалькор шагал по ступеням вслед за ними.

Когда Бастиан в окружении своих соратников вошел в Волшебный Зал, Ксайда поднялась с трона из красных кораллов. Она была гораздо выше Бастиана и очень красива. На ней было длинное одеяние из фиолетового шелка, а ее огненно-красные волосы были уложены в высокую прическу: хитросплетение больших кос и маленьких косичек. Лицо у нее было бледное, как мрамор, и такие же бледные тонкие руки с длинными пальцами. Взгляд ее приводил в замешательство. В нем было что-то очень странное и смущающее. Бастиан не сразу разглядел, что причиной тому ее разноцветные глаза — один зеленый, другой красный. Казалось, она боится Бастиана — она дрожала. Бастиан встретился с ней взглядом, и она опустила глаза с длинными ресницами.

Зал наполняли причудливые предметы непонятного назначения: большие глобусы с нарисованными на них картинами, звездные часы с маятником, подвешенные к потолку. Повсюду стояли дорогие курильницы, украшенные драгоценными камнями. Из них поднимались облака густого разноцветного дыма. Дым, как туман, стелился по полу и выползал из дверей зала.

Бастиан пока еще не сказал ни слова. И Ксайду это, как видно, привело в замешательство. Она вдруг бросилась к нему и упала перед ним на колени. Потом взяла его ногу и поставила себе на голову.

— Мой Господин и Повелитель, — произнесла она глубоким бархатным голосом, словно окутанным легкой дымкой, — никто не может тебе противостоять здесь, в Фантазии. Ты могущественнее всех магов и опаснее всех демонов. Если бы ты пожелал отомстить мне за то, что я по глупости не понимала твоего величия, ты мог бы просто раздавить меня ногой. Я заслужила твой гнев. Но если ты хочешь явить твое столь прославленное великодушие и по отношению к недостойной, то выслушай меня! Я покоряюсь тебе и клянусь служить как послушная рабыня, всем, что я могу и чем владею, и подчиняться во всем. Я буду смиренной твоей ученицей, буду читать по глазам и тут же исполнять любое твое желание. Я раскаиваюсь в моих прежних дурных намерениях и молю тебя о помиловании.

— Встань, Ксайда! — сказал Бастиан. Он гневался на нее, но речь волшебницы ему понравилась. Если она и впрямь решилась пойти против него лишь по неведению, если она и вправду так горько раскаивается, то было бы недостойно ее за это наказывать. А теперь она даже готова учиться у него и угадывать все его желания. Так есть ли причина отказать в ее просьбе?

Ксайда поднялась с пола и стояла теперь перед ним, низко опустив голову.

— Ты будешь мне подчиняться? — спросил он. — Даже если тебе будет тяжело выполнять то, что я прикажу? Подчиняться безропотно и беспрекословно?

— О да, мой Господин и Повелитель, — отвечала Ксайда, — и ты увидишь, что мы одолеем все и всего добьемся, если объединим мое волшебное искусство с твоей силой и властью.

— Хорошо, — ответил Бастиан, — в таком случае я беру тебя к себе на службу. Ты покинешь этот Замок и пойдешь со мной к Башне Слоновой Кости, где я собираюсь встретиться с Девочкой Королевой.

Глаза Ксайды на долю секунды загорелись красно-зеленым огнем, но она тут же опустила ресницы и сказала:

— Я покоряюсь, о мой Господин и Повелитель! Они все вместе спустились по лестнице и вышли из Замка.

— Нам надо прежде всего разыскать наших спутников, — решил Бастиан, — кто знает, где они теперь!

— Не очень далеко отсюда, — сказала Ксайда. — Я немного помогла им сбиться с пути.

— В последний раз, — сказал Бастиан.

— В последний раз, мой Господин, — повторила она. — Но как же мы туда пойдем? Ночью, по этому лесу?

— Мы полетим на Фалькоре, — заявил Бастиан. — Он достаточно силен, чтобы поднять в воздух нас троих.

Фалькор посмотрел на Бастиана. Его глаза, рубиново-красные шары, сверкали.

— Да, я достаточно силен, Бастиан Бальтазар Багс, — прогремел он, и в голосе его звучала бронза, — но я отказываюсь лететь, если она на меня сядет.

— И все-таки ты полетишь, — сказал Бастиан, — потому что я тебе это приказываю!

Дракон Счастья поглядел на Атрейо, и тот украдкой кивнул ему. Но Бастиан это заметил.

Они сели на спину Фалькора втроем, и он тут же поднялся ввысь.

— Куда? — спросил он.

— Прямо вперед, — сказала Ксайда.

— Куда? — переспросил Фалькор, будто и не слыхал ее приказа.

— Вперед! — крикнул Бастиан. — Ты прекрасно все понял!

— Ладно, лети, — тихо сказал Атрейо, и Фалькор подчинился.

Немного погодя — уже начинало светать — они увидели внизу костры бивуака, и Дракон Счастья приземлился. За это время к каравану присоединились новые посланцы и многие из них разбили принесенные с собой палатки. Лагерь походил на настоящий городок: палатки выстроились рядами, словно улицы, по краю леса орхидей, на широкой опушке, поросшей цветами.

— Сколько же нас теперь? — осведомился Бастиан. Синий Джинн, который в его отсутствие возглавлял процессию и явился сейчас приветствовать Бастиана и прибывших с ним, разъяснил, что точно сосчитать участников шествия пока не удалось, но их уже наверняка не меньше тысячи.

Однако есть одно довольно странное обстоятельство. Вскоре после того, как караван расположился на привал, еще до полуночи, к лагерю приблизились пять Великанов в черной броне. Правда, они вели себя мирно и остановились в сторонке. Никто, конечно, не решился к ним подойти. Они несут большой паланкин из красных кораллов. Но в нем никто не сидит — он пустой.

— Это мои носильщики, — сказала Ксайда, просительно взглянув на Бастиана. — Я выслала их вперед вчера вечером. Это самый приятный способ путешествовать. Если только ты разрешишь мне, мой Господин.

— Мне это не нравится, — вмешался Атрейо.

— А почему? — спросил Бастиан. — Что ты имеешь против?

— Она может путешествовать, как ей угодно, — резко сказал Атрейо. — Но она выслала паланкин уже вчера вечером. Значит, она заранее знала, что явится сюда. Таков был ее план, Бастиан. Твоя победа — на самом деле поражение. Она нарочно дала себя победить, чтобы на свой лад тебя завоевать.

— Прекрати! — крикнул Бастиан, покраснев от гнева. — Я не спрашиваю твоего мнения! Хватит с меня твоих поучений! А теперь ты еще берешься оспаривать мою победу и выставлять на посмешище мое великодушие!

Атрейо хотел было что-то возразить, но Бастиан закричал на него:

— Заткнись! И оставь меня в покое! Если вам с Фалькором не нравится, что я делаю, можете идти своей дорогой! На все четыре стороны! Я вас не держу! Вы мне надоели!

Бастиан скрестил руки на груди и повернулся спиной к Атрейо. Толпа вокруг него затаила дыхание. Некоторое время Атрейо стоял, словно застыв, молча, выпрямившись во весь рост. Никогда еще Бастиан не отчитывал его при других. Ему так сдавило горло, что он с трудом мог дышать. Он подождал еще немного, но Бастиан не повернулся к нему лицом, и тогда он медленно побрел прочь. Фалькор последовал за ним.

Ксайда улыбалась. Это была недобрая улыбка.

А у Бастиана в эту минуту окончательно стерлось воспоминание о том, что в своем Человеческом Мире он был ребенком.

Все новые и новые посланцы изо всех стран Фантазии присоединялись к каравану, шедшему во главе с Бастианом к Башне Слоновой Кости. Считать участников этого похода было бесполезно, потому что едва успевали пересчитать идущих, как к ним присоединялись все новые путники. Этот многотысячный караван каждое утро приходил в движение и трогался в путь, а когда останавливался на привал, то выстраивал невиданный палаточный город — самый странный, какой только можно вообразить. Спутники Бастиана сильно отличались друг от друга не только внешним видом, но и величиной. Поэтому некоторые палатки были размером с цирковой балаган, а другие с наперсток. Так же и повозки, тележки, коляски, тачки, на которых путешествовали посланники стран Фантазии, имели самую разнообразную форму, и описать их всех нет ни малейшей возможности. Тут были и самые обыкновенные телеги, кареты, фургоны, экипажи, и нелепые перекатывающиеся бочки, и подпрыгивающие шары, и какие-то чудные сосуды, передвигавшиеся на собственных ножках, и ползающие цистерны, цилиндры, ящички, шкатулки, футляры, садки.

Для Бастиана тоже расставляли палатку, и палатка эта была самая роскошная из всех — в форме маленького дома, из блестящего, богатого красками шелка, с картинами, вышитыми серебром и золотом. На крыше ее развевался флаг, украшенный гербом в виде подсвечника. Пол этого шатра был выстлан мягкими одеялами и подушками. Где бы ни разбивал лагерь караван, в центре его всегда возвышался шатер. А Синий Джинн, ставший тем временем камердинером и телохранителем Бастиана, стоял перед входом на страже.

Атрейо и Фалькор все еще находились среди спутников Бастиана, но после того, как он при всех отругал их, еще ни разу он не сказал им ни слова. Бастиан втайне ждал, что Атрейо сдастся и попросит у него прощения. Но Атрейо, видимо, и не думал этого делать. Да и Фалькор вроде бы не был расположен относиться к Бастиану с большим почтением. Вот как раз этому-то, считал Бастиан, они и должны научиться! Если спор идет о том, кто дольше выдержит, то им придется согласиться, что воля у Бастиана железная. Но когда они сдадутся, он встретит их с распростертыми объятиями. Атрейо встанет перед ним на колени, но он поднимет его и скажет: «Ты не должен стоять на коленях, Атрейо, потому что ты был и останешься моим другом»…

Но пока что Атрейо и Фалькор плелись в самом хвосте каравана. Фалькор, казалось, вообще разучился летать и шел пешком, а Атрейо шагал с ним рядом, низко опустив голову. Если раньше они летели в авангарде каравана, чтобы осмотреть местность, то теперь тащились, как арьергард, позади всех. Бастиана это не радовало, но он ничего не мог изменить.

Когда караван был в пути, Бастиан обычно скакал впереди на лошачихе Йихе. Но все чаще случалось, что ему надоедало ехать верхом, и тогда он на время переходил в паланкин Ксайды. Она принимала его с большими почестями и, предоставив ему самое удобное место, садилась у его ног. И всегда у нее была наготове интересная тема для разговора, и никогда она не расспрашивала о его прошлом в Человеческом Мире, с тех пор как заметила, что ему неприятно об этом говорить. Она почти непрерывно курила кальян, стоявший с ней рядом, — трубка его была похожа на смарагдово-ядовито-зеленую гадюку, а мундштук, который она держала длинными мраморно-белыми пальцами, напоминал змеиную голову. Когда она затягивалась, казалось, будто она целует змею. Облачко дыма, которое она с наслаждением выпускала изо рта и из носа, при каждой затяжке меняло цвет: то оно было голубым, то желтым, то розовым, то зеленым, то лиловым.

— Я давно хотел спросить тебя, Ксайда… — сказал Бастиан в одно из таких посещений, в раздумье глядя на Великанов в черных панцирях (те все несли и несли паланкин, шагая в ногу мерным механическим шагом).

— Твоя рабыня слушает, — вкрадчиво ответила Ксайда.

— Когда я победил твоих Великанов, — продолжал Бастиан, — оказалось, что они состоят только из доспехов. Внутри они пустые. Что же приводит их в движение?

— Моя воля, — улыбнулась Ксайда. — Именно потому, что они пусты, они послушны моей воле. Моя воля может управлять всем, что пусто.

Она внимательно смотрела на Бастиана своими разноцветными глазами.

Бастиан чувствовал, что его тревожит ее взгляд… Но вот уже она опустила длинные ресницы.

— А я тоже мог бы управлять ими? Моей волей?

— О, конечно, мой Господин и Повелитель. В сто раз лучше, чем я! Потому что я ведь по сравнению с тобой просто ничтожество. Хочешь попробовать?

— Не сейчас, — сказал Бастиан. Ему вдруг стало как-то не по себе. — В другой раз.

— Неужели тебе больше нравится трястись на старой лошачихе, — продолжала Ксайда, — чем предоставить роботам, управляемым твоей волей, нести себя в паланкине?

— Йиха радуется, когда я на ней еду, — сказал Бастиан, нахмурившись. — Она гордится, что может меня везти.

— Так, значит, ты скачешь на ней верхом ради нее самой?

— А почему бы и нет? Что тут плохого? Ксайда выпустила изо рта зеленую струйку дыма.

— О, ничего, мой Господин! Разве может быть плохо то, что делаешь ты?

— К чему ты клонишь, Ксайда?

— Ты слишком много думаешь о других, мой Господин и Повелитель, — прошептала она, склонив набок огненно-рыжую голову. — Но никто не достоин отвлекать твое внимание от твоего собственного, исключительно важного развития. Если ты на меня не рассердишься, о Господин, я решусь дать тебе совет: больше думай о своем совершенствовании!

— Но какое отношение это имеет к старой Йихе?

— Почти никакого, мой Господин. Почти совсем никакого. Только она не достойна такого всадника, как ты. Мне обидно видеть тебя на… столь ничтожном скакуне. Все твои спутники удивляются, глядя, как ты скачешь на ней верхом. Один только ты, мой Господин и Повелитель, не знаешь, какого почета заслуживаешь!

Бастиан ничего не сказал, но слова Ксайды произвели на него сильное впечатление.

Когда караван во главе с Бастианом верхом на Йихе проходил на другой день по цветущей долине, пробираясь сквозь заросли благоухающей сирени, росшей здесь небольшими островками, Бастиан решил во время полуденного привала принять предложение Ксайды.

— Послушай, Йиха, — сказал он, погладив лошачиху. — Настало время, когда нам придется расстаться.

Йиха издала жалобный крик.

— Но почему же, мой Господин? — печально спросила она. — Разве я плохо несла свою службу? — Из ее темных глаз текли слезы.

— Нет, нет, — поспешно возразил Бастиан, стараясь ее утешить. — Наоборот, весь этот долгий путь ты так осторожно меня везла, была так терпелива и послушна, что я хочу тебя вознаградить.

— Не надо мне никакой другой награды, — возразила Йиха. — Только бы и дальше служить тебе. Чего еще я могу пожелать? Лишь бы ты на мне все ехал да ехал!

— Но разве ты не говорила, — продолжал Бастиан, — что тебе грустно, потому что у таких, как ты, не бывает детей?

— Да, — огорченно отвечала Йиха, — ведь я, когда совсем состарюсь, рассказывала бы им об этих днях.

— Хорошо, — сказал Бастиан. — Тогда я поведаю тебе одну историю, и она должна сбыться, стать правдой. Но только тебе одной. Потому что она — твоя.

И тут он стал шептать в длинное ухо Йихи:

— Недалеко отсюда в зарослях сирени ждет тебя отец твоего сына. Это белый жеребец с крыльями из лебяжьих перьев. Его грива и хвост так длинны, что метут землю. Вот уже много дней он следует за нами, потому что любит тебя неземной любовью.

— Меня?! — воскликнула Йиха чуть ли не с испугом. — Но ведь я просто самка лошака и уже не так молода!

— Для него, — тихо сказал Бастиан, — ты самое прекрасное создание Фантазии. Как раз потому, что ты такая, какая ты есть. И может быть, еще потому, что ты носила меня на своей спине. Но он очень застенчив и не решается к нам приблизиться на глазах у этой огромной толпы. Придется тебе самой пойти к нему, иначе он умрет от тоски.

— Боже мой, неужели с ним так плохо? — растерянно сказала Йиха.

— Да, — прошептал Бастиан ей в ухо, — и потому я прощаюсь с тобой, Йиха. Беги к нему, и ты его найдешь.

Йиха сделала несколько шагов, потом снова вернулась к Бастиану.

— По правде сказать, — вздохнула она, — я немного боюсь.

— Мужайся, — подбодрил ее Бастиан, улыбнувшись, — и не забудь рассказать обо мне твоим детям и внукам.

— Спасибо, Господин, — ответила Йиха. Ответ ее был прост, как всегда.

Бастиан долго смотрел ей вслед, слушал, как она удаляется, цокая копытами, и не чувствовал радости. Он вошел в свой роскошный шатер, лег на мягкие подушки и стал глядеть в потолок. Снова и снова повторял он себе, что исполнил самое заветное желание Йихи. Но мрачное настроение не проходило. Да, многое зависит от того, когда и почему делаешь кому-нибудь приятное.

Но это касалось только Бастиана. А Йиха и в самом деле нашла белоснежного крылатого жеребца и справила с ним свадьбу. И потом у них родился сын, белый крылатый лошак, которого назвали Патаплан. Впоследствии он стал знаменит и о нем много говорили в Фантазии. Но это уже совсем другая история, и мы расскажем ее как-нибудь в другой раз.

С этого времени Бастиан стал путешествовать в паланкине Ксайды. Она даже предложила ему ехать в одиночестве — а она, мол, пойдет рядом пешком, чтобы предоставить ему как можно больше удобств. Но Бастиан не захотел принять от нее такую жертву. И вот они сидели теперь вдвоем в просторном коралловом паланкине, который плыл впереди процессии. Бастиан был немного расстроен и раздражен на Ксайду за то, что она дала ему совет расстаться с Йихой. И Ксайда скоро это почувствовала: его односложные ответы очень затрудняли беседу.

Чтобы его подбодрить, она весело сказала:

— Я хочу сделать тебе подарок, мой Господин и Повелитель, если ты окажешь мне милость его принять.

Она вытащила из-под подушки сиденья небольшую шкатулку, украшенную драгоценностями. Бастиан выпрямился и вопросительно посмотрел на Ксайду. Раскрыв шкатулку, она достала из нее тоненький поясок, похожий на цепочку из подвижных бусин прозрачного стекла.

— Что это? — спросил Бастиан.

Пояс дребезжал и тихонько звякал в ее руке.

— Это Пояс-Невидимка. Того, кто его наденет, он делает невидимым. Но ты, мой Господин, должен дать ему имя, чтобы он тебя слушался.

Бастиан внимательно рассмотрел Пояс и сказал:

— Пояс Гемаль.

— Ну, теперь он твой, — кивнула Ксайда с улыбкой.

Взяв у нее Пояс, Бастиан в нерешительности держал его в руках.

— А ты не хочешь сразу его испробовать? — спросила Ксайда. — Убедиться в его возможностях?

Бастиан надел Пояс и почувствовал, что он как раз по нему — словно на заказ. Только увидеть самого себя он уже не мог. Это было крайне неприятное ощущение. Он попробовал тут же расстегнуть застежку, но это ему не удалось: он не видел ни Пояса, ни своих собственных рук.

— Помоги мне, — еле выговорил он, задыхаясь. Он вдруг испугался, что никогда больше не сможет снять с себя этот Пояс Гемаль и навсегда останется невидимкой.

— Сперва надо научиться с ним обращаться, сказала Ксайда. — Со мной было то же самое, мой Господин и Повелитель. Разреши мне тебе помочь!

Она протянула руку, сделала какое-то движение в воздухе, и застежка мгновенно расстегнулась. Бастиан снова увидел самого себя. Он вздохнул с облегчением и рассмеялся. Ксайда тоже улыбнулась и затянулась дымом из мундштука с головкой змеи. Все-таки ей удалось отвлечь его от раздумий и настроить на другие мысли!

— Ну, вот ты и защищен ото всех бед и напастей, — мягко заметила она. — А для меня это значит больше, чем я могу тебе сказать, мой Господин и Повелитель!

— Ото всех бед и напастей? — переспросил Бастиан, все еще немного растерянный. — А разве мне грозит беда?

— О, никому тебя не одолеть, если ты поведешь себя мудро, — прошептала Ксайда. — Опасность только в тебе самом. И потому-то так трудно тебя от нее защитить!

— Как это — во мне самом? — удивился Бастиан.

— Быть мудрым значит быть выше всего. Никого не ненавидеть и никого не любить. Но тебе, мой Господин, небезразлична дружба. Твое сердце не охладело, не потеряло способности к состраданию, не стало как снежная вершина горы. И пока это так, кто-нибудь может причинить тебе зло.

— Кого ты имеешь в виду?

— Того, к кому ты все еще благоволишь, мой Господин, несмотря на всю его самонадеянность и наглость.

— Кто это? Выражайся точнее.

— Дерзкий и непочтительный маленький дикарь из племени Зеленокожих, Господин.

— Атрейо?

— Да. А с ним и его Фалькор, потерявший стыд и совесть.

— И они-то хотят причинить мне зло? — Бастиан чуть не рассмеялся.

Ксайда сидела молча, опустив голову.

— Этому я не верю и никогда не поверю, — заявил Бастиан. — И не хочу больше слышать об этом.

Ксайда не отвечала. Только опустила голову еще ниже.

После долгого молчания Бастиан спросил:

— И что же, по-твоему, замышляет против меня Атрейо?

— Мой Господин, — прошептала Ксайда, — я жалею, что заговорила об этом! Считай, что я тебе ничего не сказала.

— Нет уж, теперь выкладывай все! — крикнул Бастиан. — И не говори намеками! Что ты знаешь?

— Я дрожу от твоего гнева, мой Господин, — пролепетала Ксайда. Она и в самом деле дрожала всем телом. — Но даже под страхом смерти я скажу тебе всю правду: Атрейо задумал забрать у тебя Знак Девочки Королевы. Потихоньку или силой.

На мгновение у Бастиана перехватило дыхание.

— Ты можешь это доказать? — спросил он хрипло. Ксайда отрицательно покачала головой и пробормотала:

— Мои знания не из тех, что требуют доказательств.

— Тогда держи их при себе, — сказал Бастиан, покраснев от гнева. — И не клевещи на самого честного и храброго юношу во всей Фантазии!

С этими словами он выпрыгнул из паланкина и быстро пошел вперед.

Ксайда в задумчивости постукивала пальцами по змеиной головке своей курильницы. Ее зелено-красные глаза вспыхивали и мерцали. Но вскоре она снова улыбнулась и сказала, выпуская изо рта фиолетовый дым:

— Ну что ж, ты еще в этом убедишься, мой Господин и Повелитель. Пояс Гемаль тебе это докажет.

