Переведено на notabenoid.org

перевод: stjim, linaalina, Eva_tj, Roguemusashi

редактура: stjim, linaalina

Вальпургиева ночь, Ведьмина ночь. Последняя ночь апреля. Время, когда зло преступает

границу.

Он стоял в безлюдном, уединённом месте, подальше от посторонних глаз, где никто не мог бы

ему помешать. В воздухе чувствовался металлический запах недавно пролитой крови, а рядом лежало

обезглавленное тело невинного козлёнка. В правой руке он держал меч с узким лезвием — больше

ничего стального у него при себе не было; рукав рубашки был закатан по бицепс. В кармане жилетки

лежала завёрнутая в бумагу серебряная монета. Перед ним пылал костёр из еловых веток.

Его звали Йоханнес Кабал, и он призывал демона.

— Оариос! Алмоазин! Ариос! Мемброт!

Нараспев произносимые имена постепенно растворялись в необыкновенно тихой ночи. Лишь

потрескивание костра аккомпанировало ему.

— Джанна! Этитнамус! Зариатнамикс!.. и так далее.

Он глубоко вздохнул. Ритуал наскучил ему.

— А. Е. А. Дж. А. Т. М. O...

В произносимых именах и буквах был скрытый смысл. Это вовсе не означало, что он одобрял

такой подход к делу или с благоговением им внимал. Читая Великое Заклинание, он размышлял о

том, что некоторые маги гораздо лучше послужили бы человечеству в качестве составителей

кроссвордов.

Вдруг пространство исказилось, и он уже был не один.

Демона звали Люцифуг Рофокал. Он был немного выше Кабала, а росту в том шесть футов. Но

из-за причудливого шутовского колпака — три болтающихся рога или щупальца, увенчанных

наконечниками стрел — рост демона как будто бы постоянно менялся. В одной руке он держал

мешок, по крайней мере символически, вмещающий все богатства мира. В другой — золотой обруч.

На нём была юбка из кожаных полос, проклёпанных металлом, на манер римских солдат. Под ней,

мохнатые ноги заканчивались копытами. Также имелся толстый хвост муравьеда и дурацкие усики

Эркюля Пуаро. И как это часто бывает с демонами, Люцифуг выглядел как персонаж анатомической

игры «Нарисуй монстра».

— Узри! — взревел демон. — Я здесь! Чего ты хочешь от меня? Почто нарушил мой покой? Не

рази меня боле сим ужасным жезлом! — Он посмотрел на Кабала. — А где твой ужасный жезл?

— Оставил дома, — ответил Кабал. — Подумал, обойдусь.

— Меня нельзя призвать без какого-нибудь ужасного жезла! — сказал потрясённый Люцифуг.

— Я ведь призвал.

— Да, но обманным путём. Ты не раздобыл козлиную шкуру или два соцветия вербены, или две

свечи из чистого воска, сделанные девственницей, и должным образом благословлённые. А есть у

тебя камень под названием Эматиль?

— Я даже не знаю, что это за камень такой.

Демон тоже не знал. Он сменил тему и продолжил.

— Четыре гвоздя из гроба мёртвого младенца?

— Не будь дураком.

— Полбутылки бренди?

— Я не пью бренди.

— Это и не для тебя.

— У меня фляжка есть, — сказал Кабал и бросил её демону. Тот поймал и сделал большой

глоток.

— Твоё здоровье, — сказал Люцифуг и бросил её обратно. Они долго друг на друга глядели.

— Это всё никуда не годится, — подытожил демон. — И всё же, зачем ты меня призвал?

Во всех направлениях, насколько хватало взгляда, простирались Плоские Земли – чего и

говорить, плоские, однообразные, и то, что они находились недостаточно высоко над уровнем моря,

уюта тоже не прибавляло. Поля будто только и ждали, чтобы превратиться в болота. Кое-где

ожидание подошло к концу. Обветшалые деревянные заборы, отделявшие один клочок нездорового

вида земли от другого, местами повалились. Каменные стены тоже долго не простояли – утонули. В

трёх направлениях было трудно разглядеть границу между серой землёй и серым небом. В четвёртом,

постепенно исчезая в отдалении, тянулась земляная насыпь.

Тоскливое, угнетающее место, и Кабал очень удивился, внезапно там оказавшись. На миг он

испытал унижение, оттого что в попытках осознать, почему он больше не в Аду, крутился на месте,

будто зашёл не в тот туалет. Наконец заключив, что его бесцеремонно переместили, он сопроводил

это открытие грязным ругательством на языке, мёртвом уже восемь тысяч лет, тем самым умудряясь

быть исключительно эрудированным сквернословом.

Кабал поставил свой кожаный саквояж на землю, выбил шляпой остатки серного дыма из

одежды и открыл папку. Пролистав несколько страниц, он обнаружил карту местности, вытащил её и

папку закрыл. На то, чтобы сориентироваться, ушло несколько секунд. Без компаса или видимого

солнца карта Плоских Земель была похожа на одну из тех картинок, что выглядят совсем иначе, если

их перевернуть вверх тормашками. Правда в этом случае, картинка, как её ни крути, не изменялась

вообще.

Он увидел несколько дорожек, ведущих прямо, пока тот, кто их проектировал, в какой-то

момент не смирился с мыслью, что по ним всё равно никто ходить не будет, и поспешно не закончил

их странными маленькими завитушками, будто так и задумал с самого начала. Только земляная

насыпь выделялась на фоне однообразного пейзажа, но её, к сожалению, вроде бы не было на карте.

Наконец, несколько раз раздражённо и чуть наигранно вздохнув, Кабал заметил на карте блёклую

пунктирную линию, подписанную "Предлагаемое ответвление". На линии был нарисован красный

крест, который, как он понял, и был пунктом назначения, но линия была такой тонкой, что сначала он

её попросту не увидел.

Должно быть, это она, заключил он. Карта была старая, ветку достроили. Насыпь оказалась

железнодорожной. Всё просто. Довольный этим выводом, он развернулся, чтобы подобрать саквояж и

обнаружил, что уже не один.

Два типа, которых Кабал застал за попыткой незаметно к нему подкрасться, имели

жуликоватую наружность. Думается, если открыть иллюстрированный словарь и найти в нём слово

"жуликоватый", под ним будет изображение одного из них. А может, и обоих. Даже если у первого не

найдётся какого-нибудь незначительного признака, говорящего о преступных намерениях, у второго

он несомненно обнаружится. Один был низенький и весь лоснился. Другой – повыше, и по виду

таков, будто мать его в своё время испугали — и испугали неслабо — у него были струпья и

напоминал он стервятника. Они ухмыльнулись. Кабала утомляла убогая предсказуемость

происходящего. Лучше поскорее с этим покончить.

– Чем могу помочь, джентльмены? – сказал он без намёка на иронию.

– Ничё се, он нас "жентельменами" назвал. Слыхал, Деннис? – сказал коротышка.

– Гы-гы. Жентельмены. – ответил высокий, Деннис. Такое чувство, что Кабал не бандитов

повстречал, а парочку комедиантов.

– Это ведь очень культурно? Очень культурно, вне всякого сомнения. Во как. Говорю прям как

жентельмен.

– Жентельмен, гы-гы. Да, Дензил. Очень культурно. – закивал Деннис, демонстрируя плачевное

состояние своих зубов.

Кабал почувствовал раздражение. У него был плотный график, и он просто жаждал, чтобы они

поторопились на него напасть.

– Значит так, – сказал Дензил, мозг операции, – нам тут стало интересно, заплатил ли ты

пошлину, смекаешь?

– Ну конечно, – сказал Кабал, который, если того требовала ситуация, говорил как

прирождённый бессовестный враль. – Я её на заставе заплатил.

Деннис и Дензил растерялись. Они неделями планировали это преступление: со схемами на

доске и фигурками: оловянным индейцем Сиу, маленьким медведем с парой металлических тарелок и

ламой — которые изображили их самих и жертву соответственно. О таком повороте событий почему-

то не подумали.

– Нету здесь никакой заставы, — пробормотал Дензил.

– Да ну? Значит и пошлин никаких быть не может, – сказал Кабал, умышленно пойдя на

иррациональность, которая была противна его сугубо рациональному уму. Он знал, что пожалеет об

этом утром, просто хотел как можно быстрее с этим разобраться.

Деннис медленно качал головой, прокручивая в голове план непредвиденных действий. Его они

не составили, поэтому времени на это ушло немного. Они собрались было сесть за его составление,

как вдруг им пришла в голову мысль, что в процессе можно и выпить. Если бы они всё же придумали

запасной план – хотя по всему выходило, что нет – где-то на десятой пинте они бы его уже забыли. Не

велика потеря: до этого они обходились без плана Б. По правде говоря, они обходились и без плана А,

надеясь хоть кого-нибудь встретить в унылых и скупых на путешественников Плоских Землях. Если

неожиданно появлялась настоящая жертва из плоти и крови, зияющие дыры в их схеме быстро

становились очевидны.

Деннис снова покачал головой, но как только его мыслительный процесс запустился, ощущение

было такое, словно черви копошатся в банке из-под джема, и ему тут же захотелось это прекратить.

Положение спасли Дензил и его смекалка.

– Ну и пусть нет никаких пошлин. Мы тебя по-любому грабим.

Он вытащил короткий ржавый нож и толкнул локтём Денниса, чтобы тот достал свой. Вот

теперь они почувствовали себя увереннее. Прошлые убийства каким-то чудом сходили им с рук. Если

этот доходяга сию же минуту не выложит деньги, они вновь рискуют оказаться на виселице — ну и

плевать они хотели. Кабал пожал плечами.

— Денег у меня нет, — честно сказал он.

Дензил указал на саквояж.

— А там тогда что?

Порой тонкие нити судьбы, что сплетаются в клубок и удерживают нас над неизвестностью,

начинают растягиваться и кое-где рваться. Для Денниса и Дензила этот момент только что настал.

Когда Кабал нагнулся за саквояжем, клубок истончился и поредел.

– Вам это ни к чему. Я учёный. Там вещи для моей работы

– Учёный? – простонал Деннис. Он положил руку Дензилу на плечо. – У него нет денег.

Пойдём, Дензил.

Клубок стал толще, нити вновь начали сплетаться между собой. Дензил, однако, решил, что ему

ой как не нравится Кабал. Пусть у него нет ничего нужного – Дензил твёрдо был намерен отобрать

всё. Он сердито стряхнул руку Денниса.

– Неважно, что там у тебя, бледнолицый ты ублюдок! Мне нужно всё! Открывай сумку, а не то

прирежу!

Нити стали тонкими как стенки мыльного пузыря и натянулись как кожа на барабане. Кабал

поджал губы и открыл саквояж. Все нити разом порвались. Хотя Деннис и Дензил ещё не

ознакомились с фактами, они уже были обречены.

Кабал протянул руку и вытащил человеческий череп. Дензил и Деннис сделали шаг назад. На

миг Кабал задумался, как бы в двух словах объяснить, зачем ему таскать с собой череп банковского

клерка, и решил вовсе не начинать.

– Это memento mori, – сказал он вместо этого. Он понял, что они сейчас скажут: "Нет, это

череп", и быстро добавил, – напоминание о смертности. Что все мы прах. Что все мы умрём. –

Последнее было сказано многозначительно, но грабители были слишком заняты, тараща глаза на

череп, чтобы обращать внимание на нюансы. Он вернул череп на место и достал небольшой кожаный

чехол. Он открыл его и показал блестящие скальпели и хирургические зонды. – Это мои

инструменты.

– Так ты доктор, значит? – спросил Дензил, прикидывая, сколько инструменты могут стоить.

Кабал убрал их назад в сумку.

– Не совсем так. Это, – продолжил он, извлекая обитую чем-то мягким коробку размером с

футляр для бинокля, – фиалы, которые содержат опытный образец номер 247. – Он сдвинул защёлку

большим пальцем и открыл коробку, показав горлышки нескольких пробирок, каждая из них была

запечатана воском. Впечатлительному человеку могло показаться, что на воск нанесены странного

вида символы.

Дензил уже понимал, что после этого дела почивать на лаврах им не доведётся.

– Так скока это стоит?

Кабал закрыл футляр и убрал его.

– Если не знать, как ими пользоваться – нисколько. И наконец, – сказал он, роясь в глубине

саквояжа. – Веблей 577-ого калибра.

Кабал вытащил самый большой пистолет, какой Дензилу с Деннисом доводилось видеть.

Деннис приободрился.

– Ну уж эта штука чего-нибудь да стоит? А, Дензил?

Он обернулся и увидел, что Дензил убегает так быстро, как только позволяли ему его короткие

ноги. Глубоко в рептильной части мозга Деннис почувствовал, что дело плохо. Пуля, что врезалась

ему в спину, это ощущение не уменьшила. Не успел ещё Деннис упасть, а и без того мизерная

активность его мозга сойти на нет, как Кабал уже аккуратно наводил револьвер на удаляющуюся

фигуру Дензила. Первая пуля попала в камень у самых его ног. Кабал прицелился чуть выше и

выстрелил снова. Дензил упал как подкошенный.

Похороны — личное дело каждого. Конечно же, найдутся такие, кто вместо того, чтобы гнить в

земле, предпочитает сгореть, остаться на корм стервятникам или ещё что-нибудь столь же

негигиеничное.

Но речь пойдёт не о них.

Те же, кто желает, чтобы их тело предали земле, по-разному видят место своего будущего

захоронения — как будто после смерти им будет не всё равно. Кому-то представляется зелёное

церковное кладбище в весенний день, звук колоколов, зовущий прихожан на службу, чистенькая

травка вдоль посыпанных белым гравием дорожек. Кто-то — как правило, те, что носят много

чёрного и считают Байрона безумцем, распутником и вообще парнем что надо — воображают

мрачные кладбища в тени уродливых готических церквей под тёмными, хмурыми небесами, в любую

секунду грозящими разразиться громом и молниями. Не помешает и бушующее неподалёку море.

Другие хотят, чтобы на их никак иначе не отмеченных могилах росло дерево, и тела их питали бы

корни могучего дуба или платана.

Все эти желания можно понять и в той или степени даже разделять их. Однако невозможно и

предположить, чем руководствовались люди, покупавшие участки на кладбище Гримпен. Возможно,

ненавидя своих родственников, они намеревались, хотя бы на время похорон, притащить их в одно из

самыхнеприглядных и удручающих мест на Земле.

Кладбище Гримпен стояло — или лежало, если так будет правильнее — в самом центре

последнего болота в округе, которое ещё до недавнего времени было рассадником малярии. Чтобы

избавиться от переносящих болезнь комаров не пришлось делать ровным счётом ничего; они как

будто просто расхотели жить.

Кладбище хитро спряталось на краю полуострова, куда можно было без риска добраться лишь

по длинному извилистому перешейку, со всех сторон окружённому трясиной — из тех, что частенько

встречаются в приключенческих историях. Сколько отъявленных преступников, коварных цыган,

неведомых человеку тварей испустили здесь свой последний, отчаянный и судорожный вздох,

погружаясь в цепкую жижу — никому неизвестно. Весьма вероятно, немало.

