ОЗОРНЫЕ СТИХИ

<emphasis>ОЗОРНЫЕ СТРОКИ</emphasis> <emphasis>РУССКИХ ПОЭТОВ</emphasis>

<emphasis>Александр Пушкин</emphasis>

ТЕНЬ БАРКОВА Однажды зимним вечерком В бордели на Мещанской Сошлись с расстриженным попом Поэт, корнет уланский, Московский модный молодец. Подьячий из Сената Да третьей гильдии купец, Да пьяных два солдата. Всяк, пуншу осушив бокал, Лег с блядью молодою И на постели откатал Горячею елдою. Кто всех задорнее ебет? Чей хуй средь битвы рьяной Пизду кудрявую дерет Горя как столб багряный? О землемер и пизд и жоп, Блядун трудолюбивый, Хвала тебе, расстрига поп, Приапа жрец ретивый В четвертый раз ты плешь впустил, И снова щель раздвинут, В четвертый принял, вколотил И хуй повисший вынул! Повис! Вотще своей рукой Ему милашка дрочит И плешь сжимает пятерней, И волосы клокочет. Вотще! Под бешеным попом Лежит она, тоскует И ездит по брюху верхом, И в ус его целует. Вотще! Елдак лишился сил, Как воин в тяжей брани, Он пал, главу свою склонил И плачет в нежной длани. Как иногда поэт Хвостов, Обиженный природой, Во тьме полуночных часов Корпит над хладной одой, Пред ним несчастное дитя — И вкривь, и вкось, и прямо Он слово звучное, кряхтя, Ломает в стих упрямо, — Так блядь трудилась над попом, Но не было успеха, Не становился хуй столбом, Как будто бы для смеха. Зарделись щеки, бледный лоб Стыдом воспламенился, Готов с постели прянуть поп. Но вдруг остановился. Он видит — в ветхом сюртуке С спущенными штанами, С хуиной толстою в руке, С отвисшими мудами Явилась тень — идет к нему Дрожащими стопами, Сияя сквозь ночную тьму Огнистыми очами. Что сделалось с детиной тут?» Вещало привиденье. — «Лишился пылкости я муд, Елдак в изнеможеньи, Лихой предатель изменил, Не хочет хуй яриться». «Почто ж, ебена мать, забыл Ты мне в беде молиться?» — «Но кто ты?» — вскрикнул Ебаков, Вздрогнув от удивленья. «Твой друг, твой гений я — Барков!» Сказало привиденье. И страхом пораженный поп Не мог сказать ни слова, Свалился на пол будто сноп К портищам он Баркова, «Восстань, любезный Ебаков, Восстань, повелеваю, Всю ярость праведных хуев Тебе я возвращаю. Поди, еби милашку вновь!» О чудо! Хуй ядреный Встает, краснеет плешь, как кровь, Торчит как кол вонзенный. «Ты видишь, — продолжал Барков, Я вмиг тебя избавил, Но слушай: изо всех певцов Никто меня не славил; Никто! Так мать же их в пизду Хвалы мне их не нужны, Лишь от тебя услуги жду — Пиши в часы досужны! Возьми задорный мой гудок, Играй им как попало! Вот звонки струны, вот смычок, Ума в тебе не мало. Не пой лишь так, как пел Бобров, Ни Шелехова тоном. Шихматов, Палицын, Хвостов Прокляты Аполлоном. И что за нужда подражать Бессмысленным поэтам? Последуй ты, ебена мать, Моим благим советам, И будешь из певцов певец, Клянусь я в том елдою, — Ни чорт, ни девка, ни чернец Не вздремлют под тобою». — «Барков! доволен будешь мной!» Провозгласил детина, И вмиг исчез призрак ночной, И мягкая перина Под милой жопой красоты Не раз попом измялась, И блядь во блеске наготы Насилу с ним рассталась. Но вот яснеет свет дневной, И будто плешь Баркова, Явилось солнце за горой Средь неба голубого. И стал трудиться Ебаков: Ебет и припевает Гласит везде: «Велик Барков!» Попа сам Феб венчает; Пером владеет как елдой, Певцов он всех славнее; В трактирах, кабаках герой, На бирже всех сильнее. И стал ходить из края в край С гудком, смычком, мудами. И на Руси воззвал он рай Бумагой и пиздами. И там, где вывеской елдак Над низкой ветхой кровлей, И там, где с блядью спит монах, И в скопищах торговли, Везде затейливый пиит Поет свои куплеты. И всякий день в уме твердит Баркова все советы. И бабы, и хуястый пол Дрожа ему внимали, И только перед ним подол Девчонки подымали. И стал расстрига-богатырь Как в масле сыр кататься. Однажды в женский монастырь Как начало смеркаться, Приходит тайно Ебаков И звонкими струнами Воспел победу елдаков Над юными пиздами. У стариц нежный секелек Зардел и зашатался. Как вдруг ворота на замок И пленным поп остался. Вот в келью девы повели Поэта Ебакова. Кровать там мягкая в пыли Является дубова. И поп в постелю нагишом Ложиться поневоле. И вот игуменья с попом В обширном ебли поле. Отвйсли титьки до пупа, И щель идет вдоль брюха. Тиран для бедного попа, Проклятая старуха! Честную матерь откатал, Пришлец благочестивый И в думе страждущей сказал Он с робостью стыдливой — «Какую плату восприму?» «А вот, мой сын, какую: Послушай, скоро твоему Не будет силы хую! Тогда ты будешь каплуном, А мы прелюбодея Закинем в нужник вечерком Как жертву Асмодея». О ужас! бедный мой певец, Что станется с тобою? Уж близок дней твоих конец, Уж ножик над елдою! Напрасно еть усердно мнишь Девицу престарелу, Ты блядь усердьем не смягчишь, Под хуем поседелу. Кляни заебины отца И матерну прореху. Восплачьте, нежные сердца, Здесь дело не до смеху! Проходит день, за ним другой, Неделя протекает, А поп в обители святой Под стражей пребывает. О вид, угодный небесам? Игуменью честную Ебет по целым он часам В пизду ее кривую, Ебет… но пламенный елдак Слабеет боле, боле, Он вянет, как весенний злак, Скошенный в чистом поле. Увы, настал ужасный день. Уж утро пробудилось, И солнце в сумрачную тень Лучами водрузилось, Но хуй детинин не встает. Несчастный устрашился, Вотще муде свои трясет, Напрасно лишь трудился; Надулся хуй, растет, растет, Вздымается лениво… Он снова пал и не встает, Смутился горделиво. Ах, вот скрипя шатнулась дверь, Игуменья подходит, Гласит: «Еще пизду измерь» И взорами поводит, И в руки хуй… но он лежит, Лежит и не ярится, Она щекочет, но он спит, Дыбом не становится… «Добро», игуменья рекла И вмиг из глаз сокрылась. Душа в детине замерла, И кровь остановилась. Расстригу мучила печаль, И сердце сильно билось, Но время быстро мчится вдаль, И темно становилось. Уж ночь с ебливою луной На небо наступала, Уж блядь в постели пуховой С монахом засыпала. Купец уж лавку запирал, Поэты лишь не спали И, водкою налив бокал, Баллады сочиняли. И в келье тишина была. Вдруг стены покачнулись, Упали святцы со стола, Листы перевернулись, И ветер хладный пробежал Во тьме угрюмой ночи, Баркова призрак вдруг предстал Священнику пред очи. В зеленном ветхом сюртуке С спущенными штанами, С хуиной толстою в руке, С отвисшими мудами. — «Скажи, что дьявол повелел», — «Надейся, не страшися», — «Увы, что мне дано в удел? Что делать мне?» — «Дрочися!» И грешный стал муде трясти Тряс, тряс, и вдруг проворно Стал хуй все вверх и вверх расти, Торчит елдак задорно. И жарко плешь огнем горит, Муде клубятся сжаты, В могучих жилах кровь кипит, И пышет хуй мохнатый. Вдруг начал щелкать ключ в замке, Дверь громко отворилась, И с острым ножиком в руке Игуменья явилась. Являют гнев черты лица, Пылает взор собачий, Но вдруг на грозного певца, На хуй попа стоячий Она взглянула, пала в прах, Со страху обосралась, Трепещет бедная в слезах И с духом тут рассталась. — «Ты днесь свободен, Ебаков!» Сказала тень расстриге. Мой друг, успел найти Барков Развязку сей интриге — «Поди! Отверзты ворота, Тебе не помешают, И знай, что добрые дела Святые награждают. Усердно ты воспел меня, И вот за то награда» — Сказал, исчез — и здесь, друзья, Кончается баллада.

* * *

От всенощной вечер идя домой, Антипьевна с Марфушкою бранились; Антипьевна отменно горячилась. «Постой, — кричит, — управлюсь я с тобой; Ты думаешь, что я уж позабыла Ту ночь, когда, забравшись в уголок, Тыс крестником Ванюшкою шалила? Постой, о всем узнает муженек!» — Тебе ль грозить! — Марфуша отвечает, — Ванюша — что? Ведь он еще дитя, А сват Трофим, который у тебя И день и ночь? Весь город это знает. Молчи ж, кума — и ты, как я, грешна, А всякого словами разобидишь; В чужой пизде соломинку ты видишь, А у себя не видишь и бревна.

* * *

Орлов с Истоминой в постеле В убогой наготе лежал. Не отличился в жарком деле Непостоянный генерал. Не думав милого обидеть, Взяла Лаиса микроскоп И говорит: «Позволь увидеть, Чем ты меня, мой милый, еб».

* * *

А шутку не могу придумать я другую, Как только отослать Толстого к хую.

27 МАЯ 1819 Веселый вечер в жизни нашей Запомним, юные друзья; Шампанского в стеклянной чаше Шипела хладная струя. Мы пили — и Венера с нами Сидела, прея за столом. Когда ж вновь сядем вчетвером С блядьми, вином и чубуками?

* * *

Недавно тихим вечерком Пришел гулять я в рощу нашу И там у речки под дубком Увидел спящую Наташу. Вы знаете, мои друзья, К Наташе вдруг подкравшись, я Поцеловал два раза смело, Спокойно девица моя Во сне вздохнула, покраснела; Я дал и третий поцелуй, Она проснуться не желала, Тогда я ей засунул хуй — И тут уже затрепетала.

* * *

Накажи, святой угодник, Капитана Борозду, Разлюбил он, греховодник, Нашу матушку пизду.

РЕПУТАЦИЯ БЕРАНЖЕРА Ты помнишь ли, как были мы в Париже, Где наш казак иль полковой наш поп Морочил вас, к винцу подсев поближе, И ваших жен похваливал да еб? Хоть это нам не составляет много, Не из иных мы прочих, так сказать; Но встарь мы вас наказывали строго, Ты помнишь ли, скажи, ебена мать?

* * *

Сводня грустно за столом Карты разлагает. Смотрят барышни кругом, Сводня им гадает: «Три десятки, туз червей И король бубновый — Спор, досада от речей И притом обновы… А по картам — ждать гостей Надобно сегодня». Вдруг стучатся у дверей: Барышни и сводня Встали, отодвинув стол, Все толкнули целку, Шепчут: «Катя, кто пришел? Посмотри хоть в щелку». Кто? Хороший человек… Сводня с ним знакома, Он с блядями целый век, Он у них как дома. Бляди в кухню руки мыть Кинулись прыжками, Обуваться, букли взбить, Прыскаться духами. Сводня гостя между тем Ласково встречает, Просит лечь его совсем. Он же вопрошает: «Что, как торг идет у вас? Выручки довольно?» Сводня за щеку взялась И вздохнула больно: «Хоть бывало худо мне, Но такого горя Не видала и во сне, Хоть бежать за море. Верите ль, с Петрова дня Ровно до субботы Все девицы у меня Были без работы. Четверых гостей, гляжу, Бог мне посылает. Я блядей им вывожу, Каждый выбирает. Проеблись они всю ночь, Кончили, и что же? Не платя пошли все прочь, Господи, мой боже!» Гость ей: «Право, мне вас жаль. Здравствуй, друг Анета, Что за шляпка! что за шаль, Подойди, Жанета. А, Луиза, — поцелуй, Выбрать, так обидишь; Так на всех и встанет хуй, Только вас увидишь.» «Что же, — сводня говорит, — Хочете ль Жанету? У нее пизда горит. Иль возьмете эту?» Бедной сводне гость в ответ' «Нет, не беспокойтесь, Мне охоты что-то нет, Девушки, не бойтесь». Он ушел — все стихло вдруг, Сводня приуныла, Дремлют девушки вокруг, Свечка вся оплыла. Сводня карты вновь берет, Молча вновь гадает, Но никто, никто нейдет — Сводня засыпает.

