Во время гражданской войны в Северной Америке (1861 — 1865 гг.) [1] между южными рабовладельческими штатами и северными, требовавшими уничтожения рабства, возник чрезвычайно влиятельный клуб в Балтиморе, главном городе штата Мериленд, бывшего на стороне северян. Известно, с какой силой пробудился тогда военный дух американцев — этого народа предпринимателей, купцов и механиков. Простые торговцы бросали свои прилавки и через несколько месяцев превращались в капитанов, полковников и генералов. Отлично обходясь без дипломов военных училищ, они скоро сравнялись в военном «искусстве» с европейскими своими собратьями и, подобно им, не щадя пороха, пуль, а главное, людей, научились одерживать блестящие победы.

А в артиллерийской науке — в баллистике — американцы даже превзошли европейцев. Нельзя сказать, чтобы американские приемы стрельбы достигли бульшего совершенства, чем у европейцев, но американцы стали выделывать орудия таких крупных размеров, что снаряды, выпущенные из этих орудий, пролетали неслыханные до тех пор расстояния; в сравнении с огромными американскими пушками и мортирами [2] соответствующие орудия англичан, французов и пруссаков могли казаться пистолетами.

Тут еще нечему удивляться. Янки [3] — первые механики в мире; они словно родятся инженерами, как итальянцы — певцами. Понятно, что и в артиллерийскую науку они внесли свою смелую, подчас дерзкую изобретательность. Отсюда — их огромные пушки, гораздо менее полезные, чем их швейные и пишущие машины, но построенные так же искусно и удивительно. В то время все изумлялись «чудесам» таких американских конструкторов, как Паррот, Дальгрен, Родмен; их знаменитым европейским коллегам — Армстронгу, Пализеру и Трей-де-Болье — оставалось только преклониться перед успехами новых заморских пушечных мастеров.

Во время страшной кровопролитной борьбы северян с южанами артиллеристы пользовались особенным почетом. Все газеты и журналы Северной Америки с восторгом возвещали об их изобретениях, и восторги печати передавались широкой публике. Не было, кажется, такого мелкого лавочника или даже простодушного бездельника, который не ломал бы себе головы над изобретением новых пушек или над вычислением сумасшедших траекторий [4] для их снарядов.

А когда у американца зародится идея, он ищет товарища, который разделил бы ее; если в мнениях сойдутся трое, то один из них немедленно избирается председателем «союза», оба остальных — секретарями; четвертый попадает в «делопроизводители», и готово «бюро», то есть канцелярия; если же сюда примкнет и пятый, то созывается «общее собрание», которое постановляет учредить «общество» или клуб.

Так было и в Балтиморе. Первый, кто изобрел новую пушку, вступил в союз с первым же, кто согласился пушку отлить, и с первым же, кто взялся ее обточить. Это и составило «ядро» Пушечного клуба. Через месяц Пушечный клуб насчитывал уже 1 833 действительных члена и 35 365 членов-соревнователей.

И не всякий мог попасть в Пушечный клуб. Кандидат в действительные члены должен был представить удостоверение, что он изобрел или, по меньшей мере, улучшил какую-нибудь пушку или иное огнестрельное оружие. Нужно при этом сказать, что изобретатели 15-ствольных револьверов, вращающихся штуцеров, сабель-пистолетов и других вычурных и притом «мелких» орудий не пользовались почетом: на первом месте стояли артиллеристы, которых громко превозносило общественное мнение.

— Уважение, которое они приобретают, — воскликнул однажды один из самых ученых ораторов Пушечного клуба, — находится в прямом отношении к «массам» их пушек и прямо пропорционально «квадратам расстояний», достигаемых полетом их снарядов.

Легко себе представить размах американской изобретательности после учреждения такого специального клуба. Военные орудия начали принимать колоссальные размеры, а снаряды, при пробах орудий, стали перелетать через все вычисленные и дозволенные расстояния, не раз попадая в безобидных прохожих… Все эти изобретения скоро оставили далеко за собою современные им европейские орудия, размеры которых в сравнении с американскими начали казаться совсем скромными.

Новые американские орудия приносили свои смертоносные плоды: при каждом их выстреле сражавшиеся падали целыми рядами, словно колосья под ударами косы. Убийственный огонь наполеоновских пушек решил судьбу знаменитых сражений при Иене и Аустерлице и считается «классическим» в военной истории. Но это были лишь «цветочки» артиллерийской «производительности». Во время американской войны, в битве при Гетисбурге [5], конический снаряд, выпущенный из нарезной пушки, разом уложил 163 южан, а при переправе через реку Потомак один родменовский снаряд убил не более и не менее как 300 южан. Необходимо также упомянуть об огромной мортире, изобретенной Дж. Т. Мастоном, выдающимся членом и пожизненным секретарем Пушечного клуба. Мортира Мастона побила все существовавшие до тех пор рекорды «губительности»: первым же ее выстрелом было убито 337 человек; правда, эти люди были убиты не снарядом, а самой мортирой, которая разорвалась при первой же пробе.

Что еще можно прибавить к этим красноречивым числам? Ничего. И потому читатель, вероятно, не станет оспаривать следующих вычислений статистика Питкерна: если разделить число жертв артиллерийского огня (во время американской гражданской войны) на число членов Пушечного клуба, то на каждого члена этого популярнейшего в штатах клуба придется «в среднем» по 2 375 с дробью человек убитых!

Таким образом, в пылу увлечения войной единственной заботой этого ученого клуба стало истребление рода человеческого.

Необходимо, однако, добавить, что члены Пушечного клуба не ограничивались изобретениями и вычислениями. Они платили и собственной жизнью ради торжества своего дела. Среди членов Пушечного клуба имелись офицеры всех рангов: от поручиков до генералов; военные всех возрастов: и новички в боевом деле и кончившие уже свою военную карьеру. Многие члены клуба легли на поле брани, и имена их занесены в почетную книгу клуба, а у множества других, вернувшихся с войны, остались неизгладимые следы их храбрости. В клубе — у его членов — можно было найти целую коллекцию костылей, деревянных ног, искусственных рук, каучуковых челюстей, серебряных черепов и платиновых носов. Упомянутому выше статистику Питкерну мы обязаны еще следующими любопытными вычислениями: он установил, что в Пушечном клубе на четырех человек приходилось только по одной руке (настоящей), — и то нехватало малой дроби, — и лишь по две ноги (настоящих) на шестерых.

Но храбрые артиллеристы придавали мало значения таким «недостаткам». Они вполне утешались «успехами» североамериканских пушек. Они гордились ими: известия, например, о том, что при новом сражении число убитых и раненых превышало раз в десять число выпущенных снарядов, были для них настоящим торжеством.

Настал, однако, день, — это был печальный, досадный для членов Пушечного клуба день! — когда оставшиеся в живых перестали убивать друг друга. Подписан был мир. Прекратились выстрелы, умолк грохот орудий; пушки с прикрытыми и опущенными жерлами были размещены по арсеналам, ядра сложены в кучи. Постепенно исчезли кровавые призраки; на полях, щедро накормленных человеческим мясом и напоенных кровью, роскошно разрослись хлопковые плантации. Износились траурные платья, затихли страдания.

Для членов Пушечного клуба настал «мертвый сезон» — полная безработица.

Правда, некоторые неутомимые изобретатели продолжали еще проектировать гигантские бомбы и невиданных размеров гранаты, но что могла значить теория без практики? Залы Пушечного клуба быстро опустели. Вместо прежних многолюдных, живых, деятельных, шумных собраний стены Пушечного клуба видели лишь официантов, дремавших в передних, да редких посетителей, которые тоже иногда засыпали от скуки.

— Прямо в отчаяние можно притти! — воскликнул однажды в курительной комнате Пушечного клуба храбрый Том Гентер.

Он протянул свои деревянные ноги к самому камину и не заметил, как концы их понемногу начали обугливаться.

— Нечего делать! И надеяться не на что! — продолжал он. — Просто даром живешь на свете! Где то времечко, когда по утрам нас будили веселые выстрелы пушек?

— Минуло счастливое время! — ответил рьяный Билсби, машинально пытаясь развести руками, которых у него не было. — Хорошее было времечко! Бывало, изобретешь мортирку; тотчас ее отольют, и — марш с нею на первую пробу прямо по неприятелю! Зато и начальство, бывало, одобрит и руку пожмет. А теперь генералы вернулись в свои конторы и вместо снарядов выпускают… безвредные кипы хлопка из своих складов. Будущность артиллерии в Америке рисуется мне в самом мрачном свете!

— Верно, Билсби! — крикнул полковник Блемсбери. — Жестокое разочарование!… Зачем побросали мы свои занятия, свои дома, свою родную Балтимору? Зачем совершали мы геройские подвиги на поле брани? Неужто только затем, чтобы через два-три года остаться ни при чем?… Сиди теперь без дела, засунув руки в карманы!

По правде говоря, воинственному полковнику трудно было бы показать, как он опускает руки в карманы: карманы у него были, но рук не осталось.

— Никакой войны даже не предвидится! — произнес популярный Дж. Т. Мастон [6], почесывая гуттаперчевый череп железным крючком, заменявшим ему руку. — Ни единого облака на политическом горизонте!… И это в такое время, когда в артиллерийской науке столько еще осталось пробелов! Про себя могу, например, сказать… Я сегодня утром закончил чертежи новой мортиры, такой мортиры, которая может даже изменить законы войны!…

— Правда? — воскликнул Том Гентер, которому невольно представилась картина последней «пробы» достопочтенного Мастона.

— Поистине так! — отвечал Мастон. — Но к чему мне было столько работать, ломать голову над страшно трудными вопросами? Народы Нового Света точно сговорились жить в вечном мире. Читали вы последний номер «Трибуны»? Как хорошо выясняет она, сколько бедствий должно принести человечеству разрастание народонаселения, принимающее прямо непозволительные размеры!

— Однако, Мастон, — возразил полковник Блемсбери, — в Европе не бездействуют. Национальная вражда вызвала в последнее время не малое количество войн! Там предвидится еще новая война…

— Так что же?

— Можно было бы попробовать устроить там что-нибудь: хорошие баллистические опыты…

— Что вы, что вы! — воскликнул Билсби. — Заниматься баллистикою для… чужих?

— Все же лучше, чем вовсе ею не заниматься! — возразил Блемсбери.

— Разумеется, лучше! — вставил Мастон. — Но, знаете, не стоит об этом и думать.

— Почему же? — спросил Блемсбери.

— А потому, что у них, в Старом Свете, понятия о военной карьере и правила чинопроизводства для нас, американцев, совсем не подходящие. Эти люди не в состоянии понять, что можно сделаться отличным генералом, даже главнокомандующим, не прослужив сперва подпоручиком, а затем поручиком и капитаном, — одним словом, не проходя всю лестницу чинов… Ведь это все равно, что утверждать, будто нельзя быть хорошим артиллеристом, если не умеешь сам отливать пушки! Следовательно, взгляды у них…

— Нелепые! — заключил Том Гентер, строгая широким ножом ручку своего кресла. — Итак, нам остается только сажать табак или очищать китовый жир!

— Как! — воскликнул Мастон громовым голосом. — Мы состаримся и умрем, не употребив последних лет нашей жизни на усовершенствование огнестрельных орудий? Нам не представится случая испытать дальность наших выстрелов? Воздух не озарится более огнем наших пушек? Вы забываете всегда возможные международные затруднения, которые позволят нам объявить войну какой-нибудь заатлантической державе! Неужто французы не потопят ни одного нашего корабля? Неужто англичане не нарушат когда-нибудь международного права, — ну, например, не повесят трех-четырех наших земляков?

— Нет, Мастон, — ответил полковник Блемсбери, — не выпадет нам такое счастье! Не случится ни одного инцидента, а если и произойдет, мы не сумеем им воспользоваться. Национальное чувство в Соединенных штатах слабеет с каждым днем; скоро все мы сделаемся бабами!…

— Правда, наше правительство совсем лишено национального самолюбия. Мы зачастую унижаемся перед другими государствами! — добавил Билсби.

— Больше того — нас унижают! — заключил Том Гентер.

— Истинная правда! — подхватил с новою силою Мастон. — В воздухе носятся тысячи поводов к войне, которыми не хотят воспользоваться! Наше правительство заботится об экономии ног и рук у людей, которые не знают, что им делать с этими руками и ногами. И ведь незачем далеко искать повода к войне: разве Северная Америка раньше не принадлежала англичанам?

— Без сомнения, принадлежала! — воскликнул Том Гентер, яростно размешивая угли в камине концом своего костыля.

— Ну, — прибавил Мастон, — так почему же Англии, в свою очередь, не принадлежать американцам?

— Вот это правильно! — воскликнул полковник Блемсбери. — Совершенно правильно!

— А пойдите, предложите это президенту Соединенных штатов! — прокричал Мастон. — Как он вас примет, а?

— Плохо примет! — процедил Билсби сквозь свои черные зубы, уцелевшие от войны.

5 октября, в восемь часов вечера, густая толпа теснилась в залах клуба. Все без исключения члены клуба, проживавшие в Балтиморе, сочли долгом явиться на приглашение своего председателя. Иногородные делегаты выходили десятками и сотнями из курьерских поездов, прибывавших в Балтимору. Зал для общих собраний, несмотря на его обширность, не в состоянии был вместить всех, стремившихся попасть на заседание. Люди толпились в соседних залах и в коридорах, заняли даже почти половину наружного двора. Ворота и решетки клуба окружала огромная толпа «посторонних лиц»: всякий старался пробраться вперед, чтобы скорее узнать что-нибудь о важном сообщении председателя. Граждане подталкивали друг друга, нажимали, протискивались энергично сквозь ряды.

Иностранец, который в этот вечер очутился бы в Балтиморе, не проник бы в центральный зал Пушечного клуба ни за какие деньги; в дни общих собраний никто из посторонних не имел права входа в него; даже наиболее значительные в городе лица и местные власти должны были стоять в толпе на дворе клуба и ловить на лету сообщения, которые время от времени передавались из внутренних комнат.

Огромный зал клуба представлял замечательно интересное зрелище. Это обширное помещение было удивительно хорошо приспособлено для своего назначения. Легкий его потолок — точно кружево из штампованных железных украшений — держался на высоких колоннах из правильно сложенных пушечных стволов; устоями для этих колонн служили громадные и толстые мортиры. Стены были живописно украшены затейливыми узорами из мушкетов, ружей, штуцеров и всякого другого огнестрельного оружия, старинного и новейшего. Газовое пламя лилось из тысячи револьверов, сгруппированных отдельными люстрами, из целых снопов соединенных между собою пистолетов, из огромных связок оружия. При этом изумительном освещении эффектно выделялись коллекции Пушечного клуба: модели пушек, образцы бронзы и стали, простреленные мишени, металлические доски, пробитые снарядами, кучи ядер, гирлянды гранат.

Чрезвычайно художественно сгруппированные, коллекции эти производили впечатление скорее декоративных принадлежностей, чем устрашающих орудий смерти.

В одном из почетных углов, за великолепною витриною, красовался крупный кусок «тарели» — задней, наиболее толстой части пушечного ствола, разбитый, изогнутый, скрученный от действия пороховых газов. Это был драгоценный остаток знаменитой мортиры пожизненного секретаря Пушечного клуба, достойнейшего Дж. Т. Мастона.

Председатель восседал в глубине зала, на широком возвышении, окруженный четырьмя секретарями. Кресло его, поставленное на высоком резном пушечном лафете, имело вид мортиры с 32-дюймовым жерлом, установленной под углом в 90° и подвешенной таким образом, что председатель мог придать ей движение качалки, весьма приятное во время жары. Председательский стол заменен был большим и очень толстым куском листового железа, установленным на шести коротких пушках; чернильницей служила превосходно вырезанная граната, а председательский звонок действовал выстрелами, вроде револьверных. Но и такой сильный звонок еле покрывал залпами своих выстрелов возбужденные голоса пылких членов клуба.

Перед председателем зигзагами были расположены скамейки аудитории, в виде крепостных валов и окопов, и в этот вечер, конечно, можно было сказать, что весь гарнизон Пушечного клуба стоял «на укреплениях». Все члены клуба были в сборе. Они слишком хорошо знали своего председателя, чтобы хоть на минуту допустить мысль, что он их обеспокоил без крайне уважительной и, несомненно, интересной причины.

Импи Барбикен был «человек лет сорока, спокойный, холодный, с суровым видом, указывавшим на серьезный, сосредоточенный ум. Точный, как хронометр, с непоколебимым характером, он выказывал мало рыцарских наклонностей; однако его привлекали незаурядные приключения, в которые он вносил свой практический дух.

Барбикен нажил большое состояние, торгуя лесом. Когда вспыхнула война, он явился одним из первых добровольцев и скоро, вследствие выдающихся способностей и знаний, был назначен начальником артиллерии. На этом посту он еще больше выдвинулся рядом изобретений и удивительною смелостью практических мыслей, значительно подвинувших вперед успехи артиллерии северян.

Это был человек среднего роста и — что составляло большую редкость в Пушечном клубе — сохранивший в целости все свои конечности. Резкие черты его лица казались начерченными при помощи угольника и рейсфедера, и если верно, что, для того чтобы угадать характер человека, достаточно всмотреться в его профиль, то профиль Барбикена давал самые неоспоримые доказательства его энергии, смелости и хладнокровия.

В данную минуту он сидел неподвижно, поглощенный своими мыслями; черный шелковый цилиндр — шляпа, которая кажется словно привинченной к голове американца, — был низко надвинут на лоб. Барбикен не обращал никакого внимания на шумный говор окружавших его людей, хотя они высказывали вслух свои предположения о предмете его доклада; некоторые из них в упор смотрели на председателя, тщетно стараясь разгадать неизвестную новость; но лицо Барбикена оставалось невозмутимым.

Наконец пробило восемь. Барбикен выпрямился и встал, точно подброшенный пружиной. Весь зал сразу умолк. Барбикен заговорил несколько повышенным тоном:

— Уважаемые коллеги! Уже слишком долго бесплодный мир обрекает членов Пушечного клуба на печальную бездеятельность. После нескольких лет блестящего оживления нам пришлось прекратить все наши работы и сразу остановиться на пути прогресса. Я не боюсь объявить во всеуслышание, что для нас крайне желательна какая бы то ни было война…

— Да, война! Необходима война! — вскрикнул пылкий Мастон.

— Слушайте, слушайте! — раздалось со всех сторон.

— Но война, — продолжал Барбикен, — при нынешних обстоятельствах немыслима, и, как бы ни желал ее почтенный оратор, только что прервавший мою речь своим пламенным восклицанием, многие годы протекут раньше, чем на поле брани раздадутся выстрелы наших орудий. Надо с этим фактом примириться. Надо на другом поприще искать исхода для пожирающей нас жажды деятельности!

Собрание почувствовало, что председатель сейчас перейдет к главной части своей речи. Внимание удвоилось.

— Вот уже несколько месяцев, уважаемые сочлены, — продолжал Барбикен, — как я задал себе вопрос: нельзя ли нам, не выходя за пределы нашей специальности, предпринять какое-нибудь выдающееся дело, достойное духа XIX столетия? Не достигла ли баллистика такого уровня, который уже позволяет осуществлять величественные опыты? Я долго думал, искал, работал, вычислял и пришел к убеждению, что мы можем предпринять одно дело, которое в других государствах покажется несбыточным. Проект этого дела я разработал во всех подробностях. Он составит предмет моего сообщения. Дело достойно вас! Оно достойно всего славного прошлого Пушечного клуба. Оно произведет шум на весь мир.

— Большой шум? Сильный звук? — воскликнул один страстный артиллерист.

— Да, очень сильный шум, даже в буквальном смысле этого слова, — ответил Барбикен. — Не перебивайте! — раздались голоса.

— Уважаемые сочлены, — снова начал Барбикен, — прошу теперь уделить мне все ваше внимание…

По собранию пробежал нервный трепет. Поправив уверенным жестом свой цилиндр, Барбикен продолжал:

— Все вы, конечно, много знаете о Луне или, по крайней мере, много слышали о ней. Не удивляйтесь, что я заговорил о главном светиле наших ночей. Быть может, вам суждено сделаться Колумбами неведомого мира! Поймите же меня, поддержите меня — и я поведу вас к завоеванию Луны! Мы присоединим ее имя к тем 36 штатам, которые составляют отныне великую страну Североамериканского союза!

— Ура Луне! — воскликнул в один голос весь Пушечный клуб.

— Луна изучена очень подробно, — продолжал Барбикен. — Уже давно и точно определены ее масса, плотность, объем, ее движение, ее расстояние от других планет и вообще ее роль в солнечной системе; лунные карты составлены чуть ли не лучше, чем земные, и лунная фотография дала уже снимки несравненной красоты. Одним словом, о Луне мы знаем все, что только можно было узнать при помощи математики, астрономии, физики и геологии. Но до сих пор еще нет… прямого сообщения с Луной.

При этих словах вся громадная аудитория шелохнулась от изумления.

— Позвольте мне, — продолжал Барбикен, — напомнить вам в немногих словах о тех фантазерах, которым уже давно казалось, что они проникли в сокровенные тайны спутника Земли. В XVII веке некто Давид Фабрициус хвалился тем, что видел селенитов — жителей Луны — собственными глазами. В 1649 году один француз, Жан Бодуэн, выпустил книгу под заглавием: «Путешествие, совершенное на Луну Домиником Гонзалесом, испанским искателем приключений». Почти в то же время Сирано де-Бержерак — француз, военный и поэт — описал экспедицию на Луну в книге, которая имела громадный успех. Позже другой француз, — нужно признать, что французы очень интересуются Луною, — известный Фонтенель, написал «Множественность обитаемых миров» — одну из самых блестящих книг своего века. Но наука идет вперед! В 1836 году появилась брошюра на французском языке — перевод одной статьи журнала «Нью-йоркский американец», — в которой рассказывалось, что знаменитый астроном Джон Гершель во время своей экспедиции на мыс Доброй Надежды приготовил такой усовершенствованный телескоп, да еще с «внутренним освещением», что мог видеть Луну как бы с расстояния в 80 шагов. Гершель будто бы ясно различил на Луне пещеры, в которых обитали бегемоты. Он видел зеленые горы, окаймленные золотым кружевом; видел баранов с рогами из слоновой кости, белых коз и обитателей вроде людей, но с перепончатыми крыльями, как у летучих мышей. Эта брошюра, написанная американцем Николлэ, имела очень большой успех [7]. Скоро, однако, выяснилось, что это была научная мистификация, и французы первые посмеялись над нею.

— Посмеялись над американцем! — вскрикнул Мастон. — Вот и повод к войне!…

— Успокойтесь, мой достойный друг! Прежде чем посмеяться, французы сами побыли в дураках, потому что сначала поверили нашему соотечественнику. В заключение добавлю, что некий Ганс Пфааль из Роттердама, наполнив шар новым газом, извлеченным из азота и оказавшимся во много раз легче водорода, поднялся на нем и достиг Луны через 19 дней. Это путешествие, как и предыдущее, было, конечно, фантастическим, но его сочинил один из любимых писателей Америки, человек ума гениального, хотя и странного. Я имею в виду Эдгара По.

— Ура Эдгару По! — воскликнуло собрание, наэлектризованное речью председателя.

— Я покончил с попытками, которые назову чисто беллетристическими и совершенно недостаточными для установления серьезных сношений Земли с Луною. Были, впрочем, и глубокомысленные, научно обоснованные попытки войти в общение с Луною. Так, например, несколько лет назад один германский математик предложил снарядить ученую экспедицию в сибирские степи. Там можно было бы, по его мнению, изобразить громаднейшие геометрические фигуры, и притом настолько яркие, что они будут видны с Луны. Можно было бы установить сильнейшие световые источники, например огромные электрические «вольтовы дуги», на одинаковых расстояниях друг от друга, и отбрасывать их свет вверх, по направлению к Луне, с помощью соответствующих рефлекторов-зеркал. Получились бы ряды светящихся точек, светящиеся линии, ясно различимые ночью даже на таком расстоянии, как расстояние от Земли до Луны. Между прочим, он предлагал изобразить таким образом Пифагоров треугольник [8].

«Всякое разумное существо, — утверждал германский математик, — должно понять научное значение этой фигуры. Поэтому селениты, если только они существуют, ответят подобной же фигурой, и тогда легко будет установить геометрический алфавит, который даст людям возможность обмениваться мыслями с обитателями Луны».

Но проект германского ученого не получил осуществления, и до сих пор не установлено никаких сношений, никакой связи между Землей и Луной. Однако я убежден, что такую связь установить возможно и что ее установит практический гений американцев. Есть средство достигнуть Луны! Средство простое, легкое, верное! Я хочу вам его сообщить…

Страшный шум, целая буря восклицаний приветствовали эти слова Барбикена. Все слушатели были увлечены, захвачены оратором.

— Слушайте, слушайте! Да замолчите же! — стали кричать со всех сторон.

Когда волнение улеглось, Барбикен заговорил голосом еще более глубоким и серьезным:

— Вы знаете, какие успехи сделала баллистика за последние годы, и понимаете, до какой высокой степени совершенства могли бы дойти огнестрельные орудия, если бы война не прекратилась так скоро! Вы знаете также, что метательная сила пороховых газов может быть доведена почти до беспредельности. И вот, исходя из этих принципов, я задал себе вопрос: разве невозможно рассчитать как следует достаточные размеры орудия, его сопротивление, метательную силу заряда и прочее, — разве невозможно, повторяю я, пустить из такого орудия ядро в Луну?

Тут произошло нечто невообразимое. Из тысячи трепещущих грудей вырвалось огромное «ох». В ошеломленной аудитории на минуту наступило молчание, словно глубокая тишина, предшествующая громовому удару. И действительно, тотчас же разразился гром: гром криков и аплодисментов, такой гам, что от него задрожал весь громадный зал собрания. Барбикен пытался продолжать свою речь, но разве это было мыслимо? Только через десять минут добился он того, что его стали слушать.

— Дайте мне закончить, — хладнокровно продолжал Барбикен. — Я обсудил этот вопрос со всех сторон и, на основании бесспорных вычислений, могу утверждать, что снаряд, обладающий начальной скоростью 11 километров в секунду и верно направленный, должен долететь до Луны. Поэтому, достойные сочлены, я имею честь предложить вам произвести этот маленький опыт.

Невозможно описать действие последних слов Барбикена на аудиторию Пушечного клуба. Кричали: «Гип-гип-гип! Ура!» Вопили, рычали, визжали от восторга. Изо всей мочи хлопали, стучали ногами, потрясая полы всех залов. Невообразимая суматоха, неописуемый шум! Залп из всех орудий Пушечного клуба не поколебал бы воздуха с такой продолжительной силой.

Среди этого шума Барбикен сохранил свое изумительное хладнокровие. Несколько раз он пытался заговорить, но напрасно извел все заряды председательского звонка: их не было слышно. Барбикена схватили с кресла и понесли на руках сперва его друзья-сочлены; затем его отбила толпа, которая торжественным шествием потащила его по всему городу.

Ничто не в состоянии удивить американца. Говорят, что слова «невозможно» для французов не существует, но это говорится не по настоящему адресу. Только в Америке все может казаться простым и легким. Ни один настоящий янки не позволил бы себе усмотреть какую-либо разницу между проектом Барбикена и его осуществлением. Сказано — сделано.

Весь вечер продолжалось триумфальное шествие при свете бесчисленных факелов, при радостно возбужденных криках многотысячной толпы, — разнородных, как разнородно население Балтиморы и штата Мериленд, — ирландцев, немцев, французов, шотландцев; все «виваты», «ура», «браво» на различных языках объединились в общем восторге.

И как раз — точно понимая, что дело идет о ней, — Луна светила полным своим блеском, затмевая все огни Земли. Глаза всех были устремлены на ее сверкавший диск: одни приветствовали ее; другие ласково называли самыми нежными именами; третьи словно мерили ее взглядом; были и такие, что грозили ей кулаком. За время от десяти часов до полуночи один из оптиков центральной улицы Джонс-Фол-стрит нажил целое состояние, распродав весь запас своих очков и биноклей. Луну лорнировали, точно даму высшего круга; многие уже бесцеремонно называли ночное светило своею собственностью или, по меньшей мере, собственностью Соединенных штатов, составною частью их территории. Между тем дело пока шло лишь о том, чтобы пустить ядро на Луну, — способ для установления сношений довольно грубый, но очень распространенный в цивилизованных государствах.

Городские часы пробили полночь, а упоение толпы не унималось; ученые, судьи, крупные коммерсанты, мелкие торговцы, носильщики, образованные, развитые люди не меньше, чем всякие простаки, чувствовали себя потрясенными до глубины души: дело ведь шло о всенародном, национальном предприятии! Поэтому и в «верхнем» городе, и в «нижнем», и на набережных реки, и на кораблях, стоявших у пристаней, толпа пьянела от радости, джина и виски. Все говорили, произносили речи, обсуждали, спорили и, конечно, превозносили Барбикена и его проект. Все, — начиная от джентльменов, развалившихся на диванах роскошных бар-румов и тянувших из кружек шерри-коблер, и кончая матросами, чернорабочими, напивавшимися ужасной смесью в темных тавернах Фелс-Пойнта!

Лишь к двум часам ночи улеглось волнение в городе, и Барбикену удалось вернуться домой. Он чувствовал себя разбитым, точно изломанным; сам Геркулес изнемог бы от такого испытания.

Уличная толпа быстро редела. Ночные поезда четырех линий — Огайо, Сускеганны, Филадельфии и Вашингтона, — которые скрещиваются в Балтиморе, быстро разобрали иногородных гостей, и в городе наступило, наконец, сравнительное спокойствие.

Впрочем, было бы ошибкой думать, что в этот достопамятный вечер волновалась одна Балтимора, Все большие города Соединенных штатов — Нью-Йорк, Бостон, Вашингтон, Ричмонд, Крешент-Сити, Сан-Франциско, Чарльстоун, Мобиль, — все крупные поселения, от Техаса до Массачузетса и от Мичигана до Флориды, приняли участие в общей горячке; это понятно, потому что 30 тысяч иногородных членов-корреспондентов Пушечного клуба своевременно получили повестки своего председателя и с нетерпением ожидали телеграфных известий о содержании доклада 5 октября. В этот вечер, как только слова Барбикена слетали с его уст, они тотчас же стенографировались и немедленно передавались по телеграфу по всем штатам. И можно сказать, что не только в тот же вечер, но почти в тот же час по всей громадной территории Соединенных штатов раздалось единодушное «ура», и одновременно забились сердца 25 миллионов жителей, [9] охваченных одним и тем же чувством национальной гордости.

На другое утро проект Барбикена подхватили уже газеты — полторы тысячи выходивших тогда периодических изданий: ежедневных, недельных, двухнедельных и месячных. Они рассмотрели и обсудили сообщение председателя Пушечного клуба со всех сторон: физической, метеорологической, экономической и моральной, с точки зрения государственной политики и общечеловеческой цивилизации.

Затем пресса поставила множество коренных вопросов: представляет ли собою Луна законченный мир, или на ней совершаются еще крупные перемены? Походит ли она на Землю той эпохи, когда наша планета не имела еще атмосферы? Что происходит на той стороне Луны, которая всегда остается невидимой для Земли? [10]

И хотя первый опыт общения с Луною, то есть проект Барбикена, был только намечен, но еще не выполнен, в печати уже предлагались другие, не менее грандиозные опыты.

Никто, кажется, не сомневался, что именно Америке, то есть Соединенным штатам, выпала честь раскрыть последние тайны спутника Земли. Если и были сомнения или опасения, то совершенно другого рода, и то лишь у очень немногих политиканов (они водятся даже в Соединенных штатах): этих слишком дальновидных господ уже смущали последствия завоевания Луны — влияние этого события на политическое равновесие Европы и Соединенных штатов.

Но ни один газетный листок не усомнился в возможности осуществления «великого предприятия» Барбикена. Сборники, брошюры, «обозрения» всех обществ — научных, литературных и даже религиозных — говорили с уверенностью об его успехе. Бостонское общество естествоведения, Ольбенский американский союз наук и искусств, Нью-йоркское географическое и статистическое общество, Филадельфийское философское общество, Смитсонианский институт в Вашингтоне, — словом, все выдающиеся научные учреждения Соединенных штатов послали Пушечному клубу не только поздравления, но и предложения денег и всяческого содействия.

Никогда ученый проект не имел такого множества сторонников, как барбикеновский. Он не встретил ни сомнений, ни опасений, ни колебаний; в Соединенных штатах он не вызвал даже ни одной из тех шуток, карикатур и стихотворных пародий, которые посыпались бы градом на подобный проект — пустить ядро на Луну, — будь он предложен в Европе и в особенности во Франции. В Америке издевательства такого рода встретили бы всеобщее негодование и плохо пришлось бы их авторам: есть вещи, над которыми в Америке нельзя смеяться. Поэтому Импи Барбикен сразу сделался одним из величайших граждан Соединенных штатов. Вот один из примеров популярности.

Несколько дней спустя после знаменитого заседания Пушечного клуба антрепренер одной английской драматической труппы объявил в своем балтиморском репертуаре представление шекспировской комедии «Много шума из ничего». Население Балтиморы усмотрело в этом злостный намек на проект Барбикена, ворвалось в театр, разбило люстры и скамейки и заставило злосчастного антрепренера уничтожить афиши. Антрепренер, как человек умный, тотчас преклонился перед народной волей, а на другой день объявил о представлении другой шекспировской пьесы: «Как вам будет угодно!» Балтиморская публика пришла в восхищение, и несколько недель подряд остроумный антрепренер делал неслыханные сборы.

Бурные овации не вскружили голову Барбикену. Чтобы не терять ни минуты для возможно скорого выполнения своего проекта, он на другой же день собрал ближайших ему сочленов на экстренное заседание бюро Пушечного клуба.

На этом заседании решено было сперва запросить отзывы астрономов относительно астрономической стороны предприятия и после их ответов тщательно обсудить техническую сторону дела — вопросы оборудования пушки и ее снаряда.

Тотчас же была составлена записка с перечнем специально астрономических вопросов, которую направили в обсерваторию города Кембриджа, в штат Массачузетс.

В этом городе был некогда основан первый в Америке университет, и он славился своей обсерваторией. В ней работали самые заслуженные ученые Северной Америки; в ней же находится знаменитая труба, которая позволила Бонду «разрешить туманность» [11] в созвездии Андромеды. Это знаменитое учреждение вполне заслуживало доверие Пушечного клуба.

Два дня спустя Барбикен имел уже в руках отзыв Кембриджской обсерватории.

Он гласил следующее:

«Кембридж, 7 октября.

Директор обсерватории в Кембридже — Председателю Пушечного клуба в Балтиморе.

Немедленно по получении 6 октября Вашего почтенного запроса на имя обсерватории в Кембридже от имени Бюро Пушечного клуба в Балтиморе было созвано экстренное заседание Совета обсерватории и постановлено сообщить следующий ответ.

Обсуждению были предложены нижеследующие вопросы:

Первый вопрос. Возможно ли, чтобы пушечное ядро долетело до Луны?

Ответ. Снаряд долетит до Луны, если будет иметь начальную скорость 11 километров в секунду.

Наши вычисления подтверждают., что такая скорость достаточна. С удалением от Земли вес ядра будет быстро уменьшаться и, наконец, обратится в нуль в девяти десятых расстояния между центрами Земли и Луны. Притяжение ядра Луною станет тогда равным притяжению его Землей. В этот момент ядро потеряет весь свой вес, и если оно (по инерции) пролетит еще дальше, то будет уже притягиваться самою Луною и, следовательно, должно на нее упасть.

Предложение Барбикена внезапно возбудило во всех штатах самый оживленный интерес к астрономическим вопросам. Каждый истинный янки счел долгом ревностно приняться за их изучение. Могло показаться, что Луна впервые появилась на земном горизонте, что раньше никто не видел, не наблюдал ее. Луна вошла, так сказать, в моду; она, без ущерба для своего скромного вида, стала львицей сезона и заняла — без всякой, впрочем, гордости — первое место среди остальных артистических светил сезона. Газеты тотчас начали угощать своих читателей старинными анекдотами, касавшимися Луны.

Припомнили и все суеверия, связанные с именем Луны. Газеты всячески воспевали ее, писали о ней на все лады; собирали крылатые словечки о Луне; особенно сильный спрос был на лунные остроты, — одним словом, всех янки охватила настоящая луномания.

Научные журналы перепечатали письмо Кембриджской обсерватории, подробно его разъяснили и безусловно одобрили. Помещая множество популярных статей о Луне, они старались выяснить своим читателям все без исключения вопросы, касавшиеся как предприятия Пушечного клуба, так и вообще Луны.

Одним словом, скоро для янки оказалось невозможным не знать чего-либо касавшегося спутника Земли; а с другой стороны — даже самые ограниченные старые миссис должны были отказаться от доверия к старинным побасенкам о Луне. Научные сообщения сыпались на жителей Соединенных штатов со всех сторон; эти сведения проникали в их мозг через уши и глаза. В конце концов невозможно было, даже при добром желании, оставаться ослом… в астрономии.

До тех пор многие люди не понимали, как можно было измерить расстояние от Луны до Земли. Газеты и журналы тотчас же разъяснили, что для этого достаточно было измерить «параллакс Луны». Разумеется, и слово «параллакс» — для многих слишком мудреное — перевели на более простой язык, объяснив, что это угол между двумя прямыми линиями, направленными от обоих концов радиуса Земли к центру Луны; [12] наконец, чтобы рассеять все сомнения, указывали, что при этом способе вычисления среднего расстояния от Земли до Луны, то есть 384 тысячи километров, неточность не превышает 100 километров.

В это же время и те, у кого были самые смутные понятия о движении Луны, узнали, — газеты твердили это ежедневно, — что у Луны два различных движения: одно — вращение ее вокруг своей оси, другое — обращение вокруг Земли, причем полный оборот в обоих движениях одинаков по продолжительности, а именно — совершается в 27 суток (приблизительно).

Обращение Луны вокруг оси создает для нее день и ночь, но эти день и ночь составляют вместе такие сутки, которые, по земному исчислению, продолжаются целый месяц; следовательно, для Луны продолжительность дня — времени, когда с точки ее поверхности видимо Солнце, — равняется 354 земным часам; такова же и продолжительность лунной ночи… Но, к счастью для обитателей Луны, — если они существуют, — ночь на Луне очень светлая, потому что ее освещает… Земля, свет которой, то есть отраженный ею солнечный свет, равен по силе свету четырнадцати лун. Это — ночь на той стороне Луны, которая обращена к Земле. Что же касается другой, не видимой нами стороны Луны, то там, разумеется, в течение каждых 354 ночных часов царит полная темнота, если не считать слабого света звезд.

Нашлись, конечно, и среди янки малоподатливые умы, которые довольно упорно не могли понять, что Луна потому всегда обращена одною и тою же своей половиною к Земле, что в течение месяца, то есть в продолжение своего оборота вокруг Земли, сама она только один раз оборачивается вокруг своей оси.

Таким людям говорили: «Пойдите в свою столовую и начните обходить круглый обеденный стол таким образом, чтобы все время смотреть на центр стола. Когда вы окончите свою круговую прогулку, то есть когда вернетесь на место, откуда пошли, вы увидите, что за это время вы сделали полный оборот вокруг себя, потому что ваш глаз последовательно обошел все стороны комнаты и центр стола был вам виден со всех сторон, хотя вы все время смотрели прямо перед собою, не поворачивая головы. Ну, вот: столовая — это небо, стол — Земля, а вы сами были Луной!» И многие, поняв, в чем дело, приходили в восхищение от простоты этого объяснения.

Возвращаясь к видимой с Земли части Луны, нужно ради точности добавить, что люди видят немногим больше, чем половину лунной поверхности. Это зависит от либрации Луны, то есть от маленьких ее качаний с севера к югу и с запада к востоку. Вследствие этого земным наблюдателям открывается в разное время больше половины лунной поверхности, именно — около четырех седьмых ее.

Если любознательность прежних невежд в астрономии на этом не останавливалась, они могли прочесть в десятках научных журналов подробное описание движения Луны вокруг Земли. Они узнавали тогда, что небо, с его бесчисленными звездами, можно сравнить с громадным циферблатом, по которому ходит Луна, указывая истинное время обитателям Земли; им объясняли, что от движения Луны зависят ее фазы, то есть различный ее внешний вид; что полную Луну мы видим тогда, когда она бывает в «противостоянии» с Солнцем относительно Земли, то есть когда Земля находится как раз между Солнцем и Луной; что новолуние происходит тогда, когда Луна находится в «соединении» с Солнцем, то есть становится между Солнцем и Землей, и, наконец, что Луна находится в первой или третьей четверти, когда прямые линии, идущие от центра Луны к центрам Солнца и Земли, образуют между собою прямой угол.

Отсюда сообразительный янки мог и собственным умом дойти до заключения, что затмения Солнца и Луны возможны лишь тогда, когда Луна находится в соединении или противостоянии с Солнцем. Действительно, во время соединения Луны с Солнцем Луна может его затмить, став на пути солнечных лучей к Земле, и, наоборот, во время противостояния Луны Земля становится на пути солнечных лучей к Луне, и потому возможно затмение Луны Землей.

Так как Луна бывает каждый месяц, то есть во время каждого оборота вокруг Земли, один раз в соединении с Солнцем и один раз в противостоянии с ним, то спрашивается: почему же затмения Солнца Луной (в новолуние) и Луны Землей (во время полнолуния) не повторяются ежемесячно?

Дело в том, что орбита Луны, то есть путь ее вокруг Земли, несколько наклонна к плоскости пути Земли вокруг Солнца, и потому хотя Луна в каждое свое новолуние проходит между Солнцем и Землей, однако, находясь при этом то по одну сторону (выше) плоскости земной орбиты, то по другую ее сторону (ниже), она не задерживает солнечных лучей, направленных к Земле.

Относительно возможной для Луны высоты над земными горизонтами полный ответ давало письмо Кембриджской обсерватории. Всякий янки узнал тогда, что наибольшая высота Луны зависит от географической широты места наблюдения, но Луна может достигать зенита, то есть казаться в высшей точке неба, прямо над головою наблюдателя, лишь для наблюдателей, находящихся между 28° северной широты и 28° южной широты. Отсюда следовало указание, что выстрел в Луну необходимо произвести в месте не севернее 28° северной широты и не южнее, чем 28° южной широты; лишь в таких местах можно стрелять в направлении, перпендикулярном к горизонту, и тогда ядро скорее освободится от влияния земного притяжения, чем при всяком ином направлении полета.

Это было указание, очень существенное для успеха барбикеновского предприятия, и общественное мнение проявляло живую заботу о наилучшем выборе места для установки будущей пушки.

Относительно общего вида линии, описываемой центром Луны при обращении ее вокруг Земли, после письма Кембриджской обсерватории и газетных его разъяснений каждый янки повторял, что Луна движется вокруг Земли не по кругу, а по эллипсу, и Земля находится не в центре этого эллипса, а в одном из его фокусов.

Другие планеты и их спутники также движутся по эллиптическим орбитам. Теоретическая механика доказывает, что иначе и быть не может.

Точно так же хорошо было усвоено, что «апогей» — это точка лунной орбиты, наиболее удаленная от Земли, и что Луна всего ближе к Земле, когда она проходит через свой «перигей». Все это каждый янки, волей или неволей, узнавал тогда если не из учебников и книг, то из газет или от знакомых. В горячее время всеобщего увлечения барбикеновским проектом считалось прямо неприличным не знать таких вещей.

В общем, Луна приобрела огромную популярность среди населения Соединенных штатов, и все честолюбие истых янки сосредоточилось на одной цели: завоевать лунный материк и водрузить звездное знамя Соединенных штатов на высочайшей его вершине.

Кембриджская обсерватория в письме от 7 октября обсудила вопрос с астрономической точки зрения. Оставалось выяснить техническую сторону дела, и тут-то возникли затруднения, которые во всякой другой стране показались бы непреодолимыми. Но для янки это были пустяки — шуточное дело.

После исторического заседания Пушечного клуба, его председатель Барбикен, не теряя времени, созвал Исполнительный комитет. Комитет поставил себе задачей в течение трех заседаний разрешить три основных вопроса: о пушке, о снаряде и о порохе. Комитет был составлен из четырех лиц, хорошо разбиравшихся в вопросах такого рода. В него вошли: сам Барбикен — председатель, с решающим голосом, генерал Морган, майор Эльфистон и, наконец, почтенный Дж. Т. Мастон, на которого возложили обязанности секретаря-докладчика.

8 октября комитет собрался в квартире Барбикена: Балтимора, улица Республики, № 3. Заседание происходило за столом, уставленным громадными бутербродами и соответственной чайной посудой; таким образом, заседание могло продолжаться без перерыва для ужина. Секретарь Мастон привинтил ручку с пером к своему железному крючку, и собрание приступило к делу.

Барбикен открыл заседание следующим предложением:

— Дорогие товарищи! Нам предстоит разрешить один из наиболее важных вопросов науки — вопрос о движении снарядов, то есть тел, которые ввергаются в пространства силою почти мгновенной…

— О, баллистика, баллистика! — вскрикнул Мастон с упоением.

— Рациональнее, казалось бы, — продолжал Барбикен, — поставить сначала вопрос о пушке и посвятить ему наш первый вечер.

— Казалось бы, так! — вставил Морган.

— Однако, — сказал Барбикен, — после долгих размышлений мне кажется, что вопрос о снаряде должен пройти первым, потому что размеры пушки будут зависеть от величины и веса снаряда.

— Прошу слова! — крикнул Мастон.

Слово было ему дано с готовностью, вполне заслуженной его великолепным артиллерийским прошлым.

— Дорогие мои товарищи! — воскликнул он вдохновенным голосом. — Наш председатель вполне прав. Вопрос о снаряде должен быть поставлен раньше всех других. Подумайте только: ядро, которое мы пустим в Луну, ведь это наш курьер, наш посол! И я покорнейше прошу взглянуть на этот вопрос и на этот снаряд с общественной, с моральной точки зрения.

Постановления, принятые комитетом Пушечного клуба на заседании 8 октября, всюду произвели огромное впечатление. Люди не особенно храброго десятка прямо пугались при мысли, что в пространство будет пущена бомба весом около девяти тонн. Они спрашивали себя и других: какой же величины будет пушка, которая вытолкнет такой снаряд, да еще со скоростью 11 километров в секунду? На эти вопросы должен был блестяще ответить протокол второго заседания комитета.

В следующий вечер, 9 октября, комитет Пушечного клуба снова заседал перед горою бутербродов и огромными запасами чая. Прения на этот раз обошлись без предисловий и патетических речей.

— Дорогие товарищи, — сказал Барбикен, — сегодня нам предстоит решить вопрос о пушке: определить ее форму, длину, вес и материал. Размеры ее окажутся, вероятно, колоссальными, но я надеюсь, что наша американская техника справится со всеми трудностями. Выслушайте же меня и не скупитесь на самые сильные возражения. Я тщательно обдумал вопрос и возражений не боюсь.

Нечто вроде одобрительного мычания раздалось из уст отдельных членов комитета в ответ на решительное заявление Барбикена.

— Вспомним, друзья, — продолжал Барбикен, — на чем мы вчера остановились. Вопрос стоит теперь таким образом: требуется дать первоначальную скорость 11 километров в секунду бомбе диаметром в три метра и весом в девять тонн.

— Действительно, задача такова, — подтвердил майор Эльфистон.

— Продолжаю, — начал снова Барбикен. — Ядро, пущенное в пространство, подвергнется влиянию трех независимых друг от друга сил: 1) толчка, который привел снаряд в движение, 2) притяжения Земли и 3) сопротивления среды. Разберем эти влияния. Сопротивление среды, то есть воздуха, почти не окажет действия. В самом деле, высота сколько-нибудь плотной части атмосферы не превышает 60-70 километров. При скорости в 11 километров снаряд пролетит это расстояние в течение шести секунд, и за такой короткий промежуток времени можно пренебречь сопротивлением среды. Перейдем теперь к притяжению Земли, то есть к весу снаряда, — продолжал Барбикен. — Мы знаем, что этот вес будет непрерывно уменьшаться обратно пропорционально квадратам расстояний. Вы помните пример, который приводится в курсах физики или, точнее, механики: всякое тело, при свободном его падении близ поверхности Земли, проходит в первую секунду пять метров; если бы это тело падало с Луны на Землю, то есть с расстояния приблизительно в 380 тысяч километров от Земли, то в первую секунду оно прошло бы всего 1 миллиметра. А такая скорость почти граничит с неподвижностью. Итак, нам нужно придумать способ противодействовать этой силе земного притяжения. Как же мы этого достигнем? Только силою напора пороховых газов.

Барбикен остановился.

— Да, в этом главное затруднение, — сказал майор.

— Вы совершенно правы, — ответил Барбикен, — но это затруднение можно преодолеть. Сила толчка пороховых газов зависит лишь от длины орудия и от количества пороха, если, разумеется, считать доказанным, что стенки орудия выдержат напор пороховых газов. Поэтому давайте обсуждать размеры пушки. Прежде всего можно установить, что сила сопротивления стенок пушки может быть доведена до громадной, почти бесконечной величины, так как пушка не предназначена для передвижения и маневров.

— Совершенно ясно, — вставил генерал.

— До сих пор, — продолжал Барбикен, — длина самых больших орудий, например наших североамериканских огромных колумбиад, не превышала нескольких метров. Поэтому размеры нашей пушки удивят очень многих.

— Еще бы! — воскликнул пылкий Мастон. — По-моему, пушка должна быть длиной по крайней мере в полмили!

— В полмили! — вскрикнули генерал и майор.

— Да! В полмили! И того мало!…

— Ну, Мастон, — ответил Морган, — вы уже хватили через край!…

— Нисколько, — возразил кипучий секретарь, — и я не знаю даже, на каком основании вы утверждаете, что я преувеличиваю…

— Потому что вы уж слишком далеко залетели…

— Знайте, милостивый государь, — торжественно-патетически воскликнул Мастон, — знайте, что артиллерист, как и его снаряд, не может залететь слишком далеко!

Дело дошло бы до ссоры, но председатель остановил спорящих и, в свою очередь, сказал:

— Успокойтесь, друзья мои! Будем серьезно обсуждать этот вопрос. Разумеется, пушка должна быть очень большая, потому что при удлинении орудия возрастает продолжительность напора газов, развивающихся при воспламенении пороха. Но совершенно бесполезно переступать некоторые границы…

— Правильно, — вставил майор.

— Какие соотношения установлены для длины орудия? Считается, кажется, что длина пушки должна быть в 20-25 раз больше диаметра ядра, а вес ее в 240 раз больше его веса?

— Этого мало! — воскликнул неудержимый Мастон.

— Я с вами согласен, мой достойный друг, — ответил Барбикен. — В самом деле, если держаться такой пропорции, то для снаряда диаметром в три метра и весом в девять тонн пушка будет иметь длину лишь 75 метров.

— Это до смешного мало! — снова перебил Мастон. — Уж не взять ли тогда пистолет?

— Я того же мнения, что указанные размеры были бы слишком недостаточны, — сказал Барбикен, — а потому предлагаю учетверить эту длину, то есть построить пушку длиной в 300 метров.

Генерал и майор сделали несколько возражений, но, несмотря на это, предложение Барбикена, при горячей поддержке секретаря Пушечного клуба, было окончательно принято.

— Теперь, — сказал Эльфистон, — вопрос о толщине стенок.

— Я полагал бы: два метра. По моим вычислениям, это совершенно достаточно и вполне надежно, — ответил Барбикен.

— Вы, конечно, не предполагаете поставить такую огромную массу на лафет? — спросил майор.

— А вышло бы красиво! — воскликнул с увлечением секретарь.

— Но это невыполнимо, — ответил Барбикен. — Нет, я думаю отлить это орудие в самой земле; кроме того, надо связать его толстыми обручами из кованого железа да еще замуровать в массивных каменных стенах. Таким образом эти стены, а также и окружающий их грунт земли будут участвовать в общем сопротивлении напору пороховых газов. Все вместе способно оказать вполне надежное сопротивление колоссальному взрыву пороховых газов.

— Ура! — крикнул Мастон. — Пушка готова!

— Нет еще, — продолжал Барбикен. — Придется пушку еще отлить, — дело совсем не легкое при таких огромных размерах орудия. А потом придется обточить внутренность ее и тщательно калибровать, чтобы не допустить потери газа между снарядом и стенками пушки; только тогда вся двигательная сила пороха пойдет на толчок…

— Ну, вот и готова пушка, — снова перебил Мастон.

— Еще не совсем, — сказал Барбикен, жестом успокаивая своего нетерпеливого друга.

— Это почему? — взволновался неукротимый Мастон.

— Потому, что мы не определили еще формы нашего орудия: будет ли это пушка, гаубица или мортира. [17]

— Пушка! — ответил Морган.

— Гаубица! — возразил майор.

— Мортира! — крикнул Мастон.

Прения готовы были перейти в довольно горячий спор, так как каждый начал перечислять преимущества своего излюбленного орудия, но председатель быстро остановил спорщиков.

— Друзья мои, — сказал он, — я сейчас вас примирю. Наша колумбиада будет соединять в себе все три типа крупных огнестрельных орудий. Это будет пушка, потому что пороховая камера будет иметь тот же диаметр, что и канал. Это будет гаубица, потому что она выпустит бомбу. Наконец, мортира, потому что дуло ее будет установлено под углом 90° к горизонту.

Предложение Барбикена было единогласно принято комитетом.

— Позвольте, еще вопрос, — сказал Эльфистон: — эта гаубица-мортира-пушка будет нарезная или гладкоствольная?

— Нельзя сделать ее нарезной, — ответил Барбикен: — требуется огромная первоначальная скорость для ядра, а вы хорошо знаете, что нарезка несколько задерживает выход снаряда из пушки.

— Это верно, — согласился генерал.

— Ну, теперь порешили с вопросом об орудии? — спросил Мастон уже спокойно.

— Нет, еще не совсем, — возразил Барбикен.

— Что же еще?

— Мы не знаем, из какого металла будет орудие.

— Так давайте сейчас же решать! — воскликнул неугомонный секретарь.

— Я это и хотел вам предложить.

Барбикен объявил маленький перерыв, во время которого каждый из четырех членов комитета проглотил по десятку бутербродов и запил их соответствующим количеством чая. После этого тотчас же вернулись к делу.

— Почтенные коллеги, — начал Барбикен, — наше орудие должно обладать огромной прочностью, большой твердостью, огнеупорностью, неокисляемостью.

— В этом не может быть сомнения, — ответил майор, — и так как придется пустить в дело огромное количество металла, то нетрудно сделать и выбор.

— В таком случае, — сказал Морган, — предлагаю для колумбиады наилучший сплав из всех до сих пор нам известных, а именно: на 100 частей красной меди шесть частей олова и шесть — желтой меди (латуни).

— Друзья, — ответил Барбикен, — я совершенно согласен с вами, что этот сплав даст самые лучшие результаты, но он слишком дорог, и обработка его затруднительна. Полагаю, что можно удовлетвориться другим материалом, — превосходным, хотя и более дешевым. Я стою за чугун. Думаю, майор, что и вы со мной согласны.

— Вполне согласен.

— В самом деле, — продолжал Барбикен, — чугун дешевле бронзы в десять раз; он отлично плавится, его можно просто выливать в земляные формы; притом он и обрабатывается легко. Таким образом получится большая экономия и в деньгах и во времени. Вообще это отличный материал. Я помню, во время осады Атланты чугунные пушки стреляли почти непрерывно, давая по тысяче выстрелов каждая, и тем не менее ни одна из них не испортилась.

— Однако чугун очень хрупок, — заметил генерал.

— Да, но и очень прочен; кроме того, наша пушка не разорвется, смею вас уверить, — ответил Барбикен.

— А если и разорвется, — сказал с особенною серьезностью Мастон, — то это не позор для изобретателя.

— Конечно, — согласился Барбикен. — Итак, я попрошу нашего почтенного секретаря вычислить вес чугунной пушки длиною в 300 метров, с внутренним диаметром в три метра и при толщине стенок в два метра.

— Сию минуту! — отвечал Мастон.

И, как накануне, он напамять, с изумительной быстротой, выписал все нужные ему формулы.

Через минуту он сказал:

— Орудие будет весить 68 040 тонн.