Когда караван расположился на ночлег, Бастиан вошел в свой шатер, приказав Илуану, Синему Джинну, никого не впускать, и уж ни в коем случае Ксайду. Ему хотелось побыть одному и все обдумать.

Конечно, то, что волшебница сказала про Атрейо, даже недостойно размышлений. Но его мысли занимало другое: ее слова о мудрости, брошенные как бы между прочим. Как много он пережил: страхи и радости, печали и торжество победы. Не успевало сбыться одно его желание, как он уже торопил другое, ни на минуту не зная покоя. Ничто его не удовлетворяло. Но быть мудрым значит быть выше всего, выше радостей и страданий, выше страха и сострадания, тщеславия и обид. Быть мудрым значит стоять надо всем, никого не ненавидеть и никого не любить, а к неприязни других, как и к их привязанности, относиться с полным равнодушием. Кто поистине мудр, тот ничего не принимает близко к сердцу. Он недосягаем, и ничто не может его задеть. Да, быть таким! Это достойно стать его последним желанием! И оно приведет его к Истинному Желанию, о котором говорил Граограман. Теперь наконец он понял, что тот имел в виду. И он пожелал стать великим мудрецом, самым мудрым во всей Фантазии!

Немного погодя он вышел из шатра. Царила глубокая тишина.

Светил месяц, и только теперь Бастиан обратил внимание на окрестности. Палаточный городок расположился в котловине, окруженной со всех сторон горами причудливой формы. В долине взгляд еще различал небольшие рощицы и кустарник, но на склонах гор растительность становилась все более скудной, а еще выше вообще ничего не росло. Скалистые вершины вздымались ввысь, образуя разнообразные фигуры, словно созданные рукою скульптора-великана. Ветер стих, не оставив на небе ни облачка. Звезды ясно сияли, и казалось, они ближе к земле.

Высоко-высоко, на вершине самой высокой горы, Бастиан вдруг заметил что-то вроде строения с куполом. Оттуда падала узкая полоска света. Там, видно, кто-то жил.

— Я тоже это заметил, мой Господин, — раздался клекочущий голос Илуана. Он стоял на посту возле входа в шатер. — Что бы там могло быть?

Не успел он это сказать, как издалека долетел какой-то странный клич, похожий на крик совы, но гораздо мощнее и протяжнее: «Угу-гу-гу!». Клич прозвучал снова и снова, но теперь уже подхваченный многими голосами.

Это и в самом деле оказались совы. Их было шесть, как вскоре смог разглядеть Бастиан. Они приближались, слетев с горной вершины, на которой стояло увенчанное куполом строение. Они парили в воздухе на неподвижных крыльях, и по мере их приближения становилось все яснее, какие они огромные. Они летели с невероятной скоростью, глаза их светились, уши с пушистыми кисточками стояли торчком. Их полет был совершенно бесшумен. Когда они приземлялись перед шатром Бастиана, не слышно было даже легкого шороха маховых перьев.

И вот они сидели на земле, ростом больше Бастиана, вертя во все стороны головой с огромными круглыми глазами. Бастиан подошел поближе.

— Кто вы такие и кого ищете?

— Нас послала Ушту, Мать Предчувствий, — отвечала одна из сов. — Мы летучие посланцы Звездного Монастыря Гигам.

— Что это за монастырь? — спросил Бастиан.

— Это оплот мудрости, — отвечала другая сова. — Там живут Монахи Познания.

— А кто такая Ушту? — допытывался Бастиан.

— Одна из троих Глубоко Мыслящих. Они втроем главенствуют над Монастырем и учат монахов познанию, — пояснила третья сова. — Мы — послы ночи и принадлежим ей.

— Если бы сейчас был день, — добавила четвертая сова, — тогда бы Ширкри, Отец Обозрения, послал своих послов — это орлы. А в час сумерек, между днем и ночью, послов посылает Йизипу, Сын Разума, и его послы — лисы.

— Кто они — Ширкри и Йизипу?

— Двое других Глубоко Мыслящих. Они наши Старшие.

— А кого вы здесь ищете?

— Мы ищем Великого Всезная, — сказала шестая сова. — Троим Глубоко Мыслящим известно, что он пребывает в этом палаточном городе. И они просят у него просветления.

— Великий Всезнай? — переспросил Бастиан. — Кто же это такой?

— Его имя, — ответили шесть сов хором, — Бастиан Бальтазар Багс.

— Вы уже нашли его, — сказал Бастиан. — Это я. Совы дружно поклонились ему до земли, и это выглядело довольно комично, несмотря на их устрашающий рост.

— Трое Глубоко Мыслящих, — сказала первая сова, — смиренно и почтительно просят, чтобы ты посетил их и разрешил вопрос, который они не смогли разрешить за всю свою долгую жизнь.

Бастиан в раздумье потер подбородок.

— Хорошо, — сказал он, — но я возьму с собой двоих учеников.

— Нас шестеро, — ответила сова. — Каждые две могут перенести одного из вас по воздуху. Бастиан обернулся к Синему Джинну:

— Илуан, приведи сюда Атрейо и Ксайду. Джинн поспешно удалился.

— На какой же вопрос, — поинтересовался Бастиан, — они ждут от меня ответа?

— О Великий Всезнай, — отвечала одна из сов, — мы ведь всего лишь невежественные летучие посланцы и не принадлежим даже к самому низшему разряду Монахов Познания. Как же мы можем сообщить тебе вопрос, который трое Глубоко Мыслящих не смогли разрешить за всю свою долгую жизнь?

Через несколько минут Илуан вернулся вместе с Атрейо и Ксайдой. Он уже объяснил им по дороге суть дела.

Подойдя к Бастиану, Атрейо тихо спросил:

— Почему я?

— Да, — осведомилась и Ксайда, — почему он?

— Это вы еще узнаете, — ответил Бастиан.

Оказалось, что совы, словно бы зная все заранее, принесли с собой три трапеции. Каждые две совы вцепились когтями в веревку, на которой висела трапеция. Бастиан, Атрейо и Ксайда сели на перекладины, и огромные ночные птицы поднялись вместе с ними ввысь.

Долетев до Звездного Монастыря, они увидели, что большой купол — это только верхняя часть громадного здания, состоящего из многих корпусов, соединенных друг с другом. Каждый из них имел вид шестигранника с множеством маленьких окошек. Окруженное высокой стеной, здание это возвышалось над крутым обрывом, недоступное для непрошеных гостей.

В корпусах, напоминавших по форме игральную кость, находились кельи Монахов Познания, библиотеки, хозяйственные помещения и убежища для посланцев. Под большим куполом был расположен зал, в котором трое Глубоко Мыслящих читали лекции и проводили учебные занятия.

Монахи Познания были фантазийцами самого разнообразного вида и происхождения. Но, поступив в монастырь, все они должны были прервать всякую связь со своей семьей и страной. Жизнь этих монахов, суровая и полная самоотречения, была целиком посвящена мудрости и познанию. И не всякого желающего принимали в эту общину. Экзамены устраивались очень трудные, и трое Глубоко Мыслящих были тут неумолимы. Так получалось, что здесь жило одновременно не больше трехсот монахов, но это были умнейшие создания во всей Фантазии. В иные времена община сокращалась и до семи фантазийцев. Но это не меняло строгих требований на экзаменах. Сейчас в Монастыре было немногим больше двухсот монахов и монахинь.

Когда Бастиан в сопровождении Атрейо и Ксайды был введен в большой учебный зал, он застал здесь очень разнообразную толпу фантастических созданий. Но все они, независимо от величины и внешнего вида, одеты были в черно-коричневые монашеские рясы. Можно себе представить, как выглядели в таком одеянии уже упоминавшиеся прежде Бродячие Обломки или Мелюзга.

Трое Глубоко Мыслящих фигурой напоминали человека. Но головы у них были не как у людей. У Ушту, Матери Предчувствия, было лицо совы. У Ширкри, Отца Обозрения, была голова орла, а у Йизипу, Сына Разума, — голова лисы. Они сидели на высоких каменных стульях и потому казались очень большими. Вид у них был величественный — Атрейо и даже Ксайда при виде их слегка смутились и оробели. Но Бастиан подошел к ним непринужденной походкой. В большом зале царила глубокая тишина.

Ширкри, который, как видно, был самым главным из троих и сидел в середине, медленным жестом руки указал Бастиану на пустой трон, стоявший напротив. Бастиан сел.

После непродолжительного молчания Ширкри начал свою речь. Он говорил тихо, но голос его звучал торжественно и значительно.

— С древних времен мы размышляем о загадке нашего Мира. Йизипу решает ее иначе, чем Ушту, а ее догадка подсказывает не то, что вижу я. Но и я, в свою очередь, смотрю на это по-иному, чем думает Йизипу. Так дальше продолжаться не может. И потому мы попросили тебя. Великий Всезнай, прийти к нам и открыть нам истину. Согласен ли ты исполнить нашу просьбу?

— Да, я согласен, — отвечал Бастиан.

— Так слушай же. Великий Всезнай, наш вопрос. Что такое Фантазия?

Бастиан немного помолчал и сказал:

— Фантазия — это История, Конца Которой Нет.

— Дай нам время, чтобы понять твой ответ, — попросил Ширкри. — Встретимся здесь завтра ночью в тот же час.

Трое Глубоко Мыслящих и Монахи Познания молча поднялись. Все вышли из зала.

Бастиана, Атрейо и Ксайду проводили в кельи для гостей, где каждого ожидала скромная трапеза. На деревянных топчанах лежали простые грубошерстные одеяла. Бастиана и Атрейо вполне устраивала такая постель, но Ксайда хотела бы наколдовать себе более приятное ложе для сна. Однако ей пришлось убедиться, что в Монастыре ее волшебные чары не имеют силы.

На другую ночь в тот же час все Монахи Познания и трое Глубоко Мыслящих снова собрались в Большом Зале под Куполом. Бастиан опять сел на трон, Ксайда и Атрейо встали по сторонам.

На этот раз Ушту, Мать Предчувствия, обратилась к Бастиану, и взгляд ее больших совиных глаз выражал почтение и восхищение.

— Мы размышляли о твоем учении. Великий Всезнай, но у нас возник новый вопрос. Если Фантазия — это, как ты говоришь, «Бесконечная История», то где же записана эта История?

Бастиан опять немного помолчал, а потом ответил:

— В книге с шелковым переплетом медно-красного цвета.

— Дай нам время, чтобы понять твои слова, — сказала Ушту. — Встретимся здесь завтра ночью в тот же час.

Дальше все происходило так же, как и в прошлую ночь. На третью ночь, когда все вновь собрались в Большом Зале под Куполом, слово взял Йизипу, Сын Разума:

— Мы и на этот раз долго думали над твоим учением, Великий Всезнай. И опять мы стоим перед новым вопросом, не зная ответа. Если Мир Фантазии — это «Бесконечная История», и если эта История записана в книге с шелковым переплетом медно-красного цвета, то где же тогда эта книга?

После недолгого молчания Бастиан отвечал:

— На чердаке школы.

— Великий Всезнай, — возразил ему Йизипу, Лисоголовый, — мы не сомневаемся в истинности того, что ты нам поведал. И все же мы просим тебя позволить нам увидать эту Истину. Ты это можешь?

Бастиан немного подумал и сказал:

— Пожалуй, могу.

Атрейо с изумлением взглянул на Бастиана. В разноцветных глазах Ксайды тоже мелькнуло удивление.

— Давайте встретимся завтра ночью в тот же час, — продолжал Бастиан, — но не здесь, а на крышах Звездного Монастыря Гигама. Но обещайте внимательно, не сводя глаз, смотреть на небо.

На следующую ночь — она была такой же звездной, как и три предыдущих — все члены братства, включая троих Глубоко Мыслящих, стояли в условленный час на крышах Монастыря и, запрокинув голову, смотрели в ночное небо. Атрейо и Ксайда тоже были здесь, хотя и не знали замыслов Бастиана.

Бастиан влез на самую верхушку большого купола. Стоя наверху, он огляделся вокруг и в это мгновение впервые увидел далеко на горизонте Башню Слоновой Кости, причудливо мерцающую в призрачном свете луны.

Он вынул из кармана камень Аль Чахир. Камень мягко светился. Бастиан вызвал в памяти слова надписи на дверях библиотеки в Амарганте:

… Но коль имя он мое произнесет От конца к началу, задом наперед, Вмиг истрачу я свеченье на сто лет, И погаснет навсегда мой свет.

* * *

Он высоко поднял камень и крикнул:

— Рихач Ла!

Сразу сверкнула молния, такая яркая, что звездное небо побледнело, а космическое пространство над ним озарилось светом. И в этом пространстве высветился чердак школы с почерневшими балками. Свечение на сто лет излучилось в одно мгновение. Аль Чахир исчез без следа.

Всем, и самому Бастиану, пришлось подождать, пока глаза снова привыкнут к слабому свету месяца и звезд.

Потрясенные таинственным видением, представшим перед ними, все молча собрались в Большом Зале под Куполом. Последним в Зал вошел Бастиан. Монахи Познания и трое Глубоко Мыслящих поднялись при его появлении со своих мест, поклонились ему до земли и долго так и стояли, согнувшись.

— Нет слов, — сказал Ширкри, — которыми я мог бы выразить тебе мою благодарность за озарение, Великий Всезнай, ибо я заметил на этом таинственном чердаке существо одного со мной вида: орла!

— Ты заблуждаешься, Ширкри, — возразила ему Ушту, Мать Предчувствия, и на ее совином лице появилась легкая улыбка. — Я видала ясно, что это была сова!

— Вы оба заблуждаетесь, — вмешался в разговор Йизипу, и глаза его сверкнули. — Существо это сродни мне. Это была лиса.

Ширкри заклинающе поднял вверх руки.

— Ну вот мы и снова вернулись к тому, от чего хотели уйти, — сказал он. — Только ты один можешь ответить нам и на этот вопрос, Великий Всезнай. Кто из нас троих прав?

Бастиан снисходительно усмехнулся.

— Все трое.

— Дай нам время, чтобы понять твой ответ, — попросила Ушту.

— Хорошо, — ответил Бастиан. — Времени для раздумий у вас будет достаточно, потому что теперь мы вас покидаем.

На лицах Монахов Познания и троих Глубоко Мыслящих отразилось разочарование, но Бастиан спокойно отклонил их настоятельную просьбу остаться у них надолго, а лучше всего навсегда.

И вот все Монахи Познания вместе с тремя Глубоко Мыслящими проводили Бастиана и его учеников до ворот Звездного Монастыря, а летучие посланцы перенесли всех троих обратно в палаточный город.

В эту ночь в Звездном Монастыре Гигаме произошла первая серьезная размолвка между тремя Глубоко Мыслящими, а много лет спустя это разногласие привело к тому, что монашеское братство распалось, и Ушту, Мать Предчувствия, Ширкри, Отец Обозрения, и Йизипу, Сын Разума, основали каждый свой собственный монастырь. Но это уже совсем другая история, и ее мы расскажем как-нибудь в другой раз.

С этой ночи Бастиан потерял все воспоминания о том, что когда-то ходил в школу. И школа, и чердак, и даже украденная книга в шелковом переплете медно-красного цвета исчезли из его памяти. Он больше не задавал себе вопроса, как он вообще попал в Фантазию.

Посланные вперед разведчики вернулись в лагерь и сообщили, что Башня Слоновой Кости уже совсем близко. За два, ну, самое большее, за три дня быстрого марша можно до нее дойти. Но Бастиан, казалось, был в нерешительности. Он все чаше отдавал приказ остановиться на привал, а потом вдруг командовал срываться с места и трогаться в путь. Никто во всем караване не понимал причины этого, но никто, разумеется, и не решался его спрашивать. Он стал недоступен для всех, даже для Ксайды. По лагерю ходили всякие слухи, делались различные предположения, но большинство спутников Бастиана добровольно подчинялись его противоречивым приказам. Великая мудрость — считали они — часто кажется обыкновенным созданиям необъяснимой. Даже Атрейо и Фалькор больше не понимали поведения Бастиана. И это увеличивало их беспокойство за него.

В душе Бастиана боролись два чувства. Он мечтал о встрече с Лунитой. Теперь он был так знаменит и уважаем во всей Фантазии, что мог встретиться с ней как равный. Но в то же время его не оставляло беспокойство. А вдруг она потребует вернуть ОРИН? Что тогда? А если она решит послать его назад, в тот Мир, о котором он уже едва помнит? Он не желал возвращаться! И он хотел, чтобы Знак остался у него навсегда! Но тут ему приходило в голову, что она ведь вовсе и не говорила, будто дает его на время. Может, она задумала оставить его у Бастиана, пока он сам не захочет его отдать. А может, и вообще подарила, и теперь Знак принадлежит ему навеки.

В такие минуты он еле мог дождаться, когда увидит ее снова. Он подгонял шествие, чтобы как можно скорее очутиться у нее в Башне. Но вскоре его снова одолевали сомнения, и тогда он приказывал сделать привал, чтобы поразмыслить и понять, на что же он может рассчитывать.

Так, то быстрым маршем, почти бегом, то останавливаясь на многочасовой привал, караван добрался до знаменитого Лабиринта — огромного цветущего сада в широкой долине, со множеством переплетающихся дорожек и запутанных узких тропинок. На горизонте сияла волшебной белизной Башня Слоновой Кости, вздымаясь ввысь под золотым мерцанием вечернего неба.

Все фантастическое шествие и сам Бастиан застыли в глубоком молчании, наслаждаясь неописуемой красотой этого зрелища. Даже на лице Ксайды появилось выражение удивления, но тут же исчезло. Атрейо и Фалькор, стоявшие позади всех, вспомнили, что, когда они были здесь в последний раз, Лабиринт, разъеденный смертельной болезнью Пустоты, выглядел совсем по-иному. Теперь тут все цвело, светилось и было прекраснее, чем когда-либо раньше. Бастиан решил в этот день не идти дальше, и караван остановился на ночной привал.

Бастиан выслал вперед нескольких послов, чтобы передать Луните привет и предупредить, что на следующий день он собирается прибыть в Башню Слоновой Кости. Затем прилег на подушки в своем шатре и попытался уснуть. Но все вертелся с боку на бок и никак не мог успокоиться: его одолевали тревоги и опасения. Он еще не знал, что эта ночь будет самой худшей из всех проведенных им в Фантазии ночей.

Около полуночи он задремал наконец неглубоким беспокойным сном, и вдруг его разбудил взволнованный шепот перед входом в шатер. Он поднялся и вышел.

— Что случилось? — строго спросил он.

— Вот этот посол, — ответил Илуан, Синий Джинн, — утверждает, будто принес тебе столь важное известие, что с ним нельзя ждать до утра.

Посол, которого Илуан поднял вверх, держа за шиворот, был маленький Быстрячок, существо, похожее на кролика, с ярким разноцветным оперением вместо меха. Быстрячки — самые быстроногие бегуны во всей Фантазии. Они могут преодолевать огромные расстояния с такой скоростью, что их самих при этом невозможно разглядеть и лишь по облачку взметнувшейся пыли заметно, что они пробежали мимо. Как раз из-за этой особенности Быстрячок и был выбран послом. Он пробежал все расстояние до Башни Слоновой Кости и обратно и еще не мог отдышаться, когда Джинн поставил его на свою ладонь перед Бастианом.

— Прости меня, о Господин, — запыхавшись, проговорил Быстрячок и несколько раз низко поклонился, — прости, что я решаюсь помешать твоему отдыху, но ты бы по праву на меня разгневался, если бы я этого не сделал. Девочки Королевы с незапамятных времен нет в Башне Слоновой Кости, и никому не известно, где она пребывает.

Бастиан почувствовал, что сердце его заполнила холодная пустота.

— Ты, очевидно, ошибся. Этого не может быть.

— Другие послы подтвердят тебе это, когда вернутся, Господин.

Бастиан помолчал немного, потом глухо произнес:

— Спасибо, ты свободен. Он повернулся и пошел в свой шатер. Сев на постель и уронив голову на руки, он стал напряженно думать. Нет, не может быть, чтобы Лунита не знала, сколько дней он уже в пути и куда идет. Видно, она не захотела еще раз увидеться с ним… А может, с ней что-то случилось? Нет, это исключено: здесь, в ее владениях, с ней, с Девочкой Королевой, ничего не может случиться.

Но в Башне ее нет, а это значит, что он не должен возвращать ей ОРИН. И все же он чувствовал горькое разочарование от того, что никогда больше ее не увидит. Но почему? Какая у нее причина так поступать? Он не находил этому объяснения. Нет, это очень обидно.

И тут ему вспомнились слова Атрейо и Фалькора: Девочку Королеву можно встретить только один-единственный раз.

Эти печальные мысли навели его на воспоминания об Атрейо и Фалькоре. Он почувствовал, что соскучился по ним. Ему захотелось поговорить с другом, высказать ему все. И ему пришла в голову идея: надеть Пояс Гемаль и явиться к ним невидимкой. Так он сможет побыть вместе с ними, и это немного его утешит. Но в то же время он не унизит себя, не обратится к ним первый.

Он быстро раскрыл украшенную драгоценностями шкатулку, вынул Пояс Гемаль и опоясался. Снова, как и в первый раз, его охватило неприятное чувство, когда он вдруг перестал себя видеть. Подождав немного, чтобы привыкнуть к этому ощущению, он вышел из шатра и стал бродить по палаточному городу в поисках Атрейо и Фалькора.

Повсюду слышался взволнованный шепот и шушуканье. Какие-то похожие на тени фигуры то и дело шмыгали между палатками. То тут, то там собирались кучками, тихо беседуя, участники шествия. Тем временем возвратились и другие послы, и известие о том, что Лунита исчезла из Башни Слоновой Кости, быстро разнеслось по всему лагерю. Бастиан переходил от палатки к палатке, но все никак не мог найти тех, кого искал.

Атрейо и Фалькор расположились на самом краю лагеря, под цветущим розмариновым деревом. Атрейо сидел, поджав ноги и скрестив руки на груди, и глядел с окаменевшим лицом в сторону Башни Слоновой Кости. Дракон Счастья лежал рядом с ним на земле, примостив свою огромную голову возле его ног.

— Это была моя последняя надежда, — сказал Атрейо. — Я думал: «А вдруг она сделает для него исключение и возьмет у него ОРИН». Но надежда моя не сбылась.