ЦАРЬ НИКИТА И СОРОК ЕГО ДОЧЕРЕЙ Царь Никита жил когда-то Праздно, весело, богато, Не творил добра, ни зла, И земля его цвела. Царь трудился понемногу, Кушал, пил, молился Богу И от разных матерей Прижил сорок дочерей. Сорок девушек прелестных, Сорок ангелов небесных, Милых сердцем и душой. Что за ножка —Боже мой, А головка, темный волос, Чудо — глазки, чудо — голос, Ум — с ума свести бы мог. Словом, с головы до ног Душу, сердце все пленяло; Одного недоставало. Да чего же одного? Так, безделки, ничего. Ничего иль очень мало, Все равно — недоставало. Как бы это изъяснить, Чтоб совсем не рассердить Богомольной важной дуры, Слишком чопорной цензуры? Как быть?.. Помоги мне, Бог? У царевен между ног. Нет, уж это слишком ясно И для скромности опасно, — Так иначе как-нибудь: Я люблю в Венере грудь, Губки, ножку особливо, Но любовное огниво, Цель желанья моего… Что такое?.. Ничего?.. Ничего, иль очень мало… И того-то не бывало У царевен молодых, Шаловливых и живых. Их чудесное рожденье Привело в недоуменье Все придворные сердца. Грустно было для отца И для матерей печальных. А от бабок повивальных Как узнал о том народ — Всякий тут разинул рот, Ахал, охал, дивовался, И иной, хоть и смеялся, Да тихонько, чтобы в путь До Нерчинска не махнуть. Царь созвал своих придворных, Нянек, мамушек покорных — Им держал такой приказ: «Если кто-нибудь из вас Дочерей греху научит, Или мыслить их приучит. Или только намекнет, Что у них недостает, Иль двумысленное скажет, Или кукиш им покажет, — То — шутить я не привык — Бабам вырежу язык, А мужчинам нечто хуже, Что порой бывает туже.» Царь был строг, но справедлив, А приказ красноречив; Всяк со страхом поклонился, Остеречься всяк решился, Ухо всяк держал востро И хранил свое добро. Жены бедные боялись, Чтоб мужья не проболтались; Втайне думали мужья: «Провинись, жена моя?» Видно сердцем были гневны. Подросли мои царевны. Жаль их стало. Царь — в совет* Изложил там свой предмет: Так и так — довольно ясно, Тихо, шепотом, негласно, Осторожнее от слуг. Призадумались бояры, Как лечить такой недуг. Вот один советник старый Поклонился всем — и вдруг В лысый лоб рукою брякнул И царю он так вавакнул: «О, премудрый государь! Не взыщи мою ты дерзость, Если про плотскую мерзость Расскажу, что было встарь. Мне была знакома сводня (Где она и чем сегодня? Верно тем же, чем была). Баба ведьмою слыла, Всем недугам пособляла, Немощь членов исцеляла. Вот ее бы разыскать; Ведьма дело все поправит: А что надо — то и вставит». — «Так за ней сейчас послать! — Воскликает царь Никита, Брови сдвинувши сердито: — Тотчас ведьму отыскать! Если нас она обманет, Чего надо не достанет, Или с умыслом солжет, — Будь не царь я, а бездельник, Если в чистый понедельник Сжечь колдунью не велю: И тем небо умалю.» Вот секретно, осторожно, По курьерской подорожной И во все земли концы Были посланы гонцы. Они скачут всюду рыщут И царю колдунью ищут. Год проходит и другой — Нету вести ни какой… Наконец один ретивый Вдруг напал на след счастливый, Он заехал в темный лес (Видно вел его сам бес.) Видит он стоит избушка. Ведьма в ней живет, старушка. Как он был царев посол Так к ней прямо и вошел.. Поклонился ведьме смело, Изложил царево дело: Как царевны рождены И чего все лишены. Ведьма мигом все смекнула… В дверь гонца она толкнула. Так промолвив: «Уходи Поскорей и без оглядки, Не то — бойся лихорадки… Через три дня приходи За посылкой и ответом, Только помни — чуть с рассветом» После ведьма заперлась, Трое суток ворожила, Так что беса приманила. Чтоб отправить во дворец, Сам принес он ей ларец . Полный грешными вещами, Обожаемыми нами. Там их было всех сортов, Все отборные с кудрями… Ведьма все перебрала, Сорок лучших оточла, Их в салфетку завернула И на ключ в ларец замкнула, С ним отправила гонца, Дав на путь серебреца. Едет он. Заря зарделась… Отдых сделать захотелось, Захотелось закусить, Жажду водкой утолить. Он был малый аккуратный, Всем запасся в путь обратный. Вот коня он разнуздал И покойно кушать стал. Конь пасется. Он мечтает, Как его царь вознесет, Графом князем назовет. Что же ларчик заключает? Что царю в нем ведьма шлет? В щелку смотрит нет не видно — Заперт плотно как обидно! Любопытство страх берет И всего его тревожит Ухо они к замку приложит — Ничего не чует слух: Нюхает — знакомый дух… Тьфу ты пропасть? что за чудо? Посмотреть ей-ей не худо? И не вытерпел гонец.. Но лишь отпер он ларец, Птички — порх и улетели, И кругом на ветках сели, И хвостами завертели. Наш гонец давай их звать, Сухарями их прельщать. Крошки сыплет — все напрасно (Видно кормятся не тем): На сучках им петь прекрасно, А в ларце сидеть зачем? Вот тащится вдоль дороги, Вся согнувшаяся дугой, Баба старая с клюкой. Наш гонец ей бухнул в ноги: «Пропаду я с головой! Помоги будь мать родная? Посмотри беда какая. Не могу их изловить? Как же горю пособить?» Вверх старуха посмотрела, Плюнула и прошипела: «Поступил ты хоть и скверно, Но не печалься не тужи, Ты им только покажи — Сами все слетят наверно». «Ну, спасибо», — он сказал… И лишь только показал — Птички вмиг к нему слетели И квартирой овладели. Чтоб беды не знать другой, Он без дальних оговорок Тотчас их под ключ все сорок И отправился домой. Как княжны их получили Прямо в клетки посадили Царь на радости такой Задал сразу пир горой Семь дней сряду пировали Целый месяц отдыхали Царь совет весь наградил, Да и ведьму не забыл Из кунсткамеры в подарок Ей послал в спирту огарок (Тот который всех дивил), Две ехидны, два скелета Из того же кабинета… Награжден был и гонец Вот и сказочки конец. ____________________ Многие меня поносят И теперь пожалуй спросят Глупо так зачем шучу? Что за дело им? Хочу.

<emphasis>Михаил Лермонтов</emphasis>

ПЕТЕРГОФСКИЙ ПРАЗДНИК Кипит веселый Петергоф, Толпа по улицам пестреет, Печальный лагерь юнкеров Приметно тихнет и пустеет Туман ложится по холмам, Окрестность сумраком одета — И вот к далеким небесам, Как долгохвостая комета, Летит сигнальная ракета. Волшебно озарился сад, Затейливо, разнообразно; Толпа валит вперед, назад, Толкается, зевает праздно. Узоры радужных огней, Дворец, жемчужные фонтаны Жандармы, белые султаны, Корсеты дам, гербы ливрей, Колеты кирасир мучные, Лядунки, ментики златые, Купчих парчовые платки, Кинжалы, сабли, алебарды, С гнилыми фруктами лотки, Старухи, франты, казаки, Глупцов чиновных бакенбарды Венгерки мелких штукарей, Толпы приезжих иноземцев, Татар, черкесов и армян, Французов тощих, толстых немцев И долговязых англичан — В одну картину все сливалось В аллеях тесных и густых И сверху ярко освещалось Огнями склянок расписных.. Гурьбу товарищей покинув, У моста…….. стоял И каску на глаза надвинув, Как юнкер истинный, мечтал О мягких ляжках, круглых жопках (Не опишу его мундир, Но лишь для ясности и в скобках Скажу, что был он кирасир). Стоит он пасмурный и пьяный, Устал бродить один везде, С досадой глядя на фонтаны, Стоит — и чешет он муде. «Ебена мать! два года в школе, А от роду — смешно сказать — Лет двадцать мне и даже боле; А не могу еще по воле Сидеть в палатке иль гулять! Нет, видишь, гонят, как скотину! Ступай-де в сад, да губ не дуй! На жопу натяни лосину, Сожми муде да стисни хуй! Да осторожен будь дорогой: Не опрокинь с говном лотка! Блядей не щупай, курв но трогай! Мать их распроеби! тоска!» Умолк, поникнув головою. Народ, шумя, толпится вкруг Вот кто-то легкою рукою Его плеча коснулся вдруг; За фалды дернул, тронул каску… Повеса вздрогнул, изумлен: Романа чудную завязку Уж предугадывает он И, слыша вновь прикосновенье, Он обернулся с быстротой, И ухватил… о восхищенье! За титьку женскую рукой. В плаще и в шляпе голубой, Маня улыбкой сладострастной, Пред ним хорошенькая блядь; Вдруг вырвалась, и ну бежать! Он вслед за ней, но труд напрасный! И по дорожкам, по мостам, Легко, как мотылек воздушный, Она кружится здесь и там; То, удаляясь равнодушно, Грозит насмешливым перстом, То дразнит дерзким языком. Вот углубилася в аллею; Все чаще, глубже; он за нею, Схватясь за кончик палаша, Кричит: «Постой, моя душа!» Куда! красавица не слышит, Она все далее бежит: Высоко грудь младая дышит, И шляпка на спине висит. Вдруг оглянулась, оступилась, В траве запуталась густой, И с обнаженною пиздой Стремглав на землю повалилась. А наш повеса тут как тут, Как с неба, хлоп на девку прямо! «Помилуйте! в вас тридцать пуд! Как этак обращаться с дамой! Пустите! что вы? ой!» — «Молчать! Смотрите, лихо как ебать!» Все было тихо. Куст зеленый Склонился мирно над четой. Лежит на бляди наш герой. Вцепился в титьку он зубами, «Да что вы, что вы?» — Ну скорей! «Ах боже мой, какой задорный! Пустите, мне домой пора! Кто вам сказал, что я такая?» — На лбу написано, что блядь! И закатился взор прекрасный, И к томной груди в этот миг Она прижала сладострастно Его угрюмый, красный лик. — Скажи мне, как тебя зовут? — «Маланьей». — Ну, прощай, Малаша. — «Куда ж?» — Да разве киснуть тут? Болтать не любит братья наша; Еще в лесу не ночевал Ни разу я. — «Да разве ж даром?» Повесу обдало как варом, Он молча муде почесал. — Стыдись! — потом он молвил важно: Уже ли я красой продажной Сию минуту обладал? Нет, я не верю! — «Как не веришь? Ах сукин сын! подлец, дурак!» — Ну, тише! Как спущу кулак, Так у меня подол обсерешь! Ты знай: я не балую дур: Когда ебу, то upor amour! Итак, тебе не заплачу я: Но если ты простая блядь, То знай: за честь должна считать Знакомство юнкерского хуя! — И, приосанясь, рыцарь наш, Насупив брови, покосился, Под мышку молча взял палаш, Дал ей пощечину — и скрылся. И ночью, в лагерь возвратясь, В палатке дымной, меж друзьями Он рек, с колен счишая грязь: «Блажен, кто не знаком с блядями! Блажен, кто под вечер в саду Красотку добрую находит, Дружится с ней, интригу сводит — И плюхой платит за пизду!»

<emphasis>Аполлон Григорьев</emphasis>

ПРОЩАНИЕ С ПЕТЕРБУРГОМ Прощай, холодный и бесстрастный Великолепный град рабов, Казарм, борделей и дворцов, С твоею ночью, гнойно-ясной, С твоей холодностью ужасной К ударам палок и кнутов. С твоею подлой царской службой, С тврим тщеславьем мелочным, С твоей чиновнической жопой, Которой славны, например, И Калайдович, и Лакьер. С твоей претензией — с Европой Идти и в уровень стоять. Будь проклят ты, ебена мать!

<emphasis>Николай Некрасов</emphasis> Наконец из Кенигсберга Я приблизился к стране, Где не любят Гуттенберга И находят вкус в говне. Выпил русского настою, Услыхал «ебену мать», И пошли передо мною Рожи русские писать.

<emphasis>Анакреон Клубничкин</emphasis>

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЬ Спи, мой хуй толстоголовый, Баюшки-баю, Я тебе, семивершковый, Песенку спою. Безобразно и не в меру Еб ты в жизнь свою, Сонькой начал ты карьеру, Баюшки-баю. Помнишь, как она смутилась, Охватил всю страх, Когда в первый раз явился Ты у ней в руках? Но когда всю суть узнала, Голову твою Тихо гладила, ласкала, Баюшки-баю. Расцветал ты понемногу И расцвел, друг мой, Толщиной в телячью ногу, Семь вершков длиной. И впоследствии макушку Так развил свою, Что годился на толкушку, Баюшки-баю. Очень жаль, что не издали Нам закон такой, Что давали тем медали. У кого большой. Мне, наверное, бы дали За плешь на хую. Уж мотались бы медали, Баюшки-баю. Помнишь, девки чуть не в драку Нам давали еть. Как заправишь через сраку — Любо поглядеть. Да, работали на славу Мы в родном краю, Красным девкам на забаву, Баюшки-баю. Как-то раз, видно по злобе, Нас попутал бес. Ты к кухарке нашей Домне В задницу залез. Помнишь, как она орала Во всю мочь свою? И недели три дристала, Баюшки-баю. Знать, от сильного запиху, Иль судил так рок. Получил ты невстаниху, Миленький дружок. А теперь я тихо, чинно Сяду в уголок И тебя, мой друг старинный, Выну из порток. Погляжу я, от страданья Тихо слезы лью, Вспомню все твои деянья, Баюшки-баю. Плешь моя, да ты ли это! Ишь как извелась, Из малинового цвета В сизый облеклась. А муде, краса природы, Вас не узнаю; Знать, прошли младые годы, Баюшки-баю. Но когда навек усну я, И тебя возьмут — Как образчик дивный хуя В Питер отошлют. Скажет там народ столичный, Видя плешь твою: «Экий хуй-то был отличный, Баюшки-баю!»

ДОЧЬ СУЛТАНА Каждый день в саду гарема, Близь шумящего фонтана Гордым лебедем проходит Дочь великого султана. Каждый день невольник юный Дочь султана здесь встречает, И она, в его объятья Бросившись, в блаженстве тает Каждый день невольник этот, Взяв в охапку дочь султана, С вожделеньем ощущает Гибкость девичьего стана. Каждый день под кипарисом Он ей груди обнажает И к соскам прелестной девы Он устами прилипает. Каждый день султана дочка Резво с пленником играет: Расстегнув его шальвары, Член оттуда вынимает. Каждый день малюткой ручкой Этот член она щекочет И любовные словечки Нежным голосом бормочет. Каждый день в ответ на этот Знак вниманья очень лестный Он, стянув с нее шальвары, Созерцает вид чудесный. Каждый день султана дочка, Вся от страсти замирая, Ляжки в неге раздвигает, Член любовника вставляя. Каждый день любовник пылкий, В этом райском уголочке Наслаждаясь телом девы, Трет пизду султана дочки. Каждый день под ним младая, Извиваясь в неге томной, Яйца пленника младого Ловит ручкою нескромной. Каждый день она в истоме Сладострастной замирает, Когда чувствует, что соку Ей в пизду он напускает. Каждый день султана дочка, Утолив свои желанья, Возвращается к мамаше Вплоть до нового свиданья…

ВАКХАНАЛИЯ Я помню чудное мгновенье: Она на зов явилась мой, Томима жаждой наслажденья, Палима страстью огневой… Чтоб на алтарь Венеры с нею Усердней жертву приносить, Чтоб ласки сделать горячее, Вино мы дружно стали пить. И вот, когда шестую кружку Мы осушили с ней до дна, Я убедил свою подружку, Чтоб платье сбросила она. Одежда легкая упала К ногам красавицы младой, И обнаженная предстала Венеры жрица предо мной. Вид чудного нагого тела Во мне желанья пробудил, Я сбросил тунику и к делу В томленьи сладком приступил. Схватив красавицу в объятья, Не медля ни мгновенья, стал Нагие прелести ласкать я: Красотку я к себе прижал, Любуясь нежными сосками Упругих молодых грудей, Я мял их жадными перстами… Но я ласкал всего нежней Предмет, которым утоляем Мы похоть сладкую свою, Ту щель, куда мы посылаем В миг сладкий семени струю. Ключом желанья в нас кипели, Терпеть мы дальше не могли И на разубранной постели, Обнявшись, вместе мы легли. И там, желаньем пламенея, Волненье чувствуя в крови, Вкушать мы стали вместе с нею Утехи сладкие любви. Я слабое сопротивленье Моей подружки победил И плоть свою в одно мгновенье В ее влагалище вонзил. И, заключив в объятьи смелом Красотку страстную мою, Ее нагим роскошным телом Стал утолять я страсть мою. Красотка подо мной взыграла И, сладкой похоти полна, Меня любовно обнимала Руками полными она… Чем дальше, гем страстнее стали Движенья наших голых тел, Друг друга жарче мы ласкали, Сильней в нас пыл страстей кипел. С какой-то зверской дикой силой Я перси пышные сжимал И в прелести красотки милой Глубоко член свой погружал. Приятны были эти ласки Моей красавице хмельной, И будто в сладострастной пляске Она свивалась подо мной… Но вот прильнули мы друг к дружке, Миг вожделенный наступил, И в матку жадную подружке Я семени струю впустил… Всю ночь на ложе надушенном Мы резвой тешились игрой: Я был сатиром исступленным, Она — вакханкою хмельной. Едва мы похоть утоляли, Как в нас она рождалась вновь, И с новой силой начинали Мы сладкую игру в любовь…

