«Каждый новый день» – это очаровательный и трогательный рассказ о настоящей любви и смелости, которая необходима, чтобы следовать за ней. Возможно ли по-настоящему любить человека, который обречен каждый новый день просыпаться в ином обличии?
Долгожданная книга Дэвида Левитана, автора таких романов, как «Бесконечный плей-лист Ника и Норы» (в 2008 году по роману снят фильм «Будь моим парнем на 5 минут»), «Дневник любовника» и многих других, вышла в свет в Америке 28 августа 2012 года.
v. 1.1 - форматирование текста, сносок, выходные данные книги, оригинал с обложкой
Просыпаюсь.
Теперь нужно быстро сообразить, кто я. Нет, не просто осознать свое тело – открыть глаза и определить цвет кожи, длину волос, посмотреть, толстый я или худой, есть ли на теле шрамы, парень я или девушка… Тело – к нему приспособиться не так уж трудно для того, кто каждое утро просыпается в новом обличье. Гораздо труднее свыкнуться с обстоятельствами, в которых существует это тело, вписаться в условия его жизни – вот что может стать настоящей проблемой.
Каждый день я становлюсь кем-то другим. Нет, я всегда остаюсь собой, – я знаю, что я – это я, но каждый новый день я еще и кто-то другой.
И так было всегда.
А вот и информация. Просыпаюсь, открываю глаза, осознаю, что наступило новое утро и что я нахожусь в каком-то новом месте. В мою память врываются чужие воспоминания, и это драгоценный подарок от
Я никогда не бываю дважды одним и тем же человеком, однако определенно данный тип мне знаком не понаслышке. Одежда разбросана по всей комнате. Кассет с видеоиграми гораздо больше, чем книг. Спит в боксерках. Курит, судя по запаху изо рта. Впрочем, не такой заядлый курильщик, чтобы, не успев проснуться, хвататься за сигарету.
«Доброе утро, Джастин», – говорю я, чтобы послушать, какой у него голос. Низкий. Обычно я представляю себе голос иным, чем он оказывается на самом деле.
Похоже, этот Джастин не особо следит за собой. Голова чешется. Глаза не хотят открываться. Не выспался.
Готов поспорить, сегодняшний день мне не понравится.
Довольно трудно жить в теле, хозяин которого тебе не особенно по душе, потому что, хочешь не хочешь, заботиться о нем все же придется. Прежде я бывало причинял вред людям, жизнь которых заимствовал на день, но каждый раз меня начинала мучить совесть. Так что теперь я стараюсь быть осторожней.
Из опыта могу сказать, что каждый следующий человек, в тело которого я вселяюсь, моего возраста. Не бывает так, что сегодня мне шестнадцать, а на следующий день – шестьдесят. Сейчас мне как раз шестнадцать. Не знаю, как это работает. И почему. Я давно прекратил всяческие попытки разобраться в этом. И не намерен начинать снова, во всяком случае, не собираюсь задумываться о своем существовании больше, чем положено об этом задумываться нормальному человеку. В конце концов, все равно приходится смириться с тем фактом, что ты просто
У меня есть доступ только к фактам, сфера эмоций для меня закрыта. Я знаю, что это комната Джастина, но понятия не имею, нравится она ему или нет. Чувствует он себя потерянным, если мать не заглядывает к нему пожелать доброго утра, или до смерти ненавидит своих родителей. Как будто та часть меня, которая отвечает за чувства, вытесняет соответствующую часть хозяина тела. И хотя я рад, что сохраняю собственное «я», время от времени было бы довольно полезно получать подсказки об образе мыслей хозяина тела. У всех свои тайны; особенно это очевидно, когда наблюдаешь другого человека изнутри.
Звонит будильник. Тянусь за рубашкой и джинсами, что-то подсказывает мне, что это его вчерашняя рубашка. Беру свежую. Иду с одеждой в ванную, принимаю душ, одеваюсь. Его родители сейчас в кухне. О произошедшей подмене они не догадываются.
Шестнадцать лет – долгий срок, было время попрактиковаться. Обычно я не делаю ошибок. Больше не делаю.
Я легко просчитываю его родителей: по утрам Джастин с ними не очень-то разговаривает, так что и мне не нужно напрягаться. Я научился чувствовать ожидания других людей (или их отсутствие). Быстро проглатываю кашу, оставляю в мойке грязную тарелку, хватаю ключи Джастина и убегаю.
Вчера я был девушкой в городке, расположенном примерно в двух часах езды отсюда. Позавчера – парнем, в трех часах езды от городка той девушки. Я уже начинаю забывать обстоятельства их жизни. Это необходимо, иначе я забуду, кто я такой на самом деле.
Джастин любит слушать громкую и надоедливую музыку, которую транслирует громкая и надоедливая радиостанция, на которой громкие и надоедливые диджеи громко и надоедливо шутят для заполнения утреннего эфира. Информации вполне достаточно, чтобы правильно оценить этого Джастина. Его память подсказывает, как добраться до школы, где припарковаться, к какому шкафчику подойти. Шифр от замочка. Имена его знакомых.
Иногда у меня пропадает желание вновь проходить весь этот круг. Не могу себя заставить идти в школу, проживать новый день. Говорю, что заболел, лежу в постели и читаю книжки. Но даже это через некоторое время начинает надоедать, и я нахожу в себе силы и иду в новую школу, знакомлюсь с новыми друзьями. На день.
Доставая из шкафчика книжки Джастина, краем глаза замечаю девушку, которая топчется неподалеку. Все ее эмоции совершенно прозрачны: и нерешительность, и ожидание, и волнение, и любовь. Мне даже не требуется доступа к памяти Джастина, чтобы понять – это его подружка. Никто другой не стал бы так реагировать на его появление. Она прехорошенькая, но не понимает этого. Волосы падают на лицо – такое счастливое от встречи со мной и такое несчастное одновременно.
Это думает не Джастин. Это я так думаю. Стараюсь изгнать непрошеные мысли. Ведь я не тот, с кем ей хотелось бы пообщаться.
– Привет, – здороваюсь с преувеличенной небрежностью.
– Привет, – еле слышно отвечает она.
Смотрит в пол, на свои разрисованные тушью кеды-конверсы. У них с Джастином что-то произошло; не знаю, что именно. Но по всей видимости, он этого даже не заметил.
– Ты в порядке? – спрашиваю.
На ее лице удивление, хотя она и старается скрыть его. Похоже, это не тот вопрос, который обычно первым приходит в голову Джастина.
Но вот странность: я хочу услышать ее ответ. Тот факт, что ему было бы все равно, только усиливает мое желание.
– Да, конечно, – без всякой уверенности отвечает она.
На нее больно смотреть. Она настолько глубоко вся в своих переживаниях, что даже не в состоянии понять, как это заметно. Думаю, я понимаю ее, – на секунду я уверен, что понимаю, – и вдруг, вынырнув из собственных переживаний, она удивляет меня своей решительностью. Она отрывает взгляд от пола, встречается с моим и спрашивает:
– Ты на меня сердишься?
Я не могу найти ни одной причины, по которой мне следовало бы на нее сердиться. Скорее, я зол на Джастина за то, что он заставляет ее чувствовать себя такой приниженной. В его присутствии она как будто съеживается.
– Нет, – отвечаю, – вовсе нет.
Я говорю ей то, что она хочет слышать, но она не верит мне. Я произношу правильные слова, однако в них она подозревает некий подвох.
Это не моя проблема. Я знаю. Я здесь только на день. И не смогу уладить проблему их взаимоотношений. Мне нельзя вмешиваться ни в чью жизнь.
Я отворачиваюсь от нее, достаю свои книжки и закрываю шкафчик. Она не двигается с места, придавленная своим одиночеством и отчаянным пониманием того, что отношения опять не складываются.
– Ты все еще хочешь, чтобы мы сегодня пообедали вместе?
Проще всего было бы ответить отказом. Я часто так делаю: когда чувствую, что меня начинает затягивать чужая жизнь, просто делаю все наоборот.
Но мне кажется нечестным пускать в ход этот трюк по отношению к девушке, с которой так плохо обращаются. К тому же что-то трогает меня в этой хрупкой девушке в разрисованных конверсах.
– Ну разумеется, – отвечаю я. И снова по ее реакции вижу, что в моем голосе слишком много энтузиазма. Джастин никогда себя так не ведет. Но все равно добавляю: – Было бы здорово.
Она успокаивается. По крайней мере настолько, насколько может себе позволить быть спокойной.
Из воспоминаний Джастина я узнаю, что они вместе уже больше года. Ничего себе. Очень необычно. Он не помнит точно, когда они познакомились.
Она берет меня за руку. Странно, но мне это приятно.
– Я рада, что ты на меня больше не сердишься, – говорит она. – Мне просто хочется, чтобы у нас все было хорошо.
Я киваю в ответ. Если я чему и научился, то вот этому пониманию: все хотят, чтобы все было хорошо. Не фантастично, не чудесно, не потрясающе – это уже перебор. Мы с радостью предпочтем, чтобы все было просто хорошо – в большинстве случаев этого вполне достаточно для счастья.
Звенит первый звонок.
– Увидимся, – говорю я.
Такое простое обещание. Но не для Рианнон.
Поначалу у меня не получалось прожить день, не пытаясь завести новых друзей, а ведь друзья всегда каким-то образом влияют на нашу жизнь. Раньше мне очень хотелось иметь друзей. Я завязывал отношения, не сознавая, что скоро они прервутся, раз и навсегда. Я слишком близко принимал к сердцу жизни людей, которых временно замещал. Мне казалось, что их друзья могут быть моими друзьями, их родители – моими родителями. Но вскоре мне пришлось взять себя в руки и остановиться. Слишком тяжело мне давались все эти расставания.
Я скиталец, и поэтому одинок, а еще совершенно независим. Я никогда не смогу до конца осознать себя на месте кого-то другого. Мне никогда не понять, что такое давление сверстников, не почувствовать, как тяжело соответствовать родительским ожиданиям. Люди для меня – лишь фрагменты общей картины, и я концентрируюсь на целом, а не на деталях. Я научился наблюдать, наблюдательность у меня развита намного лучше, чем у многих других. Я не привязан к прошлому и не думаю о будущем. Я живу настоящим, к которому приговорен.
Я учусь. Иногда приходится прослушивать одно и то же, пройденное раньше десятки раз в разных аудиториях. Иногда узнаю что-то совершенно новое. Обычно мне достается информация в чистом виде, без контекста. Я должен получить доступ к памяти доставшегося мне тела, чтобы оценить, какие знания в ней сохранились. И когда я делаю это, я учусь. Знания – единственное, что я забираю с собой в завтрашний день.
Я знаю намного больше, чем знает Джастин, больше, чем он когда-либо узнает. Я сижу на уроке математики, открываю его блокнот и пишу в нем фразы, которые он никогда не слышал. Шекспир, Керуак, Дикинсон[1]. Завтра или через несколько дней – или, быть может, никогда – он прочтет эти слова, написанные его собственной рукой, и будет недоумевать, откуда взялись эти записи и о чем они.
Это максимальное вмешательство, которое я себе позволяю.
Во всем прочем мне следует быть аккуратнее.
У меня все время перед глазами образ Рианнон. Отрывочные воспоминания Джастина. Разные мелочи – как падают на лицо волосы, как она кусает ногти, ее голос, в котором слышатся и решимость, и смирение. За весь день я встречаю ее только раз, на первой перемене, она быстро идет по коридору. Когда она подходит ближе, я чувствую, что улыбаюсь. Она улыбается в ответ. Все так просто. И сложно. Так бывает всегда, когда встречаешься с чем-то настоящим. Я непроизвольно высматриваю ее после второго урока, и после третьего, и после четвертого. Я не нахожу в себе силы противиться этому желанию. Я хочу ее видеть. Все так просто и так сложно.
Ближе к обеду я чувствую смертельную усталость. Тело Джастина сильно утомилось из-за того, что он сегодня не выспался, я же, внутри его, слишком много беспокоился и думал, от этого тоже устаешь.
Я жду ее у шкафчика Джастина. Звенит первый звонок. Затем второй. Ее нет. Наверное, я должен был ждать ее где-то в другом месте. Может быть, Джастин забыл, где они обычно встречаются.
Если дело в этом, значит, она привыкла к его забывчивости. Она появляется в тот момент, когда я уже готов сдаться. Коридоры почти опустели, прозвучал третий звонок. Она подходит ближе, чем в прошлый раз.
– Привет, – говорю я.
– Привет, – отвечает она.
Смотрит на меня. Джастин – тот, кто делает первый шаг. Джастин – тот, кто все продумывает. Джастин диктует, что они будут делать.
Это меня огорчает.
С такой ситуацией я сталкиваюсь слишком часто. Безусловная привязанность. Приходится быть рядом с человеком, который тебе не подходит, потому что не можешь справиться со страхом остаться одному. Надежда с примесью сомнения и сомнение с примесью надежды. Каждый раз, когда я угадываю такие чувства на чьем-либо лице, меня это угнетает. Но в глазах Рианнон я вижу еще и нечто иное, не только тень обманутых ожиданий. В них светится кротость. Кротость, которую Джастину никогда не разглядеть. Никому не разглядеть, кроме меня, а вот я замечаю сразу.
Я складываю все свои книжки в шкафчик. Подхожу к ней и касаюсь ее руки.
Я не знаю, что делаю. Знаю лишь, что я это делаю. Чтобы совершить нелогичный поступок, нужно просто отключить логику.
– Давай куда-нибудь пойдем, – говорю я. – Куда ты хочешь?
Я подхожу к ней настолько близко, что вижу – у нее голубые глаза. Я подхожу к ней настолько близко, что вижу – никто и никогда не подходит к ней настолько близко, чтобы увидеть, какие голубые у нее глаза.
– Не знаю, – отвечает она.
Я беру ее за руку.
– Пошли, – говорю я.
Это уже не беспокойство – это безрассудство. Сначала мы идем, держась за руки. Потом мы бежим, держась за руки. Шумно носимся наперегонки по коридорам, не замечая ничего и никого вокруг. Мы хохочем и дурачимся. Оставляем ее книжки в шкафчике и выбегаем из школы на волю, где свежий воздух, и солнечный свет, и деревья, и мир улыбается нам двоим. Я нарушаю свои правила, сбегая из школы. Я нарушаю их, когда мы садимся в машину Джастина. Я нарушаю их, когда включаю зажигание.
– Куда ты хочешь? – вновь спрашиваю я. – В самом деле, скажи, куда тебе хотелось бы поехать.
Вначале я даже не осознаю, как много зависит от ее ответа. Если она скажет:
Но она говорит:
– Я хочу к океану. Я хочу, чтобы ты отвез меня к океану.
И я понимаю, что хочу того же.
До океана час езды. Мы находимся в центральной части штата Мэриленд. Сентябрь на исходе. Листья еще не начали облетать, но уже начинают об этом задумываться. Зелень поникла, поблекла. Очень скоро все пожелтеет.
Я предлагаю Рианнон выбрать радиостанцию. Она удивляется, но я не обращаю внимания. С меня довольно громкой и надоедливой музыки, и я чувствую, что ее она тоже не радует. Она находит мелодичную песню. Эта песня мне знакома, и я начинаю подпевать.
Ее удивление сменяется подозрительностью. Джастин никогда не подпевает.
– Что на тебя нашло? – спрашивает она.
– Музыка, – отвечаю я.
– Хм…
– Нет, правда.
Она смотрит на меня долгим взглядом. Затем улыбается.
– В таком случае… – говорит она. И находит следующую песню.
Скоро мы уже распеваем во весь голос. Популярная песня, легкая, как воздушный шар, и, как воздушный шар, она уносит нас ввысь.
Кажется, время для нас замирает. Ее перестает удивлять необычность происходящего. Она просто участвует в нем.
Я хочу подарить ей хороший день. Всего один хороший день. Я так долго скитался без всякого смысла и цели и вот наконец получил ненадолго эту самую цель. Я могу подарить ей только один день, так почему бы не сделать его отличным? Почему нельзя провести его вместе? Почему нельзя взять звучащую в этот момент песню и допеть ее до конца? Правила можно менять. Я могу брать. Но я могу и отдавать.
Когда песня заканчивается, она опускает стекло, высовывает руку из окна, впуская в салон машины новую музыку. Я открываю остальные окна и увеличиваю скорость. Ветер врывается в салон, треплет наши волосы, и возникает ощущение, что машина исчезла, а мы вдвоем несемся над землей, сами превратившись в скорость. Затем начинается новая хорошая песня, и я поднимаю стекла, вновь отгораживаясь от мира за окнами машины. Я беру ее за руку. Мы едем так долгие мили, и я засыпаю ее вопросами. Спрашиваю, как поживают ее родители. Что изменилось после того, как ее сестра уехала учиться в колледж. Не кажется ли ей, что в этом году в школе как-то все по-другому.
Ей тяжело, она не привыкла отвечать на его вопросы. Каждый ее ответ начинается со слов: «Не знаю…» Но вообще-то в большинстве случаев она
Она спрашивает, каковы мои мысли на этот счет, и я отвечаю: «Если честно, я просто живу, день за днем».
Это не вся правда, но уже достаточно близко к ней. Мы смотрим на деревья, на небо, на дорогу, на дорожные знаки. Мы чувствуем друг друга. В нас двоих сейчас – целый мир. Мы продолжаем подпевать песням из радиоприемника.
Она показывает дорогу. Съезд с шоссе. Пустынные проселки. Сейчас не лето, к тому же всего лишь понедельник, и, кроме нас, на пляже никого нет.
– У меня сейчас английский.
– А у меня биология, – в тон Рианнон отзываюсь я, сверившись с расписанием в памяти Джастина.
Мы продолжаем разговаривать. Когда я увидел ее впервые, она казалась такой напряженной, будто шла по краю пропасти, каждый миг боясь оступиться. Теперь же под ногами у нее была твердая земля, и она уверенно шагала по ней.
Я понимаю, что это опасно. Джастин плохо к ней относится. Сканируя его память, я вижу слезы, скандалы, полузабытые и какие-то совсем непримечательные моменты близости. Она так долго цепляется за надежду остаться с ним, что даже не понимает – надеяться тут не на что. У них не получается молчать вместе; они ругаются. Обычно ссоры затевает он. Если постараться, я смог бы добраться до сути их скандалов. Смог бы разобраться, что заставляет его снова и снова унижать ее. Если бы я на самом деле был Джастином, я бы нашел к чему придраться. Вот прямо сейчас. Сказал бы ей что-нибудь. Наорал. Унизил. Короче, поставил на место. Но я не могу. Я не Джастин. Даже если она этого и не знает.
– Давай будем просто развлекаться, – предлагаю я.
– Принято, – отвечает она. – Мне это нравится.
Я паркуюсь; мы скидываем обувь, засовываем под сиденья и идем к океану. На подходе к песчаному пляжу я закатываю джинсы. В это время Рианнон бежит вперед. Когда я выпрямляюсь, она уже носится по пляжу, поднимая ногами песок, и зовет меня. Все вокруг излучает радость и веселье. Она так счастлива в этот момент, что я не могу удержаться от желания остановиться и просто постоять, наблюдая за ней. Говорю себе, что надо запомнить это мгновение.
– Ну же! – кричит она. – Беги сюда!
Берег принадлежит нам. Океан принадлежит нам. Она – мне. Я – ей.
Неожиданно беззаботный и заповедный мир детства снова открылся для нас. Мы вернулись в этот сияющий мир и погружаемся в него все глубже. Мы бежим к линии прибоя, влетаем в холодную воду, пытаемся выхватывать ракушки из-под накатывающих волн, пока их не унесло подальше от наших жадных пальцев. Мы раскрываем руки, обнимая ветер. Резвясь, она окатывает меня фонтаном брызг, и я немедленно иду в контратаку. Наши брюки и майки промокли насквозь, но нам все равно. Мы веселы и беспечны.
Она просит меня помочь с постройкой песчаного замка и, пока я тружусь, рассказывает, что у них с сестрой никак не получалась совместная работа – сказывались разные взгляды на архитектуру. Ее сестре нравилось возводить целые небоскребы, а Рианнон больше обращала внимание на тщательность отделки: ей хотелось, чтобы замок походил на кукольный домик, которого у нее никогда не было. Я вижу, что былое умение никуда не делось – башенки, выходящие из-под ее рук, такие изящные! Сам я не сохранил воспоминаний о песчаных замках, но, должно быть, к воспоминаниям прилагалось что-то вроде памяти пальцев, потому что я, оказывается, помню, что надо делать.
После окончания работ мы идем к воде, чтобы помыть руки. Я оглядываюсь и вижу, что наши следы накладываются друг на друга, образуя единую тропинку.
– Куда ты смотришь? – проследив мой взгляд и заметив что-то в моих глазах, спрашивает она.
Как мне объяснить?
– Спасибо тебе, – единственное, что я могу ответить.
Она смотрит так, будто никогда прежде не слышала этой фразы.
– За что? – спрашивает она.
– За это. За все это.
За этот побег. За воду. За волны. За то, что она есть. Как будто мы сделали шаг и оказались вне времени. Хотя такого места и не существует.
Все же какая-то часть ее существа не верит в происходящее, подозревает какой-то обман и ждет момента, когда все удовольствие этого дня обернется болью.
– Как хорошо, – говорю я. – Как хорошо быть счастливым.
На глазах у нее выступают слезы. Я обнимаю ее. Я поступаю неправильно. Я поступаю правильно.
– Я счастлива, – говорит она. – В самом деле.
Джастин начал бы над ней насмехаться. Джастин швырнул бы ее на песок и сделал с ней, что захотел. Джастин никогда бы не приехал сюда.
Мне надоело жить, отказывая себе в чувствах. Мне надоело жить, отказывая себе в нормальном общении. Я хочу остаться с ней. Я хочу быть тем человеком, который оправдает ее надежды, хотя бы только в течение отпущенного мне срока.
Океан напевает свою песню; ветер танцует свой танец. Мы стоим обнявшись. Сначала нам кажется, что мы держимся друг за друга, но затем мы понимаем, что нас держит что-то гораздо большее. Что-то бесконечно огромное.
– Что с нами происходит? – спрашивает Рианнон.
– Ш-ш-ш, – шепчу я. – Молчи.
Она целует меня. Долгие годы я ни с кем не целовался. Долгие годы я не позволял себе целоваться ни с кем. Губы у нее мягкие, как цветочные лепестки, и упругие одновременно. Я не тороплюсь, позволяя мгновениям медленно перетекать друг в друга. Ее кожа, ее дыхание. Острое чувство близости наших тел, их жар… Я стараюсь растянуть подольше эти ощущения. Ее глаза закрыты, я же смотрю на нее не отрываясь. Я хочу запомнить не только объятия и поцелуи. Я хочу оставить в памяти все.
Мы всего лишь целуемся. Но в этом чувствуется настоящая, подлинная близость. Время от времени она порывается ускорить события, но мне это не нужно. Я глажу ее плечи, она гладит меня по спине. Я целую ее шею. Она целует меня за ухом. Прерываясь, мы улыбаемся друг другу. Сегодня нам полагается быть в школе – у нее английский, у меня биология, – а не где-то там, на берегу океана. Мы нарушили установленный для нас на этот день распорядок.
Мы идем по берегу, держась за руки. Солнце сияет в вышине. Я не думаю о прошлом. Я не думаю о будущем. Я полон благодарности этому солнцу, и воде, и мягкости песка под ногами, и ощущению ее руки в моей руке.
– Нам нужно делать так каждый понедельник, – говорит она. – И вторник. И среду. И четверг. И пятницу.
– Вскоре все это нам просто-напросто надоело бы, – отвечаю я. – Не стоит повторяться.
– То есть больше никогда? – Ей не нравятся мои слова.
– Ну-у… Никогда не говори «никогда».
– Никогда не говори «никогда», – эхом вторит мне она.
На берегу появляются люди, в большинстве своем это пожилые мужчины и женщины, которые вышли на послеобеденную прогулку. Они кивают нам и кое-кто из них здоровается. Мы киваем в ответ и тоже здороваемся. Никто не спрашивает, что мы здесь делаем. Никто вообще не задает никаких вопросов. Мы для них просто ничем не выделяющаяся часть пейзажа.
Солнце склоняется к горизонту. Соответственно, падает и температура. Рианнон зябко вздрагивает, я отпускаю ее руку и обнимаю за плечи. Она предлагает вернуться к машине и достать из багажника наше «секс-одеяло». Мы выкапываем его из-под груды пустых пивных бутылок, спутанных кабелей и прочей дряни, которая обычно скапливается в багажниках у парней. Хотелось бы понять, как часто пользовались этим одеялом, но я не тороплюсь прибегать к воспоминаниям Джастина. Вместо этого приношу одеяло на берег и аккуратно его расстилаю. Я ложусь и смотрю на небо, и Рианнон ложится рядом и смотрит на небо. Потом мы садимся близко-близко и сидим, разглядывая облака, стараясь вобрать в себя как можно больше.
– Мне кажется, этот день должен стать одним из лучших в моей жизни, – произносит Рианнон.
Не глядя, я нахожу ее руку.
– Расскажи мне о других днях, похожих на этот, – прошу я.
– Не знаю…
– Ну хотя бы об одном. Первое, что придет на ум.
Рианнон на мгновение задумывается. Затем качает головой:
– Да ну, глупо как-то.
– Все равно расскажи.
Она поворачивается и кладет руку мне на грудь. Задумчиво поглаживает ее круговыми движениями.
– Почему-то первое, что приходит в голову, – шоу «Дочки-матери», с показом мод. Обещаешь, что не будешь смеяться?
Я обещаю.
Она изучающе смотрит на меня. Убеждается, что я не шучу. Затем продолжает:
– Тогда я ходила вроде бы в четвертый класс. Фонд Ренвика устраивал благотворительную акцию по сбору денег для жертв урагана, и они зашли в наш класс в поисках добровольцев. Я не советовалась с мамой, я просто записалась. И когда я рассказала об этом дома… Ну ты знаешь, какая она у меня. Она была в ужасе. Уговорить ее сходить в супермаркет – это еще куда ни шло. Но участвовать в шоу? Перед незнакомыми? С таким же успехом я могла бы попросить ее сняться для «Плейбоя». О боже, какая жуткая идея!
Ее рука на моей груди замирает. Она смотрит в небо.
– Но вот ведь какое дело: она не сказала «нет». Мне кажется, я вот только сейчас понимаю, чего ей это стоило. Она не заставила меня идти к учительнице забирать заявление. Нет. Когда настал срок, мы подъехали к зданию фонда и нам сказали, куда идти. Я подумала, что нам выдадут комплекты, подобранные под пару, но вышло не так. Вместо этого нам разрешили выбирать на складе все, что хотим. Вот мы и ходили там, примеряя все подряд. Я, естественно, набросилась на платья – я была еще таким ребенком! В конце концов выбрала светло-голубое платье, все в оборках. Мне казалось, оно такое изысканное.
– Уверен, это было классное платье, – говорю я.
Она пихает меня в бок.
– Прекрати издеваться. Дай дорассказать.
Я прижимаю ее руку к своей груди. Наклоняюсь и быстро целую ее.
– Продолжай, – прошу я.
Мне нравится ее слушать. До сих пор никто не рассказывал мне о себе. Обычно приходится самому обо всем догадываться. Я ведь понимаю, что любой, рассказав мне что-то, вправе ожидать, что я запомню его рассказ. А я не могу дать такой гарантии. Нет способа проверить, остается ли что-нибудь в памяти хозяина того тела, которое я покидаю. И как ужасно, должно быть, сначала довериться человеку, а потом в нем разувериться! Мне не хочется быть за это в ответе.
Но сейчас, с Рианнон, я не могу устоять перед желанием выслушать ее.
И она продолжает:
– Так что забираю я свое «бальное» платье, и наступает очередь мамы. Удивительно, но она тоже решила надеть платье. Никогда прежде я не видела ее такой нарядной, в самом деле. И вот что изумило меня больше всего: это не я в итоге оказалась Золушкой, а она.
Они обращались с нами, как с настоящими моделями. Одна девочка захотела лимонада, и они побежали и принесли ей лимонад. Я попросила кока-колы, и мне принесли кока-колу. После того как мы выбрали себе наряды, нам сделали макияж и все такое. Я думала, что мама взбесится, но ей все это действительно нравилось. Они поработали над ней совсем немного, просто чуть подкрасили. И ведь этого хватило. Она была очень хорошенькой. Я знаю, сейчас в это трудно поверить. Но в тот день она выглядела как кинозвезда. Все остальные мамы-участницы делали ей комплименты. А затем началось само шоу, и мы дефилировали по подиуму, и все нам аплодировали. Мы с мамой улыбались, и это все было по-настоящему, понимаешь?
Нам, конечно, не отдали эти платья. Но я помню, как на обратном пути мама постоянно повторяла, что я была просто великолепна. Когда мы вернулись домой, папа смотрел на нас, как на иностранок. Что интересно, он решил нам подыграть. Вместо того чтобы коситься все время, он называл нас «мои супермодели», просил повторить для него шоу в нашей гостиной. Что мы и сделали. Было так смешно! Вот и все. Тот день закончился. Я не думаю, что мама хоть раз с тех пор пользовалась косметикой. И я вряд ли стану супермоделью. Но тот день почему-то напоминает мне сегодняшний. Может, потому, что он тоже был не похож на все другие дни?
– Да, наверное, – говорю я.
– Просто не верится, что рассказала тебе все это.
– Почему?
– Потому. Не знаю. Это звучит так глупо, когда рассказываешь.
– Нет, это звучит так: мой самый лучший день.
– А как насчет тебя? – спрашивает она.
– А я никогда не участвовал в шоу «Дочки-матери», – отшучиваюсь я. Хотя, если честно, я был участником нескольких таких шоу.
Она легонько хлопает меня по плечу.
– Нет, ты расскажи о другом твоем дне, который был бы похож на сегодняшний.
Я сканирую память Джастина и узнаю, что он переехал в город в возрасте двенадцати лет. Значит, все, что случилось раньше, – моя законная добыча, потому что Рианнон никогда не попадет туда, где он жил прежде. Я мог бы попытаться отыскать какое-нибудь подходящее воспоминание Джастина, но не хочу. А хочу я рассказать Рианнон что-нибудь свое.
– Был один такой день в моей жизни, мне тогда стукнуло одиннадцать лет. – Я пытаюсь вспомнить имя того парнишки, в чьем теле я временно пребывал, но мне это не удается. – Мы с приятелями играли в прятки. Дело происходило в лесу, и я почему-то решил спрятаться, забравшись на дерево. Думаю, прежде я никогда не лазал по деревьям. Однако, обнаружив одно дерево с низко расположенными ветками, взял и просто полез вверх. Я карабкался все выше и выше. Это было так же естественно, как идти. Помнится, мне казалось, что дерево тянется вверх на сотни футов. Или тысячи. В какой-то момент я взобрался выше самых высоких деревьев. Вокруг не было видно уже ни одного дерева, а я все продолжал карабкаться. Я был там совершенно один, на этой огромной высоте.
В памяти мелькают картинки. Высота. Город подо мной.
– Это было волшебно, – говорю я. – Другого слова не подберешь. Я слышал вопли попавшихся приятелей, слышал, как закончилась сама игра. Но я был совсем в другом мире. Обозревал с высоты раскинувшееся передо мной пространство: когда такое случается с тобой в первый раз, то производит потрясающее впечатление. Я никогда не летал на самолете. Не уверен даже, что бывал в высоких зданиях. И вот оказался там, выше всего, что знал на тот момент. Я чувствовал такое спокойное… удивление, что ли. Ведь я совершил нечто особенное, причем в одиночку, без чьей-либо помощи. Никто мне это не поручал. Никто не заставлял. Я просто карабкался все выше и выше и завоевал награду: я смог увидеть мир с высоты, оставшись при этом наедине с собой. Как я понял, это было именно то, в чем я нуждался.
Рианнон льнет к моей груди.
– Это изумительно, – шепчет она.
– Да, это было изумительное ощущение.
– Ты жил тогда в Миннесоте?
По правде говоря, все происходило в Северной Каролине. Однако я сверяюсь с Джастином и решаю, что да, для него это могла быть и Миннесота. Так что я утвердительно киваю.
– Хочешь узнать про второй подобный день? – спрашивает Рианнон, устраиваясь поуютнее.
Я меняю положение руки, чтобы нам было удобнее.
– Конечно.
– Это был день нашего второго свидания.
– В самом деле? – спрашиваю я.
– А ты помнишь?
Я проверяю, запомнил ли Джастин их первое свидание. Не запомнил.
– На вечеринке у Дака, – подсказывает она.
Все еще пусто.
– Э-э… да, – неуверенно отвечаю я.
– Не знаю; наверное, это нельзя считать свиданием. Но это был уже второй раз, когда мы пересеклись. И ты был… не знаю… ну, такой милый. Не сердись, хорошо?
Интересно, к чему она ведет.
– Ничто сейчас не заставит меня рассердиться, обещаю, – говорю я, в доказательство перекрестившись.
Она улыбается.
– Ну хорошо, хорошо. Так вот, еще недавно казалось, что ты все делаешь в какой-то спешке. Вот, например, мы занимаемся любовью, но… не близки по-настоящему. Я в принципе не против. Ну, то есть все классно. Но иногда хочется, чтобы было так, как сегодня. И на вечеринке у Дака было так, как сегодня. Как будто в твоем распоряжении было все время мира и ты хотел, чтобы оно принадлежало только нам. Это мне очень понравилось. Ты снова смотрел на меня по-настоящему. Как будто… как будто ты взобрался на то дерево и на его вершине обнаружил меня. И мы занимались любовью. Хотя это все происходило на чьем-то заднем дворе. В какой-то момент (помнишь?) ты попросил меня передвинуться так, чтобы на меня падал свет луны. «Твоя кожа сияет в лунном свете», – сказал ты. А я себя так и чувствовала. Как будто я вся сияю. Потому что ты смотрел на меня, вместе с луной.
Знает ли она, что вот прямо сейчас на нее падает отблеск разливающегося на горизонте теплого оранжевого сияния, как бывает в те редкие моменты, когда не совсем уже день переходит в не совсем еще ночь? Я наклоняюсь к ней, закрывая ее от света. Я целую ее; мы целуемся долго-долго, а потом наши глаза закрываются, и мы впадаем в дрему. И в этот миг перехода от яви ко сну я ощущаю нечто, чего никогда не чувствовал раньше: близость – и не просто в физическом смысле; духовную связь, для которой неважно, что на самом деле мы встретились совсем недавно, и еще чувство принадлежности друг другу, несущее с собой восторг и огромное счастье.
Что происходит в тот миг, когда ты влюбляешься? Как может такой короткий промежуток времени вместить в себя всю глубину этого чувства? Я вдруг начинаю понимать, почему люди верят в дежавю и в прошлые жизни: потому что тех знаний, что я приобрел за все годы, прожитые на этой земле, не хватит, чтобы коротко описать то, что я чувствую. Когда ты встречаешь свою любовь, появляется ощущение, будто целые поколения людей веками переплетались определенным образом только лишь для того, чтобы могла произойти одна единственно значимая встреча. Всем своим существом ты осознаешь (хотя и понимаешь, что это глупо): все вело к этой встрече, все тайные знаки судьбы направляли тебя к ней, сама вселенная и время давным-давно предопределили ее, а сейчас ты просто выполняешь предначертанное и прибываешь в заданную точку.
Часом позже нас будит звонок ее телефона.
Я лежу с закрытыми глазами. Слышу, как она с досадой стонет, а потом обещает своим родителям, что скоро вернется.
Поверхность океана чернеет, а небо наливается чернильной синевой. Становится прохладнее; мы подхватываем одеяло и бежим к машине, оставляя за собой новую цепочку следов.
Она показывает дорогу, я веду машину. Она говорит, я слушаю. Иногда мы поем. Потом она кладет мне голову на плечо; я стараюсь не шевелиться, чтобы еще немного продлить ее сон рядом со мной, продлить наше наваждение.
Стараюсь не думать о том, что будет дальше.
Стараюсь не думать о том, что все скоро закончится.
Я никогда не наблюдал за спящими. Вот так, как сейчас за ней. Она совсем другая, не такая, какой я впервые увидел ее. Во сне она кажется такой беззащитной, но ей уютно и спокойно сейчас. Ее голова покачивается, она вздрагивает и успокаивается снова. Бужу ее только тогда, когда нужно спросить дорогу.
Последние десять минут она рассуждает о том, что мы будем делать завтра. Я молчу. Что мне ей сказать и как?
– Но даже если у нас это не получится, по крайней мере, встретимся за обедом? – спрашивает она.
Я киваю.
– И может быть, займемся чем-нибудь после уроков?
– Наверное. Я имею в виду, что не знаю, как там завтра все сложится. Я пока еще не думаю об этом.
Это она понимает.
– Достаточно честно. Ну что ж, утро вечера мудренее. Давай закончим этот день на счастливой ноте.
Как только мы попадаем в город, я перестаю нуждаться в ее советах, так как Джастин знает, куда ехать. Хотя, конечно, лучше бы было заблудиться. Чтобы продлить это. Чтобы избежать этого.
– Приехали, – говорит Рианнон, когда мы приближаемся к подъездной дорожке.
Я заезжаю. Разблокирую двери.
Она наклоняется и целует меня. Я жадно впитываю вкус ее губ, ее запах, ощущение ее тела, звук ее дыхания и весь ее облик в тот миг, когда она наконец отстраняется.
– Вот и счастливая нота, – говорит она. И, не дожидаясь моего ответа, выбирается из салона и уходит.
А я и не успел с ней попрощаться.
Я правильно догадываюсь: родители Джастина давно привыкли, что сына частенько не бывает дома и он не является на ужин. Они пытаются закатить ему скандал; все выглядит так, будто актеры исполняют хорошо заученные роли в старой телепостановке, и момент, когда Джастин врывается наконец в свою комнату, – всего лишь самая последняя ее сцена.
Надо бы выполнить домашние задания Джастина (я всегда очень щепетильно отношусь к подобным вещам, если, конечно, имею необходимые знания), но мои мысли постоянно возвращаются к Рианнон. Я представляю ее дома. Представляю, как она вновь переживает приятные события этого дня. Верит, что все теперь изменится, что Джастин стал другим человеком.
Мне не следовало так поступать. Не следовало. Даже будучи уверенным, что меня направляет сама вселенная.
Раздумываю над этим долго и мучительно. Я не могу вернуть все назад. Но и запретить себе думать о Рианнон тоже не могу.
Я уже был влюблен раньше. По крайней мере, вплоть до сегодняшнего дня мне казалось, что это была любовь. Его звали Бреннан, и чувство было очень сильным. Я влюбился в него, не имея представления, отвечает ли он мне взаимностью. Я позволил себе даже помечтать о нашем с ним совместном будущем, что было, конечно же, довольно глупо. У нас не могло быть совместного будущего. Я пытался управлять своим чувством, но у меня ничего не вышло.
В сравнении с моей нынешней ситуацией тогда было совсем легко. Ведь одно дело – влюбиться самому. И совсем другое – знать, что твой избранник тебя тоже любит, и чувствовать себя в ответе за эту любовь.
У меня нет никакой возможности остаться в этом теле. Если я не лягу спать, переход все равно непременно произойдет. Как-то раз я решил, что, если буду бодрствовать всю ночь, у меня получится остаться в прежнем теле. А я был просто-напросто вырван из него. Ощущения были именно такими, какими можно себе представить ощущения души, отделяемой от тела, когда каждый нерв терзает сначала боль от процесса изгнания, а затем – от вселения в новое тело. И с тех пор я каждый вечер ложился спать. С судьбой бороться бесполезно.
Я понимаю, что должен ей позвонить. Ее номер в телефоне Джастина первый в списке. Я не могу допустить, чтобы она считала, будто завтрашний день сложится так же счастливо, как сегодняшний.
– Привет! – раздается в трубке ее голос.
– Привет, – говорю я.
– Еще раз спасибо за сегодняшний день.
– Да, все было чудесно.
Я не хочу этого делать. Я не хочу все разрушить. Но я должен!
И продолжаю:
– Насчет сегодняшнего дня…
– Ну-ка, ну-ка? Не собираешься ли ты сказать, что мы не можем каждый день сбегать с уроков? Это не похоже на тебя.
На меня…
– Послушай, – пытаюсь объяснить, – я не хочу, чтобы ты считала, что каждый следующий день будет похож на сегодняшний. Это просто невозможно, понимаешь? Невозможно!
Молчание. Она чувствует: что-то не так.
– Ну, это-то понятно, – осторожно произносит она. – Но может, у нас теперь все изменится? Как ты полагаешь?
– Я не знаю, – говорю я. – Это все, что я хотел тебе сказать. Сегодня было классно, да, но так ведь не может быть всегда.
– Понимаю.
– Ну ладно.
– Ладно.
Я вздыхаю.
Есть определенная вероятность, что мне удастся, так сказать, слегка почистить этого Джастина. Всегда остается шанс, что его жизнь изменится – что он сам изменится. Но узнать об этом мне не суждено. Очень редко в своих последующих воплощениях мне удавалось встретить какое-нибудь из своих бывших тел. Чаще всего это происходило спустя месяцы и годы. Я мог его вообще не узнать.
Я хочу, чтобы Джастин был к ней добрее. Но я не могу позволить ей надеяться на это.
– У меня все, – говорю я. Мерзавец Джастин выразился бы именно так.
– Пока, завтра увидимся.
– Ну да, увидимся.
– Еще раз спасибо за сегодняшний день. Неважно, что нам завтра будет за сегодняшнее, оно того стоило.
– Конечно.
– Я люблю тебя, – говорит она.
И я хочу ей ответить. Хочу сказать:
– Спокойной ночи, – произношу я. И вешаю трубку.
У него на столе лежит блокнот.
Назавтра он вряд ли вспомнит, когда написал это.
Подхожу к его компьютеру. Открываю свой почтовый ящик, набираю в письме ее имя, телефонный номер, адрес электронной почты, адрес электронной почты Джастина и его пароль. Описываю сегодняшний день. И отправляю письмо на свой адрес. Затем подчищаю все следы своего присутствия в компьютере Джастина.
Как же мне сейчас тяжело!
Я так привык к тому, как устроена моя жизнь.
У меня никогда не было желания задержаться в очередном теле. Я всегда готов к перемещению.
Но только не сегодня. Сегодня мне не дает покоя мысль, что завтра здесь будет он, а не я.
Я хочу остаться.
Я молюсь о том, чтобы остаться.
Я закрываю глаза, страстно желая остаться.
Просыпаюсь с мыслями о прошедшем дне. Воспоминания о нем приносят радость, а понимание того, что это был все же вчерашний день, – боль. Меня там нет. Я не в постели Джастина, не в его теле.
Сегодня меня зовут Лесли Вонг. Лесли не услышала будильника, и ее мать очень сердится.
– Вставай! – кричит она. – У тебя двадцать минут – и Оуэн уезжает.
– Мам, уже встаю, – со стоном произношу я.
– Мам! Могу представить, что сказала бы твоя мать, будь она здесь!
Я быстро сканирую память Лесли. Так, это моя бабушка. Мама уже ушла на работу.
Пока я стою под душем, напоминая себе, что нужно поторапливаться, мои мысли обращаются к Рианнон. Я просто уверен – она мне снилась. Интересно: вот я в теле Джастина, мне начинает что-то сниться; продолжается ли сновидение после того, как я его покидаю? Проснется ли он, думая о ней с любовью? Или же это просто другая сторона моего собственного сна?
– Лесли! Давай вылезай!
Выхожу из-под душа, быстро вытираюсь и одеваюсь. Как я понимаю, Лесли не особенно популярная личность. Лица ее подруг на тех нескольких фотографиях, что я замечаю, выглядят кисло. А ее одежда скорее бы подошла тринадцатилетней, а не шестнадцатилетней девушке.
Захожу в кухню, натыкаясь на взгляд бабули.
– Смотри не забудь кларнет, – предупреждает она.
– Не забуду, – бормочу я.
Парнишка за столом глядит не слишком дружелюбно. Предполагаю, что это ее брат, затем память дает подтверждение. Оуэн. Старший. Возит меня в школу.
Я очень давно привык к тому, что, как правило, все утренние часы в большинстве домов, где я просыпаюсь, похожи друг на друга. Ты вылезаешь из постели. Ковыляешь в душ. Бормочешь что-то за завтраком. А если родители еще не проснулись, на цыпочках выбираешься из дома. Единственный способ не умереть от скуки – выискивать различия между ними.
Сегодняшнее отличие связано с Оуэном: как только мы садимся в машину, он моментально закуривает косячок. Я принимаю к сведению, что он следует своему обычному утреннему распорядку, и проверяю, не отражается ли на лице Лесли то удивление, что чувствую я.
Минуты через три, проведенные в молчании, он решает предупредить:
– Только вякнешь, поняла?
Я бездумно смотрю в окно. Еще через две минуты он говорит:
– Слушай, мне все равно, что ты думаешь.
К тому времени он уже докуривает, но повеселевшим не выглядит.
Я предпочитаю проснуться единственным ребенком в семье. Конечно, в длительной перспективе братья и сестры могут быть очень полезны: у вас с ними общие семейные тайны, всегда есть кто-то из твоего поколения, кто знает, правильно ли ты вспоминаешь тот или иной эпизод, кто видит тебя и в восемь, и в восемнадцать, и в сорок восемь и все воспринимает нормально. Это я понимаю. В более же короткой перспективе братья и сестры для меня в лучшем случае – всего лишь досадная помеха, в худшем – настоящий кошмар. Большую часть оскорблений, которые я вытерпел за свою не слишком, так сказать, обычную жизнь, мне нанесли мои братья и сестры, причем самыми злобными обидчиками чаще всего оказывались старшие. Сначала я по наивности считал, что они – мои друзья и союзники, а как же могло быть иначе. Да так оно и бывало порой. Например, во время семейных поездок или по выходным, когда единственное, чем мои братья и сестры могли развлечься, – это поиграть со мной. Но в обычные дни правилом становилось соперничество, а не сотрудничество. Временами мне приходила в голову мысль: а не чувствуют ли они, что с тем человеком, в теле которого я в данный момент обитаю, что-то не так, и поэтому стремятся воспользоваться этим в своих интересах. Был такой случай: мне восемь, моя старшая сестра сказала, что мы вместе убежим из дома; затем, когда мы пришли на станцию, это «вместе» исчезло, и она меня там бросила. Я бродил по станции несколько часов. Было страшно попросить о помощи: я боялся, что сестра это обнаружит и выругает меня за то, что я испортил всю игру. Когда я бывал мальчиком, все мои братья – что старшие, что младшие – дрались со мной, пихались, пинались, кусались и придумывали мне больше обидных прозвищ, чем я смогу когда-либо запомнить.
Лучшее, на что мне остается надеяться, – это заполучить брата или сестру со спокойным характером. Поначалу я отнес Оуэна именно к этой категории. В машине мне показалось, что я ошибаюсь. Но к тому моменту, когда мы подъехали к школе и вышли из машины, я снова решил, что верным было мое первое предположение. Оказавшись в толпе учеников, он весь как-то съеживается, идет с низко опущенной головой, оставив меня далеко позади. Никаких «до свидания» или «удачного дня». Просто глянул, запирая машину, плотно ли закрыта пассажирская дверь.
Я слежу за тем, как его одинокая фигура исчезает в дверях школы, и вдруг слышу за спиной чей-то голос:
– Куда ты смотришь?
Я оборачиваюсь, одновременно глубоко сканируя память.
Кэрри. Моя лучшая подруга с четвертого класса.
– На брата смотрю.
– А чего на него смотреть? Это ж, считай, пустое место.
Вот странное дело: если я думаю так сам – все нормально, а когда слышу такое от Кэрри, мне становится почему-то обидно.
– Ладно, пошли.
– Пошли? И это все, что ты можешь мне сказать?!
Стоп: она знает что-то, чего не знаю я. Лучше помолчать пока.
Кажется, она рада сменить тему.
– Что делала вчера? – спрашивает она.
В памяти мелькают образы Рианнон. Я пытаюсь загнать поглубже эти воспоминания, но это сделать не так-то просто. Когда испытываешь такие сильные чувства, любимые черты видятся повсюду, куда бы ты ни смотрел, и говорить хочется только о предмете своей любви.
– Ничего такого, – быстро отвечаю я, не утруждая себя проверкой памяти Лесли. Ответ на все случаи жизни, независимо от того, какой был вопрос. – А ты?
– Разве ты не получила мое сообщение?
Я что-то бормочу о сдохшем телефоне.
– Так вот почему ты еще не спросила! Прикинь! Кори написал мне в IM-чате! Мы болтали чуть ли не целый час!
– Да ну!
– Круто, да? – Она вздыхает с довольным видом. – И это после такого перерыва! Я и не думала, что он знает мой никнейм. Это ведь не ты ему сообщила?
Так. Залезем в память поглубже. Отвечая на вопросы вроде этого, легко попасться на вранье. Может, и не сразу, а через какое-то время. Допустим, Лесли заявляет, что это не она просветила Кори, а Кэрри потом проверит и узнает, что это была она. Или Лесли признается, а потом окажется, что она врет.
Кори – это Кори Хэндлман, парень, в которого Кэрри втрескалась недели три назад. Лесли знает его не очень хорошо и не помнит, чтобы давала ему чей-нибудь никнейм. Решаю, что первый вариант безопаснее.
– Нет, – отрицательно качаю головой. – Это не я.
– Хм, значит, ему пришлось изрядно потрудиться, – говорит она. (
Мне немедленно становится стыдно за свои недостойные мысли. У тесной дружбы есть одно правило, которое мне не очень нравится, – подразумевается, что друзьям нужно верить на слово. А я никому не хочу верить на слово. Даже лучшим друзьям.
Кэрри очень взволнована из-за своего Кори, и я тоже старательно изображаю волнение на лице. И только после того, как мы расходимся по разным классам, у меня вдруг появляется чувство, которое, как мне казалось, я держу под полным контролем: ревность. Хотя для себя я и не формулирую так многословно, мысль ясна: вот у Кэрри есть ее Кори, а у меня нет и никогда не будет Рианнон.
При такой жизни, которую веду я, чувство ревности противопоказано. Иначе останется только пойти и удавиться.
Третьим уроком у нас оркестр. Я говорю учителю, что забыла дома свой кларнет, хотя на самом деле он лежит в ее шкафчике. Лесли снизили оценку за урок и отправили заниматься самостоятельно, но мне все равно.
Ведь я не умею играть на кларнете.
Новости о Кэрри и Кори быстро распространяются. Все наши друзья их обсуждают, и главным образом все за них рады. Не могу сказать, правда, то ли они считают их идеальной парой, то ли надеются, что Кэрри наконец перестанет постоянно об этом болтать.
Я встречаю Кори в перерыве. Меня удивляет, что выглядит он совсем обыкновенно. Люди редко бывают такими же привлекательными на самом деле, какими выглядят в глазах тех, кто их любит. Я считаю, что так и должно быть. Вдохновленный своими чувствами, ты находишь что-то важное и значимое в чертах предмета своей любви, то, что не видно окружающим, и это делает его особенным. Нельзя сказать, что большинство людей – уроды. В принципе, все выглядят довольно прилично. Вот потому-то они и обыкновенные. Конечно, только не для тех, кто их любит.
Кори подходит к нам, просто чтобы поздороваться, он не остается на обед, хотя мы и заняли для него место. Кажется, Кэрри этого даже не замечает; она просто рада, что он заскочил на минутку, что вся их болтовня в чате ей не приснилась, что она может развиться в нечто более значительное… и кто знает, что произойдет потом? Как я подозреваю, Лесли не ходит в веселые компании. Подобные девицы не думают о сексе, они любят целоваться. Их это заводит.
Я хочу сбежать, как вчера, чтобы пропустить вторую половину дня.
Но без нее это как-то неправильно.
Мне кажется, я зря трачу время. То есть заполняю его бессмысленными событиями. Вся моя жизнь по большому счету бессмысленна. Каждый день, за исключением вчерашнего, был пустой тратой времени. Вчерашний день – это совсем другой мир. Я хочу вернуться туда.
В самом начале шестого урока, сразу после обеда, моего брата вызывают к директору.
Поначалу я думаю, что не расслышал. Но потом замечаю, что все в классе смотрят на меня, а Кэрри еще и с состраданием. Из этого я заключаю, что понял все правильно.
Я не чувствую тревоги. Думаю, если бы дело было в чем-то действительно серьезном, нас вызвали бы вдвоем. Никто из моей семьи не умер. Наш дом не сгорел. Это касается только Оуэна, не меня.
Кэрри посылает мне записку: «Что случилось?»
Я пожимаю плечами. Почем я знаю?
Я только надеюсь, что мне не придется идти домой пешком.
Заканчивается шестой урок. Я собираю книжки и иду на английский. Сегодня у нас «Беовульф», так что Лесли, считай, полностью готова. Эту тему я проходил множество раз.
Не успеваю отойти и десяти шагов, как кто-то хватает меня за плечо.
Оборачиваюсь – это Оуэн.
У него идет кровь.
– Ш-ш-ш, – шипит он. – Просто пойдем за мной.
– Что случилось? – спрашиваю.
– Ш-ш-ш, о’кей?
Он озирается с таким видом, будто за ним гонятся. Решаю пойти с ним.
В конце концов, это веселее, чем «Беовульф».
Мы подходим к кладовке. Он показывает, что нам туда.
– Ты что, шутишь? – говорю я.
– Лесли!
Спорить бесполезно. Заходим; я легко нахожу выключатель.
Он тяжело дышит. Какое-то время мы стоим молча.
– Не хочешь объяснить, что все это значит? – спрашиваю я.
– Кажется, у меня неприятности.
– Тоже мне новость! Я слышала, тебя вызывали к директору. Почему ты не пошел?
– Я
– Ты удрал из кабинета директора?
– Ну да. То есть из приемной. Они пошли проверять мой шкафчик. Уверен.
Царапина у него под бровью кровоточит.
– Кто тебе заехал в глаз? – спрашиваю я.
– Неважно. Просто заткнись и слушай, понятно?
– Я слушаю, но ты же ничего не говоришь!
Думаю, Лесли нечасто дерзит своему старшему брату. Но мне на это наплевать. Он же не обращает внимания.
– Они собираются позвонить домой, ясно тебе? Прикроешь меня. – Он передает ключи. – Просто поезжай домой после школы и разведай обстановку. Потом созвонимся.
К счастью, я умею водить. Остается проверить, носит ли Лесли с собой права. Я не пытаюсь спорить, и Оуэн принимает это за знак согласия.
– Спасибо, – говорит он.
– Ты сейчас к директору? – спрашиваю я.
Он уходит, не говоря ни слова.
К концу дня Кэрри сообщает мне новости. Насколько они правдивы, на самом деле для нее ничего не значит. Это слухи, которые ходят по школе, и она горит желанием мне их вывалить.
– Во время обеда твой брат подрался с Джошем Вульфом на футбольном поле. Говорят, что дело было связано с наркотой, а твой брат – дилер или что-то вроде этого. Я имею в виду, я знала, что он покуривает травку и все такое, но и представить себе не могла, что он ее
– Кто тебе все это рассказал? – спрашиваю я.
Ее просто трясет от возбуждения.