— Чугун обойдется по два цента фунт. Сколько же будет стоить весь чугун?

— 2 510701 доллар.

Майор, генерал и даже Мастон взглянули с тревогой на председателя.

— Дорогие товарищи, — ответил Барбикен, — повторяю то, что и вчера сказал: будьте покойны, за миллионами дело не станет!

Этой уверенной фразой председателя окончилось заседание. Следующее заседание — третье и последнее — было назначено на ближайший вечер.

На очереди оставался вопрос о порохе.

Общественное мнение ожидало его разрешения с напряженной тревогой. Размеры снаряда и длина орудия были уже намечены, и публика спрашивала себя: какая же масса пороха понадобится для выстрела? Никогда еще в истории человечества не воспламенялось сразу такое огромное количество взрывчатого вещества.

Считается общеизвестным, — и до сих пор это часто повторяют, — что порох был изобретен в XIV столетии монахом Шварцем, который заплатил жизнью за свое великое изобретение. Но теперь уже доказано, что предание это должно быть отнесено к числу средневековых легенд, фактически неверных. Пороха никто собственно не выдумал. Давно известен был «греческий огонь», в состав которого входили сера и селитра в различных пропорциях. Вначале это была смесь горючая и шипящая; с течением времени она превратилась в смесь взрывчатую, стреляющую.

Множество людей знает легенду об изобретении пороха, но лишь немногие ясно представляют себе его механическую силу. Между тем это был вопрос очень важный для успеха предприятия Пушечного клуба.

Один литр пороха весит приблизительно два фунта; при воспламенении он развивает почти мгновенно газы при температуре около 2 400°; при свободном расширении эти пороховые газы могут занять пространство в четыре тысячи литров. Таким образом, объем пороха относится к объему развивающихся из него газов, как 1 к 4 000. Отсюда легко представить тот страшный напор, который должны произвести эти газы, когда они сжаты в пространстве, в четыре тысячи раз меньшем их нормального объема.

Эти основные данные были отлично известны всем членам комитета Пушечного клуба, и при открытии заседания 10 октября Барбикен предоставил первое слово майору Эльфистону, который во время войны был главным начальником пороховой части в армии федералистов-северян.

— Дорогие товарищи, — сказал этот выдающийся специалист, — приведу вам сначала бесспорные цифры, которые должны послужить основанием для наших собственных заключений. Ядро в 24 фунта, о котором нам третьего дня говорил достопочтенный Дж. Т. Мастон в столь поэтических выражениях, извергается из орудия 16 фунтами пороха — только шестнадцатью!

— Считаете ли вы эту цифру достоверной? — спросил Барбикен.

— Абсолютно достоверной, — ответил майор. — На заряд пушки Армстронга, выпускающей снаряд в 800 фунтов, идет только 75 фунтов пороха, а колумбиада Родмена, при заряде в 160 фунтов пороха, посылает ядро весом в полтонны на шестимильное расстояние. Эти данные стоят вне всяких сомнений: я присутствовал при пробах этих орудий и лично подписывал в артиллерийском комитете протоколы об опытной стрельбе из этих орудий.

— Совершенно верно, — подтвердил генерал.

— Из этих данных, — продолжал майор, — вы видите, что количество пороха в пушке не увеличивается пропорционально весу ядра. Так, в обыкновенных пушках на ядро в 24 фунта идет 16 фунтов пороха, то есть вес пороха должен составлять две трети веса ядра. Поэтому, если бы между весом ядра и весом пороха существовало постоянное отношение, заряд пороха в колумбиаде Родмена (на ядро в полтонны) должен был бы равняться 333 фунтам; между тем оказывается достаточным всего 160 фунтов, то есть меньше половины.

— К какому же выводу вы приходите? — спросил председатель.

— Дорогой майор, — вмешался Мастон, — если довести вашу теорию до логического конца, то выйдет, что при очень большом весе ядра можно при выстреле совсем обойтись без пороха…

— Мой друг Мастон игрив даже в самых серьезных вопросах, — возразил майор, — но пусть он успокоится: я для нашей колумбиады предложу такое количество пороха, которое вполне удовлетворит его артиллерийское самолюбие. Однако прежде всего я считаю необходимым установить, что во время нашей войны, после целого ряда опытов с самыми большими пушками, количество пороха на заряд было сокращено до одной десятой веса ядра. Вы видите, какая громадная разница по сравнению с прежде существовавшим отношением в две трети.

— Майор совершенно прав, — подтвердил генерал Морган, — но вопрос о количестве пороха зависит прежде всего от его качества, и потому, я полагаю, майор скажет нам теперь, какой сорт пороха считает он наиболее пригодным для нашего выстрела.

— Я предлагаю крупнозернистый порох, — ответил майор: — он воспламеняется быстрее, чем мелкозернистый.

— Это так, — возразил генерал, — но он быстро засоряет пушку.

— Ну вот! — ответил Эльфистон. — Я этого возражения не ждал. Эти недостатки могут иметь значение только для пушки, которая должна стрелять часто и долго, но никак не для нашей колумбиады, которая выстрелит всего один раз. Нам не угрожает опасность, что пушка разорвется; наоборот, для нас необходимо, чтобы порох воспламенился в самое краткое мгновение, потому что, чем быстрее воспламенение пороха, тем полнее и механическое его действие.

— Можно бы взять мелкозернистый порох, — предложил Macтон, — и сделать несколько затравок, чтобы одновременно воспламенить его с разных сторон.

— Конечно, можно, — ответил Эльфистон, — но это чрезвычайно усложнит управление пушкой; поэтому я снова предлагаю крупнозернистый порох, который совершенно устраняет указываемые затруднения.

— Пусть будет так, — ответил генерал. — Я согласен на крупнозернистый.

До сих пор Барбикен не вмешивался в прения. Он предоставил говорить другим, а сам слушал. Очевидно, он обдумывал какую-то свою мысль. Поэтому он только спросил:

— А сколько же потребуется, по-вашему, пороха, друзья мои?

Члены комитета переглянулись.

— 200 тысяч фунтов! — сказал, наконец, Морган.

— 500 тысяч! — возразил майор.

— 800 тысяч! — крикнул Мастон.

На этот раз и майор не решился упрекнуть пылкого секретаря Пушечного клуба в преувеличении. В самом деле, требовалось добросить до Луны снаряд весом в девять тонн, а для этого надо было сообщить ему первоначальную скорость 11 километров в секунду!

Наступила пауза. Наконец заговорил Барбикен.

— Дорогие товарищи! — сказал он спокойным голосом. — Исходя из основного положения, что сила сопротивления стенок нашей пушки беспредельна, я удивлю вас и даже достопочтенного Дж. Т. Мастона: он был слишком робок в своих соображениях. Его 800 тысяч фунтов я предлагаю удвоить.

Американское общество следило с напряженным интересом за малейшими подробностями предприятия Пушечного клуба. Читающая публика день за днем обсуждала прения его Исполнительного комитета. Вся подготовка к великому опыту, все цифры, все механические трудности, которые предстояло одолеть, — одним словом, весь ход дела в высшей степени возбуждал интерес 25-миллионного населения Соединенных штатов.

Целый год должен был пройти от начала работ до их завершения, но и этот продолжительный срок не грозил охладить внимание общества к предприятию Пушечного клуба. В самом деле, предстояло избрать место для производства работ; надо было соорудить громадную форму для отливки колумбиады; наконец, особые трудности и опасности должны были представить работы при заряде пушки огромным количеством пироксилина; этого было больше чем достаточно, чтобы непрерывно поддерживать любопытство и внимание общества.

Все знали, что снаряд, выпущенный из колумбиады, исчезнет из поля зрения в течение какой-нибудь десятой доли секунды. А как полетит он в пространстве? Как достигнет Луны?

Лишь немногие счастливцы увидят полет ядра собственными глазами.

Понятно поэтому, что для публики особенно интересны были приготовления к великому опыту; об этих приготовлениях можно было не только говорить и думать, но даже впоследствии видеть их собственными глазами.

Кроме того, очень скоро произошло совершенно неожиданное событие, усилившее общественный интерес к научной стороне дела.

Мы уже знаем, как восторженно был встречен проект Барбикена. Председатель Пушечного клуба сразу приобрел множество почитателей и даже друзей. Однако, несмотря на свою необычайную многочисленность, партия Барбикена, если так можно выразиться, не включила в свои ряды всех граждан Соединенных штатов.

Нашелся человек — правда, единственный на все Соединенные штаты, — который протестовал против предприятия Пушечного клуба. Он стал и говорить и писать наперекор общественному мнению, не упуская ни одного случая напасть на проект Барбикена. Он выступил с целым рядом горячих опровержений всех его частностей. А натура человека такова, что Барбикен был более чувствителен к нападкам одного этого человека, чем к симпатиям и шумным одобрениям всех остальных граждан Соединенных штатов.

Между тем ему отлично была известна причина вражды этого человека, так как она была давнего происхождения и носила личный характер. Он знал, что вражда, взаимная их вражда, зародилась из самолюбивого соперничества.

Однако председатель Пушечного клуба никогда не видел в глаза своего давнего ожесточенного недруга, и это — к счастью для обоих, потому что встреча их, наверное, повлекла бы за собою самые печальные последствия.

Этот соперник Барбикена был такой же ученый, как Барбикен, такая же гордая, смелая, горячая, упорная натура, — одним словом, такой же настоящий янки. Звали его капитан Николь, и жил он в Филадельфии.

Многие, вероятно, помнят, какое любопытное и горячее соперничество во время гражданской войны в Америке возникло между пушечным ядром и бронею военных кораблей: ядро призвано было пробивать всякую броню, а броня должна была с успехом противиться всякому ядру. Это, между прочим, повело к коренному преобразованию военного флота не только в Америке, но и в Европе. Ядро и броня объявили друг другу войну не на живот, а на смерть.

С беспримерной последовательностью ядро все увеличивалось, а броня все утолщалась. Известные военные суда американцев — «Мерримак», «Монитор», «Рэм-Тенесси», «Векгаузен» — метали огромные ядра в неприятельские суда, предварительно забронировавшись толстыми металлическими обшивками, а неприятельские суда, в свою очередь, отвечали им такими же любезностями.

Барбикен во время войны прославился как изобретатель и техник в отливке больших ядер, а капитан Николь — как изобретатель защиты от ядер, как мастер изготовления самой прочной брони. Барбикен день и ночь отливал в Балтиморе ядра, а Николь день и ночь ковал в Филадельфии брони. Каждый из них был занят мыслями и целями прямо противоположного направления.

Не успевал Барбикен придумать новый метательный снаряд, как Николь изготовлял уже новую обшивку, еще более толстую броню. Вся жизнь Барбикена имела целью пробивать насквозь броню своими ядрами, а вся жизнь капитана Николя — не допускать разрушений в броне. Отсюда и зародилось их страстное соперничество, которое скоро перешло в личную вражду.

Николь мерещился Барбикену даже во сне в виде непроницаемой брони, о которую Барбикен разбивался на мелкие куски, а Барбикен являлся Николю во сне в виде страшного снаряда, который его, Николя, пробивал насквозь.

Хотя оба ученые стремились по двум расходящимся линиям, они, наверное, когда-нибудь встретились бы, наперекор всем аксиомам геометрии, и тогда эта встреча кончилась бы дуэлью. Однако, к счастью для этих выдающихся граждан Соединенных штатов, их всегда отделяло расстояние в добрую сотню километров, и друзья так заботливо за ними следили, что и после войны Барбикен и Николь ни разу не имели возможности увидеть друг друга.

Никто не решился бы дать определенный ответ, кто из этих двух изобретателей превзошел другого, так гак результаты их деятельности не могли еще получить точную оценку. Казалось, однако, что в конце концов броня должна была уступить ядру.

Впрочем, очень многие сведущие люди сомневались еще в этом. В последний период войны цилиндро-конические снаряды Барбикена не могли пробить броню Николя; они лишь немного вонзались в нее, как булавки в воск. В тот день филадельфийский кузнец громко праздновал свою победу, которую считал окончательною. Николь не скупился тогда на презрительные выражения по адресу своего соперника, но скоро должен был признать, что слишком поторопился. Барбикен заменил свои цилиндро-конические снаряды простыми бомбами весом в 600 фунтов, и эти бомбы, несмотря на их малую начальную скорость, пробили и разнесли в куски самую толстую броню Николя, выкованную из лучшего металла.

Так обстояло дело, и победа, казалось, должна была остаться за ядром, но вдруг война кончилась, — и кончилась в тот самый день, когда Николь доделывал новую броню из наилучшей кованой стали. Это был шедевр своего рода, образцовое произведение оборонительного искусства. Капитан Николь перевез новую броню на Вашингтонский полигон и послал Барбикену предложение пробить ее, но Барбикен отказался ввиду прекращения военных действий.

Взбешенный отказом, Николь послал новый вызов: испытать его броню какими угодно снарядами — круглыми, коническими, полыми, сплошными, — хотя бы самых чудовищных размеров. Председатель Пушечного клуба опять отказался, очевидно, не желая новым сомнительным опытом подорвать славу своего последнего успеха.

Упорство Барбикена вывело Николя из себя. Он предложил Барбикену неслыханно льготные условия: стрелять в его, Николя, броню с расстояния не более 400 метров. Барбикен снова отказался. Николь через газеты повторил свой вызов — на 200 метров. Барбикен ответил, что не желает даже и на 150 метров.

«В таком случае я предлагаю 100 метров, — объявил капитан через газеты. — Предлагаю даже 50 метров, и, кроме того, я сам буду стоять позади моей брони».

Барбикен ответил также через газеты, что он не будет стрелять даже в том случае, если капитан Николь станет не позади, а впереди своей брони.

После такого ответа капитан Николь счел себя вправе открыто выказывать свою вражду к Барбикену, не стесняясь и в личных нападках. Он писал, что человек, который отказывается выстрелить из пушки, несомненно, боится предлагаемого ему опыта и что вообще современные артиллеристы, которые стреляют друг в друга с расстояния в десять километров, подменили личную храбрость математическими формулами, а человек, который предлагает стать спокойно позади своей брони, выказывает не меньше храбрости, чем тот, который стреляет ядрами по всем правилам искусства.

Барбикен ничего не ответил на эти обвинения. Быть может, он даже не знал о них, потому что был тогда весь поглощен вычислениями для своего великого предприятия.

Но гнев капитана Николя дошел до предела, когда Барбикен сделал свое знаменитое сообщение Пушечному клубу. Тут сказались и острая ревность к успеху соперника и сознание полного бессилия перед ним,

Чем можно затмить колумбиаду в 300 метров длиной? Мыслимо ли выковать броню, которая задержала бы снаряд весом в девять тонн?

Капитан Николь почувствовал себя сперва приниженным, уничтоженным, пробитым этим чудовищным снарядом. Однако он скоро оправился, стал на ноги и решил раздавить проект Барбикена тяжестью своих опровержений.

Он ожесточенно напал на все труды Пушечного клуба. Он написал в редакции множество писем, которые газеты, конечно, помещали с удовольствием ввиду громадного интереса публики к вопросам, возбужденным Пушечным клубом. Он старался уничтожить научное значение проекта Барбикена, но при этом, нужно сознаться, не всегда соблюдал научную добросовестность: не брезговал никакими доводами, хотя бы самыми натянутыми и необоснованными, лишь бы уязвить врага и подорвать его репутацию.

Прежде всего Николь пытался опровергнуть цифровые данные комитета Пушечного клуба. Он утверждал, что формулы Барбикена неверны или неправильно применяются им; Николь доходил до того, что прямо обвинял Барбикена в непонимании основных начал баллистики.

Среди различных будто бы ошибок Барбикена Николь прежде всего отметил, что совершенно невозможно сообщить какому бы то ни было земному телу скорость 11 километров в секунду; затем он утверждал, на основании собственных вычислений, что даже при скорости в 11 километров ядро колумбиады не вылетит за пределы земной атмосферы, потому что вес его слишком велик, и этот вес позволит снаряду подняться на высоту лишь 32 километров, после чего Земля снова притянет его к себе. Больше того. Даже при указанной скорости, если считать ее достаточной, снаряд не достигнет цели, потому что не выдержит огромного напора тех газов, которые сразу разовьются при воспламенении 1 600 тысяч фунтов пороха; наконец, снаряд будет подвержен действию такой высокой температуры внутри пушки, что при вылете из колумбиады он весь расплавится и упадет кипящим металлическим дождем на головы легкомысленных зрителей этого безумного выстрела.

Барбикен же продолжал свое дело, не обращая — или, по крайней мере, не выказывая — никакого внимания на эти нападки.

— Даже бровью не шевельнет! — восклицал пылкий Мастон, который, конечно, готов был вцепиться своим железным крючком в Николя за его яростные и очень часто недобросовестные нападки на Барбикена.

Тогда капитан Николь повел атаку с другой стороны. Он стал писать, что предприятие Барбикена не только бесцельно и бесполезно, с какой бы точки зрения ни смотреть на вопрос, но еще чрезвычайно опасно. Оно опасно как для граждан, которые почтят своим присутствием это предосудительное зрелище, так и для городов, лежащих вблизи места будущего выстрела. Кроме того, если только ядро не долетит до Луны, — что не подлежит сомнению, — то оно, очевидно, снова упадет на Землю. Но энергия падения такой массы равна величине этой массы, помноженной на квадрат скорости падения. Она произведет ужасный удар о Землю, который прямо грозит катастрофой для той местности земного шара, куда снаряд упадет.

«Я, разумеется, не желаю посягать на права свободных граждан Америки, — писал Николь, — но здесь возникает вопрос об общественной безопасности, и потому, безусловно, необходимо вмешательство правительства, так как нельзя рисковать жизнью множества американских граждан в угоду фантазиям одного человека».

Отсюда видно, до каких невозможных преувеличений дошел капитан Николь. Но, — как это ни покажется странным, — он оставался совершенно одиноким. Никто не разделял его мнения, никто не верил его зловещим пророчествам.

«Пусть капитан Николь пишет, что ему угодно, пусть выкрикивает на всех перекрестках свои мнения, если это ему нравится», так говорил почти каждый янки.

Капитан Николь очутился в положении адвоката, дело которого заранее проиграно. Его слышали, но не слушали, и он не отбил у председателя Пушечного клуба ни единого сторонника, а сам Барбикен не счел даже нужным возражать своему злосчастному сопернику.

Еще один важный вопрос оставался нерешенным: надо было выбрать местность, благоприятную для опыта. Ведь совет Кембриджской обсерватории выработал следующие указания:

1) Выстрел необходимо направить перпендикулярно к плоскости горизонта, то есть целить в зенит.

2) Луна бывает в зените тех лишь мест, которые расположены между экватором и 28-й параллелью как на север, так и на юг от экватора.

Таким образом, нужно было точно определить местность, где должна была происходить отливка колумбиады.

На 20 октября было созвано общее собрание членов Пушечного клуба. Барбикен принес великолепную карту Соединенных штатов. Председатель объявил заседание открытым, но не успел еще развернуть свою карту, как Мастон с обычной пылкостью попросил слова.

— Уважаемые коллеги, — начал он с большим подъемом свою речь, — вопрос, поставленный на нынешнее заседание, имеет громадное национальное значение. Он дает нам случай доказать наш патриотизм!

Члены Пушечного клуба переглянулись. Никто еще не понимал, куда клонит оратор.

— Никто из вас, — продолжал после краткой паузы Мастон, — не допустит и мысли поступиться славой своего отечества, и если существует право, которое должно исключительно принадлежать Союзу Соединенных штатов, то это право заключается в том, чтобы колоссальное орудие Пушечного клуба было отлито в пределах нашего отечества! Но при существующих условиях…

— Браво, Мастон! — перебил председатель.

— Позвольте мне развить свою мысль, — продолжал оратор с прежней стремительностью. — При существующих условиях мы должны для удачи нашего великого опыта выбрать место, достаточно близкое к экватору…

— Позвольте мне… — попробовал было Барбикен остановить Мастона.

— Я требую свободы слова, — возразил пылкий секретарь Пушечного клуба, — и требую, чтобы территория, с которой полетит наш победоносный снаряд, принадлежала Соединенным штатам!

— Правильно! Верно! Конечно! — послышались многие голоса.

— Но наши границы недостаточно простираются к югу. Нам необходимо иметь 28-ю параллель, хотя бы за пределами Соединенных штатов, и это — законный повод к войне. И я требую, чтобы была объявлена война Мексике!

— Зачем? К чему? Не надо! Нет! — раздалось со всех сторон.

— Нет?! Вы говорите: нет? — закричал Мастон. — Меня у изумляет слово «нет» в этом месте, в устах членов Пушечного клуба!

— Но послушайте же, Мастон… — начал было председатель.

— Не стану слушать! Никогда не соглашусь с этим «нет» — крикнул в ответ воинственный оратор. — Рано или поздно эта война неизбежна, и я требую, чтобы она была объявлена немедленно.

Раздались выстрелы председательского звонка. Мастон остановился.

— Мастон, — объявил Барбикен, — я лишаю вас слова.

Мастон пытался возразить, но соседям удалось его сдержать.

— Я сам того мнения, — сказал Барбикен, начиная свое председательское слово, — что наш опыт не должен быть произведен нигде, кроме территории Соединенных штатов. Но если бы мой нетерпеливый друг не помешал мне высказаться, если бы он потрудился раньше взглянуть на любую карту Соединенных штатов, то убедился бы, что совершенно не к чему объявлять войну нашим соседям, так как некоторые границы Соединенных штатов переходят за 28-ю параллель к югу. Я развернул карту, и вы видите, что мы имеем в своем распоряжении всю южную часть Техаса и Флориды.

Тем и закончился инцидент с мастоновским объявлением войны Мексике; Мастон должен был согласиться с доводами Барбикена, но при этом высказал сожаление, что обстоятельства еще раз сложились против войны…

Заседание кончилось постановлением, что колумбиада будет отлита или в Техасе, или во Флориде.

Но какое соперничество должно было вызвать это постановление между городами Техаса и Флориды!

Пересекая побережье Северной Америки, 28-я параллель идет по Флоридскому полуострову и разделяет его на две приблизительно равные части. Переходя далее через Мексиканский залив, эта параллель замыкает дугу, образуемую берегами штатов Алабама, Миссисипи и Луизиана. Затем она идет через Техас, пересекает границу Мексики, где проходит через Соньору и Старую Калифорнию, после чего теряется в волнах Тихого океана. Таким образом, только те части Техаса и Флориды, которые расположены южнее этой параллели, удовлетворяли географическим условиям, указанным Кембриджской обсерваторией.

Флорида в южной своей части, ниже 28-й параллели, не имеет значительных городов, но в ней очень много крепостей, воздвигнутых против бродячих индейцев; один лишь город Тампа мог рассчитывать, по своей сравнительной величине и удобному положению, на выбор Пушечного клуба.

В Техасе, наоборот, города многочисленны и притом довольно значительны: Корпус-Крайсти в Нуэсекском графстве и ряд городов, расположенных по Рио-Браво, а именно: Ларедо, Комалитес, Сан-Игнасио, Рома, Рио-Гранде-Сити, Эдинбург, Санта-Рита, Эль-Пандо и Бронзвиль. Это были крупные и опасные соперники Флориды.

Поэтому, как только газеты огласили постановление Пушечного клуба относительно выбора места для установки колумбиады, тотчас же в Техасе и Флориде стали устраивать митинги, и каждый из перечисленных городов стремился добиться во что бы то ни стало, чтобы именно на нем остановился выбор Пушечного клуба.

Уже через несколько дней начали ежедневно прибывать в Балтимору депутаты из Флориды и Техаса для защиты своих притязаний.

Барбикена и других влиятельных членов Пушечного клуба днем и ночью осаждали эти депутаты, требуя аудиенций для выслушивания их настойчивых домогательств.

Если в древности семь городов оспаривали друг у друга честь быть родиною Гомера, то во второй половине XIX века два штата чуть не объявили друг другу войну из-за спора, на чьей территории должен быть сделан выстрел, направленный в Луну.

Депутаты Техаса и Флориды расхаживали по Балтиморе целыми группами и притом все были вооружены. При каждой встрече соперников можно было опасаться вооруженной схватки.

Все вопросы — астрономические, географические и технические — относительно осуществления проекта Барбикена были решены, кроме одного — денежного. Для выполнения предприятия Пушечного клуба требовалась огромная сумма денег. Нельзя было рассчитывать на какое-нибудь отдельное лицо, даже на отдельное государство, чтобы получить те миллионы, которые были необходимы для успеха дела.

Поэтому Барбикен решил не обращать внимания на узко-национальное самолюбие. Он ясно понял, что вопрос о колумбиаде нужно превратить из узко-американского в международный, то есть обратиться во все государства с просьбой о финансовом соучастии в предприятии Пушечного клуба.

В самом деле, каждое государство на Земле могло считать своим правом, если не обязанностью, принять участие в этом своеобразном походе на Луну. Поэтому открытая в Балтиморе подписка на дело Пушечного клуба распространилась по всему свету.

Несмотря на то, что подписка шла не на заем с обязательством возвратить когда-нибудь деньги и до того времени ежегодно платить за них проценты, а стоял вопрос о бескорыстных в полном смысле этого слова пожертвованиях, успех этой подписки превзошел все ожидания Барбикена и членов Пушечного клуба.

Оказалось, что проект Барбикена и предприятие Пушечного клуба живо заинтересовали не только американцев. Известия о проекте давно перешагнули через Атлантический и Великий океаны, проникнув одновременно в Европу, Азию, Африку и Австралию. Астрономическая обсерватория Соединенных штатов официально сообщила обсерваториям Старого Света о задуманном опыте — перебросить на Луну земное тело в виде огромного пушечного снаряда. Многие обсерватории, именно: Парижская, Пулковская, Капская, Берлинская, Альтонская, Стокгольмская, Гамбургская, Будапештская, Болонская, Мальтийская, Лиссабонская, Бенаресская и даже Пекинская, — немедленно отозвались на это сообщение, прислав Пушечному клубу свои приветствия и пожелания успеха; остальные предпочли благоразумно выждать результатов опыта.

Старинная знаменитая Гринвичская обсерватория в Англии отнеслась к проекту Барбикена отрицательно, смело утверждая, что опыт обречен на полную неудачу. К этому мнению присоединились и остальные 22 обсерватории Англии. Но это была чисто английская ревность и зависть к Соединенным штатам, нечто вроде личного отношения капитана Николя к Барбикену.

В общем же предприятие Барбикена встретило доброжелательное сочувствие ученого мира и возбудило довольно сильный интерес в широких кругах цивилизованных стран, хотя далеко не в той степени, как в Соединенных штатах. Это сочувствие оказалось очень благоприятным условием для успеха подписки: культурное общество всего мира было к ней хорошо подготовлено.

28 октября Барбикен выпустил красноречивое воззвание, обращенное ко «всем отзывчивым людям земного шара». Этот манифест, переведенный на все языки, имел очень большой успех.

Подписка была открыта во всех городах Соединенных штатов, с центральным пунктом в Балтиморе; кроме того, она принималась во всех столичных городах Старого и Нового Света.

Через трое суток после опубликования барбикеновского воззвания подписка в одних только Соединенных штатах дала уже четыре миллиона долларов…

С таким задатком Пушечный клуб мог уже приняться за работу.

Еще через несколько дней газеты принесли не менее утешительные известия о ходе подписки за пределами Соединенных штатов, — подписка шла чрезвычайно быстро и успешно.

Отказались от пожертвования только две страны — Испания и Англия.

Правда, воззвание Барбикена проникло и в Испанию, и там тоже была открыта подписка для Пушечного клуба, но у всех испанцев нашлось всего 110 реалов (22 рубля) для поощрения науки.

Испанские газеты из чувства патриотизма старались оправдать ничтожность этой суммы тем, что все свободные испанские деньги предназначались на постройку железных дорог.

Англия отнеслась к воззванию Барбикена так же, как Гринвичская обсерватория к научной стороне предприятия Пушечного клуба. Англия и ее колонии не скрывали своей антипатии, своего презрения к американской затее. В этом отношении все англичане оказались единодушны. Некоторые из их газет дали понять, что предприятие Пушечного клуба противоречило принципу невмешательства, который составляет исконный девиз англичан, и заранее объявили, что Англия не подпишется ни на один фартинг. [21] Так оно и вышло.

Пушечный клуб, все Соединенные штаты и даже все американские газеты отнеслись к этому известию с презрительным молчанием и продолжали свою великую затею как ни в чем не бывало.

В итоге в распоряжении Пушечного клуба оказался огромный капитал. Подписка дала следующие суммы:

Отечественная подписка… 4 000 000 долларов

Иностранная… 1 446 675

Итого… 5 446 675 долларов.

Может показаться, что эта сумма была слишком велика даже для огромного предприятия Пушечного клуба. Предстояли, однако, колоссальные расходы по отливке и обточке колумбиады, по сооружению каменной кладки для нее, по перевозке рабочих и устройству им жилья в почти пустынной стране, по стройке зданий и металлургических печей, по оборудованию мастерских и по управлению всеми этими работами; все эти расходы едва укладывались в предварительную смету в пять миллионов долларов. Некоторые выстрелы во время гражданской войны обходились по тысяче долларов — понятно, что выстрел председателя Барбикена, который должен был составить эпоху в истории артиллерии, мог обойтись в пять тысяч раз дороже.

10 октября Пушечный клуб заключил договор с Гольдспрингским заводом, близ Нью-Йорка. Этот завод во время войны поставлял изобретателю крупных орудий Парроту его лучшие чугунные пушки.

По этому договору Гольдспрингский завод обязывался доставить в Южную Флориду, близ города Тампа, на место, которое укажет комитет Пушечного клуба, все материалы и все оборудование, необходимое для отливки колумбиады. Все работы по сооружению колумбиады должны быть закончены не позже 15 октября следующего года; за каждый день промедления завод отвечал неустойкой по 100 долларов в сутки до того момента, когда Луна снова окажется в том же положении относительно Земли, то есть в течение 18 лет и 11 дней. Приглашение рабочих, оплата их труда и необходимые для работ приспособления также производились Обществом Гольдспрингского завода.

Этот договор в двух экземплярах был подписан Барбикеном, председателем Пушечного клуба, и Дж. Мерчизоном, главным инженером и директором Гольдспрингского завода. Контрагенты взаимно удостоверили свои подписи, и каждый взял себе по экземпляру этого замечательного контракта.

С той поры, как Пушечный клуб отверг притязания Техаса, все граждане Соединенных штатов, где каждый умеет читать, сочли своей обязанностью изучить географию Флориды. Никогда книгопродавцы не продавали столько специальных книг. «Путешествие во Флориду» Бартрама, «Естественная история Восточной и Западной Флориды» Ромена, «Территория Флориды» Уильяма и сочинение Клиленда «О культуре сахарного тростника в Восточной Флориде» разошлись чуть ли не в несколько дней. Пришлось спешно печатать новые издания, одно за другим; успех их оказался прямо баснословным.

Председателю Пушечного клуба было не до чтения: он решил собственными глазами осмотреть нужную ему часть Флориды, чтобы определить место для сооружения колумбиады. Не теряя ни единого дня, он предоставил в распоряжение Кембриджской обсерватории сумму, необходимую для изготовления сильнейшего телескопа, и заказал «Торговому дому Брэдвилль и К°» в Олбени запроектированный для колумбиады алюминиевый снаряд; затем Барбикен выехал из Балтиморы в сопровождении Мастона, майора Эльфистона и директора Гольдспрингского завода инженера Мерчизона.

На другой день путешественники были уже в Нью-Орлеане; там они немедленно пересели на предоставленный им правительством пароход «Тампико», который ждал их под парами.

Переезд был недолгий. В двое суток «Тампико» прошел около 800 километров и достиг берега — Флориды. Путешественники увидели перед собою землю, низкую, плоскую и по виду совершенно бесплодную. Обогнув целый ряд мысочков и маленьких бухточек, изобилующих устрицами и омарами, «Тампико» вошел в бухту залива Тампа.

Эта бухта разделяется на два продолговатых рукава: рейд Тампа и рейд Гиллисборо, сливающиеся около моря в общее устье, через которое пароход быстро прошел. Немного времени спустя показалась крепость Брук с ее низкими батареями, еле заметными среди волн, и затем город Тампа, беспорядочно раскинувшийся в закоулке маленькой естественной гавани, образуемой устьем реки Гиллисборо.

Тут «Тампико» бросил якорь 22 октября, в семь часов вечера, и путешественники тотчас же высадились на берег.

Сильно забилось сердце у Барбикена, когда он ступил на флоридскую землю! Казалось, что он ощупывает ее ногой, как иногда архитектор инстинктивно прикладывает руку к дому, чтобы убедиться в прочности его стен. А секретарь Пушечного клуба, достойнейший Мастон, то и дело поскребывал почву концом своего железного крюка.

— Друзья мои, мы не должны терять ни одного дня, — сказал Барбикен. — Завтра же утром мы сядем на лошадей и отправимся осматривать страну.

Тут к путешественникам подоспела торжественная депутация: все население города, все, кто только был в состоянии ходить.

Трехтысячная толпа огласила воздух шумными приветствиями — честь, которую вполне заслужили председатель Пушечного клуба и его ближайшие товарищи, оказав предпочтение Флориде перед Техасом и городу Тампа перед другими поселениями Флориды. Но Барбикен поспешно укрылся от оваций в гостиницу «Франклин», где объявил, что никого не будет принимать. Роль знаменитости была ему не по душе.

На рассвете следующего утра, 23 октября, перед окнами гостиницы стояли уже маленькие, но полные силы и огня испанские лошади, которые неистово били копытами. Но вместо четырех лошадей оказалось целых 50 и столько же всадников. Барбикен и его товарищи сперва очень удивились при виде такой кавалькады. Кроме того, Барбикен изумился и тому, что каждый всадник был вооружен карабином и парой громадных пистолетов, заложенных в седло. Один молодой флоридец тотчас объяснил ему причину такого сильного вооружения:

— Могут встретиться семинолы.

— Какие семинолы?

— Индейцы, которые бродят по степи, поэтому мы решили сопровождать вас, на всякий случай…

— Пш! — произнес отважный секретарь Пушечного клуба тоном, выражавшим презрение ко всякой опасности; при этом он зацепил своим крючком седло, чтобы взобраться на лошадь.

— Это, знаете, на всякий случай… Будет вернее, — добавил флоридец.

— Очень вам благодарен за ваше внимание и любезность, — ответил Барбикен, — а теперь — марш! Кавалькада тотчас тронулась и быстро исчезла в облаке пыли. Было всего пять часов утра; солнце уже ярко блистало, термометр показывал 28° в тени, но порывы свежего берегового ветра умеряли эту чрезмерную жару. Путешественники направились к югу, вдоль берега, чтобы добраться до речки Алифия, которая впадает в бухту Гиллисборо, километрах в 18 ниже Тампа.

Барбикен и его свита стали подниматься по правому берегу речки. Скоро за возвышенностью исчезла бухта, и перед их глазами развернулась Флоридская низменность.

Флорида состоит из двух частей. Северная менее пустынна и гуще заселена; в ней находятся столица штата — Талагасси — и единственная большая гавань Флориды — Пенсакола, в которой устроен один из наиболее крупных морских арсеналов Соединенных штатов. Другая, южная часть, омываемая с одной стороны Атлантическим океаном, с другой Мексиканским заливом, представляет собой плоский и узкий полуостров, непрерывно размываемый теплым течением Гольфштрема. Это маленькая оконечность материка, затерявшаяся между целым архипелагом островов.

Площадь, занимаемая Флоридой, несколько превышает 30 миллионов акров. [22] Баябикену нужен был только один акр, но представляющий достаточные удобства для выполнения предприятия Пушечного клуба; поэтому Барбикен и его товарищи поехали тише, внимательно рассматривая окружающую их местность.

— Не понимаю, почему эту голую, выжженную землю назвали Флоридой, то есть «Страной цветов»! — воскликнул Мастон. — Или цветы на другой стороне полуострова?

— Подождите немного, — заметил инженер Мерчизон, — мы только что покинули песчаный берег.

Действительно, уже через несколько километров от пустынного берега вид местности начал быстро изменяться. Появились ручейки и речки; затем показались частые, хотя и небольшие, озера; скоро все это образовало целую водяную сеть, вроде тех, которыми отличаются Голландия или Гвиана.

Потом степь стала заметно подниматься, и взору путешественников открылись обработанные поля с богатой растительностью.

— Тут, кажется, можно найти всякие растения: и северные и южные, — заметил майор. — Посмотрите: вот табак, а там, дальше, рис.

— А здесь, налево, целый луг ананасов, — сказал Мерчизон. — А там, вдали, плантация сахарного тростника.

— Но как это здесь все произрастает без всякого ухода: точно само лезет из земли? — спросил майор.

— Очень просто, — ответил инженер. — Здесь много тепла и влаги: теплоту дает тропическое солнце, а воду дождей сохраняет глинистая почва.

— Да, действительно Флорида заслуживает свое название «Страны цветов», — заключил майор. — Изумительное обилие красивой растительности.

Барбикен также, казалось, был доволен открывшимися перспективами, и, когда Мастон спросил его мнение относительно обозреваемой местности, председатель Пушечного клуба ответил:

— Да, мне очень нравятся эти места. Степь все поднимается, а для нас, мой достойный друг, всего важнее соорудить нашу колумбиаду на достаточно высоком месте.

— Чтобы быть ближе к Луне? — воскликнул Мастон, не подумав.

— Нет, мой друг, — ответил с улыбкой Барбикен. — Несколько метров дальше или ближе к Луне — не имеет никакого значения. Но дело в том, что на высоком месте легче и выгоднее работать. Прежде всего не придется отводить воду из будущего нашего колодца, что потребовало бы целой сети длинных и дорогих труб и постоянных машин для откачивания воды. Подумайте только: колодец — или, точнее, шахта — для колумбиады будет иметь глубину около 300 метров и должен быть совершенно сухой.

— Ваша правда, — вмешался инженер Мерчизон: — во время углубления шахты необходимо постоянно ограждать себя от воды. Поэтому крайне желательно найти возвышенное место и, по возможности, без почвенных вод. Впрочем, не беда, если мы и натолкнемся на подземные источники — мы выкачаем всю воду или отведем ее в сторону.

— Но это работа трудная и очень дорого стоящая, — заметил Барбикен.

— И трудная и дорогая, но выполнимая сравнительно легко, — ответил Мерчизон. — Нам ведь не артезианский холодец копать, который чрезвычайно узок, и потому в нем совершенно темно: приходятся зондировать и бурить вслепую. А у нас, при ширине шахты в три метра, будет сперва достаточно солнечного света, а потом легко в такой шахте устроить электрическое освещение. Будем днем и ночью долбить киркой и заступом, а когда понадобится, то и взрывать порохом, если встретятся слишком твердые породы.

— Однако, — заметил снова Барбикен, — если нам удастся найти возвышенное место и притом сухое, то мы избавимся от лишней возни с подземной водой. Постройка будет легче и прочнее. Поэтому необходимо заложить нашу шахту на месте, которое было бы расположено на несколько сот метров над уровнем моря.

— Ваша правда, Барбикен, — ответил инженер, — и по виду местности сдается, что мы скоро найдем удобный холм.

— Эх! — воскликнул Барбикен. — Как мне уже хотелось бы услышать первый удар кирки!

— А я бы хотел, чтобы сейчас был последний удар! — воскликнул пылкий Мастон.

— Скоро, скоро дождетесь, — ответил им инженер, — и, поверьте, нашему заводу не придется платить вам неустойку за опоздание работ.

— А знаете ли, какую недоимку пришлось бы вам заплатить? — воскликнул Мастон. — 100 долларов в сутки до тех пор, пока Луна снова не вернется в такое же положение относительно Земли, то есть 18 лет и 11 дней. Я уже вычислил — это составит 658 тысяч и 100 долларов!

— Нет, милостивый государь, мы этого не знали, и не нужно нам этого знать, — ответил спокойно инженер, — потому что мы свою работу закончим во-время.

— А вот и лес показался! — воскликнул майор.

Около десяти часов утра кавалькада была уже километрах в двадцати от берега, считая по прямой линии. Здесь, повидимому, кончались обрабатываемые поля.

Кавалькада вступила в густой, трудно проходимый лес.

— Смотрите, это почти фруктовый лес! — воскликнул Мастон. — Вот абрикосы, вот смоковницы, вот виноград! Смотрите, какие огромные лозы — почти виноградное дерево!

— А вот апельсины, бананы, лимоны, — указывал майор. — А это, кажется, масличное дерево? — спросил он одного из проводников. — Вот где итальянцы и французы наготовили бы себе оливок и масла!

В густой ароматной тени этих великолепных деревьев перелетали и пели стаи птиц с блестящим оперением, красотой которого нельзя было не восхищаться.

Один из флоридцев подъехал к дереву и достал между ветвей гнездо савакуна. Эту птицу называют также ракоедкой, так как она особенно охотно поедает ракообразных животных. Птица эта замечательно красива, но еще изумительнее ее гнездо — настоящий футляр тонкой работы, сделанный из великолепнейших перьев.

Майор и Мастон не могли не восхищаться красотой этой роскошной природы, несмотря на то, что они были страстные артиллеристы и деловые люди.

Один лишь Барбикен, весь поглощенный своими думами об удачном выборе наилучшего места для отливки колумбиады, оставался равнодушным к великолепию леса. Даже, наоборот, он спешил из него выбраться: роскошная почва не нравилась ему именно вследствие своего плодородия. Хотя Барбикен и не был устроен из гигроскопического материала, но он инстинктивно чувствовал воду под своими ногами, под этой плодоносной землей, а ему нужна была совершенно сухая почва.

Кавалькада продолжала двигаться вперед. Скоро встретилась довольно широкая речка, но настолько мелководная, что ее можно было переехать вброд.

Один из всадников предупредил Барбикена и его товарищей, что переезд через реку представляет некоторую опасность, если не следить за кайманами, которых очень много во флоридских пресных водах.

— Вот еще! Я их! — воскликнул храбрый Мастон, отважно угрожая крокодилам своим железным крючком.

Но его жест напугал лишь пеликанов, чирков и других водяных птиц, полоскавшихся около берегов. Они с шумом перелетели на другой берег; только большие красные фламинго не тронулись с места и продолжали тупо смотреть на людей и лошадей.

Встретилось еще несколько таких речек, но и через них переправились благополучно. Огромные кайманы, длиной в четыре-пять метров, очевидно испуганные большим числом людей и лошадей, не решались нападать на путешественников.

Дальше лес становился реже; исчезли болотные птицы и водяные животные; деревья убавлялись в толщине и росте; стали все чаще и чаще встречаться прогалины. Вдали снова показалась степь с редкими группами деревьев. Несколько раз мимо кавалькады пробегали стада испуганных оленей.

— Наконец-то! — воскликнул Барбикен, приподнимаясь на стременах. — Вот область сосны!

— И дикарей, — добавил майор. В самом деле, на горизонте безбрежной степи показалось несколько маленьких отрядов семинолов. Сперва они направились к путешественникам; затем остановили своих маленьких, но быстрых коней, потрясая копьями, и принялись стрелять в воздух из ружей, выстрелы которых были едва слышны путешественникам. Впрочем, семинолы ограничились только этими враждебными демонстрациями, не решаясь напасть на многочисленную свиту Барбикена.

Путешественники доехали до каменистого ровного места, занимавшего поверхность в несколько акров, заливаемую яркими и жгучими лучами солнца. Это место заметно возвышалось над остальной степью и казалось как раз подходящим к условиям, о которых мечтал Барбикен для установки колумбиады.

— Стой! — крикнул Барбикен, придерживая лошадь. — Как называется эта местность? — спросил он, обращаясь к свите.

— Мы называем ее Стонзхилл (Каменистый холм), — ответил один из флоридцев.

Не говоря ни слова, Барбикен слез с лошади, взял свои инструменты и начал производить нужные наблюдения, чтобы определить с возможно большей точностью географическое положение места. Перед ним выстроился отряд флоридцев и в глубоком молчаний внимательно следил за его действиями.

Наступил полдень. Солнце проходило через меридиан. Барбикен закончил свои измерения, затем быстро написал несколько чисел и, обратившись к спутникам, громко сказал:

— Эта возвышенность находится на высоте 600 метров над уровнем моря. Широта ее 27°7, западная долгота — 5°7.

Затем председатель Пушечного клуба обратился к товарищам и к флоридским гражданам с кратким, но торжественным и сильным словом:

— Я полагаю, что сухой и каменистый грунт этого холма представляет весьма благоприятные условия для сооружения колумбиады. Поэтому именно здесь устроим мы наши печи, наши мастерские, наши склады, жилища для наших рабочих, и отсюда, именно отсюда, — повторил Барбикен, стукнув ногой по вершине Стонзхилла, — наш снаряд полетит на Луну через мировое пространство.

В тот же вечер Барбикен и его отряд вернулись в Тампа. Мерчизон тотчас же воспользовался обратным рейсом «Тампико», чтобы скорей возвратиться в Нью-Орлеан, нанять там армию рабочих и приобрести возможно больше нужных материалов. Члены Пушечного клуба остались в Тампа для организации работ первой очереди с помощью местных рабочих.

Восемь дней спустя «Тампико» снова показался в заливе Тампа в сопровождении пароходной флотилии. Мерчизон привез полторы тысячи рабочих.

31 октября, в десять часов утра, вся эта толпа сошла на набережную Тампа. Понятно, какое движение и возбуждение сразу охватили этот маленький городок, население которого в один день почти удвоилось.

Но и после этой первой волны новых поселенцев население Тампа продолжало быстро расти и притом независимо от числа рабочих, так как их тотчас же направили в Стонзхилл. В Тампа почти ежедневно прибывали со всех кондов земного шара отряды туристов, жаждавших воочию видеть место и работы для осуществления великого предприятия Пушечного клуба.

Потребовалось несколько дней для выгрузки первой партии материалов, машин и съестных припасов, а также частей разборных домов для рабочих; в это же время Барбикен заложил первые вехи для полотна железной дороги, которая должна была соединить Стонзхилл с Тампа.

Вряд ли всем известно, как американцы строят свои железные дороги. Они не боятся ни крутых поворотов, ни больших подъемов, презирают перила при насыпях и всякие искусственные сооружения; их дороги капризно взбираются на холмы и таким же образом спускаются в долины, идя почти вслепую, нисколько не заботясь о соблюдении прямолинейного пути. Поэтому американские железные дороги обходятся значительно дешевле европейских и строятся скорей; зато с их рельсов поезда скорее соскакивают и чаще валятся с насыпей.

Сооружение дороги из Тампа в Стонзхилл оказалось поэтому самым простым делом: ее построили очень дешево и быстро.

Практический ум Барбикена создавал тысячи улучшений в постановке и выполнении работ. При нем никогда не возникало ни препятствий, ни затруднений, ни замешательства: Барбикен оказался таким же первоклассным механиком, строителем и рудокопом, каким мастером он был в артиллерии. Он находил ответы на все вопросы и быстрые решения для всех практических задач. В то же время он вел самую деятельную переписку с комитетом Пушечного клуба и с Гольдспрингским заводом; днем и ночью, с разведенными парами, «Тампико» ожидал его приказаний на рейде.

1 ноября Барбикен покинул Тампа с первым отрядом рабочих, и уже на другой день около Стонзхилла вырос целый городок из разборных деревянных домиков, а в следующие дни успели уже огородить новые жилища палисадниками. В рабочем городке сразу развилась кипучая деятельность, как в любом большом городе Соединенных штатов.

Пробные бурения, выполненные с возможной тщательностью, дали отличные результаты, и уже с 4 ноября можно было приступить к закладке шахты. В этот день Барбикен созвал всех главных мастеров и произнес следующую речь:

— Друзья мои! Вы все знаете, с какой целью я призвал вас в эту дикую часть Флориды. Предстоит отлить пушку в 300 метров длины, с внутренним диаметром в три метра, со стенками в два метра. Надо эту пушку обложить каменной кладкой около семи метров толщины; в общем это должно составить шахту диаметром в 21 метр и в 300 метров глубины. Эту огромную работу необходимо закончить в течение восьми месяцев. Для тысячи рабочих это не составляет никакого затруднения, если они работают на просторе. Вам же придется работать в сравнительно ограниченном пространстве. Тем не менее работа должна быть сделана, и она будет сделана: я рассчитываю столько же на ваше мужество и на вашу энергию, сколько и на ваше искусство.

Слушатели Барбикена были совершенно подготовлены к его энергичной речи, выразившей в немногих словах программу работ и отношение Барбикена к рабочим. Эта речь как нельзя больше подходила к характеру и деловитости главных исполнителей предстоящего сооружения. Они тотчас же разошлись и привели очередную смену рабочих.

В восемь часов утра на вершине Стонзхилла раздались первые удары кирки, и с тех пор это доблестное орудие ни одной минуты не оставалось праздным: рабочие сменялись четыре раза в сутки.

Одним из пунктов договора с Пушечным клубом Гольдспрингский завод обязывался стянуть дуло колумбиады громадными обручами из кованого железа, которые пришлось бы насаживать в раскаленном виде. Мерчизон указал, что ввиду твердого каменистого грунта эти обручи, которые обойдутся чрезвычайно дорого и отнимут очень много времени, являются совершенно излишней роскошью.

Нечего говорить, что практичный ум Барбикена сразу оценил важность меры, предлагаемой Мерчизоном. С общего согласия этот пункт договора был отменен.

— Это даст нам огромную экономию во времени, — объяснил Мерчизон, — потому что теперь можно будет применить новую систему для углубления шахты.

— А в чем же заключается эта новая система? — спросил майор, который был приверженцем прочных орудий и потому не без колебания отказался от железных колец для колумбиады: он живо вспомнил злосчастную судьбу мастоновской мортиры.

— Дело вот в чем, — отвечал Мерчизон: — если ставить скрепляющие обручи на пушку, то нельзя начинать каменную кладку раньше, чем не будет отлита пушка и обтянута этими огромными обручами; теперь же мы будем выводить каменную ограду одновременно с выкапыванием земли. Кроме того, это избавляет от необходимости подпирать земляные стены посредством распорных брусьев; теперь их сдержит каменная кладка, которая сама будет опускаться вниз вследствие своей тяжести.

— Но вы, кажется, еще не поставили каменщиков на работу? — спросил майор.

— Нужно прежде пройти верхний слой почвы и добраться до твердого грунта, — отвечал инженер.

В этот первый день работ, 4 ноября, 50 рабочих вырыли в центре ограды, то есть на самой вершине Стонзхилла, круглое углубление диаметром в 21 метр. Первый слой почвы оказался чем-то вроде чернозема всего в несколько сантиметров толщины. Этот слой был снят очень быстро; под ним оказался мелкий песок, залегший слоем толщиной менее метра; этот песок пришлось очень тщательно выбрать и сложить неподалеку от ограды, так как он отлично годился на сооружение внутренней формы для отливки пушки.

После песка показалась довольно плотная белая глина, похожая на английский мергель, которая образовала ярус более метра толщиной.

Дальше кирка начала ударять по твердому слою каменистой породы, образовавшейся из окаменелых раковин. Порода оказалась не только очень твердой, но и совершенно сухой. Дойдя до нее, рабочие достигли уже глубины в два слишком метра, и землекопы уступили место каменщикам.

Прежде всего надо было устроить основание-фундамент для первых каменных работ. Для этого построили громадное кольцо из дубового, чрезвычайно прочного дерева, скрепленного многочисленными железными скобами. Внутренний диаметр кольца должен был равняться внешнему диаметру колумбиады. Это кольцо было спущено в образовавшееся углубление, и на него положили первые слои строительного камня; промежутки между камнями заливались цементом, который не боится воды и прочно связывает камни. Кладку начинали от внешней окружности кольца и шли к центру, до внутренней окружности деревянного фундамента.

Окончив эту кладку, рабочие очутились уже в колодце, имевшем внутренний диаметр в семь метров; три метра в середине должны были оставаться для внутреннего диаметра колумбиады, и два метра с обеих сторон — для ее стенок.

Когда эта работа была закончена, наступила очередь землекопов, которые снова принялись за свои кирки и ломы и стали выбивать породу из-под деревянного кольца.

От этого под кольцом появились пустоты, в которые тотчас вдвигали прочные подставки определенной величины, чтобы удерживать деревянный фундамент в горизонтальном положении.

Когда грунт был выбит почти на метр из-под всего кольца, надо было последовательно и чрезвычайно осторожно выбрать все подставки. Тогда фундамент, а с ним и вся надстроенная стена начинали сами опускаться вследствие своей огромной тяжести: над фундаментом была уже надстроена кольцевая каменная стена до самой поверхности земли.

— Зачем в разных местах этой каменной кладки оставляют пустоты? — спросил Мерчизона майор Эльфистон.

— Необходимо проделывать отдушины, — объяснил инженер, — через них найдут выход газы, которые будут выделяться при отливке пушки.

Все эти работы, в особенности копание под кольцом, требовали от рабочих не только очень большой ловкости, но и непрерывного напряженного внимания. Уже в первые дни некоторые рабочие были серьезно ранены осколками камня, а впоследствии были даже смертельные случаи.

Но энергия рабочих не остывала ни на одну минуту — ни днем, ни ночью. Днем приходилось работать при жгучих лучах солнца, которые в летние месяцы накаливали известковую почву до 40°. Ночью работали при свете электричества.

Величественное зрелище представляли собой эти ночные работы. Непрерывно раздавались удары лома о скалу, грохот и стук машин, пороховых взрывов, разрушающих скалы. Над вершиной Стонзхилла клубился густой дым; он поднимался высоким столбом, затем расстилался огромным кольцом. Этот дым, стук и грохот пугали не только стада бизонов, но и индейцев-семинолов, которые в ужасе перекочевали подальше от этого страшного для них места.

Работы подвигались быстро и правильно. Выемка земли облегчалась паровыми подъемными машинами; неожиданных препятствий не встречалось, были только заранее предвиденные затруднения, которые устранялись по предварительно выработанному плану.

По прошествии месяца шахта была доведена до 37 метров, то есть до такой глубины, какая была установлена планом работ.

В декабре эта глубина удвоилась, а в январе утроилась.

Лишь в феврале произошло событие, хотя и предвиденное, но вызвавшее большую задержку. Внезапно из глубины шахты хлынула подземная вода под деревянным кругом, служившим фундаментом для каменной кладки. Пришлось пустить в дело сильнейшие насосы и аппараты с сжатым воздухом, чтобы выкачать воду, и потом заделать бетонной кладкой отверстия открывшихся подземных источников, наподобие того, как останавливают течь в подводной части корабля. Таким образом удалось остановить проникновение подземной воды в шахту. Однако вода успела немного размыть грунт под деревянным кольцом, и оно наклонилось и частью подалось вниз.

Можно себе представить тот ужасный толчок, который при этом произошел, так как вместе с кольцом дрогнула и покосилась вся огромная каменная стена, высота которой достигала уже больше 100 метров.

Этот несчастный случай стоил жизни нескольким рабочим. Пришлось употребить три недели, чтобы подпереть каменную стену и снова правильно установить кольцевой фундамент. Мерчизон проявил во время этого происшествия все свое искусство. Благодаря ему, а также силе машин, каменная стена, которой угрожала громадная опасность, снова приняла устойчивое вертикальное положение, и можно было продолжать рыть шахту в глубину.

К счастью, никаких задержек больше не случилось, и 10 июня — за 20 суток до окончания срока, назначенного Барбикеном, — шахта достигла условленной глубины в 300 метров. В то же время оказалась законченной и вся каменная кладка; она установлена была уже на сплошном массиве в десять метров толщины и оттуда шла вверх полым цилиндром.

Председатель и присутствовавшие при работах члены Пушечного клуба торжественно поздравили и горячо благодарили инженера Мерчизона за необычайную быстроту и добросовестность его работ.

В течение этих восьми месяцев Барбикен не покидал Стонзхилла ни на одну минуту. Не переставая неусыпно следить за всеми работами, он проявлял постоянную живую заботу о здоровье и благосостоянии рабочих. Быть может, благодаря этим тщательным заботам население Стонзхилла не подверглось ни одной из тех эпидемий, которые так часты в странах, близких к тропикам.

Одновременно с углублением шахты производились подготовительные работы для отливки колумбиады; в те восемь месяцев, которые потребовались для углубления шахты, приготовления к отливке шли с такой же изумительной быстротой.