СВИДАНЬЕ Говорит мне как-то Петя: «Вы милей мне всех на свете, Я вас пламенно люблю; На коленях вас молю: Если только не хотите Гибели моей — придите Нынче вечером ко мне, Там любовью мы вполне Насладимся, дорогая! Перед нами двери рая, Нас любви утехи ждут, Наслажденья нас зовут!» Искушенье было сильно. Петя так просил умильно, Что пришлось мне уступить, Чтоб его не погубить. Час свиданья приближался, И, едва мой муж умчался В клуб, собралась я тайком На свидание с дружком. Что меня у Пети ждало — Это я, конечно, знала; Оттого костюм на мне Соответствовал вполне Предстоящему свиданью. Так, особое вниманье Обратить решилась я На изящество белья. Вот сорочка: вся обшита Кружевами, грудь открыта, Так что видны и соски. Вот ажурные чулки, Панталоны кружевные, Посредине разрезные (Для Венериных утех Мне оне практичней всех) Я проворно снарядилась И чрез полчаса звонилась У дверей квартиры той, Где живет любезный мой. Он меня с восторгом встретил, Мой наряд сей час заметил, И пикантный мой костюм Отуманил его ум. Ужин ждал нас. Мы засели Рядышком, болтали, пели И бутылки три вина Осушили с ним до дна. Я немного опьянела И желаньем пламенела С милым ложе разделить, Жажду страсти утолить. Петя, также вожделея, Стан мой обнял посильнее И, желанием томим, Жался к прелестям моим. Не было на мне корсета, И плутишка, видя это, Свою выгоду смекнул: Быстро лиф мой расстегнул; Мои груди обнажилисьИ тотчас же очутились В жадных Петиных руках. С вожделением в очах Стал он мять их. Отдавалась Ласкам я и наслаждалась. Петя далее пошел: Он приподнял мой подол И залез мне в панталоны… Не встречая там препоны, Похотливою рукой Стал он щупать клитор мой. Страсти пуще закипели, И, обняв меня, к постели Соблазнитель стал тащить, Чтобы там употребить. Хоть желаньем я горела, Но, однако, не хотела, Чтобы он без боя взял То, чем обладать желал. Я просила, умоляла, Отбивалась и пищала (Если силой нас берут, То всегда вкуснее трут). Так боролась я не мало, Но в конце концов устала, Не могла с ним совладать И свалилась на кровать. Тут подол он мне откинул, Ляжки с силою раздвинул И в отверстие кальсон Жадно всунул руку он. Уничтожив все преграды, Отыскал, что ему надо, Наклонился надо мной И воткнул свой уд большой. Стал работать похотливо. Я ж своих страстей наплыва Не могла уже скрывать: Стала Пете помогать, С наслажденьем поддавая И в блаженстве утопая.. Петя груди мои мял И в уста меня лобзал. Я ж, его лаская тело, Отвечала, как умела, И играла передком С детородным корешком… Так я Петю развлекала, Мужу рожки наставляла. В этот вечер, если счесть, Получил он их штук шесть. Незаметно проходило Время. Час уже пробило, Когда я простилась с ним, Петей миленьким моим.

ПО ГРИБЫ Как-то в летний день Дуняша В лес пошла, а с ней и Яша, Собирать грибы. Посбирали, да устали И, в тени усевшись, стали Разводить бобы. Балагурить стал тут Яша И заигрывать с Дуняшей: Обнял он ее… Тут — не знаю как случилось — Только Дуня повалилась, Яшка на нее. И рука попала Яши Под подол моей Дуняши (Эко грех какой!). Сарафан у ней посбился, Ноги голые… Взъярился Парень молодой. Дуняшка под ним забилась И совсем уж заголилась, Видно все у ней: Перед страстным взором Яшки Дуни полненькие ляжки Дрыгают сильней. Куст волос меж них чернеет, А под ним, как вишня, рдеет, Вожделенный плод… И рукою сладострастной Ухватив тот плод прекрасный, Яшка его мнет. Палец в щелку запускает, Губки нежные ласкает, Секель шевелит… А красотка молодая, Девство сохранить желая, Рвется и пишит. Но, балуясь похотливо., Яшка страстного порыва Уж сдержать не мог. Из порток он член свой вынул И его красотке вдвинул Прямо между ног. Тут Дуняша застонала: Ей сперва-то больно стало, С непривычки, знать! Но уж хуй проник в пизденку И, пробив девичью пленку, Резво‘стал гулять… Стонет бедная Дуняша, Больно трет пизду ей Яша — Этакий злодей! Но, однако, это тренье Очень скоро вожделенье Возбуждает в ней. Знать, уж Яша постарался, Чтоб ей вкусен показался Сладкий корешок, Что в пизде у ней гуляет И невольно вызывает Сладострастья сок. Дуня Яшу обнимает Страстно, пламенно лобзает, Боль прошла у ней… И, пиздушки не жалея, Трет ее о член сильнее, Поддает страстней… Часто с той поры Дуняша Убегает вмест е с Яшей В лес грибы сбирать. Там, забравшись в глушь лесную, Начинают страсть младую Удовлетворять.

РАССКАЗ ГИМНАЗИСТА 1 Экзамены в последнем классе Благополучно сдав, домой Уехал я гостить на лета Как раз случилось той порой, Что наша старая служанка Ушла, и горничной у нас Жила молоденькая Даша. У ней, помимо чудных глаз, Косы роскошной, тальи стройной, Еще сокровища нашлись, В чем убедился я в подвале, Где мы случайно с ней сошлись. Столкнувшись с Дашей в полумраке, Я времени не стал терять. За пазуху ей сунул руку И стал младые перси мять. Вот тут я и узнал, что Даша Великолепно сложена, И порешил, что нынче ж ночью Моею быть она должна. Кричит она: — Пустите, барин, Оставьте, право… руки прочь! — Пущу, но только с уговором: Приду к тебе я в эту ночь! — Ах, барин, что ко мне пристали? — Сказки лишь «да» — отстану я. — Ну да, ну да, пустите только.. — И скрылась Дашенька моя.

Легко понять то нетерпенье, С которым вечера я ждал. Остаток дня в саду провел я И все о Дашеньке мечтал. Я представлял себе, как буду Младые груди я сжимать, Как буду мять лобок пушистый И клитор розовый ласкать; Как вдвину между губок нежных Голодный хуй в пизденку ей И как я буду наслаждаться Всем телом Дашеньки моей. От этих мыслей сладострастных, Которых я прогнать не мог, Мой хуй, недавно лишь познавший Пизду, стоял как турий рог.

Но вот и солнце закатилось И улеглись все в доме спать. Встаю с постели и крадусь я В каморку к Даше, словно тать. Тихонько дверь я отворяю И вижу: Дашенька лежит В своей постельке, разметавшись И притворившись, будто спит Неслышно лег я с нею рядом, Нетерпеливою рукой Подол сорочки ей откинул И обнял стан ее младой. По голым прелестям красотки Блуждает жадная рука.. Вдруг… Даша сразу встрепенулась И даже вскрикнула слегка: — Ай! кто тут? Барин, не балуйте, Скажу мамаше…-Я молчу, И над красоткой обнаженной Склонившись, жадно хлопочу, Стараясь ей раздвинуть ляжки И между них возлечь скорей Противится она, но тщетно — И я лежу уже на ней. Держась одной рукой за сиську, Другой хватаю хохолок И расправляю ей пизденку, Лаская пальцем секелек; И в прелести моей красотки Я хуй вставляю страстно свой. С уст Даши слабый крик сорвался И замер. Дашиной пиздой Я наслаждаюсь в вожделеньи, Рукою жадною своей По телу голому блуждаю, Младые груди жму у ней. Упругий зад ее широкий Не забываю также я, И вскоре страстью заразилась Красотка милая моя: Обвив ногами мою спину, Руками — голову мою, Она весь член мой похотливо Вбирала в дырочку свою, Шепча при этом: — Кдк мне сладко. Как хорошо… О, милый мой… Еще, еще… вот так… поглубже… — И извивалась подо мной. Но вот она затрепетала: Миг вожделенья наступил, И матку жадную красотки Мой хуй обильно оросил.

Но первое совокупленье Не утолило в нас страстей И, отдохнув немного, снова Мы забавляться стали с ней. Забрала Даша член мой в руку, Я за пизду ее схватил И, губки нежные лаская, Я снова похоть ощутил. В искусных пальчиках красотки Мой член тотчас же рогом встал, Но подразнить хотел я Дашу И еть ее не начинал. Тогда своею грудью голой Мои желания дразня, Плутовка, страсти не скрывая, Сама полезла на меня: Раздвинув ляжки, очень ловко Уселась на меня верхом, В пизду себе мой хуй воткнула И ерзать начала на нем. Я, приподняв ее рубашку, Стал груди полные ласкать И похотливые движенья Красотки пылкой наблюдать… Когда же Даша стала жарче Всем телом на хуй наседать, Я понял, что пришла минута, И спрыснул матку ей опять.

Немного отдохнувши, Даше Я новый способ предложил; Сперва она не соглашалась, Но я ее уговорил. Она, на четвереньки вставши, Зад обнаженный подняла Так высоко, чтобы пизденка Ее мне вся видна была. И вот, налюбовавшись вдоволь Картиной сладострастной той, Прильнул я к Дашеньке и вдвинул В ее пизду член жадный свой. Обняв живот ее руками, Я стал совокупляться с ней. И Даша задницей виляла, Смакуя сладостный елей, Которым хуй мой сладострастный Пизду обильно награждал. Я ж между ног ей всунул руку, Мохнатый хохолок ласкал. В своем томленьи похотливом Красотка выбилась из сил, Покуда я струей желанной Ее не удовлетворил…

Потом мы вышли на крылечко, Чтобы на звезды поглядеть. Покуда мы на них смотрели, Мне снова захотелось еть. И Даша, жар мой разделяя, Подол сорочки подняла, К груди своей меня прижала И хуй в пизду сама ввела. Раздвинув ноги, на крылечке Стояла Дашенька моя, И, телом голым забавляясь, Ее уеб в стоячку я…

Минуты быстро протекали, Восток зарею уж алел, Когда еще раз я с красоткой Совокупиться захотел. Чтоб прелести ее младые Удобней было созерцать, С нее стащил я рубашонку И голенькую стал ласкать. Но тут увидел я, что член мой Едва головку поднимал, Тогда пизду я Даше вымыл И с ней мине тку делать стал. Моим примером заразилась И Даша: неясным язычком Мой хуй лизать усердно стала, Покуда тот не встал торчком. Тогда я сел на стул, а Даша Верхом уселась на меня; Мой член к себе в пизду вложила, И вновь у нас пошла ебня. Следя, как хуй в пизде работал, Не торопясь еблись мы с ней И удовольствие продлили До первых утренних лучей. Так мы взаимно наслаждались Всю эту ночь, да и потом Ночей немало скоротали Мы с Дашей резвою вдвоем.

РОМАНС

Месяц плывет по ночным небесам,

Друг твой проводит рукой по струнам…

Месяц по синему небу плывет… Юноша деву за сиську берет; Нежно он мцет ее, кровь в нем кипит, И, пламенея, он деве твердит: — За любовь мою в награду Хоть разок мне дай ебнуть И хоть спереду, хоть сзаду Хуй в пизду твою воткнуть. Ляжки я тебе раздвину, Там желанное найду И свой член горячий вдвину В милую твою пизду. Так он деве напевает, А меж тем его рука Похотливо раздражает Деве кончик секелька. Дева чует вожделенье, Похоть в ней возбуждена, И в блаженном упоеньи Жмется к юноше она… Месяц по синему небу плывет, Юноша деву с азартом ебет… ..Месяц свой лик между тучами скрыл, Юноша соку в пизду напустил. Спустил, спустил…

БЕН-АЛИ Бен-Али, гроза пустыни, Смелой банды атаман, В плен взял после жаркой битвы Богатейший караван. В караване том к султану Юных дев в гарем везли, И одна из них досталась По разделу Бен-Али. Эту деву Гальмой звали, Было ей пятнадцать лет, И красой ее чудесной Восхищался целый свет. Бен-Али, живя в пустыне, Долго женщин не видал И о чувственных утехах Он давно уже мечтал. А теперь, когда добыча Уж была в его руках, Пламя страсти засверкало В мрачных Бен-Али очах. Словно лев, младую Гальму Утащил он в свой шатер И, пылая страстью, деву Бросил навзничь на ковер. Там он девственные груди Юной Гальмы обнажил И узорные Шальвары С стройных ног ее стащил. Гальма билась, как голубка В цепких ястреба когтях, Умоляла о пощаде И взывала: «О, Аллах!» Но ни вопли, ни рыданья, Ни мольбы не помогли; Только пуще вожделенья Закипели в Бен-Али. Он, бесстыдный, с юной Гальмой, Словно с мышью кот, играл: Гладил девственное тело, Груди крепкие сжимал. А потом, раздвинув ляжки Пленницы своей младой, Орган нежный захватил он Похотливою рукой. С вожделением сатира Пальцем в нем он ковырял И совокупленья сладость Сладострастно предвкушал. Наконец он лег на деву, И в невинную пизду Он воткнул без сожаленья Свою толстую елду. Тяжкий стон в тиши раздался, О пощаде он взывал, Но злодей, им не смущаясь, Деву еть с азартом стал. Гальма же под ним лежала Неподвижная, без сил И лишь смутно сознавала, Что он ей плеву пробил. Предаваясь наслажденью, Бен-Али в пылу страстей Загоняет хуй глубоко В пизду пленницы своей. Толстый член злодея страстно В прелестях ее снует, И пизду невинной девы Без пощады он дерет. Наконец, прижавшись к Гальме, Страстной еблей опьянен, Весь дрожа от вожделенья, Испускает семя он… Но одним совокупленьем Он страстей не утолил И, спустя минуту, снова Он к красотке приступил. Повернул ее он быстро, Зад прекрасный приподнял И с другого хода ловко Член в пизду ее вогнал. Под живот ей сунув руку, Он лобок ее схватил, Там под черными кудрями Нежный клитор уловил. И с отростком этим нежным, Как сатир, он стал играть, Продолжая член свой толстый В недра Тальмы запускать. Тальма, видно, примирилась С горьким жребием своим: Зная силу властелина, Не боролась она с ним. Опустив свою головку, Наклонилась до земли И покорно отдавалась Страстным ласкам Бен-Али. ............................... Бен-Али вполне достойно Прелесть Гальмы оценил, И наложницей своею Сделать Гальму он решил. Так она при нем осталась, У него в шатре жила И покорною рабыней Для страстей его была. А потом и полюбила Господина своего И охотно принимала Ласки страстные его. С удовольствием следила, Как ее он обнажал, Как рукою мускулистой Перси юные сжимал. Как затем в пизду ей ловко Он вставлял хуй длинный свой И работал похотливо Им в пизде ее младой. И она тогда старалась Передком своим играть, Чтоб игрой прeкрасных членов Господина услаждать…