Затем, по унылой петляющей тропинке — к ржавым кладбищенским воротам. Как и следовало

ожидать, они висели на одной петле и при малейшем ветерке устрашающе скрипели. Ветра на

кладбище Гримпен сильными никогда и не были — иначе они разогнали бы весь туман. Эффект был

бы уже не тот. О лондонских "гороховых супах" ходят легенды. Однако какими бы жёлтыми и

вредными для здоровья эти туманы ни были; несмотря на то, что их хоть в бутылки закрывай — уж

настолько густые, в них напрочь отсутствовал шарм. Зато у гримпенских — шарма было хоть

отбавляй. Зловеще, будто из иного мира, плыли они, медленно и загадочно, затапливая и окутывая всё

вокруг. Создавалось ощущение, будто они ждут, наблюдают. Людям очень не нравилось приходить

туда на похороны; им чудилось, что туманы, эти проклятые туманы, наблюдают за живыми. Ждут их

смерти.

Тем не менее, кладбище закрыли — его переполнили мёртвые. Мёртвые, о которых живые

хотели забыть: жестокие отцы и внебрачные сыновья, обезумевшие матери и чахоточные дочери. Все

как один, они прибывали сюда — кто в обычном гробу из сосны, кто в резном из тика — чтобы их

закопали в этой глуши, а люди, которые с сухими глазами стояли возле их зияющих могил,

благополучно выбросили их из головы. Некоторые могилы были украшены надгробиями из

экзотического мрамора или гранита, доставленными из-за границы. Другие надгробия, отмечавшие

могилы "как нельзя кстати" ушедших — не такие богатые или может, не такие лицемерные — были

сделаны из местного сланца, дешёвого известняка или даже дерева. Бок о бок утопали здесь во

влажной почве надгробия и ненавистного богача, и неугодного наследника от старшей помощницы

младшей горничной; и объединял их один простой факт — в сердцах живых людей для них места не

было.

При этом, однако, кое-где всё ещё было свободно. Одно строение, что возвышалось над

болотом дальше всего от ворот, в задней части кладбища, частично пустовало. То был единственный

семейный склеп в этом месте, и история его удивительна.

Йоханнес Кабал сидел за письменным столом, наблюдая, как покачивается пресс-папье.

Напротив, в дальнем углу стоял большой длинный сундук. При виде такого предмета мебели

добродушные дядюшки — что может быть хуже? — обычно со смехом восклицают: "Что это тут у

нас? У тебя в нём часом не труп? "

Конечно, труп. Внутри, на слое одеял, лежало тело его брата, безжизненное, но до обидного

красивое. Природное обаяние Хорста и так всегда раздражало Кабала, а тот факт, что из него

получился ещё и привлекательный мертвец, едва у него появилась возможность привести себя в

порядок, можно считать чуть ли не оскорблением.

Кабал широко раскрыл глаза, поморгал, беспощадно расправился с зевком. Солнце почти село.

Он встал и подошёл к окну. Мимо, багровея под облачным небом, проносился сельский пейзаж. Они

покидали болотистые равнины и взбирались на невысокие холмы к северу. Ещё с минуту он смотрел

на закат, пытаясь отыскать то прекрасное, что когда-то в них находил. Затем развернулся и пошёл к

столу. На полпути остановился, услышав свисток локомотива.

Чёрный поезд устремился к темнеющему горизонту. Время от времени раздавался стон

парового свистка: тоскливый, жалобный звук, в котором слышались угроза и надрывный ужас, будто

чудище-Грендель зовёт свою мать. За шнур свистка в просторной кабине локомотива по очереди

тянули Деннис и Дензил. Им выдали комбинезоны и симпатичные шляпы машинистов как у Кейси

Джонса. Ещё никогда эти двое не выглядели так хорошо. Сейчас Дензил с важным видом следил за

тем, как Деннис бросает полено за поленом в топку. «Всё идёт как надо», — с отрешённостью,

свойственной мертвецу думал Дензил. Этот способ мышления не особо отличался от того, как он

мыслил раньше, так что адаптация прошла быстро. Втайне он был рад, что для этого ему не пришлось

есть человеческие мозги. От пирога с фаршем и почками его тошнило. Правда, ему теперь не очень-то

и хотелось печёного мяса. Но это, скорее, потому что он теперь вращается в элитных кругах. В итоге

он решил, что не отказался бы от бифштекса по-татарски из сырого мяса — блюда без сомнения

изысканного. Он принюхался. Несмотря на изредка вылетающую струйку древесного дыма от

зелёных поленьев, воздух был чист и свеж. И всё же он отчётливо чувствовал запах готовящейся

пищи. Наверное, во всём виноваты мысли о еде. Потом он заметил, что облокотился прямо о стенку

топки, и его левая рука уже «прожарилась» больше, чем положено. Будь это бифштекс, а не рука, он

бы наверняка отослал его повару, сопроводив парой резких замечаний. Вот и сейчас, Дензил сказал

своё первое слово с тех пор, как сменил образ жизни — хорошим это слово не было.

За локомотивом тянулись пассажирские и товарные вагоны со строительными материалами,

ящиками, существами, которые сошли бы за людей при плохом освещении, и другими, чей вид

сомнения не вызывал. Последние восемь ночей Хорст работал не покладая рук: изучал всё, что есть в

наличии, кое-что выбрасывал, придумывал заново, составлял планы, графики и расписания. А в

дневное время Кабал обеспечивал их выполнение. Он, бывало, перепоручал ту или иную работу, но её

цель не изменял никогда. Ему приходилось безоговорочно доверять Хорсту. Поначалу, заботясь о

том, как бы не разбазарить попусту кровь Сатаны, он спрашивал, почему было принято то или иное

решение. Почему вот этот зазывала выглядит именно так? Почему выбрали именно такой ларёк?

Почему вот это представление оставили, а вон то — нет?

— Вот, посмотри-ка, — сказал как-то Хорст, взяв две таблички: одну из стопки под названием

«принято», вторую из стопки «дрова». Кабал посмотрел. На одной было написано «Линяющий

Марко», а на второй — «Резиновая Лейла».

— И то и то звучит нелепо, просто слов нет. Не представляю, кто захочет на это смотреть.

— Насчёт одного ты абсолютно прав. Марко, — Хорст поднял табличку, — у него выпадают

волосы. Выпадают не по заказу, не оставляют интересный рисунок, не отрастают по команде. Всё, на

что он способен — это засорять сливные отверстия и заработать дурную славу в мебельных салонах.

— Табличка полетела обратно к дровам. — А вот Лейла... ну...— Он внимательно посмотрел на

своего брата и решил, что зря теряет время. — Людям такое нравится. Просто поверь.

И приходилось верить, ведь Хорст понимал, что нравится людям, понимал всегда. Он

пользовался популярностью во всех социальных кругах: и в школе, и в университете, и во взрослой

жизни. Мужчины им восхищались, женщины его обожали, а младший брат терпеть его не мог. За

непринуждённые манеры, широкий круг друзей и — что было уж совсем отвратительно — за то, что

весь мир вёл себя так, как будто был обязан Хорсту Кабалу жизнью. Он часто менял работу, даже

карьеру, и у него всегда всё получалось. Родители в Хорсте души не чаяли, и у него никогда не

возникало повода бояться, что младший сын затмит их любовь к нему. Об этом не стоило и мечтать, с

горечью думал Кабал. Ему самому приходилось стараться, чтобы обратить их внимание на себя.

— О чём задумался? — спросил голос у него за спиной. Кабал повернулся — Хорст сидел у

себя в сундуке. Пока он размышлял, солнце уже зашло.

— Вспоминал, как сильно тебя ненавидел, — ответил он, и пошёл обратно к столу.

— Честность. Мне это нравится. Как правило. Я знал, что ты обижался на меня, но ненавидел?

Будет тебе, Йоханнес. Это уже чересчур.

— Что было, то прошло. Может, приступим к более насущным делам? — Он развернул карту и

указал на один из городов. — Мёртон Пемберсли Нью Таун, первое место назначения. Мы будем там

незадолго до рассвета. Хочу убедиться, что мы успеем всё подготовить.

Хорст зевнул, обнажив увеличенные клыки.

— Мы обсуждали это тысячу раз.

— Двенадцать.

— Не важно. Да, мы с лёгкостью обустроимся за шесть часов и будем готовы до захода солнца.

— Он широко улыбнулся. — Несчастные деревенщины глазом моргнуть не успеют.

А песок в часах на полке тонкой струйкой тёк в нижний сосуд. Движение поезда ни на йоту не

нарушало поток.

Балаганы и ярмарки по сути своей глубоких переживаний не приносят. Они существуют для

того, чтобы веселить и развлекать население, чем-нибудь неординарным разбавлять их серую

будничную жизнь. Огни ослепляют, представления изумляют, аттракционы будоражат кровь, игровые

павильоны расстраивают — но чувства эти приятны. Балаган — это весёлый карманник и

харизматичный мошенник. Деревенщины и простофили — проще говоря, посетители — прекрасно

знают, что их кошельки и бумажники потихоньку худеют каждую секунду, проведённую на ярмарке,

но посетителям, то есть, простофилям и деревенщинам, другого и не надо. Они не против того, чтобы

их "прокатили", лишь бы было весело. Такова суть балаганов и ярмарок.

А вот "Ярмарка братьев Кабалов" была местом необычным. Особенным. Ни на что не похожим.

Тогда как рядовой балаган приносил поверхностные, кратковременные впечатления, вытаскивая

обывателей из повседневной жизни и внушая им мысль — на время, пока те готовы в это верить —

что веселье и вправду разъезжает по городам и сёлам, принося людям смех и радость, ярмарка Кабала

лишь притворялась рядовой. Копировалась при этом только внешняя сторона. За широкой радушной

улыбкой скрывалась ловушка, искушающая желаниями и чудесами, удовольствиями и попкорном,

наслаждениями и хот-догами сомнительного происхождения. Сатана, будучи как-никак экспертом в

вопросах соблазна, совершенно справедливо заметил, что переступив порог балагана, люди теряют

бдительность. Сюда приходят, чтобы развлечься, и каждый готов рано или поздно быть

обворованным. Ярмарка Кабалов отличалась лишь масштабами потерь.

Но всё это теория. Примеры куда полезнее.

Вот так ярмарка и ехала всё дальше и дальше, оставляя за собой тонкую полосу страданий и

раздоров в одном городе за другим.

Кабал вытащил из коробки неподписанные контракты, положил те, что подписаны вниз, а

неподписанные сверху. Затем захлопнул крышку, поставил коробку в правый верхний ящик стола, и

запер его. В один прекрасный день, хорошо бы в течение года с момента заключения этого

смехотворного пари, верхний бланк тоже будет подписан, и Кабал выиграет пари. Тогда он сможет

вернуть себе душу.

В голове прозвучал тихий голосок: "Тогда ты сможешь унизить Сатану. Именно это тебе и

нужно, так ведь? Может, всё и началось с души, но теперь в игру вступила твоя гордость".

Но у Йоханнеса Кабала совсем не было времени на какие-то тихие голоски. Он не обратил на

него внимания. Подобная осознанная глухота хорошо его характеризовала.

Кабал сложил ладони домиком, поставил подбородок на кончики пальцев и принялся что-то

подсчитывать в уме. При условии, что они не собьются с графика, и жители других населённых

пунктов окажутся столь же низменными и продажными, как и в Мёртон Пемберсли Нью Таун,

Карнфорт Грин и Солипсис Супермейр, цель будет с лёгкостью достигнута в срок.

В этот момент поезд дёрнулся и остановился.

Кабал спрыгнул на пути и огляделся. Не может быть; рельсы были чуть получше, чем на той

линии, где он впервые обнаружил поезд. Они находились в длинной выемке, простирающейся по

сельской местности, которой не было ни конца, ни края. Откосы заросли раскидистым кустарником и

крепкими деревцами, ветви которых нависали над самыми рельсами. С одной стороны Кабал увидел

семейство кроликов, которые грелись на солнце, с лёгким интересом разглядывая поезд. Такого точно

не может быть. Это ведь основная линия их маршрута. Кабал направился было к локомотиву, но

Костинз уже шёл ему навстречу. В руках доходяга держал свёрнутую карту.

— Плохие новости, босс. Мы не на той линии.

— В самом деле? — сказал Кабал, глядя на здоровенные сорняки вдоль железнодорожного

полотна. — Ты меня здорово удивил.

— Честное слово, — ответил Костинз, давно привыкший к тому, что Кабал легко переходит на

сарказм. — Мы определённо свернули не туда.

— Как это случилось?

— Без понятия. Насколько я понимаю, эти умники в кабине не замечали, что едут не туда, а

какие-то ребятишки, наверно, перевели стрелки, и вот мы просто вжик, — он провёл рукой сверху

вниз, — и неизвестно где.

— И как нам теперь вернуться?

— Смотря, где мы. Вот, гляди. — Костинз положил карту на щебень, развернул, и прижал по

углам камнями. — Мы или на этой ветке или вон на той. Ясно? Так вот, если на этой, — он указал на

тонкую линию, которая ответвлялась от линии потолще, — всё круто. Просто поедем дальше, пока не

вернёмся на основную, вот в этом месте, и даже времени особо не потеряем. А вот если мы на той, то

впереди только холмы да тупики. Если так, надо поворачивать.

— И никак нельзя узнать, на какой мы?

— Без ориентира, нет.

Кабал поджал губы. Дети перевели стрелки? Это вряд ли. Гораздо более вероятно, что это дело

рук одного из аватаров Сатаны. Что угодно, лишь бы усложнить дело. Не говоря ни слова, он пошёл

назад к поезду и поднялся по лестнице на стенке вагона.

— Куда собрался, босс? — спросил Костинз, прикрывая глаза от неприветливого солнца.

— Искать ориентир. Дай-ка карту.

С крыши вагона всё равно было видно не так далеко. Откосы были слишком высокие. Отбросив

возможность прыгать вверх-вниз или встать на цыпочки, как бессмысленную и ущемляющую его

достоинство, он посмотрел вперёд и назад вдоль железной дороги. Впереди обзор закрывал длинный

плавный поворот. Однако сзади он смог различить крышу какого-то здания, которое, должно быть,

находилось недалеко от путей. Сверяться с картой было бесполезно — неопознаваемые здания

стояли вдоль обеих возможных линий. Всё же, там может быть подсказка. Он бросил карту Костинзу

и быстро спустился.

— Вон там стоит какой-то дом, — сказал он, указывая направление — Пойду посмотрю.

Костинз без энтузиазма туда посмотрел.

— Мне с тобой пойти?

Кабал уже шёл по шпалам.

— Нет необходимости. Я скоро вернусь.

Хорст сделал рокировку и выглянул в окно.

— Сколько ещё мы будем торчать здесь из-за этого семафора?

Обдумывая ход, Йоханнес Кабал пригладил пальцем бровь, передвинул слона, и сказал:

— Игра у тебя не задалась. Шах и мат в три хода. — Он встал, потянулся и посмотрел на

дорогу. — Уже больше получаса. Безобразие. Пойду выясню, что происходит.

Он снял с крючка пальто.

— Не хочешь прогуляться?

Хорст взглянул на часы.

— До рассвета осталось чуть больше получаса, времени хоть отбавляй. Пошли.

Закутавшись в пальто и шарфы, они спустились на пути и направились к станции Мёрсло,

которая находилась всего в двухстах ярдах, но поезд не мог к ней подъехать до тех пор, пока сигнал

семафора не изменится.

— Может, стрелка не работает? — рискнул предположить Хорст.