Всякого иностранца, приезжавшего в Стонзхилл, поражала открывавшаяся перед ним картина. На протяжении около полукилометра от шахты кругообразно располагались 1 200 плавильных отражательных печей. Каждая печь была шириной в шесть футов и отделялась от соседней таким же приблизительно расстоянием — пять с половиной футов. Таким образом, вся круговая линия этих печей достигала в длину почти четырех километров. Печи были выстроены по одному образцу, и их громадные квадратные трубы были одинаковой высоты. В общем получалось чрезвычайно своеобразное зрелище, которое особенно нравилось достойнейшему Мастону.

— Это настоящая архитектура, точно Вашингтонский монумент, [23] — любил повторять почтенный секретарь Пушечного клуба. — Ничего нет красивее даже в Греции. Впрочем, я в Греции не был, — добавлял он с обычной правдивостью.

Мы знаем, что на втором заседании Исполнительного комитета Пушечного клуба решено было отлить колумбиаду из чугуна, и именно из серого чугуна. Действительно, этот сорт чугуна наиболее вязкий и ковкий: его легче сверлить и легче отливать во всякие формы; если же его выплавить на древесном угле, то получается сорт наилучшего качества для пушек, для цилиндров паровых машин и гидравлических прессов, то есть вообще для изделий, которые должны обладать огромной упругостью.

Однако и такой чугун недостаточно хорош, главным образом вследствие своей неоднородности, если он был сплавлен только один раз. Его очищают, или рафинируют, посредством вторичной плавки, во время которой можно освободить его от последних кремнистых примесей.

Первая плавка железной руды, предназначенной для колумбиады, производилась в доменных печах Гольдспрингского завода. В соприкосновении с углем и кремнеземом, раскаленными до чрезвычайно высокой температуры, руда выделяет расплавленный металл, который, соединяясь с углеродом, превращается в чугун.

Выплавка требуемого количества чугуна была закончена в апреле, Предстояло отправить его во Флориду.

Дело шло о 60 тысячах тонн металла; перевозка его по железной дороге обошлась бы слишком дорого; кроме того, железнодорожная сеть не доходила еще до Тампа, пришлось бы перегружать эту огромную массу и перевозить ее на лошадях до Стонзхилла, что, в свою очередь, вызвало бы громадные добавочные расходы и значительно замедлило бы доставку; в общем перевозка стоила бы столько же, сколько самый чугун.

Поэтому решено было зафрахтовать в Нью-Йорке специальные корабли и нагрузить их брусками чугуна. Понадобилось не менее 60 судов, в среднем по тысяче тонн каждое.

3 мая этот чугунный флот вышел из Нью-Йорка в Атлантический океан, взял курс на юг вдоль американского берега, вошел в Багамский канал, обогнул мыс Себль — южную оконечность Флориды, поднялся вдоль берега и, не испытав ни единой аварии в пути, 10 мая бросил якорь в гавани Тампа.

Понадобилось немало времени, чтобы разгрузить эти 60 кораблей, и еще больше, чтобы перевезти всю массу чугуна по железной дороге в Стонзхилл; но и эта операция была доведена к середине июня до благополучного конца.

Еще раньше были исподволь заготовлены огромные склады угля и других материалов для отливки.

Предстояло затем загрузить 1 200 печей чугуном и углем. И тут те, которые удивлялись слишком большому, как им казалось, числу печей, увидели, что их как раз только хватает, чтобы вместить заготовленный запас чугуна.

Печи нужно было устроить таким образом, чтобы они выплавили каждая в одно и то же число часов одно и то же количество чугуна и чтобы затем весь их жидкий чугун мог одновременно достигнуть шахты и равномерно в нее вливаться.

Образцом для стонзхиллских печей послужили печи, отливавшие чугун для знаменитой пушки Родмена. Это были сравнительно низкие печи, имевшие в поперечном разрезе форму трапеции. Топка и нижнее отверстие трубы захватывали оба конца печи, и потому она равномерно нагревалась на всем протяжении. Стены печей были сложены из огнеупорного кирпича, а все внутреннее устройство сводилось к решетке, то есть к колосникам для сжигания угля, и к подовой плите, на которой расставлялись бруски чугуна; плите был дан наклон в 25°, для того чтобы расплавленный металл мог свободно стекать в приемные резервуары.

От каждого резервуара шел каменный жолоб, и все 1 200 жолобов сходились, как радиусы огромной окружности, к отверстию шахты.

Оставалась еще громадная работа, которую нужно было своевременно выполнить до отливки пушки. Это формовка внутреннего канала будущей колумбиады.

Требовалось соорудить внутри шахты огромный цилиндр в 300 метров высоты и три — ширины. Ось, то есть средняя вертикальная линия этого цилиндра, должна была совпадать с осью самой шахты. Таким образом, цилиндр заполнял как раз то пространство, которое должно было составлять канал пушки, то есть сделаться потом пустым.

Этот цилиндр сложили из смеси глинистой земли и песка, к которой еще подмешивали изрубленную солому и сено. Промежуток между цилиндрической формой и каменными стенами шахты предстояло потом залить расплавленным чугуном для образования дна и двухметровых стенок пушки.

Как можно было удержать этот огромный цилиндр в равновесии, чтобы он не покривился?

Для этого, по мере сооружения цилиндра, его стягивали круговыми железными обручами; кроме того, он закреплялся через равные промежутки толстыми поперечными брусьями, глубоко замурованными в каменную толщу шахты.

Конечно, при выплавке орудия все деревянные брусья должны были сгореть, а железные скрепления расплавиться и смешаться с жидкой массой чугуна, то есть войти, так сказать, в состав стенок будущей пушки; но это не представляло никакого ущерба для прочности колумбиады, так как количество такого железа было чрезвычайно незначительно в сравнении с огромной массой чугуна.

Работы по формовке канала колумбиады были начаты на другой день после завершения каменных работ в шахте. 8 июля эти работы пришли к благополучному концу.

Теперь все уже было готово для самой отливки колумбиады.

Барбикен назначил отливку — или праздник отливки, как назвали ее литейщики, — на следующее число в полдень.

— Замечательно красивый выйдет праздник, — заметил Мастон Барбикену. — Сколько придет народу!…

— Посторонние лица не будут допущены, — перебил Барбикен.

— Как? Этот праздник будет… при закрытых дверях? — изумился Мастон.

— Да. Я публику не пущу, — ответил Барбикен. — Отливка колумбиады является делом прежде всего очень трудным, и публика может помешать, нарушив порядок; затем это дело очень опасное — возможны несчастные случаи. Поэтому я предпочитаю произвести эту операцию при закрытых дверях. Можно будет устроить публичное празднество перед выстрелом колумбиады, но не раньше.

Председатель Пушечного клуба был совершенно прав. При отливке пушки могли произойти непредвиденные осложнения и несчастья, и тогда публика стеснила бы свободу действий. Поэтому никто не был допущен в ограду, кроме членов Пушечного клуба, уже приехавших в Тампа.

Среди этих членов находились знакомые уже читателю: майор Эльфистон и генерал Морган, Билсби, Том Гентер и полковник Блемсбери. Для них, как и для остальных прибывших с ними членов Пушечного клуба, отливка колумбиады являлась действительно праздником — личным праздником.

Почтенный секретарь Пушечного клуба устроил себе двойной праздник, приняв роль проводника для приезжих товарищей. Он водил их повсюду — и к шахте, и в мастерские, и в склады. Он заставил их осмотреть все установки и все машины.

— Наш почтенный друг Мастон не пропустит, кажется, ни одной подробности, — заметил генерал Морган, уже порядком уставший от ходьбы и от жары,

— Необходимо еще осмотреть печи, — объявил Мастон. — Отражательные печи! Замечательные печи!

И он повел их сперва к одной печи, потом к соседней, потом к третьей и так далее и, несмотря на явные подконец протесты, заставил их обойти весь четырехкилометровый круг печей. Почетные посетители не чувствовали под собой ног от усталости.

Начало отливки, то есть заливки пушечной формы расплавленным чугуном, было назначено ровно в 12 часов дня. Поэтому печи заполнили чугуном и углем еще накануне, причем бруски чугуна были уложены решеткой, чтобы между ними свободно проходило пламя и равномерно нагревало бруски. Можно судить о величине печей, если при таком свободном расположении брусков каждая печь вмещала около 50 тонн металла.

Печи зажгли на заре, и с утра уже 1 200 труб извергали клубы дыма и пламени; почва кругом глухо гудела.

Для полной выплавки чугуна требовалось равное весовое количество металла и угля; следовательно, до полудня должны были перегореть 60 тысяч тонн угля. Можно себе представить, какое количество черного дыма они должны были дать! И действительно, над Стонзхиллом разостлалось огромное черное облако, почти затмившее солнечный диск.

Скоро по всей линии печей жара стала совершенно невыносимой.

Быстрое и полное сгорание угля непрерывно поддерживалось действием громадных вентиляторов, через которые бурным ветром втягивался свежий воздух, насыщавший раскаленные горны новым кислородом.

Шум вентиляторов и дрожание печей усиливались до степени раскатов грома. И в этой ужасной жаре, среди оглушительного шума должны были работать все время кочегары, непрерывно подсыпая уголь в топки, должны были стоять мастера и напряженно следить за ходом дела и за сигналами управляющего работами.

Для успеха отливки необходимо было произвести ее быстро. Поэтому было условлено, что, как только раздастся сигнальный выстрел из пушки, резервуары с расплавленным металлом должны быть мгновенно открыты и каждая печь быстро опорожнена.

Рабочие и мастера мужественно стояли на своих постах, ожидая пушечного выстрела с нетерпением и, разумеется, не без тревоги. Кроме них, внутри ограды никого не было.

Мастера-литейщики стояли на самом опасном посту — около закрытых пока отверстий, из которых должны были скоро ринуться потоки расплавленного чугуна.

Барбикен вместе с членами Пушечного клуба находился на соседнем холмике, недалеко от ограды, и внимательно следил за всем ходом дела.

Перед ними стояла пушка, которая должна была выстрелить по сигналу главного инженера.

Незадолго до полудня показались первые капли жидкого чугуна; понемногу стали наполняться приемники; наконец весь чугун расплавился; но надо было дать ему немного отстояться, чтобы посторонние примеси всплыли на его поверхности и таким путем отделились от чистого металла.

Часовой колокол возвестил полдень. При первом же его ударе внезапно блеснуло желтое пламя, и раздался звук пушечного выстрела.

Почти в то же мгновение раскрылись 1 200 сточных отверстий, и из них сразу выползли 1 200 огненных змей. Извиваясь ярко раскаленными полосами, они скоро достигли краев шахты и ринулись в нее с ужасающим треском и гулом на глубину 300 метров. Это было великолепное, захватывающее зрелище.

Земля задрожала при падении чугунных волн в трехсотметровую бездну. В шахте заклубились вихри дыма и паров. Раскаленный металл мгновенно испарил влагу, скопившуюся на внутренних стенках пушечного канала и на стенах шахты, и пар со страшной быстротой вырвался наружу через ходы и отдушины, оставленные в каменной кладке. В воздухе он устремился вверх густыми непроницаемыми спиралями и, смешавшись с дымом от тысячи двухсот печей, поднялся в небо на высоту километра.

Индейцам, блуждавшим за горизонтом Стонзхилла, могло показаться, что во Флориде появилась огнедышащая гора.

Между тем тут не было ни вулканического извержения, ни смерча, ни грозы, ни борьбы стихий — ни одного из тех явлений, которые устрашают человека в природе. Нет! Наоборот, эта масса красного пара, это громадное пламя, вырвавшееся, точно из кратера, дрожание почвы, похожее на подземные толчки при землетрясениях, весь невообразимый шум, граничивший яростью с ревом урагана, — все это было делом человеческих рук; человеческие руки, вырывшие бездну в земле, направляли, низвергали в нее Ниагару расплавленного металла!

Удалась ли отливка колумбиады?

Об этом пока можно было только высказывать предположения. Правда, налицо был очень важный признак удачи: форма колумбиады поглотила все количество выплавленного в печах металла, то есть весь рассчитанный для нее чугун. Но не скоро еще можно было фактически проверить качество колоссального изделия.

Действительно, когда известный майор Родмен отлил свою пушку в 160 тысяч фунтов, то есть орудие, в тысячу раз меньшее по весу, чем колумбиада Пушечного клуба, пришлось ждать 15 дней, пока орудие остыло; лишь тогда оказалось возможным проверить достоинство отливки и начать дальнейшие работы. Сколько же времени должен был занять процесс остывания колоссальной колумбиады?

Этого нельзя было вычислить даже приблизительно, потому что выделение паров из шахты продолжалось еще много дней после отливки. Охлаждаясь в воздухе, эти пары нависали над шахтою и вокруг нее в виде густой тучи, которая не рассеивалась вследствие непрерывного притока новых паров. С другой стороны, эта громадная туча задерживала излучение тепла из шахты, то есть ее остывание.

Терпение Барбикена, Мерчизона и всех членов Пушечного клуба подверглось долгому и жестокому испытанию. Но ничего нельзя было поделать. Готовый на самопожертвование Мастон решился подбежать поближе к шахте и чуть не изжарился, — он едва успел спастись. Еще спустя две недели после отливки над шахтой клубился огромный столб дыма, и почва жгла ноги на расстоянии 70 метров от вершины Стонзхилла.

Дни шли за днями, неделя следовала за другою, и все еще невозможно было близко подойти к шахте. И, что всего досаднее, нельзя было придумать никаких средств ускорить остывание огромного чугунного цилиндра. Оставалось только ждать, пассивно ждать. Это выводило из себя членов Пушечного клуба и сильнее всех, разумеется, достойнейшего его секретаря.

— Сегодня уже 10 августа, — объявил он собравшемуся кружку ближайших друзей. — До 1 декабря остается меньше четырех месяцев. А предстоит еще вынуть внутреннюю форму колумбиады, калибровать и зарядить пушку. Не успеем к сроку! К пушке нельзя даже приблизиться! Неужто она никогда не остынет? Это была бы жестокая шутка!

Гнев Мастона не знал границ, и друзьям постоянно приходилось уговаривать его, чтобы хоть немного успокоить.

Барбикен ничего не говорил, стараясь скрыть досаду и раздражение. Видеть перед собой препятствие, преодолеть которое могло только время, — а время при данных обстоятельствах являлось самым опасным врагом предприятия, которое нужно было кончить в срок, — находиться в полной зависимости от врага — было жестоким испытанием для человека, привыкшего к деятельной борьбе.

Уже через несколько дней после отливки колумбиады были начаты правильные ежедневные наблюдения над температурой почвы вокруг шахты. Долго наблюдения давали совершенно неутешительные результаты, но во вторую треть августа стали обозначаться заметные перемены: можно было уже ставить термометры ближе к шахте, пары выделялись из нее значительно слабее, и стоявший над шахтой столб терял свою непроницаемость. К 15 августа почва выделяла уже только легкий туман — последнее издыхание чудовища в его каменной гробнице. Мало-помалу прекратились сотрясения и гул; непрерывно суживалось кольцо раскаленной почвы вокруг шахты.

Смельчаки начали собственными подошвами испытывать возможность приближения к шахте. За первые сутки можно было продвинуться вперед на четыре метра, через сутки — почти на столько же, и, наконец, 22 августа Мерчизон, Барбикен, Мастон и их коллеги из Пушечного клуба могли уже стать на край чугуна, сравнявшийся с поверхностью верхушки Стонзхилла.

— Наконец-то! — воскликнул председатель Пушечного клуба с сильным вздохом облегчения.

Можно себе представить радость почтенного секретаря Пушечного клуба. Достойнейший Мастон не хотел сойти с поверхности чугуна, утверждая, что это чрезвычайно гигиеническое место — ног не застудишь! На самом же деле чугун был настолько еще горяч, что и Мастону пришлось отступить на заранее заготовленную позицию.

В тот же день начались первые работы по очищению канала колумбиады.

Работа оказалась очень тяжелой, так как под влиянием высокой температуры песок и глинистая земля, составлявшие внутреннюю форму пушки, приобрели чрезвычайную твердость. Приходилось работать ломом, киркой и сверлильными машинами в горячей почве.

Все было пущено в ход для ускорения работы: для долбления окаменевшего грунта поставили самые сильные машины; отломанные куски спекшейся земли тотчас же сваливались в тележки, которые вытягивались наверх паровой силой.

Главным ускорителем работ явился все-таки сам человек — энергия рабочих; Барбикен сумел повысить эту энергию своими непрестанными уговорами, а так как многие из них облекались в форму наградных долларов, то они приобретали особую силу, и громадный труд выемки внутренней формы удалось закончить к 3 сентября.

Непосредственно за тем началось калибрование внутренней поверхности пушки. Установили сильнейшие сверлильные машины, которые могли справиться с зеркальной, чрезвычайно твердой корой остывшего чугуна.

Несколько недель спустя внутренний канал колумбиады представлял собою совершенно гладко отполированный цилиндр, который везде имел одинаковый диаметр в три метра и был установлен строго вертикально при помощи самых точных инструментов, направлявших действие сверлильных и полировальных машин.

Одним словом, 22 сентября, то есть меньше чем через год после знаменитого сообщения Барбикена, огромная колумбиада была готова. Оставалось только ждать Луны, но это не внушало совершенно никакой тревоги: все знали, что она, секунда в секунду, явится на назначенное ей свидание.

Радость Мастона не знала пределов, и он чуть не погиб, неосторожно наклонившись у отверстия пушки, чтобы лучше вглядеться в ее глубину. Если бы не правая рука Блемсбери, которая, к счастью, уцелела от войны и во-время ухватила Мастона, то почтенный секретарь Пушечного клуба, достойнейший Дж. Т. Мастон, свалился бы с высоты 300 метров и нашел бы смерть в глубокой бездне колумбиады.

Итак, пушка была готова. Ни у кого не могло оставаться сомнения в прекрасном выполнении ее отливки. Должен был это признать и капитан Николь… Он не замедлил выслать председателю Пушечного клуба сумму, проигранную во втором пари, и Импи Барбикен записал две тысячи долларов на приход в свою чековую книжку.

Можно себе представить чувства капитана Николя! Говорили, что он заболел от досады и гнева, и можно было этому поверить.

Оставались, однако, еще пари — в три, четыре и пять тысяч долларов. Выиграв их, Николь мог бы еще оказаться в барышах.

Но не денежные соображения привлекали и волновали капитана Николя: страшный удар его самолюбию, всем его мечтам о защите от ядер нанесла удача в отливке пушки, выстрелы которой пробили бы броню и в десятки метров толщиной.

С 27 сентября был разрешен для публики доступ в ограду Стонзхилла. Понятно, что сразу нахлынула огромная толпа посетителей.

Действительно, еще раньше во Флориду стали съезжаться из всех углов и закоулков Соединенных штатов любопытствующие туристы, и за этот год город Тампа неимоверно разросся. Население его насчитывало уже полтораста тысяч человек. Новые улицы не только захватывали прежнюю Брукскую крепость, которая очутилась почти в центре города, но распространились на всю длинную песчаную отмель, разделяющую оба рукава бухты. На флоридском солнце, и еще больше на американской энергии, вырос богатый промышленный и торговый город. Прежний голый прибрежный песок покрыли новые кварталы и новые большие здания. Еще в начале года образовались акционерные общества, взявшие подряды на постройку школ, церквей, банков и частных домов. Меньше чем в год общая площадь города увеличилась в десять раз.

Известно, что янки родятся коммерсантами-предпринимателями; их страсть к делам проявляется и на родине, и на чужбине, и в тропических странах, и в полярных — всюду, куда ни занесет их судьба. Поэтому многие из приезжавших в Тампа просто для того, чтобы прокатиться и посмотреть на работы Пушечного клуба, быстро сообразили, что здесь можно делать дела, переселились сюда и завели лавки, магазины, мастерские, склады, банкирские конторы.

Гавань Тампа чрезвычайно оживилась благодаря рейсам судов, зафрахтованных для подвоза рабочих и огромных запасов материалов в Стонзхилл. Скоро в гавани стали появляться и другие суда: паровые и парусные, большие и малые, всякого вида и тоннажа, подвозившие съестные припасы и разного рода товары для непрерывно возраставшего населения города.

Не прошло и нескольких месяцев, как открылись пароходные и транспортные конторы, портовые артели и даже «Корабельная газета», ежедневно отмечавшая прибывавшие и уходящие суда в гавани Тампа и ход работ в Стонзхилле. Оживился не только город Тампа, но и значительная часть всей Флориды. Понадобились быстрые сухопутные сообщения, и скоро Тампа был соединен рельсовым путем с сетью остальных железных дорог Америки.

Таким образом, всем своим процветанием город Тампа был обязан предприятию Барбикена, идее, которая более или менее случайно зародилась в мозгу этого человека. Идея окрепла, победила, и благодаря могуществу американской техники на пустынном песчаном берегу, вместо маленького, захудалого городка, вырос полуторастатысячный центр, который мог уже называться настоящим большим американским городом.

Его прозвали Мун-Сити, то есть Луна-город, и он совершенно затмил официальную столицу Флориды. Произошло «полное затмение Талагасси, видимое со всех пунктов земного шара», как любили острить жители Тампа.

Этот изумительный расцвет Тампа отнюдь не явился неожиданным. Его заранее предвидели и учли многие сообразительные янки. В частности, когда возник вопрос о месте для колумбиады, представители Техаса сразу поняли, как много выиграл бы их родной штат, какую сумму реальных благ принес бы им грядущий выстрел Пушечного клуба. Поэтому-то они с такой настойчивостью добивались, чтобы колумбиаду соорудили в Техасе, выдвинув при этом целый арсенал патриотических доводов и чувств. Но патриотизм патриотизмом, а подкладкой патриотических возгласов и самым сильным двигателем техасцев было ожидание громадных коммерческих и денежных выгод. Поэтому и гнев их был так велик, когда они потерпели неудачу. Они тотчас поняли, что Техас потерял будущий коммерческий центр, новые железные дороги и значительное увеличение населения.

Все эти выгоды должны были достаться жалкому полуострову, пустынному барьеру природы между Мексиканским заливом и волнами Атлантического океана. Понятно поэтому, что в Техасе фамилия Барбикена стала так же ненавистна, как имя мексиканского генерала Санта-Анны, прежнего угнетателя и врага Техаса.

Однако, несмотря на лихорадочную торговую и промышленную деятельность, новое население Тампа не переставало интересоваться ходом работ Пушечного клуба. Наоборот, каждая новая работа, каждая мельчайшая подробность сооружения колумбиады захватывала жителей Тампа, возбуждала массу толков и споров и по-прежнему была в центре общественного внимания. Между городом и Стонзхиллом установилось непрерывное сообщение, постоянные экскурсии — своего рода паломничество.

Уже летом можно было предвидеть, что к знаменательному дню выстрела в Луну скопление зрителей достигнет миллиона, если не больше, так как ежедневно прибывали все новые и новые партии туристов. Даже Европа начала эмигрировать во Флориду.

Но до сих пор, надо признаться, любопытство приезжих встречало лишь весьма скудное удовлетворение. Многие рассчитывали присутствовать при зрелище небывало колоссальной отливки, а на самом деле видели лишь издали дым. Этого было слишком мало для жадного любопытства американцев. Многие приехали за тысячи километров специально на это зрелище и требовали, чтобы их допустили в ограду работ, но Барбикен всем посторонним решительно в этом отказывал. Это вызвало большое неудовольствие и ропот: стали порицать и бранить Барбикена, обвиняли его в самовластии, чуть ли не в деспотизме, объявили его распоряжения и поведение слишком неамериканскими, — и у ворот стонзхиллской ограды готов был разыграться настоящий мятеж. Но Барбикен, как мы уже знаем, оставался непреклонным, и его твердость победила.

Но после отливки, когда колумбиада была готова, уже немыслимо было держать ворота ограды закрытыми. В этом увидели бы не только недостаток любезности или предупредительности к публике, — а публика Соединенных штатов обладает большой чуткостью в этом отношении, — но и прямое издевательство над законным ее требованием; это могло вызвать очень крупное недовольство в общественном мнении. Поэтому Барбикен широко открыл двери стонзхиллской ограды, но, как практичный янки, тотчас сообразил выгоду, которую можно извлечь из этого общественного любопытства для своего предприятия.

Конечно, и простое зрелище небывало огромной пушки было очень заманчиво для публики, но Барбикен придумал еще особый трюк, который должен был показаться идеалом блаженства для настоящего американца, а именно — спуск в колумбиаду до самого ее дна, на 300 метров.

Это произвело настоящий фурор. Около парового ворота, спускавшего и поднимавшего тележку со дна колумбиады, с утра и до вечера толпились в ожидании очереди стар и млад, мужчины и женщины. За спуск была установлена плата не малая — по пяти долларов с пассажира, и тем не менее спрос на «дно колумбиады» был так велик, что в течение двух месяцев касса Пушечного клуба приобрела полмиллиона долларов.

Первыми посетителями два колумбиады были, разумеется, члены Пушечного клуба, которые вполне заслужили право на такое почетное первенство.

Торжество первого спуска в колумбиаду было назначено на 25 сентября. В почетной тележке поместились: председатель Барбикен, секретарь Дж. Т. Мастон, майор Эльфистон, генерал Морган, полковник Блемсбери и другие — всего девять наиболее деятельных членов Пушечного клуба. К ним, разумеется, присоединился и начальник работ — инженер Мерчизон.

Страшно жарко было еще в этой огромной чугунной трубе! Вначале некоторые просто изнемогали от духоты. Но зато какое веселье, какая радость!

На массивном дне пушки оказался богато сервированный стол на десять человек.

Эту своеобразную столовую освещал сильнейший электрический фонарь.

Начался банкет. Многочисленные и великолепно приготовленные блюда, точно с неба, опускались на стол вместе с бутылками лучших французских вин.

Можно себе представить оживление пирующих! Тост раздавался за тостом. Пили за земной шар, за его спутника, за Союз Соединенных штатов, за Луну; называли ее светлорусою Фебою, божественной Дианой, светлой красавицей Селеною, восхитительным светилом ночи, мирною вестницей неба. Все эти «ура», усиливаемые звуковыми волнами колоссального металлического цилиндра, игравшего в данном случае роль огромного рупора, доносились на поверхность земли, точно раскаты грома, и толпа, собравшаяся вокруг Стонзхилла, вторила своими криками десяти пирующим, запрятанным на дне огромнейшей колумбиады.

Восхищение пылкого Мастона не поддается описанию, — трудно установить, что именно он делал, но можно думать, что он больше кричал, чем слушал, и больше пил, чем ел. Во всяком случае, он не променял бы своего места на целое государство, если бы даже колумбиаду зарядили и выстрелили из нее, разорвав почтенного секретаря Пушечного клуба на тысячи кусков, извергнутых в межпланетное пространство.

Главные работы Пушечного клуба можно было считать законченными, и, однако, оставалось еще целых два месяца до дня, назначенного для выстрела в Луну.

Эти два месяца должны были показаться годами для нетерпеливых ожиданий не только членов Пушечного клуба, но и всего населения Соединенных штатов. До снх пор газеты ежедневно передавали отчеты о подробностях работ в Стонзхилле; публика быстро раскупала газеты и жадно читала все статьи о колумбиаде.

О чем же теперь станут писать газеты? Можно было опасаться упадка общественного интереса к предприятию Пушечного клуба, и многие читатели с огорчением думали, что они лишатся интересных, животрепещущих новостей о колумбиаде, к которым успели так сильно привыкнуть.

Ничуть не бывало!

Событие — самое неожиданное, самое необычайное, самое невероятное, самое неправдоподобное — снова наэлектризовало общественное внимание.

В памятный день, 30 сентября, в 3 часа 47 минут пополудни, по адресу Барбикена была доставлена телеграмма, переданная по подводному кабелю, который тогда еще был только что проложен между Ирландией, Нью-Фаундлендом и американским берегом.

Барбикен прочел телеграмму. Несмотря на все его огромное самообладание, у него побелели губы и помутилось в глазах.

Вот текст этой телеграммы, которая хранится в архивах Пушечного клуба:

Если бы это поразительное известие, вместо того чтобы перенестись по телеграфной проволоке, просто пришло по почте в запечатанном конверте и если бы французские, ирландские, нью-фаундлендские и американские телеграфные чиновники, передававшие это известие с аппарата на следующую передаточную станцию, не были уже осведомлены о намерении Мишеля Ардана, Барбикен не задумался бы ни на одну минуту. Он просто умолчал бы о письме, даже уничтожил бы его из самых очевидных соображений осторожности, из весьма понятного стремления избежать всего, что могло бы компрометировать его проект.

Прежде всего эта телеграмма могла оказаться просто мистификацией, остроумной, но скверной шуткой, тем более, что она исходила от француза. Какому человеку могла притти мысль, более чем смелая, более чем дерзкая, — отправиться на Луну внутри ядра? И если эта телеграмма не подложная, если действительно нашелся такой человек, то разве это не сумасшедший, которого надо поместить в психиатрическую лечебницу, а не в снаряд колумбиады?

Но телеграмму нельзя было скрыть, так как телеграфные служащие нигде не склонны сохранять свою служебную тайну. Можно было поручиться, что изумительное предложение Мишеля Ардана тотчас же станет достоянием гласности во всех штатах Северной Америки. Поэтому и Барбикену не было никакого смысла скрывать телеграмму.

Он тотчас же созвал всех проживающих в Тампа членов Пушечного клуба и, объявив экстренное заседание открытым, совершенно хладнокровно, — не выказывая своего отношения к телеграмме Ардана, не касаясь ни единым словом вопроса о доверии, которого она заслуживает, — огласил ее краткий текст.

— Невозможно!

— Немыслимо!

— Нелепо!

— Это просто шутка!

— Издевательство над нами!

Несколько минут продолжался ряд восклицаний, которые служат для выражения сомнений, недоверия, обвинения в глупости и безумии, со всеми обычными в таких случаях жестами: одни добродушно улыбались, другие смеялись, некоторые пожимали плечами, многие прямо расхохотались, — смотря по настроению каждого.

Один только Мастон отнесся иначе. У него вырвалась великолепная фраза:

— А ведь это идея! Превосходная идея!

— Действительно идея, — ответил ему майор Эльфистон, — но если позволительно иногда иметь такие идеи, то лишь при условии не осуществлять их…

На другое утро солнце, по мнению нетерпеливой американской публики, взошло слишком поздно. Говорили, что такая лень непростительна для светила, которому выпала честь освещать столь знаменательный праздник.

Опасаясь излишних нескромных вопросов, которые могли бы быть предложены Мишелю Ардану, Барбикен хотел по возможности ограничить аудиторию небольшим числом сочувствующих лиц, например членами Пушечного клуба. Но оказалось, что легче было бы запрудить Ниагарский водопад, — такое огромное количество публики потребовало допущения на обещанный митинг. Барбикену пришлось отказаться от своего намерения.

Сначала Барбикен предполагал назначить собрание в новом, только что отстроенном здании биржи; но это здание, несмотря на колоссальные его размеры, вряд ли могло вместить даже сотую часть слушателей.

Поэтому выбрали просторный луг вблизи города. Необходимо было устроить какие-нибудь навесы, чтобы предохранить слушателей от жгучих лучей солнца. Материалы для этих навесов — паруса, канаты, реи, запасные мачты — охотно уступили корабли, стоявшие в порту и в течение нескольких часов над выжженной почвой был сооружен колоссальный тент, под тенью которого участники митинга могли укрыться от солнца.

Под этим огромным навесом поместилось 300 тысяч человек. Занявшим первые, лучшие места пришлось в течение многих часов переносить страшную духоту в ожидании француза.

Из этой массы зрителей лишь первая треть могла хорошо видеть оратора и слышать его речь; второй трети было уже плохо видно и совсем не слышно; наконец, последней трети ничего не было ни видно, ни слышно. Но это нисколько не мешало и этой последней трети аплодировать и бурно одобрять оратора, по примеру первых рядов. В обещанную минуту, в три часа дня, появился Мишель Ардан в сопровождении главных членов Пушечного клуба. Он шел под руку с Барбикеном, которому предоставил свою десницу, и с почтенным секретарем с левой стороны. Достойнейший Дж. Т. Мастон сиял ярче полуденного солнца.

Ардан взошел на подмостки. С высоты эстрады глазам его представился целый океан черных шляп — непременных американских цилиндров. Но он совершенно не смутился и не принял торжественной, деланной позы; он чувствовал себя точно дома: был, весел, прост и любезен. На трехсоттысячное «ура», которым встретили его появление на эстраде, он ответил изящным поклоном. Толпа продолжала свои бурные приветствия, но он тотчас движением руки водворил молчание и заговорил на очень правильном английском языке:

— Несмотря на страшную жару, мне придется злоупотребить вашим вниманием, чтобы дать достаточные объяснения относительно моего плана, который, по-видимому, вас заинтересовал. Я не оратор и не ученый, я даже не рассчитывал говорить публично, но мой друг Барбикен мне сказал, что личные мои объяснения доставят вам удовольствие, и вот я решился выступить перед вами. Поэтому выслушайте меня хорошенько. Если не ошибаюсь, меня слушают 600 тысяч ушей… И еще -* простите меня, если я окажусь неважным оратором.

Это вступление запросто, без церемонных манер, очень понравилось слушателям: их удовольствие выразилось в долгом одобрительном гуле.

— Вы можете одобрять, — продолжал Мишель Ардан, — или порицать меня, как вам заблагорассудится. После этого уговора я начинаю. Прежде всего должен вам сказать и прошу вас помнить, что вы имеете дело с профаном, с невеждой, даже с таким невеждой, который не ведает затруднений… Поэтому мне показалось, что сесть в снаряд и отправиться на Луну — дело простое и легкое. Рано или поздно такое путешествие будет сделано. Что же касается экипажа или средств передвижения, то они просто следуют закону прогресса. Человечество начало путешествовать на четвереньках. В один прекрасный день человек умел уже ходить на двух ногах; затем он изобрел тачку, потом телегу, потом коляску, потом фургон, потом дилижанс, потом железную дорогу. И что же? Фургоном, вагоном будущего будет непременно пушечный снаряд. А что такое планеты? Снаряды, простые пушечные ядра, выпущенные в пространство самой природой. Но вернемся к нашему снаряду. Некоторые из вас, быть может, думают, что снаряд колумбиады будет обладать чрезмерной, неслыханной скоростью. Это совершенно не так: небесные светила движутся скорее; даже Земля, в своем так называемом поступательном движении вокруг Солнца, увлекает нас в три раза быстрее. Приведу несколько примеров. Только разрешите мне считать на французские лье, [25] потому что я не привык к вашим американским мерам и боюсь запутаться в своих вычислениях.

Просьба показалась вполне естественной; она не вызвала никаких возражений.

Оратор продолжал:

— Вот, милостивые государи, несколько данных о скорости движения различных планет. Должен признаться, что, несмотря на свое невежество, я знаю очень точно эти маленькие астрономические подробности; но через две минуты вы все будете такие же ученые, как и я. Нептун пробегает 5 000 лье в час; Уран — 7 000; Сатурн — 8 858; Юпитер — 11 675; Марс — 22 000; Земля — 27 500; Венера — 32 190; Меркурий — 52 500. Некоторые кометы — в перигелии, то есть когда они на своем пути ближе всего к Солнцу, — пробегают 1 миллион 400 тысяч лье в час. В сравнении с ними мы — просто праздношатающиеся тихоходы. Скорость нашего снаряда будет только в первый час 11 000 метров, а затем сделается все меньше и меньше. Скажите же, — я вас спрашиваю, — из-за чего же тут приходить в восторг или волноваться? Разве не очевидно, что не нынче-завтра, при помощи света или электричества, люди осуществят скорость еще более значительную?

Никто, повидимому, и не думал сомневаться в этих утверждениях Мишеля Ардана.

— Дорогие слушатели, — продолжал он, — если верить некоторым ограниченным умам (другого слова не могу подобрать для характеристики таких людей), человечество заключено будто бы в заколдованный круг, через который не смеет переступить, и потому осуждено на вечное прозябание на своем земном шаре и лишено возможности устремиться в межпланетное пространство. Это неправда! Люди будут совершать путешествие на Луну и на другие планеты, как теперь из Ливерпуля в Нью-Йорк, — легко, быстро, в короткий срок. Межпланетный океан так же хорошо исследуют, установят такие же правильные рейсы, как и на наших океанах. Расстояние — понятие относительное. Всякое расстояние можно свести почти к нулю!

Несмотря на всеобщее расположение к герою-французу, его смелая теория, по-видимому, ошеломила слушателей. Ардан это заметил.

— Кажется, я не убедил моих дорогих слушателей, — продолжал он с любезной улыбкой. — Ну, давайте разберемся немножко в этом вопросе. Знаете ли, во сколько времени добрался бы курьерский поезд до Луны? В 300 суток — больше не понадобится для расстояния в 86 410 лье. Разве это чересчур большое, небывалое, неслыханное расстояние? Ведь это даже меньше, чем девять раз окружность Земли. Но разве нет моряков, которые на своем веку проехали еще больше? Вспомните, что я буду в дороге всего 97 часов! Неужто вы воображаете, что Луна так уж далека от Земли и что надо смотреть в оба, прежде чем рискнуть такой экскурсией? А что бы вы сказали, если бы понадобилось отправиться на планету Нептун, которая ходит по небу на расстоянии в 1 147 миллионов лье от Солнца? Вот это путешествие, которое лишь для немногих оказалось бы по средствам, даже при тарифе в пять сантимов за километр! У самого Ротшильда нехватило бы его миллиарда на билет — потребовалось бы еще 147 миллионов в придачу.

Эта простецкая манера говорить и доказывать, видимо, очень нравилась собранию; к тому же Мишель Ардан говорил с полным убеждением, с сильным и увлекательным подъемом. Он чувствовал, что аудитория жадно ловит его слова, и продолжал с восхитительной уверенностью:

— Так вот, друзья мои, и это расстояние от Нептуна до Солнца — сущие пустяки, если сравнить его с отдаленностью звезд. Тут уже считать на тысячи и миллионы лье не приходится. Тут новая ошеломляющая нумерация: за единицу нужно брать биллионы. [26] Прошу извинения, что вдаюсь в эти подробности, но для нас они имеют животрепещущий интерес. Послушайте и потом судите! Звезда Альфа в созвездии Центавра, самая близкая к Земле звезда, удалена на 10 биллионов лье, Сириус — на 20 биллионов лье, Альфа в созвездии Дракона — на 40 биллионов лье, а другие звезды еще дальше. Стоит ли после этого задумываться о расстояниях между планетами и Солнцем? И можно ли утверждать, что такие расстояния далеки от нуля? Ошибка! Обман чувств! Знаете, что я думаю об этом мире, который начинается лучезарным Солнцем и кончается Нептуном? Хотите знать мою теорию? Она очень простая! Для меня солнечный мир есть тело твердое и однородное; планеты, которые его составляют, теснят друг друга, соприкасаются, почти прилипают друг к другу; пространства между ними — не что иное, как те промежутки, которыми отделяются друг от друга частички самых плотных металлов — серебра или железа, золота, платины. Поэтому я вправе утверждать, и я повторяю с твердым убеждением, которое, надеюсь, разделяете и вы: «расстояние» есть пустое слово, расстояния, собственно, не существует!

— Ловко сказано! Браво! Ура! — единодушно восклицала вся аудитория, наэлектризованная убедительным голосом оратора, его сильными жестами и смелостью идей.

— Правильно! — кричал Мастон более энергично, чем все остальные. — Расстояния не существует!

И, увлеченный силой своей жестикуляции, он чуть не потерял равновесия. Еще немного, и он упал бы с эстрады на землю. Но он кое-как удержался, избежав падения, которое доказало бы ему, весьма осязательно и грубо, что расстояние не совсем пустое слово.

Тем временем Мишель Ардан продолжал с прежним увлечением:

Казалось бы, этим инцидентом должен был закончиться митинг. В самом деле, трудно было бы придумать более характерный конец, более хлесткое заключение к отчаянно смелым теориям Мишеля Ардана.

Однако, когда шум, наконец, улегся, послышались следующие слова, произнесенные сильным и суровым голосом:

— Теперь, после того как оратор уделил так много времени области фантазии, не согласится ли он вернуться к вопросу этого собрания? Нельзя ли поменьше вдаваться в теории и прямо перейти к обсуждению практической стороны путешествия, которое он намеревается совершить?

Взгляды первых рядов обратились на человека, решившегося выступить с таким заявлением. Это был истый американец — худощавый, сухой, с энергичным лицом, с бородой, подбритой с боков и особенно густой под подбородком.

Пользуясь различными перерывами и движениями в собрании, он мало-помалу пробрался к первому ряду слушателей. Скрестив гордо руки, он направил сверкающий и смелый взгляд на героя митинга. Высказавшись, он умолк и неуклонно продолжал мерить Ардана взглядом. Повидимому, его нисколько не смущали ни тысячи обратившихся на него взоров, ни ропот порицания, которым собрание встретило его слова. Не получив ответа на свое заявление, он снова его повторил теми же словами, тем же суровым голосом, и лишь добавил:

— Мы собрались здесь, чтобы говорить о Луне, а не о Земле.

— Милостивый государь, вы совершенно правы! — ответил Ардан. — Прения уклонились в сторону. Вернемся к Луне.

— Милостивый государь, — продолжал незнакомец, — вы утверждаете, что спутник Земли обитаем. Пусть так. Но если жители Луны существуют, то они живут не дыша, так как, — я прошу вас прежде всего принять это во внимание, — на поверхности Луны нет ни единой частицы воздуха.

Мишель Ардан встряхнул своей львиной гривой. Он сразу почуял, что имеет дело с сильным противником, который не пропустит ни одного спорного пункта. Он смерил незнакомца твердым взглядом и сказал:

— По-вашему, на Луне нет воздуха? А позвольте вас спросить: кто это утверждает?

— Ученые.

— В самом деле?

— В самом деле.

— Милостивый государь, — возразил Ардан, — шутки в сторону. Я питаю глубокое уважение к ученым, которые знают свое дело, и полное презрение к тем, которые его не знают.

— А вы знаете и таких ученых, которые не «учены»?

— Знаю. Во Франции, например, есть сейчас один «ученый», который утверждает, на основании «математики», что птицы не могут летать; есть и такой, который доказывает, что организация рыб не приспособлена к жизни в воде.

— Милостивый государь, я не таких ученых имею в виду. Я готов привести имена, которые вы не можете не признавать.

— О, милостивый государь, в таком случае вы поставите в большое затруднение такого профана, как я. Впрочем, я рад буду случаю узнать что-нибудь новое.

— Зачем же вы вмешиваетесь в ученые вопросы, если вы их не изучали? — спросил незнакомец довольно грубо.

— Зачем? — отвечал Ардан. — Храбр тот, кто не подозревает опасности! Я ничего не знаю, это правда, но в этой именно слабости моя сила!

— Ваша слабость очень близко граничит с безумием! — крикнул с раздражением незнакомец.

— Э, тем лучше, — возразил француз, — если мое безумие доведет меня до Луны!

Барбикен и его товарищи пожирали глазами непрошенного гостя, который так смело осуждал Мишеля Ардана. Никто его не знал. Председатель Пушечного клуба казался немного смущенным и не без тревоги поглядывал на Мишеля Ардана, далеко не уверенный в научной подготовленности своего нового друга. Это настроение как будто передалось и собранию: все вслушивались внимательно и с заметной тревогой, понимая, что сейчас будут выявлены все опасности или даже полная неосуществимость предполагаемого путешествия Мишеля Ардана.

— Есть много доказательств, — снова начал противник Ардана, — притом до сих пор не опровергнутых, полного отсутствия атмосферы на Луне. Я мог бы даже доказать, что если и существовала когда-либо газовая оболочка вокруг Луны, то она уже давно исчезла. Но я предпочитаю предложить вам несколько неопровержимых фактов.

— Предлагайте! — ответил Ардан с самой любезной улыбкой. — Сколько угодно!

— Надеюсь, вы знаете, — продолжал незнакомец, — что, когда лучи света вступают в такую среду, как воздух, они отклоняются от прежнего прямолинейного направления, или, как говорят, преломляются. Вы так же должны знать, что Луна, перемещаясь между Землей и звездами, временно затмевает для нас — или, как говорят астрономы, «покрывает» — многие звезды. Перед началом такого «покрытия» лучи каждой из таких звезд проходят весьма близко к лунному диску, а при начале «покрытия» касаются его. И вот, несмотря на это, лучи эти никогда не отклоняются от своего направления, то есть не испытывают ни малейшего преломления, а это возможно только в том случае, если около лунной поверхности нет никакой газовой оболочки. Отсюда очевидное следствие: на Луне нет воздуха, нет атмосферы.

Все взоры обратились на Мишеля Ардана. Как он ответит? Действительно, если нет преломления лучей у краев Луны, то нет и преломляющей среды, то есть воздуха или иных газов…

— Действительно, — ответил Ардан, — преломления лучей не наблюдается около краев Луны. Это ваш самый сильный довод и почти единственный. Ученый, быть может, затруднится дать на него прямой ответ. Но для меня этот довод не имеет абсолютного значения. Скажите мне, любезный гражданин, допускаете ли вы существование вулканов на Луне?

— Потухших вулканов — да. Действующих — нет.

— Прекрасно. Но тогда можно ведь, не выходя за пределы логики, допустить, что вулканы эти были когда-то действующими?

— Разумеется, но прежние вулканические извержения на Луне не доказывают все же присутствия на ней атмосферы — ни в настоящее время, ни даже в весьма отдаленное.

Пока председатель Пушечного клуба и капитан Николь вырабатывали условия своей американской дуэли (это самая страшная форма дуэли, при которой один противник «охотится» на другого: выслеживает его, подкрадывается и стреляет, как в дикого зверя), Мишель Ардан сладко покоился на своей постели, отдыхая от треволнений митинга и триумфальной процессии. Впрочем, слово «покоился» — не совсем точное выражение, потому что американские постели в отношении мягкости и удобств более похожи на мраморные или гранитные плиты, чем на комфортабельные европейские кровати.

Поэтому, несмотря на всю свою усталость, Ардан спал довольно плохо, постоянно ворочался с боку на бок между простынями, размер которых немногим превышал большие скатерти. Ардан давал себе слово, что в своем будущем снаряде он устроит мягонькую и совсем удобную постельку. Вдруг сквозь дремоту послышался страшный шум — непрерывный стук в дверь; стучали словно каким-то инструментом. К этому, несомненно слишком раннему, стуку присоединились громкие крики.

— Отоприте! — кричали из коридора. — Скорее отоприте!

Ардан очень неохотно согласился на эту странную просьбу, но все-таки встал и отворил дверь в ту минуту, когда она чуть не сорвалась с петель под усилиями упорного посетителя. В комнату, словно бомба, влетел достойнейший секретарь Пушечного клуба Дж. Т. Мастон.

— Вчера вечером на митинге, — крикнул Мастон без предисловий, — наш председатель подвергся публичному оскорблению! Он вызвал оскорбителя на дуэль, и этот оскорбитель — не кто иной, как капитан Николь. Они сегодня утром дерутся в лесу около города. Я все узнал от самого Барбикена. Если его убьют, пропало наше предприятие! Надо помешать этой дуэли! Но один только человек может остановить, уговорить Барбикена, и этот человек — вы, Мишель Ардан!

Ардан не прерывал, не расспрашивал Мастона. Он тотчас схватил свои обширные панталоны, и меньше чем через две минуты оба друга Барбикена бежали из города в предместье и оттуда — в лес Скресно.

Во время этого поспешного бега Мастон успел познакомить Ардана с истинным положением вещей. Он рассказал, кто такой капитан Николь, и про его давнее соперничество и вражду с Барбикеном, к почему они, Барбикен и Николь, благодаря стараниям своих друзей ни разу до сих пор не встречались, Мастон прибавил, что личных отношений у соперников никогда не было и вся их вражда выросла из профессионального соперничества, из соперничества между ядром и броней. Сцена на митинге была только предлогом для Николя, чтобы свести старые счеты с Барбикеном.

Мишеля Ардана особенно возмущали условия американской дуэли.

И действительно, трудно придумать что-нибудь более ужасное. Если вообще ужасно, что два человека сознательно намереваются убить друг друга, то еще отвратительнее, что их поединок превращается в охоту на дикого зверя. Противники поджидают друг друга, спрятавшись за какое-нибудь дерево или крадучись между кустами, и стараются напасть врасплох, прежде чем противник успеет заметить.

Здесь очевидна преемственность от нравов краснокожих, от их способов войны. Для успеха в американской дуэли требуются именно изумительные качества краснокожих: необычайная острота их зрения и слуха, их хитрость, замечательное уменье выслеживать и «чуять» врага. Необходима также и быстрая индейская сообразительность в этой «охоте», так как малейшая ошибка, несвоевременное колебание, лишний шаг способны привести к смерти.

Телеграф в тот же день разнес по всем Соединенным штатам весть о поединке между председателем Пушечного клуба Барбикеном и капитаном Николем и о необычайной его развязке. Роль, которую в этой истории сыграл Ардан, его неожиданное предложение, устранившее трудности примирения двух выдающихся граждан Соединенных штатов, их одновременное согласие на это предложение, союз представителя Франции и представителей Соединенных штатов для полета на Луну — все это еще более усилило огромную популярность Мишеля Ардана.

Всем известно, с какою страстностью американцы привязываются к отдельному человеку, заслужившему их уважение или любовь. Можно представить себе бурю благожелательных манифестаций, которую возбудил француз в стране, где порой и самые важные чиновники, в пылу увлечения, впрягаются в карету артистки и с триумфом везут ее по многолюдным улицам! Если не выпрягали лошадей Ардана, то по единственной лишь причине — у француза их не было… Зато каких только он ни получал доказательств почета и восторга! Не было гражданина, который остался бы к нему холоден. Не было американца, который не признал бы Мишеля Ардана выдающимся, «единственным среди многих».

После приезда Мишеля Ардана общественное внимание Соединенных штатов сосредоточилось главным образом на снаряде колумбиады, которому предстояло служить вагоном для трех отчаянных смельчаков, решившихся полететь на Луну.

Мишель Ардан еще в своей телеграмме от 30 сентября требовал, чтобы снаряд колумбиады имел цилиндро-коническую форму вместо круглой, которая была намечена комитетом Пушечного клуба. Комитет руководствовался тем, что снаряд пролетит в несколько секунд через всю земную атмосферу или, по крайней мере, через все ее слои, обладающие сколько-нибудь заметной плотностью, и затем понесется в пустом пространстве, которое не будет ему оказывать никакого сопротивления.

При таких условиях можно пустить и круглую бомбу. Но предложение Мишеля Ардана совершенно изменило постановку вопроса. Нельзя было допустить, чтобы снаряд, который должен был служить одновременно и вагоном, вертелся, как ему угодно. Мишель Ардан говорил, что он согласен лететь на Луну, но не согласен крутиться, как белка в колесе. Он хотел путешествовать с таким же спокойствием и «достоинством», как, например, в гондоле воздушного шара, но, разумеется, гораздо быстрее.

— Подумайте сами, что это будет за пассажир, которому придется кувыркаться четверо суток подряд!

Поэтому завод Брэдвилль и К° получил своевременно чертежи и заказ на снаряд новой формы. Алюминий был уже заготовлен, оставалось только сделать модель снаряда и отлить его. Отливка была удачно произведена 2 ноября, и, как только снаряд остыл (что произошло очень быстро ввиду его сравнительно небольших размеров), его немедленно отправили по железной дороге в Стонзхилл. Уже 10 ноября он благополучно прибыл на место назначения.

Мишель Ардан, Барбикен, Николь, — а с ними, разумеется, и Мастон, волновавшийся еще сильнее непосредственных участников путешествия, — с нетерпением ожидали свой «снаряд-вагон», в котором они должны были достигнуть лунного материка.

Снаряд оказался чудом металлургии. Все без исключения признали, что он делает величайшую честь промышленному гению американцев.

За год перед тем, 20 октября, после выяснения результатов всемирной подписки на предприятие Пушечного клуба, Барбикен переслал в Кембриджскую обсерваторию сумму, достаточную для сооружения огромного телескопа, предназначенного для наблюдения за полетом снаряда колумбиады. Труба должна была обнаруживать на поверхности Луны всякий предмет более трех метров в поперечнике — таково было основное условие заказа.

Зрительные трубы бывают двух родов, и между ними очень большие различия: нужно было прежде всего решить, какой тип наиболее пригоден для специальных целей Пушечного клуба — труба-рефрактор или отражательный телескоп?

В рефракторе на верхнем конце расположено выпуклое стекло, формой похожее на чечевицу, которое называется объективом, то есть «предметным» стеклом. На объектив падают световые лучи от наблюдаемого предмета и, преломившись в веществе стекла, дают в определенном месте той же трубы изображение предмета.

В нижнем конце такой трубы находится другая чечевица, называемая окуляром, то есть «глазным» стеклом. В него смотрит наблюдатель. Окуляр расположен таким образом, что увеличивает изображение, даваемое объективом, подобно тому, как собирательное стекло, или лупа, увеличивает маленькие и близкие предметы. Таким образом, астрономическая труба закрыта в противоположных ее концах двумя стеклами — окуляром и объективом.

Отражательный телескоп является трубой, открытой в верхнем ее конце. В трубу непосредственно проникают лучи от наблюдаемого предмета и встречают большое вогнутое зеркало, расположенное внизу трубы. От зеркала лучи отражаются и притом, вследствие его вогнутости, сближаются друг с другом. В месте взаимного их пересечения образуется изображение наблюдаемого предмета. Наблюдатель рассматривает это изображение не прямо, а через увеличительное стекло, которое называется окуляром телескопа.

Таким образом, в астрономической трубе главную роль играет рефракция (преломление) лучей, проходящих через объектив, а в отражательном телескопе пользуются отражением (рефлексией) лучей, падающих на вогнутое зеркало. Отсюда понятно, почему астрономическая труба называется рефрактором, а телескоп — рефлектором. Главная трудность при изготовлении как рефракторов, так и рефлекторов лежит в выделке больших чечевиц и больших зеркал.

Однако в то время, когда Пушечный клуб приступал к своему грандиозному опыту, изготовление астрономических труб достигло уже высокой степени совершенства и давало великолепные результаты. Далеко уже было то время, когда Галилей наблюдал небесные светила в свою крохотную трубку, увеличивавшую только в несколько десятков раз! С ХVI века зрительные трубы все увеличивались в своих размерах и к середине XIX столетия давали уже возможность далеко проникать в неведомые до тех пор глубины звездного неба.

Наиболее замечательными рефракторами этой эпохи считались пулковский в России, стоивший 80 тысяч рублей, с объективом в 38 сантиметров в диаметре, труба французского оптика Леберула с объективом той же величины и, наконец, рефрактор Кембриджской обсерватории в Соединенных штатах с объективом в 48 сантиметров.

Из телескопов своими гигантскими размерами и увеличительной силой издавна известны два. Первый, построенный знаменитым Гершелем, имел 12 метров длины; зеркало его достигало полутора метров в диаметре; увеличение его считается в 6 400 раз.

Второй был сооружен лордом Россом в его имении Биркастль, в Ирландии. Длина телескопа — 16 метров, вес — 120 тонн; пришлось строить каменное здание, чтобы поддержать трубу и те приспособления, посредством которых можно было ею управлять. Предметное зеркало имело в диаметре два метра. Увеличение, даваемое рефлектором Росса, считалось в 6400 раз.

Отсюда видно, что, несмотря на колоссальные размеры труб, увеличение их в круглых числах не превышало шести тысяч. Такое увеличение «приближает» Луну лишь до расстояния около 60 километров, то есть позволяет различать на ее поверхности предметы размером не меньше 20 метров.

Между тем, по заданиям Пушечного клуба, требовалось изготовить трубу, которая позволяла бы заметить снаряд шириной в три метра при пятиметровой длине; следовательно, требовалось «приблизить» Луну до расстояния около восьми километров, или, другими словами, довести увеличительную силу трубы до 48 тысяч.

Такова была задача, поставленная Кембриджской обсерватории. Решение ее значительно облегчалось тем, что обсерватория могла затратить сколько угодно денег; но все же оставались почти неодолимые трудности технического характера.

Прежде всего обсерватория должна была выбрать тип трубы: рефрактор или рефлектор.