ДАР ВАКХА Однажды юный воин шел Тропинкою лесною, Вдруг увидал Амура: тот Манил его рукою И говорил: «Пойдем, тебя Сведу я на полянку, Где Дионис тебе припас Красавицу Вакханку. В глубокий сон погружена, Она твоя всецело, Любовным наслажденьям с ней Предаться можешь смело!» И вывел юношу Амур Из леса на полянку, Где спала, лежа на траве, Красавица Вакханка. Едва лишь воин увидал Лежавшую девицу, Как моментально возжелал Он с ней совокупиться. А в этот миг Амур сорвал С красотки покрывало, И взорам юноши она Совсем нагой предстала. Красою девственных грудей Он жадно любовался, Но больше влек его магнит, Что между ног скрывался У девицы. Заметя то, Шалун Амур умело Красотке ноги приподнял, Раскрыв пизду ей смело. И видом девственной пизды Как хмелем опьяненный, Наш воин к деве приступил, Желаньем возбужденный: Расправил кудри хохолка, Пизду слегка раздвинул, Приставил к ней свой жадный член И глубоко задвинул, Пробив плеву ей, но она Того не замечала И, в крепкий сон погружена, Ресниц не подымала. Амур близь парочки сидел И вдоволь любовался, Как над Вакханкой молодой Его клиент старался, Как груди пышные он мял, Желаньем опьяненный, Как глубоко свой член вгонял В пизду красотки сонной.. Вот тренье уда наконец Красавицу пробрало, И в неге сладостной она Чуть слышно простонала. И тут волшебный миг настал: К Вакханке приникает В экстазе юноша, в пизду Ей семя выпускает… В сей сладострастнейший момент Вакханка пробудилась И под любовником своим Испуганно забилась. Но силой чар в младой чете Амур страсть будит снова: Их члены вновь возбуждены, К соитию готовы. И воин, похотью томим, Вакханку обнимает, Рукою страстною своей Пизду ее ласкает; А дева ластится к нему, За член его хватает И ручкой нежною его Мнет, гладит и ласкает. И, сев на юношу верхом, Горя от нетерпенья, Вставляет член к себе в пизду С великим наслажденьем, Снует по уду вверх и вниз И бедрами играет. От тех движений все сильней В них похоть закипает. Уста прижали ей к устам, Сплелися ноги, руки, И раздавались в тишине Лишь поцелуев звуки, Да звуки «хлюп, хлюп, хлюп» пизда Порою издавала — Слюна Венеры, знать, ее Обильно орошала… Дошла до апогея страсть, И пара молодая Пришла к досланному концу, Любви восторг вкушая… И в третий раз шалун Амур Желанья разжигает В любовника младых: они Друг дружку вновь ласкают. Вакханка, на колени встав, Уд юноши схватила, Головку в жадные уста Свои, резвясь, вложила И с вожделением сосать Она немедля стала И тем в дружке сильнее страсть И похоть возбуждала. На четвереньки встав затем И зад подняв свой смело, Вакханка знак дружку дала, Чтоб приступил он к делу. Тот не заставил ждать себя, За нею примостился И, с заду член в пизду вогнав, Вакханку еть пустился. Лаская, похотью объят, Ее нагое тело, Работал хуем он своим В пизде красотки смело. И долго так они еблись, Взаимно утоляя Свои желанья. Наконец Вакханка молодая, Почуяв семени струю, Что матку ей кропила, От страсти взвыла и дружка За яйца ухватила… Но в этот миг Амур исчез Внезапно, как явился, И, утомленный, на траву Тут юноша свалился. Вакханка, рядом с ним упав, Тотчас же пофузилась В глубокий сон, а между тем Ночь на землю спустилась. И под покровом тьмы ночной Два фавна, на полянку Явившись, унесли с собой В лес спящую Вакханку. Что с ней там делали они, Про то нам неизвестно, Но, надо думать, провели С ней ночку интересно.

САТИР И НИМФА Как-то вечером нимфа купалась В ручейке меж кустами одна; Шаловливо и шумно плескалась, Наслаждаясь купаньем она. Вдруг прибрежный тростник всколебался И пред нимфой всего в двух шагах Козлоногий сатир показался С необузданной страстью в очах. Нимфа даже мигнуть не успела, Как ее он в охапку схватил И, сжимая упругое тело, Он на берег ее потащил. На траву ее там опрокинул, Сиськи полные гладил и мял, А затем ляжки нимфы раздвинул И пиздой ее тешиться стал: Мял он жадно отросточек нежный, Забавлялся пушистым лобком И влагалище нимфы прилежно Он дразнил похотливым перстом. Нимфа дамой была похотливой И не раз в переделках была, Хоть для виду боролась стыдливо, Но соития жадно ждала, Толстым членом сатира любуясь, Не заставил сатир себя ждать: Телом голым красотки балуясь, Он к соитию стат приступать. Ноги стройные нимфы прекрасной Он на плечи себе положил И мгновенно свой член сладострастный Ей в пизду глубоко, засадил. Очутившись в пизде, с наслажденьем Хуй вперед и назад стал сновать, Разделяя его вожделенье, Нимфа стала ему помогать, С пылкой страстью ему поддавая, И вопила: — Суй глубже… качай! Любо, любо мне… ой, умираю… Ох, не выдержу… милый… кончай… — А сатир, этим воплям внимая, С наслаждением трет все сильней, Вплоть до матки свой хуй загоняя В недра нимфы прекрасной своей. В сиську полную впившись рукою, Хуй в пизду до мудей он вонзил И обильной, горячей струею Матку жадную вмиг оросил… Но на этом не кончилось дело, Член сатира все гак же стоял, И, лаская вновь чудное тело, Еть красотку сатир продолжал. ..................................... Долго нимфа и фавн наслаждались Еблей, сил не шадя молодых, И всю ночь тростники оглашались Сладострастными воплями их.

ГЕТЕРА В разгаре пира. Перед гостями Рабыни пляшут и поют, Играют полными грудями, Красиво бедрами трясут… Среди пирующих веселых Красивый юноша лежит, В нем вид красавиц полуголых Желанья смутные родит; Но с женщиной совокупленья Не испытал он никогда, И прелесть чувственных волнений Была ему еще чужда. Но вот к нему одна гетера Подходит, похоти полна. Красива, как сама Венера, Она вином возбуждена, За юношей она следила С начала пира. Соблазнить Его красой своей решила И наслажденье с ним вкусить. Стан юноши обняв рукою, Она с собой его влечет Лишь ей известною тропою В сокрытый мехе кустами грот. И там, желанием сгорая, Она на юношу глядит Любовным взором и, лаская Его, тихонько говорит: — Зачем, о юноша прекрасный, Так скромно держишь ты себя? Ужели взор мой сладострастный Так непонятен для тебя? Иль поцелуй мой не горячий? Иль я молить тебя должна: Еби меня, твой уд стоячий Мне слаще мирра и вина. Я для тебя, о друг мой нежный, Одежды все сняла с себя, Одною туникой небрежно Прикрыта я, но для тебя Я даже это одеянье Готова снять с себя долой — Лишь утоли мои желанья, Дай, насладиться мне с тобой: Ведь ты стоишь в преддверьи рая, Скорей на грудь мою прильни И прелести мои лаская, Поглубже хуй в пизду воткни! — Так дева юноше шептала И, сладострастия полна, Рукою нежною искала Член юный милого она. И Юноша от ласк тех нежных В себе желанье ощутил: Одну из грудей белоснежных Своей подружки он схватил, К соску со страстью огневою Уста горячие прижал И тунику ее рукою Несмелой робко приподнял. Меж ног гетеры сладострастной Вмиг очутилась та рука И заблудилась там в прекрасной, Пушистой местности лобка. Красотку навзничь опрокинув, Ее пизду он увидал И, губки нежные раздвинув, Там сладострастно рыться стал. Гетера в неге томной млеет, Склонилась к юноши ногам, Головку члена, вожделея, Подносит к розовым устам; И, похотливо ощущая, Как юноша ей секель трет, Она во рту своем ласкает Головку члена и сосет. От ласк тех быстро вырастая, Член юноши окреп, как рог, Его спешит принять младая В те губки, что у ней меж ног; Расставив ляжки, на колена Садится к милому она И, в ручку взяв головку члена, Желаний чувственных полна, Себе меж ног ее вправляет; Раздвинуть нежные края Своей пизды ей помогает И шепчет: — Милый, я твоя! — Тут юноша одним движеньем К себе красавицу прижал И член в пизду к ней с восхищеньем По самый корешок вогнал. Красотка, плотно прижимаясь К дружку, пиздой своей юлит И треньем члена наслаждаясь, Его яички шевелит. А юноша одной рукою Жмет нежный розовый сосок Гетеры юной, а другою У ней ласкает хохолок. И так взаимно наслаждались Они любовью все своей И в пылкой ебле прижимались Друг к дружке жарче и плотней. Уста к устам они прижали, Лобзаясь страстно, горячо; Движенья их быстрее стали И похотливее еще… В блаженстве диком задыхаясь, Он семя ей в канал впустил, И, конвульсивно извиваясь, Они со всех ебутся сил. Красотка ляжки раздвигает, Как может шире, не щадит Своей пизды и наседает На член дружка, притом храпит И стонет в чувственном порыве… ................................ Минуту отдохнув, опять С младым красавцем похотливо Гетера начала играть. Тому забава полюбилась, Он повторить ее не прочь. И так еблась и веселилась Гетера с юношей всю ночь.

ИСТОРИЯ ОДНОЙ НОЧИ Обещал Надюше Коля, Что придет к ней вечерком, Чтоб в любовных развлеченьях Провести с ней ночь вдвоем. Наденька в свою постельку Рано с вечера легла И в сорочке белоснежной Друга милого — ждала. В низком вырезе рубашки Груди, словно две волны, Колыхались сладострастно, Ожидания полны. О дружке своем мечтая, Стала Наденька шалить: Приподняв подол сорочки, Клитор пальчиком дразнить; И пикантные картинки Представляться стали ей. Стонет Надя, в страсти млея: — Ах, пришел бы он скорей!.. — Увлеченная занятьем, Не заметила она, Что следит за нею Коля Из раскрытого окна. Он в окошко к ней пробрался, Чтоб врасплох ее застать; Увидав такую сцену, Он решился подождать И смотреть, что будет дальше. Но, когда он услыхал Нади стон нетерпеливый, То тотчас пред ней предстал. Надя ахнула в смущеньи И закрыться поскорей Поспешила, но уж поздно: Коля уж лежал на ней, Говоря: — Нс бойся, Надя, Станем вместе продолжать То занятье, за которым Удалось тебя застать. — И при этом очень нежно Груди ей он пожимал, А потом рукою ловкой Между ляжек к ней попал; Обласкал там нежный клитор, Палец ей в пизду всадил И, лобзая жадно Надю, Вновь в ней похоть пробудил. Шепчет Наденька, конфузясь: — Милый, стыдно мне, ей-ей. — И к дружку прекрасным телом Прижимается плотней. А рука ее неловко К члену тянется его. Коля молвил, улыбаясь: — Оседлай-ка ты его! — Наденька на we согласна: Поднимается она И, расставив шире ляжки, Сладострастия полна, На него верхом садится И в горячую пизду Запускает похотливо Коли толстую елду. Залучив такою гостя В свой укромный уголок, Надя страстно начинает Танцевать на нем «кэк-уок». Приподняв у ней рубашку, Коля с жадностью следит Тела голого движенья. Сладострастный этот вид В, нем восторги вызывает; Похотливою рукой Он ласкает клитор нежный У красотки молодой. Надя глазки опустила: Видит милого живот, А пониже — корень члена, Что в пизде ее снует. Хоть конфузится красотка, Но приятен ей тот вид. Расставляя ляжки шире, В неге милая дрожит. И, в блаженстве утопая, Выбивается из сил, Страстно ерзая на милом. Миг блаженства наступил: Член внезапно разбухает И обильною струей Матку Нади орошает Он со страстью огневой. Надя пламенно ласкает Яйца друга своего, А пизда ее, сжимаясь, Лобызает хуй его… Первый приступ страсти пылкой У любовников прошел, И они, покинув ложе, Сели рядышком за стол, Где готов для них был ужин. Стали есть они и пить, Чтоб к грядущим наслажденьям Больше силы накопить. Скинув лишнюю одежду, Коля Наденьку обнял И в антрактах меж едою Прелести ее ласкал: То сжимал младые перси, То с пиздой ее шалил, Наконец к себе красотку На колени затащил, Посадил к себе спиною, Зад прекрасный обнажил И в пизду подружки пылкой Сзади член свой погрузил И работать стал им ловко; Вновь в любовниках зажглись Пылкой страсти вожделенья, Снова ласки начались. В ручке Нади очутились Яйца милого дружка, И ласкает их любовно Похотливая рука. Коля тоже не зевает: Он лобок ее схватил У красавицы дразнил. Миг желанный вновь приходит, И обильною струей Матку Нади орошает Член любовника большой… Позанявшись этим делом, Коля с Наденькой опять За столом уселись рядом, Стали ужин продолжать. За веселою беседой Пять бокальчиков вина Осушила залпом Надя И была слегка пьяна. Похоть снова в ней кипела И, лаская горячо Колю, Наденька шептала: — Милый, я хочу еще… — Став пред милым на колени, Быстро член дружка нашла, Вымыла его головку, В рот к себе ее взяла И сосать усердно стала. Начал быстро хуй вставать, И к любовнику вернулась Похоть прежняя опять. Посадил он Надю в кресло, Ноги выше ей задрал, В щелку узкую красотки Глубоко свой уд вогнал. И в пизде, до ебли падкой, Вновь заерзал член большой, Постепенно увлажняя Щель Венериной слюной. Надя смотри! с восхищеньем, Как дружок ее ебет, Как, пизду ее лаская, Хуй вперед и взад снует. Положив на плечи Коли Ножки полные, она Поддает ему с азартом, Сладострастия полна… Оросив еще раз соком Похотливую пизду, Коля вытащил оттуда Ослабевшую елду. Разрешил себе дать отдых: С Надей вместе лег он спать; Но, проснувшись вскоре, снова Стал он милую ебать. Коля первым пробудился, Надя же еще спала И лежала с голой грудью Соблазнительно-мила. Вид красотки полуголой В Коле похоть пробудил И, подняв сорочку Наде, До пупа ее открыл. Сладострастно любовался Коля женскою пиздой И ласкал ее своею Похотливою рукой. Эти ласки не прервали Нади сладостного сна, Только ляжки машинально Раскорячила она. И пизда красотки спящей, Выступая между ног, Раздвоила губки томно, Как раскрывшийся цветок. Вмиг одну из полных ляжек Нади Коля приподнял, Под нее свой член просунул И в пизду его вогнал. Надя томно потянулась И, почуявши в своем Уголке укромном гостя, Заиграла передком. Снова страстным увлеченьям Коля с Надей предались, Треньем членов наслаждаясь, Горячо они еблись. Утолив еще раз похоть, Стали пить друзья вино Сызнова. Красотку скоро Отуманило оно. И она, сорочку скинув, Повалилась на кровать В ожидании, что милый Вновь начнет ее ебать. Но, должно быть, утомился Член дружка: он не встает, Даже вид красотки голой Сил ему не придает. Порешил минеткой Коля Свою милую занять: Он пизду Надюше вымыл, Ноги поднял ей опять. В чистую пизду красотки Влил шампанского бокал И из этого сосуда Он сосать усердно стал. Наденьке весьма по вкусу Коли выдумка пришлась, И она, расставив ляжки, Наслажденью отдалась. Член у Коли понемногу Стал головку поднимать И спустя две-три минуты Твердым, крепким стал опять. Тут на голенькую Надю Коля телом к телу лег И, схватив ее за груди, Вставил хуй свой ей меж ног И работать им усердно Стал он в Надиной пизде; Надя резво помогала Милому в его труде: Член любовника вбирала В жадную пизду свою И в награду получала Вновь желанную струю. ............................ Коля так устал, что с Нади Он сползти не в силах был И на грудях белоснежных Безмятежно опочил. Надя, тоже сном объята, Под любовником лежит, А в окно глядит луч солнца, Озаряя этот вид.

