Младший политрук Пидмичев, долговязый двадцатилетний парень в коротких кирзовых сапогах, с карабином и вещмешком за плечами, шел по лесной дороге близ фронта, отыскивая свою стрелковую роту. Стоял июль сорок первого года.

Идти было легко. Дорога была ровная, грунт под ногами твердый, сапоги, предусмотрительно надетые утром на новые портянки, не ерзали, карабин за спиной не тянул, солнце из-за деревьев не припекало — все было ладно, и младший политрук, поглощенный мыслями о своей будущей жизни в роте, шагал и шагал вперед, оставляя позади себя километр за километром. Хорошо было сейчас у него на душе, только жаль — не с кем было поделиться. А когда поделиться не с кем, то и радость кажется меньше. «Как приду, сразу же напишу домой, — говорил он себе. — Неделю уже не писал».

Он спешил в роту. Ему очень хотелось донести, не расплескать этот свой душевный подъем, он чувствовал, что такой он очень нужен роте, и с удивлением прислушивался к себе, ощущая рождение чего-то нового, еще незнакомого.

С того момента, как рядовой Пидмичев надел на себя гимнастерку политрука с красными звездами на рукавах, он постоянно испытывал какую-то распиравшую его горделивую радость, словно в детстве, на первомайском параде, когда мать прикалывала к его белой пионерской рубашке маленькую эмалевую звездочку и он через эту звездочку ощущал себя приобщенным и к танкам, и к самолетам, и к шеренгам четко шагающих красноармейцев — ко всему, что нес на себе этот яркий пятиконечный знак. И сейчас, вблизи фронта, на затерянной лесной дороге, он особенно остро переживал это чувство приобщения, ощущаемое им теперь как радость от сознания собственной значимости на земле. Он горячо желал, чтобы бойцы в роте тоже признали его и начали бы уважать…

Саша Пидмичев, студент второго курса университета, готовился принять участие в археологической экспедиции Академии наук, когда началась война. Выслушав переданное по радио сообщение, Саша вытащил на стул чемодан, который приготовил в дорогу — было последнее воскресенье перед отъездом, — и произвел более строгий отбор вещей. Потом он попросил мать сшить ему вещмешок и, надев отцовскую гимнастерку и брюки (отец погиб в 1940 году во время финской кампании), бегом отправился в университет. Несмотря на воскресный день, там было полно народу. Студенты, преподаватели и просто посторонние, которые, по-видимому, шли мимо по своим делам, да так тут и остались: велико было в тот день у людей желание быть вместе… Взволнованно и коротко говорили ораторы; девушки зажатыми в кулачки платочками не стыдясь вытирали слезы, неестественно звонко звучали их голоса; шла запись добровольцев…

Первые две недели войны Пидмичев провел при штабе фронта. Он находился в подчинении высокого лысого полковника с лихими буденновскими усами и со смешной фамилией — Гриб. На все Сашины просьбы отправить его в действующую часть, где уже воевали его товарищи, Гриб равнодушно отвечал: «Тише едешь — дальше будешь. У нас и своей работы хватает». Действительно, этой «своей» работы было невпроворот. Целыми днями Пидмичев составлял предлинные списки. То это были люди, то оружие, то разные материалы, то бензин, то боеприпасы…

Саша хорошо понимал, что и эта работа сейчас нужна, что она даже необходима, но почему выполнять ее должен обязательно он, — этого не понимал. Он написал рапорт и, как положено, отдал его своему непосредственному начальнику. Гриб прочитал, разорвал рапорт на кусочки и пригрозил гауптвахтой. Однако, произнося слово «гауптвахта», которое в те жаркие дни на фронте уже и не вспоминали, он, старый кадровый офицер, вдруг отчего-то смягчился, подобрел, сказал что-то неопределенно обнадеживающее и вышел из кабинета. Минут через двадцать затрещал зуммер: Пидмичева вызывал к себе дивизионный комиссар Пономарев, худой темнолицый человек, всегда очень подтянутый и аккуратный.

У Пономарева, по-видимому, от переутомления подергивалось левое веко, и Пидмичев, разговаривая, старался не смотреть на его левый глаз, и выходило, что он, Пидмичев, вроде бы избегает взгляда собеседника, отчего чувствовал он себя очень неловко и краснел. Немного поговорив с Пидмичевым, дивизионный комиссар сказал:

— Пойдете младшим политруком в роту.

— Политруком?! — переспросил Пидмичев, еще не веря услышанному. — Вы думаете, я смогу?

— Сколько же вам лет? — усмехнулся комиссар.

— Двадцать…

— Моцарт в семь лет симфонию написал…

Моцарт…

Начинало темнеть, когда Пидмичев вышел из лесу возле небольшой деревушки. Прямо перед ним, вдоль песчаной вязкой дороги, огибая деревню, тянулась невысокая слабая изгородь. За ней до самых деревенских дворов лежало большое картофельное поле. По межам, делившим его на участки, слева и справа в вечернем матово-синем тумане недвижно застыли на ночь подсолнухи… Было тихо и сумрачно.

Пидмичев остановился, недоуменно разглядывая открывшуюся перед ним деревню. Он шел без карты, справляясь в пути по небольшому блокнотному листку, на котором ему наспех вычертили дорогу, и, по его соображениям, до Мызина — ближайшего населенного пункта — оставалось никак не менее двух или трех километров.

Тревожась, что заблудился и теперь не успеет в часть к ночи, он поспешно перелез через изгородь и пошел по меже, придерживая приклад карабина, чтобы не задевать подсолнухи.

Межа упиралась в баз[1], крытый сухой соломой, и обойдя его, Пидмичев увидел во дворе дома старика, доившего козу.

Старик сидел на березовом чурбаке, раскорячив ноги, обутые в галоши с веревочками, и цедил молоко в звонкую жестяную кастрюлю. Он был худой, маленький, со множеством глубоких темных морщин на лице, выгоревшем от долгой крестьянской жизни.

Увидев человека, старик перестал доить.

— Здравствуйте, — сказал Пидмичев охрипшим от долгого молчания голосом. — Это Мызино?

Старик отрицательно замотал головой.

— У нас Перово, — сказал он, вставая и вытирая о рубаху мокрые, в молоке, пальцы. — Мызино это там. — Старик показал рукой в сторону, откуда пришел младший политрук. — Верстов двенадцать, а то и поболе будет…

Пидмичев ужаснулся. Несколько километров в сторону — это он еще мог допустить, но двенадцать… Он снял пилотку и провел ладонью по ежику волос.

— Как же так?..

Старик сочувственно пожал плечами. Его безбровое остроносое лицо выразило крайнее огорчение.

— Как же мне идти? — спросил Пидмичев после некоторого молчания и, высоко задирая локти, достал из кармана гимнастерки листок с вычерченным в политуправлении маршрутом. Протянул старику.

Старик, растерянный и польщенный, взял у него бумажку и долго разглядывал небрежные карандашные штрихи, что-то бормоча себе под нос. Наконец он признался, что карт не знает, но умеет рассказать так…

Между тем сумерки на дворе быстро превращались в ночь. Закрыв половину неба, над деревней нависла плотная темная мгла, подсвеченная с запада не то заревом ракет, не то закатом. Где-то за лесом, — может быть, там, где Мызино, — мягко и глухо тукали выстрелы.

Рассказывая, как добраться до Мызина, старик то и дело косился на комиссарские звездочки. Он знал, что немцы уже где-то близко и скоро могут прийти в деревню, но эти звезды на рукавах гостя внушали ему какую-то смутную, необъяснимую надежду. Ему хотелось, чтобы этот красноармеец подольше не уходил, чтобы он даже остался у него ночевать, посидел бы с ним за столом, попил молока, поел картошки, поговорил бы…

— В чинах-то каких ходишь? — с почтительным любопытством спросил старик и кивнул на нашивки: — Чего-то я этих звезд не знаю?

Пидмичев приветливо улыбнулся.

— Это означает — политрук, — сказал он, трогая пальцем нашивки. — Комиссар…

— Ну да, понимаю, — закивал согласно старик, — комиссар…

И, не умея выразить свое одобрение, предложил:

— Коли желаешь, могу картохами накормить…

— Спасибо, — отказался Пидмичев. — Меня в роте ждут. Мне задерживаться нельзя.

— А то ночуй, — опять предложил старик, не обращая внимания на слова гостя. — Ты не чинись, что комиссар, ты спи тут. Чего отважишься зря? Утра погоди.

Старику страшно хотелось задержать комиссара у себя и подольше поговорить с ним.

— Ты вот мне что скажи, — заторопился напоследок старик, видя, что ему не удержать гостя. — Ты мне скажи, это везде ли так ходко немец идет, на всех ли наших границах, или только у нас прорыв вышел? Скоро и сюда, поди, ждать надо? В газетах-то чего там пишут? — Он стоял перед Пидмичевым, ероша волосы на затылке, маленький, неказистый, похожий на подростка.

Пидмичеву вдруг сделалось жаль этого по-детски беззащитного одинокого старика. Может, старик вовсе и не был одиноким в жизни, но уж такое создалось о нем впечатление. И сам он, и его коза, и дом его с загнивающими плахами крыльца, и большие подсолнухи в огороде — все это в сумерках наступающей ночи казалось Пидмичеву тоскливым и до жути одиноким. И еще Пидмичеву было жаль его потому, что, по сравнению с собственной жизнью, жизнь старика казалась вялой, безрадостной и неинтересной… Не было у старика той роты, к которой так спешил Пидмичев. Однако вместе с жалостью Пидмичев чувствовал гордость: ему поручили защищать таких стариков, и у него для этого карабин и патроны, и старик все это тоже хорошо понимает и относится к нему, Пидмичеву, с уважением.

— В газетах пишут, что враг несет большие потери, — сказал он. — Противник потерял уже около миллиона человек живой силы, более трех тысяч танков, более двух тысяч самолетов…

— Вот это так! — засмеялся старик. — Пусть их…

Пидмичев улыбнулся.

— Ну, я пойду, — сказал он. — Всего доброго.

Старик молча закивал.

Пидмичев взглянул на него.

— В газетах пишут еще, что на днях на этом вот нашем направлении командир орудия Иванов, попав со своим расчетом в окружение, занял выгодную позицию и, сражаясь до последней капли крови, уничтожил пять танков врага.

— Ну да, — закивал старик, снова радуясь. — Иван… Я знаю. У всякого Ивана обе руки правые…

Выйдя из ворот старикова дома на проселочную дорогу, едва различимую в темноте, Пидмичев медленно двинулся по ней, стараясь приучить глаза к слабому ночному свету, заполнявшему окружающее его пространство. Как и с вечера, небо над деревней было затянуто густой плотной мглою, слабо розовевшей на западе, и Пидмичев сейчас уже точно понял, что это пожары.

Шагов через сорок он очутился за деревней на гулком деревянном мосту через шумный ручей. Пересекая дорогу, ручей, по-видимому, где-то у самых деревенских огородов круто сворачивал и продолжал свой путь дальше рядом с дорогой. Было слышно, как он журчит по мелкому каменистому дну справа, метрах в трехстах. Оттуда же, из низины, на теплую еще от дневного солнца дорогу поднимался холодный редкий туман и несло густым запахом сена.

Шагая в прохладной сырости ночи, Пидмичев думал о своей будущей жизни в роте: каким хорошим товарищем станет он тем неизвестным пока людям, которые живут сейчас где-то за лесом в окопах; он верил, что они непременно полюбят его и станут уважать. Правда, он не мог бы сейчас точно сказать, за что именно станут так относиться к нему в роте, но чувствовал, что это будет именно так. Ведь увидел же в нем что-то дивизионный комиссар Пономарев… Он думал о матери, оставшейся в родном городе. Как-то она там живет, его мама? Он не писал ей уже неделю! И как всегда, когда он начинал думать о ней, ему сделалось страшно при мысли, что его могут убить. Мысль о возможной смерти в бою не раз приходила ему в голову, и он мог с уверенностью сказать, что не испугается смерти и не побежит, но вот когда он одновременно начинал думать и о матери, ему становилось страшно… Потом он стал думать о старике, встреченном сегодня, о том, что, может быть, надо было как-то иначе поговорить с ним, как-то ободрить его, обнадежить, а не пересказывать сухие газетные сводки… Он решил, что напишет ему из роты теплое письмо…

У одинокого, разбитого грозой дерева — как ему говорил старик — Пидмичев сошел с дороги и по узкой твердой тропинке, которую он почти не различал, но лишь чувствовал под сапогами, направился к предполагаемому в темноте лесу. Два или три раза он терял под ногами тропинку, но всякий раз, как только по сапогам начинала шелестеть трава, возвращался обратно.

Вскоре перед ним из сумеречной темноты полей черной полосой выделился лес.

Лесная дорога, на которую вывела его тропинка, была так узка, что деревья смыкались над ней и своими кронами закрывали небо. Густая непроницаемая темнота обступила его со всех сторон. Инстинктивно он вытянул вперед руку и сделал несколько движений перед собой, какие обычно делают в воде, пробуя, теплая ли. Пройдя несколько шагов, он остановился. Вокруг без конца что-то капало, шелестело по листьям, потрескивало, ломалось… Пидмичев зябко поежился. Сняв на всякий случай из-за спины карабин и презирая себя за это, он нетвердо прошел еще немного вперед, чего-то боясь и понимая уже, что ничего из этой затеи не выйдет: не найти ему в темноте дорогу. «Надо возвратиться, — подумал он, — и подождать утра». И это была верная мысль, потому что никаких дорожных развилок, по которым Пидмичеву предстояло ориентироваться, никакого торфяного болота, про которое говорил старик, он все равно бы сейчас не увидел. Вот если б светил месяц! На него-то, собственно, и рассчитывал Пидмичев, покидая деревню.

Боясь заблудиться снова и проплутать ночь понапрасну, он решил вернуться и заночевать у старика.

Однако, прошагав немного по дороге в деревню, он вдруг раздумал. В этом своем возвращении виделось ему какое-то несоответствие с тем впечатлением, которое он, как ему казалось, произвел на старика. «Ушел и ушел, — размышлял он. — Надо дорожить словом солдата…» И, не доходя до моста, где на дорогу тянуло из лугов сеном и земляникой, Пидмичев осторожно сошел с насыпи и по скошенной жесткой траве спустился к ручью в надежде обнаружить неубранное сено.

Сначала он наткнулся на не просохшее еще сено, наваленное плотными полосами, и принялся сгребать его охапками в кучу, но потом увидел рядом сухую копну и у ее подножия устроил себе мягкую, удобную постель.

Заснул он не скоро. Множество самых различных мыслей беспокоило его ум. Особенно тяжело было сознавать, что служба началась с неудачи и что, вопреки всем своим горячим стремлениям, он не выполнил своего первого воинского долга — не явился вовремя в роту. И кто знает, останется ли рота до утра на прежнем месте, не уйдет ли она за ночь на новый рубеж? Уснул он с мыслью пробудиться, как только чуть засветлеет, и тотчас же, как можно скорее, добраться до Мызина. Для этого он нарочно лег так, чтобы едва возникший в небе свет упал ему на лицо и разбудил его.

Спал он беспокойно, все время видя себя во сне. То он перед ротой с наганом в руке, поднимает бойцов в атаку. Рота поднимается с земли, бойцы бегут, пригибаясь под выстрелами врага, но у него отяжелели ноги, он в мучительном напряжении едва отрывает их от земли… А бойцы уже далеко впереди…

То он где-то в детстве, с деревянной саблей, в буденовке, скачет по темному длинному коридору, в конце которого — ослепительное яркое небо. Он выскакивает из коридора и оказывается на берегу моря. На морском прибрежном камне — девушка с тяжелыми бронзовыми косами. Белой туфелькой она черпает густую зеленую воду и медленно поливает ею свои загорелые ноги… Журчит вода, стекая обратно в море…

Но вот он уже опять теперешний. В гимнастерке со звездочками. Сидит за столом. Перед ним телефон. Он ждет какого-то важного звонка, и вдруг входит давешний старик. Вошел — и начинает отрывать от стены телефонный провод. Отрывает и наматывает на руку, а провод все тянется откуда-то из стены, тянется. Старик объясняет, что провод нужен для проволочного заграждения, чтобы спасти деревню…

И снова Саша видит себя в детстве. Будто спит он где-то в очень знакомом ему месте и его так же, как и сейчас, мучает мысль: только бы не проспать, только бы не проспать… И тут входит мама. Она наклоняется к нему и тихонько целует: «Ты просил разбудить пораньше…» — «Нет, нет… еще не пора, — говорит он, — еще ночь». И оттого, что еще можно спокойно поспать, ему сразу делается легко и сладко.

Проснулся он от какого-то неясного шума, когда солнце уже стояло над лесом. Он вскочил на ноги и сразу же неожиданно для себя неподалеку увидел знакомую покосившуюся ограду, картофельные огороды с подсолнухами и несколько бревенчатых изб. Оказывается, в темноте он устроился на ночлег у самой деревни. Это неприятно поразило его сейчас.

Отряхнув приставшее к гимнастерке сено, он несколько секунд прислушивался к доносившимся из деревни звукам. «Похоже, грузовики», — удивленно подумал он, и смутная тревога, что он не попадет в свою роту, начала овладевать им.

Он присел на траву и стал торопливо заворачивать ноги во влажные полотняные портянки. Внезапно из неясного гула, несшегося со стороны деревни, отчетливо выделилась железная трескотня гусениц. Пидмичев повернулся на звук — и замер с сапогом в руке…

По песчаной мирной дороге из деревни шел небольшой танк с белым крестом на башне, а за ним — два длинных серых грузовика с солдатами в поблескивающих на солнце касках чужой, непривычной формы.

Грузовики шли, тяжело покачиваясь на выбоинах, едва не касаясь земли своими уродливо выдвинутыми вперед моторами.

Несколько секунд Пидмичев растерянно смотрел на машины, стараясь осмыслить увиденное. «Откуда здесь немцы? — не понимал он. — А где же тогда наши, которые были перед ними? Окружены?..» Противная слабость охватила его. «Неужели меня так глупо убьют… Не может быть, чтобы это было так глупо…» Он почувствовал, что кожа у него на лице вдруг словно одеревенела. Во рту пересохло. «Ну вот, я уже и растерялся», — подумал он, морщась и растягивая губы, чтобы исчезло неприятное ощущение стянутости лица…

За его спиной, невдалеке за ручьем, начинался мелкий частый ельник, переходивший в густой лес, и ему надо было успеть только пробежать голое место, чтобы очутиться в безопасности. «Никто не станет меня преследовать, — соображал он. — Лишь бы успеть до елок…» Но тут он подумал, что надо бы как-то задержать их, хотя с его десятью патронами это было, наверно, бессмысленно. «Правильнее — бежать, — решил он, — а там свои… Или партизаны».

Тем временем машины продолжали свой путь по ослепительно белой дороге. Немцы, видимо, еще не замечали Пидмичева.

Слабо пыля тяжелой утренней пылью, двигались их низкие длинные грузовики.

Не решаясь отвести взгляд от машин, Пидмичев медленно натянул сапог…

Так же не отводя взгляда, застегнул ремнем гимнастерку, подтянул к себе ногой вещмешок, потянулся за карабином и уже готов был вскочить и мчаться через ручей к лесу, как вдруг случайно, боковым зрением, вновь увидел крестьянские огороды с подсолнухами, покосившуюся ограду и у ограды — кучку людей, очевидно, жителей этой деревни. Ему даже показалось, что он видит среди них вчерашнего старика — того самого, с которым вчера говорил. И старик этот будто тоже видит его и делает ему рукой какие-то знаки…

«Как же я побегу теперь? — подумал Пидмичев, удерживая в своем поле зрения и людей, стоявших возле ограды, и двигающиеся по дороге машины. — Теперь мне бежать нельзя».

Какое-то время он колебался: слишком неожиданно и необыкновенно для его представлений о войне разворачивались события. Нет, страха у него не было. Он уже в начале своего пути в роту успел передумать и о страхе, и о возможности быть убитым. Он понимал, что значит быть комиссаром стрелкового подразделения. Но одно дело быть убитым в бою, выполняя боевую задачу, когда перед тобой ясная цель и рядом товарищи (так он представлял себе возможную смерть и такой смерти не боялся), и совсем другое дело — умереть здесь… Его попросту застрелят. Однако здесь, у ограды, стояли наши советские люди, а он был комиссар Красной Армии…

Он вспомнил, с каким благоговением относился всегда к людям, одетым в красноармейскую форму. Вспомнил, как радовался ему старик, радовался, что орудийный расчет Иванова уничтожил пять танков… Ему вдруг сделались ужасно близкими эти незнакомые, стоящие у ограды люди: хотелось сказать им, чтобы они не теряли надежды, чтобы верили: придут наши… Ведь придут же… Никогда не может быть так, чтобы не пришли… Но как все это сказать им?..

Пидмичев поправил на голове пилотку и, выдвинув перед собой вещмешок, улегся за него. Чуть отвалившись на левый бок, он оттянул затвор карабина и резким движением дослал в патронник патрон. Опершись тыльной стороной ладони на вещмешок, стал целиться в переднее колесо первой машины. Задержав дыхание, он выстрелил и, кажется, не попал… Во всяком случае он не заметил, чтобы машина замедлила свое движение. Но увидел, как задвигались, засуетились в кузове немцы и как двое или трое из них соскочили на дорогу. «По колесам… Только по колесам», — твердил он себе, стараясь не терять сосредоточенности и не смотреть, что будут делать соскочившие на дорогу немцы.

Он выстрелил второй раз — и попал. Словно эхо от его выстрела, прокатился над дорогой звук лопнувшего баллона. Пидмичев увидел, как машина будто споткнулась на переднее левое колесо и, сильно вильнув влево, едва не скатилась с насыпи, но выровнялась… Отчаянно радуясь своей удаче, он выстрелил снова и снова попал. Оба левых баллона были пробиты. Теперь грузовик остановился и стоял, высоко подняв правый борт, и немцы прыгали с него на дорогу, скатывались по насыпи, и там, внизу, в тени, среди небольших мягких кочек и полос скошенной травы, ему трудно было различить их.

Уже некоторое время Пидмичев слышал, что по нему стреляют, но, сосредоточенный только на одной мысли — повредить вражеские машины и таким образом задержать здесь немцев на какое-то время, — он почти не воспринимал этого. Сейчас для него существовала только вторая вражеская машина, вернее — только два ее левых баллона.

«Если не промахнусь, можно будет отойти в лес», — подумал Пидмичев и почувствовал, что от этой мысли начинает волноваться. Ему вдруг сильно, до сердцебиения захотелось сейчас же вскочить и побежать к лесу. Именно сейчас, не теряя ни секунды, сейчас, когда, может быть, еще можно спастись. Совершенно неожиданно для себя он вдруг испугался за свою жизнь. Ведь в конце концов он и так сделал достаточно. Имея всего десять патронов, он остановил механизированную колонну, повредил грузовик. Правда, у него осталось еще семь патронов…

Семь патронов! Как это ужасно мало — семь патронов. Но семь патронов из десяти — это много… Он понимал, что если он вскочит и попытается уйти в лес, никто не поставит этого ему в вину, но он знал также и то, что никому, кроме него самого, не почувствовать, как это ужасно много — семь неиспользованных патронов…

А второй грузовик уже подъезжал к первому, и вот сейчас он начнет его объезжать и на какое-то время будет закрыт для стрельбы. Этого никак нельзя допустить. Потянувшись к рукоятке затвора, Пидмичев увидел, что обшлаг гимнастерки разорван и висит, а на руке, чуть повыше запястья, наискосок, пролегла бурая полоса величиной с гильзу, и из нее сейчас хлынет кровь. Он удивился, что не чувствует никакой боли, перевел глаза на дорогу и тут же увидел, что прямо по нему бьет автоматчик, устроившись за колесом поврежденной машины. Он почему-то подумал, что именно этот автоматчик и угодил ему в руку. И выстрелил по нему. Потом выстрелил по машине. В тот же миг глаза его встретили множество ослепительно ярких вспышек, и все загудело вокруг него, завертелось и потерялось в каком-то неестественном багровом свете…

Автоматная очередь убила его наповал.

На войне я очень боялась генералов. Наверное, потому, что они меня обижали. С самого начала и до конца.

Генералы не верили, что накануне войны мне исполнилось полных шестнадцать. Не верили из-за моего роста — метр сорок восемь; из-за худобы, а главное, потому, что у меня не было паспорта, — не успела получить. Как, бывало, попадусь случайно на глаза какому-либо генералу, так начинается пытка: «Кто такая? Откуда? Через какой военкомат попала на фронт?..»

Я отвечаю:

— Ни через какой. Я — доброволец.

А мне не верят:

— Не греши, пигалица. Добровольцы тоже через военкома оформляются.

Ну что ты будешь делать?

А дело было проще пареной репы.

Уже на восьмой день войны над нашим мирным городом ревели наглые «юнкерсы», носились в синем небе юркие злые «мессеры». Бомбили и обстреливали. Наши войска отступали на Старую Руссу.

Жара стояла изнуряющая. Нечем было дышать. Листья на сирени висели, как ошпаренные. Пылища поднималась до самого неба. Брела понурая пехота, тянулись пушки, машины, санитарные крытые фургоны.

Моя бабушка ворчала: «Экая силища прет!.. Бесстыдники, поди, и не стрельнули ни разу по Гитлеру…»

Отходили последние заслоны. Уж отчетливо слышалась пулеметно-ружейная стрельба. И бабка мне категорически приказала:

— Уходи в тыл. Подальше. Где-нибудь там осядешь. Люди не звери, чай, помогут сироте пристроиться к делу.

— А ты как же? — возражала я. — А Галинка с Димкой?

— Да куда я тронусь с малыми детками без гроша ломаного? Может, и не тронут меня, старуху, супостаты. А коль и придется смерть принять, так уж на собственной печине, в своем углу.

Было не до споров. И я, обливаясь слезами, налегке зашагала к железнодорожному переезду, где полосатый шлагбаум задрал вверх безработную руку. Пошла сама не зная куда.

…Мы ехали по проселочной дороге. Мы — это я, военный шофер дядя Петя и строгий молодой лейтенант товарищ Боровик. Мы все трое втиснулись в жаркую кабину и буквально изнывали от духоты и тесноты.

Наша машина широкомордая, приземистая, что квашня, неторопливо карабкалась из колдобины в колдобину и хлюпала горячей утробой: «Хлюп, хлюп, хлюп…»

Я ехала не в тыл, а в отдельный разведывательный батальон. Но не насовсем. После долгих споров и переговоров лейтенант и дядя Петя решили меня обмундировать и незаметно подбросить в штаб их дивизии, а там уж сам начальник штаба полковник Карапетян решит: быть мне бойцом или не быть. И он решил. По его приказу меня зачислили в дивизию воспитанником. Вот тебе и райвоенкомат.

Летом сорок первого года увидел меня под Старой Руссой генерал Комиссаров и рассердился: «Это что такое? Это почему тут такое? Кто позволил?» Я молчу. Только глазами хлопаю. А мой начальник военфельдшер Зуев почтительно объясняет: «Это наш Чижик». Генерал еще пуще: «Я вам покажу Чижика! И… пыжика покажу! Ишь в бирюльки играют. Нашли время. Вон! В тыл! В Уфу! В Иркутск! За школьную парту!..»

Ну и поревела я тогда… В тыл! За что? Почему в тыл? Все на фронт рвутся, а меня в тыл. Это добровольца-то!

Сразу меня не отправили, а по осени попали мы в окружение между Демянском и Лычковым. А когда вырвались из фашистского кольца и пробились к озеру Селигер, нашей дивизией командовал уже другой генерал. Так и осталась я на фронте. Но предприняла кое-какие меры маскировки. Вместо юбчонки надела солдатские штаны-галифе, обрезала косички и зализала челку. Посмотришь издали — чем не боец? Но все равно, как, бывало, завижу генеральские лампасы — так в кусты. Это у меня такой инстинкт самосохранения выработался: от «мессера» — в канаву, от генерала — в кусты…

И все шло как по маслу. Вначале я перевязывала раненых своего стрелкового полка, потом примазалась к пулеметчикам.

18 августа сорок второго года на юге, на реке Чир, началась великая Сталинградская битва. В тот же день войска нашего Калининского фронта перешли в наступление на сильно укрепленный фашистами город Ржев. Задача наша была абсолютно определенной: связать на Ржевском направлении как можно больше вражеских дивизий, с тем, чтобы лишить Гитлера возможности перебросить с нашего фронта дополнительные силы под Сталинград. Дрались мы яростно: уж очень всем нам хотелось помочь героическим сталинградцам.

19 августа у пулемета «максим» на поле боя осталась я одна. Все мои боевые товарищи погибли или были ранены. Немцы контратаковали почти непрерывно. На помощь ко мне подоспел комсорг нашего полка Дима Яковлев. Под вечер фашисты предприняли «психическую» атаку. Шли на наши позиции во весь рост, без головных уборов, с засученными рукавами. Автоматы у животов, в зубах кинжалы. Одним словом, головорезы-смертники. А тут еще на флангах фашисты до наглости близко подкатили радиоустановки с мощными усилителями. Они орали в темпе марша на одной омерзительной октаве: «Хайль Гитлер! Хайль Гитлер!» В общем, картина не для слабонервных. Мороз по коже. Хорошо, что мы с Димой уже всякое повидали.

Наш «максимка» был самым левофланговым. Позиция удобная. Хорошо замаскированная. Мы подпустили «психов» совсем близко, почти как Анка-пулеметчица из кино «Чапаев».

Я уже отчетливо видела их звериные рожи, волосатые руки, небритые подбородки. Казалось, вот-вот бандиты захлестнут наши редкие цепи. Не выдержала, закричала: «Дима, огонь!» И комсорг застрочил с рассеиванием на всю ширину их рядов. Фланкирующий огонь самый губительный, да еще с близкого расстояния. Фашисты заметались. А тут и еще два наших (соседних) пулемета яростно заклекотали. «Психи» не выдержали. Залегли, огрызаясь автоматным огнем, хоть и неприцельным, но зато невероятной плотности. Совсем рядом с нашей позицией разорвалась мина. Дима был ранен осколком в голову. Рана на Диминой макушке была небольшой, но глубокой. Кровь заливала Димины голубые глазищи. Он отфыркивался, как раненый морж в воде, и все торопил меня: «Скорее, чертов Чижик! Не копайся!» — и все рвался к пулемету. Так и не дал перевязать как следует. Опять залег за «максимку». Но тут хищная пуля, ворвавшись в прорезь бронированного щита, клюнула Диму в левый карман гимнастерки, да так, что на секунду материя задымилась. Дима охнул, выплюнул кровавую пену и сполз на дно окопа, судорожно цепляясь руками за обгоревшую траву.

«Психи» снова поднялись во весь рост. Теперь стреляла я. Стреляла до тех пор, пока не закипела вода в кожухе. Из пароотводной трубки хлестал пар. Обжигая пальцы, я с трудом отвернула пробку трубки и спустила из кожуха кипяток. Вставила в приемник новую ленту, перезарядила, но стрелять было нельзя: раскаленный пулемет изрыгает не пули, а бесполезные сгустки свинца. Воды! Во что бы то ни стало воды! Охладить кожух.

Пользуясь минутным затишьем («психи» выдохлись) я оглядывалась по сторонам, ища помощи. И тут прибежал ординарец комиссара Юртаева комсомолец Петя Ластовой. Из ближайшей канавы он принес в двух касках мутную жижу. Ее мы вылили на кожух сверху.

Я взмолилась:

— Петенька, надо еще!

Он молча принес вторую порцию такой же «воды». С сомнением спросил:

— А можно ли этакое заливать в кожух?

— Лей! Некогда разбираться.

Петя по приказанию комиссара полка остался со мной.

— Петя, набивай ленту. Я комсорга осмотрю.

С трудом перевернула тяжелого Диму на спину. Он был без сознания. Пульс прощупывался едва-едва. Но я обрадовалась: жив. Перевязать не успела. Прибежал пожилой санитар. С моей помощью уложил Диму на плащ-палатку, потащил в тыл.

— Контратака! Готовьсь!..

Я очень волновалась. Не от страха, а из боязни, что пулемет откажет. «Максим» капризный, чуть что не так — замолчит. Такие капризы называются «задержками». По уставу задержек насчитывается пятнадцать. Да плюс шесть неуставных. А я знала и умела устранять только две: перекос патрона и поперечный разрыв гильзы. Петя же и вовсе пулемета не знал. И я вдруг помимо своей воли начала заклинать вслух, как шаман, отгоняющий злых духов от стойбища:

— «Максимушка», «максинька», не выдай! Родной, не откажи! Ради бога, не откажи!

Я даже, кажется, перекрестилась машинально, потому что Петя вдруг поглядел на меня с немым изумлением. Потом упрекнул:

— Эх ты, фронтовик!..

Я не помню, как была ранена. Очнулась уже в медсанбате. В ту же ночь меня эвакуировали в полевой госпиталь.

Лечусь одна среди мужчин. Полеживаю, как барыня, в солдатской палате за ширмой из плащ-палатки. От скуки «Боевые уставы» почитываю. «Максимку» своего изучаю.

Но все равно скучища зеленая. И вдруг выздоравливающие солдаты подняли в палате неистовый хохот. Я отдернула плащ-палатку и спрашиваю по-свойски:

— Эй, братцы-кролики, какая вас муха укусила? В чем дело?

— Слушай, пулеметчица, — отвечают хором, — мы тебя на курсы записали.

— Это на какие еще курсы?

— На армейские. Младших лейтенантов, командиров взводов.

— Ошалели! Да какой из меня командир? Да и кто же меня примет?

— Ха-ха-ха! А мы тебя лейтенанту Широкову, который записывал, всучили, как парня!

— Еще не легче. Да вы что, ребята, в самом деле? А если он не поверит и сюда придет?..

— Не придет. Поверил! И бумажку тебе, как парню, выдал. Держи.

…Командир учебной пулеметной роты капитан Бунчиков держит в обеих руках мою «мужскую бумажку», глядит на меня с ехидным подозрением и говорит своему заместителю:

— Лейтенант Широков рехнулся. Девку парнем завербовал.

Мне стало очень обидно.

— Выбирайте, — говорю, — выражения, товарищ капитан! Что значит «завербовал», и какая я вам девка?

— А кто ж ты? Парень, что ли? Надела солдатское галифе, так думаешь и мужчина? Да и не в том дело, что женщина, хотя мы вашего брата и в принципе и по приказу на курсы не принимаем. А тебя и тем более. Погляди на себя: двухпудовый пулеметный станок на себя как взвалишь?

— Обязательно станок, а тело пулемета или, скажем, щит нельзя? Они же легче. К тому же в бою «максимка» на колесах, катится как по маслу…

— На колесах!.. — передразнил ротный. — Что это тебе — телега? Не колеса у пулемета, а катки.

— Да знаю. Это я просто так.

Тут вмешался молчавший до сих пор заместитель командира роты:

— До свидания, милое создание. Привет тому юмористу, который тебя сюда направил. А нам некогда. Делом надо заниматься.

Вот тут-то меня и осенило. Уж очень вдруг захотелось на курсы попасть.

— Хорошо, — говорю, — так и передам генералу-лейтенанту Поленову. Это он меня сюда послал. «Иди, — говорит, — а я брякну». Не верите? Звоните ему сами (шутка ли: по такому пустяку самого командарма беспокоить? Позвони-ка, попробуй. Ха-ха-ха!..).

Признаться, я нашего командарма и в глаза не видела. Только слышала, что генерал-лейтенант Поленов всем генералам генерал. И все его боятся. Уж так строг, так требователен, что и сказать нельзя. Солдат не обижает. Зато с командиров за самую малость шкуру спускает.

Смутились мои мучители. Стали шептаться. И позвонили не командарму, а начальнику курсов и ему напомнили о генерале Поленове. Не знаю, что ответил начальник.

Командир роты все еще с кислой миной, но уже без прежней уверенности говорит мне:

— Да ты и пулемета-то не знаешь…

— То есть как это не знаю, когда я ранена за пулеметом! Знаю. Что хотите спросите — отвечу. — А про себя: «Пронеси и помилуй! Только б не про «задержки»…»

Но ротный, не желая принимать меня всерьез, отмахнулся хмуро. Шумно вздохнул. Не хотелось командиру роты меня принимать. Ох, как не хотелось! Его заместитель развел руками: дескать, сие от нас не зависит. Он так резюмировал наши затянувшиеся переговоры:

— Чего хочет женщина — того хочет сам черт. Предупреждаем: ни поблажек, ни скидок, ни особых условий не будет. В случае жалобы на тебя или от тебя вылетишь пробкой туда, откуда свалилась на наши бедные головы. Ясно?

— Так точно! — гаркнула я, не помня себя от радости.