— Она знает, что делает, — ответил Фалькор. В этот момент Бастиан нашел их и незаметно приблизился.

— Но все ли ей известно? — пробормотал Атрейо. — Ему нельзя больше владеть ОРИНОМ.

— Добровольно он его не отдаст.

— Я должен его забрать, — ответил Атрейо. Бастиан почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

— Да, если ты заберешь у него Амулет, он не сможет принудить тебя отдать его назад, — услышал он голос Фалькора.

— Этого я не знаю, — ответил Атрейо. — Его сила и волшебный меч остаются еще при нем.

— Но Знак будет защищать тебя даже от него, — возразил Фалькор.

— Нет, — сказал Атрейо, — не думаю. Это, наверно, не так.

— А помнишь, — продолжал Фалькор с горьким смешком, — он сам тебе его предлагал, когда вы встретились в Амарганте. И ты отказался.

Атрейо кивнул:

— Тогда я еще не знал, как это может обернуться.

— Какой же у тебя теперь выход? — спросил Фалькор. — Что ты можешь сделать, чтобы забрать у него ОРИН?

— Мне придется его украсть, — ответил Атрейо. Фалькор поднял голову. Своими рубиново-красными сверкающими шарами он, не отрываясь, глядел на Атрейо, а тот, опустив глаза, тихо повторил:

— Да, мне придется его украсть. Другого выхода нет.

Наступила зловещая тишина. Потом Фалькор спросил:

— А когда?

— еще этой ночью, — ответил Атрейо, — утром может оказаться, что уже слишком поздно.

Бастиан больше не хотел слушать. Он медленно пошел прочь. Он ничего не чувствовал, кроме бесконечной холодной пустоты. Теперь ему было все безразлично, как тогда говорила Ксайда.

Он вошел в свой шатер и снял Пояс Гемаль. Потом выслал Синего Джинна Илуана позвать трех рыцарей — Избальда, Икриона и Идорна. Пока он, ожидая их прихода, шагал перед шатром взад и вперед, ему вдруг пришло в голову, что ведь Ксайда все это ему тогда предсказала. Он не хотел ей верить, а теперь вот волей-неволей пришлось самому убедиться. Ксайда была правдива и говорила с ним честно. Только она одна по-настоящему ему предана. Теперь он это знал. Но ведь еще неизвестно, осуществит ли Атрейо свой план. Может, он просто на минуту так подумал, а потом и сам устыдился. Что ж, Бастиан не напомнит ему об этом ни единым словом, хотя в дружбе он навсегда разочаровался. Все уже в прошлом.

Когда три рыцаря вошли в шатер, он заявил им, что у него есть основание принять самые срочные меры: этой ночью в его шатер может прокрасться вор. Поэтому он просит рыцарей стоять на страже и, как только появится вор, тут же его схватить и взять под арест, кем бы он ни оказался. Рыцари Избальд, Идорн и Икрион расположились в шатре со всеми удобствами, а Бастиан отправился к Ксайде.

Она спала глубоким сном в своем коралловом паланкине, а пятеро черных жесткокрылых Броневеликанов стояли вокруг него прямо и неподвижно. В темноте казалось, что это обломки скалы.

— Я хочу, чтобы вы мне подчинились, — негромко приказал Бастиан.

Все пятеро тут же повернули к нему свои железные лица.

— Приказывай нам. Господин нашей Госпожи, — сказал один из них железным голосом.

— Вы справитесь с Драконом Фалькором? — спросил Бастиан.

— Это зависит от воли того, кто нами управляет, — ответил железный голос.

— Такова моя воля.

— Тогда мы справимся с чем угодно, — прозвучало в ответ.

— Ладно, раз так, шагайте к нему! — И Бастиан указал рукой направление. — Если Атрейо уйдет, возьмите Фалькора под стражу! Но оставайтесь там. Я позову вас, если надо будет его доставить.

— Это мы с удовольствием, Господин нашей Госпожи! — ответил железный голос.

Пятеро Броневеликанов бесшумно зашагали в ногу. Ксайда злобно улыбнулась во сне.

Бастиан вернулся к своему шатру. Но перед входом он в нерешительности остановился. Если Атрейо и вправду попробует совершить кражу, ему не хотелось бы присутствовать при его аресте.

Уже забрезжил рассвет. Бастиан сел под деревом неподалеку от шатра и стал ждать, закутавшись в серебряный плащ. Время тянулось бесконечно медленно. Но вот небо стало понемногу светлеть — наступало утро. У Бастиана уже появилась надежда, что Атрейо отказался от своего намерения. Вдруг он услышал шум и громкие возгласы, долетавшие из шатра. И тут же Атрейо вывели в кандалах. Его вел Икрион, а два других рыцаря шли за ним следом.

Бастиан устало поднялся и прислонился к дереву.

— Значит, все-таки так! — проговорил он негромко. Потом он пошел к своему шатру. Он не хотел смотреть на Атрейо. Тот тоже шел, низко опустив голову.

— Илуан, — сказал Бастиан Синему Джинну, стоявшему у входа, — разбуди лагерь по тревоге. Пусть все здесь соберутся. А Черные Броневеликаны пускай приведут Фалькора.

Джинн издал резкий орлиный клекот и поспешил исполнять приказ. Повсюду, где он проходил, начиналось движение в больших и малых шатрах и палатках.

— Он вообще не сопротивлялся, — пробурчал Икрион, кивнув в сторону Атрейо, стоявшего неподвижно, с низко опущенной головой.

Бастиан отвернулся и сел на камень.

Когда пятеро Броневеликанов привели Фалькора, вокруг роскошного шатра Бастиана уже собралась толпа. При звуке металлических шагов толпа расступилась и освободила проход. Фалькор не был связан, Броневеликаны его даже не касались — они только шли рядом, по обе стороны от него, с обнаженными мечами.

— Он вообще не защищался, Господин нашей Госпожи, — сказал один из них железным голосом, когда шествие остановилось перед Бастианом.

Фалькор лег на землю у ног Атрейо и закрыл глаза.

Наступила томительная тишина, длившаяся очень долго. Подходили опоздавшие из ночного лагеря. Через головы стоящих впереди они старались разглядеть, что происходит возле шатра. Но Ксайды среди них не было. Она так и не появилась — единственная из всего каравана. Шепот и шушуканье постепенно стихли. Все взоры были устремлены на Атрейо и Бастиана. Их неподвижные фигуры в слабом утреннем свете казались застывшей картиной в серо-белых тонах.

Наконец Бастиан поднялся.

— Атрейо, — сказал он, — ты хотел украсть у меня ОРИН, Знак Власти Девочки Королевы, чтобы его присвоить. А ты, Фалькор, знал об этом и потворствовал его замыслу. Итак, оба вы не только предали нашу давнюю дружбу, но и задумали совершить тягчайшее преступление против воли Луниты, давшей мне этот Знак. Признаете ли вы себя виновными?

Атрейо посмотрел на Бастиана долгим взглядом, потом кивнул.

У Бастиана перехватило дыхание. Он два раза начинал следующую фразу, прежде чем смог ее выговорить:

— Я помню, Атрейо, что именно ты привел меня к Девочке Королеве. Я помню песнь Фалькора в Амарганте. Поэтому я хочу даровать вам жизнь. Даровать жизнь вору и его подручному. Располагайте ею по своему усмотрению. Но от меня уходите. Чем дальше, тем лучше. И никогда больше не смейте являться мне на глаза. Я изгоняю вас навсегда. Я никогда вас не знал!

Он кивнул Икриону, чтобы тот снял с Атрейо кандалы, отвернулся и снова сел на камень.

Долгое время Атрейо стоял, не двигаясь с места, потом посмотрел на Бастиана. Казалось, он хочет ему что-то сказать. Но, видимо, передумал. Наклонившись к Фалькору, он шепнул ему что-то на ухо. Дракон Счастья открыл глаза и выпрямился. Атрейо вскочил ему на спину, и Фалькор поднялся ввысь. Он летел прямо навстречу светлеющему небу и, хотя в движениях его чувствовалась усталость и какая-то тяжесть, за несколько мгновений исчез вдали.

Бастиан встал, вошел в свой шатер, бросился на постель.

— Вот теперь ты достиг истинного величия, — тихо проговорил мягкий вкрадчивый голос. — Теперь тебя ничто уже больше не трогает и не задевает. Ты недосягаем.

Бастиан сел на постели. Это была Ксайда, это она говорила. Она сидела, съежившись, в самом темном углу шатра.

— Ты? — спросил Бастиан. — Как ты сюда проникла?

Ксайда улыбнулась.

— Никакая стража, Господин и Повелитель, не может меня задержать. Это может сделать только твой приказ. Ты меня прогоняешь?

Бастиан снова лег и закрыл глаза. Через некоторое время он пробормотал:

— Мне все равно. Оставайся или уходи! Она долго наблюдала за ним из-под полуопущенных век. Потом поинтересовалась:

О чем ты думаешь, мой Господин и Повелитель?

Бастиан отвернулся и ничего не ответил. Ксайде было ясно, что сейчас ни в коем случае нельзя оставлять его одного, предоставив самому себе. еще немного — и он ускользнет из ее сетей. Надо утешить и подбодрить его, но, конечно, на особый лад. Надо, чтобы он пошел дальше по тому пути, который она для него выбрала. И на этот раз не отделаешься волшебным подарком или каким-нибудь простым трюком. Придется прибегнуть к более сильному средству. К самому сильному из всего, что ей подвластно, — к тайным желаниям Бастиана. Она села рядом с ним и шепнула ему на ухо:

— Когда же ты, мой Господин и Повелитель, двинешься к Башне Слоновой Кости?

— Не знаю, — сказал Бастиан, уткнувшись в подушки. — Я не знаю, что мне там делать, если там нет Луниты. Я вообще больше не знаю, что мне делать.

— Ты мог бы подождать там Девочку Королеву. Бастиан повернулся лицом к Ксайде:

— А ты думаешь, она вернется? Ему пришлось еще раз повторить свой вопрос, прежде чем Ксайда ответила с некоторым сомнением:

— Нет, не думаю. Я думаю, она навсегда покинула Фантазию и оставила тебя своим наследником, мой Господин и Повелитель.

Бастиан медленно выпрямился. Он смотрел в двуцветные глаза Ксайды, и прошло еще много времени, прежде чем он понял, что она ему сказала.

— Меня? — медленно проговорил он. На щеках его появились красные пятна.

— Тебя так сильно пугает эта мысль? — прошептала Ксайда. — Она ведь оставила тебе Знак своей Власти. Она оставила тебе все свои владения. Теперь ты будешь Мальчиком Королем, мой Господин и Повелитель. И это твое законное право. Ты не только спас Фантазию, когда явился сюда. Ты все это сотворил! Мы все, и даже я сама, — твои творения! Ты Великий Всезнай! Почему же тебя пугает возможность взять власть, которая принадлежит тебе по праву?

Пока она говорила, глаза Бастиана заблестели холодным блеском. А она рассказывала ему о новой, совсем новой Фантазии, о таком Мире, который во всех мельчайших подробностях создан по вкусу Бастиана и отвечает его тайным желаниям, где он по своему капризу может создавать и уничтожать, где нет для него никаких границ и условий, где каждое создание, доброе или злое, красивое или уродливое, глупое или мудрое, возникает лишь по его желанию, а он почетно и таинственно властвует надо всем и по своей прихоти управляет судьбами в вечной игре, решая участь каждого по своему произволу.

— Только тогда, — заключила она, — ты будешь действительно свободен, свободен от всего, что тебя ущемляет, свободен делать все, что хочешь. А разве ты не хотел найти свое Истинное Желание? Вот оно, это оно и есть!

В то же утро лагерь поднялся с места, и многотысячный караван под предводительством Бастиана и Ксайды, плывущих впереди в коралловом паланкине, пустился в путь к Башне Слоновой Кости. Бесконечная колонна тянулась по запутанным путям Лабиринта. И, когда под вечер ее первые ряды достигли Башни Слоновой Кости, хвост лишь перешел границу цветущего сада.

Прием, оказанный Бастиану, был таким торжественным, о каком он мог только мечтать. Здесь были все, кто принадлежал ко двору и к свите Девочки Королевы. На зубчатых стенах и крышах дворца стояли стражники-гномы и, изо всех сил надувая щеки, трубили в блестящие трубы. Жонглеры показывали фокусы. Звездочеты предсказывали Бастиану счастье и величие. Кондитеры пекли торты высотой с гору. А министры, придворные, сановники и вельможи шли рядом с коралловым паланкином, провожая его в сутолоке и давке толпы по главной улице, которая становилась все уже и уже, как бы закручиваясь в спираль вокруг Башни Слоновой Кости, похожей по форме на огромную кеглю, — туда, где большие ворота вели внутрь дворца. Бастиан в сопровождении Ксайды и всех вельмож и сановников поднялся по белоснежным ступеням широкой лестницы, прошел по всем залам и коридорам и через вторые ворота дворца. Поднимаясь все выше и выше, миновав зимний сад, где стояли звери, цветы и деревья из слоновой кости, перебравшись по высоким мостикам, он дошел наконец до самых последних ворот. Пройдя через них, он хотел проникнуть в павильон в виде цветка магнолии, венчающий верхушку башни. Но оказалось, что цветок закрыт, словно на ночь, а последний отрезок пути, ведущий к нему наверх, — без выступов, без ступеней и так крут и гладок, что никто не может по нему взобраться.

Бастиан вспомнил, что и тяжело раненый Атрейо не мог тогда взойти наверх, во всяком случае самостоятельно, своими силами. Потому что никто из поднявшихся туда не знает, как это ему удалось. Это может быть только даровано.

Но ведь Бастиан не Атрейо. Если это должно быть даровано как милость, то отныне дарить эту милость будет сам Бастиан. И он никому не даст задержать себя на этом пути.

— Зовите сюда мастеров — резчиков и плотников! — приказал он. — Пусть вырубят ступени на этой гладкой поверхности! Или сколотят лестницу! Или придумают еще что другое! Я желаю занять свое место там, наверху!

— Господин, — осмелился возразить ему старейший советник, — там, наверху, обитает наша Златоглазая Повелительница Желаний, когда она здесь, у нас.

— Делайте, что я повелел! — прикрикнул на него Бастиан.

Вельможи и советники побледнели и отступили назад. Но они подчинились, призвали мастеров, и те, вооружившись тяжелыми молотками и стамесками, резцами, зубилами и долотами, принялись за работу. Однако, как они ни старались, какие усилия ни прилагали, им не удалось выбить из крутого склона даже самого маленького кусочка. Зубила, долота и стамески выпадали у них из рук, и на гладкой поверхности не оставалось ни единой царапины.

— Придумайте что-нибудь еще! — сказал Бастиан и отвернулся с недовольным видом. — Я желаю взойти наверх. Но помните, что мое терпение скоро иссякнет!

Он спустился вниз и вместе со своей свитой, в которую входили Ксайда, рыцари Избальд, Икрион и Идорн, а также Синий Джинн Илуан, обошел все апартаменты дворца и дворцовых построек и вступил во владение ими.

В ту же ночь он созвал на совет всех вельмож и сановников, министров и придворных, служивших до тех пор Девочке Королеве. Заседание проходило в том самом большом круглом зале, где однажды собирался консилиум врачей. Бастиан сообщил собравшимся, что Златоглазая Повелительница Желаний передала ему, Бастиану Бальтазару Багсу, всю власть над бесконечным Миром Фантазии и отныне он займет ее место. Он призвал их присягнуть ему в полном и беспрекословном подчинении.

— Даже в том случае, и как раз особенно тогда, — прибавил он, — когда мои решения будут для вас до времени непостижимы. Потому что я не такой, как вы, я вам не ровня.

Потом он назначил срок коронации: ровно через семьдесят семь дней он коронуется Мальчиком Королем Фантазии. Это будет такое пышное торжество, какого никогда еще не бывало даже здесь. Надо сейчас же отправить послов во все страны Фантазии, ибо он хочет, чтобы каждый народ прислал своего представителя на праздник коронации. На этом Бастиан закончил свою речь и удалился, оставив сановников и вельмож в полной растерянности Они не знали, как отнестись к тому, что они услышали. Все это звучало для них так чудовищно, что сначала они долго стояли молча, втянув голову в плечи. Потом начали тихо переговариваться и после обмена мнениями, длившегося несколько часов, пришли к решению, что обязаны следовать указаниям Бастиана, поскольку он является носителем Знака Власти Девочки Королевы и это обязывает их к послушанию. Независимо от того, в самом ли деле Лунита передала всю власть Бастиану, или же это происшествие — одно из непостижимых проявлений ее воли. Итак, послы были высланы и все другие распоряжения Бастиана тоже старательно выполнены.

Сам он, впрочем, ни о чем больше не беспокоился. Все заботы о подготовке праздника коронации он предоставил Ксайде. А уж она знала, как занять приготовлениями весь двор Башни Слоновой Кости. Теперь ни у кого из вельмож, сановников и придворных не оставалось времени на размышления.

Бастиан же все последующие дни и недели неподвижно сидел в том зале, который сам для себя выбрал. Он глядел в одну точку и ничего не предпринимал. Он хотел бы еще чего-нибудь пожелать или придумать какую-нибудь историю, чтобы она его развлекла, но ничего не приходило в голову. Он чувствовал себя опустошенным.

И вдруг у него возникла идея: он мог бы пожелать увидеть Луниту и приманить ее своим желанием. Если он и в самом деле теперь всемогущ, если все его желания превращаются в действительность, то и она будет ему послушна и подвластна. До полуночи сидел он и тихонько шептал:

— Лунита, приди! Ты должна прийти. Я приказываю, повелеваю тебе прийти!

И представлял себе ее взгляд. Словно светящееся сокровище, он озарял и согревал его душу. Но она не пришла. И чем настойчивее Бастиан пробовал принудить ее явиться, тем все больше меркло воспоминание об этом свечении, пока душа его не погрузилась во тьму.

Он уговаривал себя, что все тут же вернется к нему, как только он займет свое законное место в Павильоне Магнолии. Снова и снова подбегал он к мастеровым и ремесленникам, подгонял их то угрозами, то обещаниями, но, что бы они ни делали, все оказывалось напрасным. Лестницы ломались, стальные гвозди гнулись, долота, резцы и стамески раскалывались.

Рыцари Икрион, Избальд и Идорн, с которыми Бастиан обычно охотно беседовал и играл в разные игры, теперь были мало на что способны. Они обнаружили в подвалах Башни Слоновой Кости винный погреб и проводили там все свое время. День и ночь пили, играли, горланили разудалые песни или ссорились и ругались друг с другом, при этом нередко обнажая мечи. Иногда они, нетвердо держась на ногах, разгуливали по главной улице дворца и приставали к феям, сильфидам, русалкам и другим обитательницам Башни Слоновой Кости.

— Чего же ты хочешь. Господин? — говорили они, когда Бастиан призывал их к порядку. — Поручи нам какое-нибудь дело, дай задание!

Но Бастиану ничего не приходило в голову, и он уговаривал их подождать до коронации, хотя и сам толком не знал, что может после нее измениться.

Погода становилась все более хмурой. Закаты, похожие на расплавленное золото, появлялись на небе все реже и реже. Оно почти всегда было затянуто тучами. Воздух стал удушливым, ветер не шелестел листвой.

Приближался день коронации.

Послы, направленные в разные страны Фантазии, вернулись назад. Многие из них привели с собой представителей фантастических племен и народов, но иные возвращались ни с чем и сообщали, что жители той страны, куда они были посланы, наотрез отказались участвовать в церемонии. Вообще во многих местностях существуют и тайные противники Бастиана, и открытые бунтари и мятежники.

Бастиан слушал эти сообщения, словно застыв, и глядел куда-то вдаль.

— Со всем этим ты быстро покончишь, — заявила Ксайда, — как только станешь Королем Фантазии.

— Я хочу, чтобы они желали того же, чего желаю я, — сказал Бастиан.

Но Ксайда поспешила уйти, чтобы отдать новые распоряжения.

И вот наконец наступил день коронации, которая, впрочем, не состоялась, а день этот вошел в историю Фантазии как дата кровавой битвы за Башню Слоновой Кости.

Уже с утра небо было сплошь покрыто свинцовыми тучами — день словно и не наступал. Дрожащий полумрак лежал на всем, воздух был неподвижен и так тяжело давил, что почти невозможно было дышать.

Ксайда вместе с четырнадцатью церемониймейстерами Башни Слоновой Кости подготовила на редкость богатую и разнообразную праздничную программу, по роскоши и расходам превосходившую все, что когда-либо было в Фантазии.

Спозаранку на всех улицах и площадях заиграла музыка, какой никогда еще не слыхали в Башне Слоновой Кости, дикая, скрежещущая и в то же время монотонная. Каждый, кто ее слышал, начинал волей-неволей приплясывать и подскакивать. Никто не знал музыкантов в черных масках и не ведал, где раздобыла их Ксайда.

Все фронтоны домов были украшены яркими флагами и флажками, но, поскольку не было ветра, все они вяло свисали с древка. Вдоль главной улицы и на крепостной стене, окружавшей дворцовый комплекс, были развешаны бесчисленные портреты, от маленьких до огромных, и на всех, повторяясь все снова и снова, было изображено одно и то же лицо. Павильон Магнолии все еще оставался неприступным. Ксайда подготовила для трона другое место. Там, где главная улица в форме спирали кончается большими воротами крепостной стены, и будет установлен трон на широких ступенях слоновой кости. Множество золотых курильниц уже курили здесь фимиам. Дым с возбуждающим и одуряющим ароматом валил клубами и, медленно стекая по ступеням на площадь, стелился по главной улице и проникал во все проулки, закоулки и помещения.

Повсюду стояли Черные Броневеликаны. Никто, кроме Ксайды, не знал, как ей удалось превратить тех пятерых, что у нее еще оставались, во многие и многие сотни. С полсотни из них сидели верхом на громадных конях, тоже из черного металла, в точности повторяющих движения друг друга.

Эти Всадники сопровождали трон в триумфальном шествии, которое двигалось по главной улице. Никто не знал, откуда он взялся. Огромный, словно церковный портал, он состоял из одних только зеркал разных размеров и форм. Лишь подушки сиденья были из медно-красного шелка. Удивительным образом эта блестящая, играющая лучами громада медленно скользила по спирали улицы сама собой, продвигаясь все вперед и вперед, без того чтобы ее подталкивали или везли. Казалось, в ней была своя собственная жизнь и самодвижущая сила.