Кембриджская обсерватория решила остановиться на отражательном телескопе, так как изготовление его легче и, во всяком случае, скорее; что же касается увеличительной силы, то в этом отношении рефлекторы не уступают рефракторам, а иногда даже превосходят их. Кроме того, можно было рассчитывать на значительно большую яркость телескопических изображений, благодаря указанию Пушечного клуба, что труба будет установлена на одной из высочайших гор Соединенных штатов. Действительно, когда обсерватория стоит на очень высоком месте, световые лучи могут проникать в трубу, не проходя через нижние слои атмосферы, то есть через наиболее плотные и мутные, а потому поглощающие большой процент света.

Окуляр увеличивает получающиеся в телескопе изображения; величина же этих изображений зависит от размеров зеркала, служащего объективом; следовательно, чтобы достигнуть необычайной силы увеличения в 48 тысяч раз, требовалось дать зеркалу телескопа значительно больший диаметр, чем в известных телескопах Гершеля и Росса.

В этом и заключалась наиболее трудная в техническом отношении задача, так как отливка очень больших металлических зеркал весьма редко бывает удачна. При возрастании диаметра зеркала возрастают и технические трудности изготовления его кривизны.

Задача могла бы даже оказаться неразрешимой, если бы не открытие Фуко. Этот знаменитый французский физик показал, что и для самых точных наблюдений можно заменить металлические зеркала стеклянными, покрытыми слоем серебра. Отливка стекла правильной кривизны вообще не представляет серьезных затруднений, так же как и серебрение его.

Понятно, что Кембриджская обсерватория остановилась на указаниях Фуко.

Обсерватория заказала зеркало с диаметром в пять метров и трубу длиной в 85 метров.

Выбор места для установки телескопа не отнял много времени. Требовалось поставить его на очень высокой горе, а высоких гор в Соединенных штатах совсем мало.

Действительно, на территории Союза выделяются лишь две большие горные цепи.

На востоке — это Апалахи, замыкающие Аллеганские горы. На восток от Апалах текут реки в Атлантический океан, на запад — множество притоков, питающих великую Миссисипи, которую американцы назвали бы «королевой рек», если бы вообще оказывали какой-нибудь почет королям и королевам.

Но Апалахи не высоки: высшая их точка — в Нью-Гемпшире — достигает лишь высоты одного километра.

Вторая цепь — Скалистые горы — составляет часть той огромной, наиболее длинной на Земле, цепи, которая начинается у Магелланова пролива, затем — под названием Анд и Кордильеров — тянется вдоль всего западного берега Южной Америки, образует Панамский перешеек, расширяется в Мексике и Соединенных штатах и проходит через всю Северную Америку до берегов Северного Полярного моря.

Скалистые горы также не особенно высоки: Швейцарские Альпы, Кавказ и Гималаи имели бы право смотреть на них «с высоты своего величия».

В самом деле, высшая точка Скалистых гор достигает лишь немногим более трех километров над уровнем океана, тогда как Монблан возвышается на пять километров, Эльбрус — на шесть, Гауризаккар, или Эверест, в Гималаях, — на девять километров. Но так как Пушечный клуб постановил, чтобы его обсерватория находилась на земле Соединенных штатов, то пришлось выбирать лишь между отдельными вершинами Скалистых гор. Избрана была вершина Лонгспик в штате Миссури.

Трудно себе представить, какое множество препятствий возникло при сооружении обсерватории на Лонгспике! Пришлось поднимать на гору, выше линии вечного снега, огромные камни, тяжелые деревянные и железные балки и другие части для сооружения колоссальной цилиндрической трубы телескопа и для построек.

Нелегок был подвоз этих материалов даже до подножья главной вершины — при отсутствии проложенных дорог через пустынные степи и непроходимые леса, вдали от населенных центров; когда же пришлось совершать подъем на самый пик, — через скалы, через бешеные горные потоки, через груды осыпавшихся камней и расщелины во льду, — понадобились вся энергия американских рабочих и вся изобретательность американских инженеров, чтобы довести дело до благополучного конца.

В последних числах октября, то есть меньше чем через год от начала работ, колоссальный рефлектор на вершине Лонгспика возвышал уже к небу свою 85-метровую трубу.

Труба была подвешена к громадной железной надстройке, причем благодаря остроумным механизмам можно было управлять колоссальной трубой с замечательной легкостью: вращать во все стороны, наводить на все точки неба и неуклонно следить за движением любого светила от восхода его в одной части горизонта до заката в другой. Американские инженеры отличились здесь на славу.

Телескоп обошелся в 400 тысяч долларов. Когда его в первый раз навели на Луну, наблюдателей охватило жуткое чувство любопытства и тревоги. Что должно было представиться их взорам? Что откроется в поле этого телескопа, увеличивающего наблюдаемые предметы в 48 тысяч раз? Что-нибудь особенно новое, быть может, озеро или море, здания, города или какие-нибудь другие свидетельства населенности Луны?

Нет. Телескоп Пушечного клуба не обнаружил на лунной поверхности ничего такого, что не было бы раньше известно. Он лишь подтвердил в подробностях вулканическое строение земного спутника.

Наступило 22 ноября. До торжественной минуты выстрела оставалось всего десять дней. Все уже было готово, кроме одного дела — наиболее опасного, требовавшего самых больших предосторожностей и потому чуть ли не самого трудного, — того именно, на неудаче которого капитан Николь основал свое третье пари.

Надо было зарядить колумбиаду и прежде всего опустить на ее дно полтораста тонн пироксилина. Хлопчатобумажный порох взрывается при малейшем ударе. Капитан Николь предсказывал, — надо признать, не без оснований, — что если и сойдет благополучно спуск такого огромного количества пироксилина, то эта взрывчатая масса сама собой взорвется, как только на нее опустят такой тяжелый снаряд.

Опасность усиливалась еще отчаянной беспечностью американцев. Известно, что во время федеральной войны американские артиллеристы с легким сердцем заряжали бомбы взрывчатыми веществами, не вынимая сигары изо рта.

Малейшая оплошность грозила не только неудачей всего дела, но и страшными человеческими жертвами. Поэтому Барбикен удвоил свою бдительность. На работу он допустил лишь наиболее надежных рабочих и ни одну минуту не терял их из виду; весь процесс, все его подробности прошли на глазах председателя Пушечного клуба, и благодаря принятым мерам предосторожности были обеспечены все шансы на успех этой необыкновенно опасной операции.

Прежде всего он распорядился, чтобы пироксилин подвозился в ограду Стонзхилла постепенно, в определенных количествах и в тщательно закупоренных больших ящиках. Вся масса пироксилина была разделена на 800 тюков, каждый в 200 килограммов весом, что составило 800 пироксилиновых патронов, тщательно приготовленных наиболее искусными артиллеристами Пенсакольского арсенала. Десять таких тюков упаковывались в большой ящик, и поезд подвозил по одному лишь такому ящику. Таким образом, в ограде Стонзхилла никогда не было одновременно более двух тонн пироксилина.

Ящик тотчас же по прибытии разгружался рабочими с необутыми ногами; каждый тюк осторожно переносился к отверстию колумбиады; затем этот тюк спускали на дно колумбиады с помощью лебедок, приводившихся в движение не паровой машиной, а человеческими руками. Цель последней предосторожности заключалась в том, чтобы устранить близость огня; были потушены не только паровые машины, но и все огни на два километра кругом.

Необходимо было еще предохранить массу пироксилина от действия палящих лучей солнца, хотя и ноябрьского. Поэтому работы производились лишь вечером и ночью, при холодном электрическом свете. Источником этого света был электрический ток Румкорфовой катушки, пропущенный сквозь сильно разреженный газ. По своей яркости этот свет, даже на дне колумбиады, не уступал дневному.

Тюки патронов пироксилина складывались на дне пушки в строгом порядке и соединялись друг с другом посредством тщательно изолированной металлической проволоки.

Выстрел из колумбиады предполагалось произвести при помощи электрического запала. Для этого проволоки от всех патронов соединялись в общий провод, который пропускался через отверстие, просверленное в чугунной стенке пушки, а оттуда проникал в одну из отдушин, оставленных в каменной кладке для выхода газов при отливке колумбиады. Поднявшись по этой отдушине до вершины Стонзхилла, этот провод тянулся по столбам на расстоянии более трех километров и соединялся с сильнейшей гальванической батареей, составленной из бунзеновских элементов.

Достаточно было нажать пальцем на кнопку, чтобы замкнуть ток и мгновенно воспламенить полтораста тонн пироксилина.

28 ноября все 800 патронов пироксилина были уложены на дне колумбиады с требовавшейся правильностью. В этой части дела удача была полная.

Но сколько суеты, хлопот и тревог выпало на долю Барбикена! Несмотря на строгое запрещение доступа публики внутрь ограды Стонзхилла, каждый день множество любопытных ухитрялось незаметно перелезать через далеко тянувшийся забор. Это бы еще ничего, но многие из непрошенных гостей доводили свою беспечность до безумия: пробравшись в ограду, они закуривали папиросы или сигары среди тюков взрывчатой смеси! Барбикен выходил из себя, а достойнейший Мастон, стараясь помочь своему председателю, бросался на праздношатающихся зрителей, пускался вдогонку за ними с палкой, подбирал бросаемые ими во время бегства окурки зажженных сигар. Это была тяжкая работа, потому что около ограды теснились десятки тысяч посетителей, пользовавшиеся всяким случаем, чтобы перелезть через забор и удовлетворить свое любопытство.

Мишель Ардан также предложил было свои услуги в качестве стражника и взялся провожать каждый тюк до отверстия колумбиады. Но однажды Барбикен застал такую сцену: Ардан энергично обращает в бегство нескольких курильщиков, но — увы! — сам бежит за ними с зажженной сигарой в зубах! Пришлось убрать этого неисправимого курильщика и учредить за ним строжайший надзор. Но все обошлось благополучно: никто не взлетел на воздух, и колумбиаду зарядили пироксилином без всякой катастрофы.

Третьему пари капитана Николя грозила участь первых двух, но все же оно не было еще проиграно: оставалось еще опустить огромный снаряд на уложенные слои хлопчатобумажного пороха.

Прежде чем приступить к этой последней операции, нужно было разместить в вагоне вещи, необходимые в пути. Вещей набралось очень много, а если бы дали волю Ардану, то не осталось бы места для самих путников. Нельзя себе вообразить все количество вещей и вещиц, которые восторженный француз закупил и собирался захватить с собой на Луну: это была целая выставка безделушек или, во всяком случае, предметов, совершенно бесполезных в предстоявшем путешествии. Пришлось Барбикену вмешаться и отменить почти все затеи Ардана.

Из физических и астрономических приборов путники взяли с собой лишь несколько термометров, барометров и подзорных труб; их уложили в специально изготовленный чемодан.

Чтобы наблюдать за Луной во время полета, а также для путешествий по ее поверхности, путники брали с собой превосходную карту — известную «Марра selenographica» (Лунная карта) Бэра и Мэдлера, — отпечатанную на четырех листах и справедливо считающуюся шедевром наблюдательного искусства и трудолюбия этих почтенных астрономов.

Эта карта воспроизводила с замечательной точностью все подробности, которые были установлены астрономическими наблюдениями на поверхности Луны: ее горы, долины, цирки, кратеры, пики, борозды, их сравнительные размеры, их названия, начиная с горы Лейбница у восточного края Луны до «Моря холода», обозначаемого около северного полюса земного спутника.

Понятно, что такая карта являлась особенно драгоценной для наших путников: они могли подробно изучить географию Луны во время пути и проверять свои знания «в натуре», еще не ступив на Луну ногой, так как имели возможность наблюдать ее из «окна».

На всякий случай надо было захватить и оружие: три винтовки, три охотничьих ружья с разрывными пулями и порядочный запас пороха.

— Неизвестно, с кем будем иметь дело там, на Луне, — говорил Ардан. — И люди тамошние и звери могут встретить нас совсем недружелюбно. Надо принять меры предосторожности.

Необходимо также было захватить с собой разного рода одежду, приспособленную для всех климатических поясов.

Нужно было также взять кирки, заступы, топоры, ручные пилы и некоторое количество других инструментов, необходимых для всякого «колониста».

Мишель Ардан намеревался поместить в вагоне еще нескольких животных, по паре, для разведения их на Луне.

— Уж не собираешься ли ты превратить снаряд колумбиады в Ноев ковчег? — спросил его Барбикен с улыбкой.

— Вовсе нет! — возразил Ардан. — Не вижу надобности разводить на Луне змей и тигров, но хорошо бы захватить кое-какую скотинку: быка и корову, пару лошадок или ослов. Они могли бы послужить вьючными животными и, кроме того, несомненно украсили бы собой лунные пейзажи.

— Твоя правда, дорогой Ардан! — отвечал Барбикен. — Но наш вагон не может служить даже малым ковчегом. Нужно считаться с пределами возможного.

Однако Ардану все-таки удалось хоть отчасти осуществить свои колонизаторские стремления. После долгих споров и Барбикен и Николь согласились, что можно поместить двух собак — отличную охотничью, принадлежавшую Николю, и великолепного, очень сильного нью-фаундлендского пса.

Согласились взять и несколько ящиков семян наиболее полезных растений, но отвергли мешки с садовой землей, которую Ардан считал необходимой для первого посева земных семян на Луне. Ардан утешился тем, что ему разрешили взять с дюжину саженцев полезных деревьев; при тщательной их упаковке в соломе они заняли совсем незаметное место в одном из уголков «вагона».

Оставался чрезвычайно существенный вопрос — о съестных припасах, так как необходимо было считаться с вероятностью совершенного отсутствия растительности и животных на Луне. В этом вопросе и Барбикен был сторонником «больших количеств», оставаясь, однако, строгим приверженцем экономии пространства в «вагоне». Долго думая над тем, как захватить «возможно большее количество пищи при возможно меньшем ее объеме», он достиг того, что в вагоне оказался склад съестных припасов на целый год.

На первый взгляд это может показаться не только изумительным, но и совершенно невероятным, хотя понятно, что съестные припасы могли состоять только из консервов мяса и овощей. Но дело в том, что эти консервы подвергнуты были действию гидравлического пресса, то есть были спрессованы до минимального размера, до последней, так сказать, степени, при которой они могли сохранить свои питательные свойства.

Для употребления таких консервов в пищу требовалось растворять их в значительном количестве воды. Но воды решено было захватить лишь на два месяца: во-первых, вследствие ее громоздкости, — жидкости ведь почти несжимаемы! — во-вторых, и это главное, никто из путников не сомневался, что на Луне должна встретиться вода, хотя бы в небольших количествах и в самых глубоких низинах. Кроме воды, взяли виски — и довольно много: двести литров.

Разумеется, это не обещало ни разнообразия, ни вкусного стола, но странно было бы предъявлять какую-либо требовательность к пище при условии такого необыкновенного путешествия. Кроме того, надеялись, что на Луне найдутся питательные вещества и даже кое-какая живность. У Мишеля Ардана не было даже никаких сомнений на этот счет.

— Если бы я думал, что на Луне нечего кушать, то, право, не захотел бы лететь туда.

— А если все-таки окажется, что там «нечего кушать»? — спросил Николь.

— Не может этого быть! Впрочем, — добавил он, — разве мы останемся совершенно одни, брошенные на полный произвол судьбы? Разве у нас не будет друзей на Земле?

— О, конечно! — с жаром воскликнул Мастон. — Кто может в этом сомневаться!

— Позвольте! Что вы под этим подразумеваете? Друзья останутся ведь на Земле, а мы будем на Луне… если только до нее долетим, — перебил Николь.

— Ничего нет проще! — ответил Ардан. — Разве колумбиада не останется на своем месте? Так вот каждый раз, как Луна подойдет под удобный прицел, — бац в нее бомбой, хорошо начиненной съестными припасами и всякого рода сюрпризами!

— Ура, ура, ура! — прокричал Мастон вне себя от восторга. — Вот это придумано, так придумано! Лучше нельзя! Конечно, друзья, мы вас не забудем.

Мастон тотчас же умолк. По его лицу видно было, что он уже обдумывал подробности следующего выстрела колумбиады.

— Я так и рассчитываю! — продолжал Ардан. — Дружище Мастон, не забудь положить письма и газеты… Видите, у нас будет правильное сообщение между Землей и Луной! И без опозданий: Барбикен и Николь сумеют вычислить точный час прихода и отхода будущих поездов. Ну, а с Луны… Плохи же мы будем, если не придумаем, как переписываться с нашими милыми земными друзьями!

Уверенность, которой дышала речь Ардана, его решительный вид, восхитительно искренняя самонадеянность способны были увлечь по его стопам Пушечный клуб в полном составе. Все, что он в минуты вдохновения говорил, казалось так понятно, так азбучно-просто, так наглядно, так легко достижимо, что не возникало мысли о возможности неудачи. Могло даже показаться, что лишь чрезмерная и несколько предосудительная привязанность к нашему жалкому земному шару удерживает других членов Пушечного клуба от следования за Арданом на Луну…

После размещения багажа и мебели впустили воду в пространство между дном снаряда и временным деревянным полом вагона, — ту воду, которая должна была своей упругостью ослабить удар пороховых газов при выстреле; затем накачали светильный газ в приемники под сильным давлением. Бертолетову же соль и едкий натр, ввиду возможных непредвиденных задержек в пути, взяли в таком количестве, чтобы хватило на добывание кислорода и поглощение углекислоты в течение двух месяцев. Для возобновления чистого воздуха с помощью указанных веществ устроен был очень остроумный самодействующий прибор, который не занимал много места. Таким образом, снаряд-вагон был совершенно готов, оставалось лишь опустить его в колумбиаду. Это был последний опасный момент, если, конечно, не считать выстрела.

Огромный снаряд-вагон подвезли на рельсах до верхушки Стонзхилла, почти к жерлу пушки. Там его подхватили цепи сильных подъемных машин, и снаряд повис над отверстием колумбиады.

Цепи напряженно вытянулись.

Это была захватывающая минута! Что, если цепи не выдержат такой огромной тяжести? Тогда сорвавшийся с них снаряд упадет на дно пушки и своим ударом взорвет пироксилин…

Но все обошлось вполне благополучно. Снаряд спускался плавно, медленно, равномерно. Через несколько часов он уже покоился на верхнем слое хлопчатобумажного пороха, как на пуховой подушке. Давление снаряда только лучше спрессовало слои пироксилина.

— Я проиграл! — заявил Николь, вручая председателю Пушечного клуба пачку кредитных билетов на три тысячи долларов, сумму его третьего пари.

Барбикен пытался отказаться от этих денег, указывая, что теперь он уже не соперник Николя, а спутник и товарищ, но пришлось уступить упрямому капитану.

— Я желаю выполнить все обязательства, которые заключил на Земле, — решительно заявил Николь, — тем более, что я с нею расстаюсь.

— В таком случае, мой дорогой капитан, остается только вам еще кое-чего пожелать! — воскликнул Мишель Ардан.

— Чего же именно?

— Чтобы вы проиграли и остальные два пари!…

Наступил первый день декабря, роковой день, в который должен был произойти выстрел колумбиады. Если бы в самый этот день и ровно в 10 часов 46 минут 40 секунд вечера не состоялся выстрел, Пушечному клубу пришлось бы ждать целых 18 лет, чтобы повторились те же благоприятные для выстрела условия, то есть совпадение во времени прохождения Луны через свой перигей с прохождением ее через зенит данного места.

Погода была великолепная. Несмотря на близкое наступление астрономической зимы, [28] солнце ярко блестело, заливая волнами света и тепла ту самую Землю, которую трое ее сынов собирались покинуть для завоевания нового мира.

Плохо спалось многим накануне столь желанного, столь терпеливо ожидавшегося дня. Томительным, тяжким бременем угнетали душу многих последние часы ожидания. Сердце невольно замирало от тревожных мыслей…

По-видимому, один только Ардан составлял исключение. Этот удивительный человек был такой же живой и деятельный, такой же веселый и беззаботный, как в первый день своего появления, — ничто не обнаруживало в нем ни капли тревоги, ни малейшей озабоченности. Сон его в эту ночь был крепкий и безмятежный.

Уже с самого раннего утра несметная толпа на нескончаемом пространстве покрывала равнины, окружающие Стонзхилл. Каждые четверть часа железнодорожные поезда подвозили массы любопытных. Это нашествие на Стонзхилл приняло прямо баснословные размеры; если верить отчетам «Тампаского наблюдателя», пять миллионов человек съехалось в этот достопамятный день во Флориду, чтобы присутствовать при выстреле колумбиады.

Уже больше месяца, как в городе нехватало квартир для размещения ежедневно прибывавших приезжих. Большая часть их принуждена была разместиться в походные палатках или в наскоро устроенных жилищах вокруг Стонзхилла. Эти временные постройки положили начало городу, который впоследствии получил название Арданс-Таун. Степь была усеяна хижинами, бараками, навесами и всевозможными палатками, и в этих временных жилищах обитало население, численности которого могли бы позавидовать многие из наиболее крупных городов Европы.

Все народы Земли, казалось, имели тут своих представителей. Слышался говор на всевозможных языках. Здесь смешались все классы американского общества. Банкиры, земледельцы, моряки, маклеры, коммивояжеры, фабриканты, крупные хлопковые плантаторы, мастеровые, торговцы, судовладельцы жили вместе, ходили бок о бок, толкали друг друга с полной свободой, с откровенной бесцеремонностью и тут же знакомились. Креолы из Луизианы братались с фермерами из Индианы; джентльмены из Тенесси и Кентукки, изящные и надменные у себя виргинцы запросто переговаривались с полуцивилизованными звероловами области Великих Озер и скотопромышленниками из Цинциннати.

Особенно выделялись креолы и южане испанского происхождения. В белых широкополых касторовых шляпах или в классических «панамах», в изящных парусиновых блузах, в светложелтых, кричащих цветов ботинках, с самыми вычурными батистовыми манишками, — эти щеголи показывали на своей груди, на галстуках, манжетах, десяти пальцах, даже в ушах целую выставку золота и брильянтов — колец, запонок, цепочек и брелоков, весьма высокой ценности и еще более высокого безвкусия. Их жены, дети и многочисленные слуги — в не менее пышных и таких же безвкусных костюмах и украшениях — всюду следовали за отцами, мужьями и хозяевами, которые походили на родоначальников первобытного племени, окруженных своими многочисленными родичами.

Особенно любопытно было смотреть на этих пришельцев в обеденные часы, когда они набрасывались на любимые «южные» блюда с аппетитом, угрожавшим пищевым запасам Флориды. Правда, не многие европейцы соблазнились бы их «классическими блюдами», вроде соуса из лягушек, тушеной обезьяны, жареных двуутробок, енота «кровавого» «по-английски» или поджаренных биточков из койпуса (порода бобра).

Зато какие только напитки ни подавались к этим трудно переваримым блюдам! А сколько их поглощалось! В ресторанах, барах и всяких кухмистерских на полках и столах красовались плотные ряды стаканов, кружек, графинов и кувшинов самых разнообразных размеров и вычурных форм, перемешиваясь со ступками для толчения сахара и пучками соломинок, через которые «тянулись» напитки в глотки бесчисленных потребителей. У обеденных столов был невообразимый шум и гам от беспрестанных предложений и криков продавцов напитков.

— Мятное прохладительное! Кому мятной прохлады? — кричал один оглушительно-звонким голосом.

— Сангари на бордосском вине! — пищал в то же время подросток.

— Джин-слинг, джин-слинг! — ревел третий,

— Бренди — смеш, бренди-смеш! — твердил все время четвертый, не пропуская ни одного стола.

— Кому угодно настоящего мятного прохладительного по последней моде? — И ловкий торговец «последней модой» тут же на глазах у всех, с быстротой искусного фокусника, кидал в ряд стаканов куски сахара, лимона, свежего ананаса, толченого льда, лил туда настойку зеленой мяты, коньяк и воду, приготовляя вкусное и в самом деле прохладительное питье.

В обыкновенные дни эти перекрещивающиеся и возбуждающие крики, обращенные к разгоряченным пряностями желудкам и глоткам, имели громадный успех: напитки поглощались в неимоверных количествах под нескончаемый концерт всевозможных восклицаний и выкриков.

Но в день 1 декабря этих выкриков почти не было слышно. Продавцы напитков напрасно охрипли бы, предлагая свой товар, — все ели плохо и мало, еще меньше пили; многие позабыли почти до самого вечера о своем обычном «ленче» (завтраке). Волнение и любопытство одержали верх даже над врожденною страстью к картам и другим играм. Кегли лежали на земле; игральные кости в своих стаканчиках, колоды карт, на которые был всегда сильнейший спрос для игры в вист, «двадцать одно», «монтэ» и «фаро», даже не распечатывались. Всякому было понятно, что в этот знаменательный день — не до игры и развлечений: думы о предстоящем выстреле совершенно отвлекали от будничных интересов.

Весь день, до самого вечера, в толпе бродило и напряженно нарастало глухое волнение, какое всегда бывает в ожидании наступающего крупного события. Всех томило тяжкое чувство, болезненно сжимавшее сердце. Всякий страстно хотел, только о том и думал, чтобы «все это» скорее кончилось…

Однако к семи часам тяжелое безмолвие внезапно рассеялось. Над горизонтом взошла полная Луна. Громовым протяжным «ура» — из миллионов уст — встречено было ее появление. Луна аккуратно, минута в минуту, явилась на условленное свидание. Долго со всех сторон не смолкали восторженные крики и рукоплескания. В ответ на них тихая спутница Земли спокойно сияла на дивном южном небе, лаская нежным светом толпу, точно опьяняя ее приветливыми лучами.

У ограды Стонзхилла показались бесстрашные герои предстоящего путешествия.

При их появлении толпа еще сильнее заметалась, еще выше поднялся многомиллионный хор приветственных возгласов и криков. Несколько мгновений спустя раздались первые звуки американского национального гимна. Толпа подхватила, и американский «Янки дудл» вознесся к небу бурей звуков. После этого неудержимого порыва восторженное настроение толпы несколько упало: скоро замерли последние звуки гимна, и лишь глухой гул выдавал глубокое волнение толпы.

Тем временем Ардан, Барбикен и Николь вошли в ограду, закрытую для посторонних.

За ними последовали члены Пушечного клуба и многочисленные депутации, командированные европейскими обсерваториями.

Барбикен — спокойный и хладнокровный, как всегда, — отдавал на ходу свои последние приказания. Следом за ним твердыми шагами выступал Николь, крепко сжав губы и заложив руки за спину. Несколько отставая от них, шел с обычной непринужденностью Мишель Ардан, обмениваясь направо и налево горячими прощальными рукопожатиями, которые он щедро расточал. Для путешествия на Луну он оделся в неимоверно просторный дорожный костюм из коричневой бархатной материи, с охотничьей сумкой через плечо и кожаными гетрами на ногах. Не расставаясь с закуренной сигарой, он не переставал громко говорить, смеяться, шутить, особенно с Мастоном. Ардан был неистощим в своем веселии и остротах. Он остался до последней секунды истым французом, более того — истым парижанином.

Стонзхиллский колокол пробил десять часов. Для путешественников настало время «занять места» в снаряд-вагоне, так как спуск на дно колумбиады, завинчивание дверцы снаряда и уборка подъемной машины, поставленной у жерла пушки, должны были занять определенное, заранее рассчитанное время.

Барбикен поставил свой хронометр с точностью до десятой доли секунды по хронометру Мерчизона, на которого выпала обязанность замкнуть ток электрического запала, чтобы произвести выстрел. Таким образом путешественники получили возможность следить внутри завинченного снаряда за бесстрастной стрелкой, которая должна была определить последнее мгновение их пребывания на Земле.

Настала минута последнего прощания. Она вышла очень трогательной, несмотря на все хладнокровие и бесстрашие путников и их друзей. Лихорадочная веселость Ардана не помешала ему почувствовать себя взволнованным до глубины души; у Мастона, забывшего даже, когда ему в последний раз приходилось плакать, нашлась под его старыми, сухими ресницами слеза, словно сберегавшаяся долгие годы для этого захватывающего случая. И Мастон уронил эту слезу на грудь своего любимого председателя.

— А что, не сесть ли и мне с вами? — шепнул он ему с мольбой в голосе. — Есть еще время…

— Невозможно, старина! — ответил Барбикен.

Через несколько минут Ардан, Барбикен и Николь были уже в снаряде и завинчивали его дверцу изнутри; в то же время сверху поспешно убирали подъемную машину и леса, прикрывающие отверстие пушки. Скоро жерло колумбиады, освобожденное от последних пут, свободно смотрело прямо в небо, в зенит.

Кто мог бы изобразить волнение зрителей? Оно дошло до крайних пределов.

Луна выступала в прозрачно-чистом небе, погашая своим ясным светом мерцание ближайших звезд; она находилась в созвездии Близнецов, почти на одинаковом расстоянии между горизонтом и зенитом.

Всякий понимал, что не туда должен быть на правде прицел колумбиады, а дальше, по ее пути, — подобно тому, как в бегущего зверя целятся не прямо, а в некоторую точку впереди него. Через 97 часов Луна должна была дойти до зенита; столько же времени должен бы лететь снаряд, направленный прямо в зенит.

Ни единого дуновения ветерка, ни единого слова и миллионов уст! Каждый притаил дыхание, каждый точно старался задержать биение своего сердца. Все взор были прикованы к страшному жерлу колумбиады…

Один только Мерчизон не смотрел на нее. Он напряженно следил за стрелками своего хронометра.

До выстрела оставалось 40 секунд. Каждая из них стала казаться долгим «тяжелым промежутком».

На двадцатой секунде толпа дрогнула. Многим пришла в голову мысль, что и там, внутри завинченного снаряда над огромной взрывчатой массой пироксилина, отважные герои также считают эти страшные секунды…

Из толпы стали вырываться отдельные крики:

— Тридцать пять! Тридцать шесть! Тридцать семь Тридцать восемь! Тридцать девять! Сорок! Пли!!!

Мерчизон нажал кнопку электрического запала.

Страшный, невероятный звук! Невозможно передать его силу, его ужас — он покрыл бы самые страшные грозовые удары, даже грохот самого сильного вулканического извержения. Это было нечто неслыханное. Из недр земли взвился громадный сноп огня, точно из кратера вулкана. Земля дрогнула, почва приподнялась, и вряд ли кому из зрителей удалось в это мгновение заметить снаряд, победоносно прорезавший воздух.

Когда из колумбиады вместе с ядром вырвался чудовищный сноп пламени, он осветил всю Флориду, а в Стонзхиллской степи, на огромном расстоянии, ночь на мгновение превратилась в светлый день. Огненный столб — точнее огненный зонт — видели в Атлантическом океане и в Мексиканском заливе на расстоянии более полутораста километров. Многие капитаны судов занесли в свои путевые журналы появление огромного метеора. Выстрел колумбиады сопровождался настоящим сотрясением почвы по всей Флориде. Пироксилиновые газы, вырвавшиеся из жерла гигантской пушки, с необычайной силой поколебали нижние слои атмосферы, и этот искусственный ураган прошел колоссальным смерчем с быстротой, во много раз превышавшей скорость самого ярого циклона.

Ни единый зритель не удержался на ногах: дети, женщины, мужчины — все повалились наземь, как колосья, подкошенные бурей. Произошла невообразимая суматоха; многие получили серьезные ушибы. Мастон, который, вопреки благоразумию, вылез вперед, за назначенную для зрителей предельную черту, был отброшен на несколько метров и, пролетев, точно снаряд, через головы соседей, упал в толпу. Триста тысяч человек оставались несколько минут совершенно оглохшими, точно на них напал столбняк.

Воздушный ток, произведенный выстрелом колумбиады, мгновенно опрокинул хижины и мелкие постройки вокруг Стонзхилла, вырвал с корнем множество деревьев на десятки километров кругом, погнал железнодорожные поезда до Тампа и, обрушившись лавиною на этот город, повалил около сотни домов. В гавани столкнулись несколько судов и пошли ко дну; с десяток кораблей, стоявших на дальнем рейде, порвали свои якорные цепи, как бумажные нитки, после чего их сразу выбросило к берегу, на песок.

Опустошения распространились еще дальше по Флориде и не ограничились даже территорией Соединенных штатов. Искусственный вихрь, произведенный взрывом пироксилина и, вдобавок, усиленный действием западного ветра, пролетел над Атлантическим океаном километров на пятьсот от американского берега. Разразилась жестокая буря, не предвиденная и не предсказанная никакими обсерваториями. Ужасный смерч врасплох захватил несколько парусных судов, которые погибли раньше, чем успели убрать паруса. Между прочим, жертвой этой случайной бури сделался большой коммерческий корабль «Чайльд-Гарольд» из Ливерпуля. Эта прискорбная катастрофа вызвала сильнейшие нарекания со стороны Англии.

Наконец, чтобы не упустить ни одного из свидетельств об этой буре, нужно сказать, что спустя приблизительно полчаса после выстрела колумбиады туземцы Сиерра-Лионе и Гореи слышали в продолжение нескольких мгновений глухой шум: это был гул от последних раскатов звуковых волн, пронесшихся от Флориды до Западной Африки, через всю ширь Атлантического океана.

Впрочем, утверждение это основано лишь на рассказах немногих туземцев-негров.

Что же произошло во Флориде, на месте выстрела? После первой минуты замешательства толпа — и ушибленные, и оглохшие, и сваленные с ног, одним словом, миллионы зрителей — очнулась, и воздух задрожал от исступленных криков:

— Ура Ардану! Ура Барбикену! Ура Николю!

Затем к небу направились десятки тысяч биноклей, лорнетов, подзорных труб. Забыв прежние волнения, забыв об ушибах и ранах, зрители все помыслы обратили в небесное пространство, пытаясь найти черную точку, в которую должен был обратиться устремившийся вверх снаряд. Но все старания остались напрасными. Пришлось помириться с мыслью, что необходимо дожидаться телеграмм из Лонгспика.

Директор Кембриджской обсерватории Дж. Бельфаст был уже на своем посту, в Скалистых горах: ему, как астроному, известному своею опытностью и терпением, были поручены наблюдения над полетом снаряда. Но и он ничего не видел…

Произошло явление совершенно неожиданное, — хотя его, собственно говоря, можно было предвидеть, — помеха непреоборимая, исключавшая всякую возможность астрономических наблюдений над снарядом колумбиады.

Дело в том, что ясная в последние дни погода внезапно изменилась: все небо заволокли густые черные тучи. Да и могло ли быть иначе после такого ужасного смещения атмосферных слоев и внезапного рассеяния огромного количества газов и паров, произведенных взрывом полутораста тонн пироксилина? Равновесие атмосферы оказалось поколебленным до основания.

На другой день солнце взошло над горизонтом, покрытым тучами, словно тяжелой и непроницаемой завесой, которая разостлалась на огромное расстояние, захватив даже Скалистые горы. Это было несчастье, насмешка. Со всех концов Соединенных штатов поднялись сетования. Но природные законы были неустранимы: жители Земли сами возмутили атмосферу выстрелом колумбиады и теперь должны были терпеливо переносить последствия своего поступка.

Тщетно весь день поглядывали десятки тысяч людей на небо в надежде, что тучи разойдутся. Можно добавить, что стремления их были совершенно напрасны, так как и при чистом небе никто во Флориде даже в самую сильную трубу не увидел бы снаряда.

В самом деле, снаряд летел по направлению, которое он получил при выстреле ночью, а Земля, вследствие суточного вращения, была днем обращена к противоположной стороне неба.

Поэтому сведущие люди и астрономы ждали ночи. Наступила ночь, но Луна не показалась: разумеется, она в свое время взошла над горизонтом, но оставалась совершенно невидимой из-за густых, непроницаемых туч, — точно с умыслом пряталась она от взоров дерзких смертных, которые осмеливались в нее стрелять. Наблюдения были совершенно невозможны не только во Флориде, но и на всем громадном пространстве Северной Америки, и телеграмма с Лонгспика только подтвердила эту досадную помеху.

Однако, если опыт удался, отважные путешественники, покинувшие Землю 1 декабря в 10 часов 47 минут вечера, должны были долететь до Луны 5-го числа в полночь. Эта мысль утешала общественное мнение, и до 5 декабря публика сравнительно легко примирялась с невозможностью астрономических наблюдений; к тому же всякий, наконец, понял, что лишь в огромный телескоп Лонгспика можно было уловить снаряд во время его полета.

Уже 4 декабря, в ясную погоду, от восьми вечера до полуночи, можно было бы усмотреть снаряд, в виде черной точки, у блестящей поверхности Луны… Но небеса оставались попрежнему непроницаемыми, и американцы снова разъярились на Луну. Многие дошли до того, что осыпали ее бранью и проклятиями, — яркий пример непостоянства жителей Земли, которые только что перед этим так щедры были на восторженные похвалы Луне и на самые ласковые прозвища.

Достойнейший секретарь Пушечного клуба впал в совершенное отчаяние. Наконец он не вытерпел и поспешно отправился в Лонгспик. Мастон решил, что он должен сам производить наблюдения. Он не сомневался, что его друзья уже пролетели свой путь. Если бы путешествие не удалось, снаряд упал бы обратно на Землю — на какой-нибудь материк или остров, и об этом тотчас бы телеграфировали. Правда, снаряд мог упасть и в океан, который занимает три четверти земной поверхности, — упасть вдали от телеграфа и людей, — однако он, Мастон, ни на мгновенье не допускал такой мысли. Он верил в успех путешествия.

Настало 5 декабря. Погода оставалась прежней… Телеграф известил, что в Европе великолепное безоблачное небо и что все огромные телескопы Старого Света — трубы Гершеля, Росса, Фуко и прочие — неизменно направлены на земного спутника. Добавлялось еще, что на поверхности Луны ничего нового не усматривается. Оно и понятно: эти трубы были слишком слабы для того, чтобы заметить снаряд колумбиады.

6 декабря по всей Северной Америке — та же погода. Общественное нетерпение дошло до высшей точки напряжения. Начали придумывать самые бессмысленные планы, чтобы искусственным путем разогнать сгустившиеся в атмосфере пары.

7 декабря небо несколько изменилось, облака начали как будто расходиться. Американцы воспрянули духом, но не надолго — к вечеру тучи снова заволокли небо, и снова не было видно ни Луны, ни звезд.

Дело принимало тревожный, плохой оборот. Луна непрерывно шла на ущерб. Она была еще видима, но с каждым днем светлый диск ее уменьшался. Затем должно было наступить новолуние, когда земной спутник делается вообще невидимым ни в какие астрономические трубы. Короче говоря, только 3 января, в 12 часов 44 минуты дня, Луна могла представиться в таких же благоприятных условиях для наблюдений, в каких она была 1 декабря.

Газеты печатали все эти данные и прибавляли к ним тысячи различных соображений и догадок, не скрывая от американской публики, что ей придется вооружиться терпением, чтобы дождаться каких-либо известий о судьбе снаряда колумбиады.

8 декабря — небо попрежнему в облаках. 9-го показалось было Солнце, но несколько минут спустя, точно издеваясь над гражданами Соединенных штатов, снова спряталось за густыми тучами. Его проводили криками и бранью.

10 декабря — снова без перемен. Достойнейший Мастон — уже на Лонгспике — чуть не сходил с ума от горя. Друзья стали сильно побаиваться за его мозг, который, как до тех пор казалось, хорошо сохранялся в его искусственном гуттаперчевом черепе.

Но 11-го числа разразился один из тех ужасных ураганов, которые свойственны тропическим странам. Сильнейшим восточным ветром разогнало тучи, скопившиеся над большей частью Соединенных штатов, и к вечеру, среди созвездий неба, величественно взошло светило ночи, но уже с ущербом, в половину его диска.

В эту же ночь пролетело по всем Соединенным штатам давно желанное известие из Лонгспика, а затем оно перебросилось по трансатлантическому кабелю и телеграфным проволокам во все культурные центры земного шара.

Известие это поразило общественное мнение, точно молния.

Снаряд колумбиады был, наконец, замечен благодаря колоссальной трубе Лонгспика.

Вот текст подробного сообщения директора Кембриджской обсерватории. В нем дано научное заключение о результате изумительного опыта Пушечного клуба.

Мишель Ардан, Барбикен и Николь распростились со своими земными приятелями ровно в десять часов. Две собаки, которые предназначались для разведения собачьей породы на Луне, уже сидели в снаряде.

Путешественники остановились у отверстия огромной чугунной трубы, и их спустили посредством крана до верхушки снаряда.

Отсюда они пробрались в свой алюминиевый вагон. Веревки и блоки тотчас же были вытянуты наружу, и жерло колумбиады освободилось от всех лесов.

Очутившись с товарищами в снаряде, Николь немедленно принялся закрывать его отверстие крепкой металлической крышкой, которая придерживалась изнутри нажимными винтами; другие плотно пригнанные крышки закрывали собой толстые выпуклые стекла иллюминаторов.

Путешественники герметически закупорились в своей металлической тюрьме и погрузились в глубочайший мрак.

— Ну, дорогие приятели, — сказал Ардан, — теперь вы, пожалуйста, не церемоньтесь и будьте, как дома. Я отлично хозяйничаю. Прежде всего, надо как можно удобнее и уютнее расположиться в нашей новой квартире. Я нахожу, что у нас темновато. Но ведь недаром изобретен газ. Воспользуемся благодетельным изобретением!

С этими словами беззаботный француз чиркнул спичкой о подошву своего сапога; [30] огонек вспыхнул, и он поднес его к рожку, где находился светильный газ.

Газ загорелся.

Снаряд осветился, и пассажиры увидели комфортабельную комнатку с красивыми бархатными обоями и круглыми диванами.

Все предметы, которые тут находились, — оружие, посуда, инструменты, — были плотно пригнаны к устроенным для них местам и переложены ватой, так что могли выдержать самое сильное сотрясение.

Мишель Ардан тщательно все осмотрел и объявил, что очень доволен своим новым помещением.

— Правда, это тюрьма, — сказал он, — но тюрьма подвижная, путешествующая, и если бы еще мне можно было глядеть в окошко, так я, пожалуй, охотно бы согласился хоть сто лет носиться таким манером в мировом пространстве. Заключи кто-нибудь со мной такое условие, я подмахнул бы контракт без всяких сомнений и колебаний… Право! Ты чего усмехаешься, Барбикен, а? Ты, может, думаешь, что этот снаряд будет нашим гробом? Ну, что ж! Гробом, так гробом!

Между тем Барбикен и Николь оканчивали последние приготовления.

Хронометр Николя показывал двадцать минут одиннадцатого.

Он был поставлен по хронометру инженера Мерчизона. Барбикен посмотрел на него и сказал:

— Товарищи, теперь точно двадцать минут одиннадцатого. В 10 часов 46 минут 40 секунд Мерчизон пустит электрический ток по проволоке, которая соединяется с зарядом колумбиады. Значит, нам остается пробыть на Земле всего-навсего 26 минут.

— 26 минут 40 секунд, — заметил точный и аккуратный Николь.

— Что ж, разве этого мало? — вскрикнул беззаботно Ардан. — В 26 минут можно наделать пропасть дел. Можно не только обсудить самые важные нравственные и политические вопросы, но даже и решить их. Если 26 минут употребить дельно, так они стоят 26 лет. Что минуты! Несколько секунд Паскаля или Ньютона не в пример важнее целой жизни бесполезной толпы глупцов и тунеядцев. Гораздо важнее, полезнее, дороже…

— Ну, и что ж из этого следует? — спросил Барбикен.

— Следует только то, что нам остается пробыть на Земле целых 26 минут.

— Теперь только 24, — поправил Николь.

— Изволь, только 24, мой дражайший капитан, — 24 минуты, в которые можно бы отлично обсудить…

— Мишель, — перебил его Барбикен, — у нас будет довольно досуга для всевозможных обсуждений во время перелета, а теперь лучше бы позаняться отъездом.

— Разве не все готово?

— Разумеется, все готово, но необходимо принять еще некоторые меры предосторожности, чтобы ослабить, насколько возможно, первый толчок.

— Да разве ты забыл про свою воду между перегородками? Ее упругость предохранит нас от всякого толчка.

— Надеюсь, что предохранит, Мишель, — мягко и кротко отвечал ему Барбикен. — Надеюсь, но неуверен…

— Что? Не уверен? Каков гусь! Ах, затейник! Он «надеется»! Он «не уверен»! И это он дожидался, пока нас закупорят, чтобы порадовать такой весточкой! Я требую, чтобы меня сейчас же выпустили из этой западни!

— Да как же теперь тебя выпустить? — спросил Барбикен.

— Правда, теперь, конечно, трудновато. Мы в вагоне, и через 24 минуты свистнет кондуктор.

— Через двадцать, — поправил Николь. Несколько мгновений путешественники глядели друг на друга; затем осмотрели все находившиеся при них вещи.

— Все как следует, — сказал Барбикен, — все на своем месте. Ну, теперь надо решить, как бы получше разместиться, чтобы легче выдержать толчок от выстрела. Какое положение выгоднее принять? Прежде всего надо принять меры, чтобы кровь не слишком сильно ударила в голову.

— Совершенно основательно и справедливо сказано, — заметил Николь.

— Так станем вверх ногами, как клоуны в цирке. Так будет отлично! — вскрикнул Ардан.

И он уже совсем приготовился опрокинуться на голову.

— Нет, нет, — возразил Барбикен, — лучше всего ляжем на бок. Лежа на боку, мы легче вынесем толчок. Заметьте, что в тот момент, когда снаряд полетит, будем ли мы внутри снаряда или перед снарядом, это почти одно и то же.

— Если это почти одно и то же, то я совершенно спокоен, — сказал Мишель Ардан.

— А вы, Николь, одобряете мою мысль? — спросил Барбикен.

Что же произошло? Каков был удар? Помогли ли пружины, тюфяки, водяные подушки?

Удалось ли остроумным строителям победить страшное сотрясение от выстрела?

Вот вопросы, которые занимали и волновали миллионы свидетелей потрясающего выстрела.

Все почти забыли теперь цель путешествия и думали только о путешественниках. Много бы дал каждый, чтобы бросить хотя бы один взгляд во внутренность снаряда.

Что увидали бы они там?

Да ровно ничего.

В снаряде царствовал глубочайший мрак. Но цилиндро-конические стенки как нельзя лучше устояли: ни трещинки, ни выбоинки.

Диковинный снаряд ничуть не испортился от чудовищного взрыва, не рассыпался, как опасались некоторые, дождем из алюминия.

Внутри не произошло почти никакого беспорядка. Некоторые предметы только сильно кинуло кверху, но самые важные нисколько не пострадали.

На полу лежали без движения три тела.

Дышали ли еще Барбикен, Николь и Ардан? Или снаряд обратился в металлическую гробницу и нес в пространство три трупа?

Прошло несколько минут. Но вот одно тело подвинулось; руки зашевелились, голова приподнялась. Ардан стал на колени, ощупал себя, произнес громкое «ух!» и сказал:

— Мишель Ардан в целости. Посмотрим, что с другими.

Он провел несколько раз рукой по лбу и, потирая виски, крикнул:

— Николь! Барбикен!

Он со страхом ждал, будет ли ответ. Ответа не было.

Не только ответа, — ни единого вздоха.

Он позвал вторично.

Опять ни единого звука.

— Чорт побери, — проговорил Ардан, — они словно с пятого этажа вниз головой хватились! Ба! — прибавил он с обычной непоколебимой уверенностью. -Если француз мог стать на колени, так уж американцы наверное вскочат на ноги! Осмотримся хорошенько и сообразим все поосновательней!

Ардан чувствовал, что жизнь быстро к нему возвращается; кровь успокаивалась и снова совершала свое обычное обращение. Он сделал еще несколько усилий, и ему удалось сохранить равновесие.

Он поднялся на ноги, вынул из кармана спичку, добыл огонь и зажег газ.

Газовик не был поврежден, газ не вылетел.

Впрочем, Ардан знал это и прежде, потому что если бы вылетел газ, то, во-первых, чувствовался бы его запах, а во-вторых, невозможно было бы безнаказанно водить зажженной спичкой в замкнутом пространстве, наполненном газом.

Соединясь с воздухом, газ произвел бы легко воспламеняющуюся смесь, и, очень может быть, взрыв закончил бы то, что начало сотрясение.

Как только ядро осветилось, Ардан наклонился над своими товарищами.

Они лежали друг на друге и казались совершенно безжизненными. Николь лежал сверху, Барбикен внизу.

Ардан приподнял капитана, прислонил его к дивану и принялся растирать изо всей мочи.

Искусное и усердное растирание привело Николя в чувство.

Он открыл глаза, а как только открыл глаза, к нему тотчас возвратились и хладнокровие и спокойствие.

Он схватил Ардана за руку, пожал ее и, осматриваясь кругом, спросил:

— А Барбикен?

— Всякому свой черед, — отвечал Ардан. — Я начал с тебя, потому что ты лежал наверху, а вот теперь примемся за Барбикена.

Они вместе приподняли председателя Пушечного клуба и положили его на диван.

Барбикен, по-видимому, пострадал больше своих товарищей. Он был в крови.

Но, к счастью, оказалось, что кровотечение не опасно и происходило от царапины на плече.

Николь тотчас тщательно обмыл и перевязал эту царапину.

Несмотря, однако, на уход за ним, Барбикен долго не приходил в чувство.

— Он дышит, — сказал Николь, прикладывая руку к груди Барбикена.

— Да, — отвечал Ардан, — дышит, как человек, который имел некоторую привычку к этому ежедневному процессу. Три его, три — авось, очнется!

И оба так усердно принялись тереть, что Барбикен, наконец, очнулся.

Он открыл глаза, приподнялся и сразу же спросил:

— А что, Николь, мы летим?

Николь и Ардан переглянулись.

Они совсем позабыли о выстреле. Они заботились пока не о вагоне, а о путешественниках.

— А что же, в самом деле, с нами творится?- спросил Ардан. — Летим мы?

— Или лежим спокойно на почве Флориды? — сказал Николь.

— Или на дне Мексиканского залива? — прибавил Ардан.

— Это еще что такое? Что за выдумки! — крикнул Барбикен.

Обе догадки, высказанные товарищами, тотчас же возвратили ему сознание.

Как бы там ни было, но пока еще невозможно было сказать что-нибудь достоверное относительно состояния снаряда. Кажущаяся неподвижность и отсутствие какого бы то ни было сообщения с внешним миром не позволяли решить этот вопрос.

Может статься, снаряд летит в пространстве, но, может быть, поднявшись на короткое время вверх, он упал на землю или в Мексиканский залив?… Принимая во внимание незначительную ширину Флоридского полуострова, можно было считать падение в Мексиканский залив более вероятным.

Дело было нешуточное, и задача чрезвычайно интересная. Надо было разрешить ее как можно скорее.

Барбикен, преодолевая усилием воли телесную слабость, поднялся на ноги и начал внимательно прислушиваться. Извне — глубочайшее безмолвие. Стены были так толсты, что не пропускали никакого звука.

Но одно обстоятельство чрезвычайно поразило Барбикена: это то, что температура внутри снаряда была необычайно высока.

Барбикен вынул из футляра термометр: он показывал 45° по Цельсию!

— Мы летим, — воскликнул Барбикен, — мы летим! Этот удушающий жар исходит от стенок снаряда! Он порожден трением ядра об атмосферные слои. Скоро он ослабнет, потому что мы несемся уже в пустоте. Теперь мы едва не задыхаемся от жары, а потом нам придется терпеть страшнейший холод.

— Как же так? — спросил Ардан. — По-твоему, Барбикен, мы уже, значит, за пределами земной атмосферы?

— Несомненно, Мишель, несомненно. Ты только выслушай. Теперь пятьдесят пять минут одиннадцатого. Мы вылетели восемь минут назад. Так?

— Так.

— Если бы скорость нашего полета не уменьшилась от трения ядра о воздух, нам было бы достаточно 16 секунд, чтобы перелететь тот слой земной атмосферы, который может оказывать сколько-нибудь значительное сопротивление нашему снаряду.

— Так точно, — подтвердил Николь, — но насколько, полагаете вы, уменьшилась наша начальная скорость от этого трения?

— На одну треть, Николь, — отвечал Барбикен. — Правда, это очень значительное уменьшение, но таким оно выходило по моим вычислениям. Следовательно, если начальная скорость снаряда была 11 тысяч метров, то по выходе из атмосферы эта скорость должна была уменьшиться до 7 332 метров. Мы уже пролетели теперь атмосферу…

— И приятель Николь уже проиграл оба пари, — перебил Ардан:- четыре тысячи долларов за то, что колумбиаду не разорвало, и пять тысяч долларов за то, что снаряд поднялся выше шести миль. Ну-ка, Николь, раскошеливайся.

— Сначала проверим, точно ли я проиграл, — отвечал Николь, — а потом и раскошелимся. Я не спорю, весьма возможно, что предположения и заключения Барбикена совершенно верны и что я проиграл девять тысяч долларов. Но мне приходит в голову другое предположение, которое могло бы уничтожить самое пари.

— Какое же это? Какое?

— А такое, что по той или по другой причине искра не попала в пироксилин и мы не полетели, а сидим преспокойно в пушке.

— Ну, капитан, такое-то «ученое предположение» я вам хоть сейчас придумаю! Я думал, что вправду «ученое»! Сидим на одном месте! Это мне очень нравится! Ну, а толчок-то, который нам чуть навеки не отшиб память, вы как его объясните, а? Как объясните вы собственный обморок? Как объясните рану на плече Барбикена?

— Все это я знаю, Мишель, все это я знаю, но позволь… еще одно слово…

— Слушаю, капитан.

— Ты слышал выстрел? Ведь звук выстрела должен быть ужасен. Ты его слышал?

— Нет, — отвечал Ардан, — нет, я не слыхал выстрела.

— А вы, Барбикен?

— Я тоже не слыхал.

— Вы тоже не слыхали? Странно!

— В самом деле странно, — прошептал председатель. — Отчего же мы не слыхали выстрела?

Приятели в недоумении глядели друг на друга.

Действительно, здесь они столкнулись с необъяснимым явлением. Снаряд полетел; значит, был и выстрел, — да еще какой!

— Погоди, — сказал Барбикен, — осмотримся, где мы. Откроем-ка ставни.

Эта операция была очень проста, и ее тотчас же выполнили. Гайки, которые сдерживали болты на внешних пластинах правого окна, уступили давлению ключа; болты были выдвинуты наружу, а металлические пробки, обделанные в каучук, быстро заткнули отверстия, в которые болты проходили. Наружная пластина тотчас же опустилась на шарнире и обнажила вставленное в раму выпуклое стекло.

Такое же окно находилось на другой стороне снаряда.

Третье было устроено в куполе, четвертое — посреди самого дна.

Небо можно было наблюдать через боковые рамы в двух противоположных направлениях, а Землю и Луну- через верхнее и нижнее отверстия.

Барбикен с товарищами кинулись к окну.

В окно не проникало ни малейшего луча света. Снаряд был окружен глубочайшим, полнейшим мраком.

— Нет, товарищи, нет, мы не упали на Землю! — вскричал Барбикен. — Нет, мы не на дне Мексиканского залива! Мы несемся в пространстве! Смотрите, смотрите! Видите, звезды мерцают среди ночи? Замечаете мрак между Землей и нами?

— Ура! Ура! — крикнули Николь и Ардан.

Густой мрак действительно мог свидетельствовать, что ядро улетело от Земли, потому что земная поверхность в данную минуту была ярко освещена лунным светом, и, значит, путешественники видели бы Луну, если бы оставались на Земле.

Невозможно было больше сомневаться. Отважные смельчаки улетели с Земли.

— Я проиграл, — сказал Николь.

— С чем имею честь поздравить! — сказал Ардан.

— Получите девять тысяч долларов, — сказал капитан и вынул из кармана банковые билеты.

— Желаете расписку в получении? — спросил Барбикен, принимая деньги.

— Если вас не затруднит, — ответил Николь. — Аккуратность в делах всегда похвальна.

Барбикен серьезно и флегматично вынул записную книжку, вырвал из нее чистый листок, настрочил карандашом расписку по всем правилам и вручил ее Николю, который тщательно уложил ее в свой портфель.

Ардан снял фуражку и отвесил товарищам безмолвный поклон. Такой формализм в подобные минуты положительно сковал ему уста. Ардан отроду не видел ничего более «американского»…

Окончив деловые формальности, Барбикен и Николь снова подошли к окну и принялись разглядывать созвездия.