Так я стала курсантом. А на курсах три учебных роты: стрелки, разведчики, пулеметчики. В каждой роте по три взвода, в каждом взводе по тридцать три штыка, и только в нашем, пулеметном, для ровного счета — я в придачу. Однокурсники приняли меня довольно добродушно: чего, дескать, не случается на войне. Иные удивлялись: «И куда ты, пигалица этакая, лезешь? Перевязывала бы своих раненых на здоровье». Иные посмеивались: «Как в кино «Сто мужчин и одна девушка». Я отшучивалась: «Если бы да кабы только сто!» Впрочем, мне было безразлично, ведь и в родном полку, находясь одна среди мужчин, я чувствовала себя вполне в своей тарелке. И очень не любила, когда мои однополчане меня жалели или уж слишком опекали. Так и тут. Я старалась ничем не выделяться среди своих новых товарищей, но ни в чем и не уступала. Держалась на равных. Одним словом: курсант как курсант. Но у старшины пулеметной учебной роты, видимо, мнение на сей счет было иное. Это он — Нецветаев — кадровик-сверхсрочник: плечи — косая сажень, усы, как у Буденного, грудь колесом, — каждое утро кричит спозаранок под окнами нашей взводной казармы-сарая:

— Тридцать три с «недоразумением», выходи на перекличку!

Тридцать три — мои товарищи — курсанты. А недоразумение — это, по мнению старшины, я. Он был абсолютно уверен, что никакого командира из меня не получится, что это просто блажь и пустая трата времени и казенных денег. Но все-таки на всякий случай осторожный и требовательный службист почти каждый вечер после отбоя дрессировал меня на плацу при луне.

— Смир-р-но! На пле-чо! К ноге! Довернуть приклад! Не заваливай штык — ты ж не баба! Кру-го-ом! Отставить! Раз тебе выпала мужская планида — мужчиной и будь…

С последним доводом товарища старшины я вполне согласна и потому в ответ на все его замечания и ехидства — ни гугу.

Если уж рассказывать о рядовом Кирееве, то начать следует, пожалуй, с майора Дульникова.

Роста майор был высокого. В плечах — от погона до погона все четыре перегона. (Знаете — какие перегоны? Железнодорожные!) А голос у него был — что самая большая труба в оркестре. Правда, пользовался он им редко. Даже, вроде, стеснялся своего баса. С офицерами, с солдатами разговаривал тихо, спокойно. И хотя был строг, дотошлив, до каждого пустяка ему дело, но зря никого не ругал, вспыльчивости за ним не наблюдалось, выдержку имел завидную. Да иначе и нельзя: майор Дульников был заместителем командира полка по политической части. Положено ему было каждого солдата знать, каждому быть старшим товарищем. На деле быть товарищем, а не просто по долгу службы.

И своих солдат майор знал. Всех до единого. Как учитель в классе каждого своего ученика знает. И тех, что сейчас за партами сидят, и тех, что давно уже школу окончили, разъехались кто куда. В полку за три года войны тоже не мало солдат переменилось. И хорошие были солдаты, и всякие… В основном — хорошие. Когда полк в бою, с утра до ночи в опасности, тогда, считай, все солдаты хорошие. Кто бы там с каким характером ни был, а на переднем крае — все за одного, один за всех, каждый за свою землю сражается, каждый старается воевать как можно лучше. Ну, а если полк в тылу, на переформировании, на учении, тут попадаются и «всякие»… Один никак технику не освоит, другой в строю ходить не любит, третий по дому соскучился, все его в самоволку куда-то тянет… Этих майор Дульников знал особенно хорошо.

Когда же ему доложили: что так, мол, и так, Киреев это… — Дульников сразу представил себе тощего Киреева в старом замусоленном ватнике. Ватник — как шар. Из него тонюсенькая шея торчит и не голову, а огромную шапку держит. Какую-то невоенную шапку с белыми заячьими ушами. Шапка на глаза лезет, на макушке крутится, звездочка частенько не на лбу, а где-то на затылке. Так и хочется скомандовать: «Сам на месте, а шапка кру-гом!»

— Киреев?.. Как же так — Киреев?

Майор прошелся из угла в угол тесного квадрата землянки, потер рукой виски, словно пытаясь понять: как же такое могло случиться? Да так, видимо, и не нашел ответа.

Уж кого-кого, а Киреева он знал преотлично. Они с ним вроде как два противоположных полюса были — плюс и минус. У майора — рост, сила. Старшина для него по всем интендантским складам шинель отыскивал — все малы. У Киреева — все наоборот. Старшина так и не нашел ему подходящей шинели — все велики. Потому-то и ходил Киреев в ватнике. С голосами — та же картина. У майора — бас, басина, басище! А у Киреева…

Вот теперь как раз самая пора об этом Кирееве рассказать.

Если говорить честно, то фамилию-то его не каждый и знал. Майор знал, старшина знал, а остальные — от солдат в роте до командира батальона — все звали его просто Шептало. Есть такой механизм в винтовке. Почему так механизм назвали — сказать трудно. Почему Киреева тем же именем величали — яснее ясного. Прилипло к нему это «шептало» намертво. Так и говорили:

— Шептало ко мне! Двери наладить надо: отсырели, не закрываются.

До войны Киреев плотником был и руки имел золотые. Сам хвастался:

— Топором мы все могём. Часы не могём — топор не влазит.

Но, впрочем, если бы ему дали в починку часы — наладил бы! Все умел Киреев. Мастер был — так мастер!

Только вот с голосом ему не повезло. Где-то еще в детстве так он крепко простудился, что совсем голос потерял. Захочет сказать что-нибудь — хрипит, хрипит, а слышимости никакой. Может быть, потому и казался он каким-то нелюдимым, замкнутым. Замкнешься тут, когда вместо голоса у тебя один шепот!..

Конечно, для солдата голос — не самое главное. Команды громкие подавать — это дело командиров. Солдату их только выполнять нужно. Голос тут ни к чему, тут уши важнее. Но, что ни говори, как-то все-таки неудобно без голоса, неловко.

В полк Киреев пришел во время формирования, из госпиталя. И когда кто-то сказал про него: «Шептало», — он даже и не обиделся. Верно, и раньше в других полках величали его тем же именем. Да и характер у него, хотя и замкнутый, а покладистый был, сговорчивый, тихий. Все винтовку изучают — и он изучает. И хотя с этой винтовкой он уже три года провоевал, знает ее до последнего винтика, раз приказ — изучает. На тактике скомандуют: «Ползи!» — ползет, к земле прижимается, вот-вот сейчас в кротовую нору влезет. И кому какое дело, что по-пластунски-то он уже, наверное, сто километров прополз!.. Раз надо — значит надо.

С майором Дульниковым он познакомился вскоре.

Назначили его дневальным. Стоит Киреев у тумбочки рядом с ружейной пирамидой, а в роте идет чистка оружия: в самом конце казармы на специальных столах бойцы винтовки чистят. Запихивают шомполами паклю в канал ствола, шуточками перебрасываются, разные истории вспоминают.

Тут как раз и вошел майор Дульников.

Дневальный, конечно, первым его заметил.

— Рота-а, смирна! — кричит. И с докладом: — Товарищ майор, первая рота, согласно распорядку дня, производит…

Майор не дослушал и:

— Отставить!

По уставу это значит: начинай все сначала. В первый раз не получилось. Повторить надо. Ну, Киреев опять:

— Рота-а, смирна!..

Никакого «смирна» не получается. Чистят солдаты винтовки, звякают разными железками, разговаривают — и не слышат.

Киреев вовсю старается:

— Товарищ майор, первая рота, согласно распорядку дня…

— Отставить! — говорит майор. И сам уже кричит: — Рота, смирно!

Его-то бас, конечно, все услышали. Даже, наверное, в соседней казарме головы повернули.

Потом у майора с командиром роты разговор был в канцелярии: что с этим Шептало делать? С одной стороны, раз он солдат — положено ему нести караульную службу. А с другой — куда его, такого безголосого, в дневальные? Никакой службы не получается, смех один.

Больше Киреева к тумбочке у пирамиды не ставили. И уж если рота шла в караул, пост ему выбирали самый дальний — у бензосклада.

Только и там его голос подвел. Чуть он майора Дульникова не пристрелил.

Знаете, как внезапные проверки караулов проводятся? Вот то-то и главное, что внезапно! К тому же, как правило, ночью. Да еще и погода выбирается самая паршивая: дождь, туман, снегопад какой-нибудь…

Тогда как раз вьюга была.

То, что майор Дульников был командир строгий, дотошный, — это вы уже знаете. А проверять несение караульной службы было у него просто любимым делом. Взял он тогда начальника караулов, и пошли они по постам.

Стоит Киреев и видит вдруг сквозь снег: идут двое. Кто такие? До смены еще рано. Да и не двое должны прийти, а четверо: разводящий и трое часовых. А тут двое… Конечно, забеспокоишься! Полк хоть и не на фронте, а все равно в прифронтовой полосе стоит, мало ли каких диверсантов подослать могут! Взорвать бензосклады.

Щелкнул Киреев затвором и кричит:

— Стой! Кто идет?

В ответ ни звука. Только вьюга гудит.

— Стой! — опять кричит. — Кто идет?

Он им: «Стой!» — а они идут.

— Стой! Стрелять буду!

А они идут. Сквозь снег видно: две тени. Все ближе, ближе.

Крикнул Киреев еще раз: «Стрелять буду!» — да и выпалил. В воздух, разумеется. Предупреждающий выстрел дал.

Тени остановились. И даже вроде попятились.

«Удрать хотят, — подумал Киреев. — Ну уж это не выйдет».

«Трах-бабах!»

Тени — хлоп в снег — и лежат.

— Эй! — слышит. — Отставить! Прекратить стрельбу!

Киреев на заячьей своей ушанке тесемочки развязал, в оба уха слушает. Прекратить? Сдаются, что ли? А как же их в плен брать? С поста-то уходить нельзя! Прикинул все и снова кричит:

— Не вставать! Лежать! Стрелять буду!

Вовсю кричит.

Только это ему кажется, что вовсю. На самом-то деле в двух шагах ничего не слышно. Тени так и решили, наверное, что часовой все понял, можно подниматься. Зашевелились. На корточки встали. А тут снова:

«Ба-бах!» — поверх их голов.

Ну, что оставалось майору делать? Так и лежал в снегу рядом с начальником караула. До тех пор, пока на выстрелы разводящий с тремя бойцами не прибежал.

Киреева потом в штаб вызывали. Пришлось ему письменно на листочке все объяснять. Два часа писал, устал даже.

А вскоре и формирование закончилось, полк поехал на передовую.

И прямо в наступление. Бои тогда уже на территории врага шли, в Восточной Пруссии. Тяжелые были бои. Фашисты такую оборону построили, что не вдруг прорвешь. Умение воевать тут большое требовалось.

Командиры наши к этому времени, верно, здорово воевать научились. А вот солдаты в полку, как на грех, все новобранцы! 1925 года рождения. Таких, как Шептало, на всю роту было раз, два — и обчелся.

Да и убыль пошла — никуда не денешься, война ведь. В первый же день боев командира роты в госпиталь отправили. Командир киреевского взвода роту принял, вместо себя старшину оставил. Старшины — они ведь такие: все умеют. И обмундированием обеспечивать, и командовать боем, если доведется.

Киреева тоже хотели командиром отделения поставить — по опыту службы, да вспомнили, какой у этого Шептало «командирский» голос, и другого назначили. А его — связисту помогать.

В наступлении связь — самый важнейший участок. Все управление боем на ней лежит. Оборвись связь — худо придется. Воевать-то, конечно, каждая рота все равно будет старательно, да ведь на свой страх и риск куда продвигаться? куда поворачивать? что прикрывать? кого поддерживать? Без связи разброд получится, а не наступление. Поэтому связистов и берегли пуще глаза. Поэтому и Киреева в помощники к связисту назначили: прикрывать в бою, помогать катушки с проводами таскать.

Только больно уж отчаянный ему напарник попался: молодой, неосторожный. В наступлении связь должна сразу за ротой следовать, а он чуть не впереди всех со своими катушками! Хоть за провод его держи, чтобы первым в Кенигсберг не умчался. Один раз так даже впереди танков оказались. Выскочил где-то по флангу роты и Киреева с собой утащил.

Залезли в воронку, оглянулись — мать честная! — свои же танки на них наступают. Бьют, правда, не в них — туда, дальше, где немецкие орудия отстреливаются. Зато снарядов над головами — что пчел на пасеке: свои, чужие, свистят, шипят…

Киреев тоже шипит.

— Балда ты, — шипит, — куда упер? Роту без связи оставил. Вдруг ротный генералу понадобится? Как ты ему трубку дашь?

Связист не слушает. Привык уже к Кирееву: все равно ничего у него не разберешь. В таком-то грохоте. Сам вовсю в трубку кричит:

— Ласточка! Ласточка! Я — Лебедь! Тут у кустов орудие противотанковое. Скажи там, чтобы левее дали.

— Ласточка! Ласточка! Оглох, что ли, пень трухлявый?! Доложи там: немцы по ложбинке наперерез нашей третьей роте бегут. Огонька бы туда!

— Ласточка! Ласточка! Вижу два пулемета. Один у валуна, другой правее чуть!

Совсем уже из ротного связиста в артиллерийского корректировщика переделался.

Как на беду, и танки остановились: больно уж сильный огневой заслон.

— Ласточка! Ласточка!

Ни ответа, ни привета.

— Линию перебило где-то! — чертыхнулся связист. — Держи трубку, я поползу.

Киреев трубку взял, к уху приложил:

— Ласточка! Ласточка!

Молчит трубка. Обидно. Столько вокруг звуков разных, и только она одна молчит.

— Ласточка! Ласточка!..

Выглянул Киреев из окопа, ищет связиста глазами. Где он? Вон ползет. Ужом извивается. За танками уже юлит. Одной рукой землю под себя гребет, другой провод держит. Ага! Замер чего-то. В карман полез. За изоляционной лентой, наверное.

И тут же в трубке загудело:

— Лебедь? Лебедь? Я — Ласточка. Слышите меня?

— Слышу! — хрипит Киреев. — Ласточка! Я — Лебедь!

А в трубке:

— Лебедь? Почему молчите? Где маневрирующий противник?

По голосу, вроде, сам командир полка.

— Здесь противник! — кричит Киреев. — Рядышком. Залег сейчас. Пулемет у большого валуна.

— Лебедь? Лебедь? Кто у аппарата? Можешь ты нормально говорить или нет?

— Никак нет, — хрипит Киреев. — Сейчас связист назад приползет, он может.

Тут и танки зашевелились. Повернули к тем немцам, что наперерез норовили. Обогнули воронку — и вперед.

Связист следом в воронку бухнулся. Ухватился за трубку, подул в нее.

— Есть связь? — Киреева спрашивает.

— Есть, — хрипит Киреев. — В одну сторону.

— Чего, чего?

— Сейчас в две будет.

После боя он сам к старшине обратился: не годен, мол, в связисты, прошу назад — во взвод.

А еще через день и случилось это самое, от чего майор Дульников в некоторое замешательство попал.

Медленно, но полк все-таки продвигался вперед. Двигался, пока не встала на его пути какая-то плешивенькая высотка. С нашей стороны — вся голая, хоть шаром покати, с той, с другой, лесок виднеется. Вроде прически. Маленькая такая высотка, отлогая, но очень вредная. Фашисты на ней укрепились, пулеметы поставили — косят и косят. Во взводе Киреева старшину ранило, девушка-санинструктор в тыл на плащ-палатке потащила.

Цепь взвода сначала по полю рассыпалась, потом в кучу сбилась, и куда-то ее все влево, влево заносить стало, от других взводов в сторону. На бегу-то да под огнем поди сообрази тут, куда тебе бежать надо. Старшина за этим следил, а тут — нет его…

Плюхнулся Киреев на землю, отдышался немножко, голову поднял — вроде тихо. Бой где-то правее идет, свои все рядом лежат, носами к противнику. Тоже запыхались — передохнуть надо. А противник? Что-то и не видно его совсем. Ей-ей, пустое пространство! Еще бы метров сто пробежать — и как раз у этой проклятой высотки в тылу. А уж оттуда-то ее!.. С той-то стороны склон у высотки лесистый, там вверх незаметно можно.

И вроде противник взвода не видит…

Только так Киреев подумал…

«Фьють! Фьють!» — мины.

Обнаружили, значит. Накрывают. По квадратам бьют.

Лежать теперь — дело самое гибельное. Накроют — уже не встанешь. А если не двигаться, накроют обязательно. Надо куда-то побыстрей. Или назад отсюда, или туда — за высотку.

Только и встать никаких сил нет. Рвется кругом земля, дыбится черными фонтанами взрывов. Грохот прижимает, прижимает к полю, вот-вот совсем вдавит. Попробуй тут поднимись!

Но надо, надо вставать!

Молодые, необстрелянные, не понимают. Лопатки достали, закапываются. Да разве успеть? По квадратам ведь лупит. Один — недолет, другой — перелет, третий еще, может, сбоку ляжет, а уж четвертым-то определенно накроет. Бывал под таким огнем Киреев, знает.

Не выдержал, вскочил он с земли:

— Вперед!

И побежал.

Молодые, необстрелянные, тоже лопатки побросали — и за ним.

Броском из-под огня выбрались.

А Киреев снова:

— Вперед!

И за высоткой уже.

Враг наступал.

В окрестностях города жители рыли рвы. Слышен был дальний гул орудий. В небе реяли самолеты.

Копая землю, бухгалтер Наумов беспокойно поглядывал в небо: кто их там разберет — свои или чужие? Со вчерашнего дня вражеские самолеты налетали сюда трижды, сбрасывали бомбы, строчили из пулеметов. И теперь, едва доносилось передававшееся связистами «трево-о-га!», Наумов был в числе первых, убегавших в кусты.

— Береженого бог бережет, — отвечал он на насмешки, когда тревога кончалась.

Бухгалтер Наумов был человек неплохой, ценный работник, но было в нем нечто такое, что заставляло окружающих над ним посмеиваться, — нечто старомодное, несмотря на то, что лет ему было всего пятьдесят с небольшим.

Отдыхая на сеновале после непривычной для него работы землекопа, он развлекал усталых товарищей рассказами о своей прошлой жизни. Рассказывал он не о том, о чем мог рассказать человек его возраста, современник мировой войны и революции. Да и что, собственно, мог он о них знать? От империалистической войны он, по собственному выражению, уклонился, во время гражданской войны служил где-то в глубоких тылах. Рассказывал Наумов все больше о мирной спокойной жизни, об удобствах и об уюте, какими была полна его жизнь когда-то и какими он упрямо старался окружить себя и сейчас.

Забавно: он и сюда, на земляные работы, явился как на пикник — в люстриновом пиджаке, с резиновой надувной подушкой, с термосом через плечо.

— Герой из меня не выйдет! — посмеивался он над собой.

Однако лопатой Наумов работал прилежно, и товарищи прощали ему его люстриновый пиджак, подушку, термос и улепетывание в кусты.

Проработав неделю, Наумов ушиб ногу. Ушиб был сравнительно легкий, но лопату пришлось все же оставить. Наумова хотели отправить в город, но он наотрез отказался: все учреждения здесь, незачем бухгалтеру одному торчать в городе, нога скоро поправится.

А когда появилась необходимость в сирене, которая заменила бы связистов и освободила их для работы с лопатой, Наумов, пренебрегая больной ногой и тремя километрами расстояния, вызвался пойти за сиреной.

Обливаясь потом, с тяжелой сиреной на плече ковылял Наумов по пыльной дороге, возвращаясь к месту работы. Полдневное солнце слепило глаза. Наумов с вожделением поглядывал на тенистый лесок, тянувшийся вдоль дороги. И хотя нога у него болела и дорога лесом, он знал, была длиннее, он все же свернул на эту дорогу.

Хорошо было в лесу! Было прохладно, приятно пахло смолой и брусничным цветом. Щебетали птицы. Наумов спустил сирену на землю, присел на траву. Не слышно было дальнего гула орудий, гудения самолетов. Свежая густая трава манила на отдых. Наумов лег на спину и замечтался.

Сирена!

Слово это Наумов впервые узнал еще мальчиком, читая о странствиях Одиссея. Так назывались морские девы, своим пением завлекающие мореплавателей на гибель. Годы спустя, будучи молодым счетоводом, Наумов попал в ресторан, и здесь, к своему удивлению, услышал, что сиренами друзья его называют веселых ресторанных певиц. Конечно, Наумов знал, что слово это означает также сигнальный прибор на судах, но так как ездить на судах ему не приходилось, а к книге об Одиссее он не возвращался, то оно запечатлелось в его памяти связанным с чем-то веселым и легкомысленным. И только теперь, когда началась война и пронзительный вой сирены раздался в ночной тишине, возвещая опасность, сердце болезненно сжалось, и он ощутил сирену своим врагом, оторвавшим его от удобной, уютной жизни. А сейчас — точно судьба посмеялась над ним — он лежал рядом с сиреной!

Так пролежал Наумов с четверть часа, как вдруг услышал поблизости негромкий лязг железа.

Он полюбопытствовал и, подойдя к опушке перелеска, выглянул сквозь листву.

«Бежать!» — было первой мыслью Наумова.

На прогалине стоял самолет — черный крест на боку, черная свастика на хвосте. Три немецких летчика возились подле машины.

Самолет этот, потерпев аварию, незаметно приземлился на широкую лесную прогалину, и немцы прилагали усилия, чтоб устранить неисправность и улететь. Один из летчиков возился у пропеллера. Офицер, стоя рядом с ним, давал ему указания. Дело шло к концу. Третий летчик, собрав часть инструментов, полез в кабину.

«Бежать, бежать!» — думал Наумов.

Он резко повернулся и застонал: проклятая нога! Немцы услышали подозрительный звук и насторожились. Офицер вытащил револьвер.

— Там кто-то есть, — сказал он, вглядываясь в листву. Наумов замер. Ему казалось, что офицер смотрит прямо на него.

«Не шевелиться и ждать…» — думал он, затаив дыхание.

— Поторопитесь! — приказал офицер работавшему у пропеллера.

«Ждать…»

Наумову было страшно. Он чувствовал себя одиноким. Он представил себе своих товарищей, роющих рвы, ему захотелось быть с ними.

Он вдруг подумал, что им угрожает опасность, что самолет несет им смерть. Он забеспокоился. Допустить этого нельзя, ни в коем случае! Нужно бежать к ним предупредить. Но как бежать с больной ногой? Как их предупредить? И вдруг в голове у него мелькнула мысль: сирена! Как это он сразу не сообразил!

Не спуская глаз с фигуры офицера, Наумов стал пятиться в глубь перелеска. Он осторожно поднял с земли сирену, принялся вращать ручку. Но вместо обычного звука сирены раздались лишь негромкий скрип и шипение.

«Испорчена!» — с досадой подумал Наумов.

Шипения и скрипа было, однако, достаточно, чтоб убедить немцев, что в лесу кто-то есть. Офицер направил револьвер в сторону перелеска. Стрелять он все же не спешил, боясь звуками выстрелов привлечь внимание, быть обнаруженным.

Наумов стал вращать ручку быстрее — и вдруг пронзительный звук воздушной тревоги с силой вырвался из сирены, спугнул лесных птиц, пронесся сквозь лес на просторы. Сердце Наумова радостно заколотилось.

У самолета засуетились. Офицер на мгновенье прислушался, затем стал стрелять в сторону, откуда неслись звуки. Он понимал, что самолет обнаружен и что теперь звуки выстрелов уже не опасны. Стрелявший был опытен и осторожен: опасаясь засады, он не двинулся к лесу, а, опустившись на одно колено, стал размеренно слева направо простреливать перелесок. Звуки сирены служили ему хорошим ориентиром.

Наумов слышал свист пуль. Одна из них, взвизгнув, ударилась подле него в ствол дерева.

«Хоть бы услышали наши», — с тоской подумал Наумов, вращая ручку сирены.

Офицер крикнул сидевшему в самолете:

— Огонь!

Пулеметная очередь резнула листву. Что-то кольнуло Наумова в руку. Узкая струйка потекла из рукава. Боль не показалась Наумову сильной, и он хотел продолжать вращать ручку, но рука его отказалась повиноваться. Он взялся за ручку левой рукой. Его обожгло в плечо, теперь боль была сильна, он стал валиться на землю.

Сирена умолкла. Умолк и пулемет. Пули перестали свистеть. Наумов почувствовал облегчение.

Но тут в тишине послышался лязг металла.

«Опять взялись ремонтировать, сволочи!» — понял Наумов.

Он знал, что стоит ему сделать движение — снова застрочит пулемет, засвистят пули. Он сознавал, что он ранен, но может выздороветь, жить. Он сознавал, что жизнь его может быть спасена, если он будет лежать тихо. Конечно, нужно лежать тихо, не шевелясь. Он имеет на это право, — разве не предупредил он своих товарищей звуком сирены?

Лязг железа сменился прерывистым жужжанием пропеллера.

«Сейчас улетят…»

И тут его охватило сомнение.

«А что, если сирену не услышали? Самолет полетит бомбить наших… Чего же я жду?» — встрепенулся он вдруг и, потянувшись к сирене, пытался вращать ручку лежа. Это ему не удалось, и он, превозмогая боль, держась за ствол деревца, поднялся, упрямо взялся за ручку. И снова пронзительный звук воздушной тревоги, казалось, еще более резкий, чем прежде, вырвался из сирены, пронесся сквозь лес на просторы. И точно в ответ сирене снова застрекотал пулемет. Наумов почувствовал удар в поясницу и потерял сознание.

Бессмысленно было стрелять, но от злобы к тому неизвестному, кто раскрыл их присутствие, кто завываньем сирены призывал на них гибель, кто был, казалось, неуязвим, немцы стреляли.

Когда они были готовы подняться в воздух, они увидели над собой советские истребители.

Люди, прибывшие к месту, где горел немецкий самолет, нашли Наумова. Он лежал ничком, безмолвный, обхватив руками сирену. Его люстриновый пиджак был в крови. Когда Наумова поднимали на носилки, вслед за ним потянулась зажатая в его руках сирена. Нужно было сделать усилие, чтобы вынуть ее у него из рук.

Когда мне это снится, я обязательно просыпаюсь. Но прежде чем заснуть снова, я начинаю вспоминать, в который раз, всю эту историю в подробностях. Она уже обкаталась в моей памяти и стала привычной, как некий мостик, перекинутый между теми далекими событиями и сегодняшней моей жизнью. Ведь от прошлого не уйти, — мы перед ним беззащитны, оно беспощадно по отношению к сегодняшнему нашему дню, как напоминание и предостережение.

Я вижу рваное низкое небо с клубами черного дыма, полуобнаженную от снега апрельскую землю, развороченную траками, поломанные и расщепленные осколками снарядов сосны, примятые кусты краснотала и слышу сквозь грохот артиллерийской перестрелки скрежет и гудение танковых моторов, только что ушедших с командного пункта полка, с десантом на броне, в наступление. Я вспоминаю лица десантников, с которыми мы только что разговаривали перед боем, и особенно — высокого курносого парня, которого десять минут назад общелкивал своим «фэдом» со всех сторон мой спутник и друг, мой товарищ по фронтовой газете Коля Хандогин.

— Мне цыганка нагадала до девяноста лет прожить, — говорил парень и смеялся, и пухлые губы обнажали белозубый рот, и голубые глаза светились, и он крутил цигарку так, как ее крутит крестьянин, собираясь отдохнуть на сенокосе перед новым прокосом.

— Я заговоренный. А им каюк! Им все равно не удержаться…

У Коли Хандогина кончилась вся пленка. Наступление идет полным ходом, и командир полка собирается переносить дальше свой командный пункт. Мы сидим у него в землянке. Песок все медленней течет через накаты. Толчки от взрывов все реже.

— Сейчас пойдет санитарная машина в Рыбацкое, — говорит командир. — На ней и доберетесь, а теперь посошок на дорогу.

Мы пьем из оловянных кружек обжигающий глотки спирт и выходим наружу.

Солнце бьет через просветы в тучах и дыму по-весеннему ослепительно.

В кювете сидит наш знакомый парень, расставив ноги, упираясь в землю тяжелыми каблуками кирзовых сапог, уперев локти в колени. В правой руке между крупными заскорузлыми пальцами еще дымится «козья ножка». Я поднимаю глаза выше и начинаю мигать. Я не вижу у парня головы. Я только вижу хлещущую из воротника шинели кровь.

…Так мы и не нашли голову парня.

Да ее и некогда было искать.

Шофер санитарной полуторки завел мотор, и мы, примостившись на подножках, тронулись.

Колеса буксовали. Машину мотало. Раненые, подвешенные в кузове на брезентовых носилках в три ряда, стонали и ругались. А в моих глазах все маячило безголовое туловище парня и булькающая из шеи кровь, как будто он хотел сказать:

— Я заговоренный.

Раза два мы помогали шоферу выволакивать застрявшую в разъезженной грязи машину. Рубили кусты и бросали под колеса. Машина трогалась. Раз пять над нами с треском разбухали облачка шрапнели. Не доезжая до Ижоры, машина застряла окончательно. Шоферу стал помогать подоспевший тягач.

Мы решили идти пешком по целине.

Земля с редкими клочками опаленного толом желтого снега чавкала под нашими каблуками. Ветер был свеж и резок. Выглядывающее из туч солнце пронзительно. Клубы дыма вставали где-то сзади нас и низко стлались по земле. Грохот доносился глуше.

Мы шли молча и вдруг, не сговариваясь, на ходу задрали головы.

Где-то в вышине над нами звенел жаворонок.

Мы переглянулись, улыбнулись и пошли на песню.

В ней было и забытье, и торжество, она помогала заново обретать ощущение естественной жизни.

— Стой! — закричал Коля Хандогин таким голосом, что я так и остался стоять на одной ноге, не решаясь опустить вторую. Я взглянул вниз и застыл. Серебряная песня жаворонка завела нас в минное поле когда-то проходившего здесь переднего края. Оттаявшие противопехотные мины с усиками перетянутых проволок, как вспаханная картошка, валялись и спереди и сзади нас на обнаженной земле между скрюченными, наполовину размытыми трупами немцев.

Сколько времени и как мы выбирались с минного поля, я не помню.

Помню, когда мы подошли к эвакопункту в Рыбацком и присели отдохнуть, подошла оставленная нами полуторка. Выбежавшие к машине санитары прежде всего выволокли из кабины шофера. Он был мертв, но у него хватило силы ровно настолько, чтобы довести машину. Очевидно, немец достал его шрапнелью.

Потом я написал стихи о том, как «доставившего раненых шофера вносили санитары в медсанбат», и большое стихотворение «Весна», которое заканчивалось словами: «Прекрасен мир и вечен человек!», но к этому рассказу стихи имеют косвенное отношение.

Вот и воя история, а на то, что мы с Колей Хандогиным сейчас немного чаще, чем другие, смотрим под ноги, на это не стоит обращать внимания.

В один из блокадных дней в полевой госпиталь прибыл командующий армией — обходил палаты, беседовал с солдатами и офицерами. Он остановился возле койки, на которой лежал коренастый, широкоплечий парень с большими крепкими руками.

— Здесь у нас сержант Василий Мокин. Герой! — с некоторой торжественностью в голосе доложил начальник госпиталя. — Скоро на выписку.

«Мокин… Мокин…» Генерал вспомнил смельчака, которому несколько месяцев назад вручал орден перед строем. О подвигах отважного пулеметчика много говорили на фронте, писали в дивизионной газете, в армейской. И как «языка» на себе принес, и как в одном бою больше тридцати фашистов уложил, и как поймал гранату, брошенную гитлеровцем, да тут же швырнул ее обратно с возгласом: «Возвращаю с благодарностью!» Трижды был ранен Мокин, но раны храбрых заживают быстро, и он снова возвращался в строй, в свою родную часть.

Теперь нельзя было без горечи и боли смотреть на обезображенное, в рубцах и шрамах, лицо Василия.

— Не узнали, товарищ генерал, — мрачно сказал сержант. — Теперь я и сам себя не узнаю. Красоты маловато.

— Ты — солдат, — мягко ответил командующий. — Твоя красота — в том, что ты жизни своей не жалеешь для народного счастья. А все остальное само приложится.

— Как же, приложится, — тихо повторил Василий, и на его лице появилась гримаса. Видимо, он пытался улыбнуться.

— А до войны кем работал?

— Каменщиком он был, товарищ генерал, — включился в беседу один из раненых. — Тут приезжал из воинской части старый друг Василия, гостинцы ему привозил, так говорит — на стройке, бывало, за ним никто поспеть не мог. Медведем звали за силу. И за красоту девушки очень уважали.

Командующий тепло попрощался с Василием и его товарищами. В другие палаты заходить не стал, а прошел прямо в кабинет начальника госпиталя. И все сопровождавшие его втиснулись туда же.

— Может, и правильно переживает сержант? — задумчиво сказал генерал. — Мало ему душевной красоты. Надо, чтобы такой геройский парень и лицом был хорош. Кончится война, вернется он в родные места, будет новые дома строить. Пусть все на него заглядываются. — Он помолчал и продолжил: — Умеют ведь медики такие операции делать. Пластические, что ли. Может, и ваши хирурги Мокина отремонтируют, чтоб еще красивее стал, чем до ранения. Попробуйте.

Командующий уехал, оставив врачей в смятении. Он, правда, сказал: попробуйте. Но кто же не знает, что просьба генерала равносильна приказу.

Через два дня начались ожесточенные бои, и об этом эпизоде мне пришлось забыть. Лишь месяца через три попал я в тот же госпиталь.

— Чем завершилась тогда история с сержантом Мокиным? — спросил я знакомого хирурга. — Как он выглядел после пластической операции?

— Какая, к дьяволу, операция, — чертыхнулся врач. — Ничего не было. Когда мы сообщили сержанту, что ему придется задержаться в госпитале, он только замахал своими огромными ручищами. А потом сказал: «Правильно говорил командующий: не в красоте счастье. Главное — врага бить покрепче, поскорее прогнать его с нашей земли, остальное само приложится. А девушки… Пусть полюбят и в рубцах. Стыдиться мне нечего». И вскоре выписался. А спустя неделю отличился в жарком бою и был представлен к новой награде.

Не знаю, где ты теперь, гвардеец Василий Мокин? Только уверен, что любят тебя и со шрамами на лице — боевыми отметинами мужества и отваги.

И если начинают при мне спорить, выяснять, в чем подлинная красота человека, я вспоминаю сержанта Василия Мокина.

Была в суровые военные дни у бойцов Ленинградского фронта особая тема разговоров — о детях блокадного города. Каково им там, в кольце окружения, под фашистскими бомбами и снарядами?

А питомцы детских садов по нескольку раз топали ночью в бомбоубежища, стараясь не плакать, рисовали танки и самолеты, а каждого военного первым делом спрашивали: «Сколько ты убил фашистов?»

В те дни кто-то привез на фронт историю об устной анкете, которую провели среди семерых малышей: кем они хотят быть? Шестеро заявили: моряками, летчиками, танкистами. Седьмой ответил категорически — поваром…

Сохранилась в моем блокноте и такая запись.

Из уст в уста передавались тогда короткие ребячьи диалоги — своеобразные отклики на грозные события. Мой блокнот сохранил некоторые из них.

Знаете ли вы, друзья, чем бывала для фронтовика весточка из тыла, особенно — приятная весточка? Письмо из дому не только разжигало желание крепче громить врага, но и придавало силы, чтобы сделать это скорее.

В одной из центральных газет как-то привели имя и фамилию боевого разведчика, не получающего писем, указали номер его полевой почты. И пошло-поехало. Вскоре вручили ему пачечку корреспонденции, потом пачку, потом письмоносец высыпал ему целую сумку, затем стали приносить весточки неизвестных друзей мешками. Всего прибыло более десяти тысяч посланий — так горячо откликнулись люди на короткое газетное сообщение.

Разные шли письма на фронт, и, вероятно, о многих можно было бы рассказать интересные истории.

Как и другие ленинградские работницы, отправила на фронт письмецо и Марья Васильевна, подписалась: «Маша». Шел этой Маше 68-й годок. Но она не собиралась сдаваться. От эвакуации отказалась. Законно гордилась тем, что сыновья и внуки на фронте, а ее труд пригодился в осажденном городе. В домоуправлении теперь частенько обращались к ней. Не одному дистрофику помогла она закрепиться на этом свете — приносила хлебный паек, топила, убирала. И все — безвозмездно. Или, как сказали бы сегодня, на общественных началах.