– Кори! Его там не было, но пара ребят из тех, с кем он тусуется, видели эту драку и все остальное.
Теперь-то я вижу, что самое главное в ее новостях – это то, что она узнала их от Кори. Она не настолько эгоистична, чтобы ожидать от меня поздравлений, с моими-то неприятностями, но по ней ясно видно, какие у нее приоритеты.
– Мне нужно ехать домой, – говорю я. На седьмом уроке я покопался в сумке Лесли и нашел там права, чему был очень рад.
– Ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой? – спрашивает Кэрри. – Мне не нравится, что тебе придется идти туда одной.
Я чуть не поддаюсь искушению. Но стоит мне представить, как она дает Кори подробнейший отчет о происходящем (даже если на самом деле она и не будет ему рассказывать), – и у меня пропадает всякое желание брать ее с собой.
– Да все нормально, – говорю я. – Если уж на то пошло, я реально буду выглядеть примерной дочерью.
Кэрри смеется, но не над шуткой, а скорее чтобы меня поддержать.
– Передавай Кори от меня привет, – запирая шкафчик, весело говорю я.
Она снова смеется. На этот раз от счастья.
– Где он?
Не успеваю я войти в кухню, как начинается допрос.
Вся семья Лесли в сборе – и мать, и отец, и бабушка, – и у меня даже нет необходимости сканировать ее память, чтобы сообразить: для трех часов дня – это совершенно исключительное событие.
– Не знаю, – бормочу я, радуясь, что он не сказал, куда пойдет; таким образом, мне не придется врать.
– Что значит – не знаю? – спрашивает отец. В этой семье он главный специалист по допросам.
– А то и значит. Он дал мне ключи от машины, но не пожелал объяснить, что происходит.
– И ты спокойно дала ему уйти?
– Я не заметила, чтобы за ним гналась полиция, – говорю я. И тут же начинаю сомневаться: а может, она действительно за ним гналась?
Бабушка раздраженно фыркает.
– Ты всегда на его стороне, – угрюмо бурчит отец. – Но на этот раз у тебя ничего не выйдет. Сегодня ты расскажешь нам все.
Он не понимает, что очень мне сейчас помог. Теперь я знаю, что Лесли всегда на стороне Оуэна. Значит, интуиция меня не подвела.
– Видимо, вы знаете больше меня, – говорю я.
– С чего бы твоему брату драться с Джошем Вульфом? – искренне удивляется мать. – Они же такие друзья!
Я вызываю в памяти образ этого Джоша Вульфа. На вид ему лет десять, что приводит меня к однозначному выводу: может, они и были хорошими друзьями, но в прошлом.
– Садись, – приказывает отец, указывая на стул.
Я повинуюсь.
– Отвечай: где он?
– Я и в самом деле не знаю.
– Она говорит правду, – подтверждает мои слова мать. – Я всегда знаю, когда она врет.
У меня был опыт пребывания в телах наркоманов, так что я сполна испытал все прелести их жизни. Но даже несмотря на этот крайне печальный опыт, я начинаю понимать, почему Оуэна так тянет обкуриться до одурения.
– Ну а теперь позволь один вопрос, – продолжает отец. – Твой брат – наркодилер?
Ну очень хороший вопрос! Моя интуиция подсказывает ответ
Так что я не отвечаю на вопрос. Просто сижу и смотрю на них.
– Джош Вульф говорит, что наркотики, которые нашли в его куртке, ему продал твой брат, – напирает отец. – Скажешь, он этого не делал?
– Они нашли что-нибудь у Оуэна? – спрашиваю я.
– Нет, не нашли, – отвечает моя мать.
– А в шкафчике? Разве они не обыскивали его шкафчик?
Мать утвердительно кивает.
– А в его комнате? Нашли вы что-нибудь в его комнате?
Мать выглядит удивленной.
– Я
– Мы ничего не нашли, – отвечает отец. – Пока что. Нужно осмотреть и машину. Так что, если ты не против, передай мне, пожалуйста, ключи…
Есть надежда, что у Оуэна хватило смекалки подчистить в машине. Если же нет – не моя вина. Я отдаю ключи.
Невероятно, но они обыскали и мою комнату.
– Извини. – Мать со слезами на глазах заглядывает из коридора. – Он думал, что твой брат мог спрятать их здесь. Не спросив у тебя.
– Вот и чудесно, – говорю я, больше для того, чтобы вытеснить ее из комнаты, чем по какой-либо иной причине. – Вот и приберусь теперь.
Но я не успеваю. Звонит телефон. Я держу его таким образом, чтобы мать не смогла увидеть на дисплее имя позвонившего – Оуэна.
– Кэрри, привет, – произношу я.
Оуэну, по крайней мере, хватает соображения говорить так тихо, чтобы его нельзя было подслушать.
– Бесятся? – шепчет он.
Мне хочется рассмеяться:
– А ты как думаешь?
– Все так плохо?
– Они перевернули вверх дном его комнату, но не нашли ничего. А прямо сейчас обыскивают его машину!
– Не говори ей! – выкрикивает мать. – Выключи телефон!
– Извини, тут рядом мама, и ей не нравится, что я тебе об этом рассказываю. А ты где? Не дома? Можно перезвонить?
– Я не знаю, что делать.
– Ну да, ему действительно в конце концов придется вернуться домой, разве нет?
– Слушай… давай встретимся через полчасика на спортплощадке, договорились?
– Мне и в самом деле надо идти. И – да, я так и сделаю.
Я отключаюсь. Мать все еще наблюдает за мной.
– Тебе нужно сердиться не на меня! – резонно замечаю я.
Бедной Лесли придется завтра утром хорошенько потрудиться в своей комнате, наводя порядок: нет никакой необходимости раздумывать над общей ситуацией. У меня нет времени долго копаться в голове Лесли, главное сейчас – побыстрее сообразить, какую такую спортплощадку имеет в виду Оуэн. Может, ту, что возле начальной школы, в четырех кварталах отсюда? Да, скорее всего, речь шла о ней.
Незаметно ускользнуть из дома оказывается не так-то легко. Я дожидаюсь момента, когда родители вернутся в комнату Оуэна, чтобы довершить разгром, а затем прокрадываюсь наружу через заднюю дверь. Понимаю, что это рискованно: как только они обнаружат, что Лесли смылась, разразится грандиозный скандал. Но если она вернется с Оуэном, все будет тут же забыто.
Понимаю, что мне нужно сосредоточиться на насущных проблемах, но не могу прекратить думать о Рианнон. Уроки у нее тоже на сегодня закончились. Она, наверное, сейчас гуляет с Джастином. Если это так, хорошо ли он с ней обращается? Осталось ли в его в памяти хоть что-нибудь от вчерашнего дня?
Надеюсь.
Оуэна нигде не видно, я подхожу к качелям и начинаю раскачиваться. Наконец он появляется на боковой дорожке и направляется прямиком ко мне.
– Ты всегда садишься на эти качели, – говорит он и занимает соседние.
– В самом деле? – спрашиваю я.
– Ну да.
Я жду, не скажет ли он еще что-нибудь. Молчит.
– Оуэн, да говори же, – не выдерживаю наконец я. – Что случилось?
Он трясет головой; рассказывать ничего не собирается.
Я перестаю раскачиваться и упираюсь ногами в землю.
– Не глупи, Оуэн. У тебя пять секунд: или ты вводишь меня в курс дела, или я сейчас же иду домой, а ты сам разбирайся со своими проблемами.
Оуэн удивлен. Ну а я считаю, что ярость Лесли в данных обстоятельствах вполне оправданна.
– Что ты хочешь от меня услышать? Ну, Джош Вульф принес мне обычную порцию травки. Сегодня мы поругались: он говорил, что я ему задолжал, хотя мы были в расчете. Он начал меня запугивать, а я его толкнул. Ну, мы и сцепились. У него нашли травку, а он сказал, что это я ему только что продал. Шустрый он парень. Я возразил, что все было совсем не так, но ведь он отличник, ходит на эти подготовительные курсы и все такое; ну и кому, ты думаешь, они скорее поверят?
Он определенно сумел убедить себя в своей правоте. Но правда это или нет, не возьмусь сказать.
– Ну ладно, – говорю я, – тебе надо идти домой. Отец перевернул вверх дном твою комнату, но они не нашли никаких наркотиков. В твоем шкафчике – тоже ничего, догадываюсь, что и в машине тоже пусто, иначе я бы услышала об этом. Так что пока все в порядке.
– Говорю тебе, нет у меня никаких наркотиков. Этим утром я скурил последний косяк. Вот почему мне был нужен Джош.
– То есть твой бывший лучший друг.
– О чем ты говоришь? Мы не дружим с ним лет с восьми.
У меня такое чувство, что это был последний раз, когда Оуэн с кем-то дружил.
– Пошли домой, – прошу я. – Это же еще не конец света.
– Тебе легко говорить.
Я не ожидал, что отец ударит Оуэна. Но как только мы заходим в дом, он подбегает и сбивает Оуэна с ног.
Кажется, это шокирует только меня.
– Что ты наделал? – вопит отец. – Это каким же идиотом надо быть!
Мы с матерью вклиниваемся между ними. Бабушка с довольным видом наблюдает за схваткой с боковой линии.
– Ничего, ничего я не сделал! – протестует Оуэн.
– И поэтому ты сбежал? Поэтому тебя собираются исключать из школы? За то, что ты «ничего не сделал»?
– Они не исключат Оуэна, пока не выслушают его версию происшедшего, – замечаю я, зная, что так заведено.
– Не лезь, куда не просят! – предупреждает меня отец.
– Почему бы нам не сесть и не обсудить все спокойно? – предлагает мать.
Отец прямо-таки кипит от ярости. И я чувствую, как съеживаюсь прямо на глазах, что, по всей видимости, вполне обычно для Лесли, когда она находится в кругу семьи.
Вот именно в такие моменты я чуть ли не с нежностью вспоминаю те первые минуты утреннего пробуждения, когда еще не знаешь, какими мерзостями будет заполнен день, который тебе предстоит прожить.
На этот раз мы рассаживаемся в кабинете. Вернее, сидим мы с Оуэном и мамой: мы с Оуэном на кушетке, мать – рядом в кресле. Отец нависает над нами. Бабушка стоит в дверях, как часовой.
– Ты – наркодилер! – кричит отец.
– Я не наркодилер, – отвечает Оуэн. – Во-первых, если бы я торговал наркотиками, то был бы намного богаче. И мои наркотики были бы так запрятаны, что ты их замучился бы искать.
Чувствую, Оуэну пора бы заткнуться.
– Наркодилер – Джош Вульф, – высовываюсь я. – А вовсе не Оуэн.
– Значит, вот чем занимался твой брат – покупал у него наркотики?
А заткнуться-то, кажется, надо было мне.
– Мы подрались не из-за наркотиков, – говорит Оуэн. – Их у него нашли уже потом.
– Так в чем же тогда дело, из-за чего вы подрались? – спрашивает мать, как будто драка этих двух друзей детства – самая невероятная вещь на свете.
– Из-за девушки, – говорит Оуэн. – Мы подрались из-за девушки.
Интересно, это домашняя заготовка или экспромт? В любом случае, вероятно, это единственное, что он мог сказать, чтобы моментально
Оуэн видит, что процесс идет в правильном направлении, и торопится закрепить успех:
– Если она узнает… о господи, она не должна узнать! Я слышал, некоторые девушки любят, когда парни дерутся из-за них, но она точно не из таких.
Мама кивает с одобрением.
– Как ее зовут? – спрашивает папа.
– Ты хочешь это знать?
– Обязательно!
– Наташа. Наташа Ли.
Он сделал ее китаянкой! Молодец!
– Ты ее знаешь? – спрашивает меня отец.
– Ну да, – отвечаю. – Шикарная девица. – Потом я оборачиваюсь к Оуэну и говорю, бросая на него притворно-гневные взгляды: – А этот Ромео мне и не сказал, что запал на нее. Хотя теперь все становится более или менее понятным. В последнее время он вел себя очень странно.
Мама снова кивает:
– Да-да, очень.
То, что угрожало разразиться настоящей войной, превращается в военный совет. Наши родители сидят, придумывая, что говорить директору; особенно как объяснять побег Оуэна из приемной. Я только надеюсь, для его же блага, что Наташа Ли на самом деле окажется студенткой, причем неважно, есть что-то между ними или нет. Моя память глухо молчит. Бывает так, что звук имени наводит на какие-то воспоминания, но это имя для меня звучит в пустоте.
Когда нашему отцу кажется, что найден выход, позволяющий сохранить лицо, он становится почти дружелюбным. Оуэну придумано страшное наказание: ему надо постараться до обеда навести порядок в своей комнате.
Представляю, какова была бы реакция, если бы это Лесли избила какую-нибудь девчонку из-за парня. Но этого вопроса сегодня нет в повестке дня.
Я поднимаюсь вслед за Оуэном в его комнату. В комнате мы одни, дверь заперта, посторонних ушей нет, и я говорю:
– Ну ты дал! Классно выкрутился!
Он смотрит на меня с нескрываемым раздражением:
– Не понимаю, о чем ты тут толкуешь. Давай топай из моей комнаты.
Вот почему мне больше нравится быть единственным ребенком в семье.
Думаю, Лесли не стала бы качать права. Так что и мне не стоит выступать. У меня есть правила, которые я стараюсь не нарушать. Одно из них гласит: нельзя радикально вмешиваться в жизнь личности, тело которой я занимаю; желательно оставить ее в состоянии, максимально близком к первоначальному.
Но он меня взбесил. Так что я немного отступаю от своих правил. Мне кажется (какая странная мысль!), что Рианнон бы меня одобрила. Даже при том, что она не знает ни Оуэна, ни Лесли. Ни меня, по сути.
– Послушай, ты, лживый обкуренный придурок! – говорю я. – Ты будешь разговаривать со мной вежливо, ясно? И не только потому, что я прикрываю твою задницу; я сейчас единственная, кто относится к тебе нормально. Ты понял?
Сбитый с толку, а может, и немного раскаиваясь, он что-то согласно бормочет.
– Так-то лучше. – Я иду к двери, сшибая с полок какие-то безделушки. – Веселой тебе уборки.
За обедом все молчат. Не думаю, что для них это необычное явление.
Дожидаюсь, пока весь дом уснет, и подхожу к компьютеру. Нахожу в посланном себе сообщении адрес и пароль электронной почты Джастина и проверяю его почтовый ящик. Вижу письмо от Рианнон, послано в 22:11.
Дж.
Я просто не понимаю. Я что-то не то сделала? Вчера все было так здорово, а сегодня ты на меня опять сердишься. Если это из-за меня, пожалуйста, скажи, и я исправлюсь. Я хочу, чтобы мы были вместе. Я хочу, чтобы все наши дни заканчивались на счастливой ноте. Не так, как сегодня.
С любовью,
Р.
Меня качнуло. Хочу быстро отстучать ответ, хочу убедить ее, что все можно еще поправить, – но нельзя.
Слышно, как Оуэн бродит по своей комнате. Прячет улики? Или ему не спится от страха?
Интересно, сумеет ли он завтра справиться со своими неприятностями?
Этого мне не узнать.
Я хочу к ней. Я хочу попасть во вчерашний день.
Но попадаю в завтрашний.
За миг до того, как я засыпаю, в голове вспыхивает какая-то мысль. Когда же просыпаюсь на следующее утро, выясняется, что эта вспышка ничего не прояснила.
Сегодня я парень. Скайлер Смит. Футболист, но не из звезд. Комната аккуратно прибрана, видно, что он следит за чистотой сам, не по принуждению. Рядом игровая приставка. Ждет пробуждения хозяина. Родители еще спят.
Он живет в городке часах в четырех езды от Рианнон.
Не ближний путь.
Сегодняшний день небогат событиями, как и большинство моих дней. Единственное, что тревожит: сумею ли я достаточно быстро работать со своей новой памятью.
Самое трудное сегодня – тренировка. Тренер выкрикивает имена, и мне приходится сильно напрягаться, чтобы успевать сообразить, кто есть кто. Скайлер на этот раз не блещет, но ему все же за себя не стыдно.
Я знаком не понаслышке со многими видами спорта, но я также знаю и пределы своих возможностей. Когда мне было одиннадцать, я получил один печальный урок. Тот паренек был участником лыжного похода. Мне всегда было интересно наблюдать за лыжниками. Вот я и решил, что можно попробовать. Думал, научусь по ходу дела. Что там может быть сложного?
Тот парень недавно прошел курс обучения горнолыжников, а я даже понятия не имел, что есть такой особый вид спорта. Думал, съезжать с горы на лыжах – то же самое, что и на санках: одна горка, другая – какая разница?
Я сломал бедному пареньку ногу сразу в трех местах.
Боль была адская. Я даже, честно сказать, думал, что болеть будет и на следующий день, хотя я и проснусь уже в новом теле. Однако вместо боли я испытал нечто не менее ужасное: острое, невыносимое чувство вины. Как если бы сбил кого-то машиной и в голове все время крутились бы мысли о том, что несчастный незнакомец попал в больницу из-за меня.
А если бы он умер… Интересно, что было бы, если бы я тоже умер, в его теле? Знаю только, что для меня в этом не будет ничего особенного. Умираю я или просто просыпаюсь на следующее утро как ни в чем не бывало, простое осознание факта его смерти для меня будет невыносимо.
Так что я всегда осторожен. Футбол, бейсбол, хоккей на траве, американский футбол, софтбол, баскетбол, плавание, легкая атлетика – это запросто. Но бывало и так, что я просыпался в телах хоккеиста, гимнаста, конного наездника, а как-то раз, совсем недавно, – в теле члена добровольной пожарной дружины.
Вот тут я пас. Это не для меня.
В чем я преуспел – так это в видеоиграх. В моих жизнях они присутствуют постоянно – как телевизор или Интернет. Где бы я ни оказался, обычно всегда имею доступ к этим вещам, а видеоигры – они действуют особенно успокаивающе.
После тренировки приятели Скайлера заходят к нему поиграть в «World of Warcraft». Мы разговариваем о школе и о девушках (кроме Криса и Дэвида, которые говорят о парнях). Как я понял, это прекрасный способ убить время, хотя оно ведь все равно не пропадает даром: ты в кругу друзей, треплешься о том о сем, а иногда говоришь и по делу, что-то жуешь между прочим, что-то там мелькает на экране.
Я мог бы даже получать от этого удовольствие, если бы не постоянные мысли о том, где бы я хотел сейчас быть на самом деле.
Становится даже страшно, как хорошо все у меня складывается в этот день.
Просыпаюсь рано – в шесть часов.
В теле девушки.
У нее есть машина и права.
И живет она в часе езды от Рианнон.
Я мысленно прошу прощения у Эми Трэн, когда через полчаса после пробуждения отъезжаю от ее дома. То, что я делаю, – это, несомненно, какой-то странный вариант киднеппинга.
Сильно подозреваю, что Эми Трэн не очень бы возражала. Когда я искал утром, во что бы одеться, выбор был невелик: черное, черное и… черное. Не в стиле готов, конечно, – никаких там черных кружевных перчаток, – а скорее в рок-н-ролльном. На плеере в ее машине записаны вперемешку Дженис Джоплин, Брайан Ино и «Death Cab for Cutie»[3], что-то в этом смешении, несомненно, есть.
В данный момент я не могу полагаться на память Эми: мы едем туда, где она никогда не бывала. Так что сразу после душа я нахожу в Интернете дорожную карту, ввожу адрес школы, где учится Рианнон, и передо мной на экране появляется маршрут. Вот так все просто. Делаю распечатку на принтере, затем подчищаю историю.
Я стал прекрасным специалистом по подчистке следов своего пребывания в чужих компьютерах.
Знаю, мне не следует туда ехать. Я не лечу рану, а только растравляю ее: у нас с Рианнон не может быть никакого будущего. Все, что я делаю, – это растягиваю прошлое еще на день.
Если ты обычный человек, ты никогда не стоишь перед выбором – что нужно запоминать, а что нет. У тебя в голове всегда существует определенная иерархия, согласно которой ты делишь своих знакомых на важных и не очень. Информация постоянно закрепляется повторными встречами, ты всегда предполагаешь, чего можно ожидать от людей, которых знаешь в большей или меньшей степени, память прочно хранит все события твоей жизни. Ну а мне приходится оценивать важность любого и каждого воспоминания. Я могу запомнить только считаное количество людей, и для этого мне приходится постоянно их вспоминать, поскольку единственно доступное мне повторение (единственный способ вновь с ними встретиться) – это многократно вызывать их образы в своей памяти.
Я все время делаю выбор – что достойно запоминания, а что нет, и я выбираю Рианнон. Снова и снова я выбираю ее, вызываю ее в своем воображении, потому что стоит мне ее отпустить – и память о ней исчезнет. Из динамиков звучит та же песня, что мы слушали в машине Джастина:
Кажется, сама вселенная хочет до меня что-то донести. Но мне неважно, так это или нет. Имеет значение лишь то, что я это чувствую, и то, что я в это верю.
Чувство переполняет меня, огромное, как бесконечность. Вселенная колышется в такт песне.
Я всегда стараюсь хранить в памяти как можно меньше незначительных, рутинных воспоминаний. Ну, факты и цифры, содержание прочитанных книг или необходимую информацию, футбольные правила, сюжет «Беовульфа», телефонные номера аварийных служб – это все я помню, конечно.
Но что делать с тысячами ничем не примечательных событий, мелочей, которые помнит любой человек? Место, где обычно лежат ключи от дома. День рождения матери. Кличка первой собаки. Кличка нынешней собаки. Шифр замка на шкафчике в раздевалке. Где хранится столовое серебро. Номер канала MTV. Фамилия лучшего друга.
Все эти сведения мне без надобности. И с течением времени моя память организовалась таким образом, что с наступлением следующего утра вся подобная информация начинает постепенно выветриваться из головы.
Вот почему так странно (хотя меня это и не удивляет), что я точно помню, где находится шкафчик Рианнон.
Я держу наготове легенду: если кто спросит, что я здесь делаю, отвечу, что подыскиваю себе школу, потому что мои родители собираются переехать в этот город.
Не думаю, что кто-нибудь из администрации будет выслушивать мою историю. Они всегда проверяют заходящих в школу родителей, но очень редко – ребят, особенно в пригородах.
Я не помню, были возле школы парковочные места или нет, так что на всякий случай останавливаюсь подальше. Потом просто вхожу. Я ничем не выделяюсь из толпы учеников – вполне себе обычная старшеклассница. А местные старшеклассники решат, что я просто новенькая. У меня с собой школьная сумка Эми (естественно, черная); учебники в ней вряд ли подходят для этой школы. Я выгляжу так, будто пришла по делу. Да так оно и есть.
Если мирозданию нужно, чтобы так случилось, она будет там, у своего шкафчика.
Я только успеваю это подумать, и вот она. Прямо передо мной.
Бывает так, что память подводит людей, создавая так называемый оптический обман. Это когда человек издали кажется более красивым, чем вблизи, или ты запоминаешь его улучшенный образ, а в жизни он выглядит проще. Но даже с расстояния тридцати футов я вижу, что она совершенно такая же, какой я ее запомнил.
Двадцать футов.
Даже в этой толпе коридора я чувствую ее притяжение.
Десять.
Она живет в этом дне, и для нее это непросто.
Пять.
Я стою рядом с ней, а она и понятия не имеет, кто я. Но я стою рядом, я смотрю на нее. И вижу, что в ее глаза вернулась грусть. Не та красивая грусть, о которой иногда говорят. Красивая грусть – это вымысел. Грусть превращает наши черты в глину, а не в фарфор. Видно, что ее что-то угнетает.
– Привет, – говорю я тонким голоском.
Поначалу она не понимает, что я обращаюсь именно к ней.
– Привет, – произносит она наконец.
Я давно заметил, большинство людей инстинктивно сторонятся незнакомых. Они воспринимают любую попытку познакомиться как оскорбление, любой вопрос – как досадную помеху. Но Рианнон – другая. За ее нерешительностью скрывается доброжелательность. Она совершенно не представляет, кто я, но не испытывает ко мне враждебности. Она не ждет подвоха.
– Не беспокойся, ты меня не знаешь, – тороплюсь я объяснить. – Я просто… Просто я здесь – в первый раз. Подыскиваю себе школу. И у тебя очень красивые юбка и сумка. Так что я подумала, знаешь, не мешало бы поздороваться. Если честно, я чувствую себя здесь так одиноко!
И снова: многие испугались бы. Но не Рианнон. Она подает мне руку, представляется и спрашивает, почему я оказалась здесь одна, без сопровождающих.
– Может, отвести тебя в административную часть? Они точно придумают, как тебе помочь.
– Нет! – в панике выпаливаю я. Мне хочется остаться с ней, и я пытаюсь найти оправдание своей реакции. – Просто я… Просто я здесь… неофициально. Если честно, родители даже не знают. Они сказали, что мы будем сюда переезжать, и мне… и я подумала, что не мешало бы осмотреться и решить, надо ли дергаться.
Рианнон понимающе кивает:
– В этом есть смысл. Значит, ты прогуливаешь занятия в старой школе, чтобы подыскать себе новую?
– Совершенно верно.
– В каком ты классе?
– В предпоследнем.
– Я тоже. Давай подумаем, что можно сделать. Не хочешь сегодня походить со мной на уроки? Школу посмотришь!
– Неплохая мысль.
Я понимаю, что она просто проявляет внимательность. Это глупо, но мне хочется, чтобы она узнала меня. Мне хочется, чтобы она смогла разглядеть, что скрывается за моей нынешней оболочкой, увидеть внутри Эми меня, распознать в этой девушке того самого человека, с которым она провела полдня на берегу океана.
Я иду с ней. По пути она знакомит меня с несколькими своими подружками, а я после встречи с каждой из них радуюсь, что в ее жизни есть не только Джастин.
В первый раз он является нам между вторым и третьим уроками. Мы проходим мимо него в вестибюле; он небрежно здоровается с Рианнон и полностью игнорирует меня. Он даже не останавливается, чтобы переброситься парой слов, просто кивает. Ей больно (я это вижу), но она не пытается мне ничего объяснить.
К четвертому уроку (это математика) день превращается в изощренную пытку. Я здесь, рядом с ней, но ничем не могу помочь. Пока учитель пудрит нам мозги своими теоремами, я вынужден помалкивать. Я пишу ей записочку, но это просто предлог: мне хочется коснуться ее плеча, сказать что-нибудь. Но я для нее посторонний человек, и ей нет дела до моих слов.
Мне хочется верить, что мое присутствие как-то подействовало на нее, что этот день что-то в ней изменил, пусть и на время.
Я хочу, чтобы она узнала меня, хотя и понимаю, что это невозможно.
Он подходит к нам за обедом.
Как ни удивительно снова видеть Рианнон и понимать, что она остается такой же, какой я ее запомнил, но еще более удивительно сидеть напротив этого придурка, чье тело я занимал всего три дня назад. Нельзя сказать, что я гляжусь как в зеркало: ощущения несколько другие. На вид он приятнее, чем мне казалось, но есть в нем что-то отталкивающее. Черты лица довольно благообразные, но неизменно хмурая мина все портит! За этой надменностью он скрывает свой комплекс неполноценности. В глазах – вечное раздражение всем миром. Держится с напускной бравадой.
Должно быть, я выглядел совсем по-другому.
Рианнон объясняет ему, кто я такая и откуда приехала. Он дает понять, что ему на меня более чем наплевать. Говорит ей, что забыл дома свой кошелек, и она покупает ему обед. Когда она возвращается к столу с подносом, он говорит «спасибо»; я почти разочарован, потому что точно знаю – это более чем скромное «спасибо» она будет еще долго лелеять в своей памяти.
Я хочу выяснить, помнит ли он о том, что происходило с ним три дня назад.
– Как далеко отсюда до океана? – задаю я вопрос Рианнон.
– Как странно, что ты об этом спрашиваешь, – отвечает она. – Мы как раз недавно туда ездили. Что-то около часа.
Я вглядываюсь в лицо Джастина, ищу в нем хоть какие-то следы воспоминаний. Но он спокойно продолжает есть.
– Хорошо отдохнули? – интересуюсь я у него.
Отвечает она:
– Было просто классно.
От него – ни звука.
Я пробую еще раз:
– A машину вел ты?
Он смотрит на меня, как на больную, задающую несусветно глупые вопросы (а они действительно глупые, признаю).
– Да, я, – вот и весь ответ.
– Мы великолепно провели время, – продолжает Рианнон. Она радостно оживляется – воспоминания приносят ей счастье. От этого мне становится только грустнее.
Мне не следовало сюда приходить. Надо уйти, сейчас же.
Но я не могу. Ведь я здесь, рядом с ней. Я пытаюсь притворяться, что это имеет какое-то значение.
Я просто тяну время.
Она сидит рядом со мной. Я хочу водить пальцем по ее руке. Хочу целовать ее шею. Хочу прошептать ей всю правду. Но вместо этого слушаю, как она спрягает глаголы. Слушаю, как воздух время от времени взрывается вспышками иностранной речи. Пытаюсь делать в блокноте наброски ее лица; но ведь я не художник, и все получается криво и косо. Мне нечего увезти с собой на память о ней.
Звучит последний звонок. Она спрашивает, где я припарковалась, и я понимаю, что это все, это конец. Она записывает для меня на бумажке адрес своей электронной почты. Это прощание. Насколько я понимаю, родители Эми Трэн уже вызвали полицию. Я поступаю мерзко, но мне все равно. Я хочу, чтобы Рианнон попросила меня сходить с ней в кино, пригласила к себе домой, предложила поехать на берег океана. Но появляется Джастин. Ждет. Весь в нетерпении. Я не знаю, чем они собираются заняться, но у меня дурное предчувствие. Он не был бы таким настойчивым, если бы речь шла не о сексе.
– Прогуляемся до моей машины? – предлагаю я.
Она смотрит на Джастина, ждет его разрешения.
– Я пока подгоню свою, – говорит он.
Времени на то, чтобы побыть с ней вдвоем, остается совсем мало – только дойти до моей машины. Я чувствую, что срочно должен сделать еще хоть что-нибудь, но что именно, не могу решить.
– Расскажи мне о себе что-нибудь такое, чего никто о тебе не знает, – прошу я наконец.
Она бросает на меня странный взгляд:
– Что?
– Я всегда задаю людям этот вопрос: расскажите мне что-нибудь о себе, чего больше никто знает. Необязательно что-то особенное. Просто какой-нибудь случай.
Теперь, когда она начинает понимать, чего я добиваюсь, могу сказать, что ей нравится вопрос; и за это я люблю ее еще больше.
– Ну хорошо, тогда слушай, – задумчиво говорит она. – Когда мне было десять лет, я захотела проколоть себе ухо. Взяла швейную иголку, воткнула в мочку, а проткнуть насквозь не успела – потеряла сознание. Я была в доме одна, так что никто меня не нашел. Через какое-то время я просто пришла в себя, с торчащей в ухе иголкой. Блузка вся забрызгана кровью. Иголку вытащила, привела себя в порядок и больше никогда не повторяла попытки. И только когда мне было лет четырнадцать, мы с мамой пошли в торговый центр, где мне и прокололи уши на самом деле. Мама ничего не знала о том случае. А ты что расскажешь?
У меня есть из чего выбирать, хоть большую часть своих дней я и не помню.
Также я не помню, прокалывала ли себе уши Эми Трэн, поэтому воспоминание должно быть не на эту тему.
– Когда мне было восемь лет, я стащила у своей сестры «Навсегда» Джуди Блум[4], – начинаю я. – Я подумала, что это та же писательница, что написала «СуперФадж», и это должно быть интересно. Ну, уже очень скоро мне стало понятно, с какой стати сестра держит ее под кроватью. Не думаю, что все там поняла, но помню, еще подумала: это нечестно, когда тот мальчишка дает имя своему, хм, органу, а та девочка своей… мм… – нет. Так что я решила дать ей имя.
Рианнон весело смеется:
– И как же ты ее назвала?
– Елена. Тем вечером за ужином я познакомила всех со своей Еленой. Я имела огромный успех.
Мы уже возле моей машины. Рианнон не знает, что она моя, но это самая дальняя машина, так что она понимает, дальше мы не пойдем.
– Очень приятно было с тобой познакомиться, – говорит она. – Надеюсь, встретимся на следующий год.
– Да, – бормочу я. – Мне тоже было приятно тебя видеть.
Я благодарю ее снова и снова. Потом подъезжает Джастин и сигналит.
Наше время вышло.
Родители Эми Трэн не вызвали полицию. Они еще даже не вернулись домой. Я проверил автоответчик – звонка из школы не было. Единственная удача за весь день.
Только просыпаюсь на следующее утро – сразу чувствую: что-то не так. Какая-то химия.
Это даже не утро. Мое новое тело отсыпалось до полудня. Потому что оно не ложилось допоздна, торчало под кайфом. А сейчас ему требуется еще косяк. Немедленно.
Я уже бывал в телах любителей травки. Случалось, просыпался обкуренный еще с прошлой ночи. Но на этот раз все хуже, гораздо хуже.
На сегодня школа отменяется. Сегодня меня не разбудят родители. Я живу один, в какой-то грязной каморке. Валяюсь на засаленном тюфяке, накрывшись детским одеяльцем. В доме много других комнат: я слышу, как скандалят соседи.
Бывают случаи, когда тело захватывает власть надо мной. Бывает, когда моя жизнь начинает подчиняться желаниям и нуждам тела. Вот у тебя и в мыслях не было отдавать телу ключи. Но ты отдаешь. И вот оно уже управляет тобой. Ты вступаешь в отношения с механизмом, а он вдруг берет над тобой верх.
Оказывается, то, что случалось со мной раньше, – это только семечки. На этот раз у меня появляются реальные проблемы. Я чувствую, как мое сознание немедленно вступает в сражение с телом. Это не такое простое дело, и никакого удовольствия оно мне не доставляет. Мне придется постоянно цепляться за память. Мне придется постоянно напоминать себе, что я проживу здесь только один день и надо как-то продержаться.
Я делаю попытку вновь провалиться в сон, но тело не согласно. Тело уже пробудилось к жизни, и оно знает, что ему нужно.
Я знаю, что мне делать, хотя на самом деле и не представляю, как оно все пойдет дальше. Хоть прежде я не сталкивался именно с такой ситуацией, все же бывали случаи, когда тело выходило из подчинения. Бывало, я болел, и очень серьезно, тогда передо мной вставала единственная задача: постараться прожить этот день «через не могу». В первое время я думал, что у меня может получиться хоть как-то исправить положение за один-единственный день. Но очень скоро я уяснил пределы своих возможностей. Нельзя вылечиться за день, особенно если тело не подчиняется собственному сознанию.
Я не хочу выбираться из этой комнаты. Если я выйду, может произойти все, что угодно, я могу столкнуться с кем угодно. В отчаянии обыскиваю глазами комнату, ищу хоть что-нибудь, что сможет мне помочь. Взглядом натыкаюсь на ветхий книжный шкаф с подборкой потрепанных книжек в мягких обложках. Решаю, что меня спасет чтение. Открываю знакомый триллер и сосредоточиваюсь на первой строчке.
Тело не желает читать. Тело чувствует себя так, будто его обмотали колючей проволокой и пустили ток. Тело дает мне понять, что есть лишь один способ поправить дело, лишь один способ прекратить эту боль и вылечиться. Тело прикончит меня, если я не буду его слушаться. Оно вопит и требует. У тела есть своя логика.
Читаю следующее предложение.
Запираю дверь.
Читаю третье предложение.
Тело сопротивляется. Руки трясутся. Перед глазами все плывет.
Надо постоянно твердить себе, что в этом мире есть Рианнон. Мне нужно убедить себя, что жизнь не бесцельна, хоть тело и настаивает на обратном.
Тело стерло из памяти свои воспоминания, чтобы ничто не мешало ему требовать своего. Мне нечего там искать. Мне теперь можно полагаться только на свои собственные воспоминания, которые существуют отдельно от этого тела.
Я должен оставаться отдельно от него.
Читаю следующее предложение, затем еще одно. Я даже не слежу за сюжетом. Я переползаю от слова к слову, силой заставляю глаза двигаться.
Получается плохо. У тела появляется желание очистить одновременно и кишечник, и желудок. Поначалу естественным путем. Потом я чувствую, что испражняться надо через рот, а блевать – совсем другим местом. Все мои ощущения перемешиваются. Я хочу царапать ногтями стены. Хочу визжать. Хочу молотить себя кулаками.
Я должен вообразить, что мое сознание – это нечто материальное, нечто, что может непосредственно командовать телом.
Я должен изображать дело так, будто мой разум держит это тело в подчинении.
Я читаю еще одно предложение. Затем еще.
Кто-то колотит в дверь. Я кричу им, что я занят – читаю.
Меня оставляют в покое.
У меня в этой комнате нет того, что им нужно.
У них есть то, что мне нужно.
Мне нельзя выходить из комнаты.
Мне нельзя позволить телу выйти из этой комнаты.
Я рисую в своем воображении, как она идет по коридору. Я представляю, что она сидит рядом со мной. Мы смотрим в глаза друг другу.
Потом я вижу, как она садится к нему в машину, – и останавливаюсь.
Тело заражает меня. Я начинаю злиться. Я злюсь на то, что оказался в этом теле. На то, что все это и есть моя жизнь, что на свете так много такого, что мне недоступно.
Злюсь на себя.
Я должен оказаться как можно дальше от этого тела.
Даже несмотря на то, что я живу в нем.
Мне нужно в туалет. Нет сил терпеть.
В итоге я мочусь в бутылочку из-под содовой. Брызги – во все стороны.
Но это все же лучше, чем выйти из комнаты.
Если я это сделаю, то не смогу сдержать тело и оно получит то, что ему нужно.
Я прочитал уже девяносто страниц. Ничего не помню. Читаю, слово за словом.
Тело сопротивляется; борьба отнимает у него все силы. Я побеждаю.
Ошибочно думать, что человеческое тело – это просто сосуд. Оно такое же живое и деятельное, как сознание, как душа. И чем больше упираешься, заботясь о нем, тем твоя жизнь тяжелее. Я побывал в телах любителей лечебного голодания, приверженцев учения об очистке организма, а также в телах гурманов и наркоманов. Все они считают, что их пристрастия способствует улучшению их жизни. Но в итоге тело всегда побеждает. Мне просто нужна уверенность, что во время моей вахты такого не произойдет.
Я продолжаю борьбу вплоть до заката. Прочитано уже двести шестьдесят пять страниц. Я дрожу под грязным одеяльцем. Не могу понять: то ли это в комнате так холодно, то ли у меня озноб.
Кое-что мне тут непонятно: оно имеет в виду наркотики или свою смерть?
Ему можно не беспокоиться: это одно и то же.
Наконец тело потянуло в сон. Я ему не препятствую.
Мой разум вымотан до предела, но я рад сообщить, что Натан Долдри этой ночью отлично выспался.
Натан – правильный парень. В комнате полный порядок. Даже несмотря на то, что сейчас только утро субботы, он уже выполнил все, что ему было задано на выходные. Он поставил свой будильник на восемь, не желая зря тратить время на сон. Спать он лег, вероятно, не позже десяти вечера.
Я подхожу к его компьютеру: мне нужно зайти в свою почту и послать себе письмо с описанием некоторых событий недавних дней, чтобы они не пропали для меня. Потом я захожу в почтовый ящик Джастина и обнаруживаю там кое-что весьма интересное: сегодня вечером в доме Стива Мэйсона будет вечеринка. Адрес Стива легко нахожу в Гугле. Когда я высчитываю расстояние до его дома, оказывается, что езды здесь всего часа полтора.
Похоже на то, что Натан сегодня отправится повеселиться.
Но сначала нужно уговорить его родителей.
Его мать прерывает мое занятие как раз в тот момент, когда я вновь в своем почтовом ящике, перечитываю то, что записал о нашем с Рианнон дне. Я быстренько закрываю окно с почтой и повинуюсь, когда она говорит мне, что сегодняшний день – не для компьютера, а мне пора спускаться к завтраку.
Быстро становится ясно, что родители Натана – очень приятные люди, однако совершенно очевидно, что, если пытаться на них давить, их расположение легко потерять.
– Можно взять машину? – прошу я. – Сегодня вечером у нас в школе ставят мюзикл, и мне бы очень хотелось его посмотреть.
– А ты уже сделал домашние задания?
Я утвердительно киваю.
– А по хозяйству?
– Все сделаю.
– И ты обещаешь вернуться до полуночи?
Снова киваю. Я решаю не уточнять, что если не вернусь до полуночи, то меня выкинет из этого тела. Не думаю, что, услышав это, они будут меньше волноваться.
Я твердо знаю, что машина им сегодня вечером не понадобится. Они не из тех родителей, кто верит в необходимость бывать в обществе. Телевизор заменяет им все.
Большую часть дня я провожу за работой по хозяйству. Заканчиваю с делами, обедаю в семейном кругу; теперь можно и отправляться.
Вечеринка должна начаться в семь вечера; поэтому я решаю, что мне нужно появиться там не раньше девяти, чтобы было легче затеряться в собравшейся к тому времени толпе. Если я войду и окажусь среди десятка незнакомых ребят, мне придется отправляться восвояси. Все же больше напрягает то, что это будет вечеринка в стиле, который нравится Джастину.
Натановская версия вечеринки, как я догадываюсь, включает в себя в основном настольные игры и «Доктор Пеппер»[6]. По дороге в городок Рианнон я просматриваю кое-какие воспоминания Натана. Я твердо убежден, что любой человек, старый или молодой, всегда имеет про запас хотя бы одну интересную историю из своей жизни. Натан, однако, в этом смысле уникален. Я смог отыскать в его памяти одно-единственное сильное переживание: ему было девять лет, и у него умерла его собака Эйприл. С тех пор, кажется, ни одно событие не взволновало его по-настоящему.
Большая часть его воспоминаний связана с выполнением домашних заданий. У него есть приятели, но вне школы они не особенно общаются. Когда он вышел по возрасту из детской лиги, то забросил и спорт. Он никогда не пил ничего крепче пива. Да и пиво-то он пил единственный раз в жизни: на барбекю во время празднования Дня отца – и то дядя заставил.
В обычных обстоятельствах я бы жил сообразно этим ограничениям, оставался бы в пределах натановской зоны безопасности.
Но только не сегодня. Когда у меня появился шанс вновь увидеться с Рианнон.
Я вспоминаю вчерашний день, вспоминаю, что путь, по которому я пробирался в темноте, показался мне тогда как-то связанным с ней. Как будто любишь кого-то, и твоя любовь становится твоим оправданием. А может быть, все наоборот – я ищу оправдание, почему вышло так, что я полюбил ее. Все же, думаю, дело не в этом. Мне кажется, я так и продолжал бы проживать жизни своих тел день за днем, постоянно все забывая, если бы случайно не встретил ее.
Ну а теперь я буду похищать на день эти тела и использовать их по своему усмотрению. Я не стану подчиняться ограничениям, которые накладывают на них обстоятельства их жизней. Даже если это опасно.
Я подъезжаю к дому Стива Мэйсона к восьми, но машины Джастина еще не видно. Пока на въезде машин не так уж и много. Поэтому просто сижу и наблюдаю. Через некоторое время начинает съезжаться народ. Никого из ребят я не узнаю, хотя и провел с ними в их школе полтора дня. Я их попросту не замечал.
В половине десятого приезжает наконец Джастин. Как я и надеялся, Рианнон с ним. Они входят в дом друг за другом, он чуть впереди. Я выбираюсь из машины и вхожу вслед за ними.
Слегка опасаюсь, нет ли на дверях какой-нибудь охраны, но вечеринка уже в самом разгаре, все смешалось, как это обычно и бывает. Прибывшие пораньше уже прилично набрались, а остальные их быстро догоняют. Я понимаю, что выгляжу здесь белой вороной: Натану в его прикиде лучше участвовать в политических дебатах, а не разъезжать по домашним тусовкам в субботу вечером. Но никого это особенно не заботит; все слишком увлечены друг другом, чтобы обращать внимание на какого-то психа.
Довольно трудная задача – разыскивать Рианнон в полутьме, под грохот музыки. Однако сам факт осознания того, что я нахожусь в том же месте, что и она, волнует меня.
Джастин в кухне, болтает с приятелями. Выглядит расслабленным и довольным, он в своей стихии. Допивает одну банку пива и тут же идет за следующей.
Я проталкиваюсь мимо него, пробираюсь через гостиную и оказываюсь в небольшом кабинете. Уже переступая порог, понимаю: она здесь. Стоит, перебирая CD-диски и не обращая внимания на грохот музыки из динамиков, подключенных к ноутбуку. Рядом треплются две девицы; похоже, она уже поучаствовала в беседе, а теперь решила устраниться.
Я подхожу ближе и замечаю, что на одном из дисков, которые она рассматривает, записана песня из нашей поездки к океану.
– Отличный диск, – говорю я, указывая на CD. – А тебе он нравится?
Она вскидывается от неожиданности, будто в тишине вдруг раздался резкий звук.
– Да, – отвечает она. – Мне тоже.
Я начинаю петь ту самую песню, что мы слушали в машине. Затем говорю:
– А эта мне особенно нравится.
– Я тебя знаю? – спрашивает она.
– Я Натан, – представляюсь я, не отвечая ни «да» ни «нет».
– Я Рианнон, – говорит она.
– Красивое имя.
– Спасибо. Раньше я его ненавидела, теперь уже меньше.
– А что так?
– Сложно проговаривать. – Она внимательно смотрит на меня. – Ты идешь к Октавиану?
– Нет. Я здесь ненадолго, только на выходные. Приехал к кузену.
– А кто твой кузен?
– Стив. – Так врать опасно, потому что я понятия не имею, который из всех этих парней – Стив, и выяснить это возможности пока не представилось.
– А, понятно.
Она постепенно начинает отступать от меня, точно так же, видимо, как до этого обошлась с двумя подружками, которые все еще что-то обсуждают неподалеку.
– Я его ненавижу, – решаюсь я.
Снова ее внимание направлено на меня.
– Мне не нравится, как он обращается с девушками. Не нравится, что он думает, будто может подкупить своих приятелей, устраивая эти вечеринки. Не нравится, что он заговаривает с тобой, только когда ему что-нибудь от тебя нужно. Не нравится, что он, кажется, не способен никого полюбить.
Я соображаю, что говорю сейчас о Джастине, а не о Стиве.
– Ну и зачем тогда ты сюда приехал? – спрашивает Рианнон.
– Потому что хочу полюбоваться, как накроется вся эта тусовка. В смысле, хочу понаблюдать – разумеется, на безопасном расстоянии, – как тут будут всех арестовывать. А это непременно случится, если не прекратится жуткий грохот.
– И ты считаешь, что он неспособен полюбить Стефани? Они же встречаются уже больше года.
Я про себя прошу прощения у Стива и Стефани и говорю:
– Но это же ничего не значит! Я имею в виду, если ты с кем-то встречаешься больше года, это может означать, что ты любишь его… но также и то, что тебя водят за нос.
Поначалу мне кажется, что я зашел слишком далеко. Я знаю, что Рианнон слышит мои слова, но не имею представления, что с ними дальше происходит в ее голове. Звучание слов, когда их произносишь сам, всегда отличается от звучания, когда просто слышишь того, кто говорит, потому что звук частично проникает в уши говорящего изнутри.
Наконец она произносит:
– Собственный опыт?
Смешно даже подумать, что Натан (а он, насколько я знаю, с восьмого класса не ходил на свидания) говорил бы, исходя из собственного опыта. Но она с ним незнакома, а это означает, что я могу быть больше самим собой, чем Натаном. Не то чтобы я тоже имел соответствующий опыт… Хотя он у меня и есть, но это – опыт наблюдения.
– Существует множество причин для того, чтобы не разрывать отношения, – продолжаю я. – Страх одиночества. Страх нарушить привычный распорядок жизни. Или ты предпочитаешь довольствоваться тем, что есть, потому что не знаешь, удастся ли подыскать более подходящую пару. А может быть, ты беспричинно веришь в лучшее, даже если знаешь, что он никогда не изменится.
– Он?
– Ну да.
– Понятно.
Сначала я не улавливаю, что тут ей понятно; ведь я, ясное дело, говорил о ней. Потом до меня доходит, к какому выводу ее подвело местоимение «он».
– Ты как с этим, нормально? – спрашиваю я, догадываясь, что, если представить Натана геем, он покажется еще менее опасным.
– Да, абсолютно.
– Ну а ты? – продолжаю дальше. – Встречаешься с кем-то?
– Да, – отвечает она. И бесстрастно добавляет: – Больше года.
– И почему же вы до сих пор вместе? Страх одиночества? Предпочитаешь довольствоваться тем, что есть? Беспричинно веришь в лучшее?
– Да. Да. И еще раз – да.
– Так что…
– Но он может быть таким милым! И я знаю, что в глубине души он меня любит, хоть и не осознает этого, знаю, что я для него очень много значу.
– В глубине души? Похоже на вариант номер два. Но настоящая любовь – как дыхание, она не требует глубоких размышлений.
– Сменим тему, ладно? Такие разговоры – не для вечеринок. Мне больше нравилось, когда ты пел.
Только я собираюсь подсказать ей другую песню из тех, что мы слушали в машине (надеясь, что я ее немного помню), как вдруг слышу за своим плечом голос Джастина:
– А это еще кто?
Если там, в кухне, он отдыхал душой, то теперь едва скрывает раздражение.
– Джастин, не волнуйся, он – гей.
– Ага, можно понять по одежде. И что ты здесь делаешь?
– Натан – это Джастин, мой бойфренд. Джастин – это Натан.
Я говорю «привет». Он пропускает мимо ушей.
– Ты не видела Стефани? – интересуется он. – Стив ее разыскивает. Кажется, хочет повторения.
– Наверное, пошла в подвал.
– Не, там танцы.
Вижу, что Рианнон рада.
– Пойдем туда, потанцуем? – предлагает она Джастину.
– К черту! Я пришел сюда не танцевать, а
– Преле-е-стно, – тянет Рианнон, обращаясь больше ко мне (я надеюсь), чем к нему.
– Ты не будешь против, если я приглашу Натана?
– А он точно гей?
– Тебе нужны доказательства? – вклиниваюсь я.
– Чувачок, давай не будем, а? – хлопает меня по спине Джастин. – Сходи лучше, протрясись.
Вот так получается, что Рианнон ведет меня на танцы. Уже на лестнице чувствуется вибрация от низкочастотных динамиков. Музыка здесь другая: ритмичная и грохочущая. Горят всего несколько красных лампочек, в их свете видны только неясные силуэты, сливающиеся друг с другом.
– Эй, Стив! – кричит Рианнон. – А твой кузен – ничего!
Какой-то парень (должно быть, это и есть Стив) оглядывается на нее и кивает. Не знаю, то ли он не расслышал, то ли просто пьян.
– Ты не видела Стефани? – орет он.
– Нет! – кричит она в ответ.
И вот мы оказываемся в кругу танцующих. Печальная правда в том, что Натан – не большой любитель танцев и танцевать не умеет и я, соответственно, тоже. Я стараюсь раствориться в музыке, но это не срабатывает. Значит, вместо этого я должен раствориться в Рианнон: я должен стать ее тенью, ее дополнением, вторым партнером в этом разговоре двух тел. Она двигается, и я повторяю ее движения. Я обнимаю ее за спину, за талию. Она прижимается плотнее.
Растворяясь в ней, я обретаю ее. Разговор получается. Мы поймали свою волну, и она несет нас. Оказывается, я начал подпевать, я пою ей на ухо, и ей это нравится. Она снова превращается в ту беззаботную девчонку, а я становлюсь тем, чья единственная забота – это она.
– А ты неплохо танцуешь! – кричит она, перекрикивая музыку.
– Ты – чудо! – кричу я в ответ.
Я знаю, что Джастин не придет сюда: пока она с Мэйсоновым кузеном-геем, он ничем не рискует, и я могу не беспокоиться, что нам кто-нибудь помешает. Все песни сливаются в одну, как будто один солист сменяет другого, как только тот заканчивает свою партию, и все они так и поют для нас, чередуясь. Волны музыки толкают нас друг к другу, обвиваются вокруг нас, как цветные ленты. Есть только мы – и бесконечность. Исчез потолок, исчезли стены. Осталось одно огромное пространство нашей радости, и мы медленно движемся в нем; временами наши ноги даже не отрываются от пола. Ощущение такое, будто это длится долгие часы, и одновременно кажется, что время исчезло совсем. Мы танцуем, пока не обрывается музыка и не включают свет. Кто-то кричит, что вечеринка заканчивается, наверное, пожаловались соседи и скоро здесь будет полиция.
Рианнон, похоже, разочарована так же, как и я.
– Надо найти Джастина, – говорит она. – Ты в порядке?
Я спрашиваю у нее адрес электронной почты, a когда она удивленно поднимает брови, я снова прошу ее не волноваться, ведь я же гей.
– И очень плохо, что ты гей, – говорит она.
Я хочу, чтобы она еще что-нибудь сказала, но вот она уже дает мне свой адрес, а я даю ей свой, только что придуманный; я надеюсь активировать его, как только вернусь домой.
Народ уже начинает разбегаться из дома. Вдалеке слышен вой сирен; верно, они перебудят всех, кто не успел проснуться от звуков нашей вечеринки. Рианнон отправляется искать Джастина, пообещав мне напоследок, что вести машину будет она. Я бегу к своей машине и не вижу, как они уезжают. Я, конечно, знаю, что уже поздно, однако даже не представляю насколько, пока не завожу мотор и не бросаю взгляд на часы на приборной доске.
11:15.
Я никак не успею вовремя вернуться домой.
Семьдесят миль в час.
Восемьдесят миль в час.
Восемьдесят пять.
Я мчусь так быстро, как только могу, однако все же недостаточно быстро.
В 11:50 я съезжаю на обочину. Если я закрою глаза, то сумею заснуть до полуночи. Страшно подумать, что мне пришлось бы вытерпеть, если бы не эта моя благословенная способность – засыпаю я почти мгновенно.
Бедный Натан Долдри! Он проснется в машине на обочине федеральной автострады, в часе пути от дома. Могу себе представить, в каком он будет ужасе!
Я просто чудовище, раз так с ним поступаю.
Но у меня есть оправдание.
Роджеру Уилсону пора идти в церковь.
Я быстро натягиваю его лучший воскресный костюм, который он или его мать любовно приготовили накануне вечером. Спускаюсь в столовую, сажусь завтракать с его матерью и тремя сестрами. Отца в пределах видимости не наблюдается. Недолго порывшись в его памяти, узнаю, что он ушел сразу же после рождения младшей сестры и с того времени для семьи наступили тяжелые времена.
В доме всего лишь один компьютер, и мне приходится ждать, пока мать Роджера не соберет девочек на выход, чтобы быстренько загрузить его и создать почтовый ящик, адрес которого я дал накануне Рианнон. Остается только надеяться, что она еще не пыталась выйти со мной на связь.
Мне кричат, что пора идти в церковь. Я подчищаю следы и присоединяюсь к своим сестрам – они уже в машине. Несколько минут уходит на то, чтобы зафиксировать в своей памяти необходимые сведения: Пэм – одиннадцать, Лейси – десять и Дженни – девять. Из них из всех, по-моему, одна только Дженни искренне радуется предстоящей поездке.