— Вряд ли. С тех пор как мы приехали, на линии кипит бурная деятельность. Там что-то

затевается, а эти неотёсанные болваны не удосужились сказать нам об этом.

— А ты в хорошем настроении.

— Нет.

Они дошли до конца второй платформы и поднялись. Обстановка действительно была очень

бурная. Локомотив, который, как будто прямо из музея вытащили, выпускал облака пара, а горожане,

вне себя от беспокойства, боролись за места в антикварных вагонах. Кое-кто из них позабыл о

принципе "женщин и детей спасать в первую очередь".

— Эвакуация, — ошеломлённо сказал Хорст. — Почему? Что происходит? Эй, ты! — Он

шагнул вперёд, чтобы вступить в дискуссию с человеком, который только что вытолкнул двух

детишек из вагона, чтобы освободить себе место.

У Кабала не было времени отстаивать социальную справедливость. Куда важнее было то, что

потенциальные души удирают из города. Посмотрев по сторонам, он увидел измученного

железнодорожного служащего, которого окружила кучка обеспокоенных людей. В принципе можно

начать и отсюда. Путь сквозь толпу Кабал прокладывал ударами по ногам и расшибая головы

набалдашником трости в форме черепа. Едва заслышав крик боли, толпа как по волшебству

расступилась. Кабал коснулся полей шляпы и сказал:

— Я Йоханнес Кабал, театральный антрепренёр. Что здесь происходит?

— Боюсь, у меня нет времени объяснять вам, сэр. Город находится в чрезвычайном положении.

Вам нужно уезжать отсюда как можно быстрее.

Между делом Кабал заметил, что у него за спиной затевается серьёзная ссора. Он узнал голос

брата. Чиновнику он сказал:

— Не думаю. Мы только приехали. Я совладелец "Ярмарки братьев Кабалов". Моё имя —

Йоханнес Кабал.

— Да сэр, вы уже говорили, — раздражённо ответил служащий

Ссора за спиной Кабала внезапно оборвалась глухим стуком. Над головами людей пролетел

мужик, который вытолкнул детей с поезда. Через секунду Хорст подошёл к Кабалу.

— Не стоило этого делать, но он вывел меня из себя. Надеюсь, он не ушибся.

— Спросишь его, когда приземлится. Это, — сказал Кабал служащему, — мой брат, Хорст.

Раздражение железнодорожника сошло на нет. У людей со здоровым инстинктом

самосохранения такое случается.

— Чем могу помочь, джентльмены?

— Что происходит?

— Ужасная катастрофа, господа. Мы услышали об этом всего два часа назад, и с тех пор город

стоит на ушах. Я такого ещё не видел.

— Может и так, только мы последние полчаса или около того торчим в двух шагах от станции.

Никому не приходило в голову хотя бы сообщить нам в чём дело?

— И в чём же всё-таки дело? — добавил Хорст. — Никто толком ничего не говорит.

— Что? — спросил щуплый немытый тип, потирая ушиб в форме черепа на лбу. — Вы сюда на

поезде приехали?

— Нет, — ответил Кабал. — Мы всю ярмарку в карманах притащили.

Вокруг начали шептаться:

— У них есть поезд... У них есть поезд.

Появление нового пути к спасению произвело фурор среди жителей Мёрсло.

— Это не пассажирский поезд, так что не обольщайтесь, — устало сказал Кабал, но было уже

поздно. Небольшая группа людей, для которых фразы "поспешишь — людей насмешишь" и "Глокая

куздра штеко будланула бокра" [3] были в равной степени китайской грамотой, быстро превратилась

в толпу, слезла с конца платформы, и ринулась в темноту с намерением захватить поезд.

— Сэр! — воскликнул чиновник. — Их нужно остановить. Они на всё способны.

— Вы знакомы с теорией эволюции? — спросил Кабал.

— Что?

— Они вот-вот выяснят, почему интеллект является признаком выживания. Так по какому

поводу паника?

— Сюда движется армия, сэр! Армия!

Хорст с Кабалом переглянулись.

— Мы не знали, что кто-то объявил войну, — сказал Хорст.

— Нет, господа. Не такая армия. Армия психов! Вдали резко затихли энергичные крики "Ура!"

тех, кто отправился захватывать ярмарочный поезд.

— Армия душевнобольных. Ну надо же. Тут что, в разгаре футбольный матч?

— Нет, сэр! Это... армия Малефикара!

Если чиновник ожидал, что это произведёт на них впечатляющий эффект, то вынужден был

разочароваться. Кабал закатил глаза, а Хорст спросил:

— Кого?

— Руфуса Малефикара, — сказал Кабал. — Кто его выпустил?

— Наверное, он сбежал, сэр. С большей частью пациентов.

Во тьме, за платформой номер два, раздались крики. Служащий вздрогнул и побледнел.

— Ничего страшного, — ободряюще сказал Хорст. — Они просто встретили нашу охрану.

Йоханнес, кто этот Руфус... как его там?

— Малефикар. Сам он называет себя чернокнижником и Великим Зверем. На самом деле,

обычный... как это называется? ...а, задрот. Украл какую-ту эзотерическую книгу в одном крупном

университете, кучу сил потратил, чтобы прочитать её, ещё больше — чтобы понять, что прочитал.

Никому даром не нужно таким заниматься. Все эти знания заняли столько места у него в голове, что

остатки мозгов из ушей вылезли. Вообразив себя воплощением истинного зла на Земле, он принёс

омерзительные жертвы своим тёмным богам, потребовав взамен великую силу.

Хорст прикоснулся ко лбу, симулируя головокружение.

— У меня дежа вю.

Кабал не обратил на него внимания.

— Очевидно, тёмные боги кому попало силу давать не будут; они научили его парочке трюков

и спустили с поводка.

— Тёмные боги? — просил служащий, испугавшись такого злодеяния.

— Существа из другой вселенной, имена которых звучат так, будто их придумал пьяный

египтолог. Как бы то ни было, умение достать кальмара из шляпы ещё не прибавляет ему власти.

Последнее, что я слышал, его посадили в сферическую камеру в Бричестерской лечебнице. Значит он

снова на свободе? Как здорово.

То, как Кабал сжал губы говорило об обратном.

— Что собираешься делать, Йоханнес?

— Разобраться с этим. Мы уже раньше встречались с мистером Малефикаром. И не сказать,

чтобы нашли общий язык. Я с ним переговорю, скажу, пусть уводит свою армию тронутых куда

подальше.

— И он тебя послушает?

— Сомневаюсь, но должен же я предоставить ему выбор, перед тем как убивать. А между тем,

мы должны что-нибудь сделать, чтобы не дать нашим потенциальным клиентам покинуть город.

— Это по моей части, — сказал Хорст, и, со скоростью почти незаметной для глаза, вознёсся на

кучу брёвен.

— Дамы и господа, прошу минутку внимания! — сказал он громко и отчётливо.

Бушующая толпа не выказала ни малейшего интереса. Дамы и господа, казалось, обладают

иммунитетом к увещеваниям. Люди продолжали драться за место в поезде.

Невероятно громкий выстрел, за которым последовал звон посыпавшегося с крыши платформы

стекла, удивительным образом привлёк всеобщее внимание. Даже поезд как будто ошалел. Кабал

подул на ствол своего "Веблей" и убрал револьвер обратно в саквояж.

— Мой брат хотел бы кое-что сказать, — только и произнёс он в полнейшей тишине.

— Спасибо. Дамы и господа, я Хорст Кабал из "Ярмарки братьев Кабалов". Человек с

револьвером, любитель пострелять — мой брат, Йоханнес. В наших же интересах уберечь вас от

надвигающейся угрозы в лице Армии Малефикара и предложить вам лучшее из передвижных шоу.

Всё, чего мы просим — это ваше терпение, пока мы разбираемся с первым и ваше присутствие, когда

подготовим второе. Ещё раз спасибо и да хранит вас Бог.

Он спрыгнул на землю.

— Ты сказал "да хранит вас Бог"? — прошипел Кабал.

— Им это понадобится, — ответил Хорст.

Добрые жители Мёрсло встретили своего спасителя с почестями и в знак своей

признательности шли в его балаган толпами. У Йоханнеса Кабала в школьной тетрадке в клеточку, о

существовании которой, как он думал, не догадывался Хорст (он ошибался, Хорст находил это чтиво

бесконечно забавным), имелся график. Ось Х представляла собой шкалу времени длиной в один год, а

вертикальная ось У была проградуирована от 0 в исходной точке до 100 на верхнем конце. Это был

"график добычи душ", и он демонстрировал вполне уверенные темпы. Поставив деревянную линейку

на ребро, Кабал мог определить на нём среднюю прямую, и эта прямая пересекала отметку сотой

души на две недели ближе назначенного срока. Риск отсутствовал, но его грань была близка. Любое

маленькое препятствие могло привести к проигрышу. Даже самое маленькое. Раздался стук в дверь.

Это был мистер Костинз.

— Босс, это... к тебе босс, — сказал он.

Кабал убрал свою тетрадь и откинулся на спинку стула.

— В твоих словах нет никакого смысла.

— Ну, понимаешь? Босс этого городка.

Кабал тут же выпрямился.

— Хочешь сказать "мэр"? Пусть войдёт.

По ходу своей научной деятельности Кабал редко имел дело с политиками на каком бы то ни

было уровне. Разве что на уровне подопытных. За последние недели он, однако, выяснил, что мелкие

политики обладают ограниченными полномочиями и раздутым самомнением. Малейшее проявление

неуважения, подлинного или мнимого, и они сразу же начинают, энергично и с выдумкой, эти

полномочия применять.

Два месяца назад одному члену муниципального совета почти удалось закрыть ярмарку за

несоблюдение техники безопасности и угрозу здоровью посетителей. Кабал не счёл нужным

заметить, что руководство ярмарки — Преисподняя — приемлет только те меры касательно здоровья

и безопасности, которые гарантированно представляют угрозу и для того и для другого. Он, не без

оснований, сомневался в том, что это как-то исправит их положение. Чтобы замять дело, понадобился

"пряник" — объёмистый коричневый конверт, полный потёртых банкнот и "кнут" — полуночный

визит Фобоса, Человека-Кошмара (который трогательно поблагодарил за командировку из Тартара:

"Как же хорошо порой выбраться, встретиться с клиентами. Помогает, знаете ли, не отстать от

жизни"). А началось всё, когда указанного члена совета оскорбило заявление Кабала о том, что

последний раз, когда он видел тело столь же обрюзгшее, как у жены чиновника, из этого тела

вылезали опарыши. Тот факт, что наблюдение было справедливым, не имело никакого значения.

Мэр Мёрсло был человек весёлый и энергичный, и в лучшем мире его вполне могли знать по

фамилии Феззивиг, как старика из "Рождественской истории" Диккенса. Он, однако, представился как

Браун, что служило веским доказательством того, что этот мир далёк от совершенства.

— Господин мэр, — сказал Кабал, — что за удовольствие с вами познакомиться. К сожалению,

не было времени нанести вам визит.

— Ничего, ничего, деловой человек вроде вас, целыми днями работа, ничего страшного.

Он улыбался, очевидно, ожидая ответа.

Кабал бросил попытки найти в этом предложении глагол.

— Итак, чем могу помочь? Я, разумеется, к вашим услугам и к услугам вашего прелестного

городка.

— Да-да, конечно, изумительно же! Малефикар! Дыщ! В мгновение ока! Изумительно!

По непонятной причине он изобразил, будто бьёт крикетной битой по мячу, и затем смотрит,

как тот исчезает вдали.

— Первоклассно!

— Ах вот оно что, я понял. Вы о том, как я уладил это маленькое недоразумение с Руфусом

Малефикаром? Ерунда, честно говоря. Одно удовольствие, — честно добавил он.

— Ерунда? Отнюдь! Вполне определённо достойно внимания! Во всех отношениях. Во всех,

друг мой. Великое дело, великое. — Проникнувшись драматизмом сказанного, он закачал головой. —

Местный герой.

Мгновение он печально глядел в пол, сделал глубокий вдох, затем вновь улыбнувшись, сказал:

— Занятой человек! Пора!

И был таков.

Кабал некоторое время разглядывал дверь, которую мэр только что за собой закрыл.

— Да уж, — сказал он наконец. — Если когда-нибудь получу черепно-мозговую травму, надо

иметь в виду, что карьера мелкого политика для меня всегда открыта.

Как я правёл выхадные.

Напесал Тимоти Чамберз, эсквайр, дважды ковалер креста Виктории и гроза инопланитян.

В суботту мы с мамой пошли на ярморку. Она называится ЯРМОРКА КОБАЛОВ так как у ниё

два хазяина и у обоих фамилия КОБАЛ. Это патаму что они братья как мы с Виктором, но в

отличии от нас, они не против того штобы их видили вмести. На входе были бальшие варота —

останавливать тех, кто не заплотил, но мой друган Тони в читверг пролес пад заборам и скозал "я

типа разветчик низаметный как кошка и магу прабираться на ярморки, радарные станции и

падводные лотки". Но это всё фигня патамушта он такой же низаметный как дохлая свинья на

роликах с мегалкой на башке. А потом он начал прыгать и арать што помойму савсем не памагает

быть низаметным.

Праходим мы значит через бальшие варота и мама такая гаварит:

— Тимоти солнышко не атхади от любимой мамачки и не спиши да што ж это такое куда

ты падевался?

Как ты дагадался, дарагой читатель, я сбросил аковы матиринской любви (беее, миня уже

ташнит от ниё) и улител, как свабодная птица. (Гыгы как бальшой жырный уродлевый гриф гыгы,

— гаварит мой брат Виктор каторый только што прачитал это чериз моё плечо. Да что он знает?

Он с криком убигает от интиресных передач про жывотных по телику, И ВОТ МЫ ВИДИМ ВСЮ

ЖЕСТОКОСТЬ МАТЕРИ-ПРИРОДЫ, скрежет зубов, рычание, визде кровь, греющие душу рыдания

пирипуганово Виктора на кухне. Но я аташол от темы). Паследний раз миня видили, кагда я бежал

такой чериз ярморку, а всякии жуткии развличения развращали маю неакрепшую децкую психику.

АФИГЕННО! Я увидил ПОИСТ ПРИЗРАК и падбежал к худому дятьке, каторый рядом стаял.

— Здрасьти мистер можна мне на ваш поист призрак пажалуста пажалуста пажалуста, —

попросить мне не сложна.

— Тебе, смотрю, не терпится, а, малой? — сказал мистер Костинз, посмотрев на

подпрыгивающего мальчика прямо перед собой. — Мама твоя где?

Мальчик растерялся.

— Вон там, — произнёс он наконец, указывая на половину округа.

— Вот как, — сказал Кости. — Славно. Тем дольше она будет тебя искать, парень. Отлично.

Ты, значит, на "Поезд-призрак" хочешь, а?

Мальчик закивал так яростно и быстро, что человек постарше на его месте потянул бы себе

шею.

— Хорошо, но ты должен понимать, что это самый жуткий из всех аттракционов, усёк? У нас

тут были одни, ты только представь, зашли туда детьми, раза в два тебя старше, а вышли

дряяяяхлыми стариками. Чтобы изобразить "дряяяхлого", он растопырил ноги, и затряс руками.

— Да что там, до того, как я туда зашёл, у меня была шикарная шевелюра. А теперь глянь-ка!