Когда эта сверкающая махина остановилась перед воротами Башни Слоновой Кости, Бастиан вышел из дворца и занял на ней свое место. Он выглядел среди блистающей холодной роскоши совсем крошечным, казался маленькой куклой. Толпа, запрудившая площадь перед дворцом, оцепленная Черными Всадниками, разразилась бурным ликованием. Но необъяснимым образом приветствия звучали как-то слишком визгливо и пронзительно.

Затем началась самая скучная и утомительная часть торжества. Все посланцы и представители различных стран Фантазии выстроились в длинную очередь к Зеркальному Трону. Очередь эта заняла не только всю главную улицу Башни Слоновой Кости в форме спирали, но и протянулась почти по всему Саду Лабиринту. Все новые и новые послы и представители становились в хвост очереди, выстраиваясь в затылок друг другу. Каждый должен был, когда подходил его черед, пасть ниц перед троном и, трижды коснувшись лбом земли, поцеловать правую ногу Бастиана со словами: «От имени моего народа и моих собратьев я прошу Тебя, кому все мы обязаны своим существованием, короноваться Мальчиком Королем Фантазии!»

Уже два или три часа длилась эта церемония, как вдруг всю длинную очередь присягающих охватила тревога. Молодой Сатир мчался по улице. Видно было, что он бежит из последних сил: он шатался, спотыкался, то и дело падал, вновь подымался и мчался дальше, пока наконец не бросился в ноги Бастиану, с трудом переводя дыхание. Бастиан нагнулся к нему и спросил:

— Что случилось? Как осмелился ты помешать торжественному ритуалу?

— Война, о Господин! — еле выговорил Сатир. — Атрейо собрал всех повстанцев и идет сюда с тремя армиями. Они требуют, чтобы ты отдал ОРИН, если же ты не сделаешь этого добровольно, принудят тебя силой.

Воцарилась мертвая тишина. Подхлестывающая музыка и крики ликования мгновенно смолкли. Бастиан глядел прямо перед собой. Лицо его стало белым, как мел.

Но к нему подскочили три рыцаря — Избальд, Икрион и Идорн. Казалось, они в преотличном расположении духа.

— Наконец-то нашлось для нас дело. Господин! — кричали они, перебивая друг друга. — Предоставь это нам! Ты же не прекращай празднества! Пусть никто не мешает твоему торжеству! Мы соберем храбрецов и пойдем в бой на мятежников! Проучим так, что долго будут нас помнить!

Среди присутствовавших многих тысяч фантазийцев было немало существ, совершенно непригодных к боевым действиям. Но другие, а их оказалось большинство, прекрасно владели каким-либо видом оружия: дубиной, мечом, луком, копьем или пращой — или же просто были вооружены зубами и когтями. Все они собрались вокруг трех рыцарей, и те, возглавив войско, выступили в поход. Бастиан, окруженный толпой менее боеспособных фантазийцев, остался, чтобы продолжать торжественную церемонию. Но теперь он как бы отсутствовал. Все снова и снова взгляд его обращался к горизонту, хорошо видному с трона. Огромные облака пыли, поднявшиеся там, давали представление о том, с какой военной силой наступает Атрейо.

— Не беспокойся, — проговорила Ксайда, подойдя к Бастиану и встав с ним рядом. — еще не вступили в бой мои Черные Броневеликаны. Они защитят твою Башню Слоновой Кости — против них никому не устоять. Конечно, кроме тебя и твоего меча.

Через несколько часов поступили первые сведения с поля боя. На стороне Атрейо боролось почти все племя Зеленокожих, а также примерно двести Кентавров, пятьдесят восемь Скалоедов, пять Драконов Счастья под предводительством Фалькора, которые то и дело пикировали с воздуха, вмешиваясь в ход сражения, целая стая гигантских Белых Орлов, прилетевших сюда со Скал Судьбы, и великое множество других созданий Фантазии. Видели там даже Единорогов.

Впрочем, по численности это войско намного уступало тому, которым командовали рыцари Икрион, Избальд и Идорн. Но сражались они с такой решительностью, что все больше оттесняли к Башне Слоновой Кости армию, дравшуюся за Бастиана.

Бастиан хотел было выйти и взять на себя предводительство войском, но Ксайда ему отсоветовала:

— Согласись, мой Господин и Повелитель, что в твоем новом высоком положении Короля Фантазии тебе не пристало вмешиваться в борьбу. Предоставь уж это твоим верноподданным.

Битва длилась до самого вечера. Каждую пядь Сада Лабиринта армия Бастиана ожесточенно защищала, и к концу дня он превратился в растоптанное кровавое поле боя. Уже начало смеркаться, когда первые ряды повстанцев дошли до подножия Башни Слоновой Кости.

Вот теперь-то Ксайда и выслала своих Черных Броневеликанов, пеших и конных, и те вступили в свирепый бой с войском Атрейо.

Невозможно описать во всех подробностях битву за Башню Слоновой Кости. И потому нам придется отказаться от точного отчета об этих событиях. Но еще и сегодня звучат в Фантазии песни и легенды о том дне и о той ночи, ибо каждый, кто принимал участие в знаменитой битве, мог поведать о ней что-то такое, чего не знают другие. Но все эти истории мы расскажем как-нибудь в другой раз.

Некоторые легенды гласят, что на стороне Атрейо, скорее всего сражалось несколько белых магов, по силе волшебства не уступающих Ксайде, или по крайней мере один. С уверенностью этого, правда, никто сказать не может. Но не потому ли войску Атрейо удалось, несмотря на Черных Броневеликанов, захватить Башню Слоновой Кости? Однако еще вероятнее, что тут была другая причина: Атрейо боролся не за себя, а за своего друга, и он хотел его победить, чтобы спасти.

Давно уже спустилась ночь, беззвездная, полная дыма и огня. Факелы, упавшие на землю, перевернутые курильницы и разбитые вдребезги лампы подожгли Башню Слоновой Кости сразу со всех сторон. Начался пожар. Бастиан, освещенный отблесками пламени, носился среди сражающихся. Их фигуры отбрасывали тени, похожие на привидения. Шум боя, бряцание оружия и крики окружали его со всех сторон.

— Атрейо! — крикнул он хриплым голосом. — Атрейо! Где ты? Покажись! Выходи на бой!

Но меч Зиканда оставался в ножнах, и его невозможно было вытащить.

Бастиан рыскал по всем покоям дворца, перебегая из одного здания в другое. Потом он вскочил на крепостную стену в том месте, где она была наверху широкой, словно улица, и только хотел пробежать над большими воротами, под которыми, разбитый на тысячу осколков, стоял Зеркальный Трон, как вдруг увидел, что Атрейо идет по стене ему навстречу с другой стороны ворот. Атрейо держал в руке обнаженный меч.

Они стояли друг против друга, глядя друг другу в глаза. Зиканда словно застыл в ножнах.

Атрейо приставил к груди Бастиана острие меча.

— Отдай мне Знак, — сказал он, — ради тебя самого.

— Предатель! — крикнул Бастиан. — Ты мое создание! Все, что здесь есть, сотворено мною! И ты тоже! Я, я вызвал тебя из небытия! А ты еще осмеливаешься идти против меня? Становись на колени и проси прощения!

— Ты обезумел, — ответил Атрейо. — Ты ничего здесь не сотворил. Ты всем обязан Девочке Королеве! Отдай мне ОРИН!

— Попробуй возьми! — сказал Бастиан. — Если сможешь!

Атрейо стоял в нерешительности.

— Бастиан, — медленно проговорил он, — почему ты вынуждаешь меня победить тебя, ради твоего же спасения?

Бастиан рванул рукоятку меча. Благодаря его огромный силе ему удалось вытащить Зиканду из ножен, хотя тот и не прыгнул сам ему в руку. Но в тот же миг раздался такой устрашающий скрежет, что сражавшиеся внизу на площади застыли на месте и посмотрели вверх на двоих стоящих над воротами. Бастиан узнал этот звук. Это было то же ужасное скрежетание, какое он слышал, когда Граограман превращался в камень. Сияние Зиканды погасло. И Бастиан вспомнил давнее предсказание Льва о том, что случится, если он обнажит меч по собственной воле. Но он не мог и не хотел идти на попятный.

Он бросился на Атрейо. Тот попробовал заслониться своим мечом, но Зиканда разрубил меч Атрейо и пронзил его грудь. Из глубокой раны хлынула кровь. Атрейо отступил назад, зашатался и, споткнувшись о зубец над большими воротами, рухнул вниз. Но тут из клубов дыма выплыло, словно облако, прорезав ночь, белое пламя. Оно подхватило падающего Атрейо и унесло его вдаль. Это был Фалькор — Дракон Счастья.

Бастиан отер плащом пот со лба. И вдруг он увидел, что плащ его стал черным. Черным, как ночь, все еще держа в руке меч Зиканду, он спустился с крепостной стены и вышел на опустевшую площадь.

С победой Бастиана над Атрейо успех битвы мгновенно перешел на его сторону. Войско мятежников, еще минуту назад уверенное в своей победе, обратилось в бегство. Бастиану казалось, будто он в страшном сне и никак не может очнуться. Победа была ему горше полыни, и в то же время он чувствовал бурное торжество, неистовое упоение триумфом.

Укутавшись в черный плащ, сжимая в руке окровавленный меч, он медленно пошел по главной улице к Башне Слоновой Кости. Она полыхала в пламени пожара, как гигантский факел. Но Бастиан шел все вперед и вперед под бушевание и вой огня, почти не чувствуя жара, пока не достиг подножия Башни. Здесь он встретил остатки своего войска — тех, кому удалось уцелеть. Они ждали его и посреди разоренного Сада Лабиринта, превратившегося в бесконечное поле боя, усеянное трупами фантазийцев.

Были тут и рыцари Икрион, Избальд и Идорн, последние двое тяжело раненные. Илуан, Синий Джинн, был убит. Ксайда стояла над его трупом. Она держала в руке Пояс Гемаль.

— Вот он, мой Господин и Повелитель, — сказала она, протянув Бастиану Пояс. — Это Илуан спас его для тебя.

Бастиан взял Пояс, сжал его изо всех сил в кулаке, потом сунул в карман.

Он обвел глазами толпу своих спутников и соратников. Их осталось немного. Всего лишь несколько сотен. Вид у них был измученный и опустошенный. Дрожащий отсвет пламени придавал этому зрелищу странный вид — казалось, это сонм привидений.

Все они, не отрывая взгляда, смотрели на Башню Слоновой Кости, похожую на затухающий костер. Она рушилась, на глазах превращаясь в груду обломков. Верхушка цветка магнолии вдруг ярко вспыхнула, и лепестки раскрылись. Теперь все увидели, что Павильон пуст. Потом и его поглотило пламя.

Бастиан указал мечом на груду развалин и рдеющих углей и хрипло проговорил:

— Вот что натворил Атрейо. Это его рук дело. И за это я буду его преследовать, пока не разыщу хоть на краю света!

Он вскочил на черного металлического коня и крикнул:

— За мной!

Конь взвился на дыбы, но он обуздал его своей волей, пустил галопом и поскакал в ночную тьму.

Бастиан все скакал и скакал в кромешной тьме и был уже далеко, когда остатки его разбитого войска только еще тронулись в путь. Многие были ранены, все до предела изнурены, ни у кого не было ни громадной силы Бастиана, ни его невиданной выносливости. Даже Черные Броневеликаны на своих металлических конях с трудом двинулись вперед, а пешие никак не могли начать, как обычно, дружно шагать в ногу. Видно, воля Ксайды, которая их направляла, была на пределе. Ее коралловый паланкин погиб в пламени во время пожара Башни Слоновой Кости, и для нее сколотили новый из обломков разнообразных повозок, негодного оружия и обгорелых остатков Башни. Этот паланкин, правда, скорее походил на какой-то временный шалаш в трущобном квартале. Остальное войско, прихрамывая, тащилось следом. Даже Икрион, Избальд и Идорн, потерявшие своих коней, вынуждены были на ходу поддерживать друг друга. Никто не говорил ни слова, но все знали, что им уже никогда не догнать Бастиана.

А Бастиан все скакал и скакал в кромешной тьме, черный плащ развевался и хлестал его по плечам, металлические суставы гигантского коня скрежетали во время бега при каждом его движении, мощные подковы с грохотом стучали по земле.

— Но! — кричал Бастиан. — Но! Но! Но!

Ему казалось, что конь скачет слишком медленно.

Он хотел нагнать Атрейо и Фалькора, чего бы это ему ни стоило, даже если придется загнать это железное чудовище, называемое конем.

Он жаждал мести! В этот час он был бы уже у цели своих желаний, но Атрейо сорвал все его планы. Бастиан не стал Королем Фантазии. О! Атрейо еще горько раскается!

Бастиан в бешенстве погонял и погонял металлическую лошадь. Суставы ее все громче скрипели и взвизгивали, но она, подчиняясь воле всадника, убыстряла и убыстряла свой галоп.

Много часов длилась эта бешеная скачка, а ночной мрак все не рассеивался. Перед глазами Бастиана снова и снова вставала объятая пламенем Башня Слоновой Кости, и он вновь и вновь переживал тот момент, когда Атрейо приставил меч к его груди, пока ему впервые не пришел в голову вопрос: почему же Атрейо после всего, что произошло, не решился его ранить и силой отнять ОРИН? И теперь Бастиан вдруг вспомнил о ране, которую он нанес Атрейо. Ему представился последний взгляд Атрейо, когда тот, шатаясь, отступил назад и рухнул вниз со стены.

Бастиан вложил в заржавленные ножны Зиканду — до этой минуты он все еще им размахивал.

Забрезжил рассвет, и он смог теперь разглядеть, где же он находится. Железный конь мчался вихрем по вересковой пустоши. Темные очертания можжевельника, росшего небольшими куртинами, казались застывшими группками монахов в капюшонах или волшебников в остроконечных колпаках. Повсюду валялись огромные валуны.

И тут случилось неожиданное. Железный конь, летевший галопом, вдруг на всем скаку развалился на части.

Бастиан грохнулся с размаху на землю и, оглушенный ударом, потеряв сознание, долго лежал неподвижно. Когда он пришел в себя и, приподнявшись, стал растирать ушибленные места, то увидел, что угодил в кустарник можжевельника. Он выбрался из зарослей ползком. Вокруг были разбросаны похожие на огромную скорлупу осколки его коня. Казалось, здесь взорвалась громадная конная статуя.

Бастиан встал, накинул на плечи свой черный плащ и без цели побрел вперед, навстречу светлеющему небу.

Но в кустарнике осталось лежать что-то блестящее, какая-то потерянная им вещь. Это был Пояс Гемаль. Бастиан не заметил своей утраты и потом никогда уже больше о ней не вспоминал. Илуан, Синий Джинн, напрасно спас этот Пояс из пламени.

Несколько дней спустя Пояс Гемаль нашла одна сорока и, хотя понятия не имела, что это за блестящая штука, унесла его в свое гнездо. Но тут начинается совсем другая история, и ее мы расскажем как-нибудь в другой раз.

Около полудня Бастиан подошел к высокому земляному валу, тянувшемуся по краю пустоши, и без труда на него взобрался. Внизу лежала большая котловина. Она напоминала не очень глубокий кратер, весь застроенный зданиями, и представляла собой что-то вроде города. Впрочем, это был самый невероятный город из всех, какие Бастиану когда-либо приходилось видеть. Тут не было ни улиц, ни площадей, ни сколько-нибудь заметного порядка в расположении домов. Строения громоздились без всякого плана и замысла, словно огромные кубики, высыпанные из гигантского мешка.

Да и отдельные дома выглядели ни на что не похоже. У одних входная дверь находилась на крыше, лестницы начинались там, куда невозможно было добраться или на них пришлось бы лезть вниз головой, причем вели они в никуда и оканчивались просто в воздухе; башенки стояли здесь криво, балконы висели на стенах вертикально, окна были расположены на месте дверей, а полы на месте стен и оград. Здесь были воздушные мосты, которые обрывались на середине, словно строитель вдруг позабыл, что он хотел построить. Были башни, выгнутые, как банан, и в форме пирамиды, поставленной основанием вверх. Короче говоря, весь этот город производил впечатление безумия.

Потом Бастиан увидел жителей. Это были мужчины, женщины и дети, по своему внешнему виду обыкновенные люди, однако одежда их выглядела так, словно все они потеряли разум и больше уже не могли отличать вещи, которые надевают на себя, от предметов, служащих другим целям. На головах у них были абажуры, детские ведерки для песка, супницы, коробки, картонки, бумажные пакеты, кульки и корзины для бумаг. Они кутались в скатерти, полотенца, ковры, большие куски серебряной бумаги или были одеты в бочки, бадьи, ящики.

Многие из них возили за собой или толкали сзади ручные тележки и повозки, груженные всяким хламом и рухлядью. Тут были разбитые лампы, матрасы, посуда, тряпки, осколки, блестящая мишура, безделушки. Другие носили такой же хлам на спине в огромных узлах.

Чем глубже Бастиан спускался в низину, чем ближе подходил к городу, тем слышнее был говор и шум, тем гуще толпа людей, снующих взад и вперед. Однако впечатление было такое, что никто из них не знает, куда и зачем он идет. Не раз Бастиан наблюдал, как человек, только что старательно толкавший свою тележку в одну сторону, вдруг начинал тащить ее в обратную, а еще мгновение спустя снова менял направление. Тем не менее все спешили, торопились, были заняты лихорадочной деятельностью.

Бастиан решил заговорить с кем-нибудь из них.

— Как называется этот город?

Тот, кого он спросил, отпустил свою тачку, выпрямился, потер лоб, вроде бы напряженно думая, а потом пошел прочь, оставив тачку стоять на месте. Он словно забыл про нее. Но через минуту эту тачку уже подхватила какая-то женщина и с трудом куда-то ее повезла. Бастиан спросил ее, ей ли принадлежит этот хлам. Женщина на минуту остановилась, погруженная в глубокое раздумье, а потом вдруг ушла.

Бастиан еще несколько раз пробовал задавать вопросы жителям города, но ни на один не получил ответа.

— Пустое дело их спрашивать, — услышал он вдруг хихикающий голосок. — Они уже больше ничего не скажут. Их можно так и прозвать — Ничевошки.

Бастиан обернулся на голос и увидел на выступе стены, похожем на перевернутый кверху дном балкон, маленькую серую обезьянку. На голове у зверька была черная докторская шапочка с кисточкой на длинной тесемке. Зверек что-то подсчитывал на пальцах своих ног. Потом обезьянка взглянула на Бастиана, осклабилась и сказала:

— Прошу прощения, я просто наскоро кое-что вычислил.

— А кто ты? — спросил Бастиан.

— Меня зовут Аргакс. Очень приятно! — ответила обезьянка, приподняв свою докторскую шапочку. — А с кем имею честь?

— Я — Бастиан Бальтазар Багс.

— Вот-вот! — с удовлетворением заметила обезьянка.

— А как называется этот город? — осведомился Бастиан.

— Он, вообще-то, никак не называется, — разъяснил Аргакс, — но его можно было бы назвать, ну, скажем, Городом Бывших Королей.

— Городом Бывших Королей? — встревожено переспросил Бастиан. — Но почему же?.. Я здесь не вижу никого, кто был бы похож на бывшего Короля.

— Никого? — хихикнула обезьянка. — А ведь все те, кого ты здесь видишь, были в свое время Королями Фантазии или по крайней мере надеялись ими стать.

Бастиан испугался.

— Откуда ты это знаешь, Аргакс? Обезьянка снова приподняла свою докторскую шапочку и ухмыльнулась.

— Я тут — ну, как бы получше выразиться — надзиратель, что ли, смотритель или надсмотрщик.

Бастиан огляделся по сторонам. Поблизости от него какой-то старик только что выкопал яму и теперь, поставив в нее горящую свечу, начал ее закапывать.

Обезьянка хихикала.

— Не хотите ли. Господин, совершить небольшую экскурсию, осмотреть город? Так сказать, первое знакомство с будущим местом жительства.

— Нет, — сказал Бастиан. — Что ты мелешь? Обезьянка вспрыгнула ему на плечо.

— Пошли! — шепнула она ему в ухо. — Это бесплатно. Ты уже полностью заплатил за вход.

И Бастиан пошел, хотя ему, честно говоря, хотелось убежать отсюда. Ему было здорово не по себе, и чувство это возрастало с каждым шагом. Наблюдая за жителями города, он установил, что они совсем не разговаривают между собой. Они вообще не обращали внимания друг на друга. Да и самих себя как бы не замечали.

— Что с ними? — осведомился Бастиан. — Почему они так странно себя ведут?

— Не странно, — хихикнул Аргакс ему в ухо, — а просто они такие же, как ты. Вернее, были такими же в свое время.

— Что ты имеешь в виду? — Бастиан остановился. — Ты хочешь сказать, что это настоящие люди?

Аргакс вдруг так развеселился, что стал скакать вверх и вниз по спине Бастиана.

— Ну да, ну да! Так оно и есть!

Бастиан увидел посреди дороги женщину, сидящую на земле. Она держала на коленях тарелку с горохом и старательно накалывала горошины на большую штопальную иглу.

— Как они сюда попали? — спросил Бастиан. — И что здесь делают?

— О, во все времена были люди, не находившие обратной дороги в свой Мир, — объяснил Аргакс. — Сперва они не хотели возвращаться, а теперь — ну, как бы это сказать? — уже не могут.

Бастиан поглядел вслед маленькой девочке, которая с большим трудом толкала перед собой кукольную коляску с прямоугольными колесами.

— Почему… уже не могут? — спросил он.

— Они должны этого пожелать, но они истратили свое последнее желание на что-то другое. И больше ничего не желают.

— Последнее желание? — прошептал Бастиан побелевшими губами. — Разве нельзя желать сколько хочешь?

Аргакс опять захихикал. Он попробовал стащить с Бастиана тюрбан, чтобы поискать у него в голове.

— Прекрати! — крикнул Бастиан. Он попытался сбросить с себя обезьянку, но та крепко уцепилась за его плечо и пронзительно визжала от удовольствия.