Когда мы приезжаем, сестры бегут в воскресную школу, а мы с матерью присоединяемся к собравшейся пастве. Я готовлюсь к богослужению по баптистскому обряду и пытаюсь припомнить, чем же оно отличается от других, которые мне уже приходилось посещать.
За эти годы мне пришлось побывать на огромном количестве самых разных религиозных ритуалов. И каждая новая вера, с которой я знакомился, только укрепляла мое основное убеждение, что во всех религиях гораздо больше общего, чем любят признавать. В своей основе все верования почти всегда одинаковы: правда, судьба у них складывается по-разному. Каждый хочет верить в высшую силу, испытывать чувство принадлежности к чему-то большому, и ему для этого нужны те, кто разделяет его взгляды. Люди хотят, чтобы на земле правили силы добра, и им нужна мотивация, чтобы стать приверженцами этих сил. Они хотят доказать свою веру и религиозное рвение и для этого проводят ритуалы и богослужения. Они хотят прикоснуться к великому.
Единственный корень зла, из которого происходят все сложности и противоречия в мире, – это неспособность людей принять то, что они похожи. Что вне зависимости от того, к какой религии, полу, расе или стране они принадлежат, у них около 98 % общего. Ну да, между мужчиной и женщиной есть различия в физиологическом смысле, но, если посмотреть на эти различия в процентном соотношении, разница не так уж и велика. Народы разнятся исключительно по общественному устройству, и принадлежность к тому или иному народу – вовсе не врожденное качество человека. А что до веры, то, верите вы в Иисуса Христа, или в Яхве, или в Магомета, или же еще в кого-нибудь другого, – очень вероятно, что в душе вы хотите одного и того же. Неизвестно по какой причине, но мы любим заострять свое внимание на этих 2 % различий, и большинство конфликтов в мире происходят именно из-за этого.
Единственное, что дает мне возможность жить так, как живу я, – это то, что все люди имеют 98 % общего.
Я думаю обо всем этом, проходя через обычные ритуалы, которые положено проводить в церкви по утрам в воскресенье. Я не свожу взгляда с матери Роджера: она выглядит такой усталой, такой угнетенной. Моя вера в нее так же сильна, как и моя вера в Бога; я верю в то, что человек может стойко сносить удары судьбы, даже если она посылает ему испытание за испытанием. Это же качество я подметил в Рианнон: у нее страстное желание упорно добиваться своего.
После богослужения мы отправляемся в гости к бабушке Роджера на воскресный обед. Там нет компьютера, и даже если бы нас не разделяло расстояние в четыре часа езды на машине, у меня все равно не было бы возможности выйти на связь. Так что мне ничего не остается, как признать сегодняшний день выходным. Я играю с сестрами; когда наступает время, соединяю руки вместе с остальными членами семьи для благодарственной молитвы.
Единственное за день разногласие возникает, когда по пути домой на заднем сиденье машины разгорается нешуточная битва. У сестер, вероятно, общего даже больше, до 99 %, но они не желают этого признавать. Они лучше будут яростно спорить о том, какой породы щенок у них скоро появится… при том, что я не вижу и намека на то, что их мать собирается в ближайшем будущем заводить собаку. Это просто спор ради спора.
Мы приезжаем домой, и перед тем, как попросить разрешения воспользоваться компьютером, я выжидаю, пока наступит благоприятный момент. Компьютер находится в комнате, где всегда кто-то околачивается, а мне для работы с почтой лишние свидетели не нужны. Пока девчонки носятся там друг за дружкой, я поднимаюсь в комнату Роджера и стараюсь наилучшим образом выполнить все, что ему задано на выходные. Одна надежда, что ему разрешено ложиться спать попозже, чем сестрам, и это оказывается действительно так. После воскресного ужина у девочек есть час на телевизор, и этот час они проводят в той же самой общей комнате. Подходит время, и мать объявляет им, что пора готовиться ко сну. Поднимаются крик и визг, но все их протесты она пропускает мимо ушей. Это у них что-то вроде ежедневного ритуала, где мама всегда побеждает.
У меня есть несколько минут, пока мама одевает их в пижамы и развешивает платья, которые они наденут завтра. Я быстро проверяю входящие в своем новом почтовом ящике. От Рианнон пока нет никаких сообщений. Понадеявшись, что нет ничего дурного в том, чтобы первому проявить активность, я нахожу ее адрес и быстро, пока не передумал, начинаю набирать текст.
Рианнон, привет!
Я просто хотел сказать, что мне было очень приятно с тобой познакомиться и потанцевать. Жаль, что нам пришлось расстаться из-за полиции. Хотя ты и не в моем вкусе в смысле пола, ты, конечно же, в моем вкусе – в человеческом плане. Пожалуйста, не теряйся.
Н.
Кажется, все выглядит достаточно невинно. Вполне толково, но без лишнего самолюбования. Искренне, но без надрыва. Здесь только несколько строчек, но я перечитываю их раз десять, прежде чем нажать «отправить». Отпускаю их в полет и гадаю, что же мне прилетит в ответ. Если прилетит.
Укладывание в постели, кажется, несколько затянулось: по доносящимся из комнаты сестер звукам можно понять, что там разгорается спор о том, какую главу им следует читать на сон грядущий. Так что у меня есть еще время зайти в собственный почтовый ящик.
Такое привычное движение. Один клик – и мгновенно появляются знакомые атрибуты входящих сообщений.
Но на этот раз все по-другому: будто входишь в свою комнату и прямо посередине видишь бомбу.
Там, прямо под информацией от книжного магазина, висит входящее сообщение, и поступило оно не от кого иного, как от Натана Долдри.
Тема сообщения: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.
Читаю:
Я не знаю, кто ты такой, или что ты такое, или что ты делал со мной вчера, но я хочу, чтобы ты знал: тебе не удастся выйти сухим из воды. Я тебе не позволю мной управлять или ломать мою жизнь. Я не буду сидеть сложа руки. Я знаю, что произошло, и я знаю, что ты каким-то образом тут замешан. Не смей в меня вселяться – пожалеешь.
– С тобой все в порядке?
Я оборачиваюсь и вижу в дверях мать Роджера.
– Конечно, – отвечаю я, заслоняя собой экран.
– Ну тогда ладно. У тебя есть десять минут, а потом я хочу, чтобы ты помог мне разобрать посудомойку и отправлялся спать. Впереди длинная неделя.
– Хорошо, мама. Через десять минут буду.
Я возвращаюсь к письму. Не знаю, что отвечать и стоит ли отвечать вообще. Я смутно припоминаю, как мать Натана оторвала меня от компьютера. Должно быть, я закрыл окно, не успев подчистить за собой. А когда Натан загрузил свою почту, наверное, перед ним сразу выскочил мой адрес. Однако он ведь не знает мой пароль. Значит, содержимое моего ящика ему недоступно. Однако не мешало бы перестраховаться: поскорее сменить пароль и переместить все старые письма.
Я не буду сидеть сложа руки.
Интересно, что он имеет в виду.
Десяти минут мне не хватит, но я хотя бы начну их помечать.
– Роджер!
Мать зовет меня, и я понимаю, что время вышло. Я подчищаю за собой, выключаю компьютер, не переставая при этом размышлять. Я думаю о Натане, о его пробуждении на обочине дороги. Стараюсь представить, что он при этом почувствовал. Он решил, что сам во всем виноват? Или же сразу осознал необычность ситуации и понял, что кто-то завладел его телом? И совершенно в этом уверился, когда обнаружил в своем компьютере адрес моей электронной почты?
Кем он меня считает?
Я захожу в кухню; мать Роджера снова бросает на меня озабоченный взгляд. Вспоминаю, что они с Роджером очень близки. Она понимает своего сына. Все эти годы они были неразлучны: он помогал ей воспитывать дочерей, а она растила его.
Если бы я действительно был Роджером, то обязательно открылся бы ей. И даже если бы она не все поняла – в любом случае меня бы поддержала. Не упрекая. Не выставляя условий.
Но в действительности я не ее сын; у меня нет родителей. Я не могу ей рассказать, что заботит сегодня ее Роджера, потому что это не имеет большого значения для того человека, который вернется к ней завтра. Я рассеиваю опасения матери Роджера: говорю ей, что все это мелочи, утрясется. Затем помогаю ей вытащить тарелки из посудомойки. Мы работаем вместе, как добрые товарищи; когда все дела переделаны, приходит пора ложиться спать.
Однако мне пока не спится. Я лежу в постели, уставившись в потолок. Вот ведь какая ирония судьбы: хотя я каждое утро просыпаюсь в новом теле, но всегда каким-то образом чувствую, что могу контролировать ситуацию.
Сегодня же это ощущение пропало совершенно.
В мои дела оказались втянуты посторонние.
На следующее утро я просыпаюсь еще дальше от Рианнон, в семи часах езды.
И нахожусь я в теле Маргарет Вейс. К счастью, у нее есть ноутбук, который я успею проверить до того, как мы отправимся в школу. Нахожу там письмо от Рианнон.
Натан!
Я рада, что ты мне написал, потому что потеряла бумажку с твоим адресом. Мне тоже было очень приятно с тобой пообщаться и потанцевать. Как эти полицейские посмели нас разогнать! Я тоже думаю, что ты в моем вкусе, в человеческом плане. Даже если ты и не веришь в отношения, которые длятся больше года. (Кстати, я не утверждаю, что ты неправ. Вердикт еще не вынесен.)
Не думала, что буду тебе об этом сообщать, но я жду, что Стив скоро организует еще одну вечеринку. В таком случае у тебя есть возможность еще раз понаблюдать, чем она закончится.
С любовью,
Рианнон
Я представляю, как она веселилась, когда писала это, и тоже улыбаюсь. Потом открываю другой свой почтовый ящик и вижу там еще одно письмо от Натана.
Я дал полиции этот электронный адрес. Не думай, что тебе все сойдет с рук.
Полиция? Я быстро запускаю поиск на слово «Долдри». Открываются утренние новости.
Им руководил Дьявол
Когда полисмены ночью в субботу обнаружили Натана Долдри (16 лет, адрес: Арден-лейн, 22) спящим в своей машине на обочине шоссе № 23, они еще не знали, какие он даст объяснения. Большинство подростков сослались бы на плохое самочувствие или на алкогольное опьянение, но Долдри повел себя иначе: он заявил, что не имеет понятия, как он там оказался. Он высказал предположение, что им, должно быть, овладел демон.
– Это было похоже на хождение во сне, – объяснил он репортеру «Скандалиста». – Эта сущность управляла моим телом весь день. Она заставила меня солгать родителям и отправиться на вечеринку в город, в котором я до этого никогда не бывал. Не помню подробностей. Я только знаю, что это был не я.
И еще одна таинственная деталь: Долдри говорит, что когда он вернулся домой, то обнаружил в своем компьютере неизвестный ему адрес почтового ящика.
– Я не был самим собой, – постоянно повторяет он.
Офицер Ланс Хьюстон из полиции штата говорит, что у Долдри не было признаков алкогольного опьянения, а машина не числилась в угоне; поэтому ему не было предъявлено никакого обвинения.
– Знаете, я уверен: у него были основания сказать то, что он сказал. Я могу вас заверить, что он не делал ничего противозаконного.
Но Долдри идет дальше.
– Если с кем-то еще случалось подобное тому, что произошло со мной, я прошу их откликнуться, – говорит он. – Наверняка я не единственный.
Это веб-сайт местной газеты; то есть беспокоиться особенно не о чем. И полиция, по-видимому, не считает, что это происшествие требует экстренного расследования. Но тем не менее меня это обеспокоило. За все годы еще никто так со мной не поступал.
Не то чтобы я не мог себе представить, как было дело: Натан спит в своей машине на обочине дороги. Полисмен стучит в окно и будит его. Может быть, окружающую тьму еще расцвечивают синие и красные вспышки полицейской мигалки. Натан быстро понимает, что он влип в неприятную историю: время – далеко за полночь и родители его теперь просто убьют. От его одежды несет табаком и алкоголем, а он никак не может вспомнить, чтобы выпивал или курил. Только… у него осталось ощущение моего присутствия. Некое смутное воспоминание о том, что он не был самим собой. Когда полисмен спрашивает его, в чем дело, он говорит, что сам не понимает. Когда тот спрашивает, откуда он приехал, отвечает то же самое. Полисмен выводит его из машины и заставляет пройти тест на алкоголь. Тест показывает, что Натан трезв как стеклышко. Полисмен продолжает требовать объяснений, и Натану приходится честно ответить, что его телом кто-то завладел. Однако он не представляет, кто, кроме дьявола, может заниматься такими вещами: вселяться в тела людей. Вот что он будет говорить. Он хороший парень: он знает, что все знакомые встанут за него горой. Ему поверят.
Полисмену теперь нужно только одно: чтобы Натан доехал без приключений. Может быть, он даже его сопровождал и предупредил родителей. Когда он заявляется домой, родители уже на ногах, рассерженные и озабоченные. Он повторяет им свой рассказ. Они не знают, чему верить. Тем временем какой-то репортер подслушивает разговор полисмена по рации. А может быть, над этим уже все смеются в полицейском участке и он узнает там о подростке, который сначала улизнул на вечеринку, а потом пытался обвинить во всем дьявола. Репортер в воскресенье приходит к Натану домой, и тот решается все ему рассказать. Ибо что может быть реальнее публикации в газете?
Я чувствую себя виноватым и хочу его защитить. Виноватым – оттого что я действительно вовлек Натана в свои дела, каковы бы ни были при этом мои истинные намерения. А защитить я его хочу потому, что я, конечно же, не рассчитывал на такую его реакцию. Это ведь только осложнит ему жизнь, да и меня заденет.
Есть один шанс на миллион, что ему удастся уговорить кого-нибудь проследить мои письма. А я ведь понимаю, что уже не смогу удалить этот адрес из всех компьютеров. Так вот, если ему это удастся, он сможет составить список большинства домов, где я побывал на протяжении последних двух-трех лет… Начнутся бессмысленные разговоры и бестолковые разбирательства, а кому это надо?
Наверно, ему надо написать ответ, попытаться объяснить все. Но не уверен, что ему будет достаточно объяснений. Особенно потому, что большинства ответов я и сам не знаю. Я давным-давно бросил попытки разобраться в том, что происходит. И я почти не сомневаюсь, что Натан так легко не отступится.
Сэм, бойфренд Маргарет Вейс, любит с ней целоваться. Просто обожает. На людях ли, наедине – ему все равно. Он делает это при первой же возможности.
А у меня нет настроения.
Маргарет быстренько подхватывает простуду. Поцелуи прекращаются, зато Сэм начинает отчаянно опекать ее. Он окружает Маргарет любовью и заботой, как сахарной ватой. Из ее недавних воспоминаний я заключаю, что Маргарет обычно и сама ведет себя так же. Она от него без ума. Все отходит на второй план, когда с ней Сэм. Просто чудо, что от нее еще не разбежались все подруги.
Идет контрольный опрос по естественным наукам. Судя по тому, что открылось мне в памяти Маргарет, кажется, я знаю предмет лучше, чем она. Сегодня ей очень повезло.
Я умираю от желания добраться до компьютера, но сначала мне нужно отделаться от Сэма. Хоть мне и удалось разлучить их губы, с другими частями их тел фокус, кажется, не прошел. За обедом он, не переставая жевать, украдкой просовывает руку в задний карман ее брюк, а когда она не делает то же самое с его карманом, обиженно надувает губы. Потом они идут на самостоятельные занятия, где он беспрестанно гладит ее и разговаривает о фильме, который они смотрели вчера вечером.
Восьмой урок – единственный, на котором они не вместе, и я решаю с него отпроситься. Как только Сэм отпускает Маргарет у входа в класс, я подхожу к учительнице, объясняю, что мне нужно к врачу, и направляюсь прямиком в библиотеку.
Первым делом заканчиваю пересылку почты со своего старого адреса. Оставляю только эти два письма от Натана: я не могу себя заставить их стереть; то же самое относится и к ящику. Есть причина, по которой я хочу оставить Натану возможность со мной связаться. Я перед ним в долгу.
Потом загружаю свой новый адрес, собираясь ответить Рианнон. К моему большому удивлению, там уже лежит ее новое письмо. Открываю его.
Натан,
Как выясняется, у Стива нет никакого кузена Натана, a другие его кузены на вечеринку не приходили. Не желаешь объясниться?
Рианнон
Я не размышляю. Не просчитываю варианты. Я просто печатаю ответ и нажимаю «отправить».
Рианнон,
Конечно, я могу все объяснить. Может, увидимся? Разговор такого рода требует личной встречи.
С любовью,
Натан
Не то чтобы я собираюсь рассказать ей всю правду. Просто хочу выгадать время, чтобы придумать наиболее правдоподобное объяснение. Звенит последний звонок, и я знаю, что скоро Сэм начнет разыскивать свою Маргарет. Когда я встречаю его в раздевалке, он радуется так, будто мы не виделись с ним по крайней мере несколько недель. Когда я целуюсь с ним, то обманываю себя, притворяясь, что просто практикуюсь для Рианнон. Когда я целуюсь с ним, я чувствую себя чуть ли не изменником. Когда я целуюсь с ним, меня здесь нет – я в семи часах езды отсюда, с Рианнон.
На следующее утро, похоже, мироздание снова на моей стороне: когда я просыпаюсь в теле Мэган Пауэлл, то оказываюсь всего лишь в часе езды от Рианнон.
Проверяю свою почту и нахожу ее новое письмо.
Натан,
Для тебя лучше, чтобы это объяснение оказалось убедительным. Встретимся в 5 часов в кофейне книжного магазина «Клевер».
Рианнон
Я отбиваю ответ:
Рианнон,
Я буду там. Хоть и не так, как ты можешь ожидать. Просто наберись терпения и выслушай меня.
А
А Мэган Пауэлл сегодня придется немного пораньше уйти с тренировки своей группы поддержки. Я просматриваю ее гардероб и отбираю вещи, которые похожи по стилю на те, которые носит Рианнон. Как я заметил, люди больше доверяют тем, кто одевается так же, как и они. И я буду делать все, что в моих силах, чтобы она мне поверила.
Весь день я думаю о том, что же ей рассказать, и представляю ее возможную реакцию на каждый вариант. Я еще никому не открывался. Я еще никогда не сближался с людьми.
Но ни одно из лживых объяснений не кажется мне подходящим. И чем дальше я захожу в своих размышлениях, тем больше склоняюсь к тому, что нужно рассказать ей все. Я начинаю осознавать тот факт, что жизнь человека не является реальной до тех пор, пока кто-то другой не признает ее реальность. А я хочу, чтобы у меня была реальная жизнь. Я так хочу сам быть реальным!
Если я привык жить так, как я живу, то сможет ли кто-то другой к этому привыкнуть?
Если она поверит в меня, если ощутит, какое огромное и сильное чувство я к ней испытываю, она поверит и в это.
А если не поверит, если ничего не почувствует, я буду выглядеть в ее глазах просто еще одной сумасшедшей, которых в последнее время стало слишком много вокруг.
В этом случае я потеряю не много.
Но мне, конечно же, покажется, что я теряю все.
Я оформляю для Мэган фальшивый вызов на прием к врачу и в четыре часа дня уже еду в город, где живет Рианнон.
Движение довольно оживленное, и к тому же я немного заблудился, поэтому опаздываю минут на десять. Подхожу к магазину и вижу сквозь стекло, что Рианнон уже пришла. Она сидит и листает журнал, поглядывая на входную дверь. Я хочу остановить время, хочу, чтобы она так и продолжала сидеть там. Я знаю, скоро все изменится, и очень боюсь, что однажды у меня появится страстное желание вернуться в этот миг и исправить то, чему суждено случиться вскоре. Я вспомню, как она ждала меня, и мне захочется, чтобы Мэган никогда не входила в кафе. Мне захочется, чтобы она села в машину и уехала подальше отсюда. Сейчас это еще возможно. Но как бы то ни было, я вхожу.
Конечно же, Мэган не тот человек, которого высматривает Рианнон. Так что, когда я подхожу к ее столику и спокойно присаживаюсь, она слегка вздрагивает.
– Извините, но это место занято, – говорит она.
– Да все в порядке, – отвечаю я. – Я от Натана.
– От Натана? А где он сам?
Рианнон окидывает зал внимательным взглядом, как будто Натан может прятаться за книжной полкой. Я, в свою очередь, тоже озираюсь. За соседними столиками сидят несколько человек, но никто из них, кажется, не подслушивает. Понятно, что следовало бы позвать ее выйти на свежий воздух, чтобы поговорить без свидетелей. Не знаю, что могло бы заставить ее выполнить мою просьбу, и, вероятно, она бы ее испугала. Придется рассказывать здесь.
– Рианнон, – начинаю я. Смотрю в ее глаза, и снова появляется это ощущение духовной связи и еще чего-то такого огромного, что выше и сильнее нас.
Не могу сказать наверняка, что она чувствует то же самое, – но она не двигается. Она тоже смотрит мне в глаза. Она поддерживает связь.
– Что? – шепотом отвечает она.
– Мне нужно кое-что тебе рассказать. Это покажется тебе очень, очень странным. Но я хочу, чтобы ты выслушала меня до конца. Вероятно, ты захочешь уйти. Захочешь меня высмеять. Но прошу тебя, выслушай меня серьезно. Знаю, ты сочтешь мой рассказ невероятным, но это правда. Понимаешь?
Теперь она смотрит на меня с опасением. Я хочу взять ее за руку, но понимаю, что этого делать нельзя. Еще не время.
Стараюсь говорить спокойно. Честно, стараюсь.
– Так вот: каждое утро я просыпаюсь в новом теле. Каждое утро, с самого рождения. Сегодня я проснулся в теле Мэган Пауэлл, вот в этом самом, которое сидит перед тобой. Три дня назад, в субботу, это был Натан Долдри. За два дня до того – Эми Трэн, которая приходила в твою школу и провела с тобой весь день. А в прошлый понедельник это было тело Джастина, твоего бойфренда. Тебе казалось, что ты ездила к океану с ним, но на самом деле это был я. Мы встретились тогда с тобой в первый раз, и с тех пор я не могу тебя забыть.
Я замолкаю.
– Ты смеешься надо мной, да? – восклицает Рианнон. – Точно, это шутка!
Я торопливо продолжаю:
– Тогда, на берегу, ты рассказывала о шоу «Дочки-матери», в котором участвовала вместе с мамой, и это был, вероятно, первый раз, когда ты видела ее в макияже. Когда Эми просила тебя рассказать что-нибудь о себе, чего ты никогда и никому не рассказывала, ты поведала ей о том, как в десятилетнем возрасте пыталась проколоть себе ухо, а она рассказала о случае с «Навсегда» Джуди Блум. Натан зашел к тебе в тот момент, когда ты просматривала диски, и спел песню, которую вы с Джастином пели во время поездки к океану. Сказал, что он кузен Стива, но на самом-то деле он приходил, чтобы увидеться с тобой. Натан рассуждал об отношениях, которые длятся дольше года, а ты сказала, что Джастин тебя любит, хоть этого и не осознает, и он ответил, что если любят всего лишь в глубине души, этого совершенно недостаточно. Я говорю все это для того… я хочу сказать, что все эти люди были мной. Хотя и всего лишь на один день. А сейчас я – Мэган Пауэлл, и до того, как снова превращусь в кого-нибудь другого, я хочу рассказать тебе всю правду о себе. Потому что я считаю, что ты – замечательная девушка. Потому что я больше не хочу продолжать встречаться с тобой в разных обличьях, прикидываясь, что вижу тебя в первый раз. Я хочу, чтобы ты всегда знала, что я – это я.
По ее лицу вижу, она мне не верит. Ищу хотя бы слабый намек на понимание – и не нахожу.
– Это Джастин тебя подговорил? – спрашивает она с раздражением. – И ты действительно считаешь, что это забавно?
– Да нет, мне вовсе не до смеха, – отвечаю я. – То, что я тебе рассказал, – истинная правда. Я понимаю, что все это отдает безумием. Но это правда, клянусь.
– Не понимаю, зачем тебе это все понадобилось. Ведь мы даже незнакомы!
– Выслушай меня. Пожалуйста. Ты ведь знаешь, что в тот день с тобой был не Джастин. Сердцем ты это понимаешь. Он вел себя не как Джастин. Он делал не то, что ты от него ожидала. Потому что это был не он, а я. У меня не было никаких особых намерений. У меня не было цели в тебя влюбиться. Но все же это произошло. Я не могу стереть это из памяти. Я не могу относиться к этому, как к чему-то незначительному. Встреча с тобой перевернула всю мою жизнь, заставила пожалеть, что я – такой. Впервые мне захотелось с этим покончить.
В ее глазах, в ее жестах все еще сквозит испуг.
– Но почему все-таки – я? Не понимаю.
– Потому что ты удивительная. Потому что ты добрая. Потому что ты красивая. Потому что в ту субботнюю ночь, когда я танцевал с тобой в подвале у Стива, все было как фейерверк. А когда мы лежали рядом на пляже, это были покой и безмятежность. Я знаю: ты думаешь, что в глубине души Джастин тебя любит, но я люблю тебя не в глубине души.
– Ну все, хватит! – вскрикивает она. – С меня достаточно, ясно тебе? Мне кажется, я понимаю все, что ты говоришь, хотя
– Но ты ведь знаешь, что в тот день это был не он?
– Я уже ничего не знаю! – Теперь она кричит так громко, что на нас начинают оборачиваться. Рианнон это замечает и снова понижает голос. – Я не знаю. На самом деле.
Глаза ее наполняются слезами. Я беру ее за руку. Она морщится, но все же не отдергивает руку.
– Я знаю, в это трудно поверить, – говорю я. – Знаю.
– Так не бывает, – шепотом произносит она.
– Бывает. Доказательство – перед тобой.
Когда я обдумывал предстоящий разговор, то рисовал себе в воображении два варианта развития событий: Рианнон могла воспринять разговор как откровение или его смысл мог вызвать у нее полное отторжение. Ну а на самом деле оказалось, что мы застряли где-то посредине. Она не верит, что я говорю правду: то есть не до такой степени, чтобы действительно поверить всему. А с другой стороны, она не возмутилась и не стала отстаивать ту первую мысль, что пришла ей в голову (будто это просто чья-то жестокая шутка). Я понимаю, что не буду сейчас продолжать убеждать ее. Поступлю по-другому. И не сейчас.
– Послушай, – говорю я, – а что, если нам встретиться здесь завтра, в это же время? Тело будет совсем другое, но личность останется прежней. Не будет ли тебе легче поверить?
Она настроена скептически:
– А разве ты не сможешь просто подослать кого-нибудь?
– Конечно мог бы, но зачем мне это делать? Это ведь не шалость. Не шутка. Я так живу.
– Должно быть, ты сумасшедшая.
– Ты же знаешь, что это не так. Ты прекрасно это знаешь.
– В конце концов, это же просто смешно!
– Не поверишь, – я понимаю.
Наступает ее очередь смотреть мне в глаза. Оценивать. Искать точки соприкосновения.
– Как тебя зовут?
– Сегодня я – Мэган Пауэлл.
– Да нет, я имею в виду твое настоящее имя.
У меня перехватывает дыхание. Никто никогда не спрашивал, как меня зовут на самом деле. И я, конечно же, никому не предлагал меня так называть.
– Зови меня А.
– Просто А?
– Да, просто А. Я взял себе это имя, еще будучи ребенком. Это было для меня способом сохранить целостность своего сознания, что очень трудно, когда ты постоянно переходишь из тела в тело, из жизни в жизнь. Я нуждался в каком-нибудь простом самоназвании. И я обозначил себя буквой А.
– А как ты находишь мое имя?
– Я уже говорил тебе той ночью. Я думаю, оно у тебя очень красивое, даже если тебе и казалось когда-то сложным произносить его.
Она встает со стула. Я поднимаюсь вслед за ней.
Я знаю, что в голове у нее сейчас сумбур, и даже не пытаюсь предположить, о чем она думает. Полюбить человека – еще не значит научиться лучше понимать его чувства. Это значит лишь научиться лучше разбираться в себе.
– Рианнон, – нерешительно начинаю я.
Она предостерегающе поднимает руку.
– Ни слова больше, – предупреждает она. – Не сейчас. Завтра. Я приму решение завтра. Потому что есть лишь один способ удостовериться, верно? То есть если все действительно обстоит так, как ты сказала, одного дня мне будет мало.
– Спасибо, – с признательностью говорю я.
– Рано меня благодарить, потерпи до следующего раза, – отвечает она. – Все это так запутанно – у меня просто ум за разум заходит.
Она натягивает свою курточку и идет к выходу. Но по дороге оборачивается в последний раз.
– Вот что странно… – задумчиво произносит она, – он ведь тогда действительно сам на себя не был похож. Абсолютно. Этому можно найти миллион объяснений, но было именно так.
– Да, – соглашаюсь я.
Она печально качает головой.
– До завтра, – говорю я.
– До завтра, – отвечает она. Ничего не обещает, но хотя бы не отталкивает. А это уже немало.
На следующее утро я просыпаюсь не в одиночестве.
Вместе со мной в комнате еще два парня: мои братья Пол и Том. Пол на год старше. С Томом мы близнецы. А меня зовут Джеймс.
У Джеймса мощное телосложение; он играет в американский футбол. Том ему не уступает по комплекции. А Пол – тот и вообще настоящий медведь.
В комнате чисто прибрано, но даже до того, как я узнаю название города, мне становится ясно, что мы живем не в самом лучшем его районе. У нас большая семья, а домик – маленький. Компьютера у меня здесь не будет. Как не будет и машины.
В обязанности Пола входит будить нас и выпроваживать в школу. Неясно пока, это его личное решение или он назначен на эту должность. Отец еще не вернулся после ночной смены, а мать уже ушла на работу. Сестренки почти закончили умываться; мы – следующие.
В памяти Джеймса я нахожу сведения о том, что этот город расположен по соседству с тем, где живет Натан, а до города Рианнон ехать больше часа.
Мне предстоит тяжелый день.
Дорога до школы на автобусе занимает сорок пять минут. Мы сразу идем в кафе-закусочную, где получаем бесплатный завтрак. Джеймс на удивление прожорлив: я закидываю в его желудок оладьи одну за другой, а он все еще голоден. Том не отстает от него.
С первым уроком мне везет, это самостоятельные занятия. Не везет в другом: у Джеймса есть недоделанные домашние задания. Я разбираюсь с ними как можно быстрее, и в итоге у меня еще остается минут десять времени, отведенного на компьютер.
Там меня уже ждет письмо от Рианнон, отправленное в час ночи.
А,
Я хочу тебе верить, но не знаю как.
Рианнон
Я пишу ответ:
Рианнон,
Тебе не нужно знать как. Просто поверь.
Я сейчас в Довере, это больше часа езды от тебя. Я в теле футболиста, и зовут меня Джеймс. Понимаю, как странно это звучит. Но это правда, так же как и все, что я тебе рассказывал.
С любовью,
А
У меня еще остается время на то, чтобы проверить другой свой ящик. Очередное письмо от Натана.
Ты не сможешь вечно увиливать от ответов на мои вопросы. Я хочу знать, кто ты такой. Я хочу знать, зачем ты делаешь то, что ты делаешь. Скажи мне.
И снова я оставляю его послание без ответа. Я никак не могу решить, обязан ли что-нибудь ему объяснять. Вероятно, что-то я все же ему задолжал. Но вряд ли – объяснения.
Идут занятия. Подходит время отправляться на обед. Я хочу бежать в библиотеку проверять почту. А Джеймс хочет есть, да и Том тоже; я боюсь, что если Джеймс сейчас не пообедает, то ему уже ничего не достанется и до самого ужина придется ходить голодным. Я роюсь в его карманах: там всего три доллара вместе с мелочью.
Так что я получаю бесплатный обед и быстро его съедаю. Затем говорю, что иду в библиотеку; это вызывает град насмешек со стороны Тома, который заявляет, что «библиотеки – для девчонок». Как настоящий брат, я наношу ответный удар, говоря что-то вроде «так вот почему у тебя до сих пор нет подружки»; немедленно начинается очередной этап чемпионата по борьбе. Все это опять же отнимает у меня время.
Когда я все же добираюсь до библиотеки, то оказывается, что все компьютеры заняты. Минуты две я стою, угрюмо нависая над головой какого-то мальца, дожидаясь, пока он наконец наиграется и отвалит. Я быстро отыскиваю расписание автобусов; выясняется, что до города Рианнон нужно добираться с тремя пересадками. Я уже собираюсь было отправиться на автостанцию, когда нахожу в почте новое письмо от Рианнон, отправленное всего две минуты назад.
А,
У тебя есть машина? Если нет, я приеду сама. В Довере на Мэйн-стрит есть «Старбакс». Я слышала, что у них там всегда тихо и спокойно. Если хочешь, чтобы мы встретились там, дай мне знать.
Рианнон
Я печатаю ответ:
Рианнон,
Если ты сможешь туда приехать, буду очень благодарен. Спасибо.
А
Через две минуты – новое письмо:
А,
Буду к пяти часам. Просто не терпится узнать, как ты сегодня выглядишь. (Хотя я еще не поверила.)
Рианнон
У меня внутри все дрожит от радости, потому что получается так, как я задумал. Ведь у нее было время поразмыслить, и она пока все решила в мою пользу. Это больше, чем я мог рассчитывать. Не буду слишком благодарить судьбу, чтобы не спугнуть удачу.
Остаток дня проходит как обычно… за исключением одного случая, на седьмом уроке. Миссис Френч, наша учительница биологии, напускается на парнишку, который не сделал домашнего задания. У нас лабораторные занятия, а он не подготовился.
– Не знаю, что на меня нашло, – оправдывается лентяй. – Должно быть, в меня вселился дьявол!
Весь класс покатывается со смеху, и даже миссис Френч качает головой.
– Ну да, в меня он тоже однажды вселился, – тут же встревает другой парень, – после семи бутылок пива!
– Ну хватит, хватит, – хмурится миссис Френч, – повеселились – и довольно.
Судя по их отношению к словам того бездельника, слухи о происшествии с Натаном распространяются все шире.
– Эй, – говорю я Тому по дороге на тренировку по футболу, – а ты слышал о том парне из Монровилля, который рассказывал, будто был одержим дьяволом?
– Ты что, старик? – отвечает он. – Мы ж только вчера его обсуждали. Это было во всех новостях.
– Ну, в смысле, сегодня не слыхал чего-нибудь новенького?
– Да о чем тут еще говорить? Парень просто-напросто свихнулся на своей дурацкой идее, а эти сумасшедшие фанатики пытаются выставить его типичным примером одержимого бесами. Знаешь, мне его даже немного жаль.
Н-да, думаю я, а вот это уже не очень хорошо.
Нашему тренеру нужно идти на курсы Ламаза, которые его жена посещает для подготовки к родам; он постоянно ворчит и жалуется, но тренировку все равно приходится заканчивать пораньше. Я говорю Тому, что собираюсь пробежаться до «Старбакса»; он смотрит на меня круглыми глазами, видимо полагая, что я окончательно свихнулся на девчонках. Я рассчитывал добиться его презрения и рад, что мне это удалось.
Прихожу туда пораньше, заказываю чашечку кофе – самое большее, что могу себе позволить, – сижу и жду. Посетителей много, и я придаю своей физиономии самое зверское выражение, чтобы отпугнуть потенциальных желающих занять свободное кресло рядом со мной.
Наконец она приходит, минут на двадцать позднее условленного времени. Всматривается в толпу, я машу ей рукой. Хоть она и предупреждена, что теперь я – футболист, тем не менее испуганно вздрагивает. Но подходит.
– Ну хорошо, – произносит она, присаживаясь, – пока мы еще не начали, дай-ка сюда свой мобильник.
Должно быть, вид у меня слегка удивленный, потому что она, сжалившись, добавляет:
– Хочу просмотреть все номера, на которые ты звонил на прошлой неделе, и номер каждого входящего звонка. Если все это не чей-то грандиозный розыгрыш, тебе нечего скрывать.
Я отдаю ей телефон Джеймса, с которым она умеет обращаться лучше, чем я.
Несколько минут она изучает содержимое сим-карты и, видимо, остается вполне довольна результатом.
– Ну а теперь – контрольный тест, – говорит она, возвращая телефон. – Первый вопрос: что на мне было надето в тот день, когда Джастин возил меня на берег океана?
Я стараюсь представить, как она выглядела. Стараюсь вытащить из памяти детали, подобные этой. Но они уже улетучились из моей головы. Я помню ее, а не то, как она была одета.
– Не имею понятия, – отвечаю я. – А ты помнишь, что было на Джастине?
Она на секунду задумывается:
– Один – ноль в твою пользу. Мы занимались сексом?
Я отрицательно качаю головой:
– У нас было ваше «секс-одеяло», но мы на нем ничем таким не занимались. Мы просто целовались. И нам этого было достаточно.
– А что я сказала, выходя из машины?
– Что это счастливая нота.
– Правильно. Так, теперь – быстро: как зовут подружку Стива?
– Стефани.
– А когда закончилась вечеринка?
– В четверть двенадцатого.
– А когда ты был в теле той девушки, которую я таскала с собой на все занятия, что было в той записке, которую ты мне передал?
– Что-то вроде «а здесь у вас точно такое же занудство, как и в той школе, куда я хожу сейчас».
– И какие пуговицы были в тот день на твоем рюкзачке?
– Котята-аниме.
– Ну, в общем, одно из двух: или ты выдающийся лжец, или каждый день меняешь тела. Не знаю, что и выбрать.
– Могу подсказать: выбирай второй вариант.
За спиной Рианнон я вижу женщину; она как-то странно на нас поглядывает. Подслушала наш разговор?
– Давай выйдем отсюда, – шепотом говорю я. – Кажется, у нас появилась аудитория.
Рианнон скептически смотрит на меня:
– Вот стал бы ты снова той миниатюрной девицей из группы поддержки, я бы еще подумала, а так… взгляни на себя: не знаю, вполне ли ты понимаешь, на кого сейчас похож, – с виду ты настоящий громила. А в моих ушах отчетливо звучит голос матери: «Никаких темных переулков».
Я показываю за окно, на скамейку у дороги.
– Вон там совершенно открытое место, и подслушивать некому.
– Прекрасно; тогда идем.
Пока мы пробираемся к выходу, я оглядываюсь на женщину, которая подслушивала: она выглядит разочарованной. Мне бросается в глаза, как много было вокруг людей с раскрытыми ноутбуками; остается только надеяться, что никто из них не делал записей.
Мы подходим к скамейке, и Рианнон ждет, пока я сяду первым: хочет сама установить расстояние между нами, когда сядет рядом. Это мелочь, но очень существенная.
– Так ты говоришь, что ты такой с самого рождения?
– Да. Не припоминаю, чтобы когда-нибудь было по-другому.
– Ну а как это все происходило? Не сбивало с толку?
– Думаю, что я привык. Поначалу, уверен, я воображал, что так живут все. Я имею в виду вот что: если ты младенец, тебе на самом деле все равно, кто о тебе заботится (пока заботятся, конечно). Когда я был маленьким ребенком, то думал, что это все какая-то игра, и мое сознание научилось получать доступ к информации – ну, понимаешь, я мог считывать информацию из памяти людей, тела которых занимал, – естественным путем. Поэтому я всегда знал, как меня зовут и где я нахожусь. И только в возрасте шести-семи лет я начал понимать, что я не такой, как все. А дожив до девяти или – не помню – десяти лет, впервые захотел все это прекратить.
– На самом деле захотел?
– Ну конечно! Только представь: тебя гложет тоска по родине, а ты не имеешь ни малейшего представления, где родился. Вот на что это было похоже. Я хотел, чтобы у меня были друзья, мама, папа, собака, но я не мог удержать их дольше одного дня. Было очень горько. Со временем я с этим смирился. Я осознал, что это моя жизнь, что я так живу и с этим ничего нельзя поделать. Я не мог бороться с течением и поэтому решил просто плыть по нему.
– Сколько раз ты уже все это рассказывал?
– Ни разу, никому, клянусь. Ты первая, кому я открылся.
Услышав эти слова, она должна была бы почувствовать себя особенной (для того и было сказано), но получается совсем по-другому – она разволновалась.
– У тебя должны быть родители, так? То есть – у всех ведь есть родители.
Я пожимаю плечами:
– Не имею никакого представления, есть ли они, нет ли, – думаю, могли быть. Но похоже, спросить-то мне некого. Я еще не встречал никого, похожего на меня. Никого, кого бы я опознал наверняка.
Судя по выражению ее лица, она считает, что я рассказываю очень печальные вещи. Не знаю, как ей доказать, что на самом деле все не так уж плохо.
– Мой мир будто состоит из разных картинок, которые все время меняются, – начинаю я… и умолкаю, не зная, как продолжить свою мысль.
– Продолжай, – просит она.
– В общем, я понимаю: может показаться, что моя жизнь ужасна, но я уже успел узнать так много всего! Согласись, трудно получить полное представление о жизни, когда видишь ее глазами только одного человека. Ты остаешься привязанным к той действительности, в которой существует твое тело. Но когда это тело меняется каждый день, ты начинаешь лучше ощущать то общее, что объединяет мир. Это проявляется и в самых банальных вещах. Ты узнаешь, что вкус вишни разные люди воспринимают по-разному. Голубой цвет, например, они тоже видят по-разному. Ты выучиваешь все варианты странных ритуалов, с помощью которых парни неосознанно пытаются выразить свои чувства к девчонкам, когда влюбляются. Узнаешь, что если мама или папа читают тебе на ночь сказки, то это верный признак того, что они хорошие родители: ведь у тебя было так много других мам и пап, которым не хватало на это времени! Видя мир под таким количеством разных углов, ты лучше понимаешь, насколько он многомерен.
– Но ты никогда не увидишь все эти вещи в развитии, разве не так? – спрашивает Рианнон. – Я совсем не собираюсь с ходу отметать то, о чем ты сейчас говорил; мне кажется, я уловила твою мысль. Но у тебя ведь никогда не было друга, с которым ты виделся каждый день на протяжении десятка лет. Не видел, чем может обернуться со временем родительская любовь. И твои отношения никогда не длились дольше одного дня, не говоря уж о сроке в год с лишним.
Мне следовало предвидеть, что в конце концов мы к этому придем.
– Но я многое видел, – пытаюсь я возражать, – и я все это наблюдал. Я знаю, как это устроено.
– Со стороны? Не думаю, что можно много понять, будучи сторонним наблюдателем.
– Мне кажется, ты недооцениваешь тот факт, что некоторые повороты в любовных отношениях можно легко предсказать.
– Я люблю его, – произносит она. – Знаю, что тебе этого не понять, но я-то понимаю.
– Он не стоит твоей любви. Я наблюдал его изнутри. И я знаю ему цену.
– Всего лишь один-единственный день. Ты знал его только один день.
– И ты поняла, каким он мог бы быть, тоже за один день. Ты стала любить его больше, когда им был я.
Я снова хочу взять ее за руку, но на этот раз она говорит:
– Нет. Не трогай.
Моя рука замирает на полпути. Я проигрывал в голове множество вариантов нашей беседы, а этот даже и не рассматривал: она мне верит, но это не означает, что она ответит на мои чувства.
– У меня есть любимый, – твердо произносит она. – Я знаю, что он тебе противен, бывают ситуации, когда он и мне становится противен. Это то, что я имею в реальности. Ну а ты, надо признаться, меня убедил. Я теперь действительно верю в то, что те пять разных людей, с которыми я встретилась за эти дни, – это был один ты. Это, вероятно, означает, что я так же безумна, как и ты. Вот ты говоришь, что любишь меня, но на самом деле ты ведь меня совсем не знаешь. Ты встречался со мной всего неделю. И мне не кажется, что такой малости мне будет достаточно, чтобы решиться ради тебя изменить свою жизнь.
– Но разве ты не чувствовала тогда, что любишь меня? Там, на берегу? Разве тебе не казалось, что все у нас складывается правильно?
На глазах у нее выступают слезы. Прикусив губу, она кивает.
– Все так. Но я не понимаю, к кому относились эти чувства. Даже если я и поверила, что это был ты, тебе нужно понять одну вещь: мы с Джастином давно знакомы, у наших отношений есть история. С незнакомым человеком мне не было бы так хорошо.
– Почему ты так решила?
– Не знаю. Просто мне так кажется. Не знаю.
Она смотрит на свой мобильник. Я понимаю, что, независимо от того, надо ей на самом деле идти или нет, это верный признак, что она собирается закончить разговор.
– Мне пора возвращаться, опаздываю на ужин.
– Спасибо, что ради меня проделала весь этот путь, – произношу я.
До чего же мне неловко!
– Увидимся снова? – спрашиваю я.
Она кивает.
– Я собираюсь тебе это доказать, – говорю я. – Я покажу тебе, что это такое на самом деле.
– Что – это?
– Моя любовь.
Ее это пугает? Смущает? Или вселяет надежду?
Не имею понятия. Я знаю ее еще недостаточно близко.
Том меня огорчает сразу по двум пунктам: первый – это мой поход в «Старбакс», и второй – я опоздал к ужину, так как мне пришлось потом тащиться пешком две мили, а Том не растерялся и быстренько умял мою порцию. Отец меня, кстати, хорошо отругал.
– Надеюсь, она стоила ужина, – поддразнивает Том.
Я отвечаю ему безучастным взглядом.
– Слушай, старик, только не вздумай мне вешать лапшу на уши; никогда не поверю, что ты таскался туда, чтобы попить кофе да послушать музычку. Я знаю, ты не такой тупой.
Я продолжаю молчать.
Меня посылают мыть посуду. На кухне я включаю радио; когда наступает время местных новостей, я слышу голос Натана Долдри.
– Расскажи-ка нам, Натан, что с тобой произошло в прошлую субботу, – предлагает ведущий передачи.
– Я был одержим дьяволом, другого слова не подберешь. Я не владел своим собственным телом. Считаю, мне крупно повезло, что я вообще остался в живых. И я прошу всех, кто когда-нибудь тоже прошел через это хотя бы один раз, связаться со мной. Скажу тебе откровенно, Чак: очень многие думают, что я свихнулся. В школе все постоянно надо мной потешаются. Но я-то знаю, что со мной случилось. И уверен – я такой не один.
Эта фраза продолжает назойливо звучать у меня в ушах. Хотел бы я обладать такой же уверенностью.
Я не хочу быть единственным.
На следующее утро я просыпаюсь в той же комнате.
И в том же теле.
Просто не верится. Ничего не понимаю. После всех этих лет!
Я смотрю на стену. Оглядываю свои руки. Простыни.
А затем поворачиваю голову налево и вижу Джеймса; он спит в своей постели.
Джеймс.
И тогда я наконец понимаю: я сейчас не в том же теле. И лежу не на старом месте.
Нет, сегодня я его брат-близнец Том.
Прежде у меня никогда не бывало такой возможности. Я наблюдаю за тем, как Джеймс просыпается, выходит из того состояния, в каком он был весь вчерашний день, не контролируя свое тело. Я ищу на его лице следы того, что с ним произошло: не ощущает ли он утраты воспоминаний, не трудно ли ему пробуждаться от того не слишком-то обычного сна. Но все, что я вижу, – это знакомый процесс пробуждения брата, готового встретить новый день. Если он и чувствует себя как-то странно, как-то по-другому, то на нем это никак не отражается.
– Куда ты так уставился, старик?
Это говорит не Джеймс, а наш старший брат Пол.
– Да просто смотрю, не совсем еще проснулся, – бормочу я.
Но на самом-то деле я не отрываю глаз от Джеймса. И в автобусе наблюдаю за ним, и за завтраком. Он выглядит не вполне обычно, но в его поведении нет ничего такого, чего нельзя было бы списать на плохой сон.
– Как самочувствие? – спрашиваю я.
Он ворчливо отвечает:
– Да нормально. Спасибо за заботу.
Я решаю притвориться, что ничего не знаю. Именно этого он от меня ожидает, так что мои вопросы не будут выглядеть подозрительно.
– Чем занимался после тренировки? – спрашиваю я его.
– Ходил в «Старбакс», а что?
– И с кем же ты туда ходил?
Он смотрит на меня так, как будто я пропел этот вопрос фальцетом.
– Да просто забежал выпить кофе, понял? Я был
Я молча изучаю его лицо, стараясь понять, не пытается ли он скрыть сам факт своего разговора с Рианнон. Решаю, что вряд ли: попытка соврать мигом бы отразилась на его лице.
Он и в самом деле ее не помнит. Не помнит, что смотрел на нее, что разговаривал с ней. Что был с ней.
– Ну а почему ты так долго там просидел? – подозрительно спрашиваю я.
– Ты что, таймер включал? Я тронут!
– Так, а кому ты посылал письмо во время обеда?
– Я просто проверял свой почтовый ящик.
– Свой собственный?
– А чью еще почту я стал бы открывать? Чудные вопросы ты задаешь. Пол, я прав?
Пол сидит здесь же и жует бекон. Он откликается:
– Слушай, когда вы с Джеймсом начинаете трепаться, я просто отключаю слух. Даже не спрашивай – не имею понятия, о чем ты сейчас говоришь.
Как это ни парадоксально, но сейчас я хотел бы вернуться в тело Джеймса, чтобы получить возможность точно узнать, что сохранилось в его памяти от вчерашнего дня. Из того, что я узнал, выясняется, что он, кажется, помнит места, где был, но его мозг при этом каким-то образом фабрикует альтернативную версию происходивших при этом событий, причем более всего соответствующую его обычной жизни.
Его ли разум здесь поработал или это какая-то форма адаптации? А может быть, мое собственное сознание внедрило в его память эту лживую версию непосредственно перед тем, как покинуть его тело?
Глядя на Джеймса, не скажешь, что его телом владел дьявол.
Ему кажется, что вчерашний день был самым что ни на есть обычным.
И снова утро превращается для меня в бесконечные поиски возможности урвать хоть несколько минут доступа к электронной почте.
И резко останавливаюсь. Такая простая, обыденная мысль! Но именно она заставляет меня в замешательстве замереть прямо посредине коридора. В обстоятельствах моей жизни эта идея абсурдна. У меня нет абсолютно никакой возможности дать ей свой телефонный номер. Я это прекрасно знаю. И все же эта мысль каким-то образом закралась в мое сознание, заставив на мгновение забыть, кто я на самом деле, и думать, что я обычный человек.
Не имею понятия, как так вышло, но подозреваю, что для меня это опасно.
За обедом я говорю Джеймсу, что мне нужно в библиотеку.
– Старик, – сообщает он мне, – библиотеки – для девчонок.
От Рианнон нет новых посланий, и я пишу свое:
Рианнон,
Как ни странно это звучит, но сегодня ты бы меня узнала. Я проснулся в теле брата-близнеца Джеймса. Я думал, что это поможет мне кое в чем разобраться, но пока не получается.
Хочу снова тебя видеть.
А
От Натана тоже ничего нет. Надеясь найти еще пару публикаций с его откровениями, я снова ввожу его имя в поисковик.
Выскакивает более двух тысяч результатов. Все – за последние три дня.
Информации становится все больше. В основном она поступает с сайтов евангельских христиан, которые, похоже, оптом приватизировали все заявления Натана о дьявольском наваждении. Для них он просто еще один пример похищения души, как в нашумевшем фильме «Счастливая клюшка».
В детстве мне пришлось выслушать немало версий сказки о мальчике, который кричал «волк, волк!». И я не помню ни одной из них, где уделялось бы много внимания размышлениям о чувствах самого мальчика, особенно в тот момент, когда волк в конце концов появляется. Я хочу понять, что сейчас творится в голове у Натана, конечно, при условии, что он действительно верит в то, о чем говорит. Статьи и блоги в этом помогают мало – он везде повторяет одно и то же, а люди то выставляют его сумасшедшим, то превозносят как оракула. Ни у кого не появляется желания просто сесть и поговорить с ним как с обычным шестнадцатилетним парнем. Действительно важных вопросов они не задают, предпочитая те, которые могут привести к сенсации.
Я открываю его последнее письмо.
Ты не сможешь вечно увиливать от ответов на мои вопросы. Я хочу знать, кто ты такой. Я хочу знать, зачем ты делаешь то, что ты делаешь. Скажи мне.
Ну и как ответить, хотя бы частично не подтвердив при этом рассказанную им историю? Я понимаю, что он в некотором роде прав: я не смогу вечно увиливать от его вопросов. Они начнут сверлить мой разум. Они будут преследовать меня, в каком бы теле я ни пробудился. Один ответ – и он получает это подтверждение, а такого допускать мне не следует. Ведь это только утвердит его решимость следовать избранному пути.
Для меня будет лучше, если он начнет чувствовать, что в самом деле малость не в себе. Хотя это и отвратительно – пожелать такое человеку. Особенно если тот вполне вменяем.
У меня появляется желание попросить совета у Рианнон. Но я и так примерно представляю, что бы она ответила. Или, возможно, я просто проецирую на нее свои лучшие качества. Ибо я знаю ответ: не стоит действовать из чувства самосохранения, если в итоге ты не сможешь жить в мире с тем, кого пытаешься сохранить, – с самим собой.
Я виновен в том, что он попал в эту ситуацию. И теперь несу за него ответственность.
Хоть и неприятно это сознавать, но ничего не поделаешь.
Я понимаю ситуацию в достаточной мере, чтобы не начинать печатать текст ответа тотчас же, не сходя с места. Нужно немного подумать. О том, как помочь ему, ничего при этом не подтверждая. К последнему уроку я, кажется, нахожу решение.
Я знаю, кто ты такой. Видел в новостях, как ты рассказываешь свою историю. Я ко всему этому не имею никакого отношения; ты, должно быть, ошибся. Мне все-таки кажется, что ты рассматриваешь не все возможности. Понимаю, как тебе тяжело было перенести то, что с тобой случилось. Пойми одно: дьявол тут ну совершенно ни при чем.
Я быстро набираю и отсылаю текст, пока не началась тренировка.
Успеваю еще проверить почту, нет ли письма от Рианнон.
Ти-ши-на.
Остаток дня прошел без всяких происшествий. Я еще раз задумался над тем, когда же у меня появилась надежда на то, что мои дни смогут наполниться реальными событиями. Прежде я всегда старался жить так, чтобы со мной не случалось ничего, влекущего за собой какие-нибудь последствия; даже немного гордился тем, что хорошо овладел искусством в любых ситуациях выходить сухим из воды. Сейчас меня возмущает, что день проходит как-то более скучно, что ли. Ведь раньше я относился ко всему просто как к череде событий. Я был в них наблюдателем, а не участником, и времени с избытком хватало на то, чтобы бесстрастно их изучать. Мне это было интересно; теперь же все как-то утратило смысл.
Я тренируюсь. Еду домой. Выполняю какие-то домашние задания. Что-то ем за обедом. Смотрю телевизор в кругу семьи.
Это и есть ловушка, в которую попадают те, у кого появляется в жизни какая-то цель.
Все, что не имеет к ней отношения, кажется им бессмысленным.
Мы с Джеймсом ложимся спать раньше всех. Пол на кухне, обсуждает с матерью распорядок дня на выходные. Пока мы переодеваемся ко сну, шествуем в туалет и обратно – не произносим ни слова.