<emphasis>Сергей Есенин</emphasis> * * * Ветер веет с юга И луна взошла, Что же ты, блядюга, Ночью не пришла? Не пришла ты ночью, Не явилась днем. Думаешь мы дрочим? Нет! Других ебем.

* * *

Не тужи, дорогой, и не ахай, Жизнь держи, как коня, за узду, Посылай всех и каждого на хуй, Чтоб тебя не послали в пизду!

<emphasis>Владимир Маяковский</emphasis>

КТО ЕСТЬ БЛЯДИ Не те ·············бляди, что хлеба ···················ради спереди ··················и сзади дают нам ·····················ебти, ·································Бог их прости? А те бляди — ································лгущие, деньги ··················сосущие, еть ·········не дающие — вот бляди ·······················сущие, ··········································мать их ети!

ГИМН ОНАНИСТОВ

Мы, ··········онанисты ······························ребята ···········································плечисты! Нас ··········не заманишь ·····································титькой ······················································мясистой! Не ········совратишь нас ·····································пиздовою ··························································плевой! Кончил ··················правой, ··································работай ···················································левой!

* * *

Нам ебля нужна ·································как китайцам ···························································рис. Не надоест хую ·······························радиомачтой топорщиться! В обе дырки ························гляди — ······································не поймай ·························································сифилис. А то будешь ··························перед врачами ·······················································корчиться!

* * *

Эй, онанисты, ······························кричите «Ура!» — машина ебли ···························налажена, к вашим услугам ·································любая дыра, вплоть ···············до замочной ·······································скважины!

* * *

Лежу ················на чужой ··································жене, потолок ···················прилипает ·············································к жопе, но мы не ропщем — ······································делаем коммунистов, назло ···············буржуазной ··········································Европе! Пусть хуй ························мой ··································как мачта ······················································топорщится! Мне все равно ·································кто подо мной — жена министра ··································или уборщица!

<emphasis>Алеша Добряков</emphasis>

Я Вас любил

Я Вас любил. Любовь жива — не скрою, И я живу, судьбу свою кляня… Мы столько жили жизнью половою! О, если б знал, что кинете меня!!! Теперь хожу с поникшей головою И по ночам всё вижу Вас во сне, Но Вы нашли, должно быть, с булавою И позабыли резко обо мне. О, сжальтесь, сжальтесь над моей бедою, В мою судьбу вернитесь, как в избу. Тогда воспряну духом и елдою И вдохновенно в жопу поебу.

НЕЗНАКОМКА С пружинами в ногах На тонких каблуках Походкой горделиво — Похотливою, Зверей во мне дразня, Проходишь сквозь меня Такая неприступная, Красивая. Тебя бы на кровать. Тебя б на ней распять, Заставить от желания Покормился, Сок бюста отсосать, А бедра обглодать — Тогда вали гулять, Куда захочется.

ЖЕНСКАЯ ЗАГАДОЧНОСТЬ Что целку строить из себя? — Скажи мне, бедному, на милость. Ведь всё с мошонкой провалилось, Едва взобрался на тебя. В течение той ночи странной, Воображенье разбудя, Я просто окунал мудя К тебе в кастрюлю со сметаной. Так что же целку строить Из себя?..

ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЯ Ты одна мне радость и отрада. Не забыть ни тела, ни лица. На губах — помада, между ног — рассада. И опять пошла капель с конца. Только, что б со мной ни приключилось, Не задуть желания свечу. Ты опять мне снилась, и прошу как милость: Дай, тебя на палке поверчу.

МЕЧТЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ Когда расступаются тучи И с неба сияет звезда — О члене большом и могучем В мечтах молодая пизда. Не всё, что судьба предвещает, Имеет достойный конец. И вот уж пизду навещает Зажатый в руке огурец.

ПИЗДОСТРАДАНИЯ Еще сонет не сочинив, Я подобран к нему мотив. И тут, как наказание, Пошли пиздострадания. Отчего мне говорят, Что люблю тебя я зря, Объясняют, что чуток Ты слаба на передок? Отчего же, мой цветок, Ослабел твюй передок? Как смотрел я на просвет — Никаких изъянов нет. С чего, моя желанная, В тебя такая странная? С чего, Христа заради, В тебя ей место сзади? С чего, моя невинная, Она такая длинная? Когда там свой гондон искал — Щенка по следу запускал. Скажи мне, синеокая, С чего она широкая? Она — как .тюк на мостовой: Не дай Господь влететь ногой. Скажи, моя красивая, С чего она плешивая? С чего весь волос вытерся, Пока с тобой не виделся?

ЧТО НАМ ДОРОЖЕ

Не те бляди,

Что денег ради…

Я обнаружил некий контраст, Факты собравши чутко: Блядь нам порой и без денег даст — Без денег не даст проститутка. И вот предлагаю вам вывод свой С фактов, что тщательно взвесил я: Блядство у женщин — любительство, А проституция — профессия. Деньги — товар. Эту схему из схем Вдрызг бы разнес, был бы тротил… Женщина мужу дает без проблем — В загсе он счет оплатил.

ПОЧЕМУ МЫ ТАК ГОВОРИМ Когда кого-то на хуй посылают, То большей частью это означает, Что кто-то совершил ошибку на пути И в пункт исходный должен отойти, С тем чтоб, исправившись, проделать путь С начала… Когда в пизду кого-то посылают, То это тоже, в обшем, означает Неверный поворот на избранном пути, Что в путь обратный надобно идти, С тем чтоб вернуться к истинным причетам. Неблизко тоже, Всё же — не с начала.

НРАВОУЧИТЕЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Когда голый спешит, извините, ебаться,

Не морочьте голому, извините, яйца

(по фольклорным мотивам)

Голый спешил искупаться. А люди решили: ебаться! И нет того, чтоб голому Да поморочить голову — Взялись морочить яйца. Пристали люди к голому: «Ты с голоду аль молоду?» А голый: «Что вы, братцы! Не с голоду, не с молоду, А просто искупаться». Тут все возмутились: Подумаешь цаца! Но стали другим Языком изъясняться: Когда голый спешит, извините, Купаться, Не морочьте голому, извините, Голову.

АКТИВНЫЙ ОТДЫХ

Когда я слышу про активный отдых,

Со всей серьезностью стараюсь отнестись,

Поскольку «отдых» означает выпить,

«Активный» означает поебтись.

А. Добряков

Активный отдых — он нам вроде пробы, Нам без него никак не обойтись, Поскольку отдых — это выпить чтобы, Активный — это чтобы поебтись. И потому мордель кончайте лыбить, Когда серьезно надо отнестись — Активный отдых — означает выпить, А после хорошенько поебтись. Активный отдых — на граните выбей! Активный отдых — вечно не старей! Активный отдых — без остатка выпей И поебись, как можно, поскорей.

СЕЛЬСКИЕ СТИХИ В степной пыли от дымных труб Так хорошо укрыться. Там поцелуй с горячих губ Срывает кобылица. На этот жаркий поцелуй Отвечу поцелуем. Возница старый скажет: «Хуй!» Я быть согласен хуем. В селе так сладко мне говно Оставить на дорожке… Тебе ведь чистить все равно, Родная, босоножки. К исходу лета всюду пыль Лежит, как будто иней. Мне навевает эту быль Жужжанье мухи синей. И часто вижу я во сне Иль неге полусонной Корпенье мухи на говне То синей, то зеленой. Я так люблю мое село Любовью непростою, — И чтоб меня там ни ебло — Я быть готов пиздою!

ХУЕБЕНЬ Мне сегодня целый день Лезет а уши хуебень. Как струна больная — дрень! Хуебень да хуебень. То, что мы зовем хуйня — Нет вопросов у меня, И что значит поебень- Ясно все, как божий день, Но что значит хуебень — Горы мне свернуть не лень, Чтоб узнать про хуебень… Или я тупой, как пень? Через эту хуебень Я нажил себе мигрень, Через эту хуебень Слезла крыша набекрень, Но что значит хуебень — Не врублюсь за целый день. Ну а если хуебень — И хуйня и дребедень, Что, поправши мой плетень, Мне устроили ебень, То, выходит, хуебень — И хуйня и заебень.

НАСТАВЛЕНИЕ БЛИЗКИМ И ДРУЗЬЯМ Как-то в душу близкую выдал я фекал. Потерпи! — твердили мне, только я не стал. Спохватившись вскорости — что я натворил! — Мылом и мочалкою душу мыл что сил. Щелки, закоулочки чистил много раз, Но душа в фекалиях — вам не унитаз. Этот запах гадостный — рядом он со мной: Щелки, закоулочки — как ты их не мой. Сложная конструкция — есть душа, друзья. Потому напутствие посылаю я: Душу не используйте, словно унитаз — Вычистить немыслимо, уверяю вас!

НЕ ЛЕЗЬТЕ В ГОВНО Однажды весной (это было давно) С любовью одной шел я чинно в кино. Лежало давно на тропинке говно, Но шли мы в кинр — было очень темно. Лежало давно на тропинке говно, Но шли мы, и было темно. И как мы забыли, иль так суждено? Но оба вступили мы в это говно. Не правда ли странно? — пришли мы в кино, Но прямо с экрана воняет говно. Не правда ли странно? — пришли мы в кино, Воняет с экрана говно. К примеру, герой открывает вино, Довольный собой он пьет явно говно. Вот гости во фраках садятся за стол — Немыслимый запах по залу пошел. Вот гости во фраках садятся за стол — Немыслимый запах пошел. Сюжета тенета, судеб поворот … По ходу сюжета вновь запах плывет. Вот славная дама сидит за фано, Без признаков срама качая говно. Вот славная дама сидит за фано, Качая без срама говно. Ей мастер прическу искусно создал И чем-то для лоску зловонным обдал. Бис! Браво! — И дама жмет к сердцу букет — От запахов прямо спасения нет. Бис! Браво! — И дама жмет к сердцу букет — Спасенья от запахов нет. Герой лобызаньем ей руки покрыл — С немым обожаньем кингстоны открыл. Кончается мука, роман завершен — В объятьях без звука грешок совершен. Кончается мука, роман завершен — В объятьях грешок совершен. Иным не понять, даже ясно когда — Чтоб запах унять, мы расстались тогда. Иным не понять, но диктует нам жизнь, Коль стало вонять, по углам разбежись. Иным не понять, но диктует нам жизнь, Коль стало вонять — разбежись. Моралью нагой я откроюсь до дна — В любви и ногой не касайтесь говна. Любите, коль вышло, коль так вам дано, Да только без смысла не лезьте в говно. Любите, коль вышло, коль так вам дано, Да только не лезьте в говно.

НАШ ЭКСПЕРИМЕНТ Носы не затыкать, Когда мы выступаем И начинаем Наш эксперимент, А если точно, То ногой вступаем На путь, где всюду Жидкий экскремент. Чтоб всем не так страдать В момент эксперимента; Свой опыт передать Сердечно буду рад: Когда нанюхаешься Вдоволь экскремента, Скорей оценишь Розы аромат.

ВСЁ МОЖЕТ БЫТЬ Всё может быть, - Всё может статься: Захочешь пёрнуть — Можешь усраться, С конца бежит, Но не проссаться — Всё может быть, Всё может статься. Всё может статься и случиться: Кругом вода, Но не напиться, В кармане — да! — Не похмелиться, В глаза — беда — Не удавиться. Всё может быть, Что сбыться может. Всё может быть, И это — тоже. Взбрыкнул телком, Вскочил бычком — Тебя в партком, В местком… Рачком… Когда ж в дела семьи зарылся, Тогда пиши — пиздой накрылся. А потому нельзя спешить, И потому не след стараться, Поскольку всё, что может быть, Со всеми нами может статься.

* * *

Я поутру открываю глаза. Грудь не болит, не саднит железа. Слово ищу, чтоб точнее сказать, Всех чтоб подальше послать. Всех вас подальше… Это ж куда? В космос, где тихо мерцает звезда? Или к аллаху с монахами всех? Лошади в задницу? Курам на смех? Или в манду, где не видно ни зги? Или к друзьям, что страшней, чем враги? Где мне узнать, как мне сказать?.. Стонет, стенает — не скажет кровать. Есть результат! Чур, не охать, не плакать, В ногу шагать и от страха не какать. Нет, не в манду, не к аллаху с размаху — На хуй ступайте! Идите все на хуй!!!

ХОТЕЛ Хотел создать я нечто капитальное — На деле вышло попросту скандальное. Хотел создать я нечто эпохальное — Наделе вышло попросту охальное. Хотел создать я что-нибудь нетленное — Наделе вышло попросту растленное. Хотел создать я что-нибудь глобальное На деле вышло попросту ебальное.

ЗА ВИНОМ Сидели как-то за вином ; С приятелем вдвоем, Тут я ему и говорю: «Давай меня убьем!» «Как так — убьем?!» «Да так — убьем: Жизнь, так сказать, Ебена мать, Мне вместе оборвем. Кончается кино, На донышке вино, И все, что числится как жизнь, Не радует давно. И мир за шторою несвеж, И рожи в нем одни и те ж… Я подержу себя, а ты Мне голову отрежь. Чтоб не таскали по судам, На всё расписку дам: Мол, находясь в своем уме, Я это сделал сам». «Ты охуел!» — Сказал он мне, И подхватил портфель. Где, так сказать, Ебена мать, Искать его теперь? Сбежал чудак, Взять в толк никак Не мог, что я шутил… А с тем, кто шутку раскусил, За юмор бы вино допил. Тащи сюда резак!