На черном фоне неба звезды выделялись яркими точками, но Луны с этой стороны нельзя было видеть, потому что, двигаясь с востока на запад, она мало-помалу приближалась к зениту.

— Где же Луна? — спросил Ардан. — Уж не хочет ли она от нас дать тягу?

— Успокойся, успокойся, — ответил Барбикен. — Наше будущее жилище на своем месте, но с этой стороны мы не можем его видеть. Откроем другое боковое окно.

Барбикен уже двинулся было к противоположному ставню, как вдруг приближение какого-то блестящего предмета обратило на себя его внимание.

Это был громадный шар, — такой громадный, что его колоссальных размеров нельзя было определить.

Поверхность шара, обращенная к Земле, была ярко освещена. Его можно было принять за маленькую Луну. Он двигался с необычайной быстротой и описывал, по-видимому, вокруг Земли линию, которая перерезывала путь летевшего ядра. Поступательное движение этого тела дополнялось вращением его вокруг оси; значит, оно в своем движении ничем не отличалось от других небесных тел, движущихся в пространстве.

— Это что такое? Это что такое? — воскликнул Мишель Ардан. — Другой снаряд?

Барбикен не ответил. Появление этого громадного тела удивило его и встревожило. Возможна ведь была встреча, грозившая гибелью, — столкновение низвергло бы снаряд на Землю.

Барбикен очень быстро понял эту опасность.

Ардан и Николь безмолвно глядели в пространство.

Шар, приближаясь, все увеличивался. Вследствие оптического обмана казалось, что снаряд стремится прямо к нему.

— Да что это? — воскликнул Мишель Ардан. — Поезда сию минуту столкнутся!

Инстинктивно путешественники подались назад. Ужас их был несказанный, но продолжался недолго. Небесное тело пролетело от них в нескольких стах метрах и исчезло; его поверхность вдруг слилась с глубоким мраком пространства.

— Скатертью дорога! — проговорил Мишель Ардан, с видимым удовольствием вздыхая полною грудью. — Что же это, неужто и на небе нет достаточно простора, чтобы можно было без риска гулять здесь в маленьком снаряде? Кто знает, что это за неугомонный шар, который чуть с нами не столкнулся?

— Я знаю, — сказал Барбикен.

— Чорт побери! Ты все на свете знаешь!

— Это болид, [31] но болид громадный, который удерживается притяжением Земли в качестве ее спутника.

— Неужто? Стало быть, у Земли две луны?

— Да, Мишель, две луны, хотя обыкновенно и полагают, что Луна только одна. Но вторая луна так мала и движение ее до того быстро, что жители Земли ее видеть не могут. Однако французский астроном Пти [32] мог определить существование второго спутника. По его наблюдениям, этот болид совершает свое обращение вокруг земли с громадной скоростью — всего в 3 часа 20 минут.

— Существование этого спутника признают все астрономы? — спросил Николь.

— Нет, не все, — отвечал Барбикен, — но если бы он им встретился, как вот теперь нам, они перестали бы сомневаться в его существовании. Знаете, что я думаю?

— Что?

— Что этот болид, который, разумеется, погубил бы нас, если бы столкнулся со снарядом, даст теперь возможность определить наше положение в пространстве.

— Как же это так? — спросил Ардан.

— Расстояние его от Земли известно, и в этом пункте, где мы встретили его, мы были на 8140 километров над поверхностью земного шара.

— Ой-ой-ой! — вскрикнул Ардан. — Перед такой быстротой наши курьерские поезда — просто букашки.

— Да, за нами теперь трудненько угнаться, — сказал Николь и посмотрел на свой хронометр.

— Теперь 11 часов, — прибавил он. — Мы расстались с Америкой только 13 минут назад.

— Всего только тринадцать? — спросил Барбикен.

— Да, тринадцать, — подтвердил Николь. — Значит, не изменись наша начальная скорость, мы делали бы 40 тысяч километров в час.

— Всё это прекрасно, слов нет, — сказал Барбикен, — но отчего мы не слыхали выстрела колумбиады?

На это никто не сумел ответить, и разговор прекратился.

Барбикен принялся ощупывать и опускать ставень второго бокового окна.

Эта операция удалась ему как нельзя лучше; в открытое окно полился потоком лунный свет и ярко озарил внутренность снаряда.

Экономный Николь тотчас же поспешил погасить газ, который к тому же при лунном освещении только мешал наблюдению межпланетных пространств.

Лунный диск сиял с поразительной яркостью.

Лучи, которые уже не задерживались туманной атмосферой земного шара, струились сквозь окно и наполняли внутренность снаряда серебристыми отблесками. Черный цвет неба удваивал яркость Луны, и она в этой пустоте, не рассеивавшей света, не затмевала соседних звезд. Небо здесь представляло совершенно особенное, невообразимое для земного жителя зрелище.

Горы, равнины, все очертания спутника представлялись глазам ничуть не крупнее, чем с какого угодно пункта Земли, но в пустом пространстве свет его разливался с изумительной, необычайной ясностью. Диск сверкал, точно платиновое зеркало.

О Земле уж не было помину: Земля исчезла. Капитан Николь первый вспомнил об исчезнувшей родине.

— Да, да! — вскрикнул Ардан, -Теперь Земля исчезает, и следует кинуть ей в благодарность за все ее блага последний взгляд. Посмотрим на Землю!

Барбикен охотно согласился исполнить желание товарища и начал проворно очищать окно в дне снаряда, откуда можно было наблюдать Землю.

Подвижный диск, на котором они при взлете снаряда лежали и который был движением притиснут к самому дну, разобрали не без труда. Части его бережно расставили вдоль стенок, — они могли еще понадобиться.

Наконец, в нижней части снаряда отыскали окно с чрезвычайно толстым стеклом. Мишель Ардан стал перед этим окном на колени.

Окно было темное, точно матовое.

— Ну, что же? Ну, где же? — вскрикнул он. — Где Земля?

— Земля? — сказал Барбикен. — Да вот Земля!

— Это? Вот эта узенькая полоска? Этот серебристый серпик?

— Разумеется, Мишель. Этот серп тоже скоро исчезнет, и тогда на некоторое время Земля погрузится в непроницаемую тень. Будет «новоземелие».

— Так вот она, Земля! Вот Земля! — повторял Ардан, глядя во все глаза на скромную полоску родной планеты.

Объяснения Барбикена были правильны. Земля входила в свою последнюю фазу.

Свет ее серпа был несколько синеват от густой атмосферной оболочки и не так ярок, как обычный серп Луны, но размеры его казались несравненно значительнее; он представлялся каким-то громадным, растянутым по небу луком. Некоторые пункты, особенно в его вогнутой части, были ярко освещены и свидетельствовали о существовании высоких гор; все эти ярко освещенные пункты по временам исчезали под густыми пятнами, каких никогда не замечается на поверхности лунного диска. То были расположенные вокруг земного шара кольца облаков.

Впрочем, можно было видеть весь контур земного шара. Благодаря отблеску от Луны полный диск Земли вырисовывался довольно ясно, хотя и не так, как обыкновенно виден диск Луны, не освещенный Солнцем.

Путешественники усердно пытались пронизать глазами глубокий мрак пространства, как вдруг перед ними рассыпался сверкающий букет падающих звезд. Сотни болидов, воспламеняясь от соприкосновения с атмосферой, прорезывали темноту блестящими огненными линиями и испещряли пепельную часть земного диска своим сверкающим светом.

Мишель Ардан, оставляя в стороне научные объяснения, утешал себя мыслью, что родимая Земля ласково напутствует своих детей звездными фейерверками.

Земной шар, где они оставили все, что было им мило и дорого, представлялся теперь им убегающим в темное пространство серпом.

Три товарища молча смотрели вдаль.

А снаряд все несся и несся, хотя и с постепенно уменьшающейся скоростью.

Спустя некоторое время путешественников начала одолевать сонливость. Вслед за возбужденным состоянием, в котором они находились последние часы на Земле, неизбежно должна была последовать усталость.

— Просто с ног валит! — проговорил Ардан. — Ну, что ж, делать нечего! Спать, так спать.

Они улеглись на матрацах, и вскоре все трое погрузились в глубочайший сон.

Но не проспали они и четверти часа, как вдруг Барбикен вскочил и начал будить товарищей.

— Нашел! Знаю! Нашел! — кричал он.

— Что нашел? Что? — спросил Мишель Ардан, подпрыгивая на матраце.

— Причину, почему мы не слыхали выстрела колумбиады!

— Какая же причина? — спросил Николь.

— Снаряд летит быстрее звука! Мы перегнали звук выстрела! [33]

Тотчас же после этого интересного сообщения Барбикен и его оба товарища снова уснули.

Да и где, скажите, можно было, отыскать более тихое и спокойное место для сна и отдыха? На Земле все городские дома, все сельские хижины все-таки более или менее ощущают сотрясения, какие только возможны на поверхности земного шара. На море корабль носится на волнах, и его беспрерывно сотрясает и колеблет. В воздухе аэростат постоянно качается на атмосферных слоях различной плотности.

Только этот снаряд, летевший в абсолютной пустоте, среди полного безмолвия, мог предоставить своим обитателям полнейшее спокойствие.

Сон наших путешественников длился бы, может быть, бесконечно, если бы внезапный шум не пробудил их в семь часов утра 2 декабря, ровно через восемь часов после их отлета.

— Что это? Лай? — спросил Мишель Ардан, протирая глаза. — Это наши собаки!

— Они, верно, проголодались, — заметил Николь.

— Пора проголодаться! Мы про них совсем забыли.

— Где же они? — спросил Барбикен.

Все трое принялись за розыски и одну собаку нашли под диваном.

Первоначальный толчок так ошеломил ее, что она лежала в углу до тех пор, пока голод не заставил ее залаять.

Кроткая Диана, уступая убедительнейшим просьбам, застенчиво выползала из своего убежища. Ардан манил ее самыми нежными словами.

— Дианочка, Диана, милочка!- говорил он. — Поди сюда, мое сокровище! Поди, мое милое дитя, моя прелесть! Поди сюда, о ты, чья судьба будет отмечена в летописях! Поди сюда, Дианочка, поди же сюда, моя радость!

Диана уступила льстивым речам и с жалобным воем вылезла из-под дивана.

— Диана налицо, — сказал Барбикен, — но где же Спутник?

— Спутник? — повторил Ардан. — И Спутник, верно, недалеко. Он тоже куда-нибудь забился! Спутник, сюда! Спутник! Спутник!

Но Спутник не показывался, а Диана продолжала жалобно выть.

Диану осмотрели, нашли, что она не ранена и не ушиблена, и угостили превкусным пирожком, что сразу прекратило ее жалобный вой.

Долго шарили, пока, наконец, отыскали Спутника. Он лежал в верхнем отделении снаряда, куда его подбросило при толчке. Бедный пес сильно расшибся и был в очень жалком состоянии.

— Экое горе! — воскликнул Мишель Ардан. — Вот тебе и акклиматизация…

Спутника бережно спустили вниз.

Головой он ударился о свод снаряда и, казалось, вряд ли мог поправиться после такого удара.

Раненого уложили на подушку и тут он свободно вздохнул.

— Бедный Спутник! Друг ты мой милый! — причитал Ардан. — На нас лежит ответственность за твою жизнь, голубчик! Да пусть лучше у меня отвалится правая рука, чем пропадет хоть одна лапка у моего сокровища, Спутника!

Он дал воды разбитому животному. Собака жадно стала лакать.

Затем любознательные путешественники снова принялись за наблюдения над Землей и Луной.

Земля уже представлялась им теперь в виде пепельного круга, который окаймлялся еще более узким серпом, чем накануне; но в сравнении с Луной, обращавшейся все более и более в полный круг, размер серпа все еще казался огромным.

— Экая досада, что мы не отправились в минуту полноземелия, то есть когда наш земной шар был как раз против Солнца, — сказал Ардан.

— Почему досадно? — спросил Николь.

— Да мы бы тогда увидели все наши моря и материки в новом свете. Моря сверкали бы, отражая солнечные лучи, а материки темнели бы так, как их изображают на некоторых географических картах. Мне хотелось бы видеть именно те части Земли, на которые никогда еще не падал взор человеческий.

— Разумеется, это интересно! — сказал Барбикен. — Но если бы Земля была «полная», то Луна находилась бы в периоде новолуния. Другими словами, она была бы невидима в солнечных лучах. Я полагаю, что для нас выгоднее видеть ту цель, к которой мы стремимся, чем ту точку, от которой мы отправились.

— Вы совершенно правы, Барбикен, — ответил Николь. — К тому же заметьте, что когда мы доберемся до Луны, то в долгие лунные ночи вдоволь успеем наглядеться на земной шар, где кишат наши ближние.

— Наши ближние! — сказал Мишель Ардан. — Они теперь такие же нам ближние, как селениты. Мы теперь, друг любезный, живем в особом мире, который населен только одними нами, — в снаряде. Я — ближний Барбикена, а Барбикен — ближний Николя. Над нами и вне нас человечество оканчивается; мы — единственное население этого мирка, до той самой минуты, пока не обратимся в селенитов.

— Почти через 88 часов, — сказал Николь.

— То есть? — переспросил Мишель Ардан.

— То есть теперь половина девятого, — отвечал Николь.

— Половина девятого? Я не вижу, почему бы нам не позавтракать.

Действительно, желудки жителей новой планеты довольно настоятельно требовали должного подкрепления.

Мишель Ардан, в качестве француза, объявил себя поваром и главным распорядителем по съестной части. Товарищи охотно уступили ему эту почетную должность.

Ночь прошла без всяких приключений. Собственно говоря, слово «ночь» не имело здесь своего обычного, «земного» смысла, ибо снаряд нисколько не изменил своего положения относительно Солнца. Считая время астрономически, в нижнем окне снаряда был день, в верхнем — ночь. Поэтому впоследствии, когда в рассказе придется употреблять слова «день» и «ночь», нужно понимать их как термины, означающие время от восхода до захода и от захода до восхода Солнца на Земле.

Ничто не нарушало глубокого сна наших путешественников, так как их жилище, несмотря на громадную скорость движения, казалось совершенно неподвижным. Никакое сотрясение не обнаруживало его движения в пространстве.

Движение, с какой бы скоростью оно ни совершалось, не производит никакого впечатления на человека, когда человек движется вместе со всеми окружающими его предметами. Кому из нас приходилось, например, замечать движение Земли, а ведь она движется, да еще, как! — со скоростью более 100 тысяч километров в час.

Барбикен и оба его товарища, спокойно разместившиеся на своих матрацах, вовсе не чувствовали движения снаряда и спали непробудным сном.

Мишель Ардан первый очутился на ногах. Когда он вскарабкался наверх и стал запирать один из своих таинственных ящиков, вдруг кто-то прокричал по-петушиному.

Николь и Барбикен проснулись.

— Петух! — вскрикнул Николь.

— Успокойтесь, друзья мои! — с живостью ответил Мишель. — Это мне захотелось вас потешить деревенской музыкой.

И, сказавши это, он еще раз прокукарекал с таким эффектом, что любой петух мог бы ему позавидовать. Американцы разразились громким смехом.

— Необычайный талант, — сказал Николь, искоса поглядывая на мнимого петуха.

— Да, — ответил Мишель, — это совсем по-нашему! У нас даже в лучшем обществе кричат иногда по-петушиному.

Затем, желая свести разговор на другую тему, он сказал:

— А знаешь, Барбикен, что мне чудилось всю эту ночь?

— Нет. А что?

— Я думал все про наших кембриджских друзей. Ты, конечно, уже заметил, что я удивительно слаб в математике. И вот — я никак не могу себе представить, как ученые из обсерватории рассчитали скорость, которую нужно сообщить снаряду, чтобы он мог долететь до Луны.

— То есть не до Луны, — перебил Барбикен, — а до того места в пространстве, где земное и лунное притяжения одинаковы, потому что уже с этого места, которое находится почти на девяти десятых всего расстояния, снаряд полетит на Луну сам собой, вследствие собственной тяжести.

— Ну да, — сказал Мишель. — Но скажи, как они вычислили эту скорость?

— Это вовсе не так трудно, как ты думаешь.

— А ты сумел бы сделать это вычисление?

— Разумеется. Мы с Николем вычислили бы это и сами, если бы другим не вздумалось избавить нас от этого труда.

— А мне кажется, что я скорее отдал бы голову на отсечение, чем взялся за разрешение такой мудреной задачи.

— Ну, надеюсь, ты не сказал бы этого, если бы знал алгебру.

— А! Узнаю вас, иксоедов! Вы думаете: сказали «алгебра» и этим все объяснили?

— Мишель, — сказал Барбикен, — надеюсь, ты не станешь отрицать, что нельзя ковать без молота или пахать без плуга?

— Согласен.

— Так знай же, что алгебра — такая же штука, как соха или плуг, — разумеется, для тех, кто умеет с нею обращаться.

— Так ли?

— Говорю тебе совершенно серьезно.

— И можешь это доказать на деле? Сейчас?

— Разумеется.

— И покажешь мне, как вычислить ту скорость, с какой нас вышвырнуло из колумбиады?

— Вот листок бумаги и карандаш, я сейчас припомню и напишу тебе эту формулу.

Сказавши это, Барбикен принялся за работу. Николь все это время смотрел через окно на необозримое пространство. Мишель занялся приготовлением завтрака.

Действительно, не прошло и пяти минут, как Барбикен вручил Ардану свою бумажку, исписанную вычислениями, а в конце стояла формула:

— Мне бы очень хотелось понять сию премудрость, — сказал Мишель. — Десять лет жизни отдал бы, только бы уразуметь это!

— Я сейчас объясню тебе значение каждой буквы в этой формуле, — сказал Барбикен, обращаясь к своему несведущему товарищу. — Надеюсь, после этого ты все поймешь.

— Ладно, начинай! — ответил Мишель с видом человека, решающегося на самое отчаянное дело.

— Через d обозначено расстояние между центрами Земли и Луны, — сказал Барбикен. — Заметь, что при вычислении притяжения двух тел необходимо брать расстояние между их центрами.

— Согласен!

— r — это земной радиус.

— Радиус. Положим…

— m — масса Земли, а m' — масса Луны. Эти величины вошли в формулу потому, что притяжение тел пропорционально их массам.

— Понимаю.

— g — ускорение тела, свободно падающего близ поверхности Земли. Ясно ли это?

— Как хрусталь! — ответил Мишель.

— Буквой х я обозначил то постоянно возрастающее расстояние, которое отделяет нас от центра Земли, а V- это скорость, с какой летит снаряд на этом расстоянии.

— Очень хорошо!

— Наконец, ту скорость, какую снаряд получит по выходе из пределов атмосферы, обозначу через V нулевое.

— Именно, — сказал Николь, — для этого-то места и нужно вычислить скорость, ибо известно, что начальная скорость, с которой мы вылетели из колумбиады, в полтора раза больше той скорости, которая осталась у снаряда при выходе из атмосферы.

— Ну, это выше моего разумения, — возразил Мишель.

— Но ведь это так просто! — воскликнул Барбикен.

— Просто, да не для меня! — ответил Мишель.

— Иначе говоря, когда мы вышли за пределы атмосферы, наша начальная скорость убавилась на одну треть.

— Почему так много?

— Да, любезный друг, от сопротивления воздуха: трение о воздух, понимаешь? Ведь ты согласен, что, чем быстрее движется снаряд, тем большее сопротивление оказывает ему атмосфера?

— Это понятно, — сказал Мишель, — я с тобой согласен, но все эти V нулевые и V нулевые в квадрате отскакивают от моей неученой башки, как от стены горох…

— Погоди, любезный, — сказал Барбикен, — мы в эту формулу вставим числовые значения, соответствующие каждой букве.

— Ладно, делайте, что хотите!… — с отчаянием воскликнул Мишель.

— В этой формуле, — продолжал Барбикен, — есть величины известные, а есть и такие, которые придется еще вычислить.

— Этим я займусь, — вставил Николь.

— Во-первых, r представляет собою земной радиус, величина которого в месте нашего отправления, Флориде, равняется 6 370 000 метрам; d — расстояние между центрами Земли и Луны, равное 56 радиусам Земли, значит…

— Значит, — перебил Николь, уже успевший сделать вычисление, — это самое расстояние будет 356 миллионов метров в то время, когда Луна находится в перигее, то есть в ближайшем от Земли расстоянии.

— Правильно, — подтвердил Барбикен. — Далее: m', разделенное на m, есть отношение массы Луны к массе Земли, которое, как известно, выражается дробью 1/81.

— Отлично, — заметил Мишель.

— g — ускорение силы тяжести, которое во Флориде равно 9 метрам и 81 сантиметру за секунду; отсюда выходит, что вместо gr можно в формуле поставить…

— 62 миллиона 426 тысяч! — подхватил Николь.

— А дальше? — произнес недоумевающий Мишель Ардан.

— А дальше то, — ответил Барбикен, — что если числовые величины подставлены вместо букв, то я могу приступить к определению V нулевого, то есть скорости, которую снаряд должен иметь при выходе из атмосферы, для того чтобы достигнуть пункта, где притяжение Земли сравняется с притяжением Луны. Наконец, х — расстояние этого пункта от центра Земли — равняется девяти десятым d, то есть расстояния, отделяющего центры Земли и Луны. Итак, беру: x равно девяти десятым d. V равно нулю. Следовательно, формула примет такой вид…

Он быстро написал следующее:

— Достаточно ли это ясно? — спросил председатель.

— Чего же яснее! — воскликнул Николь.

— О, мудрые мужи! — пробормотал Мишель в полном изнеможении.

— Понял ли ты, наконец? — спросил его Барбикен.

Ой! — вскрикнул Мишель Ардан. — Кажется, понял, но голова сейчас треснет…

— А чтобы получить искомую скорость, — добавил Николь, — остается произвести вычисления.

И он, как человек, хорошо знающий дело, принялся за эти вычисления с неимоверной быстротой; деления и умножения вырастали у него из-под карандаша: куда ни глянешь, везде цифры и цифры — он испещрил ими целую страницу. Барбикен зорко следил за ним, а Мишель всеми силами старался подавить начавшуюся головную боль.

— Что же? — спросил Барбикен после некоторого молчания.

— Готово, — ответил Николь. — Для того чтобы снаряд мог долететь до того нейтрального пункта, где уравновешиваются притяжения Земли и Луны, скорость его при выходе из атмосферы должна была равняться…

— Чему? — с беспокойством спросил Барбикен.

— 11051 метру.

— Как? — вскрикнул Барбикен. — Сколько вы сказали?

— 11051 метр, — повторил капитан.

— Тысячу чертей! — проревел Барбикен с жестом отчаяния.

— Что с тобой, дорогой? — спросил Мишель Ардан, до крайности удивленный подобным восклицанием в устах Барбикена.

— Что со мной? Если скорость от трения уменьшается на одну треть, то нужно, чтобы первоначальная скорость была…

— 16 576 метров! — ответил Николь.

— А по вычислению Кембриджской обсерватории выходило, что достаточна скорость в 11 тысяч метров, чтобы снаряд долетел… И мы вылетели из колумбиады именно с этой скоростью!

— Что ж отсюда? — спросил Николь.

— То, что скорость была недостаточна.

— Это верно.

— Мы, значит, не долетим до пункта, откуда Луна может нас притянуть!

— Это ужасно!

— Нам не долететь даже до половины пути!

— Проклятый снаряд! — завопил Мишель Ардан, словно снаряд через каких-нибудь несколько минут должен был грохнуться о Землю.

— Значит, мы вернемся на Землю?

— Да, — произнес после минуты общего молчания Барбикен, — мы должны упасть на Землю.

Результат вычислений, как громом, поразил наших путешественников. Кому могла бы притти в голову мысль о подобной ошибке? Барбикен все еще не хотел этому верить.

Николь снова пересмотрел все свои вычисления — ошибки не оказалось. В верности формулы, по которой делалось вычисление, сомневаться было невозможно.

После вторичной проверки оказалось, что для достижения желанного пункта действительно нужно было придать снаряду начальную скорость в 16 576 метров, в противном случае он не сможет долететь до Луны.

Все трое, не говоря ни слова, только переглядывались. О завтраке никто и не думал. Барбикен, с нахмуренными бровями, стиснутыми зубами и с конвульсивно сжатыми в кулаки руками, размышлял о чем-то, глядя в окно. Николь в отчаянии в десятый раз проверял все свои цифры.

— Вот ваши ученые! Все у них так выходит! — бормотал Мишель Ардан. — 20 золотых дал бы, чтобы обрушиться теперь на Кембриджскую обсерваторию и поприжать ребра тем, кто в ней заседает.

— Странно, — сказал капитан, обращаясь к Барбикену и, видимо, занятый неотступной мыслью: — по хронометру теперь семь часов; стало быть, мы летим 32 часа; больше половины пути мы уже пролетели и, однако, еще не падаем.

Барбикен не ответил ни слова. Он бросил проницательный взгляд на капитана, схватил инструмент, которым обыкновенно измерял угловую величину диаметра Земли, и через нижнее окно сделал точное наблюдение. Поднявшись, он принялся делать какие-то вычисления на бумаге. Николь со страхом глядел на него; он сообразил, что председатель хочет по измеренной величине земного диаметра определить расстояние от снаряда до Земли.

— Нет! — вскрикнул Барбикен после нескольких минут молчания. — Нет, мы не падаем! Мы находимся теперь за 200 тысяч километров от Земли! Уж мы прошли то место, где снаряд остановился бы, если б его начальная скорость была только 11 тысяч метров! Выходит, что мы все еще поднимаемся.

— Это верно, — подтвердил Николь, — и, значит, начальная скорость была значительно больше 11 тысяч метров! Теперь понятно, почему мы могли встретить второго спутника уже по истечении 13 минут: он обращается в расстоянии 8140 километров от Земли.

— О, мой любезный Николь, — воскликнул Барбикен с торжествующим видом, — мы не погибнем!

— Дело! — спокойно произнес Ардан. — Ну, если спасены, то можно приняться и за завтрак!

Николь действительно не ошибся: начальная скорость снаряда была значительно больше той, которую вычислили кембриджские астрономы.

Успокоившись после ложной тревоги, наши путешественники уселись за стол и принялись завтракать. Все ели с большим аппетитом и весело болтали о всякой всячине.

— Почему бы это нам и не достигнуть своей цели? — твердил Мишель Ардан. — Ведь мы все еще несемся. Ничто нам помешать не может: камней-то на нашей дороге, надеюсь, не будет. Избранный нами путь лучше пути корабля, которому приходится рассекать волны океана; лучше и пути аэростата, который плывет в воздухе по направлению ветра. Однакож корабли приходят, куда им нужно, аэростаты поднимаются на большие высоты — отчего ж бы и нам не добраться до Луны?

— Имей только терпение, доберемся, — отвечал Барбикен.

— Да! Необходимо добиться цели ради чести американского народа, — прибавил, воодушевляясь, Ардан, — единственного народа, который только и способен на подобное предприятие, единственного народа, у которого мог появиться Барбикен. А знаете ли, о чем я думаю: теперь, когда нам больше нечего беспокоиться, я думаю — чем бы нам заняться? Ведь сидеть сложа руки — скука смертная!

Барбикен и Николь не знали, что отвечать, и отрицательно качали головами.

— Я, однако, все это предусмотрел, любезные приятели, — продолжал Мишель. — Вам стоит только сказать слово — и тотчас явятся на сцену: шашки, шахматы, карты, домино! Вот разве только бильярда не окажется!

— Как, — возразил Барбикен, — неужели ты забрал с собою все эти безделушки?

— Еще бы! — ответил Мишель. — И не только для нашего развлечения, а чтоб наделить ими лунные рестораны.

— Похвально, очень похвально, — сказал Барбикен. — Только, мне кажется, ты несколько запоздал со своей услугой. Если на Луне есть жители, то, без сомнения, они появились на свет несколькими сотнями тысяч лет раньше нас, ибо и сама Луна покрылась твердой корой раньше нашей планеты. А если эти жители существуют уже сотни тысяч лет и мозг их имеет такое же устройство, как наш, то они знают не только все то, что мы изобрели, но даже и то, что мы узнаем только через несколько столетий. И едва ли нам придется их учить: скорей они нас чему-нибудь научат.

— Как? — возразил Мишель. — Ты полагаешь, что у них уже были такие художники, как Фидий, Микель-Анджело и Рафаэль?

— Конечно.

— И такие поэты, как Гомер, Вергилий, Мильтон, Ламартин и Гюго?

— Разумеется.

— Такие философы, как Платон, Аристотель, Декарт и Кант?

— Без сомнения.

— И Архимед, Евклид, Паскаль, Ньютон и всякие такие ученые?

— Могу в этом поручиться.

— И такие фотографы, как… Надар?

— Да отчего ж им и не быть?

— Ну, если, по-твоему, любезный друг Барбикен, обитатели Луны так умны, как мы, а может, и того больше, то почему ж им до сих пор не пришло в голову попытаться завести сношения с Землею?

— А откуда тебе известно, что они ничего подобного не предпринимали? — спросил совершенно серьезно Барбикен.

— В самом деле, — заметил Николь, — если они не сделали этого, то совершенно напрасно — им это легче удалось бы, чем нам, и вот по каким причинам: притягательная сила Луны в шесть раз слабее тяготения земного шара, это значительно облегчило бы взлет их снаряда; им пришлось бы выбросить снаряд всего на 30 тысяч километров, а не на 300 тысяч, стало быть, начальную скорость в первом случае нужно было бы сообщить снаряду гораздо меньшую, чем во втором.

— Да, это странно, — сказал Мишель. — Я опять-таки повторяю: отчего ж им не пришло это в голову?

— А я, — возразил Барбикен, — еще раз спрашиваю тебя: кто тебе сказал, что они этого не сделали?

— Но когда же?

— А за тысячи лет до нашего появления на свет.

— Да где же их снаряд? Покажите мне его!

— Любезный друг, — ответил Барбикен, — может, тебе известно, что вода покрывает пять шестых поверхности земного шара? Надеюсь, легко поэтому предположить, что если такой снаряд и был пущен обитателями Луны, то он почивает теперь на дне Атлантического или Тихого океана, а быть может, даже попал в какую-нибудь трещину в то время, когда земная кора еще не успела затвердеть.

— Что значит ученый человек, — сказал Мишель: — на все у него найдутся самые положительные ответы. Я просто преклоняюсь перед твоею мудростью, добрейший Барбикен.

Он не успел окончить, как Диана громким лаем вмешалась в разговор: она, видимо, тоже непрочь была перекусить.

— Вот те на! — воскликнул Мишель. — Мы так увлеклись разговором о будущем, что совершенно забыли про Диану и Спутника.

И Мишель тотчас же приготовил из остатков завтрака похлебку, которую Диана принялась уничтожать с большим аппетитом. Но Спутник из конуры не вышел.

— А знаете что, — заметил Мишель, — напрасно мы не захватили с собой по паре всех домашних животных.

— Но у нас нехватило бы места, — сказал Барбикен.

— Полно, — возразил Мишель, — стоило бы только немножко потесниться!

— Это было бы тем более остроумно, — заметил Николь, — что бык, корова и лошадь на Луне оказались бы нам очень полезными. К несчастью, в этом вагоне мудрено устроить нечто вроде конюшни или хлева.

— По крайней мере, — сказал Мишель, — можно было увезти хотя бы маленького ослика. Как я люблю этих крепких и терпеливых животных! К несчастью, природа одарила их весьма скудно: их, бедных, колотят не только при жизни, но даже и после смерти…

— То есть как же так?

— Да ведь из ослиных шкур выделывают барабаны. Это глубокомысленное замечание Мишеля вызвало веселый смех его приятелей. Но внезапный крик Мишеля остановил их. Ардан быстро заглянул в конуру Спутника и, поднимаясь, произнес:

— Друзья мои, Спутник уж не болен!

— Отлично, — сказал Николь.

— Нет, — продолжал Мишель, — Спутник вовсе не болен, но, — добавил он с грустным видом, — он умер!

Несчастный Спутник действительно не перенес своей раны. Он издох — в этом невозможно было сомневаться. Мишель Ардан в смущении глядел на своих друзей.

— Теперь предстоит решить новый вопрос, — сказал Барбикен. — Мы не можем держать в снаряде этого пса.

— Разумеется, не можем, — ответил Николь, — но у нас окна на шарнирах, их легко можно открывать; мы откроем окно, и пусть наш Спутник гуляет в беспредельном пространстве.

— Мы так и сделаем, — сказал председатель после нескольких минут размышления, — но при этой операции необходимо соблюсти всевозможные предосторожности.

— Какие же именно? — с любопытством спросил Мишель.

— Видишь ли: во-первых, нужно сделать все это по возможности быстрее, чтобы не терять много воздуха, наполняющего наше ядро.

— Мы же возобновляем воздух!

— Возобновляем, да не совсем. Мы получаем кислород, а другой газ — азот, который хотя и не служит для дыхания, но все-таки составляет существенную, необходимую часть воздуха, — мы не возобновляем. Через открытое окно он очень быстро улетит от нас.

— Много ли его вылетит в несколько секунд, пока мы спровадим бедного Спутника! — возразил Мишель.

— Много или мало, а я все-таки еще раз повторяю; всю операцию нужно совершить как можно скорее.

— Какая ж еще опасность? — спросил Мишель.

— Другая опасность — внешний холод. Он может проникнуть к нам в снаряд, и тогда мы рискуем замерзнуть.

— Что же — Солнце перестанет греть?

— Совсем нет. Лучи Солнца нагревают наш снаряд, потому что он поглощает эти лучи; но те же самые лучи вовсе не согревают пустого пространства, в котором мы летим.

— Какова температура пространства, в котором движутся планеты? — спросил Николь. — Сколько я помню, французский ученый Пулье утверждает, что температура в дальних областях солнечной системы 142° ниже нуля по Цельсию. Этот результат можно проверить.

— Только не сейчас, — ответил Барбикен, — потому что теперь солнечные лучи падают прямо на термометр, и он, следовательно, показал бы температуру слишком высокую. А вот если нам удастся добраться до Луны, то в течение пятнадцатидневных ночей, господствующих то на одной, то на другой ее стороне, мы с успехом сделаем эти наблюдения, тем более, что и Луна движется в пустом пространстве.

Путешественники приступили к погребению Спутника. Его нужно было выкинуть в пространство, подобно тому, как моряки выкидывают в море трупы умерших на корабле людей. Вся операция совершилась очень быстро: Николь с Барбикеном осторожно вынули оконные болты, а взволнованный Мишель в это время приготовился бросить собаку. Окно открылось, и верный друг Дианы умчался в пустое пространство.

3 декабря прошло без всяких приключений, и председатель убедился, что снаряд, хотя и с уменьшающейся скоростью, все же продолжает приближаться к Луне.

На другой день, 4 декабря, хронометры показывали пять часов земного утра, когда путешественники проснулись; со времени отправления прошло уже 54 часа.

Судя по времени, они просидели в своем снаряде только на пять часов восемь минут больше половины всего назначенного срока, между тем снаряд уже успел отлететь почти на семь десятых расстояния между Землею и Луной.

Когда они поглядели на Землю через нижнее окно, она показалась им темным пятном, — уже не было видно ни серпа, ни пепельного света. На другой день нужно было ожидать «новоземелия», в то самое время, когда Луна вступит в фазу полнолуния. Сверху ночное светило становилось все ближе и ближе к линии, по которой двигался снаряд, и встреча должна была совершиться в назначенный час.

Везде вокруг, на темном своде, было множество блестящих точек, которые, казалось, тихо передвигались, но вследствие огромных расстояний, отделяющих их от снаряда, относительная величина их нисколько не изменилась: Солнце и звезды оставались точно такими же, какими их можно было наблюдать с Земли. Луна же хотя и казалась значительно большего размера, но слабые трубы наших путешественников еще не позволяли различать подробности ее строения.

Время незаметно шло в беспрерывных разговорах. Говорили главным образом о Луне; каждый высказывал все, что знал: Барбикен и Николь, как и всегда, серьезные, Мишель — неистощимо веселый.

Много толковали о самом снаряде, о его положении и пути, о тех случайностях, какие могли встретиться, о необходимых предосторожностях, какие надо было принять при падении на Луну. Словом, беседа не прекращалась ни на минуту.

Во время завтрака зашел разговор столь интересный, что считаем не лишним передать его читателю.

Мишелю захотелось узнать, что сделалось бы со снарядом, если бы какой-нибудь неведомой силой он был задержан при самом вылете из колумбиады.

— Но, — возразил председатель Пушечного клуба, — я не понимаю, каким же это образом можно было задержать снаряд?

— Предположим, — сказал Мишель.

— Твое предположение неосуществимо, — ответил Барбикен. — Вот разве что сила пироксилина оказалась бы недостаточной; но в таком случае скорость снаряда стала бы уменьшаться понемногу, и снаряд сразу не остановился бы.

— Ну, предположи, что он столкнулся с каким-нибудь телом в пространстве.

— С каким же?

— Да хоть с тем же самым болидом, который мы встретили.

— Тогда, — сказал Николь, — снаряд разлетелся бы на мелкие кусочки, и мы с ним.

— Больше того, — ответил Барбикен, — мы бы сгорели живьем.

— Сгорели?! — вскрикнул Мишель. — Очень жалею, что ничего подобного не случилось: интересно было бы посмотреть.

— Да, так было бы, — продолжал Барбикен. — В настоящее время известно, что теплота есть особый вид движения; так, если ты нагреваешь воду, то есть сообщаешь ей теплоту, это значит, ты заставляешь частицы воды приходить в усиленное движение.

— Вот как! — воскликнул Мишель. — Это весьма остроумная теория.

— А главное — верная, мой друг. Если нажимать тормоз поезда железной дороги, то поезд остановится. А что сделается с движением, которое он до этого времени имел? Движение это превратится в теплоту, поэтому тормоз и нагревается. Теперь понимаешь?

— Еще бы! — воскликнул Мишель. — Уж так понимаю, что только держись. Да если хочешь, вот тебе мой пример: положим, я долго бегал, как угорелый, с меня пот валит градом; почему я должен остановиться? А очень просто: движение мое превратилось в теплоту, мне стало жарко.

Председатель Пушечного клуба не мог удержаться от смеха, услышав такой шуточный пример. Затем он снова продолжал развивать теорию теплоты.

— Да, при таком столкновении с нашим снарядом случилось бы то же, что и с пулей, которая, при весьма большой скорости движения, ударилась бы в металлическую доску: она от этого удара нагреется и тут же упадет; здесь ты опять видишь, что движение превращается в теплоту. Снаряд наш при ударе сразу потерял бы всю скорость своего движения; вследствие этого развилась бы теплота, способная расплавить его в одно мгновение.

— А что, если б Земля вдруг прекратила свое поступательное движение? — спросил Мишель.

— Ее температура повысилась бы до такой степени, что планета тотчас обратилась бы в пар.

— Вот это мило! — вскрикнул Мишель. — Это самое лучшее средство покончить с Землей.

— А если бы Земля упала на Солнце? — спросил Николь.

— Это несколько сложнее, — ответил председатель, — но и на этот случай производились вычисления; оказалось, что развилась бы теплота, которую могут породить при своем сгорании 1600 шаров из угля, по объему равных каждый земному шару. Теперь, друзья мои, вам понятно, — продолжал Барбикен, — что всякое прерванное движение порождает теплоту. На основании этой теории есть возможность допустить, что солнечная теплота поддерживается болидами, которые беспрестанно падают на поверхность Солнца, подобно граду.

— А какова теплота, доставляемая Солнцем? — спросил Мишель.

— Если бы Солнце окружить слоем угля толщиною в 27 километров и этот слой зажечь, то получилась бы теплота, какую мы теперь получаем от Солнца. Теплота эта так велика, что ею можно в один час вскипятить 2 миллиарда 900 миллионов кубических мириаметров [34] воды, — добавил Барбикен.

— Как же она нас не изжарит? — вскрикнул Мишель.

— Не может изжарить, во-первых, потому, что атмосфера, окружающая земной шар, поглощает четыре десятых солнечной энергии, а во-вторых, теплота, принимаемая Землею, составляет не более одной двухмиллиардной доли солнечного тепла.

— Да, — сказал Мишель, — мы не только дышим атмосферой, но она же и предохраняет нас: без нее мы сразу бы изжарились.

— На Луне-то, кажется, нас не то ожидает, — сказал Николь печальным тоном.

— Это почему? — вскрикнул отчаянный Мишель. — Уж если там живет кто-нибудь, то чем-нибудь он там дышит. Если, наконец, там и никого нет, все-таки, я думаю, на нас троих кислорода хватит. Его можно будет найти, например, где-нибудь в ущельях, куда он мог опуститься. Ну, мы не будем карабкаться на горы — экая важность!

Сказавши это, он встал и направился к окну рассматривать лунный диск, сиявший ослепительным блеском.

— Чорт возьми, — вскрикнул он, — а ведь там, кажется, не на шутку жарко теперь!

— Не говоря уже о том, — прибавил Николь, — что день там равняется 360 часам.

— Зато и ночи такие же длинные, — сказал Барбикен.

— Чудесная сторонка, что и говорить! — сказал Мишель. — Мне бы очень хотелось поскорее до нее добраться! Эх, любезные товарищи, а ведь и вправду это очень курьезно: Землю иметь луною, видеть, как она поднимается на горизонте, распознавать очертания ее материков и говорить друг другу: «Вот наша Америка, а вот Европа», потом проследить, как она стушевывается в солнечных лучах. Кстати, бывают лунным жителям видны затмения?

— Да, они могут наблюдать солнечные затмения, — ответил Барбикен, — именно в тот момент, когда центры Солнца, Луны и Земли придутся на одной прямой линии, и притом так, чтобы Земля была в середине.

— А скажите, пожалуйста, который час? -спросил Ардан,

— Три часа, — ответил Николь.

— Как незаметно проходит время в таких ученых беседах! — сказал Мишель. — Я чувствую, что становлюсь кладезем знаний!

Сказавши это, он влез наверх, «чтобы лучше наблюдать Луну», как он выразился. Товарищи его в это время глядели в нижнюю раму, — там не видно было ничего нового.

Ардан через несколько минут снова спустился вниз и, подойдя к боковому окну, вдруг вскрикнул от изумления.

— Что случилось? — спросил Барбикен. Председатель Пушечного клуба поспешно подошел к окну, и глазам его представилось что-то вроде сплющенного мешка, который несся снаружи, в нескольких метрах от снаряда. Мешок, казалось, висел неподвижно, как и снаряд, из чего можно было заключить, что в действительности он летел с такою же скоростью, как и снаряд.

— Что это там за штука? — спросил Ардан. — Может быть, это одно из маленьких тел, находящихся постоянно в пространстве, и наш снаряд захватил его силою своего притяжения? Что же, «это» будет провожать нас до самой Луны?

— Меня одно удивляет, — сказал Николь, — как это тело может лететь, нисколько не отставая от нас?

— Николь, — сказал Барбикен после некоторого молчания, — я не знаю, что это за тело, но могу вам объяснить, почему оно держится на одном уровне с нашим снарядом.

— Очень рад вас послушать.

— Видите ли, мой милый капитан, мы теперь несемся в безвоздушном пространстве, или, проще говоря, в пустоте, а известно, что в пустоте все тела падают или взлетают (это одно и то же) с одинаковой скоростью. Скорость эта нисколько не зависит ни от формы тела, ни от его веса. В воздухе же другое дело: сопротивление воздуха служит причиною того, что одни тела падают в нем скорее, другие — медленнее. Если, например, посредством воздушного насоса выкачать воздух в длинной стеклянной трубе, то тела, опускаемые с одного ее конца, — будь то легкие пушинки или мелкие кусочки свинца, все упадут на дно трубы одновременно, то есть будут двигаться с одинаковой скоростью.

— Совершенно справедливо, — сказал Николь. — Значит, все, что бы мы ни выкинули из снаряда, будет лететь вместе с нами до самой Луны.

— Какие же мы колпаки! — вскрикнул Мишель.

— Это ты за что же так нас честишь? — спросил Барбикен.

— А за то, что мы не догадались наполнить наш вагон полезными предметами: книгами, инструментами, орудиями. Мы теперь могли бы это выкинуть, и все мчалось бы вместе с нами. Прекрасная мысль пришла мне в голову: почему бы нам самим не прогуляться на свободе, как этот болид? Ведь можно же броситься в пространство через какое-нибудь из окон. А то в этом вагоне — словно в тюрьме! Какое, должно быть, наслаждение — чувствовать, что висишь этак в пространстве! Чорт возьми, каждая птица может позавидовать, да и понятно: тут крыльями размахивать не надо, просто летишь себе, да и только!

— Замечтался, любезнейший! — сказал Барбикен. — А чем бы ты стал дышать?

— И то правда! Проклятый воздух, его ведь тут, как нарочно, и нет!

— А если бы он и был, ты бы сразу замерз.

— Выходит, что мысль, которая осенила мою голову, сущая чепуха?

— С этим нельзя не согласиться.

— Значит, взаперти-то еще придется посидеть?

— Придется.

— Ба! — закричал неистово Мишель.

— Что случилось? — спросил Николь.

— Я угадал, что за мнимый болид летит рядом с нами!

— Что ж это, по-твоему? — спросил председатель Пушечного клуба.

— Это наш верный Спутник, приятель Дианы!

Стали вглядываться и действительно убедились, что измятый, никем не узнанный сначала, мнимый мешок был труп Спутника: несчастная собака осталась верна своим хозяевам и не покинула их…

Только при необыкновенных условиях можно было наблюдать такое невиданное, странное, но вместе с тем и легко объяснимое явление. Это так заняло наших путешественников, что они ни о чем другом и не говорили в продолжение всего вечера.

Волнение их увеличивалось по мере приближения к цели. Они ожидали чего-то необычайного, ожидали новых явлений и находились в таком настроении, что ничто не могло бы их удивить. Мысли их далеко улетали от снаряда, скорость которого уже значительно ослабела, незаметно для самих пассажиров. Луна с каждой минутой все увеличивалась перед их глазами; иногда казалось, что достаточно протянуть руку, чтобы задеть за нее…

На другой день, 5 декабря, с пяти часов утра все трое были на ногах. Если вычисления были верны, то в этот день должно было закончиться путешествие, самое замечательное и необыкновенное из всех, какие только бывали в древние и новые времена. Да, именно в этот день, ровно в полночь, в самый момент полнолуния, они должны были встретиться с блестящим диском Луны. С самого утра глядели они в окна, озаряемые яркими лучами ночного светила, и приветствовали его радостными криками:

— Ура!

Луна величественно двигалась по звездному небу; еще несколько градусов — и она очутится именно в той точке, где должна произойти встреча. Барбикен говорил, что снаряд упадет в северном полушарии, где всюду тянулись обширные равнины и только изредка попадались горы. Это обстоятельство было чрезвычайно важно, ибо кислород лунной атмосферы, как полагали, должен был находиться в долинах и ущельях.

— Равнина гораздо удобнее для нашей высадки, чем гора, — заметил Ардан. — Житель Луны, которого высадили бы в Европе на Монблане или в Азии на вершине Гималаев, не мог бы еще сказать, что находится на Земле.

— Есть и другое удобство, — прибавил Николь: — если снаряд упадет на плоскую поверхность, он останется на месте, а если где-нибудь на скате горы, то покатится, как мячик, и нельзя ручаться, что мы останемся целы и невредимы. Гора будет нам некстати.

Путешествие все время шло так удачно, что нельзя было сомневаться в успехе смелого предприятия. Председатель Пушечного клуба, однако, почему-то не был спокоен: видимо, его тревожила какая-то мысль, но какая- этого он не говорил товарищам, чтобы прежде времени их не волновать.

Все математические расчеты Кембриджской обсерватории вели к тому, что снаряд должен был попасть в самый центр лунного диска. На самом же деле выходило, что он направляется к северному полушарию; значит, первоначальное направление изменилось, произошло уклонение. Вследствие каких же причин? Барбикен этого разгадать не мог, а главное — не мог определить величины этого уклонения. Он, впрочем, до сих пор разделял со своими товарищами мысль об удобствах высадки в северном полушарии.

Барбикен продолжал очень внимательно производить наблюдения над Луной и, сколько мог, старался исследовать, не изменилось ли направление снаряда. Можно представить себе ужас положения, если бы снаряд, не достигнув цели, вдруг был бы увлечен какой-нибудь силой в межпланетное пространство!

Луна теперь уже не казалась плоским кружком: слегка обозначалась ее выпуклость, и если бы Солнце озарило ее косыми лучами, то очень ясно можно было бы различить высокие горы, зияющие глубины кратеров и причудливые изгибы, испещряющие громадное пространство равнин. Но все это сливалось при ярком солнечном освещении, ускользало от глаз наших наблюдателей. С трудом можно было различить лишь те широкие пятна, которые придают светлому диску Луны подобие человеческого лица.

— Лицо, да и только, — сказал Ардан. — Но я обижен за милую сестру Аполлона: рябовато оно!

Путешественники не переставали вглядываться в этот, никем невиданный, совершенно новый для них мир. Воображение уносило их то на высокие пики, то в глубину широких ущелий. Там и сям чудились им обширные моря и потоки воды, приносящие с гор посильную дань. Витая над бездной, они надеялись услышать шум этого вечно безмолвного светила.

Последний день оставил самые сильные воспоминания. Ни одна подробность не изгладилась из памяти путешественников. Неопределенная тревога овладевала ими по мере приближения к цели. Эта тревога могла еще более усилиться, если бы они в состоянии были почувствовать, насколько уменьшилась скорость снаряда: скорость показалась бы им слишком недостаточной для того, чтобы снаряд мог долететь до Луны.

В это время снаряд уже почти ничего не весил. По мере удаления от Земли вес его постепенно уменьшался и должен был сделаться равным нулю в той точке, где притяжения Луны и Земли равны и, следовательно, уравновешивают друг друга.

Однако, невзирая на все треволнения, Ардан не забыл приготовить завтрак. Все ели с большим аппетитом. Завтрак действительно был на славу: вкуснее этого бульона, сваренного с помощью газа, и этого консервированного мяса, казалось, ничего быть не могло. В довершение всего было выпито несколько стаканов хорошего французского вина, причем Ардан не упустил случая заметить, что лунные виноградники, — если они только были, — согреваемые палящими лучами Солнца, должны бы доставлять тонкие вина.

На всякий случай предусмотрительный француз захватил с собою несколько драгоценных лоз Медока и Кот-д'Ора, на которые он главным образом надеялся.

Аппарат, все время доставлявший новые запасы воздуха, действовал с чрезвычайной аккуратностью. Ни одна частица углекислоты не могла устоять против едкой щелочи, а кислород, по словам капитана Николя, был «первого сорта». Небольшое количество водяных паров, заключавшихся в снаряде, смешиваясь с этим воздухом, умеряло его сухость; очень многие квартиры в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, многие театральные залы, конечно, не находились в столь благоприятных в гигиеническом отношении условиях.

Но для правильного действия необходим был весьма тщательный уход за аппаратом. Поэтому Мишель каждое утро осматривал регуляторы, пробовал краны и регулировал температуру газа.

До сих пор все шло как нельзя лучше; путешественники, подражая в этом случае достойному Мастону, начинали не на шутку полнеть. И кто знает, что бы с ними стало, если бы их заключение продолжалось несколько месяцев. С ними, словом, происходило то, что бывает с цыплятами, посаженными в клетку, — они жирели.

Глядя в окно, Барбикен видел труп верного пса и прочие предметы, выкинутые из снаряда, которые неотступно следовали за ними. Диана грустно завыла при виде останков Спутника. Но все эти вещи, вместе с снарядом, казались неподвижными, как будто лежали на земле.

— Знаете ли, друзья мои, — сказал Ардан, — если бы хоть один из нас не перенес того толчка, которым нас угостил снаряд при вылете из колумбиады, то было бы очень печально его хоронить, или, точнее говоря, бросить в пространство! Труп умершего преследовал бы нас, как угрызение совести.

— Да, невесело, — ответил Николь.

— Ах, — вскрикнул Мишель, — об одном сожалею, что нельзя теперь прогуляться! Какое бы наслаждение плавать в этом лучезарном пространстве, парить в солнечных лучах! О, если бы только Барбикен запасся каучуковой фуфайкой да воздушным насосом, я рискнул бы высунуться из снаряда. Я стал бы на него ногой — в виде статуи «Химеры»…

— Эх, любезный Мишель, — сказал Барбикен, — недолго изображал бы ты собою статую, потому что, несмотря на фуфайку, ты лопнул бы, как граната или воздушный шар, поднявшийся слишком высоко. Пока мы будем плавать в этом безвоздушном пространстве, тебе придется отказаться от всяких сентиментальных прогулок!

Ардан согласился, что это было бы, делом трудным, — но не невозможным — слова «невозможно» он никогда не признавал.

Оживленная беседа переходила с одного предмета на другой и не прерывалась ни на минуту.

Трем друзьям казалось, что разного рода идеи растут у них, как молодые листья под лучами весеннего солнца.

Среди множества тем, которые обсуждались в это утро, Николь предложил один вопрос, на который никто не сумел дать удовлетворительного ответа.

— Вот что, — сказал капитан: — на Луну-то отправляться очень приятно, а вот как мы возвратимся назад?

Собеседники взглянули на него с изумлением.

— Как вас понимать, Николь? — важно спросил Барбикен.

— Мне кажется вовсе неуместным толковать о возвращении из страны, в которую еще не прибыли, — присовокупил Мишель.

— Я, конечно, не с тем говорю это, чтобы отступать от начатого дела, — возразил Николь, — мне просто интересно знать, каким образом мы вернемся.

— Я этого не знаю, — сказал Барбикен.

— А я, — сказал Мишель, — если бы и знал, то все равно ни за что бы не вернулся.

— Вот это ответ! — воскликнул Николь.

— Я его одобряю, — сказал Барбикен. — И прибавлю с своей стороны, что вопрос ваш в настоящую минуту не имеет ни малейшего интереса. Впоследствии, пожалуй, когда найдем, что пришло время возвращаться, мы подумаем и об этом. Если колумбиады там не будет, то снаряд все-таки останется с нами.

— Ну, в этом еще мало утешительного! Пуля без ружья!

— Ружье всегда можно сделать, — возразил Барбикен, — порох тоже: ни в металлах, ни в селитре, ни в угле не может быть недостатка в недрах Луны. Чтобы возвратиться, нужно преодолеть лишь лунное притяжение, которое значительно меньше земного: достаточно будет подняться над Луной на расстояние каких-нибудь 30 тысяч километров, чтобы затем, по законам тяготения, упасть на Землю.

— Довольно, — сказал Мишель, воодушевляясь. — Чтоб и речи больше не было о возвращении! Мы уже и без того много об этом толковали. А вот насчет сообщения с нашими земляками — так это будет вовсе нетрудно наладить.

— А каким же образом?

— Да хоть посредством тех же болидов, что извергаются лунными вулканами.

— Весьма остроумная идея, Мишель, — сказал убедительным тоном Барбикен. — Лаплас вычислил, что для отправления болида с Луны на Землю совершенно достаточно употребить силу, которая в пять раз больше силы наших пушек. А ведь вулканы одарены гораздо большей силой извержения.

— Ура! — закричал Мишель. — Какая прекрасная вещь эти болиды, а главное — они ничего не будут нам стоить! Можно будет отправлять письма без марок, без расписок. И уж как мы посмеемся тогда над почтово-телеграфными правилами! Но я думаю…

— О чем ты думаешь?

— Прекрасная идея! Как нам не пришло в голову прицепить к снаряду проволоку? У нас бы тогда установилось правильное телеграфное сообщение с Землей!

— Тысяча чертей! — крикнул Николь. — А вес проволоки в 400 тысяч километров длиной ты ставишь ни во что?

— Как ни во что? В колумбиаду можно было бы положить заряд втрое, вчетверо, впятеро больше! — крикнул Мишель с возрастающей запальчивостью.

— Против этого проекта, — сказал Барбикен, — я сделаю одно небольшое возражение. Эта проволока, при вращательном движении снаряда, наматывалась бы на него, как цепь на вал, и, стало быть, возвратила бы нас на Землю.

— Что за дьявольщина! — закричал Мишель. — У меня сегодня все непрактичные мысли! Мысли, достойные Мастона! Но мне кажется, что если мы не вернемся на Землю, Мастон способен явиться на Луну, чтобы нас навестить.