— Да нет же! Нет! — взвизгивала она. — Желать можно только, пока помнишь о своем Мире. А вот эти здесь растеряли все свои воспоминания. У кого нет прошлого, у того нет и будущего. Поэтому они не стареют. Погляди-ка на них! Мог бы ты поверить, что иные из них здесь уже тысячу лет, а то и больше? Но они остаются такими, как были. Для них ничто уже не изменится, потому что не меняются они сами.

Бастиан смотрел на человека, который намыливал зеркало, а потом начал его брить. Раньше это показалось бы ему смешным, но теперь по спине у него забегали мурашки.

Он быстро пошел дальше и только сейчас заметил, что все глубже спускается в город. Он хотел было вернуться, но что-то тянуло его вниз, как магнит. Он побежал, пробуя стряхнуть с себя надоевшую серую обезьянку, но та сидела, вцепившись, словно репей, в его плечо, и даже его подгоняла:

— Но! Но! Хоп! Хоп! А ну, побыстрее! Бастиан понял, что ничто не поможет ему отделаться от назойливой обезьянки, и прекратил все попытки от нее избавиться.

— И все, кто здесь есть, были раньше Королями Фантазии или хотели ими стать? — переспросил он, еле переводя дыхание.

— Ясное дело, — сказал Аргакс. — Каждый, кто не находит дороги назад, рано или поздно хочет стать Королем. Не каждому это удалось, но все они об этом мечтали. Поэтому тут есть безумцы двух сортов. Но результат, можно сказать, один и тот же.

— Как это — двух сортов? Объясни. Мне надо это знать, Аргакс!

— Спокойнее, спокойнее! — захихикала обезьянка, крепко обхватив ногами шею Бастиана. — Одни постепенно растеряли все свои воспоминания, и, когда потеряли самое последнее, ОРИН не мог больше исполнять их желания. И тогда они пришли сюда — ну, скажем так — своим ходом. А другие, которым удалось стать Королями, тут же утратили все свои желания. И потому ОРИН уже не мог их исполнять — ведь у них, у Королей, желаний вообще больше не было. Как видишь, и то и другое кончается одинаково. И вот все они здесь. И не могут отсюда выбраться.

— Так, значит, все они когда-то владели ОРИНОМ?

— Ясное дело, — ответил Аргакс. — Но об этом они давно позабыли. Да если б и помнили, это бы им ничем не помогло, бедным дурням.

— А у них, — запинаясь, проговорил Бастиан, — а у них его отобрали?

— Нет, — сказал Аргакс. — Когда кто-нибудь объявит себя Королем, он исчезает сам собой. Ведь это ясно как день: нельзя же Знак Власти Девочки Королевы употреблять на то, чтобы отнять у нее эту власть.

Бастиан чувствовал себя так плохо, что ему хотелось хоть немного где-нибудь посидеть. Но маленькая серая обезьянка не давала ему покоя.

— Нет, нет! — кричала она. — Осмотр города не закончен! Главное впереди! Шагай! Шагай дальше!

Бастиан увидел мальчика, который забивал тяжелым молотом гвозди в носки, лежащие перед ним на земле. Какой-то толстяк старался наклеить почтовые марки на мыльные пузыри, и те, разумеется, тут же лопались. Но он без устали выдувал все новые и новые.

— Гляди! — раздался хихикающий голос Аргакса, и Бастиан почувствовал, как тот своими обезьяньими ручками поворачивает его голову в другую сторону. — Глянь-ка вон туда! Правда ведь весело?

Там стояла толпа: мужчины и женщины, старики и молодые — в каких-то чудных одеждах. Все молчали, словно наедине с собой. На земле перед ними лежало множество больших шестигранных кубиков, вроде игральных костей, и на каждой из шести сторон кубика была написана буква. Люди эти снова и снова перемешивали кубики, а потом долго на них смотрели.

— Что они там делают? — прошептал Бастиан. — Что это за игра? Как она называется?

— Она называется «Что Угодно», — ответил Аргакс. Он кивнул игрокам и крикнул:

— Браво, детки! Так держать! Только, чур, не сдаваться! — Потом обернулся к Бастиану и зашептал ему на ухо:

— Они уже ничего не могут рассказать. Потеряли дар речи. Потому я и выдумал для них эту игру. Как видишь, она их занимает. Тут все очень просто. Если ты немного подумаешь, то согласишься, что все рассказы на свете состоят, в сущности, из тридцати трех букв. Буквы-то всегда одни и те же. Меняется только их сочетание. Из букв складываются слова, из слов предложения, из предложений главы, а из глав истории. Ну-ка посмотри, что там у них получилось!

АХГКОРФМВЕЙНСБ ИСМАДГИКЛЕВ УАСДФГИКЛРЕ НАКРВМФИСО — Да, да, — хихикнул Аргакс. — Так чаще всего и выходит. Но если играешь годами, тогда изредка случайно получаются и кой-какие слова. Не очень-то умные, но все-таки слова, например: «капустосор», или «лаковорот», или «колбасощетка». А если играешь сто лет, тысячу лет, сто тысяч лет, все играешь да играешь, тогда, по всей вероятности, случайно может сложиться даже стихотворение. А если играть вечно, то все стихи, все рассказы и вообще все обязательно получится, в том числе и все истории на свете и даже эта История, в которой мы с тобой сейчас беседуем. Логично, не так ли?

— Чудовищно, — сказал Бастиан.

— Ну, это как посмотреть! — возразил Аргакс. — Вот они явно очень увлечены. Усердствуют вовсю. Да и кроме того, а что еще нам тут с ними делать, в Фантазии?

Бастиан долго смотрел на играющих, не говоря ни слова, а потом тихо спросил:

— Аргакс, ты ведь знаешь, кто я такой, правда?

— А как же! Кто же в Фантазии не знает твоего имени?

— Ответь мне на один вопрос, Аргакс. Если бы я вчера стал Королем Фантазии, я бы тоже тут очутился?

— Сегодня или завтра, — ответила обезьянка, — а может, через неделю. Во всяком случае, вскоре нашел бы сюда дорогу.

— Значит, Атрейо меня спас?

— Этого я не знаю, — ответил Аргакс.

— А что было бы, если б ему удалось отнять у меня ОРИН?

Обезьянка опять захихикала:

— А тогда бы ты тоже здесь приземлился!

— Почему?

— Потому что ОРИН тебе нужен, чтобы найти дорогу назад. Но, честно говоря, я не верю, что тебе это еще по силам.

Обезьянка похлопала в ладошки, подбросила вверх свою докторскую шапочку и ухмыльнулась.

— Скажи, Аргакс, что же мне теперь делать?

— Найти такое желание, которое вернет тебя в твой Мир.

Бастиан опять долго молчал, потом спросил:

— Аргакс, ты не можешь сказать, сколько у меня еще осталось желаний?

— По-моему, совсем немного. Самое большее — еще три или четыре. А этого тебе вряд ли хватит. Ты малость опоздал — слишком поздно начал. Твой обратный путь будет теперь нелегким. Он ведет через Море Тумана — придется тебе его переплыть. Уже на это уйдет одно желание.

— А потом?

— Я не знаю. Никто в Фантазии не знает пути в ваш Мир. Может, тебе посчастливится найти Минроуд Йора — это последнее спасение для многих вроде тебя. Но боюсь, тебе дотуда, ну, скажем, слишком уж далеко. Хотя из Города Бывших Королей на этот раз ты, пожалуй, еще выберешься.

— Спасибо, Аргакс! — тихо сказал Бастиан. Маленькая серая обезьянка осклабилась:

— До свиданья, Бастиан Бальтазар Багс!

С этими словами Аргакс исчез в одном из сумасшедших домов. Тюрбан Бастиана он прихватил с собой.

Бастиан постоял еще немного, не двигаясь с места. То, что он узнал, привело его в такое смятение, что он никак не мог решить, что же ему теперь делать. Все его прежние планы рухнули. Он чувствовал себя так, словно внутри у него все перевернуто, вроде тех пирамид, что стояли верхушкой вниз. То, на что он надеялся и о чем мечтал, оказалось его погибелью, а то, что ненавидел, — спасением. Но одно ему было ясно: надо как можно скорее выбираться отсюда, из этого безумного города! Никогда, никогда больше он сюда не вернется!

Он пустился в путь, пробираясь по запутанному лабиринту улиц с хаотическим нагромождением самых странных зданий и строений, но вскоре оказалось, что путь в город гораздо проще пути из города. Все снова и снова он терял дорогу и вот уже опять приблизился к центру. Прошло много часов, прежде чем ему удалось добраться до земляного вала. Выйдя на пустошь, он бросился бежать и бежал, пока не спустилась ночь, такая же темная, как и накануне. Утомленный и обессиленный, упал он на землю под кустом можжевельника и погрузился в глубокий сон. И во сне у него погасло воспоминание о том, что когда-то он мог фантазировать и придумывать разные истории.

Всю ночь напролет он видел один и тот же сон, и сон этот никак не проходил, сновидение не исчезало и не менялось: Атрейо с кровавой раной в груди стоял и молча смотрел на него.

Разбуженный ударом грома, Бастиан вскочил. Было темным-темно, но тучи, застилавшие днем все небо, казалось, пришли в бурное волнение. Это был настоящий разгул стихий. Молнии непрерывно сверкали, гром гремел и грохотал, земля дрожала, ураган завывал над пустошью и гнул к земле высокий можжевельник. Дождь застилал все вокруг серой завесой.

Бастиан стоял неподвижно, закутавшись в черный плащ. Струи воды текли по его лицу.

Молния ударила в узловатое дерево, росшее прямо перед Бастианом. Ствол его раскололся, ветки вспыхнули, ветер разнес вихрь искр по темной пустоши, озарив ее светом, и сразу же их погасил ливень.

Чудовищный треск и грохот бросил Бастиана на колени, и тут он начал разгребать землю обеими руками. Когда яма показалась ему достаточно глубокой, он отвязал меч Зиканду от пояса и положил его на дно.

— Зиканда, — сказал он негромко под гром и вой урагана, — я прощаюсь с тобой навсегда. Никогда никто не подымет тебя на своего друга. Никогда больше не придет от тебя беда. И никто тебя здесь не найдет, пока не будет забыто, что случилось из-за нас с тобой.

Потом он закопал яму и заложил ее сверху мхом и ветками, чтобы никто не нашел этого места.

Там и лежит меч Зиканда еще и по сей день, потому что только в далеком будущем придет человек, который возьмет его в руки без опасности для других. Но это уже совсем другая история, и мы расскажем ее как-нибудь в другой раз.

Бастиан все шел и шел в темноте.

К утру гроза начала стихать, ветер улегся, с деревьев еще капало, но дождь перестал.

С этой ночи для Бастиана началось долгое одинокое странствие. Обратно к своим спутникам и соратникам, назад к Ксайде он больше идти не хотел. Он хотел теперь найти обратный путь в Человеческий Мир, но не знал, где и как его искать. Может быть, туда ведут какие-то ворота или надо перейти вброд какую-нибудь реку, а то и пограничный рубеж? Этого он не знал. Он знал только, что должен пожелать себе этого, но над желаниями у него ведь нет власти. Он чувствовал себя как водолаз, который ищет на дне морском затонувший корабль, а вода все снова и снова выталкивает его на поверхность.

Он знал также, что у него осталось всего лишь несколько желаний, очень мало, и потому тщательно следил за тем, чтобы не воспользоваться лишний раз ОРИНОМ. Теми немногими воспоминаниями, какие у него еще остались, он может пожертвовать, только если благодаря этому приблизится к своему Миру и только тогда, когда в этом будет крайняя необходимость.

Но желания нельзя вызвать по своей прихоти, так же как их нельзя подавить. Они приходят к нам из глубины глубин, как наши намерения, хорошие или плохие, и возникают незаметно.

Бастиан и сам не заметил, как у него возникло новое желание и постепенно приняло четкий образ.

Странствуя уже много дней и ночей, он чувствовал себя таким одиноким, что пожелал принадлежать к какому-нибудь обществу не как повелитель или победитель, не как кто-то особенный, а просто как один из многих, равный среди равных, пусть даже самый незначительный, но зато нераздельно слитый со всеми.

И вот в один прекрасный день он подошел к берегу моря. Во всяком случае, так ему показалось поначалу. Это был крутой скалистый берег, и, когда он стоял на нем, перед глазами его расстилались застывшие белые волны. Только потом он заметил, что эти волны вовсе не стоят, а очень медленно движутся: тут есть и течения, и водовороты, вращающиеся почти незаметно, словно стрелки часов.

Это было Море Тумана!

Бастиан брел по крутому берегу. Воздух был теплый и влажный, ни ветерка. Было еще совсем рано, но солнце уже осветило белоснежную поверхность тумана, расстилавшегося до самого горизонта. К полудню он дошел до маленького городка, стоявшего на высоких сваях прямо в Море Тумана, невдалеке от берега. Длинный висячий мост соединял его с выдающимся в море скалистым выступом. Мост слегка раскачивался, когда Бастиан, ступив на него, зашагал к городу.

Дома здесь были небольшие, двери, окна и лестницы — все словно сделано для детей. И в самом деле, жители города, ходившие по улицам, были ростом с ребенка: и бородатые мужчины, и женщины с высокими прическами. Бросалось в глаза, что их трудно отличить друг от друга — так они похожи. На лицах их, темно-коричневых, как влажная земля, застыло выражение мягкости и покоя. Заметив Бастиана, они кивали ему, но никто с ним не заговаривал. Они и вообще, видно, были очень молчаливы: лишь изредка на улице слышался возглас или кто-нибудь произносил одно-два слова, хотя здесь кипела жизнь. И еще. Никто тут не ходил поодиночке, все шли небольшими или даже довольно большими компаниями, взяв друг друга под руку или держась за руки.

Когда Бастиан получше пригляделся к домам, он понял, что все они сделаны из плетенок — одни из крупных, другие из более мелких. Даже улицы были выстланы плетенками. Теперь он заметил, что и одежда у этих людей: штаны, юбки, пиджаки, шляпы — тоже тонкого художественного плетения. Как видно, все здесь изготовлялось одним и тем же способом.

Бастиан то и дело проходил мимо ремесленных мастерских — все тут были заняты производством различных плетеных предметов. Они плели все: обувь, кувшины, лампы, чашки, зонты. И никто не работал в одиночку, потому что все эти веши могли быть сделаны только совместным трудом. Удивительно приятно было смотреть, как ловко и дружно они трудятся, как один дополняет в работе другого. И при этом они напевали простую мелодию без слов. Город был не очень велик, и Бастиан вскоре дошел до его окраины. Ему открылся вид на морской порт. В гавани стояли сотни кораблей самой разной величины и формы. Да, это был город мореходов. И все-таки какой-то странный портовый город: все корабли были подвешены на гигантских удилищах и, тихо покачиваясь, почти касаясь бортами друг друга, парили над глубиной, в которой плыли белые клубы тумана. И все эти корабли без парусов, без мачт, без весел, без руля были из плетенок.

Бастиан перегнулся через ограду мола и вгляделся в даль Моря Тумана. Как высоки сваи, на которых стоит город, можно было судить по их теням на белой поверхности моря.

— Ночью, — услышал он голос совсем рядом, — туман поднимется до уровня города. Тогда мы сможем выйти в открытое море и пуститься в плавание. Днем солнце выпивает туман и уровень моря понижается. Ты ведь это хотел узнать, чужеземец?

Рядом с Бастианом, опершись на перила, стояли трое мужчин и приветливо на него глядели. Он разговорился с ними и узнал, что город этот называется Искаль, или Плетенка. Жители его зовут себя искалийцами. Слово это означает примерно «дружные». Все они трое по профессии Мореходы в Тумане.

Бастиану не хотелось называть свое имя, чтобы его не узнали, и он сказал, что его зовут Некто. Трое моряков объяснили ему, что у них вообще нет имен для каждого в отдельности, да в том и нет нужды. Все они вместе зовутся искалийцами, и этого им достаточно.

Было как раз время обеда, и они пригласили Бастиана пойти с ними поесть. Он принял приглашение с благодарностью. В одной из близлежащих харчевен они сели все вместе за стол, и во время обеда Бастиан узнал все про город Искаль и его обитателей.

Море Тумана — они называли его Скайдан — это огромный океан белой мглы, он делит Фантазию на две части. Никому еще не удавалось исследовать, как глубок Скайдан, никто не знает, где и как возникают эти громадные клубы тумана. Правда, нырнув в туман, можно еще все-таки под ним дышать, а там, где он неглубок, даже пройти довольно далеко от берега по дну моря. Но, конечно, на канатной привязи, чтобы, если что случится, вытащить на берег ушедшего. Дело в том, что коварный туман может вскоре отнять у идущего способность ориентации. Многие отважные или легкомысленные, пытавшиеся в разное время пересечь Скайдан в одиночку пешком, погибали, и лишь некоторых удалось спасти. Единственный способ перебраться на ту сторону Моря Тумана — тот, каким пользуются искалийцы.

Плетенки, служащие строительным материалом для домов в городе Искале, и те, из которых мастерят домашнюю утварь, платья и корабли, изготовляются из особого вида тростника, растущего в Море Тумана неподалеку от берега. Но собирать его можно только с риском для жизни. Этот тростник исключительно гибок, и хотя, вытащенный из Моря Тумана на воздух, кажется каким-то вялым, в Скайдане он стоит прямо, так как намного легче тумана. Вот потому-то и могут плыть по Морю Тумана корабли, сделанные из этого тростника. Одежда, которую носят искалийцы, — одновременно и своего рода спасательный пояс на тот случай, если кто-нибудь упадет в туман.

Но все это еще не объясняло, в чем же тайная причина дружеского единства искалийцев, определившего всю их деятельность и образ жизни. Как Бастиан вскоре заметил, они вообще не знали словечка «я». Во всяком случае, никогда его не употребляли, а всегда говорили только «мы». Почему это так, Бастиан узнал гораздо позже.

Поняв из разговоров Мореходов в Тумане, что они еще этой ночью собираются выйти в открытое море, он спросил, не возьмут ли они его юнгой на корабль. Те объяснили ему, что плавание по Скайдану очень отличается от любого другого плавания по морям: никогда нельзя знать, как долго пробудет корабль в пути и где он в конце концов причалит. Бастиан сказал, что это-то ему как раз и нужно, и мореплаватели согласились взять его с собой.

С наступлением ночи, как и ожидалось, туман начал прибывать, и к полуночи высота его достигла уровня Плетенки. Все корабли, висевшие раньше в воздухе, качались теперь в белом море. Корабль, на котором находился Бастиан, — это был плоский челн метров тридцати в длину, — отвязали от троса, и вот он уже медленно выходил на простор ночного Моря Тумана.

Едва оглядевшись на судне, Бастиан задался вопросом, какая же сила приводит его в движение: не было ни парусов, ни весел, ни руля, ни гребного винта. Впрочем, паруса, как ему объяснили, не имели бы здесь никакого смысла — ведь над Морем Тумана всегда затишье. А весла или гребной винт ничуть не помогли бы кораблю продвигаться в тумане. Сила, приводящая в движение корабль, совсем другого рода.

Посреди палубы находилось возвышение цилиндрической формы. Бастиан заметил его сразу, как только взошел на корабль, и принял за капитанский мостик. Во время плавания на нем всегда стояло несколько Мореходов в Тумане — двое, трое, четверо, а то и больше. (Весь экипаж корабля насчитывал четырнадцать Мореходов, не считая Бастиана.) Положив руки на плечи друг другу, они смотрели вперед в направлении движения. На первый взгляд казалось, что они стоят неподвижно. Но, внимательно понаблюдав за ними, можно было заметить, что они медленно и согласно раскачиваются, словно в каком-то танце, и при этом напевают все повторяющуюся простую мелодию, очень ритмичную и красивую.

Бастиан сначала принял их странное поведение за ритуал, смысл которого для него скрыт. Только на третий день плавания он спросил одного из троих своих друзей, что же это значит. Тот, в свою очередь, был очень удивлен, что Бастиана это удивляет, и объяснил ему, как Мореходы силой воображения приводят в движение корабль.

Бастиан не сразу понял его разъяснение и спросил, не заставляют ли они крутиться какие-то невидимые колеса.

— Нет, — отвечал Мореход. — Если ты хочешь, чтобы твои ноги начали двигаться, тебе ведь тоже надо только представить себе это. Разве ты двигаешь ногами с помощью шестеренок?

Разница между собственным телом и кораблем, объяснил он, состоит лишь в том, что управлять кораблем могут, самое меньшее, два искалийца, объединив свое воображение. Только благодаря этому единству и возникает сила, движущая корабль вперед. А чтобы увеличить скорость движения, надо увеличить и количество Мореходов, объединивших силу воображения.

Обычно вахту несли втроем, остальные в это время отдыхали. Ведь, хотя со стороны и казалось, что это легко и приятно, на самом деле работа была тяжелой и напряженной, так как требовала предельного внимания. Однако только так и можно было переплыть Скайдан.

И Бастиан, пойдя на выучку к Мореходам в Тумане, постиг тайну их единения — ритмический танец и пение без слов.

Постепенно, в течение долгого плавания, он стал таким, как они, одним из них. Это было неописуемое ощущение самозабвения и гармонии, когда сила его воображения сливалась с силой воображения других, превращаясь с ними в единую силу. Он чувствовал себя воистину принятым в их сообщество, неотделимым от них, от целого. Чем больше он отдавался этому чувству, тем больше стиралось в его памяти, что в том Мире, из которого он пришел и куда искал теперь путь, каждый человек имел собственные представления и собственное мнение. Только одно он смутно помнил: свой родной дом и своих родителей.

И все же в нем жило еще одно желание, более сильное, чем желание не быть одиноким. И теперь оно шевельнулось в его душе.

Это случилось в тот день, когда он впервые заметил, что искалийцы достигают единства не потому, что сочетают как бы в едином хоре разные голоса, а потому, что они так похожи друг на друга. Им не составляет никакого труда чувствовать себя чем-то единым. Наоборот, у них нет ни малейшей возможности спорить или быть иного мнения, чем все остальные, поскольку никто из них не воспринимает себя как отдельную личность. Им не надо преодолевать противоречия и разногласия, чтобы вступить в гармоничные отношения друг с другом. И как раз это-то отсутствие трудностей постепенно стало все больше и больше не удовлетворять Бастиана. Их мягкость представлялась ему теперь вялостью, а всегда одни и те же мелодии песен звучали слишком монотонно. Он чувствовал, что чего-то в них ему не хватает, он испытывал тоску по чему-то другому, но не мог бы еще сказать, по чему именно.