Ответил на письмо Марье Васильевне сержант Георгий Захаров. Спасибо, мол, за теплую весточку, только хотелось бы поподробнее узнать, с кем имею честь… Хотя тут же сержант добавлял, что и так ясно себе представляет Машеньку. «Лет девятнадцати от роду, стройная, как все ленинградки, голубоглазая и вообще красивая». Подписался он: «Геша».

Марья Васильевна решила не разочаровывать романтичного Гешу. Сообщила, что он угадал и возраст ее, и стройность фигуры, и даже цвет глаз. А насчет красоты ей трудно определить — при встрече сам убедится.

Короче говоря, влюбился наш сержант заочно в свою Машу. Писал ей часто, сообщал о боевых успехах. Получал ответы, еще больше разжигавшие его любопытство и нетерпение, — Марья Васильевна не зря слыла шутницей. А однажды, после того как группа Георгия Захарова взяла «языка», получил сержант однодневный отпуск в Ленинград.

…На громкий стук открыла ему дверь высокая старуха, закутанная в огромный платок.

— Сержант Захаров! — четко отрапортовал он. — Здравия желаю, бабуся! Хотел бы повидать Машеньку. Переписываемся мы, видите ли, с ней. Заочно, так сказать, знакомы.

Женщина внимательно посмотрела на гостя.

— Как же, знаю, слыхала. Только ушла она, милый, куда-то. Вот жалеть-то будет!

— Может, скоро вернется? Всего только часок в моем распоряжении. Разрешите подождать.

Весь этот час беседовал сержант с Марьей Васильевной. По его просьбе она подробно рассказала ему о Маше, о ее неземной красоте, чудесном характере.

Так и не дождался романтик возвращения девушки и уехал сильно огорченный. А в первом же письме Марья Васильевна повинилась Геше во всем. Просила простить ее за неудачную шутку.

Целый месяц молчал сержант Захаров. Переживал, видно. Но потом все-таки прибыло от него письмецо. Начиналось оно так: «Дорогая моя бабуся Маша…»

А в ответ полетело: «Родной ты мой внучонок Гешенька…»

Переписка продолжалась.

Было в арсенале защитников Ленинграда одно сверхсекретное оружие, которое совершенно не учли фашисты. Не причислишь его ни к холодному, ни к огнестрельному, — казалось бы, не колет и не стреляет, не взрывается, осколков не имеет. Но точно разило оно врагов, придавало силы, помогало выстоять.

Оружие это особого свойства — улыбка. Да, да, и улыбка — оружие. Еще какое!

В осажденном Ленинграде нередко звучало острое и меткое словцо, бытовала веселая притча, рождались зубастые пословицы и поговорки. Вроде таких: «Спешил фриц в «Асторию»[2], а влип в историю», «В Шпрее[3] купался — в Неве утоп».

Перелистываешь фронтовые блокноты тех дней, и оживают записи одна за другой.

Это анекдот, родился он в блокадном Ленинграде. Ленинградцы умели шутить едко и метко.

Был анекдот и о том, что в лучшем берлинском ресторане в день рождения Гитлера подавали особо наваристый суп. Ведь варили его из того самого белого коня, на котором фюрер собирался въехать на Дворцовую площадь.

А однажды мне сообщили, что в тылу у фашистов большие перемены. Там теперь зубы через нос удаляют, потому что гестапо не позволяет никому рта раскрыть.

Многие остроты были связаны с едой, вернее, с отсутствием еды. Представьте себе, голодные люди шутят:.

— Кто сказал, что у меня с питанием не клеится. Я только что съел кисель, сваренный из столярного клея и крахмальных воротничков. Отлично клеится.

Или:

— Жив будет ваш муж и без мяса. Теперь даже тигр в зоологическом саду стал вегетарианцем.

Баклажанную икру называли «блокадной паюсной», черные, как южная ночь, макароны — «мурашками». С самым серьезным видом произносили вдруг такую «довоенную» фразу: «У меня что-то сегодня нет аппетита». Это вызывало общее оживление.

Улыбка бодрила, прибавляла оптимизма. С шуткой становилось веселее, теплее и даже не так голодно.

— Живем временно с немцами на одной улице, — говорили жители Нарвской заставы.

«Жди меня — и я вернусь» — называли единственный трамвайный вагон, бегавший от Нарвских ворот к Кировскому заводу.

Кто-то прикрепил на парадном объявление:

На ленинградских улицах развешивались плакаты:

Кстати, один такой плакат можно и сейчас увидеть в Государственном музее истории Ленинграда.

Каждый вечер на подходах к затемненной Александринке — так называли Академический театр драмы имени А. С. Пушкина — можно было услышать:

— Товарищ, нет ли у вас лишнего билетика?

— Билета лишнего нет?..

В те годы в Александринке давал спектакли Театр музыкальной комедии. В зале публика сидела в шинелях, ватниках и валенках, а на сцене все было как прежде. Декольтированные актрисы и изящно одетые актеры пели, танцевали, были веселы и жизнерадостны, хотя до конца спектакля так и не могли согреться.

Попасть в театр было очень трудно. Иному счастливчику, прибывшему на денек с фронта, удавалось выменять банку консервов на билет. Но это уж, если повезет…

Когда особенно докучали артиллерийские обстрелы и тревоги, исполнители «ускоряли» ход оперетты: некоторые второстепенные арии в такой вечер не исполнялись. Ленинградцы называли эти спектакли: «короче говоря».

Переполненным был и зал Государственной филармонии, когда там звучала симфоническая музыка. У музыкантов коченели пальцы. И дирижер, улыбаясь, как-то сказал:

— Назло немцам сейчас согреемся Бетховеном.

А пианист Софроницкий играл в перчатках с отрезанными пальцами. И кто-то в публике заметил со вздохом:

— В трамвае приняли бы за кондуктора.

Нет, музы не молчали в те дни…

Боевой наступательный юмор проникал в самые серьезные документы. Немало листовок, к примеру, было сброшено нами к фашистам. Одна из них отличалась особой лаконичностью. Рисунок изображал Нарвские ворота на большом замке. Подпись гласила: «Не смешивать с Бранденбургскими». Мы вспоминали с товарищами об этой листовке, когда в победном девятьсот сорок пятом фотографировались у Бранденбургских ворот в Берлине, по соседству с поверженным рейхстагом. А фашистам постоять на фоне Нарвских ворот не довелось, хотя это у них и было запланировано…

В те блокадные дни фронт вошел в быт. А в быту, как известно, грустят и радуются, плачут и смеются. В быту любят шутника и острослова, а на фронте такого втройне ценят. Сколько их было, Теркиных, в наших подразделениях!

Солдат хозяйственного взвода Григорий Брусов, нахмурившись, жаловался:

— Загнали меня в тыл. Вокруг хомуты одни, про фашистов только в письмах жены читаю. И как мне снова на фронт выбраться — ума не приложу. (А всего-то от хозвзвода до вражеских траншей было меньше полутора километров.)

Неистощимый солдатский юмор находил различные проявления. В одном из блиндажей устроили новогоднюю елку. Ее украсили гранатами разных систем, патронами, стреляными гильзами. А к одной из веточек привязали трофейный парабеллум с запиской: «Подарок от замороженного деда».

На иных участках фронта подчас тише бывало, чем в Ленинграде. И в те часы, когда в городе не рвались бомбы и снаряды, ленинградцы пошучивали:

— У нас сегодня тихо… как на передовой.

А в часы сильных артиллерийских обстрелов девятьсот сорок третьего года, когда блокада была уже прорвана, но еще окончательно не снята, люди говорили:

— Фриц прощается.

…«Городом без улыбки» называли фашисты осажденный Ленинград, бессмертный подвиг его защитников они бездумно окрестили «отчаянием обреченных». А город и фронт не теряли бодрости духа, веры в хорошее завтра, в наше нынешнее сегодня. И улыбка была оружием.

Этот разговор происходил в небольшом немецком городке Нойштадте в конце мая 1945 года. На одной из улиц к нам подошла пожилая немка.

— Могу я обратиться к господам офицерам с вопросом?

— Да, конечно. Спрашивайте.

Местное население в те дни нередко обращалось к нам с вопросами. Скоро ли немецких женщин и детей начнут отправлять в Сибирь? Будут ли русские расстреливать только эсэсовцев или подряд всех, кто служил в немецкой армии?.. И еще в таком же духе — геббельсовские пропагандисты не зря ели свой хлеб.

Эта немка заговорила о другом. Она поинтересовалась: нет ли среди нас кого-либо из тех, кто защищал Ленинград. Я ответил ей, что все, кого она здесь видит, — ленинградцы. Кстати, на груди у каждого медаль «За оборону Ленинграда».

— Значит, вы все — защитники Ленинграда? — Женщина была явно взволнована. Она попросила разрешения дотронуться до медали и долго рассматривала ее.

— Почему вас так интересуют ленинградцы? — спросили мы. — Вы были в Ленинграде?

И тогда она рассказала, что один из ее сыновей, взятых в армию Гитлера, прислал ей осенью сорок первого года письмо, которое начиналось словами: «Мы уже на окраинах Ленинграда. Завтра или послезавтра будем на Невском проспекте». Но уже недели через две он написал, что вступление в город задерживается по стратегическим соображениям. А еще через месяц — полтора пришла короткая весточка, в которой Курт сообщал, что вокруг Ленинграда выстроены такие стены, которые обычными пушками взять невозможно. Скоро фюрер пришлет специальные орудия, и тогда город будет занят.

— А потом, уже в сорок втором году, — продолжала немка, — я получила извещение в траурной рамке. Мне сообщили, что мой сын погиб на подступах к Ленинграду… Вот я и хотела узнать, как же вы смогли построить вокруг своего города такие стены, которые не боялись ни танков, ни пушек, ни самолетов?

Эта любознательная фрау явно не хотела верить, что каменных стен вокруг города не было. А стояла могучая, нерушимая, бесстрашная стена защитников города и проходила эта стена по всей стране.

Впрочем, «стены Ленинграда» не Курт выдумал. Именно так пыталась одно время фашистская пропаганда объяснить неудачи на этом участке фронта.

— А если не было стен, то что же? — спрашивала нас нойштадтская жительница.

К женщине приблизился старший лейтенант Бирюков.

— Переведите ей, — попросил он. — Мы защищали свою землю, а фашисты пришли как захватчики. Мы — народ-созидатель, а гитлеровцы сеяли смерть, гибель, истребление.

История Великой Отечественной войны сохранила интересный документ — протокол собрания партизанского отряда, воевавшего где-то на юге.

С головой укрывшись двумя ватными одеялами, ковром и тюфяком, на широкой пружинной кровати спал Славка. Вернее он уже проснулся. От холода.

Проснулся и первым делом вспомнил, что сегодня еще только вторник, а мама придет лишь в субботу вечером. И может быть, опять принесет в газете маленький, насквозь промороженный комочек гороховой каши. Хорошо бы! Тогда они разогреют кашу на жестяной печурке, разделят поровну и съедят. Славка, обжигаясь, проглотит свою порцию одним духом, а мама будет есть медленно, как бы нехотя, и еще чуть-чуть оставит на сковородке. Но Славка откажется. Разве ж он не понимает… Это в прошлый раз как-то случилось, что он съел сгоряча и свою порцию и половину маминой.

Темно. Булочные еще не открылись, а Славке хочется есть. Очень хочется. До тошноты. Если б можно было выкупить по карточке хлеб за неделю вперед, он съел бы его весь в один присест. Но так нельзя. И сегодня, и завтра, и послезавтра он выкупит хлеб всего на один-единственный день и съест его не сразу, а разрежет на три неравные части. Утром и вечером съест по маленькому, с палец, кусочку, а в обед — чуть побольше. Так велела мама. Иначе никак, иначе — смерть…

Мама велела не есть хлеб всухомятку, а запивать его кипятком. Для этого Славке надо сбегать на чердак с топором, отколоть кусок доски или стропила. А еще ему надо сходить с чайником за водой. Это близко, на Неву. Полный чайник приносить нет смысла — все равно вода замерзнет в квартире. Нет, он зачерпнет примерно полчайника, и ему как раз хватит на завтрак, обед и ужин. Умываться ни к чему. Умоешься, так потом будет не согреться в ледяной квартире.

Легко сказать: сбегать на чердак, принести воды… А попробуй-ка ты сбегать, если совсем обессилел, если обутые в огромные валенки ноги непослушны, как у старика, хоть Славке всего неполных одиннадцать.

Славке не хочется вставать. Когда лежишь, словно не так тошнит и не так голова кружится. А встанешь — ее и поведет, поведет куда-то…

Он еще полежал с четверть часа, потом вылез из-под одеял. Одеваться Славке не надо, потому что ушанку, валенки и пальто, подпоясанное ремнем, он уже давно не снимает, в них и спит.

Надев меховые рукавицы, Славка нашарил в темноте топор и, ежась от холода, отворил дверь на лестницу. Сегодня он принесет раму чердачного окна. Все равно она только на дрова и годится — ни одного стекла!

На чердаке было посветлее. Это от снега, который лежал высоким сугробом под самым окном. Славка полез на сугроб. Провалился раз, провалился второй. Чуть не потерял валенок. Наконец долез до рамы, начал отгибать лезвием топора ржавые гвозди… Несколько раз он терял топор, разыскивал его в снегу, закладывал лезвие в щель, наваливаясь на топорище. И вот черная, закоптелая рама вышла из своего гнезда, неслышно упала на сугроб. Славка попятился, зацепил раму топором, подтащил. Еще попятился, еще подтащил.

Пока отдирал, пока волок по лестнице тяжелую раму, Славка порядком устал. Но зато теперь у него большой запас дров, можно хоть целое ведро вскипятить!

Тем временем начало рассветать — самая пора идти за водой. Взял он зеленый эмалированный чайник и начал спускаться по заледенелой лестнице.

Держась за перила, одолел один лестничный марш, половину второго и вдруг увидел, что на площадке пятого этажа кто-то стоит у окна. Славка остановился. Что за человек?

— Вот положение! — ни к кому не обращаясь, промолвил тот. — Хоть погибай…

Славка спустился пониже и увидел перед собой высокого седого человека с бородкой, в богатой шубе, в валенках с калошами. В руках он держал алюминиевый бидончик.

— Вы заболели, дедушка, да? — спросил Славка, силясь вспомнить, где он видел этого старика.

Человек повернулся на голос и тихо ответил:

— Хуже, я ослеп… Наступил в темноте на собственные очки.

Славка помолчал и снова спросил:

— Вы где живете? Хотите, я принесу вам воды?

— Вот здесь я живу, — кивнул старик на дверь. — А ты где?

— Я в девятой квартире, как раз над вами. Мы с мамой теперь во всей квартире одни остались. Даже один я, потому что мама приходит только по субботам с Выборгской, с завода… Так принести водички? Давайте вашу посудину.

— Ну, принеси, пожалуйста… Ты один, и я тоже один. Помоги, брат…

Понравился Славке этот незнакомый старик. Ему даже как-то повеселее стало. Думал, что никого на всей лестнице, а тут, оказывается, сосед. «Надо ж, какая беда — разбил очки! Это же никуда теперь: ни за водой, ни в булочную. Хорошо, что на меня напал».

Славка принес воду, постучался и подает соседу. А тот приглашает:

— Зайди, побеседуем! Только извини уж: буду тебя принимать в бывшем чулане. В нем теперь и мой кабинет, и моя спальня. Это самое теплое место во всей квартире: окон нет, не дует. А если печурку подтопить, то и совсем прекрасно.

Он повел Славку в темноте какими-то закоулками и распахнул низенькую дверцу. В маленькой комнатке на заваленном бумагами письменном столе тускло мерцала коптилка. Старик указал Славке на табуретку, а сам присел на узенькую кушетку, служившую ему кроватью.

— Ориентируюсь больше по памяти, — вздохнул он. — А глаза без очков разве что свет от темноты отличают, не больше.

— Вы не работаете? — спросил Славка.

— Вот здесь и работаю, — кивнул он на стол. — Книжки пишу…

— Вы, значит, писатель? — удивился Славка.

— Н-да… Был писатель, пока очки были…

— А про что пишете?

— Про жизнь…

— Из головы выдумываете или как?

— Из головы. Только не выдумываю, пишу сущую правду. Вот вчера начал главу, которая называется: «Довесок». Это, брат, про хлеб. Про блокаду, про голод и холод. А в конечном счете про нас, ленинградцев… У меня там один герой — мальчик, вроде тебя… Только что зря рассказывать! Кончились теперь мои замыслы. Из-за каких-то паршивых очков…

Славка взглянул на старика и, озаренный своей смекалкой, воскликнул:

— Тогда давайте вместе писать!

— Что? Как это вместе?

— Очень же просто! Вы будете сочинять, а я — записывать. Я хоть не очень красиво пишу…

— Милый ты мой мальчик! — вскочил с кушетки писатель. — Это же целое открытие… Как тебя зовут?

— Слава.

— А меня — Евгений Аристархович… Так вот, Слава, ты сейчас осчастливил человека. Ведь я для того только и живу, чтобы закончить эту свою последнюю книгу. Хочется оставить ее для таких вот, как ты, и для тех, которые родятся после этой ужасной войны. А времени, понимаешь, у меня в самый обрез: мне уже восьмой десяток… Да впридачу еще и сердце, — приложил он желтую, сухую ладонь к груди. — Но раз уж ты решил стать моим секретарем, то сегодня же и приступим, зачем откладывать? Ты еще не выкупал хлеб?

— Нет.

— И я не выкупал. Тогда сходи, голубчик, в булочную, выкупи для себя и для меня. Открой ящик стола, возьми мою карточку и деньги.

Славка удивился: как это писатель доверяет первому встречному свою хлебную карточку! Этак можно и вовсе без хлеба остаться на всю декаду…

Он накрепко зажал в кулаке карточки, свою и писателя, надел сверху меховую варежку и побрел к булочной стоять в очереди.

На карточку писателя дали хлеба чуть не вдвое больше, чем на Славкину: увесистый ломоть да еще довесок не меньше спичечного коробка.

— Ух ты! — с завистью выдохнул Славка и проглотил полный рот слюны. Он подержал этот соблазнительный довесок в руке, но стерпел, сунул за пазуху.

Постучавшись, Славка подал через порог хлеб, а сам подумал: ну, как ему покажется, что тут не весь хлеб! Ведь не видит же человек…

— Разве мы не вместе будем завтракать? — спросил писатель. — Я тут кое-как на ощупь уже и печурку растопил. Заходи, не стесняйся! Разделим хлеб по-братски, поровну…

— Как это? — не понял Славка.

— Просто. Сложим мой и твой хлеб вместе и разделим пополам.

— Пополам? На вашу карточку куда больше…

Евгений Аристархович рывком притянул к себе худенького, большеглазого Славку, расцеловал его грязные, шершавые щеки.

— Нет, мальчик, мы разделим хлеб именно так, как я сказал! И сахар разделим поровну. Я, брат, храню кусочек для праздника. А сегодня у меня праздник. Устроим пир на весь мир!

В городе рвались вражеские снаряды, били взахлеб зенитки. А они пировали — распивали чай с сахаром.

Давным-давно Славке не было так тепло. Он сперва ушанку скинул, а за ней и пальто. И все-таки его даже потом прошибло. Действительно, пир на весь мир!

Славка не знал, как пишутся книги. Ему казалось, что дело это не очень хитрое: садись и записывай свои мысли, раз ты писатель. А на самом деле не так. За весь день они с Евгением Аристарховичем осилили всего две странички. Писатель продиктует несколько слов, потом подумает, покачает головой и скажет:

— Плохо, брат! Не те слова… Зачеркни.

Славка зачеркнет и ждет, когда Евгений Аристархович придумает новые. А тот придумает — и снова ему не нравится, опять велит зачеркнуть. Будто через сито слова просеивает. И откуда только у него терпение берется? Худой, как скелет, желтый! И все за сердце хватается.

Трудная это работа — сочинять. Медленная работа. Зато интересно получается. Люди — ну как живые! Словно писатель их вовсе и не придумал. Например, Вадька — мальчик, про которого пишет Евгений Аристархович. Этот Вадька голодный-преголодный. Высох весь, глаза провалились. На неумытом Вадькином лице торчит отмороженный нос, черный, как головешка. У Вадьки есть мечта: ему хочется съесть во сне целую буханку хлеба. Но снятся ему почему-то разные пустяки: то воздушный змей, то коньки с ботинками. А буханка не снится.

День за днем, страница за страницей… Славка заинтересовался горькой судьбой своего сверстника Вадьки. Охота уж и поторопить бы Евгения Аристарховича, но не смеет: писатель не любит, когда его отвлекают от мыслей.

Война свела двух одиноких людей — десятилетнего Вадьку и мастерового человека, Андрея Македонова. У Вадьки, правда, есть мать, но она на заводе и редко наведывается домой. А Македонов один на всем свете. Была у него жена, была семилетняя дочка Наташа. Но их не стало: снаряд угодил в трамвай…

Встретились у подъезда. Македонов подозвал Вадьку и говорит:

— Ну-ка, парень, подсоби маленечко. Что-то ноги не несут…

Вадька помог ему взобраться по лестнице на второй этаж да там и остался. Вдвоем веселее и легче жить: пока один дрова добывает, другой за хлебом смотается, воды запасет. И спать вдвоем куда теплее: друг от дружки греются.

Когда началась война, Македонов, как и все, пошел в военкомат. Мечтал он попасть в артиллерию. Но военком покачал головой и спрашивает: «А кто же будет ковать оружие?» И отказал.

Вернулся Македонов на завод, а там и рады, потому что у человека золотые руки: он сварщик высокого разряда. Редкое чутье имеет к металлу.

Особенно пригодилось это чутье, когда пошли с фронта в ремонт искалеченные танки. Например, трещина в броневой башне. Ее надо заварить намертво. Но дело это весьма тонкое. Металл ведь от нагрева «ведет». «Повело» башню, и танк не годится, не может поворачивать свою пушку и пулеметы. Кому нужен такой танк?

Так вот у Македонова не «вело». А если и «поведет» слегка, он знает, в каких местах надо прокалить металл пламенем, чтобы выправить. Чутье у человека!

Но сварщик заболел и слег. Весь здоровый, а ноги не держат. Лежит он, мерзнет. Все про свой завод думает: как там без него? Да и перед Вадькой неудобно. Тот один за двоих работает: то в булочную, то за дровами, то воду тащит. В общем, все хозяйство на его руках.

Вадьке, конечно, достается. Но он не столько про себя думает, сколько про танки. Главное ведь в том, что на заводе полон двор танков. Стоят, дожидаются, пока дядя Андрей поправится. А когда он поправится?

Писатель диктует очень медленно. У Славки достаточно времени, чтобы и самому попробовать сочинить в уме продолжение. Хочется ему, чтобы Вадька как-то выручил Македонова. Помог бы ему вернуться на завод. Но как?

Евгений Аристархович неожиданно переносит действие повести в булочную.

Как-то Вадька выкупал хлеб. На две карточки ему дали кусок и два довеска. Один-то еще ничего, со стиральную резинку, а другой тоненький, как бумага. Вадька глядел, глядел на довески да и положил тоненький в рот. Вообще-то он хотел просто подержать его во рту. Но нечаянно проглотил.

— Подлец! — выпалил Славка и бросил карандаш. — Хлеб-то общий!

— Ну, уж это ты слишком! — возразил Евгений Аристархович. — Ведь мальчик же, не взрослый человек…

— Наплевать, что мальчик! А если из-за него танки не могут на фронт выйти… Нет, ты умри, а терпи!

Накричал Славка на Вадьку, а самому его тоже жалко. Голодный же, чуть живой. Да в придачу еще и не нарочно проглотил довесок, а случайно… Подумал Славка и говорит:

— А он не вернет дяде Андрею тот довесок? А? Евгений Аристархович, пусть вернет. Ладно? Сочините, чтоб вернул…

Писатель схватился за сердце. Не дыша, он открыл бутылочку, выкатил на ладонь таблетку, сунул ее под язык… Это у него приступ. Который уж раз!

Помолчав, Евгений Аристархович ответил:

— Не знаю, Слава, мне бы и самому хотелось, чтоб вернул.

Писатель задумался над своей повестью.

Задумался и Славка. Перед его глазами так и стоит Вадька, жует чужой довесок. И вдруг пришло в голову: «Подозревает! Писатель думает, что я у него довески краду! Имена переменил, а сам пишет про себя и про меня…»

Славку затрясло от обиды. «Спросить? Нет, нельзя. Вдруг это мне показалось…»

И хорошо, что не спросил! Зря бы только обидел человека. Вадька-то, как выяснилось из дальнейшего, это совсем не Славка.

Попили они с утра кипяточку с хлебом, согрелись. Македонов и задремал на кровати. Просыпается — нет Вадьки. «Что бы это значило?» — подумал. Снова закрыл глаза, но сон не идет, почему-то стало тревожно. Добрался он кое-как до стола, поднял крышку кастрюли — так и есть! Всего два кусочка хлеба. Это значит, Македонову на обед и ужин. А Вадькиного хлеба нет. И карточка всего одна, здесь же, в кастрюле. Выходит, сбежал.

— Вот видите! — крикнул Славка. — А вы еще за него заступались… Довесок украл, бросил больного человека. Это как, по-вашему?

— Суди сам, Слава. Но мне почему-то кажется, что Вадька не такой уж пропащий человек…

Славка не согласен. Но он всего лишь секретарь. Его дело только записывать мысли писателя. Сам же Славка не верит больше Вадьке и вовсе не интересуется его судьбой. Другое дело — дядя Андрей Македонов. Как же он теперь будет жить?

Но писатель снова перенес действие повести. На этот раз на фронт, под Пулково.

Заметил часовой неведомо откуда взявшегося мальчишку.

— Стой! Ни с места!..

А тот зашатался, зашатался. И сел в снег.

Принесли его в блиндаж едва живого. Посадили к раскаленной чугунке. Старшина обхватил рукой, придерживает, чтоб не упал. Пожилой такой старшина, усатый и в полушубке.

— Вы не думайте, я не какой-нибудь шпион, — сказал мальчишка.

— А мы и не думаем, — ответил старшина. — Сразу, брат, видно, кто ты такой. Одно неясно: куда и зачем путь держишь?

— К танкистам… Вы не танкисты, дядя?

— Нет, мы — пехота.

— Жалко, — вздохнул парнишка. — Как же мне танкистов найти?

— А по какому делу?

Задержанный повел глазами, застеснялся.

— Я лучше вам одному расскажу, дядя, — шепнул он старшине.

Солдаты разом отодвинулись, снова занялись своими делами: один пулемет чистит, другой приладился и пишет письмо, третий, свернув цигарку, высекает кресалом огонь.

Старшина сдвинул шапку на левое ухо, а правым внимательно слушает. Кивает порой, тихонько поддакивает. В общем, входит в курс дела.

Выслушав, он подумал, потеребил ус, потом сказал:

— Это ты резонно к танкистам шел. Сам надумал или кто посоветовал?

— Сам…

— Молодчина! Но танкисты, брат, далеконько… Придется переговорить с пехотой. Такое дело, ребята, — повысил он голос. — Вот у этого мальчонки на руках танковый доктор, сварщик, одним словом. Отощал человек, ноги не держат. А танки стоят без ремонта…

— Вадька?! — воскликнул изумленный Славка и сразу простил ему все.

— Вадька! — подтвердил писатель.

— Значит, он вовсе и не сбежал?

— Получается так.

Теперь Славке стыдно: погорячился, зря наорал. А Вадька — парень что надо! Как это ему в голову пришло пойти к танкистам?

Старшина между тем продолжает:

— Задолжал парнишка сварщику махонький кусочек хлеба и никак не может отдать. Негде взять. Совесть человека изглодала… Шел он со своей бедой к танкистам, а попал вот к нам. Выручим, что ли?

Сидит Вадька у раскаленной чугунки, не смеет поднять глаза. Ведь знает, что и они не сыты, эти обросшие щетиной бойцы стрелковой роты. Можно сказать, голодные. А им ведь сила нужна, чтобы гранату добросить, чтоб врага штыком, а то и просто рукой за горло…

— Как же ты его не выручишь? — отозвался солдат, который чистил пулемет. — Для общего дела малый старается. С танками-то и нам куда сподручнее.

Славка, хоть он всего только секретарь, почему-то прослезился. Смахнул он слезы, высморкался и ждет, чем же дело кончится?

А Евгений Аристархович снова бросил в рот беленькую таблетку, прикрыл глаза. Очень он сдал за последние дни. Страшный стал, как привидение.

В общем, пехота снабдила Вадьку сухарями. Сперва решили, что каждый отломит от своей пайки по кусочку. Но старшина рассоветовал:

— Так не годится, ребята. Ведь он же не нищий, сварщик Македонов. А мы ему кусочки… — И старшина взял из общей кучи четыре сухаря. — Вот так, согласны?

Еще и накормили Вадьку похлебкой. Он, понятно, не просил. Даже для виду отнекивался. Но старшина посуровел и сказал:

— Ешь! Это тебе вроде боевого приказа. Как же ты без сил сухари донесешь?

Вадька собрался в обратную дорогу. Старшина оглядел его и снова приказал:

— Разувайся!

Присев на патронный ящик, Вадька скинул валенки. Старшина внимательно оглядел его чулки и портянки, хмурясь, просушил над печкой, потом собственноручно обул Вадьку.

— Вот теперь шагай! Поклон дяде Андрею от четвертой стрелковой роты…

Ловко обул его старшина! Ноги как-то сразу резвее пошли. А может, это от похлебки? Нет, скорее всего от солдатской ласки.

Повеселел и Славка. В душе он даже завидует Вадьке. Принесет он сухари — ешь, дядя Андрей, поправляйся! Может быть, даже расскажет про тот довесочек. Теперь-то уж не стыдно. Теперь он не с пустыми руками…

На радостях Славка забыл, что попал Вадька на самую передовую. Там все по траншеям передвигаются. Или в белых маскировочных халатах. А Вадька в большой, не по росту черной стеганой телогрейке. Сухари за пазухой.

Выбрался он из траншеи на тропинку, оглянулся на провожавшего старшину. А тот кричит:

— Ложись, дурной, мина! — Старшина по звуку определил.

Вадька нырнул в воронку, выждал. Невдалеке разорвалась мина. За ней вторая, уже поближе.

— Лежи, лежи! — командует старшина из траншеи. А Вадька или не слышит, или страху поддался. Выскочил из воронки, но тут же в другую ткнулся. От воронки к воронке… Старшина в траншее ни жив ни мертв — за Вадьку боится. А Славку за столом озноб бьет. Словно это он сам ползет под минами… Сжался в комок, ждет, когда же писатель выведет Вадьку из-под огня. Но писатель молчит. Как видно, обдумывает.

Славка не вытерпел.

— Его не убьют? Нет?

— Не убьют! — подтвердил Евгений Аристархович. — Он еще дождется нашей победы.

Он пришел в наш дом ночью. Я слышал, как он в чем-то тихо и горячо убеждал бабушку.

Утром бабушка подвела меня к незнакомому человеку, сказала:

— Это твой родной дядя Вася. Поживет у нас…

Я удивленно покосился на черноволосого усатого человека, усмехнулся. Ведь у дяди Васи голова рыжая и лицо узкое, а у этого круглое, и черный он, как цыган. Однако спорить с бабушкой не стал. Раз надо, буду говорить, что это мой родной дядя Вася. Понимаю, не маленький…

— Вот и отлично, — улыбнулся незнакомец.

Улыбка у него была широкая, добрая, как у настоящего дяди Васи. И подмигивал он точно так же.

Мне было десять лет. Мы жили в своем дачном домике на станции Саблино, что в сорока трех километрах от Ленинграда. Признаться, никто не ожидал, что гитлеровцы так быстро придут к нам. Бабушка, правда, собиралась уезжать в Ленинград, но что-то медлила. Впрочем, все надеялись, что немцев вот-вот остановят.

Они обосновались в Саблино крепко. В центре поселка целую улицу опутали колючей проволокой, устроили там лагерь для пленных. К станции подходили эшелоны с боеприпасами, автомашинами и солдатами. Дядя Вася мрачно наблюдал из окна за выгрузкой, что-то сердито ворчал.

Наш дом стоял на краю улицы возле леса. Прежде я часто в лес бегал. Но когда пришли фашисты, пришлось сидеть дома.

Дядя Вася подарил мне замечательный ножик, который можно было носить на цепочке на поясе, — никогда не потеряешь.

Потом смастерил ветрянку-вертушку с двумя «мальчиками-болванчиками». Когда дул ветер, вертушка начинала быстро крутиться и с помощью ниточной передачи вращала колесико, к которому хитро были прикреплены болванчики, вырезанные из дерева. Они начинали часто-часто кланяться друг другу и, если смотреть снизу, казалось, будто норовили стукнуться лбами.

В наш дом, как и во все дома поселка, приходили немецкие солдаты, проверяли документы.

— Погодите, придет ваше время, — сказал после одной такой проверки дядя Вася.

Иногда он брал лукошко и уходил в лес за колосовиками. Но возвращался без грибов. Запирался в боковую тесную комнатку, заваленную всякой рухлядью, и что-то там мастерил.

Однажды я лежал с закрытыми глазами. Бабушка и дядя, наверное, думали, что я сплю, и тихонько переговаривались. Он дважды произнес тогда непонятные для меня слова: «Орудийный замок… Все дело в нем. Потому и пушка мертвая…»

Лишь спустя некоторое время я узнал, что в лесу, почти посреди болота, была припрятана небольшая пушка и ящик снарядов и что артиллерийский техник Василий Привалов по заданию командования перешел линию фронта, чтобы отремонтировать эту пушку и обстрелять станцию.

Помню, однажды утром дядя Вася прощался с бабушкой и со мной. Бабушку он расцеловал, а меня похлопал по плечу и широкой своей ладонью растрепал волосы на макушке.

Бабушка после его ухода была печальна. Она сидела у окна, вздыхала и что-то шептала про себя, к чему-то настороженно прислушивалась и все поглядывала на железнодорожную насыпь и на станцию.

Я сел с нею рядом и тоже стал смотреть: то в окно, то на бабушку.

Лицо у нее в это утро было очень-очень старое.

У станционного желтого дома медленно расхаживал часовой в каске и с автоматом. Было очень тихо — ни одна ветка на деревьях не шевелилась.

Вскоре к станции крадучись, без гудка, подошел поезд. Наверное, оттого крадучись, что фронт был недалеко. Пушки грохотали где-то за лесом, в стороне Ленинграда, как будто там начиналась и никак не могла разразиться гроза. От нечего делать я пересчитал вагоны. Их оказалось тридцать четыре. В центре состава две платформы были похожи на квадратные стога. На них зелеными кубиками лежало прессованное сено.

— Ишь даже сено везут! — удивилась бабушка. — Значит, зиму собираются тут быть, проклятые!..

И вдруг в тишине разнесся какой-то странный звук. Будто что-то очень сильно лопнуло в лесу. Бабушка даже подскочила, и руки у нее затряслись. Недалеко от станционного здания, у телеграфного столба, высоко взметнулась пыль и песок. Часовой, ходивший вдоль тускло поблескивавших рельсов, кинулся прочь и залег в канаву. Оттуда торчал лишь его зеленый стальной затылок.

Паровоз торопливо дернулся, звонко стукнулись буфера вагонов.

В лесу опять бабахнуло. Перед самым паровозом, словно преграждая ему путь, поднялся белый столб дыма.

Только сейчас я понял, что это рвутся снаряды.

Через минуту несколько кубиков сена вдруг разлетелись клочьями, а платформа, на которой они лежали, сильно качнулась.

Я увидел, как из сена потянулся дымок, а потом вспыхнуло пламя, стремительно охватив весь огромный стог.

К станции из поселка бежали немецкие солдаты. Некоторые из них на ходу подпоясывались, застегивались.

Лицо у бабушки посветлело, морщинки разгладились, она сразу как бы помолодела.

— Слава те, господи… — прошептала она.

Сухое сено горело яростно. Скоро громадным факелом запылала вторая платформа. Потом огонь пошел прыгать с вагона на вагон. Из паровозной кабины выскочили машинисты и кинулись в разные стороны.

Состав заволокло густым дымом.. Стало плохо видно, где что горит. Казалось, горело все разом. Солдаты метались в дыму, что-то кричали.

Вдруг один из вагонов ярко осветился, от него веером посыпались бело-красные хлопья искр — и страшнейший удар обрушился на поселок. Мы с бабушкой очутились на полу. Из окон с треском и звоном вылетели стекла.

— Не подымай головы, — сказала бабушка. — Снаряды рвутся.

Больше такого страшного взрыва не было. Но и от тех, которые раздавались каждую минуту, весь наш дом вздрагивал. Я боялся, что он вовсе развалится. Осколком скосило макушку у столетней ели, и она зеленым парашютом слетела на землю.

— Лежи, лежи, — повторяла бабушка, и мы теснее прижимались к полу, засыпанному осколками стекол.