РАНЬШЕ И ТЕПЕРЬ Я раньше много, много раз Имел отличнейший оргазм, Проделав до полсотни рейсов… Так что ж, друзья, со мной сейчас, Что я ебусь который час, Но нет и нет оргазма, хоть убейся?

МОЕМУ ПЕНИСУ С чего поник, мой сизый голубок? Как ни хитрю рукой — всё явный швах. И лишь седой мозолистый лобок — Он твой свидетель в доблестных делах. Ты звал меня, был вечно впереди, Мне клялся в верности до доски гробовой. К избраннице ты гордо подходил С поднятой забубённой головой. Так что ж ты сник, мой пенчик дорогой, И больше огорчаешь, чем смешишь, И почему с поднятой головой На выручку ко мне не поспешишь?

МИЛОСТЬ ГОСПОДНЯ В постыдном блуде чтились дни. И я в молчаньи ль, разговоре Был озабочен лишь одним: Куда свое мне сунуть горе? Господь, однако ж, ниспослал Мне от щедрот, должно быть, милость: Я импотентом полным стал — И точно с плеч гора свалилась.

ОДИНОЧЕСТВО Один при члене при своем, Один — такое дело. А та, что числится при нем, Смертельно надоела. И хоть приставлена судьбой, Но все ж сказала гнусно: «Я ухожу — и хуй с тобой!» Да, хуй со мной. Но грустно.

ЗАВЕЩАНИЕ СУПРУГЕ Возможно ль скрыть увядший хуй Листком фиговым многоточия? Так что «грехов сосредоточия» Не находи и не психуй. Мне изувечил эту ногу Тот путь к тебе — непрост и каменист И если смерть приму как атеист — Не говори «хуй с ним» и «слава Богу» Но говори всегда: «Он жил одним — Его влекла прекрасная звезда. Поскольку той звездой была пизда — Пусть хуй навеки остается с ним!»

<emphasis>СМЕХУЕЧКИ</emphasis> * * *

Я не писал и не пишу стихов. А так — стишата, может быть — стишочки. А если честно и без лишних слов — По большей части — смехуечки.

* * *

Смиряя плоть, Я к чистой рифме шел И понял, не дойдя, Не раз сорвавшись с кручи: Поэзия, — конечно, хорошо, Но ебля, извиняюсь, Много лучше.

СОКРОВЕННОЕ ПОЭТИЧЕСКОЕ Ох, не между прочим — В муках строчки строчим. И не скажешь «прочь!» им, Хоть давно невмочь… Эх, пойти бы к верной Жопе безразмерной, И ту жопу мерно Колебать всю ночь.

ПУТИ-ДОРОГИ Мы с Вами встали на единый путь, Но не одна у нас дорога: Вам надо замуж за кого-нибудь, А мне — потрахаться немного.

О СЕБЕ Я — циник застарелый. Еще — со стажем шут. Так что ж комфорт душевный Никак не обрету я? И маюсь, как отличница, Что радостно ебут На парте второгодники В три переросших хуя.

МОЕ ДОСТОЯНИЕ Есть: друг, рвотный корень; Любовница, клизма; Слабеющий шворень И море — цинизма.

ВОЖДЕЛЕНИЕ ОТДЫХА Работа, работа, работа — Уже тошнота и блевота. Пора отдохнуть, Свежих сил поднабраться — Немного бухнуть И слегка поебаться.

О СВОЕЙ СУДЬБЕ Пусть мне моей судьбой Отмерено немного. Но все ж нелишне знать, Влечет она куда — Петлистая, Как горная дорога. И злая, Как голодная пизда.

ИСЧЕРПЫВАЮЩИЕ СТИХИ О РАБОТЕ Работа — если откровенно — Остоебела охуенно. Вот о работе всё.

СИТ НИКИТИНЫМ «Звенит высокая тоска…» — Так два последних волоска На износившемся лобке Торчат в возвышенной тоске.

ДЖЕНТЛЬМЕН Я репутацией джентльмена дорожу. И пусть ебаться тянет до зарезу — Я лучше хуй на рельсы положу, Чем на тебя, паскудную, полезу

ПАРОДИРУЯ В.К. «Все чувства глохнут в полусне. Буянье жизни позабыто». Один, как ком говна на пне, Торчу уныло и побито. «То, слабо руки вверх воздев, В холодной бездне растворяюсь» То мандавошкой на пизде Сижу, от спермы задыхаюсь.

РОЗЫ ДЛЯ ИЗБРАННИЦЫ «Миллион, миллион алых роз»! …Полетели коту под хвост.

В ЗАЩИТУ НЕГАТИВА Однажды навалились на меня: Мол, надо жить и сочинять красиво. Подумав, я ответствовал: хуйня! — Не существует позитив без негатива.

РУССКИЙ ЯЗЫК Нету страны, где б везде и всегда Вслух не сказали: хуй иль пизда. Я ж этих слов говорить не привык. О мой великий стыдимый язык!

ВЛАДИМИРУ К. Есть у нас один Володя. Он у нас поэта вродя — Однажды, будучи под мухой И в экстазе, В стихах воспел Пизду на унитазе.

О ДРУЖБЕ БОЛЬШОЙ Елда и Манда — Друзья, Их разлучить Нельзя.

ПОЭТИЧЕСКОЕ ТВОРЧЕСТВО Почуял, видя, как сношаются грачи, Что сеять вечное в стихах настало время. Поэт — что член: его лишь раздрочи — И выбросится семя.

ЕСЛИ БЫ В.П. СОЧИНЯЛ СТИХИ.. Как-то, блядь, шел я целку ломать, Только глядь, блядь, — ебут твою мать! — На траве, блядь, как слезы, роса.. Кто-то, блядь, всю траву обосцал.

МУЗА И МУДАК Я Музу повстречал в густом загаре тела, И Муза четко объяснила мне: На солнце жарилась я — вот и загорела. Мудак! — я тем же занимался при луне.

* * *

Что проще жизни половой?! — Не надо думать головой, А с некоей сноровкой Шуруй себе головкой.

ПОСТЕЛЬНЫЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ

Подушка. Простыня. Кровать… Как тут милаху не позвать?! Она мне: «Больше нежности!» Сказал: «Какие нежности При нашей, друг мой, бедности? В постель скорей! — Нет главной в ней Постельной принадлежности.»

НЕ ПУТАЙСЯ ПОД НОГАМИ

Не ради секса, ты уж мне поверь, — Им занимаюсь, в основном, ночами — Я затащил сейчас тебя в постель, Чтоб ты не путалась все время под ногами.

ПРОБЛЕМА ЗАГАРА

Пожариться б на пляже Недельки три—четыре, Жар тела остужая Порою на волне… А если целый отпуск Прожарился в квартире, Откуда же загару, Простите, быть на мне?

КОГДА?

Ну, когда ж мы Соберемся — Вдоль по злакам Прошвырнемся. Посидим. Слегка упьемся. Попиздим, и посмеемся. Поебемся. Разбредемся. И на круг на свой Вернемся. Так когда ж мы Соберемся?..

ХОРОШО

Как хорошо За пивом посидеть — Не столько выпить, Сколько попиздеть. Прийти домой и Забуриться спать… Ни слов, ни снов и Ни ебёна Мать.

КЛЮЧЕВОЕ

Бегут года, Спешат, как поезда. То влезешь сам, То кто подсерет, — Как когда… Тут важно осознать, Что драмы не случилось, Коль восприятие говна Не притупилось.

О ДУХОВНОСТИ

Приумножая блага бытия, Мы от работы вянем точно стебли. Нельзя нам без духовности, друзья, Короче — без бухаловки и ебли.

В ОЖИДАНИИ ВЕСНЫ

Природа в раж войдет в начале мая. И я, подъем душевный выдавая, Вновь вдохновенно стану рифмовать «Ебать» и «срать» и «в душу Бога мать»

ВЕСНА 91

Как жажду я в самом преддверьи мая Прохожим доверительно сказать, Всю душу без остатка раскрывая: Да ну их всех: и соц, и кап, и веру в Бога мать!

В ЖАРУ

В эту блядскую жару Хорошо сидеть в бору; Во сыром ли во бору, Во пивном ли во бару, Только в блядскую жару Хорошо сидеть в бару.

* * *

Живи по силам, не еби подряд. Не лезь, чтоб сверху, хоть и очень прыткий. Короче — как в народе говорят — Не писай в реку: там воды в избытке.

* * *

Порой услышав «не пизди», Со скорбной рожей не ходи: Обычно это — не запрет, А дружеский совет.

СВЕТЛЫЕ НАДЕЖДЫ

Когда-нибудь во всем исправлю обстановку: Отброшу свой цинизм, подальше спрячу грусть, Помою голову себе, потом —головку, Куплю бутылку и на блядки потащусь.

НОВОРОЖДЕННЫЙ

Еще не выйдя из роддома, Я был уж в помыслах нечист: Ведь я, как все, такой же гомо, А значит — и сексуалист.

* * *

Работа — как блевота. И вся семья — свинья, И нету хоть чего-то На праздник у меня … А!.. Ну их всех в манду! Пошли гулять вприсядку: Эх! Ебля на ходу! Ух! Хавчик всухомятку!

* * *

Как воронье, Раскаркалось бабье. Куда сбежать, Чтоб крик их переждать? Я повторяю тихо: «Ё-моё!» И добавляю: «Ну их в сраку мать!»

ПОРА, МОЙ ДРУГ

Доколь тянуть?! Пора уже, друг мой, Мы с Вами к Вам Отправимся домой, И там, презренной Прозой говоря, Немного поебемся Втихаря.

* * *

Как славно с дурочкой забраться на кровать И так и сяк со всех сторон её пошуровать! Здесь в помыслах моих — ей-ей! — ни тени смеха: Чем ниже интеллект — тем радостней потеха.

* * *

А ты всё зубы скалишь, всё смеешься: Тот трипака поймал, а тот — сифон и СПИД… Народ не зря у нас про еблю говорит: С кем поведешься — от того и наберешься.

ИТОЖЕЦ

Не итог, но как-никак итожец… Пусть весь мир разит инстинктов псиной, Только все же я — не скотоложец, Чтобы спать с такой, как ты, скотиной.

ТУЧНАЯ ПАРТНЕРША

Телес в таком избытке, что кровать Напоминает тесную кладовку… Пардон, вам печь не доводилось посношать В чуть теплую духовку?

* * *

Тело тело захотело И потело, и кряхтело. Что там в теле в самом деле Ищет тело на постели?!. Но входило тело в тело То и дело до предела.

* * *

Ох, ты милая моя, Ты — как королева! Шла всё время на меня, А дала налево.

* * *

Ох, ты милая моя, Ты с чего печальная? Врач сказал, что у меня Эрекция нормальная.

* * *

Ох, ты молодость моя, Рано перебитая. Через это жизнь пошла Водкою облитая.

* * *

Как же мне не горевать, Не кипеть от гнева, Если милая опять Вся пошла налево?

* * *

Завершен ученый спор, Накопились знания — Блядство — главная из форм Милкина призвания.

* * *

Ох, любовь, любовь змея, Ты навек убитая! Ох, ты, минтая моя, Сроду не подмытая.

* * *

Ох, не траться на помаду, Не вводи в расходы мать — Я с тобою срать не сяду, А не то, что целовать.

* * *

Не пора ль тебе домой, Милая Елена? Для чего тебе такой, С хуем по колено?

* * *

Моя милка чудо-юдо — Не обнять и не поднять — Буфера четыре пуда, А фургон под сорок пять.

* * *

Я не буду мыть посуду — Мыть посуду не по мне. Я ебать тебя не буду — У тебя пизда в говне.

* * *

Ходит раком по избе Девушка Елена: Не дают дышать пизде Сиськи по колено.

* * *

Мой миленочек просил, Говорил, что нету сил. Я сурово отвечала, Чтоб гондон надел сначала.

* * *

Что зазнаются рано, Веня, Рано, Веня, позабыл, Как ты, Веня, по деревне На лаптях говно носил.

* * *

Ох, ты, шаль, ты, моя шаль, Шаль моя пуховая, Мне тебя теперь не жаль — Я теперь буховая.

* * *

Мне миленок предлагал. Как могла — крепилася. Он нахал за секиль взял, Я и растопилася.

* * *

Раз монтера голубила, Всё чего-то шарила, На рубильник наскочила, Сразу током вдарило.

* * *

Я полола в огороде И слегка дала Володе. Кто же знал, что у Володи Там, где член, коряга вроде.

* * *

Милый Гена, милый Гена, Отпусти меня из плена, Отпусти меня из плена, Вынь с меня свое полено.

* * *

Что ты, Ваня, на прощанье Мне принес букет из роз? Лучше б, Ваня, на свиданье — На ноге говно принес.

* * *

Ох, заниматься молодцу Онанизмом не к лицу. Потому у молодца Снова капает с конца.

* * *

Без знакомства уступать Я не собиралася. Провожал, за сиську жал, Я и расстаралася.

* * *

Что ты, милый, не поешь Голосом охальным? Отчего ты не зайдешь Со своим нахальным?

* * *

Мой залетка — как проводка, Хоть бы мамка намекнула. Целовал, за целку взял — Меня сразу коротнуло.

* * *

Милый вынесет гармонь, Запоет нахально, Это значит у него Встал вчера нормально.

* * *

Что ты, милый мой, запел Голосом печальным? Знать, наделал много дел Со своим нахальным.

* * *

Мой миленок, как теленок, На ходу — как паровоз — На свиданье на сандальях По килу говна принес.

* * *

Я перину б не взбивала, Если б не пуховая. Без разбору б не давала, Если б не буховая.

ПРИГЛАШЕНИЕ К ИГРЕ В ПОДДАВКИ

Давайте в поддавки играть: Должны вы поддаться и дать, А после слегка поддавать… Давайте в поддавки играть!

* * *

Дела завершил, А потом без оглядки Портфель подхватил И подался на блядки

* * *

От скверной жизни половой Частенько маюсь головой. И говорить неловко — Но часто и головкой.

ГРУЗИНСКОЕ НАСТРОЕНИЕ

Ты зачем, собака, Ходишь с толстым сраком? Ты меня, однако, доведешь, Что поставлю раком, Кверху толстым сраком, И тогда, собака, не уйдешь.

СУЛИКО (с грузинского)

«Сулико, ты, Сулико, Почеши ты мне ко-ко!» Отвечала Сулико: «А ху-ху ты не хо-хо?!»

ПОДВЫПИВШАЯ КРАСАВИЦА

После лобзанья рук Я вам слегка покаюсь. Возможно, будет смех — Немного истерический… Но, вечно маникюром В промежности копаясь, Мы руки моем вслед По сути символически.

ДВА ЯЗЫКА

Мы, говоря метафор языком, Вчера немного выпили с дружком, — А говоря обыкновенно — Вчера нажрались охуенно.