Я забираюсь в постель, и он выключает свет. Жду, что сейчас раздастся скрип кровати, но Джеймс не торопится ложиться. Он топчется посреди комнаты.
– Том?
– Мм?
– Зачем ты спрашивал, что я вчера делал?
Я сажусь в кровати:
– Да не знаю. Ты выглядел слегка… э-э… не в форме.
– Мне просто показалось это странным. Я имею в виду то, что ты спрашивал меня.
Джеймс идет к своей кровати. Слышу, как он ложится.
– Значит, ты ничего такого не почувствовал? – спрашиваю я, надеясь, что на поверхность его сознания хотя бы сейчас что-нибудь всплывет.
– Ничего такого, о чем стоило бы говорить. Помню один забавный момент, когда Снайдеру пришлось закончить тренировку раньше времени. Ему нужно было идти учиться с женой, как правильно дышать в родах, или типа того. Но я думаю, это было самое яркое воспоминание дня. Просто… тебе не кажется, что сегодня я тоже не в форме?
Трудно сказать, после завтрака я почти перестал за ним наблюдать.
– А почему ты спрашиваешь?
– Да просто так. Я себя отлично чувствую. Понимаешь, не хочу делать вид, что со мной что-то не в порядке, когда на самом деле я в норме.
– Ты выглядишь на все сто, – заверяю его.
– Ну, тогда ладно, – говорит он, устраивая подушку поудобнее.
Мне хочется еще что-нибудь добавить, но ничего такого не приходит на ум. Люблю я эти задушевные ночные разговоры. Когда выключается свет, даже слова начинают звучать как-то по-другому. Самыми удачными для себя я считаю такие вечера, когда приходится ночевать в гостях или даже просто в одной комнате с братом или сестрой или с самым лучшим другом. Подобные разговоры действовали на меня умиротворяюще, и бывали моменты, когда мне казалось, что можно в чем-то и приоткрыться. В конце концов ночь вступала в свои права, но засыпал я тогда совсем по-другому: не проваливался в сон, а именно засыпал.
– Спокойной ночи, – тихо говорю я. Но на самом деле прощаюсь. Я ухожу отсюда, покидаю эту семью. Я прожил в ней всего лишь два дня, но этот срок все же в два раза длиннее того, к которому я привык. И это только намек, слабый намек на то, какой была бы моя жизнь, просыпайся я каждое утро там, где заснул.
Я не должен об этом думать.
Некоторые считают, что психическим расстройствам подвержены лишь люди, имеющие к этому склонность, что это свойство характера. Они думают, что депрессия – это просто разновидность уныния, а ОКР[7] – некий вид тревожного состояния. Они полагают, что это болезнь души, а не тела, и верят, что у человека есть хоть какая-то возможность выбора.
Все они крупно ошибаются, уж я-то знаю.
В детстве я этого не понимал. Бывало, просыпался в новом теле – и никак не мог понять, отчего это все вокруг кажется мне таким расплывчатым и будто в сумерках. Или же, наоборот, я бывал перевозбужден, не мог сосредоточиться. Как включенный на полную громкость радиоприемник, у которого быстро вращают переключатель радиостанций. А из-за отсутствия контакта с эмоциями тела приходилось верить, что они мои собственные. Однако в конце концов пришло понимание, что все подобные отклонения – такая же неотъемлемая принадлежность тела, как цвет глаз или тембр голоса. Ну да, чувства, которые я испытывал, были необъяснимые, аморфные, но в этом случае их причиной были химия и физиология тела.
Это тяжелое время. Тело с тобой борется. Эта борьба приводит тебя в еще большее отчаяние и только увеличивает несогласованность между ним и тобой. Подчас требуются нечеловеческие усилия, чтобы продолжать подобную жизнь. Раз за разом я сталкивался с примерами подобной борьбы, и в каждом случае, когда я оказывался в теле такого человека, мне приходилось соответствовать и проявлять такую же (если не большую) силу духа.
Я узнаю сейчас знакомые признаки: я имею представление, когда нужно принимать таблетки, а когда можно позволить телу справляться самому. Я должен постоянно напоминать себе: дело не во мне. Это химия. Физиология. Моя личность здесь ни при чем. Как и личность любого из таких больных.
Сознание Келси Кук погружено во мрак. Я понимаю это, еще не успев открыть глаза. Разум в смятении. Разнообразные мысли и слова безостановочно мечутся, налетая друг на друга. Мое собственное сознание пытается как-то обособиться внутри этого хаоса. Тело реагирует – его бросает в пот. Я пытаюсь успокоить свои мысли, но тело – в заговоре против меня, старается исказить их, затянуть в тот же хаос.
Обычно утром еще не бывает так невыносимо. Если мне так плохо уже сейчас, должно быть, дальше будет еще хуже.
А за всем этим безумием в глубине таится жажда страдания. Я открываю глаза и вижу материальные, так сказать, следы всего этого бесчинства. И не только на ее теле (хотя они есть и там: сетка тонких, как волос, царапин по всей коже). Эти следы видны во всей комнате: на стенах, на полу. Живущей здесь девушке уже нет ни до чего дела. Со стен свисают наполовину сорванные постеры. Зеркало расколото. Предметы одежды валяются на полу, как трупы солдат на поле боя. Шторы оборваны. Книжки на полках торчат вкривь и вкось, как гнилые зубы. В какой-то момент она, должно быть, сломала авторучку и размахивала ею в воздухе: если приглядеться, то можно заметить, что все стены и потолок покрыты брызгами засохших чернил.
Я сканирую ее память и поражаюсь тому, что мне открывается: никто и не пытался что-нибудь поправить в жизни Келси. Ее предоставили самой себе, оставили наедине со своими желаниями, а желания-то как раз и пропали.
Сейчас пять часов утра. Я проснулся сам, без всякого будильника. Я проснулся потому, что мысли в моей голове устроили настоящую свару, и все эти мысли – недобрые.
Я пытаюсь снова провалиться в сон, но тело мне не позволяет.
Двумя часами позже я вылезаю из постели.
Есть два вида депрессии; их еще образно сравнивают с черным облаком и с черной собакой. Для таких состояний, как у Келси, лучше всего подходит метафора с черным облаком. Оно окружает ее, вбирает в себя, и не видно тропы, ведущей наружу. А ей нужно постараться ввести его в какие-то рамки, то есть придать ему форму черной собаки. Она будет следовать за Келси, куда бы та ни пошла; она всегда будет с ней. Но по крайней мере, будет существовать отдельно от нее и слушаться ее команд.
Я бреду в ванную и включаю воду в душе.
– Что ты делаешь? – раздается мужской голос. – Забыла, что вечером уже принимала душ?
Я ничего не отвечаю. Поворачиваюсь под душем, чувствуя, как струйки воды под напором бьют по телу. Мне нужен этот толчок, чтобы начать новый день.
Отец Келси стоит в коридоре и сверлит меня тяжелым взглядом.
– Одевайся! – скрипит он с недовольным видом. Я потуже заворачиваюсь в полотенце.
Одевшись, собираю учебники. В рюкзачке у Келси обнаруживается ее личный дневник, но мне некогда его просматривать. Нет времени и на проверку своей электронной почты. Даже не видя отца, я чувствую, как он нетерпеливо топчется в своей комнате, ожидая, когда же Келси наконец соберется.
Они живут вдвоем. Я просматриваю ее память и обнаруживаю одну вещь: Келси в свое время соврала отцу, что маршрут школьного автобуса изменили; она хотела, чтобы он возил ее в школу на машине. Келси не любит ездить в автобусе с остальными учениками. Не то чтобы ее дразнили или изводили: она слишком занята тем, что изводит саму себя, чтобы обращать внимание на насмешки других ребят. Все дело в ее боязни толпы и замкнутого пространства, она испытывает страх, что не сможет выбраться из салона автобуса.
В машине, конечно, не намного лучше, но там она, по крайней мере, имеет дело только с одним человеком. Даже несмотря на то, что мы уже выехали, отец продолжает испытывать глухое раздражение. Меня всегда удивляют люди, которые, чувствуя какой-то непорядок в отношениях, упорно пытаются не замечать очевидного, как будто ждут, что все как-нибудь само рассосется. Они жалеют себя, воздерживаясь от открытого столкновения, но в любом случае завершается все одним: характер у них портится совершенно, их постоянно что-нибудь раздражает.
Так что за всю дорогу Келси не произносит ни слова. По его реакции на ее молчание мне становится понятно, что по утрам у них так всегда и бывает.
На мобильнике Келси есть функция доступа к электронной почте, но я все еще тревожусь о том, что меня можно как-то отследить. Тревога особенно усилилась после прокола с Натаном.
И вот я иду по школьным коридорам, направляясь на занятия. Я ищу возможности добраться до какого-нибудь компьютера. Мне еще все время приходится понукать Келси, заставляя ее тащить и дальше неподъемный груз нового дня. Каждый раз, когда я отпускаю вожжи, ее депрессия сразу же распоясывается и продолжает свою разрушительную работу. Было бы большим преувеличением сказать, что меня не замечают. Напротив, во мне живет болезненное ощущение, что меня все видят, но совершенно не воспринимают. С Келси заговаривают, но это похоже на то, будто все они находятся снаружи дома и обращаются к ней через закрытое окно. У нее есть друзья, но такие, с которыми можно просто скоротать время, а не делиться сокровенным.
Единственный человек, кто пытается Келси хоть чем-нибудь увлечь, – это Лена, ее напарница на лабораторных занятиях. У нас идет практикум по физике, и задание – построить систему блоков. Прежде я уже не раз выполнял подобные задания, так что это не производит на меня особого впечатления. Лену же, однако, удивляет, до какой степени Келси увлеклась работой. Я понимаю, что переборщил: построение системы блоков – не из того ряда занятий, которые способны вызвать у Келси восхищение. Но Лена не позволяет мне отступить. Она просто требует, чтобы я продолжала, на что я бормочу извинения и пытаюсь отойти.
– У тебя прекрасно получается, – настаивает она. – Гораздо лучше, чем у меня.
Пока я привожу все в порядок, приспосабливая наклонные плоскости и объясняя различные виды сил трения, Лена рассказывает мне о том, что намечаются танцы, спрашивает о моих планах на выходные. Говорит, что они с родителями, может быть, переедут в округ Колумбия. Ее живо интересует моя реакция на ее болтовню, и я догадываюсь, что обычно их разговор не доходит до этих тем. Но я не прерываю Лену, позволяя ее голосу противодействовать тем неслышным, но настойчивым голосам, которые продолжают звучать у меня в голове.
Урок заканчивается, и мы расходимся по разным классам. Больше мы в этот день не встречаемся.
В перерыве на обед я сижу в библиотеке за компьютером. Думаю, что в столовой меня никто не хватится; но, может быть, это то, о чем подумала бы сама Келси? Взросление частично и заключается в том, что появляется уверенность: реальность – это не только то, что ты думаешь о ней. Мне кажется, что разум Келси еще недостаточно зрелый, чтобы это понять, и мне становится интересно, в какой же степени понимаю это я сам. Я открываю свой собственный почтовый ящик и получаю прекрасный повод убедиться в том, что я – это действительно я, а не Келси.
А,
Ну и кто же ты сегодня?
Как странно задавать подобный вопрос! Но думаю, он имеет смысл. Если вообще что-нибудь в нашей ситуации имеет смысл.
Вчера был тяжелый день. У Джастина болеет бабушка, но, вместо того чтобы признать, что он этим огорчен, он только еще злее на всех бросается. Я стараюсь его поддержать, но получается не очень.
Не знаю, есть у тебя желание все это выслушивать или нет. Мне известно твое отношение к Джастину. Если ты хочешь, чтобы эта часть моей жизни была для тебя закрыта, я могу ничего не рассказывать. Но я не думаю, что ты хочешь именно этого.
Напиши, как проходит твой день.
Рианнон
В ответном письме я сообщаю ей о Келси и немного рассказываю о ее проблемах. А заканчиваю так:
Я хочу, чтобы ты была со мной откровенна. Даже если это меня и задевает.
Хотя и предпочел бы, чтобы не задевало.
С любовью,
А
Потом я перехожу на другой адрес, и там – ответ от Натана.
Я знаю, что понял все правильно. Я знаю, что ты такое. И я выясню, кто ты такой. Его преподобие говорит, что уже над этим работает.
Ты хочешь, чтобы я усомнился. Но я такой не один.
Увидишь.
Не жди, пока мы тебя найдем. Признавайся сейчас.
С минуту я смотрю на экран, пытаясь найти соответствие между тоном этого послания и тем Натаном, которого я знал хотя бы и один день. Кажется, что это совершенно разные люди. Обдумываю возможность перехвата контроля над почтой Натана кем-то посторонним. Еще мне интересно, откуда взялся этот «его преподобие». Звенит звонок, оповещая об окончании перемены. Я возвращаюсь на занятия, и черное облако тоже возвращается. Мне трудно сосредоточиться на словах учителя. Трудно оценивать, важно ли то, что он говорит, или не очень. Ничего из того, чему меня здесь учат, не сделает мою жизнь менее тягостной. И никто из всех ребят в классе не сможет это сделать. Я сжимаю кулаки, до боли вдавливая ногти в ладони. Единственное ощущение, которое кажется настоящим.
Отец Келси не заберет ее из школы; он еще на службе. Чтобы не ехать на автобусе, она идет домой пешком. У меня возникает соблазн пропустить эту часть программы, но выясняется, что она очень давно не ездила на автобусе и уже не помнит нужный номер маршрута. Вот я и топаю.
Снова ловлю себя на том, что у меня возникает такое естественное на первый взгляд желание позвонить Рианнон по мобильнику. Звук ее голоса помог бы наполнить смыслом этот пустой час.
Но вместо этого мне предстоит провести его наедине с Келси и ее мрачными думами. Дорога идет в гору, и мне приходит в голову мысль: а не нашла ли она еще один способ себя наказать? Проходит полчаса, впереди – еще столько же. Решаю задержаться на детской площадке, мимо которой как раз сейчас прохожу. Родители бросают подозрительные взгляды на девушку-подростка, которая явно не вписывается в ландшафт, поэтому я обхожу стороной лесенки для лазания, качели, песочницу и на самом краю площадки наконец присаживаюсь на качалку, стоящую одиноко, будто ее сослали сюда за плохое поведение.
Можно было бы заняться домашним заданием Келси, но меня больше привлекает ее дневник. Я немного побаиваюсь того, что увижу на его страницах, но мною движет главным образом любопытство. Если у меня нет доступа к ее чувствам, то я, по крайней мере, смогу ознакомиться с их частичной интерпретацией.
Так… После прочтения первой пары страниц становится понятно, что это вовсе не дневник в традиционном смысле слова. Никаких тебе мечтаний о мальчиках или девочках. Никаких переживаний по поводу разногласий с отцом или замечаний об учителях. Никаких заветных тайн, излияний чувств, обиды, выплеснутой на страницы.
Вместо этого – описание различных способов самоубийства, со всеми надлежащими подробностями.
Нож в сердце. Бритва. Веревка. Пластиковый мешок. Прыжок с крыши. Самосожжение. Все способы методично исследованы. Приводятся примеры. Прилагаются иллюстрации: довольно схематично выполненные картинки, главное действующее лицо на которых – явно сама Келси. Другими словами, зарисовки собственной кончины.
Я заглядываю в самый конец, минуя страницы, где приводятся дозировки и дополнительные инструкции. Последние страницы остались чистыми, а на последней из заполненных есть надпись, гласящая: СРОК ОКОНЧАНИЯ. И дата, отстоящая от сегодняшней всего лишь на шесть дней.
Я просматриваю дневник до самого конца, стараясь отыскать другие даты, которые уже миновали.
Но эта дата – единственная.
Я слезаю с качалки и иду прочь от детской площадки. Потому что сейчас я чувствую себя той сущностью, которой должны страшиться эти родители, я та реальность, которой они хотят избежать. Нет, не просто избежать, но
Я в растерянности. Сейчас еще нет никакой опасности: я владею этим телом, и, пока я держу его под контролем, я не допущу, чтобы оно причинило себе вред. Но я здесь всего лишь на один день. Предстоящие шесть дней хозяйкой этого тела будет Келси.
Я понимаю, что не обязан вмешиваться. Это жизнь Келси, не моя. С моей стороны будет неправильно делать то, что ограничивает свободу ее выбора, неправильно – принимать за нее решение.
Возникает ребяческое желание вернуть все обратно, сделать так, чтобы я не открывал этого дневника.
Но я его открывал!
Стараюсь отыскать в ее памяти хотя бы одно воспоминание о том, просила ли она о помощи. Но призыв о помощи должен кто-нибудь услышать, кто-то должен быть рядом с ней. А я не нахожу в жизни Келси таких моментов. Ее отец видит только то, что хочет видеть. Мать давно их бросила. Другие родственники живут далеко. Друзей не касаются ее проблемы с черным облаком. Ну да, Лена была с ней мила на занятиях по физике. Но это еще не означает, что ей следовало бы взвалить на себя тяжесть проблем Келси или хотя бы знать, как помочь.
Взмокший и обессиленный, бреду к пустому дому Келси. Включаю ее компьютер и узнаю в его истории все, что мне нужно: вот они, эти сайты – источники ее планов, здесь можно подобрать всю необходимую информацию. Любой мог кликнуть мышкой и тут же все это увидеть. Вот только никто не кликнул.
Я понимаю, что и мне, и Келси нужно сейчас одно и то же: нам нужно с кем-то все это обсудить.
И я пишу письмо Рианнон.
Мне крайне необходимо срочно с тобой поговорить. Я в теле девушки, которая хочет покончить с собой. Это вовсе не шутка.
Я даю ей номер домашнего телефона Келси. Не думаю, что подобные звонки отслеживаются, а если что не так – всегда можно сослаться на неправильно набранный номер.
Она звонит через десять минут.
– Алло, – отвечаю я.
– Это ты? – спрашивает она.
– Да. – Каюсь, забыл о том, что она не знает моего голоса. – Да, это я.
– Я получила твое письмо. Ничего себе!
– Вот именно.
– Как ты об этом узнал?
Я коротко рассказываю о дневнике Келси.
– Вот бедная девочка! – восклицает Рианнон. – И что ты собираешься делать?
– Просто ума не приложу.
– А разве нельзя об этом кому-нибудь рассказать?
– Меня не учили, как поступать в таких случаях, Рианнон. Я правда не знаю.
Все, что я знаю, – это то, что она нужна мне. Но я боюсь так говорить. Боюсь ее спугнуть.
– Где ты сейчас? – спрашивает она.
Я сообщаю ей название города.
– Не так и далеко. Я могу быстро примчаться. Ты один?
– Пока один. Ее отец раньше семи не приходит.
– Скажи адрес.
Я сообщаю ей адрес Келси.
– Я подъеду прямо туда, – обещает она.
Мне даже не приходится просить. Это значит для меня больше, чем просто возможность поделиться с ней проблемой.
Интересно, что было бы, если бы я привел в порядок комнату Келси? Что бы случилось, если бы она проснулась завтра утром и увидела, что все починено, а вещи лежат на своих законных местах? Вдруг бы она хоть немного успокоилась? Поняла бы, что и в ее жизни нужно навести порядок? Или окинула бы равнодушным взглядом и снова взялась за старое? Потому что так решили за нее химия и физиология?
Звонок в дверь. Я уже минут десять сижу, уставившись на забрызганную чернилами стену, будто надеясь, что в этих хаотично засохших каплях смогу прочитать ответ, и зная, что этого никогда не случится.
Черное облако так сгустилось, что даже появление Рианнон не способно его прогнать. Я, конечно, рад ее видеть, но в этом чувстве больше смиренной благодарности, чем настоящей радости.
Она прищуривается, признавая меня. А я и забыл, что она к этому непривычна, что внутренне она еще не готова каждый день встречать другого человека. Одно дело – теория, и совсем другое – на самом деле увидеть перед собой эту худую, дрожащую девушку, да еще и в опасной ситуации.
– Спасибо, что пришла, – бормочу я.
На часах – пять с минутами; значит, у нас не так уж много времени до возвращения ее отца.
Мы идем в комнату. Рианнон замечает на кровати Келси дневник и берет его в руки. Я смотрю на нее и жду, когда она закончит читать.
– Это очень серьезно, – говорит она наконец. – У меня были кое-какие… мысли. Но это уж чересчур.
Она садится на кровать. Я присаживаюсь рядом.
– Ты должен ее остановить, – решительно произносит Рианнон.
– Каким образом? И вправе ли я так поступать? Не следует ли ей самой решить, что делать?
– И что? Ты дашь ей умереть? Просто потому, что не желаешь ввязываться?
Я беру ее за руку.
– Мы не знаем наверняка, что она действительно назначила себе этот срок. Может быть, она просто придумала такой способ избавляться от дурных мыслей. Записывает их на бумаге – а потом все делает наоборот.
Она бросает на меня взгляд:
– На самом деле ты, конечно, сам не веришь своим словам. Иначе бы не позвал меня.
Теперь она уже смотрит на наши руки.
– Как это все же странно, – задумчиво произносит она.
– Что странно?
Она сжимает мою руку, затем отнимает свою:
– Да вот это.
– То есть? Поясни.
– Все не так, как в прошлый раз. Я имею в виду, это другая рука. Рука другого человека.
– Но я-то тот же самый.
– Я бы не сказала. Ну да, внутри ты остался прежним. Но ведь и внешность имеет значение.
– Ты всегда выглядишь одинаково, неважно, чьими глазами я на тебя смотрю. И чувствую я тебя одинаково.
Так и есть на самом деле; но она-то имеет в виду совсем другое.
– Ты никогда не вмешивался в жизни людей? Тех, чьи тела занимал?
Я отрицательно качаю головой.
– Ты стараешься оставить их в таком же состоянии, в каком, так сказать, принял.
– Верно.
– Ну а в случае с Джастином? В чем разница?
– В тебе, – отвечаю я.
Всего два слова, но она наконец понимает. Два слова – и открывается вход в бесконечность.
– Это бессмысленно, – резко произносит она.
Единственный способ доказать ей, что это все же имеет смысл, единственный способ сделать эту бесконечность реальной – поцеловать ее; и я склоняюсь к ней и целую. Как в прошлый раз, но все же не совсем как в прошлый раз. Это не первый наш поцелуй, но все же это первый наш поцелуй. Мои губы сейчас иначе ощущают ее губы, наши тела соприкасаются иначе. И еще кое-что здесь новое: нас окружает черное облако, почти видимое; оно похоже на гало. Я ее целую не потому, что хочу этого, не потому, что мне это нужно: причина лежит гораздо глубже, она выходит за пределы «хочу» и «нужно». Этот поцелуй – элементарная составная часть нашего с ней существования, вещественная компонента, на основе которой будет построена наша вселенная. Это не первый наш поцелуй, но это первый поцелуй, во время которого она целует именно меня; и получается, что этот поцелуй – самый первый из всех первых поцелуев, какие только могут быть.
У меня появляется желание, чтобы Келси тоже это почувствовала. А может, она и чувствует, ничего не могу сказать. Этого недостаточно, это не решение. Но жизнь мне в этот момент уже не кажется такой тягостной.
Когда наш поцелуй наконец прерывается, Рианнон отстраняется без улыбки; нет той радости, которая была в ней после того нашего давнего поцелуя.
– Определенно, все это очень странно, – задумчиво говорит она.
– Отчего же?
– Может, потому, что ты – девушка? И у меня все же есть парень? И мы рассуждаем о чьем-то самоубийстве?
– Разве в глубине души тебе это так важно? – спрашиваю я. Я знаю, что для моей души это неважно.
– Да.
– Что именно из перечисленного?
– Все. Ты где-то там, внутри. Но я-то целую то, что снаружи! И вот сейчас, хоть я и ощущаю тебя там, я чувствую только печаль. Я целую ее, а мне хочется плакать.
– Я не хочу, чтобы тебе было плохо, – говорю я.
– Да это понятно. Но так получается.
Она поднимается и внимательно оглядывает комнату, высматривая улики еще не совершенного преступления.
– А вот если бы она упала на улице, истекая кровью, что бы ты делал? – спрашивает она.
– Там была бы другая ситуация.
– Если бы собиралась убить не себя, а кого-нибудь другого?
– Сдал бы ее в полицию.
– Так в чем же разница?
– Тут дело касается не только ее.
– Но в любом случае – это убийство.
– Если она действительно хочет этого, я ничего не смогу поделать.
Уже произнося эти слова, я чувствую, что говорю что-то не то.
– Ладно, ладно, – тороплюсь я, пока она еще не успела меня поправить. – Что можно сделать? Как-то помешать ей – раз. Привлечь на помощь других людей – два. Отвести к подходящему врачу – три.
– Как если бы она заболела раком или истекала кровью на улице, – подхватывает Рианнон.
Вот что мне действительно нужно. Недостаточно слышать эти слова в своей голове. Нужно, чтобы их вслух произнес тот, кому я доверяю.
– Значит, кому сообщаем?
– Может, школьному воспитателю?
Я бросаю взгляд на стенные часы:
– Школа уже закрыта. И не забывай, времени у нас – только до полуночи.
– Кто у нее лучшая подруга?
Я отрицательно качаю головой.
– Есть друг? Или подружка?
– Нет у нее никого.
– Позвонить на горячую линию для самоубийц?
– Они будут давать советы мне, а не ей. Мы никоим образом не сможем узнать, вспомнит она их завтра или нет. Или будет ли от них хоть какой-то толк. Поверь, я уже обдумывал эти возможности.
– То есть надо сказать ее отцу. Правильно?
– Мне кажется, он давно уже не обращает на нее внимания.
– Так сделай так, чтобы обратил!
Послушать ее, так дело не стоит выеденного яйца. Хотя мы оба знаем, что будет нелегко.
– Что мне ему сказать?
– Скажи, мол, «папа, я хочу себя убить». Вот просто встань и скажи.
– А если он спросит зачем?
– А ты ответь, что не знаешь. Нет никаких причин. И она начинает готовиться уже завтра.
– Смотрю, ты обо всем подумала.
– В дороге было время поразмыслить.
– А если ему будет все равно? И если он не поверит?
– Тогда хватай ключи и отправляйся в ближайшую больницу. Возьми с собой дневник.
Когда слушаешь ее, все обретает смысл.
Рианнон снова садится на кровать.
– Иди сюда, – зовет она. Но на этот раз мы не целуемся. Она просто обнимает меня, мое хрупкое тельце.
– Не знаю, смогу ли я, – шепчу я.
– Ты сможешь, – шепчет она в ответ. – У тебя все получится.
Когда возвращается отец, Келси уже одна, в своей комнате. Слышу, как он швыряет ключи, достает что-то из холодильника. Идет в свою спальню, потом выходит обратно. И все это молча. Не слышно никаких приветствий. Не знаю, замечает ли он вообще, что я дома.
Проходит пять минут. Десять. Наконец он кричит:
– Иди обедать!
Я не слышал, чтобы он возился на кухне, поэтому ничуть не удивлен, увидев на столе контейнер с фастфудом из КFС. Он уже начал обгрызать куриную ножку.
Могу догадаться, как обычно проходят все их обеды. Он уносит еду в свою комнату и усаживается перед телевизором. Она, соответственно, – в свою. И на этом их вечернее общение заканчивается.
Но на этот раз все происходит по-другому. Сегодня она говорит:
– Я хочу себя убить.
Поначалу мне кажется, что он не расслышал.
– Я знаю, что тебе хотелось бы заткнуть уши и ничего не слышать, – продолжаю я. – Но это правда.
Отец опускает руку с куриной ножкой.
– Что ты такое говоришь? – изумленно спрашивает он.
– Я хочу умереть, – повторяю я.
– Да ну тебя! – отмахивается он. – Неужели?
Келси на моем месте, наверное, тут же хлопнула бы дверью. Она бы отступилась. Но не я.
– Ты должен мне помочь. Я уже долго об этом думаю.
Я бросаю на стол дневник и пододвигаю к нему. Это, вероятно, самое большое предательство по отношению к Келси. Поганое чувство; но я слышу в своей голове голос Рианнон: он говорит, что я все делаю правильно.
Отец Келси откладывает куриную ножку и берет в руки дневник. Начинает читать. По выражению лица я стараюсь понять его чувства. Ему отчаянно не хочется все это видеть. На лице – обида. Ему не нравится то, что ему приходится это делать. Он все это просто ненавидит. Но не Келси. Он продолжает читать, хотя и ненавидит ситуацию – но не Келси.
– Дочка… – сдавленным голосом произносит он.
Я жалею, что она не видит, как помертвело его лицо. Потому что, может быть, тогда бы она хоть немного поняла, что даже если ей самой этот мир безразличен, то она ему – нет.
– Это ведь не какой-нибудь… прикол, а? – делает он последнюю попытку спрятать голову в песок.
Я качаю головой. Глупый вопрос, но я не спешу ему на это указывать.
– Так что же нам делать?
Вот оно. Получилось.
– Нам требуется чья-нибудь помощь, – начинаю я растолковывать. – Завтра утром идем к воспитателю, по субботам он работает. Нужно решить, как нам быть. Вероятно, пройти курс лечения. Мне обязательно нужно обсудить все с врачом. Слишком долго я с этим жила.
– Но почему ты мне ничего не говорила?
– Сейчас это не главное. Сосредоточимся на сегодняшнем дне. Я прошу о помощи. И ты должен мне помочь.
– Ты считаешь, до утра подождет?
– Я не собираюсь это делать сегодня. Но завтра тебе придется за мной проследить. И ты должен на меня нажать, если я вдруг передумаю. А я могу передумать. Сделать вид, что этого разговора вообще не было. Спрячь от меня дневник, – это улика, доказательство. Если я буду драться, дай сдачи. Вызови «скорую».
– Так сразу и «скорую»?
– Да, это все очень серьезно, папа.
Последнее слово было последней каплей: он окончательно все осознал. Мне почему-то кажется, что Келси называет его папой не слишком часто.
Он плачет. Сейчас мы просто сидим, глядя друг на друга.
Наконец он говорит:
– Давай поешь чего-нибудь.
Я достаю немного курицы из контейнера и уношу к себе в комнату. Я уже сообщил ему все, что нужно.
Келси придется рассказать все остальное.
Я слышу, как он бродит по дому. Потом звонит куда-то. Надеюсь, что там ему помогут так же, как мне помогла Рианнон. Слышу, как он подходит к моей двери. Он боится ее открыть, но все же стоит и прислушивается. Я старательно ворочаюсь, чтобы он понял, что я не сплю и что я в порядке. Последнее, что я слышу, засыпая, – его облегченный вздох.
Звонит телефон.
Я тянусь за ним, воображая, что это Рианнон.
Хотя это невозможно.
На дисплее – имя звонящего.
Мой бойфренд.
– Алло, – отвечаю я.
– Уго! Ты просил разбудить тебя в девять. Заеду за тобой через час. Давай чисти перышки.
– Как скажешь, – сонно бормочу я.
За этот час мне нужно успеть многое.
Во-первых, проделать обычные утренние процедуры: подняться, принять душ, одеться. Я слышу родителей на кухне: они громко разговаривают на неизвестном мне языке. На слух он похож на испанский, но это не испанский; я догадываюсь, что говорят они по-португальски. Эти иностранные языки меня просто убивают. Я нахватался простеньких фраз на нескольких языках, но и только. Для того чтобы делать вид, будто я могу бегло на них говорить, мне не хватает быстроты доступа к памяти тела. Память Уго выдает мне информацию, что его родители приехали из Бразилии. Но это знание не поможет мне лучше их понимать. Значит, держимся от кухни подальше.
Остин везет Уго в Аннаполис на гей-парад. Их друзья, Уильям и Николас, едут вместе с нами. Эти сведения зафиксированы у Уго и на календаре, и в памяти.
К счастью, у Уго есть ноутбук. Я быстро открываю свою почту и читаю то, что написала мне Рианнон всего десять минут назад.
А,
Надеюсь, вчера все прошло нормально. Я только что звонила к ней домой, и никто не поднял трубку: как думаешь, они отправились к психологу? Считаю это добрым знаком.
Между прочим, тут ссылка, которую тебе нужно посмотреть, она в свободном доступе.
Где ты сегодня?
Р.
Я нажимаю на ссылку под ее подписью и попадаю на домашнюю страницу веб-сайта одного известного балтиморского таблоида. Вижу броский заголовок: «Дьявол – среди нас!»
Приводится рассказ Натана, но уже не только Натана. На этот раз есть возможность ознакомиться с историями еще пяти-шести местных жителей, которые тоже заявляют об одержимости дьяволом. К моему глубокому облегчению, никто из них мне не знаком. Все они старше меня, и у большинства сроки одержимости значительно длиннее одного дня.
Слишком уж она легковерная, думаю я о репортерше. Она проглатывает все эти сказки, не жуя. Даже связывает их с другими случаями одержимости: маньяки-убийцы заявляли, что они находились под влиянием сатанинских сил; политики и проповедники, оказавшиеся в компрометирующей ситуации, говорили, что это для них нехарактерно, а значит, что-то действовало на них извне. Очень удобные объяснения.
Я быстро провожу поиск на имя Натана и нахожу еще больше текстов. Кажется, его история расходится все шире. Ее обсуждают уже не только в статьях и блогах, но и в евангелических кругах.
Из текста в текст переходят высказывания одного священника: он все время повторяет по сути одно и то же:
«У меня нет никаких сомнений, что все это явные случаи одержимости дьяволом, – заявляет его преподобие Андерсон Пул, духовник Долдри. – Эти примеры – как из учебника. Действия сатаны чрезвычайно предсказуемы». «Нет ничего удивительного во всем этом, – говорит Пул. – Мы, как общество, широко раскрыли все двери. И почему бы дьяволу не войти в них?»
Этому верят. Комменты статей и посты блогов переполнены откликами людей, которые во всем, что происходит в мире, видят происки дьявола. Под впечатлением прочитанного, не думая, быстро набираю для Натана коротенькое сообщение:
Я не дьявол.
Нажимаю «отправить». Но легче на душе от этого не становится.
Я пишу Рианнон, рассказываю, как все прошло с отцом Келси. Сообщаю также, что я на весь день отправляюсь в Аннаполис. Объясняю, как выгляжу и какая на мне будет майка.
Под окнами раздается нетерпеливый гудок. Выглядываю: должно быть, это машина Остина. Я пробегаю через кухню, на ходу торопливо здороваясь с родителями Уго. Сажусь в салон: парень на пассажирском сиденье (Уильям) перебирается на заднее, к своему другу (Николасу), освобождая для меня место рядом с моим бойфрендом. Остин, со своей стороны, бросает на меня быстрый взгляд и удивленно спрашивает:
– И в
Но думаю, он просто шутит.
Всю дорогу в машине продолжается неторопливый разговор, но я в нем практически не участвую. Мои мысли далеко отсюда.
Не надо было посылать Натану это сообщение.
Всего одна коротенькая строчка, но в ней – признание.
С самого момента нашего появления в Аннаполисе Остин чувствует себя в родной стихии.
– Как же тут весело! – повторяет он все время.
Мы согласно киваем. По правде говоря, эти аннаполисские гей-парады не очень тщательно продуманы: такое впечатление, что военно-морской флот на один день призвал в свои ряды геев и лесбиянок, а разношерстная толпа зевак собралась, чтобы радостно проводить их на службу. Погода бодрит: свежо и солнечно. Остину очень нравится, когда мы держимся за руки и размахиваем ими в такт шагам, как будто идем по дороге из желтого кирпича в стране Оз. В обычных обстоятельствах мне бы это тоже понравилось. У него есть полное право гордиться и радоваться этому дню. Не его вина, что я сегодня так рассеян.
Я высматриваю в толпе Рианнон. Просто не могу удержаться. И каждый раз Остин меня на этом подлавливает.
– Ищешь кого-то знакомого? – тут же спрашивает он.
– Нет, – с искренним видом отвечаю я.
Ее здесь нет. Она не приехала. И глупо было с моей стороны на это рассчитывать. Она не может бросать все свои дела и мчаться на встречу каждый раз, как я оказываюсь в пределах досягаемости. Ее жизнь не менее важна, чем моя.
Мы доходим до угла, где топчутся несколько демонстрантов, протестующих против нашего праздника. Не понимаю таких людей. Ведь это то же самое, что протестовать против рыжих.
По своему опыту знаю, что страсть – это одно, а любовь – совсем другое. Пол человека никогда не имел для меня значения; я влюблялся в личность. Я понимаю, это трудно объяснить, хотя для меня тут все предельно ясно.
На память приходит Рианнон, ее явное нежелание затягивать тот наш поцелуй, когда я был Келси. Надеюсь, причина не в этом: тогда было слишком много других поводов для волнения.
Глаз выхватывает один из плакатов: «Гомосексуализм – работа дьявола». И снова приходит мысль, что люди используют дьявола как громоотвод для своих страхов. Они путают причину и следствие. Дьявол никого не заставляет грешить. Люди делают, что хотят, а потом сваливают все на дьявола. Ведь это так легко!
Можно было не сомневаться, что Остин начнет меня целовать прямо на глазах у протестующих. С философской точки зрения – я с ним. И я пытаюсь отвечать. Но без души. У меня не получается удачно притвориться.
Он это чувствует. Ничего не говорит, но вижу, что чувствует.
Хочу проверить почту по телефону Уго, но Остин ни на секунду не спускает с меня глаз. Уильям и Николас предлагают перекусить, а он говорит, что нам с ним надо немного прогуляться.
Думаю, Остин тоже хочет пообедать, но вместо этого он тащит меня в магазин модной одежды и следующий час проводит, примеряя разные шмотки и постоянно спрашивая меня, как они на нем сидят. В какой-то момент он заводит меня в примерочную, чтобы сорвать украдкой пару поцелуев, и я подчиняюсь. Но непрерывно думаю о том, что, пока мы внутри магазина, Рианнон меня не найдет.
Пока Остин решает, достаточно ли его обтягивают узкие джинсы, я ловлю себя на размышлениях о том, что сейчас делает Келси. Рассказала ли все, согласилась ли лечиться, или же не покорилась и отрицает, что вообще просила о помощи. Я представляю себе Тома с Джеймсом за видеоиграми: они уже и не помнят, что какое-то время были вроде как не в себе. Думаю о Роджере Уилсоне: вечером он будет отглаживать свой воскресный костюм.
– И что ты о них думаешь? – спрашивает Остин.
– Они клевые!
– Да ты даже не посмотрел!
Не буду спорить. Он прав. Не посмотрел.
Теперь я бросаю оценивающий взгляд на его прикид. Надо быть к нему повнимательнее.
– Мне они нравятся, – говорю я ему.
– Ну а мне – нет, – дергает он головой и вихрем несется в примерочную.
Уго не за что меня благодарить – я был неважным гостем в его жизни. Я сканирую его память и выясняю, что они с Остином стали любовниками именно во время этого фестиваля, год назад. Некоторое время до этого они просто дружили и молчали о своих чувствах. Оба страшно боялись разрушить свою дружбу, не понимая, что их осторожность им только вредит. С каждым днем они чувствовали себя все более и более неловко. И наконец, проводя глазами очередную пару гуляющих под ручку парней, Остин задумчиво заметил:
– Эй, а ведь и мы бы так могли, лет этак через десять.
И Уго ответил:
– Или через десять месяцев.
А Остин поправил:
– Или через десять дней.
– Или через десять минут!
– Или десять секунд.
Затем оба досчитали до десяти – и все оставшееся время ходили, держась за руки.
Так все и началось.
Уго бы вспомнил.
А я – нет.
Остин чувствует: что-то не так, что-то изменилось. Он выходит из примерочной с пустыми руками, озабоченно смотрит на меня и принимает решение.
– Пошли отсюда, – командует он. – Не хочу объясняться именно в этом магазине.
Он ведет меня к реке, подальше от праздника, подальше от людей. Завидев в укромном месте скамейку, направляется к ней. Я иду за ним следом. Я всю дорогу тащусь за ним, как привязанный. Он держится футах в трех впереди меня, чтобы не разговаривать на ходу.
Мы присаживаемся, и разговор начинается.
– За весь этот день ты ни секунды не был со мной, – обвиняющим тоном произносит он. – Ты не слышишь ни одного моего слова. Ты все время кого-то высматриваешь. А целоваться с тобой – все равно что с поленом. И именно сегодня! Мне казалось, ты говорил, что простишь на этот раз. Я думал, ты уже покончил с тем (что бы это ни было), что беспокоило тебя последнюю пару недель. Я точно помню, ты говорил, что у тебя никого нет. Но может быть, я ошибаюсь. Я готов был выпрыгнуть из штанов, Уго. Но я не могу одновременно и лезть из кожи вон, и ходить вокруг да около. И раз уж дошло до этого, не надейся, что я молча утрусь.
– Прости меня, Остин, – виновато говорю я.
– Ты хотя бы любишь меня?
Не имею понятия, любит его Уго или нет. Думаю, если постараюсь, то смогу откопать в его памяти и моменты, когда он его любил, и другие – когда ненавидел. Но сейчас я не могу с уверенностью ответить на этот вопрос. Попался.
– Мои чувства к тебе нисколько не изменились, – наконец говорю я. – Просто я сегодня не совсем в форме. Ты здесь ни при чем.
Остин невесело смеется:
– Что, наша годовщина не имеет ко мне никакого отношения?
– Я так не говорил! Я имел в виду только свое настроение.
Остин сокрушенно качает головой.
– Я не могу так, Уго. Знаешь, никак не получается.
– Ты хочешь со мной порвать? – с неподдельным страхом спрашиваю я. Не могу поверить, что я им все испортил.
Остин слышит страх в моем голосе, бросает на меня взгляд и, должно быть, начинает испытывать надежду на лучшее.
– Сегодня мы не будем ничего решать, – устало говорит он. – Но я хочу быть уверен, что и ты сегодня не пойдешь на разрыв наших отношений.
Не хочется верить, что Уго запланировал на сегодня разрыв с Остином. А если все же и было у него такое желание, он всегда сможет сделать это завтра.
– Иди ко мне, – зову я Остина. Он придвигается ко мне, и я склоняю голову к нему на плечо.
Некоторое время мы сидим так, глядя на корабли в бухте. Потом я беру его за руку. Поворачиваюсь к нему и вижу, что он смахивает слезы.
На этот раз в моем поцелуе больше нежности. Теперь он может поверить, что это любовь. На самом деле это моя благодарность за то, что он не бросает меня. По крайней мере, у них есть еще один день.
Мы гуляем до самого вечера, и все это время я веду себя как примерный возлюбленный. Со временем я даже слегка увлекся жизнью Уго. В конце мы уже лихо отжигаем вместе с Остином, Уильямом, Николасом и еще несколькими сотнями геев и лесбиянок под «Village People»[8], когда врубают «In the Navy». Гей-парад удался.
Я продолжаю высматривать Рианнон, стараясь выбирать моменты, когда Остин отвлекается. Наконец я сдаюсь.
Но по возвращении домой меня ждет письмо от нее:
А,
Извини, что не смогла приехать в Аннаполис: были кое-какие дела.
Может быть, завтра?
Р.
Интересно, какие «дела» она имеет в виду. Приходится признать, что они связаны с Джастином, иначе с какой бы стати ей о них умалчивать?
Я все еще раздумываю над этим, когда получаю письмо от Остина. Он в восторге от сегодняшнего дня. Отстукиваю ответ, соглашаюсь, что да, было здорово. Остается только надеяться, что Уго этот день тоже запомнился таким, потому что сейчас у Остина появилось доказательство на случай, если Уго откажется.
Входит мать Уго и что-то говорит мне по-португальски. Я понимаю ее с пятого на десятое.
– Устал я, – отвечаю ей по-английски. – Думаю, мне пора в постель.
Не уверен, что точно ответил на ее вопросы, но она только качает головой. Я в ее глазах – типичный необщительный подросток. Продолжая вздыхать, она уходит к себе.
До того как лечь спать, решаю проверить, есть ли ответ от Натана.
Есть.
Всего одно слово.
Докажи!
На следующее утро я просыпаюсь в теле Бейонсе[9].
Хотя и не самой Бейонсе. Но фигура совсем как у нее, точь-в-точь. Все изгибы, до мельчайших деталей.
Открываю глаза – и почти ничего не вижу, все расплывается. Ощупью тянусь за очками. На этажерке их нет. Неуверенно ступая, пробираюсь в ванную. Вставляю контактные линзы.
Теперь можно и в зеркало посмотреть.
Не хорошенькая. И даже не красивая. Обалденная – вся, с ног до головы.
Лучше всего я чувствую себя, когда выгляжу просто вполне привлекательно. Могу объяснить почему. Во-первых, от меня не шарахаются люди. Во-вторых, я произвожу положительное впечатление. И в-третьих, привлекательность не определяет мою жизнь, потому как иметь броскую внешность хорошо, но иногда и опасно.
А вот жизнь Эшли Эштон целиком определяется ее внешностью. Можно родиться красивой, но роскошной красоткой случайно не станешь. Это лицо и это тело – плоды титанического труда. Я просто уверен, что по утрам перед выходом на люди ей приходится немало потрудиться, чтобы привести себя в боевую готовность.
Вообще-то я не хочу ей помогать. Каждый раз, когда я встречаю такую девицу, у меня появляется желание подойти к ней и хорошенько встряхнуть: девочка, твоя юность не будет длиться вечно, и красота уйдет вместе с ней, сколько бы сил ты ни убила на ее сохранение. Надо строить жизнь на чем-то гораздо более значимом, чем внешняя привлекательность. Но у меня нет способа достучаться до ее сознания. Если только… Вот пусть хоть сегодня походит с невыщипанными бровями.
Ее память подсказывает, что я всего в пятнадцати минутах езды от Рианнон.
Добрый знак.
Я захожу в свою почту и читаю сообщение от нее.
А,
Сегодня я свободна и на колесах. Маме сказала, что у меня есть дела.
Хочешь стать одним из них?
Р.
Отвечаю – «да». Миллион раз «да».
Родители Эшли уехали на выходные. За главного остается ее старший брат Клейтон. Меня беспокоит, как бы он к чему-нибудь не привязался. Но у него свои дела, о чем он мне не первый раз уже напоминает. Я заверяю, что не буду мешать.
– И ты в этом пойдешь? – недоверчиво спрашивает он.
Обычно, когда такое спрашивает старший брат, он хочет сказать, что у сестры или юбка задницу не прикрывает, или вся грудь наружу. Но Клейтон, кажется, имеет в виду совсем другое: Эшли выглядит так, будто и не собиралась выходить. Одета по-домашнему, а не в люди.
Мне в принципе все равно, но надо считаться с тем, что Эшли было бы совсем не все равно. Так что я возвращаюсь переодеться и даже немного подкраситься. Ужасно любопытно посмотреть, как живет Эшли, с ее-то сногсшибательной красотой. Для меня это то же самое, как быть, к примеру, коротышкой или, наоборот, слишком высокого роста: взгляд на мир совершенно отличается. Когда все вокруг выделяют тебя из общей массы людей – неважно, по каким признакам! – ты в конце концов привыкаешь к этому и начинаешь вести себя соответственно.
Если бы внешность у Эшли была заурядной – держу пари, даже ее брат вел бы себя с ней иначе. Без малейших возражений он принимает к сведению, что сегодня я весь день буду гулять со своей подругой Рианнон.
Когда твоя красота так безупречна, как много ты можешь себе позволить без единого упрека!
Я сажусь в машину к Рианнон. Едва взглянув на меня, она лопается от смеха.
– Ты что, издеваешься? – выдавливает она наконец.
– А что не так? – озадаченно спрашиваю я. Потом до меня доходит.
– А что не так? – передразнивает она. Я рад, что она ведет себя со мной достаточно свободно, но все же пока чувствую себя несколько глупо.
– Ты должна понять одну вещь: ты первый человек, кто когда-либо видел меня больше чем в одном теле. Я к этому не привык. Я даже не имел представления, как ты будешь реагировать.
Она становится немного серьезнее.
– Прости, пожалуйста. Это все из-за того, что ты сегодня такая роскошная темнокожая девица! Мне очень трудно представить за ней тебя. Трудно удерживать в голове твой мысленный образ. Приходится постоянно переключаться.
– Представь себе, кем бы ты хотела меня видеть. Всего вероятнее, этот образ был бы ближе к реальности, чем любое из тел, в которых ты меня встречала.
– Кажется, мое воображение пока не справляется. Нужно побольше времени, чтобы привыкнуть, понимаешь?
– Чего ж тут не понять. Ну ладно, куда мы сейчас?
– Так, на море мы уже были; думаю, теперь поедем в лес.
И мы отправляемся в лес.
Сегодня все не так, как в прошлый раз. Из приемника звучит музыка, но мы не подпеваем. Мы точно так же сидим рядом, но думаем о другом.
Хорошо бы взять ее за руку, но чувствую, это не поможет. Да и она не дотронется до меня, если не попрошу. Вот еще в чем недостаток моей нынешней привлекательности: до меня страшно дотронуться. И то, что я каждый день появляюсь в новом теле, – тоже недостаток. Все, чем я являюсь, – здесь, при мне, но ничего нельзя увидеть и пощупать. С виду я другой человек, поэтому ничего из того, что было в прошлый раз, повториться не может.
Мы немного говорим о Келси; она вчера звонила к ней домой, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Ответил отец Келси. Рианнон назвалась ее подругой, и он сказал, что Келси ушла по своим делам, и с этим повесил трубку. Мы дружно решили, что это хороший знак.
Мы еще поговорили, так, ни о чем конкретном. Мне хочется побыстрее преодолеть неловкость ситуации, сделать так, чтобы она вновь стала вести себя со мной как со своим бойфрендом. Но не могу. Я не он.
Мы приезжаем в Национальный парк и ищем место для стоянки, подальше от остальных отдыхающих. Рианнон находит уединенное местечко и, к моему удивлению, достает из багажника корзинку для пикника.
Я смотрю, как она вынимает из нее разные деликатесы. Чего там только нет! Сыры, французская булка, паста из нута, салат, чипсы, соус сальса…
– Ты что, вегетарианка? – спрашиваю я, глядя на разложенные передо мной вещественные доказательства.
Она кивает.
– А почему?
– Ну, есть такая теория, что после нашей смерти каждое съеденное нами животное получает шанс отомстить: может, в свою очередь, нами пообедать. Так что если ты любитель мяса, то можешь прикинуть, сколько животных ты съел за свою жизнь. Долго же тебе придется ждать в чистилище, пока они все наедятся!
– Ты на самом деле так считаешь?
Она весело смеется:
– Да нет, конечно. Надоедает, когда спрашивают одно и то же. А вегетарианка я просто потому, что считаю: нельзя никого есть. К тому же – это ущерб окружающей среде.
– Ну, сказано достаточно честно.
Я не рассказываю, что мне не раз приходилось случайно есть мясное, находясь в теле вегетарианца. Все время как-то забываю проверить эту подробность из жизни моего нового тела. Обычно меня предупреждает реакция друзей. Но однажды я крупно подвел одного радикального вегана. Его очень сильно тошнило в «Макдоналдсе».
За едой мы еще немного поболтали. Серьезный разговор начинается не раньше чем мы сворачиваем пикник и отправляемся гулять по лесу.
– Скажи мне, чего же ты, в конце концов, хочешь? – решительно начинает она.
– Я хочу, чтобы мы были вместе, – недолго думая, отвечаю я.
Она продолжает идти. Я держусь рядом.
– Но мы не можем быть вместе. Разве ты этого не понимаешь?
– Нет. Не понимаю.
Вот теперь она останавливается, поворачивается и кладет мне руку на плечо.
– А понять нужно. Я могу тебя любить. Ты можешь меня любить. Но вместе быть мы не можем.
Понимаю, что это нелепый вопрос, но все же спрашиваю:
– Почему?
– А что тут непонятного? Потому что в любой день ты можешь проснуться в другом конце страны. Потому что при каждой нашей встрече я не могу избавиться от ощущения, что вижу перед собой другого человека. К тому же не думаю, что ты можешь мне понравиться в любом виде. Ну вот, например, как сейчас.
– А что такое? Почему это я тебе не нравлюсь?
– Просто это уж слишком, да. Слишком совершенно. Не могу даже вообразить, что у меня может быть что-то с такой, как… ты.
– А ты смотри не на нее – смотри на меня!
– Ну не могу я видеть тебя за ней, понимаешь? И не забывай, есть еще Джастин! Я должна думать о Джастине.
– А ты не думай!
–
– Джастин тебе нравится потому, что он – человек пропащий. Поверь, я и раньше встречал таких. А ты знаешь, что происходит с девушками, которые влюбляются в парней таких, как он? Они сами становятся пропащими. Исключений не бывает.
– Прекрати! Хватит! – взрывается она.
Но я уже не могу остановиться:
– Как ты думаешь, что случилось бы, повстречай он Эшли? Вот, допустим, гуляем мы втроем. Много бы он обращал на тебя внимания, как думаешь? Ему наплевать на твою личность, вот в чем дело. Я тут случайно подумал: а ведь ты в тысячу раз привлекательнее, чем эта Эшли. А ты действительно считаешь, что он смог бы сдержаться и не распускать руки? При удачном для него раскладе?
– Он не такой, каким ты его рисуешь.
– А ты в нем уверена? Кроме шуток?
– Прекрасно! – восклицает Рианнон. – Вот сейчас я ему и позвоню.
Не обращая внимания на мои поспешные протесты, она набирает номер и после его ответа говорит в трубку, что, мол, в город приехала ее подруга и она хочет, чтобы он с ней познакомился. Предлагает сходить куда-нибудь пообедать. Он в принципе не против, но соглашается не раньше чем Рианнон дает обещание оплатить обед.
Она отключается.
– Ну что, доволен? – спрашивает она.
– Даже и не знаю, – честно отвечаю я.
– Я тоже.
– Когда встречаемся?
– В шесть.
– Нормально, – говорю я, – время у нас есть. Давай наконец я все тебе расскажу. А ты потом расскажешь о себе.
Насколько же все становится проще, когда мы говорим о чем-то реальном! Не приходится напоминать себе, в чем суть истории, поскольку мы – ее участники.
Она спрашивает, когда я впервые все понял о себе.
– Видимо, года в четыре-пять. Конечно, я и до этого знал, что тела у меня все время разные, что каждый день у меня разные папа и мама. Или бабушка, или няня, ну и так далее. Рядом всегда был кто-то, кто заботился обо мне, и я думал, что вот так и устроена жизнь: каждый день она у всех новая. Если я что-нибудь путал – имя, например, или адрес, или какие-то правила поведения, – меня просто поправляли. Никто особенно не волновался. Ну, перепутал ребенок. Бывает. Я не думал о себе ни как о мальчике, ни как о девочке; не было такой потребности. Просто на один день я становился то мальчиком, то девочкой. Как будто менял одежду.
Закончилось все тем, что я осознал: я не понимаю, что такое «завтрашний день». Все дело в том, что через некоторое время я начал замечать, что люди вокруг меня все время говорят о том, чем они займутся завтра. Вместе займутся. А когда я начинал спорить, на меня смотрели как-то странно. Казалось, все были уверены, что завтрашний день они проведут вместе. Все, кроме меня. Я говорил кому-нибудь: «Да тебя же завтра здесь не будет!», а он мне отвечал что-то вроде: «А куда ж я денусь?» На следующее утро я просыпался, и никого из них не было. А мои новые родители не могли понять, почему это я так расстроен.