Он стащил с головы котелок, обнажив идеально гладкий череп. Мальчик радостно захохотал.

— Смейся сколько хочешь, но только посмотри, что этот аттракцион со мной сотворил: мне

всего пятнадцать!

Думаю, он ПАГРЕШИЛ против правды, но это не важна, патамушта ПОИСТ ПРИЗРАК

манил к сибе (в периноснам смысли). Ващето не сафсем в периноснам патамушта на крыше стаял

агромный СКИЛЕТ и махал сваей бальшой рукой. И ещо большая горила с камнем. Но, какой ужос, у

меня не было ДЕНЕХ.

— Денег нет, а? — спросил Костинз. — Чтоооо ж...

Он драматично посмотрел по сторонам, а затем нагнулся и шепнул:

— Я, пожалуй, плюну на правила и впущу тебя. Но это тайна, понял? Друзьям не говорить,

потому что им мне придётся отказать. По рукам?

В восторге от такой секретности, мальчик закивал.

— Ну что ж, — сказал Кости, шагнул в кабинку и схватил кусок картона. — Вот, держи. Один

бесплатный билет, за счёт заведения.

Мальчик с благоговением взял его. Костинз вышел из кабинки и строго спросил:

— У вас есть билет? Вижу, есть.

— Он выдернул его у мальчика из пальцев, разорвал надвое и вернул ему талон. Затем,

улыбнувшись, сказал: "Заканчивается посадка на Поезд-Призрак!" — и жестом указал мальчику войти

в первый вагон.

А машинист то же СКИЛЕТ!!! Худой дятька гаварит:

— Эй машынист вот это мой друг смотри штоб не заскучал.

Машынист атложил сваю газету про скачки и скозал:

— Как скажеш Костинз, — што празвучало давольна иранична.

Патом худой дятька ушол и ПОИСТ-ПРИЗРАК паехал. Этот ПОИСТ панастаящему выпускал

дым и пар, не то што этот ацтой на ярмарки Батлира. Там у машыниста было больше прыщей чем

у маево брата, а это о чёмто гаварит. Он там проста сидел весь день, и балтал с девками. Разви

можна быть такими ниразборчивыми. А этот — подходящий машинист, патамушта он был

мёртвый, а не проста страшный как смерть.

Вопщем ПОИСТ тронулся с места и заехал в ТУНЕЛЬ УЖОСА! я то знаю, патамушта так

было написана над въездом.

Поезд быстро набрал скорость и ворвался в туннель, как хорёк в яму; ворота, из-за которых

внутри было темно, распахнулись от удара. Перед Тимоти промелькнула нарисованная на створках

безобразная ухмыляющаяся физиономия, которая тут же скорчилась, будто предчувствуя удар. Он

мог бы поклясться, что услышал, как створки ворот охнули и с громким стуком отскочили от

конечных упоров.

Ха-ха, — лаконично отреагировал на это машинист. Поезд обогнул угол, съехал по невысокому

спуску, который явно увёл их под землю, замедлил ход, сделал резкий поворот вправо, и снова начал

набирать скорость. За свою короткую жизнь Тимоти не часто катался на поездах-призраках, но этот

без сомнения не был похож на остальные. Даже то, что поезд направился к воротам справа от фасада,

тем самым начав поездку по аттракциону против часовой стрелки в отличие от обычного движения по

часовой, будто намерено было сделано для того, чтобы разрушить привычное представление. Время

шло, но ничего не происходило. Тут он заметил небольшое серое пятно, которое по началу он принял

за окно. Нет, какое-то оно бесформенное. Внезапно он понял: это был большой игрушечный кролик

около четырёх футов высотой. Несомненно, он видел лучшие дни: одно ухо согнулось пополам, мех

местами облез, видна была мешковина, а один глаз-пуговка свободно болтался на нитке прямо у

щеки.

— ЭТО НИ КАПИЛЬКИ НЕ СТРАШНА! — вазмутился я, не испугавшись агромнова кролика. —

Миня надули и розвели. Я бы папрасил штобы мне вирнули деньги, если бы заплотил. Но я и не

заплотил.

— Я ваплащение децких страхав, да будит тибе извесна. — скозал кролик. — Вижу, я ранавата

пришол. Падажди лет двацать, дружок, вот тогда страху не аберёшся.

— Не панимаю как такое вазможна, мой добрый патрёпанный друг, — атветил я, — У меня

никагда не было игрушечнова кролика, а следавательна я никак не мог пиринести на ниво маи

фрейдиские травмы. Такто, лапаухий.

Толька тагда я заметил в темнате у ниво за спиной стол, за каторым седели другии агромные

игрушки. Они играли в КАРТЫ и пили ПИВО, гаварили штото вроди:

— Спорим у тибя был плюшевый мишка или зубастая абезьянка по имени мистер Нана или

висёлый кальмар...

Из темнаты донеся галасок:

— ... или Кроматти — дружилюбная пегая крыска.

И все астальные игрушки начали кидать в нево стаканы.

— Заткнись, Кроматти, — закричали они, — ни у каво за всю историю не было дружилюбной

пегой крыски. Заткнись, пока апять не накастыляли.

Кролик страшила вздахнул глубоким вздохам и скозал:

— Чевото я немнога устал. Нада воздухам падышать. Эй, — скозал он и махнул машынисту

"Стой. Падвизи миня".

Вопщим, мы астоновились, и кролик страшила, которово звали Ян, влес и мы дальше паехали.

Кролик-страшила Ян осторожно взялся за нитку, торчавшую рядом с болтающимся глазом, и

аккуратно потянул, возвращая глаз на положенное место.

— Так-то лучше, — сказал он Тимоти. — Когда у вас один глаз вот так блуждает, с

бинокулярным зрением вообще творится чёрте что. Итак, хозяин?..

— Тимоти, — ответил Тимоти тихим голоском, но не таким уж и тихим, если учитывать

обстоятельства.

— Хозяин Тимоти, как вам наша ярмарка?

— Немножко... забавно.

— О, да, — ответил Ян, наклонившись вперёд и всматриваясь в темноту. — Эта ярмарка и

вправду довольно забавная.

Внезапно откуда ни возьмись повыпрыгивали тоненькие человечки, по-видимому, сделанные

из огромных проволочных ёршиков для чистки труб, со сломанными ложками вместо голов и

принялись танцевать, мягко позванивая. Тимоти еле заметно подпрыгнул.

— Прочь! — закричал Ян. — Вон, сорванцы, чтобы я вас не видел!

Человечки, так же мягко позванивая, ускакали. Ян повернулся к Тимоти.

— Я имею в виду, а чего вы хотите? Это же просто катавасия. Мы работаем уже столько

месяцев и не встретили ни одного человека, который бы до смерти боялся сюрреализма. Неприязнь?

— он поводил лапой из стороны в сторону. — Возможно. Страх? Не-а.

Ещё некоторое время они продолжали путь в молчании. Некто неописуемо жуткий появился из

темноты и уселся у путей, покуривая папиросу.

— Я живу у тебя под кроватью. Уууу! Уууу! — это уханье можно было бы назвать достойным

чудовища, если бы некто проявил больше энтузиазма.

— А вот и нет, — скозал я. — Я сплю на верхней койке так што если у миня под краватью кто

и жывёт так это мой брат Виктор. А ты и близко не такой ужасный.

— Ерунда какая-то — произнёс некто и начал растворяться во мраке, пока не остался виден

только горящий кончик его папиросы.

— А вы крепкий орешек, господин Тимоти, — сказал Ян.

Над ними навис гардероб, его дверца начала медленно, угрожающе открываться. Ян высунулся

из поезда и пинком закрыл её.

— Зря стараешься, — бросил он скрывшемуся во мраке шкафу. Оттуда как будто бы

доносились приглушённые ругательства. — Он ещё ребёнок.

Ян повернулся к Тимоти и посмотрел на него оценивающим глазом. Дёрнув за нитку, он начал

смотреть на него уже двумя оценивающими глазами.

— Нам не помешало бы заиметь парочку вампиров или зомби, не правда ли? Вся эта

психологическая дрянь вам как об стенку горох.

В очередной раз хлопнули распашные ворота, и поезд снова выехал наружу.

— Эй, малец, — сказал Ян, когда поезд остановился, и водитель вернулся к своей газете, —

хочешь, покажу одну штуку?

— Какую такую штуку? — скозал я.

— КАШМАРНУЮ штуку! — атветил он.

— Давай, — скозал я.

Тимоти и Ян блуждали по ярмарке, получая на удивление мало замечаний в свой адрес, за

исключением нескольких придирок к костюму "вон того коротышки".

— Куда мы идём? — спросил Тимоти.

— Пока ни знаю, — скозал Ян. Он остановился и медленно посмотрел вокруг, как будто его

уши работали антеннами.

— Может, в Комнату Смеха?

— Фууу! — c жаром сказал Тимоти. — В Комнате Смеха скучно. Там просто куча зеркал. В

одном ты жирный, в другом — тощий, а в третьем — извиваешься. Скучно.

— Вы слишком молоды, чтобы знать всё на свете, господин Тимоти, — сказал Ян. — Идёмте,

кое-чему научитесь.

Они обошли павильон и проскользнули через служебную дверь.

— У нас не будет проблем, а? — с некоторой робостью спросил Тимоти, так как вообще он был

ответственным юношей и не проникал в частные и муниципальные помещения. Кроме того, он

терпеть не мог, когда на него кричат.

Ян остановился, чтобы поразмыслить, при этом поднимая опущенное ухо и опуская поднятое.

— Проблем? Не-а, не думаю. С этой стороны Комната Смеха гораздо веселее.

Они оказались в полутёмном помещении, освещаемом только высокими узкими

прямоугольниками, от которых шёл тусклый свет. Эти прямоугольники сначала казались Тимоти

картинами, изображающими пустую комнату, но вскоре он понял, что это зеркала с обратной стороны

и сквозь них виден сам зал. С этой стороны изображение совершенно не искажалось, как будто

зеркала были простыми стёклами. И едва он успел это понять, как в зал повалил народ. Он наблюдал

за тем, как люди группами ходят перед зеркалами, останавливаются, приседают, высовывают языки,

подтаскивают своих друзей, проходят дальше — не произнося при этом ни слова.

— И в чём прикол? — спросил Тимоти.

— Подойди сюда, — сказал Ян, подзывая Тимоти рукой, и тот подошёл к зеркалу в небольшом

углублении в стене главного зала. Освещение было так себе, но видно было, что по ту сторону

зеркала стояла женщина и смотрела на своё отражение.

Она не улыбалась. Тимоти прищурился: она казалась знакомой, но это зеркало, в отличие от

остальных, не давало ясного изображения. Будто смотришь сквозь масляную плёнку или на тело на

дне неглубокого пруда.

— Знаешь, что она видит? — почему-то шёпотом сказал Ян. — Она видит себя, такой, какой

хотела бы быть. Наверное, чуть моложе, чуть стройнее, не так, как будто ей достались самые дешёвые

места на корабле жизни. Печально, да?

— А почему она хочет быть моложе? Я не могу дождаться, когда вырасту.

— Чтобы вырасти, хотеть не нужно, это всё равно произойдёт. Старение не остановишь. Во

всяком случае, без должной помощи.

— По-моему, она нормально выглядит, — сказал Тимоти, для которого все взрослые выглядели

одинаково.

— Да, но вы не видите того, что видит она. Знаете, что бы вы увидели, если бы смотрели в это

зеркало? Себя через несколько лет.

— Космонавтом?

— Если хотите им стать. Я, однако, не думаю, что она хочет стать Даниеллой Дэйр. Постойте-

ка, через минуту её здесь не будет, если босс не поторопится.

Женщина безрадостно покачала головой и повернулась, чтобы уйти. И тут как по команде её

догнал высокий блондин в несколько старомодном наряде. Они начали разговор. Мужчина указал на

зеркало, и женщина, сама того не желая, не удержалась и взглянула в него.

— Это наш босс, — сказал Ян. — Йоханнес Кабал собственной персоной.

Кабал стоял рядом с женщиной и тихо разговаривал с ней, а она всё смотрела на своё

отражение, которое на самом деле отражением не было.

— Минуточку, — сказал Тимоти, морща лоб. — Он ведь не видит то, что видит она, так? Он

ведь видит то, кем хочет быть он сам. Что же он видит?

Если Кабал не хотел быть пилотом космического корабля, как он, то Тимоти не мог вообразить

себе более желанную для него роль, чем роль владельца ярмарки, — можно кататься на каруселях

сколько влезет и есть на обед леденцы. А если бы он присмотрелся чуть повнимательнее, он бы

возможно заметил, что Кабал вообще не смотрит в зеркало, а только на женщину. Сказать по правде,

он старался избегать взгляда на своё отражение.

— Не знаю, — пожал плечами Ян. — Ну вот, начинается.

Кабал уводил женщину от зеркала. Она продолжала украдкой оглядываться через плечо, в её

глазах была надежда.

— Распишитесь над пунктиром, исполните ваше сокровенное желание, и всё это по жалкой

цене в одну...

Ян покосился на Тимоти.

— Уверен, что хочешь быть космонавтом?

— О да!

— Больше всего на свете?

— Да!

Мой новый друк Ян — Страшило Кролек увёл миня из Комноты Смеха и павёл по акреснастям

ярмарки, пака мы не пришли к какойта агромной штуке. Я с ночала падумал што это девчачья

Сперальная Горка. Вовси нет! Это жи РАКЕТА штобы литеть на ЛУНУ! На ней висела тобличка с

надписью: "ОТПРАВЛЯЙТЕСЬ НА ЛУНУ! ПОСЕТИТЕ ЛУННУЮ БАЗУ ОМЕГА! СРАЗИТЕСЬ С

СЕЛЕНИТАМИ! ИСПЫТАЙТЕ СОСТОЯНИЕ НЕВЕСОМОСТИ!"

— Я впичатлён, мой мяхкий друк кролек, — скозал я.

Корабль "Эребус" на небольшой высоте мчался над Морем Спокойствия. Связь с лунной базой

Омега прекратилась двадцать стандартных космических часов назад, и Центр управления полётами

послал ближайший корабль для проверки.

— Наверное, Селениты, — предупредил их хриплым голосом полковник Кроммарти. —

Последнее время они вели себя тихо. Слишком тихо. Будь осторожен, сынок.

За панелью управления своего верного корабля капитан Тимоти Чамберз, дважды кавалер

космического Креста Виктории, хладнокровно докладывал о состоянии базы.

— Никаких признаков жизни, старик. Не нравится мне это. Ой, как не нравится.

Второй пилот, космический кролик первого класса Ян, задумчиво кивнул.

— Селениты всё никак не простят вам прошлый раз, когда вы задали им жару, командир. Не

секрет, что это ваш район патрулирования. Надо держать ухо востро. Возможно, это ловушка.

"Эребус" произвёл идеальную посадку у ангара для наземного транспорта.

— Каков план, командир? Главные шлюзы ещё не близко.

Капитан Чамберз закончил проверку своего лучевого пистолета "Тоблотрон Макси-

Мультибластер" и вложил его в кобуру на своём скафандре.

— Войдём через стоянку. С этой стороны они нас не ждут.

— Вот тебе раз, — расстроился Ян. — Прогулки по Луне. У меня от них всегда сосёт под

ложечкой.