ФИГУРАЛЬНО-ДОВЕРИТЕЛЬНОЕ

Мы, выражаясь доверительно, Вчера нажрались охуительно, А выражаясь фигурально, — И обосрались капитально.

* * *

Не вороти, дружок, брезгливо харю Сегодня я нисколько не бухой: Пойду себе на кухню и пожарю… Кого-нибудь, кто будет под рукой.

ДЕВАМ

О девы нежные! От вас и смех и грех. Но с теми я, Кто думает по праву: Не надо слишком Мудрствовать, друзья, — Ебать их всех И стаскивать в канаву.

НАКЛАДКА

Я буду шуровать. А Вы мне поддавать — Условие понятное ежу. Но стал я шуровать, А Вы мне поддавать — И вот я на полу уже лежу.

ВЕСЕННЕЕ

Веселые капели Заводят канители, Весенние капели у крыльца. И у меня капели Заводят канители, Весенние капели из конца.

ВРЕМЕНА ГОДА

Вовсю бушевали метели, А мы танцевали и пели. Потом зазвенели капели — Мы всё станцевали и спели. И вот уж печаль не уходит с лица. И капает грустно с конца.

* * *

С получки в копилку внесу по рублю, Девиз свой на мраморе выбью: О женщины милые! Я вас люблю, Но только в постели и ежели выпью!

ЧАСТУШКИ

Про любимую мою Больше правды не таю: Посещал ее не раз, Каждый раз — как унитаз, Я барал тебя не раз. Каждый раз с нетрезвых глаз. А когда питья не стало, Это дело сразу стало.

АКСЕЛЕРАТКА О.

Я б тебя любил, Если б смог обнять, На руках носил, Если б смог поднять.

* * *

Я правды держался всегда. И нынче нисколько не лгу я, И вот заявляю: пизда — Среда обитанья для хуя.

* * *

Нет, не питье, не еду, А, говоря элегически, Хотел бы я встретить пизду, Чистую экологически.

* * *

Желаю для члена среды! Чистой, а строго логически И поконкретней — пизды, Чистой гинекологически.

ГЛАВНОЕ УСЛОВИЕ

У каждой женщины: жены ли, не жены Я заявляю это в полный голос — В порядке идеальном быть должны Пизда и ротовая полость.

* * *

Пошумели ливни, И опять — погода. День ужом бесшумным Ускользает прочь… Я куплю большую И, заправясь с хода, В либидо безумном Растерзаю ночь.

* * *

Я нынешней весной Хожу совсем больной: Стоит он, как стальной, А палки — ни одной.

* * *

Был вечер сух, Был воздух глух. Хотел я трахнуть Сразу двух. Был бодр мой дух. Я трахнул двух. Хоть под конец Конец опух.

* * *

Крути динамо — я повременю. Но будет день — и накажу профуру: На кочки уложу и загоню Со смаком дурака под шкуру.

* * *

Волнительная грудь, Дразнительные бедра… На них легко уснуть И вновь проснуться бодро.

ЧАКРА ЛЮБИМОЙ

Про разные чакры немножечко зная, Одну у любимой имею в виду. Раскрой эту чакру скорей, дорогая, — Туда свое горе с восторгом введу.

* * *

Много уж лет Счастья мне нет. Всё же найду я Красивую, С нежной душой, Жопой большой, Глупую и Похотливую.

* * *

Погрозили грозы, Но промчались мимо. День лисой трусливой Улизнуть не прочь… Я куплю три розы И почти счастливый Потащусь к любимой Жариться всю ночь.

ВЕСНА

Вплоть до помраченья Вздыбились влеченья, Захлестнул полсвета Воздух перемен. Чтоб хоть на мгновенье Сбросить напряженье, Я готов планету Натянуть на член.

* * *

То было вчера, И Вы мне «Пора, Сказали, — С дороги уйти…» Но как же уйти, Когда впереди Мне Ваша пизда — Как звезда.

* * *

Весна творит В душе столпотворенье, Всем щелям мира Мне уж не помочь, И в жажде Удовлетворенья Готов надеть На палку Ночь.

* * *

Я чувствую большой императив Достать из-за бугра презерватив И, тем проблему СПИДа разрешив, Создать по ебле кооператив.

ВСЕ ПЛОХО

Все плохо, дорогой, все бесконечно плохо. Ни цели впереди, ни фарта за спиной. В руках сжимаю член — свой ненадежный посох. А это в общем все, и все оно со мной.

КАК БЫ ШАРАДА

Назови-ка палку мне, Что с одним концом, Слух порадовав вполне Крутеньким словцом. Если сразу не постиг, Тотчас не психуй, А рифмуй, чтоб вышел стих, И получишь… хуй.

УСТАЛ Я

И шепчет: «Устал я шататься»

А Блок

Устал я и денно и нощно Зады непрестанно лизать, Мечтая в глаза, не заочно Кого-нибудь на хуй послать. Но надо в труде безупречном Кого-нибудь в жопу лобзать, И в этом занятии вечном Мне некого на хуй послать.

МЫСЛИ ЗА ПРАЗДНИЧНЫМ СТОЛОМ

Накрыт обильно стол. Все как бы ровня тут. Вот рядом с м.н.с. Ответственные лица… Как это хорошо, Что раньше поебут, А после предлагают Веселиться.

* * *

Весны разгар пришел к началу мая. Как мне подъем душевный передать?! Так хочется всех слать, мозги не напрягая, Куда-то в даль, кобыле в щель и негру в сраку мать!

КОМПЛИМЕНТ

У Вас такой Неважный вид, Как будто Вы Поймали СПИД.

СИТУАЦИЯ

Дождались наконец разлива пива. Но не предвидится возможности отлива.

* * *

Выпьем, ляжем, Поебемся И опять на круг Вернемся.

МАТЬ И СЫН

Спросила как-то утром мать Про мой несчастный вид: «Сыночек, маме надо знать, Головка не болит?» Какой от матери секрет?! Сказал ей: «Мама, хуже: Болит головка, спасу нет, И голова к тому же».

В СЕКС-ШОПЕ

От этих фаллосов — нет слов для возмущенья! Мой вывод окончательный таков: Всё это — явный признак разложенья — Им мало, что ли, разных огурцов?!

СПОСОБЫ ЛЮБВИ

Узнал редкий способ: орально-анальный. По мне — этот способ ужасно банальный: Когда переводишь по сути названье — Имеешь обычное жополизанье.

ЗАГАДКА ЧЛЕНИСТОНОГИХ

Про членистоногих прознав, непременно Тотчас сообщайте — и вся недолга. А то ведь неясно: нога в виде члена Или, к примеру, сам член, как нога.

* * *

Едва лишь скорбный гимн Я начинаю, Для хохмы газы с треском Выпускаю.

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ ИЗЫСКАНИЯ

Мы часто вместо слова «материть» Используем другое — «костерить». Меж тем, какая общность, так сказать, У костяка с высоким смыслом «мать»? Так-так… Забыли. Значит — не ебать Вам в ребра и все кости чью-то мать.

ЮБИЛЯР

Девяносто — как одна страница. Что как бык — понятно и ежу. Вот на члене узелок вяжу, Чтобы завтра вспомнить помочиться…

БОДРЫЙ СТАРИК

Крепчал маразм лет пять подряд, Да только зря, на мой на взгляд: Ему я не поддался даже в малом. Лишь стал чуть неопрятней, говорят, Мочой и калом…

СТРАННАЯ МАНЕРА

Такая странная манера, Что без попа не разобраться: И яйца красят кавалера, И кавалер на Пасху — яйца.

ЭМПИРИКА И НАУКА

Горячая мошоночная ванна

предотвращает беременность

(исследования в Японии)

Слышит: парень яйцы парил И ядреных девок жарил. Оказалось через время, Что от пара гибнет семя. Вывод: Чтоб без страха девок жарить Надо чаще яйцы парить.

СЕМЕЙНОЕ

Спросил: что есть? Сказала: «Супик с рисом.» Спускалась ночь, и надвигалась тьма. Я так подумал: значит, супик сри сам… И так ответил: супик сри сама.

* * *

Что не ново, То хреново, И хреново То, что ново.

ЕБОТНЯ

Заебла меня хуйня Нет для продыху ни дня День и ночь она меня Вот такая еботня. Переставь, как хочешь, строчки Те же дни и те же ночки Еботня — еще цветочки Время ягод — после точки.

* * *

Иных звезда ведет, Безмерно потакая. А мой светильник крохотный Влечет меня в манду. С того вся жизнь моя Бездарная такая, Такая же нелепая, Как ебля на ходу.

К СОБСТВЕННОМУ 48-ЛЕТИЮ ОТКРЫТЫМ ТЕКСТОМ

Когда бы вдруг Пришлось держать ответ, Представ пред ясны очи Самого, Сказал бы честно: «Проебался тридцать лет И путнего не сделал Ничего».

* * *

Без родины, без чести

Я жил в родном краю,

Я пел чужую песню,

А думал, что свою.

С Б

Без матери, без друга Я жил в родном краю, Порой ревел белугой, А думал, что пою. И этот рёв ужасный Тошнил страну мою. А я, мудак несчастный, Всё думал, что пою.

ЯЙЦА ИЛИ ЯИЧКИ

Если вы забыли, что несут куры,

вспомните, что носят мужчины.

А. Добряков

К чему нам кавычки, Грамматик странички? Творец языка — Сам великий народ. Вы чешете яйца. Глотая яички.. Не дай бог, поступите Наоборот!

В ФИНАЛЕ

Ах, как недолго расцветают розы! И снова тучи тяжелей свинца. Она ушла. И закипают слезы. И безнадежно капает с конца.

НА БОРЬБУ С СИФИЛИСОМ

Чтоб от сифона член спасти, У нас есть только два пути, Освоишь — и простишься с пессимизмом: На члене, хоть врача спроси, Всегда презерватив носи, И занимайся только онанизмом.

ЗА ЗДОРОВЫЙ БЫТ

В суходрочке онанизма Места нет для пессимизма: Чем пизду найдешь скорее, Тем вернее гонорея.

* * *

Я много раз любил и был любим. Мой опыт свелся к выводу такому: Чтоб все не обратилось в прах и дым, Любите только Дуньку Кулакову.

ЖЕНЩИНЫ В НАШЕЙ ЖИЗНИ

Про одиночество свое мне не буровь — С тобой и Вера, и Надежда, и Любовь… Меня же навещают бестолково Лишь Настя Швыдкая да Дунька Кулакова.

СОБСТВЕННОЕ ОТКРЫТИЕ

Мечтают со словом «онанизм» Создать бессмертный афоризм. Корпел, ночей недосыпал, И лоб потел, и взор пылал. Однако шел за годом год, За недолетом — недолет… А тут вдруг на виду у всех Снял с факта оболочку: Ха! Онанизм — такой же секс, Но только в одиночку.

В ЗАЩИТУ ОНАНИЗМА

Онанизм — это секс одиноких. Онанизм — это крах одноногих, Что пытались идти, Но на скорбном пути Пали жертвами рытвин глубоких., Онанизм… Вам смешно — Мне же ясно одно: Смех над жертвами — смех недалеких.

ХОРОШО

Как хорошо в глухую ночку Предаться сексу в одиночку!

ОДИНОКАЯ ЛЮБОВЬ

Рука — Словно пишет бессмертную строчку — Спешит, Приближая заветную точку, И как его ни назови, Но он опять горит в крови — Огонь безудержной любви, Рожденной в одиночку.

НЕТЛЕННАЯ СТРОКА

Великого поэта организм Подтачивал талант… И онанизм. И все отдавши за оргазм и афоризм, Вконец разрушив слабый организм, Он в мир ушел иной, Вложивши опыт свой В единственно строчку: «Онанизм — это секс в одиночку».

БЕЗЫСХОДНОСТЬ

Уже ни перспектив, ни даже перемен. Быть может, потому я трипперный свой член В твою облезлую и прелую манду Опять введу…

* * *

Она твердит про грозный СПИД Мне всякие херации.. Да хрен мне СПИД, когда твой вид, Как после эксгумации?

ВЧЕРА И СЕГОДНЯ

Пусть вам покажется, что связан факт с цинизмом А я так думаю — со слабым организмом: Мне раньше снилось, будто классных баб барал А тут приснилось — занимался онанизмом

ЛИРИЧЕСКОЕ МАРАЗМАТИЧЕСКОЕ

Пусть твой крутой, натруженный лобок Зовет к нелегкому, но славному Труду — Я б рад стараться, но — свидетель Бог — Елдою слабой не войти в манду

ПОТРЕБНОСТИ И ВОЗМОЖНОСТИ

Настроение на встромление — Есть всегда! Состояние нестояния — Вся беда.

* * *

Горшки побьются, кошка пробежит И неизбежен резкий поворот И вот душа уж больше не лежит, А что всегда стоял — наоборот

* * *

Один в одежде в полутьме Лежу без времени забытый. Твоя, как прежде, на уме, Но у меня — как перебитый

НАСТРОЕНИЕ ПО ПОВОДУ

Вчера опять поносом прохватило В бурьянах, что за домом разрослись. Скорей бы, что ли, лето проходимте, А вместе с летом проходила б жизнь..

<emphasis>Галина К.</emphasis>

Из книги «Знак Венеры, или Зазеркалье»

СЛАВЯНКИ ЛАСКОВОЕ ТЕЛО Машина фарами мигая, Заголосила на шоссе Где я стою совсем нагая При пограничной полосе Куда меня не заносило В какой стране я не была И вот теперь перед Россией Стою в чем мама родила Опять сошлись пути-дорожки… Уж на трефового туза Солдатик, спрыгнувший с подножки, Таращит детские глаза Пытать не надо, пограничник, Кому мой ветренный Амур Мог подарить французский лифчик И польских трусиков ажур Я и сама пытать не стану. Мне на политику плевать! Я за бугром была путана, В родном краю я просто блядь. Не трусь, солдат, такое дело.. Ты лучше бережно укрой Славянки ласковое тело Своей шинелью боевой. С молочных губ о, страж державный, Я сладку ягоду сорву, Чтоб между ног твой шланг пожарный Вмиг превратился в булаву. Ну, а в бою, солдатик бравый* Я знаю, ты не подведешь И булавой своей трехглавой Туза трефового побьешь. Спускай курок! Буди заставу. Коль дело делать по уму, Я всю заставу жить заставлю Враз по уству своему.

МОЮ КОМАНДУ СЛУШАЙТЕ, СОЛДАТЫ! О, вы плоды зеленого налива! Армейский юмор мне не по нутру. Все быстро в строй! Я не люблю наива, И поначалу вам носы утру. Мою команду слушайте, солдаты! Здесь самовольство, знаю, не в цене. Бегом в спортзал, где маты жестковаты, Но хороши для танца на спине. На ближний бой стволы раскопюшоньте. Дрожать не надо. Знает и школяр, Что смерти нету на любовном фронте, — Лишь наслажденья сладостный нектар. Соси, сержант, как пташечка колибри, Моих цветов пленительный настой, Коль скорый выстрел твоего калибра, Как у «Авроры», вышел холостой. А это кто последний по ранжиру Свой ствол упер в широкую ноздрю? Ни в жизнь такую становую жилу Я ни с каким оружьем не сравню! Возьму ее, как золотую флейту, Язык трепещет, чую благодать. Иди сюда. Иди сюда, ефрейтор, Тебе ноктюрн попробую сыграть.