— Да, он явится, — сказал Барбикен. — Он достойный и храбрый человек. Да и что ему помешает это сделать? Разве колумбиада уйдет из Флориды? Разве может оказаться недостаток в хлопчатой бумаге и в азотной кислоте для изготовления пироксилина? Разве Луна не пройдет снова через зенит Флориды? Разве через 18 лет не займет она того же положения, какое занимает в настоящую минуту?

— О, конечно, — вторил Мишель, — конечно, Мастон явится к нам, а с ним и наши друзья, все члены Пушечного клуба… Уж как же мы их примем! А там установятся правильные рейсы снарядов между Луной и Землей. Ура Мастону!

Если достопочтенный Мастон и не был в состоянии расслышать эти «ура», выкрикиваемые в его честь, то все-таки можно было ручаться, что у него звенело в ушах. Что делал он в это время? Без сомнения, стоял на Скалистых горах, в обсерватории Лонгспика, и старался отыскать снаряд колумбиады в беспредельном пространстве. Если он думал в эту минуту о своих любезных товарищах, то надо сознаться, что и они не оставались у него в долгу и, под влиянием какого-то особого возбуждения, посвящали ему лучшие свои мысли.

Но что это за одушевление, с каждой минутой усиливавшееся в пассажирах снаряда? Лица их раскраснелись, словно они сидели сряду несколько часов против накалившейся печи; дыханье ускорилось, легкие действовали, как кузнечные мехи; глаза необыкновенно блестели, голоса их звучали странно; путешественники не говорили, а стреляли словами: каждый звук вылетал, как пробка из бутылки шампанского; телодвижения становились резкими.

И что всего страннее, они сами не замечали этого возбужденного состояния.

— Теперь, — отрывисто сказал Николь, — если мне не известно, когда и как мы возвратимся с Луны, я хочу знать, что мы станем там делать.

— Что мы станем делать, — вскрикнул Барбикен, грозно топая ногой, словно находился в фехтовальной зале, — я этого не знаю!

— Так ты не знаешь? — заревел Мишель страшным голосом.

— Даже и вообразить не могу! — ответил Барбикен таким же неистовым тоном.

— А я знаю! — прорычал Мишель.

— Говори же, что знаешь! — закричал Николь, который тоже не в состоянии был сдерживать свой голос.

— А вот назло не скажу! Заговорю, когда мне вздумается! — ответил Мишель, с силою схватывая руку товарища.

— Мы требуем, чтобы тебе вздумалось это сейчас же, — сказал Барбикен, сверкая глазами и делая рукою угрожающий жест — Ты увлек нас в это страшное путешествие, и мы желаем знать, зачем.

— Да, — прибавил капитан, — если я не знаю, куда иду, то хочу знать, зачем я иду!

— Зачем? — закричал Мишель, подпрыгивая на целый метр. — Ты хочешь знать, зачем? Затем, чтобы именем Соединенных штатов завладеть Луной! Чтобы присоединить новый штат к Союзу. Чтобы колонизировать лунные области, обработать их, заселить, перенести туда все чудеса науки, искусства и промышленности! Сделать селенитов образованными людьми, если они уже не образованнее нас, и… учредить у них республику!

— Да еще вопрос, есть ли на Луне эти селениты?- возразил Николь, у которого под влиянием непонятного опьянения появился необычайный задор.

— Кто осмелился сказать, что нет селенитов? — в бешенстве закричал Мишель.

— Я! — ответил Николь.

— Капитан! Это дерзость! И если ты осмелишься ее повторить, я заткну тебе глотку!

Противники готовы были кинуться друг на друга, и этот нелепый спор обратился бы в драку, если бы Барбикен не бросился их разнимать.

— Стойте, несчастные! — крикнул он, разводя их. — Если там нет селенитов, мы обойдемся и без них.

— Да, — вскрикнул Мишель, уже совершенно забывший все свои предыдущие рассуждения, — мы и без них можем обойтись. И что нам в селенитах?… Долой селенитов!

— Нам нужна только Луна! — прокричал Николь.

— Мы втроем устроим республику! — Я буду конгрессом! — вопил Мишель.

— А я сенатом! — орал Николь.

— А Барбикен президентом! — рычал Мишель.

— Президент должен быть избран народом! — крикнул Барбикен.

— Президент будет избираться конгрессом, — завопил Мишель, — а так как я сам конгресс, то я единогласно избираю тебя президентом!

— Ура! ура! ура президенту Барбикену! — кричал Николь.

— Гип! гип! гип! — ревел Мишель Ардан.

Затем «президент» вместе с «сенатом» принялись ужаснейшим образом напевать свою национальную песню «Янки дудл», между тем как «конгресс» соло тянул «Марсельезу».

Началась безобразная пляска с дикими жестами, неистовым топаньем и кувырканьем. Диана, присоединившаяся к этой пляске, в свою очередь завыла и вдруг прыгнула до самой вершины снаряда, откуда послышались непонятное хлопанье крыльями и необыкновенно звонкий петушиный крик. Пять или шесть кур и несколько летучих мышей, неизвестно откуда появившихся, закружились над головами путешественников, ударяясь с размаху о стенки снаряда.

Наконец путешественники, опьяневшие под влиянием непонятной причины, попадали, словно мертвые, на дно снаряда.

Что же случилось? Откуда возникло странное опьянение, последствия которого могли быть гибельны?

Причиной была рассеянность Мишеля, которую Николь, к счастью, успел во-время обезвредить.

Полное бесчувствие продолжалось несколько минут. Капитан раньше других очнулся и постарался привести в порядок свои мысли.

Несмотря на то, что он только что позавтракал, он почувствовал ужаснейший голод, какой мог мучить только человека, не бравшего в рот ничего в продолжение нескольких дней.

Он поднялся и потребовал у Мишеля добавочного завтрака. Изнеможенный Мишель не ответил ни слова. Тогда Николь решил сам приготовить несколько чашек чаю и дюжину ломтиков поджаренного хлеба. Прежде всего, разумеется, нужно было добыть огня, и он чиркнул спичкой.

Можете себе представить его изумление, когда спичка вспыхнула таким необыкновенно ярким огнем, что больно было глазам! Из газового рожка, который он зажег, вспыхнуло страшное пламя.

И тут Николь сразу понял причину необыкновенно яркого пламени, того расстройства, которое он чувствовал, и сильного возбуждения всех своих психических и физических способностей.

— Кислород! — вскрикнул он.

И, наклонясь к кислородному аппарату, он убедился, что из крана с силой выходит струя этого газа, бесцветного, не имеющего ни вкуса, ни запаха, но в чистом состоянии могущего весьма вредно действовать на организм. Беспечный Мишель по рассеянности оставил кран открытым. Путешественников ожидала смерть: они не задохнулись бы в кислороде, а перегорели бы в нем!…

Николь поспешно закрыл кран.

Через час воздух был очищен, и три спутника очнулись от опьянения. Но еще долгое время они находились в состоянии пьяниц, у которых проходит хмель.

Отчаянный Мишель нисколько не сконфузился, узнавши об ответственности, которая падала на него в этом происшествии. Правда, нежданная оргия нарушила однообразие путешествия; много глупостей было сказано под ее влиянием, но все это уже прошло.

— Ну, что ж, — прибавил весельчак-француз, — право, я нисколько не раскаиваюсь, что отведал этого хмельного газа. По-моему, друзья мои, вовсе недурно было бы основать заведение с кислородными кабинетами, где люди с ослабевшим организмом могли бы несколько часов пожить жизнью, исполненной большой энергии и деятельности. Представьте себе, например, какое-нибудь собрание, где воздух был бы насыщен этим отчаянным кислородом, или, положим, театр, куда администрация впускала бы его в большом количестве: какова была бы страсть в душе актеров и зрителей, сколько огня, сколько восторгов! А если бы не одно собрание, а целая нация пропиталась кислородом? Как закипела бы там деятельность! Истощенную нацию можно было бы превратить в великую и сильную. Знаете, я думаю, что в видах поправления здоровья некоторым государствам нашей старухи Европы очень полезно было бы употребить в дело кислородное лечение. [35]

Мишель рассуждал обо всем этом с таким одушевлением, словно кран у аппарата был еще открыт. Но неожиданное замечание Барбикена умерило его восторг.

— Все это весьма мило, любезный Мишель,- сказал председатель Пушечного клуба, — но не пояснишь ли ты нам, откуда взялись эти куры, принявшие такое деятельное участие в нашем концерте?

— Куры?!

В самом деле, полдюжины кур вместе с величественным петухом бродили по снаряду, поминутно взлетая и кудахтая во всю глотку.

— Ах, негодные твари! — вскричал Мишель. — Кислород и их не оставил в покое.

— Что ты хочешь с ними делать? — спросил Барбикен.

— Я их стану разводить на Луне.

— Зачем же ты их прятал?

— Шутка, мой достойный председатель, простая шутка! Я хотел выпустить их на Луне, не сказавши вам ни слова. Воображаю ваше изумление, когда бы вы увидели, как эти земные пернатые спокойно прогуливаются по лунным равнинам!

— О, шутник! Вечный шутник! — воскликнул Барбикен. — Тебе не нужно никакого кислорода, ты и без него вечно в таком состоянии, в каком мы были под влиянием этого газа. Ты всегда словно сумасшедший.

— Ну, это еще вопрос! Может быть, мы только тогда-то и были по-настоящему умными! — возразил Мишель Ардан.

После такого философского рассуждения друзья принялись приводить в прежний порядок внутренность снаряда. Куры и петух снова заняли свои места в клетке.

Тут Барбикен и его товарищи заметили новое поразительное явление.

И куры, и петух, и все окружающие предметы — даже собственные их тела, руки и ноги — стали необыкновенно легки, точно потеряли всю прежнюю тяжесть…

Но так и должно было случиться.

С той самой минуты, как они начали удаляться от Земли, их собственный вес, вес снаряда и всех предметов, находившихся в нем, постепенно уменьшался.

Обыкновенные весы не могли бы показать этого уменьшения тяжести, потому что гири, при помощи которых взвешивается какой-нибудь предмет, теряли бы в этом случае такую же часть своего веса, как и самый предмет. Другое дело — пружинные весы, которые действуют упругостью металлической спирали. Сила упругости не зависит от земного притяжения: такие весы сразу обнаружили бы уменьшение веса.

Притягательная сила прямо пропорциональна массам и обратно пропорциональна квадратам расстояния. Путь снаряда лежал между Землей и Луной. По мере того как снаряд удалялся от Земли, земное притяжение уменьшалось обратно пропорционально квадрату расстояния, лунное же притяжение увеличивалось. В какой-нибудь точке пути оба притяжения — лунное и земное — должны были сравняться, и тогда снаряд должен был потерять всякий вес. Если бы массы Луны и Земли были одинаковы, эта точка находилась бы как раз на середине, расстояния между обеими планетами. Но так как массы их различны, то точка эта находилась на девяти десятых всего расстояния.

В этом месте тело, не имеющее никакой скорости, вечно оставалось бы неподвижным, потому что Земля и Луна притягивали бы его с одинаковой силой, и ничто, следовательно, не могло бы заставить его двинуться в ту или другую сторону.

До сих пор путешественники, хотя и знали, что земное тяготение уменьшается по мере удаления от Земли, однако еще не могли заметить полного его отсутствия. В этот же день утром, около 11 часов, Николь нечаянно уронил стакан, и, к общему удивлению, стакан не упал на пол, а повис в воздухе, не двигаясь с места.

— Вот так штука! — вскрикнул Ардан. — Посмотрите, какое забавное явление!

И в самом деле, различные предметы, оружие, бутылки, предоставленные самим себе, держались в воздухе. Мишель поднял вверх Диану, и та осталась висеть в пространстве. Впрочем, животное, казалось, не подозревало, что плавает по воздуху.

Сами путешественники, изумленные, пораженные, несмотря на все свои мудрые размышления, чувствовали, что телам их недостает веса. Если они протягивали руки, руки не опускались. Головы неопределенно качались на плечах. Ноги не притягивались к полу. Это было состояние пьяных людей, которые начинают чувствовать, что устойчивость им изменяет.

Мишель вдруг подпрыгнул и, отделившись на некоторое расстояние от дна снаряда, повис в воздухе. В одно мгновение оба его приятеля присоединились к нему, и в центре снаряда образовалась странная группа.

— Мыслимо ли все это? Правдоподобно ли это? Возможно ли это? — кричал пораженный Мишель. — Нет! А однакож, как видите, это — факт!

— На эту картину не долго придется любоваться, — ответил Барбикен. — Как только снаряд перейдет за нейтральный пункт, сейчас же начнет действовать лунное притяжение, и мы будем падать на Луну.

— Тогда мы, значит, будем прогуливаться по верхушке снаряда кверху ногами? — спросил Мишель.

— Нет, этого не будет, — сказал Барбикен, — потому что снаряд, центр тяжести которого лежит сравнительно низко, начнет понемногу поворачиваться дном к Луне.

— Значит, и все наше хозяйство перевернется вверх дном?

— Успокойся, любезнейший, — сказал Николь. — Бояться нечего. Ни единый предмет не тронется с места, потому что снаряд повернется совсем незаметным образом.

— Да, это совершенно верно, — добавил Барбикен, — и сейчас же после перехода через нейтральную точку низ снаряда, как более тяжелая его часть, будет повернут к Луне перпендикулярно к ее поверхности. Но чтобы это совершилось, нам нужно перейти нейтральный пункт.

— А, значит, мы переходим через нейтральный пункт! — вскрикнул Мишель. — В таком случае нам следует поступить так, как поступают моряки, переходя через экватор: вспрыснем наш переход!

Мишель сделал движение, приблизился к стене снаряда, достал из шкафа бутылку и стаканы, уставил их в «пространстве» перед приятелями, и, весело осушая стаканы, они приветствовали свой переход троекратным «ура».

Это странное равновесие притяжений Луны и Земли продолжалось не более часа. Путешественники чувствовали, что мало-помалу опускаются на дно, и Барбикен в то же время стал замечать, что верхняя часть снаряда начинает уклоняться от линии, направленной к Луне, а дно — приближаться к ней. Значит, лунное притяжение уже начало действовать сильнее земного. Падение на Луну, сначала весьма незаметное, уже началось, — незаметное потому, что скорость этого падения в первую секунду равнялась всего только миллиметру с небольшим. Но если притягательная сила начала постепенно увеличиваться, то снаряд, обращенный уже конической частью к Земле, должен был с возрастающей скоростью направляться к поверхности Луны. Стало быть, и цель будет достигнута. Ничто не могло уже больше помешать успеху заветного предприятия. Николь и Ардан вполне разделяли радость Барбикена.

Долго еще рассуждали они обо всех этих явлениях, способных всякого привести в изумление. Восторженный Ардан делал из всего самые фантастические заключения.

— О, милые друзья, — восклицал он, — какой прогресс совершился бы на земном шаре, если бы возможно было каким-нибудь образом отделаться от тяжести, от этой тяжкой цепи, которой мы прикованы к Земле! Это то же, что пленнику сделаться свободным человеком… Никакой усталости — ни рук, ни ног.

— Да, — заметил Николь, смеясь, — если бы возможно было уничтожить тяжесть, то многое переменилось бы в нашей жизни!

— Уничтожим тяжесть! — кричал Мишель с возрастающим воодушевлением. — Тогда не надо будет никаких подъемных машин, потому что нечего будет ими поднимать.

— Хорошо сказано, — заметил Барбикен, — но если бы ничто не имело веса, то ничто бы само собою не держалось: не держалась бы шляпа на твоей голове, любезнейший Мишель, не устоял бы и твой дом на месте, потому что его камни только и держатся своею тяжестью! Не существовало бы лодок, которые держатся на воде только силой земного притяжения. Не было бы даже и океана, вода которого удерживается в равновесии только силой тяготения! Наконец, от нас ушла бы и сама атмосфера, потому что ее частицы, ничем более не сдерживаемые, рассеялись бы в беспредельном пространстве…

— Это очень прискорбно, — сказал Мишель. — Что значит практические люди: куда ни забреди, сейчас же выведут тебя на прежнюю дорогу!

— Но утешься, Мишель! Если не существует планеты, с которой были бы изгнаны законы притяжения, то скоро ты посетишь такую планету, на которой это притяжение гораздо слабее, чем на Земле.

— Это на Луне?

— Да, на Луне. Все предметы на ней весят в шесть раз меньше, чем на Земле.

— И мы в состоянии будем в этом убедиться?

— Разумеется, потому что сто наших килограммов на поверхности Луны весят только около шестнадцати.

— А сила наших мускулов там не сделается меньше?

— Нисколько. И если ты употребишь усилие, необходимое для того, чтобы подскочить на метр от земли, то на Луне при том же усилии ты подскочишь на целых шесть метров.

— Мы, стало быть, на Луне будем настоящими геркулесами! — закричал Мишель.

— Это тем более вероятно, — сказал Николь, — что если рост селенитов пропорционален тяжести, то они будут казаться нам просто карликами, ростом около трети метра.

— Лилипуты! — вскрикнул Мишель. — Вот когда я буду разыгрывать роль Гулливера! Мы осуществим басню о великанах!

— Не слишком торопись, — возразил Барбикен. — Если уж тебе непременно хочется быть Гулливером, я советовал бы тебе посещать только такие планеты, как Меркурий и Марс, масса которых меньше массы Земли. А на таких больших планетах, как Юпитер, Сатурн, Уран, роли изменились бы: там ты сам был бы только лилипутом.

— А на Солнце?

— И на Солнце ты был бы лилипутом: притяжение на нем в 27 раз сильнее, чем на нашем шаре. Приняв это во внимание, выходит, что тамошние жители должны быть ростом по крайней мере метров в пятьдесят. — Тысяча чертей! — закричал Мишель. — Значит, я сам был бы там пигмеем, крошкой?

— Гулливером в гостях у великанов, — сказал Николь.

— Именно так! — согласился Барбикен.

— Уж тогда нелишне было бы захватить с собою для защиты несколько артиллерийских орудий.

— Ну, это, пожалуй, напрасно! — сказал Барбикен. — Ядра на Солнце не имели бы никакой силы; они могли бы пролететь всего несколько метров.

— Почему?

— А очень просто! На этом громадном теле притяжение так сильно, что не даст ядру далеко улететь, а заставит его скоро снизиться. Имей в виду, что предмет, весящий на Земле 70 килограммов, весит на поверхности Солнца 1 930 килограммов. Твоя шляпа, например, весила бы восемь килограммов, сигара — четверть кило. Наконец, если бы ты сам упал на солнечный материк, то твой вес был бы около 2 500 килограммов, то есть так велик, что ты не мог бы двинуться с места без посторонней помощи!

— Чорт возьми! — вскрикнул Мишель. — Стало быть, там всегда надо было бы носить в кармане подъемную машину? Ну, милые друзья, на первый раз удовольствуемся Луной. Там, по крайности, мы будем значительными персонами! А уж после мы посмотрим, стоит ли отправляться на Солнце, где нужна подъемная машина даже для того, чтобы поднести ко рту стакан вина.

Барбикен больше не тревожился: если неизвестен был еще окончательный исход путешествия, то, по крайней мере, в силе, с какой брошен был снаряд, нельзя было сомневаться. Сохранившаяся скорость снаряда была в состоянии увлечь его за нейтральный пункт. Стало быть, обратно упасть на Землю снаряд не мог. Не мог он и повиснуть в точке равного притяжения двух планет в неподвижном состоянии. Оставалась только одна возможность: снаряд должен достигнуть своей цели под влиянием лунного притяжения.

Итак, снаряд должен был подвергнуться падению с высоты около 30 тысяч километров на планету, притяжение которой, правда, слабее земного. Тем не менее грозила большая опасность, и против нее необходимо было немедленно принять меры.

Эти предосторожности были двух родов: во-первых, необходимо было ослабить удар в момент соприкосновения снаряда с Луной; во-вторых, заранее нужно было ослабить быстроту падения и таким образом сделать его последствия менее разрушительными.

Барбикен очень жалел, что для ослабления этого удара не мог воспользоваться теми средствами, какие с успехом были употреблены для ослабления удара при вылете из колумбиады, то есть водой, которая заменяла собой пружину, и перегородками. Хотя перегородки еще сохранились, но воды было мало, так как нельзя было употребить тот запас, который сберегался на случай, если бы путешественники в первые дни своего пребывания на Луне не смогли отыскать воды. Да и весь этот запас был недостаточен, чтобы им каким-нибудь образом заменить пружину. Значит, приходилось отказаться от этого вполне действенного средства.

К счастью, Барбикен, не ограничиваясь употреблением воды, снабдил подвижкой пол весьма крепкими буферами, предназначенными для того, чтобы ослабить удар от взрыва — после разлома горизонтальных перегородок. Эти буфера остались еще целы, надо было только привести их в порядок и на прежнем месте укрепить подвижной пол. Со всем этим справиться было весьма нетрудно, тем более, что вес каждой вещи был почти не чувствителен.

Так и устроили. Без особенного труда пригнали отдельные части одну к другой. Дело было только за гайками и винтами. В инструментах не было недостатка, и в короткое время пол, вполне исправленный, стоял на стальных буферах, как прочный стол на ножках. Эта установка повлекла за собой только одно неудобство: нижнее окно было совершенно закрыто, и путешественники лишались возможности наблюдать Луну, когда снаряд начнет перпендикулярно к ней опускаться. Но с этим приходилось мириться. К тому же из боковых отверстий видны были обширные лунные пространства, как бывает видна Земля из гондолы воздушного шара. После часового труда пол был установлен как следует. Когда окончились все приготовления, было уже за полдень. Барбикен сделал новые наблюдения над положением снаряда и, к великому огорчению, узнал, что он еще недостаточно повернулся для падения. Ночное светило ярко блестело в пространстве, между тем как с противоположной стороны солнце обливало снаряд своими лучами.

Такое положение снаряда было далеко не утешительно.

— Долетим ли мы до Луны? — спросил Николь.

— Будем действовать так, как будто мы непременно доберемся до нее, — ответил Барбикен.

— Вы трусы, больше ничего, — возразил Ардан. — Разумеется, мы долетим, и даже гораздо скорее, чем нам этого хочется.

Этот смелый ответ заставил Барбикена снова приняться за работу, и он занялся размещением приспособлений, предназначенных для замедления падения ядра.

Необходимо припомнить прежнее мнение Николя о неизбежной неудаче выстрела колумбиады. Между прочим, Николь тогда утверждал, что при ударе о Луну снаряд разобьется, как стекло, а Ардан ему возражал, что он задержит падение при помощи ракет, расположенных надлежащим образом.

И в самом деле, ракеты, имея точкой опоры дно снаряда и вылетая наружу, должны были вызвать обратное движение снаряда и тем самым до некоторой степени замедлить скорость его падения. Правда, ракеты должны гореть в безвоздушном пространстве, но за кислородом для них дело не станет, потому что он заключался в самом порохе.

Барбикен при отъезде поместил ракеты в маленьких нарезных стальных цилиндрах, которые, в свою очередь, могли быть привинчены ко дну снаряда. Внутри они приходились наравне с дном, а снаружи выходили из снаряда на несколько десятков сантиметров. Их было целых два десятка. Отверстие, сделанное в диске, давало возможность зажечь фитили, которые находились при каждом из цилиндров. Взрывы ракет должны были произойти вне снаряда. Ракетный состав был заблаговременно вложен в каждый цилиндр. Оставалось только во-время вынуть металлические пробки, вставленные в дно снаряда, и вместо них поставить эти цилиндры, которые были так прилажены, что плотно входили в отверстия, заткнутые прежде пробками.

Работа была окончена к трем часам. Теперь оставалось только ждать.

Между тем снаряд заметно приближался к Луне. Несомненно, он испытывал на себе, в некоторой степени, ее влияние; однако можно уже было сказать, что снаряд ни в коем случае не упадет перпендикулярно к поверхности Луны, потому что нижняя часть его должна была бы давно уже обернуться к Луне, а этого все еще не происходило.

Барбикен еще более встревожился, когда заметил, что снаряд принял наклонное по отношению к Луне положение. Открывалась новая, ужасная неизвестность…

Прежде казалось, что можно допустить только три предположения: возвращение на Землю, падение на Луну и неподвижное пребывание в нейтральном пункте. И вот теперь возникает четвертое… Только такой отважный ученый, как Барбикен, такой флегматик, как Николь, или отчаянный авантюрист, как Ардан, могли спокойно перенести это ужасное открытие. Люди иного характера стали бы рассматривать вопрос с практической точки зрения; они старались бы разгадать, куда их уносит этот снаряд-вагон. Наши же путешественники рассуждали иначе: для них главное было — отыскать причину нового явления.

— Итак, мы соскочили с рельсов, — сказал Ардан. — Но отчего приключилась такая оказия?

— Я опасаюсь, — ответил Николь, — что, несмотря на все принятые меры предосторожности, колумбиада была неверно прицелена. Как бы ничтожна ни была ошибка, ее совершенно достаточно, чтобы кинуть нас за предел лунного притяжения.

— Плохо, стало быть, целили? — спросил Мишель.

— Не думаю, — возразил Барбикен. — Вертикальное направление пушки было строго проверено; что она была направлена к зениту — об этом и толковать не стоит. А так как Луна проходит теперь через зенит места выстрела, то мы должны были ее встретить во время полнолуния. Тут есть какая-то другая причина, только сразу я не могу ее найти.

— Не слишком ли поздно мы подлетели к Луне? — спросил Николь.

— Слишком поздно, вы думаете? — повторил Барбикен.

— Да, — продолжал Николь. — В письме Кембриджской обсерватории говорится, что путь наш должен совершиться в 97 часов 13 минут и 20 секунд. Из этого выходит, что раньше этого срока Луна еще не будет в назначенном пункте и что позже мы также ее не застанем.

— Совершенно справедливо, — подтвердил Барбикен, — мы отправились 1 декабря вечером, в 10 часов 46 минут 40 секунд; на месте мы должны быть 5-го в полночь, в момент полнолуния. У нас теперь 5 декабря, половина четвертого пополудни; ясно, что восьми с половиной часов хватит на то, чтобы привести нас к цели. В чем же остановка? Какая же причина тому, что мы не достигнем Луны?

— А может быть, это от избытка скорости? — снова спросил Николь. — Ведь помните, мы высчитывали, что начальная скорость была гораздо больше той, какую предполагали в обсерватории.

— Нет, нет! Сто раз нет! — завопил Барбикен. — Нет! Тут должно быть уклонение. Мы просто уклонились от прямого пути.

— Но почему?

— Этого я не знаю!…

— Ну, Барбикен, — горячо вступился Мишель, — хочешь, я скажу тебе свое мнение о причине такого уклонения?

— Говори.

— Не дал бы я и полдоллара, чтоб знать эту причину! Мы свернули с надлежащей колеи — это факт. Куда несет нас — это еще не так важно! Все это, наконец, мы очень скоро увидим. Мы летим чорт знает куда, в беспредельное пространство, а кончится все это тем, что мы попадем в какой-нибудь центр притяжения! Вот и все!

Равнодушие Ардана не могло успокоить Барбикена. И не потому, чтоб его тревожило неизвестное будущее — вовсе нет! Ему только хотелось во что бы то ни стало докопаться до причины уклонения снаряда с намеченного пути.

Снаряд между тем продолжал подвигаться боком к Луне, а за ним и вся свита выкинутых из него вещей. По выдающимся точкам Луны Барбикен мог даже определить, что только восемь тысяч километров отделяют их от Луны и что скорость снаряда почти перестала изменяться. Это было новым доказательством, что они не падают отвесно на Луну.

Однако хотя прежняя скорость все еще брала верх над лунным притяжением, линия пути снаряда, видимо, приближалась к лунному диску, и можно было еще надеяться, что сила тяготения все-таки возьмет свое и заставит снаряд упасть на Луну.

Приятели за неимением более важного дела продолжали заниматься наблюдениями. Все рельефы земного спутника сливались при ярком блеске солнечных лучей.

Так смотрели они на Луну через боковые отверстия до восьми часов вечера. Луна увеличилась до того, что закрыла собою половину небесной сферы. Солнце — с одной стороны, Луна — с другой заливали снаряд светом.

В это время Барбикен, по разным соображениям, заключил, что не больше трех тысяч километров отделяют снаряд от Луны.

Он не переставал искать разрешения своей задачи. Снаряд явно приближался к Луне, но было очевидно и то, что он ее не достигнет. Расстояние, на котором снаряд пройдет мимо Луны, будет зависеть от совокупного действия сил, которыми обусловливалось его движение.

— Только одного хочу, — повторял Мишель: — подойти так близко к ней, чтобы проникнуть во все ее тайны!

— Пусть же проклята будет причина, заставившая наш снаряд уклониться с пути! — воскликнул Николь в негодовании.

— Да будет же проклят, — возразил Барбикен, словно пораженный какой-то мыслью, — проклят тот болид, который мы встретили на пути!

— Что? — переспросил Ардан.

— Что вы хотите этим сказать? — воскликнул Николь.

— Хочу сказать, — продолжал Барбикен убедительным тоном, — что нашим уклонением мы обязаны исключительно встрече с этим блуждающим телом.

— Но ведь оно не коснулось нас! — заметил Мишель.

— Это еще ничего не значит. Масса его, в сравнении с нашим 4снарядом, громадна, и его притяжения было достаточно, чтоб изменить наш путь.

— Но это ничтожное влияние! — возразил Николь.

— Как оно ни ничтожно, — ответил Барбикен, — на расстоянии 300 тысяч километров довольно и такого, чтобы мы пролетели мимо Луны.

Барбикен, очевидно, нашел единственную сколько-нибудь вероятную причину. Только она одна могла повлечь за собою отклонение снаряда от надлежащего направления. Но какие же отсюда последствия? Смелая попытка, совершенно случайным образом, должна была кончиться неудачей, и если снова не произойдет чего-нибудь необычайного со снарядом, то попасть на Луну не будет никакой возможности.

Пройдут ли они, по крайней мере, в таком от нее расстоянии, чтобы разрешить некоторые научные вопросы, никем еще не решенные? Вот что главным образом занимало наших путешественников в настоящую минуту. О своем будущем они и думать не хотели. А между тем и над этим стоило призадуматься: что с ними будет среди беспредельных пустынь, если не станет воздуха, необходимого для поддержания жизни? Еще несколько дней — и они задохнутся в снаряде, который несся теперь в неизвестное. Но эти несколько дней казались им веками, и они посвятили все драгоценное время своим наблюдениям над Луной, на которую они уже не рассчитывали попасть.

Вся поверхность Луны сияла и горела, как расплавленное серебро, ослепляя глаза. Расстояние снаряда от Луны очень быстро уменьшалось: скорость ядра, хотя и сделалась меньше первоначальной, но все-таки превосходила в восемь или девять раз ту скорость, какую имеют экстренные поезда железных дорог. Снаряд имел косое направление, и это подавало Ардану некоторую надежду коснуться хоть какого-нибудь места на лунном диске. Он никак не мог помириться с тем, что снаряд туда не попадет, и непрерывно твердил свое. Барбикен, со своей стороны, не переставал убеждать его в противном.

— Нет, Мишель, нет! Попасть на Луну мы можем, только падая на нее, а ведь мы не падаем. Мы находимся под влиянием двух сил: центростремительной, которая притягивает нас к Луне, и центробежной, которая старается нас от нее удалить.

Слова эти сказаны были таким убедительным тоном, что Мишель больше не возражал.

Снаряд направлялся к северному полушарию Луны, которое на лунных картах помещают снизу, ибо эти карты вообще снимаются с изображения, доставляемого телескопами, а в них рассматриваемые предметы отражаются в перевернутом виде. Одна из таких карт — Бэра, и Мэдлера — в настоящую минуту лежала перед глазами Барбикена. Северное полушарие представляло обширные равнины, на которых всюду торчали отдельные горы.

В полночь наступило полнолуние. В этот момент они были бы уже на Луне, если бы незваный гость — болид — не отклонил их от первоначального пути. Луна между тем уже пришла в точку, строго определенную Кембриджской обсерваторией. Точка определена была непогрешимо верно. Наблюдатель, поместившись в это время на дне громадной колумбиады, увидел бы Луну прямо над собой. Если провести воображаемую прямую линию, называемую осью орудия, то продолжение ее прошло бы через центр Луны.

Разумеется, наши путешественники в эту ночь, с 5-го на 6 декабря, не смыкали глаз. Да и можно ли было спать, находясь так близко от нового мира? Они — представители Земли, и через их посредство род человеческий проникал в тайны неведомого мира.

В сильном волнении они молча переходили от одного окна к другому.

Наблюдения, которые делал преимущественно Барбикен, производились весьма тщательно; в этом им помогали зрительные трубы, а поверкой наблюдений служили карты.

Галилей был первым наблюдателем Луны. В его распоряжении был слабый телескоп, увеличивавший предметы приблизительно в 30 раз. Несмотря на это, ему удалось распознать, что пятна, испещряющие лунный Диск, «подобно глазкам, усеивающим длинный хвост павлина», — не что иное, как горы; он измерил даже их высоты, которые, по его расчетам, оказывались равными приблизительно 8 800 метрам. Однако он не оставил после себя карты своих наблюдений.

Несколько лет спустя данцигский астроном Гевелий доказал, что высота лунных гор должна быть значительно меньше, а именно — около 6 800 метров. Он же составил и первую карту Луны. Круглые и светлые пятна на ней представляют горы, а темные — обширные моря (которые в действительности не что иное, как равнины). Он дал им такие же названия, какие встречаются на Земле. Там оказались, например, Синай посреди Аравии, Этна в центре Сицилии, Альпы, Апеннины, Карпаты, а также и моря: Средиземное, Мраморное, Черное и Каспийское. Названия эти для лунных гор и морей весьма неудачны: ни горы, ни моря нисколько не похожи по очертаниям на своих земных соименников. Названия Гевелия не сохранились.

Другой картограф, знавший лучше людские слабости, предложил свои названия, которые охотно всеми и были приняты. То был Риччиоли, современник Гевелия. Его карта была наполнена множеством грубых ошибок. Зато лунные горы он окрестил именами великих людей, древних и современных, что и вошло потом во всеобщее употребление.

В XVII столетии французский астроном Кассини составил третью лунную карту; хотя его работа была произведена с бульшей тщательностью, чем риччиолевская, но его карта тоже оказалась неточной. Разошлось несколько ее изданий, но потом медную доску, на которой была награвирована эта карта, продали на вес, как негодную вещь.

Лагир, знаменитый французский математик, составил лунную карту величиной в четыре метра, но она не была напечатана. После него немецкий астроном Тобиас Мейер около половины XVIII столетия начал было готовить великолепную карту по точным, им самим проверенным измерениям, но смерть в 1762 году прервала этот замечательный труд.

Многие потом принимались за то же дело, но только в 1830 году Бэр и Мэдлер составили свою знаменитую «Марра selenographica». На ней совершенно правильно изображен лунный диск в том виде, как он представляется земному наблюдателю; все подробности в очертании гор и равнин верны только в центральной части Луны, прочие же части — южная, северная, восточная и западная, — изображенные в уменьшенном виде, содержат много неточностей. Эта карта размером в девяносто пять сантиметров, разделенная на четыре части, представляет верх совершенства в лунной картографии.

После этих ученых можно упомянуть о карте, немецкого астронома Юлиуса Шмидта, о замечательных опытах английского любителя Деларю и, наконец, о карте Лекутюрье и Шапюи, исполненной в 1860 году с удивительной точностью и отчетливостью. [36]

У Барбикена были две карты: Бэра и Мэдлера и Лекутюрье и Шапюи. Они должны были помогать ему во всевозможных наблюдениях и вычислениях.

Кроме того, в его распоряжении были отличные морские трубы, нарочно приспособленные к этому путешествию. Они увеличивали предметы во сто раз и, стало быть, могли на Земле приближать Луну до четырех тысяч километров. Но здесь, на расстоянии в несколько сот километров, и в среде, где воздух не мог иметь никакого влияния, — потому что его и не было, — эти инструменты должны были приблизить Луну до расстояния всего в несколько километров.

— Видели ли вы когда-нибудь Луну? — с иронией спросил некий профессор одного из своих студентов.

— Нет, — отвечал тот с еще большей иронией, — но должен сознаться, что кое-что слыхал о ней.

Не ошибаясь, можно сказать, что огромное большинство обитателей подлунного мира могло бы дать подобный же забавный ответ. И в самом деле, сколько нам приходится слышать о Луне, а видеть ее в зрительную трубу или телескоп редко кому удается. Редко кому из нас приходилось бросить взгляд даже на карту нашего спутника!

В лунной карте вас прежде всего поражает одна особенность. Материки Луны, в противоположность материкам на Земле и на Марсе, сгруппированы главным образом в южном полушарии. Очертания их не представляют тех определенных, резких линий, какими ограничены, например, Южная Америка, Африка и Индийский полуостров. Их угловатые и причудливо изрезанные берега имеют множество заливов и полуостровов. Они напоминают архипелаг Зондских островов, где земля дробится на нескончаемое число частей. И если существовало когда-нибудь море на Луне, то плавание по нему, можно сказать наверняка, было сопряжено с большими опасностями.

На северном полюсе Луны существует только небольшая группа земель, отделенных от прочих материков обширными морями; на юге почти все полушарие покрыто неровностями.

Всюду ясно различаются горные цепи, отдельные вершины и впадины. Весь лунный рельеф покрыт подобными неровностями, так что с виду он кажется какой-то громадной Швейцарией или бесконечной Норвегией. Эта поверхность, изрезанная столькими неровностями, явилась результатом последовательных сжатий лунной коры в период ее охлаждения.

Лунный диск представляет обширное поприще для изучения замечательнейших геологических явлений. Хотя образование лунной поверхности совершилось и в более древние эпохи, чем образование поверхности земного шара, но в некоторых отношениях она «моложе» последней. Здесь нет вод, способных изменить первобытное строение поверхности и своим постоянным действием подвести все под один общий уровень; нет и воздуха, выветривающие свойства которого способны изменить рельеф местности. Следы действия огненных сил остались здесь в своей первобытной чистоте.

После обзора обширных лунных материков взгляд устремляется на еще более обширные «моря». Не только очертания берегов, положение и наружный вид их напоминают земные океаны, но и здесь, так же как и на Земле, они занимают большую часть поверхности шара. Но еще раз заметим: это вовсе не вместилища, наполненные водой, а просто равнины, свойства которых путешественники наши надеялись в скором времени выяснить.

Интересно, что старинные астрономы украсили эти мнимые моря причудливыми названиями, которые, впрочем, сохранились в науке и по настоящее время.

«Море облаков» казалось путникам громадной впадиной, на которой возвышалось несколько крупных гор. «Океан бурь» — самая обширная равнина на всем лунном диске; посреди нее находятся восхитительные сверкающие горы «Кеплер» и «Аристарх».

Немного севернее расположено «Море дождей», имеющее почти круглую форму. По краям этого круга обрисовываются три залива довольно значительных размеров: «Знойный», «Залив росы» и «Залив радуги», — это небольшие равнины, стиснутые между высокими горными цепями.

Южное полушарие, еще более причудливое, заключает в себе большое количество морей, зато значительно меньших размеров. На севере — «Море холода»; оно примыкает к «Озеру смерти» и к «Озеру сновидений». Далее — «Море ясности», «Море кризисов», охваченное горной цепью. Ближе к экватору — «Море спокойствия»; оно на юге соединяется с «Морем нектара», а на востоке- с «Морем плодородия», самым обширным в южном полушарии.

Вот в каком виде представилась Николю и Барбикену поверхность земного спутника, простиравшаяся перед их глазами. Когда они подсчитали результаты своих измерений, оказалось, что, хотя поверхность лунного полушария в 13Ѕ раз меньше полушария земного, все же на ней имеется более 50 тысяч кратеров. Можно себе представить, до чего изрыта лунная поверхность. Барбикен, конечно, был прав, повторив здесь очень непоэтическую кличку «зеленый сыр», данную Луне англичанами. Ардан даже привскочил, услыхав от председателя Пушечного клуба такое нелестное название.

— Ну, признаюсь, — воскликнул Мишель, — хорошо именуют англосаксы XIX века красавицу Диану, златокудрую Фебу, очаровательную Изиду, великолепную царицу ночи Астарту, дщерь Латоны и Юпитера, юную сестру лучезарного Аполлона!…

Принятое снарядом направление, как мы уже заметили раньше, влекло его к северному полушарию Луны. Путешественники давно пролетели тот пункт, в котором снаряду следовало упасть, если бы линия его полета не потерпела отклонения.

Было уже за полночь. По мнению Барбикена, снаряд находился на расстоянии 1400 километров от Луны — расстояние, немного превышающее радиус Луны; оно должно было уменьшаться по мере приближения снаряда к северному полюсу.

Снаряд в это время пересекал десятую параллель северной широты; от этой широты и до самого полюса Барбикен и оба его товарища могли наблюдать Луну при самых благоприятных условиях.

И действительно, при наблюдении в зрительные трубы Луна казалась от них в расстоянии всего 14 километров. Телескоп Скалистых гор мог бы еще сильнее приблизить Луну, но земная атмосфера значительно ослабляла его оптические свойства.

Барбикен, усевшись с зрительной трубой в руках, успел уже заметить некоторые подробности, почти не доступные для земных наблюдателей.

— Друзья мои, — сказал председатель Пушечного клуба серьезным тоном, — не знаю, куда мы несемся, не знаю, удастся ли нам увидеть еще когда-нибудь наш земной шар… Тем не менее мы будем вести дело так, чтобы трудами нашими могли воспользоваться соотечественники. Оставим в стороне все, что нас может ожидать. Мы, прежде всего астрономы. Снаряд — это тот же кабинет Кембриджской обсерватории, только перенесенный в пространство. Примемся за наблюдения!

Сказав это, он взялся за работу с удвоенным старанием и, насколько возможно верно, зарисовал различные детали лунной поверхности.

В это время снаряд все еще держался десятой параллели северной широты и, по-видимому, шел по меридиану 20° восточной долготы.

Здесь будет, кстати, сделать одно важное замечание по поводу карты, которой путники пользовались при своих наблюдениях.

На лунных картах, вследствие обратного изображения всех предметов в зрительных трубах, юг надо считать вверху карты, а север внизу. Казалось бы, что по той же причине восток должен находиться налево, а запад направо. На самом же деле этого нет. Если какую-нибудь лунную карту перевернуть так, чтобы тот край, который прежде был внизу, сделался верхним, то изображенная на ней Луна представилась бы в таком виде, как и при наблюдении простым глазом, и тогда, следовательно, восток был бы налево, а запад направо — в противоположность тому, как это бывает на земных картах. И вот причина этой неправильности: наблюдатели, находящиеся в северном полушарии, положим в Европе, видят полную Луну в южной части неба. Наблюдая ее, они спиной обращены к северу — положение обратное тому, какое они занимают, рассматривая земную карту. Так как они обращены спиной к северу, восток у них слева, а запад — справа. Для наблюдателей же, находящихся в южном полушарии, — в Патагонии например, — запад оказался бы, конечно, слева, а восток справа, потому что они обращены лицом к северу, а спиной к югу.

Такова причина кажущегося перемещения востока и запада, и надо это всегда помнить, чтобы, не сбиваясь, следить за наблюдениями Барбикена.

С помощью карты путешественники безошибочно могли распознавать ту часть Луны, которая находилась в поле зрения их трубы.

— Что мы видим в данную минуту? — спросил Мишель.

— Северную часть «Моря облаков», — ответил Барбикен. — Мы еще слишком далеко от него, и поэтому трудно определить его природу. Состоят ли эти равнины из сыпучих песков, как утверждали первые астрономы, или это обширные леса — все это мы после узнаем. Но оставим в покое догадки, тем более, что они всегда могут быть ошибочны…

«Море облаков» довольно неопределенно обозначено на картах. Полагают, что это обширная равнина, покрытая массами лавы, извергнутой соседними вулканами, которые лежат на западном берегу этого моря.

Снаряд подвигался и заметно подступал ближе к Луне: уже можно было заметить вершины, составляющие границу этого моря с северной стороны.

Впереди во всей красе возвышалась блистающая гора; верхушка ее словно утопала в море ярких солнечных лучей.

— Это что? — спросил Мишель.

— «Коперник», — отвечал председатель Пушечного клуба. — А! Ну, посмотрим, что за «Коперник»!

Эта гора возвышается на 3440 метров над уровнем лунной поверхности. Она хорошо видна с Земли и доступна изучению, особенно когда наблюдения производятся между последней четвертью и новолунием; в это время отбрасываемые ею тени тянутся далеко от востока к западу, и поэтому очень удобно измерить их длину.

После горы «Тихо», лежащей в южном полушарии, «Коперник» представляет самую величественную вершину на всем лунном диске. Он стоит одиноко, как исполинский маяк, на границе «Моря облаков» и «Океана бурь» и своим ярким блеском разом освещает обе равнины. Ничего нет великолепнее его длинных светоносных полос, особенно ослепительных во время полнолуния, — полос, которые, переходя к северу за пограничные горные цепи, гасли, наконец, в «Море дождей». В час земного утра снаряд, словно аэростат, унесенный в пространство, парил над этой живописной горой,

Барбикен с точностью мог разглядеть ее очертания, «Коперник» принадлежит к разряду кольцеобразных гор первого порядка, то есть больших цирков. Подобно «Кеплеру» и горам, которые господствуют над «Океаном бурь», он кажется иногда блестящей точкой, почему его считали действующим вулканом. Но это вулкан угасший, так же как и все другие вулканы, лежащие на этой стороне Луны. Окружность его имеет около 80 километров в диаметре.

— На Луне много таких цирков, или круговых гор, — сказал Барбикен, — и весьма легко видеть, что цирк «Коперника» принадлежит к лучистым. Если бы мы еще ближе подошли, то можно было бы заметить конусы, торчащие из его внутренности и бывшие некогда огнедышащими кратерами. Вот еще одно весьма замечательное явление, которое встречается на всем лунном диске: внутренняя поверхность этих цирков гораздо ниже внешней равнины, в противоположность тому, что наблюдается в земных кратерах.

— В чем же причина такой особенности? — спросил Николь.

— Этого еще никто не знает, — ответил председатель Пушечного клуба.

— Какой чудесный блеск! — повторял Мишель. — Едва ли можно встретить где-либо зрелище более великолепное!

— Что-то ты скажешь, если какие-нибудь случайности увлекут нас к южному полушарию? — спросил Барбикен.

— Скажу, что там еще прекраснее! — ответил, не запинаясь, Мишель Ардан.

В эту минуту снаряд проносился над самым цирком «Коперника». Цирк имел форму почти полного круга, и его крутые края отчетливо выделялись. Можно было даже заметить двойную кольцеобразную гряду. Кругом расстилалась дикая на вид, сероватого цвета равнина, рельеф которой рисовался на желтом фоне. На дне цирка два или три конуса, подобные громадным брильянтам ослепительной игры, блеснули на мгновенье и снова исчезли, как бы запертые в ларчике. Края цирка к северу понижались. Пролетая над окрестной равниной, Барбикен мог отметить громадное число мелких гор. К югу равнина шла гладко, без всяких возвышений. К северу, напротив, до того места, где она примыкает к «Океану бурь», она была похожа на водную поверхность, взволнованную ураганом; верхушки гор и холмов казались на ней рядами вздымающихся волн. Везде и по разным направлениям бежали световые полосы, которые все сходились в одну точку на вершине «Коперника». Некоторые из них имели до 30 километров в ширину, а по длине занимали неизмеримые пространства.

Путешественники рассуждали о происхождении этих световых полос, но для них, так же как и для земных наблюдателей, причина этого странного явления оставалась необъяснимой.

— Но почему бы не допустить, что это вовсе не лучи, а отроги гор, способные ярче отражать солнечный свет? — спросил Николь.

— Нет, — возразил Барбикен, — если бы действительно было так, как ты говоришь, то эти отроги при некоторых положениях Луны относительно Солнца отбрасывали бы тень, чего на самом деле нет.

И действительно, светлые полосы появлялись только в то время, когда Солнце стояло прямо против Луны; при косых же лучах света они исчезали.

— Неужели не придумали еще объяснения для этих световых полос? — спросил Мишель. — Я не допускаю, чтобы ученые оказались вдруг бессильными разрешить этот вопрос.

— Да, — отвечал Барбикен. — Гершель высказал свое мнение об этом, но не выдает его за достоверное.

— Нужды нет. В чем же состоит его мнение?

— Он предполагал, что световые полосы не что иное, как потоки застывшей лавы, которые сияют в то время, когда Солнце бросает свои лучи прямо на них. Это, пожалуй, возможно, но ручаться за достоверность такого объяснения нельзя. Впрочем, если мы подойдем ближе к Горе «Тихо», то, может быть, нам и удастся открыть причину этого блеска.

— А знаете ли, друзья, на что похожа эта равнина, если глядеть на нее с высоты, на которой мы теперь находимся? — спросил Мишель.

— Не знаю, — ответил Николь.

— Со всеми этими обломками лавы, вытянутыми наподобие веретена, она кажется огромной грудой бирюлек, раскинутых в полнейшем беспорядке. Так и хочется крючком повыдергать их одну за другой!

— Достойный друг, — сказал глубокомысленно Барбикен, — что толковать о том, на что это похоже, если в настоящую минуту мы не знаем даже, что это такое!

— Основательный ответ! — воскликнул Мишель. — Вот что значит иметь дело с учеными.

Снаряд между тем двигался вдоль лунного диска с неизменной скоростью. Всякий поймет, что путешественники не думали в это время об отдыхе. Каждую секунду менялся ландшафт, проносившийся у них перед глазами. Утром, около половины второго, они заметили вершину другой горы. Барбикен справился по карте: оказалось, что это был «Эратосфен».

Эта кольцеобразная гора, высотой в 4500 метров, была одной из чрезвычайно многочисленных на лунной поверхности. Здесь, между прочим, Барбикен сообщил приятелям довольно странное мнение Кеплера р происхождении лунных цирков. Знаменитый астроном утверждал, что кратерообразные впадины — дело рук человеческих.

— С какой же целью? — спросил Николь.

— Цель-то понятна! — ответил Барбикен. — Селениты предприняли эти колоссальные работы и вырыли обширные пещеры, чтобы, укрываясь в них, предохранить себя от Солнца, которое жжет их по две недели сряду.

— Селениты совсем не так глупы! — заметил Мишель.

— По-моему, это странная мысль, — сказал Николь. — Надо полагать, Кеплеру неизвестны были действительные размеры этих цирков, потому что вырыть такие гигантские впадины — вещь положительно невозможная.

— Но ведь тяжесть-то там в шесть раз меньше, чем на поверхности Земли, — сказал Мишель.

— А ты забыл, что и селениты сами в шесть раз меньше жителей Земли, — возразил Николь.

— Да существуют ли еще эти селениты? — заметил Барбикен.

Слова председателя прекратили начавшийся спор.

«Эратосфен» исчез раньше, чем снаряд успел подойти к нему настолько, чтоб возможно было произвести более точное его исследование. Эта гора отделяла цепь «Апеннин» от «Карпатских гор».

Путешественникам удалось только мельком взглянуть на вершины «Апеннин».

В половине третьего утра снаряд находился уже на уровне тридцатой параллели северной широты; только тысяча километров отделяла его от Луны, а в оптические инструменты это расстояние казалось меньше десяти. Коснуться какой-нибудь точки лунного диска попрежнему представлялось невозможным. Для Барбикена была непонятна относительно умеренная скорость движения. На таком незначительном расстоянии от Луны надо было ожидать скорость гораздо большую, чтоб снаряд не падал на Луну, подчиняясь ее притяжению. Причина этого явления оставалась пока неизвестной. Да и времени лишнего не было для каких бы то ни было изысканий… Путешественники всецело обратились в зрение: они боялись упустить из виду малейшие подробности.

Итак, в телескоп Луна казалась всего на расстоянии десяти километров. Что мог бы различить на поверхности Земли воздухоплаватель, поднявшийся на такое расстояние?

Вот точное описание всего того, что видели Барбикен и его товарищи с этой высоты.

Лунный диск, казалось, был усеян широкими пятнами самой разнообразной окраски. Исследователи Луны и астрономы не согласны между собою относительно цветов этих пятен. Юлиус Шмидт утверждает, что если б высушить все земные океаны, то лунный наблюдатель не различил бы на земном шаре, между всеми океанами и материковыми равнинами, таких резко обозначенных оттенке в, какие видны на Луне земному наблюдателю. По его мнению, общий цвет этих обширных равнин, носящих название «морей», темносерый, с примесью зеленого цвета и коричневого. Некоторые из больших кратеров имеют ту же окраску.

Некоторые пространства отливали зеленым цветом, который, по исследованию Юлиуса Шмидта, оказался и в «Море ясности» и в «Море влажности».

Барбикен различил широкие кратеры, не имеющие внутренних конусов; кратеры эти имели синеватый оттенок, похожий на цвет хорошо отполированной стальной пластинки. Такие оттенки действительно свойственны лунному диску, а вовсе не происходят от несовершенства объективов в телескопах или от влияния земной атмосферы, как утверждали некоторые астрономы. Барбикен в этом случае не мог впадать ни в какие сомнения. Он производил наблюдения в безвоздушном пространстве, и никакой оптической ошибки тут быть не могло. Но происходили ли эти зеленые цвета от растительности, которая поддерживалась плотной и низкой атмосферой, или от чего-либо другого, — этого твердо сказать он не мог.

Вот еще одна особенность лунного диска, причину которой ему тоже не удалось точно определить.

Мишель Ардан, находившийся во время наблюдения около Барбикена, заметил длинные белые линии, ярко освещенные солнечными лучами. Они были совсем не похожи на недавнее сияние «Коперника». Они тянулись параллельно одна другой.

Самоуверенный Мишель, как и всегда, не замедлил высказать свое мнение.

— Ба! Гляди-ка! Вон обработанные поля! — сказал он смело, нисколько не запинаясь.

— Обработанные поля? — повторил Николь, пожимая плечами от удивления.

— По крайней мере, ты видишь, что они вспаханы, — продолжал Мишель с полной серьезностью. — Какие же, однако, хорошие хлебопашцы эти селениты! Да и в плуги-то они, должно быть, запрягают быков какой-нибудь гигантской величины, — без этого ведь таких исполинских борозд и не проведешь!

— Ты не угадал, любезный друг, — возразил Барбикен, — борозды эти сделаны не плугом.

Барбикен тотчас же сообщил товарищу все, что ему самому было известно об этих бороздах. Он знал, что борозды были замечены во всех тех частях лунного диска, где нет гор, что они имеют от 15 до 200 километров в длину и что ширина их бывает от тысячи до тысячи пятисот метров; края их всегда параллельны.

Но об их происхождении и свойствах он не знал решительно ничего.

Вооруженный телескопом, Барбикен рассматривал эти борозды с чрезвычайным вниманием. Од заметил, между прочим, что их боковые грани имеют очень крутые скаты. Это было что-то вроде параллельных валов, и человек с живым воображением принял бы их за длинные ряды укреплений, сооруженных лунными инженерами.

Одни из борозд были совсем прямые, другие немного изгибались, причем боковые их грани всегда оставались параллельными; одни перекрещивались между собой, другие прорезали кратеры; здесь они бороздили кольцеобразные впадины «Посейдона»; там ими испещрено было «Море ясности».

Природа этих борозд до сих пор не выяснена. Разумеется, это не укрепления и, конечно, не прежние русла высохших рек, хотя бы уже потому, что борозды часто пересекают кратеры, находящиеся на значительной высоте.

Как ни неудачны были до сих пор предположения Ардана по поводу разных явлений, но надо сознаться, что он случайно напал на ту же мысль, какая раньше приходила ученому Юлиусу Шмидту.

— Не состоят ли эти темные линии из рядов правильно размещенных деревьев?

— Ты упорно стоишь за растительность? — спросил Барбикен.

— Да, упорно, — ответил Мишель, — и я могу объяснить то, чего вы, важные ученые, до сих пор не объяснили! По крайней мере, в пользу моего предположения говорит то, что с его помощью я могу объяснить, почему эти борозды в определенные времена исчезают или кажутся исчезнувшими.

— Ну, почему?

— Потому, что деревья становятся невидимыми, когда теряют свои листья, и снова делаются заметными, когда листья на них вырастают.