Пожарище бушевал на железной дороге до глубокой ночи, пока вагоны не превратились в черные железные скелеты…

— А еще бывают пироги с черникой. Едал?

Минька отрицательно помотал головой. Шея у него была тоненькая-тоненькая, а голова большая, словно тыква на стебле.

Витяй зажмурил глаза и долго смачно цокал языком, показывая, как вкусны пироги с черникой.

— Мамка пекла… Давно-о-о… В чернику-то песок сахарный сыплют. Лопнуть на месте! — добавил Витяй, подметив недоверие в глазах товарища. — Сла-адкие пироги.

Минька поморгал белесыми ресницами и вздохнул. Не едал он сладких пирогов. И несладких не едал. Вот калитки с картошкой мать пекла. Корочка темная, хрустит. Вкусно!

— Есть хочется, — сказал Минька.

— Хочется, — согласился Витяй.

Они сидели в тени елки возле самой дороги. Солнце палило. Пустая серая дорога казалась выжженной. И рыжие стволы сосен, и придорожная травка — выжженными. А здесь, в тени, было сносно. Только мухи одолевали.

— Давай поедим, — предложил Минька.

— Давай, — согласился Витяй и вздохнул. Идти еще далеко: до станции километров десять да обратно до дому, считай, пятнадцать. Да еще на станции эшелона ждать. Когда он будет! Не по расписанию ходят. Наголодаешься!

Узелок с едой был общий, несли его по очереди. Витяй, как старший, развязал узелок, достал четыре вареных картошины, кусок хлеба и спичечный коробок с крупной желтой солью. Взвесил на ладошках картошины. Две поменьше протянул Миньке. Хлеб разделил на неравные доли и ту, что побольше, взял себе.

Минька спорить не стал. Осторожно взял картошину, макнул в соль, откусил прямо с кожурой.

— Почисть, — сказал Витяй.

Минька не ответил. Неторопливо жевал, стараясь продлить удовольствие. Знал: сытым не будешь, так хоть пожевать вдосталь. Потом отломил кусочек хлеба, сунул в рот. Хлеб был жестким, с соломой и царапал десны.

— Ты землянику-то не раздавай. Сперва сахар бери или хлеб, или еще что, — поучал Витяй. — А потом уж землянику отдавай. А то бывает, без совести попадется человек. Землянику возьмет, а ничего не даст. Обманет.

Минька взглянул на два берестяных туеса, до краев наполненных красной душистой земляникой. Вчера весь день по вырубкам ползали, пока спина не заныла и в голове не загудело от жары. Много набрали.

Мамка сушит землянику, а потом, зимой, заваривает земляничный чай, и в избе запахнет жарким солнечным лесом. А эту сушить не стала, отпустила Миньку на станцию менять у военных землянику на что дадут. Есть-то надо!

— Ничего, — сказала мамка. — Вот побьют Гитлера. Недолго уж. Папка с фронта вернется — всего будет вдоволь.

«Война, война!.. Где-то папка воюет?.. Наменяю на землянику хлеба, сахара, сала, а может, консервов дадут. Домой принесу — мамка обрадуется, а маленькая Нюрка будет сзади ходить и канючить: «Да-ай-хлебца!»

Минька улыбнулся своим мыслям.

— Ты чего? — спросил Витяй.

— Ничего.

— Пойдем. Засиделись.

Минька неохотно поднялся. Витяй помог ему приладить туес на спине. Потом Минька помог Витяю. И они зашагали по жаркой мягкой пыли, сгорбившись под тяжелыми туесами, словно маленькие старички.

На станции было пусто и тихо. Только костлявая старуха махала метлой возле облупленного станционного домика. Мальчики пристроились под кустами акации. Витяй пошел разведывать, не ждут ли эшелона. Вернулся и сказал, что на станции никто ничего не знает. Надо ждать.

Вскоре далеко-далеко возникло постукивание. Из-за леса показался поезд. С грохотом побежали мимо станции платформы, на которых стояли укрытые брезентом танки. Минька удивленно и торопливо вертел головой, провожая каждую платформу, и махал танкам рукой.

Потом снова стало тихо.

— А мой батя сапер. Сержант, — сказал Минька.

— А мой — артиллерист, — сказал Витяй.

Они знали все про всех, кто ушел из их деревни на фронт. Просто захотелось поговорить о своих отцах.

Солнце начало клониться к лесу, а нужного эшелона все не было. Шли мимо без остановки. После грохота очередного состава устанавливалась утомительная звенящая тишина, и Минька уснул.

Снились Миньке танки, они приближались, гремя гусеницами. А на одном из танков; на башне, сидел отец и махал автоматом. Потом он спрыгнул с танка, подбежал к Миньке и стал трясти его за плечо:

— Вставай, вставай…

— Батя, — сказал Минька и открыл глаза.

— Чего, батя? — сердито сказал Витяй и еще раз встряхнул товарища. — Вставай. Эшелон подходит. Может, только минуту и простоит. Гляди не теряйся, Минька. Солдаты навалят, только поворачивайся! Да не продешеви землянику-то!

К станции, погромыхивая на стыках, медленно подходил странный поезд из зеленых пассажирских и красных товарных вагонов вперемежку. В самой середине поезда на платформе дымились походные кухни.

Витяй подхватил свой туес и побежал к хвосту поезда.

В пассажирском вагоне, который остановился как раз напротив Миньки, несколько окон были открыты. Запахло лекарствами. В одном из окон свесилась с верхней полки голова в бинтах. Только рот да глаза видны.

— Что за станция, сынок?

Минька назвал станцию.

— Не слыхивал… Э-эх, — вздохнула голова. — Носит нас, носит… Жаль, трех верст до той Германии не дошел.

Минька молча смотрел на забинтованную голову. Кто-то тронул его за плечо.

— Ты чего, глухой?

— Не… — Минька повернулся и увидел немолодого солдата в гимнастерке без пояса и в тапочках на босу ногу. Один рукав гимнастерки был начисто оторван, и рука, обмотанная бинтами, покоилась в марлевой косынке, словно младенец в люльке.

— Я тебя спрашиваю, а ты не откликаешься…

— Засмотрелся. — Минька шмыгнул носом и проворно достал из-за пазухи загодя приготовленные из старых газет кулечки.

— Никак земляника? — спросил солдат и втянул в себя воздух. — Духовита. Продаешь?

Минька кивнул.

— Почем?

— Нипочем, — сказал Минька тихо. — Меняю я. На хлеб, на сахар…

— Голодно? — спросила забинтованная голова.

— Голодуем.

— А хлеб-то как?.. Хлеб-то на полях? Чай, сеяли?

— Сеяли, — сказал Минька. — На коровах пахали, а кто и так… На себе…

— Значит, меняешь? — перебил солдат с перебинтованной рукой.

— Меняю.

Солдат вздохнул с сожалением:

— Нет у меня ничего на менку. Не запас, видишь. Не гадал, что с тобой встречусь, а у тебя — земляника!.. Эх, земляничка, ягодка, красная да сладкая… — неожиданно пропел он хрипловато и спросил: — Может, на деньги продашь?

Минька помотал головой.

— Жаль, — сказал солдат и отошел.

У соседних вагонов появились раненые — у кого рука перебинтована, кто с костылем. А из вагона, что напротив, вышла только девушка в белом халате. Стояла возле подножек, щурясь на солнце.

Минька понял: эшелон санитарный, и надо перейти к другим вагонам, где ходячие раненые, а иначе ничего не наторгуешь. Но все стоял и смотрел на забинтованную голову, свесившуюся с верхней полки. И вдруг подумал, что вот так же, может, где-нибудь везут и его отца, сержанта-сапера. Война, она везде война. Любого ранить могут. А то и убить. Вон сколько похоронок в деревню пришло. Чуть не каждый день бабы ревмя ревут. И может, на какой безвестной станции стоит батин эшелон, а батя с перебинтованной головой в окно глядит. А там — мальчишка с земляникой. И охота бате землянички поесть. Она ж как лекарство, ягода! А не дает мальчишка. Только на менку. А чего сержант-сапер поменять может, если он раненый, беспомощный лежит? Какие такие у него запасы?

Где-то протяжно закричали:

— По ваго-онам!..

У Миньки защемило сердце. Он беспомощно огляделся вокруг, словно потерял что. Раненые спешили, подсаживали друг друга, взбирались на подножки.

Минька шагнул к окну:

— Дяденька! Земляники хочете?

— Поел бы, да вишь, сменять мне нечего, — сказала перебинтованная голова.

Минька бросился к девушке в белом халате:

— Сестричка, отдайте землянику вон тому дяденьке с забинтованной головой. Всем отдайте. Пускай все кушают.

Он совал ей в руки тяжелый туес. Девушка взяла туес, поднялась с ним в вагон, обернулась, сверкнула зубами:

— Спасибо, мальчик!

А Минька отошел в сторонку.

Подбежал Витяй. В его туесе оставалось еще много ягод. А из узелка выпирала початая буханка хлеба и еще что-то.

— Ну, как торговля? — спросил он. Минька посмотрел на него грустно:

— Никак.

— А ягода где?

Минька махнул рукой в сторону вагона.

— Что дали?

— А ничего. Так…

— Так, — строго повторил Минька.

Паровоз гуднул несколько раз. Внезапно и громко лязгнули буфера вагонов.

— Эй, сынок! — крикнула забинтованная голова. — Спасибо тебе за ягоды! Наши инвалидишки заулыбались… Лесом пахнет.

Минька замахал рукой. Вагон дрогнул и тронулся.

— Сынок, посуду возьми! Спасибо, сынок! — раненый опустил туес за окно и разжал пальцы. Туес упал в обожженную траву.

Минька махал, пока эшелон не скрылся за лесом. По щекам текли слезы, словно он только что проводил отца.

— Эх, ты, тютя, — сказал Витяй обидно и зашагал от станции.

Минька не ответил, побрел к туесу, поднял. В нем что-то перекатилось. Минька заглянул в туес: там лежало несколько кусочков сахара, а в уголке что-то поблескивало. Минька сунул руку в туес, и на ладони его сверкнули часы, настоящие ручные часы на черном ремешке. Они весело и быстро тикали, и тонкая секундная стрелка деловито спешила по циферблату, будто проверяла, на месте ли черточки минут и цифры часов.

Минька шмыгнул носом, утер лицо рукавом и улыбнулся. Луч уходящего солнца тронул часы, и они улыбнулись в ответ. И тут Минька заметил на них розовое пятнышко — прилипшую земляничинку. Минька сунул ее в рот и побрел по теплой дороге вслед за Витяем.

Он медленно повернулся набок и почувствовал щекой приятный холод чьей-то ладони. В тот же момент послышались монотонные звуки, тяжелые, прерывистые, будто совсем рядом гудел телеграфный столб. Откуда-то потянуло сыростью, гнилью, и когда сознание окончательно вернуло его к действительности и он открыл глаза, все было по-прежнему: подвал, полукруг зарешеченного окна, тупая боль в контуженой спине, шум в голове. Значит, не рука касается его воспаленной щеки, а каменный пол, сырой и грязный, пахнущий гнилью. Сюда бросили его еще вчера.

«Цок-цок, цок-цок…»

Как похоже на стенные часы!

Прикрыв глаза, он представил большие круглые часы, что висели дома. Отец купил те часы в Москве у старьевщика, починил их, и часы служили долго, надежно.

«Цок-цок…»

Опять эти шаги!

Часовой прошел мимо самого окна. Узник увидел только тяжелые кованые сапоги. Особенно неприятно было смотреть на их массивные носы. Не эти ли сапоги били его по голове вчера? Он вспомнил, как защищал голову руками, как пытался увернуться от ударов, крутясь на земле, и решил для себя, что это и есть трусость… Конечно, он не был героем. Еще в школе, когда все приличные ребята ходили в секции бокса и борьбы, он занимался пением в клубе. Правда, потом, когда он стал певцом, он уже не жалел. Не жалел об этом и вчера…

Вчера по бараку прополз слух, что пленных не успевают вывезти в тыл, дни их сочтены. Первым подтверждением слуху был еще более урезанный паек, баланду дали только в обед. В ту ночь никто не спал, даже невысокий сухощавый человек, должно быть комиссар, и тот говорил с людьми мало, негромко. Ночью попытались сделать побег, но первый же бежавший был застрелен в окне, и труп вывалился наружу. В бараке надолго установилось тягостное молчание.

«Значит, конец…» — подумал он и сначала испугался своей мысли, но потом принял ее с ожесточением, а когда прошло и это, — спокойно. Этому спокойствию он обрадовался и старался сохранить его как можно дольше.

Шереметьевский парк когда-то тянулся от больницы Фореля к югу до полотна Балтийской железной дороги.

Сейчас этого парка не существует, а в январе 1942 года на южной его окраине еще стояли изуродованные осколками и пробитые пулями сосны. Между ними ютились землянки командного пункта четвертого дивизиона противотанкового артиллерийского полка. Все-таки немцам из Старо-Панова и Урицка не было видно, что происходит среди расщепленных сосен.

Сюда старшины подвозили на саночках продукты и дожидались наступления темноты, чтобы двинуться дальше, к своим батареям: здесь проходили небольшими группами пополнения в пехоту и делали свой последний привал перед выходом на открытую простреливаемую местность, собирались перед ночным поиском ребята из дивизионной разведки.

Поэтому в землянках КП всегда было людно, пересказывались последние известия местного значения, обсуждались сводки Информбюро, говорили о куреве (его не было), проверялось оружие, надевались маскировочные халаты.

— Ну, — командир неторопливо обводил взглядом своих солдат, — встали!

Однажды пришло пополнение и к нам. Четырнадцать артиллеристов, уже побывавших в госпиталях.

Старшим команды пополнения был сержант Игорь К. Из памяти выветрилась его фамилия. Не то Кривцов, не то Кравцов, а может быть, Климов. Так уж случилось, что запомнилась не фамилия, а имя.

Сержант Игорь Климов выглядел слишком молодо. Нет, по документам все было в порядке. Но, вспоминая теперь его светлое лицо с огромными от худобы серыми глазами, открытый, то чуть удивленный, то задумчивый взгляд, я не могу освободиться от мысли, что мать, глядя на него, сказала бы с нежностью: «Еще мальчик!» — и тут же подумала бы с гордостью: «Нет, уже мужчина!»

Тогда я не думал об этом. Стараясь не поддаваться возникшему сразу чувству симпатии к Игорю, я беспокоился: каково-то ему будет командовать орудийным расчетом? Ведь большинство подчиненных старше его по крайней мере лет на десять. Вот белорус Иван Дзюба, могучий, медлительный человек. Как Игорь Климов научит его двигаться у орудия молниеносно? Ведь в противотанковой артиллерии как нигде нужна быстрота. Вот ленинградский слесарь Устинов. Он служил раньше в артиллерии большой мощности и сейчас не скрывает презрения к нашим сорокапяткам. Кто заставит его уважать наши орудия, если он называет их «хлопушками»? Как вдохнуть уверенность в бывшего парикмахера Трубникова, когда видно, что в мыслях он, наверное, уже не один раз похоронил сам себя?

Распределяя пополнение по расчетам, я знал, что столкнусь с просьбами не разлучать, отправить вместе. Солдатская дружба возникает зачастую случайно, но держится крепко. Соседи по госпитальным койкам — друзья; в запасном полку в ночь перед отправкой на фронт жизнь свою друг другу рассказали — товарищи. Земляки не хотят разлучаться уже потому, что только им ведомы те леса и поля, где прошло их детство.

Эта дружба еще пройдет проверку огнем, но на проверку друзья хотят идти вместе. Понятно…

К моему удивлению, большинство бойцов просилось в расчет Игоря Климова, я же мог послать к нему лишь двоих…

Оставшееся до сумерек время бойцы пополнения провели, сбившись в тесную кучку. Оттуда долетали обрывки слов прощанья, изредка негромкий смех. Видно было, что смеются лишь тогда, когда говорит Игорь.

Улыбка, что ли, уж очень шла ему, душа ли у него была очень щедрая на шутку. Даже пожилые солдаты смотрели ему в рот, ждали, что он скажет. Бывают ведь такие случаи в жизни, когда доброе слово голодному человеку нужно не меньше, чем краюха хлеба.

Игорь был назначен командиром орудия в третью батарею. Оно стояло на огневой точке напротив Старо-Панова, за «Лощиной смерти». Так называли тогда овраг, который и сейчас можно видеть, подъезжая на электричке к станции Лигово.

Те, кто попал к нему в расчет, были довольны.

Я жил в землянке вместе с арттехником дивизиона Ваней Филипповым. Время от времени Ваня по ночам обходил огневые точки, измерял количество тормозной жидкости в противооткатных устройствах орудий, осматривал личное оружие, боеприпасы. Я часто сопровождал его в этих обходах. В то время офицерам еще не полагалось ординарцев, лишних людей не было. А был приказ: в одиночку по переднему краю не ходить. Филиппов тоже ходил со мной, когда два-три раза в неделю нужно было проверять боевую готовность расчетов или когда я дежурил на передовом НП, засекая пулеметные точки противника.

Отправлялись мы вечером, дождавшись, когда придет из штаба полка письмоноша Томилин. Томилин — связист. По ночам он вместе с другими исправлял повреждения на линиях связи, а днем ходил в Автово за приказами и распоряжениями, а главное, за письмами. Воспитанник детского дома, он был одинок и сам писем не получал, но радовался, когда получали другие. Вручив треугольничек из клетчатой или полосатой ученической бумаги, он стоял рядом деликатно, никогда не пытался заглянуть в письмо. Только следил за выражением лица читающего и говорил уважительно: «Пишут… Эх, молодцы!»

Или тихонько отступал в сторону: и это значило, что в письме было для солдата что-нибудь нерадостное.

Приходил Томилин, мы брали у него письма для расчета, надевали белые маскхалаты, проверяли свои ППД: не загустела ли смазка, свободно ли ходит затвор — и вылезали на мороз.

Снег скрипел под ногами. Сзади тревожно спал город, а впереди лежал привычно освещенный передний край. Немцы всю ночь пускали ракеты. Боялись темноты.

От одного до другого орудия было метров шестьсот — восемьсот, но мы шли полчаса, час, а иногда еще дольше. Взлетает с шипеньем над головой ракета, и наши тени появляются на снегу… Немецкий снайпер заставляет нас ложиться. Пули со свистом сверлят снег именно там, где были наши тени. Ракета начинает падать и меркнуть. Мы вскакиваем и бежим вперед. Опять ракета… Ложись!..

Наконец впереди, над совсем незаметным снежным холмиком, вьется серый, видимый только вблизи дымок. Еще несколько шагов, прыжок через снежный бруствер — и мы на огневой позиции. Вот стоит выкрашенное в белую краску орудие в боевой готовности. Ствол его чуть выглядывает над бруствером. Открыты два ящика снарядов: в одном — бронебойные, в другом — осколочные с трубкой, установленной на картечь. Ровик и в снегу для боеприпасов, ровик и для укрытия людей, часовой, который давно нас видел и узнал и теперь только для порядка спрашивает условный пропуск.

Три крутые ступеньки вниз, толкаем дверь и попадаем в тепло и копоть землянки.

Все вместе это называется огневой точкой, а в землянке живет орудийный расчет. Шесть, пять, четыре или даже три человека, в зависимости от потерь и срока пополнения. Направо в самодельной пирамиде — винтовки, на полочке над ними — противотанковые гранаты. Налево — самодельная печка. Она топится — варят «супчик». При нашем появлении все встают, сгибаясь под низким потолком. Сержант докладывает.

Ну какие тут формальности! Я поскорее командую «вольно» и раздаю письма, если они есть.

И всегда мы с Ваней Филипповым чувствовали себя виноватыми перед теми солдатами, которые отходили в сторону, присаживаясь на корточки к печке. Писем им не было.

Сержант показывает с огневой позиции, какие немецкие пулеметы или минометы и откуда ведут огонь, а я наношу на свою карту примерное их положение, чтобы потом проверить с НП. Филиппов успевает за это время проверить орудие. Мы перелезаем через бруствер, и опять начинается та же игра: лечь, встать, бежать, лечь, встать, бежать…

Был приказ: не давать немцам житья. Не давать им существовать в домах — пусть лезут в блиндажи и норы в траншеях и мерзнут. Пусть чувствуют все время свист снарядов над головами. Пусть помнят — не звали их сюда на пироги.

Этот приказ выполняла артиллерия. Наши дальнобойные батареи вели огонь по перекресткам дорог, делали по ночам внезапные огневые налеты по железнодорожным станциям. Дивизионные пушки зажигательными снарядами поджигали деревянные дома в Старо-Панове, Урицке, Горелове. Командиры батарей с наблюдательных пунктов открывали огонь, если видели хотя бы двух солдат противника. Ничто не должно было оставаться безнаказанным. Показался немец — бей! Открыл огонь пулемет противника — заткни ему глотку!

А нашим точкам нельзя было обнаруживать себя. Если немцы надумают наступать, они не должны знать, где стоят противотанковые орудия.

В этих условиях родилась своеобразная тактика: с основной позиции не стрелять, бить с запасной и каждый раз с другой. С запасной… А вот что за этими словами стояло…

Подготовить позицию — это значит вырыть в стороне, хотя бы в снегу, круглую яму для орудия, укрытие для него, укрытие для расчета, ровики для боеприпасов. А когда? Днем, на виду — бессмысленно. Ночью? Но ведь ракеты…

Начали работать лежа. Работали в промежутках между ракетами, в рассветные минуты, в вечерние сумерки. Потери? Были потери. Чаще всего от обидного, неприцельного огня дежурных пулеметов немцев. Патронов они не жалели. Всю ночь над передним краем летали, перекрещиваясь в воздухе, видимые, трассирующие, и невидимые, простые, пули.

Огневая точка Игоря Климова — такой же снежный холмик, такая же снежная яма со снежным бруствером, а землянка иная. Она осенью сорок первого года была отбита у немцев, и поэтому ее входная дверь обращена к Старо-Панову. Шальные пули часто дырявили ее. В землянке между нарами было простреливаемое пространство. Вот почему перед дверью не садились, с одной половины в другую переходили побыстрее, а к дыркам относились со злой иронией: «Вентилируют, зараза!»

Теперь перед дверью со стороны противника — широкий вал из плотного снега, политого водой. Пули в нем вязнут. Филиппов поворачивается ко мне и говорит одно слово:

— Климов…

Я киваю. Мы понимаем друг друга: освоился новый командир орудия.

Светает. Времени терять нельзя. Быстро пустеет пирамида. Винтовки надеваются по-кавалерийски, через голову, чтобы они висели за спиной, не мешали. В густом морозном полусумраке лица у всех бледные, даже зеленые. От бессонной ночи? От недоедания? Может быть, боятся?

Нет, только у одного бойца Трубникова излишне суетливые движения, и это его выдает. Ничего. Просто он в первый раз выходит стрелять прямой наводкой.

Орудие надо тащить метров двести к западной позиции.

— На колеса! — негромко командует Игорь.

Эта команда знакома всем артиллеристам, которым когда-нибудь приходилось идти с орудием в боевых порядках наступающей пехоты и поддерживать ее огнем в упор. На колеса! Иначе ее не сдвинешь в снегу. На колеса! — вместе с ними медленно двигаются руки, и орудие идет вперед, прорывая борозду в снегу.

Мороз, а по лицам течет пот. Ноги вязнут и подкашиваются от усталости, в глазах темно и во рту сухо…

И с каждым поворотом колеса пушка идет не назад, а вперед, под пули, под прицельный огонь… Черт его знает, когда нас заметят…

А этот парень, Игорь, еще смеется.

— Баня, ребята! — шутит он. И ведь не так уж это смешно, в другой обстановке, пожалуй, никто и не улыбнулся бы. А сейчас хохочут.

И Трубников хрипло смеется:

— Баня! Скажет ведь наш командир, а?

Говорит он это с гордостью: «Вот какой он у нас, командир!»

На этот раз Игорь приготовил тактическую новость. Откуда-то появились четыре широкие доски. Крашенные с одной стороны желтой масляной краской, они, вероятно, когда-то были мирным полом в чьем-то доме, а теперь служат военную службу. Где он их достал? Ведь на переднем крае давно нет домов… А в сущности, какая разница, где достал. Важно, что есть.

Вот она, наконец, запасная позиция!

Но отдыхать нельзя, разогнуться нельзя. Уже виден передний край обороны немцев. Торчат колья колючей проволоки, в глубине за проволокой видны какие-то белые неровности да еще глубже — остовы обгорелых домов, развалины здания станционной водокачки, вокзала, черные стволы деревьев. Белые неровности — это и есть цели. Днем немцы амбразуры пулеметных дзотов закрывают изнутри белыми щитами. Но мы эти хитрости знаем. Нам известно, что у развалин церкви в невинном снежном холме — пулемет.

— Командуйте, — говорю я. — Цель номер шестнадцать.

— По дзоту! — немного нараспев, как все артиллеристы, начинает Игорь.

У пушки все приходит в движение. Прави́льный Дзюба, широко расставив ноги, поворачивает ее в сторону церкви. Заряжающий берет в руки выстрел и держит ключ установки взрывателя на головке снаряда. Наводчик прильнул к прицелу. Замковый открыл замок.

И вдруг все меняется.

Сперва у полотна железной дороги, перед «Лощиной смерти», на ничейной земле, среди мотков спирали «Бруно», мелькают почти невидимые белые фигуры. Сколько их? Три, четыре… От станции вдогонку бухает немецкий крупнокалиберный пулемет. Его оранжевые трассирующие пули показывают направление другим пулеметам. Весь участок переднего края немцев оживает. Прямо перед нами в одном из снежных холмов появляется черное пятно и возникают розовые вспышки. Это немецкий пулемет бьет косо, кинжальным огнем, но не по нам, а туда же, в сторону насыпи. Там теперь рвутся мины.

Все ясно: возвращается наша разведка.

Надо давить этот пулемет. Косой огонь для отходящих разведчиков самый страшный.

— Отставить, — приказываю я, и Игорь моментально меня понимает. Он уже успел в бинокль измерить угол поворота.

— Правее один двадцать! Пулемет! — кричит он наводчику.

— Цель вижу! — отзывается наводчик.

— По пулемету, осколочным!

Патрон влетает в казенную часть. Клацает затвор.

— Наводить ниже цели. Прицел четырнадцать, огонь!

Чуть левее пулемета, перед ним, взметается снег с комьями черной земли. Орудие прыгает назад. Наводчик бешено крутит рукоятку прицела.

— Откат нормальный! — кричит замковый.

Ваня Филиппов сам склоняется над рейкой указателя отката.

— Правее ноль, ноль пять, больше один. Наводить в центр. Беглый, огонь!

Теперь я понимаю Игоря. Он не берет цель в вилку, как это полагается. Сейчас некогда. Надо заставить замолчать этот пулемет немедленно. Игорь рискует, но поступает правильно.

Отваливается вниз клиновой затвор. Звякая о станину, вылетает гильза, а в стволе уже новый патрон. Выстрел! Снова выстрел! Еще выстрел… Разрывы переместились к самому дзоту. Я на секунду отрываюсь от бинокля. Вижу Игоря. Из-под ушанки, сдвинутой на затылок, выбились светлые волосы, падают на высокий лоб, губы сжаты.

Пули щелкают по щиту. Кто-то и нас заметил. Черт с ним!..

Трубников, оказывается, ничего не боится. В его руках летают снаряды: ящик — ствол, ящик — ствол. Десять выстрелов… Пятнадцать…

Молчит пулемет. Мы видим: дым идет из амбразуры…

Опять на колеса, опять доски. Быстрее! Надо уложиться в три минуты. Через три минуты по запасной позиции будут бить минометы немцев. Быстрее!..

И вот мы лежим в снегу. Он тает на разгоряченных лицах, на руках. А на запасной позиции пляшут разрывы мин. Немцы точны. А нас это смешит. Осколки все-таки визжат над головами, хорошо, что немцы не ошибаются.

Они бьют и по «Лощине смерти», бьют с остервенением, должно быть, наши разведчики приволокли «языка». Бьют так, что над лощиной висит сплошная завеса из взлетающих и падающих комьев земли, снега, каких-то щепок. Понятно, почему этот овраг назвали «Лощиной смерти».

Начинают работать в ответ наши батареи. Снаряды с шелестом проносятся над нами. Мы слышим, как они рвутся в районах огневых позиций немецкой артиллерии.

Минут через десять все стихает.

На переднем крае наступает та удивительная тишина, которая длится недолго, но успевает породить нелепую мысль: уж не сбежали ли немцы? Нет, сами они не сбегут. Еще живет в них нахальство сорок первого года.

— Эй, рус, — откуда-то орут они по-русски в мегафон. — Плати за освещение!

Игорь высовывается над бруствером.

— Вылезай, — кричит он, — заплатим!

И получает от меня замечание. В землянке гудит зуммер телефона: пехота благодарит артиллерию. Добро!..

Мы сидим и пишем: Ваня Филиппов — сводку о наличии боеприпасов, я — боевое донесение в штаб полка.

Уже вечер. Темно. Из печки временами вылетает зола, колеблется огонь в нашей лампе — сплющенной вверху снарядной гильзе. Крутит метель.

Входит Томилин, залепленный снегом. Докладывает и вываливает из сумки пачку писем. Кому же?..

— Иван, пляши!

Ваня проходит между столами и нарами, притопывая ногой.

Есть и мне. А вот треугольник — Игорю. Я откладываю треугольник и распечатываю свое письмо.

Письма того времени были невеселые. А получать их все же было радостно. Писалось в них очень много о нас, солдатах: заботливо, с тревогой, и очень мало о себе, как-то вскользь: ничего, мол, проживем.

Настойчиво дребезжит зуммер. Я не сразу отрываюсь от письма.

— Товарищ младший лейтенант… — Голос хрипит и то пропадает, то вновь слышится. Я нетерпеливо дую в трубку. Нет, связь не оборвана. — На «Оке» потеря!.. Убит сержант Климов…

Я опускаю трубку:

— Слышишь, Иван? Климов убит…

Иван молчит.

Мы это давно понимали: война есть война. Но вот Иван, он отворачивается к нарам и вдруг трахает кулаком по столу.

Нет, не жалость овладела нами. Жалость — не то слово, оно не годилось для того времени.

Я вспоминаю Игоря. Его негромкую команду: «На колеса!» — и шутку: «Баня, ребята!» А вот письмо! Шло оно живому и не успело. Пошлешь обратно — сразу поймут. Надо хотя бы узнать, кто пишет.

Мы с Иваном развернули треугольник. Это неважно, что чужие письма не вскрывают. Писали солдату, значит, и мы могли прочитать.

Часто потом это письмо перечитывали. Оно хранилось у меня больше трех лет и все же погибло. Но я помню его содержание. Сейчас, конечно, вспоминаю что-нибудь не так, но в мелочах, не в главном.

Слова «Ты бы ее совсем не узнал» и дальше были зачеркнуты. Но прочесть их было можно. Писали, наверное, при плохом освещении и думали, что хорошо зачеркнули.

На переднем крае похоронных церемоний не бывает, речей не говорят.

Пал человек, и его место у орудия, у пулемета занимает другой. Но память о нем живет среди товарищей…

Сержант Климов, прикрытый плащ-палаткой, лежит рядом с пушкой. Часовой у орудия стоит сегодня, как в почетном карауле. Зимнюю ночь, белый крутящийся снег красными пунктирами прошивают трассирующие пули. Шипят, разгораются и гаснут ракеты — все, как обычно.

Письмо читает вслух Филиппов.

Он читает очень медленно, слова выговаривает отчетливо. Каждый из нас, слушающих, наверное, по-своему представляет этих двух людей, сидящих рядом в холодной комнате. Стол придвинут к кровати — ведь стульев нет. Ноги пухнут от голода — а ходят. Хлеба нет — а работают. Саша не пишет. Кто этот Саша? Второй сын? Один не пишет, другой — убит…

Мы все понимаем: и у нас есть родители.

«Мы говорим тебе с матерью — бей!» — читает Филиппов.

Иван Дзюба сидит на пороге с винтовкой, зажатой в коленях. Ему пора идти сменять часового. Дзюба слушает.

Письмо прочитано. Очень тихо в землянке. Щелкают наверху, словно ногтем по пустому спичечному коробку, разрывные пули. Немцы в неурочное время гвоздят «Лощину смерти» тяжелыми минами. Дзюба медленно выходит, осторожно прикрывая за собой дверь.

Трубников нарушает молчание.

— Хорошее слово не убьешь! — говорит он негромко и убежденно, отвечая своим, да и нашим мыслям.

Мы пишем письмо родителям Игоря. Оно короткое, хотя каждый предлагает, что писать. Все понимают, отца с матерью ничем не утешишь. И пишут прямо и просто:

Письмо можно было отправить по военно-полевой почте.

Но было одно обстоятельство — оно все меняло.

На столе, рядом с коптилкой, у которой Ваня Филиппов читал письмо, лежала нетронутая продуктовая пайка Игоря.

Были у нас и раньше потери. Тогда все разрешалось просто: пайка делилась поровну между товарищами. Ее съедали, будто справляли древний русский обычай — поминки, чаще всего и не думая об этом.

А сейчас все знали, что родители Игоря здесь, в Ленинграде. И как живут ленинградцы, тоже знали.

Слова были не нужны: мы понимали с Филипповым, чего хотят от нас бойцы. Они хотят, чтобы мы как-нибудь доставили паек Игоря в Ленинград. Но это было не все. Подносчик снарядов Маметкулов стащил с нар свой вещмешок и протянул его мне. Маметкулов плохо говорил по-русски…

— Мы… Прошу… Эта… — Маметкулов подбирал слова. — Тоже нести, пожалуста…

Бойцы молчали. Маметкулов стоял передо мной твердо, руки по швам. Он ждал взыскания. В мешке была капуста.

Поле, откуда Маметкулов ее добыл, находилось между «Лощиной смерти» и передним краем гитлеровцев, на ничейной земле. Они тоже пронюхали о капусте. Нет, они не пытались выкапывать из-под снега мороженые кочны, но специально установили несколько пулеметов — «охраняли». Всю ночь над полем порхали пули. Каждый кочан давно уже был пристрелен по нескольку раз. В то время и сложилась у нас на переднем крае поговорка: «Пуля капусту не портит…»

За ней ползали по ночам и гибли. Вот почему Маметкулов ждал взыскания, вот почему я не должен был брать у него вещмешок. И взял…

Мы захватили с собой красноармейскую книжку и комсомольский билет Игоря..

Попасть в Ленинград удалось лишь через пять дней. Я по лучил по ходатайству комиссара полка увольнительную на двенадцать часов.

Мимо мертвых трамваев с выбитыми стеклами и занесенными снегом сиденьями — трамваи ведь остановились в конце ноября, где попало; мимо пожарища Бадаевских продуктовых складов, разбомбленных еще в сентябре; мимо заколоченных ворот колбасного завода на Лиговке; мимо большого дома на углу Разъезжей, дома, который горел очень медленно — два месяца, потому что не было воды потушить пожар; мимо всего этого, обгоняя редких прохожих, идущих очень сосредоточенно, чтобы не упасть, я пришел в один из домов на канале Грибоедова.

Это был обычный ленинградский дом в четыре или пять этажей, с двором-колодцем, настолько обычный, что теперь я не мог бы сказать, обойдя всю набережную, в котором я был.

И только помню, как по-особенному выглядели окна, потому что этого нельзя забыть. Они казались подслеповатыми, как глаза с бельмами, сплошь покрытые заиндевелым льдом. Они были закопченные — топили, если было чем, не печи, а железные времянки, выводя трубы в форточки. К входным дверям лестниц вели узкие, глубокие тропинки, протоптанные в снегу.

Здесь жили люди и по утрам выходили на работу. Медленно шли за водой к каналу, за хлебом. Ночью отправлялись на крышу на дежурства… Все равно как у нас часовые выходили дежурить к орудию…

Дверь открыла женщина с коптилкой (передняя была темной), в шерстяном платке, в мужских брюках, заправленных в валенки. На руках у нее были перчатки без пальцев, какие носят в мороз кондукторши: работать можно, и руки не так мерзнут. Значит, женщина и сейчас работала.

Она подняла коптилку к моему лицу и будто прочитала мои мысли.

— Я вяжу, — тихо сказала она, — носки, варежки, шлемы. Мы отсылаем туда… — Она махнула рукой. — А вы к кому?

Я решил, что передо мной мать Игоря, и хотел сказать: «К вам», — но проговорил:

— К Климовым…

Женщина опустила коптилку.

— А они… они умерли. Позавчера…

— Оба?!

— Да, — женщина смотрела на меня в упор громадными глазами. — А тут пришло письмо от Саши. Они так его ждали. Вы не родственник? Может быть, его отдать вам?