У меня на выбор были только две возможности: или с ними со всеми что-то не в порядке, или со мной. Или все они только и занимались тем, что разыгрывали друг друга насчет совместного завтрашнего дня, или я был единственным, кто исчезал из их жизни.
Рианнон спрашивает:
– А ты не пытался как-то задержаться?
Я отвечаю:
– Уверен, что пытался. Просто сейчас не помню. Ну вот возьмем тебя: много ли ты сохранила воспоминаний о себе пятилетней?
Она качает головой:
– Да совсем не много. Помню, как мама водила нас с сестрой в обувной магазин за туфельками для детского сада. Помню, как учила, что если зеленый свет, то можно идти, а если красный, то нельзя. Как раскрашивала светофор на картинке. А у учительницы не получалось объяснить, что означает желтый цвет. По-моему, она велела нам относиться к нему, как к красному.
– А я быстро выучил алфавит, – вступаю я. – Помню, что учителя очень удивлялись. Думаю, на следующий день они так же сильно удивлялись тому, что я все забыл.
– Наверное, пятилетний ребенок вряд ли заметит, что у него был выходной.
– Наверное. Не знаю.
– Я все время расспрашиваю Джастина об этом, ну, ты знаешь… О том дне, когда ты был в его теле. Вот что удивительно: у него очень четкие фальшивые воспоминания. Он не спорит, когда я говорю ему, что мы ездили на море, но на самом-то деле ничего об этом не помнит.
– С Джеймсом, одним из близнецов, – та же история. Он не заметил никаких несоответствий. Но вот спросил я его, кого он приглашал на кофе, – и он не вспомнил ничего. Знал, что был в «Старбаксе»: он должен был как-то объяснить себе, где он был в это время. Но не помнил того, что фактически там происходило.
– Может быть, они помнят только то, что ты хочешь, чтобы они помнили? И перед тем как уйти, ты оставляешь для них придуманную тобой историю? То, что ты хочешь, чтобы они запомнили. Или их собственное подсознание изобретает для них удобные версии происходившего. Ну, как будто оно знает, что происходило на самом деле, и знает, как поступать с этой информацией.
– Да, хотел бы я знать, где тут правда.
Мы идем дальше.
– Поговорим о любви? – предлагает она. – Ты когда-нибудь влюблялся?
– Не знаю, назвала бы ты это любовью или нет, – отвечаю я. – У меня, конечно, бывали влюбленности. Бывали дни, когда я действительно жалел о том, что скоро мне придется уйти. Пару человек я пытался потом отыскать, но у меня не получилось. А вот то, что было у нас с Бреннаном, наверное, действительно можно назвать любовью.
– Ну, расскажи о нем.
– Это случилось около года назад. Я тогда работал в кинотеатре, а он приехал в гости к родственникам. Он вышел из зала за попкорном; мы разговорились, и между нами словно бы… проскочила искра. Знаешь, бывают такие маленькие кинотеатры на один зал, куда ходит мало народу, поэтому во время сеанса очень немногим требовалось выйти в буфет. Кажется, он пропустил вторую половину фильма, потому что скоро опять вышел и мы еще поболтали. Кончилось тем, что мне пришлось рассказывать ему продолжение, чтобы он потом мог соврать, будто смотрел фильм целиком. Затем он попросил у меня электронный адрес, и я ему тут же его придумал.
– Так же, как мне.
– Точно так, как тебе. И он писал мне вечером, а на следующий день вернулся в свой штат Мэн. Это оказалось идеальным вариантом, потому что теперь мы могли общаться только через Интернет. На моей майке был беджик с именем, так что мне пришлось указать настоящее имя хозяина тела. Фамилию себе я придумал. Потом придумал профиль, перебросил туда фотки с реального профиля того парня. Кажется, его звали Стефан.
– Ого! Ты был парнем?
– Ну да. – Я удивленно поднимаю брови. – А это имеет какое-то значение?
– Нет, – отвечает она. – Думаю, не имеет.
Но я знаю, что это не так. То есть не совсем так. К тому же ей опять придется корректировать мой мысленный образ.
– Так вот, мы переписывались почти каждый день. Даже болтали в чате. Конечно, я мог рассказать ему, что происходит на самом деле: бывало, я посылал ему сообщения из довольно странных мест. Кроме того, я чувствовал себя так, будто появилось в этом мире что-то, связанное именно с моей личностью, а не только с временным телом. И это оказалось для меня совсем новым ощущением. Единственной проблемой было то, что ему всего этого показалось мало. Он хотел большего. Сначала – больше фоток. Потом захотел общаться по скайпу. И наконец, после месяца такого оживленного общения, начал намекать на повторный визит. Дядя с тетей его уже пригласили, да и лето было на носу.
– Ой-ей!
– Вот именно, ой-ей. Я сломал себе голову, придумывая отговорки. И чем хитрее я изворачивался, тем подозрительнее он становился. Все наши разговоры велись теперь вокруг нас. Время от времени удавалось увести разговор от этой темы, но он каждый раз сворачивал на свое. В общем, пришлось все это прекратить. Потому что для нас с ним не было будущего.
– А почему ты не открылся ему?
– Мне казалось, он этого не перенесет. И еще: помнится, я недостаточно ему доверял.
– Значит, ты бросил его.
– Да, я сказал, что встретил другого. Показал фотки парня, в теле которого тогда находился. Изменил статус своего поддельного профиля. В общем, у Бреннана пропало желание со мной общаться.
– Бедный мальчик!
– Ну да. И после этого я дал себе слово больше не вступать ни с кем в запутанные виртуальные отношения, каким бы легким выходом это ни казалось. Рассуди сама: какой в них толк, если они не переходят в реальные? А ничего реального я предложить не могу. Ничего, кроме обмана.
– Например, разыгрывая из себя их бойфрендов, – ехидничает Рианнон.
– Угу, вроде того. Но ты должна понять, что стала исключением из моего правила. Потому что ты необыкновенная. И я не хотел, чтобы наши отношения были основаны на обмане. Вот почему ты – первый человек, которому я рассказал всю правду.
– Смешно, но ты говоришь так, будто это очень необычно – разок не соврать. Держу пари: целая куча людей за всю свою жизнь не сказали ни слова правды, вообще ни одного. А ведь они каждое утро просыпаются в одном и том же теле и ведут одну и ту же жизнь.
– Ого! И что же ты от меня скрываешь?
Рианнон открыто смотрит мне в глаза:
– Если я чего-то тебе не говорю, на то есть свои причины. То, что ты, неизвестно по какой причине, мне доверяешь, еще не значит, что я должна доверять тебе.
– Откровенно сказано.
– Вот именно. Но хватит об этом. Расскажи лучше, ну, не знаю… ну, про то, как учился в третьем классе.
Мы продолжаем разговаривать. Она узнает, почему мне теперь приходится каждый раз выяснять по памяти, нет ли у меня аллергии на что-нибудь (в девятилетнем возрасте одна ягодка клубники чуть не отправила меня на тот свет). Я узнаю, почему она не переносит карликовых кроликов (было у нее такое ужасно зловредное существо по имени Свиззл, которому очень нравилось время от времени удирать из клетки и ложиться отдохнуть у кого-нибудь на голове). Она узнает о лучшей в моей жизни маме (та водила меня в аквапарк). А я узнаю, на что же это похоже, когда у тебя одна и та же мама, на всю жизнь. О том, что никто не может разозлить тебя сильнее, но никого ты не любишь больше, чем ее. Она узнает, что я не все время живу на территории Мэриленда, а бывал и далеко за его пределами, но попадал туда только вместе с телом, в котором в тот день находился. А я узнаю о том, что она никогда не летала на самолете.
Она продолжает сохранять дистанцию; не стоит ожидать, что сегодня мы будем склоняться друг другу на плечо или браться за руки. Сегодня нас сближают только слова. А я рад и этому.
Мы возвращаемся к машине и доедаем остатки нашего завтрака. Потом еще гуляем и разговариваем. Меня удивляет, как много деталей из своих жизней я, оказывается, помню и могу ей об этом рассказать. Рианнон, в свою очередь, тоже удивляется, что в ее единственной жизни событий не меньше, чем в моих многочисленных. Мне так интересно узнавать, как живут нормальные люди – их жизнь так не похожа на мою! – что ей самой собственная жизнь начинает казаться чуть интереснее.
Я бы согласился беседовать так хоть до полуночи. Но в пять пятнадцать она бросает взгляд на свой мобильник и говорит:
– Нам пора отправляться. А то Джастин нас заждется.
А я как-то и забыл о назначенной встрече.
Мне кажется, что ее исход предрешен. Я – красотка, каких поискать. Он – типичный сексуально озабоченный болван. Думаю, у меня все получится.
Надеюсь, Рианнон права, и Эшли потом вспомнит только то, что я захочу или что придумает ей подсознание. Не то чтобы я собирался заходить далеко. Все, что мне нужно, – подтверждение готовности к этому Джастина, реально совращать его я не буду. Эшли нельзя подставлять.
Рианнон подъезжает к ресторанчику в стороне от шоссе, который славится блюдами из моллюсков. Я честно сверяюсь с памятью и убеждаюсь, что у Эшли нет аллергии на морепродукты. По правде говоря, она обманывала саму себя, считая, что у нее «аллергия» на многие продукты: такой у нее способ заставить себя соблюдать диету. Моллюски не входят в этот перечень.
Когда мы входим в зал, все головы поворачиваются в мою сторону. В основном они принадлежат мужчинам старше меня лет этак на тридцать. Я уверен, что Эшли давно привыкла к такой реакции, но меня это серьезно напрягает.
Хотя Рианнон и беспокоилась о том, что бедному Джастину придется нас ждать, сам он приходит минут на десять позже нас. Забавно смотреть на его лицо в тот момент, когда он только меня замечает. Ну да, Рианнон сказала ему, что к ней приехала какая-то там подруга, но тогда он еще не представлял,
Мы усаживаемся за столик. Поначалу я слишком увлечен наблюдением за Джастином, чтобы следить за реакцией Рианнон. А она уходит в себя, сидит как замороженная, тихая и робкая. Не знаю, в чем причина: то ли в том, что здесь Джастин, то ли в том, что здесь Джастин – и я.
Сегодня мы так были увлечены беседой, что даже не сообразили придумать, что будем говорить Джастину. Так что когда он начинает задавать вполне естественные вопросы, вроде «а как мы с Рианнон познакомились?» и «а как так получилось, что он обо мне ни разу не слышал?», мне приходится придумывать ответы на ходу. Рианнон ведь, прежде чем соврать, надо еще подумать. А для меня ложь естественна, как дыхание: это порождение обстоятельств моей жизни, странной и невероятной для обычных людей.
Я говорю ему, что наши матери в школе были лучшими подругами. Я живу в Лос-Анджелесе (почему бы и нет?), занимаюсь прослушиванием для телешоу (а я это умею). Мы с матерью приехали на Восточное побережье на неделю, и она захотела навестить свою старую подругу. За годы нашего знакомства мы с Рианнон часто встречались, и последний раз совсем недавно.
Кажется, Джастин ловит каждое мое слово, но на самом деле он не слышит ничего. Я легонько касаюсь ногой его ноги под столом. Он делает вид, что не замечает. Рианнон тоже «не замечает».
Я веду себя довольно нахально, но все же делаю вид, что пытаюсь соблюсти приличия. Несколько раз дотрагиваюсь до руки Рианнон, озвучивая какую-нибудь свою мысль, и когда таким же образом касаюсь Джастина, это выглядит вполне естественно. Упоминаю одного известного голливудского актера, с которым целовалась на вечеринке, но ясно даю понять, что это было так, между делом.
Я хочу вызвать Джастина на ответные действия, но он пока, кажется, не поддается. Особенно мне мешает стоящая перед ним на столе еда. Вот как распределяется его внимание, по убывающей: еда, Эшли, Рианнон. Я сижу, обмакиваю котлетки из крабового мяса в соус тартар; воображаю, как возмущалась бы Эшли этим фактом!
Покончив с едой, Джастин концентрируется на мне. Рианнон немного оживает и пытается копировать мои действия: тоже начинает прикасаться к его руке. Он не отодвигается, но, кажется, не особенно и доволен; ведет себя так, будто стесняется ее. Думаю, это хороший знак.
Наконец Рианнон заявляет, что ей нужно в туалет. Вот он, случай дать ему возможность сделать что-то непоправимое. Чтобы она увидела его истинное лицо.
Начинаю с того, что опять касаюсь его ногой. На этот раз он свою не убирает.
– Эй, привет! – восклицаю я.
– Привет, – отвечает он. И улыбается.
– Чем потом думаешь заняться?
– После обеда?
– Да, после обеда.
– Ну, не знаю еще.
– Может, вместе что-нибудь придумаем? – предлагаю я.
– Ага. Может быть.
– А может, только вдвоем?
Щелк. Он врубается наконец.
Готовлюсь к атаке. Трогаю его за руку. Говорю:
– Думаю, было бы интересно.
Мне нужно, чтобы он наклонился ко мне. Нужно, чтобы он уступил своим желаниям. Чтобы сделал следующий шаг. А все, чего добиваюсь, – бесцветное «да».
Он оглядывает зал: нет ли где Рианнон; смотрит на людей: замечают ли они происходящее.
– Притормози, детка, – лениво тянет он.
– Да все нормально, – убеждаю я его. – Ты мне и в самом деле нравишься.
Он откидывается на стуле. Качает головой:
– Мм… нет.
Эшли слишком активна. Ему нужно, чтобы инициатива исходила от него.
– А почему нет? – не понимаю я.
Он смотрит на меня, как на полную идиотку.
– Что значит почему? – говорит он. – А как же Рианнон? Ну ты даешь!
Я пытаюсь найти достойный, остроумный ответ, но в голову ничего не приходит. Да это уже и не имеет значения: Рианнон возвращается.
– Не хо-чу, – раздельно произносит она. – Прекращай.
Джастин, ну как есть болван, думает, что она обращается к нему.
– Да я ничего и не делаю! – возмущается он. Его нога теперь на надежном расстоянии от моей. – Эта твоя подружка слишком много себе позволяет.
– Не хочу, – повторяет она.
– Все-все, – успокаиваю я. – Извини.
– Вот-вот, извиниться не помешает! – кричит Джастин. – Боже ты мой, не знаю, чем вы там занимаетесь в своей Калифорнии, а здесь мы вам не позволим!
Он резко встает. Я украдкой бросаю взгляд на его брюки в области паха и замечаю по крайней мере один результат своих усилий. Но у меня нет возможности указать на это Рианнон.
– Я ухожу, – говорит он. Затем демонстративно целует Рианнон прямо на моих глазах. – Спасибо, детка, – нежно произносит он. – Завтра увидимся.
Со мной он и не думает попрощаться.
Мы с Рианнон остаемся одни.
– Извини, – повторяю я.
– Да нет, это я виновата. Мне следовало знать.
Я жду продолжения, что-нибудь вроде «а я ведь тебе говорила…», и не ошибаюсь.
– А я ведь тебе говорила, что ты не понимаешь. Ты не сможешь нас понять, – горько говорит она.
Приносят счет. Я пытаюсь заплатить, но она отмахивается.
– У тебя ведь нет своих денег, – говорит она. И это ранит меня еще больше, чем все остальное.
Я понимаю, что ей хочется побыстрее закончить этот день. Забросить меня домой, позвонить своему Джастину и извиниться перед ним. Чтобы у них опять все стало хорошо.
Как только я просыпаюсь на следующее утро, сразу бросаюсь к компьютеру. От Рианнон нет ничего. Я посылаю ей еще одно извинение. Еще раз благодарю за вчерашний день. Иногда кажется, что после того, как нажимаешь «отправить», твои слова летят прямо к сердцу адресата. А иногда чувствуешь, что твои слова падают в пустоту. Сегодня – как раз такой случай.
Захожу на сайты социальных сетей, дабы проведать своих знакомцев. Вижу, что Остин и Уго не изменили статуса своих отношений, они по-прежнему вместе. Страница Келси закрыта для не-френдов. Значит, кое-что мне все же удалось: в одном случае что-то сберечь, а в другом – создать надежду на спасение.
Я должен напоминать себе, что не все так плохо.
А вот и Натан. Шумиха вокруг него не утихает. Преподобный Пул приводит новые свидетельства одержимости, и новостные сайты жадно за них хватаются. Даже агентство «The Onion»[10] вступает в дело, публикуя материал под заголовком «УИЛЬЯМ КАРЛОС УИЛЬЯМ – ПРЕПОДОБНОМУ ПУЛУ: ДЬЯВОЛ ЗАСТАВИЛ МЕНЯ ОБЪЕСТЬСЯ СЛИВАМИ». Если уж этой темой озаботились записные остряки, значит, другие, менее остроумные, люди верят всей этой чепухе.
Но что я могу с этим поделать? Натан требует доказательств, а мне нечего ему предъявить существенного. Все, что у меня есть, – пустые слова, а разве словами что-то докажешь?
Сегодня я – парень, и зовут меня Эй-Джей. У него диабет, так что у меня появляется целая куча дополнительных забот. Я уже пару раз был диабетиком, и первый раз мне пришлось особенно несладко. Не потому, что диабет нельзя держать под контролем. Просто мне приходилось полагаться на многословные инструкции, которые хранились в памяти тела, чтобы знать, на какие симптомы нужно обращать внимание и как поступать в каждом случае. Кончилось все тем, что я прикинулся заболевшим, моя мать осталась дома и вместе со мной следила за моим состоянием. Теперь же я чувствую, что могу справиться и сам, хотя и придется быть повнимательнее к нуждам тела. Гораздо внимательнее, чем обычно.
Эй-Джею приходится соблюдать массу ограничений, хотя он, видимо, к ним уже привык. Он очень любит спорт (играет в футбол за университетскую команду), но его настоящая любовь – это бейсбол. Его голова набита разнообразной статистикой, он постоянно составляет и сравнивает различные комбинации фактов и цифр. Между тем сейчас его комната выглядит как настоящий алтарь «Битлз», причем понятно, что Джордж – безусловный фаворит. Нетрудно сообразить, что он сегодня наденет: весь его гардероб состоит из голубых джинсов и рубашек одного и того же фасона. А бейсболок у него такое количество, что и представить себе невозможно. Хотя ему и не разрешают надевать их в школу.
Какое облегчение быть парнем, который не возражает против автобуса! Его там ждут друзья, и единственное, что огорчает его сегодня: вот он съел завтрак – и не наелся!
У Эй-Джея сегодня в школе обычный день, и я стараюсь забыться, занимаясь его повседневными делами.
Но между третьим и четвертым уроками меня рывком возвращает к реальности. Потому что прямо в холле я вдруг встречаю Натана Долдри.
Поначалу мне кажется, что я обознался. Думаю, найдется немало парней, похожих на него. Потом я вижу, как на него реагируют другие ребята: как на ходячий анекдот. Он пытается делать вид, будто не обращает внимания на насмешки, подколки и ехидные замечания. Но нельзя не заметить, насколько ему неуютно.
Я думаю
А потом приходит другая мысль
Память Эй-Джея сообщает мне, что в начальной школе они с Натаном дружили, да и по сей день – хорошие приятели. Так что когда я весело с ним здороваюсь, это не выглядит неестественно. Он тоже мне кивает.
Меня он не видит. Он видит только Эй-Джея.
Мы с приятелями сидим за ланчем. Кто-то спрашивает меня о вчерашней игре. Я отвечаю что-то неопределенное: все время приходится сканировать память.
Краем глаза замечаю Натана. Он садится за отдельный столик; к нему никто не подсаживается. Я помню, что раньше у него были друзья, хотя он и редкий зануда. Теперь они все, похоже, разбежались.
– Пойду поболтаю с Натаном, – сообщаю я приятелям.
Кто-то из них откликается с презрением, растягивая слова:
– Да о чем с ним разговаривать? Меня он уже достал до печенок!
– Я слышал, он сейчас занимается ток-шоу, – вступает другой.
– Можно подумать, дьяволу нечем больше заняться, кроме как гонять на «субару» по субботним вечеринкам.
– Да я серьезно.
Опасаясь, что обсуждение затянется, я говорю им, что, мол, увидимся позже, и забираю свой поднос.
Натан видит, что я направляюсь к нему, и все же выглядит слегка удивленным, когда я подсаживаюсь.
– Не возражаешь? – вежливо спрашиваю я.
– Нет, – отвечает он. – Конечно садись.
Не знаю, зачем это мне. Вспоминаю его последнее сообщение – ДОКАЖИ! – и чуть ли не жду, что эти слова сейчас вспыхнут в его глазах и мне придется с этим что-то делать. Ведь я и есть то самое доказательство. Я сижу прямо напротив него. Но он этого не чувствует.
– Ну, как дела? – спрашиваю я, подцепляя на вилку рыбешку. Стараюсь вести себя естественно: просто два приятеля разговорились за ланчем.
– Ничего, нормально.
У меня появляется такое чувство, что, несмотря на все внимание к нему, очень немногие действительно интересовались тем, как он поживает.
– Что новенького?
Он бросает взгляд за мое плечо:
– Твои дружки наблюдают за нами.
Я оборачиваюсь, и все ребята за моим столом быстренько отводят глаза и начинают смотреть куда угодно, но только не на нас.
– Ну и черт с ними, – говорю. – Не обращай ты на них внимания. Вообще.
– Да мне-то что? Они же не понимают.
– Я понимаю. В смысле – понимаю, что они не понимают. Не в смысле, что понимаю сам.
– Ясно.
– Это, должно быть, круто. Я имею в виду, то, что все тобой интересуются. Все эти блоги и так далее. И этот священник.
Интересно, не слишком ли далеко я зашел. Но Натан, кажется, только рад поговорить. Эй-Джей – классный парень.
– Ну да, он-то действительно все понимает. Он предвидел, что мне достанется от людей. И советовал укрепиться духом; он имел в виду, что пережить людские насмешки несравненно легче, чем одержимость бесом.
Натан замечает, что я о чем-то размышляю.
– О чем задумался? – спрашивает он.
– Да вот мне стало интересно: что ты помнишь о том дне?
Он настораживается.
– А почему спрашиваешь?
– Просто из любопытства. Я не сомневаюсь в том, что ты говоришь. Абсолютно. Все дело в том, что я много читал и слушал, что говорят обо всем этом люди, но твою сторону я, так сказать, не выслушивал, понимаешь? Все из вторых, третьих уст, может даже, из седьмых или восьмых. Так что я просто решил получить сведения из первоисточника.
Сейчас я уже вступаю на зыбкую почву. Я не могу позволить Эй-Джею узнать слишком много, потому что завтра он, вероятно, не вспомнит ничего из рассказанного Натаном. А это может показаться тому подозрительным. С другой стороны, я все-таки хочу знать, что он помнит.
Натан хочет выговориться. Я просто физически это чувствую. Он понимает, что ему уже не удастся жить, как прежде. Знает, что не отступит, но все же немного об этом сожалеет. Не думаю, что ему так уж хотелось перевернуть ради этого всю свою жизнь.
– Это был совершенно нормальный день, – начинает он. – Ничего необычного. Я был дома, с родителями. Что-то делал по хозяйству. А потом – не знаю. Должно быть, что-то произошло. Потому что я зачем-то выдумал всю эту историю со школьным мюзиклом и попросил у родителей машину на вечер. Ничего из этого я не помню – мне все рассказали. Потом я вдруг понял, что сижу за рулем и куда-то еду. Я чувствовал какое-то… принуждение. Как будто меня куда-то ведут, против моей воли.
Он замолкает.
– А куда? – интересуюсь я.
Он качает головой.
– Не знаю. Это самая странная часть моей истории. Несколько часов полностью выпали из памяти. У меня было такое чувство, будто я не управляю своим телом. Перед глазами мелькают кадры какой-то вечеринки, но я не имею ни малейшего понятия ни что это за вечеринка, ни кто все эти люди. А потом сразу, без перехода, – меня вдруг будит полицейский. А я ведь не пил ни капли. Ни разу не курнул. Все это доказано, ты знаешь.
– Может, ты вдруг слегка съехал с катушек?
– А зачем бы мне было брать у родителей машину? Нет, тут дело в чем-то другом. Его преподобие говорит, что я, должно быть, схватился с самим дьяволом. Как святой Яков. Должно быть, я как-то понял, что моим телом хотят воспользоваться с гнусными целями, и воспротивился. А потом, когда я победил, дьявол убрался вон, бросив меня в машине на обочине дороги.
Он в это верит. Искренне верит!
А я не могу сказать ему, что все его выводы неверны. Не могу объяснить, что произошло в действительности. Потому что если я это сделаю, Эй-Джей окажется в опасном положении. Я – тоже. Да и в любом случае Натан бы мне не поверил.
– И совсем не обязательно это был дьявол, – робко говорю я.
Натан даже немного обижен:
– Ну, мне-то лучше знать. И я не один такой. С этим столкнулась целая куча народу, я поговорил тут с некоторыми. Многое совпадает.
– А ты не боишься, что все повторится?
– Нет, не боюсь. На этот раз я подготовился. Если дьявол появится где-нибудь поблизости, я буду знать, что делать.
Я сижу прямо напротив него и с интересом слушаю.
И он меня не узнает.
Посмотрев на свою жизнь со стороны, с точки зрения Натана, я начинаю понимать, насколько жутко бы это выглядело. Что помешало бы мне творить зло? Кто мне что сделает, если я, например, возьму вот этот карандаш да и воткну его в глаз соседке (мы как раз сидим на уроке химии)? Или сотворю еще что похуже. Мне легко удастся совершить так называемое идеальное преступление. Тело, совершившее, например, убийство, неизбежно схватят, а настоящий убийца будет спокойно гулять на свободе. И почему же такая мысль не приходила мне в голову раньше?
У меня неплохой потенциал для того, чтобы действительно стать дьяволом.
Но тут же приходит и другая мысль:
От Рианнон по-прежнему ни слова. Невозможно догадаться, почему она молчит. То ли пока вся в сомнениях, то ли желает от меня хоть на время избавиться.
Я пишу ей просто:
Я хочу тебя видеть. А
На следующее утро – опять ни слова.
Я сажусь в машину и еду.
Это машина Адама Кассиди. Сегодня у него занятия в школе. Но я звоню в администрацию, представляюсь его отцом и говорю, что Адам записан на прием к врачу. Прием может затянуться на целый день.
Ехать два часа. Понятно, что это время следовало бы использовать для изучения его памяти, но у меня есть предчувствие, что Адам для меня – эпизодическая фигура. Время от времени у меня случаются такие дни, и тогда я пользуюсь памятью по минимуму: просто чтобы прожить день. Я так наловчился, что, бывало, умудрялся прожить целый день, ни разу не коснувшись ни одного воспоминания. Уверен, что для моих тел это были скучные дни, потому что для меня они были исключительно скучными.
Большую часть пути я думаю о Рианнон. Как вернуть ее? Как удержать ее расположение? Как все уладить?
Подъехав к ее школе, ставлю машину там же, где оставляла ее Эми Трэн. Школьный день уже в самом разгаре, и, едва открыв дверь, я сразу оказываюсь в толпе. Перемена заканчивается, и у меня не больше двух минут, чтобы найти ее.
Не представляю, где она может быть. Не знаю даже, какой сейчас по счету урок. В поисках Рианнон проталкиваюсь по коридорам, ищу ее везде. На меня кто-то налетает, советует надеть очки. Я ни на кого не обращаю внимания. Есть другие люди – и есть она. Кроме нее, мне никто не нужен.
Я прошу мироздание направлять меня. Полностью полагаюсь на инстинкт: я знаю, что он исходит откуда-то извне, что он не является принадлежностью этого тела, равно как и моей.
Она уже заходит в класс. Но останавливается. Поднимает глаза. И видит меня.
Не знаю, как это объяснить. Я похож на остров посреди коридора, люди обтекают меня со всех сторон. Она – другой остров; стоит теперь, повернувшись спиной к двери. Я вижу ее глаза: она точно знает, что я – это я. Меня невозможно узнать. Но она тем не менее узнает.
Она начинает двигаться в обратном направлении – от двери класса в мою сторону. Звенит второй звонок, и коридор быстро пустеет; ученики разбегаются по классам, оставляя нас наедине.
– Ну, здравствуй, – говорит она.
– Здравствуй, – отвечаю я.
– Я так и думала, что ты придешь.
– Ты не сердишься?
– Нет. – Она оглядывается на двери класса. – Хотя твои визиты всегда отражаются на моей посещаемости. Как тебя сегодня зовут?
– Зови меня А, – говорю я. – Для тебя я всегда А.
На следующем уроке у нее контрольная, которую нельзя пропустить. Поэтому мы не уходим из школы. Когда мы встречаем других ребят, у которых сейчас свободное окно в занятиях, или таких же прогульщиков, как и мы, она становится более осторожной.
– Джастин на уроке? – спрашиваю я, понимая ее опасения.
– Должен быть. Если не решил прогулять.
Мы отыскиваем пустой класс и заходим внутрь. Стены увешаны шекспировской тематикой: значит, это либо кабинет английского, либо помещение драмкружка.
Мы садимся на последний ряд, чтобы нас не было видно через дверное окошко.
– Как ты поняла, что это я? – (Мне это нужно знать.)
– По твоему взгляду, – отвечает она. – Это не мог быть никто другой.
Вот что вершит любовь: у тебя появляется желание переделывать мир. Выбирать персонажей, устанавливать декорации, выстраивать сюжет. Любимое существо сидит напротив тебя, и ты хочешь сделать все, что в твоих силах, чтобы это длилось бесконечно. И когда вы остаетесь наедине в пустой комнате, ты можешь отважиться и сказать себе, что у тебя это получилось, что так и будет.
Я беру ее за руку, и она не противится. Почему? Что-то изменилось между нами или это из-за того, что у меня другое тело? Ей приятнее держать за руку Адама Кассиди?
Между нами уже не проскакивают искры, атмосфера разряжается. Все идет к тому, что не будет ничего, кроме откровенного разговора.
– Пожалуйста, извини меня за тот вечер, – снова прошу я.
– На мне тоже часть вины. Я не должна была ему звонить.
– Что он говорил? Потом?
– Он все время называл тебя сучкой черномазой.
– Прелестно.
– Думаю, он почуял ловушку. А впрочем, не знаю. Просто понял: что-то тут не так.
– И поэтому прошел испытание. Наверное.
Рианнон отстраняется:
– Это нечестно.
– Извини.
Интересно получается: у нее хватает твердости характера, чтобы противоречить мне, и в то же время она становится мягкой, как воск, когда дело касается Джастина. Я очень рад, что мне удалось добиться ее доверия, и она теперь не стесняется отстаивать свои взгляды, но все же хотелось бы, чтобы не всегда за мой счет.
– Как ты хочешь жить дальше? – спрашиваю ее.
Она выдерживает мой взгляд:
– А что ты хочешь мне предложить?
– Я хочу, чтобы ты поступала так, как чувствуешь, как было бы лучше для тебя самой…
– Не продолжай, – прерывает меня она.
– И почему же?
– Потому что это ложь.
– Давай вернемся к моему первому вопросу. Как ты хочешь жить дальше?
– Я не хочу лишиться всего ради чего-то неопределенного.
– А что во мне такого неопределенного?
Ей смешно:
– Неужели еще что-то нужно объяснять?
– Оставим пока в стороне мою непохожесть на обычных людей. Ты знаешь, что стала для меня самым важным человеком из всех, что встречались мне в жизни. Это определенность.
– Мы знакомы всего две недели. Вот в чем неопределенность.
– Ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо другой.
– А ты обо мне – нет. Пока что.
– Ты не можешь отрицать, что между нами что-то есть.
– Да, не могу. Что-то действительно есть. Я не понимала этого, но неосознанно ждала твоего появления, до тех пор, пока не увидела тебя утром. А когда увидела – все это подспудное ожидание мгновенно и проявилось. Это что-то такое… Впрочем, едва ли в этом есть какая-то определенность.
Она смотрит на стенные часы:
– Мне надо подготовиться к контрольной. Да и тебе пора вернуться к жизни своего Адама.
Не могу удержаться и спрашиваю ее:
– Разве ты не хочешь меня видеть?
Она задумывается на мгновение:
– Хочу. И вместе с тем не хочу. Каждая наша встреча на самом деле все только усложняет.
– Значит, мне просто не нужно здесь показываться?
– Давай пока будем переписываться. Хорошо?
Вот так. Мироздание рушится на моих глазах. Бесконечность сворачивается в крохотный шарик, и он уплывает от меня все дальше и дальше.
Я чувствую это, а она – нет.
Или же чувствует, но не хочет знать.
Я в четырех часах езды от нее.
Я – девушка по имени Шевелл, и мне ну очень не хочется идти сегодня в школу. Притворяюсь, что плохо себя чувствую, и мне разрешают остаться дома. Пытаюсь читать, играть в компьютерные игры, бродить по веб-сайтам; в общем, делаю все возможное, чтобы чем-то заполнить время.
Ничего не срабатывает. Время не заполняется.
Я постоянно проверяю почту.
От нее – ничего.
Ничего.
Ни-че-го.
Я от нее всего лишь в тридцати минутах.
На рассвете меня будит сестра: кричит «Валерия!» и трясет за плечо.
Наверное, я опаздываю в школу.
Однако нет, не в школу. Я опаздываю на работу.
Я – прислуга. Несовершеннолетняя горничная-нелегалка.
Валерия не говорит по-английски, поэтому все доступные мне воспоминания – на испанском. Я с трудом понимаю, что здесь происходит. Мне постоянно приходится все переводить.
В квартире нас четверо. Мы надеваем форменную одежду; за нами подъезжает микроавтобус. Валерия здесь самая молодая и самая бесправная. Сестра что-то говорит. Я в ответ киваю. Вдруг мои внутренности скручивает будто судорогой. Поначалу я думаю, что это реакция на необычность происходящего. Ну а потом понимаю, что у меня настоящие спазмы. Похоже на судороги.
С трудом подбирая нужные слова, говорю сестре, что у меня заболел живот. Она меня понимает, но мне все равно придется работать.
В микроавтобус подсаживаются другие женщины. Среди них я вижу девушку своего возраста. Некоторые болтают между собой; мы же с сестрой молчим, как глухонемые.
Автобус начинает развозить нас по домам наших работодателей. Высаживают нас парами, реже – по трое или даже по четыре человека. Я – в паре со своей сестрой.
Моя работа – ванные комнаты: чистить унитазы; выбирать волосы из душа; протирать до блеска зеркала.
Мы с сестрой работаем в разных комнатах. Не разговариваем, не слушаем музыку. Просто работаем.
Валерия взмокла в своей форме. Живот все так же крутит. Аптечки забиты лекарствами, но я знаю, что мне нельзя их трогать: я здесь только убираю, и все. Конечно, никто бы не заметил пропажи пары таблеток мидола, но я не могу рисковать: не стоит оно того.
Когда я добираюсь до хозяйской ванной, слышу, как хозяйка дома, которая еще не выходила из своей спальни, разговаривает по телефону. Она не думает, что я понимаю хоть слово из ее разговора. Вот удивилась бы она, ворвись я сейчас в ее комнату и начни обсуждать с ней законы термодинамики или биографию Томаса Джефферсона[11]. Причем на прекрасном английском.
Через два часа мы заканчиваем с уборкой. Я думаю, что на этом и все, но оказывается, у нас впереди еще четыре таких дома. К концу рабочего дня я уже еле таскаю ноги. Сестра, видя мое состояние, помогает мне с уборкой ванных. Мы – одна команда, и чувство родственной поддержки – единственное за сегодняшний день впечатление, которое стоило бы запомнить.
Когда мы наконец приползаем домой, язык у меня еле шевелится. Едва хватает сил поужинать, но во время еды мы молчим. Потом я ложусь спать, оставляя место рядом с собой для сестры.
Почту мне сегодня не проверить, без вариантов.
Сегодня я в часе езды от нее.
Открываю глаза Салли Свейн и оглядываю комнату в поисках компьютера. Еще не проснувшись окончательно, загружаю свой почтовый ящик.
А,
Извини, что так и не собралась тебе вчера написать. Я хотела, правда, но потом закрутилась, разные дела, – ничего серьезного, но время потеряла. Хотя и трудные у нас с тобой разговоры получаются, но я все равно была рада тебя видеть. Честно. Конечно, неплохо бы сделать перерыв и обдумать все еще раз.
А как ты? Чем занимался?
Р.
Она действительно интересуется моими делами или спрашивает из вежливости? Такое впечатление, что она могла бы написать это любому своему приятелю. Раньше мне хотелось бы именно такого тона, но сегодня эта обыденность меня обижает. В ответ рассказываю ей о событиях последних двух дней. Затем сообщаю, что мне пора идти: сегодня нельзя пропускать занятия, потому что Салли Свейн нужно бежать длинный кросс. Нельзя ее подводить.
Я бегу. И думаю только о беге. Когда ты бежишь, ты можешь быть кем угодно, от твоей личности тут ничего не зависит. Твое тело – машина для бега, не больше, но и не меньше. Все твои реакции – это реакции тела, и у тебя нет других желаний, кроме желаний тела. Если ты бежишь, чтобы победить, ты должен думать только о том, как нацелить свое тело на победу. Во имя скорости ты забываешь о себе. Ты должен отречься от себя, чтобы добежать до финиша.
Я в полутора часах езды от нее и просыпаюсь в счастливой и дружной семье.
Стивенсы считают, что субботнее время не должно быть потрачено впустую. Миссис Стивенс будит Дэниэла в девять утра, минута в минуту, и просит, чтобы он не забывал: скоро выезжать. К тому моменту, когда он выходит из ванной, миссис Стивенс уже загрузила вещи в машину, и обеим сестрам Дэниэла не терпится поскорее отправиться в поездку.
Первый номер программы – выставка картин Уинслоу Хомера[12] в художественном музее Балтимора. После ланча в отеле «Балтимор Харбор» мы едем в Национальный аквариум Балтимора. Девочки хотят в кино, и мы смотрим IMAX-версию какого-то диснеевского фильма. Обедаем в довольно известном ресторане морепродуктов.
Случилась, конечно, и пара досадных моментов. Например, одну из сестренок утомили дельфины, да еще папа выплескивает раздражение, не найдя сразу парковочного места. Но в основном все рады и счастливы. У всех приподнятое настроение, и они как-то даже не осознают, что я-то не участвую в общем веселье. Я все время где-то сбоку и сзади. В этом смысле я как те люди на картинах Уинслоу Хомера: ты с ними вроде бы в одном помещении, и в то же время не совсем. Я как та рыба в аквариуме: думаю на ином языке и приспосабливаюсь к жизни вне моей естественной среды обитания. Как пассажир встречной машины: у каждого из них своя история, но машины пролетают мимо настолько быстро, что даже лиц не разглядеть.
Сегодняшний мой день – удачный, и он определенно идет мне на пользу. Бывают моменты, когда я не вспоминаю о ней, да и о себе тоже. Я просто живу в своей жизни, плаваю в своем аквариуме, еду в своей машине, молчу и ни о чем не думаю. Мир существует отдельно от меня.
Я в сорока минутах езды от нее.
Сегодня воскресенье: самое время проверить, что там поделывает преподобный Пул.
Орландо, в чьем теле я сейчас живу, по воскресеньям редко просыпается раньше двенадцати. Поэтому я стараюсь потише стучать по клавиатуре, чтобы не всполошить его родителей.
Святой отец создал сайт, где собирает истории людей, переживших одержимость. Там уже скопились сотни постов и видеороликов.
Пост Натана – простая формальность. На нем просто собраны его ранние заявления. Натан даже не сделал видео. И ничего нового я там не узнаю.
Зато другие истории описаны куда более скрупулезно. Некоторые из них сочинили явные психи, клинические параноики; их бы врачу показать, а не предоставлять им площадку для пропаганды своих теорий вселенского заговора. Другие свидетельства, однако, выглядят исключительно правдиво. Одну женщину сатана настиг прямо на контрольной линии в супермаркете: ей отчаянно захотелось что-нибудь украсть. Мужчина, сын которого совершил самоубийство, свято верит в то, что его мальчика замучили вселившиеся в него демоны.
Я ищу свидетельства тинейджеров, потому что я вселяюсь в тела людей только своего возраста. Должно быть, этот Пул тщательно редактирует свой сайт, потому что мне не попадаются ни иронические высказывания, ни пародии. Значит, и подростки почти не попадаются. Хотя нет, вот один, из Монтаны: его рассказ заставляет меня вздрогнуть. Он пишет, что был одержим однажды и длилось это только один день. Ничего особенного с ним не случилось; он просто чувствовал, что не владеет своим телом.
Я не бывал в Монтане. Уверен на сто процентов.
Но описывает он все точно.
На сайте Пула есть ссылка:
ЕСЛИ ВЫ ЧУВСТВУЕТЕ, ЧТО В ВАС ВСЕЛИЛСЯ ДЬЯВОЛ, КЛИКНИТЕ ЗДЕСЬ ИЛИ ПОЗВОНИТЕ НА ЭТОТ НОМЕР.
Ха-ха, если дьявол уже вами завладел, с чего бы ему кликать или звонить?
Я переключаюсь на свой старый ящик и обнаруживаю, что Натан снова пытается выйти со мной на связь.
Что, нечего сказать? Могу помочь.
И даже прилагает ссылку на сайт Пула. Меня так и тянет ответить ему, что мы с ним только на днях разговаривали. Я хочу, чтобы он расспросил своего приятеля Эй-Джея, как тот провел прошлый понедельник. Я хочу, чтобы он жил в постоянном страхе, что я могу появиться в любой момент и в любом виде.
Какой же легкой и беззаботной была моя прежняя жизнь!
Проверяю другой свой адрес. Там меня ждет еще одно письмо от Рианнон. Довольно неопределенно она описывает, как провела выходные, и в таком же тоне просит меня рассказать, что делал я. Остаток дня я стараюсь спать.
Просыпаюсь и оказываюсь не в четырех часах от нее, не в часе и даже не в пятнадцати минутах.
Нет-нет, я просыпаюсь в ее доме.
В ее комнате.
И в ее теле.
Поначалу мне кажется, что я все еще сплю и вижу сон. Открываю глаза: комната – как у любой шестнадцатилетней девушки, которая долго в ней живет. Куклы от Мадам Александр лежат вперемешку с подводкой для глаз и модными журналами. Все еще полагая, что это мое подсознание выкидывает свои фокусы, получаю доступ к памяти и понимаю, что я – Рианнон. Снился ли мне раньше этот сон? Что-то не припоминаю. Но вообще-то все может быть. Если я думаю о ней все время, с ней связаны все мои надежды и заботы, почему бы ей не проникнуть и в мои сны?
Но я не сплю. Я чувствую, как моя щека прижимается к подушке. Как замоталась вокруг ноги простыня. И я дышу. А ведь в сновидениях не нужно дышать.
И мгновенно мир становится хрупким, как стекло. Каждый миг жизни приобретает значение. Каждое движение – это риск. Я хорошо понимаю, что она вряд ли обрадовалась бы такому моему присутствию. И представляю тот ужас, что охватил бы ее, осознавай она то, что произошло. Полную потерю контроля над своим телом.
Любой мой поступок может что-нибудь нарушить. Любое сказанное мной слово. Я словно шагаю по тонкому льду.
Единственный способ избежать неприятностей – прожить этот день так, как Рианнон ожидала бы от меня. Если ей станет известно, что я был в ее теле (а у меня нет никаких сомнений, что станет), я хочу, чтобы она знала: я не воспользовался ситуацией. Я инстинктивно понимаю, что не нужно и пытаться что-нибудь выяснить таким путем. А также добиться каких-либо преимуществ.
И получается, что в любой ситуации я сегодня в проигрыше.
Вот что она чувствует, когда поднимает руку.
Когда моргает.
Поворачивает голову.
Вот на что это похоже – облизнуть ее губы ее языком, встать на ноги.
Вот он, ее вес. Ее рост. Угол зрения, под которым она видит мир вокруг себя.
Я легко мог бы увидеть любое воспоминание обо мне. Или о Джастине. Мог бы узнать, что она говорила, когда меня не было рядом. Прямо передо мной – гигантская, полнейшая версия ее личного дневника. Но мне нельзя его читать.
«Привет!»
Вот так она слышит свой голос, когда он доносится до нее изнутри.
Так он звучит, когда она остается наедине с собой.
Мимо меня, шаркая шлепанцами, проходит в коридор ее мать. Она встала с постели не по своей воле. У нее была бессонница, под утро она заснула, но ненадолго. Она говорит, что попробует снова уснуть, но жалобно добавляет, что это ей, конечно же, не удастся.
Отец Рианнон в кухне, собирается на работу. Его «с добрым утром» звучит не так жалобно. Но он торопится, и мне кажется, что, кроме этих двух слов, Рианнон от него больше ничего не услышит. Пока он ищет ключи, я съедаю свои хлопья. Затем он быстро прощается и убегает, я едва успеваю крикнуть вдогонку «до свидания».
Пожалуй, не буду сегодня принимать душ или менять после ночи футболку. Я и так слишком много уже увидел, всего лишь взглянув в зеркало на лицо Рианнон. Я не могу заставить себя зайти еще дальше. Расчесывать ее волосы – уже очень интимная процедура. Так же как краситься или надевать ее туфли.
А чувствовать равновесие ее тела, ощущать ее кожу как будто бы изнутри, касаться щеки – и чувствовать это касание и как я, и как она, – какие же это удивительно яркие ощущения! Я стараюсь остаться самим собой, но не могу избавиться от чувства, что я – это она.
Чтобы найти ключи и узнать, как дойти до школы, приходится обращаться к ее памяти. Может, остаться дома? Но я не уверен, что смогу вынести это испытание: целый день быть ею наедине с собой. Мне необходимо как-то отвлечься.
Я буду стараться по возможности избегать Джастина. Подхожу к своему шкафчику пораньше, забираю оттуда учебники и бегу на первый урок, никуда не сворачивая. Подружки по одной просачиваются в класс, и с каждой я стараюсь поговорить подольше. Никто не замечает, что я не Рианнон. А когда начинается урок и учитель принимается за свои объяснения, мне остается только спокойно сидеть, слушать и делать записи.
Не могу удержаться, чтобы не посматривать время от времени на то, чего никогда прежде не видел.
Каракули в тетради, которые она выводила в задумчивости: горы и деревья. Легкие следы от резинок на щиколотках. Красное родимое пятнышко у основания левого большого пальца. Вероятно, всего этого она просто не замечает. Но я в ней совсем недавно, и я вижу все.
Вот что она чувствует, когда держит карандаш.
Когда набирает в легкие воздух.
Когда опирается спиной на спинку сиденья.
Когда касается уха.
Вот так она чувствует мир. Вот что она слышит каждый день.
Я позволяю себе только одно воспоминание. Я не выбираю его. Оно само всплывает в памяти, я – я не загоняю его обратно. Подружка Рианнон Ребекка сидит рядом и жует жвачку. В какой-то момент ей становится так скучно, что она достает ее изо рта и начинает катать в пальцах. А мне вспоминается случай в шестом классе. Учительница застукала ее за этим занятием, и Ребекка так удивилась, что от удивления дернулась, и шарик жвачки вылетел из пальцев да прямо в прическу Ханны Уолкер. Ханна поначалу не поняла, что случилось, и все так и покатились со смеху, отчего учительница еще больше разозлилась. Только одна Рианнон и сказала ей, что у той жвачка в волосах. Она же и выскребала ее ногтями, стараясь не склеить волосы еще больше. Вытащила всю. Вот такое воспоминание.
Я стараюсь не встретиться с Джастином за ланчем, но мне это не удается.
Я иду по коридору, причем очень далеко и от наших шкафчиков, и от столовой, но он почему-то оказывается там же. Он не то чтобы рад видеть Рианнон или, наоборот, не рад – нет, он воспринимает ее присутствие просто как данность, вроде звонка на перемену.
– Двинем туда, – бросает он.
– Конечно, – отвечаю я, пока не совсем понимая, на что именно соглашаюсь.
В данном случае «туда» означает одну пиццерию в двух кварталах от школы. Мы берем по пицце и по коле. Он платит за себя, а за меня даже и не думает. Прелестно.
Сегодня он разговорчив, причем упирает на свою, как я понимаю, любимую тему – всеобщую несправедливость по отношению к нему. Все и вся сговорились против него: и зажигание не работает, и папаша постоянно нудит о колледже, и учитель английского разговаривает как голубой. Я с трудом следую за нитью его путаных рассуждений, «следовать» здесь – самое подходящее слово. Весь наш разговор построен так, что он вещает, а я как будто следую за ним, по крайней мере в пяти шагах, и внимаю. Ему наплевать на мое мнение. Любое мое замечание он пропускает мимо ушей.
Он бубнит и бубнит о том, как погано эта сука Стефани относится к его другу Стиву, запихивая при этом в рот куски пиццы и не отрывая взгляда от стола. На меня он почти не смотрит. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать какую-нибудь резкость. Ведь сила на моей стороне, хотя он этого и не понимает. Порвать с ним – дело одной минуты, даже меньше. Всего лишь несколько точно подобранных слов – и я обрываю связь. Он может отреагировать: допустим, расплачется – или разозлится, или завалит обещаниями. У меня готов ответ на любую его реакцию.
Меня просто распирает от желания так и сделать, но я не раскрываю рта. Я не применяю эту силу. Потому что понимаю: такой конец их романа не приведет к началу нового, нашего с Рианнон. Если я порву с ним, Рианнон никогда мне этого не простит. Не то чтобы она не смогла завтра все поправить. Нет: просто она будет относиться ко мне как к предателю, и долго наши отношения не продлятся.
Я должен держаться в рамках. Я не могу просто свернуть с дороги и врезаться куда-нибудь, и неважно, что последствия аварии очень бы мне понравились.
Я надеюсь, она поймет, – за весь день Джастин ничего не заметил. Она-то может разглядеть меня в любом теле, но Джастин – он не способен заметить ее отсутствие в ее собственном. Он не видит ее.
На обратном пути мы не держимся за руки, даже не разговариваем. Когда расходимся, он не желает мне доброго дня и не благодарит за проведенное вместе время. Он не прощается «до скорого». Зачем ему? Он и так знает, что встреча неизбежно состоится.
Пока он уходит, я торопливо вливаюсь в толпу, не переставая обдумывать свою проблему. Я более чем уверен в рискованности того, что делаю, ведь здесь действует «эффект бабочки»: от малейшего взмаха ее крылышек зависит, куда повернет ситуация. Если хорошо продумать и достаточно далеко проследить возможные последствия тех или иных действий, становится очевидно, что любой мой шаг может оказаться неверным, а результаты любого поступка – не соответствовать моим истинным намерениям.
На кого я не обращаю должного внимания? Чего не говорю из того, что должна была бы говорить Рианнон? Чего я не замечаю, что она заметила бы обязательно? И какие тайные знаки пропускаю прямо сейчас, бродя по запруженным школьным коридорам?
Когда смотришь на толпу, глаз всегда выхватывает из нее знакомые тебе лица, неважно, знаешь ты этих людей или нет. А я смотрю – и не вижу. Точнее, я знаю, что вижу я, но не знаю, что увидела бы она.
Мир вокруг меня – все то же хрупкое стекло.
Вот как это – читать ее глазами.
Переворачивать страницу ее рукой.
Скрещивать ее ноги под столом.
Наклонять ее голову, чтобы волосы падали на глаза.
А вот ее почерк. Так она пишет. Это одна из черт ее индивидуальности, то, чем она отличается от других людей. А вот так она подписывается.
Идет урок английской литературы. Проходим роман «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», который я уже читал. Думаю, Рианнон сегодня хорошо подготовилась.
Я осторожно касаюсь ее памяти, просто чтобы узнать ее планы на сегодня.
Джастин разыскивает ее перед последним уроком и спрашивает, не желает ли она после занятий кое-чем заняться. Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду, и не вижу в этом для себя особой пользы.
– А чем ты хочешь заняться? – с наивным видом спрашиваю я.
Он смотрит на меня, как на слабоумную.
– А как ты думаешь?
– Наверное, домашними заданиями?
Он фыркает:
– Ага. Если хочешь, назовем это так.
Надо что-то придумать. Если бы все зависело от меня, я сказал бы ему «да», а потом продинамил. Но это может отозваться завтрашними разборками. Так что я говорю, что мне нужно отвезти маму к врачу, – у нее проблемы со сном. Такая тоска! Но ее наверняка накачают лекарствами, и она не сможет сама вести машину.
– Хорошо, что ей пока прописывают такую кучу таблеток, – улыбается он. – Мне нравятся таблеточки твоей матери.
Он наклоняется, чтобы поцеловать Рианнон, и мне приходится соответствовать. Просто удивительно: те же самые тела, что и три недели назад, но наш поцелуй тогда, на берегу, и то, что происходит сейчас, – это небо и земля! Тогда касание наших языков было еще одной формой задушевного общения. Теперь же у меня такое ощущение, словно он заталкивает мне в рот что-то чужое и слишком толстое.
– Так что притащи потом этих колес, – приказывает он при расставании.
Надеюсь, у мамы Рианнон есть лишние противозачаточные таблетки. Подсуну ему.
Мы с ней уже побывали на море и в лесу. Теперь отправимся в горы.
Быстрый поиск выдает мне ближайшую возвышенность, куда ходят в походы местные жители. Не знаю, бывала ли здесь раньше Рианнон, но не думаю, что это имеет значение.
На самом деле она недостаточно экипирована для пеших прогулок: ее конверсы выглядят довольно потрепанными. Тем не менее я азартно бросаюсь на приступ горы, прихватив с собой только бутылку с водой и мобильник. Все остальное кидаю в машине.
Сегодня понедельник, и на тропинках практически никого нет. Однако время от времени попадаются встречные путники. Мы киваем друг другу или коротко здороваемся, как обычно приветствуют друг друга люди при встрече в тихом и пустынном месте. Тропы размечены довольно небрежно, а может, я просто не туда смотрю. Я ощущаю крутизну склона мускулами ног Рианнон, чувствую, как учащается ее дыхание. И продолжаю восхождение.
В этот день я решил дать Рианнон почувствовать радость от того, что тебя все оставили в покое. При этом ты не лежишь в апатии на диване, не клюешь носом от скуки на уроке математики, не бродишь в ночи по спящему дому и не чувствуешь себя брошенной в комнате после того, как за тобой в раздражении захлопнули дверь. Этот покой – совершенно особое состояние, оно не имеет ничего общего с тем, что я сейчас перечислял. Ты ощущаешь только свое тело, но при этом сознание не отвлекается. Движешься целенаправленно, но без спешки. Ты в контакте не с кем-то, кто рядом с тобой, а с самой природой. Пот ручьями, все мышцы болят, но ты карабкаешься выше и выше, стараясь не поскользнуться, не упасть, не потеряться, но все равно теряешься в этом прекрасном мире.
А в конце пути – остановка. И взгляд вокруг и вниз. Одолеваешь последний крутой подъем, последние повороты тропы – и оказываешься выше всего на свете. Не сказать что с этой точки открываются удивительные виды. Не сказать что мы покорили Эверест. Но вот мы добрались сюда, на самую вершину, которую не видит никто, не считая облаков, этого воздуха и этого спокойного, ленивого солнца. Мне снова одиннадцать; и мы вместе забрались на вершину того дерева. Даже воздух здесь кажется чище, потому что, когда весь мир у тебя под ногами, дышится полной грудью. Когда рядом нет никого, отдыхаешь душой, полностью отдаваясь чувству единения с природой.