— Объяснение твое, правда, очень остроумно, мой милый; беда только в том, что в данном случае оно не годится.

— Почему?

— Потому, что на Луне нет того, что называется временами года, а стало быть, нет и тех перемен климата, на которых у тебя все основано.

Барбикен был прав. На всех лунных параллелях полуденное Солнце остается на неизменной высоте над лунным горизонтом. В местах, например, лежащих у экватора, оно всегда находится около зенита, в полярных странах почти не выходит из пределов горизонта. В каждой стране, смотря по тому, какое положение она занимает относительно Солнца, вечно господствует какое-нибудь одно время года: зима, весна, лето или осень.

Как же объяснить происхождение этих борозд? Вопрос оставался темным. Одно можно было предполагать: что образование их относится к более поздним эпохам, чем образование кратеров и впадин, потому что по последним прошли многие из борозд, прорезая их округлые края.

Снаряд между тем уже находился на 40-й лунной параллели, в расстоянии около 800 километров от Луны. В телескопе все предметы казались в расстоянии восьми километров. В эту минуту под снарядом вздымался «Геликон» на высоту 500 метров, а налево тянулся ряд меньших гор, замыкающих небольшую часть «Моря дождей», которая носит название «Залива росы».

Безвоздушное пространство, в котором мчалось ядро, не заключало в себе никаких паров, которые могли бы сколько-нибудь препятствовать наблюдениям. Да, кроме того, Барбикен находился теперь на таком близком расстоянии от Луны, какого не могли дать даже такие сильные телескопы, как инструменты Джона Росса и Скалистых гор. Итак, он был поставлен в самые благоприятные условия для разрешения важного вопроса: существуют селениты или нет? Прямого ответа председатель Пушечного клуба еще не получил. Он видел перед собою только пустынные равнины и цепи обнаженных гор. Нигде не обнаруживалось даже слабых признаков жизни. Всюду были развалины, которых, видимо, не касалась рука человека. Нигде ни малейшего движения, ни следов растительности. Из трех царств, составляющих природу нашего земного шара, на Луне господствовало, как видно, только царство минералов.

— Вот тебе на! — сказал Мишель Ардан с видом некоторого смущения. — Неужели там и взаправду никого нет?

— Да,- ответил Николь, — по крайней мере, до сих пор не видно ни людей, ни животных, ни растений, прочем, атмосфера, может быть, и в самом деле укрывается в ущельях, внутри цирков, или, наконец, на противоположном от нас полушарии; стало быть, спешить с выводами еще не следует.

— Известно, — заметил Барбикен, — что самый зоркий глаз не может увидеть человека на расстоянии более семи километров. Значит, если и допустить существование селенитов, они видят наш снаряд, а мы их видеть не можем.

К четырем часам утра только 600 километров отделяли наших героев от Луны. С левой стороны тянулась горная цепь самых причудливых очертаний, залитая ярким светом солнечных лучей. С правой, напротив, углублялась черная впадина, подобно мрачному колодцу, вырытому на поверхности Луны.

Это был цирк «Платона», который весьма удобно наблюдать с поверхности Земли в промежутке между последней четвертью и новолунием, когда тени на Луне идут от запада к востоку.

Барбикен очень жалел, что снаряд не прошел над самой впадиной цирка; быть может, в этой бездне они могли бы наткнуться на какое-нибудь еще неизвестное явление. Но изменить направление снаряда было невозможно… Надо было безропотно подчиниться.

Часов около пяти утра они миновали, наконец, северную границу «Моря дождей». Эта часть лунного диска была сплошь покрыта горами. В телескопы все это было видно на расстоянии четырех километров, что составляет меньше высоты Монблана над уровнем моря. Всюду виднелись пики и цирки.

На этом расстоянии Луна представляла очень странное зрелище. Ландшафты открывались при условиях, совершенно не похожих на те, какие обыкновенно сопровождают наблюдения, производимые с поверхности Земли.

На Луне нет воздуха, и это отсутствие газообразной оболочки является причиной весьма интересных явлений.

Так, например, на Луне не бывает того, что мы привыкли называть сумерками: ночь сменяется днем и день сменяется ночью мгновенно, подобно лампе, потухающей или вспыхивающей среди глубокого мрака. Вследствие этого там не существует постепенного перехода от тепла к холоду; за жарким солнечным днем непосредственно следует холод лунной ночи.

То же самое отсутствие воздуха влечет за собою еще одно явление: в частях Луны, которые непосредственно не освещаются солнечными лучами, господствует абсолютная темнота. Если житель Луны защитит глаза от солнца, небо покажется ему совершенно черным, а звезды будут ярко сиять над ним, как в самые темные ночи.

Можете себе представить, какое впечатление произвело на Барбикена и его друзей подобное зрелище! Глаза у них разбегались. Они не в состоянии были улавливать относительные размеры различных местностей. Земной пейзажист не мог бы изобразить ни одного из лунных ландшафтов, потому что они не смягчались оттенками полусвета: всюду какие-то чернильные пятна на белом фоне.

Этот вид не изменился даже и тогда, когда снаряд находился на расстоянии 50 километров от Луны. Около пяти часов утра он промчался менее чем на 50 километров от вершины одной горы, — в телескопе это расстояние казалось в полкилометра. Того и гляди, за Луну можно было уцепиться руками. Трудно было предположить, что снаряд не заденет лунной поверхности хотя бы у северного полюса, блестящий гребень которого уже ярко обрисовывался на черном небе. Неугомонный Мишель уже высказывал желание открыть окно и броситься на Луну.

В шесть часов утра показался и лунный полюс. Снаряд перешел границу, отделявшую ярко освещенную часть от абсолютно темной, и мгновенно погрузило в непроницаемый мрак.

В ту самую минуту, как снаряд погрузился в темноту, он пронесся над северным лунным полюсом на расстоянии менее 50 километров. Нескольких секунд оказалось достаточно для перехода из света в непроглядный мрак. Этот переход совершился неожиданно, без всякой постепенности. Луна погасла, словно горящая лампа от мощного дуновения.

— Провалилась навеки, исчезла наша Луна! — воскликнул Ардан с изумлением.

В самом деле, было похоже на то: ни отблеска, ни тени, — ровно ничего не осталось от диска, несколько секунд тому назад так сильно освещенного. Яркое сияние звезд еще резче выделяло черноту ночи.

То была темнота, которая в течение 354Ѕ часов господствует в каждой точке лунного диска. Снаряд, погрузившись в конус тени, отбрасываемой Луной, не мог больше подвергаться действию солнечных лучей.

Внутри снаряда господствовал абсолютный мрак. Путешественники не могли видеть друг друга. Понятно, явилось желание воспользоваться хоть каким-нибудь светом, и как ни жаль было Барбикену тратить газ, запас которого был ограничен, он должен был к нему прибегнуть, потому что Солнце решительно отказалось доставлять им свет.

— Проклятое Солнце, — кричал Ардан, — понапрасну заставляет нас тратить последние остатки газа!

— Ну, на Солнце не очень следует нападать, — сказал Николь. — Оно, пожалуй, не виновато. Если кто виноват, так главным образом Луна: она стала между нами и Солнцем.

— Неправда, виновато Солнце!

— Нет, Луна! Спор, быть может, протянулся бы еще долго, если бы Барбикен не вмешался в разговор приятелей.

— Друзья мои, — сказал он, — тут не виноваты ни Солнце, ни Луна. Виноват наш снаряд: вместо того чтобы лететь по тому направлению, как его прицелили, он; имел глупость уклониться в сторону. Если же еще строже относиться к делу, то скорее всего виноват тот злополучный болид, который заставил снаряд уклониться.

— Основательно сказано! — ответил Мишель. — По-моему, теперь остается только приступить к завтраку. Ведь мы всю ночь пронаблюдали, не грех немного и подкрепиться.

Мнение Мишеля было принято без возражений, и через несколько минут завтрак уже стоял на столе. Ели, однако, без аппетита, пили без взаимных приветствий и тостов. У каждого на душе было неспокойно. Непроглядная темь безвоздушного пространства навевала смутную тревогу. За завтраком все время толковали о долгой ночи в 354 часа — почти в 15 суток, — которую физические законы навязали обитателям Луны. Барбикен объяснил своим друзьям это любопытное явление.

— Это, бесспорно, любопытно, — говорил Барбикен. — Если каждое из лунных полушарий лишается солнечного света на целых 15 суток, то одно из них, над которым мы несемся в настоящее время, не пользуется возможностью видеть даже сияющую Землю в продолжение всей своей черной ночи. Если б так было на Земле, если б Европа, например, никогда не видела Луны, если б ее могли видеть только антиподы Европы, то представьте себе удивление европейца, заехавшего, положим, в Австралию!

— Тогда, значит, надо было бы путешествовать в Австралию для того только, чтобы увидеть Луну? — спросил Мишель. — Наверное, нашлось бы много охотников на эту прогулку.

— Вот именно такое же удивление, — сказал председатель Пушечного клуба, — должен испытывать селенит, явившись с той части Луны, которая противоположна Земле и никогда не видима нашим «землякам».

— А мы могли бы ее увидеть, эту сторону, если бы прибыли сюда во время новолуния, то есть пятью днями позже, — вставил Николь.

— Кроме того, — продолжал Барбикен, — сама природа благоприятствует жителям видимой части Луны, в ущерб их антиподам. На долю селенитов невидимой части выпали, как видите, ночи в 354 часа, ночи, темнота которых не рассеивается даже отраженным светом Земли. У селенитов видимой части Луны — совсем иное: едва только Солнце, светившее им сряду 15 дней, скроется за горизонт, как уже на противоположной стороне неба является блестящее светило — Земля, диск которой в 13 раз больше Луны, а следовательно, дает и света в 13 раз больше; притом же этот свет не уменьшается влиянием атмосферы, потому что на Луне атмосферы нет. И эта Земля сойдет с лунного горизонта только в минуту, когда на нем с противоположной стороны снова появится Солнце.

— Каково! — воскликнул Мишель.

— Итак, вы теперь понимаете, — продолжал Барбикен, не обращая внимания на замечание Мишеля, — что на видимой части диска селенитам живется хорошо: во время нашего полнолуния им светит Солнце, а во время новолуния — Земля.

— А мне кажется, — сказал Николь, — что это преимущество отчасти теряет свое значение, если принимать в расчет жару, которую им приходится переносить.

— Неудобство это одинаково для обеих сторон. Я.вам скажу, что, напротив, невидимой стороне Луны больше приходится терпеть от жары, чем видимой. Я говорю это преимущественно вам, Николь, потому что Мишель, вероятно, этого не поймет.

— Благодарю за комплимент, — сказал Мишель.

— Хотя это понять нетрудно, — сказал Барбикен: — ведь невидимая сторона пользуется солнечным светом и теплотой во время нашего новолуния, то есть когда Луна занимает место между Солнцем и Землей. В это время Луна находится ближе к Солнцу, сравнительно с тем положением, в котором она бывает во время нашего полнолуния. А это расстояние равняется двухсотой части того, какое отделяет Солнце от Земли; в круглых числах это 800 тысяч километров. Значит, невидимая сторона Луны на 800 тысяч километров ближе к Солнцу в то время, когда пользуется солнечными лучами.

— Справедливо, — ответил Николь.

— Совершенно иное… — начал было Барбикен.

— Одну минуту, — сказал Мишель, перебивая своего серьезного товарища.

— Что тебе надо?

— Я хочу продолжить объяснение…

— Это зачем же?

— Чтобы доказать, что и я кое-что понял.

— Ну, говори, говори, — ответил, улыбаясь, Барбикен.

— Совершенно иное, — начал серьезно Мишель, подражая тону председателя, — совершенно иное можно сказать о другой части Луны. Эта видимая часть бывает освещена Солнцем во время земного полнолуния; в это время Луна находится дальше от Солнца круглым числом на 800 тысяч километров, и теплота, получаемая ею, уже менее значительна.

— Весьма удачно изложено! — воскликнул Барбикен. — Знаешь, Мишель, что я тебе скажу? Для артиста, право, ты очень сообразителен…

— Да, не без того, — ответил небрежно Мишель. — Мы, парижане, вообще народ не вислоухий.

Барбикен важно пожал руку своему любезному спутнику.

— Однако, — заметил Мишель, — если мы окажемся селенитами, то поселимся не иначе, как на видимой стороне Луны. Люблю свет!

— Поселимся, если только атмосфера не собралась именно на невидимой стороне, как уверяют некоторые астрономы.

— Да, на это тоже не мешает обратить внимание, — согласился Мишель.

После завтрака путешественники принялись снова за наблюдения. Они погасили свет в снаряде и старались рассмотреть что-либо через темные окна. Но темнота была непроницаема. Нигде ни единой блестящей точечки.

Куда несся снаряд? Удалялся ли он от диска, или приближался к нему? Или его уносило в беспредельное небесное пространство? Как это определить?

Эти вопросы волновали Барбикена, но решить их он не мог.

Очень может быть, что всего в нескольких километрах находилась невидимая планета, но ни он, ни его товарищи ее не замечали. Если какой-нибудь шум и раздавался на поверхности Луны, они этого шума слышать не могли. Воздуха, проводника звука, не было, и он, значит, не мог им передать «стонов» Луны, которую арабские легенды величают «человеком, наполовину окаменевшим, но еще трепещущим».

Понятно, что все это могло взволновать каких угодно терпеливых наблюдателей. Как раз неизвестное-то полушарие и скрывалось от их глаз! Сторона, которая всего через 15 суток будет великолепным образом освещена солнечными лучами, теперь терялась в совершеннейшей темноте.

А через 15 суток где очутится снаряд? Куда увлекут его неизвестные притяжения? Кто мог это решить!

Астрономы полагают, что невидимое полушарие Луны по своему устройству совершенно сходно с полушарием видимым. Действительно, вследствие небольших колебаний Луны открывается почти седьмая часть этого невидимого полушария, и в этих областях усматриваются такие же горы и равнины, цирки, кратеры, какие уже занесены на карту видимого полушария. Можно, значит, с достоверностью предположить, что и там — та же природа, тот же мир, бесплодный и мертвый.

Но что, если атмосфера существует именно на той стороне? Что, если вместе с воздухом вода подарила жизнь материкам? Что, если растительность там еще сохранилась? Что, если животные населяют эти материки и моря? Что, если при этих условиях живет там и человек?

Сколько интересных вопросов можно было бы разрешить! Сколько загадок открылось бы при наблюдении этого полушария! И какое было бы наслаждение посмотреть на мир, доселе не доступный человеческому взгляду!

Но, к величайшему неудовольствию наших путешественников, невидимое для Земли полушарие оставалось и для них невидимым. Одни только созвездия привлекали их взоры, и, надо заметить, никогда астрономы не находились в таких благоприятных условиях для звездных наблюдений.

Ничто действительно не могло сравниться с великолепием этого звездного неба. Алмазы, врезанные в небесный свод, сверкали чудеснейшими огнями. Взор обнимал небосклон от Южного Креста до Полярной звезды.

В этом пространстве снаряд двигался, точно новое светило, созданное руками человека. Созвездия сияли тихим светом; они не мерцали потому, что не было атмосферы, которая при неодинаковой влажности и плотности своих слоев служит причиной звездных мерцаний. Звезды здесь блистали, точно кроткие глаза, смотревшие в глубокий, непроницаемый мрак среди ненарушимого безмолвия.

Путешественники долго и молча наблюдали звездный небосклон, на котором обширный диск Луны образовывал громадную черную впадину.

Но мало-помалу прелесть созерцания сменялась тягостным ощущением. Пронизывающий холод вскоре покрыл стекла окон с внутренней стороны слоем льда. Солнце уже не согревало своими лучами снаряда, и каюта мало-помалу утрачивала скопившуюся в ней до того теплоту. Эта теплота быстро рассеивалась в пространстве. В снаряде произошло значительное понижение температуры. Вследствие этого внутренняя влага при соприкосновении со стеклами превращалась в лед. Скоро слой льда уничтожил возможность наблюдений над тем, что делалось вне снаряда.

Николь посмотрел на градусник и увидал, что температура упала до 17° ниже нуля.

Барбикен, невзирая на свое желание соблюдать экономию, вынужден был пустить в ход теплоту газа. Низкая температура становилась невыносимой. Путешественники рисковали замерзнуть.

— Ну, мы не можем пожаловаться на монотонность нашего путешествия, — заметил Ардан. — Что за разнообразие, хотя бы в температуре! То нас ослепляет яркий свет и мы испытываем невыносимую жару, точно индейцы в льяносах, то погружаемся в непроницаемый мрак и мерзнем от стужи не хуже полярных эскимосов! Право, жаловаться нечего. Природа, можно сказать, всячески старается нам угодить!

— А какова внешняя температура? — спросил Николь Барбикена.

— Та же, что и всегда в межпланетном пространстве, — ответил Барбикен.

— Ну, так, значит, теперь именно время сделать тот опыт, который мы не могли произвести, когда, выражаясь поэтически, купались в солнечных лучах, — сказал Ардан.

— Ты прав, — ответил Барбикен, — более удобного времени, конечно, не выберешь; теперь мы именно находимся в таком положении, что можем как нельзя лучше измерить температуру межпланетного пространства. Надо приготовить термометр.

Понятно, что обыкновенный термометр не дал бы никаких результатов при таких исключительных обстоятельствах. Ртуть замерзла бы в своей трубке, потому что она в жидком состоянии может оставаться только до 39° ниже нуля. Но Барбикен запасся прибором, который мог показывать чрезвычайно низкие температуры.

Барбикен приготовился пустить его в дело.

— Только как же мы за это примемся? — спросил Николь.

— Нет ничего легче, — ответил никогда и ничем не затруднявшийся Ардан. — Мы быстро откроем окно, выбросим прибор; он последует за снарядом с примерной покорностью, а через четверть часа мы его достанем.

— Рукой? — спросил Барбикен.

— Рукой, — ответил Мишель.

— Ну, мой друг, не советую этого делать: рука твоя превратится под влиянием этого страшного холода в ледяшку.

— Неужто?

— Тебя словно обожжет раскаленным железом. К тому же я еще не уверен, точно ли предметы, выброшенные нами из снаряда, следуют за нами.

— Почему же? — спросил Николь.

— Да потому, что если мы летим в лунной атмосфере, то, как бы она ни была разрежена, все же предметы эти должны от нас отставать. Темнота мешает нам удостовериться, тут ли они, а потому, чтобы не рисковать термометром, привяжем его; таким образом удобнее будет втянуть его обратно.

Совет Барбикена был принят.

Окно быстро отворили, и Николь кинул термометр, привязанный на короткой веревке.

Окно приоткрыли всего на одну секунду, но этой секунды было достаточно, чтобы внутрь снаряда проник жесточайший холод.

— Тысяча чертей! — вскрикнул Мишель Ардан, — Здесь с успехом можно заморозить даже белых медведей!

Барбикен оставил термометр на полчаса; это было более чем достаточно, чтобы прибор принял температуру окружающего пространства. Затем термометр быстро втянули обратно в снаряд.

Барбикен воскликнул:

— 263 градуса ниже нуля!

Такова ужасающая температура небесного пространства! Такова, может статься, и температура лунных материков, когда ночное светило утрачивает через лучеиспускание всю теплоту, которою оно запасалось в течение: 15-суточного солнечного освещения.

Многим, может быть, покажется удивительным, что Барбикен и его спутники так мало заботились о будущности, которую готовила им металлическая тюрьма, мчавшаяся в бесконечности эфира. Вместо того чтобы спрашивать себя об этом, они проводили время за различными опытами, словно сидели в своих рабочих кабинетах…

На это можно было бы ответить, что люди сильного закала стоят выше мелких забот и что у них есть занятия и цели поважнее забот о собственной участи.

Была и другая причина: они не могли управлять снарядом, не могли ни остановить его хода, ни изменить его направления; отсюда вытекала, между прочим, их удивительная беззаботность относительно своей личной судьбы.

Где находились они в данную минуту — в восемь часов утра того дня, который на Земле считался 6 декабря?

Находились они, несомненно, в соседстве с Луной и даже довольно близко от нее, — так близко, что она представлялась им громадным черным кругом на небе.

Расстояние до Луны вычислить не было никакой возможности.

Снаряд пронесся над северным полюсом Луны на расстоянии 50 километров или даже того меньше. Но вот уже два часа, как они вошли в конус тени, и нельзя было решить, увеличилось ли это расстояние, или уменьшилось. Не было никакой видимой точки, чтобы определить направление и скорость снаряда. Могло случиться, что он удалился от Луны и скоро должен был выйти из полной тени, а могло быть и то, что он приблизился к Луне и вскоре должен был налететь на какой-нибудь возвышенный пик невидимого полушария, что, разумеется, закончило бы все путешествие…

По этому поводу возник спор, и Мишель Ардан, всегда щедрый на объяснения, высказал мысль, что снаряд удерживается лунным притяжением и упадет, наконец, на Луну, как падает аэролит на поверхность земного шара.

— И аэролиты не все падают на Землю, — возразил Барбикен.

— Но все-таки интересно было бы знать, как ведет себя в пространстве наша блуждающая тюрьма. По какому направлению она летит?

— Мне кажется, здесь могут быть два ответа, — сказал Барбикен после нескольких минут размышления.

— Какие же?

— Снаряду предстоит выбор между двумя математическими кривыми, и, смотря по тому, какая у него скорость движения, он изберет ту или другую.

— Да, — сказал Николь, — он может пойти или по параболе, или по гиперболе.

— Это верно, — ответил Барбикен. — При одной скорости он пойдет по параболе, при другой, более значительной скорости пойдет по гиперболе. Но какую именно скорость имеет снаряд в настоящее время — этого решить я не в состоянии.

— Люблю громкие слова! — вскрикнул Мишель Ардан, — Как услышишь их, так словно сейчас и понял, в чем дело. А смею спросить, что же вы называете параболой?

— Парабола, друг мой, — ответил Николь, — это незамкнутая, бесконечная кривая линия. Ее можно определить, как пересечение конуса плоскостью, параллельной одной из его образующих.

— А, вот как! — произнес Мишель довольным тоном.

— Эта кривая, — добавил Николь, — похожа на ту, какую описывает своим движением бомба, пущенная из мортиры.

— Отлично. А гипербола? — спросил Мишель.

— Гипербола — это тоже незамкнутая кривая, образуемая сечением конуса плоскостью, параллельной его оси. Она состоит из двух ветвей, простирающихся до бесконечности.

— Неужели это так? — вскрикнул Ардан самым серьезным тоном, словно ему сообщили о каком-то небывалом происшествии. — Ну, теперь, капитан Николь, заметь следующее: в твоем определении гиперболы мне нравится то, что оно еще менее для меня понятно, чем слово, значение которого ты стараешься определить!

Николь и Барбикен мало обращали внимания на шутки Ардана. Их волновал вопрос, по какой кривой полетит снаряд. Один стоял за гиперболу, другой — за параболу. С той и с другой стороны доказательства излагались таким языком, что Мишель бесился и векакивал при каждом иксе. Спор действительно был жаркий, и ни один из споривших, казалось, не имел намерения уступить своему противнику ту кривую, которая пришлась ему по вкусу. Ученый спор тянулся так долго, что Мишель наконец вышел из терпения.

— Полно, господа косинусы! [37] — сказал он. — Перестанете ли вы, наконец, перебрасываться своими параболами да гиперболами? Послушайте-ка, я вам скажу, что меня интересует в этом деле. Ну, положим, снаряд непременно полетит или по параболе, или по гиперболе. Но куда же эти кривые нас приведут?

— Никуда, — ответил Николь.

— Как никуда?

— Разумеется, никуда, — сказал Барбикен. — Ведь это незамкнутые кривые: ветви их уходят в бесконечность.

— Ах, ученые! Уж не знаю, право, как вас не любить! Да что же нам до того, полетит ли снаряд по параболе, или по гиперболе, раз и парабола и гипербола одинаково увлекут нас в какое-то неизвестное бесконечное пространство?

Барбикен и Николь не могли удержаться от улыбки. Они занимались «искусством для искусства», то есть делом вполне бесполезным. Из всех ученых прений в конце концов выявлялась все та же злополучная действительность, — полетит ли снаряд по параболе или по гиперболе, в том и другом случае он никогда не встретится ни с Землей, ни с Луной.

Что могло ожидать отважных путешественников в самом недалеком будущем? Если им не придется умереть от голода, если им не придется умереть от холода, то через несколько дней они должны будут умереть от недостатка воздуха!

Как ни старались они соблюдать экономию в газе, чрезвычайное понижение окружающей температуры заставляло их тратить некоторое его количество. Они могли обходиться без света, но без тепла не могли.

Наблюдения через окна делались весьма затруднительными, потому что внутренняя влага снаряда осаждалась на оконных стеклах и быстро замерзала. Непрозрачность стекол надо было уничтожать непрестанным трением. А наблюдения как раз были очень нужны, ибо всякие явления, происходящие на невидимой стороне Луны, представляли большой научный интерес.

В самом деле, если на невидимой стороне Луны есть атмосфера, то падающие звезды должны бороздить ее своими сверкающими линиями; если снаряд летит сквозь воздушные слои, то, значит, можно уловить какой-нибудь шум, распространяемый лунным эхом, например шум раскатов грома, треск лавины или грохот действующего вулкана. Если из какой-нибудь огнедышащей горы вырывается пламя, можно заметить сверканье и блеск.

Подобные факты, проверенные тщательными наблюдениями, значительно уяснили бы темный вопрос об устройстве Луны.

Барбикен и Николь, поместившись у окна, наблюдали пространство с непоколебимым терпением. Но диск Луны оставался по-прежнему нем и мрачен.

Это вызвало следующее замечание Мишеля:

— Если мы опять когда-нибудь пустимся в такое же путешествие, так надо поехать под новолуние.

— Да, — ответил Николь, — будь теперь новолуние, мы видели бы эту, никому не известную сторону Луны. в великолепном солнечном освещении…

— Стало быть, мы не сообразили? Что значит неопытность! — добавил Мишель Ардан. — А ты что об этом думаешь, Барбикен?

— Вот что я думаю, — ответил серьезный председатель Пушечного клуба. — Если когда-нибудь мы отправимся в подобное путешествие, то отправимся именно в это же самое время и при тех же самых условиях. Предположим, что удалось бы достигнуть цели, — тогда было бы гораздо лучше спуститься на материк, освещенный ярким светом, чем очутиться в стороне, погруженной в непроницаемую темноту. Невидимую же сторону! Луны мы посетили бы во время наших путешествий по лунному шару. Но, разумеется, надо прежде всего достигнуть цели.

— На это нечего возразить, — сказал Мишель Ардан. — Как бы там ни было, а прекраснейший случай осмотреть другую сторону Луны потерян! Очень может статься, что обитатели других планет знают гораздо больше о своих спутниках, чем наши почтеннейшие ученые о спутнике Земли…

Снаряд между тем описывал во мраке траекторию, для определения которой не имелось никаких данных. Барбикен никак не мог решить, изменилось ли направление под влиянием лунного притяжения, или под влиянием другого какого-нибудь небесного тела. Однако в относительном положении снаряда совершилась перемена, в чем Барбикен убедился около четырех часов утра.

Перемена состояла в том, что дно снаряда повернулось к поверхности Луны, и, вместо того чтобы двигаться конической частью вперед, снаряд летел уже боком. Самая тяжелая часть снаряда, его дно, стала склоняться к невидимому диску, как бы падая на него. Значит, снаряд в самом деле падал? Тогда путешественники могут достигнуть желанной цели.

Но нет. Наблюдения, хотя весьма неточные и сомнительные, показали Барбикену, что снаряд не приближается к Луне, а все время движется около нее на одинаковом, по-видимому, расстоянии.

Эти наблюдения были основаны на том, что Николь вдруг заметил на краю горизонта, образуемого темным диском, светящееся местечко, которое никак нельзя было принять за звезду, потому что оно постепенно увеличивалось. Это, несомненно, доказывало, что снаряд не падает на Луну, а приближается к светлому пятну.

— Вулкан! — крикнул Николь. — Действующий вулкан! Извержение внутренней лавы Луны! Значит, Луна еще не совсем застыла!

— Да, это извержение, — ответил Барбикен, тщательно наблюдавший с телескопом в руках. — Это вулкан!

— Но ведь для поддержания этого горения необходим воздух! — заметил Ардан. — А из этого следует, что эта часть Луны окружена атмосферой.

— Очень может быть, — ответил Барбикен, — хотя это и не составляет положительной необходимости. В вулкане разлагаются некоторые вещества, и потому он сам себя может снабжать кислородом, извергая пламя в безвоздушное пространство. Мне даже кажется, что видимое нами пламя имеет именно ту силу света — яркость и блеск, какие замечаются только при горении в чистом кислороде. Подождем пока утвердительно говорить о существовании лунной атмосферы.

Но, к величайшей досаде Барбикена, линия, описываемая снарядом, увлекала его прочь от светлой точки, означенной извержением. Не прошло и получаса с того момента, как они заметили эту точку, а она уже начинала исчезать за темным горизонтом.

А проверка этого явления была бы таким замечательно важным фактом для науки! Она доказала бы, что глубины лунного шара еще раскалены. Кто может тогда поручиться, что там, где существует теплота, не сохранилось растительное — и не только растительное, но даже и животное — царство?

Существование этого действующего вулкана, признанное неоспоримым образом земными учеными, породило бы, без сомнения, немало теорий, которые могли бы благоприятно повлиять на решение такого важного вопроса, как вопрос об обитаемости Луны. Барбикен, погрузившись в размышления, начал мечтать о таинственных судьбах лунного мира.

Было половина четвертого пополудни.

Никто из путешественников не заботился об отдыхе, каждый подстерегал какое-нибудь явление, которое могло бы пролить свет на их исследования.

Около пяти часов Мишель Ардан роздал, под видом обеда, несколько кусков холодного мяса и немного хлеба. Путники быстро проглотили их тут же у окон, стекла которых беспрестанно покрывались ледяной корой.

Под вечер Николь, вооруженный небольшим телескопом, заметил на южном краю Луны и в направлении, по которому двигался снаряд, несколько сверкавших точек, которые резко выделялись на темном фоне неба. Эти точки походили на ряд остроконечных вершин, профиль которых обозначался волнистой линией. Они освещались довольно ярко. То же самое бывает видно с Земли, когда Луна находится в начале первой или в конце четвертой четверти.

Барбикен, не колеблясь, сказал:

— Солнце!

— Что? — спросили Николь и Мишель Ардан. — Солнце?

— Да, друзья мои, это Солнце, которое с противоположной стороны освещает вершины гор, расположенных на южном крае Луны. Мы, очевидно, приближаемся к южному полюсу!

— Перемахнувши через северный! — воскликнул Мишель Ардан. — Мы, значит, облетели вокруг Луны!

— Точно так, любезный Мишель.

— Значит, нам нечего уже бояться ни гиперболы, ни параболы, ни всякой другой незамкнутой кривой?

— Нет, зато надо бояться замкнутой кривой.

— Которая называется?

— Эллипсом. Снаряд, вместо того чтобы потеряться в межпланетных пространствах, очень вероятно, опишет эллиптическую орбиту вокруг Луны…

— Вот тебе раз!

— … и сделается ее спутником.

— Луной Луны!

— Только позволь тебе заметить, достойный друг, что нам все-таки не сдобровать, — добавил Барбикен, — мы все-таки погибнем.

— Да, но теперь мы погибнем иным манером, забавнее прежнего, — ответил беззаботный француз.

Барбикен был прав. Снаряд, описывая эллиптическую орбиту, должен был, без сомнения, вечно двигаться вокруг Луны, как ее спутник.

Новое светило присоединялось к солнечной системе: снаряд, населенный тремя жителями, которые скоро должны были погибнуть от недостатка воздуха…

А затем снаряд будет только мертвой массой, похожей на безжизненные астероиды, которые носятся в пространстве.

Путники утешались только тем, что, наконец, оставляют эту непроглядную тьму и возвращаются в области, залитые солнечным светом.

Между тем горы, замеченные Барбикеном, все более и более обозначались на темной еще поверхности Луны.

То были «Дерфель» и «Лейбниц», которые возвышаются около южного полюса Луны.

Все горы видимого полушария были измерены с возможной точностью. Эта точность может показаться невероятной, а между тем можно утвердительно сказать, что высота гор на Луне определена с не меньшей точностью, чем высота гор земных. Способ определения, чаще всего употребляемый, состоит в измерении тени, отбрасываемой горами на лунную поверхность, причем принимается в соображение высота Солнца над горизонтом в момент наблюдения. Измерения производятся посредством телескопа, снабженного сеткой с двумя параллельными нитями. Тот же метод позволяет вычислить и глубину лунных кратеров и впадин.

Этим методом пользовался Галилей; позднее Бэр и Мэдлер употребляли его с большим успехом.

Надо заметить, что измерения теней можно производить только тогда, когда солнечные лучи падают на Луну под острым углом. Когда солнечные лучи падают на Луну перпендикулярно, то есть когда Луна полная, тени исчезают с ее диска и измерения становятся невозможными.

Галилей, который первый обнаружил существование лунных гор, определял их высоты, измеряя длину теней.

Бэр и Мэдлер гораздо точнее измерили 1 095 лунных гор. По их вычислениям выходит, что из этих гор шесть поднимаются выше шести тысяч метров, а 22- выше четырех тысяч. Самая высокая вершина на Луне — «Лейбниц»- имеет 7 600 метров.

Но здесь надо сделать одно замечание. Если сравнить диаметр обоих светил, то окажется, что лунные горы относительно выше гор земных. Первые составляют четыреста семидесятую часть (1/470) лунного диаметра, а вторые — всего только тысяча четыреста сороковую часть 1/1440) диаметра Земли. Для того чтобы земная гора достигла относительных размеров лунной горы, высота ее должна иметь около 26 километров, между тем самая высокая земная гора не имеет и девяти километров.

В шесть часов вечера снаряд проносился около южного полюса на расстоянии менее 50 километров, — на расстоянии, равном тому, на каком он приближался к северному полюсу. Он, следовательно, двигался по эллипсу.

Путешественники снова вступили в благотворную область солнечных лучей. Лучезарное светило было встречено троекратным «ура». Вместе со светом оно посылало теплоту, которая скоро проникла через металлические стенки снаряда. Стекла на окнах снова сделались прозрачными, — затягивавший их слой льда исчез, словно по волшебству.

Газ ради экономии тотчас же был потушен.

— Ах, какие славные, животворные теплые лучи! — говорил Николь. — После долгой ночи с каким, я полагаю, нетерпением ожидают селениты появления дневного светила!

— Да, — ответил Ардан, словно упиваясь светом и теплотой, — вся жизнь в тепле и свете!

Будь Земля «полная», путники могли бы с этого пункта ее увидеть.

Но Земля, потонувшая в солнечном сиянии, оставалась еще невидимой.

Иное зрелище должно было привлекать их взоры: южная часть Луны, которую телескоп приближал к ним на расстояние не больше одного километра.

Они не отходили от окон и замечали все особенности странного материка.

Горы «Дерфель» и «Лейбниц» образуют две отдельные группы, лежащие почти на южном полюсе. На гребне этих причудливо изогнутых гор показывались ослепительные покровы, которые были замечены известным астрономом Секки.

— Это снег! — вскрикнул Барбикен.

— Снег? — повторил Николь.

— Да, Николь, снег, который оледенел на большую глубину. Поглядите, как на нем отражаются блистающие лучи. Остывшая лава не могла бы так ослепительно сиять. Значит, на Луне есть вода, есть воздух. Теперь уже нельзя отрицать этого, — факт не подлежит сомнению.

Снаряд летел выше этих возвышенностей, и выпуклости, большие и малые, исчезли в ослепительном сиянии диска.

Путешественники проносились над этой хаотической страной, словно увлекаемые ураганом; под ногами у них проходили то различные вершины, то впадины, ущелья; их взоры блуждали по всем трещинам, опускались в каждое таинственное отверстие, следя за каждым его изгибом или уступом. Но нигде не было ни признаков растительности, ни следов жизни, — ничего, кроме потоков застывшей лавы да гладких равнин, которые, подобно громадным зеркалам, отражали солнечные лучи с невыносимым блеском.

Снаряд между тем пронесся уже над «Тихо». Барбикен и его товарищи наблюдали с величайшим вниманием блестящие полосы, которые знаменитая гора рассеивала по всем направлениям.

Что это за лучезарный ореол? Что порождает эти пламенные лучи?

Этот вопрос очень занимал Барбикена.

Перед его глазами во всех направлениях тянулись светоносные полосы, иные шириною в 20, другие в 50 километров. В некоторых местах эти светящиеся полосы сверкали на протяжении тысячи километров от «Тихо» и, казалось, покрывали, особенно к востоку и северу, половину южного полушария. Одна такая струя света шла, закругляясь, до «Моря нектара», перерезывала его и, пробежав 1200 километров, разбивалась о цепь «Пиренеев». Другие полосы протягивались сверкающими нитями к западу и покрывали «Море облаков» и «Море влажности» словно светозарной сетью.

Откуда брались эти сияющие лучи, которые пробегали и по равнинам и по горам, какова бы ни была их высота? Все лучи шли из общего центра — из кратера «Тихо».

Гершель приписывал их блеск потокам лавы, застывшей от холода, но это мнение не было принято в науке. Другие астрономы видели в необъяснимых лучах ряды огромных глыб и скал, снесенных льдами.

— Что же, ведь это придумано удачно, — сказал Николь, которому Барбикен излагал различные мнения ученых.

— Правильность этих блестящих линий и сила, необходимая для перенесения вулканических веществ на такие расстояния, необъяснимы! — сказал Барбикен.

— Уж и необъяснимы! — возразил Ардан. — По-моему, очень легко объяснить происхождение этих лучей.

— В самом деле? — проговорил Барбикен.

— Ну, конечно, — ответил Ардан. — По-моему, эта звездообразная трещина очень похожа на ту, которую производит на стекле удар пули или камня.

— Бесподобно! — ответил Барбикен, улыбаясь. — Ну, а чья же могучая рука швырнула такой камень?

— Рука тут вовсе не необходима, — ответил Ардан, нимало не смущаясь, — а что касается камня, то предположим, что роль камня тут сыграла комета.

— Комета? Куда только не суют свой нос эти кометы! Любезнейший Мишель, твое объяснение не лишено остроумия, но комета здесь не нужна, можешь ее убрать. Эта звездообразная трещина могла произойти просто от быстрого сжатия лунной коры под влиянием охлаждения. Таково мнение английского ученого Нэсмита, и оно кажется мне совершенно достаточным для объяснения этого явления.

Путешественники долго еще любовались великолепием горы «Тихо». Снаряд, утопавший в двойном сиянии — лучей Луны и Солнца, — сильно накаливался. Вместо холода наступила жара. Природа подготовляла путешественников к превращению их в жителей Луны.

Превратиться в обитателей Луны! Эта мысль опять навела на разговор относительно обитаемости Луны. Ардан начал снова допрашивать своих товарищей и непременно требовал, чтобы они без всяких уверток ответили ему: есть ли на Луне представители животного мира и живут ли там люди?

— Я думаю, что на это можно ответить, — сказал Барбикен. — Только, по-моему, вопрос должен быть иначе поставлен.

— Ну, ставь его иначе! — ответил Ардан.

— Хорошо. Задача тут двойная и требует двойного решения: обитаема теперь Луна или нет? Была ли Луна вообще когда-нибудь обитаема?

— Ладно, — сказал Николь, — рассмотрим сначала первый вопрос: обитаема ли Луна теперь?

— Говоря по правде, я ничего об этом не знаю, — ответил Мишель Ардан.

— А я отвечу отрицательно, — сказал Барбикен. — В том состоянии, в каком теперь находится Луна, — примите только в соображение ее разреженную атмосферную оболочку, ее высохшие моря, резкие переходы от тепла к холоду, — мне кажется, она не может быть обитаемой. Как при этих условиях может на ней развиваться живой организм?

— Согласен, — ответил Николь. — Но, может быть, на Луне живут существа, имеющие совершенно особую организацию?

— На этот вопрос труднее ответить, но я все-таки попробую. Скажи, пожалуйста, как ты думаешь: жизнь, при какой бы то ни было ее форме, может ли не сопровождаться движением?

— Разумеется, нет, — ответил Николь.

— Ну, а мы наблюдаем лунные материки с расстояния в 50U метров и никакого движения на поверхности Луны не заметили. Присутствие какой бы то ни было жизни выдало бы себя изменениями лунной поверхности, различными постройками, даже развалинами. А мы что видели? Повсюду и всегда деятельность природы, но никогда и нигде работу человека. Значит, если представители животного царства и существуют на Луне, то они скрыты в неизмеримых впадинах, куда не может проникнуть наш взор. Этого я не могу допустить, потому что они все-таки оставили бы какие-нибудь следы на равнинах, которые покрыты слоем, хотя и весьма редким, атмосферного воздуха. Таких следов нигде не видно. Остается одно: предположить, что здесь обитает порода живых существ, которым чуждо движение.

— Ну, это все равно, что сказать: вот живые существа, которые не живут, — возразил Ардан.

— Именно, — ответил Барбикен.

— Значит, можно резюмировать прения? — сказал Ардан.

— Можно, — ответил Николь.

— Ладно, — продолжал Мишель Ардан. — Ученая комиссия, заседающая в снаряде Пушечного клуба, на основании новых фактов, большинством голосов решает, что Луна необитаема.

— Теперь, -сказал Николь, — примемся за второй вопрос. Я спрашиваю: была ли Луна вообще когда-либо обитаема?

— Слово принадлежит гражданину Барбикену, — сказал Ардан.

— Любезнейшие друзья, — ответил Барбикен, — еще прежде чем отправиться в это путешествие, я уже решил, что Луна была когда-то обитаема. Прибавлю, что наши личные наблюдения только подтвердили мои прежние догадки. Полагаю, даже утверждаю, что Луна была обитаема человеческими существами, имевшими одинаковую с нами организацию, что на ней водились животные такого же строения, как и земные; но и человеческие существа и животные отжили свое время и теперь совершенно исчезли.

— Так, значит, Луна образовалась раньше Земли?- спросил Ардан.

— Нет, — ответил Барбикен. — Она только гораздо раньше состарилась: она образовывалась и разрушалась несравненно быстрее Земли. Организующие силы внутри Луны действовали значительно сильнее, чем внутри нашего земного шара. Теперешний наружный вид лунного диска, покрытого трещинами, впадинами, буграми, ясно доказывает это. Можно сказать наверное, что, когда наша Земля находилась еще в полужидком состоянии, Луна уже отвердела под влиянием охлаждения и могла быть обитаемой.

— Да, это верно, — сказал Николь.

— Тогда, — продолжал Барбикен, — Луна была окружена атмосферой. Водяные пары, удерживаемые газообразной оболочкой, не могли рассеиваться. Под влиянием воздуха, воды, света, солнечного тепла и тепла внутреннего растительность должна была быстро развиваться на подготовленной для нее почве, и, конечно, на Луне, должна была появиться жизнь, потому что природа никогда не расходует своих даров зря: мир, годный для обитания, должен быть обитаем.

— Однако, — возразил Николь, — на Луне имеется, много причин, которые должны были препятствовать развитию растительности и животного царства. Хотя бы, например, эти дни и ночи, длящиеся по 354 часа…

— На земных полюсах они длятся по шести месяцев, — заметил Ардан.

— Ну, это аргумент не особенно сильный, потому'; что полюсы как раз и необитаемы.

— Заметьте, друзья мои, — сказал Барбикен, — что если в настоящее время эти длинные ночи и длинные дни служат причиной образования температуры, невыносимой для организма, то в древнюю эпоху это было не так. Тогда атмосфера облегала лунный диск густым покровом, а это умеряло жгучесть солнечных лучей и задерживало ночное лучеиспускание… Кроме того, я вас удивлю…

— Удиви, — охотно согласился Мишель Ардан.

— Я полагаю, видите ли, что в эпоху обитаемости Луны ночи и дни не длились по 354 часа.

— Почему?

— Потому, что тогда, вероятно, период вращения Луны около своей оси не равнялся времени обращения ее вокруг Земли, — это равенство, как известно, подставляет каждую точку диска действию солнечных лучей в продолжение целых 15 суток.

— Согласен, — ответил Николь, — но почему же эти периоды тогда не были равны, если они равны теперь?

— Потому, что равенство установилось только постепенно, вследствие земного притяжения.

— Итак, человечество исчезло с Луны? — спросил Ардан.

— Да, — ответил Барбикен, — исчезло, но, продержавшись, по всей вероятности, целые тысячи веков. Затем мало-помалу атмосфера начала редеть. Луна сделалась необитаемой, как сделается необитаемой когда-нибудь и наша Земля.

— Ты думаешь, что та же участь ожидает и Землю?- переспросил Ардан.

— Очень вероятно.

— Значит, мы решаем, что Луна была обитаема?- спросил Николь.

Последовал утвердительный ответ.

Между тем снаряд быстро несся к лунному экватору, постепенно удаляясь от лунной поверхности.

Скоро горы смешались в отдалении, исчезли их очертания, и от прежнего чудесного зрелища осталось одно только воспоминание.

Долго Барбикен и его спутники безмолвно и задумчиво глядели на этот мир, от которого они безвозвратно удалялись.

Положение снаряда относительно Луны изменилось; теперь дно его было обращено к Земле.

Барбикена такая перемена озадачила. Если снаряду суждено было обращаться вокруг Луны, так отчего же он не повернулся к ней своей наиболее тяжелой частью?

Наблюдая за движением снаряда, можно было заметить, что он следовал, уклоняясь от Луны, по такой же кривой линии, какую он описывал, когда к ней приближался, то есть перемещался по очень растянутому эллипсу и, по-видимому, возвращался к той точке, где уравновешиваются притяжения Земли и ее спутника.

Так, по крайней мере решил Барбикен на основании своих соображений.

— Что же с нами будет, когда мы достигнем этой мертвой точки?-спросил Ардан.

— Неизвестно, — ответил Барбикен.

— Но можно сделать какие-нибудь предположения?

— Можно сделать два предположения: или скорость снаряда окажется недостаточной, и он навсегда останется в этой мертвой точке…

— Говори другое предположение! — прервал Ардан. — Каково бы оно ни было, хуже первого не будет.

— …или скорость окажется достаточно большой, и снаряд будет веки вечные обращаться вокруг Луны.

— Превратиться в нижайших слуг Луны, когда мы Луну привыкли считать за слугу, — вещь неутешительная!- сказал Ардан. — Признаюсь, завидная участь! Что же вы молчите?

— Мне нечего сказать, — ответил Николь.

— Нельзя ли попытаться…

— Нет, — прервал Барбикен. — Разве можно бороться с невозможным?

— Отчего же нельзя? Француз и два американца — такие люди, что не отступят и перед невозможным.

— Да что ж ты хочешь делать?

— Забрать в свои руки движение, которое нас увлекает.

— Забрать в руки?

— Да, да, — отвечал Ардан, воодушевляясь, — забрать в руки движение, приостановить его или изменить; одним словом, употребить его как следует в свою пользу!

— Как же это?

— Это уж ваше дело. Если артиллеристы не умеют справиться со своими снарядами, так они не артиллеристы, а… Если снаряд командует канониром, то следует не снарядом, а этим канониром зарядить пушку! Признаюсь, знатные ученые! Вот и сидят на мели! Подвели меня, а теперь…

— Подвели? — крикнули Барбикен и Николь. — Подвели? Что ты хочешь сказать?

— Теперь не до препирательств! Я не жалуюсь. Прогулка мне нравится! Снаряд тоже ничего… Но попытаемся же сделать все, что возможно, чтобы упасть куда-нибудь, коли уж нельзя упасть на Луну.

— Мы очень рады попытаться, Мишель, — ответил Барбикен, — но у нас нет никаких средств…

— Мы не можем изменить движение снаряда?

— Нет!

— Не можем уменьшить его скорость?

— Нет!

— Даже если мы облегчим его? Знаете, как облегчают чересчур нагруженное судно?

— Что ж ты хочешь из него выбросить?-спросил Николь. — Ведь на нашем судне нет балласта. К тому же облегченный снаряд пойдет, я полагаю, еще быстрее.

— Тише, — сказал Ардан.

— Быстрее, — возразил Николь.

— Ни тише, ни быстрее, — сказал Барбикен, — потому что мы несемся в пустом пространстве, где все тела падают с одинаковой скоростью.

— Ну, значит, остается только одно! — вскрикнул Мишель.

— Что такое?

— Завтракать, — невозмутимо ответил отважный француз, который всегда неожиданно решал трудные задачи.

Товарищи послушались его и принялись за завтрак. Было два часа ночи; по окончании завтрака снова принялись за наблюдения.

Выброшенные из снаряда предметы держались на неизменном от него расстоянии. Очевидно, снаряд, обращаясь вокруг Луны, не прорезал никакой атмосферы, потому что различный вес этих предметов изменил бы их относительное движение.

Со стороны Земли ничего не было видно.

Луна представляла зрелище совсем иное, чем вчера: она блистала великолепнейшим образом среди бесчисленных созвездий. Равнины ее уже принимали тот темный оттенок, который виден с Земли. Остальная часть оставалась блестящей, и посреди этого блеска гора «Тихо» горела, как Солнце.

Барбикен никак не мог определить скорость снаряда, но, по его соображениям, эта скорость должна была уменьшаться.

Размышления Барбикена были внезапно прерваны криком Ардана:

— Какие мы колпаки!

— Не стану этого отрицать, — ответил Барбикен, — но за что именно ты нас так величаешь?

— Да ведь у нас есть средство, и средство очень простое, умерить скорость, которая удаляет нас от Луны!

— Какое же средство?

— Сила «отдачи» наших ракет. Она толкнет снаряд назад…

— Ты думаешь? — спросил Николь.

— Ну, что, лейтенант, как идут промеры?

— Полагаю, дело подходит к концу, — ответил лейтенант Бронсфильд. — Но кто мог бы ожидать, что так близко от суши существует подобная глубина: всего в 400 километрах от американского берега!

— Действительно, здесь глубокая впадина, — сказал капитан Блемсбери. — В этом месте, вероятно, находится какая-нибудь подводная долина.

— Большие глубины очень неудобны для проведения телеграфного кабеля. Плоское дно, по которому проведен американский кабель между Ирландией и Ньюфаундлендом, гораздо удобнее.

— Согласен, Бронсфильд. А что, много мы успели сделать?

— В настоящую минуту у нас высучено уже шесть с лишним тысяч метров троса, а ядро, которое тянет лот, еще не коснулось дна, потому что тогда лот сам собой поднялся бы вверх.

— Преостроумный снаряд! Молодец Брук, что его придумал. Этот снаряд позволяет чрезвычайно точно измерять глубины.

— Достали дна! — крикнул один из наблюдавших за операцией измерения матросов.

Капитан и лейтенант отправились на корму.

— Ну, что, какова глубина? — спросил капитан.

— 6 530 метров, — ответил лейтенант, записывая эту цифру в свою записную книжку.

— Отлично, Бронсфильд! Теперь прикажите выбрать лот. С ним будет много возни. Механику прикажите развести пары, и, как только вы окончите, мы снимемся с якоря. Уже десять часов вечера, и я, с вашего позволения, отправлюсь спать.

— Отправляйтесь, отправляйтесь, — ответил любезно лейтенант.

Капитан «Сускеганны»- славный парень и добрый начальник — отправился в свою каюту, выпил грога, за который осыпал буфетчика многими комплиментами, лег в постель, расхвалив слугу за уменье стлать белье, и заснул сном праведника.

Было десять часов вечера.

Ветер мало-помалу стих. Флаг неподвижно висел на мачте.

Капитан Джонатан Блемсбери, родственник полковника Блемсбери, одного из пылких членов Пушечного клуба, не мог пожелать более благоприятной погоды для счастливого окончания своих измерений.

Ряд промеров, произведенных «Сускеганной», имел целью исследовать глубины, наиболее благоприятные для прокладки подводного кабеля, который должен был соединить Гавайские острова с американским берегом.

Проект был громадный: инициатива его принадлежала могущественной компании, директор которой — смышленый Сайрус Филд — предполагал покрыть все острова Океании обширной сетью проводов.

Корвету «Сускеганна» были поручены первые промеры. В эту ночь, с 11-го на 12 декабря, корвет находился под 2ТТ северной широты и 4Г37' долготы к западу от Вашингтонского меридиана.

Луна, в последней своей четверти, начинала показываться над горизонтом.

По уходе капитана Блемсбери лейтенант Бронсфильд и некоторые офицеры собрались на юте. При появлении Луны мысли их устремились к этому светилу, на которое тогда обращены были глаза целого полушария.

Наилучшие морские трубы не могли открыть снаряда, обращавшегося вокруг Луны, но все-таки трубы всего мира были направлены на блестящий диск, и миллионы глаз следили за ним в эту минуту.

— Вот уже десять дней, как они улетели, — сказал лейтенант Бронсфильд. — Где они теперь?

— Прибыли на место назначения, — воскликнул молодой мичман, — и гуляют там!

— Не смею сомневаться в ваших словах, — ответил, улыбаясь, лейтенант.

— Действительно, сомневаться в этом нельзя, — заметил другой офицер. — Снаряд должен был достигнуть Луны 5-го числа, в полночь. Теперь у нас 11 декабря, это составляет шесть суток. А в шесть суток есть возможность устроиться очень комфортабельно на новом месте. Мне кажется, я вижу наших отважных земляков, как они расположились где-нибудь в глубине долины, на берегу ручья, около снаряда, наполовину вошедшего в почву при падении; я вижу, как Николь начинает осмотр местности, Барбикен начисто переписывает свои заметки, а Мишель Ардан наполняет лунные пустыни ароматом своих отличных сигар.

— Да, да! Это так, именно так! — воскликнул мичман.

— Желал бы я этому верить, — сказал лейтенант Бронсфильд, — К несчастью, от них нет никаких известий!

— Извините, лейтенант, разве Барбикен не может оттуда написать? — спросил мичман.

Все засмеялись.

— Не письмо, — с живостью подхватил мичман, — не письмо! Почта тут ни при чем.

— Что ж, телеграмму прислать? — спросил один офицер.

— Нет, и не телеграмму, — ответил мичман, нимало не смущаясь. — Но устроить сообщение вовсе нетрудно.

— Как же это?

— Посредством лонгспикского телескопа. Вы знаете, он приближает Луну на расстояние восьми километров от Скалистых гор и позволяет видеть на ее поверхности все предметы, имеющие девять футов в диаметре. Ну, и пусть наши лунные герои смастерят исполинскую азбуку, пусть начертят слова длиной в 200 метров, а фразы — длиной в целые километры! Таким манером они отлично могут доставлять нам свои новости!

Все аплодировали мичману, у которого было такое пылкое воображение.

Даже лейтенант согласился, что мысль эта не лишена остроумия.

Лейтенант прибавил еще, что, посылая лучи, сосредоточенные с помощью зеркал, можно устроить прямые сношения: эти лучи будут так же видимы на поверхности Венеры или Марса, как планета Нептун видима с Земли, и что блестящие точки, которые уже были наблюдаемы на ближайших планетах, могли быть сигналами, которые подавались Земле.

Но лейтенант тут же заметил, что если и возможно получать известия с Луны на Землю, то с Земли на Луну известия все-таки посылать нельзя, — разве лишь в том случае, если обитатели Луны тоже имеют в своем распоряжении трубы для далеких наблюдений.

— Самое интересное, по-моему, — это узнать, что сталось с путешественниками, что они сделали, что они видели, -сказал один из офицеров. — Если этот первый опыт удастся, то, без сомнения, его повторят. Дело ведь только в снаряде да в порохе; значит, всякий раз, как только Луна будет проходить через зенит, в нее можно будет стрелять… посетителями.

— Посмотрим еще, не отправится ли Мастон на-днях в гости к своим приятелям на Луну? — сказал лейтенант.

— Пусть только скажет слово, и я полечу с радостью вместе с ним! — вскрикнул мичман.

— О, в охотниках недостатка не будет, — возразил Бронсфильд, — только пусти, так половина обитателей Земли эмигрирует на Луну!

Разговоры длились почти до часа ночи. Невозможно себе представить, как разыгралось у всех воображение. После попытки Барбикена для американцев все казалось удобоисполнимым. Строились планы об отправлении на Луну не только комиссии ученых, но целой армии с пехотой, артиллерией и кавалерией для покорения всего лунного мира.