— Нет, я не родственник. Служили вместе…

Я снял с плеча вещмешок, высыпал прямо на пол капусту, положил сверху паек Игоря, сказав женщине:

— Теперь это вам.

И ушел к себе в Шереметьевский парк.

Когда я ввалился в землянку, Иван посмотрел на меня и ничего не спросил. Он и так все понял. По лицу, что ли? Он сказал:

— Из всех расчетов звонили. Просят письмо. Почитать…[4]

Сергей лежал на полу на чьей-то шинели и широко раскрытыми, немигающими глазами смотрел в потолок. Над городом, полосуя небо, ползли пепельные облака дыма, и по стенам, по потолку скользили легкие, едва приметные тени. Особняк, в котором расположился перевязочный пункт дивизионного медсанбата, стоял на тихой, утопающей в садах улице, но звуки уходящего боя доносились и сюда все еще отчетливо.

Час назад Сергей был еще там, вместе со своими друзьями-разведчиками. Это они дворами и подвалами провели взвод лейтенанта Круглова в обход старой кирхи, превращенной фашистами в опорный пункт. И надо же было случиться так, что перед самым сигналом к атаке он был ранен осколком шальной мины, угораздившей в развалины дома, где укрылся взвод.

Рана была болезненной, но не опасной. Осколок в щепки расколол приклад автомата и скользнул по ребру. Сергей сам, прижав к ране ладонью лоскуты гимнастерки и нижней рубашки, дошел до перевязочного пункта. Сейчас боль утихла, и он лежал не шевелясь, боясь пробудить ее снова. Чуть-чуть, вероятно от потери крови, кружилась голова.

«Вот я и отвоевался, — думал Сергей, прислушиваясь к удаляющемуся голосу войны. — Теперь — госпиталь, и оттуда уже, наверное, домой. Мир — вот он, у самого порога стоит. Найду сына. Ведь писала же незадолго до эвакуации жена, что его с детским садом в тыл отправили. И поселюсь где-нибудь на Оке или на верхней Волге. Сколько ему сейчас, Гришутке-то моему? Семь? Вот и хорошо. Пойдет парнишка в школу, а ему, Сергею, дело везде найдется. И до войны не зря лучшим по району кузнецом считался, да и война многому научила — и по плотницкому делу, и машину водить… Нет, на руки свои ему грех жаловаться… В свободные часы будет с Гришуткой на рыбалку ходить. Ружье охотничье теперь уже навряд ли скоро в руки возьмет — надоела ему пальба. А рыбалка — милое дело! Тишина кругом такая, что, кажется, прислушайся только, и каждое словечко в шепотке камышином расслышишь. Птицы поют, жаворонок, к примеру, — так то тишине не помеха. Звончее только тишина от птичьего пения…»

Рядом кто-то застонал. Сергей повернул голову. Над раненым, по пояс закутанным в бинты, склонилась сестра. Сергей перехватил ее тревожный взгляд, беспокойный и беспомощный. Понял: кончается солдат. Понял и испугался, как это часто бывает, задним числом: «И меня ведь этак могло перед самым концом-то. Ф-фу, черт! Аж мурашки по коже. Никогда еще такого не было». И он отвернулся.

Несколько минут спустя, вздохнув тихонько, сестра поднялась с колен и вышла. Почти тут же на смену ей пришли два санитара с носилками. И Сергею опять представилось, что это его выносят. Представил так ясно, что прижал руку к груди, чтоб почувствовать боль, нестерпимую, жгучую, на которую каждая клеточка его тела откликнулась бы криком: жив!

Эта боль успокоила его, и он почувствовал жалость к незнакомому солдату. Жалость и что-то похожее на благодарность за то, что не ему, Сергею, а тому неизвестному суждено оказалось лечь одному из последних в чужую холодную землю.

Кто-то из раненых, словно откликаясь на мысли Сергея, сказал грустно:

— Одного перехода не дошагал до победы солдат. Судьба!

Судьба, да! Лихая, военная. Не очень баловала она и Сергея за это время. Четыре раза был ранен разведчик, по разу на год. Эта вот последняя — пятая рана. Но она уже и не в счет вроде. Не придется теперь после госпитальной тишины и чистой постели снова обживать прокопченную землянку и сырой блиндаж, ползти, зарываясь в снег или по горло в болоте, во вражеский тыл. И сторожиться врага будет не надо, и врукопашную с ним сходиться, и пули беречься… Мир! Вот он уже, к последним залпам прислушивается. Отгремит самый последний, и он войдет…

Стоявший у окна угрюмый, с землистым лицом пожилой солдат, раненный в руку, сказал вдруг зло и возмущенно:

— Додумались!

Он сплюнул и отошел от окна. Младший лейтенант, из саперов, что сидел на полу, прислонившись к стене, приподнял голову.

— Что там?

— Ничего! — огрызнулся солдат. — Славяне вон воюют еще! — Он кивнул в сторону, откуда доносилась чуть слышная уже стрельба. — Русский Иван из немецких рук смерть принимает, а интенданты наши тем временем кухню выкатили и фрицевых жен с выродками русской кашей потчуют. — Он кивнул в угол, где было свалено оружие раненых. — Гранату бы в эту кучу, а не каши им!

— А смог бы? — спросил младший лейтенант, подтягивая уложенную в шины ногу и кривясь от боли.

— Чего смог бы? — не понял тот.

— А так вот, взять гранату и — в женщин с детьми ее?

— Но кормить-то их за что? — уклонился угрюмый от прямого ответа.

— Ну да, — не оставил его в покое офицер, — по-твоему, выходит, что воевать с детьми вроде и неловко, а пожевывать от целого куска и смотреть равнодушно, как они с голоду мрут — это можно. Как те же фашисты под Ленинградом…

— Ты Ленинграда не касайся, младший лейтенант, — насупил брови солдат. — У меня там мать и сестра были… Были, — еще раз подчеркнул он.

Младший лейтенант долго молчал, опустив голову, потом спросил:

— Из питерских, выходит?

— С Васильевского.

— Земляк, значит, — вздохнул младший лейтенант. — Только я с Выборгской, возле Финляндского вокзала жил. Жена и сын у меня там оставались. До сих пор ничего не знаю о них.

Солдат сказал не очень уверенно:

— Может, найдутся еще? Бывает…

Но младший лейтенант откликнулся, отвечая уже на свои какие-то мысли:

— Нет, земляк. Все равно не мог бы я так, как они…

Этот разговор снова настроил Сергея на грустный лад. Вот и у него тоже Машу замучили, где сын — неизвестно. Жив ли? Должен быть жив! И все это обязательно будет — и проводы Гришутки в первый класс, и жаворонок над лугом, и шепот камышиный…

Совсем рядом ударил орудийный выстрел и почти слившийся с ним треск разрыва. Все оцепенели. Что это? Откуда? Солдат, бывший на ногах, рванулся к окну и ахнул:

— Танк!

— Что городишь? Какой тут может быть танк? — Младший лейтенант уперся кулаками в пол, приподнялся немного, но, скрипнув зубами, опустился снова. — Что за танк? Куда бьет? — почти простонал он.

Тяжело заворочались остальные. Только один старшина-танкист лежал в глубоком беспамятстве. Лишь грудь его то вздымалась, то опускалась тяжелыми толчками.

— Пантера, — объяснил солдат. — Одна. Стоит… Нет, опять пошел вдоль улицы. Метров триста отсюда, не больше. — Он повернулся к остальным, лицо его было покрыто мертвенной бледностью. — По кухне ударил. Как же так? По своим же детям и женщинам, выходит… Наших-то там всего двое и те в поварских колпаках… Пьяный или сумасшедший, что ли?..

От волнения и гнева голос его прерывался, подбородок задрожал. Младший лейтенант закричал:

— Сестра, костыли! Костыли дайте!

Стремительно вошел врач.

— Никакой паники, товарищи! Никакой паники! Я вас очень прошу!

Младший лейтенант сказал спокойно, как говорят с маленьким:

— Успокойтесь, доктор. Успокойтесь и дайте мне, пожалуйста, костыли.

Врач очень удивился этому подчеркнуто спокойному тону, и, вероятно, именно от этого удивления с лица его исчезло испуганное выражение.

— А? Ну, да, — сказал он тихо. — Извините, я сейчас.

И снова исчез за дверью.

Сергей повернулся на здоровый бок и, странное дело, не почувствовал при этом движении боли. Медленно поднялся на ноги, подошел к окну. Танк медленно, словно на ощупь, то и дело останавливаясь, двигался по улице сюда, по направлению к перевязочному пункту. Вспышка — выстрел! Сноп пламени и поднятого взрывом щебня взлетел как раз там, где посредине улицы был оставлен прицеп — походная кухня. Возле нее распласталось несколько неподвижных тел, трупы людей, сраженных еще первым выстрелом.

Младший лейтенант, сам поднявшийся каким-то чудом, на одной ноге медленно подвигался в угол — с пятки на носок, с носка на пятку, с пятки на носок, с носка на пятку…

В комнату, толкая друг друга, протиснулись санитары с носилками, медсестра, врач.

— Товарищи, товарищи! — быстро и нервно заговорил старый уже хирург. — В доме есть выход во двор, на зады. Вас всех эвакуируют сейчас туда, внутрь квартала. Товарищи ходячие, прошу…

Грохот разрыва и треск обрушиваемых досок, падение чего-то тяжелого над головой, от чего по потолку зазмеилась трещина, звон разбитого стекла оглушили всех. Снаряд попал во второй этаж.

Наступившую сразу за тем тишину оборвал надрывный, сквозь рыдания, голос сестры:

— Как?! Как он смеет? Ведь там… красный крест!..

Сергей услышал за своей спиной какую-то возню и оглянулся. Добравшийся уже до угла младший лейтенант извлек из кучи вещмешков и оружия противотанковую гранату и искал к ней запал. Нашел! Сергей решительно подошел к офицеру, взял у него гранату из рук и потянулся за запалом. Младший лейтенант молча покачал головой.

— Я быстрее, — только и сказал Сергей, отбирая у младшего лейтенанта маленькую латунную трубку.

Ловко, привычным движением вогнав запал на место, он рванул одну раму окна, толкнул другую и оглянулся. Санитары выламывали дверь, ведущую внутрь дома, к запасному выходу. Сергей махнул рукой и перевалился через подоконник наружу, в палисадник. Упал. На какое-то мгновение сознание помутилось от дикой, невыносимой боли. Но она тут же опять ушла куда-то вглубь. Приподнялся. Встал. Пригнувшись, перебежал палисадник. От дворика соседнего дома его отделяла теперь высокая ограда. Ее он преодолевал со всей осторожностью, боясь, что во второй раз может потерять сознание надолго. Продвинулся еще вперед. Теперь он был почти напротив кухни.

Сергей выглянул из-за ограды. Танк все так же медленно полз вперед. От походной кухни его отделяло теперь шагов сто двадцать, не более. Огня танкисты больше не вели, но выстрел мог раздаться, конечно, в любое мгновение. Перехватить танк надо было как можно раньше. Сергей открыл калитку и одним рывком преодолел те два десятка метров, которые отделяли его от кухни. Из танка ударила запоздалая пулеметная очередь. Сергей упал и прижался к резиновому скату кухни.

— Ну, ближе же! Ближе! Быстрей, — шептали его побелевшие губы.

Повязка, наложенная на рану, сползла на живот, и он чувствовал, как его бок заливает горячая кровь.

— Ну! Ближе!.. Еще!.. Еще!.. Вот так… — нетерпеливо продолжал он и вдруг увидел глаза. Устремленные на него глаза, наполненные болью и ужасом.

Между Сергеем и приближающимся танком лежал мальчонка лет шести, неподвижный, но живой, раскинув маленькие худые руки, белокурый и бледный, как его длинные, чуть завивающиеся волосы.

Танк грохотал уже совсем рядом, но ребенок не поворачивал к нему головы, а все смотрел и смотрел на Сергея. «Жить! Жить! Жить!» — кричали его глаза.

Какая-то могучая сила оторвала Сергея от земли и толкнула вперед. Он швырнул гранату и упал, закрывая мальчонку своим телом…

…А где-то на Оке уже висели над лугами серебряные жаворонки и тихо шептали что-то прибрежные камыши.

Врач сказал:

— У вас грипп и высокое давление. Подложите что-либо под подушку — она у вас маленькая. И поправляйтесь!..

Когда щелкнул запор двери, я стал поправлять подушку и между пуговиц первой наволочки, там, где чуть расходятся ее края, увидел уголок второй наволочки. Вторая была немного порвана, и в это «окошечко» выглядывал наперник — третья наволочка, в которой пух. Опершись на локоть, я засмотрелся на эти две внутренние наволочки. Одно воспоминание сменялось другим…

Самым свежим событиям — двенадцать лет! И все они связаны с двумя наволочками: с той, в которой перо, и со второй, которую сшила сама мама в последний год ее жизни.

Наволочка-наперник вся в цветах и напоминает луг, а луг — детство! Вторая — рыжеватая, цвета осенних листьев, — почему-то напомнила сентябрьские пушкинские парки. Может быть, потому, что второе воскресенье этого первого осеннего месяца в 1958 году было очень светлым и ласковым. И в пушкинские парки текли разноцветные «реки» отдыхающих!

— Ваня, — сказала тогда мать, — дай-ка твою подушку. Я ее распорю и просушу пух: скатался он. И наволочки сошью новые: эти уже ненадежные. Тебе ведь дорога твоя фронтовая подушка!

Я не стал возражать и к ночи получил подушку вот в этих наволочках! Пух был просушен и расщиплен.

Такой мягкой подушка была только новой, а с тех пор минуло более тридцати лет!..

В 1941 году в городе Волховстрое-II, на Земляной улице стояли неказистые деревянные бараки — общежитие рабочих Волховского алюминиевого завода имени С. М. Кирова.

Однажды в субботу (день был банный) тетя Паша, уборщица нашего общежития, она же по совместительству и завхоз, сменив постельное белье, принесла нам и новые подушки. В тот же вечер мы окрестили их «скрипачами». Они были туго набиты «деревянным пухом» — стружками! И как только станешь повертывать на такой подушке голову, подушка обязательно скрипнет!

А одна подушка (вот эта, о которой пишу) была пуховая, «молчаливая».

Помню, как тетя Паша перебросила ее с руки на руку и подала мне.

— А эта, — говорит, — бригадиру!

Я смутился:

— Тетя Паша, старички есть в бригаде. Лучше им отдай! А я и на кулаке усну!

Но «старички» (самому старому тридцать один год) запротестовали:

— Кому первому подала, тот пусть и спит на ней, невесту во сне высматривает!

Тетя Паша улыбнулась:

— Правильно постановили!

Рот у тети Паши широкий, уши и губы толстые, сама маленькая (мы ее между собой называли «лягушонком»), а характер у нее мягче этой подушки.

Побарствовал я ночь на «барской» подушке (ее так сразу прозвали), открываю глаза — и снова плотно смыкаю веки. На меня солнце смотрит!

День воскресный — не на работу. И я стал своей бригаде сон рассказывать, что на «барской» подушке увидел.

Все повернулись ко мне лицом, и все подушки дружно скрипнули.

— Загадал я, ребята, ложась на «барскую», вот что: если я в этом, 1941, году женюсь, то мне приснится…

— Что приснится? — пропищал самый любопытный в бригаде Вася-рыжик.

Но ответить мне не пришлось. В общежитие влетела растрепанная тетя Паша (такой ее никто не видел) и закричала:

— Включайте радио, включайте! Нет, не включайте… Там… там… война!!!

Когда мы стали уходить на фронт, тетя Паша остановила меня у порога.

— Ты, бригадир, сон хороший видел? Может, она скоро кончится, война-то?

Я пошутил:

— Не досмотрел сон. Война помешала!

Тетя Паша задумалась. Потом сказала:

— Знаешь что, Ваня, где ты сегодня спать-то будешь? Один ветер знает! Подушка маленькая, пуховая, сунь ее в свой вещмешок — пустой он у тебя, — хоть еще ноченьку голова твоя поспит по-человечески!

И быстро-быстро затолкала в мой вещмешок «барскую» подушку.

Я не захотел обижать тетю Пашу: дал ей заполнить мой вещмешок пуховой подушкой, но подумал: «Потом выброшу, как отойду подальше».

Тетя Паша поцеловала меня в лоб, перекрестила, и я запылил по Земляной улице к месту назначения.

Этот день выдался таким суетливым, что о подушке я вспомнил только в три часа ночи, когда устраивался спать под кустом. Под голову я положил вещмешок, не развязывая его: и так мягко!

Ко мне кто-то еще присоседился.

— Что у тебя за поросенок? Дай-ка и я приткну голову!..

Утром выбрасывать подушку мне не захотелось: «Подожду, — решил я, — может, сегодняшнюю ночь тоже пригодится «барская»!»

И она пригодилась!..

Впоследствии многие надо мной посмеивались: «Кто на войну с пушкой, а Ваня — с подушкой!»

Конечно, рано или поздно расстаться бы с ней пришлось. Помог неожиданный случай.

Через реку Волхов необходимо было соорудить паромную переправу, а я был мастером сращивания тросов и долго работал на переправе. За это время наша часть перебазировалась в неизвестном направлении. Начались сильные бомбежки. Гудело небо. На дыбы вставала земля.

Я посмотрел на все четыре стороны. Выбрал одну и зашагал в центр города. «Может, о своих что узнаю», — подумал я и вдруг увидел стоящую у дороги автомашину. Подошел к ней — никого!

Ездить я немного умел: несколько раз приходилось поколесить по двору гаража. Мой друг, шофер, более длинные рейсы делать мне не разрешал.

И вот в тот момент, когда я стоял у ЗИС-5, ко мне подошли трое военных.

— Рулить можешь? — спросил один из них, старший по чину. — У нас шофера осколком убило!

Я ответил честно:

— По гаражу метров сто — двести наездил и то только вперед могу, а подавать машину назад совсем не умею!

Другой военный (меньше чином, но выше всех ростом) гаркнул:

— Вперед умеешь ездить — и достаточно! Вперед и надо! А назад — зачем? Ты что, отступать думаешь?! — И, покосившись на мой вещмешок, добавил: — Эва, сухарями запасся!

Я хотел было сказать, что там подушка, но смолчал и, пожалуй, правильно поступил…

— Довези нас хотя бы до гаража! — добрым голосом попросил третий военный. — Нам сказали, что он где-то здесь недалеко.

Эта просьба подействовала на меня больше всего.

Я решил доехать до гаража (для этого нужно было пересечь несколько улиц), хорошо понимая, что для меня это дело нелегкое. Молча сунул я в кабину свой вещевой мешок, крепко сжал руками баранку и нажал на стартер. Машина зашумела, рыкнула, чихнула, будто гриппозная, но все же завелась. А когда задрожала, стала живой, я так перепугался, что вспотел. Хотел выпрыгнуть и бежать куда глаза глядят — только бы подальше от машины и от дороги! Но делать было нечего: взялся за гуж, не говори, что не дюж!

Вещевой мешок я привалил к левому боку, подумав: «Если будем падать в левую канаву, — все мягче удар будет, а если в правую, — справа тучный военный». С этими невеселыми мыслями я включил скорость. Глаза сами закрылись от страха. Машина тронулась, словно споткнувшись на первом шагу, подпрыгнула и заковыляла по булыжной шишковатой дороге. Я открыл глаза, и первое, что в них бросилось, — это дорожный столб, который быстро приближался, словно спешил к радиатору.

— Ты куда? — пересохшим голосом закричал мой первый пассажир.

— В гараж! — зло бросил я и круто вывернул руль влево.

Теперь машина заторопилась к противоположному столбу, словно он ее в гости позвал! Я стал крутить руль, и машина кривулями и зигзагами поехала вперед. К счастью, дорога была свободная.

Военный резюмировал:

— Ты, парень, хватил изрядно, крепись-крепись!..

А на дороге каждый столб, как магнит, притягивал мою железную машину. По моим горящим щекам катился пот, но из дырочки, пробитой осколком в стекле, прямо мне в лоб лился ручеек прохлады…

С этого и началась моя очень длинная военная дорога, почти по всем фронтам и до самой победы!

Ездить «назад» я научился в пути и, наездив много-много километров, получил права водителя: стал «законным» шофером. Кабина стала моим быстро летящим домом. А подушка… подушка нисколько не мешала; наоборот, положив ее на колени и поставив на нее котелок, я превращал ее в стол, а ночью клал под голову и спал в кабине, свернувшись. А если стояла хорошая погода, ноги можно было протянуть в дверцу кабины, стоило только опустить стекло. Многие шоферы стали завидовать мне: «Война, а он как у тещи в гостях: на подушке нежится!»

Бывало, что попадались старые, разбитые машины, сиденья которых были провалены, жесткие, с торчащими концами проволоки… И снова выручала подушка!

В одну из гудящих ночей на седой ладожской трассе, скупо освещенной луной, впереди идущая машина вдруг на глазах растаяла, на ее месте среди белесых льдов появился черный круг воды… К моей кабине подвели человека. Трудно было определить, к какому полу он принадлежит, только нос торчал из одеяла.

— Он ногой угодил туда, — говорили мне наспех, — и валенок его там остался… Что делать — возьмите в кабину!

И тут выручила подушка. Все мокрое с ноги прочь, ногу на подушку. Концами подушки спеленали ногу, обвязали ремнем — получился пуховый бот! Доехали до хаты — и пальца моему пассажиру не поморозили…

Но больше всего подушка выручала меня, когда приходилось делать перетяжку подшипников. Раньше (и зимой, и осенью) приходилось лежать под машиной на спине, на холодных плитах или просто на снегу. Теперь — на подушке!

Я никогда, как другие, не болел ни гриппом, ни пневмонией, потому что под моей спиной была «барская». И тепло и мягко!

Но не только мне было хорошо на «барской». Тети-Пашин подарок я одалживал и своим товарищам.

А еще больше подушка пригодилась на Ржевском направлении, где немало пришлось перевозить тяжелораненых.

Однажды трое суток без перерыва гремел военный гром. Бас охрипших пушек закладывал уши. После этой сильной земной грозы в мой кузов положили раненых. Из-под Ржева их надо было везти в Торжок. А дорога: скажи слово — язык прикусишь. В кабину мне посадили летчика, у которого из-под бинтов синели только глаза, и он не мог даже вымолвить слова. Летчик написал мне записку, чтобы я курил и дышал на него. Он с жадностью глотал дым, и марлевая повязка краснела. Он поправлял ее и снова глотал продымленный воздух… Так мы и курили: двое одной затяжкой. Потом я подложил ему под голову свою подушку, и он забылся на ней, глубоко уснул…

Другим рейсом и в другое время я снова вез раненых. Сена на этот раз в дороге совсем не было, и одному бойцу под голову на сосновые ветки я подложил «барскую». Голова солдата, видно, сразу почувствовала ласку пуха, и, не открывая глаз, он произнес: «Спасибо, мама!».

Вот когда я в полную меру оценил подарок тети Паши и от себя тоже сказал ей спасибо!

Однажды мне пришлось ехать по дороге, где вместо деревень стояли тощие одноногие столбики с прибитыми к ним фанерками, на которых порой углем и кривыми буквами были выведены названия бывших селений. У таких «населенных пунктов» на дороге валялось множество всевозможных железяк и рыжих гвоздей. Проколоть колесо здесь было делом немудреным. Я напоролся на одну из железяк и остановил машину, чтобы завулканизировать камеру. Выйдя из кабины, я огляделся.

На месте, где раньше была деревня, одна-одинешенька стояла среди чистого поля широкоплечая печь. На ее когда-то горячей кирпичной спине лежал, теперь свесившись, как сивобородый дед, горбатый сугроб.

Возле печки я нашел утюг и чугунок. Вез я в свою часть картошку, а раз остановился, заодно решил и поужинать. Здесь, на «выжженной земле», на многие километры не было ни одной живой души.

Растопив печь, я налил в чугунок горячей воды из радиатора и вымыл картошку. Печка обрадовалась огню: пламя красным языком облизывало головешки и широкобокий чугунок. Вскоре накалился утюг, вулканизация шла успешно. За работой я и не заметил, как на землю навалилась холодная ночь и в небо выкатилось золотое колесо луны. Я закурил, снова осмотрелся и вдруг понял, что среди белой пустыни, среди этого мертвого мира я одинок! Стало не по себе. В таких случаях машина в какой-то мере заменяла мне товарища. Живая все же: ходит, бегать может, и «голос» есть. С пнем ее не сравнишь!

Какие-то секунды я не мог правильно ощутить действительность. Все казалось сном: и эта печка, с хрустом доедавшая поленья, и под лучами луны искрящийся на спине печи сугроб, который и не думал слезать оттуда… И вдруг сильно и вкусно запахло сварившейся картошкой…

Впоследствии об этой печке я написал одно из первых своих стихотворений:

Но эти строки были написаны позднее, а тогда не до стихов было.

Я слил воду из чугуна и пошел в кабину есть картошку. Там не было ветра, там не было хлеба, но была соль.

Когда я шел по лунному снегу, со мной рядом шагала и моя огромная голубоватая тень, и казалось, что снег скрипит не под моими, а под ее ногами. Я еще вслух тогда пошутил: «Ты тоже проголодалась: вместе, чай, работали. Пойдем ужинать!»

Но вдруг по всему моему телу пробежали мурашки — в кабине моей машины кто-то сидел! Есть такие слова в популярной песне: «Нам смерть не страшна…» На войне я убедился, что смерть не страшна только мертвым.

Распахнув дверцу кабины, я увидел на сиденье курящего человека.

— Прости, браток, что без спросу устроился! — сказал он. — Не хотел тебя от работы отрывать. Ты ведь в сторону Ржева? — И, не ожидая ответа, попросил: — Подвези, я от части отстал, из окружения.

«А куришь папиросы и шинель хорошая», — подумал я, и на душе стало муторно. Но ему ответил:

— Отчего не подкинуть, — подкину!

Мы ели с лейтенантом картошку, разговаривали, шутили, а я все думал: откуда он взялся?

Вопросы непрошеного гостя настораживали меня еще больше: он интересовался, один ли я вожу в часть картошку или есть помощники? Начинал с девушек, а скользил все время к делам военным:

— Чай, зазноба там осталась, в деревне? Где картошку берешь? В какой? Может, и я там бывал?

Я вспомнил строжайший приказ: «Никого в дороге не брать, не останавливаться в пути, и особенно на этом участке, если кто и «голосует».

Приказ «никого не брать в пути» был издан неспроста: участились случаи, когда неизвестные в форме советских военнослужащих и просто «попутчики» убивали водителей и, забрав путевку и права, а то и машину, скрывались. Немцы на этом участке были нашими соседями и зевать не давали.

Но иногда «попутчики» садились сами. Они стояли на крутых подъемах, где машина шла тихо, на первой или второй скорости. Тогда «попутчики» вскакивали на подножку машины, сами открывали правую дверцу и садились в кабину. На этот случай замки правой дверцы у многих наших шоферов были вынуты, ручки — тоже, а дверцу привязывали шпагатом или тонкой проволокой, чтобы от особо подозрительного или непрошеного пассажира можно было избавиться, если он каким-то образом и ухитрится сесть.

Я принял к сведению и то, что перед горячей картошкой лейтенант предложил мне «погреться» из фляжки. Я отказался, и он налил себе. А когда завинчивал фляжку, уронил ее, по-немецки выругался, а потом по-русски поправился.

Молча ехали мы по густо запорошенной лунным светом белой дороге. И кто бы мог подумать, что в одной кабине, по одной дороге этой пустынной ночью едут два лютых врага, едут так близко друг от друга, что на ухабах задевают один другого то плечом, то локтем. И вместе с тем каждый обдумывает: как бы остаться в кабине одному?..

Но вот мой попутчик захотел «спать». Он чуть повернулся ко мне, и голова его привалилась к моему плечу, а правая его рука полезла в карман, а оттуда — за пазуху!

В кабинное зеркальце я увидел, как луна лизнула в его неспокойной руке что-то блестящее. «Нож», — догадался я и дал полный газ. Дорога, к счастью, пошла под гору, и от сердца на несколько секунд отлегло: «На таком ходу ничего не сделает: сам побоится смерти… А вот когда в гору… за мостиком, — надо только не прозевать!»

Я бы смог попытаться избавиться от пассажира и теперь, но грызло сомнение: «А вдруг он свой? А может, это перстень блеснул, а я его раньше не заметил?..» И все-таки я твердо решил: от пассажира избавиться, но оставить его живым.

«Скоро крутой откос».

ЗИС-5 разбежался километров на восемьдесят в час, и как только грузовик подпрыгнул на узком бревенчатом мостике, в такт прыжку машины я подскочил тоже. Правая моя рука быстро схватила подушку и прижала к груди над баранкой; правя машиной левой и держась за руль, я в тот же миг (плечом, всем телом) метнулся в попутчика — удар!!!

Правая дверца открывалась и закрывалась. Казалось, что машина летит в гору и машет одним крылом. В кабине закружился пух — удар ножа приняла на себя подушка, и именно в то мгновение, когда я твердо уперся одной ногой в полик машины и бросил свое тело в плечо врага, едва грузовик проскочил мостик.

Страх по-настоящему овладел мной только тогда, когда от опасности я находился километра за два-три.

Я не мог расслышать, что крикнул злой попутчик, падая под откос, за исключением: «Догадался, моли бо…» Эти два с половиной слова я слышал отчетливо…

С этого случая моя любовь к подушке возросла.

В январе 1943 года в лесах под Торжком была организована Первая автомобильная бригада Ставки Верховного Главнокомандования. Лучших из лучших водителей (с десятилетним стажем) стали отбирать в разных автомобильных батальонах и посылать в эту часть.

Работа новой части была серьезной: импортные американские автомашины, получаемые по ленд-лизу, нужно было перегонять из Ирана на фронт по коварной, заоблачной Военно-Грузинской дороге. Эта дорога была особенно страшна весной. С грохотом сползали с вершин гор тяжелые снега и камни и срывались в Дарьяльское ущелье, большие куски гранита догоняли их в воздухе, и тогда многометровые сгустки огня летели в пропасть, словно разгневанная гора плевалась пламенем на бешеные волны Терека. А в самом Тереке ночью гонимые могучей вешней водой валуны терлись друг о друга своими толстыми боками и тоже высекали пламя, и казалось, что огненные змеи, клубясь и переплетаясь, неслись в бездонной пропасти под уклон, наполняя своим шипением каменную теснину Дарьяла!

Незнакомый военный спросил меня однажды:

— Какой у тебя шоферский стаж?

Тогда я еще не знал, для чего это спрашивают, и пошутил:

— Опытный стаж!

Незнакомец ушел. Некоторое время меня не тревожили. Но потом оказалось, что мой «опытный стаж» поняли как стаж десятилетний и зачислили в 28-й автополк Первой автомобильной бригады (об этом я тоже тогда не знал). Когда же на линейке назвали мою фамилию и скомандовали: «Три шага вперед!» — я уже знал, куда и для чего отбирают, растерялся и сказал, что у меня стаж «неопытный».

Но представитель новой части подмигнул мне:

— А ты шутник! Ну что ж, нам свои Теркины нужны. Дорога длинная будет.

Я хотел возразить, но другой командир скомандовал:

— Отставить разговорчики!

Так со своей подушкой и «опытным стажем» я поехал в Иран за машинами.

Командир отделения в новой части был у нас маленький и сердитый. А я, как на грех, оказался очень похож на одного своего однокашника, большого шкоду.

Заметив за ним какой-то грех, командир отделения хотел ему всыпать (дать наряд вне очереди), но виновник сбежал. Антонов почему-то решил, что это я «ослушник», и на поверке приказал:

— Демьянов, пойдете в распоряжение повара (а я только вчера ходил чистить картошку: была моя очередь)…

Сколько я ни возражал, не помогло. Я разозлился и, посмотрев на своего командира отделения сверху вниз, сказал:

— Спасибо вам за новую поговорку!

— Это за какую? — спросил Антонов.

— А знаете, есть пословица: «Мал золотник, да дорог!»

— Ну?! — промычал Антонов.

— А теперь еще другая будет: «Мал золотник, да вреден!»

Зашагав к выходу из казармы, я хотел взять туда и свою подушку, но Антонов закричал:

— А-а! Подушечку берете! Вы потому и грубите, что мягко спите! Не положено с пуховиками на войну ездить! — И выбросил мою подушку в окошко.

А возле казармы оказался очень игривый пес Барон, принадлежащий командиру нашего полка. Барон схватил мою подушку и бросился наутек. Несколько солдат-шоферов побежали за ним. Барон мотал головой из стороны в сторону, и подушка болталась у него в клыках, что маятник. Из нее стал вылетать пух. Но пес не обращал на это внимания и со своей добычей заскочил в здание штаба. Шоферы в растерянности остановились и повернули обратно, а я, разгорячившись, влетел в раскрытые двери здания.

В штабе, видимо, закончилось какое-то совещание. Барон тыкался носом в колени командиру полка и повизгивал: наверное, ждал похвалы за «добычу», а подушка с рваным боком лежала на полу. По штабу кружились легкие неторопливые пушинки, напоминающие в этой жаркой стране наш русский снег.

Запыхавшись, я перешагнул порог и двинулся вперед. Потом вытянулся в струнку и отдал честь. И тут же с языка сорвалось:

— Это моя подушка, «домашняя». Разрешите ее взять!

Раздался дружный хохот.

— А перину ты не захватил с собой? — спросил начальник штаба.

— Не знал я, что у меня такие предусмотрительные солдаты, — сказал командир полка. — Я вот не додумался до этого!

Задыхаясь от волнения, я рассказал всю историю с подушкой и как она много раз выручала меня и других на бесконечных фронтовых дорогах.

— И раненым, значит, ее под голову подкладывал, — сказал командир полка. — Это неплохо! И подшипники, лежа на ней, перетягивал — хорошо. Историческая, значит, подушка!.. Ну, что ж, возьми ее, но до пушинки здесь все выловите с моим писарем! Да пусть старшина новую наволочку даст, — заключил командир полка, — раз она в клыках Барона побывала.

И, сбрасывая друг с друга пушинки, командиры в веселом настроении вышли в сад.

Радости моей не было предела.

Набрав в рот воды, мы с писарем бегали по штабу и прыскали на пушинки, словно рой пчел ловили. Мокрые пушинки садились на пол. Я торопливо совал их в карман…

Когда все было убрано, я прибежал в батальон. Маленького командира уже не было: он уехал в рейс. А шоферы, словно договорившись, доставали из карманов пух и протягивали мне.

Один водитель сказал:

— Когда будешь в наряде, спать на твоей «барской» будем мы все, кто ловил пушинки. По очереди!

— А я уже спал! — похвастался Сашка Иванов, мой сосед по нарам, и мечтательно добавил: — Как только ее положишь под голову, обязательно дом приснится и все мирное. Эта подушка не любит войну.

После этого случая слава о моей подушке стала расти ночь от ночи. И от внушения, что ли, почти все водители видели на ней «домашние» сны. Спать на ней стала вся рота. Ее выпрашивали и водители других рот нашего батальона. А мне самому и спать-то на ней уже приходилось мало…

В Иране с подушкой произошел третий несчастный случай.

Переправившись через пограничную реку Аракс в Иранскую Джульфу, мы сделали привал. Грузовики нам часто подгоняли негры, и мы занялись «изучением» английского языка, чтобы при приемке машин меньше затрачивать времени. Следовало знать те слова, которые были крайне необходимы во время этой церемонии: названия цепей, ключей, запасных деталей и комплектов, которые выдавались к машине той или иной марки.

Английский язык преподавал помпотех, который его немного знал, а уроки проходили прямо на лугу, на берегу реки.

Как-то раз, когда кончился один из таких уроков, я встал с подушки, на которой сидел, а ветер словно этого и дожидался: схватил мою подушку, завертел ее вместе с красной иранской пылью и покатил в реку Аракс, в быстроскачущий, седой от пены поток. Еще секунда — и ее бы поглотили горбатые белые волны…

На этот раз подушку спасли иранские пограничники…

В том рейсе мне досталась огромная машина «интернационал», или «интер», как прозвали ее водители. Командир роты хотел было освободить меня от вождения этой машины через гребень Кавказских гор, но приказ поступил строгий: «Всем до единого человека вести машины!» Даже два повара участвовали в этом рейсе. (В нашем полку не было ни одного человека, который бы не мог управлять машиной.)

По сравнению с ЗИС-5, сиденье на «интере» было низким. Но подушка сразу исправила положение. А это многое значило. Может быть, тот, кто не захотел с этим считаться, в первый же рейс и угодил в Дарьяльскую пропасть или Севан-озеро…

Помню, как подошел ко мне ротный и, вздохнув, сказал:

— Видно, придется пожертвовать одной машиной. Держись за землю, если падать будешь! — И, положив руку мне на плечо, серьезно добавил: — Смотри в оба. Отца и мать забудь. Одну дорогу помни!