Спустя несколько минут два храбрых героя космоса двигались по бетонному пандусу в

направлении воздушного шлюза транспортного ангара: Чамберз — плавными, ритмичными шагами;

Ян — осторожными прыжками по двадцать футов длиной. Будучи на полпути к цели и вне всяких

укрытий они услышали в своих шлемах знакомый голос — резкий, органично сочетающийся с фоном

из потрескиваний и шумов:

— А, капитан Чамберз. Что действительно предсказуемо в вашем поведении так это жалкие

попытки вести себя непредсказуемо.

— Т'шардикара, — сказал Чамберз, остановившись, присев и знаком показывая Яну сделать то

же самое. — Последний раз, когда я тебя видел, представители фауны Венеры гоняли тебя по

тамошним болотам. Смотрю, даже предозавр рекс тобой побрезговал.

— Шути сколько влезет, человек. Меня что ли поймали на открытой местности и держат под

прицелом двадцать селенитов?

— Ну, у каждого свои вкусы, — ответил Чамберз, не поведя бровью, хотя и заволновался.

Т'шардикару, звероподобного урода с необычайно развитым интеллектом, повернувшего в

прошлом мирных селенитов против гуманного патроната Земли, было не так-то легко перехитрить.

Если он говорил о двадцати воинах, даже сейчас, в свой победоносный миг, то их должно было быть

как минимум вдвое больше.

— Ян, старина, мне тут говорили, что пого-стик снова в моде.

Он достал свой пистолет и отключил режим гашения отдачи.

Ян сразу всё понял.

— Ох, лопни моя селезёнка, ну надо же, — сокрушённо выговорил он. Это был его самый

нелюбимый трюк.

У Т'шардикары было много неприятных черт характера, но невнимательность в их число не

входила.

— Они что-то задумали, — он защёлкал и зажужжал, обращаясь к своим солдатам на их

родном языке. — Убить их!

Три дюжины космических винтовок "Мутрон" одновременно открыли огонь, но было уже

поздно. Чамберз, герой космоса для целого поколения, на полной мощности выстрелил в землю под

собой! Пистолет, инерционные компенсаторы которого были отключены, произвёл чудовищный

толчок. Притяжение на Луне в шесть раз меньше, чем на Земле — его подбросило высоко над

поверхностью. Кувыркаясь в воздухе, он вновь включил компенсаторы и начал чрезвычайно меткую

стрельбу по снайперам. Невероятно мощные задние лапы Яна подкинули его в тёмное лунное небо

без всякой дополнительной помощи, и он храбро и с энтузиазмом тоже принялся палить по врагам.

Ответный огонь воинов-селенитов был беспорядочным и неплотным, и они падали, разрываясь на

куски под смертельным дождём. Через секунды один из них, бросив свой карабин, бежал под

спасительные своды расположенного поблизости туннеля, благодаря которому им и удалось застать

жителей базы врасплох. Как тонкая струйка воды превращается в потоп, остальные солдаты тоже

начали смекать, что им не по зубам капитан Тим Чамберз, и покидать поле боя — скорее спасаясь

бегством, чем отступая.

— Перестроиться, идиоты! Перестройтесь и в бой! — бесился Т'шардикара.

Внезапно до него дошло, что никого рядом нет. Один в поле не воин, решил он, и тоже

побежал.

— В следующий раз, капитан, ты об этом пожалеешь. Ещё как! — проскрипел он, сломя голову

бросаясь в тоннель. Объединённый огонь Чамберза и Яна обрушил тоннель прямо за его спиной.

Через десять минут они уже освобождали пленных внутри лунной базы Омега.

— Лихо вы их, сэр! — воскликнул командующий базой, хлопая Чамберза по плечу. — А я ещё

не так давно заподозрил в этом подвох. А потом, когда этот селенит, который у них был за лидера...

— Т'шардикара.

— У них есть имена? Во дела! Как бы там ни было, когда их лидер сказал, что это приманка,

чтобы вас поймать, в тот момент я подумал... Подумал ведь, Валери?

Валери, красавица-дочь коменданта, посмотрела на Чамберза с неприкрытым обожанием.

— О, да! — сказала она.

От её внимания Чамберз почувствовал себя немного неловко.

Я имею ввиду, она же ДИВЧЁНКА — фу, буэ, тьфу. Она же цылаватса захочит и про пони

пагаварить. И всёже, верный четатель, я был странна взвалнован её пресутствием. А старик

камандующий всё гаварил:

— И в тот мамент я падумал: они аткусили больши чем смогут праглатить.

Затем кролек Ян спрасил:

— А сможете зарабатывать этим на жизнь? Геройствовать и всё такое?

Тимоти, широко раскрыв глаза, всё ещё рассматривал комнату. На фанерных пультах

вспыхивали и гасли лампочки, сквозь пластмассовое окно был виден нарисованный краской лунный

пейзаж, вокруг стояли несколько гигантских мягких игрушек и Лейла в безвкусной униформе из

серебряной парчи. Выражение неприкрытого обожания на лице у Лейлы ни на миг не ослабевало.

— Это здорово, — выдохнул он.

— Что ж, — продолжал Ян, — нужно только подписать контракт и всё это станет вашим.

— Контракт? — неуверенно переспросил Тимоти. Если что во взрослой жизни и наполняло его

страхом, так это "контракты". Они жутко сложные, и даже родители их ненавидят.

— Ну, не говорите так. Это ваш пропуск в Космические войска. Нужна только ваша подпись.

Вот здесь.

Он достал контракт из набивки.

Тимоти смотрел на него почти целых три секунды и сказал:

— Ладно.

— Здорово, — сказал Ян, стряхивая с пергамента кусочки ваты. — Вы об этом не пожалеете. —

А вполголоса добавил, — по крайней мере, не сразу.

Он протянул Тимоти ручку.

Затем пачти сразу случились 3 сабытия. ва первых роздался сильный грохат как будта за

спеной абвалилась пол стины ва вторых ручька просто исчезла из маей руки а в третих кролек

страшило Ян павис над полам. Чиловек каторый был нимнога пахож на таво чиловека в КОМНАТЕ

СМЕХА схватил ево за горло и тряс и был очень зол. “Я скозал вам ТОКА НИ ДЕТЕЙ!” кречал он.

Ничево сибе! Типерь я точно папал. Далжно быть это место тока для взрослых.

— Мистер Кобал скозал делать всё ниабхадимае, — атветил Ян.

— А я атменяю это распарижение, — скозал расерженый чилавек. — Никаких детей! Не

сечас. И никагда. Скожите Мистеру Кобалу, если ему не нравится, пусть абсудит это со МНОЙ!

Он бросил Яна в стену словна он всево лишь бальшая мяхкая игрушка што я полагаю так и

было. Патом чилавек павирнулся к другим игрушкам и блистящей даме и скозал:

— А вам всем далжно быть стыдна, — но, по таму как он это скозал мне кажытся он савсем

ни щитает што ани устыдятся. Затем он взял маю руку и скозал:

— А ты маладой чилавек пойдёшь со мной.

Он вывел миня на улицу и павел к воротам где ждала моя мама и я думал што я в самом дели в

беде. Но она просто ривела и целавала называя миня Тимми а мима нас прашло пол школы с криками

"Тимми — маменькин сынок!” Эй, эй, эй, так не чесна. Но мущина скозал: "Не сирдитись на Тима.

Дети, бываит, так увлекаются, што забывают обо всём на свети. Уверин, он не хател вас

агарчить". Што правдо, я ни хател. Проста забыл. Мая мама скозала: "Спосиба, мистер Кобал" и

павила миня дамой, а на полпути туда мой острый как ропира ум асазнал, што это был другой БРАТ

КОБАЛ из тех самых БРАТЬЕВ КОБАЛОВ. На ужен я сьел тост, выпел стокан малака, и пашол

спать.

Вот как я правел выхадные.

Фрэнсис Барроу подобрал ножом и вилкой последний кусочек поджаренного хлеба, воткнул в

него вилку, и вытер им остатки варёного желтка, вытекшего из яйца-пашот. Положив столовые

приборы на жирную тарелку, он взял чай и с довольным видом посмотрел в окно столовой. Конечно,

такая еда была ужасно вредна для здоровья, и его дочь разрешала ему есть такое лишь раз в две

недели. "Роскошь лишь в том случае роскошь, если нечасто её получаешь", — подумал он и взял

газету.

Когда он прочитал первую страницу, вошла Леони.

— Что-нибудь интересное? — спросила она, убирая со стола.

Он хмыкнул и стал быстро просматривать страницы.

— Да так. На перекрёстке напротив школы святого Кутберта рисуют новую "зебру", в пятницу

в приходском зале собраний состоится Битл Драйв и, разумеется, в уик-энд мы играем на Миллсби.

Дочь рассмеялась.

— Вы играете на Миллсби? — переспросила она. — Когда ты в последний раз надевал

спортивный костюм?

— Ладно-ладно, — ответил он, отложив газету. — Значит, обеспечиваем моральную

поддержку.

— Иными словами, вы с приятелями будете лежать в шезлонгах у бровки, а команда местных

мальчишек будет бегать к пивной палатке и обратно. Ты неисправим.

— В этом весь крикет, — сказал он.

Посмотрел на неё и в линии подбородка и носа увидел знакомые черты своей жены.

Прекрасные светлые волосы были её собственные, но то, как она иногда хмурила лицо... Леони уже

исполнилось двадцать пять: столько же было её матери, когда они поженились. Столько лет назад.

Его улыбка стала грустной.

В дверь лихорадочно застучали.

— Я открою, — сказала Леони и, выйдя из комнаты, прошла в холл. Барроу услышал, как она

разговаривает с Джо Карлтоном, которому, видимо, не терпелось о чём-то рассказать. Мгновение

спустя появился и сам Джо. Таким взволнованным он не был с тех пор, как чуть не стал мэром шесть

лет назад.

— Фрэнк! — воскликнул Джо. — Ты должен это видеть! Пошли!

Он чуть ли не подскакивал, что выглядело уже как-то чересчур

— Уймись, а то ещё удар хватит, — сказал Фрэнк.

Джо только ещё больше раскраснелся.

— Из-за чего сыр-бор?

— Из-за станции!

Ноги Джо в любую секунду готовы были снова запрыгать.

— О чём речь?

— Она опять появилась!

Такого просто не могло быть, чтобы балаган по прибытии в тот же вечер был готов к приёму

публики. Тем не менее, ценой небольших хлопот и времени меньшего, чем требуется, чтобы достать и

разложить стол для пикника, балаган со всей мишурой, с тридцатью аттракционами, палатками,

каруселями и выставками горел огнями и был готов открыться. Никто не мог объяснить, как они это

сделали; так получилось, что двести пятьдесят граждан, собравшиеся на станции, в это время

смотрели в другую сторону. Все одновременно подскочили от неожиданности, когда за их спинами

заиграла каллиопа, обернулись и почти одинаково сказали "О-о-о-о-о!" Кто-то на одну "о" поменьше,

кто-то на один восклицательный знак побольше.

— Специальное предложение в честь открытия! — крикнул высокий бледный брюнет с

соответствующей харизмой, в то время как его брат, долговязый блондин с бледным лицом, который,

казалось, всегда употреблял улыбку только в качестве оружия, стоял позади, сложа руки. — Вход

бесплатный!

Честные граждане Пенлоу-на-Турсе были воспитаны на истине, что отказываться от подарка

неприлично, поэтому вежливо встали в очередь под разноцветную полированную деревянную арку с

лампочками. Барроу шёл вместе со всеми, пока не оказался прямо под аркой и посмотрел вверх. На

секунду ему показалось, что там написано "Оставь надежду, всяк сюда входящий", но в следующий

момент она уже точно гласила о том, как тут, там и повсюду разные коронованные особы называли

этот балаган идеальным досугом для тех, у кого от роду богатые родители и бедная наследственность,

— в некоторых углах провинции это якобы считалось хорошей рекламой. Барроу решил, что ему

показалось, но его подсознание пыталось что-то ему сказать. Он вошёл внутрь, предупреждённый и

вооружённый.

Йоханнес Кабал, некромант и, поневоле, балаганщик, смотрел на толпу и заметно нервничал.

Сегодня был их предпоследний вечер, и дела шли... как-то не так. Он не мог понять, что именно было

не так. Толпа держалась плотно и переходила от палатки к карусели, от карусели к аттракциону, как

огромная семья. Кроме непрерывной игры каллиопы и бодрых выкриков зазывал не было слышно ни

звука. Люди просто останавливались, смотрели и шли дальше. Маленькая сенсация произошла, когда

кто-то купил у лотка сахарное яблоко.

— Что с ними такое? Я думал, что я теперь буду героем. Почему они такие подозрительные?

Рядом появился Хорст, хотя секунду назад его определённо здесь не было.

— Они побаиваются. Может я и дал им объяснение ситуации, но это не значит, что оно

пришлось им по нраву. Это место напоминает им, что случилось нечто недоброе, нечто

необъяснимое, из ряда вон выходящее. Посмотри правде в глаза, Йоханнес. Сомневаюсь, что здесь

происходило что-нибудь необычное с тех пор, как давным-давно какой-то прохожий крестьянин

подумал, что неплохо бы основать город на этом месте. Видел, сколько шуму подняли из-за сахарного

яблока? Продавай мы заливное из язычков жаворонка, они и то так не удивились бы. Возможно, здесь

нас ждёт неудача.

— Неудачи быть не может. Это последняя остановка. Две души. Нужнодобыть две души, или

вся эта затея — пустая трата времени.

— И девяноста восьми душ.

— Девяноста девяти. Мы поспорили на мою жизнь.

Хорст резко на него посмотрел.

— Что? Ты ничего об этом не говорил!

— Как это ни странно, но я не любитель распространяться о подобных вещах. Какая разница?

Если я не верну себе душу, то не смогу продолжать исследования.

— За тобой тянется след из метафизических катастроф, ты превратил невесть во что свою

жизнь, мою жизнь, жизнь всех тех, кого ты сгубил за восемь лет и тридцать семь дней, что я

проторчал на кладбище, а теперь решил замолвить словечко ещё за сотню? И ради чего?

— Сам прекрасно знаешь.

Хорст в бессилии покачал головой:

— Нет, не знаю. — Он начал трясти пальцем перед лицом брата. — Я раньше знал. Я тебе даже

симпатизировал, такой я идиот, и видишь, что со мной стало? А ради чего теперь? Я не знаю. Думаю,

и ты не знаешь. Ты продолжаешь жить так только потому, что если бы ты остановился и спросил

себя: "Как же так, Йоханнес, почему я стал для всех распоследней сволочью?" — думаю, ты не смог

бы дать себе честный ответ.

Кабал разозлился и откинул руку Хорста в сторону.

— Плевал я, что ты там думаешь. Мне в высшей степени безразлично твоё мнение.

Хорст пожал плечами.

— Отлично. Покуда мы понимаем друг друга.

— Нет, мы друг друга не понимаем. Уж тебе меня точно не понять. Ты никогда ни к чему не

стремился в жизни. Тебе не понять, что такое отдать чему-то всего себя. Тебе не понять, что значит

засыпать и просыпаться с одной и той же мыслью, которая не идёт из головы.

— Это не самоотдача.

— А что же?

— Одержимость.

— Вот как ты пытаешься понять меня? Ярлык повесил. Что и следовало ожидать.