Это стало ясно ему только в тот день, когда в небе над Морем Тумана вдруг появился огромный орел. Все искалийцы испугались и попрятались под палубу. Только один замешкался и не успел укрыться вовремя. Громадная птица с громким криком спустилась вниз, схватила несчастного и унесла его в клюве.

Когда опасность миновала, искалийцы вылезли из укрытия и спокойно продолжали плавание с пением и танцами, словно ничего не случилось. Их гармония не была нарушена, они не горевали, не плакали, они и слова не проронили о потере.

— У нас все на месте, — сказал один из них, когда Бастиан стал задавать ему вопросы. — О чем же нам горевать?

Один был у них не в счет. И, так как все они не отличались друг от друга, незаменимых не было.

Но Бастиан хотел быть самим собой, а не просто одним из многих. Ему даже хотелось, чтобы его любили за то, что он такой — такой, какой он есть. В общности искалийцев была гармония, но не было любви.

Он больше не стремился стать самым великим, самым сильным или самым умным, все это было уже позади. Он тосковал о том, чтобы быть любимым — хороший ли он или плохой, красивый или уродливый, умный или глупый — со всеми своими слабостями и недостатками или, быть может, даже как раз за них.

Но какой он на самом деле?

Этого он теперь уже не знал. Он так много даров получил в Фантазии, так много способностей и силы, что не мог найти среди всего этого самого себя.

С того дня он не участвовал больше в танцах Мореходов в Тумане. Часами сидел он на носовой палубе и глядел вдаль, туда, за Море Тумана Скайдан. Иногда он просиживал так всю ночь.

Наконец показался к берег. Корабль вошел в бухту. Бастиан поблагодарил искалийцев и ступил на твердую землю.

Земля эта заросла розами. Это был дремучий лес из роз всех цветов и оттенков. А по бескрайнему лесу роз пробегала узенькая тропинка.

И Бастиан пошел по ней.

Чем кончила Ксайда, рассказать можно очень быстро, но понять очень трудно. Вся эта история полна противоречий, как и многое другое в Фантазии. До сегодняшнего дня ученые и историки ломают голову, как могло такое случиться, а некоторые даже сомневаются в самих фактах или пробуют дать им совсем иное толкование. Но здесь события будут изложены так, как они происходили, а уж каждый пусть объяснит их себе, как умеет. В то самое время, когда Бастиан вошел в город Искаль, Ксайда со своими Черными Броневеликанами добралась до того места на пустоши, где железный конь развалился на куски под Бастианом. И тут у нее появилось предчувствие, что больше она уж его не найдет. Когда же она завидела земляной вал, на который вели следы Бастиана, ее предчувствие превратилось в уверенность. Если он вошел в Город Бывших Королей, он потерян для всех ее планов, останется ли он там навсегда, или ему удастся оттуда выбраться. Если останется, то потеряет силу, как все, кто там живет, и не сможет больше ничего пожелать. А если выберется, все его мечты о власти и величии угаснут. В обоих случаях игра для Ксайды проиграна.

Она приказала своим Броневеликанам остановиться, но они непостижимым образом не подчинились ее воле и продолжали маршировать дальше. Тогда она разгневалась, выпрыгнула из своего паланкина и встала у них на пути, широко раскинув руки. Но Броневеликаны, пешие и конные, продолжали шагать вперед, словно не замечая ее. И они ее растоптали. Но, как только Ксайда испустила дух, вся колонна замерла вдруг на месте, словно часовой механизм, в котором кончился завод.

Когда рыцари Избальд, Идорн и Икрион с остатками войска подошли к этому месту и увидели, что случилось, они ничего не поняли. Ведь этих пустых великанов приводила в движение одна лишь воля Ксайды. Выходит, воля Ксайды и заставила их ее растоптать? Но долгие раздумья были не в характере трех рыцарей, и они, пожав плечами, бросили это бесполезное занятие. Посовещавшись, что же им теперь делать, они пришли к выводу, что поход, видно, пора кончать. Они распустили остатки войска и приказали всем разойтись по домам. А сами, поскольку присягали Бастиану и не хотели нарушить присягу, порешили разыскивать его по всей Фантазии. Но никак не могли прийти к согласию, в каком направлении двинуться, и постановили, что каждый пойдет в ту сторону, в какую хочет. Распрощавшись друг с другом, они, хромая и ковыляя, пустились в путь по разным дорогам. Каждый из них пережил еще много приключений, и об их блужданиях по Фантазии существуют бесчисленные предания и легенды. Но это уже совсем другие истории, и мы расскажем их как-нибудь в другой раз.

А пустые Черные Броневеликаны так и стояли с тех пор неподвижно все на том же месте, неподалеку от Города Бывших Королей. Их поливал дождь, засыпал снег, они ржавели, оседали, постепенно кренились набок, иные даже рухнули на землю. Но еще и поныне некоторые из них стоят все там же. Об этом месте идет недобрая молва, его считают нечистым, и путники обходят его стороной.

Ну, а теперь вернемся к Бастиану.

Пробираясь через заросли роз по вьющейся узкой тропинке, Бастиан заметил вдруг нечто удивительное. Такого он еще не встречал на всем пути по Фантазии: дорожный указатель в форме вырезанной руки. На нем было написано: «К Дому Превращений».

Бастиан не спеша пошел в указанном направлении. Он вдыхал аромат роз и чувствовал, что на душе у него становится легко и его ожидает какая-то радость.

Вскоре он вышел на прямую аллею. По обеим сторонам ее росли шарообразные деревья, увешанные краснощекими яблоками. А в самом конце аллеи стоял дом. Он был хорошо виден издали. Подойдя ближе, Бастиан понял, что это самый забавный дом из всех, какие ему когда-либо встречались. Высокая остроугольная крыша, словно шапочка гнома, венчала здание, похожее на огромную тыкву. Оно было тоже почти шарообразным, а на стенах его во многих местах виднелись какие-то выпуклости, как бы «животики», что придавало дому благодушный и уютный вид. Несколько окон и входная дверь располагались как-то вкривь и вкось, словно в тыкве были не очень умело вырезаны отверстия.

Пока Бастиан приближался, он заметил, что с домом то и дело происходят разные изменения с той невозмутимой неторопливостью, с какой улитка выставляет из раковины свои рожки. Вот на одной его стороне появился небольшой нарост, и постепенно он превратился в башенку. А на другой закрылось окошко и понемногу совсем исчезло. Из крыши выросла труба, а над дверью образовался балкончик с решетчатыми перилами. Бастиан остановился и с веселым удивлением стал наблюдать за этими переменами. Теперь он понял, почему такой дом называется Домом Превращений!

И тут он услышал, что там, внутри, нежный женский голос с каким-то удивительным теплом поет песню:

«Ах, какой прекрасный голос, — подумал Бастиан. — Как бы я хотел, чтобы эту песню пели мне!» А песня все продолжалась:

Господин Великий мой, снова будь самим собой, встань мальчонкой у дверей и входи скорей! все готово, все тут есть, и тебя заждались здесь!

Этот голос неудержимо влек Бастиана, словно таил в себе какую-то непреодолимую притягательную силу. Он был уверен, что так может петь только очень добрая и радушная женщина. И он постучал в дверь. А голос отозвался:

— Входи, входи, мой дорогой мальчик!

Бастиан открыл дверь и увидел небольшую уютную комнату. В окна ее светило солнце. Посреди комнаты стоял круглый стол, а на нем всякие корзины и вазы с разноцветными плодами — таких Бастиан еще никогда не видел. За столом сидела женщина, сама немного похожая на яблоко, краснощекая и пышущая здоровьем.

В первое мгновение Бастиана охватило желание броситься ей на шею с криком: «Мама! Мама!». Но он овладел собой. Ведь его мама умерла, и, конечно, ее нет здесь, в Фантазии. У этой женщины, правда, такая же милая улыбка и такой же, ну совсем как у мамы, добрый взгляд… Нет, она просто похожа на его маму, словно родная сестра. Только мама была маленькая, а эта женщина большого роста, и вид у нее цветущий и очень нарядный. На голове широкополая шляпа, а на ней цветы и разные фрукты. И платье тоже с ярким узором, в котором бутоны и почки, цветы и плоды переплетаются с листьями. Только приглядевшись получше, Бастиан заметил, что это вовсе не узор, а самые настоящие цветы, плоды и листья.

И пока он разглядывал эту Цветущую Женщину, его охватило какое-то новое чувство… Нет, так уже бывало с ним когда-то, но где и когда, он никак не мог вспомнить. Может быть, очень-очень давно, когда он был совсем еще маленьким?

— Да садись же, мой хороший! — сказала она, указывая рукой на стул. — Я ведь знаю, ты так проголодался! Ну ешь, ешь скорей!

— Прости, — сказал Бастиан, — но ты ждала какого-то гостя… А я зашел сюда просто так, случайно…

— Правда? — спросила она, лукаво улыбнувшись. — Ну да ничего, ничего… Что ж, теперь и не поесть из-за этого? А я тебе пока одну сказочку расскажу. Да ты ешь, ешь, не стесняйся!

Бастиан снял свой черный плащ, повесил его на спинку стула, сел и нерешительно протянул руку к вазе. Но прежде чем надкусить какой-то невиданный плод, он спросил:

— А ты? Почему ты сама не ешь? Ты не любишь фрукты?

Женщина от души расхохоталась. Но Бастиан не понял, чему она так смеется.

— Ладно, — сказала она, вытирая слезы. — Так и быть, я составлю тебе компанию и тоже подкреплюсь на свой лад. Только не пугайся!

С этими словами она взяла лейку, стоявшую рядом с ней на полу, и, держа ее над головой, стала сама себя поливать.

— Ах, как это освежает! — весело повторяла она. Теперь рассмеялся Бастиан. Он надкусил плод и тут же понял, что никогда не пробовал такой вкусноты. Съев его, он взял из вазы другой фрукт, и тот оказался еще вкуснее.

— Ну как? Вкусно? — спросила женщина, внимательно за ним наблюдая.

Бастиан не мог ей ответить с набитым ртом. Он только жевал и кивал.

— Это меня радует, — сказала она. — Я очень старалась. Ешь, ешь! Ешь, сколько хочешь!

Бастиан принялся за новый фрукт. Ну, таких вообще не бывает!.. Он даже вздыхал от удовольствия.

— А теперь я буду тебе рассказывать, — продолжала она. — Только ты ешь, ешь, не отвлекайся!

Бастиану было немного трудно слушать ее внимательно, потому что каждый следующий плод вызывал у него все больший восторг.

— Много-много лет тому назад, — начала Цветущая Женщина, — наша Девочка Королева была смертельно больна. Чтобы она выздоровела, надо было придумать ей новое имя. А его мог придумать только кто-нибудь из людей. Но люди не приходили больше в Фантазию, и никто не знал почему. Если бы она умерла, пришел бы конец и Фантазии.

Но вот в один прекрасный день, а вернее, однажды ночью, в Фантазии вновь появился человек. Мальчишка. И он дал Девочке Королеве имя Лунита. И тогда она выздоровела. И в благодарность за это пообещала ему, что все его желания будут сбываться здесь, в Фантазии, до тех пор пока он не найдет свое Истинное Желание. И мальчик пустился в путешествие — от одного желания к другому, и каждое из них исполнялось. Но каждое исполнившееся желание вело его к новому желанию. Это были не только добрые желания, а иной раз и дурные. Только Девочка Королева не делает тут различий. Все одинаково важно в Фантазии: и доброе, и недоброе. И так в конце концов рухнула Башня Слоновой Кости. Девочка Королева не сделала ничего, чтобы предотвратить эту беду. Но с каждым исполнившимся желанием этот мальчик терял часть своих воспоминаний о Мире, из которого он пришел. Это не имело для него большого значения — ведь он все равно не хотел возвращаться назад. Так он все желал и желал и понемногу растерял почти все свои воспоминания, а без воспоминаний нельзя уже больше ничего пожелать. И постепенно он как бы перестал быть человеком, а сделался чуть ли не фантазийцем. Но своего Истинного Желания он все еще так и не знал. И тут возникла опасность, что он растеряет самые последние воспоминания, так и не дойдя до своего единственного настоящего желания. А это значило бы, что он уже никогда больше не вернется в свой Мир. И тогда путь привел его в Дом Превращений, чтобы он оставался здесь до тех пор, пока не найдет свое Истинное Желание. Ведь Дом Превращений называется так не только потому, что все время меняется сам, но и потому, что изменяет тех, кто в нем живет. А это было очень важно для того мальчика — до сих пор он, правда, хотел бы быть не тем, кем был, но не хотел изменяться.

На этом месте она прервала рассказ — гость ее перестал вдруг жевать. Он держал в руке надкусанный плод и смотрел на Цветущую Женщину с открытым ртом.

— Если тебе этот фрукт не нравится, — озабоченно сказала она, — положи его в вазу и возьми другой!

— Что? — переспросил Бастиан, запинаясь. — Ах нет, он очень вкусный…

— Ну, тогда все хорошо, — сказала она радостно. — Но я забыла сказать, как звали этого мальчика — того, кого уже так давно ждут здесь, в Доме Превращений. Многие называли его «Спаситель Фантазии», другие «Рыцарь Свечей», «Великий Всезнай» или «Господин и Повелитель», но настоящее его имя — Бастиан Бальтазар Багс.

Женщина долго смотрела с улыбкой на Бастиана. Он несколько раз сглотнул слюну и тихо сказал:

— Так зовут меня.

— Ну, вот видишь!

Она, казалось, ничуть не удивилась. Почки на ее шляпе и платье дружно распустились, и появились новые листочки, а бутоны вдруг раскрылись.

— Но ведь с тех пор, как я очутился в Фантазии, прошло не так много лет, — неуверенно возразил Бастиан.

— О, мы ждем тебя с незапамятных времен, — сказала она. — еще моя прабабушка и прабабушка моей прабабушки ждали тебя. Вот видишь, теперь я тебе рассказываю сказку совсем новую и все-таки о давних временах.

Бастиан вспомнил слова, сказанные Граограманом в самом начале его путешествия. Ему уже и вправду казалось, что с тех пор прошло сто лет.

— Да ведь я еще не сказала, как меня зовут! — спохватилась она. — Меня зовут Аюола Цветущая.

Бастиан повторил ее имя — выговорить его оказалось не так-то просто. Он надкусил новый фрукт и вдруг понял, что тот фрукт, который ешь сейчас, всегда и есть самый вкусный. Он чуть-чуть огорчился, заметив, что ест уже предпоследний.

— Ты хочешь еще? — спросила Аюола, уловив его грустный взгляд. Бастиан кивнул. И тут она стала срывать плоды со своей шляпы и платья, пока не наполнила ими вазу.

— Эти фрукты растут прямо у вас на шляпе? — с изумлением спросил Бастиан.

— Как так, на шляпе? — Аюола взглянула на него с недоумением и вдруг рассмеялась от всей души. — Так, значит, ты думаешь, что это шляпа? То, что у меня на голове? Да нет, мой хороший! все это растет прямо на мне. Ну, как у тебя волосы растут. Видишь, как я расцвела? Это от радости, что ты наконец пришел. А когда мне грустно, все увядает. Да что же ты не ешь? Ешь! Ешь!

— Я вот не знаю, — шокировано сказал Бастиан, — можно ли есть то, что на ком-нибудь растет?

— А почему же нельзя? — удивилась Аюола. — Ведь маленькие дети сосут молоко своей матери? И это так прекрасно.

— Да, конечно, — согласился Бастиан, слегка покраснев. — Но только пока они еще совсем маленькие.

— Ну, значит, ты, мой хороший, — просияв, сказала Аюола, — как раз и станешь теперь опять совсем маленьким.

Бастиан взял из вазы еще один фрукт и надкусил его, а Аюола, радуясь этому, расцвела еще сильнее.

Немного помолчав, она заметила:

— Кажется, он хочет, чтобы мы перешли в соседнюю комнату. Наверно, он там что-то для тебя приготовил.

— Кто — он? — спросил Бастиан и огляделся вокруг.

— Дом Превращений, — пояснила Аюола с таким видом, будто тут и так все понятно.

На самом же деле произошло нечто невероятное, Комната изменилась до неузнаваемости, а Бастиан и не заметил, когда это случилось. Потолок стал гораздо выше, стены с трех сторон придвинулись почти вплотную к столу, а дверь на четвертой стене оказалась теперь открытой.

Аюола Цветущая поднялась. Только теперь Бастиан увидел, какого она огромного роста.

— Ладно, давай пойдем. Пусть будет, как он хочет! — предложила она. — Он ведь упрямый. Раз уж задумал удивить, его не переспоришь. А вообще-то, он чаще всего придумывает что-нибудь хорошее. У него добрые намерения.

Она прошла через открытую дверь в другую комнату, и Бастиан последовал за ней, захватив с собой вазу с фруктами.

Комната эта была скорее похожа на большой зал. И все-таки это была столовая, и Бастиану даже показалось, что он когда-то ее уже видел. Странно только, что вся мебель здесь такая громадная — и стол, и стулья. Бастиану даже на стул не взобраться.

— Нет, вы только посмотрите! — весело воскликнула Аюола. — Дому Превращений вечно приходит в голову что-нибудь новое. Теперь он придумал для тебя комнату, какой она представляется маленькому ребенку.

— Как так? — спросил Бастиан. — Разве раньше тут не было зала?

— Конечно, нет. Видишь ли. Дом Превращений очень живо на все откликается. Он принимает участие — конечно, по-своему — в нашей беседе. Мне кажется, он хочет тебе этим что-то сказать, вставить свое слово.

Она села за стол, а Бастиан безуспешно пытался влезть на стул, стоявший с ней рядом. Аюоле пришлось подсадить его, и теперь он едва доставал носом до стола. Он держал вазу с фруктами на коленях и был очень рад, что захватил ее с собой. Ведь если б она стояла на столе, ему бы до нее не дотянуться.

— А тебе часто приходится вот так перебираться из комнаты в комнату? — спросил он.

— Ну, не то чтобы очень часто, — отвечала Аюола, — не больше трех-четырех раз в день. Иногда Дом Превращений вдруг решит подшутить, и в комнатах все перепутается: пол наверху, потолок внизу или еще что-нибудь эдакое. Но это он просто из озорства, для веселья, а потом опять становится благоразумным, особенно если его устыдишь. Он ведь очень милый и добрый, и я чувствую себя в нем очень уютно. Просто он большой весельчак. Нам с ним бывает так весело! Мы так хохочем!

— А разве это не опасно? — осведомился Бастиан. — Ну, например, ночью уснешь, а комната становится все меньше и меньше.

— Да что ты, мой хороший! — воскликнула Аюола чуть ли не с возмущением. — Он ведь любит меня! И тебя он тоже любит. Знаешь, как он тебе обрадовался!

— А если он кого-нибудь невзлюбит?

— Об этом я ничего не знаю. Ну и вопросы ты задаешь! До сих пор здесь никого не было, кроме меня и тебя.

— Так вот оно что! — сказал Бастиан. — Значит, я здесь — первый гость?

— Ну конечно!

Бастиан огляделся в огромном зале.

— Даже не верится, что эта комната умещается в доме. Снаружи он казался куда меньше.

— Дом Превращений, — объяснила Аюола, — внутри больше, чем снаружи.

Спустились сумерки, в комнате становилось все темнее. Бастиан прислонился головой к спинке огромного стула, и его одолела чудесная сонливость.

— А почему, — спросил он, — ты так долго ждала меня, Аюола?

— Я всегда мечтала о ребеночке, — ответила она, — маленьком ребенке, который нуждается в моей нежности и заботе. И ведь его можно баловать! Вот о таком, как ты, мой хороший!

Бастиан зевнул. Он был не в силах побороть дремоту — теплота ее голоса его убаюкивала.

— Но ведь ты сказала, что еще твоя мама, и бабушка, и прабабушка ждали меня.

Лицо Аюолы уже погрузилось во тьму.

— Да, — сказала она. — И моя мама, и бабушка, и прабабушка хотели ребенка, но только мне он достался.

Глаза Бастиана закрывались. Он проговорил с трудом:

— Как же так? Ведь у твоей мамы была ты, когда ты была маленькой. А у твоей бабушки — твоя мама… Ведь у каждой из них был ребенок?..

Нет, мой хороший мальчик, — прозвучал тихий голос. — У нас это по-другому. Мы не умираем и не рождаемся. Мы всегда остаемся той же самой Аюолой Цветущей и все-таки становимся другой. Это уже не та Аюола. Когда моя мама постарела, она засохла. Все ее листья облетели, как у дерева на осеннем ветру. Она целиком ушла в себя и такой оставалась долгое время. Но в один прекрасный день у нее снова появились почки и бутоны, потом молодые листочки и цветы, а потом плоды. И так возникла я, потому что эта новая Аюола Цветущая была я. И точно так же было с моей бабушкой, когда появилась на свет моя мама. Мы — Аюолы Цветущие — можем завести ребеночка, только если сначала увянем, но тогда ведь мы сами становимся ребенком, а значит, уже не можем быть матерью. Поэтому я так рада, что наконец-то ты здесь, мой дорогой мальчик.

Бастиан ничего не ответил. В сладком полусне он воспринимал ее слова, как убаюкивающий напев. Он слышал, как она встала, подошла к нему, склонилась над ним. Она погладила его по голове и поцеловала в лоб. Потом взяла на руки и куда-то понесла, а он, как маленький, прислонился головой к ее плечу, все глубже и глубже погружаясь в теплую тьму. В полусне он почувствовал, как его раздели и уложили в мягкую благоухающую постель. Он еще слышал, словно издалека, как прекрасный нежный голос тихонько напевает песню:

Спи, мой мальчик, как ты мил, И так много пережил!

Долго шел, блуждал, страдал.

Был великим — станешь мал.

Будь же снова малышом!

Спи, мой мальчик, сладким сном!

Когда он проснулся утром, ему показалось, будто он выздоровел после тяжелой болезни — так спокойно и радостно было у него на душе. Он огляделся и увидел, что находится в очень маленькой комнатке и лежит… в детской кроватке!