Пожертвовать пришлось — и не одной машиной… Но, как ни странно, я все время оставался на дороге, а не за ее пределами…

Когда раздалась команда: «По машинам…» — и полк стал вытягиваться через пограничный мост в Советскую Джульфу, я только и думал, как бы благополучно переехать этот мост, а там будет видно!..

Под «там» подразумевалась вся дорога, на которой в одной республике позавтракать и пообедать не приходилось. Начинался путь из Ирана, а завтракали мы в Советской Джульфе или Нахичевани, обедали в Армении, ужинали в Грузии, завтракали снова в Осетии или Беслане, но впоследствии были рейсы и подлиннее: Киев — Брест — Польша — Германия…

За один такой рейс спины гимнастерок превращались в тряпки, хотя спереди обмундирование выглядело свежим. Нас все время предупреждали о Крестовом перевале, но и до него одиннадцать машин было потеряно. Вместе с водителями.

Когда 28-й автомобильный полк, а за ним вся Первая автомобильная бригада карабкались на кавказское «небо», дорогу придавил плотный туман. Не видно было даже пробки радиатора. Пробивались сквозь тучи. Чтобы сделать поворот на этой многоярусной дороге над пропастью, нужно было несколько раз подавать машину назад и вперед. Предохранительные барьеры были сбиты с первого же рейса… Эта скальная стена Главного Кавказского хребта, на которую взбирались зигзагами, была для водителя нелегким делом. Некоторые, уже поднявшись на ее верхние «этажи», срывались в преисподнюю Дарьяла или Куру, сбивая все на своем пути и таща за собой длинный хвост грохочущих камней. Я видел, как впереди идущая машина сделала такой штопор, стремительно полетела вниз и быстро утонула в тумане Дарьяла…

И все-таки наша рота взобралась на гребень гор. Оттуда начинался спуск. А это не легче подъема! На одном из поворотов, который впоследствии был окрещен «Тещиным языком», мое сердце на какое-то мгновенье замерло. Сильный удар о крышу кабины парализовал руки, машина свернула к пропасти, а до нее — метр! И я чуть не уехал «за нарзанчиком»… Потом выяснилось, что на крышу моей кабины свалился с крутизны теленок. С кабины он сполз в бездну…

Размышлять над этим долго не приходилось. На сроем скальном пути Терек перемалывал машину, как жернова зерно.

Когда был пройден перевал и преодолено грозное Дарьяльское ущелье, машины пошли быстро. Я торжествовал победу. Обгоняя клокочущий Терек, автоколонны зеленым водопадом неслись к Орджоникидзе. И вдруг моя машина рванулась к отвесному берегу. Отдав всю силу рукам, я старался повернуть ее от бездны, но было непонятно, почему она рвется только в одну сторону.

Остановить «интер» удалось не доезжая до гранитного обрыва только пять — семь сантиметров. Причиной было слетевшее переднее колесо (срезало футорки). Колесо прыгнуло в Терек… Чтобы шофер при подобной аварии на Военно-Грузинской дороге остался жив-здоров, — такое в нашем полку случилось только один раз.

Когда подъехал помпотех, я открыл дверцу, чтобы впустить его, а сам хотел встать на противоположную подножку машины. И лишь открыл вторую дверцу — дунул порывистый ущельный ветер и сбросил мою подушку в Терек.

— Да черт с ней! — выдавил помпотех. — Что ты провожаешь ее глазами? Моли бога, что сам туда не угодил!

И действительно, было не до подушки. Но сердце все-таки заныло.

Раза два подушка мелькнула и скрылась в пенистых волнах Терека.

Остановились мы в Орджоникидзе, на лугу, на самом берегу Терека, хотя он здесь уже не бежит, как в горах, а словно постарел и идет шагом. Здесь впервые за всю войну я лег спать без подушки. Но не спалось, будто товарища потерял!

«Вот, — подумал я тогда, — своя судьба есть не только у человека, а у всего. Была она и у тети-Пашиной подушки. Видно, суждено ей в Тереке захлебнуться!»

Я смотрел в бездну неба: кавказские звезды, словно серебряные заклепки, держали его высоко над землей.

— Эй, Демьянов! — крикнул Сашка Иванов (я узнал его по голосу, но смолчал: разговаривать не хотелось). — Ты что, спящим прикинулся? — уже сердито крикнул он. — Бери, вот она. А то опять в Терек брошу!

Я приподнялся, а Сашка бросил в мою кабину что-то тяжелое и мокрое.

— Спасибом не отделаешься, — заявил он. — Подушку твою спас. Еле ожила. Искусственное дыхание ей делать пришлось.

Я вскочил, не веря его словам, зажег фары, сгреб какую-то мокрятину — и под фары! Она — подушка! А Сашка стал объяснять:

— Поехал я машину мыть в Терек. Смотрю, два валуна спокойно лежат, а один — дышит. Ногой стукнул — мягкий валун! Потянул — и понял: это твоя, «барская». Мы, стало быть, на машинах, а она вплавь за нами. Ну, увидела наш полк на берегу и причалила. Что ж, она, думаешь, свою часть не знает?!

Я даже поцеловал и Сашку, и подушку. Как можно все-таки и к вещам привыкнуть! Но эта подушка уже не была вещью. Она была больше, чем вещь! О ней знал весь 28-й автополк. И не только он!..

Однажды у нас ночевали шоферы из другого автополка, а наш батальон был в рейсе. Подушку на этот раз я оставил дома, в батальоне, больному малярией Сашке Иванову, чтобы он снова посмотрел «домашние сны». Когда Сашка куда-то отлучился, один из ночлежников автополка, уже наслушавшись от моего друга о чудесном свойстве подушки, покидая гостеприимный дом, захватил с собой и мою «барскую».

Об исчезновении подушки Сашка узнал не сразу, а когда понял, в чем дело, доложил старшине. Тот позвонил в четвертый батальон нашего полка, который был дома в полном составе, и за «студебеккерами» чужого автополка, которые были с грузом, полетели два «форда» с вооруженными солдатами-шоферами. Догнали похитителя на озере Севан. Подушку отобрали, а воришка был круто наказан нашими и своими шоферами. Да еще его же командир дал воришке пять суток строгого, сказав:

— За это время, наверное, отцветут твои «васильки» под глазами, тогда и выйдешь, не будешь полк позорить своим видиком.

Обо всем этом я узнал, возвратившись из рейса, и «барскую» уже не оставлял никому.

Как-то раз, когда я был в наряде, на подушке спал писарь Горшков. Проснувшись, он заявил:

— Вот это сон на «барской» подушке видел! Всю родню она мне показала! Чай дома пил. А потом в горнице спал. Мы под самой Волгой живем. А Лена и говорит: «Поедешь в полк, оставь нам эту подушку». Я ведь с этой подушкой дома во сне был. «Оставь, — говорит жена, — этот пуховичок. Я новую наволочку сошью — и война кончится!» А я отвечаю: «Нельзя, Ленка, это солдатская подушка! Мы на ней своих домашних во сне видим».

Услыхав рассказ писаря, старшина пробурчал:

— От переодевания наволочки война не кончится. Я вот Демьянову не так давно десятую выдал, а конца войне не видно. (Война, между прочим, кончилась, когда старшина выдал мне восемнадцатую наволочку.)

Вечером писарь, затянувшись шипучим дымом елецкой махорки, предложил:

— Ребята, давайте подушку, именуемую ныне «барской», переименуем в «солдатскую». Ну какая она «барская»? Не звучит!

Предложение всем понравилось. Писарь Горшков что-то поколдовал над бумагой и объявил экстренное собрание пятой роты. Но собрался почти весь батальон.

Горшков стал читать:

Тут Горшков откашлялся, покрутил правый рукой левый опаленный ус и продолжал:

Далее следовала приписка:

Горшков вскинул руку.

— Кто за?

Лес рук был ответом.

— Против? Никого! Воздержался? Один!.. Петров, что вы хотите сказать?

— Я хотел добавить еще одно слово: не просто «солдатская», а «солдатская гвардейская подушка»!

— Молодец, Петров! Кто за поправку? Единогласно!

Писарь улыбнулся и подал лист старшине.

— Подпишите, товарищ старшина. Думаю, что и командир роты подпишет. Но я понесу ему на подпись тогда, когда у него настроение распогодится. Подпишет! — уверенно сказал Горшков. — А сейчас он злой ходит: курить бросил…

— По случаю переименования подушки, — сказал я, — старшина должен ей выдать новую наволочку.

Старшина кхекнул и пошел за наволочкой.

Шоферы — интересный народ. Шутить могут, но и горевать — тоже. Под Ереваном было у нас свое шоферское кладбище, где вместо деревянных и железных обелисков со звездочкой кто-то придумал (а потом так и утвердилось) ставить на могилу погибшего шофера руль-баранку. Баранка надевалась на железный штырь или лом. Штырь вкапывался в землю, а вернее, заваливался камнями, так как земля в Армении под Ереваном каменистая. Лица шоферов во время похорон были тоже серо-каменными, словно вытесанными из скалы…

Нашей автобригаде нужно было выполнять план по доставке импортных автомашин фронту. Иногда приходилось работать, как говорят, и за себя и за товарища. В ту пору очень многие водители болели малярией. Да и ездить приходилось через перевал и быстро. Вместо положенных двадцати километров в час ездили куда быстрее. А спали перед рейсом совсем мало. Иной раз думалось: «И как это я мост проскочил благополучно? Ведь спал на нем!» Видно, руки были натренированы так, что свои «глаза» имели.

Но не всегда!..

Пришлось ставить баранку над булыжным холмиком и Сашке Иванову — уснул «на быстрой езде».

Но врагом номер один был для нас Крестовый перевал — главный хребет Кавказских гор.

Лишь наступала весна и лавины снега сползали с гранитных поднебесных вершин, и этот ледово-снежный «шлагбаум» надолго перегораживал нашу дорогу, начиналась борьба со стихией: спрессованный столетиями снег приходилось рубить, пилить и взрывать. В результате получались снежные коридоры, их стены высились порой до пятнадцати — двадцати метров — с четырехэтажный дом! Эти коридоры назывались «Пронеси и вынеси…» Там, на краю стены «коридора», на фоне неба стояли солдаты, которые, если начинался очередной горный обвал, выстрелом подавали «сигнал бедствия».

Но идущим друг за другом машинам прятаться было некуда. Иногда стены «коридора» смыкались, как гигантские клещи, и машины раздавливались, как орешки, — и все летело в Дарьяльскую пропасть.

Помню, как однажды после нечеловеческого труда солдатам удалось откопать четырнадцать автомашин нашего батальона. В раскопках участвовали и девушки-саперы. (Они всегда были на перевале, борясь с заносами и обвалами.) Эти четырнадцать автомашин «студебеккеров» не смыло обвалом в Терек только благодаря тому, что под ними нависла скала — гранитный козырек. Их только засыпало. В моей кабине сразу наступила ночь, придавленные дверцы жалобно пискнули, их ручки не шевелились. Все стало мертвым. Наступила гробовая тишина, и лишь изредка потрескивали в тисках обвала железные кости машины. Страх сдавил горло. Часто и гулко застучало сердце, собственный крик о помощи летел обратно в грудь. Одна за другой сменялись яркие обрывочные картины детства…

К нам в часть он приехал на своей полуторке. Лихо выскочил из кабины и отрапортовал командиру:

— Боец Галда с техникой прибыл для прохождения службы.

По тому, как замер перед капитаном (левая рука прижата к бедру, пятки вместе, носки врозь), по тому, как умело приложил ладонь к козырьку плоской, как блин, кепчонки, можно было догадаться: парень военную службу прошел.

Командир, как положено, ответил на приветствие прибывшего; но больше всего его заинтересовала «техника», с которой тот заявился. Была та техника видавшим виды газиком-полуторатонкой, каких теперь днем с огнем не отыщешь, разве только в кино можно увидеть.

Стояло знойное лето сорок второго. Враг рвался к Сталинграду. Бои шли на подступах к городу.

Трудно приходилось тогда на фронте. А о нашей автороте и говорить нечего. И хотя мы были не передовая часть, не мотопехота, однако без нас никуда. Не подвезем снаряды, не доставим леса для переправ, не обеспечим полковые тылы, что будут делать на переднем крае? Ну, а особенно в наступлении. Тут от нас половина успеха. Но как ни бывало туго, мы верили: скоро будем наступать. Погоним немца — и еще как! Знали, не может быть иначе.

Командир роты оглядывал наше не очень-то богатое автомобильное хозяйство, (десятка три бывалых, битых и прострелянных, а все еще громыхавших по фронтовым трассам ЗИСов), вздыхал и мечтал о новых, мощных грузовиках. Мы такие уже видели. Были они у артиллеристов Резерва Главного командования, у ракетчиков с их катюшами. Эти подкатят к передовой линии, дадут шквальный залп из-за укрытия: вжик-вжик-вжик! Земля где-то вдали вспыхнет пламенем, а они раз — и поминай, где были. Бей потом немцы из своих пушек по пустому месту. Глядели мы на эти всесильные на трех осях с двумя ведущими машины, и слюнки у шоферов текли. Нам бы такие! Ни в чем бы нужды не знали. Командир, понятно, только мечтал о новой технике. Начальство постарше запрашивало, требовало у командования, а то отвечало: «Будет в свое время, ждите, недолго осталось».

Мы ждали. А тут надо же: вместо мощных машин прибывает к нам «пополнение» — вновь мобилизованный уроженец кубанской станицы Кривая Балка рядовой Галда со своим хлипким газиком. Что за радость может быть у командира.

Но приказ есть приказ. Зачислили парня в часть как положено. Выдали обмундирование. На кудлатую его голову кое-как пристроилась пилотка с новенькой звездочкой. Ноги в широченных, как у всех, кирзовых сапогах. Одним словом, стал парень солдатом.

Взводный наш (хороший, между прочим, парень был, из молодых, только училище кончил) оглядел его и говорит:

— Вид у вас, Галда, боевой, но шевелюра — вроде у артиста из оперы. Может, подстрижетесь покороче?

Митя Галда (потом его только и звали Митя да Митька) улыбнулся во все свои зубы, охотно кивнул.

— Есть, товарищ лейтенант! Можно и покороче, поскольку война. А прическа по той причине, что как колхозное добро от фрицев спасали, не то что подстричься, кусок хлеба съесть некогда было.

Разный в нашей роте и с разных мест народ собрался. Кто из таксистов, кто начальство до войны возил. Другие в автоколоннах на дальних рейсах десятки тысяч километров отмерили. Люди, дело знающие. Но Галда имел перед всеми преимущество. Потому что был он колхозным шофером. Мы, хоть и знали машину, что называется, вширь и вглубь, а были избалованы условиями городской службы. Придет что в негодность — к ремонтникам. Застрянем — по телефону техпомощь вызываем. Не починят — на жесткий буксир и домой. Ну, а деревенскому шоферу ждать технической помощи неоткуда: сам себе и слесарь, и сварщик, и электрик. Без машины в колхозе, особенно в летнюю пору, — полный зарез. Ждать, пока тебе что другие сделают, — последнее дело. И лезет колхозный шофер под мотор, и колдует там лежа до тех пор, пока единственный транспорт снова не пойдет в ход. Так что и на войне бывший колхозный шофер — находка. Поэтому командир роты посоветовал лейтенанту посадить Галду за баранку еще сносного ЗИСа, водитель которого был отправлен в госпиталь. Взводный думал, что обрадует вновь прибывшего: ЗИС — все же не колхозная доходяга. Но получилось иначе. Галда вытянулся сперва перед лейтенантом, сказал «есть», а потом осторожно спросил:

— Разрешите обратиться?

И почти слезно попросил не разлучать его с полуторкой.

Взводный пожал плечами.

— Ваше дело, Галда. Желаете — ездите, пока она еще фырчит. На ЗИС у нас охотник найдется.

Потом Митя рассказывал нам:

— Как в колхоз пришла повестка из военкомата, чтобы машину вместе с водителем сдать, председатель помрачнел, что хмара сделался. Расставались — чуть не плакал. То на меня, то на машину глянет. Ну, я и говорю: «Ничего, Трофим Лукич, победа не за горами. Попрем захватчиков — и как есть на ней вернусь. Она у меня еще крепкая».

Только будто сглазил Митька свою подругу. К весне стала полуторка хиреть. Едет — мотор чихает, будто простудилась на степных ветрах. Гремит вся, дрожит, дергается, и дорожка за ней масляная на снегу остается. Девчонки-регулировщицы на контрольных пунктах и те вдогонку шуточки отпускают. А каких только прозвищ не напридумывали в роте Митиному самоходу, как только не называли: и «сверхамфибией», и «лайбой», и «примусом на колесах», и «бабушкой русского автомобилизма», и «последним прости». Балагурам только дай повод… А привилось меж тем одно — «коломбина». И слова-то такого (что оно значит и откуда взялось) толком не знали, но с тех пор Митькину машину иначе никто не называл. Командир и тот, бывало, по привычке скажет:

— Давай, Галда, готовь «коломбину», слетает в тыл.

А Митя не обижается. Будто не замечает.

— Есть, товарищ капитан. Мы на ходу.

Мороз не мороз, только чуть свет забрезжит, а Митя уже у своей полуторки. То что-то снимает и вновь ставит на место, то клеит камеры или накачивает скаты. Головой и всем телом он уходил в мотор «коломбины»…

А время шло. Газики окончательно выходили из строя. Фронтовые части стали получать добротные грузовики. Кое-кто обзавелся трофейными «опелями» и «бенцами». Ободранные, ржавые скелеты полуторок, без дверей в кабинах и без колес, валялись по обочинам дорог. Помятые, побитые осколками, навсегда отслужившие свое.

А Митя Галда, бывало, не проедет мимо такой картины. Лишь завидит знакомые очертания бывшей машины, останавливается и уже выскакивает с разводным ключом. И вскоре забрасывает в кузов какую-нибудь деталь, которая, по его соображению, еще может пригодиться.

Словом, неистовыми стараниями водителя «коломбина» продолжала бегать и свое скромное дело делала, а при передислокации части даже отрывалась от колонны и уходила вперед с нашим старшиной-квартирьером.

Но в чем Митя был бессилен, так это в стремлении придать верной подруге хотя бы малость достойный внешний вид. Прокатись бы она теперь по городу, инспектора ГАИ, наверно, хватил удар при виде этакого чуда. По сторонам ее радиатора синели фары разной величины (причем одна была с каким-то хитрым подфарником), и полуторка выглядела будто с ячменем на глазу. На крыльях — заплаты. Ветровое стекло, как картину, окаймляла деревянная рама, потому что стекло, снятое с разбитой немецкой легковушки, было мало. О боковых стеклах нечего и говорить. Целым, хоть и с трещиной, оставалось правое. Левое заменял лист фанеры с несмываемой надписью с внутренней стороны кабины: «Свиная тушенка».

А чего стоило заводить машину после очередного ремонта! Сперва Митька долго крутил заводную ручку, потом отворял дверцы и поминутно то нырял в кабину, что-то регулируя, то снова хватался за заводной крюк. Окончательно выбившись из сил, просил посторонней помощи. Садился-за баранку, а шоферня сталкивала машину с точки замерзания и с криками: «Давай, давай, жми!..» — катала по двору. Однако и этот маневр помогал редко. «Коломбину» приходилось привязывать на буксир и до тех пор таскать за каким-нибудь грузовиком по мерзлой степи, пока она, наконец, не вздрагивала и, устрашающе взревев мотором, не начинала трястись в нетерпении двинуться собственным ходом.

— В порядке!.. — радостно кричал Митька и, выскочив из машины, поспешно отвязывал буксир. — Поехали, товарищ старшина!

Он торопил старшину, с которым обыкновенно мотался по интендантским тылам, потому что с этой минуты мотор уже нельзя было глушить, чтобы не повторилось все сначала.

Больше всех в автороте «коломбина» огорчала нашего молодого командира. Он, наверно, в снах видел свой взвод за баранками новеньких, сверхмощных и быстроходных грузовиков-красавцев, в матовой защитной покраске с маскировочными подфарниками, лебедками на переднем бампере и прочими новейшими приспособлениями. А тут этакий, с позволения сказать, автомобиль. Глаза бы не глядели!

Случалось, Митя, чумазый от мазута и копоти, вылезет из-под мотора (опять там что-то подтягивал) — тут как раз взводный. Галда вскочит на ноги и бодро докладывает:

— Все в порядке, товарищ лейтенант. Небольшая профилактика.

А лейтенант с тоской в глазах посмотрит сперва на него, потом на машину и, ничего не сказав, пойдет дальше.

Наша армия стала гвардейской, и все мы стали гвардии шоферы. Прикрепили на гимнастерки гвардейские значки. Естественно, что и на ветровых стеклах своих машин их нарисовали. А вот «коломбине» лейтенант не велел значка рисовать.

— Ничего, — сказал он, — и так свое доходит. Номер фронтовой есть — и ладно.

Но оказалось, что рано решили Галду с его старушкой не принимать всерьез…

Пришла вторая военная весна. Началось великое наступление на фашистские орды. То там, то здесь прорыв. По широкому фронту. Ну, и для нас горячее время. Устремились мы за передовыми частями. И чем дальше шла армия, тем туже приходилось нашему брату, шоферу.

Тот, кто издавна не жил на Украине, в ее вольно разбросанных кудрявых хуторах, и представить себе не может украинских дорог весной. Пока не запылает горячее солнце и не высушит воду на благодатной украинской земле, иные селения стоят на ней будто на острове в половодье. В такие дни выбивающиеся из сил волы едва дотащат мажару до середины села. Выйдешь, чтобы добраться до соседней хаты, — и принесешь на каждом сапоге килограммов по пять чернозема с соломой. Что тут говорить о грузовиках! Чуть потеплеет — и развезет дороги. Забуксуют в беспомощности задние колеса, влезет машина по оси в колею… Тогда бочками сгорает бензин, дымят моторы, кипит вода в радиаторах — и ни с места.

Пехота ушла вперед за танковыми частями, выбила врага из насиженного места и погнала. Ох, как нужно было там, впереди, все, что ты везешь! И на́ тебе…

Тяжелая была весна для фронтовых водителей. Необозрима и гола украинская степь. Узенькой ленточкой вьется по ней дорога. На долгие километры ни тополька, ни хаты. И замирали на ней то там, то здесь тяжелые грузовики. Зарывшись в грязь, не двигались с места гордые «студебеккеры», по дифер тонули в вязкой почве всемогущие ЗИСы. Водители «загорали» в своих холодных кабинах. Голодные, с истраченным до последней крохи куревом и со злой обидой в душе, что не удается выполнить приказ…

Нашим избавителем, даже, можно сказать, спасителем, оказался в ту раннюю весну Митя Галда. Там, где оседали в непоборимом бездействии мощные грузовики, там без особого труда проезжал он на старой полуторке. Едва забрезжит туманный рассвет, он уже несется по промерзшей за ночь земле на выручку застрявшим. На третьей, четвертой скорости отмеряет километр за километром. «Коломбина» — машина легкая, держит ее дорожный ледок, и везет гвардии рядовой Галда кому бочку бензина, кому деталь, поломанную в стараниях выбраться, кому буханку хлеба и банку тушенки. Случалось, застрянет в безнадежном положении и машина с особо важным грузом. Посылать на выручку другую — и ее ждет то же. И тогда взоры устремлялись на Митю. Командир роты угощал его папиросами и с опаской спрашивал:

— Как думаешь, Галда, если перегрузим на твою, доедешь?..

А Митя… Измотан он был в те дни. Даже заметно похудел. Только вернется на базу, присядет на ступеньку полуторки с котелком каши и ломтем хлеба в такой же черной, как корка, руке, — тут уж новый приказ: «Давай, Галда! Больше некому…» Митя доест остывший обед, запьет чаем — и снова в рейс.

Но на вопрос командира он отвечал не вдруг. Сперва закурит, потом окинет хитрым взглядом тех, что случались рядом. «Ну, что, дескать, вот вам и «ха-ха-ха», «коломбина»! А еще смеялись!..» Попинает сапогом потертые покрышки и скажет:

— Надо — значит, доедем, товарищ капитан!

И не было случая, чтобы не доехал. И стонать, и выть будет в пути старая полуторка, и, может, не раз что отремонтирует на ходу бывший колхозный шофер, и под мотором в грязи побывает, а доедет. Другой раз ждут, ждут Митю, и уже кто-нибудь из маловеров вздохнет: «Все, видно, отпела свою песню «коломбина». Да нет: тут-то и послышится знакомое тарахтение и въедет в расположение «коломбина», огрызнется мотором и замрет. Из кабины вылезет черный, до смерти усталый, но довольный Митька и этак, словно ничего не случилось, проговорит:

— Все в порядке! Доставил.

В те дни привелось Мите отличиться особо. Одно армейское подразделение, преследуя противника, рванулось вперед и заняло выгодную позицию на высоте. Но получилось так, что мы впереди клином, а полукольцом — немцы. Замкни они круг — и плохо бы пришлось нашим. Отдавать завоеванные позиции никак не хотелось. С высоты сообщают: «Продержимся сколько надо, пришлите срочно орехов[5]. Кончаются». Нашему командиру приказ: «Немедленно доставить патроны на высоту!» А попробуй добраться! Дорога насквозь противником простреливалась. Послали одну машину — осколком снаряда в мотор. Встала — и назад не оттащишь. Послали другую — водителя ранило в руку. Сел за баранку сержант, который с ним ехал, и оттянул машину в рощицу поблизости. Думали ночи дождаться и тогда проскочить. Командир роты собрал водителей, стоит мрачный. Спрашивает нас:

— Кто, товарищи, берется доехать? Ночи ждать нечего. Немцы пристрелялись и ночью не остановятся. Так как, есть желающие?..

Тут откуда-то сзади (еще никто и сказать ничего не успел) послышался голос:

— Разрешите, товарищ командир? Я проскочу.

Обернулись — Митя Галда.

Командир задумался: все-таки «коломбина» машина ненадежная. Но вдруг наш взводный говорит:

— Товарищ капитан, разрешите — я вместе с Галдой? Доставим груз на высоту!

Митя даже заулыбался от неожиданности.

Дал командир согласие, и они уехали. Ждали-ждали. Нет полуторки. Послали на то проклятое место мотоциклиста. Тот явился с донесением: «Нету там «коломбины». Не то проскочила, не то и следов не осталось. А немец все бьет…»

Тут телефон засигналил. Ротный сначала и трубку не рад поднимать. Потом все же назвал свои позывные, слушает. На проводе оказался замкомдива. И вдруг: «Ваша машина боеприпасы доставила. Лейтенант и шофер целы. Благодарю за службу».

После полудня, примерно к обеду, вернулась «коломбина». На кабине вмятины, стекла переднего нет, а Митя и лейтенант сидят веселые. Все, конечно, кинулись к ним. Спрашивают Галду:

— Как тебе проскочить-то удалось?

А он отвечает со смешинкой:

— Чего такого особенного! Она же навроде амфибии, «коломбина». Да и немец меня всерьез не принимает.

Но лейтенант рассказал, как было дело. Добрались они до того места. А место это — как пекло. Кругом мины рвутся. Стекло — вдребезги. Что делать? Галда свернул — и прямо в поле, в объезд. Где по целине, где по вспашке. Чуть было не завязли, но проехали. Баранкой Митя крутил, как ас в воздушном бою. А потом леском, по каким-то проселочкам…

— Чувствую, — говорит лейтенант, — правильно едем. Потом мины уже сзади, справа и слева стали ложиться. Тут откуда ни возьмись послышалось: «Стой, кто?» Смотрим — наши…

А Митя снова всех удивил.

— Это все не главное, — заявляет. — Главное — вот оно. — Лезет в кузов и вытаскивает оттуда целое ветровое стекло. Он его на обратном пути с какой-то брошенной полуторки снять умудрился.

С тех пор и лейтенант поверил в «коломбину», разрешил и на ее стекле нарисовать гвардейский значок.

— Хоть твоя машина и неказиста, но из этакой операции вышла с честью, — сказал взводный Мите. — Значит, теперь она не просто «коломбина», а «гвардии коломбина».

Однако недолго оставалось бегать по фронтовым дорогам старой полуторке.

Однажды Митя со старшиной поехали в тыл за машинным маслом. Самое что ни на есть обычное дело. И вот тут-то, недалеко от станции, попали под бомбежку. Оба успели в укрытие. Лежат, слышат — где-то совсем близко ахнуло, и тотчас же по спинам застучали комья земли. А когда все стихло, они увидали: горит старая «коломбина», а неподалеку — воронка от бомбы. Видно, осколки пробили бензобак. Тушить — напрасное дело. Возвратились на попутных домой. Старшина поехал за маслом на другой машине…

Митя по своей «коломбине» как по потерянному боевому другу загрустил. На то место, где ее свалили, на чем мог ездил. Нет-нет да и снимет с нее что-нибудь, притащит в гараж и объясняет:

— Может, удастся, соберу такую же и все к месту прилажу.

Ребята уже не смеялись. Понимали: Галда человек хозяйственный. Сказано — колхозный шофер.

Мечтал Митя: войне конец и он въезжает домой на полуторке с гвардейским значком. «Принимайте, товарищи станичники! Отвоевали, вернулись».

Получал Галда письма из Кривой Балки. Писали, что немцы станицу разорили. Особенно трудно приходится с транспортом. О машинах и говорить нечего. Вот и берег Митя свою полуторку, знал он: настоящий грузовик из армии скоро не отдадут. Ну, а «коломбина» для победного парада не техника. Лишь прогремит последний салют — тут и спишут.

Но собрать другую полуторку ему не удалось. Снова началось наступление, да такое, что только поспевай за войсками. На одном месте не задерживались.

Вскоре Митя сел за руль такой машины, о которой, может быть, никогда и не мечтал. Всесильный его грузовик мог запросто везти на себе до семи тонн груза, да еще прицеп тащить. Про кабину сказать — одно удовольствие: и тепло, и мягко. Стекла туда-сюда опускаются, приборы в темноте цветными кружевами светятся. Синие огни бьют далеко вперед по дороге. Загляденье, фантазия, а не машина! И тут Митя с боевым своим видом и медалью на гимнастерке куда как подходил. И все-таки с обратной стороны ветрового стекла, под аккуратно выписанным гвардейским знаком, укрепил он фотографию. Была она любительским снимком невысокого качества. Где и когда в скитаниях по фронтовым дорогам удалось Мите сняться, никто не знал… На фотокарточке, подтянутый, в сдвинутой набок пилотке, с бравым видом, Митя стоял возле своей «коломбины» и улыбался. Левая рука его лежала на капоте, за спиной прятались заплаты на дверцах, и выглядела полуторка на снимке куда как сносно.

Буровая 462-А, которую на промыслах называли просто буровой Дубового, закончила смену.

Вадим передал буровой журнал своему напарнику Мустафе Алиеву — смуглому, черноволосому бакинскому пареньку. Распахнул дверь дощатой пристройки, насквозь пропахшей махорочным дымом и мазутным перегаром.

Неяркое оранжевое солнце висело над зубцами далеких гор. Скалистые гребни четко выступали на фоне желтоватого вечернего неба. Лиловая мгла ползла из ущелий, заволакивала темные леса предгорий и желтые нити дорог… Влажный ветер прилетел с невидимого Каспия, зашелестел пыльными ветками шиповника…

Рядом заворчал мотор. Это «хозяин вышки» — Трофим Семенович Дубовой — завел свой потертый «москвич». Когда двигатель разогрелся, Трофим Семенович просунул в окно медно-красную бритую голову, скосил на Вадима большие выпуклые глаза.

Вадим подошел.

— Куда путь держишь? — спросил он.

— В город, — поспешно сказал Вадим, вытирая руки о заплатанные брезентовые штаны. — Я завтра выходной…

— Садись, подвезу…

Вадим протиснулся боком в узкую дверцу, с наслаждением откинулся на пружинном сиденье за широкими плечами Трофима Семеновича. «Москвич» дернул и покатился по тряской, разбитой тракторами дороге.

Трофим Семенович, насупившись, старательно огибал глубокие выбоины.

— Дороги у нас еще того… — проворчал он, когда «москвич» подпрыгнул, как резиновый мяч, и Вадим крепко стукнулся головой о потолок кабины.

Вадим потер затылок и вежливо промолчал.

— Скоро, значит, обратно в институт, — заметил Трофим Семенович, когда машина свернула на более ровную дорогу. — Надоело, верно, на практике…

Вадим уловил в словах Трофима Семеновича скрытую насмешку и внимательно поглядел в зеркало. Но суровые, выпуклые глаза мастера были устремлены вперед на дорогу.

— Не успело надоесть, — чуть улыбнувшись, сказал Вадим. — Да и скучать не даете. Я, вот, — Вадим запнулся, но сразу же решительно продолжил: — Я, Трофим Семенович, как вернусь в институт, доклад о вашем способе бурения сделаю…

Мастер сердито скосил глаза, через плечо глянул на Вадима — не смеется ли? Встретив его серьезный взгляд, отвернулся и засопел.

Некоторое время ехали молча. Потом Трофим Семенович, держа левую руку на баранке, достал правой массивный серебряный портсигар, встряхнул его, открыл и протянул через плечо Вадиму:

— Закуривай!..

Этого Вадим не ожидал. Его даже в пот бросило. Трофим Семенович был строг к людям. Знал себе цену. Немногие удостаивались чести закурить из его большого серебряного портсигара. Перед Вадимом портсигар мастера раскрылся впервые.

— Ты, брат, спрашивай, чего не поймешь. У меня, у ребят… Чтобы полная ясность получилась. За тем прислали…

— А я всегда, Трофим Семенович… — Вадим протянул руку за папиросой и удивленно замолк. В массивную серебряную крышку портсигара с внутренней стороны был вчеканен большой ржавый гвоздь.

— Бери, бери, не стесняйся, — повторил мастер, по-своему истолковав молчание Вадима. — Покурим. Долго ехать.

Не отрывая взгляда от гвоздя, Вадим осторожно вытянул папиросу.

— Гвоздь, — сказал он и провел пальцем по ржавому стержню, — зачем тут, Трофим Семенович?

Мастер ловко вытащил двумя пальцами папиросу и, закрывая портсигар, мельком глянул на внутреннюю сторону крышки.

— Это, инженер, особенный гвоздь — незабываемый. Как бы тебе объяснить?.. Двадцать пять лет храню его…

Трофим Семенович прикурил от спички, протянутой Вадимом, глубоко затянулся и замолчал.

«Москвич» неторопливо пылил по широкому проселку. Впереди темной полосой вырастало море. На темном просторе вод яркими искрами вспыхивали огни морских буровых вышек.

Вадим слышал от рабочих, что Дубовой провоевал три года. Войну начал на Кавказе, а кончил в Германии. Два ряда орденских планок прикалывает он по большим праздникам к отвороту черного пиджака.

— Трофим Семенович, — Вадим нагнулся к широкому плечу мастера, — этот гвоздь — фронтовая история?

— Началась на фронте, инженер…

— Расскажите!

— Можно рассказать. Дело, в общем, было простое с этим гвоздем… Только вот не кончено оно… Да…

Трофим Семенович затянулся в последний раз, бросил окурок в окно, пощелкал выключателями.

Сноп света брызнул на дорогу. Померкли звезды и огни далеких буровых. Летучая мышь метнулась перед фарами и исчезла в темноте.

— Было это, инженер, весной тысяча девятьсот сорок пятого года. Нашу дивизию после форсирования Вислы к городу Шнейдемюлю бросили. Пилой его теперь поляки называют… Приказали нам ликвидировать окруженный фашистский гарнизон.

Злые мы были. Думали, на Берлин идем. А тут под паршивым Шнейдемюлем увязли. И скажу я тебе — нелегко этот Шнейдемюль достался. Много моих боевых дружков смертью храбрых, как в приказах пишется, прямиком из-под Шнейдемюля на тот свет отправились. Понимал фашист, что конец наступает, и, смерть видя, до смерти стоял. За каждый переулок, за каждый дом дрались. Случалось, по три раза из рук в руки дома переходили. В разгаре боев пробился наш взвод к вокзалу. А вокзал в Шнейдемюле здоровенный: пути и пути на километры. Заняли мы домишко возле товарной станции, и — стоп — дальше ни шагу. Впереди — место, как стол, ровное — пути станционные, за ними фашисты. Справа и слева пакгаузы каменные и в них фашисты. Сзади улица, кое-где стены домов еще стоят, но, в общем, место тоже открытое…

Видим, наступать нельзя, отступать тоже некуда, да и не резон… Обстановка; как наш лейтенант говорил, вполне неопределенная.