Я сажусь на камень и отпиваю воды. Я чувствую ее незримое присутствие рядом, хоть и знаю, что она где-то там, внутри. Как будто мы вдвоем сидим на этом камне и вместе переживаем весь этот восторг.
Я обедаю с ее родителями. Когда меня спрашивают, чем я сегодня занималась, я честно отвечаю. Точно знаю, что рассказываю им больше, чем рассказала бы об этом дне Рианнон.
– Похоже, тебе понравилось, – заключает мать.
– В тех местах надо быть поосторожнее, – добавляет отец.
Затем он переводит разговор на свои дела. Значит, мой рассказ просто принят к сведению и воспоминания об этом дне снова становятся только моими.
Я делаю ее домашние задания в своем лучшем стиле. Ее почту я не проверяю: а вдруг там что-то такое, чем она не захотела бы делиться со мной? Не проверяю и свой ящик. Если уж получать почту – то только от нее, такой у меня сегодня настрой. Вижу на ее ночном столике книжку, но даже не открываю: боюсь, что она не вспомнит, что уже читала, и придется ей, бедной, читать по второму разу. Что еще? Ну, пролистываю пару журналов.
Наконец приходит мысль оставить ей записку. Похоже, это единственный способ доказать, что я был в ее теле. С другой стороны, есть сильное искушение сделать вид, что ничего как раз и не было. Тогда можно будет на голубом глазу отрицать все, что она вменит мне в вину, делая свои выводы из смутных воспоминаний, что могут задержаться в ее памяти. Но мне не хочется ее обманывать. Только предельная откровенность поможет мне сохранить ее доверие.
Так что я описываю ей все. В самых первых строчках прошу постараться как можно точнее припомнить прошедший день. И сделать это, не читая дальше, чтобы мой рассказ не подменил собой ее собственные воспоминания. В письме объясняю, что оказаться в ее теле – самое последнее, что могло бы прийти мне в голову. Но я переселяюсь в другие тела не по своей воле и не управляю процессом перемещения. Рассказываю, что делал все возможное, чтобы ни в чем ей не навредить (понятно, это зависело от того, насколько верно мне удавалось оценить ситуацию), и очень надеюсь, что мне это удалось. А уж затем, ее собственным почерком, описываю наш день. Первый раз в своей жизни я пишу человеку, чье тело занимал. Это странное, но очень приятное чувство. Может быть, из-за того, что пишу-то я не кому-нибудь, а Рианнон? Уже то, что я вообще пишу эту записку, – выражение доверия и надежда, что она вызовет ответное доверие, и правдивы должны быть мы оба.
Вот что она чувствует, закрывая глаза.
А так она ощущает приближение сна.
Так чувствует прикосновение ночи.
А так звуки в засыпающем доме поют ей колыбельную.
Все это – ежевечерние пожелания спокойной ночи. Так заканчиваются все ее дни.
Я сворачиваюсь калачиком в постели, все еще не снимая одежды. Вот теперь, когда день почти закончен, мир становится уже не таким хрупким, и «эффект бабочки» сходит на нет. В моем воображении мы оба лежим в этой постели: рядом с ее телом – мое, невидимое. Мы дышим в унисон. Нам не нужно шептать, потому что на таком малом расстоянии можно разговаривать мысленно. Наши глаза закрываются одновременно. Мы чувствуем, что лежим на одних и тех же простынях, делим одно и то же ночное время. Дыхание синхронно замедляется. Мы уплываем в разные версии одного и того же сна. И засыпаем в одно и то же время, секунда в секунду.
А,
Мне кажется, я помню все. Где ты сегодня? Не хочу долго писать, лучше поговорить.
Р.
Сегодня я примерно в двух часах езды от нее и читаю это сообщение, находясь в теле Дилана Купера. Он просто помешан на хардкоре, и его комната – настоящий сад, где произрастает продукция «Apple»[13]. Память мне говорит, что когда он сильно увлекается девушкой, то специально создает шрифт, который называет ее именем.
Я сообщаю Рианнон, где нахожусь. Она тут же мне отвечает (видно, не отходит от компьютера): спрашивает, нельзя ли нам встретиться после школы. Договариваемся о встрече в том же книжном магазине.
Дилан – неисправимый бабник. Насколько я понял, на данный момент у него сразу три подружки. И весь день я стараюсь не допустить его ни до одной из них. Позже ему придется все же окончательно решить, какому шрифту отдать предпочтение.
Прихожу на полчаса раньше, но даже не пытаюсь ничего читать – нервы на пределе. Сижу разглядываю посетителей.
Она появляется в дверях, тоже раньше условленного срока. Мне не приходится вставать или махать ей. Она оглядывает зал, замечает меня и по моему взгляду тут же узнает меня.
– Привет, – говорит она.
– Привет, – отвечаю я.
– Чувствую себя, будто в тяжелом похмелье, – вздыхает она.
– Понимаю, – соглашаюсь я.
Она покупает нам кофе, и мы сидим за столом, держа чашки в руках.
Я вижу то, что заметил еще вчера: родимое пятнышко, россыпь прыщиков на лбу. Но они для меня ничего не значат и совсем не портят ее образ.
Она не выглядит ни ошеломленной, ни рассерженной. Скорее наоборот: похоже, она смирилась с тем, что произошло. Когда проходит потрясение, всегда надеешься на то, что скоро ты все поймешь. Похоже, к Рианнон уже пришло это понимание. На ее лице не видно ни тени сомнения.
– Не успев проснуться, я сразу поняла – что-то изменилось, – начинает она. – А я ведь еще не читала твоего письма. И это было не обычное нарушение ориентации, как бывает по утрам. Не было ощущения, что из моей жизни выпал день. Наоборот – как будто что-то… добавилось. Потом на глаза попалась твоя записка, я начала читать и вдруг поняла, что все это действительно было. На самом деле. Я отложила письмо, когда ты попросил пока не читать дальше, и попыталась вспомнить вчерашний день. И оказалось, что я все помню! Конечно, не те мелочи, которые никогда не задерживаются в памяти, вроде умывания или чистки зубов. Нет: я помнила, как взбиралась на гору; ланч с Джастином, обед с родителями. Помню даже, как писала сама себе эту записку. Хотя если рассуждать логически, с чего бы мне это делать? Однако мой разум не видит здесь никакого противоречия. Интересно, правда?
– А ты ощущала мое присутствие? Попробуй вспомнить.
Она качает головой:
– Вообще-то нет. То есть не так, как ты можешь себе это представить. Мне не казалось, что ты управлял моим телом или еще что. Просто было ощущение твоего присутствия. Ты был где-то рядом, со мной, но все же вне меня.
Она прерывается. Потом задумчиво произносит:
– О чем мы говорим? Просто какое-то сумасшествие!
Но мне нужно узнать больше.
– Я хочу, чтобы ты вспомнила все, – прошу я. – Похоже на то, что твое подсознание тебе подыгрывало. А может, ты подсознательно хотела оставить все в памяти.
– Не имею понятия. Но я очень рада, что так и произошло.
Мы еще говорим о вчерашнем дне. О том, как это все странно. Наконец она произносит:
– Спасибо, что не вмешивался в мою жизнь. И не раздевался. Если, конечно, ты хотел, чтобы я не запомнила, как ты подглядывал.
– Никто ни за кем не подглядывал.
– Верю. Удивительно, но я верю всему, что ты говоришь.
Кажется, она хочет еще что-то добавить.
– Продолжай, – прошу я.
– Ну, просто… ты не чувствуешь теперь, что узнал меня лучше? Потому что, вот странное дело… я чувствую, что тебя-то я стала больше понимать. Из-за того, что ты делал, а больше из-за того, чего не делал. Разве это не странно? Я считала, что есть у нас какой-то другой способ лучше узнать друг друга, что ты со временем больше узнаешь обо мне, и… но сейчас мне в это не верится.
– Я виделся с твоими родителями, – говорю я.
– Ну и как впечатления?
– Похоже, они оба любят тебя, по-своему.
Она хохочет:
– Хорошо сказано!
– Мне было приятно с ними познакомиться.
– Я напомню тебе эти слова, когда ты встретишься с ними на самом деле. Я скажу: «Мама, папа, знакомьтесь: это А. Думаете, вы видите его впервые? Вот и нет, вы его уже встречали; он как раз был тогда в моем теле».
– Я уверен, все пройдет просто великолепно.
Конечно же, мы оба понимаем, что ничего такого не будет. Я никогда не смогу познакомиться с ее родителями. В качестве отдельной личности.
Ни я, ни она не произносим это вслух. Хотя я даже не уверен, что именно об этом она думает во время возникшей паузы. Я – об этом.
– Это никогда не повторится, я правильно понимаю? – спрашивает она наконец. – Ты ведь не вселяешься дважды в одно и то же тело?
– Абсолютно точно. Это никогда не повторится.
– Не вздумай обидеться, но я действительно рада, что мне не придется теперь каждый день ложиться спать с одной мыслью: вот проснусь – а ты опять командуешь моим телом. Один раз – еще туда-сюда. Но не надо, чтобы это входило в привычку.
– Обещаю: я хочу сделать встречи с тобой – не таким, конечно, образом – одной из своих привычек.
Вот теперь мне нужно поднять вопрос, куда нам двигаться дальше из этой точки. Мы миновали прошлое, радуемся настоящему, а теперь, когда я предложу что-нибудь, мы двинемся в будущее.
– Ты видел мою жизнь, – говорит она. – А сейчас скажи, как, по-твоему, нам жить дальше.
– Мы что-нибудь придумаем, – говорю я.
– Это не ответ. Это просто надежда.
– Надежда и завела нас так далеко, не ответы на вопросы.
Она слабо улыбается:
– Позитивный взгляд.
Отпивает из чашки, и я вижу, что у нее на языке вертится следующий вопрос.
– Понимаю, это глупо, но… мне все еще интересно. Ты действительно и не парень, и не девушка? Я имею в виду, вот когда ты был в моем теле, ты не чувствовал себя… более комфортно, что ли, чем если бы был в теле какого-нибудь парня?
Меня забавляет, что она так много думает об этом.
– Я – это я, – отвечаю. – Мне всегда удобно – или не всегда, это как посмотреть. Просто я так живу.
– А когда ты с кем-нибудь целуешься?
– Да никакой разницы.
– А… занимаешься любовью?
– Слушай, Дилан не покраснел? – спрашиваю я. – Вот прямо сейчас у него не вспыхнули щеки?
– Ага, ты весь просто зарделся, – говорит Рианнон.
– Хорошая реакция. Потому что я – покраснел.
– Что, ни с кем?
– Было бы нечестно мне…
– Ни с кем!
– Развлекаешься? Очень рад за тебя.
– Извини, пожалуйста.
– Хотя… Была тут одна девушка…
– В самом деле?
– Ага. Вчера. Когда я был в твоем теле. Ты что, не помнишь? Кажется, был момент, когда ты могла бы залететь.
– Вот совсем не смешно! – давится она от смеха.
– Я всего лишь слежу за тобой, – говорю я.
Всего шесть слов, а тон разговора уже меняется. Мы становимся серьезнее. Будто ветерок подул или облачко наползло на солнце. Мы перестаем веселиться и некоторое время просто молчим.
– А… – неуверенно начинает она.
Но я не хочу слушать, что она скажет. Не хочу слышать ни о Джастине, ни о невозможности, ни о… ни о других причинах, почему нам нельзя быть вместе.
– Пожалуйста, не сейчас, – прошу я. – Давай останемся сегодня на счастливой ноте.
– Ладно, – говорит она. – Проехали.
Она спрашивает о других вещах, что я заметил за время пребывания в ее теле, и я рассказываю о родимом пятнышке, о разных людях, которых встретил в школе, о ее родителях. Сознаюсь, что вспомнил тот случай с Ребеккой, и клянусь, что это единственное воспоминание, которое я у нее подсмотрел. Я не рассказываю о своих наблюдениях по поводу Джастина, поскольку она и так помнит вчерашнее его поведение, неважно, принимает ли она его на мой или на свой счет.
Не упоминаю я и о том, что заметил легкие морщинки вокруг глаз да прыщики на лбу, потому что понимаю: она бы обеспокоилась, хотя на самом-то деле все эти мелочи лишь добавляют ей очарования.
И ей, и мне нужно торопиться домой на обед, но я не хочу ее отпускать, не добившись обещания, что мы скоро опять встретимся. Завтра. А если не завтра, то послезавтра.
– Ну как я могу отказаться? – улыбается она. – Я просто умираю от нетерпения, так хочется увидеть, кем ты станешь завтра.
Я понимаю, что она шутит, но тем не менее отвечаю так:
– Для тебя я – всегда А.
Она поднимается и целует меня в лоб.
– Знаю, – отвечает она. – Вот потому-то я и хочу с тобой снова встретиться.
Мы расстаемся на счастливой ноте.
За эти два дня я ни разу не вспомнил о Натане, но совершенно ясно, что он-то обо мне не забывал ни на минуту.
19:30, понедельник
Где же доказательства?
20:14, понедельник
Почему ты со мной не разговариваешь?
23:43, понедельник
Все это – из-за тебя. Заслуживаю я хоть каких-нибудь объяснений?
6:13, вторник
Я уже спать не могу. Все кажется, что ты вернешься. И что-нибудь мне опять сделаешь. Ты ненормальный?
14:13, вторник
Должно быть, ты дьявол. Только он бросил бы меня в такой ситуации.
2:12, среда
Да ты понимаешь, каково мне сейчас?
Я чувствую, как на меня давит груз ответственности, с которым совсем не просто справиться. Он пригибает к земле, висит гирями на ногах. И в то же самое время не дает мне вернуться к бесцельности прежней жизни. На часах – шесть утра; Ванесса Мартинес проснулась рановато. Прочитав сообщения Натана, я вспоминаю, что говорила Рианнон, чего она боялась. И понимаю, что он заслуживает по меньшей мере ответа.
Я больше не вернусь. Без вариантов. Не могу объяснить подробнее, но поверь мне на слово: такое не повторяется. Живи спокойно.
Ответ приходит через две минуты.
Кто ты? И почему это я должен тебе верить?
Понятно, что любой мой ответ почти со стопроцентной гарантией через несколько секунд появится на сайте преподобного Пула. И мне что-то не хочется сообщать ему свое настоящее имя. Но как-то назваться все-таки нужно. Это должно как-то очеловечить мой образ в его глазах, я перестану быть для него безымянным демоном, и более вероятно, что он станет относиться ко мне как к такому же человеку, как и он сам.
Меня зовут Эндрю. Ты должен мне верить, потому что я единственный, кто абсолютно точно знает, что с тобой произошло.
Его ответ полностью предсказуем:
Докажи.
Я отвечаю:
Ты ездил на одну вечеринку. Ты не выпивал. Там ты поболтал с одной девушкой. Потом она спросила, не хочешь ли ты потанцевать (танцы были устроены в подвале дома). Ты согласился. И вы с ней танцевали, почти целый час. Ты потерял ощущение времени. Ты забыл о себе. И это был один из самых фантастических моментов в твоей жизни. Не знаю, помнишь ли ты что-нибудь об этом, но верю, что придет время, когда ты будешь вот так же танцевать, и почувствуешь в этом что-то знакомое, и поймешь, что в твоей жизни уже было подобное. И это случилось в тот самый забытый тобой день. Так вернется к тебе потерянное время.
Ему все еще мало.
Но почему я там оказался?
Тут надо ответить покороче.
Тебе было необходимо поговорить с той девушкой. Именно в тот день.
Он спрашивает:
А как ее зовут?
Я не имею права вовлекать ее в свои дела. Поэтому я уклоняюсь от ответа.
Это неважно. Важно, что разговор того стоил. Тебе было так хорошо, что ты потерял ощущение времени. Вот поэтому и оказался на той обочине. Ты не пил, не курил: не было ни похмелья, ни ломки. Ты просто выпал из реальности.
Понимаю: было страшно. Уверен, это очень трудно осознать. Но такое больше не повторится.
Когда задаешь вопросы и не получаешь ответов, можно сойти с ума. Успокойся. Просто живи, как жил до этого случая.
Ну что тут можно возразить? Но он находит что.
Тебе бы полегчало, а? Если бы я отстал?
Каждый шанс, который я ему даю, каждое слово правды, что ему удается из меня выжать, облегчают груз моей вины. Я, конечно, ему сочувствую, но мне не нравится его враждебность.
Натан! По большому счету мне все равно, что ты там делаешь или не делаешь. Я же просто стараюсь помочь! Ты хороший парень, и я тебе не враг. И никогда им не был. Наши пути однажды случайно пересеклись, да. Теперь – расходятся. В общем, мне пора бежать.
Я закрываю окно и открываю другое, где может появиться что-нибудь от Рианнон. Соображаю, что пока еще не узнал, насколько далеко я сейчас от нее. Так, почти четыре часа езды. Печально. Посылаю ей письмо со своими новостями и через час получаю ответ. Она пишет, что сегодня встретиться не удастся, у нее дела. Так что мы уговариваемся на завтрашний день.
А тем временем мне предстоит схватиться с самой Ванессой Мартинес. Она бегает по утрам, каждый день – мили по две. А я уже опоздал! Сегодня ей придется удовлетвориться всего лишь одной милей, и я почти слышу, как она ругает меня на чем свет стоит. За завтраком, однако, никто не говорит ей ни слова; родители и сестра, видимо, по-настоящему ее боятся.
Вот и первый намек на то, с чем я буду сталкиваться сегодня снова и снова: Ванесса Мартинес – весьма неприятная особа.
Второе предупреждение я получаю, когда в самом начале занятий она встречается с одноклассниками. Видно, что они тоже запуганы. Конечно, все одеты по-разному, однако придерживаются одного стиля. И становится совершенно понятно, кто диктует им этот стиль.
Ванесса – отвратительная личность, и я чувствую, что и сам невольно поддаюсь ее дурному влиянию. Каждый раз, когда появляется возможность сказать какую-нибудь гадость, все поворачиваются и смотрят на нее. Даже учителя. А я чувствую это, и с моего ядовитого языка всегда готово сорваться очередное ехидное замечание. Я уже отметил всех, кто одет не так, как им предписано, и вижу, как легко мне было бы порвать этих девиц на куски.
Лично мне все эти подлые мыслишки глубоко чужды. И вот странное дело: когда я сдерживаюсь и не даю Ванессе высказаться, нет ощущения, что окружающим от этого становится легче. Мне кажется, они даже разочарованы. Им просто скучно. А ее мерзкие комментарии их развлекают, доставляют какое-то порочное удовольствие.
Бойфренд Ванессы, качок Джефф, решает, что у нее начались критические дни. Синтия, лучшая подруга и приближенная, участливо справляется, не умер ли у нее кто. Они чувствуют неладное, но никогда не смогут догадаться об истинной причине. И конечно же, никто и не подумает, что Ванесса одержима дьяволом. Скорее наоборот: им покажется, что дьявол взял на сегодня выходной.
Глупо было бы пытаться исправить ее, уж это я понимаю. Можно, конечно, сбежать сегодня из школы и записаться на работу в бесплатную столовую для бездомных. Но я более чем уверен, что если она завтра туда заявится, то первым делом поднимет на смех тряпки этих самых бедолаг, а потом обругает и сам суп. Лучшее, что можно придумать, это поставить ее в смешное положение, чтобы любой мог потом уколоть.
Так что я даже не пытаюсь как-то на нее воздействовать. Просто смиряю на один день ее мерзкий нрав. Пытаться заставить злого человека вести себя прилично – очень утомительное занятие. Просто физически ощущаешь сопротивление его натуры и понимаешь, почему ему гораздо легче оставаться таким, каким уродился.
Я хочу рассказать обо всем Рианнон. Когда случается что-нибудь необычное, первое, что приходит мне в голову, – поделиться с ней. Это самый верный признак любви.
Приходится писать письмо, но, кажется, мне уже недостаточно виртуальных писем. Надоело довольствоваться одними только словами. Да, они могут донести смысл, но они не передают чувства. Писать ей – не то же самое, что говорить и видеть, как она слушает меня. Читать ответы на экране – не то же самое, что читать их на ее лице. Конечно, информационные технологии – великая вещь, я всегда это признавал. Но теперь такое вот высокотехнологичное общение начинает казаться мне каким-то выхолощенным, что ли, бездушным. Я хочу быть там, с ней, и это желание начинает меня пугать. Удобства связи на расстоянии быстро теряют свое значение теперь, когда я чувствую, что быть рядом с ней – гораздо приятнее.
Так и знал, что Натан опять напишет.
Ты не можешь уйти сейчас. У меня еще остались вопросы.
У меня не хватает духу сказать ему, что нельзя так относиться ни к людям, ни к миру в целом. Вопросы остаются всегда. Каждый ответ влечет за собой новые и новые вопросы. Единственная возможность не сойти с ума – оставить некоторые из них без ответа.
На следующий день меня зовут Джордж, и я всего лишь в сорока пяти минутах езды от Рианнон. Она связывается со мной и пишет, что сможет выйти из школы во время ланча.
А вот мне проделать подобное было бы крайне затруднительно, потому что Джордж получает домашнее образование.
Мать и отец Джорджа – домоседы, поэтому он и его два брата тоже все время проводят дома. Комната, которую в большинстве домов назвали бы игровой, в семье Джорджа носит название школьной. Родители даже поставили там три парты; судя по виду, они достались им от школы начала прошлого века, с одним общим классом. Встают здесь рано. Нас будят в семь, и в ванную мы ходим по графику. Мне удается улучить минутку и связаться с Рианнон. Читаю ее сообщение и отправляю свое: мол, посмотрим, как пойдут дела. Ровно в восемь мы уже за партами; отец занимается где-то в другой комнате, а мать принимается за наше обучение.
Сканируя память Джорджа, я узнаю, что он в жизни не видел никакой другой классной комнаты. Причиной всему борьба родителей против методов, которые использовала воспитательница детского сада при обучении старшего брата. Не могу себе представить, что же это могли быть за методы, если они навсегда отвратили целую семью от школьного образования. Память Джорджа не дает ответа – он и сам не знает. Зато пожинает плоды.
Прежде я уже учился на дому. Моими родителями бывали увлеченные люди, они и сами увлекали своих детей игрой и учебой. Они оборудовали специальную комнату, чтобы их детям было где играть и развиваться. Сегодняшний случай – особый. У матери Джорджа стальной, несгибаемый характер. А говорит она ну очень медленно, впервые в жизни с таким сталкиваюсь.
– Мальчики… сегодня… мы поговорим… о событиях… которые… привели… к… Гражданской… войне.
Братья давно с этим смирились. Они сидят и смотрят прямо перед собой, всем своим видом выражая полное внимание.
– Президентом… Юга… был… человек… по имени… Джефферсон… Дэвис[14].
Мне не хочется сидеть здесь в заложниках, особенно зная, что спустя несколько часов меня будет ждать Рианнон. И вот через часок я решаю использовать тактику Натана: начинаю забрасывать ее вопросами.
А как звали жену Джефферсона Дэвиса?
Сколько штатов было тогда в Конфедерации?
Каковы были потери в битве при Геттисберге?
Линкольн собственноручно написал свою Геттисбергскую речь или ему помогали?
И еще дюжины три подобных вопросов.
Братьям, видно, кажется, что я нанюхался кокаина, а мать волнуется и суетится, потому что ей приходится каждый ответ искать в справочнике.
– Джефферсон… Дэвис… был… дважды женат… Его… первая жена… Сара… была дочерью… президента… Закари Тейлора…[15] Но Сара… умерла… от малярии… через… три месяца… после… свадьбы… Он женился… второй раз…
И далее целый час в том же духе. Наконец я прошу разрешения сходить в библиотеку поискать книги по данной теме.
Она с облегчением кивает.
Учебный день в разгаре, поэтому в библиотеке я один. Библиотекарша меня знает, а значит, знает, из какой я семьи. Ко мне она относится по-доброму, но о матери отзывается довольно резко. Отсюда я делаю вывод, что воспитательница детского сада – не единственная персона в городе, чьей работой недовольна моя мать.
Сажусь за компьютер и сообщаю Рианнон адрес библиотеки. Потом беру с полки «Кормежку»[16] и пытаюсь вспомнить, на какой странице закончил чтение в прошлый раз, когда брался за эту книгу некоторое время назад. Сажусь за стол у окна и начинаю следить за проезжающими машинами, хотя и знаю, что Рианнон появится не раньше чем через два часа.
Затем на часок отбрасываю свою одолженную жизнь и заменяю ее книжной. С тем и застает меня Рианнон; я так увлечен чтением, что в первый момент даже не замечаю ее появления.
– Гм! – слышу вдруг ее голос.
– Привет, – отвечаю я.
– Читателей здесь больше нет, вот я и подумала, что это ты.
Я не могу удержаться: искушение слишком велико.
– Простите? – отрывисто бросаю я.
– Это ведь ты, правда?
Придаю лицу Джорджа максимально растерянное выражение:
– Я вас знаю?
Теперь и она начинает сомневаться:
– Ой, извините. Просто я, э-э, должна была тут кое с кем встретиться.
– А как он выглядит?
– Я, мм, вообще-то не знаю. Мы договорились, э-э, в Сети.
Я хмыкаю:
– А разве тебе не надо сегодня в школу?
– А
– Я не могу. У меня здесь встреча с одной очаровательной девушкой.
Она награждает меня уничтожающим взглядом:
– Ну ты и придурок!
– Извини, я просто…
– Ты самый настоящий… придурок.
Она всерьез рассердилась; да, пошутил, называется.
Я вскакиваю на ноги.
– Рианнон, ну прости, пожалуйста!
– Не надо было так делать. Это нечестно.
И она начинает от меня пятиться!
– Такое больше не повторится, обещаю.
– Просто не могу поверить, что у тебя хватило наглости со мной так поступить. Посмотри мне в глаза и повтори, что обещаешь.
Я смотрю ей в глаза:
– Обещаю.
Кажется, она удовлетворена, но не до конца.
– Ладно, верю, – говорит она. – Но ты все равно придурок, пока не доказал обратное.
Мы дожидаемся, пока библиотекарь отвлекается на что-то, и выскальзываем за дверь. Я беспокоюсь, нет ли какого правила, по которому она обязана сообщать о самовольной отлучке обучающихся на дому. Я знаю, что мать Джорджа через два часа явится за ним, поэтому времени у нас не так уж и много.
Мы отправляемся в китайский ресторан. Если сотрудникам ресторана и кажется, что в это время нам бы надо быть в школе, они оставляют эти мысли при себе. Рианнон сообщает свежие новости: Стив и Стефани опять поругались, но ко второму уроку помирились, а я рассказываю, как был Ванессой.
– Я знаю много таких, как она, – задумчиво говорит Рианнон, когда я заканчиваю свой рассказ. – И самые опасные из них те, у кого это хорошо получается.
– Подозреваю, что Ванесса – настоящий мастер.
– Ну, я рада, что мне не пришлось с ней встретиться.
Мы прижимаемся коленями под столом. Я беру ее руки в свои, тоже под столом. Но разговор продолжается как ни в чем не бывало. Мы вроде и не замечаем, что там, где мы касаемся друг друга, кажется, и кровь бежит быстрее.
– Прости, что назвала тебя придурком, – кается она. – Просто мне ведь и так тяжело. Я была совершенно уверена, что не ошиблась.
– Я и в самом деле вел себя как придурок. Я все время забываю, что ты ко мне еще не привыкла. А для меня-то это норма.
– Джастин иногда так делает. Притворяется, что я не говорила того, что ну вот только что ему сказала. Или разыгрывает целый спектакль, а потом издевается, когда я попадаюсь на удочку. Я просто ненавижу эту его манеру.
– Ну прости!
– Да ладно, все нормально. Я имею в виду: он не единственный, кто так себя со мной ведет. Наверное, есть во мне что-то такое, что забавляет людей. Я и сама бы так делала – дурачила бы их, если бы мне это хоть раз пришло на ум.
Я вынимаю из подставки палочки для еды.
– Что ты придумал? – спрашивает Рианнон.
Выкладываю из палочек гигантское сердце и засыпаю получившийся контур сахарином из пакетиков. Потом с торжественным видом указываю на это сердце.
– Это, – говорю я, – только одна девяностомиллионная часть того, что я чувствую к тебе.
Рианнон смеется.
– Постараюсь не принимать это персонально на свой счет, – говорит она.
– То есть как? – спрашиваю я. – Это символ моей любви, очень даже персональной.
– Сделанный из заменителя сахара?
Я хватаю пустой пакетик и запускаю в нее.
– У меня тут припасены не только символы! – воинственно кричу я.
Она подбирает палочку и взмахивает ею, как мечом. Я беру другую, и начинается дуэль.
В самый разгар схватки приносят наконец еду. Я отвлекаюсь на мгновение и пропускаю хороший укол в грудь.
– Убит! – возглашаю я.
– Кто из вас заказывал цыпленка «му-шу»? – спрашивает официант.
Во время ланча мы продолжаем смеяться и поддразнивать друг друга. Официант – настоящий мастер своего дела, из тех, что умеют долить воду в опустевший бокал так, что ты этого и не заметишь.
В конце он приносит нам печенья-гаданья. Рианнон аккуратно разламывает свое и хмурится, прочитав, что написано на клочке бумажки.
– Это не предсказание, – говорит она, показывая мне бумажку.
У ВАС ПРЕЛЕСТНАЯ УЛЫБКА, гласит текст.
– Ага.
– Я верну его.
Я в ужасе поднимаю брови… по крайней мере, пытаюсь. Кажется, удается выглядеть так, будто меня вот-вот хватит удар.
– А ты часто возвращаешь печенья-гаданья?!
– Никогда. Сегодня – первый раз. Я имею в виду, в этом китайском ресторане…
– Сотрудники халатно относятся к своим профессиональным обязанностям!
– Ты совершенно прав.
Она подзывает официанта, объясняет затруднение, и он понимающе кивает. Через некоторое время он приносит для нее еще полдюжины печений.
– Мне нужно только одно, – говорит она. – Подождите минутку.
Мы с официантом внимательно следим, как она ломает свое второе печенье. На этот раз у нее на лице появляется прелестная улыбка.
Она показывает нам обоим бумажку.
СКОРО ВАС ЖДЕТ ПРИКЛЮЧЕНИЕ.
– Прекрасная работа, сэр, – благодарю я его.
Рианнон подталкивает меня, и я читаю свое предсказание. Оно такое же, как у Рианнон.
Я не отсылаю обратно печенье.
Мы возвращаемся в библиотеку, имея еще полчаса в запасе. Библиотекарь знает, что мы отлучались, но не говорит ни слова.
– Итак, что бы мне такое почитать? – спрашивает Рианнон.
Я показываю ей «Кормежку». Рассказываю о «Книжном воре»[17]. Прошу поискать «Уничтожь все машины»[18] и «Первый день на Земле»[19]. И объясняю, что эти книги все годы были моими неизменными спутниками, следовали за мной изо дня в день. Я менялся, а они – нет.
– А как насчет тебя? – спрашиваю ее. – Что ты мне посоветуешь?
Она берет меня за руку и ведет к детским книгам. Секунду осматривается, а потом направляется к переднему стеллажу. Я вижу там книжку в зеленой обложке, и мои ноги подкашиваются от ужаса.
– Нет, только не это! – вскрикиваю я.
Но она тянется совсем не за зеленой книжкой. Ее цель – «Гарольд и волшебный карандаш»[20] .
– И что ты имеешь против «Гарольда»? – спрашивает она.
– Извини. Я думал, ты хотела достать «Щедрое дерево»[21].
Рианнон смотрит на меня, как на ненормального:
– Я просто
– Слава богу! – вздыхаю я с облегчением. – Если бы
– Большего идиотизма в истории литературы не было, – позволяет себе замечание Рианнон. Потом ставит «Гарольда» на место и подходит ко мне ближе.
– Любовь не нуждается в доказательствах, – произношу я и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее.
– Ты прав, – шепчет она, уже почти касаясь моих губ.
Это невинный поцелуй. Мы и не собираемся присаживаться на детские пуфики и целоваться всерьез. Тем не менее на нас будто выливают ушат холодной воды, когда на пороге появляется мать Джорджа и выкрикивает его имя. Она выглядит потрясенной и рассерженной.
– Это еще что такое? – требует она ответа.
Я думаю, что это относится ко мне, но когда она добирается до нас, то набрасывается прямо на Рианнон:
– Я не для того растила сына, чтобы он путался со всякими шлюхами.
– Мама! – кричу я. – Оставь ее в покое!
– Джордж, немедленно в машину! Сейчас же!
Я знаю, что делаю ему только хуже, но мне уже на все наплевать. Я не оставлю Рианнон наедине с ней.
– Да успокойся же ты, – пытаюсь я ее остановить, при этом мой голос неожиданно срывается на какой-то писк. Потом я оборачиваюсь к Рианнон и говорю, что свяжусь с ней позднее.
– Ты вообще не увидишь ее больше никогда! – заявляет его мать, а я даже чувствую некоторое удовлетворение оттого, что мне осталось прожить под ее началом всего каких-то часов восемь.
Рианнон, благослови ее боже, посылает мне воздушный поцелуй и шепчет, что придумает, как нам сбежать куда-нибудь на выходные. А мать Джорджа в буквальном смысле слова хватает его за ухо и тащит к выходу.
Мне смешно, а от этого все становится только хуже.
Я – как Золушка наоборот. Я танцевал с принцессой, а теперь вернулся домой мыть туалеты. Такое мне назначено наказание: туалеты, ванные комнаты, мусорные ведра – все это сегодня мое. Достаточно неприятное занятие, но еще муторнее его делают бесконечные нотации матери. Каждые несколько минут она прерывает мою работу и добавляет еще что-нибудь на тему «плотского греха». Надеюсь, подсознание Джорджа не воспримет и не запомнит ее запугиваний. Мне хочется с ней поспорить, объяснить, что понятие «плотский грех» – просто дополнительный способ давления на человека. Если ты отказываешь ему в праве на удовольствия, ты получаешь возможность им управлять. Не могу даже сосчитать, сколько раз и в скольких самых разнообразных формах применялся ко мне этот метод воспитания. Но я не вижу никакого греха в поцелуе. Грех – в его осуждении.
Но матери Джорджа я, конечно, ничего этого не говорю. Если бы она была моей постоянной матерью – сказал бы. Если бы все последствия обрушились на меня одного – сказал бы. Но я не могу подставлять Джорджа. Я и так уже вмешался в его жизнь. Надеюсь, изменил ее в лучшую сторону, но, может, и наоборот.
О контакте с Рианнон и думать нечего. Придется ждать до завтра.
После того как вся грязная работа закончена, отец Джорджа вносит свою лепту в процесс моего воспитания, добавляя еще порцию нравоучений. Похоже, его накрутила жена. Спать меня отправляют рано, что мне только на руку – есть возможность подумать в тишине. Если то, что Рианнон все запомнила, – моя заслуга, то сейчас у меня получится оставить Джорджу ложные воспоминания об этом дне. Вот и лежу в кровати, придумываю ему альтернативную версию событий. Итак: он вспомнит, что ходил в библиотеку и встретил там девушку. Она будет из другого города, а в библиотеку попадет потому, что ее там высадит мать, которая приедет в этот город повидаться со своей бывшей коллегой. Девушка спросила его, что он читает, и завязался разговор. Потом они сходили пообедать в китайский ресторан и прекрасно провели там время. Девушка ему понравилась, он ей – тоже. Они вернулись в библиотеку, еще поговорили о «Щедром дереве»; их потянуло друг к другу, они поцеловались. Как раз в это время и вошла мать. Вот чему она помешала. Неожиданному, но тем не менее чудесному приключению.
Девушка потом исчезла. Они не называли друг другу своих имен. Он понятия не имеет, где она живет. Все произошло случайно, и случайно же открылось.
Я оставляю ему мечту. Может быть, это и жестоко, но есть у меня робкая надежда, что эта мечта поможет Джорджу вырваться из затхлого мирка его дома.
На следующее утро мне везет больше. Родители Суриты в отъезде, а сама она оставлена на попечение своей девяностолетней бабушки. Бабушке же все равно, чем она занимается, лишь бы не мешала ей смотреть любимые передачи по кабельному каналу. Я всего в часе езды от Рианнон, и, чтобы все не закончилось вызовом к директору за бесконечные пропуски занятий, мы договариваемся встретиться после школы в «Клевере».
У нее полно планов.
– Родителям я сказала, что останусь у Ребекки, а всем остальным – что на выходные уезжаю к бабушке; так что теперь я свободна как ветер. Сегодня я действительно буду у Ребекки, а завтра… на завтра я придумала, куда мы поедем.
Я говорю, что этот план мне нравится.
Мы идем в парк. Гуляем, забираемся на гимнастическую стенку, разговариваем. Я вижу, что в женском теле нравлюсь ей меньше, но не заостряю внимание на этой мелочи. Она со мной, ей весело, и это все, что мне нужно.
О Джастине мы не вспоминаем. Как не говорим и о том, где я окажусь завтра. Мы не говорим о главном: как жить дальше.
Отключаемся от всего и наслаждаемся только друг другом.
Ксавье Адамс и представить себе не мог, что в эту субботу его планам суждено поменяться самым кардинальным образом. На двенадцать часов назначена репетиция, но как только он выходит из дома, сразу звонит режиссеру и говорит, что подхватил грипп. Думает, что за сутки придет в норму. Режиссер – человек понимающий, к тому же в «Гамлете» Ксавье играет Лаэрта и в пьесе хватает сцен, не требующих его присутствия. Так что Ксавье на сегодня свободен… и он тут же отправляется к Рианнон.
Она оставила мне инструкции, как ее найти, но не сказала, куда же я в конце концов попаду. Почти два часа я еду на запад, в глубь штата Мэриленд. Наконец дорога приводит меня к маленькой хижине, укрывшейся в самой гуще леса. Если бы перед ней не стояла машина Рианнон, я бы решил, что безнадежно заблудился.
Она ждет меня в дверях. Выглядит возбужденной и счастливой. Я по-прежнему не представляю, где нахожусь.
– Сегодня ты просто красавец, – сообщает она, когда я подхожу ближе.
– Папа – французский канадец, мама – креолка, – говорю я. – Но по-французски не понимаю ни слова.
– На этот раз не выскочит откуда-нибудь твоя мама?
– Не должна.
– Отлично. Значит, никто меня за это не убьет.
И она горячо целует меня. Я отвечаю ей с таким же пылом. И неожиданно наши тела начинают говорить за нас. Мы перешагнули порог, мы уже в хижине. Но я не вижу комнаты: я вижу только ее, чувствую только вкус ее губ, прижимаюсь к ней, а она прижимается ко мне. Она срывает с меня куртку, мы скидываем обувь, она толкает меня. Я запинаюсь о край кровати, и мы неуклюже заваливаемся на постель. Я оказываюсь внизу, она обхватывает меня за плечи, и поцелуй длится, длится и длится. Горячее дыхание, жар наших нагих тел (рубашки сброшены!), смех, счастливый шепот… Я чувствую, как бесконечность тихо открывается, и вот она уже прикоснулась к нам самым нежным своим касанием.
Наконец я отрываюсь от нее и смотрю ей в лицо. Она замирает и смотрит в лицо мне.
– Привет, – говорю я.
– Привет, – отвечает она.
Я глажу ее лицо, провожу пальцами по ключицам. Она гладит меня по плечам, по спине.
Впервые я оглядываюсь по сторонам. В хижине всего одна комната; удобства, скорее всего, где-нибудь на задворках. По стенам развешаны оленьи головы, они смотрят на нас сверху стеклянными глазами.
– Где мы? – спрашиваю я Рианнон.
– Это охотничий домик моего дяди. Он сейчас в Калифорнии, и я решила, что можно спокойно вломиться сюда без приглашения.
Оглядываюсь: окна вроде бы целы.
– Ты именно вломилась?
– Ну, у меня есть запасной ключ.
Ее рука пробегает по островку волос на моей груди и замирает у сердца. Я нежно поглаживаю ее талию.
– Какой гостеприимный домик! – улыбаюсь я.
– А прием гостей еще не окончен, – отвечает она. И мы вновь прижимаемся друг к другу.
Я позволяю ей вести. Я позволяю ей расстегнуть пуговицу на моих джинсах. Потом позволяю расстегнуть молнию. Потом смотрю, как она сама снимает лифчик. Я следую за ней, я подчиняюсь, и с каждым движением напряжение нарастает. Как далеко все зайдет? Как далеко все должно зайти?
Я понимаю, что наша нагота должна что-то означать. Я знаю, что нагота – это и высшая степень доверия друг другу, и желание близости одновременно. Мы заходим так далеко, когда нам больше нечего скрывать. Я хочу ее. И она хочет меня. Но я боюсь.
Наши движения, поначалу лихорадочные, постепенно замедляются, и мы движемся, словно во сне. На нас уже нет никакой одежды, мы прикрыты только простынями. Хоть это и не мое тело, но она хочет его.
А я чувствую себя обманщиком.
Вот что меня гнетет. Вот в чем причина моих колебаний. Сейчас я здесь, я с ней. Но завтра меня может с ней не быть. Сегодня я могу наслаждаться близостью, вот прямо сейчас. Но что будет завтра, я не знаю. Завтра меня здесь не будет.
Я хочу спать с ней. Я хочу спать рядом с ней!
Но хочу проснуться завтра утром тоже рядом с ней.
Мое тело готово. Я вот-вот взорвусь. Когда Рианнон спрашивает, хочу ли я ее, я знаю, как бы оно ответило.
Но я отказываюсь. Я говорю, что мы не должны. Пока нельзя. Не сейчас.
Хотя спрашивала она искренне, все же мой ответ ее удивляет. Она отстраняется и вглядывается в мое лицо.
– Ты серьезно? Я хочу, правда. Если ты думаешь обо мне, то не волнуйся. Я… подготовилась.
– Мне кажется, мы не должны.
– Ну хорошо, – бормочет она, отодвигаясь еще дальше.
– Дело не в тебе, – говорю я ей. – И не потому, что я не хочу.
– Да почему же, почему?
– Я чувствую, что это неправильно.
Похоже, мой ответ ее сильно обидел.
– О Джастине я сама побеспокоюсь, – резко отвечает она. – Сейчас здесь только ты и я. Это совсем другое.
– Но здесь не только ты и я. Есть еще Ксавье.
– Ксавье?
Я показываю на себя:
– Это же – Ксавье.
– Вот оно что…
– Он никогда раньше этого не делал, – виновато объясняю я. – Мне кажется, что это как-то неправильно… ну, если это у него в первый раз, а он даже и не узнает. Я как будто лишаю его чего-то важного.
Я понятия не имею, девственник он или нет. И не собираюсь проверять его память. Просто это выглядит достаточно правдоподобной причиной для отказа и не задевает ее гордость.
– Вот оно что… – повторяет Рианнон. Она снова придвигается ко мне и уютно устраивается у меня под боком: – Значит, ты думаешь, он бы возражал?
Тело реагирует должным образом. Тоже приятно, конечно, но все же это не то.
– Я поставила будильник, – бормочет Рианнон. – Можно поспать.
Мы лежим, тесно прижавшись друг к другу, и медленно проваливаемся в сладкую дрему. Наши сердца бьются в унисон, все тише и тише. Нам спокойно и уютно в этом коконе, будто свитом из нашей близости, мы блаженствуем, постепенно становясь единым целым, и наконец засыпаем.
Просыпаемся не от звонка будильника. Это шум крыльев пролетающей за окном стаи птиц и хлопанье ставней от налетевшего ветра. Приходится напоминать себе, что обычные люди желают того же: удержать мгновение, продлить его. Хотят, чтобы моменты, подобные этому, длились и длились бесконечно.
– Я знаю, мы не должны говорить об этом, – вдруг вырывается у меня. – Но скажи, почему все же ты с ним? – Даже не знаю, – отвечает она. – Раньше мне казалось, что я нашла ответ. Но сейчас уже не знаю.
– А кто у тебя был самым любимым? – спрашивает она.
– Самым любимым?
– Какое тело? Чьей жизнью ты бы хотел еще пожить?
– Как-то раз я был в теле одной слепой девочки, – вспоминаю я. – Мне было одиннадцать, может, двенадцать. Не знаю, можно ли это назвать моей любимой жизнью, но за один тот день я узнал о людях больше, чем иным удается узнать за целый год. Я понял тогда, как много из того, что мы узнаем о мире, зависит от случайности; как глубоко субъективен наш личный опыт. И дело не в том, что остальные мои чувства обострились. Я хочу сказать, что мы учимся жить в той действительности, в которой очутились волей обстоятельств. Мне пришлось тогда напрячь все силы. А для нее это было обычной жизнью, другой она не знала.
– Закрой глаза, – шепчет Рианнон.
И я закрываю. И она тоже закрывает глаза.
Будильник просто надрывается. Я не хочу, чтобы мне напоминали о времени.
Мы не включали свет, и, когда за окном начинает темнеть, наша комнатка тоже погружается в сумерки. Ночь еще не наступила, и мы пока видим друг друга.
– Я буду ждать тебя здесь, – говорит она.
– Завтра я вернусь, – твердо обещаю я.
– Я бы прекратил все это, – с тоской произношу я. – Если бы мог, я бы отказался от всех этих перемещений. Только чтобы остаться сегодня с тобой.
– Но это не в твоих силах, – печально говорит она, – я понимаю.
Само время становится моим будильником. Каждый взгляд на часы напоминает мне, что уже давно пора уходить. Репетиция закончилась. И даже если Ксавье после нее обычно уходит куда-нибудь с приятелями, все равно скоро ему нужно вернуться домой. И конечно же, не позже полуночи.
– Я буду ждать тебя, – говорит она.
Я встаю с постели. Одеваюсь, забираю свои ключи и закрываю за собой дверь. Оборачиваюсь. Я все время оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Даже когда нас разделяют стены. Даже когда нас разделяют мили. Я оборачиваюсь. Я всегда смотрю в ее сторону.
Я просыпаюсь и с минуту не могу даже сообразить, кто я. Понимаю только, что у меня есть тело и это тело наполнено болью. Все мысли какие-то вялые, голова ничего не соображает. Я поднимаю веки, и свет ударяет мне в глаза с такой силой, что я едва не теряю сознание.
– Дана! – слышу я чей-то голос. – Уже полдень!
А мне все равно, какое сейчас время суток. Мне вообще на все наплевать. Единственное желание – чтобы унялась наконец эта проклятая боль.
Хотя лучше бы она осталась. Потому что, когда боль отступает, меня начинает сильно тошнить.
– Дана, а ну просыпайся. То, что у тебя постельный режим, еще не значит, что можно дрыхнуть целый день.
Открыть глаза удается только с четвертой попытки. И я их уже не закрываю, хотя свет в спальне кажется мне ярче солнечного.
Во взгляде матери Даны и печаль, и злость.
– Через полчаса придет доктор П., – говорит она. – Думаю, тебе будет нужна ее помощь.
Я изо всех сил пытаюсь докопаться до своих воспоминаний, но все мои нейроны как будто застыли в смоле.
– И после всего, что нам пришлось пережить, ты откалываешь такие номера… ну просто не хватает слов. Ты не видела от нас ничего, кроме заботы. И так-то ты нам отплатила прошлой ночью? Как ты себя ведешь? Все, с нас с отцом хватит. Наше терпение кончилось.
Что такого наделала Дана прошлой ночью? Я помню, что был с Рианнон. Помню, что домой пришел, будучи еще Ксавье. Поговорил по телефону с его друзьями. Узнал у них, как прошла репетиция. Но я не могу вспомнить, чем занималась эта Дана. Ее телу сейчас не до воспоминаний.
Не в таком ли положении сейчас и Ксавье? У него тоже в голове пустота?
Надеюсь, что нет. Иначе это было бы ужасно.
– У тебя полчаса на то, чтобы умыться и одеться. И не жди, что я буду тебе помогать.
Мать Даны громко хлопает дверью, и этот звук болью отдается во всем теле. Как только начинаю шевелиться, возникает ощущение, что я оказался под водой на глубине двадцати миль. А когда пытаюсь подняться, меня охватывает настоящий приступ кессонной болезни. Чтобы сесть в постели, приходится буквально ползти спиной по спинке кровати, а как только я отрываюсь от нее, тут же теряю равновесие.
Вообще-то мне сейчас до лампочки и доктор П., и ее родители. Насколько я понимаю, Дана сама виновата в том, что с ней случилось, и заслуживает своих неприятностей. Это сколько же надо было выпить, чтобы дойти до такого состояния! Причина того, что я встаю с постели, – не в Дане. Я поднимаюсь потому, что где-то рядом с этим городом одиноко сидит в охотничьем домике Рианнон и ждет меня. Не имею понятия, как я выберусь отсюда, но я просто должен это сделать.
Я едва доползаю по коридору до ванной. Включаю воду и с минуту стою под душем, вообще забыв, зачем сюда пришел. Льющаяся вода – просто звуковой фон для моего измученного тела. Наконец вспоминаю и включаюсь в действительность. Душ немного взбадривает меня, но все же недостаточно. В любой момент я могу рухнуть прямо в ванну и тут же заснуть, заткнув пяткой слив, лейся там вода или не лейся.
Я снова добираюсь до комнаты Даны, бросаю полотенце на пол и что-то натягиваю на себя. Здесь нет ни компьютера, ни мобильника. С Рианнон мне отсюда не связаться. Понимаю, что надо бы обыскать дом, но мне сейчас даже думать – и то тяжело. Нужно сесть. Нужно лечь. И закрыть глаза.
– Вставай сейчас же!
Приказ звучит так же резко, как и недавнее хлопанье дверью, только раздается в два раза ближе. Я открываю глаза и вижу отца Даны; он очень сердит.
– Пришла доктор П., – подхватывает голос матери из-за его спины, немного более примирительно. Может, она все же меня жалеет, а может, просто не хочет, чтобы отец совершил убийство при свидетелях.
Интересно: а если мое плохое самочувствие – результат не одного лишь жестокого похмелья? И эта докторица пришла просто по вызову к больной? Но когда она присаживается рядом, я не замечаю при ней никакого медицинского чемоданчика. Только ноутбук.
– Дана, – мягко произносит она.
Я поднимаю на нее глаза. Даже выпрямляюсь в постели, хотя голова тут же начинает болеть.
Она поворачивается к родителям.
– Все нормально. Не оставите нас одних?
Им не приходится повторять дважды.
Память совсем не работает. Я знаю, что все воспоминания – за этой толстой стеной, но как до них добраться?
– Не хочешь рассказать, что же произошло? – спрашивает доктор П.
– Ума не приложу, – отвечаю я. – Ну ничего не помню.
– Тебе так плохо?
– Да, просто ужасно.
Она спрашивает, давали ли мне родители тиленол, и я отвечаю, что нет, после того, как я проснулась, – не давали. Она на секунду выходит из комнаты, а когда возвращается, то приносит мне две таблетки и стакан воды. Пытаюсь проглотить таблетки. С первой попытки не удается, давлюсь ими и смущаюсь. Во второй раз получается лучше, допиваю оставшуюся воду. Доктор выходит долить стакан, давая мне время подумать. Думать не получается. Мысли еле ворочаются в голове, все такие же вялые и нескладные.
Она возвращается, сразу начинает спрашивать:
– Ты разве не понимаешь, отчего твои родители так на тебя сердиты?
Чувствую себя довольно глупо, но притворяться не могу.
– Я и в самом деле не знаю, что же я такого натворила, – выдавливаю из себя. – Я не вру. И хотела бы, да не могу.
– Ты была на вечеринке у Камерона. – Она внимательно смотрит на меня, проверяя, не начинаю ли я вспоминать. Когда же не видит на моем лице ни тени мысли, продолжает: – Ты просто сбежала на нее без спросу. И когда ты там появилась, сразу принялась накачиваться спиртным. Ты выпила очень много. Твои друзья, по вполне понятным причинам, были озабочены твоим состоянием. Но они тебя не останавливали. Они сделали такую попытку, только когда ты собралась ехать домой.
У меня такое чувство, будто нахожусь в конце очень, очень длинного дома, а моя память – в самой дальней от меня комнате. Я знаю, что в памяти все есть. И знаю, что доктор не лжет. Но я ничего этого не помню.
– Я вела машину?
– Да, вела, хотя тебе и не разрешали. Ты украла у отца ключи.
– Я украла у отца ключи, – громко произношу я, надеясь, что это хоть как-то поможет мне вспомнить.
– Когда ты уже шла к машине, тебя пытались остановить. Но ты ничего не желала слушать. Они старались тебя… ну, задержать. Ты на них набросилась. Обзывала разными нехорошими словами. А когда Камерон попробовал отобрать у тебя ключи…
– Что я сделала?
– Ты укусила его за руку. Вырвалась и сбежала.
Должно быть, так чувствовал себя Натан. На следующее утро.
Доктор П. продолжает рассказывать:
– Твоя подруга Лайза позвала твоих родителей. Они примчались сразу же, но немного опоздали. Когда твой отец почти тебя догнал, ты уже успела забраться в машину. Он кинулся тебя останавливать, и ты его чуть не переехала.
– Я чуть не задавила своего отца?!
– Далеко тебе уехать не удалось. Ты была так пьяна, что не смогла сдать назад по подъездной дорожке, и все закончилось в соседнем дворе. Ты врезалась в баскетбольную стойку. К счастью, никто не пострадал.
Я выдыхаю с облегчением. При этом не перестаю рваться в память Даны, стараясь отыскать в ней хоть что-то.
– Дана, мы хотим узнать только одно: зачем тебе это понадобилось. После того, что случилось с Энтони… Зачем?
Энтони. Мой брат.
Мой погибший брат.
Брат, который умер, сидя рядом со мной.
Рядом со мной, на пассажирском сиденье.
Потому что я попала в аварию.
Потому что я напилась.
Он погиб из-за меня.
– О боже! – выкрикиваю я. – Боже, боже!
Сейчас я вижу это. Его окровавленное тело. Я начинаю визжать.
– Все хорошо, – пытается успокоить меня доктор П. – Все уже в прошлом.
Но это не так.
Совсем не так.
Доктор П. дает мне что-то более сильное, чем тиленол. Я пытаюсь сопротивляться, но это бесполезно.
– Мне нужно сказать Рианнон… – Мой язык начинает заплетаться. Я не хочу этого говорить. Как-то само вырывается.
– Кто это – Рианнон? – спрашивает мать у отца.
Мои веки опускаются. Они не успевают получить ответ.
Память начинает возвращаться во сне. Когда я опять просыпаюсь, многое уже вспоминается. Не самые последние минуты: я все равно еще не помню, как Дана садилась в машину, как чуть не переехала отца и как врезалась в стойку. Наверное, к тому моменту она полностью отрубилась. Но все, что было до этого, теперь вспомнилось. Как она приехала на вечеринку. Как пила все, что наливали. А чувствовала себя при этом все лучше и лучше. Как-то легче становилось. Заигрывала с Камероном. Еще выпивала. И ни о чем не думала. Отрезала напрочь все воспоминания.