— Это не ярлык. Взгляни на себя. О, боги, Йоханнес, ты же врачом собирался стать! Хотел

помогать людям!

— Врачи. Мошенники и шарлатаны. Лишь пытаются отогнать тьму, а если не получится, у них

всегда наготове пара оправданий. Им не хватает то ли ума, то ли духу, чтобы вновь вернуть свет. Но

не мне. Не мне! Я буду Прометеем современности, что бы ни пришлось делать, какими бы тёмными

делами не пришлось заниматься, чтобы постигнуть тайну.

— А что, если никакой тайны нет? Что, если это за рамками понимания смертных? Что тогда?

Что будешь делать?

— Должна быть, — ответил Кабал. При этом он выглядел очень старым и уставшим. — Должна

быть.

Хорст взял младшего брата за плечи.

— Послушай, у нас есть двадцать четыре часа — даже меньше, учитывая светлую часть суток

— но время есть. Можно придумать выход. — Кабал непонимающе заморгал. — В этих контрактах

всегда где-нибудь да найдётся лазейка. Должно быть, это традиция. Сожжём контракты, освободим

тебя от пари, а затем отыщем лазейку в договоре, что ты подписал, продав душу.

— В моём договоре нет никакой лазейки, — сказал Кабал. — Я отказался от души в обмен на

основы некромантии.

— И это всё?

— Не знаю. Мне нужна была "тайна жизни после смерти" — всё как обычно.

— Ты попросил именно это?

— Что-то вроде того.

— Тогда всё просто! Разве не понимаешь? Ты хотел узнать тайну жизни после смерти, а

получил пару формул, которые позволяют тебе возвращать людей к жизни жалкими подобиями тех,

кем они были. Тебе ещё пришлось выполнить большую часть работы, чтобы этому научиться. Они не

смогли выполнить свою часть сделки!

— Ты просто придираешься к определениям.

— Да ладно тебе! Думаешь, Сатана упустил бы такую возможность, если бы ситуация была

обратной?

— Какой мне прок от его души?

— Я не это имею в виду. Он у нас в руках. Это философское минное поле!

Кабал на мгновение представил себе, как Аристотель неожиданно исчезает в огненном облаке

посреди чистого поля, а Декарт и Ницше с ужасом это лицезреют. Он взял себя в руки.

— Меня ведь наделили силой использовать формулы. Вот и вся выгода.

— Это тебя ни к чему не привело. Брось эту затею. Начни заново.

— Я... я не знаю.

Он прикинул, сколько исследований понадобится, чтобы нагнать потерянное в схватке с

дьяволом время. По всему выходило, что немало.

— Йоханнес. Сделай это. В качестве искупления.

Хорсту Кабалу казалось, что его брат, Йоханнес, выглядит так же, как и в шестилетнем

возрасте, когда у него умерла собака. Та же оцепенелая неспособность осознать что произошло.

Йоханнес Кабал посмотрел на пол, на ночное небо и, наконец, на брата. Он выглядел растерянным.

— Я не знаю, — прошептал он.

Хорст раскрыл объятия. Он не обнимал младшего брата с тех пор, как тот был ребёнком. Они

никогда не были близки, а когда Кабал признался, что ненавидел Хорста, стало ясно почему. Но даже

сейчас, даже в этом месте, кровь, как и раньше, гуще воды.

— Эй! Босс! — из ниоткуда появился Кости. За мгновение, что Хорст переводил взгляд с

Йоханнеса Кабала на мистера Костинза и обратно, его брат испарился — на его месте стоял Кабал,

некромант.

— Что? — бросил Кабал.

— Мне кажется, у нас клиент, — сказал Кости, широко улыбнувшись.

Хорст вздохнул. Момент упущен. До сих пор непринуждённая улыбка и добродушие мистера

Костинза ему даже нравились. До сих пор было очень легко забыть, что он всего лишь частичка Ада,

которую принесли на Землю и одели в шляпу. Эта улыбка изменила всё. Речь шла о том, чтобы

забрать чью-то душу — и это был повод для радости.

— Где?

— В зале с автоматами. Она там просто торчит без дела, да и выглядит очень даже несчастно. У

нас наверняка для неё что-нибудь найдётся.

— В зале с автоматами? В кои-то веки это место оправдало затраты.

Кабал зашагал вперёд, Костинз за ним. Хорст растворился в воздухе и прибыл раньше них.

Зал игровых автоматов неизменно служил отличной приманкой для людей, жаждущих

избавиться от лишней мелочи, а вот в сборе душ проявлял себя слабо. Сейчас, как и всегда, он был

забит детишками и подростками, что играли в багатель и одноруких бандитов, мерялись силой с

медной рукой, и созерцали жутковатые сценки в механических вертепчиках. Хорст лихорадочно

смотрел по сторонам. Они скоро дойдут, и он потеряет свой шанс увести отсюда потенциальную

жертву. Люди вокруг мешали ему передвигаться на большой скорости, и ему приходилось тактично

проталкиваться через толпу. Он не видел никого, кто бы подходил по описанию, пока орава

подростков не бросила попытки достать мягкую игрушку из автомата и не отошла. Девушка.

Наверное, ей даже двадцати нет. Хорст редко видел, чтобы горе так сильно отпечатывалось на лице.

Её окружали люди, но не касались её — несчастье было почти что материальным. И ей, должно быть,

казалось, что они умышленно его избегают. Хорст решительно двинулся сквозь толчею.

— Прошу прощения, мадам.

Он стоял рядом с ней. Она подняла взгляд. Столько ночей без сна. Столько ночей в слезах. Он

посмотрел в сторону входа. Видно было, как приближаются его брат и Кости. У него не оставалось

времени на изысканные манеры и даже на то, чтобы зачаровать её и вывести оттуда.

— У вас несчастный вид. Могу я чем-то помочь?

Она лишь слабо, неуверенно улыбнулась.

— Меня зовут Хорст Кабал. Я один из владельцев. Невыносимо видеть, как кто-то...

Кабал и Костинз были уже почти у входа.

— Слушай, что стряслось? Может, деньгами помочь? У нас денег полно, не знаем, куда девать.

Дам столько, сколько нужно.

Её улыбка поникла, она растерялась. Времени больше нет. Он наклонился и шепнул ей на ухо:

— Делай, что хочешь, только не поддавайся искушению. Обещаешь?!

Он выпрямился, она непонимающе на него смотрела.

— Не поддавайся, — еле слышно повторил он, и пропал.

Кабал осмотрел помещение. Полным-полно женщин, которые то ли и вправду горевали, то ли

следуя моде, делали невыразительное лицо. Если он когда и обладал способностью заметить горе, она

давно уже атрофировалась от нечастого использования.

— Кто? — спросил он Костинза.

— Вон та, босс. Лицо у неё — печальнее не придумаешь

Кабал внимательно на неё посмотрел. Честно говоря, она выглядела немного озадаченной.

— И чего же она хочет?

Костинз некрасноречиво пожал плечами.

— Не знаю.

Кабал раздражённо выдохнул и попытался вспомнить, как работает это место. С другими

аттракционами было куда проще. Там можно было просто спросить. Он поискал, кого бы спросить

тут, и его взгляд упал на механическую гадалку. Из своего стеклянного ящика Госпожа Судьба

обещала поведать будущее наивным клиентам на небольшом куске картона — и всё за один пенни.

"От неё был толк в прошлом", — припомнил он. — "Может, будет и сейчас?"

Кабал подошёл к ней и незаметно стукнул кулаком по ящику рядом с прорезью для монет.

Ничего не произошло.

— Плати-ка сама, Судьба, а то устрою тебе свидание с ножовкой, — сказал он грубым

шёпотом.

Манекен немедленно задвигался, услужливо посмотрел в хрустальный шар, и остановился.

Мгновение спустя в лоток упала карточка. Кабал взял её и прочитал:

Кабал пощупал карман, в котором лежал только что подписанный контракт, чтобы

удостовериться, что он не исчез вследствие какого-нибудь злосчастного происшествия на квантовом

уровне. На месте. Он вздохнул; какая-то часть его всё-таки надеялась, что он исчезнет. Он устал,

устал сильнее, чем когда-либо на его памяти, а для человека, считающего сон злом, с которым

необходимо мириться, это означало очень сильно. Несмотря на это, его не тянуло прилечь. Значит, он

уже давно миновал то состояние, при котором легко засыпается. Кроме того, вдруг будут сниться

сны?

Он поправил на носу свои тёмно-синие очки и огляделся. Он находился в городе Пенлоу-на-

Турсе во второй раз, и то, что он видел, огорчало его. Полнейшая идиллия, именно такое место, в

какое нормальные люди мечтают переехать после выхода на пенсию, пока не обратятся за справкой в

свой пенсионный фонд и не получат в итоге загородный домик и психованного соседа-тубиста с

собакой и бейсбольной битой. В связи с этим возникал вопрос: куда переезжают пенлоуцы после

выхода на пенсию? Кабалу было всё равно. Это место необъяснимым образом беспокоило его.

Мимо пронёсся почтальон на велосипеде, улыбнулся, поздоровался и помчался дальше к

перекрёстку. Несмотря на то, что на дороге не было никого кроме него самого, почтальон

притормозил, глянул по сторонам и посигналил, прежде чем свернуть на главную дорогу. В этом

месте велосипедисты, включая почтальонов, соблюдают правила дорожного движения. Кабалу

пришлось повидать много странностей, из которых ходячие мертвецы были наименьшей. Он спасал

свою жизнь, убегая от хранителей Ключа Соломона, прятался от внимательного взгляда гаргульи Бок,

рассматривал — правда, осторожно, чтобы не заставить звучать — бронзовый свисток с жирной

надписью "QUIS EST ISTE QUI VENIT", выгравированной на нём. Однако, ничто не наполняло его

таким чувством скрытой опасности и тревоги, как этот вежливый и улыбчивый почтальон.

— Встретить бы ещё приветливого викария, и я точно в опасности.

Он обернулся и налетел на священника, деликатного, благообразного мужчину лет

шестидесяти-семидесяти.

— Прошу простить меня, сын мой. Я раздумывал о моей проповеди и...

Он не договорил и взглянул на Кабала поверх своих полукруглых очков.

— Да вы, должно быть, один из тех людей из бродячего балагана, смею заявить! Как

поживаете? Я очень рад знакомству с вами. Я викарий из церкви Святого Олава — это вон там.

Он указал в сторону маленькой приходской церкви, берущей за душу мастерством

архитектурного исполнения, на живописном, как с открытки, месте. Э

— Вы останетесь до воскресенья? Не хотели бы прийти на службу? Гостям у нас всегда хватит

места.

— Нет, боюсь, это не представится возможным.

— Конечно же, поедете дальше. В молодости меня такая разъезжая жизнь очень сильно

притягивала. А теперь, вот...

Он развёл руками и улыбнулся настолько ласково, что Кабал разрывался между двумя

порывами: ударить его или заключить в объятия.

— Да, мы уедем, — ответил Кабал, — но я бы всё равно не стал приходить. — Он улыбнулся.

— Я сатанист.

Викарий улыбнулся в ответ. Кабал ощутил необходимость глянуть на свою улыбку в зеркальце,

чтобы убедится, что она ещё производит тот устрашающий эффект, которого он добивался не один

год.

— Ничего себе, — сказал священник, к злости Кабала, не удивившись.

С тем же успехом можно было заявить о том, что предпочитаешь лето весне или питаешь

слабость к диетическому печенью.

— И как, счастливы?

Вместительный колчан с остроумными ответами неожиданно опустел. Кабал был готов почти к

любой реакции, кроме проявления сочувствия.

— Нет, — выдавил он наконец, — Не счастлив. Так получилось помимо моей воли. Это скорее

профессиональное. Намерен покончить с этим как можно скорее.

— Не стану оспаривать ваше решение. Видит Бог, не стану. Я не в силах его оспорить. Решение

ваше представляется мне очень мудрым. Что ж, надо идти. Доброго вам дня, сэр.

Кабал и не заметил, что жмёт священнику руку, благодарит за беспокойство и желает ему

приятного утра.

Кабал смотрел, как священник удаляется в направлении своей образцовой церкви, и был

уверен, что проповедь пройдёт остроумно, весело и интересно. Людям понравится ходить в церковь.

Он вдруг понял, что завидует им. Он остановился на этом ощущении, чтобы изучить. В чём же

проблема? Он уселся на удобно расположенную, не тронутую вандалами скамейку и принялся

приводить мысли в порядок. Он чуть ли не обрадовался, когда на другой конец скамейки села

маленькая девочка. Детей он терпеть не мог, поэтому был рад, что хотя бы в этом он всё ещё может

доверять своим ощущениям.

— Здрасьте, — сказала девочка, и улыбнулась ему щербатой улыбкой.

Кабал внезапно приуныл. Безумное желание найти женщину, где-нибудь осесть, завести пару

детей — по одному каждого пола — посетило его словно в кошмарном сне.

Поднявшись на ноги, он пробубнил нечто бессвязное насчёт разговоров с незнакомцами и

поспешил прочь. Нужно найти место потише, где он мог бы взять себя в руки. Короткая вылазка на

церковный двор закончилась спешным отступлением, так как его подошвы начали дымиться. Он и

забыл, как опасна освящённая земля в его бездушном состоянии. Ещё одно неудобство, от которого

он избавится тотчас же, как найдёт кого-нибудь. Ещё одного человека. То, что он забыл об опасности,

взволновало его: горящая обувь — опыт, который запоминается на всю жизнь. Однако, именно так и

случилось — он беспечно обо всём забыл, соблазнившись безмятежностью этого места. С каждой

минутой его плохое предчувствие усиливалось.

— Здравствуйте, мистер Кабал, — сказал Барроу, заметив его в конце короткого ряда

магазинчиков. — Позвольте заметить, у вас нездоровый вид.

— Не позволю, — сказал Кабал, словно из внутреннего источника черпая желчь. — Я

постоянно бледный. Я, — вдохновение ловко сделало пируэт в сторону, — склонен к бледности.

— Я заметил, — без упрёка ответил Барроу. — Я не о цвете лица. Я о том, как вы выглядите. У

вас растерянный вид.

Кабал подозрительно взглянул на него.

— А если и так? Что вам до этого?

Барроу улыбнулся. Кабала уже тошнило от того, что люди ему улыбаются. Его тошнило ещё

больше от желания ответить тем же.

— Это мой город, — сказал Барроу. — Мы здесь чувствуем себя ответственными за гостей.

— Да ну? Правда что ли?

Кабал подумал, что начинает говорить как старик: вроде бы и ворчит, а настоящей злобы не

испытывает. Его запал начинал гаснуть. Желание сбежать обратно на ярмарку, где он немедленно

окажется в скверном расположении духа, несомненно, посетило его, но было уравновешено, даже

перевешено, инерцией остаться в Пенлоу.

— У меня хорошие новости, — продолжил Барроу. — Я собирался на ярмарку зайти, подумал,

вам понравится, а вы здесь. Так что, вы избавили меня от лишней прогулки.

— У меня были дела, — сказал Кабал, одновременно думая: "С чего это я оправдываюсь?"

— Предложили девушке помощь с судебными расходами. Да, знаю. Очень мило с вашей

стороны. — Кабал побледнел. Барроу продолжил, — Я только что из полицейского участка. Сходил

туда, услышав новости от доктора Гринакра.