Связи нет, бой кругом, и где теперь свои, где чужие, разобрать трудно. А нос высунуть из дома не можем. Очень наша позиция не по вкусу фашистам пришлась: клином в их оборону входила. Поэтому решили они нас ликвидировать. Как дали из шестиствольных минометов, только пыль столбом встала. Хорошо, под домом каменный подвал оказался. Передислоцировались мы туда и налет пережидаем. Когда остались от нашего дома три стены и половинка трубы, фашисты в контратаку пошли. Мы их подпустили поближе, а потом из подвала — огонь!..

Сколько в тот день атак отбили, я уж не помню.

Ребята, как стало потише, спрашивают у лейтенанта:

— Кто кого окружил? Мы фрицев или они нас?

Лейтенант только рукой махнул:

— Стемнеет, — говорит, — увидим. Разберемся…

К ночи фашисты утихомирились, а наши связь подтянули, и даже сам старшина роты, дружок мой Микола Нестеренко, с котловым довольствием к нам пробрался.

Поели мы. Раненых в тыл отправили. Я еще успел с Миколой словом перекинуться. Сказал он, что наша позиция очень выгодная. Командир роты подвал приказал всей силой держать, пока на соседних улицах фашистов не потеснят и станцию в кольцо не возьмут.

— А когда это будет? — спрашиваю.

— Про то, — говорит старшина, — один командир полка знает. Может, сейчас, может, завтра, а может, через неделю…

«Тогда, — думаю, — встречать мне тут свой день рождения. Послезавтра тридцать три стукнет…» Сказал об этом Миколе.

— Ничего, — отвечает, — не журись. Приползу поздравить…

На другой день опять хотели фашисты нас потеснить, но артиллерия их угомонила…

К вечеру порвалась у нас связь. Пополз связист но линии, и пятидесяти метров не прополз, убили парня. Пополз второй, и его стукнули.

— Ясная обстановка, — говорит лейтенант, попутно еще всякие слова добавляя, — снайпер под боком завелся… Приказываю разыскать…

Мы усилили наблюдение. В городе такому стрелкачу легко укрыться. А один хорошо замаскированный снайпер целого взвода стоит.

Мне сразу показался подозрительным один разбитый пакгауз. Стоял он посреди путей, на ничейной территории. Фашисты его бросили, а наши занять не могли, потому что вся местность вокруг была под огнем. С чердака пакгауза видно улицу, что вела к нашему дому, и место, где побили связистов. Стал я наблюдать за пакгаузом, но ничего не заметил.

Ночью наши соседи атаковали фашистов. До утра шел бой. И опять потеснить фрицев не удалось…

Побывал у нас ночью командир роты, а старшина с поваром приползли уже под утро, когда рассветать начало.

Раздал старшина сухари, консервы, потом подошел ко мне и спрашивает:

— Ты, Трофим, родился, чи не?

— Не знаю, — говорю.

— Коли не знаешь, — отвечает старшина, — то я себе пойду. А я было горилки припас новорожденному…

Пришлось сказать, что родился. Выпили мы с ним и товарищей угостили. Поздравили меня с наступившим тридцать четвертым, и Микола говорит на прощанье:

— Три года, Трофим, воюем с тобой, и скоро войне конец. Смотри, друже, напоследок не оплошай. Обидно было бы не дожить…

Сказал и пошел…

А тут ударила артиллерия, и мы — бегом на свои места. Выглянул я из подвала. День вставал серый, туманный. Падал мокрый снег, но видно было хорошо. Я еще подумал: как Микола с поваром обратно будут пробираться? Подумал и на слуховое окно пакгауза глянул. Вдруг мелькнуло там что-то и дымок ударил. Кольнуло меня в сердце.

Только хотел лейтенанту доложить, что открыл вчерашнего снайпера, как вбегает солдат и кричит, что старшину-то убили.

Мать честная, в глазах у меня помутилось. Пропал Микола, ни за что пропал. Еще слова его в ушах не смолкли:

— Смотри, друже, не оплошай…

А его уже нет.

Много смертей я на войне перевидел, а вот смерть Миколы всего больней хлестанула… Друг он был настоящий, и виноватым я себя почувствовал: не сказал про вчерашнего снайпера…

Обращаюсь к лейтенанту, доложил все по порядку и прошу разрешения на пакгауз с группой солдат ударить и за старшину по-русски, как полагается, отплатить. Лейтенант подумал, голову почесал, но согласился.

Вызвал я добровольцев на такое дело. А дело, сам понимаешь, нешуточное. Место открытое. Могут и положить всех… Но нашего старшину крепко уважали и любили. Весь взвод, как один, поднялся. Отобрали мы с лейтенантом десять человек подюжее.

Лейтенант связался с командиром роты и попросил огня на пакгауз.

Дали артиллеристы огонь.

Еще дым не рассеялся и пыль не осела, как ворвались мы в пакгауз через дыру в стене. Внизу в полуподвале нашли четырех фрицев с рацией: от обстрела спрятались. Не ждали нас, потому и не сопротивлялись. Побросали оружие и руки, как по команде, подняли. Хотели ребята сгоряча их того… Да я не дал. Все-таки — пленные, не положено… Оставил при них половину отряда, велел организовать наблюдение, а сам с другой половиной начал пакгауз обшаривать. Второй этаж был пустой. В потолке дыры и сквозь них чердак видно. Полезли мы с двумя солдатами на чердак. По дороге еще каморки были. Товарищи отстали. На чердак я один вылез. Осматриваюсь осторожно, за трубу прячась. Никого. Пусто на чердаке.

А у немцев крыши — двухскатные, высокие и чердаки во многих домах двухэтажные. Нижний — широкий, просторный, а верхний — узенький, под самым коньком. Знал я про это, а тут сплошал.

Вижу, нет никого на чердаке, из-за трубы вылез и раздумываю, куда снайпер утек…

Вдруг над самым моим ухом ка-ак хлестнет автоматная очередь. Ударило меня крепко, штукатурка в лицо брызнула, и грохнулся я во весь рост, как стоял, на бетонный пол.

Лежу, перед глазами круги красные крутятся, а сам соображаю: совсем меня убило или только ранило.

Вдруг слышу наверху скрип. Приоткрыл я глаза, а пошевельнуться боюсь. Знаю, чуть шевельнусь, сразу боль от ран почувствую.

Скрип повторился. Повел я глазами и обомлел. Сверху, из-под крыши, лезет по крутой деревянной лестнице рыжий фриц в плащ-палатке. Автомат на меня навел, глазами сверлит и лезет. Одну ногу опустит, перекладину нащупает, попробует — крепкая ли, потом колено подожмет и сам сползет пониже и уже другой ногой следующую перекладину нащупывает. А глаз с меня не сводит и автомата не опускает.

Слышал я, что человек перед смертью может всю жизнь за одну секунду вспомнить. Ничего этого со мной не было. Только злость меня взяла и пот прошиб. Чуть шевельнусь — даст он очередь из автомата, и прощай, Трофим Дубовой. А не шевельнусь, — спустится вниз, увидит, что еще живой, и все равно добьет, как котенка. Главное — не знаю, сильно ли я ранен, смогу ли быстро вскочить и автомат вскинуть, чтобы хоть смерть с оружием в руках, как подобает солдату, принять. Автомат подо мной был. Упал я на него.

Лежу, а фриц все ниже спускается; уж до половины лестницы добрался. Стиснул я зубы, а в голове одни ругательства. Себя ругаю, что один вперед выскочил, товарищей — что отстали, а больше всего фрица, который жизнь мою забрать хочет.

«Вот тебе, — думаю, — Трофим, и день рождения. Стал он последним денечком твоей жизни».

Вдруг остановился фриц. Опустил ногу, дернулся и опять ногу вверх потянул. Опять попробовал опустить и снова вверх подался. Потом, не спуская с меня глаз, привалился спиной к лестнице и начал левой рукой позади себя шарить.

«Что бы значило? — думаю. — Чего он там ищет?»

А у фрица даже морда от натуги перекосилась и багровой стала.

Стиснул я зубы.

«Эх, — думаю, — только бы он на секунду отвернулся; попытал бы я счастья солдатского, может, и не сильно я ранен, смогу автомат поднять?..»

Шарил мой фриц, шарил позади себя, потом, не спуская автомата, начал глаза влево косить. Скосит и на меня глянет, опять скосит и опять на меня глянет.

Ну я, конечно, лежу, как труп, и одна мысль мозг сверлит: «Только бы отвернулся!.. Ну только бы на миг отвернулся… Показал бы я тебе, каков Трофим Дубовой…»

Подался фриц вперед, так что лестница затряслась, и пробормотал что-то, — верно, выругался по-своему. А сам глаз круглых от меня не отрывает и дулом автомата повел.

«Неужто, — думаю, — все-таки конец?»

Сколько времени он так на лестнице стоял, автомат на меня наставив, не могу сказать. Может, всего несколько секунд, да такие секунды часов тяжких длиннее.

Напрягся я весь… Вот смерть перед глазами. Смерть в рогатой каске немецкой. Сейчас из автомата огнем пыхнет, и конец… Понимаю это, а самого буравит мысль: «Неужели не выкручусь, неужели не обману?..»

Вдруг фриц опустил автомат и повернулся ко мне боком.

Рванулся я с пола отпущенной пружиной, подхватил автомат и с колена дал очередь. Автомат фрица лязгнул об пол, а сам он вывалился из плащ-палатки и кулем сполз вниз. А плащ-палатка так и осталась висеть на середине лестницы.

Поднялся я на ноги. Чувствую — колени дрожат, руки как ватные, и чердак весь ходуном ходит, словно бьют кругом из минометов.

Прислонился к трубе, дух перевел, стал себя ощупывать. Смотрю, рукав ватника распорот, а крови нет и боли нигде не чувствую. Выходит, даже не ранен.

И тут такая меня радость охватила, какой я до дня Победы больше не испытывал.

— Живой!..

Вот в самые глаза смерть заглянула, и все-таки обманул ее Трофим Дубовой. Правильное принял решение… Стою я, к трубе чердачной прислонясь, и нет человека счастливее меня. Рядом за железнодорожными путями фашисты, кругом бой идет, а я счастлив.

«Истинно, — думаю, — день рождения. Второй раз на свет народился…»

Слышу: сапогами по лестнице затопали и вваливаются на чердак мои товарищи. Увидели лежащего фрица.

— Ты его? — спрашивают.

— Я!

— Ну, туда ему и дорога…

И невдомек им, что здесь со мной приключилось.

— А вы чего отстали? — спрашиваю.

Они даже удивились.

— Никак нет! Мы следом за вами, товарищ сержант, шли. Может, с полминуты в нижней каморке задержались. Снайпер ихний там лежит. Снарядом его стукнуло.

Значит, все мое приключение продолжалось меньше минуты.

Перед уходом с чердака хотел я захватить плащ-палатку убитого фрица. Потянул ее с лестницы — не тут-то было… Зацепилась за что-то. Дернул сильнее — держится. Влез я на лестницу. Смотрю — гвоздь в перекладине торчит, а плащ-палатка за него петлей зацепилась. Понял я, почему фриц на лестнице остановился. Выходит, гвоздь жизнь мне спас.

«Э, — думаю, — подарочек это в день рождения. Возьму-ка его».

Вытащил я гвоздь саперными ножницами и положил в карман гимнастерки.

И порешили мы с ребятами этим гвоздем гроб Гитлеру заколотить. Ну, ты знаешь, Гитлер не стал нас дожидаться. Сам себя похоронил и гроба не оставил. И тогда в День Победы постановил я этим немецким гвоздем, который спас жизнь мне — русскому солдату, забить дверь в кабинет Гитлеру, в знак того, что закрыли мы — русские солдаты — навсегда дорогу войне…

Расспросил знающего человека, нашел этот самый кабинет. Дверь там была, как полагается, дубовая, тяжелая. Только стал я искать, куда бы вернее гвоздь свой запатронить, идет патруль. Ясное дело, забрали меня в комендатуру.

Комендант сначала очень сурово разговаривал. Кричал, посадить грозил, несмотря на такой день… Но, когда я ему все чистосердечно рассказал и гвоздь показал, смягчился.

Подумал и так мне говорит:

— Правильная мысль, сержант, забить дверь войне. Только дверь-то не та. Теперь война не за этой дверью будет прятаться. Но может наступить час, когда пригодится твой гвоздь. Для другой двери… Ты храни его… У многих солдат, прошедших войну, найдутся такие гвозди. Когда в нужный момент все сразу забьют эти гвозди, не пройдет война… Вот так… А командиру доложи, что задержали тебя по недоразумению.

Понял я слова коменданта. И когда при демобилизации наш полковник подарил мне портсигар, зачеканил я гвоздь в портсигар и с тех пор ношу с собой.

Ношу его и думаю: дверь-то, за которой сидит война, далеко, а гвозди у меня — Трофима Дубового — и у других… Но ведь, если понадобится, доберемся до любой двери и заколотим намертво. Не так ли, инженер?..

Трофим Семенович оглянулся на внимательно слушавшего Вадима и замолчал.

По сторонам дороги, превратившейся в асфальтовое шоссе, мелькали каменные заборы и темные силуэты цистерн. В окошко бил острый запах нефти и моря. Начинался Баку — столица нефтяного края.

— Обязательно, — задумчиво сказал Вадим, глядя поверх головы мастера на широкий амфитеатр огней ночного города. — Обязательно заколотим.

Над потолком землянки дымилась, наметала заструги вьюга. Внутри было сыро, холодно, изморозь покрывала стены.

Человек сидел, глубоко задумавшись. На самодельном столе, оплывшая, потрескивала свеча. Свет ее блестел синей нитью на вороненом стволе автомата. Человек вскинул голову, прислушался. За дверью звонко заскрипел снег. Пламя свечи метнулось. В дверь протиснулся парень. Брови, ресницы, чуб мороз выбелил пушистым инеем. Парень кинул руку к ушанке:

— Задержали двоих! Говорят, что местные жители. Ввести?

Начальник кивнул. За дверью парень вдруг перешел на немецкий:

— Шнель! Шнель! — и втолкнул старика.

Тот остановился у двери. Угрюмо мял в руках шапку.

Человек за столом спросил по-русски:

— Кто? Откуда? Где были?

Крестьянин на минуту замялся. Он не знал, кто перед ним: немцы, полицаи или партизаны… Похоже, что карательный отряд. И автомат вон висит немецкий. Ответил:

— К вашим ездили, в Плоскошь, к Морозову-полицаю.

— К нашим? — переспросил командир. — А может быть, мы не «ваши».

Старика обожгло догадкой: «На пушку берет!» Командир листал записную книжку.

— Вы понимаете, что по законам военного времени вас полагается расстрелять?

«И расстреляют, — подумал дед, — и правильно, если наши. И запишут на том, еще чистом листке, что Назар Сергеевич Рубинов расстрелян как предатель. И если прочтут когда-нибудь тот листок, то помянут Назара крепким словом. Сейчас вот выведут… А если это каратели? Они это любят, на провокацию: сознаюсь в чем или нет… А если наши?..»

Секунды текли томительно. Тишина. Только сыро потрескивала свеча и блеск ее синел нитью на стволе немецкого автомата…

4 октября 1963 года в два часа по московскому времени второй радист рыболовного траулера «Быстрый» принял самую спокойную за все сутки вахту. Предстояло только два сеанса связи: с портом приписки Мурманском и с рыболовецкой базой, которая находилась где-то в районе Шпицбергенской банки. Все остальное время можно было слушать хорошую музыку или читать «Золотого теленка», взятого в судовой библиотеке.

Радист закурил, подправил волосы под оголовье наушников и отодвинул шторку иллюминатора.

Ночь была темная и тихая, и только легкое дрожанье пола под ногами да неожиданный всплеск волны за толстым стеклом иллюминатора напоминали о том, что маленький траулер движется среди этой тьмы и что внизу, в жарком и светлом машинном отделении, работает вахта машинистов, а наверху, на закрытом мостике, стоит у колонки машинного телеграфа старший помощник Арсен Гобедашвили.

Радист включил станцию и взглянул на часы. Хронометр показывал два часа одиннадцать минут по московскому времени. Радист слегка усилил громкость приема и начал медленно поворачивать ручку микронастройки приемника. И сразу же стали слышны голоса Земли.

Обрывки музыки, неоконченные разговоры, сотни спешных радиограмм, тысячи позывных летели над темной водой Баренцева моря. В пластмассовых кружочках наушников, перебивая друг друга, пищали слова, составленные из точек и тире.

Радист еще немного усилил громкость приема и прислушался.

— СТ21К… СТ21К… — пело в наушниках тонким комариным голосом.

«Опять этот радиолюбитель из Танжера вышел в эфир. Интересно, с кем он сегодня познакомится? — подумал радист. — Эх, взяться бы сейчас самому за телеграфный ключ да поболтать с кем-нибудь. Спросить, какая у них погода, что за фильмы идут в кино… Жаль, что нельзя вести любительские разговоры при помощи корабельной радиостанции. Сиди, слушай, не мешай другим… Ты на вахте, а они отдыхают. Знакомятся, делятся новостями, после удачной связи посылают друг другу красивые карточки — QSL с видами городов, верблюжьих караванов в желтых песках и белых самолетов над зелеными островами. От карточек пахнет добротной типографской краской и дальними странами, и при взгляде на них кажется, будто во всем мире гремит яркий, нескончаемый праздник…»

— СТ21К… СТ21К… — продолжает выстукивать танжерец.

И вот наконец в тонкий комариный звон врывается басовитое гуденье шмеля:

— СТ21К, СТ21К, я — УА1АЗ. Слышу вас хорошо. Три балла. Готовы ли вы к приему?

— УА1АЗ, УА1АЗ! — радостно отстукивает танжерец. — Я вас понял. К приему готов. Говорите! Говорите!

— Я — Таллин, я — Таллин, — гудит УА1АЗ. — Меня зовут Антс. Передатчик пятнадцать ватт. Антенна диполь. Как слышите?

— УА1АЗ, я понял. Слышимость четыре. Меня зовут Роберт Дрэйк. Передатчик десять ватт. Антенна всенаправленная.

Радист чуть-чуть поворачивает ручку настройки.

Говорит остров Гуам. Какая-то Джин Споук жалуется через полземного шара Ральфу Сильвестру с Гернсея:

— У нас второй месяц ни капли дождя. Носа не высунуть из бунгало. Сижу у передатчика, опустив ноги в ведро с водой…

— Я — Дик Диксон из Окинавы, — вмешиваются в разговор решительные точки и тире. — Джин, ты помешалась на своей погоде. Расскажи о чем-нибудь другом.

— О чем? — тоскливо спрашивает Джин.

Легкий поворот ручки, свист обрезанных радиоволн — и в наушниках громкие, похожие на барабанную дробь слова:

— Мексиканская Гвадалахара. Говорит Луис Морагрега.

— Алло, я тебя слышу, Луис. Три балла. Дэвид Паккард из Манагуа.

— Дэвид, дружище, я уже пять минут пытаюсь связаться с тобой. Если встретишь Монику Росу, передай, что ее брат Грегорио ушел на Галапагосы на экспедиционной яхте «Антей».

«Эти хорошо знают друг друга», — думает радист, прислушиваясь к небрежной и в то же время профессиональной работе ключами. Так работают только любители высокого класса, умеющие за несколько минут установить связь с любым районом земного шара.

— У меня целая гора новостей, Дэвид. Вчера в четырнадцать восемнадцать по Гринвичу удалось принять передачу русского спутника. Записал ее на магнитную ленту. Хочу…

И тут в наушники вошел новый сигнал, быстрый и громкий, как пулеметная очередь. Он состоял всего из трех повторяющихся букв, всего из трех букв, но это были такие буквы, что у радиста захватило дыханье и он весь подался вперед, налегая грудью на выдвижной столик. Рука замерла на ручке настройки.

Но сигнал оборвался так же неожиданно, как и возник, и в наушниках осталось только слабое гудение тока и где-то в невероятной дали чуть слышное потрескивание морзянки.

Радист взглянул на хронометр. Два часа двадцать три минуты.

Он прижал левый наушник ладонью, чтобы лучше слышать, и повернул рукоятку громкости до упора.

Гул усилился, и на фоне этого гула кто-то тягуче выстукивал длинные ряды цифр — сводку погоды.

Радист знал, что такой сигнал никогда не посылается в эфир один раз. Его всегда повторяют. Повторяют до тех пор, пока рука в состоянии лежать на ключе. Он ждал, машинально читая сводку: «Облачность три, осадки двенадцать, ветер шесть…»

Резиновая заглушка наушника отпотела, он слегка сдвинул ее и потянулся за папиросами, и в тот же миг в эфире вспыхнули и понеслись три страшные повторяющиеся буквы:

«SOS — SOS — SOS — SOS — SOS!»

И по той быстроте, о которой выстукивал их неизвестный радист, по тону сигнала, звенящего, как готовая лопнуть струна, было понятно, что это не обычное «просим помощи из-за поломки машины» или «помогите, сели на мель». Это был крик корабля, застигнутого страшной бедой.

— SOS!.. SOS!.. SOS!.. — кричал корабль. — Я — «Сверре»… Я — «Сверре»… 74°12′ северная широта, 25°17′ восточная долгота. Я — «Сверре»… погибли шкипер и почти вся команда… SOS!.. SOS!.. Именем бога помогите… Я — «Сверре»… умоляю, если меня слышите — не медлите… 7… 7… 7… ниже ватерлинии… 7… 7… 7…

…И опять в наушниках только ровное гудение тока. И ночь за медной обоймой иллюминатора. И два часа семнадцать минут на светящемся циферблате хронометра.

Радист осторожно повернул ручку настройки вправо и влево, но эфир молчал. Тогда, сдерживая дрожь в пальцах, он записал радиограмму на бланк и включил внутреннюю переговорную линию.

— Арсен, дорогой! — сказал он в микрофон. — Ты меня слышишь? Разбуди капитана. Нужно аврал. Я только что принял SOS.

Потом он развернул карту и нашел точку с координатами 74°12′ северной широты и 25°17′ восточной долготы.

Она находилась в 35 милях северо-восточнее от курса «Быстрого» в районе Западного Желоба.

В пять часов тридцать две минуты «Быстрый» вошел в район, где должен был находиться потерпевший аварию корабль. На промысловой карте это место называлось квадратом 2437.

Погода держалась на редкость тихая. Ветра почти не было. Волны лениво облизывали борта траулера.

В ходовой рубке у машинного телеграфа рядом с Арсеном Гобедашвили, глубоко надвинув на голову фуражку с потемневшим крабом и зябко ссутулив плечи, стоял капитан Сорокин. Он вглядывался в темень за ветровым стеклом. Губы капитана были недовольно сжаты, и всем своим видом он как бы говорил: «В такую погоду добрые рыбари работают днем и ночью, а мне эта ночка подкинула «SOS», да и то какое-то дикое…»

На «Быстром» никто не спал. Рыбаки и матросы набились в кают-компанию, в штурманскую, стояли на крыльях открытого мостика, всматриваясь в ночь. Все уже знали о сигнале бедствия, и всем хотелось помочь неизвестному кораблю.

— Подходим к месту, — сказал Гобедашвили и уткнулся лицом в резиновый тубус радиолокатора. Там на экране мерцал, равномерно обходя круг, узкий зеленоватый луч. Иногда он выхватывал из темноты россыпь мелких желто-зеленых звездочек, которые быстро тускнели и гасли, и при следующем обороте луча возникали в другом месте круглого поля. Но это были всего-навсего только верхушки наиболее крупных волн.

Потом на самом краю экрана высветился длинный штрих, четкий, слегка изогнутый, похожий на вытянутую запятую. Он упорно вспыхивал на одном и том же месте, и его ни с чем нельзя было спутать.

— Есть, вижу! — воскликнул старший помощник, щелкая переключателями масштаба. — Расстояние две с половиной мили.

Капитан включил микрофон и вызвал радиста.

— Как связь со «Сверре»?

— Не отвечает, — сказал радист.

— Свяжись с Мурманском. Передай: «Подходим к потерпевшему аварию. Связь установить не удалось». Да, запроси еще, какие суда находятся в ближайших квадратах. Все. Он обернулся к старпому.

— Ума не приложу, что у них там стряслось, почему молчат?

— Две мили два кабельтова, — сказал тот, не отрываясь от локатора. — Через пятнадцать минут все узнаем, Владимир Сергеевич.

Капитан включил палубный динамик и вызвал сигнальщика.

В рубку вошел круглолицый матрос в клеенчатой зюйдвестке.

— Ступай на прожектор, Сидоренко, — распорядился капитан. — Пиши с перерывами в полминуты: «Идем на помощь». Понятно?

— Понял, Владимир Сергеевич.

Сидоренко вышел из рубки и загремел сапогами по трапу открытого ходового мостика.

Через минуту электрический луч пробил в темноте серебристый туннель, длинным овалом лег на воду, скользнул вдаль и растаял в предрассветном тумане.

— Как Мурманск? — справился капитан у радиста.

— Сообщили, что между нами и портом нет ни одного судна.

— Так, — сказал капитан и снова, недовольно сжав губы, прищурился в темноту.

— Слева по борту огни, — тихо произнес старший помощник.

Капитан резко, всем телом повернулся влево.

— Ага, вижу, — сказал он и рывком переложил ручку машинного телеграфа на «малый вперед».

«Быстрый» качнулся на волне, замедляя ход.

Над морем, на расстоянии полумили от него, мерцали две желтые звезды, а между ними, пониже, зеленая.

— Право руля! — сказал капитан. — Звуковой сигнал!

Воздух дрогнул от короткого удара сирены, но неизвестный корабль не ответил на голос траулера.

— Не слышат, что ли? — проворчал капитан. — А ну-ка, Арсен, дай штук пять коротких!

Снова гудки сотрясли воздух, и снова «Сверре» ничего не ответил.

— По-моему, это не «Сверре», — сказал Гобедашвили. — Он несет ходовые огни.

— Посмотрим, — пробормотал капитан и переложил телеграф на «стоп».

В тот же миг луч прожектора снова упал на воду, прошелся широкой дугой по верхушкам волн и остановился, высветив дрейфующий корабль.

Это был темный с тяжелыми обводами корпуса грузовик из тех, кого во всех портах мира называют «работягами» и на разгрузку и погрузку загоняют подальше от быстроходных океанских интеллигентов, куда-нибудь по соседству с угольными причалами. Много таких кораблей ходит по морям и океанам земли, делают они свою незаметную работу — перевозят из страны в страну лес, руды, уголь, зерно, и до того к ним привыкли на морских дорогах, до того они примелькались, что обращают на них внимания не больше, чем на какой-нибудь самосвал на окраинной улице большого города.

И когда такой грузовик, обдутый всеми ветрами, попробовавший воды всех морей и океанов, отработает свой срок, он тихо умрет где-нибудь на заброшенном корабельном кладбище в компании таких же стариков, и его имя будет аккуратно вычеркнуто из регистровых книг и так же аккуратно забыто.

Капитан поднял бинокль. В хрустальной глубине стекол обрисовалась нависшая над водой корма и белые буквы названия.

— Это «Сверре». Порт приписки — Ставангер. Норвежец, — сказал он. — В ходовой рубке свет. В иллюминаторах по борту тоже.

— Сидоренко! — окликнул капитан в микрофон. — Сигналь, какая помощь нужна. Сигналь до тех пор, пока не ответят.

Прожектор замигал короткими и длинными вспышками, и «Сверре» то выпрыгивал из мрака, то снова пропадал в темноте, повинуясь кнопке переключателя.

И опять норвежец не ответил на вопрос траулера.

— Отставить, Сидоренко, — сказал капитан, убедившись, что ответа не будет. — Не выпускай его из луча. Арсен, — обернулся он к старшему помощнику. — Спускай на воду шлюпку. Бери с собой Кравчука и Агафонова. Выясни, что там произошло.

Когда старший помощник ушел, капитан снова поднял бинокль. Его насторожило то, что на воде вокруг «Сверре» не было ни одной шлюпки, ни одного спасательного плотика. И никакой суеты на палубе. Ничего, что обычно сопровождает катастрофу. Будто норвежцы застопорили машины и легли в дрейф на час, самое большее — на два из-за какой-нибудь случайной поломки.

Он вдруг вспомнил, что в радиограмме, принятой ночью, говорилось что-то о ватерлинии. Внимательно осмотрел нижнюю часть борта от носа до кормы, но кроме грузовой марки, недавно подновленной белой масляной краской, ничего не увидел.

— Тебе не кажется, что мы пришли слишком поздно? — услышал он за спиной голос штурмана, поднявшегося в рубку.

— Поздно? Почему? — обернулся к нему капитан.

— По-моему, люди с корабля уже кем-то сняты.

— А ну-ка посмотри на ботдек. Внимательно посмотри, — Сорокин протянул штурману бинокль.

— Странно, — пробормотал штурман, всматриваясь в надстройки норвежского судна. — Они даже не расчехлили шлюпки.

— Вот то-то и оно! — сказал капитан. — Люди у него все на борту, это ясно, как день. Да и чего им бежать с совершенно целого судна?

— А SOS? Такое не дается в эфир ради шутки. «Именем бога… погибли шкипер и почти вся команда…» Почти вся команда, — повторил штурман. — Может быть, они уже там все… того…

— Что — того? — резко спросил капитан.

— Ничего, — сказал штурман. — Возьми. — Он передал капитану бинокль и вышел из рубки.

В кают-компании наступила такая тишина, что стало слышно, как внизу, в машинном отделении, воет осветительное динамо. Потом кто-то шепотом чертыхнулся. Сорокин так резко повернулся к старшему помощнику, что стул под ним взвизгнул.

— Что такое?

— Они умерли, — повторил Гобедашвили. — Все умерли. Капитан, штурман, матросы. Двадцать два человека…

— Почему?

— Не знаю, Владимир Сергеевич. Ничего не знаю.

Гобедашвили потянулся к графину с водой. Кто-то налил стакан и протянул ему. Старший помощник выпил воду двумя большими глотками и вытер ладонью пот со лба.

— Подробнее, Арсен Георгиевич! — не выдержал кто-то из рыбаков. — Не тяните душу.

— Рассказывайте, — кивнул Сорокин Гобедашвили.

— Поднялись мы на палубу, — начал старший помощник. — Я несколько раз крикнул: «Эй, на борту!» Никто не ответил. Ни на юте, ни на баке никого не было. Никаких следов паники или аварийных работ. Ничего… Пустота. Тишина. Тогда мы поднялись в ходовую рубку. Она была освещена, и мы сразу же увидели капитана. Он полусидел, прислонившись спиной к стойке гирокомпаса, закинув голову, и рот у него был широко открыт, как будто он кричал или задыхался… Он был мертв…

Гобедашвили снова провел ладонью по лбу, вытирая пот.

— И глаза у него тоже были открыты, и в них застыло выражение такого ужаса, что нам тоже… стало не по себе.

— Мы все так и подались к выходу, — сказал Кравчук. — Лицо у него было, как у удавленника — такое темно-красное, с синевой.

— Подожди, — остановил его Гобедашвили. — Я внимательно осмотрел рубку, чтобы понять, что его так испугало…

— То не в рубке було, то було снаружи, — снова перебил Кравчук. — Он його як побачив, так зараз и вмер.

— Кого побачив? — спросил Сорокин.

— А я знаю, кого? — сказал матрос. — Но чогось побачив, это хвакт.

— Подожди, не путай, — сказал Гобедашвили. — Об этом потом. Так вот, осмотрели мы всю рубку. Вес уголки. Ничего! Все в полном порядке. Даже самописец эхолота работал, исправно отбивая нулевую линию и рельеф дна под килем. Потом осмотрели тело. Оно было уже холодное, негнущееся, и на нем не оказалось ни одного синяка, ни единой царапины — сильное, здоровое тело пожилого мужчины, умершего внезапно. Я не врач, не могу судить определенно, но впечатление такое, будто он умер от разрыва сердца…

Потом мы пошли во внутренние помещения. Везде было включено электричество, и полы, затянутые каким-то мягким пластиком, глушили наши шаги. Это было неприятно — неслышные, почти крадущиеся шаги. Скажу откровенно — мы боялись. Боялись тишины, царившей на корабле, боялись неизвестной опасности, боялись шорохов и перестукиваний, раздававшихся иногда внутри судна…

— Конкретнее, Арсен, — сказал капитан.

— Мы открыли первую попавшуюся дверь и очутились в штурманской. У них планировка судна не такая, как у нас. Да и судно-то ведь другого типа. И здесь тоже были мертвые. Тела штурмана и помощника лежали на полу у стола. Штурман еще держал в руках карандаш. Он держал его так крепко, что пальцы побелели. Наверное, это была судорога. Помощник лежал ближе к двери, и руки у него были подобраны под грудь, будто он хотел приподняться и не смог. Видимо, они работали. На планшете лежала карта, и на ней синей чертой был проложен курс на Вардё. А вышли они, как мы установили, из Баренцбурга.

— Баренцбург — Вардё? — переспросил Сорокин. — Он шел из Баренцбурга на Вардё, так?

— Да, — кивнул Гобедашвили.

— Двадцать два года работаю в тралфлоте и ни разу не слышал, чтобы на этой линии были катастрофы. Самая спокойная линия на Баренце.

— На любой линии может произойти катастрофа, Владимир Сергеевич… Так вот, осмотрели мы весь корабль. Шестерых нашли в кают-компании. Двое лежали в машинном отделении. Остальные в каютах. Все в самых невероятных позах, будто мгновенно застигнутые молнией… И потом это выражение смертельного ужаса на лицах… У всех без исключения. Будто они увидели что-то… невероятно страшное… А машины и механизмы в порядке. Репетир телеграфа стоит на «Стоп». Значит, они сначала положили судно в дрейф, а потом… Может быть, что-нибудь в судовом журнале…

— Посмотрим, — сказал Сорокин.

Он придвинул к себе толстую черную тетрадь, принесенную Гобедашвили.

В электрическом свете гладкая черная клеенка блестела, будто облитая водой, и Сорокин провел по обложке ладонью, словно хотел удостовериться, что она суха. Потом открыл журнал. Гобедашвили встал к нему за спину и заглянул через плечо.

— А, — сказал Сорокин. — Они вели записи на английском. Добро. Вот и фамилия капитана: Пер Ивар Танген.

В тишине зашелестели страницы, на которых мелькали записи, сделанные несмываемым карандашом. Вокруг напряженно дышали люди.

Наконец Сорокин поднял голову.

— Обычные вахтенные записи, — сказал он. — Вот последняя: «0 часов по Гринвичу. Смена вахт. Курс зюйд-вест, ближе к весту. Состояние машин — нормальное. Больных на борту нет». Все.

— Да, немного… — сказал радист. — Видимо, все произошло очень быстро. За несколько минут..

— Именно за несколько, — сказал капитан. — Только человек, у которого не осталось никакой надежды, будет молить о помощи именем бога. Наверное, люди умирали один за другим, потому что сразу после этих слов радист передал: «Погибли шкипер и почти вся команда».

Сорокин вынул из кармана кителя радиограмму и положил ее перед собой на стол.

— Вот последние слова: «не медлите»… здесь какие-то три семерки. «Ниже ватерлинии…» Затем еще раз три семерки, и все. Что могло быть у борта грузовоза под водой? И к чему здесь эти семерки?

— Ну, это объяснить проще простого, — сказал радист. — Он начал какую-то букву, причем так быстро, что сорвал руку на точках. Это бывает довольно часто даже с очень опытными операторами. Попытался еще раз и опять сорвал. А потом…

— Какой на судне груз? — спросил Сорокин.

— Уголь, — сказал Гобедашвили.

— Вы хорошо осмотрели трюмы?

— Да. Нам пришлось открыть оба. Уголь и только уголь. Насыпью.

— Течи нет?

— Нет. Трюмы сухие.

— В тысяча девятьсот восьмом году у берегов Англии в районе Доггер-банки произошло нечто подобное, — сказал Сорокин. — Фрахтер назывался «Шарк». Десять человек команды. Водоизмещение восемьсот тонн. В трюме пятьсот бочонков с хлорной известью. Он получил течь после шквала. Бочки подмокли. Известь закипела и начала выделять хлор. Прежде чем подошли спасатели, шесть человек отравились и умерли. Остальных сняли с борта в тяжелом состоянии. Что-то похожее произошло на «Сверре». Так мне кажется.

Набившиеся в помещение матросы и засольщики зашумели, обсуждая услышанное.

— А я розумию, що воны побачили щось и вмерли от страха, — упрямо сказал Кравчук.

— Чушь, — сказал Сорокин. — Команда-то находилась в разных помещениях. Некоторые из них были закрыты наглухо.