И мне, как и ее родителям, как и доктору П., хочется спросить Дану: зачем она все это делала? Я не могу понять причину ее поведения, даже находясь в ней самой. Потому что тело не желает отвечать.
Я не чувствую ни рук ни ног. Мне как-то удается спустить ноги с постели, оторваться от кровати. Нужно обязательно отыскать компьютер или телефон.
Когда я добираюсь наконец до двери, то оказывается, что она заперта. Где-то здесь должен быть ключ, но его забрали.
Дана заперта в собственной комнате.
Вот теперь, когда я все вспомнил, они хотят, чтобы Дана до дна испила чашу своей вины.
А хуже всего то, что это действует.
Я кричу, чтобы принесли воды. Через минуту мать приносит стакан. Она выглядит полностью сломленной. Дочь довела ее до крайности.
– Вот, попей, – грустно говорит она.
– А можно мне выйти? – спрашиваю я. – Мне нужно для занятий кое-что поискать в Интернете.
Она качает головой:
– Если только попозже. После обеда. Сейчас ты займешься другим: доктор П. хочет, чтобы ты записала на бумаге все свои ощущения.
Мать уходит, не забыв запереть за собой дверь. Я отыскиваю лист бумаги и ручку.
«Я чувствую полную беспомощность», – вывожу я первую строчку.
И останавливаюсь. Потому что это пишет не Дана. Это пишу я.
Голова болит уже не так сильно, и тошнота тоже проходит. Хотя стоит мне только представить, что Рианнон сейчас сидит одна, в лесу, как меня опять начинает подташнивать.
Я обещал ей! Знал, конечно, что всегда есть риск, но ведь обещал же!
И вот подтверждение, что верить моим обещаниям – слишком рискованно.
Что на меня нельзя ни в чем положиться.
Мать Даны приносит ланч, как будто дочь – инвалид. Я уныло благодарю. И нахожу наконец те слова, которые давно бы следовало найти.
– Прости меня, мама, – говорю я. – Мне правда очень, очень жаль!
Она кивает, и я понимаю: то, что я сейчас говорю, – совершенно для нее недостаточно.
Должно быть, Дана слишком часто повторяла это раньше, и в какой-то момент (скорее всего, прошлой ночью) мать просто перестала ей верить.
Когда я спрашиваю, где отец, мать говорит, что он чинит машину.
Они решают, что завтра Дане надо идти в школу, а потом договориться со своими друзьями о возмещении ущерба. На компьютере поработать можно, но только с учебными целями. Все время, пока я что-то там сочиняю, они сидят за моей спиной.
Связаться с Рианнон совершенно невозможно.
Возвращать мне мобильник тоже никто не собирается.
Я так ничего и не вспомнил из того, что случилось прошлой ночью. Остаток вечера я провожу в безуспешных попытках разглядеть хоть что-нибудь в пустоте. И такое впечатление, что пустота не менее пристально вглядывается в меня.
Я собирался подняться пораньше, где-то около шести, чтобы отправить письмо Рианнон и все ей объяснить. У меня еще теплится надежда, что она не стала меня ждать целый день и через некоторое время все же уехала.
Мои планы рушатся: меня будят чуть раньше пяти утра.
– Майкл, пора вставать!
Мать Майкла говорит извиняющимся тоном; сегодняшнее мое пробуждение ничуть не похоже на вчерашнее.
Видимо, нужно собираться в бассейн или еще на какую-нибудь тренировку, чтобы успеть до школы. Однако, не ступив и шагу, я запинаюсь о чемодан.
Слышу, как в соседней комнате мать будит моих сестер.
– Просыпайтесь, сони, пора ехать на Гавайи! – с воодушевлением покрикивает она.
Гавайи.
Сканирую память: да, действительно, этим утром мы должны отправиться на Гавайи. Старшая сестра Майкла там выходит замуж, и его родители решили взять недельный отпуск.
А для меня дело не обойдется одной неделей. Ведь возвратиться в наши края я смогу лишь в теле того шестнадцатилетнего подростка, которому именно в этот день нужно лететь в Мэриленд. Можно неделями безрезультатно кочевать из тела в тело. Месяцами!
Такого совпадения может вообще никогда не произойти.
– За нами заедут через сорок пять минут! – напоминает отец Майкла.
Мне ни в коем случае нельзя ехать.
В гардеробе у Майкла – одни майки с символикой хеви-метал. Я натягиваю на себя первую попавшуюся, потом влезаю в джинсы.
– Служба безопасности заглянет тебе во все дырки. Ты как будто специально нарываешься, – ехидно комментирует мой внешний вид одна из сестер, когда я прохожу мимо нее по коридору.
Я все еще не решил, что же мне делать.
У Майкла нет водительских прав, поэтому не имеет смысла красть у родителей машину. Свадьба сестры состоится не раньше пятницы; значит, по крайней мере, я не подвергаю Майкла опасности опоздать на нее. Хотя – кого я обманываю? Даже если бы свадьба была назначена на сегодняшний вечер, я все равно бы никуда не полетел.
Я прекрасно понимаю, что у Майкла из-за меня будет куча неприятностей. Пишу свою записку, не переставая перед ним извиняться, и оставляю ее на кухонном столе.
Дальше все – проще некуда.
Подождав, пока все соберутся наверху, я выхожу на улицу через заднюю дверь.
Можно вызвать такси, но есть опасность, что родители будут звонить во все местные таксопарки и спрашивать, не заказывал ли недавно машину какой-нибудь несовершеннолетний рокер. До Рианнон мне добираться часа два, не меньше. Я сажусь на первый попавшийся автобус и спрашиваю водителя, как быстрее доехать до города, где живет Рианнон. Он смеется и говорит, что лучше всего – на машине. Я отвечаю, что на машине у меня не получится, и тогда он советует ехать сначала в Балтимор, а уже оттуда прямым рейсом туда, куда мне нужно. Дорога отнимает у меня часов семь.
От центра города до школы – почти миля. Когда я прихожу туда, занятия еще не закончились. И снова никому нет дела до бегущего вверх по лестнице здоровенного, лохматого и потного парня в майке группы «Metallica»[22].
С тех пор как я прожил день в теле Рианнон, я немного помню расписание ее занятий. Кажется, сейчас у нее должны быть спортивные игры. Захожу в спортзал – пусто. Значит, надо искать на спортплощадках, за школьным зданием. Выхожу из школы и вижу: на одной из них играют в софтбол. Позиция Рианнон – на третьей базе.
Краем глаза она замечает меня. Машу ей рукой. Неясно, понимает ли она, что я – это я. Оглядываюсь вокруг. Я здесь как прыщ на ровном месте: меня видно отовсюду, особенно тренерам. Поэтому возвращаюсь обратно к школе и прислоняюсь к входной двери. Ну, стоит себе какой-то лодырь – и пусть себе стоит, привычное зрелище.
Рианнон подходит к тренеру и что-то ему говорит. Тот сочувственно кивает и ставит на базу другого игрока. Рианнон идет к школе. Я отступаю назад, внутрь, и жду ее в спортзале.
– Привет, – говорю я, лишь только она появляется в дверях.
– Где тебя черти носили? – в ответ напускается она на меня.
Не помню, чтобы она когда-нибудь так злилась. Так злятся, когда чувствуют себя преданными, и не просто одним человеком, а целым миром.
– Меня заперли на ключ, – начинаю я оправдываться. – Ужас, что было. Даже к компьютеру не давали подойти.
– А я тебя ждала, – с горечью произносит она. – Я проснулась. Убрала постель. Поела чего-то. И стала ждать. Антенна на моем мобильнике то появлялась, то пропадала, так что я подумала, что ты из-за этого не можешь до меня дозвониться. От скуки даже начала читать старые журналы про охоту и рыбалку – ничего другого там не нашлось. А потом услышала чьи-то шаги. Я так обрадовалась! И когда кто-то начал топтаться у двери, я кинулась ее открывать. Ага, размечталась! Это был вовсе не ты, а какой-то дедушка лет восьмидесяти. Он принес убитого оленя. Не знаю, кто из нас двоих больше удивился. Я так просто завизжала. А его вообще чуть удар не хватил. Я была, конечно, не голая, но почти. Так стыдно! А он даже не извинился. Сказал, что я нарушила частное владение. Я объясняю, что Арти – мой дядя, а он и слушать не хочет. Похоже, меня спасло только то, что у нас с дядей одна фамилия. Вот так я и стояла там, в одном белье и с удостоверением личности в руках. А у него самого руки все в крови! Еще он сказал, что скоро здесь будут и другие охотники. Увидев мою машину, он было решил, что это кто-то из них подъехал.
Самое-то главное: я все еще надеялась, что ты придешь. Поэтому и не уезжала. Оделась и сидела там все время, пока они потрошили этого бедного оленя. Они уже уехали – а я все жду. Промаялась до самой темноты. Кровью воняло просто жутко, но я никуда не уходила.
А ты так и не явился.
Я рассказываю ей о Дане. Потом – о Майкле, о том, как я сбежал из его дома.
Она немного смягчается. Но это еще не все.
– Как мы будем жить? – горько спрашивает она. – Как?
Если бы я знал, что ответить! Если бы этот ответ существовал!
– Иди ко мне, – говорю я. И крепко обнимаю ее. Это единственный ответ, который я могу ей дать.
Мы стоим так с минуту, и ничто не предвещает бури. Когда распахивается дверь в спортзал, мы отодвигаемся друг от друга, но уже поздно. Я думаю, что это тренер или какая-нибудь ее одноклассница пришли с занятий. Но дверь открывается другая, со стороны школы. Из коридора в спортзал входит Джастин.
– Что за черт? – раздельно произносит он. – Что. За. Черт?
Рианнон пытается объяснить.
– Джастин… – начинает она. Но он ее резко обрывает:
– Линдси послал мне эсэмэску, что ты себя плохо почувствовала. Вот я и собрался проверить, все ли у тебя в порядке. Вижу, все уже прошло. И попробуй только слово вякнуть.
– Прекрати! – вскипает Рианнон.
– Что прекратить, сучка? – рычит он и идет на нас.
– Джастин, – пытаюсь я вмешаться.
Он поворачивается ко мне:
– А тебе, братан, вообще слова не давали.
Не успеваю я открыть рот, как он уже бьет мне в лицо. Его кулак врезается мне прямо в переносицу, и я валюсь на пол как подкошенный.
Рианнон вскрикивает и пытается помочь мне подняться. Джастин хватает ее за руку.
– Всегда знал, что ты шлюха, – рявкает он.
– Да прекрати ты наконец! – кричит она.
Джастин отпускает ее, подскакивает ко мне и начинает бить ногами.
– Это твой новый хахаль? – орет он. – Ты любишь его?
– Нет! Я не люблю его! – визжит она в ответ. – И тебя не люблю!
На очередном замахе я перехватываю его ногу и резко дергаю. Он с грохотом падает на пол. Теперь-то, кажется, он должен успокоиться, думаю я. Но нет, Джастин еще не навоевался. Он изворачивается и бьет меня носком ботинка в подбородок. Трещат зубы.
Как раз в это время я слышу свисток: должно быть, закончилась игра, потому что через тридцать секунд в зал начинают заходить девушки в спортивной форме. Завидев побоище, они тревожно галдят и ахают. Одна из них подбегает к Рианнон, дабы убедиться, что с ней все в порядке.
Джастин поднимается и снова пытается меня пнуть, просто чтобы все видели, какой он герой. Удар приходится вскользь, и я, уклоняясь от него, тем же движением встаю на ноги. Хочется врезать ему, да побольнее, но я, честно сказать, не знаю приемов.
К тому же пора мне смываться отсюда. Они довольно быстро сообразят, что я не из этой школы. И, несмотря даже на то, что в этой драке я выгляжу явным проигравшим, вполне могут натравить на меня полицию за драку и незаконное проникновение на чужую территорию.
Я делаю шаг к Рианнон. Ее подруга пытается встать между нами, но Рианнон жестом показывает, что все в порядке.
– Кажется, пора сматываться, – говорю я ей. – Встретимся в «Старбаксе», как в тот, первый, раз. Когда сможешь вырваться.
Кто-то хватает меня за плечо. Джастин, хочет развернуть к себе лицом. Не любит бить в спину, видишь ли.
Знаю, что надо бы повернуться к нему. Дать в зубы, если удастся. Но вместо этого я выворачиваюсь из его захвата и сбегаю. Он за мной не погонится. Ему веселее наслаждаться видом удирающего врага.
У меня вовсе нет намерения покидать Рианнон, да еще плачущую. Но я именно это и делаю.
Возвращаюсь на автобусную остановку, захожу в телефонную будку и вызываю такси. Пятьдесят долларов – и я в «Старбаксе». Раньше я был здоровенным, лохматым и потным парнем в майке с «Металликой». Сейчас я выгляжу примерно так же, если не считать того, что меня избили и я весь в ссадинах и синяках. Заказываю черный кофе и оставляю в ящичке для чаевых двадцать долларов. Всем сразу становится наплевать на мой внешний вид, и я могу сидеть здесь сколько угодно.
В туалете немного привожу себя в порядок. Потом усаживаюсь за столик и жду.
Жду.
И жду.
Она приходит только около шести.
Не извиняется. Не объясняет, почему так задержалась. Она даже не сразу подходит к моему столику. Сначала останавливается у стойки и берет себе кофе.
– Мне это действительно нужно, – говорит она, присаживаясь. Я понимаю, что она имеет в виду только кофе, а не что-либо другое.
А я пью уже четвертую чашку и доедаю вторую лепешку.
– Спасибо, что пришла, – говорю я. Это выходит у меня довольно церемонно.
– Я еще подумывала: а может, не приходить? – отвечает она. Так, не очень серьезно. Потом приглядывается к моим синякам. – Ты как вообще?
– Да нормально все.
– Забыла, как тебя сегодня зовут?
– Майкл.
Она снова окидывает меня внимательным взглядом:
– Бедный Майкл! Мне кажется, он немного не так представлял себе этот день.
– Мы оба с ним представляли не так.
Кажется, мы говорим не о том, что нас действительно волнует. Надо двигаться ближе к теме.
– Ну что? Все закончилось? Между вами?
– Да. Так что, думаю, ты добился, чего хотел.
– Как-то некрасиво все получилось, нельзя так улаживать дела, – говорю я. – А ты – ты разве этого не хотела?
– Ну да. Но не с таким скандалом. Не на глазах у всех.
Я хочу погладить ее по лицу, но она отстраняется. Я опускаю руку.
– Ты освободилась от него наконец, – примирительно говорю я.
Она качает головой. Я снова сказал что-то не то.
– Я все забываю, как мало ты разбираешься в подобных вещах, – печально говорит она. – Как ты неопытен. Я вовсе не освободилась от него, А. Порвав с кем-то отношения, ты не освобождаешься от этого человека. Я все еще связана с Джастином сотнями нитей. Просто у нас больше не будет свиданий, вот и все. На то, чтобы освободиться от него полностью, уйдут годы.
– Наверное, мне надо было лететь на Гавайи? – с грустным видом спрашиваю я.
В ее взгляде появляется нежность. Вопрос, конечно, тупой, но она понимает, в чем его смысл.
– Нет, не надо было. Я хочу, чтобы ты оставался здесь.
– С тобой?
– Да, со мной. Всякий раз, когда сможешь.
Хотел бы я обещать большее, но знаю – это зависит не от меня.
Мы стоим на тонкой, туго натянутой проволоке. Вниз не смотрим, но и шевельнуться боимся.
Через мобильник Рианнон мы узнаем расписание рейсов на Гавайи, и, когда убеждаемся, что родителям Майкла никак уже не успеть запихнуть его в самолет, Рианнон везет меня к нему домой.
– Расскажи еще о той своей вчерашней девушке, – просит она.
И я рассказываю. Под конец моей истории ей становится так грустно, что я решаю поведать о других своих днях и жизнях. Более счастливых. Вспоминаю, как пели мне колыбельные, как водили в зоопарк и в цирк, где мне очень понравились слоны. О своих первых и не очень первых поцелуях, о бойскаутских ночевках и о том, как смотрел ужастики. Таким способом я даю ей понять, что, как ни неопытен я в некоторых вещах, у меня все же как-то получалось иметь свою жизнь.
Дом Майкла все ближе и ближе.
– Ведь завтра мы встретимся? – спрашиваю я.
– Да, я тоже хотела бы тебя увидеть, – отвечает она. – Хоть мы с тобой и знаем, что не все зависит от нашего желания.
– Тем не менее я надеюсь на лучшее.
– Я тоже, – вздыхает она.
Мне хочется поцеловать ее на ночь, а не на прощанье. Но когда мы наконец приезжаем на место, она не делает попытки поцеловать меня. Я не хочу ее принуждать и проявлять инициативу. И просить ее тоже не хочу, боюсь: а вдруг откажет? Так мы и расстаемся: я благодарю ее за то, что подвезла, и все. И так многое остается невысказанным!
Я не сразу иду домой. Брожу вокруг, тяну время. К дверям подхожу только после десяти. Узнаю у Майкла, где лежит запасной ключ, но не успеваю его достать, как дверь открывается. На пороге – его отец.
Он стоит и молча рассматривает меня. Я прямо под лампой, и ему все прекрасно видно.
– Так и тянет выбить из тебя все дерьмо, – медленно цедит он. – Но похоже, кто-то другой уже постарался, и на славу.
Мать и сестры отправились на Гавайи, а отец остался дожидаться меня. Надо как-то объяснить свой поступок, хотя бы в качестве извинения. И я предлагаю ему такой трогательный вариант: мне кровь из носу нужно было сходить на один концерт, а предупредить его заранее просто не было возможности. Мне ужасно неудобно, что я так серьезно навредил Майклу. И по мере того как я излагаю свою сказку, это неудобство все растет, потому что его отец ведет себя гораздо менее злобно, чем можно было ожидать, учитывая все обстоятельства. Однако я теперь крепко сижу на крючке: плата за переоформление билетов будет вычитаться из моих денег на карманные расходы весь следующий год, а когда мы будем на Гавайях, мне придется заниматься только тем, что связано со свадьбой. И никак иначе. А виноватым я буду всю дальнейшую жизнь. Мою вину смягчает только то, что в кассе нашлись билеты на завтрашний день.
Все оставшееся до полуночи время я занимаюсь тем, что придумываю Майклу воспоминания о концерте, лучше которого он не увидит уже никогда. Это единственное, что приходит мне в голову: внушить ему мысль, что все его грядущие неприятности того стоили.
Я еще не успел открыть глаза, а уже понимаю: Вик мне нравится. По биологическим признакам пола он женщина, но по сути своей – мужчина. И живет он в соответствии со своей истинной природой, ну совсем как я. Он знает, кем хочет быть. Большинству наших сверстников незачем об этом задумываться. Перед ними не стоит проблема выбора. А если хочешь жить согласно своей природе, прежде всего тебе предстоит пройти долгий и мучительный процесс ее постижения.
У Вика сегодня много хлопот. Надо сдать контрольные по истории и математике. Еще репетиция рок-группы, которую он ждет с большим нетерпением. И под конец – свидание с девушкой по имени Дон.
Я поднимаюсь с постели, одеваюсь, забираю ключи и сажусь в машину.
Но когда доезжаю до места, где нужно сворачивать к школе, просто еду дальше прямо.
До Рианнон добираться больше трех часов. Я послал ей сообщение, что еду. И не стал дожидаться ответа, боясь получить отказ.
По дороге просматриваю куски из воспоминаний Вика и узнаю, как труден был его путь к познанию себя. Мало что в жизни по тяжести может сравниться с рождением в неподходящем тебе теле. Пока я рос, я сталкивался с этой проблемой много раз, хотя и всего на один день. И пока не научился легко приспосабливаться ко всем перипетиям своей странной жизни и не примирился с ней, некоторые из превращений вызывали у меня чувство протеста. Например, я любил носить длинные волосы и жутко возмущался, когда вдруг просыпался с короткой стрижкой. Порой я внутренне чувствовал себя девушкой или, наоборот, парнем, и эти ощущения не всегда соответствовали моему реальному телу. Тогда я еще доверял мнению людей, утверждавших, что я обязательно должен быть либо девочкой, либо мальчиком. Никто даже не намекал, что существует и другая вероятность, а сам я был слишком мал, чтобы думать самостоятельно. Еще не пришло время понять, что в смысле пола я и не то и не другое, а скорее и то и другое.
Ужасно, когда тебя предает собственное тело. И ты одинок, потому что не можешь никому об этом рассказать. Ощущаешь какое-то несоответствие между собой и телом, в котором родился, и знаешь, что в этом противостоянии победителей не будет. И все же борешься изо дня в день, и это истощает твои силы. А если даже стараешься не обращать внимания, то устаешь от самих стараний.
С родителями Вику, скажем прямо, повезло. Хочет дочка носить джинсы вместо юбки, играть в машинки вместо кукол – пусть. И только когда дочка подросла, ей исполнилось десять лет, они поняли, что их ребенку нравятся девочки. И лишь спустя еще какое-то время Вик смог признаться, хотя бы самому себе, что нравятся они ему как мальчику. Что ему было предназначено родиться мальчиком или, по крайней мере, жить как мальчик, в том неопределенном состоянии между девочкой с мальчишескими ухватками и мальчиком в девичьем облике.
Отец принял новость довольно спокойно и даже в чем-то поддерживал Вика. С матерью сложнее. Она не противилась желанию Вика жить так, как ему было суждено, но в то же время ей довольно долго пришлось привыкать к мысли, что вместо дочери у нее сын. Некоторые из друзей и подруг Вика, несмотря на сложный возраст – им было по тринадцать-четырнадцать лет, – тоже отнеслись к нему с пониманием. Других же это сильно встревожило, причем девочек больше, чем мальчиков, для которых эта странная девчонка всегда была своим парнем, они и не думали о ней как о девочке. В этом смысле для них ничего не изменилось.
Дон все время была где-то рядом. Они знакомы с детского сада, вместе пошли в начальную школу. Дружили, но не сказать чтоб были близкими подругами. Когда же они поступили в среднюю школу, Вик стал водиться с ребятами, которые пишут стишки и потом засовывают их куда подальше, в то время как Дон больше привлекали те, кто сразу тащит свои творения в редакции литературных журналов. Активная общественница, классный казначей, участница дебатов – и парень себе на уме, участник набегов на круглосуточные магазины. Вик никогда бы не обратил на нее внимания, даже и не подумал бы о такой возможности, если бы первой этого не сделала она.
Но она его заметила. Он всегда был в поле ее зрения, и неизменно взгляд Дон обращался к нему. Когда она закрывала глаза, ложась спать, последние мысли всегда были о нем. Она долго не могла понять, к кому ее влечет: то ли к парню, то ли к девушке, и в конце концов решила, что на самом деле это неважно. Ей нравился Вик. А тот ничего не замечал.
Потом она не раз рассказывала Вику, что ей наконец просто надоело терпеть. У них было достаточно общих друзей и подруг, которые могли бы прощупать почву, но Дон решила – рисковать так рисковать – действовать самостоятельно. И вот как-то раз, приметив, что парни снова собрались на дело, она прыгнула в машину и отправилась вслед за ними. Ее надежды оправдались: Вик прогуливался у входа в магазин, в то время как его приятели работали в отделах. Дон подошла к нему и поздоровалась. Поначалу Вик не понял, с чего бы вдруг Дон стала заговаривать с ним и почему она так нервничает. Потом до него постепенно дошло, в чем дело, и оказалось, что он тоже не прочь закрутить с ней роман. Когда друзья Вика выскочили наконец из магазина, он помахал им на прощанье рукой и остался с Дон. А та даже не вспомнила о своей задумке соврать, что ей было нужно что-то купить в этом магазине. Дон была готова стоять так и разговаривать с Виком часами, если бы тот не предложил пойти выпить кофе. С этого у них все и началось.
Их отношения развивались не гладко, но в основе всегда оставалось одно: Дон воспринимала Вика таким, каким тот хотел быть. Несмотря на то что родители Вика и его приятели и посторонние не могли не видеть в нем ту, которой он больше не желал быть, Дон видела в нем только его самого. Никакой неопределенности. Перед ней была вполне конкретная, ясная и понятная личность.
Пока я анализирую и сопоставляю все эти воспоминания, я чувствую горячую благодарность и страстное желание любить! И эти чувства, конечно, не Вика: они мои собственные. Этого я хочу добиться от Рианнон и это хочу подарить ей.
Но как я смогу заставить ее разглядеть за неопределенностью меня, если и тела у меня считай что нет, а жизнь такова, что нам никогда не удастся связать свои судьбы друг с другом.
Я подъезжаю к школе во время последнего перед перерывом на обед урока и оставляю машину на обычном месте.
Сегодня я знаю, в каком классе занимается Рианнон. Встаю у дверей и жду звонка на перемену. Когда урок заканчивается, я вижу, как она выходит из класса в окружении других учеников: разговаривает со своей Ребеккой. Меня она пока не замечает; идет, не поднимая глаз. Двигаюсь за ней следом по коридорам и все гадаю, кто я: призрак ее прошлого, настоящего или все же будущего? Наконец Ребекка сворачивает в сторону, и я получаю возможность поговорить с ней наедине.
– Привет, – говорю я.
И вот он, этот момент: как обычно, перед тем как повернуться ко мне, мгновение она колеблется. Потом оборачивается, и опять же: вот оно, узнавание.
– Привет, – вздыхает она. – Это ты. И почему я уже не удивляюсь?
Не сказать что я мечтал о таком приветствии, но все же оно вполне объяснимо. Когда мы встречаемся наедине, я – ее любовь, а в школе – только нарушитель спокойствия.
– Поедим вместе? – предлагаю я.
– Пожалуй, – соглашается она. – Только сразу предупреждаю: потом мне нужно обязательно вернуться обратно.
Я отвечаю, что принял к сведению.
Мы идем молча. И я замечаю, что люди смотрят на нее по-разному. Некоторые – вполне доброжелательно, большинство же – с откровенной насмешкой.
Она видит это.
– Все знают, что я рокерская подстилка, – усмехается она. – И конечно, уже успела переспать со всей «Металликой». С одной стороны, это забавно, а с другой – вроде как и нет. – Она оглядывает меня с головы до ног: – Ты, однако, выглядишь абсолютной противоположностью себе вчерашнему. Даже не представляю, с кем я имею дело сегодня.
– Меня зовут Вик. Биологически я женщина, хотя чувствую себя мужчиной.
Рианнон опять вздыхает:
– Я и представить себе не могу, что это означает.
Начинаю было добросовестно объяснять, но она отмахивается.
– Давай уйдем из школы, ладно? И иди чуть поодаль. Кажется, так пока будет лучше.
Мне ничего не остается, как согласно кивнуть.
Мы отправляемся в закусочную, где всем посетителям за девяносто, а самое популярное, по-видимому, блюдо – яблочное пюре. Явно не место для сбора школьной тусовки.
Как только мы занимаем столик и делаем заказ, я спрашиваю ее о последствиях вчерашнего скандала.
– Не буду врать, что Джастин так уж расстроился, – начинает она. – К тому же недостатка в желающих его утешить не наблюдается. Я чуть не плачу от умиления! А Ребекка меня просто потрясла. Если бы была такая профессия – дружеский пиар, то она стала бы в ней асом, клянусь. Она так легко проглотила мою версию того небольшого происшествия.
– Что же ты ей наплела?
– Ну, я сказала, что Джастин – болван, а с тем рокером и не было ничего, мы просто стояли и разговаривали.
Первое я не стал бы опровергать, но второе утверждение даже для меня звучит слабовато.
– Извини, что так мерзко все получилось, – вырывается у меня.
– Да, хуже и быть не могло. Но давай уж наконец перестанем без конца извиняться друг перед другом. Иначе у нас каждая фраза будет начинаться с «извини…».
Теперь я слышу в ее голосе смирение, но не могу пока решить, с чем же она в действительности смирилась.
– Значит, ты девушка, которая на самом деле – парень? – меняет она тему.
– Что-то вроде того. – Я чувствую, что у нее нет желания углубляться.
– И долго ты сюда добирался?
– Часа три.
– И что ты сегодня пропускаешь?
– Пару контрольных да свидание с подружкой.
– И ты думаешь, это честно?
Секунду я озадаченно хлопаю глазами.
– О чем ты? – спрашиваю я наконец.
– Послушай, – начинает втолковывать она, – я очень рада, что ради меня ты проделал весь этот путь. Рада, не вру! Но я не спала почти всю ночь и сейчас злая, как собака, а когда получила утром твое сообщение, то подумала: а честно ли мы себя ведем? Не по отношению к тебе или ко мне, а ко всем тем людям, чьи жизни ты… посещаешь.
– Рианнон, но я всегда очень осторожно…
– Знаю, знаю. И всего лишь на один день. Но что, если именно сегодня должно было произойти что-то совершенно неожиданное? Что, если ее подружка именно сегодня решила устроить Вик грандиозный сюрприз, какой-нибудь вечер со свечами? Или ее напарница по лабораторным занятиям откажется работать без нее? А если… ну, не знаю. Что, если столкнутся машины, а она, по идее, должна была оказаться поблизости, чтобы спасти ребенка?
– А, вот в чем дело. – Мне становится легче. – Как тебе другой вариант: а что, если именно
– Но разве жизнь Вика не на первом месте?
– Это еще почему?
– Да потому, что ты у него лишь временный гость.
Возразить тут, конечно, нечего, однако от Рианнон я совсем не ожидал услышать ничего подобного. Она делает попытку сгладить неловкость, чтобы слова не звучали обвинением.
– Прости, я не хотела сказать, что твоя жизнь не так важна, как ее. Ты ведь знаешь, я так не думаю. Сейчас ты единственный, кого я люблю больше всего на свете.
– Да неужели?
– Что значит «неужели»?
– Вчера вот ты сказала, что не любишь меня.
Она мгновенно соображает, о чем речь:
– Я имела в виду того рокера, а не тебя.
Разговор оказывается не таким уж неприятным, как я подумал вначале. Хотя все сложные моменты никуда не делись.
Приносят наш заказ, но Рианнон, похоже, не до еды. Она сидит и задумчиво макает ломтики картошки в кетчуп.
– Я тоже люблю тебя, – говорю я ей.
– Знаю, – отвечает она. Вид у нее, однако, не очень радостный.
– Мы справимся со всем, что нас ждет. В самом начале отношений никогда не бывает все гладко. У нас пока черная полоса. Это ведь не пазл, где детали картины складываются единственным образом. В отношениях между людьми все по-другому. Эти детали нужно притирать и приспосабливать друг к другу, пока не соберется правильный рисунок.
– А твоя деталь меняет форму каждый день, – справедливо замечает она.
– Только внешнюю.
– Я понимаю. – Она наконец съедает один ломтик. – Правда, похоже, мне еще нужно поработать над своей частью картины. Сейчас все слишком закрутилось. И то, что ты здесь, только добавляет сложности.
– Я уйду, – обещаю я. – Как только поедим.
– Я этого не хочу. Но думаю, так нужно.
– Понимаю, – соглашаюсь я, действительно понимая, что она имеет в виду.
– Очень рада, – улыбается она. – А теперь расскажи об этом своем будущем свидании, о своей подружке. Хотелось бы знать, кому сегодня повезет больше, чем мне.
С утра я послал Дон эсэмэску, что в школе меня сегодня не будет, но на свидание я приду. После ее тренировки по хоккею на траве мы встретимся и пообедаем.
Я возвращаюсь домой, когда Вик обычно приходит из школы. Сижу в своей комнате и весь дрожу от волнения, как всегда у меня и бывает перед свиданиями. В шкафу у Вика обнаруживается целая куча разнообразных галстуков. Значит, обожает их носить. Подбираю элегантный набор одежды, может быть, слишком для него элегантный. Хотя если я правильно представляю себе Дон, думаю, она бы одобрила мой выбор.
Оставшееся до свидания время сижу в онлайне. От Рианнон – ничего. Натан прислал еще восемь сообщений. Их я даже не открываю. Перехожу на плейлист Вика и слушаю его любимые песни. Я часто пользуюсь этим способом, чтобы узнавать новые интересные композиции.
Еще нет и шести, а я уже в нетерпении топчусь у дверей. Довольно странно, что я так жду этой встречи. Можно списать все на эмоции Вика: если бы он сейчас контролировал свое тело, не сомневаюсь, чувствовал бы себя так же. Но это же мои ощущения, я не могу чувствовать его эмоции! Похоже, я с каждым днем все сильнее хочу стать частью чего-то реального.
Дон меня не разочаровывает. Ей очень нравится, как выглядит сегодня Вик: вместо «элегантно» она говорит, что он сегодня просто
Приходится работать как скорострельный пулемет, ныряя в память Вика и тут же выскакивая обратно, чтобы успевать реагировать на известные им обоим вещи, как это делал бы он. Вик абсолютно правильно судит о ней: она легко и естественно принимает его таким, каков он есть. Это так чудесно! И много не болтает. Все остается между ними.
Я, конечно, понимаю, что их обстоятельства отличаются от наших с Рианнон. Я не Вик, а Рианнон не Дон. Но меня так и тянет на аналогии. Какая-то часть меня хочет, чтобы мы так же легко и свободно смогли выйти за пределы общепринятого. Я жажду такой же страстной и беззаветной любви.
Они обе приехали на своих машинах, но Вик по просьбе Дон едет за ней до дома, просто чтобы проводить ее до двери и должным образом поцеловаться на прощанье. Я нахожу это очень милым, и вот мы идем под ручку вверх по внешней лестнице. Не имею понятия, дома ли ее родители, но если ей все равно – то мне тем более. Мы подходим к их сетчатой двери и мнемся там какое-то время, похожие на жениха с невестой, какими их показывают в фильмах пятидесятых годов. Наконец Дон обнимает меня и крепко целует. Я отвечаю ей не менее страстно, и мы движемся теперь не к двери, а к кустам. Она тянет меня назад, в сторону от света, и я ощущаю ее всю, целиком, это чувство такое сильное, что я просто теряю голову, или, вернее, теряю связь с воспоминаниями Вика и становлюсь самим собой, и мои губы шепчут:
Вечером я получаю сообщение от Рианнон:
А,
Как-то нескладно сегодня у нас получилось, но это потому, что все сейчас выходит нескладно. Дело не в тебе и не в наших отношениях. Просто все так совпало. Думаю, ты понимаешь меня.
Попробуем еще раз. Но наверное, в школе больше не будем встречаться. Все же как-то тяжело на душе. Давай после занятий? И там, где ничто не будет напоминать о моей прежней жизни. Где будем только мы с тобой. Все время ломаю голову, как так устроить, чтобы наша картинка сложилась.
С любовью,
Р.
На следующий день я встаю не по будильнику. Я просыпаюсь и вижу перед собой мать (чью-то – или свою); она тихонько сидит на краешке моей кровати и смотрит на меня. Я вижу, что ей жалко меня будить, но эта жалость ничто по сравнению с тем, что творится в ее душе. Она слегка касается моей ноги.
– Пора вставать, – тихо говорит она, явно желая максимально облегчить мне этот процесс. – Я повесила твою одежду на дверцу шкафа. Мы выедем минут через сорок пять. Отец… он очень горюет. Нам всем тяжело. Но он – он переживает больше всех, так что просто… не мешай ему, хорошо?
Пока я слушаю ее, мне не удается сосредоточиться на памяти тела и я не имею представления ни кто я такой, ни что здесь вообще творится. Когда же она уходит – а я вижу на дверце черный костюм, – картина выстраивается.
Умер мой дедушка, и я скоро поеду на первые в своей жизни похороны.
Я говорю матери, что мне надо договориться с друзьями насчет домашнего задания, и спешу к компьютеру сообщить Рианнон, что у меня, похоже, не получится увидеть ее сегодня. Как я понимаю, служба затянется часа на два как минимум. Но и вечером я вряд ли смогу вырваться.
Отец все утро провел в спальне. Он появляется на пороге моей комнаты как раз в тот момент, когда я отсылаю письмо. Он выглядит не просто печальным – он почти ослеп от горя. И горечь утраты не только в его глазах, она оставляет свою печать на всем его теле, сквозит во всех его движениях. На шее криво висит плохо повязанный галстук.
– Марк, – говорит он рыдающим голосом. –
Это мое имя, но из его уст оно звучит не то как заклинание, не то как крик отчаяния. Я не знаю, что ему ответить.
В комнату входит мать.
– О дорогой!
На секунду она обнимает отца, потом поправляет ему галстук. Оборачивается ко мне и спрашивает, скоро ли я соберусь. Я подчищаю за собой в компьютере, выключаю его и говорю, что осталось только обуться.
Мы едем молча. По радио передают новости, но после третьего повтора мы перестаем к ним прислушиваться. И мне кажется, все мы заняты одним и тем же: перебираем в памяти воспоминания о дедушке Марка.
Судя по моим воспоминаниям, мы с ним нечасто разговаривали. Вспоминаются бесконечные рыбалки, когда мы молча и торжественно сидим в лодке и следим за поплавками. Или праздничные обеды в День благодарения, где дедушка – во главе стола: он священнодействует над индейкой с таким видом, будто это его наследственное право. Когда я был совсем маленьким, он водил меня в зоопарк. Я запомнил, как он тоном знатока рассказывал мне о львах и медведях. Я не вспомню сейчас ни этих львов, ни медведей, а только впечатление о них, которое он создал.
Бабушка умерла, когда я был так мал, что еще не имел понятия о том, что такое смерть. Воспоминания о ней – где-то на периферии сознания, хотя никуда не исчезают. Уверен, что в мыслях моих родителей образ бабушки занимает гораздо больше места. Мои же собственные мысли обращаются теперь к последним нескольким месяцам, когда дедушка начал угасать. Помню возникшую между нами неловкость, когда я стал выше его ростом и продолжал расти, тогда как он усыхал и съеживался, будто уходя в себя, годы брали свое. И все же его смерть была как гром среди ясного неба: конечно, мы знали, что к этому все идет, но не ожидали, что умрет он именно сейчас. На телефонный звонок ответила мать. Не нужно было и вслушиваться в слова, чтобы понять: произошло непоправимое. Она поехала к отцу на службу, где и сообщила ему печальную весть. Я с ней не ездил. И не видел, как все прошло.
Отец выглядит теперь так, будто стал меньше ростом. Как будто, когда умирает кто-то из близких, мы мгновенно меняемся с ними местами, вот прямо за секунду до их смерти. И на эту секунду их жизнь становится нашей жизнью, но как бы наоборот: мы движемся от смерти к жизни, от болезни к здоровью.
Рыба в окрестных озерах и речках может сегодня плавать спокойно: кажется, на эти похороны съехались все до единого рыбаки Мэриленда. Очень мало людей в костюмах, еще меньше – в костюмах с галстуками. Вижу остальных наших родственников: кузины плачут, тети тоже утирают слезы, дяди держатся стоически. Похоже, тяжелее всех переносит горе отец. К нему все подходят со словами утешения и соболезнования. Мы с матерью стоим рядом с ним, нам тоже сочувственно кивают и похлопывают по плечу.
Среди них я чувствую себя совершенным самозванцем. Я смотрю во все глаза, стараясь оставить Марку как можно больше воспоминаний.
Когда мы заходим в часовню, я не ожидаю увидеть открытый гроб, не готов увидеть тело деда лежащим вот так, прямо перед моими глазами. Мы сидим на передней скамье, и я не могу отвести от него взгляд. Так вот на что похоже тело, которое покинула душа! Если бы я смог на мгновение выйти из тела Марка (а он при этом еще не вернулся бы в него), оно выглядело бы именно так. Передо мной – мрачное и наглядное подтверждение того, что я понял уже давно: тело – это сосуд души. Всегда можно понять, когда тело пусто. Никакой гример не придаст мертвому телу вид спящего.
Дедушка Марка вырос в этом городе и всю свою жизнь был прихожанином этой церкви. Много будет сказано о нем добрых, искренних слов. Даже священник, кажется, тронут – уж на что привычный человек, – но видно, что ему нечасто приходится отпевать хорошо знакомых людей. Поднимается отец Марка. Он не может справиться с собой: слова не идут с языка, дыхание прерывается, плечи сутулятся. Мать подходит и встает рядом с ним. Кажется, вот-вот он попросит ее сказать за него речь. Но отец собирается наконец с силами и начинает говорить. Его речь временами несвязна, он перескакивает с одного на другое, порой его мысли расползаются, но говорит он то, что думает, когда вспоминает о своем отце, и все вокруг то плачут, то смеются и кивают, узнавая известные им события из жизни умершего.
Слезы подступают к моим глазам, струятся по щекам. Поначалу я этого не осознаю: я ведь на самом деле не знаю того человека, о котором они говорят; я вообще тут никого не знаю. Я здесь посторонний… вот поэтому и плачу. Из-за того, что я здесь посторонний и во всех подобных случаях буду посторонним. Я осознал это сравнительно недавно. Но можно долгое время знать что-то, просто принимая это к сведению, и не испытывать по этому поводу никаких эмоций, пока это реально не ударит по тебе. Сегодня меня ударило. С размаху. Пришло четкое понимание, что у меня никогда не будет родственников, которые однажды вдруг вспомнят обо мне и заплачут. Ни у кого из людей не возникнет ко мне чувств, подобных тем, что испытывают они к дедушке Марка. Обо мне не останется воспоминаний, как остались о нем. Никто и никогда не узнает ни обо мне, ни о моих поступках. А если я умру, от меня не останется даже тела, нечего будет ни отпевать, ни хоронить. Если я умру, никто, кроме Рианнон, не будет знать, что я вообще существовал.
Я плачу, потому что завидую дедушке Марка, завидую любому, кто способен вызвать в людях подобные чувства.
Я продолжаю рыдать, хотя отец Марка уже закончил говорить. Когда родители возвращаются на место, они садятся по обе стороны от меня и стараются утешить.
Я всхлипываю еще какое-то время, прекрасно зная, что Марк твердо запомнит одно: он плакал по своему дедушке, и ему даже в голову не придет, что это был не он, а я. Мое присутствие полностью изгладится из его памяти.
Какой это все же странный ритуал – предание тела земле! Я наблюдаю, как гроб опускают в могилу. Потом мы читаем молитвы. Я занимаю место в очереди, когда приходит время бросить на крышку гроба свою горсть земли. Никогда больше столько людей не соберутся вместе и не будут думать о дедушке Маркуса одновременно. И хоть я его совсем не знал, мне жаль, что его здесь нет и он не может за себя порадоваться.
Мы возвращаемся в его дом. Очень скоро все разбредутся и разобьются на группы, но пока наши поминки – это что-то вроде сцены для выражения печали и сочувствия. Люди делятся воспоминаниями: порой в разных комнатах одновременно рассказывают одну и ту же историю. Многих из собравшихся я вообще впервые вижу, но это не значит, что я разучился работать с памятью. Просто в жизни дедушки Марка было гораздо больше людей, чем мог вообразить себе его внук.
После того как все поели и поговорили, подходит время выпить, и потом уж мы едем домой. Мать Марка не пила ни капли, поэтому она за рулем. Темнеет. Отец Марка то ли дремлет, то ли о чем-то глубоко задумался.
– Да, сегодня был длинный день, – шепотом говорит мать.
Мы едем и слушаем новости, их повторяют каждые полчаса. И вот мы уже дома.
Я пытаюсь делать вид, что это моя жизнь, мои родители. Но это все впустую, уж я-то знаю.
На следующее утро мне трудно оторвать голову от подушки; ни рук не могу поднять, ни с места сдвинуться.
И все потому, что вешу я фунтов триста.
Бывали дни в моей жизни, когда я весил немало, но таким тяжелым я не был никогда. Такое чувство, что к рукам, к ногам, да и ко всему туловищу привязали мешки с мясом. Каждое движение дается с трудом. Потому что это вес не моих перекачанных мускулов, и я вовсе не похож на футбольного защитника. Нет, я толстый до безобразия. Громоздкий и рыхлый.
Когда я наконец осматриваюсь, а затем вглядываюсь внутрь себя, увиденное не вызывает большого восторга. Финн Тейлор безразличен ко всему на свете; и разнесло-то его потому, что он погряз в неряшливости и лени. Его огромные размеры можно было бы отнести на счет проявления какой-нибудь болезни, если бы он оставался таким, несмотря на отчаянные попытки что-либо изменить. Я уверен: если покопаться, можно и в нем найти что-то доброе, но пока все, что мне удалось разглядеть, вызывает, увы, омерзение до рвоты.
Я буквально заволакиваю это тело под душ. Каждое движение требует неимоверных усилий. Наверное, было время, когда Финн пытался бороться, но теперь уже любые мероприятия по снижению веса превратились для него в пытку, и ему осталось только сдаться на милость природы.
Через пять минут после душа я снова истекаю потом.
Не хочу, чтобы Рианнон видела меня таким. Но мне сегодня просто необходимо с ней встретиться. Я не могу отменять второе свидание подряд, особенно теперь, когда у нас все так зыбко.
Но я ее предупреждаю. Сообщаю, что сегодня я – настоящий гигант. И очень жду нашей встречи. Я недалеко от «Клевера», так почему бы не встретиться там?
Молюсь, чтобы она пришла.
В памяти Финна нет и намека на то, что он очень огорчился бы, прогуляй я сегодня занятия. Но я тем не менее иду в школу. Пусть отвечает только за собственные прогулы.
Все мое внимание уходит теперь на то, чтобы соответствовать своим габаритам. Приходится заранее продумывать самые простые действия: как поставить ногу на педаль газа, как пройти по коридору, чтобы ненароком никого не задавить.
Я постоянно ловлю на себе взгляды, в которых сквозит насмешливое презрение. Так смотрят на меня не только ученики, но и преподаватели, и совершенно незнакомые люди. Меня буквально окатывает волнами осуждения. Возможно, им неприятно видеть, до какого состояния довел себя Финн. Но в их презрении ощущается и что-то более глубинное, что-то похожее на защитную реакцию. Они видят во мне того, в кого сами боятся превратиться.
Сегодня я одет во все черное: не раз слышал, что темное стройнит. Однако этот закон, видно, писан не для меня, и я плыву по коридорам, как огромная черная субмарина.
Единственная отдушина в моей сегодняшней нелегкой жизни – перерыв на ланч, когда Финн встречается со своими друзьями Ральфом и Диланом. Они дружат еще с детского сада. Друзья любят потешаться над толстяком Финном, но я понимаю, что точно так же они вели бы себя, будь он тощим, как скелет. Им в принципе все равно, как он выглядит. Чувствую, что с ними можно хоть немного расслабиться.
После школы я возвращаюсь домой, чтобы снова принять душ и переодеться. Пока вытираюсь, в голову приходит неожиданная мысль: а что, если придумать и вложить в память Финна какое-нибудь подходящее к случаю шокирующее воспоминание? Вдруг удастся заставить его, например, поменьше есть? Но я сразу себя одергиваю: не мое это дело – лезть к нему с советами.
Натягиваю лучшую одежду Финна: рубашку XXL и джинсы 46-го размера – готовлюсь к встрече с Рианнон. Я даже пробую пристроить на эту тушу галстук, но получается слишком смешно: он лежит на моем брюхе почти горизонтально и напоминает трамплин.
Стулья в кафе книжного магазина угрожающе шатаются подо мной. Тогда я начинаю прогуливаться по проходам, но они для меня слишком узки, и я все время сшибаю с полок книги. В конце концов выхожу на улицу и жду Рианнон там.
Она находит меня сразу: такую гору трудно не заметить. Вижу по ее глазам, что она меня узнала, и еще вижу, что она не особенно рада.
– Привет, – говорю я.
– Ага, привет, – отвечает она.
Какое-то время мы стоим молча.
– Что-то не так? – спрашиваю я.
– Да вот, пытаюсь охватить тебя взглядом.
– А ты не смотри на упаковку. Главное – внутри.
– Тебе легко говорить. Ведь я-то не меняюсь, так?
– Ну пойдем, – говорю я.
– И куда же?
– Значит, так: на море мы уже были, в горах были, в лесу тоже. Так что, думаю, на этот раз у нас будет… ужин и кино.
Она улыбается.
– Это подозрительно смахивает на свидание. Приглашаешь?
– Если хочешь, даже куплю тебе цветы.
– Тогда вперед! – повелевает она. – Покупай мне цветы!
В кинотеатре Рианнон – единственная девушка с цветами: рядом с ней на сиденье лежит большой букет роз. И еще она единственная девушка, чей спутник распространился не только на свое сиденье, но занимает еще и половину сиденья своей подруги. Чтобы было удобнее, я обнимаю ее. Потом соображаю, какой я весь потный и как ей, должно быть, противно прикасаться затылком к моей влажной мясистой руке. К тому же слышу свою одышку и сиплое дыхание. Когда заканчивается реклама, я отодвигаюсь и стараюсь ужаться на своем сиденье. Потом кладу руку между нами, и она обхватывает ее ладонью. Минут десять мы так сидим, затем она делает вид, что у нее что-то зачесалось. Обратно свою руку она не возвращает.
Я подыскал приятное место для ужина, но это вовсе не гарантирует, что и ужин у нас будет приятным.
Она продолжает разглядывать меня, то есть Финна.
– Да что с тобой такое? – наконец не выдерживаю я.
– Ну, просто… я не вижу тебя за ним. Обычно мне удается. Что-то такое мелькает в глазах особенное… только твое… Но сегодня этого нет.
Мне это льстит в какой-то мере. И в то же время она произносит эти слова таким тоном, что я расстраиваюсь.
– Клянусь тебе, я здесь.
– Знаю. Но ничего не могу с собой поделать. Просто я тебя не чувствую. Вот смотрю на тебя сейчас – и не вижу. Не получается.
– Ну, это можно легко объяснить. Все дело в том, что он слишком от меня отличается. Мы с ним совершенно разные люди. Так что все правильно.
– Наверное, дело именно в этом, – не слишком уверенно говорит она, откусывая стебелек спаржи.
Чувствую, я ее не убедил. А раз так, то плохи мои дела, если уж мы перешли на ту стадию отношений, когда приходится друг друга в чем-то убеждать.
Наша сегодняшняя встреча не похожа на свидание. И даже на дружескую беседу не похожа. Как будто мы уже сорвались с той туго натянутой проволоки, но еще не долетели до страховочной сетки.
Наши машины остались у книжного магазина, и мы возвращаемся туда. Букет она не прижимает к груди, а несет в опущенной руке и помахивает им, как ракеткой, будто готова в любой момент размахнуться и ударить.
– Да что с тобой, Рианнон? – не выдерживаю я.
– Просто неудачный вечер. – Она поднимает розы к лицу, вдыхает их аромат. – У всех случаются неудачные вечера, правда? Особенно учитывая, что…
– Да, учитывая кое-какие обстоятельства.
Вот сейчас можно было бы наклониться и поцеловать ее. И если б мое тело было сегодня другим, я бы так и сделал. Если бы я был в другом теле, один этот поцелуй мог бы превратить неудачный вечер в удачный. Если бы я был в другом теле, она разглядела бы меня. Она бы увидела то, что хотела видеть.
А сейчас все у нас как-то неловко. Чтобы меня поцеловать, ей пришлось бы буквально карабкаться по мне. А я не уверен, что смог бы согнуться в нужном месте, чтобы поцеловать ее. Она подносит розы к моему лицу. Я их нюхаю.
– Спасибо за цветы, – говорит она.
Вот и все наше прощание.
Я чувствую себя несколько виноватым от того, какое облегчение испытываю на следующее утро, просыпаясь в теле нормального размера. Оттого, что понимаю теперь: если раньше мне было все равно, что думают обо мне или каким меня видят другие, то теперь я принимаю это во внимание. Я сужу о себе, как судят они, вижу себя глазами Рианнон. Мне кажется, что я становлюсь все более похожим на обычного человека, но что-то при этом теряется.
Лайза Маршалл очень похожа на Ребекку, подругу Рианнон: у нее прямые черные волосы, та же россыпь веснушек, голубые глаза. Она не из тех, на кого оборачиваются на улице, но вы непременно обратите на нее внимание, если она ваша соседка по парте.
Во входящих меня уже ждет письмо от нее. Оно начинается так:
Сегодня я на самом деле хочу тебя увидеть.
Нужно поговорить.
Не знаю, что и думать.
День превращается в сплошное ожидание: идет обратный отсчет, и я не имею представления, что ждет меня, когда он закончится. Стрелки часов все ближе к назначенному времени. Мои страхи усиливаются. Подругам Лайзы сегодня с ней скучно.
Рианнон велела ждать ее в сквере около школы. Раз я сейчас девушка, думаю, это безопасная нейтральная территория. Никто ничего не заподозрит, увидев нас вдвоем. Никто уже не сомневается, что она предпочитает рокеров мужского пола.
Я пришел рановато, поэтому сажусь на скамейку и открываю роман Элис Хоффман[23]. Читаю, время от времени поглядывая на пробегающих мимо джоггеров. Чтение так увлекает меня, что я даже не замечаю появления Рианнон, пока та не садится рядом со мной.
Я не могу сдержать радостную улыбку.
– Привет, – говорю я.
– Привет, – отвечает она.
Предупреждая начало серьезного разговора, я торопливо забрасываю ее вопросами: как прошел день, как дела в школе, как ей погода – о чем угодно, лишь бы не коснуться темы наших отношений. Но так продолжается минут десять, не дольше.
– А, – прерывает она мои расспросы, – мне нужно сказать тебе несколько вещей.
Я знаю, что за подобными фразами редко следует что-нибудь хорошее. Но все же еще на что-то надеюсь. Хоть это и глупо.
Несмотря на то что она сказала о «вещах», имея в виду обсудить несколько тем, все пока сводится к одной фразе:
– Я думаю, что не смогу.
На мгновение я словно обмираю:
– Ты думаешь, что не сможешь, или ты не
– Я хочу. Правда хочу. Но как это все устроить, А? Я просто не вижу никакой возможности.
Осознаю всю тщетность вопроса, но тем не менее я задаю его:
– Что ты имеешь в виду?
– Да то, что каждый день ты новый человек. И мне просто не могут одинаково нравиться все люди, в которых ты вселяешься. Я знаю, что все они – это ты. Я знаю, что они – только оболочки. Но не могу к этому привыкнуть, А. Я пыталась. И оказалось, что не могу. Я хотела – хотела быть тем человеком, кому бы это удалось, но я не могу. К тому же я только что порвала с Джастином, и мне нужно время, чтобы пережить наш разрыв, чтобы выбросить его из головы. А еще так много всего мы не можем делать с тобой вместе! Мы никуда не можем пойти с моими друзьями. Ты никогда не сможешь познакомиться с моими родителями. Ложась вечером с тобой спать, утром я никогда не увижу тебя в своей постели. Никогда. Я пыталась спорить с собой, доказывая, что все это неважно, А. Правда пыталась. Но я проиграла этот спор. И не могу его продолжать, зная истинный ответ.
Наступил момент, когда мне следовало бы сказать, что я изменюсь, что все может быть по-другому, попытаться убедить ее, что такая возможность существует. Но в этот миг я не могу придумать ничего лучше, как поделиться с ней своей самой сокровенной фантазией, о которой раньше стеснялся даже заговаривать.