Впрочем, это была очень большая кроватка или, вернее, такая, какой она представляется маленькому ребенку. В первое мгновение это показалось ему смешным, потому что он ведь давно уже не был маленьким ребенком. Все, что даровала ему Фантазия: и сила, и способности, — у него еще оставалось. Всем этим он владел и сейчас, да и Знак Власти Девочки Королевы по-прежнему висел у него на шее. Но уже через минуту ему стало безразлично, что он выглядит смешным, лежа здесь, в детской кроватке. Кроме него и Аюолы, этого никто не узнает, а уж они-то оба понимают, как это хорошо и правильно.

Он встал, умылся, оделся и вышел из комнаты. Поднявшись по деревянной лестнице, он вошел в большую столовую и удивился: за ночь она уже превратилась в кухню. Аюола ждала его к завтраку. Она была тоже в самом прекрасном расположении духа, все цветы ее расцвели, и вид у нее был цветущий. Она пела, смеялась и, подхватив Бастиана, стала танцевать с ним вокруг кухонного стола. После завтрака она послала его в сад, чтобы он подышал свежим воздухом.

В огромном розарии, окружавшем Дом Превращений, казалось, царит вечное лето. Бастиан бродил по заду, наблюдая за пчелами, которые пировали в цветах, слушал пение птиц, сидевших на кустах, играл с ящерицами, и они были так доверчивы, что даже вползали к нему на ладонь, гладил зайцев, и те спокойно разрешали ему это. Он валялся на траве под кустом, вдыхая сладостный аромат роз, и глядел, бездумно щурясь, на солнце. Время текло, как ручей.

Аюола радовалась, что Бастиан целиком предоставил себя ее материнской заботе. Он чувствовал себя так, словно, сам того не зная, долго испытывал голод по чему-то такому, что сейчас наконец-то досталось ему в избытке. И он никак не мог насытиться.

Он обследовал Дом Превращений, обшарил его от чердака до подвала. Это занятие, казалось, не скоро наскучит: комнаты постоянно менялись и всякий раз можно было открыть в них что-нибудь новое. Дом, как видно, изо всех сил старался развлечь своего гостя. Он создавал комнаты для игр, железную дорогу, кукольный театр, искусственные горки и даже большую карусель.

Иногда Бастиан отправлялся на весь день на экскурсию, чтобы ознакомиться с окружающей местностью. Но слишком далеко еще ни разу не отходил от Дома Превращений — то и дело случалось, что на него нападал вдруг страшный голод. Ему так хотелось вкусить плодов Аюолы, что он не мог ждать ни минуты и спешил вернуться, чтобы наесться досыта.

По вечерам они часто подолгу беседовали друг с другом. Он рассказывал ей обо всем, что пережил в Фантазии, о Перелине и Граограмане, о Ксайде и об Атрейо, которому нанес глубокую рану. Может быть, даже убил.

— Все я делал плохо! — сказал он. — Все понял неверно. Лунита так меня одарила, а я с помощью ее даров столько бед натворил. Принес несчастье и себе, и всей Фантазии.

Аюола Цветущая долго смотрела на него молча. Потом сказала:

— Нет, мне кажется, это не так. Ты шел по пути желаний, а этот путь прямым не бывает. Ты сделал большой крюк, но то был твой путь. И знаешь почему? Ты из тех, кто лишь тогда может вернуться назад, когда найдет родник, где бьет ключом Живая Вода. А это потаенное место и есть самая большая тайна всей Фантазии. Простые пути туда не ведут.

Немного помолчав, она добавила:

— Любой путь, если он привел туда, в конце концов оказывается верным.

И тут Бастиан вдруг расплакался. Он и сам не знал почему. У него было такое чувство, будто какой-то ком у него в груди все таял и таял, превращаясь в слезы. Он рыдал и рыдал и никак не мог успокоиться. Аюола Цветущая посадила его к себе на колени и гладила по голове, а он спрятал лицо в ее цветы и плакал, пока не выплакался и не почувствовал усталость.

В тот вечер они больше не говорили друг с другом. Только на следующий день Бастиан снова завел разговор о Живой Воде.

— А где же мне его искать, этот родник?

— На границе Фантазии, — ответила Аюола Цветущая.

— Но ведь у Фантазии нет границ, — сказал Бастиан.

— Границы есть, только они лежат не снаружи, а внутри. Там, где Девочка Королева черпает свою силу, хотя сама она не может туда проникнуть.

— А как же я туда проникну? Разве еще не поздно? — с огорчением спросил Бастиан. — Наверно, я опоздал…

— Есть только одно желание, которое укажет туда дорогу: твое последнее желание. Бастиан испугался.

— Аюола, ведь в расплату за каждое мое желание, исполненное ОРИНОМ, я всегда что-нибудь забывал. И в этот раз тоже так будет?

Помедлив, она кивнула.

— Но ведь я этого даже не замечу!

— А раньше ты разве что-нибудь замечал? Того, что ты забыл, ты уже знать не можешь.

— А что я забуду теперь?

— Я скажу тебе, когда придет время. А не то ты постараешься этого не забыть.

— Значит, я должен все потерять? Все, все?

— Ничто не теряется, — сказала она. — Только превращается одно в другое.

— Но тогда мне, наверно, надо торопиться, — забеспокоился Бастиан. — Нельзя больше здесь оставаться… Она погладила его по голове.

— Не думай об этом. Сколько пробудешь, столько и пробудешь. А когда проснется твое последнее желание, ты ведь об этом узнаешь. И я тоже.

С этого дня и правда что-то начало изменяться, хотя сам Бастиан ничего такого не замечал. Но, видно, Дом Превращений постепенно оказывал на него влияние. И, как все настоящие превращения, все шло медленно и незаметно — ведь и деревья так растут.

Дни бежали за днями, а лето все не кончалось. Бастиан был по-прежнему счастлив, что Аюола Цветущая балует его, словно маленького. И плоды ее казались ему все такими же сладкими, как в первый день. Но понемногу он утолил свой ненасытный голод. Теперь он ел их уже не с такой жадностью, и она заметила это, но не сказала ни слова. Он чувствовал, что уже насытился даже ее заботой и нежностью. И по мере того как его потребность во всем этом убывала, в нем пробуждалось желание совсем иного рода. Оно очень сильно отличалось от всех его прежних желаний. Ничего подобного он еще никогда не испытывал. Ему хотелось самому научиться любить. С удивлением и грустью он понял, что этого он не умеет. Желание становилось все сильнее, превращаясь в тоску.

И вот однажды вечером, когда они сидели за ужином, он заговорил об этом с Аюолой Цветущей. Выслушав все, она долгое время глядела на него молча. Выражение ее лица было ему непонятно.

— Вот теперь ты нашел свое последнее желание, — сказала она. — Твое Истинное Желание — это желание любить…

— Но почему я этого не могу, Аюола?

— Ты еще сможешь, но только когда напьешься Живой Воды, — ответила она. — И тебе нельзя вернуться обратно в свой Мир, не принеся этой воды другим.

Бастиан молчал. Он был в смятении.

— А ты? — спросил он. — Ты тоже пила Живую Воду?

— Нет, — ответила Аюола, — со мной тут немного по-другому. Мне только нужен кто-нибудь, кому я могу дарить то, чего у меня слишком много.

— Так, значит, это была не любовь?

Аюола на минутку задумалась, потом ответила:

— Это было то, чего ты себе пожелал.

— Значит, создания Фантазии тоже не могут любить — вот как я? — спросил он робко.

— Говорят, есть среди нас и такие, которые могут пить из родника Живую Воду, их совсем немного, — тихо ответила она. — Только никто не знает, кто они. Существует предсказание, хоть мы и редко о нем упоминаем, что когда-нибудь, в далеком будущем, люди принесут в Фантазию любовь. Тогда оба Мира сольются и станут единым. Но что это значит, я не знаю.

— Аюола, — проговорил Бастиан так же тихо, — ты обещала, что, когда придет время, скажешь мне, что я забыл ради моего последнего желания. Это время пришло, правда?

Она кивнула:

Сейчас ты забыл отца и мать. И у тебя уже ничего не осталось, кроме твоего имени.

Бастиан задумался.

— Отца и мать? — переспросил он в раздумье, пытаясь что-то припомнить. Но слова эти больше ничего для него не значили. — Что же мне теперь делать? — спросил он.

— Придется тебе меня покинуть, — ответила она, — твое время в Доме Превращений уже прошло.

— А куда же мне идти?

— Тебя поведет твое последнее желание. Не теряй его!

— Мне прямо сейчас уходить?

— Нет, уже поздно, стемнело. Завтра утром, на рассвете. У тебя осталась еще одна ночь в Доме Превращений. А теперь пойдем спать.

Бастиан встал и подошел к ней. Только сейчас, когда он к ней приблизился, он заметил в полутьме сумерек, что все ее цветы поблекли и увяли.

— Не печалься обо мне, — сказала она. — И завтра утром тоже не огорчайся. Иди своим путем! Тут все правильно. Спокойной ночи, мой хороший!

— Спокойной ночи, Аюола Цветущая, — негромко проговорил Бастиан.

Потом он поднялся в свою комнату.

Спустившись вниз на следующее утро, он увидел, что Аюола все еще сидит на том же месте. Все ее листья, цветы и плоды опали. Она сидела, закрыв глаза, похожая на засохшее черное дерево. Долго стоял перед ней Бастиан и глядел на нее. И вдруг распахнулась дверь в сад.

Прежде чем выйти на простор, он еще раз обернулся назад и сказал, сам не зная кому — Аюоле ли, дому или им обоим:

— Спасибо, спасибо за все!

И вышел в открытую дверь.

В эту ночь, оказывается, наступила зима. Снег был по колено Бастиану, а от цветущих зарослей роз остался лишь голый кустарник с шипами. Было безветренно, морозно и очень тихо.

Бастиан хотел вернуться в дом, чтобы взять свой плащ, но двери и окна исчезли. Дом закрылся со всех сторон и был неприступен.

Поеживаясь от холода, Бастиан пустился в путь.

Йор, Слепой Рудокоп, стоял у двери своей хижины и прислушивался. Вокруг простиралась снежная равнина. Тишина была такая, что он уловил шаги путника, хотя тот был еще очень далеко. Но снег скрипел, шаги все приближались. Путник шел к хижине.

Йор, высокий старик, стоял неподвижно, его безбородое, лишенное морщин лицо было серым, как и волосы и одежда, — казалось, весь он вытесан из большого куска застывшей лавы. Только в глубине его слепых темных глаз словно теплился слабый огонек.

Наконец Бастиан — это он и был путником — подошел к хижине.

— Добрый день, — сказал он, — я заблудился. Я ищу родник, где бьет ключом Живая Вода. Не скажешь ли, куда мне идти?

Рудокоп внимательно прислушался к его голосу.

— Нет, ты не заблудился, — ответил он шепотом. — Но говори потише, а то рассыплются мои картины.

Он кивнул Бастиану, и тот вслед за ним вошел в хижину.

Здесь была только одна комнатка, обставленная очень просто, даже убого. Деревянный стол, два стула, нары для спанья и полки с продуктами и посудой. В очаге горел огонь, над ним висел котелок — из него шел пар.

Йор начерпал из котелка две полные тарелки супа — себе и Бастиану, поставил их на стол и жестом пригласил гостя приступить к еде.

Они молча хлебали суп.

Рудокоп откинулся на спинку стула, глаза его смотрели сквозь Бастиана, вдаль. Он спросил шепотом:

— Кто ты?

— Меня зовут Бастиан Бальтазар Багс.

— Свое имя ты, значит, еще помнишь?

— Да. А ты кто?

— Я — Йор. А еще меня зовут Слепым Рудокопом. Но я слеп только на свету. Там, в глубине, в моем руднике, где кромешная тьма, я вижу.

— А что это за рудник?

— Он называется Рудник Минроуд. Это Рудник Картин.

— Рудник Картин? — удивленно переспросил Бастиан. — Такого я никогда не слыхал.

Йор, казалось, все еще к чему-то прислушивается.

— И все же, — сказал он шепотом, — этот рудник как раз для таких, как ты. Для тех, кто не может найти дорогу к Живой Воде.

— Что же это за картины такие? — удивился Бастиан.

Йор закрыл глаза и некоторое время молчал. Бастиан не знал, расслышал ли он его вопрос. Спросить его снова? Но рудокоп заговорил шепотом:

— Ничто в мире не теряется и не пропадает. Случалось тебе когда-нибудь видеть сон, а проснувшись, не помнить, о чем он был?

— Да, — ответил Бастиан, — часто так бывает. Йор кивнул с задумчивым видом, потом поднялся и сделал знак Бастиану следовать за ним. Но прежде чем выйти из хижины, он крепко взял его за плечо и зашептал ему на ухо:

— Но ни слова, ни звука, понял? То, что ты увидишь, — мой труд многих лет. Любой шум, даже шорох, может его разрушить. Поэтому молчи и ступай неслышно!

Бастиан кивнул, и они покинули хижину. За хижиной стояла деревянная башня — копер, а под ней уходила в глубь земли сама шахта. Они прошли мимо башни и вышли на широкое заснеженное поле. И тут Бастиан увидел картины — они лежали прямо на снегу, словно драгоценности на белом шелку.

Это были тончайшие прозрачные многоцветные доски, похожие на слюдяные, различной величины и формы, прямоугольные и круглые, одни в виде обломков и осколков, другие же целые и невредимые, некоторые величиной с церковное окно, другие — маленькие, как миниатюры на табакерке. Они лежали рядами, подобранные по величине и форме, и ряды эти тянулись по всей белой равнине до самого горизонта.

Картины были загадочные, и не сразу можно было понять, что на них изображено. Какие-то закутанные фигуры, парившие над землей в большом птичьем гнезде; осел в судейской мантии; часы, которые расползались, как мягкий, незатвердевший сыр; манекены, стоящие на ярко освещенных пустынных площадях. Тут были лица и даже головы, составленные, как из кусочков, из каких-то зверей, и другие, образующие все вместе ландшафты. Но были тут и самые обыкновенные картины: крестьяне с косами на лугу, женщины, сидящие на балконе. Были горные деревушки, морские пейзажи, военные баталии, цирковые представления, улицы и комнаты и все снова лица: старые и молодые, мудрые и простодушные, лица шутов и королей, лица мрачные и веселые. Были страшные картины: казни и пляски смерти, а были и забавные: юная дама верхом на морже или как нос гуляет по улицам, принимая приветствия прохожих.

Чем дольше они ходили вдоль рядов, тем меньше Бастиан понимал, что же это за картины и зачем они здесь. Только одно было ему ясно: на них можно увидеть все что угодно, правда, в совершенно невиданном сочетании, словно сложенное из разрозненных кубиков.

Часы проходили за часами, а Йор и Бастиан все бродили между рядами слюдяных дощечек, пока наконец над широкой снежной равниной не спустились сумерки. Тогда они вернулись в хижину. Едва закрыв за собой дверь, Йор тихо спросил:

— Ну, узнал ты какую-нибудь из них?

— Нет, — ответил Бастиан. Рудокоп задумчиво покачал головой.

— А что это за картины? — спросил Бастиан. — Почему я должен какую-нибудь узнать?

— Это забытые сны из Человеческого Мира, — объяснил Йор. — Сон, однажды приснившись, не может превратиться в ничто. Но если человек, которому он снился, его забыл — где он остается? Здесь, у нас в Фантазии, в глубинах нашей земли. Там внизу собираются забытые сны и ложатся тонкими-тонкими слоями один над другим. Чем глубже роешь, тем плотнее они лежат. Вся Фантазия стоит на фундаменте забытых сновидений, они — ее основание.

— И мои сны тоже там? — спросил Бастиан, удивленно раскрыв глаза. Йор только кивнул.

— И ты считаешь, мне надо их найти?

— Хотя бы один. Одного достаточно, — ответил Йор.

— Для чего достаточно?

Рудокоп повернулся к нему лицом. Его освещал сейчас лишь слабый огонь очага. Слепые глаза его смотрели как бы сквозь Бастиана, вдаль.

— Слушай внимательно, Бастиан Бальтазар Багс, — сказал он, — я много говорить не люблю. Тишина мне куда милее. Но на этот раз я тебе, так уж и быть, скажу все. Ты ищешь Живую Воду. Ты хотел бы научиться любить, чтобы найти дорогу в свой Мир. Любить — легко сказать! Живая Вода спросит тебя: «А кого?». Любить ведь нельзя просто так, в целом, вообще. Но ты все забыл, кроме своего имени. А если ты не сможешь ответить, тебе нельзя будет и пить. Помочь же тебе может только утерянный сон, который ты тут разыщешь. Эта картина и поведет тебя к роднику. Но за это тебе придется забыть и последнее, что у тебя еще есть, — самого себя. И еще тут нужен тяжелый, упорный и терпеливый труд. Хорошо запомни мои слова — я уже больше никогда их не повторю.

Он лег на деревянные нары и заснул. Бастиану ничего не оставалось, как устроиться спать на холодном жестком полу. Но это было ему нипочем.

На другое утро он проснулся окоченевший и увидел, что Йора в комнате нет. Наверно, он уже спустился в Рудник Минроуд. Бастиан сам налил себе тарелку горячего супа. Суп, правда, согрел Бастиана, но показался ему не слишком аппетитным — он был пересолен и напоминал вкус слез.

Бастиан вышел из хижины и побрел по снежной равнине вдоль бесконечных рядов картин. Он пристально вглядывался в каждую, потому что теперь-то он знал, как много для него от этого зависит, но так и не смог найти ни одной такой, чтобы она его хоть чем-то тронула. Все оставили его равнодушным.

Под вечер он увидел Йора, поднимавшегося из шахты. На спине у него было укреплено что-то вроде полки, а на ней лежали осколки слюды различной величины, но все тонкие, как паутинка. Бастиан молча пошел за Йором по снежной равнине. Пройдя далеко-далеко вперед, Йор с величайшей бережностью стал раскладывать на снегу свои новые находки. На одной из картин, собранных им из осколков, был изображен человек, грудь которого представляла собой птичью клетку, и в ней сидели два голубка. На другой каменная женщина скакала верхом на большой черепахе. На очень маленькой картинке была изображена только одна бабочка с пятнами на крылышках в форме букв. Лежали тут еще и другие картины, но ни одна из них ничего не говорила Бастиану.

Вернувшись в хижину вместе с рудокопом, он спросил:

— А что будет с картинами, если растает снег?

— Здесь всегда зима, — ответил Йор. Только этими короткими фразами они и обменялись за весь вечер.

И назавтра Бастиан все искал среди картин хоть одну, которая показалась бы ему знакомой или что-нибудь для него значила, но безуспешно. Так проходил день за днем. По вечерам он сидел с рудокопом в хижине, и, поскольку тот все молчал, Бастиан привык молчать вместе с ним. И осторожную манеру двигаться, не производя ни малейшего шума, чтобы не рассыпались картины, он тоже постепенно перенял у Йора.

— Я уже посмотрел все картины, — сказал Бастиан однажды вечером, — и не нашел ни одной…

— Плохо дело, — ответил Йор.

— Что же мне теперь делать? Может, дожидаться новых картин? Тех, что ты добудешь в Руднике и поднимешь наверх?

Йор минутку подумал, потом покачал головой.

— Я бы на твоем месте, — шепотом сказал он, — сам спустился в шахту и занялся раскопками.

— Но ведь у меня не такие глаза, как у тебя, — я ничего не вижу в темноте.

— А разве тебе не дали света за время твоего долгого путешествия? — спросил Йор и снова посмотрел как бы сквозь Бастиана, вдаль. — Светящегося камня или еще чего-нибудь такого, что теперь бы тебе помогло?

— Дали, — с грустью сказал Бастиан, — но я истратил Аль Чахир совсем на другое.

— Плохо дело, — повторил Йор с окаменевшим лицом.

— Что же ты мне посоветуешь? — настаивал Бастиан.

Рудокоп долго молчал, а потом ответил:

— Тогда тебе придется работать в темноте. Бастиан содрогнулся. И, хотя у него до сих пор сохранились бесстрашие и сила, которые даровал ему ОРИН, при мысли о том, что он будет лежать в глубинах земли, в ее чреве, и в полной темноте искать картины, его пронизал холод. Он ничего не сказал больше Йору, и оба они легли спать. На другое утро рудокоп потряс его за плечо. Бастиан проснулся и сел, протирая глаза.

— Ешь суп и пойдем! — коротко приказал Йор.

Бастиан торопливо похлебал супу и последовал за ним.

Он дошел с рудокопом до шахты, влез в подъемник, и они стали вместе спускаться в Рудник Минроуд. Клеть ползла все глубже и глубже. Давно уже пропал последний скудный свет, проникавший через отверстие шахты в глубину, а подъемник все спускался и спускался в темноту. Наконец они почувствовали толчок и, поняв, что спустились на дно шахты, вышли из клети.

Здесь внизу было гораздо теплее, чем наверху, на снежной равнине. Очень скоро Бастиан почувствовал, что вспотел, стараясь не отстать от рудокопа и не заблудиться в темноте. Тот быстро шагал впереди. Это был запутанный путь через бесчисленные штольни, переходы, а иногда и через какие-то залы, как можно было догадаться по тихому эху шагов. Бастиан не раз больно ушибался, натыкаясь на выступы и крепления, но Йор не обращал на это никакого внимания.

В тот первый день и еще несколько дней затем рудокоп молча посвящал Бастиана в искусство отделять тонкие, как паутинка, слои слюды и снимать их один за другим. Он делал это, держа Бастиана за руки и осторожно водя его пальцами. Для этого были и инструменты — на ощупь они казались не то деревянными, не то роговыми шпателями. Но увидеть их Бастиану так и не пришлось, потому что, когда они с рудокопом, окончив работу, поднимались наверх, инструменты оставались лежать на рабочем месте в глубине шахты.

Понемногу Бастиан научился ориентироваться в полной темноте. Он освоился с переходами и штольнями и передвигался тут, в чреве земли, с помощью какого-то необъяснимого нового чувства. И вот в один прекрасный день Йор без слов, только прикосновением рук, дал ему понять, что теперь он будет работать сам в низкой штольне, куда можно проникнуть только ползком. И Бастиан пополз. Это был очень узкий забой, и над ним нависал весь тяжкий груз пород древнего залегания.

Скорчившись, как дитя в материнской утробе, лежал он в темных глубинах основания Фантазии и терпеливо разыскивал забытый сон — картину, которая приведет его к Живой Воде.