— История… — протянул кто-то из команды. — Сплошной туман…

В тот же миг пол кают-компании встал наискось, несколько человек, не удержавшись на ногах, упали на колени. Наверху, на палубе, что-то с грохотом покатилось и сильно ударило в фальшборт. Через секунду траулер выпрямился и все вскочили, прислушиваясь.

Сорокин решительно встал и захлопнул журнал.

— Ветер заходит с веста, — сказал он. — Мы теряем время. У нас на борту тридцать восемь человек. Гобедашвили, выберите пятерых и примите над ними команду. Вы перейдете на «Сверре», запустите машины и отведете его своим ходом в Вардё или Вадсё. Мы радируем норвежцам о происшествии и о том, что вы прибудете в один из этих портов. Возьмите с собой второго машиниста.

— Предложение дельное, — сказал Гобедашвили. — Только как быть с мертвыми? Все-таки неприятно идти двое суток с трупами…

— На борту ничего не трогайте. Только в случае самой крайней необходимости можете передвинуть тела. Этим делом займется морская экспертная комиссия.

Глухо гудит мотор лебедки. Повизгивают ролики, по которым ползут ваера, тянущие из глубины трал. Вот он уже на поверхности, в круге быстро тающей пены. Сорокин на глаз прикидывает: тонны полторы. До семи вечера успеют сделать еще два-три подъема. Примерно пять — шесть тонн. Двенадцать суток лова, чтобы заполнить трюмы. Двое суток потеряно на «Сверре», да еще эта несчастная Медвежинская банка: то густо, то пусто, чтоб она провалилась. Двенадцать суток авральной работы. Вот оно, рыбацкое счастье…

Авралят все. Даже боцман, перетаскивая с борта на борт тяжелый черный шланг, обдает водой дощатые разделочные столы и палубу, смывая в море рыбьи потроха и головы, оставшиеся от предыдущей разделки.

Трал повисает над палубой. Огромный сетчатый мешок туго наполнен влажным стальным блеском. Старший рыбмастер резко рубит воздух рукой:

— Давай!

Слабнет запирающий трос. Зев трала распахивается, и на палубу рушится шелестящий поток извивающейся, бьющейся, скользкой рыбы.

У разделочного стола уже приготовилась бригада.

Как только живая волна подкатывается к ногам шкеровщиков, они нагибаются и обеими руками начинают швырять треску на стол. Рыбины мокро шлепают по толстым доскам, разевают рты, судорожно хватая воздух. Голубоватые их бока жемчужно светятся. И сразу же раздается дробный стук ножей. Работа идет конвейером. Первый шкеровщик отсекает треске голову; второй одним ударом вспарывает брюхо и быстрым, едва заметным движением лезвия отбрасывает в лоток печень. Третий заканчивает разделку и отправляет треугольную с нежно-розовым нутром тушку в темную горловину люка, в трюм. Там, внизу, невидимые, работают засольщики в блестящих клеенчатых робах, морозильщики в длинных, до локтя, резиновых перчатках и консервных дел мастера в белых, больничной чистоты халатах.

Налетевший с запада шквал унесся к Новой Земле, но море еще не успокоилось, бунтует, вертит на волнах траулер. Сорокин смотрит на северо-запад, в сторону Шпицбергена. Только бы удержалась погода…

Эх ты, рыбацкое счастье!

…Третий, последний подъем трала.

Четыре тонны.

Тусклый свет дня быстро сгущается в ночь. Лов кончен. Рыбаки, устало переговариваясь, уходят в душевую. В слабом свете фонарей вахтенные моют палубу. Шипит, разбиваясь в туман, струя из брандспойта. Вахтенные в клеенчатых куртках, зюйдвестках и резиновых сапогах похожи на космонавтов.

«Сверре» почти забыт. Только изредка кто-нибудь вспомнит о нем, как о страшной загадке, заданной морем. Работа, работа, работа, вахты, авралы — они вытеснили все. Сейчас самое главное — выполнить план. Рассказы будут потом, на берегу, когда много свободного времени и можно засидеться далеко за полночь в кругу родных и друзей. Вот тогда можно дать волю фантазии. А сейчас «Сверре» уже в порту, в Вардё или в Вадсё, и им занимаются специальные морские комиссии.

…У себя в каюте Сорокин сбросил китель и несколько минут сидел за столиком, отдыхая. С каждым годом усталость после напряженной работы приходила все быстрее. «Как-никак пятьдесят четыре года, скоро на свалку», — подумал он с горечью. Еще один-два сезона — и все. Останется он на берегу для портовой службы или будет направлен куда-нибудь на юг, на Черное море, на маленький белый дизель прогуливаться с курортниками от Севастополя до Ялты…

Он достал из шкафчика электробритву и зеркало, повернул на себя рефлектор лампы и провел рукой по подбородку. Как бы он ни устал, но бритье утром и вечером было железным законом, и он его никогда не нарушал. Еще никто из команды не видел Сорокина со щетиной на лице.

В дверь постучали.

— Да, — сказал капитан.

В каюту вошел радист Бабичев.

— Извините, Владимир Сергеевич, но я просто не мог. Тут действительно такая чертовщина накручивается, что волосы дыбом. Посмотрите.

Бабичев положил на столик толстую синюю книгу, в нескольких местах заложенную узкими полосками бумаги. Сорокин мельком взглянул на заглавие. «Регистровый справочник Ллойда. Раздел второй. Кораблекрушения».

— Тебя все еще волнует история «Сверре»?

— Да. А вас разве она не волнует?

— Откровенно говоря, странная история. И страшная. Я думал об этом, но…

— А я кое-что нашел, Владимир Сергеевич, — сказал радист.

Он открыл справочник на первой закладке и отчеркнул ногтем абзац.

— Прочитайте вот здесь.

Норвежские газеты писали о катастрофе разное.

Крупнейшая «Афтенпостен», самая солидная и влиятельная, только сообщила о морской трагедии, не строя никаких догадок.

Зато утренняя «Моргенбладет» давала волю фантазии. Целых два выпуска были посвящены «Сверре». Пронырливые репортеры сфотографировали не только Арсена Гобедашвили и русских матросов, которые привели грузовик в Вардё, но даже мертвого капитана Тангена в ходовой рубке и груды шпицбергенского угля в трюмах. Научный обозреватель «Моргенбладет» предполагал, что гибель команды «Сверре» связана с мощными разрядами атмосферного электричества.

«Ворт Ланд», наоборот, предполагала, что рядом с грузовиком упал метеорит неизвестного состава, вещество которого при соединении с водой выделило огромное количество ядовитого газа. Именно этот неизвестный газ отравил команду корабля, а симптомами отравления явилось выражение ужаса на лицах мертвых. Телеграфный же ключ был замкнут самим радистом последним судорожным движением руки. Возросший в электрической цепи ток вывел из строя генератор радиостанции.

«Дагбладет» делала осторожный намек, что мог иметь место случай диверсии, хотя и не объясняла, кому и для чего понадобился старый грузовик, загруженный шпицбергенским углем.

«Фрихетен» сообщила читателям, что из Осло в Вардё прибыла специальная комиссия, составленная из криминалистов, врачей и военных специалистов, и в ближайшие несколько дней загадка «Сверре» будет разгадана.

Через неделю в «Афтенпостен» была опубликована информация, которую ждали с таким нетерпением:

Сенсация была погашена.

Интерес к катастрофе стал быстро падать и вскоре сошел на нет.

О «Сверре» начали забывать.

Мало ли кораблей каждый год погибает в открытом море и у причалов? Мало ли пропадает без вести со всем своим экипажем, не успев даже крикнуть в эфир «SOS»?

По данным ЮНЕСКО ежегодно в море в результате различных несчастных случаев погибает до 280 судов и около 200 000 человек. Из них около 17 кораблей пропадает без вести. Три катастрофы происходят при необъяснимых обстоятельствах…

Только еще один раз имя «Сверре» мелькнуло на страницах газет.

«Ворт Ланд» сообщила, что в продуктах из кладовых «Сверре», исследованных в лабораториях, не было обнаружено ни малейших следов ботюлинума. Более того: в накладных, по которым команда получала продукты в порту приписки, вообще не значилось какое-либо копченое, консервированное или свежее мясо. Рейс был короткий, и в камбузе готовились только рыбные блюда.

В общем-то истории со «Сверре» уделяли не так уж много места, и для многих читателей она прошла незаметной. Все газеты мира на своих первых полосах продолжали обсуждать беспрецедентное «преступление века» — убийство американского президента Джона Кеннеди, а потом к нему прибавилось еще «знаменитое ограбление века» — кража двух с половиной миллионов фунтов стерлингов из королевской почты в Англии.

А еще через месяц грянула очередная сенсация, вычеркнувшая с газетных страниц даже королевскую почту, так как дело шло о неизмеримо больших суммах.

Имя этой новой сенсации было ТОПЛИЦ.

Весной 1945 года, когда советские войска под командованием маршала Толбухина уже заняли Вену, два мощных немецких грузовика мчались на юг Германии. Они пересекли австрийскую границу и устремились в горные районы центральной Австрии, которую нацистская верхушка называла своим «Альпийским бастионом». Вел колонну грузовиков командир батальона особого назначения оберштурмбанфюрер СС, профессиональный убийца и любимец Гитлера Отто Скорцени.

Грузовики, плотно укрытые брезентом, были нагружены тяжелыми металлическими и деревянными ящиками.

Скорцени спешил. Нужно было до темноты добраться до Штирийских Альп, до того места, которое красным кружком обведено на подробной топографической карте, вложенной в непромокаемый планшет. Хотя в кузове каждой машины сидело по четыре эсэсмана, вооруженных пистолетами, автоматами и гранатами большой убойной силы, Скорцени опасался нападения австрийских партизан.

Нет, он боялся не за себя и своих подручных. Ему и им не раз приходилось бывать в жестоких переделках, где ставкой была жизнь. Пока они не проигрывали.

Скорцени беспокоил груз, который доверил ему генеральный гитлеровский штаб. Ни один человек в Европе, Азии и Африке не должен был узнать, что лежит в этих металлических коробках, отдаленно напоминавших старинные кованые сундуки.

Проиграв войну, фашисты пытались скрыть в глухих уголках Штирийских Альп свои черные тайны. И должен был сделать это он, оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени.

Дорога становилась все опаснее. Резкие повороты не давали возможности держать большую скорость. Через сорок — пятьдесят километров менялись водители. Те, что передавали руль сменщикам, мгновенно засыпали, откинувшись на спинки сидений. Шли третьи сутки непрерывной, выматывающей езды, больше похожей на гонку по горным дорогам.

Скорцени все чаще посматривал то на часы, то на планшет, лежащий на коленях.

Солнце село. Темно-синие тени выползли из ущелий и перехлестнули дорогу. Повеяло холодом.

Шофер притормозил грузовик у спуска на мост через небольшой ручей.

— Темно, — сказал он.

— Можно включить фары ближнего света, — буркнул Скорцени. — Через двадцать минут будем на месте.

Но через пять минут их остановил патруль.

Четыре выдвинувшихся из леса мотоциклиста перегородили дорогу. Тяжелые пулеметы, установленные в колясках, взяли в кинжальный прицел грузовики.

— Документы!

Скорцени, приоткрыв дверцу кабины, протянул начальнику сторожевого поста предписание. Тот тщательно прочитал его и возвратил оберштурмбанфюреру. Поднял правую руку вверх. Мотоциклы бесшумно растворились в лесу.

Миновали еще три заслона.

И наконец впереди тускло засветилась ровная гладь воды.

Это было озеро Топлиц.

Грузовики подкатили к самому берегу.

Из кузовов спрыгнули на землю эсэсманы, расшнуровали брезенты и начали сгружать ящики. Все делалось бесшумно и быстро. Каждый ящик Скорцени осматривал и только после этого разрешал переносить на заранее подготовленный у берега плот.

Наконец последний, шестнадцатый ящик был снят с машины и осмотрен. Скорцени сошел на плот, сильно осевший в воде, и в тот же миг два эсэсмана оттолкнули плот от берега. Через минуту они, как призраки, исчезли в вечернем тумане, спустившемся на воду с гор.

…Ханнес Штекль, лесничий, живший в деревне Гессл, расположенной в полукилометре от озера Топлиц, только что поужинал и собирался выкурить свою последнюю трубочку перед сном.

Он сидел на стуле около печки, слушал ворчанье жены Клары, которая убирала посуду со стола, и думал о том, что, кажется, все идет к концу. Эти проклятые авантюристы из Берлина, развязавшие самую страшную войну в истории, проиграли ее. Ишь зашевелились, будто муравьи, в гнездо которых сунули палку. Так и снуют между Аусзее, Грундлом и Топлицем. Ни днем ни ночью носа не высунуть из дому — только и слышишь: «назад!», «проход запрещен!», «зона!». Опутали берега колючей проволокой, понаставили на каждом шагу часовых. Распоряжаются в Штирии, как у себя в Пруссии, и всего им мало. На прошлой неделе конфисковали лодки. Не ахти какая у меня лодка, но была от нее польза. Можно было иногда утром выйти на озеро, поставить вершу и принести домой полведра рыбы. Все какой ни на есть приварок. С мясом-то вон сейчас как туго — даже по карточкам не достанешь… И от приезжих ничего не перепадает, потому что приезжих-то, собственно говоря, и нет, кроме этих черномундирников. Все курорты закрыты. На вилле Рота поселились эсэсовцы. От этих не то что хлеба, слова-то нормального не услышишь. И чем они только там занимаются, на этой вилле? Прошлую субботу они что-то тащили к озеру на руках. Человек двадцать солдат. Какую-то раму, похожую на большую лестницу. Потом долго устанавливали ее на берегу. В тот день всем жителям Гессл было приказано никуда не отходить от деревни дальше, чем на двести метров. Они, идиоты, думали, что никто ничего не увидит. А ведь у нас и у наших охотников есть бинокли. Достаточно подняться на Ранфтл, что в сотне шагов от деревни, и вся котловина Топлиц как на картине. Я-то все рассмотрел подробно. Видел, как солдаты подкатили на специальной тележке огромную бомбу величиной с парусную яхту и положили ее на эту самую раму. Потом все куда-то попрятались. Ну, а потом из хвоста бомбы ударило пламя, она сорвалась с железной лестницы, и не успел я глазом моргнуть, как на вершине Пинкогеля взвилось такое облако дыма, будто вся гора вывернулась наизнанку. А грохот пошел по вершинам такой, что у меня целый день после этого звенело в голове. Вот тут-то я и понял, что они испытывают в наших горах свои чертовы новые снаряды.

А потом пошло это каждый день. Утром в деревне появлялись солдаты, приказывали не выходить из домов, и начинался грохот, от которого в шкафах звенела посуда и со склонов Ранфтла сыпались камни. Иногда из Топлица выпрыгивали такие фонтаны воды, будто на дне взорвали целый склад взрывчатки. И вот два дня назад все прекратилось…

— Клара, — окликнул Ханнес жену, — сегодня они спихнули в озеро ту длинную штуку, с которой запускали в Мертвые горы свои снаряды.

— Слышать об этом не хочу, — отозвалась Клара. — Не жизнь, а сплошное мученье.

— Видать, русские их крепко жмут.

Клара ничего не ответила.

Вытерев полотенцем вымытые ложки, она сложила их в ящик кухонного стола и ушла в другую комнату. В дверь сильно постучали.

— Черт кого-то несет на ночь глядя… — проворчал Ханнес, поднимаясь со стула.

— Открывай, да побыстрее! — крикнули снаружи.

— Сейчас открою, — сказал Ханнес, — что за спешка…

Дверь прыгнула так, что чуть не сорвалась с запора. Ханнес едва успел откинуть щеколду, как она распахнулась настежь.

Яркий луч света на мгновенье ослепил его. Он отступил в комнату и увидел на пороге офицера вермахта с электрическим фонарем в одной руке и с пистолетом в другой.

— Немедленно впрягай волов в повозку. Пойдешь со мной! — приказал офицер и выразительно повел в сторону двора стволом пистолета.

Ханнес понял, что всякие разговоры бессмысленны. Молча накинул на плечи кожаную охотничью куртку и вышел из дому.

Когда он вывел свою воловью упряжку на улицу, то увидел возле ограды соседа Растла. Растл стоял рядом со своей упряжкой и по своему обыкновению шепотом проклинал все на свете. Увидев Ханнеса, он воскликнул:

— Значит и тебя мобилизовали, старик?

— Молчать! — крикнул офицер. — Идите вперед!

Возы заскрипели по дороге. На развилке офицер приказал повернуть налево.

— К вилле Рота, — шепнул Растл. — Интересно, для чего мы им нужны.

— Еще одно слово, и вы будете нужны только богу! — прикрикнул офицер.

У виллы Рота, превращенной эсэсовцами в лабораторию, их ждали. Едва повозки остановились, солдаты начали нагружать их деревянными ящиками. Ханнес заметил, что к каждому ящику привязан груз — какие-то металлические предметы, похожие на детали разобранных машин.

«Значит, все это добро будет утоплено, — подумал лесничий. — И они не хотят, чтобы оно попало кому-нибудь в руки. Так, так… интересно, что будет дальше…»

Погрузка была закончена в несколько минут. Тот же офицер велел везти ящики через Гессл к Топлицу.

Проезжая мимо своего дома, Ханнес заметил свет в окне кухни.

«У Клары сейчас душа в пятках, — подумал он. — Да и кто знает, что будет в конце пути. Может, они нас пристрелят, как лишних свидетелей…»

На берегу возы, так же как и у виллы Рота, ожидала команда солдат-эсэсовцев. Они тотчас перенесли ящики на плоты и поплыли с ними к середине озера. Плеск весел постепенно замирал в темноте.

— Эй, вы! Можете отправляться домой! — крикнул офицер Ханнесу и Растлу. — Да покрепче держите язык за зубами, если не хотите неприятностей!

…Уже среди ночи Ханнес проснулся от страшного взрыва. Звякнули стекла в окне. Дернулась кровать. Что-то с треском обрушилось на чердаке. Клара прижалась к нему и прошептала:

— Боже, когда все это кончится?..

— Спи, — сказал он. — По-моему, уже кончилось. Мне кажется, они уходят.

…Утром ни эсэсовцев, ни солдат вермахта уже не было ни в Гессле, ни на вилле Рота, ни в бараках на берегу озера. Да и самих бараков не было тоже. Земля на их месте была разорвана тремя глубокими воронками, из которых несло тошнотным запахом тола.

В полдень в дверь дома Ханнеса снова постучали.

— Не заперто! — крикнул Ханнес из кухни, где он жарил яичницу. Сейчас ему было все равно. Пусть хоть сам дьявол приходит в гости. Надоела эта проклятая нервотрепка.

— Жив, старина? — спросил какой-то человек, входя в дом. Ханнес обернулся на голос и сразу забыл про яичницу.

— Эрвин! — воскликнул он, роняя нож в сковородку. — Вот не ожидал увидеть!

Это действительно был Эрвин Хаммер, лесной объездчик из Бад-Гойзерна. Тот самый Эрвин, которого он знал еще сопливым мальчишкой, потом красивым высоким парнем и, наконец, молодым человеком, женившимся на очаровательной Гретль Данкен из Лайффена. Они обзавелись собственным домом в 38-м, то есть перед самым началом войны. Когда гитлеровцы оккупировали Австрию, Эрвин неожиданно исчез из Бад-Гойзерна. Разные ходили о нем слухи. Кто говорил, что пруссаки посадили его в концлагерь, кто болтал, что он подался в Италию, где у него жили какие-то дальние родственники. Но Ханнес не верил слухам. Не такой человек Эрвин Хаммер, чтобы запросто бросить новехонький дом, хорошую службу в Лесном управлении и молодую жену. Ханнес подозревал, что Эрвин ушел в горы Хеллен, где сразу же после оккупации стали формироваться отряды Сопротивления. Эрвин был настоящим австрийцем и любил свою землю не только на словах.

И вот теперь он у него в доме, похудевший, ставший как будто еще выше и старше лет на десять.

Он вошел в кухню и сел на придвинутый хозяином табурет. На коротком ремне у него на плече висел синеватый «вальтер». Из кармана торчала рукоять «парабеллума».

— Откуда? С гор? — не выдержал Ханнес.

— Об этом потом, — сказал Эрвин. — Где Клара?

— Ушла погостить к тетке в Блаальпе. У нее что-то с нервами неладно после всего, что у нас здесь было. А ты где пропадал столько времени?

— Прости, старина, но у нас очень мало времени. Я слышал, ты помогал пруссакам перевозить какие-то грузы?

— Было, — поморщился Ханнес. — Заставили под прицелом. Меня и Франца Растла тоже. Ты его помнишь?

— Что перевозили?

— Деревянные ящики.

— Много?

— Всего двадцать восемь. По четырнадцать на повозке.

— Откуда?

— Из виллы Рота.

— Куда?

— В Топлиц.

— Значит, они их утопили?

— Да.

— Можешь показать — где?

Ханнес насторожился.

— Как бы не вышло беды. Офицер, который нас сопровождал, предупредил, чтобы мы держали язык за зубами.

Эрвин усмехнулся.

— Очень хотел бы увидеться с этим офицером или хотя бы узнать, где он сейчас… где они сейчас все. Во всяком случае, сюда они больше не придут. Русские взяли Вену.

Только сейчас Ханнес увидел, что яичница на сковородке давно сгорела и комната наполняется синеватым чадом. Он схватил тряпку и столкнул сковородку с огня.

— Говоришь, русские взяли Вену?

— Да. Два дня назад.

— Значит… действительно пруссакам конец?

— Да, Ханнес. И пруссакам и войне. Жизнь снова пойдет по-старому. Но сейчас ты нам должен помочь.

— Чем?

— Ты должен показать место, куда возили ящики.

— Это нетрудно, — после некоторого раздумья сказал Ханнес. Он подошел к вешалке и снял с нее куртку. — Идем.

Уже по дороге к озеру он спросил:

— Ты сказал, что я должен помочь вам. Кому это вам?

— Мне и моим товарищам.

«Значит, действительно он — коммунист, — пронеслось в голове Ханнеса. — «Моим товарищам…» Вот тебе и маленький Эрвин… А в конце концов мне наплевать. Если коммунисты сумели свернуть шею этому мерзавцу Шикльгруберу[6], значит они толковые ребята…»

Топлиц в этот день было особенно красивым. Вода лежала в котловине спокойно, и ни единая морщинка не нарушала ее тишины. Свежая зелень леса, сбегавшего по склонам Грасванда к берегу, как бы опрокидывалась в глубине озера и повторялась там до мельчайших подробностей. И если долго смотреть, даже голова начинала кружиться, такая в воде отражалась глубина. Если бы только не воронки от взрывов, уничтоживших бараки испытательной станции и блокгауз, можно было подумать, что пруссаки никогда не приходили сюда, да и никакой войны не было, все это дурной сон.

— Вот здесь они перегружали их на плоты, — сказал Ханнес, показывая на пологий спуск к воде. — Видишь, на земле еще следы наших повозок.

Хаммер осмотрел берег.

— У тебя, кажется, была лодка?

— Лодка, — хмуро усмехнулся Ханнес. — Дней десять назад они конфисковали все лодки и угнали их неизвестно куда.

— Не могли же они увезти их с собой, — пробормотал Эрвин. — Где-нибудь здесь, в кустах.

Но в кустах, сколько они ни искали, лодок не было. На глаза им попался только плот, связанный из десяти бревен. Наполовину вытащенный из воды, он был завален ветками, наспех обломанными с ближайших деревьев.

— Здорово торопились, — сказал Эрвин. — Слушай, Ханнес, сходи, дружище, домой за топором, мы вырубим весла. А я пока попробую столкнуть этот крейсер на воду.

— …Какая здесь глубина?

— Посередке метров сто — сто двадцать. А здесь под нами, я думаю, не больше тридцати.

Хаммер лежал на краю плота и напряженно всматривался в воду. Ханнес, орудуя кормовым веслом, медленно вел плот, следуя изгибам берега.

Косые лучи солнца пробивали воду метров на десять в глубину и гасли в пелене желтоватой мути, видимо поднятой со дна взрывами.

— Хотя они и пошли к середине, но далеко от берега увезти их не могли, — сказал Ханнес. — Я и сотни шагов не успел отойти со своей телегой, как они вернулись.

— Ящики были тяжелые?

— Да. Каждый из них поднимали два солдата.

— Вода слишком мутная. Держи ближе вон к тем кустам.

Ханнес сделал несколько сильных гребков.

— Что это за палки на дне?

— Какие палки?

— Вот здесь, слева.

Ханнес бросил весло и лег на плот рядом с Хаммером.

— Вот, видишь, еще одна.

Лесничий вгляделся в воду.

На глубине трех-четырех метров он увидел довольно длинный шест, стоящий вертикально. Шест слегка раскачивался из стороны в сторону, как поплавок, колеблемый глубинным течением.

— В жизни не видел такого. Будто он привязан к чему-то за нижний конец.

— Ханнес, найдется в твоем хозяйстве кошка? Сейчас мы узнаем, к чему привязан этот поплавок.

…Через несколько минут плот снова оттолкнули от берега и подвели к тому месту, где в глубине покачивались таинственные шесты. Хаммер осторожно опустил в воду запасной якорь от конфискованной эсэсовцами лодки Ханнеса. Якорь был трехлапый с острыми, хорошо заточенными концами. Он сразу же зацепился за что-то на дне. Лесничий и бывший объездчик начали медленно выбирать веревку.

Сначала на поверхность всплыл шест, привязанный прочным шнуром за какой-то тяжелый предмет, а потом и сам предмет, оказавшийся небольшим кубическим ящиком, сколоченным из толстых, хорошо пригнанных друг к другу досок. Ханнес и Хаммер с трудом втащили его на бревна плота.

— А теперь — к берегу! — скомандовал Эрвин.

Озеро Топлиц невелико. Всего три километра в длину и метров шестьсот в самом широком месте. До войны о нем знали только любители отдыха в горах да местные жители. Во время войны две небольших гостиницы для туристов и две виллы, принадлежавшие частным лицам из Вены, были заняты сотрудниками испытательной станции военно-морского флота, переведенной сюда из германского города Киль. После войны о взорванной эсэсовцами базе и станции забыли. И только осенью 1963 года на страницах газет Австрии, Англии, Чехословакии и Советского Союза впервые появилось короткое слово — Топлиц. В газетных статьях оно сразу же приобрело зловещий оттенок. Может быть, оттого, что рядом с озером находились горы с мрачным названием — Мертвые. А может быть, и оттого, что при первой же попытке спуститься к таинственным ящикам с аквалангом погиб молодой западногерманский спортсмен Эгнер.

19 января 1964 года в московской газете «Гудок» было опубликовано письмо Ивана Парфеновича Волкова, работника строительного управления города Днепропетровска.

Вот что он рассказал:

А крестьянин Вильгельм Нагель из той же деревушки Гессл, где жил Ханнес Штекль, рассказал корреспонденту одной венской газеты:

А между тем, если бы они даже и добрались до дна или выловили бы один из тех ящиков, что видел Ханнес, они все равно не нашли бы ничего, кроме фальшивых денег, деталей ракет и морских торпед и, на удачный конец, может быть, золотых слитков.

Самое главное совершенно случайно оказалось в руках австрийского партизана и коммуниста Эрвина Хаммера. Он сдержал свое слово. Документы из черного портфеля с молниями попали куда надо. Их внимательно изучили. И весь мир узнал о тайных операциях «черного фронта». И прежде всего о «К-людях», или «неграх» фашистского абвера[7].

Это началось 6 марта 1944 года.

На базу немецких подводных лодок в итальянской гавани Пола явился связной. Он разыскивал обер-лейтенанта морской службы Ханно Крига.

Связного проводили в офицерское общежитие, и здесь он вручил Кригу телеграмму с пометкой «молния».

— Распечатаете наедине, — предупредил связной.

Криг удалился в свою комнату и вскрыл конверт.

Даже он, видавший виды морской офицер, слегка побледнел, когда прочитал текст.

В телеграмме значилось:

Сначала Криг подумал, что Дениц вызывает его, чтобы узнать подробности последнего неудачного выхода в море. Тогда лодка, которой командовал Криг, всплыла раньше времени, демаскировала себя, попала под бомбы английского «спитфайра» и вышла из строя. С большим трудом она вернулась на базу и еще неизвестно, сколько простоит на ремонте.

Но потом обер-лейтенант пришел к выводу, что вряд ли у гросс-адмирала есть время отчитывать каждого командира за неудачную операцию. Вызов был обусловлен чем-то другим. Может быть, Дениц вспомнил 13 ноября 1941 года, когда У-81 под командой обер-лейтенанта Гутенбергера торпедировала британский авианосец «Арк Ройял»? Как-никак он, Ханно Криг, был в тот час вахтенным офицером и первым увидел авианосец в перископ. А награды за это до сих пор нет…

А может быть, гросс-адмирал решил произвести его в высшие офицеры, и притом лично?..

Дениц принял его в том же кабинете у того же стола. Так же развернут был на столе большой синий чертеж.

— Садись, дорогой Ханно, садись! — жестом радушного хозяина Дениц показал на уютное кресло у окна. — Ты, кажется, хорошо подружился с двойняшками? «Дракон» — это не грязные рыбачьи шаланды у Анцио…

— Мой адмирал, — произнес Криг смущенно. — Еще в Италии, в бухте Неттуно, англичане выловили одну из наших торпед. «Негры» — это секрет полишинеля. Исчезло самое главное — эффект внезапности. Слишком дорого нам обошелся «Дракон» в бухте Сены. Восемь из сорока — это игра на проигрыш.

— Ты прав, Ханно. Это булавочные уколы в спину слону. Но… я вижу, у тебя есть какие-то соображения и тебе не терпится их высказать.

— Мой адмирал, что стоят мои соображения…

— Не надо излишней скромности. Мы солдаты фюрера и мужчины. Говори.

— Мне кажется, что карьера «девочек Моро» кончилась.

Дениц заложил руки за спину и прошелся по кабинету.

Некоторое время оба молчали.

Кригу показалось, что гросс-адмирал взбешен и только делает вид, что спокоен. Но, когда Дениц повернул к нему лицо, он понял, что ошибся.

По губам адмирала скользнула улыбка, такая зловещая, что Кригу стало не по себе.

Как и в прошлую встречу, он подошел к столу и жестом подозвал к себе Крига.

— Мысль человеческая никогда не останавливается на достигнутом, Ханно, — сказал он. — Взгляни.

И снова, как в прошлый раз, на лице обер-лейтенанта Крига отразилось недоумение.

На полотнище чертежа он увидел хорошо знакомую серийную торпеду G7E, но теперь уже не сдвоенную, а одинарную, самую обычную, такую, какой вооружены все германские подводные лодки с осени 1942 года.

— Ты видишь какие-нибудь конструктивные изменения? — спросил Дениц.

— Да, гросс-адмирал. Зарядная камера у нее необычно мала, и… клянусь, она не потопит даже прогулочной яхты при самом удачном попадании.

— Она способна вывести из строя любой линкор за три — четыре минуты. — В голосе Деница прозвучали металлические нотки.

— Тогда… значит, наши химики разработали какую-то новую взрывчатку невероятной силы?

— Линкор даже не будет взорван, — продолжал Дениц. — Он останется на плаву.

— Не понимаю… — сказал Криг.

Дениц выдвинул ящик письменного стола, вынул из него стальной матовый цилиндр и поставил его на чертеж.

— Вот что будет в боеголовке вместо взрывчатки.

Цилиндр высотой был не больше бутылки рейнвейна и примерно такой же толщины. В верхней части его находилась винтовая крышка, так плотно пригнанная, что она отделялась от корпуса лишь тончайшей щелью. Судя по усилию, с которым Дениц поставил снаряд на стол, он был довольно тяжелым. Криг вопросительно посмотрел на адмирала.

— Внутри находится стеклянная ампула емкостью в три четверти литра. А в ампуле — самое мощное отравляющее вещество из всех, когда-либо открытых человеком, — сказал Дениц. — Ты слышал что-нибудь о ботюлинуме?

— Нет.

— Это алкалоид колбасного яда. Десять граммов его достаточно, чтобы убить все живое на территории Европы.

— Бог мой!.. — воскликнул Криг, с ужасом глядя на цилиндр.

— Ханно, это проверено. Наши химики синтезировали ботюлинум в лабораториях всего месяц назад. Правда, здесь не чистый яд, а его более слабое соединение, которое условно названо «голубой тюльпан».

Дениц уселся за стол и, глядя на адский снаряд, заговорил почти мечтательно:

— Представь себе, Ханно: торпеда с боевой головкой, в которой находится ампула с ботюлинумом, тихо ударяет в борт корабля. Толчок так слаб, что никто из команды даже не подозревает, что судно подверглось атаке. А меж тем распыленный сжатым воздухом яд создает локальную отравленную зону, своего рода облако, которое окутывает корабль. Вентиляционная корабельная система разгоняет газ по всем внутренним помещениям. «Голубой тюльпан» не имеет ни запаха, ни вкуса. И люди до самого последнего момента не понимают, что с ними произошло. Тщетно ищут они выхода из отсеков — страшная резь в желудке, тошнота и головокружение валят их с ног. Тщетно взывают они о помощи — уже никто не поможет им. Через две с половиной, максимум через три минуты — смерть. И вот уже на волнах качается корабль с мертвой командой на борту… Эффектно?

— Да, — чуть слышно ответил Криг.

— Ты понимаешь, Ханно, вся материальная часть корабля цела, не разрушена ни одна переборка, не поврежден ни один прибор… А ботюлинум через несколько минут дает неядовитое соединение с водой, и никакими анализами не установить, что вызвало смерть команды.

Дениц погладил стальной цилиндр ладонью.

— И первым в истории человечества эту штуку должен будешь испытать ты, капитан Криг.

24 апреля 1945 года в Бремергафене капитан Криг принял свою старую подводную лодку У-81, только что вышедшую из капитального ремонта. Окрашенная грязно-желтыми и серыми полосами под цвет балтийских волн, она стояла в дальнем, северном конце гавани, у полуразрушенного пирса. Охранники-эсэсовцы пропускали в этот уголок порта только членов команды.

В марте Бремергафен подвергся нескольким ударам союзной авиации. Почти все портовые постройки лежали в руинах. Дома на ближних улицах почернели от копоти пожаров. Гражданское население давно эвакуировалось на юг страны. Большой город казался вымершим. На рейде, раньше тесном от мачт и труб, не было ни одного корабля.

В апреле американские и английские летчики перестали обращать внимание на Бремергафен. Как военный объект порт перестал существовать. Теперь самолеты союзников волна за волной проходили в сторону Гамбурга, Любека и Киля. На востоке бои шли уже на подступах к Берлину, под Эберсвальдом и Рюдесдорфом. «Великая германская империя» распадалась на глазах. Но те, которые стояли у власти, еще на что-то надеялись. И они выбрали Бремергафен тем местом, откуда издыхающий рейх в последний момент должен был показать миру свое ядовитое жало.

Криг построил команду лодки на палубе.

Оглядел всех.

Еще с сорок первого года, когда лодкой командовал Гутенбергер, он знал в лицо каждого.

Тогда, упоенные первыми победами, они действительно могли притащить из ада самого черта. Розовая сытость наливала их щеки. Презрение к миру и смерти светилось в глазах. Это были германцы, воспитанные для боя и для власти. А сейчас… Где подтянутость, бесстрашие, готовность к самопожертвованию? Где улыбки, молодцеватость, остзейский морской шик? Почему угрюмые лица, косые взгляды, мешковатость?..

Поднять настроение! Вздернуть их на дыбы! Немедленно! Сейчас! Вот что нужно.

Криг шире расставил ноги.

— Матросы! Фюрер и родина вложили нам в руки карающий меч. У нас на борту новые торпеды, обладающие страшной разрушительной силой. Сегодня мы выходим в море на свободный поиск. Нам доверено первыми испытать это оружие в боевых условиях…

«Какие тут, к черту, боевые условия…» — пронеслось в голове, но он продолжал:

— В этот трудный и славный для нашего отечества час мы должны быть беспощадны и жестоки. Мы должны без колебаний идти вперед и бестрепетно смотреть в глаза смерти. Только это приведет нас к победе над хитрым и многочисленным врагом. Фюрер вложил нам в руки меч, выкованный нашими замечательными инженерами. От удара, который мы нанесем, зависит судьба войны. Вы должны помнить это каждую минуту. Хайль!

— Зиг хайль! — без особого воодушевления отозвался строй.

— По местам!

Палуба лодки опустела.

— Всем по сто пятьдесят граммов рому! — отдал распоряжение Криг своему помощнику. — Это поднимет настроение на должную высоту.

В полдень У-81 миновала Гельголанд и взяла курс на Шетландские острова.