В час ночи лот еще не был поднят. Оставались невыбранными три тысячи метров, и на эту операцию требовалось несколько часов.

По распоряжению капитана, пары уже были разведены. «Сускеганна» могла отправиться немедленно.

В эту минуту — 1 час 17 минут ночи — лейтенант Бронсфильд хотел было направиться к своей каюте, как вдруг внимание его было привлечено отдаленным свистом.

Лейтенант и его товарищи сначала подумали, что это свистит в машине пар, но, подняв голову, удостоверились, что свист идет из отдаленных слоев воздуха.

Не успели они обратиться друг к другу с вопросом: «Что это такое?» — как уже свист раздался со страшной, оглушительной силой, и перед их ослепленными глазами появился громадный болид, раскаленный докрасна от трения об атмосферные слои.

Огненная масса все росла, росла, с громоподобным грохотом ударилась о бугшприт корвета, сломала его и, наконец, с оглушающим шипением исчезла в волнах…

Упади эта масса немного ближе, -«Сускеганна» опрокинулась бы в воду со всем своим экипажем.

Капитан Блемсбери выскочил полуодетый на бак, куда кинулись и все офицеры.

— Что случилось, господа? — спрашивал капитан. — Что такое?

Мичман, выражая общее мнение, вскрикнул:

— Капитан, это — «они»!

Смятенье на борту «Сускеганны» было немалое. Офицеры и матросы не думали вовсе о том, какой опасности они только что сами подвергались: все мысли были поглощены мелькнувшим мимо них метеором.

— Это «они»! Это «они»! — кричал мичман.

Все до единого поняли, кто «они». Никто не сомневался, что масса, исчезнувшая в волнах, именно и есть снаряд Пушечного клуба.

— Они погибли! — говорил один. — Умерли! Задохнулись!

— Они живы! — говорил другой. — Слой воды глубок и потому ослабит силу падения.

— Но ведь у них нет воздуха, — говорил третий, — они должны непременно задохнуться!

— Они сгорели! — решил кто-то. — Снаряд, когда пролетал через атмосферу, был раскаленной массой.

— Как бы там ни было, живы они или мертвы, а их надобно вытащить! — решили, наконец, все в один голос. Капитан Блемсбери собрал офицеров и стал держать совет. Надо было немедленно на что-нибудь решиться. Разумеется, прежде всего следовало вытащить снаряд из воды. Операция трудная, но все-таки возможная. Однако на корвете не имелось необходимого снаряжения. Решено было тотчас же отправиться в ближайший порт и известить Пушечный клуб о падении снаряда.

Это решение было принято единодушно, и надо было только выбрать порт. На ближайшем берегу под 27° широты не было такой пристани. Повыше, за полуостровом Монтере, находился большой город, от которого полуостров получил свое название. Но город был расположен на границах настоящей пустыни и не соединялся с другими областями телеграфной линией, а только одно электричество могло распространить это важное известие с надлежащей быстротой.

На несколько градусов выше лежал залив Сан-Франциско. Через столицу золотоносного края легко было снестись с центром Соединенных штатов. Если корвет пойдет на всех парах, то менее чем в два дня достигнет Сан-Франциско. Отправляться следовало без замедления.

Пары были разведены, и можно было тотчас же двинуться в путь. В воде еще оставалось несколько сот метров троса, но капитан не хотел терять дорогого времени и решил его перерезать.

— Мы прикрепим конец троса к бую, — сказал он, — и этот буй обозначит нам точно, где упал снаряд.

— Кроме того, положение наше уже определено: мы находимся под 27°7 северной широты и 41°37 западной долготы, — заметил лейтенант.

— Прекрасно, мистер Бронсфильд, прекрасно! — отвечал капитан. — Прикажите отрезать трос.

Буй был спущен на поверхность океана. Конец троса был прочно прикреплен к нему, и, колеблемый только волнением воды, буй не мог уплыть далеко от этого места.

Инженер-механик уведомил капитана, что все готово. Капитан поблагодарил его и приказал держать путь к северо-востоку.

Корвет двинулся на всех парах к заливу Сан-Франциско. Было три часа утра.

Пройти 800-850 километров было нипочем для такого Ходока, как «Сускеганна». Через 36 часов, 14 декабря, в 1 час 27 минут дня, судно вошло в залив Сан-Франциско.

При виде корвета, идущего на всех парах, с обломанным бугшпритом, жители города заволновались, и огромная толпа любопытных мгновенно собралась на набережной.

Бросив якорь, капитан Блемсбери и лейтенант Бронсфильд сошли в шлюпку, которая тотчас же доставила их на берег.

— Телеграф? Где телеграф? — спросили они, не отвечая на вопросы.

Портовой офицер проводил их на телеграфную станцию. Множество любопытных бежало за ними следом.

Блемсбери и Бронсфильд вошли в бюро, а толпа осталась у дверей. Спустя несколько минут посланы были четыре телеграммы: секретарю флота в Вашингтон, вице-президенту Пушечного клуба в Балтимору, достопочтенному Мастону в Лонгспик, на Скалистые горы, и помощнику директора Кембриджской обсерватории.

Телеграммы были такого содержания:

,,Под 27°7' сев. шир, и 41°37' запад, долг,, сего 12 декабря, в 1 час 17 мин. ночи, снаряд колумбиады упал в Тихий океан. Ждем инструкций.

Блемсбери, капитан «Сускеганны»

Через пять минут весь город уже знал эту новость. До шести часов вечера успели узнать и все штаты Союза, а после полуночи подводный телеграф передал ее в Европу. Разумеется, известие везде вызвало большое волнение.

Получив телеграмму, секретарь флота телеграфировал капитану приказ ожидать дальнейших распоряжений в заливе Сан-Франциско и быть готовым к выходу в море.

Члены Кембриджской обсерватории собрались на чрезвычайное собрание и с невозмутимостью, свойственной ученым корпорациям, принялись обсуждать вопрос с ученой точки зрения.

В Пушечном клубе вспыхнуло ужасное смятение. Все артиллеристы были в сборе. Когда пришла телеграмма от капитана Блемсбери, почтенный вице-президент клуба только что прочитал телеграмму Мастона и Бельфаста, извещавших, что снаряд находится в поле зрения их гигантского телескопа.

Кроме того, в телеграмме было сказано, что снаряд, задерживаемый лунным притяжением, играл теперь роль второстепенного спутника в солнечной системе.

И вдруг после этого — телеграмма капитана Блемсбери.

В Пушечном клубе тотчас же образовались две партии. Одна утверждала, что снаряд упал в океан, — значит, путешественники так или иначе возвратились; другая партия утверждала, что капитан Блемсбери ошибся, что упал не снаряд, а болид, блуждающее тело, которое задело корвет и чуть не погубило его.

Конечно, офицеры и капитан корвета могли ошибиться, потому что падающее тело летело с такой быстротой, при которой точные наблюдения были немыслимы.

Впрочем, одно говорило за них: если бы снаряд упал на Землю, то именно должен был упасть под этим 27° северной широты и, принимая в расчет протекшее время и вращательное движение Земли, около 42° западной долготы.

Но, как бы то ни было, решили единогласно, что Блемсбери-брат, Билсби и майор Эльфистон отправятся немедленно в Сан-Франциско и примут все необходимые меры для того, чтобы вытащить снаряд.

Они, ни минуты не медля, отправились. Железная дорога быстро доставила их до Сен-Луи, где они пересели в дилижанс, служивший здесь средством передвижения.

Почти в ту самую минуту, когда секретарь Кембриджской обсерватории читал телеграмму из Сан-Франциско, секретарь клуба, достойнейший Мастон, испытывал величайшее волнение, которое чуть не стоило ему жизни.

Как известно, секретарь клуба отправился тотчас после выстрела колумбиады к своему посту на Скалистые горы. Ему сопутствовал Бельфаст, директор Кембриджской обсерватории.

Прибыв на место, оба приятеля устроились как могли лучше и не отходили от своего громадного телескопа.

Читатель помнит, что колоссальная труба так была устроена, что падавшие в нее лучи претерпевали только одно отражение, и поэтому получаемые изображения были гораздо яснее, чем в телескопах других систем. Вследствие подобного устройства трубы Мастон и Бельфаст во время своих наблюдений должны были находиться в верхней части телескопа.

Они взбирались туда по винтовой лестнице, и под ними открывался металлический колодец, заканчивавшийся на глубине 90 метров зеркалом.

Ученые проводили все свое время на узкой платформе, проклиная свет дня, скрывавший от них Луну, и облака, которые упорно застилали ее ночью.

Какова же была их радость, когда, наконец, после долгих дней тщетного ожидания, в ночь на 6 декабря, они заметили снаряд, унесший их приятелей в пространство. За этой великой радостью последовало не менее великое разочарование. Чересчур положившись на первые наблюдения, они дали свою первую телеграмму, в которой утверждали, что снаряд сделался спутником Луны и обращается вокруг нее по неизменной орбите.

С этой минуты снаряд уже не показывался более, но его исчезновение легко было объяснить тем, что он проходил позади лунного диска.

Но когда снаряд, который должен был снова появиться на видимом диске, не появился, пылкий Мастон и не менее пылкий Бельфаст просто закипели от нетерпения. Они каждую минуту надеялись увидеть снаряд и не находили его!

По этому поводу не замедлили возникнуть споры и ссоры. Бельфаст утверждал, что не видно даже и признака снаряда. Мастон стоял на том, что снаряд «колет ему глаза».

— Это снаряд! — говорил Мастон.

— Нет! Это лавина, оторвавшаяся от лунной горы!

— Увидим! Увидим завтра!

— Нет, не увидим!

— Увидим!

— Нет!

В те минуты, когда подобные восклицания сыпались градом, достопочтенному Бельфасту угрожала серьезная опасность.

Подобная жизнь скоро сделалась бы невыносимой для обоих ученых, но неожиданное событие вдруг прервало все споры.

В ночь с 14-го на 15 декабря оба непримиримых друга занимались наблюдениями над лунным диском. Мастон, по своему обычаю, нападал на Бельфаста, который, со своей стороны, тоже начинал горячиться.

Секретарь клуба в сотый раз утверждал, что он заметил снаряд и даже в одном из окон его различил лицо Ардана. В жару спора запальчивый ученый размахивал железным крюком, заменявшим ему руку, что было не совсем безопасно для его собеседника.

Вдруг на платформе появился слуга Бельфаста — было 10 часов вечера — и подал телеграмму от капитана Блемсбери.

Бельфаст разорвал конверт, прочел и вскрикнул.

— Что такое? — крикнул Мастон.

— Снаряд!

— Ну?

— Упал на Землю!

Раздался второй крик, похожий на вой.

Бельфаст быстро обернулся и увидел, что его злополучный товарищ, наклонившись чересчур над металлической трубой, исчез в громадном телескопе.

Падение с высоты 90 метров!

Бельфаст растерялся, но инстинктивно кинулся к отверстию рефлектора.

Он вздохнул свободнее: Мастон, зацепившись своим металлическим крюком, держался за одну из внутренних подпорок телескопа. Достойнейший секретарь Пушечного клуба испускал ужаснейшие вопли.

Бельфаст позвал помощников, которые немедленно прибежали и вытащили, хотя и не без труда, неосторожного Мастона.

— Что, если бы я разбил зеркало?! — сказал он, появляясь на верхней площадке телескопа.

— Вы бы за него заплатили, — строго ответил Бельфаст.

— Так, значит, этот треклятый снаряд упал? — спросил Мастон.

— В Тихий океан.

— Едем!

Через четверть часа Мастон и Бельфаст спускались со Скалистых гор, а после двух дней пути прибыли, одновременно со своими приятелями из Пушечного клуба, в Сан-Франциско, загнав по дороге пятерку лошадей.

Эльфистон, Блемсбери-брат, Билсби кинулись к ним навстречу.

— Что делать? — вскрикнули они.

— Вытащить снаряд, — отвечал Мастон, — и вытащить как можно скорее!

Место, где снаряд погрузился в волны, было известно в точности: недоставало только средств схватить снаряд и вытащить его на поверхность океана.

Надо было эти средства придумать, а потом смастерить.

Американские инженеры, конечно, не стали втупик перед такой безделицей. Стоило пустить в ход пар, и они были уверены, что снаряд, невзирая на свою тяжесть, которая, кроме того, значительно уменьшилась в воде, [38] будет вытащен.

Но недостаточно было вытащить снаряд. Надо было поскорее освободить путешественников. Никто не сомневался в том, что они живы.

— Они живы, живы! — повторял то и дело Мастон. — Наши приятели — люди толковые и сообразительные. Они не могли упасть, как дурни. Они живехоньки, но надо поторопиться… надо поторопиться. Пища и питье — пустяки; они всем этим запаслись надолго. Но воздух! Воздух! Вот в чем скоро окажется недостаток! Скорее, скорее! Не теряйте времени!

И времени не теряли.

Машины «Сускеганны» были соединены с подъемными лебедками. Снаряд был гораздо легче трансатлантического кабеля, который был вытащен со дна Атлантического океана при таких же условиях. Единственное затруднение состояло в том, что стенки цилиндро-конического снаряда были совершенно гладкие и ухватить его, следовательно, было нелегко.

Инженер Мерчизон прибыл немедленно в Сан-Франциско с целью устроить громадные железные лапы автоматической системы, которые если бы только зацепили снаряд своими могучими захватами, то уж не выпустили бы его. Мерчизон, кроме того, приказал приготовить скафандры, которые позволяют водолазам исследовать морское дно.

Камеры с сжатым воздухом тоже были доставлены на корвет. Это были настоящие комнаты, с отверстиями вместо окон. При наполнении их водой они могли опуститься на большую глубину.

В Сан-Франциско строили подводную плотину, и потому имелись все эти приборы.

Однако, невзирая на все остроумные приспособления, на все искусство и распорядительность лиц, принявшихся за это дело, успех оставался сомнительным.

Мастон, готовый сам нарядиться в водолазный костюм и испытать камеры с сжатым воздухом, торопил рабочих, не давая им покоя ни днем, ни ночью.

Как, однако, ни торопились, как ни старались и ни усердствовали, все-таки прошло пять дней — пять веков! — прежде чем все необходимые приготовления были закончены.

Наконец подъемные цепи, воздушные камеры, автоматические лапы были доставлены на корвет. Мастон, Мерчизон и уполномоченные Пушечного клуба заняли свои каюты. Оставалось отправиться в путь.

21 декабря, в восемь часов вечера, корвет вышел в море при благоприятной погоде; дул северо-восточный ветер, и было довольно холодно. Все население Сан-Франциско высыпало на набережную и с волнением провожало глазами отплывавших.

Корвет полным ходом понесся по волнам.

Не будем передавать всех разговоров между офицерами, матросами и пассажирами корвета. Говорили об одном, думали об одном, волновались одним: что сталось с Барбикеном и его товарищами? Живы ли они, или нет? Томятся или же успокоились?…

23 декабря, в восемь часов утра, корвет должен был прибыть на роковое место; надо было ожидать полудня для того, чтобы сделать точное определение местоположения корвета. Буй, к которому был прикреплен трос, еще не был виден.

В полдень капитан Блемсбери с помощью своих офицеров, проверявших наблюдения, определил географические координаты судна.

Томительная минута!

Корвет находился всего в нескольких километрах к западу от того места, где снаряд погрузился в волны.

Тотчас же двинулись в этом направлении.

В полдень и сорок семь минут увидали буй. Он был в совершенной исправности, и его почти не снесло с места.

— Наконец-то! — крикнул Мастон.

— Что ж, начинать? — спросил капитан Блемсбери.

— Не теряйте ни секунды, — ответил Мастон.

Приняты были все меры для того, чтобы корвет держался на воде неподвижно.

Прежде всего требовалось узнать, где именно лежит снаряд. Подводные камеры, снабженные воздухом, были спущены.

На шести тысячах метров под поверхностью воды и под значительным давлением эти аппараты небезопасны, потому что в них могут быть разрывы, которые грозят гибелью для их пассажиров.

Мастон, Блемсбери-брат, инженер Мерчизон, не думая об опасности, заняли места в подводной камере; капитан поместился на мостике корвета, наблюдая за операцией.

Винт корвета был выключен; вся сила машины была передана на лебедку, которая должна была спускать и подымать воздушную камеру.

Спуск начался в 1 час 25 минут дня; камера, увлеченная резервуарами, наполненными водой, исчезла под волнами океана.

Теперь волнение офицеров и матросов, так сказать, раздвоилось: волновались и по поводу узников в снаряде и по поводу узников в подводной камере.

Сами же узники совершенно забыли о собственной опасности и, прильнув к окнам камеры, тщательно всматривались в водяные массы, через которые спускались на дно океана.

Спуск совершился чрезвычайно быстро.

В 2 часа 17 минут Мастон и два его спутника достигли дна Тихого океана.

Но они ничего не увидели, кроме бесплодной пустыни, которую не оживляли ни морская флора, ни морская фауна. При свете ламп, снабженных сильными рефлекторами, они могли наблюдать темные слои воды на обширном пространстве. Снаряда нигде не оказалось.

Невозможно передать, какое нетерпение жгло этих отважных водолазов.

Камера имела электрическое сообщение с корветом. Подали условленный сигнал, чтобы «Сускеганна» провела их камеру, висевшую над дном океана, на милю дальше.

Они исследовали всю подводную равнину, ежеминутно обманываясь, что приводило их в отчаяние. Тут утес, там возвышение дна представлялись им снарядом.

— Где же они? Где же они? — выкрикивал Мастон. И бедняга начинал призывать громким голосом Николя, Барбикена, Ардана, как будто те могли его слышать среди непроницаемой водной массы!

Поиски продолжались до тех пор, пока в камере было достаточно кислорода. Когда трудно стало дышать, водолазам пришлось поневоле возвратиться на поверхность моря.

Они начали подниматься около шести часов вечера и были на палубе корвета только около полуночи.

— До завтра! — сказал Мчстон.

— Да, до завтра, — ответил капитан Блемсбери.

— Надо искать в другом месте.

— Да.

Мастон еще не сомневался в успехе, но его товарищи, успокоившись и обсудив дело, поняли теперь всю трудность предприятия. То, что казалось легким в Сан-Франциско, здесь — в открытом океане — являлось почти неосуществимым.

На другой день, 24 декабря, несмотря на утомление, снова принялись за розыски.

Корвет подвинулся еще немного к западу, и воздушный колокол, снабженный воздухом, снова увлек исследователей в глубь океана.

Целый день прошел в бесплодных поисках. Морское дно было пустынно.

В таких же бесплодных поисках провели 25-е и 26 декабря.

Можно было придти в отчаяние. Злополучные узники снаряда были уже заключены в нем 26 дней… Что с ними?

Может быть, они уже задыхаются?

28 декабря, после новых двухдневных поисков, всякая надежда была утрачена.

Надо было отказаться от бесполезной затеи, — этого требовало благоразумие.

Мастон и слышать не хотел о возвращении. Он настаивал на том, чтобы отыскать могилу друзей.

Но капитан Блемсбери не мог больше оставаться и, несмотря на вопли секретаря Пушечного клуба, отдал приказ готовиться к отплытию.

29 декабря, в девять часов утра, корвет снова двинулся к заливу Сан-Франциско.

Он шел не особенно быстро, как бы с сожалением покидая роковое место.

Вдруг, около 10 часов утра, матрос, наблюдавший море, крикнул:

— Буй под ветром!

Все глаза и подзорные трубы обратились в указанном направлении. Замеченный предмет, точно, похож был на буй, какие ставятся в проход заливов или рек.

Но — необъяснимая странность! — на верхушке этого буя развевался флаг.

Буй сверкал в солнечных лучах, словно стены его были сделаны из серебра.

Капитан Блемсбери, Мастон и все, кто мог, взобрались на мостик и жадно всматривались в этот колыхающийся на волнах предмет.

Корвет подходил все ближе, ближе и ближе.

Флаг был американский!

Раздалось какое-то рычанье, и достопочтенный Мастон повалился вдруг, как сноп.

Забыв, что правая рука у него заменена железным крюком, он хватил себя изо всей силы по лбу. К почтенному секретарю тотчас же кинулись на помощь, подняли его и привели в чувство.

Каковы же были его первые слова?

— Колпаки! Болваны!

— Что? Кто? Почему? — закричали со всех сторон. — Что такое?

— Что такое?!

— Да объясните же!

— А то, безмозглые головы, что снаряд весит всего-навсего восемь тонн! — проревел запальчивый секретарь.

— Ну, так что ж?

— А то, что он вытесняет 28 тонн воды и, следовательно, должен держаться на воде!

А какое ударение почтенный секретарь сделал на слове «держаться»!…

Почтенный секретарь был совершенно прав. Спасатели забыли основной закон, по которому снаряд, увлеченный падением в глубь океана, должен был всплыть на поверхность!…

Снаряд преспокойно колыхался теперь на морских волнах.

Тотчас же были спущены на море шлюпки; в одну из них кинулись Мастон и его приятели.

Волнение достигло высшей степени.

Шлюпки приближались к снаряду. Наступила глубокая тишина.

Одно окно снаряда было открыто. Осколки стекла, оставшиеся в отверстии, показывали, что оно было разбито. В настоящую минуту это окно находилось на высоте полутора метров над водою.

Шлюпка, в которой сидел Мастон, причалила.

Мастон ринулся к разбитому окну…

Из окна послышался веселый и звонкий голос Ардана, который победоносно восклицал:

— Беляки, Барбикен, беляки!

Барбикен, Ардан и Николь играли в домино…

Читатель помнит, с каким волнением и сочувствием все население Североамериканских штатов провожало смелых путешественников, полетевших на Луну, и потому может представить себе, с каким волнением и сочувствием оно приветствовало их возвращение на Землю.

Всякий жаждал увидать и услыхать людей, побывавших в неведомом лунном мире.

Барбикен, Ардан и Николь в сопровождении приятелей немедленно отправились в Балтимору, где были приняты с неописуемым восторгом.

Путевые заметки Барбикена тотчас же были куплены за баснословную цену и отданы в печать.

Через три дня после того, как путешественники возвратились на Землю, были уже известны малейшие подробности их странствования.

Наблюдения, произведенные Барбикеном и его товарищами, дали возможность проверить различные теории, относящиеся к земному спутнику. Стало известно, какие предположения должны быть отброшены, какие должны быть приняты относительно этого светила, его происхождения и обитаемости. Трудно было спорить с учеными, которые видели на расстоянии 50 километров гору «Тихо»; трудно возражать тем, чьи взоры погружались в пропасти цирка «Платона»… Они, некоторым образом, имели теперь право диктовать свои законы науке, воссоздающей лунный мир. Они могли сказать: если Луна и была миром обитаемым ранее, то теперь Луна не населена и необитаема!

Желая отпраздновать возвращение знаменитейшего своего члена и его товарищей, Пушечный клуб решил задать пир, но пир такой, который был бы достоин и отважных исследователей и американского народа, — пир, в котором могли бы принять участие все американцы.

На всех станциях железных дорог, украшенных одинаковыми флагами, воздвигнуты были пиршественные столы. В известное время, по электрическим часам, которые отбивали секунды, население Соединенных штатов приглашалось занять места за этими пиршественными столами. В продолжение четырех дней, от 5-го до 9 января, все поезда железных дорог были приостановлены, и все пути оставались свободными, как это бывало по воскресеньям в Англии и Америке.

Только один паровоз, к которому прицеплен был почетный вагон, имел право носиться по железным дорогам Соединенных штатов. На этом паровозе, кроме машиниста и кочегара, позволено было, по особой милости, поместиться лишь достопочтенному секретарю клуба — Мастону.

Почетный вагон назначался для председателя Пушечного клуба Барбикена, капитана Николя и Мишеля Ардана.

По свистку машиниста поезд оставил балтиморскую станцию, сопровождаемый всеми восторженными восклицаниями, какие только имеются у американцев.

Герои праздника летели из города в город, встречая на пути своем за пиршественными столами все население, которое приветствовало их всевозможными изъявлениями сочувствия и восторга.

Таким образом они прокатились по востоку Союза, через Пенсильванию, Коннектикут, Массачузетс, Вермон, Мен и Новый Брауншвейг; пролетели по северу и западу через Нью-Йорк, Огайо, Мичиган и Висконсин; пронеслись на юг через Иллинойс, Миссури, Арканзас, Техас и Луизиану; побывали на юго-востоке через Алабаму и Флориду, через Георгию и обе Каролины; снова поднялись к северу и через Тенесси, Кентукки, Виргинию, Индиану, потом через Вашингтон возвратились в Балтимору.

Целых четыре дня Соединенные штаты, можно сказать, приветствовали их непрерывным «ура».

Апофеоз был достоин героев. Живи они в древнейшие времена, мифы включили бы их в число богов.

Какой практический результат дала эта попытка путешествия на Луну? Есть ли возможность установить когда-нибудь регулярные сообщения с Луной? Устроится ли особый род навигации для сообщения с солнечным миром? Возможен ли перелет с планеты на планету, с Юпитера на Меркурий, со звезды на звезду, с Полярной на Сириус? Какой способ передвижения даст возможность посетить светила, которыми усеян небесный свод?

Отвечать на такие вопросы трудно, но, принимая в соображение отважную изобретательность и предприимчивость англосаксонской расы, никто не удивится, если американцы попытаются извлечь пользу из попытки Барбикена. Спустя некоторое время после возвращения путешественников с Луны появились объявления «Национального общества межзвездных сообщений», которое, имея капитал в 100 миллионов долларов, выпустило 100 тысяч акций. Председателем общества был Барбикен его помощником — Николь, секретарем администрации — Мастон, а директором службы движения — Мишель Ардан.

Публика Соединенных штатов отнеслась очень благосклонно к предприятию, но, на всякий случай, — то есть ввиду возможного неуспеха и несостоятельности компании, — практичные и предусмотрительные американцы заранее выбрали и будущую ликвидационную комиссию во главе с судьею-комиссаром и делопроизводителем.

Со времени появления в свет этого романа прошло уже около 70 лет, и все же он остается непревзойденным образцом разработки идеи межпланетного перелета в форме увлекательного научно-фантастического романа. Говорят, в мире идей, как и в мире живых существ, не бывает самопроизвольного зарождения, а есть лишь эволюция: новая мысль всегда развивается из других, высказанных ранее. Если это применимо к идеям литературных произведений вообще, то роман Жюля Верна «Из пушки на Луну», несомненно, составляет исключение. Среди предшествовавших ему произведений мы не находим ни одного, идея которого имела хотя бы отдаленное сходство с основной мыслью этого романа. Фантастические описания путешествий на Луну, написанные до Жюля Верна, составлены далеко не в том реальном, научном духе, который так выгодно отличает роман «Из пушки на Луну».

Остановимся немного на этих предшественниках Жюля Верна, чтобы убедиться, как велика разница между добросовестно-научной манерой Жюля Верна и безответственной фантазией многих других авторов.

Первое по времени произведение, трактующее подобный сюжет, восходит ко II веку нашей эры и принадлежит греческому писателю Лукиану Самосатскому. В одном из своих сатирических сочинений он рассказывает, что во время морского плавания смерч налетел на его корабль и увлек его на высоту трех тысяч стадий. С этого момента корабль несся уже по небу и после семидневного блуждания пристал к круглому блестящему острову: это и была Луна… Как видим, здесь нет и тени научного правдоподобия.

Столь же нелеп для читателя нашего времени и способ путешествия на Луну испанского писателя Доминика Гонзалеса («Мир Луны», 1648 г.), рассказывающего, что он добрался до нашего спутника (и обратно) на диких лебедях; путешествие длилось 12 дней.

Автор вышедшего незадолго до того английского «Рассуждения о новом мире и других планетах» (1640 г.), епископ Вилькинс, тоже не задумывается о способе полета на Луну. «Надо, — говорит он, — либо приделать себе крылья и подражать полету птиц, либо взобраться на спину исполинских птиц, которые, как рассказывают, водятся на Мадагаскаре (моа?), либо, наконец, соорудить летающую колесницу, наподобие того деревянного летающего голубя, который некогда был изготовлен Архитом. [39]

Даровитый соотечественник Жюля Верна, знаменитый сатирик Сирано де-Бержерак, в своем «Путешествии на Луну» (1649 г.) применил следующий способ: обвязал себя множеством склянок, которые Солнце нагрело настолько сильно, что притянуло их к себе вместе с путешественником, подобно тому, как солнечные лучи притягивают к себе облака (?). Он полетел даже слишком быстро и направился не на Луну, а на Солнце; пришлось разбить несколько склянок, чтобы умерить стремительность полета…

Вот другой способ полета на Луну, описанный Сирано. «Я приказал, — пишет он, — изготовить легкую железную повозку; войдя в нее и устроившись на сиденье, я стал подбрасывать высоко над собою магнитный шар. Железная повозка тотчас же поднималась вверх. Когда же я приближался к тому месту, куда меня притягивал шар, я снова подбрасывал его вверх. После многократного бросания шара вверх и поднятий повозки я приблизился к месту, откуда началось мое падение на Луну…»

Нетрудно показать физическую несостоятельность подобного способа: подкидывая магнитный шар вверх с большим усилием (чтобы преодолеть притяжение к повозке), седок неизбежно отталкивает при этом свою повозку вниз. Когда же затем шар и повозка снова сближаются вследствие взаимного притяжения, они только возвращаются на свои первоначальные места. Ясно, что подниматься таким способом вверх немыслимо.

Как далеки эти беспочвенные грезы и выдумки от технически отчетливой идеи, лежащей в основе романа Жюля Верна!

Единственный автор, который мог действительно повлиять на Жюля Верна, был талантливый американский писатель первой половины прошлого века Эдгар По. Мы знаем, что французский романист был пламенным поклонником дарования своего американского собрата и даже посвятил ему одно из своих произведений. «Ледяной сфинкс» Жюля Верна — не что иное, как продолжение повести Э. По «Приключения Артура Пима». В тридцатых годах XIX века появился любопытный научно-фантастический рассказ Э. По «Беспримерные приключения Ганса Пфааля», в котором описывается путешествие на Луну. Но это произведение могло повлиять лишь на манеру повествования Жюля Верна, а не на самую идею его романа, которая совершенно самобытна. В самом деле, способ, придуманный американским писателем для перелета на Луну, не слишком отличается от наивных мечтаний его предшественников: это шар, наполненный газом, «плотность которого приблизительно в 37,4 раза менее плотности водорода». Сильный взрыв пороха под шаром подкинул аппарат высоко в воздух, после чего он стал стремительно подниматься все выше, так как атмосфера, хотя и разреженная, простирается, по утверждению автора, гораздо дальше в мировое пространство, чем полагают ученые. Наконец притяжение Луны взяло верх над притяжением Земли, и вскоре шар очутился на поверхности нашего спутника…

Здесь мы видим уже более осторожное отношение к научным фактам и к законам природы, чем у предшественников Э. По. Автор знает, что в пустоте аэростат подниматься не может; поэтому (вопреки утверждениям астрономов) Э. По заявляет, что мировое пространство наполнено разреженным газом, а для наполнения аэростата придумывает крайне легкий газ (в 37 раз легче водорода), которого, однако, не существует и существовать не может.

Таковы немногие предшественники Жюля Верна.

Обратимся теперь к роману Жюля Верна. Тот год, 1865-й, когда появилась первая часть романа «Из пушки на Луну», был особенно урожайным для фантастических путешествий на планеты. В феврале этого года в Париже вышел в свет роман прославленного французского писателя Александра Дюма (отца) «Путешествие на Луну», где повествуется о полете на Луну верхом на орле (!). В марте появилось в Лондоне «Путешествие на Луну» малоизвестного автора, умолчавшего о самом способе перелета. В апреле вышла в Париже еще одна книга о путешествии на Луну — на этот раз с помощью придуманного вещества, обладающего способностью «отталкиваться от Земли». В мае появился фантастический роман «Обитатель Меркурия»- произведение, в научном отношении не лучше предыдущих.

Захваченный общим литературным течением, Жюль Верн занялся той же темой и оставил потомству превосходное произведение, какого не было не только ни у кого из предшественников Жюля Верна, но и у его последователей в позднейшей литературе. Его удачные последователи — немецкий романист Курт Лассвиц и английский Герберт Уэллс — пользовались для межпланетных перелетов чисто фантастическим средством: веществом, не подверженным тяготению (Лассвиц) или защищающим от него (Уэллс). Жюль Верн создал фантастический роман, нигде не прибегая, в сущности, к фантастическим средствам, не придумывая ничего такого, чего не существует в природе или в арсенале техники. Он лишь искусно скомбинировал известные науке и технике средства. Остроумные выдумки его поражают одновременно и неожиданностью и правдоподобием. В этом коренное отличие Жюля Верна от его предшественников и подражателей, и в этом огромное образовательное значение его творчества.

Легкая, веселая манера письма Жюля Верна может породить неосновательное подозрение, будто он относился беззаботно к научной стороне своих произведений. Однако это не так. Научная основа романа «Из пушки на Луну» продумана весьма тщательно. Роман стоит вполне на уровне астрономических знаний своего времени; не вина автора, что за 70 лет наука ушла вперед и многие из рассеянных в нем сведений в настоящий момент устарели.

Идея, лежащая в основе предлагаемого романа Жюля Верна, состоит в том, что на Луну посылается исполинское пушечное ядро. До этого времени никто в литературе не высказывал подобного проекта, — по крайней мере, никаких указаний на это нам отыскать не удалось, — так что мысль о посылке на Луну пушечного снаряда является у Жюля Верна вполне самобытной. Проект этот настолько поучителен, что заслуживает более подробного рассмотрения. И прежде всего интересно выяснить, что в нем осуществимо и что совершенно несбыточно.

Можно ли бросить вещь так далеко, чтобы она никогда не вернулась обратно? На первый взгляд это кажется невозможным: мы видим постоянно, что, с какой бы силою ни бросить вещь, она рано или поздно падает назад. Однако механика учит, что так бывает только при сравнительно умеренных скоростях, достижимых нашими техническими средствами. Если начальная скорость брошенного тела достаточно велика, оно может и не возвратиться. Мы сейчас разъясним это.

Представьте себе где-нибудь на высокой горе пушку, стреляющую по горизонтальному направлению. Если ядро покинет пушку с небольшой скоростью, оно опишет более или менее крутую дугу, упирающуюся в Землю: такое ядро упадет обратно на Землю в большем или меньшем расстоянии от пушки. По мере увеличения скорости ядра путь его будет становиться все более и более пологим и, наконец, при некоторой скорости, приобретет ту же кривизну, какую имеет земная поверхность. Что тогда будет с ядром? Оно станет носиться над земной поверхностью, не приближаясь и не удаляясь, пока не опишет полного круга около земного шара и не достигнет пушки с задней стороны. Если же тем временем пушку убрать, то, закончив один круг, ядро опишет второй, потом третий и т. д. И не будь воздуха, который задерживает движение ядра (например, если бы гора поднималась выше атмосферы), такое ядро кружилось бы вечно вокруг нашей планеты, никогда на нее не падая.

В механике доказывается, что это должно наступить тогда, когда ядро покинет пушку со скоростью восьми километров в секунду. Итак, ядро, выброшенное пушкой в горизонтальном направлении со скоростью восьми километров в секунду, должно, при отсутствии сопротивления воздуха, вечно кружиться около земного шара. Что же будет, если ядро покинет пушку со скоростью большею, чем восемь километров? Расчет говорит, что ядро станет тогда описывать около земного шара вместо кругов эллипсы, более или менее вытянутые, смотря по начальной скорости. Такой эллипс может сколь угодно далеко унести ядро от Земли. И, наконец, при скорости около 11 километров в первую секунду ядро будет двигаться уже по незамкнутой кривой (параболе), никогда не возвращаясь к исходной точке.

Как видим, забросить ядро из пушки на Луну теоретически возможно. Для этого необходимо — при отсутствии атмосферы — бросить его с начальной скоростью около 11 километров в секунду, а при наличии атмосферы — с еще большей скоростью.

Жюль Верн и воспользовался этой теоретической возможностью, которую никто до него не догадался применить к межпланетному перелету. У него очень хорошо продумана эта идея; против возможности закинуть пушечное ядро на Луну имеется лишь одно практическое возражение: начальная скорость, сообщаемая снарядам современными пушками, не достигает указанного предела -11 километров в секунду. Но это вопрос техники. Незадолго до мировой войны начальная скорость орудийных снарядов была всего 500 метров. К началу войны она уже доходила до 700 метров; к концу войны германцы обстреливали Париж на расстоянии 120 километров, сообщая ядрам начальную скорость в две тысячи метров. Правда, пороховая пушка никогда не сможет выбросить снаряд со скоростью 11 километров в секунду. Однако, если верить сообщениям печати, во Франции разработан проект электрической пушки с начальной скоростью в пять тысяч метров в секунду; из такого орудия можно будет с любого пункта земного шара взять под обстрел всю нашу планету. От пяти тысяч метров до одиннадцати или двенадцати тысяч, необходимых для переброски снаряда на Луну, дистанция не так уж велика.

Словом, поскольку речь идет о самой переброске ядра на Луну, проект Жюля Верна можно считать теоретически правильным. Даже трудный вопрос о сопротивлении воздуха, который при столь значительной скорости должен представлять сильнейшую помеху движению снаряда, задерживать его и раскалять оболочку, — даже и этот вопрос может быть, пожалуй, разрешен помещением пушки на высоту пяти тысяч метров и надлежащим увеличением начальной скорости. Однако здесь возникают затруднения особого рода, которые мы рассмотрим в следующих главах.

Мы уже указали, что мысль закинуть пушечное ядро на Луну сама по себе не заключает ничего несбыточного, ничего такого, что противоречило бы законам механики. Если такое предприятие непосильно для нас при нынешнем состоянии техники, то, весьма возможно, оно найдет свое осуществление в будущем.

Но мы намеренно оставляли пока без рассмотрения другой вопрос: мыслимо ли в пушечном снаряде перенести на Луну живых людей? Жюль Верн утверждает, что это возможно. Сейчас увидим, однако, что об осуществимости подобного проекта нечего и думать.

Затруднение, и притом непреодолимое, заключается в следующем. Вспомним, что ядро проскользнуло по каналу исполинской колумбиады чрезвычайно быстро, так как успело на этом пути довести свою скорость от 0 до 16 тысяч метров. Можно убедиться несложным расчетом, что движение в канале орудия должно было длиться всего около 1/40 секунды; за этот краткий миг скорость так чудовищно возросла. Ясно, что нарастание скорости должно быть очень стремительно. Секундное увеличение скорости — то, что в механике называется «ускорением», — легко вычислить: если в 1/40 секунды скорость увеличилась от 0 до 16 тысяч метров, то в полную секунду она возросла бы в 40 раз больше, то есть достигла бы 640 тысяч метров в секунду.

Что же должны испытывать при этом пассажиры? Стоя неподвижно, мы придавливаемся к опоре силой тяжести, которая стремится увлечь все тела в движение, сообщая им секундное «ускорение» в 10 метров в секунду. Это ускорение и обусловливает то чувство обременения нашего тела, которое мы называем его весом. Но пассажиры внутри летящего пушечного снаряда в момент выстрела придавливались бы к его полу с силой, в 64 тысячи раз большей обычной силы тяжести. Другими словами, пассажиры чувствовали бы, что сделались в 64 тысячи раз тяжелее: каждый из них весил бы 400 тонн! Конечно, такой чудовищный груз мгновенно раздавил бы его носителя.

Избежать этих последствий выстрела теми мерами предосторожности, которые описаны в романе, нельзя. Водяной буфер мог ослабить натиск не более чем на каких-нибудь полпроцента. Чтобы уменьшить быстроту нарастания скорости до безопасной степени, следовало бы удлинить пушку до нескольких сот километров: тогда скорость приобреталась бы на более длинном пути, то есть более постепенно. Но, конечно, сооружение подобной пушки несбыточно. Вот почему путешествие на другие планеты внутри пушечного снаряда совершенно неосуществимо.

Как в наши дни отвечает наука на те вопросы, которые ставит Жюль Верн на последней странице своего романа:

«Есть ли возможность установить когда-нибудь регулярное сообщение с Луной? Возможен ли перелет с планеты на планету, с Юпитера на Меркурий, со звезды на звезду? Какой способ передвижения даст возможность посетить эти светила?»

В то время, когда был написан роман, свыше полувека назад, нельзя было дать никакого ответа на эти вопросы. Но в наши дни дело обстоит иначе. Правда, современная техника еще не в силах осуществить межпланетный перелет, но путь к разрешению этой заманчивой задачи уже найден. В настоящее время можно утвердительно сказать, что «регулярное сообщение с Луной, безусловно станет когда-нибудь возможно; средство, с помощью которого это будет достигнуто, нам также известно.

Аппарат, который перенесет когда-нибудь людей с Земли на Луну, — не пушка, а ракета исполинских размеров, надлежаще оборудованная для этой цели. Особенность движения ракеты, отличающая его от полета пушечного ядра, состоит прежде всего в том, что наивысшая скорость достигается ракетой не мгновенно, не в сотые доли секунды, а растягивается на гораздо больший промежуток времени. Вследствие несравненно большей плавности нарастания скорости «ускорение» ракеты гораздо меньше, чем «ускорение» орудийного снаряда, и этим устраняются убийственные последствия сотрясения при отправлении пассажиров в путь. Другая ценная особенность ракеты — та, что она может перемещаться, набирая скорость в абсолютной пустоте.

Чем дольше горит заряд ракеты, чем больше из нее вытекло газов, тем большую скорость она накопляет. К скорости, полученной в предыдущую секунду, прибавляется скорость, развиваемая в следующую; кроме того, по мере сгорания запаса горючего масса ракеты становится меньше, и ракета от одного и того же напора газов приобретает бульшую скорость. Если к тому же взрывные газы вытекают весьма стремительно, то ракета к концу сгорания способна накопить значительную скорость. Можно вычислить, какое количество какого горючего должно быть сожжено в ракете данного веса, чтобы она накопила желаемую скорость. Зависимость, позволяющая делать подобные расчеты, установлена была еще 30 лет назад недавно умершим нашим соотечественником К. Э. Циолковским и называется «уравнением Циолковского». Она дает твердое основание утверждать, что при надлежащем выборе горючего требуемая для звездоплавания скорость безусловно будет достигнута.

Не надо думать, что лучше всего заряжать ракету сильно взрывчатыми веществами. Порох для звездолета прежде всего чрезвычайно опасен: при зажигании может сразу взорваться весь его запас и уничтожить межпланетный корабль.

Есть и еще причина, побуждающая отказаться от пороха и искать другие вещества для заряжения звездолета. Вопреки распространенному мнению, взрывчатые вещества освобождают при горении меньше энергии, нежели такие, например, горючие вещества, как водород, нефть, бензин, сгорающие в кислороде.

Вот почему изобретатели ракетных кораблей — звездолетов — отказываются от применения пороха и вообще веществ взрывчатых и предусматривают лишь использование таких веществ, как сжиженный водород, нефть, бензин, спирт, сжигаемых со сжиженным кислородом (водород и кислород нужно брать в жидком, а не в газообразном виде для того, чтобы не пришлось пользоваться тяжелыми толстостенными резервуарами).

Такие «жидкостные» ракеты уже изготовлены работниками ракетного летания и многократно испытаны. Эти образцы новых ракет — только маленькие модели будущих ракетных кораблей. Их длина — около двух метров. Механизм разработан уже настолько хорошо, что подъем ракеты совершается безотказно. Поднявшись до высшей точки, ракета автоматически раскрывает парашют в верхней своей части, и на этом зонте опорожненная ракетная оболочка плавно опускается вниз. Спуск происходит без повреждений, так что возвратившуюся ракету можно опять зарядить и пустить в новый полет, повторяя подъем одной и той же ракеты много раз.

Как же должны мы представлять себе дальнейшее развитие ракетного летания? Можно предвидеть следующие четыре этапа.

Ближайшим этапом будет изготовление крупной ракеты для исследования (без человека) высоких слоев атмосферы, не доступных при помощи других способов. Аппарат этот будет сравнительно недорог, и такими высотными ракетами запасутся, надо думать, все метеорологические станции мира.

Освоение самых высоких слоев атмосферы, так называемой стратосферы, выше тех пределов, куда способны подниматься стратостаты, является ближайшей задачей изобретательских усилий советских работников ракетного дела. Судя по достигнутым ими результатам, надо думать, что конечный успех уже не далек.

Второй этап — почтовые ракеты дальнего следования. Переброска почты при помощи мощных жидкостных ракет может совершаться с неслыханной до сих пор скоростью. Вот данные для нескольких линий, могущих быть обслуженными такой почтой:

и вообще в любой пункт земного шара — менее чем в час. При весе почтовой ракеты в пять тонн она сможет нести с собой столько корреспонденции, что стоимость пересылки будет составлять всего несколько копеек за каждое письмо. Между тем ракетная переброска писем окажется более быстрой, чем работа телеграфа. Если бы содержание нескольких тысяч писем передать в Америку слово за словом, то телеграфу потребовалось бы несколько суток. А ракета перебрасывает их через океан в полчаса. Такая почта, разумеется, также будет делом безубыточным. Ракетная почта для весьма коротких расстояний уже осуществлена в Австрийских Альпах.

Третий этап — пилотная ракета дальнего следования для сверхбыстрого путешествия через океан. Скорость передвижения здесь такая же, как и для почтовых ракет, то есть круглым счетом десять тысяч километров в час. Такая невероятная скорость возможна потому, что «ракетоплан» полетит не через плотную атмосферу, а, по крайней мере, большую часть своего пути очень высоко, в необычайно разреженных слоях воздуха, не представляющих никаких помех быстрому передвижению.

Четвертый этап — облет вокруг Луны с возвращением на Землю. Это кажется слишком неожиданным переходом: от полета в Америку к полету на Луну. До Америки всего шесть-семь тысяч километров, то есть в 60 раз меньше, чем до Луны. Но если передвижение совершается в безвоздушном пространстве, то трудности пути нельзя измерять числом километров. В межзвездных пространствах в полной мере проявляется закон инерции, в силу которого тело, раз приведенное в движение, продолжает само двигаться вперед с неизменной скоростью. Никакой энергии для поддержания такого движения не требуется, — безразлично, летит ли тело на шесть тысяч, или на шесть миллионов километров. Энергия при полете на Луну будет расходоваться только на преодоление земной тяжести; но тяжесть в значительной степени должна быть преодолена также при перелете через океан со скоростью 10 тысяч километров в час. Не надо поэтому удивляться, что расход горючего для лунного перелета оказывается всего вдвое больше расхода его для полета в Америку (мы говорим о полете в один конец). Вот почему после перелета через океан очередным шагом является уже лунное путешествие.

Что последует за лунным перелетом? После облета Луны без спуска на нее надо будет, разумеется, сделать полет с высадкой на Луне. Это гораздо более сложное предприятие, чем простой облет вокруг Луны, хотя бы на очень близком расстоянии. Облетая кругом Луны, ракета почти не теряет накопленной скорости; поэтому достаточно лишь изменить направление полета такой ракеты, чтобы при весьма незначительном расходе горючего направить ее путь к Земле. Иное дело при высадке. Чтобы спуститься на лунную поверхность, ракета неизбежно должна лишиться всей накопленной скорости — иначе она разобьется вдребезги при ударе. А известно, что для остановки движущегося тела требуется затратить ровно столько же энергии, сколько израсходовано было для приведения его в движение. Это значит, что при снижении ракеты на Луну надо сжечь весьма много горючего. Следовательно, отправляясь с Земли, ракетный корабль должен нести с собой соответствующий запас горючего. Но сказанным не исчислен еще весь тот запас горючего, который ракете требуется нести с собой во время такого лунного полета. Не забудем, что понадобится еще расходовать горючее при обратном взлете с Луны. Луна ведь тоже притягивает к себе все тела, хотя и слабее, чем Земля. Наконец, в четвертый раз придется сжигать горючее, чтобы совершить безопасный спуск на Землю, не разбиться при ударе о ее поверхность. Вы видите, что полет на Луну с высадкой неизмеримо сложнее, чем перелет без высадки.

Когда будут совершены первые полеты на Луну, своевременно будет поставить вопрос о путешествии на далекие планеты, на Венеру и на Марс.

Как это будет осуществлено, рано еще обсуждать, хотя маршруты и сроки таких перелетов уже вычислены.

Остановимся еще на вопросе, без сомнения, возникшем уже в уме читателя: как скоро можно ожидать осуществления хотя бы лунного перелета? Об этом высказался искусный американский строитель ракет, проф. Годдард, придумавший и пустивший жидкостную ракету своего изобретения (к сожалению, он держит подробности устройства своих ракет в строгой тайне, так как работает по заданиям военного ведомства США). Вот его слова: «Что касается вопроса о том, через сколько времени может состояться успешная отсылка ракеты на Луну, то я считаю это осуществимым еще для ныне живущего поколения. Сделанный мною удачный пробный пуск ракеты на небольшую высоту показал мне, как должна быть подобная (лунная) ракета устроена для успешного действия».

Если вспомним, как быстро развивались авиация и управляемое воздухоплавание, и если примем в расчет более высокую ступень развития техники в наши дни, то вправе будем разделить уверенность американского ученого, что и ракетное летание может развиться не менее быстрым темпом при благоприятной экономической обстановке.

Вот по какому пути направилось техническое развитие идеи межпланетного летания, впервые намеченной Жюлем Верном в романе «Из пушки на Луну». Потребуется еще немало усилий, прежде чем цель будет окончательно достигнута. Трудности предстоящих работ огромны, но не неодолимы. Современная техника дошла до такого состояния, что раз задача разрешена теоретически, она рано или поздно получает свое практическое осуществление.

Техника — это тот Архимедов рычаг, который нуждается лишь в точке опоры, чтобы поднять Землю. Точка опоры найдена, и рычаг когда-нибудь обнаружит свое могучее действие.

[1] Роман написан в год окончания этой войны.

[2] Мортира — короткое артиллерийское орудие для навесной стрельбы.

[3] Янки — прозвище жителей Соединенных штатов Америки.

[4] Траектория — путь движущегося тела.

[5] Кровопролитное сражение 1863 года, окончившееся в пользу северян

[6] Чтобы понять смысл имени «Дж. Т. Мастон» (лица вымышленного), надо знать обычай американцев (и англичан) при выборе имени в честь какого-нибудь лица присоединять к выбранному имени также и фамилию этого лица. Если, например, Томсон желает назвать своего сына в честь Авраама Линкольна, он дает ему имя: Авраам Л. Томсон, где буква «Л» указывает, в честь какого Авраама назван Томсон. Буква,Т» в имени «Дж. Т. Мастон» также указывает на фамилию человека, по имени которого назван Мастон.

[7] Упомянутая сенсационная брошюра вышла одновременно на нескольких языках. Американское заглавие ее: «Важные открытия, сделанные Дж. Гершелем на мысе Доброй Надежды».

[8] Речь идет здесь о проекте знаменитого немецкого математика Гаусса (1777 — 1855 гг.).

[9] В настоящее время население США превышает 120 миллионов человек

[10] Луна вращается вокруг своей оси в такой же промежуток времени, в какой она обращается вокруг Земли, то есть в один месяц; поэтому к Земле всегда обращено одно и то же полушарие Луны.

[11] То есть обнаружить, что она представляет скопление звезд.

[12] Или иначе, угол, под которым виден из центра Луны земной радиус.

[13] Фунт — английская и американская мера веса, применяемая в торговле, равная 453 граммам.

[14] В то время Нептун считался крайней планетой солнечной системы. Теперь известна более далекая планета — Плутон.

[15] Колумбиадами назывались большие чугунные пушки, самые мощные артиллерийские орудия того времени.

[16] Шарантон — предместье Парижа, где находился дом для сумасшедших.

[17] Пушкой называется длинное орудие для прицельной стрельбы. Мортира — короткое орудие для навесной стрельбы. Гаубица — средней длины орудие для навесной стрельбы. Длина орудия измеряется не метрами, а калибрами, то есть числом диаметров, умещающихся на длине канала; пушка в 30 калибров длиннее диаметра канала в 30 раз.

[18] Графства, на которые разделяются американские штаты, соответствуют, по административному значению, нашим областям. По площади Техас больше Франции и является крупнейшим штатом Американского союза.

[19] Техас и Флорида вошли в Американский союз на правах штатов в 1845 году. До этого времени Флорида, купленная Соединенными штатами у Испании в 1819 году за пять миллионов долларов, не была автономна и называлась «территорией». Техас, входивший раньше в состав Мексиканской республики, в 1835 году отделился от нее, образовав самостоятельную республику с президентом Тустоном, генералом техасской армии. Через десять лет Техас был принят в состав Американского союза; из-за этого возникла война Соединенных штатов с Мексикой, окончившаяся присоединением к Соединенным штатам не только Техаса, но также Калифорнии и Новой Мексики.

[20] Семинолы, команчи, апаши — дикие племена, обитатели Америки.

[21] Фартинг — самая мелкая монета в Англии.

[22] Акр — 0,4017 гектара.

[23] Памятник, воздвигнутый в честь Джорджа Вашингтона в столице США. Его высота — 172 метра.

[24] Оригиналом, с которого Жюль Верн списал портрет Мишеля Ардана, был его знаменитый друг, искусный фотограф и воздухоплаватель Надар. Настоящее имя этого замечательного человека — Феликс Турнашон; Надар — его псевдоним, в котором Жюль Верн переставил буквы.

Надар прославился прежде всего своими опытами по воздушному фотографированию, то есть по съемке плана местности с аэростата с помощью фотографии. Он является первым изобретателем аэро-фотосъемки, столь широко применяемой в настоящее время. Вторая заслуга его в том, что он горячо отстаивал в воздухоплавании принцип «тяжелее воздуха» задолго до изобретения аэроплана. В 1863 году он издал «Манифест воздушного управляемого передвижения», перепечатанный газетами всего мира. В нем он, между прочим, писал: «Безумно бороться с воздухом, будучи более легким, нежели воздух… Нужно господствовать над воздухом, вместо того чтобы самому быть его игрушкой, а для этого нужно найти опору в нем, а не служить опорою для него»… Прибавим, что Надар был основателем первого французского воздухоплавательного журнала «Аэронавтика».

Историк воздухоплавания Лекорню рисует личность Надара в следующих выражениях:

«Феликс Турнашон, известный под псевдонимом Надара, является одной из наиболее любопытных и симпатичных фигур, которых выдвинула история воздухоплавания. Одаренный творческим воображением, писатель и художник, Надар был прежде всего человеком действия. Горячая натура, энтузиаст, всегда готовый помочь своим друзьям, хотя бы для этого потребовалось броситься очертя голову в самое рискованное предприятие, Надар, которого Жюль Верн мог, не насилуя особенно своего воображения, взять за оригинал Мишеля Ардана, отправляющегося на Луну в пушечном снаряде, был человек, которому наиболее подходило взять в руки знамя с девизом «тяжелее воздуха».

[25] Лье — 4 километра.

[26] Здесь под биллионом разумеется миллион миллионов, то есть 1 000 000 000 000.

[27] Идея эта служит сюжетом романа Жюля Верна «Вверх дном».

[28] То есть 22 декабря.

[29] Автором допущена здесь явная ошибка. Из второй части романа видно, что снаряд был замечен около Луны в ночь на 6 декабря.

[30] Спички прежнего образца (так называемые фосфорные) зажигались трением о любую шероховатую поверхность.

[31] Болидами называются вообще каменистые или металлические массы, падающие иногда на Землю. Попадая в земную атмосферу, они, встречая сопротивление со стороны воздуха, раскаляются до яркого свечения.

[32] Ф. Пти — директор Тулузской обсерватории, французский астроном, живший в первой половине прошлого века. Его теория существования второго спутника Земли в настоящее время не разделяется большинством астрономов.

[33] Скорость звука в воздухе не больше 330 метров в секунду, а снаряд имел начальную скорость в 11 тысяч метров в секунду.

[34] Мириаметр — 10 километров (мера малоупотребительная).

[35] Эта идея служит сюжетом повести Жюля Верна «Доктор Окс».

[36] В настоящее время астрономы располагают подробными фотографиями лунной поверхности.

[37] Косинус — один из терминов тригонометрии.

[38] Согласно закону Архимеда, всякое погруженное в жидкость тело становится легче на столько, сколько весит вытесненная им жидкость.

[39] Архит — греческий математик IV века до нашей эры.