Он ничего не мог разглядеть в вечной ночи и потому не сумел бы отличить и выбрать свою картину, даже если бы она оказалась у него в руках. Ему оставалось только надеяться, что счастливый случай или милостивая судьба когда-нибудь поможет ему найти то, что он ищет. Вечер за вечером поднимал он при закатном свете на поверхность земли слюдяные дощечки, какие ему удалось отъединить за день в глубинах рудника Минроуд. И вечер за вечером оказывалось, что работа его была напрасной. Но Бастиан не жаловался и не возмущался. Он потерял всякое сострадание к самому себе. Он был терпелив и покорен, тишина царила в его душе. Но, хотя силы его были неисчерпаемы, он часто чувствовал большую усталость.

Как долго длилось это суровое время, сказать невозможно — такая работа не измеряется днями и месяцами. Но вот наконец наступил вечер, когда он поднял на поверхность земли картину, которая вдруг так его взволновала, что он едва удержался, чтобы не вскрикнуть от изумления и тем ее не разрушить.

На тоненькой слюдяной дощечке — не очень большой, формата обычной книжной страницы — был ясно виден человек в белом халате. В руке он держал белую гипсовую челюсть. Вид у него был такой понурый, выражение лица такое грустное и озабоченное, что у Бастиана заколотилось сердце. Но больше всего его потрясло, что человек этот как бы вмерз в ледяную глыбу. Со всех сторон его окружал непроницаемый, хотя и совершенно прозрачный слой льда.

Пока Бастиан рассматривал картину, лежащую перед ним на снегу, в нем проснулась тоска по этому человеку, хотя он его и не знал. Это чувство словно надвигалось откуда-то издалека, как прилив в море, который сначала едва замечаешь, но вот он шумит все ближе и ближе, становится огромной, мощной волной высотой с дом и увлекает все за собой. Бастиан чуть не захлебнулся в этом приливе тоски. Он задыхался, хватал губами воздух. Сердце его болело, оно было слишком мало для такого огромного чувства. В этой волне прибоя пошло ко дну все, что еще оставалось у него в памяти о самом себе. Он забыл последнее, что у него было: свое имя.

В хижину Йора Бастиан вошел молча. Рудокоп тоже ничего не сказал, но долго смотрел на него, и взгляд его снова, казалось, был устремлен куда-то в дальнюю даль. И вдруг, в первый раз за все это время, на лице его, словно вытесанном из серого камня, на мгновение мелькнула улыбка.

Мальчик, у которого теперь не было даже имени, не мог уснуть в эту ночь, несмотря на усталость. Картина все время стояла у него перед глазами. Ему казалось, что человек этот хочет ему что-то сказать, но никак не может, потому что закован в глыбу льда. Мальчик без имени хотел помочь ему, хотел сделать что-нибудь, чтобы лед растаял. Словно в вещем сне, он видел, как обнимает глыбу обеими руками, крепко-крепко, стремясь растопить ее теплом своего тела. Но все было напрасно.

И вдруг он услышал, что хочет сказать ему этот человек, услышал не слухом, а всем своим существом:

«Помоги, не бросай меня в беде! Мне не выбраться самому изо льда. Только ты можешь меня освободить — только ты один!»

Когда Бастиан и рудокоп поднялись на рассвете, мальчик без имени сказал Йору:

— Я сегодня не спущусь с тобой в шахту.

— Ты хочешь меня покинуть? Мальчик кивнул:

— Я пойду искать Живую Воду.

— Ты нашел картину, которая тебя поведет?

— Да.

— Ты мне ее покажешь?

Мальчик опять кивнул. Они пошли по снегу туда, где лежала картина. Остановились. Мальчик смотрел на картину, не отрываясь. Но Йор обратил взор своих слепых глаз не на картину, а на лицо мальчика — он глядел сквозь него в дальнюю даль. Казалось, он к чему-то прислушивается. Наконец он кивнул.

— Возьми ее с собой, — прошептал он, — только не потеряй. Если ты ее потеряешь или она рассыплется — тогда конец всему. Потому что в Фантазии для тебя уже ничего больше не останется. А ты знаешь, что это значит.

Мальчик, у которого не было больше имени, стоял, низко опустив голову. Он долго молчал, потом сказал, тоже шепотом:

— Спасибо, Йор, за все, чему ты меня научил. Они пожали друг другу руки.

— Ты был хорошим рудокопом, — прошептал Йор. — Ты прилежно работал.

С этими словами он повернулся и зашагал к Руднику Минроуд. Не обернувшись ни разу, он вошел в подъемник и стал спускаться в глубь земли.

Мальчик без имени поднял со снега картину и побрел вдаль по бескрайней белой равнине.

Он шел долго. Давно уже хижина Йора исчезла из виду, и ничего больше не было вокруг, кроме белой пустыни, простиравшейся до горизонта. Но он чувствовал, что картина, которую он бережно несет в руках, словно тянет его в определенном направлении и подсказывает дорогу.

Мальчик решил довериться этой влекущей силе — он смутно ощущал, что она приведет его, куда надо, даже если путь будет очень длинным. Ничто теперь уже его не удержит. Он хочет только одного — найти Живую Воду, и уверен, что сможет ее найти.

И вдруг он услыхал шум в воздухе — щебет и возгласы, да-да, где-то там, в вышине, звучало множество голосов. Взглянув вверх, он увидел на небе темное облако, похожее на огромную птичью стаю. И только когда облако снизилось, он понял, что это за стая, и от страха замер на месте.

Это были Шламуфы, Клоуны-Бабочки!

«Боже милостивый! — подумал мальчик без имени. — Только бы они меня не заметили! Они разрушат картину своим криком!»

Но они его уже заметили!

С громким хохотом и улюлюканьем бросилась стая к одинокому путнику и приземлилась вокруг него на снегу.

— Ур-ра! — заорали они, широко разевая яркие разноцветные рты. — Наконец-то мы его разыскали, нашего Великого Благодетеля!

Они валялись в снегу, швыряли друг в друга снежками, стояли на голове, кувыркались.

— Тише! Да тише вы! — шептал в отчаянии мальчик без имени.

Но те в восторге выкрикивали хором:

— Что он сказал?

— Он говорит, чтобы мы погромче шумели!

— Мы слишком тихо кричим!

— Этого нам еще никто не говорил!

— Что вам от меня надо? — спросил мальчик. — Почему вы ко мне пристаете?

Клоуны-Бабочки закружились вокруг него, вереща:

— Великий Благодетель! Великий Благодетель! Помнишь, как ты нас спас, когда мы были еще Ахараями, самыми разнесчастными созданиями Фантазии? Но теперь мы сами себе до смерти надоели! То, что ты сотворил с нами, было сначала так весело! Но теперь мы помираем со скуки. Мы порхаем, порхаем, порхаем, и нам не за что уцепиться. Даже игру мы не можем затеять — у нас нет никаких правил. Ты превратил нас в смешных паяцев! Вот так спасение! Ты обманул нас, Великий Благодетель!

— Но ведь я хотел как лучше, — прошептал мальчик в ужасе.

— Конечно! Как лучше тебе! — заорали Шламуфы хором. — Ты вообразил себя Благодетелем! Небось думал: «Ай да я, вот какой я добрый!» А расплачиваться за твою доброту приходится нам, Великий Благодетель!

— Что же я теперь должен сделать? — спросил мальчик. — Чего вы от меня хотите?

— Мы искали тебя! — заверещали Шламуфы, гримасничая, как настоящие клоуны. — Хотели догнать тебя раньше, чем ты удерешь из Фантазии. И наконец-то догнали! И не отпустим, пока ты не станешь нашим вожаком! Старшим Шламуфом! Главным Шламуфом! Нашим Генерал-Шламуфом! Всем, чем сам захочешь!

— Но почему же, почему? — прошептал мальчик с мольбой.

Бабочки-Клоуны опять загалдели, взвизгивая:

— Мы хотим, чтобы ты отдавал нам приказы! Командовал нами! Заставлял нас и нам запрещал! Мы хотим, чтобы в нашей жизни был хоть какой-нибудь смысл!

— Этого я не могу! Почему вы выбрали меня? Назначьте кого-нибудь из вашей стаи!

— Нет-нет, нам нужен ты, Великий Благодетель! Ведь это ты сделал нас тем, чем мы теперь стали!

— Не могу, — с трудом прошептал мальчик. — Мне надо уйти отсюда. Вернуться назад!

— Больно ты скор, Великий Благодетель! — закричали Клоуны-Бабочки, гримасничая и широко разевая рот. — Ишь, чего захотел! Просто дать деру из Фантазии! Э, нет, мы тебя не выпустим! От нас не уйдешь!

— Но мои силы на исходе! — взмолился мальчик.

— А мы? — отвечал хор. — А мы-то как же?

— Уходите! — крикнул мальчик. — Я больше не могу о вас заботиться!

— Тогда преврати нас в тех, кем мы были! — кричали визгливые голоса. — Лучше уж стать Ахараями! Озеро Слез высохло, и Амаргант сел на мель! И никто не плетет чудесную серебряную филигрань! Мы хотим снова стать Ахараями!

— Я уже не могу этого сделать! — ответил мальчик. — У меня больше нет никакой власти в Фантазии.

— Тогда, — взвизгнула хором вся стая Шламуфов, и они закружились вихрем, налетая друг на друга, — тогда мы возьмем тебя с собой!

Сотни крошечных ручек схватили его и потянули вверх, стараясь поднять в воздух. Мальчик отбивался изо всех сил — Бабочки так и разлетались во все стороны. Но, упорные, как взбудораженные осы из разоренного осиного гнезда, они возвращались все снова и снова.

И вдруг сквозь визг, крики и вопли донесся издали тихий, но мощный звук, похожий на гудение большого бронзового колокола.

В то же мгновение Шламуфы обратились в бегство и исчезли в небе, словно большое темное облако.

* * *

Мальчик, у которого не было больше имени, стоял на коленях в снегу. Перед ним лежала рассыпавшаяся в пыль картина. Теперь все было потеряно. Не осталось ничего, что могло бы привести его к Живой Воде.

Когда он поднял глаза, он увидел сквозь слезы, словно в тумане, две фигуры на снежном поле — большую и маленькую. Он вытер слезы и вгляделся получше.

Это были Фалькор, Белый Дракон Счастья, и Атрейо.

Мальчик, у которого не было имени, нерешительно поднялся, прошел несколько шагов навстречу Атрейо и остановился. Атрейо глядел на него внимательно и спокойно. Рана в его груди больше не кровоточила.

Долго стояли они так друг против друга. Ни один не произнес ни слова. Было так тихо, что каждый слышал дыхание другого.

Мальчик без имени медленно протянул руку к золотой цепочке и снял ОРИН, висевший у него на груди. Он нагнулся и бережно положил Амулет на снег перед Атрейо. При этом он еще раз посмотрел на двух змей, светлую и темную: вцепившись друг другу в хвост, они образовывали овал.

И, как только он выпустил Знак из рук, золотой блеск ОРИНА стал таким ясным и сияющим, что, ослепленный им, он закрыл глаза, словно взглянул на солнце. Когда он открыл их снова, то увидел, что стоит в каком-то огромном зале под куполом величиной с небесный свод. Стены его сложены из плит золотого света. А посредине этого необъятного зала лежат громадные, как городская стена, две змеи — светлая и темная.

Атрейо, Фалькор и мальчик без имени стояли возле головы Темной Змеи, держащей в пасти хвост Светлой. Ее застывшие глаза с вертикальными зрачками были устремлены на них. По сравнению с этой змеей все они были крошечные, и даже Дракон Счастья казался маленькой белой гусеницей. Огромные неподвижные тела змей блестели, словно какой-то невиданный металл, — черный как ночь у одной, серебристо-белый у другой. И все беды, какие они могли бы принести, не случились лишь потому, что они держали друг друга в плену. Если бы когда-нибудь они отпустили друг друга. Мир бы погиб. Это было ясно.

Но, поскольку они сковывали друг друга, они были в то же время хранителями Живой Воды. Потому что посередине овала, который они обрамляли, с шумом бил мощный ключ. Струя его то возносилась вверх, то падала вниз, принимая самые разнообразные формы, но тут же они расплывались — гораздо быстрее, чем за этим мог уследить взгляд. Пенящаяся вода распылялась, превращаясь в тонкий туман, и золотой свет, отражаясь в этом водяном тумане, играл всеми цветами радуги. Это было кипение и бурление, ликование, плеск и пение, и смех, и клики радости на все голоса.

Мальчик без имени смотрел на эту воду, изнемогая от жажды. Но как до нее добраться? Голова змеи оставалась неподвижной.

Вдруг Фалькор поднял голову. Глаза его, рубиново-красные шары, загорелись.

— Вы тоже слышите, что говорит Вода? — спросил он.

— Нет, — ответил Атрейо. — Я не понимаю.

— Не знаю, как это получается, — прошептал Фалькор, — но я разбираю все до последнего слова. Быть может, потому, что я Дракон Счастья! Ведь все языки радости в родстве друг с другом.

— А что говорит Вода? — спросил Атрейо. Фалькор прислушался и стал медленно, слово за словом, повторять, что слышит:

Фалькор снова некоторое время прислушивался, а потом сказал:

— Вода все время зовет: «Пей! Пей! Пей! Утоли свою жажду!»

— А как же туда войти? — спросил Атрейо.

— Вода спрашивает наши имена, — отозвался Фалькор.

— Я — Атрейо! — крикнул Атрейо.

— Я — Фалькор! — сказал Фалькор.

Но мальчик без имени оставался нем. Атрейо посмотрел на него, потом взял его за руку и крикнул:

— Он — Бастиан Бальтазар Багс!

— Вода спрашивает, — перевел Фалькор, — почему он сам не говорит.

Он не может, — сказал Атрейо, — он все забыл.

Фалькор прислушался к журчанию и плеску.

— Без воспоминаний ему не войти, говорит Вода. Змеи его не пропустят.

— Я все запомнил! — крикнул Атрейо. — Все, что он мне рассказывал о себе и о своем Мире. Я буду отвечать за него!

Фалькор прислушался.

— Вода спрашивает, по какому праву?

— Я его друг, — сказал Атрейо. Опять прошло некоторое время — Фалькор внимательно слушал.

— Кажется, Вода не уверена, — зашептал он Атрейо на ухо, — может ли это считаться. А теперь она спрашивает о твоей ране — как до этого дошло?

— Мы оба были правы, — сказал Атрейо, — и оба неправы. Но теперь Бастиан добровольно отдал ОРИН.

Фалькор прислушался, а потом кивнул.

— Да, — сказал он, — теперь Вода готова согласиться. Это место и есть ОРИН. Она говорит: «Добро пожаловать!».

Атрейо взглянул вверх на огромный золотой купол.

— Каждый из нас, — прошептал он, — носил его на шее, даже ты, Фалькор. Правда, недолго.

Дракон Счастья сделал ему знак молчать и снова прислушался к пению Воды.

Потом он перевел:

— ОРИН — это та дверь, которую искал Бастиан. Он был у него с самого начала. Бастиан носил его с собой. Но змеи ничего не разрешают переносить через порог Фантазии. Так говорит Вода. Поэтому Бастиан должен отдать все, что ему подарила Девочка Королева. Иначе он не сможет выпить ни глотка Живой Воды.

— Но ведь мы в ее Знаке! — воскликнул Атрейо. — А где же она сама? Разве ее тут нет?

— Вода говорит, что здесь кончается ее власть и она не может сюда ступить. Не может войти в этот Блеск, в свой Знак, потому что не может отказаться от самой себя.

Атрейо в смятении молчал.

— Теперь Вода спрашивает, — продолжал Фалькор, — готов ли Бастиан?

— Да, — громко сказал Атрейо. — Он готов. В то же мгновение огромная голова Черной Змеи начала медленно подниматься, не выпуская из пасти хвоста Белой Змеи. Могучие тела их изогнулись и образовали высокие ворота — одна половина черная, другая белая.

Атрейо провел Бастиана за руку через эти зловещие ворота к роднику. И только теперь он открылся им во всей красе и величии. Фалькор шел за ними следом. И, пока они шли, Бастиан с каждым шагом терял один за другим все чудесные дары Фантазии. Из красивого, сильного, бесстрашного героя он снова превратился в маленького, полного, боязливого мальчика. Даже его одежда, от которой там, у Йора, в Руднике Минроуд остались одни лохмотья, теперь окончательно исчезла. Так и стоял он, босой и нагой, перед большим золотым кругом, в середине которого била фонтаном Живая Вода. Она казалась высоким хрустальным деревом.

В это последнее мгновение, когда Бастиан уже утратил все свои фантастические дары, но еще не обрел вновь воспоминания о своем Мире и о себе самом, он почувствовал полную растерянность: он больше не знал, к какому Миру принадлежит и существует ли на самом деле.

Но тут он просто прыгнул в кристально прозрачную воду, окунулся, перевернулся, фыркнул, обрызгал себя и, широко раскрыв рот, стал ловить сверкающую струю золотого дождя.

Он пил и пил, пока не утолил жажду. Радость переполняла его — радость жить и быть самим собой. Потому что теперь он снова знал, кто он такой и к какому Миру принадлежит. Он родился заново. И самое прекрасное было то, что теперь он хотел быть именно тем, кем он был. Если бы он мог выбирать из бесчисленных возможностей, он выбрал бы только эту одну. Теперь он знал: в мире есть тысячи тысяч радостей, но, в сущности, все они — одна-единственная радость: радость любить. Любить и радоваться — это одно и то же.

И потом, много лет спустя, когда Бастиан давно уже возвратился в свой Мир, когда он стал взрослым и даже старым, его никогда не покидала эта радость. В самое тяжелое время радость эта жила в глубине его сердца, и заставляла его улыбаться, и утешала других людей.

— Атрейо! — крикнул он своему другу, стоявшему вместе с Фалькором на краю золотого круга. — Иди сюда! Иди! Пей! Тут так здорово!

Но Атрейо, смеясь, покачал головой.

— Нет! — крикнул он. — На этот раз мы только провожаем тебя.

— На этот раз? — спросил Бастиан. — Что ты этим хочешь сказать?

Атрейо обменялся взглядом с Фалькором, потом ответил:

— Мы уже были здесь однажды. Мы не сразу узнали это место, потому что нас тогда перенесли сюда спящими и унесли во сне. Но теперь мы все вспомнили.

Бастиан вылез из воды.

— Я теперь снова знаю, кто я, — сказал он, сияя.

— Да, — ответил Атрейо и кивнул. — Теперь я тебя тоже узнал. Теперь ты такой, каким я увидел тебя в Воротах Волшебного Зеркала.

Бастиан посмотрел на блестящую, искрящуюся воду.

— Я хотел бы принести этой Воды моему отцу, — крикнул он, перекрывая шум падающей воды, — но как это сделать?

— По-моему, это невозможно, — ответил Атрейо. — Ведь из Фантазии ничего нельзя выносить…

— Бастиану можно! — раздался вдруг голос Фалькора, звучавший теперь снова как большой бронзовый колокол. — Он это сумеет!

— Ты и вправду Дракон Счастья! — сказал Бастиан.

Фалькор сделал ему знак молчать и вслушался в многоголосое пение Воды.

— Вода говорит, что теперь ты должен отправляться в путь. И мы тоже.

— А где он, мой путь? — спросил Бастиан.

— Через другие ворота, — перевел Фалькор. — Иди туда, где голова Белой Змеи.

— Ладно, — сказал Бастиан, — но как мне пройти через них? Белая Змея не шевелится.

И правда, голова Белой Змеи лежала на земле неподвижно. Огромные глаза глядели в упор на Бастиана. Белая Змея держала в пасти хвост Черной.

— Вода спрашивает тебя, — возвестил Фалькор, — все ли истории, начатые в Фантазии, ты довел до конца?

— Нет, — ответил Бастиан, — по правде сказать, ни одной.

Фалькор некоторое время прислушивался. Вид у него был растерянный и обескураженный.

— Вода говорит, что тогда Белая Змея тебя не пропустит. Ты должен вернуться в Фантазию и все довести до конца.

— Все, что я начал? Все истории? — запинаясь, пробормотал Бастиан. — Тогда я уже не выберусь отсюда и никогда не вернусь в мой Мир. Все было напрасно.

Фалькор напряженно прислушивался.

— Что она говорит? — с нетерпением спросил Бастиан.

— Тише!

Через некоторое время Фалькор ответил со вздохом:

— Вода говорит, тут ничего нельзя изменить. Только вот если кто-нибудь возьмется за это вместо тебя…

— Но ведь это бесчисленные истории! — в отчаянии воскликнул Бастиан. — И из каждой вырастают все новые и новые. Кто же за такое возьмется?!

— Я, — сказал Атрейо.

Бастиан посмотрел на него молча. Слова застряли у него в горле. И вдруг он бросился ему на шею.

— Атрейо! Атрейо! — выговорил он с трудом. — Этого я никогда не забуду!

Атрейо улыбнулся.

— Ладно, Бастиан, значит, ты не забудешь и Фантазию.

Он дружески похлопал его по плечу, потом быстро отвернулся и пошел обратно к воротам Черной Змеи. Голова ее все еще была поднята, как и в тот момент, когда они сюда вошли.

— Фалькор, — сказал Бастиан, — как же это вы докончите все, что я вам оставляю?

Белый Дракон весело подмигнул рубиново-красным глазом и ответил:

— Не забывай, что я Дракон Счастья, мой мальчик! Все истории будут со счастливым концом!

И он последовал за Атрейо, своим хозяином и другом.

Бастиан смотрел, как они выходят из ворот, возвращаясь в Фантазию. Оба еще раз обернулись и помахали ему на прощание. Потом ворота Черной Змеи опустились и черная змеиная голова снова легла на землю, заслонив уходящих друзей. Атрейо и Фалькор исчезли из виду.

Теперь Бастиан остался один.

Он обернулся к другим воротам и увидел, что голова Белой Змеи поднялась, как только опустилась голова Черной. Ее серебристо-белое тело изогнулось, образуя ворота Белой Змеи — точно такой же формы, как и ворота Черной.

Он быстро зачерпнул обеими руками из родника Воды Жизни и побежал к этим воротам. Там, впереди, за ними было темно.

Бастиан бросился вперед и — шагнул в пустоту.

— Отец? — крикнул он. — Отец! Это я — Бастиан Бальтазар Багс!