— Те самые хорошие новости.

— Да.

Кабал выжидающе на него посмотрел, но никаких уточнений не последовало.

— Какие же?

— Простите, — сказал Барроу, качая головой и улыбаясь своей треклятой улыбкой. — У меня

очень странное предчувствие, что вы и так уже знаете.

— Знаю что? — спросил Кабал, заранее зная ответ.

— Ребёнок оправился.

— Оправился от смерти? Любопытно. Дети такие живучие.

— Начнём с того, что доктор полагает, что ребёнок и не умирал, и что ядом оказался наркотик,

вызывающий кататоническую кому. Как вам такое?

— Ну надо же. А что с девушкой?

— Я не юрист, так что точно не знаю. Возможно, её привлекут к суду за покушение на

убийство.

— Вы сказали "возможно"?

— Да, когда я приехал, в полицейском участке было довольно суматошно. Её показания

потерялись.

— Неужели?

Кабал осторожно перевёл вес с одной ноги на другую. Ему не хотелось, чтобы контракт и ещё

один документ, который он унёс из участка, вдруг зашуршали друг о друга.

— Речь о показаниях, в которых она признаёт свою вину?

— Да. Странно это. Без показаний её не признают виновной, потому что теперь она всё

отрицает. И всё же, возможно, это маленькое приключение приведёт её в чувство. Она не злодейка,

просто не смогла справиться с ситуацией. Она чувствовала себя несчастной и держала всё в себе.

Теперь, когда люди знают об этом, ей помогут. В Пенлоу очень тесные отношения, —

многозначительно закончил он.

"Тесные, — подумал Кабал, — задохнуться можно".

Он заметил, что Барроу смотрит куда-то мимо него и проследил за его взглядом.

— Как правило, животных я люблю, — сказал Барроу, — но в воронах есть что-то пугающее.

Вороне, видимо, наскучило болтаться по ярмарке и она решила исследовать город. Она сидела

неподалёку, на стене, которая как-то сразу потускнела. Она посмотрела на них, сначала левым глазом,

потом правым. Затем, чтобы показать, что отличается от других ворон, снова посмотрела левым.

— Эй, ворона, лети сюда, — сказал Кабал.

С радостным криком "Кар!" птица вспорхнула со стены, и, хлопая крыльями с шумом большим,

чем орнитоптер, сделанный из складного зонтика, приземлилась ему на плечо, и самодовольно

огляделась.

Барроу был впечатлён.

— Никогда бы не подумал, что вы ладите с животными, мистер Кабал.

— Вовсе нет.

Он наклонил голову вбок, к вороне, которая только что хотела клюнуть его в ухо, но тут же

передумала.

— Есть два способа заставить животных подчиняться. Первый — с помощью доброты, но...

Он грозно посмотрел на ворону. Почти непреодолимое желание улететь вместе с его славными

блестящими очками внезапно испарилось. Вместо этого она попыталась выглядеть очаровательной,

безобидной вороной, которая не собирается воровать очки. Вышло так себе.

— ...есть и другой способ, — мрачно закончил Кабал.

— Жестокость? — неодобрительно спросил Барроу.

Кабал искренне удивился.

— Нет, — ответил он. — Угрозы.

— Я думал, угрозы — для трепачей и трусов.

— Да, когда имеете дело с людьми. Однако животные, кажется, воспринимают их как есть. —

Барроу удивлённо на него смотрел.

— Ну, или я так понял, — немного нерешительно закончил он.

— Ясно. Что ж, — Барроу посмотрел по сторонам, думая как бы сменить тему, — вам нравится

город, мистер Кабал?

— Нравится? — Кабал задумался. — Не уверен, что использовал бы слово "нравится". Вместе с

ярмаркой я побывал во многих городках и деревнях, и могу честно сказать, что это место —

уникально. Здесь так хорошо.

Он произнёс это как проклятие.

— Здесь и правда хорошо, — ответил Барроу, предпочтя не обращать внимания на тон Кабала.

Пробили часы церкви святого Олава; ворона, испугавшись, вспорхнула в воздух.

— Уже десять?

— Что? — Кабалу не верилось, что так быстро стало так поздно.

— Счастливые часов не наблюдают, а?

Не будь Кабал так ошарашен, он одарил бы его тяжёлым взглядом.

— Этого не может быть. Я только что пришёл сюда.

— Пивная ещё долго не откроется, но мы с вами можем посидеть в кафе, попить чая с

плюшками, — сказал Барроу.

Кабал с трудом мог вспомнить, когда в последний раз бывал в кафе, да он и не имел желания

изменять своему утончённому старосветскому вкусу.

И всё же, по выпавшей из его памяти причине он, ни разу не пикнув, позволил взять себя под

локоть и завести в церковную чайную.

Разговор с официанткой, заказ чая с плюшками и ещё кое-чего по вкусу пришлось взять на себя

Барроу. Платить, как он догадывался, тоже придётся ему. Не то, чтобы он считал Кабала

прижимистым по натуре, нет, просто нужно знать, для чего нужны деньги, чтобы разбираться, важны

они для вас или нет. Барроу сомневался, что Кабала вообще волнует этот вопрос.

Они хранили ненапряженное, но прохладное молчание. Наконец вернулась официантка,

поставила ни столик чайные приборы и побежала обратно в кухню рассказывать маме, что мистер

Барроу разговаривает с одним из чудаков из балагана.

Кабал снял свои синие солнцезащитные очки, аккуратно сложил и поместил в нагрудный

карман. Он выглядел очень уставшим.

— Ну... и как вам эта жизнь? — спросил Барроу.

— Эта жизнь? — тихо произнёс Кабал. — Как клуб дыма, уносимый бурей.

Повисла долгая пауза, в течение которой Барроу смотрел на Кабала, а Кабал — на горшочек с

кремом из взбитых сливок, так, как будто ждал, что с ним что-то произойдёт.

— Я имел в виду, — сказал Барроу, — как вам жизнь балаганщика?

Кабал начал было говорить: "С чего бы мне знать?", но у него получилось:

— С чего бы мне начать? Непросто. Очень непросто. Судьба... — он произнёс это слово резко,

как будто был с ним не в ладах, — ...постоянно подбрасывает то один сюрпризик, то другой.

Стараешься всегда быть готов...

Он посмотрел на Барроу, и тот удивился, что впервые в его взгляде совсем не было злости.

— Ожидать неожиданностей?

Кабал почти что улыбнулся.

— Избитое выражение и к тому же надуманное. Я сохраняю ясность ума и стараюсь оставаться

гибким. Но будущее остаётся загадкой вплоть до того момента, когда становится настоящим.

— Я заметил в вашем зале автомат, предсказывающий судьбу. Не помогает?

— Не особо. И никакие уговоры не действуют.

Он взглянул на репродукцию, изображающую сцену охоты девятнадцатого века и замолчал.

Барроу не был уверен, было ли только что сказанное шуткой. Он почему-то сомневался.

Кабал ни с того ни с сего сказал:

— Я против охоты.

Затем, ни говоря ни слова, бросил в свою чашку кусочек лимона и налил в неё "Ассам". После

чего, слегка удивив этим Барроу, проделал то же самое и с его чашкой. Ему, видимо, даже в голову не

пришло, что Барроу так чай не пьёт. Барроу счёл парадоксальным то, что Кабал был готов налить ему

чай, но не удосужился уточнить, с молоком тот любит или с лимоном. Раз уж это произошло, он

особо не возражал. Кабал сделал глоток.

— Как вам чай? — спросил Барроу.

— Очень вкусный, спасибо.

Кабал наблюдал, как несколько крошечных чаинок, проскочивших через ситечко, оседают на

дне чашки.

— В юности мне нравился Лапсан Соучун...

Он посмотрел Барроу прямо в глаза, и тот ожидал, что он добавит "теперь вы знаете мою тайну

и должны умереть". Вместо этого Кабал закончил так:

— ...не могу представить, почему. Сейчас я не выношу его запах.

Он поставил чашку и принялся густо намазывать булочку кремом.

Наблюдая за аккуратными, уверенными движениями рук Кабала, которые по-прежнему были в

чёрных лайковых перчатках, Барроу думал, что его действия напоминают действия хирурга. Не имея

заранее продуманной линии разговора, он начал развивать эту мысль:

— По вам не скажешь, что вы имеете отношение к ярмаркам, мистер Кабал.

Сливочный нож застыл в воздухе на пару мгновений, затем продолжил свою работу.

— Я в своей жизни встречал достаточно много разных людей и, думаю, научился судить о них

по внешнему виду.

— Я слышал, вы ушли в отставку, мистер Барроу, — сказал Кабал.

Он сделал необычное движение кистью руки, когда проводил ножом по кромке горшочка, и все

остатки крема удалились с него, как будто его начисто вымыли. Затем погрузил кончик ножа в джем,

зачерпнул небольшую порцию с клубничкой внутри и поместил на самую серединку булочки. Вышло

так точно, как будто сработала машина. Кабал повторил действие с ножом и положил его,

чистенький, на блюдечко. Он поднёс булочку к губам:

— Видимо, от старых привычек трудно избавится, — и осторожно надкусил.

Барроу проявил упорство.

— Вы очень серьёзный человек, мистер Кабал. Склонным к легкомыслию вы не кажетесь.

Играй я в игру, в которой угадывают профессию человека по внешности, и за тысячу лет не

додумался бы назвать вас владельцем ярмарки. Даже за десять тысяч.

— Тогда вам не стоит играть в неё на деньги. Но ради интереса...

— Вы доктор, — отрезал Барроу, предвидя вопрос.

— Стало быть, я произвёл на вас впечатление непревзойдённым врачебным тактом?

— Патологоанатом, если быть точным.

Кабал серьёзно на него посмотрел.

— По-вашему, я мог бы работать с мертвецами?

Барроу подлил себе чая.

— Не так уж сложно такое представить. Взгляните на себя. Расхаживаете с видом, будто вот-

вот покончите с собой, весь в чёрном, и, откровенно говоря, обаяния вам не достаёт. Даже директора

похоронных бюро должны уметь общаться с людьми. — Барроу улыбнулся. Кабал нет. — Самое

смешное, что по моему опыту, патологоанатомы зачастую приятные, весёлые люди. У них мерзкая

работа, но это всего лишь работа. Они забывают о ней, когда вечером идут домой. Другое дело вы. Я

не думаю, что вы оставляете свои дела на работе.

— Да, — сказал Кабал. — Я всегда беру работу на дом. Под кроватью у меня несколько

клоунов, а в платяном шкафу человек, который отрыжкой может воспроизвести гимны двенадцати

стран.

— Мы возвращаемся к главному вопросу: это и есть ваша работа?

— Конечно. Вместе с братом я управляю ярмаркой. Вы не могли её не заметить. Такая большая

штука неподалёку от железнодорожной станции.

Он допил свой чай и, с неприятным звоном, чашка опустилась на блюдце.

— Собственно, там мне и следует сейчас быть. Спасибо за чай, мистер Барроу. Было очень

приятно. Вы обязаны в ответ посетить ярмарку. Когда она не закрыта, для разнообразия. — Он достал

карточку из воздуха ("Выучи пару магических трюков, — сказал ему Хорст. — Людям такое

нравится") и дал её Барроу. — Пригласительный билет, любезность от владельцев.

Барроу кивнул и взял билет. Прочитав те несколько слов, что были на нём написаны, он

спросил:

— Можно мне ещё один? Моей дочери, Леони, нравятся ярмарки.

Кабал достал ещё два билета.

— Сами приходите, других приводите, — сказал он, не меняя интонации. — И жену вашу не

забудьте.

Барроу взял из руки Кабала один билет и убрал его вместе с первым.

— Я вдовец, мистер Кабал.

Кабал положил лишний билет в карман. Билет должен был исчезнуть, но у него было так мало

практики в этом фокусе, что для неопытного глаза всё выглядело так, будто он кладёт билет в карман.

— Мне жаль, — сказал он и, вроде бы, сказал искренне.

— Спасибо, — сказал Барроу.

Кабал некоторое время наполнял чашки, по-видимому, забыв о своём намерении уйти. И снова

он не спросил Барроу, как тот любит пить чай. Взяв щипчиками ломтики лимона с блюдца, он тихо

спросил:

— Скучаете по ней?

На Барроу он прие этом не смотрел.

— Каждый день, — ответил Барроу, подвигая к себе чашку. — Каждый день. Жизнь бывает

жестокой.

— Не жизнь забрала её у вас, — сказал Кабал, глядя прямо на него.

В его взгляде была ровная напряжённость, как у человека, который собрался с духом, чтобы

войти в комнату, где его ждёт нечто ужасное.

— Что тогда, судьба?

— Смерть. Смерть — вот ваш враг. Мой враг. Жизнь бывает жестокой, это правда. Смерть же

жестока всегда.

— Смерть приносит облегчение, — сказал Барроу.

Слушая Кабала, он испытывал ощущение, схожее с тем, что возникает, когда пытаешься

открыть китайскую шкатулку с секретом. И поломать голову над ней интересно, и что лежит внутри

узнать любопытно.

— Облегчение? — ядовито переспросил Кабал. — Да будь оно проклято, это облегчение.

Отговорка врачей на случай неудачи. "Зато теперь они обрели покой", "Они отправились в лучший

мир" — всё это ложь. Знаете, что нас там ждёт?

— Узнаю уже скоро, — сказал Барроу. — Но пока могу, буду наслаждаться жизнью.

Кабал наклонился вперёд.

— А я знаю уже сейчас, — сказал он, осторожность исчезла. — Одним местом управляет

скучающий, обиженный садист. В другом... Знаете, что такое духовное преображение? Это когда у

вас отбирают всё, чем вы когда-либо были, и обращают в столб света, на который и не взглянешь —

слишком яркий.

Он бессознательно теребил лежащие в нагрудном кармане очки.

— Самая что ни на есть однородная масса. Можете себе представить? Вот оно какое Небесное

Воинство: бесчисленные столбы света. Что там, что в Аду — души везде горят огнём. Ваша личность

исчезнет навеки. Говорят, души бессмертны. Ещё чего! Они погибли навсегда. Их принесли в жертву

идеальному порядку. — Он обвёл взглядом заведение, его отвращение было чуть ли не осязаемым. —

Привели как ягнят на заклание.

Барроу поставил чашку.

— Почему вы так сильно ненавидите смерть?

Кабал вроде хотел что-то сказать, но не стал.

— Я не питаю ненависти к смерти. Это же не человек. Зловещего скелета с косой не

существует. Я по возможности избегаю ненавидеть то, что абстрактно, это пустая трата сил.

— Минуту назад казалось иначе. Вы говорили как человек, которые убил бы смерть, если бы

мог.

Кабал взглянул на карманные часы.

— Терпеть не могу пустые траты. Вот и всё.

— Нет, не всё, — сказал Барроу и сразу понял, что переступил черту.

Кабал встал и разгладил пальто.

— Хорошего дня, мистер Барроу, — холодным официальным тоном произнёс он. — Приятно

было поболтать, но у меня остались дела на ярмарке. Так что прошу меня простить.

Он развернулся и ушёл.

Барроу покачал головой. У него возникло сильнейшее чувство, что Кабалу действительно было

нужно чьё-то прощение, но явно не его. В своё время Барроу встречал всяких людей, но никто и

близко не был похож на Йоханнеса Кабала, и он начинал думать, что до сих пор судьба была добра к

нему. Он бросил деньги на стол и вышел вслед за Кабалом.