– Не так уж это невозможно, – начинаю я. – Ты думаешь, я сам не спорил с собой, думаешь, у меня не появлялись подобные мысли? Я пытался представить, как мы могли бы устроить нашу совместную жизнь. Как тебе такое предложение? Мне пришло на ум, что, если бы мы жили в большом городе, я всегда был бы где-то поблизости. Я хочу сказать, что в большом городе гораздо больше тел подходящего возраста для моего переселения, и хоть я и не представляю, каким образом перемещаюсь от тела к телу, но совершенно уверен, что география моих воплощений напрямую связана с количеством потенциально возможных для меня перемещений в регионе. Так что если бы мы жили в Нью-Йорке, я бы, вероятно, никуда не уезжал. Там есть из кого выбирать. И мы все время могли бы встречаться. Быть вместе. Я понимаю, что это похоже на бред. Знаю, ты не можешь уехать из дома прямо сейчас. Но со временем мы бы все устроили и это стало бы нашей жизнью. Я не смогу каждое утро просыпаться в твоей постели, но зато смогу проводить с тобой все свое время. Конечно же, это не будет нормальной жизнью, но все же это будет жизнь. Наша с тобой совместная жизнь.
Я рисую ей, как себе это представляю. У нас квартира. Я каждый день прихожу домой, сбрасываю туфли, мы вместе готовим обед, затем забираемся в постель, а потом, незадолго до полуночи, я на цыпочках ухожу. Мы вместе взрослеем. А опыт я приобретаю, узнавая ее.
Но она качает головой. Ее глаза наполняются слезами. И этого достаточно, чтобы резко оборвать полет моей фантазии. Этого достаточно, чтобы превратить ее в очередную дурацкую мечту.
– Ничего подобного никогда не будет, – мягко говорит она. – Я хотела бы в это поверить, да не могу.
– Но, Рианнон…
– Я хочу, чтобы ты знал: если бы ты был парнем, которого я встретила однажды (если бы ты все время оставался одним и тем же человеком – и внутренне, и внешне), очень возможно, что я смогла бы полюбить тебя навсегда. Но в твоей жизни все слишком сложно. Может, и есть девушки, которые смогли бы с этим справиться. Я очень надеюсь, что такие бывают. Но я не из их числа. Мне это просто не по силам.
Теперь уже к моим глазам подступают слезы:
– Значит… на этом все? Все кончено?
– Я не хочу, чтобы ты уходил из моей жизни, и сама не хочу уходить из твоей. Но так не может продолжаться. Мне нужны мои друзья, А. Мне нужно ходить в школу, на вечеринки, в общем, делать все, что должна делать обычная девушка. Я благодарна тебе, на самом деле благодарна, что развязалась наконец с Джастином. Но я не могу отказаться от всего остального.
– Ты не можешь в ответ делать для меня то, что я делаю для тебя? – Я даже сам удивился, как горько прозвучали мои слова.
– Нет, не могу. Прости, но нет.
Мы на улице, в сквере, но мне кажется, что вокруг меня начинают сдвигаться стены. Почва только что ушла из-под моих ног.
– Рианнон… – начинаю я. И слова застревают у меня в горле. Я не могу придумать, что сказать еще. Мои аргументы закончились.
Она наклоняется и целует меня в щеку.
– Я ухожу, – говорит она. – Не навсегда. Просто сейчас мне нужно идти. Вернемся к нашему разговору через пару дней. Если ты хорошенько поразмыслишь, то придешь к тому же выводу, что и я. А потом все наладится. Мы вместе переживем это и решим, как быть дальше. Я хочу, чтобы у нас было будущее. Просто это будет не…
– Не любовь?
– Отношения. Свидания. Все, что хочешь.
Она поднимается. Я остаюсь на скамейке, как севшая на мель лодка.
– Мы еще поговорим, – заверяет она.
– Поговорим, – мертвым голосом откликаюсь я.
Ей не хочется оставлять меня в таком состоянии. Она не уйдет, пока не дождется какого-нибудь знака, что со мной все в порядке, что я не сломлен.
– Я люблю тебя, Рианнон, – говорю я.
– А я люблю тебя…
Я так и не понял – в ее словах прозвучал вопрос или ответ…
Я хотел, чтобы любовь преодолела все. Но она ничего не может преодолеть. Сама по себе она мало что может. Это мы должны действовать от ее имени.
Я возвращаюсь домой, как раз когда мать Лайзы готовит обед. Запах просто восхитительный, но меня убивает одна мысль о том, что придется сидеть за семейным столом, да еще и разговаривать. Не могу я сейчас ни с кем говорить, даже вообразить себе этого не могу. Не могу представить, как прожить еще несколько часов и не разрыдаться.
Говорю матери, что мне нездоровится, и поднимаюсь к себе.
Запираюсь в спальне Лайзы и понимаю, что всю жизнь вот так и живу. Запертый в комнате. Наедине с самим собой, как в ловушке.
Просыпаюсь на следующее утро и обнаруживаю, что у меня сломана лодыжка. К счастью, это случилось некоторое время назад, и около моей кровати лежат костыли. Они кажутся мне единственной целой вещью, оставшейся от моей разбитой жизни.
Не могу удержаться, чтобы не проверить почту. От Рианнон – ничего. Чувствую себя одиноким. Совершенно одиноким. Но затем вспоминаю, что есть на свете еще один человек, который имеет обо мне хоть какое-то представление. Я проверяю, нет ли от него чего-нибудь новенького.
Конечно же, он писал мне. Во входящих дожидаются уже двадцать неоткрытых сообщений от Натана, и раз от раза их тон становится все более отчаянным. Все они заканчиваются одинаково:
Я прошу только одного – объяснения. А потом я оставлю тебя в покое. Мне просто нужно знать.
Я пишу ему ответ.
Прекрасно. Где мы встретимся?
Из-за травмы Кейси абсолютно противопоказано водить машину. Натану тоже пока не разрешают садиться за руль: слишком значительными для его психики оказались последствия увеселительной поездки, которую он не помнил, как совершил.
Так что нашим родителям ничего не остается, как подвезти нас к месту встречи. Мои предполагают, что у меня свидание, хоть я этого и не говорю.
Небольшая нестыковка в том, что Натан ожидает увидеть парня по имени Эндрю, ведь в прошлый раз я представился ему именно так. Но если я собираюсь открыть ему всю правду, то девушка Кейси вместо Эндрю поможет мне эту правду подкрепить.
Встреча назначена в мексиканском ресторане, недалеко от его дома. Я хотел встретиться в каком-нибудь публичном месте, но чтобы при этом родители не очень удивлялись нашему выбору. Я вижу, как он входит в зал. Натан тоже оделся почти как на свидание, и, хоть наряд у него и не очень броский, понятно, что он старается произвести впечатление. Я поднимаю свой костыль и машу ему; он знает, что я на костылях, но не в курсе, что я девушка. Эту подробность я решил приберечь до личной встречи.
Он направляется ко мне, и вид у него очень смущенный.
– Натан, – говорю я, когда он подходит к столику. – Присаживайся.
– Ты… Эндрю?
– Я все объясню. Садись.
Почувствовав возникшую между нами неловкость, подлетает официант и быстро расставляет на столике фирменные закуски. Затем наполняет водой наши стаканы. Потом мы заказываем напитки. Наконец ничего не остается, кроме как начать разговор.
– Ты – девушка, – говорит он.
Мне хочется рассмеяться. Оказывается, больше всего его волнует то, что им управляла девушка, а не парень. Как будто это имеет какое-то значение.
– Иногда, – уточняю я. Что приводит его в еще большее смущение.
– Кто же ты? – спрашивает он.
– Я все объясню, – отвечаю я. – Обещаю. Но давай сначала сделаем заказ.
Я не очень-то ему доверяю, но говорю обратное, с целью вызвать ответное доверие. Все же я иду на риск, но не могу придумать другого способа обеспечить ему душевное спокойствие.
– Об этом знает еще только один человек, – начинаю я. А затем объясняю ему, что я собой представляю. Как это все работает. Снова рассказываю о том, что происходило в тот день, когда я оказался в его теле. И почему я так уверен, что с ним ничего подобного не повторится.
Я знаю, в отличие от Рианнон Натан не станет сомневаться в моих словах. Потому что он чувствует правильность моего объяснения. Оно прекрасно согласуется с ощущениями, которые он тогда испытал. Он всегда подозревал, что так все и было. В определенной мере я сам заранее подготовил почву. Не знаю почему, но когда наши с ним подсознания изобретали воспоминания о том, что произошло, они оставили в них дыру. И теперь я ее заполняю.
Когда я заканчиваю, Натан некоторое время молчит, не зная, что сказать.
– Значит… погоди-ка… я так понимаю… то есть завтра, типа, ты уже не будешь ею?
– Нет.
– А она?..
– У нее будут несколько иные воспоминания об этом дне. Вероятно, она вспомнит, что у нее было свидание с кем-то, но что-то у них не срослось. Тебя она не запомнит. В ее памяти просто останется смутный образ некоего парня, так что, когда родители назавтра спросят, как прошло свидание, вопрос ее не удивит. Она никогда не поймет, что ее здесь не было.
– А я-то, почему я понял?
– Может быть, потому, что я слишком быстро вышел из тебя. И не успел заложить основы надлежащих воспоминаний. А может, неосознанно хотел, чтобы ты обнаружил мое присутствие. В общем, я не знаю.
Пока я говорил, принесли наш заказ, но мы почти не притрагиваемся к еде.
– Да, вот это здорово, – говорит Натан.
– Ты не должен никому об этом рассказывать, – напоминаю я. – Я ведь тебе доверился.
– Знаю, знаю. – Он кивает с отсутствующим видом, затем принимается за еду. – Все строго между нами.
В конце обеда Натан заявляет, что ему действительно помогло то, что он узнал правду. Он также интересуется, не могли бы мы с ним еще раз встретиться завтра, просто чтобы окончательно поверить в мои перемещения. Я отвечаю, что ничего не могу гарантировать, но постараюсь.
Наши родители забирают нас. На обратном пути мама Кейси спрашивает, как прошло свидание.
– Нормально… кажется, – говорю я.
И это единственные правдивые слова, сказанные мной за всю поездку.
На следующий день, в воскресенье, меня зовут Эйнсли Миллс. У нее аллергия на растительный белок глютен, она боится пауков и гордится своими тремя скотч-терьерами, два из которых сейчас спят в ее постели.
В обычных обстоятельствах я бы подумал, что мне сегодня предстоит обычный день.
Я получаю письмо от Натана, в котором он пишет, что хотел бы со мной встретиться и если у меня есть машина, то я могу подъехать прямо к нему домой. Его родители уехали, поэтому он не на колесах. От Рианнон нет ничего, значит, сегодня я с Натаном.
Эйнсли говорит родителям, что они с подружками собираются пройтись по магазинам. Родители ничего не выспрашивают, просто дают ей ключи от машины матери и просят не слишком задерживаться. Она должна посидеть с ребенком сестры, где-то с пяти часов. Сейчас только одиннадцать. Эйнсли уверяет родителей, что вернется к сроку, времени – навалом.
До Натана мне ехать минут пятнадцать. Полагаю, что наша встреча не займет много времени. Нужно просто доказать ему, что я та же самая личность, что и вчера, вот и все. Думаю, мне больше нечего ему предложить. Все остальное – его заботы.
Когда Натан открывает дверь и видит меня, на его лице появляется удивление. Понятно, что на самом-то деле он не до конца мне поверил, но вот теперь все подтверждается.
Он заметно нервничает, и я списываю его нервозность на то, что я в его доме. Дом я пока помню, хотя эти воспоминания уже начинают смешиваться с воспоминаниями о других домах, в которых я побывал.
Натан проводит меня в гостиную, как гостя: хоть я и был здесь хозяином на один день, все же сейчас я в гостях.
– Значит, это действительно ты, – говорит он. – В другом теле.
Я киваю и присаживаюсь на диван.
– Выпьешь чего-нибудь? – спрашивает он.
Я отвечаю, что не отказался бы от стакана воды. Я не говорю, что собираюсь вскоре уйти и пить мне не хочется.
Пока он ходит за водой, я рассматриваю развешанные по стенам семейные фотографии. Натан на них выглядит скованно… ну точно как его отец. Только мать на фото улыбается широко и радостно.
Слышу, как Натан возвращается, даже не смотрю на дверь. И подпрыгиваю от неожиданности, когда раздается незнакомый голос:
– Я так рад случаю с тобой повидаться!
Вижу перед собой седовласого мужчину в сером костюме. Галстук повязан небрежно: он не на работе.
– Вставать необязательно, – говорит преподобный отец Пул. – Давай присядем.
Он закрывает за собой дверь и садится в кресло, расположенное между мной и выходом из комнаты. Он раза в два крупнее Эйнсли и, если бы захотел, легко мог бы меня задержать. Другой вопрос – действительно ли он намерен так поступить. То, что я инстинктивно думаю о подобных вещах, – уже предупреждение, значит, у меня есть все основания для тревоги.
Решаю начать оборону с наступления.
– Сегодня же воскресенье, – говорю я. – Почему вы не в церкви, святой отец?
Он в ответ улыбается:
– Здесь у меня более важные дела.
Вот как чувствовала себя Красная Шапочка, когда впервые встретила большого и страшного волка. Должно быть, ей было настолько же страшно, насколько и интересно, что же будет дальше.
– Что вам нужно? – спрашиваю я.
Он закидывает ногу на ногу.
– Ну, Натан рассказал мне захватывающую историю, а я сомневаюсь – неужели это действительно правда?
Запираться бесполезно.
– Натан не должен был никому говорить! – повышаю я голос, надеясь, что тот слышит нашу беседу.
– Пока весь прошлый месяц ты держал Натана в напряжении, ответы на его вопросы пытался давать я. И после того, как ты ему все рассказал, для него было вполне естественно довериться мне.
У Пула свое понимание ситуации. Уж это мне ясно. Только пока неясно, в чем оно заключается.
– Я не дьявол, – говорю я. – И не демон. И никто из тех, кем вы пытаетесь меня представить. Я просто человек. Который на один день заимствует жизни других людей.
– Но разве ты не видишь в этом происков дьявола?
Я отрицательно качаю головой:
– Нет, не вижу. В Натане не было никакого дьявола. И в этой девушке его нет. Есть только я.
– Понимаешь ли, – говорит Пул, – вот здесь-то ты как раз и ошибаешься. Ну да, ты внутри этих тел. Но что находится внутри тебя самого, дружок? Как ты думаешь, почему ты живешь так, как живешь? Разве ты не чувствуешь, что за всем этим может стоять дьявол?
Мой ответ звучит спокойно:
– Я никому не наношу вреда, дьявол так себя не ведет.
Тут отца Пула разбирает смех.
– Успокойся, Эндрю. Расслабься. Мы с тобой из одного лагеря.
Я поднимаюсь.
– Хорошо. Тогда выпустите меня.
Я делаю движение к выходу, но он, как я и ожидал, преграждает мне дорогу. И толкает Эйнсли обратно на диван.
– Не так быстро, – говорит он. – Я не закончил.
– Ага, мы – из одного лагеря. Понимаю.
Он перестает улыбаться. На мгновение в его глазах появляется что-то такое… Не знаю, что это, но увиденное заставляет меня замереть на месте.
– Я знаю тебя гораздо лучше, чем ты можешь себе представить, – говорит Пул. – Ты думаешь, наша встреча – случайность? Думаешь, я просто какой-то религиозный фанатик, которому не терпится изгнать из тебя демонов? Ты когда-нибудь задавался вопросом, зачем я фиксирую все эти вещи, что я ищу? Тебя, Эндрю. И таких, как ты.
Он пытается поймать меня на крючок. Иначе и быть не может.
– Таких, как я, больше нет, – возражаю я.
В его глазах снова что-то вспыхивает:
– Не сомневайся, Эндрю, ты не один такой. То, что ты не похож на других людей, еще не означает, что ты
Я не знаю, о чем он говорит. Я не хочу знать, о чем он говорит.
– Взгляни на меня, – приказывает он.
И я смотрю.
Смотрю прямо в эти глаза и понимаю. Вот теперь я понимаю, о чем он говорит.
– Меня вот что удивляет, – продолжает он. – Меня удивляет, что ты до сих пор не научился задерживаться дольше чем на один день. Ты и понятия не имеешь, какая мощь в тебе заложена.
Я отступаю от него.
– Вы не отец Пул, – говорю я, не в силах сдержать дрожь в голосе Эйнсли.
– Сегодня я – это он. Вчера я тоже был им. А завтра – кто знает? Я должен оценивать ситуацию и решать, что мне лучше всего подходит. Я не собирался пропускать
Он открывает для меня дверь в новый мир. Но я уже понимаю, что мне не понравится то, что я за ней увижу.
– Есть гораздо лучшие способы организовать свою жизнь, – продолжает он. – Я могу их тебе показать.
Да, я вижу в его глазах понимание. Но и угрозу. А еще – мольбу. Как будто внутри его отец Пул и он пытается меня предостеречь.
– Отстаньте от меня, – говорю я, поднимаясь с места.
Кажется, его это забавляет:
– Я ведь тебя не трогаю. Просто сижу тут и разговариваю с тобой.
– Отстаньте от меня! – уже громче повторяю я и начинаю рвать блузку на груди, так что пуговицы разлетаются во все стороны.
– Да что…
– ОТСТАНЬТЕ ОТ МЕНЯ! – пронзительно кричу я, и в моем крике слышны и рыдания, и призыв о помощи.
Как я и рассчитывал, Натан все слышит (конечно, он подслушивал). Дверь резко распахивается, и на пороге гостиной появляется Натан. Как раз вовремя, чтобы увидеть меня – в разорванной блузке, и Пула – с кровожадно горящими глазами нависающего надо мной.
Моя ставка была на то, что для Натана вопросы приличий и морали далеко не на последнем месте. Это я вынес еще из пребывания в его теле. И хотя он сейчас явно напуган, вместо того чтобы захлопнуть дверь и сбежать или хотя бы сначала выслушать Пула, он кричит ему: «Что вы делаете?» – и, как того требуют приличия, придерживает дверь, чтобы я успел выскочить. Пока я бегу от входной двери к машине и сажусь в нее, он не выпускает из дома его преподобие (или кто там скрывается под его личиной). Чтобы задержать Пула, ему приходится применить силу, в результате чего я выигрываю несколько решающих секунд. Так что к тому времени, когда Пул выбегает на лужайку, мой ключ уже в замке зажигания.
– Нет никакого смысла убегать! – кричит Пул. – Ты еще захочешь меня найти! Все остальные уже вернулись!
Весь дрожа, я завожу мотор, шум отъезжающей машины заглушает его вопли.
Я не хочу ему верить. Хочу думать, что он актер, шарлатан, жулик.
Но когда я пристально смотрел в его глаза, я видел, что там, внутри, кто-то есть. И я узнал его точно так же, как Рианнон узнавала меня.
А еще я увидел опасность.
Я увидел того, кто играет в эту игру по своим правилам.
Едва отъехав, я сразу же начинаю жалеть, что не задержался у Натана на несколько лишних минут, чтобы послушать, что скажет еще преподобный Пул. Вопросов у меня теперь гораздо больше, чем прежде, а у него могли быть на них ответы.
Но если бы я остался на эти несколько минут, не знаю, сумел бы я оттуда впоследствии сбежать или нет. И Эйнсли пришлось бы драться с Пулом так же, как Натану, если не более ожесточенно. Не знаю, что Пул сделал бы с ней – что
А он вполне мог и солгать. Мне приходится напоминать себе об этом.
Это пока не умещается в голове. Значит, могут быть и другие. Они могут ходить в ту же школу, что и я, учиться в том же классе, жить в той же семье. Но нам приходится так тщательно скрывать свою тайну, что выяснить это нет никакой возможности.
Я вспоминаю того парня из Монтаны, чей рассказ так напоминает историю, в которую попал Натан. Правда ли то, что он рассказал? Или это была ловушка, которую расставил Пул?
Это может все изменить.
Или не может изменить ничего.
По дороге к дому Эйнсли я начинаю понимать, что у меня появился выход.
На следующее утро Дэррил Дрейк выглядит очень рассеянным.
Я хожу на занятия и вроде бы говорю то, что нужно и когда нужно. Но друзья Дэррила постоянно намекают, что он под кайфом. Во время тренировки по легкой атлетике он никак не может собраться, и тренер снова и снова делает ему замечания.
– О чем ты думаешь? – спрашивает Саша, подружка Дэррила, когда тот подвозит ее домой.
– По-моему, сегодня я где-то в другом месте, не здесь, – отвечает он. – Но завтра я вернусь.
Остаток дня и вечер провожу за компьютером. Родители Дэррила целый день на работе, брат – в колледже; поэтому в моем распоряжении весь дом.
Мой рассказ – главная на сегодня тема на сайте Пула. Это испорченная версия того, что я поведал Натану, – в нем полно несообразностей. Непонятно: то ли это Натан пытается что-то скрыть, то ли Пул меня к чему-то подталкивает.
Покинув его сайт, узнаю в Сети все, что могу, о преподобном Пуле. Информации не так уж и много. До того как прогремела история с Натаном, он, кажется, не озвучивал свои мысли насчет одержимости дьяволом. Я смотрю на его фотографии, сделанные до и после этого события, стараясь обнаружить разницу. Но Пул на всех выглядит одинаково. Из-за того что изображение плоское, глаза трудно разглядеть.
На этом сайте я прочитал все рассказанные истории, стараясь обнаружить там себя, найти таких же, как я. Снова Монтана: два свидетельства. Есть и другие, похожие на правду, если верить тому, на что намекал Пул: один-единственный день – срок, предельный только для начинающих, и он может быть каким-то образом превышен.
Конечно, это то, чего я хочу. Оставаться в одном и том же теле. Вести одну и ту же жизнь.
Но в то же время – это не то, чего мне хочется. Потому что я не могу не думать о том, что происходит с человеком, в теле которого я мог бы остаться. Он (или она) просто мгновенно исчезают из жизни? Или первичная душа изгоняется и затем ей приходится жить, перепрыгивая из тела в тело? То есть, по существу, мы просто меняемся ролями? Не могу себе представить более печальной ситуации, чем когда ты, прежде живший в одном теле, вдруг обнаруживаешь, что не способен задержаться ни в каком другом теле дольше одного дня. У меня, по крайней мере, есть утешение, что я не знал другой жизни. Я бы, наверное, удавился, если бы меня вдруг вот так выкинуло и я потерял бы все, чем дорожил.
В ящике меня ждет письмо от Натана. Он пишет, что очень сожалеет о случившемся вчера. Он решил, что отец Пул хочет мне помочь. А сейчас он уже ни в чем не уверен.
Я отвечаю, что он не виноват, что ему нужно прекратить общение с отцом Пулом и постараться вернуться к нормальной жизни.
Еще я пишу, что сегодня – последний раз, когда я выхожу с ним на связь. Я не объясняю, что причина в том, что я перестал ему доверять. Думаю, он сам сообразит.
Закончив, пересылаю всю нашу переписку на новый адрес. И затем уничтожаю свой почтовый ящик. Вместе с этим ящиком уничтожены и несколько лет моей жизни. Единственная настоящая связь с прошлым. Глупо тосковать по какому-то адресу электронной почты, но именно так я себя чувствую. Не так уж много ниточек связывают меня с прошлым, и мне жаль, когда рвется хотя бы одна из них.
Немного позже получаю письмо от Рианнон.
Как поживаешь? Р.
Как раз то, что нужно.
Появляется желание рассказать ей о том, что случилось за последние сорок восемь часов, выложить все события этих двух дней и посмотреть, как она к этому отнесется, поймет ли, что они значили для меня. Мне нужна ее помощь. Нужен ее совет. Поддержка.
Но не думаю, что она хочет того же. А я не хочу рассказывать обо всем, что узнал, если ей это неинтересно. И я пишу ответ:
Это были трудные два дня. И видимо, не только для меня одного. Хоть мне и тяжело это сознавать. А
До полуночи еще несколько часов, но она не находит времени на ответ.
Я просыпаюсь в чьих-то объятиях, от Рианнон меня отделяют всего лишь два города.
Стараюсь не разбудить девушку, которая обнимает меня. Невесомые желтые волосы падают ей на глаза. Спиной чувствую биение ее сердца. Ее зовут Амелия, и этой ночью она пробралась через окно, чтобы побыть со мной.
Меня зовут Зара; или, по крайней мере, такое имя выбрала себе девушка, в теле которой я проснулся сегодня. При рождении ее назвали Клементиной, и лет до десяти ей это нравилось. Потом она начала экспериментировать: имя Зара подошло как нельзя лучше. Ее любимой буквой всегда была «З», а счастливым числом – «9».
Амелия начинает ворочаться под простынями.
– Который час? – слабым голосом спрашивает она.
– Семь, – отвечаю я.
Вместо того чтобы подниматься, она прижимается ко мне.
– Не сходишь на разведку проверить, где там твоя мама? Не хотелось бы выбираться тем же путем. С утра у меня координация гораздо хуже, чем ночью, к тому же мне всегда приятнее идти к девушке на свидание, чем возвращаться с него.
– Хорошо, схожу, – говорю я, и она благодарно целует меня в голое плечо.
Когда отношения двоих полны нежности, то нежностью наполняется все пространство вокруг них, и даже само время становится к ним нежнее. Я вылезаю из кровати, чтобы облачиться в просторную рубашку, и мне кажется, будто все вокруг излучает счастье. Все, что происходило в комнате этой ночью, никуда не исчезло. Я проснулся и окунулся в прекрасную ауру, которую создали эти две девушки.
Прохожу на цыпочках в коридор и прислушиваюсь у двери в комнату матери. Из комнаты доносится только сонное дыхание: мы в безопасности. Когда я возвращаюсь к себе, Амелия все еще в постели. Простыня откинута, и я вижу ее всю, в майке и трусиках. Наверное, Зара не упустила бы момент забраться к ней под бочок, но я не могу.
– Она спит, – докладываю я.
– Значит, можем спокойно принять душ?
– Думаю, да.
– Ты пойдешь первой, после меня или пойдем вместе?
– Можешь идти первой.
Она вылезает из постели и по пути в ванную останавливается, чтобы поцеловать меня. Ее руки проникают мне под рубашку, я не возражаю. Напротив, я слегка завожусь.
– Ты уверена? – спрашивает она.
– Иди первой, – снова повторяю я.
Но лишь только она выходит из комнаты, мне ее уже не хватает; именно так чувствовала бы Зара.
Я хотел бы, чтобы на ее месте была Рианнон.
Амелия выскальзывает из дома, пока я еще в душе. А двадцать минут спустя возвращается и ждет меня у двери, чтобы подвезти до школы. Моя мать уже встала и зашла в кухню. Завидев подъезжающую Амелию, она улыбается. Интересно, как много она знает.
В школе большую часть времени мы проводим вместе, но не стараемся уединиться. Скорее наоборот: мы вовлекаем наших друзей в орбиту наших с ней отношений. Мы живем как личности. Мы живем как пара. Мы живем как части троек, четверок и так далее. И кажется, что так правильно.
Я не могу не думать о Рианнон. Я помню, как она сказала, что никогда не сможет познакомить меня со своими друзьями. Что никто, кроме нее, никогда не узнает о моем существовании. И то, что есть между нами, навсегда останется только между нами.
Я начинаю понимать, что это значит и как это было бы печально.
Я уже проникаюсь этим чувством, а ведь ничего еще даже не случилось.
Седьмым уроком у Амелии самостоятельные занятия в библиотеке, а у меня – гимнастика. Когда мы встречаемся, она показывает книги, которые взяла для меня, потому что ей кажется, что они мне понравятся. Узнал бы я когда-нибудь Рианнон так же хорошо?
После занятий у Амелии тренировка по баскетболу. Обычно Зара ждет подругу где-нибудь неподалеку, заодно выполняя домашние задания. Но сегодня я слишком сильно тоскую по Рианнон; с этим нужно что-то делать. Я прошу разрешения взять машину Амелии, чтобы выполнить кое-какие поручения. Амелия отдает мне ключи, ни о чем не спрашивая.
До школы, где учится Рианнон, десять минут езды. Занятия закончились, все машины выезжают с парковки мне навстречу. Я пропускаю их и оставляю свою там, где всегда. Затем нахожу место, откуда можно наблюдать за входной дверью; просто надеюсь, что Рианнон еще не уехала.
Я не собираюсь с ней разговаривать. Не собираюсь начинать все сначала. Я просто хочу ее увидеть.
Она появляется через пять минут. Разговаривает с Ребеккой и еще двумя подружками. Мне не слышно, о чем они говорят, но видно, что они полностью поглощены беседой.
На расстоянии она не выглядит удрученной, будто недавно перенесла какую-нибудь утрату. По-видимому, все в ее жизни наладилось. В какой-то момент она на долю секунды поднимает глаза и осматривается. В этот миг можно было бы поверить, что она ищет меня. Не могу сказать, что происходит в следующий момент, потому что быстро отворачиваюсь и смотрю в другую сторону. Не хочу, чтобы она увидела мои глаза.
Для нее все в прошлом. А раз для нее в прошлом, значит, и для меня должно быть так же.
На обратном пути я делаю остановку у «Таргета». Зара знает вкусовые пристрастия Амелии (та больше всего любит разные маленькие пирожные). Я покупаю их и перед тем, как вернуться в школу и разыскать Амелию, выкладываю пирожными ее имя на приборной доске. Думаю, Зара хотела бы, чтобы я так сделал.
Я не очень честен. Я очень хотел, чтобы Рианнон заметила меня на парковке. Хоть я и отвернулся, я хотел, чтобы она подошла ко мне и вела себя со мной так, как вела бы себя с Зарой Амелия после трехдневной разлуки.
Знаю, что этого никогда не случится. И это знание – как вспышка света, она ослепляет меня, и я ничего не вижу.
Амелии нравится то, что она видит на приборной доске, и она настаивает на том, что нам нужно сходить пообедать. Я звоню домой, и мать, кажется, не возражает.
Чувствую, Амелия понимает, что я сегодня с ней только наполовину, но позволяет мне быть наполовину где угодно, потому что мне это нужно. Во время обеда она заполняет тишину рассказами о том, как прошел ее день. Часть из них – правда, а часть – совершенная выдумка. Она предоставляет мне возможность догадаться, что есть что.
Мы вместе только семь месяцев. А судя по количеству воспоминаний Зары, времени прошло гораздо больше.
А потом не могу удержаться и мысленно добавляю:
– Можно спросить тебя кое о чем? – говорю я Амелии.
– Конечно. О чем?
– Если бы я каждый день просыпалась в новом теле (если бы ты не знала, как я буду выглядеть на следующее утро), ты любила бы меня?
Она даже не вздрагивает. Ведет себя так, будто мой вопрос звучит для нее ничуть не странно.
– Даже если бы у тебя была зеленая кожа, борода и между ног мужские причиндалы. Даже если бы у тебя были оранжевые брови, родимое пятно во всю щеку, а нос бы утыкался мне в глаз всякий раз, когда я тебя целую. Даже если бы ты весила семьсот фунтов, а шерсть под мышками была как у добермана. Даже тогда я любила бы тебя.
– И я тебя, – отвечаю.
Произнести эти слова легко, потому что они никогда не станут правдой.
Своим прощальным поцелуем она передает все, что испытывает ко мне. А я пытаюсь ответить ей так, как хотел бы почувствовать это.
Но, встречая сопротивление воздуха, эта нота начинает затихать, как любой звук.
Когда я прихожу домой, мать Зары говорит:
– Ты знаешь… пусть Амелия приходит к нам почаще.
Я понимающе киваю и отвечаю, что передам ее приглашение. Потом кидаюсь к себе в комнату, потому что это уж слишком. Такое количество чужого счастья приводит меня в отчаяние. Я запираю дверь и начинаю рыдать. Рианнон права. Я знаю. У меня никогда не будет ничего подобного.
Я даже не проверяю свою почту. Потому что не хочу ничего знать.
Амелия звонит пожелать мне спокойной ночи. Приходится переадресовать звонок на голосовую почту, потому что, прежде чем ответить, я должен успокоиться, чтобы как можно лучше справиться с ролью Зары.
– Извини, – произношу я, перезванивая чуть позже. – Я разговаривала с мамой. Она настаивает, что тебе нужно бывать у нас чаще.
– А что она имеет в виду: окно спальни или входную дверь?
– Дверь.
– Ну, похоже, маленькая птичка под названием «прогресс» сидит теперь у нас на плече.
Я зеваю, потом извиняюсь.
– Да не извиняйся ты, соня. Я буду тебе сниться, хорошо?
– Договорились.
– Я люблю тебя, – говорит она.
– Я люблю тебя, – отвечаю я.
И мы отключаемся, потому что после таких слов добавить уже нечего.
Я хочу вернуть Заре ее жизнь. И хоть я и чувствую, что сам заслуживаю чего-то подобного, не хочу, чтобы это происходило за ее счет. Я решаю, что она все запомнит. Не мое чувство досады. А ту радость, что послужила ему причиной.
Я просыпаюсь в лихорадочном состоянии, мне тяжело и неуютно.
Мать Джулии приходит посмотреть, как она. Говорит, что ночью все, казалось, было в норме.
Это болезнь или произошло какое-то несчастье?
Не знаю.
Судя по температуре, у меня все в порядке, но ясно, что это не так.
Рианнон прислала мне сообщение. Наконец.
Хочу встретиться, но не уверена, нужно ли нам это. Хочу, чтобы ты рассказал, как дела, но боюсь, что с этого у нас все опять начнется. Я люблю тебя, на самом деле люблю, но боюсь, что это станет для меня слишком важным. Ведь ты всегда будешь уходить от меня, А. Мы не можем это отрицать. Ты всегда будешь уходить от меня. Р.
Не знаю, как реагировать. Вместо этого пробую затеряться в жизни Хоуи Миддлтона. Во время ланча его подружка накидывается на него с упреками, что тот совсем перестал уделять ей время. По этому поводу Хоуи нечего особенно сказать. Он и помалкивает, отчего она злится еще сильнее.
На следующее утро я просыпаюсь Александром Лин. На будильнике звучит песня, которая мне действительно нравится. Поэтому вставать гораздо легче.
Его комната мне тоже нравится. На полках полно книг, у некоторых корешки обтрепаны от неоднократного перечитывания. В углу – три гитары, из которых одна электрическая, и усилитель, с вечера не выключенный из сети. Повсюду наклеены стикеры с разными высказываниями. На верхней части корпуса его компьютера – цитата из Джорджа Бернарда Шоу: «Танцы – это вертикальное выражение горизонтальных желаний». Одни цитаты написаны его почерком, другие оставили ему друзья. «Я – морж»[24]. «Я никто! А ты кто?»[25] «Пусть мечтатели разбудят народ»[26].
Еще до того, как я узнаю Александра получше, он заставляет меня улыбаться.
Родители рады его видеть. Мне кажется, они всегда ему рады.
– Ты уверен, что у тебя все будет в порядке? – спрашивает его мать. Она открывает холодильник, продуктов в котором, похоже, хватило бы на месяц. – Думаю, здесь всего достаточно, но если тебе что-то понадобится, бери деньги из конверта.
Чувствую, что в этой ситуации чего-то не хватает, я что-то должен сделать. Покопавшись в памяти Александра, я узнаю, что завтра – годовщина свадьбы супругов Лин. Они собираются отправиться на выходные в поездку, чтобы отметить это событие. А подарок Александра лежит наверху, в его комнате.
– Подождите минутку, – говорю я.
Бегом поднимаюсь к себе и нахожу подарок в шкафу. Это подарочный пакет, весь обклеенный стикерами, которые исписаны высказываниями родителей, собранными сыном за долгие годы, начиная с «Азбука – ступенька к мудрости» до «Аккуратность человека красит». И это только упаковка. Когда я отдаю пакет мистеру и миссис Лин, в нем они обнаруживают диск с десятью часами записанной музыки, как раз на время их десятичасовой поездки, а также печенье, которое Александр для них испек сам.
Отец благодарно обнимает сына, а затем и присоединившуюся к ним жену.
На мгновение я забываю, кто я такой на самом деле.
Шкафчик Александра тоже весь обклеен стикерами с цитатами, написанными самыми разнообразными почерками. Его лучший друг Микки, проходя мимо, протягивает ему полкекса (нижнюю половинку, потому что сам Микки любит верхушки). Это, как я понимаю, их обычный утренний ритуал.
Микки начинает рассказывать мне о Греге, в которого он влюблен уже целую вечность; «вечность» в его понимании означает по меньшей мере недели три. Я чувствую упорное желание рассказать Микки о Рианнон. Проверяю память Александра и узнаю, что на данный момент сам он ни в кого не влюблен, а если бы и был влюблен, то в девушку. Микки особенно не любопытствует. Их очень быстро находят приятели, и разговор сворачивает на тему приближающейся «битвы групп». По-видимому, Александр играет по крайней мере в трех разных группах, включая и группу Микки. Уж такой он парень: всегда рад поучаствовать, если дело касается музыки.
По мере того как продолжается день, все чаще приходят мысли о том, что Александр – тот человек, каким я хотел бы быть. Однако я понимаю, что его личность проявляется во многом через общение, в живых отношениях с людьми, в его способности быть рядом с ними изо дня в день. Его друзья полагаются на него, а он на них – вот основа, на которой строится так много судеб.
Не могу отделаться от искушения, которым заразил меня отец Пул: если бы я имел возможность задержаться в жизни Александра, стал бы я это делать? Каждый раз, когда я задаюсь этим вопросом, меня выкидывает из жизни Александра в мою собственную. У меня появилась мысль, и, зародившись однажды в моем сознании, она уже не отпускает меня.
Что, если действительно существует способ остаться?
Я посылаю письмо Натану и прошу его сообщить адрес электронной почты Пула. Быстро получаю ответ. Задаю Пулу несколько простых вопросов. И получаю еще один быстрый ответ.
Отправляю письмо Рианнон, в котором сообщаю, что сегодня днем заеду к ней.
Говорю, что это важно.
Она отвечает, что придет.
Александру приходится сказать Микки, что он не сможет принять участие в репетиции, которая начнется после занятий.
– Неожиданное свидание? – подтрунивает он.
Александр отвечает озорной усмешкой, и на этом тема закрыта.
Рианнон ждет меня в книжном магазине. Он стал уже постоянным местом наших встреч.
Она узнает меня, как только я появляюсь в дверях. Следит за мной взглядом, пока я иду к ней. Она не улыбается, в отличие от меня. Я так благодарен, что могу снова видеть ее!
– Привет, – говорю я.
– Привет, – отвечает она.
Она хочет быть здесь, но не считает это удачной идеей. Она тоже благодарна мне за встречу, но уверена, что эта благодарность обернется огорчением.
– У меня есть одна мысль, – сообщаю я.
– Какая?
– Давай сделаем вид, что мы сегодня встретились в первый раз. Ты зашла сюда за какой-нибудь книжкой, а я на тебя случайно налетел. У нас завязался разговор. Ты мне понравилась. Я понравился тебе. А теперь мы сидим и ждем кофе. Это похоже на правду. Ты ничего не знаешь о том, что я каждый день меняю тела. Я не знаю о твоем бывшем, да и вообще ничего о тебе не знаю. Мы просто двое, которые встретились впервые.
– Но зачем это?
– Так мы сможем порадоваться этому дню. И нам не придется говорить ни о чем другом. Мы просто сможем побыть вместе. И получить от этого удовольствие.
– Не понимаю, в чем суть…
– Никакого прошлого. Никакого будущего. Только настоящее. Давай попробуем!
Похоже, ее терзают сомнения. Она подпирает кулаком подбородок и смотрит на меня. Наконец решается.
– Приятно познакомиться, – говорит она.
Я улыбаюсь:
– Мне тоже очень приятно познакомиться. Куда пойдем?
– Тебе решать. Где ты больше всего любишь бывать?
Я сканирую память Александра и сразу вижу ответ. Как будто он сам мне его подсказывает.
Чувствую, как улыбаюсь еще шире.
– Есть тут одно местечко, – говорю я. – Но сначала нужно закупить продуктов.
Раз это наша первая встреча, мне не нужно ничего рассказывать ни о Натане, ни о Пуле, вообще ни о чем, что случилось или вот-вот должно случиться. Прошлое и будущее – сложные темы. А то, что происходит сейчас, – это просто. И эта простота – в ощущении того, что есть только мы: я и она, здесь и сейчас.
Хотя в магазине нам нужно не так много, мы берем тележку и гуляем по всем рядам, рассматривая полки. Проходит совсем немного времени, и вот уже Рианнон встает впереди тележки, я – сзади, и мы катим ее так быстро, как только можем.
Мы устанавливаем правило: в каждом следующем ряду нужно рассказать историю, соответствующую его названию. Так что в зоотоварах я больше узнаю о Свиззле, зловредном карликовом кролике. В овощном я рассказываю ей о том дне, когда в летнем лагере мне пришлось участвовать в конкурсе, где нужно было вырвать из рук противника смазанный маслом арбуз. Закончилось все печально: арбуз выскользнул из чьих-то рук и кусочек от него угодил мне прямо в глаз, я попал в больницу. В лагере это был первый случай травмы в результате неосторожного обращения с арбузами. В отделе бакалеи мы описываем свои биографии, припоминая, какие ели хлопья и когда, стараясь точно установить год, в котором сам факт окрашивания молока в голубой цвет при добавлении хлопьев уже не казался прикольным и стал вызывать отвращение.
Наконец мы набрали достаточно продуктов для вегетарианского обеда.
– Мне нужно позвонить маме, сказать, что я буду обедать у Ребекки, – говорит Рианнон, вытаскивая свой телефон.
– Скажи ей, что останешься на ночь, – подмигиваю я.
Она замирает:
– В самом деле?
– В самом деле.
Но она не набирает номер.
– Не думаю, что это хорошая мысль.
– Верь мне, – говорю я. – Я знаю, что делаю.
– Ты ведь понимаешь, что я чувствую.
– Понимаю. И все же хочу, чтобы ты доверяла мне. Я не собираюсь причинять тебе боль. Я никогда не причиню тебе боли.
Рианнон звонит матери, говорит, что она у Ребекки. Затем звонит Ребекке и принимает меры к тому, чтобы прикрытие сработало как надо. Ребекка интересуется, что происходит. Рианнон отвечает, что подробности сообщит позже.
– Скажешь, что встретила парня, – говорю я, дождавшись, пока она отключится.
– С которым только что познакомилась?
– Да, – отвечаю я, – с которым только что познакомилась.
Мы идем к дому Александра. В холодильнике едва хватает места для продуктов, которые мы накупили.
– И о чем мы беспокоились? – спрашивает Рианнон.
– А я утром не обратил внимания, что здесь лежит. Поэтому хотел быть твердо уверенным, что у нас будет именно то, что нужно.
– Ты умеешь готовить?
– Не особенно. А ты?
– И я не особенно.
– Думаю, что-нибудь сообразим. Но сначала хочу тебе кое-что показать.
Спальня Александра нравится ей так же, как и мне. Уверен в этом. Она совершенно отключается от внешнего мира, читая надписи на стикерах, потом проводит пальцем по книжным корешкам. Ее лицо выражает живейшее удовольствие.
Затем она поворачивается ко мне: нельзя отрицать тот факт, что мы в спальне и в ней стоит кровать. Но я привел ее сюда не для того.
– Пора обедать, – говорю я. Беру ее за руку, и мы выходим.
В кухне стоит колонка для iPod, так что можно включить музыку, пока мы готовим. Мы двигаемся согласованно, работаем в тандеме. Прежде мы никогда вместе не готовили и сейчас вырабатываем наш собственный темп работы, устанавливаем разделение труда. Не могу не думать о том, что так могло бы быть всегда: мы спокойно трудимся бок о бок и молчим, потому что и так все знаем друг о друге и это так приятно. Родители в отъезде, и моя подружка пришла помочь мне приготовить обед. Вот она стоит здесь, режет овощи и не обращает внимания на свою позу, на то, что волосы у нее растрепались, и даже не видит, с какой любовью я на нее смотрю. За пределами нашего мирка, ограниченного стенами кухни, все очевиднее признаки подступающей ночи. Я вижу это в окно, и еще вижу ее отражение в оконном стекле. Все так, как и должно быть, и мне всем сердцем хочется верить, что так будет и дальше. Я жажду, чтобы это стало правдой, однако знакомое мрачное чувство тянет меня обратно к реальности.
Мы заканчиваем готовить в девять с минутами.
– Накрывать на стол? – спрашивает Рианнон, указывая в сторону столовой.
– Нет. Я отведу тебя в свое любимое место, помнишь, ты спрашивала?
Я отыскиваю два подноса и загружаю на них нашу еду. Нахожу и прихватываю с собой дюжину подсвечников. А потом через заднюю дверь веду Рианнон из дома.
– Куда мы идем? – интересуется она, когда мы выходим во двор.
– Посмотри-ка наверх, – предлагаю я ей.
Поначалу она ничего не может разглядеть: единственное освещение во дворе – это свет, льющийся из окна кухни, будто из другого мира. А затем, когда наши глаза привыкают к темноте, она замечает его.
– Какая прелесть! – восклицает Рианнон, подходя к домику на дереве, который смутно вырисовывается в темноте над нашими головами. Мы нащупываем ведущую вверх лесенку.
– Тут есть система блоков, – поясняю я, – для подъема подносов. Я сейчас залезу и спущу ее вниз.
Я беру пару свечей и взлетаю вверх по лесенке. Александр хорошо помнит расположение предметов внутри, потому что это не просто домик на дереве, а еще и место для репетиций. В углу – еще одна гитара, блокноты с текстами песен и нотами. Хоть над головой и висит лампочка, которую можно включить, я зажигаю свечи. Потом я посылаю вниз подъемник и один за другим поднимаю оба подноса. Как только второй поднос благополучно оказывается наверху, ко мне присоединяется Рианнон.
– Ну что, круто? – спрашиваю я, пока она осматривается.
– Да-а…
– Это все – его. Родители сюда не заходят.
– Мне здесь нравится.
Здесь нет ни стола, ни стульев, так что мы устраиваемся на полу, скрестив ноги, и принимаемся за еду. Мы сидим друг против друга, и пламя свечей освещает наши лица. Мы не торопимся, давая себе время проникнуться ощущением момента. Я зажигаю еще несколько свечей и наслаждаюсь тем, что смотрю на нее. Здесь нам не нужно ни солнца, ни луны. Рианнон прекрасна и в этом свете.
– Что? – спрашивает она.
Я наклоняюсь и целую ее. Только один раз.
– Вот что, – отвечаю я.
Она моя первая и единственная любовь. В большинстве своем люди знают, что их первая любовь не будет единственной. Но для меня она – первая и единственная. И это будет мой единственный шанс, я так решил. Такое никогда не повторится.
В домике нет часов, но я чувствую, что время уходит. Даже свечи как будто сговорились с ним: они укорачиваются по мере того, как убывает время. И напоминают мне, напоминают, постоянно напоминают.
Я хочу, чтобы сегодня мы встретились в первый раз. Хочу, чтобы мы были просто двумя подростками на первом свидании. Но я должен еще кое-что сказать, должен еще кое-что сделать.
Когда мы заканчиваем с едой, она отодвигает подносы. Садится ближе ко мне. Мне кажется, что она хочет меня поцеловать, но вместо этого она сует руку себе в карман. Вытаскивает упаковку стикеров. Достает ручку. На верхнем рисует сердце, отклеивает его от остальных и прилепляет мне на грудь, напротив сердца.
– Вот так, – говорит она.
Я смотрю на него. Потом поднимаю глаза на нее.
– Мне нужно кое-что тебе сказать, – начинаю я.
То есть я должен сказать ей все.
Я рассказываю о Натане. О Пуле. Рассказываю о том, что могу оказаться и не единственным. О том, что может существовать способ задержаться в одном теле на более длительный срок. Может существовать способ, как не покидать его вовсе.
Свечи догорают. Я потратил слишком много времени. Когда я заканчиваю свой рассказ, уже почти одиннадцать.
– Значит, ты можешь остаться? – спрашивает она. – Ты говоришь о том, что можешь остаться?
– Да, – отвечаю я. – И нет.
Когда проходит первая любовь, многие люди понимают, что со временем они полюбят снова. Любовь не покинет их. Она не будет такой, как в первый раз, но в некотором смысле она будет даже лучше. Я лишен такого утешения. Вот почему я так сильно прикипел к ней душой. Вот почему мне так тяжело.
– Способ остаться существует, – говорю я ей. – Но я не смогу им воспользоваться.
Убийство. Если хорошо подумать, остаться – означало бы совершить убийство. Никакая любовь не сможет это оправдать.
Рианнон отодвигается. Встает. Поворачивается ко мне спиной.
– Ты не можешь со мной так поступить! – вскрикивает она. – Примчаться ко мне, привести меня сюда, дать мне надежду, а потом сказать, что все бесполезно. Это жестоко, А. Просто жестоко.
– Я знаю. Вот потому-то сегодня у нас первое свидание. Потому-то сегодня мы и видим друг друга первый раз в жизни.
– Как ты можешь так говорить? Как ты можешь уничтожать все, что было?
Я поднимаюсь. Подхожу к ней. Обнимаю. Поначалу она пытается сопротивляться, хочет вырваться из моих объятий. Потом сдается.
– Он хороший парень, – произношу я прерывающимся шепотом. Я не хочу так делать, но я должен. – Даже, может быть, просто классный. И сегодня вы встретились в первый раз. Сегодня ваше первое свидание. Он запомнит, что заходил в книжный магазин. Он запомнит то мгновение, когда увидел тебя и как его к тебе потянуло, не просто потому, что ты красива, а потому, что он смог ощутить в тебе силу. Он понял, как сильно ты хочешь быть частью этого мира. Он запомнит, как разговаривал с тобой, как легко это было и как увлекательно. Запомнит, что ему не хотелось, чтобы на этом все и закончилось, и как предложил куда-нибудь пойти. Запомнит, что ты спрашивала его о самом любимом месте и что он сразу же захотел показать тебе этот домик. Тот магазин, все те истории в отделах, первый раз, когда ты увидела его комнату, – все останется у него в памяти, и мне не придется менять ни единой детали. Его сердце бьется так же, как мое. С той же скоростью. Я знаю, что он будет высоко ценить тебя как личность, так же как и я. Я это знаю.
– А как же ты? – спрашивает Рианнон, и ее голос прерывается.
– Он похож на меня, – говорю я ей. – Ты обнаружишь в нем те же качества, что видишь во мне. Это будет совсем не сложно.
– Я не могу так просто переключиться.
– Понимаю. Каждый день ему придется доказывать, что он достоин тебя. А если ему не удастся – что ж, так тому и быть. Но думаю, у него получится.
– Зачем ты так поступаешь?
– Потому что мне нужно уходить, Рианнон. На этот раз – по-настоящему. И уходить далеко. Мне нужно кое-что выяснить. И я не могу постоянно вмешиваться в твою жизнь. Тебе нужно что-то большее.
– Значит, это прощание?
– С чем-то – прощание. С чем-то – встреча.
Я хочу, чтобы он запомнил, что чувствуешь, обнимая ее. Хочу, чтобы запомнил, на что это похоже – жить в мире, где есть она. Хочу, чтобы тот, кто где-то там, внутри меня, запомнил, как сильно я ее люблю. И я хочу, чтобы он научился любить ее так, как может любить только он один.
Я должен был спросить у Пула, действительно ли это возможно. Я должен был спросить у него, сможет ли он и в самом деле меня научить.
Он обещал, что сможет. Он сказал, что мы могли бы работать вместе.
Он не колебался. Не предостерегал. Не упоминал о жизнях, которые мы, возможно, уничтожим.
Вот тогда-то я и решил окончательно, что должен бежать.
Она обнимает меня. Обнимает так крепко, что кажется, никогда не сможет отпустить.
– Я люблю тебя, – шепчу я. – Так, как никогда никого не любил.
– Ты всегда так говоришь, – отвечает она. – Но разве ты не понимаешь, что я чувствую то же самое? Я тоже никого никогда не любила так, как тебя.
– Но ты полюбишь. Ты обязательно полюбишь снова.
Если внимательно вглядеться в центр вселенной, там можно увидеть только холод. Пустоту. Вселенной, в конечном счете, нет до нас никакого дела. И времени нет до нас никакого дела. Вот почему мы сами должны заботиться друг о друге.
Минуты бегут. Приближается полночь.
– Я хочу заснуть рядом с тобой, – шепотом говорю я.
Это мое последнее желание.
Она согласно кивает.
Мы покидаем домик на дереве, быстро пробегаем через темный двор и возвращаемся в освещенный дом, где все еще звучит музыка, которую мы не выключили. 11:13. 11:14. Мы идем в спальню и скидываем обувь. 11:15. 11:16. Она забирается в постель, и я выключаю свет. Ложусь рядом с ней.
Я лежу на спине, она прижимается ко мне. Вспоминается пляж на берегу океана.
Как много осталось недосказанного! Но в словах больше нет смысла. Мы уже все знаем.
Она дотрагивается до моей щеки, поворачивает мою голову к себе. Целует меня. Долгие минуты длится поцелуй.
– Я хочу, чтобы завтра ты об этом помнил, – говорит она.
И мы снова дышим вместе. Мы снова лежим рядом. Приближается сон.
– Я запомню все, – обещаю я ей.
– И я запомню все, – отвечает она.
Я никогда не смогу носить в кармане ее фотографию. У меня никогда не будет письма, написанного ее почерком, или дневника, где будет описано все, что с нами происходило. Я никогда не поселюсь с ней в одной квартире, в большом городе. Никогда не узнаю, слушаем ли мы в одно и то же время одну и ту же музыку. Я никогда не стану тем, кого она позовет, когда у нее случатся какие-нибудь неприятности. Она никогда не будет той, кому я позвоню, чтобы поделиться новостями. Мне никогда не удастся сохранить ничего из того, что она мне дала.
Я смотрю, как она засыпает рядом со мной. Смотрю, как она дышит. Смотрю, как она спит.
Это воспоминание.
Только оно останется со мной.
Оно навсегда останется со мной.
Он тоже запомнит все это. Он это почувствует. Он будет знать, что мы прекрасно провели день и у нас был прекрасный вечер. Он проснется рядом с ней, и проснется счастливым.
Время идет. Вселенная простирается передо мной. Я снимаю с себя стикер с сердечком и переклеиваю на нее. Смотрю на это сердечко. Закрываю глаза. Говорю «прощай». Я засыпаю.
Я просыпаюсь в двух часах езды от нее, в теле девушки, которую зовут Кэти.
Кэти еще не знает, что сегодня она отправляется в далекое путешествие. Я нарушу, взорву обыденный ход ее жизни. Впрочем, со временем ей представится возможность сгладить это впечатление. В общем течении ее жизни сегодняшний день станет всего лишь легким отклонением от избранного ею пути.
Для меня же это возможность изменить собственные временные рамки. Отныне у меня будет не только настоящее, но прошлое и будущее.
Первый раз в своей жизни я ухожу.
«И если бы я только смог, я заключил бы сделку с Богом…»
Первая строка романа Роберта Ладлэма «Ультиматум Борна».
Цитата из песни «The Beatles» – «I am the Walrus».
Первая строчка стихотворения американской поэтессы Эмили Дикинсон.
Цитата из песни «Let the River» Карли Саймон (р. 1945) – американской поп-исполнительницы, певицы и автора песен, одной из самых ярких представительниц «исповедального» стиля в поп-музыке.