На улице он увидел как Кабал решительно шагает в сторону станции. Он обдумывал, не

последовать ли ему за ним, но его прервал крик: "Папа!". Он повернулся и увидел свою дочь, Леони

— она выходила из магазина скобяных товаров. Ему не составило труда догадаться, что она покупала

петли к сараю, на которые он вчера жаловался со словами "Когда-нибудь надо будет заняться". Для

Леони "когда-нибудь" обычно наступает на следующий день, за исключением случаев, когда это

происходит сегодня же.

Радостно улыбаясь, она подошла, и к Барроу, который в ходе недавней беседы получил

неожиданный укол экзистенциального страха, вернулась уверенность в том, что он живёт не зря.

Однако, как ни странно, что-то — будто одна маленькая, но непроницаемо тёмная тучка на лике

солнца — омрачало знакомое чувство счастья, что вызывала в нём Леони. Он медленно повернул

голову в сторону Кабала.

Тот неподвижно стоял на дальней стороне городской лужайки, уставившись на него.

Напряжённая, немигающая прямота его взгляда нервировала Барроу.

Однажды он один на один столкнулся с бешеной собакой. Он понимал, что его смерть будет

медленной и мучительной, стоит этому животному укусить его хоть раз. Их разделяло каких-то

десять футов. Они смотрели друг на друга всё то время, пока Барроу медленно, на ощупь открыл,

перезарядил и закрыл свою двустволку. Собака продолжала смотреть на него, а он поднёс оружие к

плечу и аккуратно прицелился. От ощущения, которое он тогда испытал, ужасного ощущения, когда

безумие воспалённого, хаотичного разума собаки передаётся ему через её взгляд, будто взгляд

василиска, он до сих пор просыпался ни свет ни заря в холодном поту. Сейчас, когда Кабал стоял

перед ним, не двигаясь, глядя на него, сверля его взглядом, Барроу вспомнил это ощущение и

невольно поёжился.

Осознание, что Кабал смотрит вовсе не на него, вывело его из оцепенения. Осознание, что

Кабал смотрит на Леони, ни с того ни с сего смутило его. Будучи не в силах делать какие бы то ни

было заключения, он положился на условный рефлекс. Возможно, к несчастью, в этот момент он был

склонен к вежливости.

Взяв Леони за руку, Барроу подошёл туда, где Кабал, по всей видимости, врос в землю.

— Мистер Кабал, — сказал он. Кабал не отводил глаз от лица Леони. — Я хотел бы

представить вам свою дочь, Леони.

— Вы владелец ярмарки! — сказала Леони, узнав имя. — Я так их обожаю!

— Мистер Кабал был очень добр и дал нам билеты, — сказал Барроу, похлопывая по карману, в

котором они лежали.

— Спасибо, мистер Кабал, — сказала Леони. — Я и правда обожаю ярмарки. Хотя к нам разве

что небольшие бродячие балаганы заезжают. Крупным профессиональным бизнесом это не назовёшь.

Жду не дождусь вечера.

Кабал пристально смотрел на неё. Плавно, будто по собственной воле, его рука потянулась к

нагрудному карману, достала очки, встряхнула их, чтобы открыть, и надела. Едва увидев мир сквозь

дымчатые стёкла, он стряхнул с себя паралич воли.

— Спасибо, мисс Барроу. Я... мы весьма польщены интересом с вашей стороны.

Говорил он медленно, со странной интонацией, как будто думал о чём-то другом.

Барроу внимательно за ним наблюдал. Леони выглядела прекрасно. Даже если откинуть

отеческую гордость, это было ясно как день. Уж не влюбился ли в неё Кабал? Мысль о том, что в

зловещем мистере Кабале можно найти романтическую жилку не укладывалась в голове и была ему

отвратительна, тем более, раз объектом внимания стала его дочь.

— Сколько вы здесь пробудете? — спросила Леони.

— Здесь, — глухо повторил Кабал, — сегодня наш последний вечер.

— А куда потом отправитесь?

— Потом конец сезона, — сказал Кабал.

В том, как он это сказал, чувствовалась некоторая обречённость, что наводило на размышления.

Барроу сомневался, что Кабал допустил это намерено.

Леони заговорила снова.

— Значит, нам никак нельзя упускать свой шанс. Можете быть уверены, мистер Кабал, мы

будет там сегодня вечером.

Барроу улыбнулся, но улыбка даже не коснулась его глаз. Его отвлекло то, что он вдруг с

уверенностью понял: происходит нечто, что придётся ему не по душе. Барроу почувствовал свой

знаменитый привкус, на этот раз он отдавал выброшенным на берег китом. Он искренне жалел, что

представил этому человеку Леони. Он искренне жалел, что взял билеты. Он искренне жалел, что ему

придётся огорчить Леони, заставив сегодня вечером остаться дома.

Остаток дня Кабал провёл в попытках оградить свой разум от разных мыслей. О поражении в

пари, о проклятии.

И о Леони Барроу.

Сначала он поработал над фокусами. Трюк с исчезновением карты, который он применил,

чтобы убрать лишний билет, предложенный Барроу, технически был выполнен правильно, но в плане

артистизма никуда не годился. Так не пойдёт. Он сел перед зеркалом с колодой карт и начал усердно

и методично работать над их исчезновением, пока карманы и рукава не заполнились до отказа. Затем

он их вытряхнул и начал всё заново. Потом ещё раз. И ещё. После чего, разнообразия ради,

потренировался делать так, чтобы карты исчезали и тут же появлялись. Пиковая дама мелькнула у

него в руке и тут же испарилась. В отражении он внимательно следил за движением пальцев. Он

специально повернул зеркало так, чтобы видеть только руки. Видеть своё лицо у него не было

никакого желания.

Когда карты начали сминаться и становиться гнутыми как тосканская черепица, он обратился к

другим предметам, лежавшим на столе. Авторучки, карандаши и линейка по очереди загадочно

исчезли, затем триумфально появились вновь. Он был доволен тем, как ловко заставил исчезнуть

протокол с признанием той женщины из полицейского участка.

Вспомнив о нём, Кабал достал документ из кармана вместе с подписанным контрактом и начал

их рассматривать. Ниа — так её звали. Он сомневался, встречался ли ему раньше кто-нибудь по

имени Ниа. Имя было приятным на слух и он, на секунду прервав мысли, представил, как оно звучит

у него в голове. Затем он достал маленький ключик из кармана своего жилета, открыл ящик стола и

положил её контракт под стопку других. Наверху оставался единственный чистый бланк. Во что бы

то ни стало, нужно сделать так, чтобы его подписали до полуночи. Кабал положил коробку назад,

тщательно запер ящик и снова взял признание. Он пробежался по нему глазами и был в душе удивлён,

насколько оно близко к истине, при том, что рассудок у девушки помутился. Документ исчез у него в

руках ещё несколько раз, после чего он разорвал его в клочья и скормил печке в углу.

Он откинулся на спинку стула и постучал пальцами по столу. Ещё пара часов до захода солнца.

Чем бы заняться? Хорст обещал довести до ума план работ по приведению ярмарки в более

приемлемый вид для тяжёлого на подъём населения этого города, однако, по всей видимости, к своим

бумагам он так и не притрагивался. Кабал вспомнил вчерашний разговор с Хорстом и почувствовал

необъяснимое беспокойство. Хорст говорил о чём-то важном. О том, что явно имело для него

значение, но Йоханнес думал о другом и не уловил о чём именно. Остаётся надеяться, что это не

слишком важно.

В поисках занятия, на которое можно отвлечься, он окинул взглядом кабинет, заметил свою

широкую тетрадь и взял её в руки. Каллиопа играла какое-то произведение, причудливую,

спотыкающуюся мелодию, которая вместе с тем казалась смутно знакомой.

Может, если записать её на бумаге, получиться вспомнить, где он её слышал. Не будучи

человеком, склонным растрачиваться понапрасну, он, тем не менее, со спокойным сердцем взял

карандаш и линейку, аккуратно расчертил станы и начал записывать ноты.

Время шло в тишине, без конца нарушаемой только хрустом точилки для карандашей — Кабал

ненавидел работать тупым инструментом. Снаружи рабочие воплощали недоделанные планы Хорста

в полнейшем молчании. Им не нужно было даже дышать, разве что иногда вздохнуть для вида.

"Палата физиологических уродств" стала "Пристанищем для людей с генетическими недугами", а тон

вывески сменился с "Испытайте ужас..." на "Пополните ваши знания...". "Зал мучений: пытки всех

времён!" превратился в "Людскую бесчеловечность: галерея совести", а "Монстры! Монстры!

Монстры!" — в "Неизвестную природу: чудеса криптозоологии". Сам Кабал начал ловить себя на

интересе к тем зрелищам, мимо которых ходил целый год.

Кабал закончил запись и взглянул на дело своих рук. В мелодии не было ничего знакомого. Не

помог даже лёгкий наклон головы ни на тот, ни на этот бок. Затем, следуя внезапной догадке, он

расчертил ещё несколько станов и записал ту же мелодию снова, на этот раз в обратном порядке. Она

выглядела чересчур жизнерадостной, совершенно не подходила этому месту, и всё же Кабал её не

узнавал. Он попробовал насвистывать произведение и убедился, что слышал его раньше. Тем

временем солнце уже висело над самым горизонтом.

Пока работники ярмарки собирались на задворках, Кабал вернулся в поезд в надежде чем-

нибудь наспех перевязать рану и быстро переодеться. Носком ботинка он поднял крышку ящика для

одеял, но Хорста дома не оказалось. Никогда его нет, когда нужен. Кабал захлопнул крышку и

вернулся к тщательным поискам своего тонкого чёрного галстука. Когда он закончил, снаружи его

уже ждали.

Кабал встал на верхней ступеньке и обратился к поисковым группам.

— Добрый вечер. У нас две серьёзные проблемы. Во-первых, ярмарка прекратит своё

существование меньше, чем через час, а нам всё ещё не достаёт одной души. Во-вторых, по балагану

разгуливает человек, которому известно о нашем деле куда больше, чем требуется для нашего

благополучия а, следовательно, и его собственного. Этот человек натворит бед, если не будет

обнаружен и обезврежен как можно скорее. Мистер Костинз!

— Тут я.

Костлявый помахал рукой из толпы.

— Барроу удалось покинуть территорию?

— Никак нет, сэр. Пару раз его видели, но, едва он нас замечал, удирал сломя голову. — Он

нахмурился. — Никогда не понимал это выражение. Разве можно голову сломать?

— Мистер Костинз, — сказал Кабал, — будьте добры, сосредоточьтесь.

Мистер Костинз сосредоточился.

— У меня на воротах Джоуи стоит. Никуда Барроу не денется.

— Отлично. Поисковые группы собрали?

— А то, целых две. Долби, Холби и Колби с колеса обозрения — они знают, как он выглядит...

— Минуточку. И кто в таком случае за колесом смотрит?

— Пара психов из шайки Малефикара с ним управляются.

Кабал помолчал. Ему не хотелось без острой необходимости оставлять сложные механизмы на

произвол бывших товарищей по Бричестерской лечебнице

Кабал стоял на верхушке Спиральной Горки с театральным биноклем в руках и руководил

операцией. Он преграждал путь поздним гулякам, но что характерно, ему на это было совершенно

наплевать.

— Эй, папаша, — сказал молодой парень в модном прикиде, всем своим видом показывая, что

всё новое — это хорошо забытое старое.

Кабал медленно опустил бинокль и одарил дерзкого юношу взглядом, который растопил бы

кусок сухого льда. Юноша, за отсутствием опыта, но при наличии в достатке наглости, не обратил на

это внимания.

— Мужик, не пройти, не проехать из-за тебя. Тёлку мою огорчаешь.

Его тёлка глупо улыбнулась, сделала реверанс и сказала:

— Добрый вечер, сэр.

— Верно ли я понимаю вашу диковинную смесь из жаргонизмов, молодой человек? — сказал

Кабал. Будучи лет на десять старше, он уже считал слово "молодой" синонимом к слову

"тупоголовый". — Вы хотите сказать, что стоя на вершине моего собственного аттракциона, я неким

образом мешаю вашей... — он посмотрел на девушку, которая опять глупо улыбнулась, — барышне?

— Привыкай к фене, приятель, — сказал парень, покачиваясь на месте, скрещивая руки и так и

сяк, и показывая пальцами "рога". Кабал начал сомневаться в его вменяемости. — Говорю тебе,

кретин...

— Минуточку. Мне кажется, я услышал слово "кретин". Вы назвали меня кретином?

— Ещё бы, кретин. Да ты... Эй, ты что! Ах ты гад! Отвали, псих!

Кабал крепко схватил его за шкирку и спустил с горки вниз головой.

— Надеюсь, вы спуститесь самостоятельно, — сказал он девушке, снова поднимая бинокль к

глазам.

— Охотно. Извините за Руперта. Он немного туповат, но ужасно красив. Ну, пока.

Она мило улыбнулась, съехала с горки и была такова.

— Пока-пока, — сказал мистер Костинз, который только что поднялся.

— Докладывает мистер Костинз, генерал. Следов того парня не нашли. Он так странно исчез...

— он помолчал, пока подходящее сравнение не пришло на ум, — будто его тут и не было. Типа того.

Кабал удивлённо на него посмотрел. Костинз попробовал ещё раз.

— Я имею в виду, что мы не можем его найти. Он пропал, босс.

— Периметр оцепили?

— О да. Ни один белый проныра без нашего ведома не проскочит. Сам не могу понять, в чём

дело.

Робкие причитания возвестили появление Шпулькинза. Он был чем-то расстроен, но по-

прежнему сиял.

— Сэр! Сэр! Посмотрите!

Он протянул коричневый бумажный пакет. Кабал заглянул внутрь, а затем медленно залез в

него и достал ластик, с которого стекало что-то липкое. Он вновь окунул туда руку и нашёл старую

рекламу женских супинаторов, пропитанную тем же веществом.

— Это Лейла?

— Кто-то убил её, сэр! Кто мог такое сделать?

Кабал подумал, что Шпулькинз чересчур наивен для сатанинского отродья.

— А что с её телохранителем?

— Тоже мёртв! А ещё, один чувак из Лейдстоуна пропал.

Это, должно быть, работа Барроу. Теперь, зная, что борется не с людьми, он явно не чувствовал

себя морально обязанным брать пленных. Теперь у нас развязаны руки. Кабал прикусил фалангу

пальца и призадумался. Полдвенадцатого; у него осталось полчаса, чтобы нейтрализовать Барроу и

найти последнюю душу. Время слишком поджимает, чтобы уладить обе проблемы без помощи

Хорста (кстати, где он?) поэтому счастливым донором станет Барроу. Кабал сосредоточился; если бы

он был на месте отставного инспектора, куда бы направился? С территории ярмарки он выбраться не

может, он знает и не одобряет его предназначение, спрятаться негде, значит, он пошёл в наступление.

Какова его цель?

— Scheiße [5]! Контракты! Барроу хочет уничтожить контракты!

Костинз задумчиво кивнул. 

— Дело плохо.

— Надо добраться до поезда раньше него! Пошли!

Он сделал шаг к лестнице, решил, что срочность дела важнее чувства собственного

достоинства, и скатился по горке.