ХОРОШО ПОД ПОЛКОВНИКОМ БЫТЬ Я висюльничек поглажу, Чтоб торчал, как щтык в строю. На ковре персидской пряжи Белой лебедью стою. У тебя набухла жила Если снизу поглядеть… Заходи, полковник, с тыла, Чтобы крепость одолеть. Возрожденного к победе Не держи наперевес. Для тебя я нынче Леда, Ну а ты великий Зевс. Как бывало на конюшне Я, соломки подстелив, То же делала с Ванюшей Под навязчивый мотив. Знаменитый с хрипотцою Над селом певун летел, А Ванюша за спиною Все сопел, сопел, сопел. Он старался, неумеха, Водку вылакав до дна. Усмехалась из прорехи Любопытная луна. Невзначай туман подкрался И улегся на лугу, А Ванюша привязался, Отвязаться не могу. С ним морока и мученье. Чтобы дело знать в бою, Я тебе его в ученье Завтра днем передаю. Ах, уймись, уймись, полковник! С четверенек мне не встать. Ты ударь о подоконник Свою выправку и стать За енлегкую победу, Обожаемый нахал, Подари мне напоследок К свадьбе с Ванею наган. Муженьку наган сурово Прислоню к виску — Не сметь! Если он, гаденыш, снова Будет мыкать и сопеть.

МОЕМУ ЗАСТЕНЧИВОМУ ДРУГУ Встанет, покраснеет и молчит… Я люблю тебя стоячим Молодого дурака, Подержать рукой горячей, Словно ручку молотка. Может, нам с тобою хватит Гнать пустую цель: Конопатить, конопатить Половую щель. Отдыхай-ка безмятежно, Время есть пока, Прислонясь головкой нежной К ягоде соска. Жарко. Жарко в нашей бане — Пар через порог… Я возьму тебя губами, Как грузинский рог. Знать-не-знать бы нынче маме. Хмель не от вина. Быстро, жадными глотками Осушу до дна. Друг мой, друг, мой сокол ясный, Будь самим собой, Пролетев кометой красной Над моей судьбой.

НОСТАЛЬЖИ Уже и яблоки поспели, И птицы двинулись на юг, А я одна лежу в постели, Все без тебя, мой милый друг. А помнишь, были дни иные… Меня водил по кабакам. И переулки ледяные Бросались прямо в ноги к нам. Шелк простыней стыдливо-розов. Глоток вина, и снова в бой! Звенела ночь струной морозной. И ты со мной. И я с тобой. Ах, эти схватки у камина! Твоя нога — моя нога. Где пламя пьяное в дымину Лизало своды очага. О, трепет губ! О, стон отрадный! А ночь — порука молодым. От затяжных моих помадных Столбом стоял не только дым.

НЕУДАЧНОЕ СВИДАНИЕ Из кармана руку вынул, Волю дав торчку. Губы влажные раздвинул, Сам — весь начеку. Ждет кнута колхозный мерин. Ждет огонь свеча. Ждут замки мои и двери Твоего ключа. Ты пошто зашелся в раже, Птица-воробей? Ну, давай, давай, давай же! Ну, давай скорей! Наслажденья крик исторгнув, Обгоняя мысль, Я ракетой от восторга Устремляюсь ввысь. И крылами помовая, И виясь ползком, Я на небе побываю, И на дне морском. Скороспелочка-клубничка Разлилась в груди… Ах ты, птичка-невеличка, Ну, давай, входи. Что ты? Что ты? Что ты, милый?! За толчком — толчок. Сразу свесился уныло Сморщенный торчок. Ах, ты сволочь! Мразь! Подонок! Тварь и негодяй! Улепетывай до дому, С курами гуляй!

НОЧНАЯ ИГРУШКА В звездах ночь, как луг в ромашках. На себя я погляжу: Одеяло нараспашку — Словно барыня лежу. Как купальщица на Крите, Белой пеной кружева… Вы корите не корите — Я не мужнина жена. Вся в истоме изнываю. Там и здесь пощекочу. Никого я не желаю! Никого я не хочу! Ах, мой ветренник несчастный! С ноготочек лишь всего. Не болишь ты вот, а красный Неизвестно отчего. Я б тебя зачеловала, Да губами не достать… Вот и звезд как не бывало. Вот и ночи не видать.

НОВОГОДНЕЕ В эту дивную ночь Я опять возлежу королевой Под мецающим светом Игрушечных елочных звезд, И губами ловлю Виноградную гроздь Изабеллы, Ту, что держит в зубах Мой желанный и яростный зверь. О! Трепещет язык, Как девчонка под шепот «не надо!» Вожделея смертельно Запретную сладость плода… Ороси мое небо Трефовая кисть винограда, И гортань ороси, Проливаясь упругой струей. На замки и засовы Я дверь затворила в жилище. И ключи уронила, Задув золотую свечу. Там на дне моих глаз Ты отказа ни в чем не отыщешь Лишь бы длинная ночь Оказалась тебе по плечу.

ЭЛЕГИЧЕСКОЕ Я стою у ресторана — замуж поздно, сдохнуть рано. И ловлю печальным взглядом угасающий закат. Угасающего солнца истекающая рана Заливает алой кровью остывающий асфальт С каждым мигом все страшнее тополиная аллея А в аллее тополиной каждаый куст — тамбовский волк. Почему-то мне милее: пить шампанское, хмелея, Снять мужчину посмелее и держать его за болт. И с желанием не споря, “тачку” снять и на моторе Пролететь хоть к сине-морю, хоть в пустую конуру Там, где чайник на конфорке, где житуха без комфорта, Где опять плясать в кровати, как в саванне кенгуру А мужчина утром рано вынет деньги из кармана И, шмыгнув смущенно носом, прошмыгнет в дверную щель. Как в прокуренном дурмане встанет день в оконной раме… Горько-горько рассмеется человеческая дщерь. Полотенчиком утрется. Перекусит чем придется И отправится гулять Проститутка, но не блядь.

МЕСТЬ

Окрасился месяц багрянцем…

Русская народная песня

Я стою в тишине Одинокого белого дома Там, где прячется сумрак В тяжелые складки портьер, Где бокалы с вином, Словно красные розы в истоме, И где красные розы, Как будто бокалы с вином. Над свечами порхают Веселые бабочки света, Забавляясь, как дети, Игрою бегущих теней. На ладони твоей Ароматы забытого лета… О, верни мою юность! Позволь окунуться в ладонь. Я тебе отдала Все, чем девочка может гордиться. От восторга и счастья Кружилась моя голова. По зеленой траве Я носилась степной кобылицей, Каждой клеточкой кожи Возбужденно дрожа. Да, конечно ты прав. Я совсем не была недотрогой. Майский ветер, лаская, Юбчонку мою задирал. Я ложилась на спину, Раскинув беспечные ноги, Упираясь подошвами В звездный ночной небосвод. Мы скакали вдвоем И земля прогибалась под нами. Полеве цветы Прикрывали стыдливо глаза. Я держала тебя Наболевшими в страсти губами, И дыханье рвалось. И нагая вставала заря. И вставала заря, Освещая измятые травы И юбчонку мою, Что осталась в твоем кулаке… По каким векселям, По какому закону и праву Здесь, на празднике жизни, Стою побирушкой в дверях? Я пошла по рукам В бесконечном кабацком загуле. Но вернулась сюда Навсегда отлюбившая, Чтоб После этой вот самой Венчальной, Спасительной пули Все тебя целовать В холодеющий лоб.

ЗАЗЕРКАЛЬЕ

У моей у милочки —

На две половиночки,

На две загородочки,

Язычок в середочке

Бондарские прибаски

Изогнув тигрицей спину, Как княжна сижу… Белы ноженьки раздвинув, в зеркало гляжу. Ну а там, в зеркальном мире Ярмарка чудес — От ножа ли, от секиры Между ног разрез. А в разрезе том обитель Сладости и нег… Вот палач мой и мучитель Притаился где?! Чуть дотронешься, ты тут же, Как вульгарный шиш, Из щели своей наружу Выйти норовишь. Лишь вчера заезжий хахаль, Водки пригубя, Все стонал, стонал и ахал, Теребил тебя. Не играй со мною в прятки. Это дело брось! После баньки, Ваньки-встаньки Хорошо небось? Сладострастный путь изведав И тепло гнезда, Мой галчонок непоседа, Улетишь куда?

<emphasis>ОЗОРНЫЕ ПАРОДИИ</emphasis> <emphasis>НА ПРОИЗВЕДЕНИЯ</emphasis> <emphasis>РУССКИХ ПОЭТОВ</emphasis>

Комедия в четырех действиях

Пародия на комедию Грибоедова

ПРОЛОГ

Все говорят, что неприлично Коверкать «Горе от ума», Но это вовсе не логично, Тут только истина сама. Одна лишь истина святая, Так не любимая судьбой, Слагает стих правдивый мой, В нем без стесненья называя Пизду, как следует, пиздой. Тут все ебутся без изъятья, И мне тут, право, не понять, Как эти милые занятья Ебнею прямо не назвать? Молчалин Софью ведь ебал, Забравшись в спальню спозаранку; Им вторя, барин-либерал Ебет пикантную служанку, И еться едут все на бал. Молчалин Лизу соблазняет И ей в награду предлагает Помаду «для других причин», Но он не сделал бы беды, Если б сказал ей без стесненья, Что та помада для пизды. А Репетилов, на ночь глядя, Из клуба будто б прискакал; Ведь он бессовестно соврал! Ведь он весь вечер пробыл с блядью, Ведь и ребенок нынче знает Веселый, беззаботный клуб, Где девку каждый получает За наш кредитный русский рубль. Теперь циничны так и гадки, Так развращен и стар и мал, Что стыд давно уж без оглядки От них навеки убежал. Любви не встретишь идеальной, И как блудлив прекрасный пол, Мужчина лезет так нахально Ко всякой девке под подол. Сюжет этот давно готовый, Сам Грибоедов его дал, Я же лишь запах внес хуевый И мысли больше развивал? Не правда ли, что развлеченье Представил я в публичный суд? А потому должно с почтеньем Принять отечество мой труд.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Павел Афанасьевич Фамусов, управляющий казенным местом, стар, бессилен и непотребен.

Софья Павловна, дочь его, девица скромная, раком еще никому не давала.

Лиза, служанка, в пизде, кроме хуя, соломинки не видала.

Алексей Степанович Молчалин, секретарь Фамусова, недавно излечившийся от испанского воротничка.

Александр Андреевич Чацкий, носится с хуем, как с писаной торбой.

Полковник Скалозуб, Сергей Сергеевич, здоровая солдатская елда.

Наталья Дмитриевна Горичева, молоденькая дама с недавно проломленной целкой.

Платон Михайлович, ее муж, отставной поручик, хуй с оглоблю.

Князь Тугоуховский и княгиня, жена его, с 6-ю дочерьми, хозяева пятирублевого бардака, в котором их дочери служат блядьми.

Графиня Хрюмина, бабушка, потерявшая невинность при Рюрике.

Графиня Хрюмина, внучка, пизда, лишенная еще всякой растительности.

Антон Антонович Загорецкий, блядь в портках.

Старуха Хлестова, свояченица Фамусова, замоскворецкая сводня.

Г-н N

Г-н Д. отставные бардачные вышибалы.

Репетилов, бардачный завсегдатай.

Петрушка, холодный, потливый хуй с бородавками.

Множество гостей всякого разбора и их лакеев при разъезде.

Официанты Фамусова.

Действие в Москве в доме Фамусова.

<emphasis>ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ</emphasis>

ЯВЛЕНИЕ 1

Гостиная, в ней большие часы, справа дверь в спальню Софьи, откудова слышно попердывание и взвизгивание, которые потом умолкают. Лиза среди комнаты спит, свесившись с кресел и держа правую руку за пазухой, левую под подолом. Утро, чуть брезжит день.

Лиза

(вдруг просыпается, встает с кресел, оглядывается)

Светает! Ах, ебена мать! как скоро ночь минула! А я на кресле здесь ночь целую продула. А что-то наши господа?

(Смотрит в щелку двери.)

Вот у Молчалина елда!.. Ну, право, больше нашей флейты! А каково, голубке, ей-то, Несчастной барышне? Как он ее ебет… Впился зубами ей за сиську И всунул под живот Полуаршинную сосиську!

(Поднимает подол и ковыряет у себя в пизде.)

Она ж, ебена мать, лежит Такою смирною овечкой. Покамест он ее мозжит, Я подрочу хоть сальной свечкой.

(Берет подсвечник и дрочит.)

Однако им пора кончать, А как сказать? — пойдут ворчать!

(Подходит к дверям.)

Кончайте, Алексей Степаныч, Не наеблись вы разве за ночь? Старик изволил уж подняться… Сударыня, пора вам подмываться! Вода простыла уж в ведре, Пора и отдых дать пизде!

Голос Софьи

Который час?

Лиза

Да все уже в доме встали, Папаша пили чай и раза три уж срали, Вставать пора и вам давно.

Голос Софьи

Отстань, отстань, уйди, говно!

Лиза

Сударыня, пора вам одеваться, Вдруг барин явится сюда — Тогда уж поздно оправдаться, Со страху съежится пизда.

Голос Софьи

Сейчас… Ты приготовь мне шемизетку, А мы еще в последний раз С Молчалиным проделаем минетку.

Лиза

Что за бесстрашные! Как барин вдруг нагрянет Да их вдвоем в постели и застанет.

ЯВЛЕНИЕ 2

Лиза и Фамусов.

Лиза

Ах! барин!

Фамусов

Барин, да.

(Расстегивает штаны.)

Поди ко мне и сядь сюда.

Лиза

(поднимая подол)

Опомнитесь, вы старики…

Фамусов

Почти.

Лиза

Ну кто придет, куда мы с вами?

Фамусов

Кому сюда прийти?

(Хватает Лизу за сиськи.)

Лиза

Опомнитесь, вы старики…

Фамусов

Зато, душа, хуями мы крепки!

Лиза

Ну вот, расхвастались, Какой вы хвастунишка! Да разве хуй у вас? Так, дрянненький хуишка!

Фамусов

(рассматривая свой хуй)

Он не велик, коль нос повесил,

(Сажает Лизу на колени.)

Зато в пизде он жив и весел, — Смотри, как между ног хлопочет.

Лиза

Да он и не ебет, а только так, щекочет.

Фамусов

А вот постой, сейчас запляшет он в пизде, А ты пощекоти меж тем мои муде; Ты шарить меж яиц большая мастерица.

Лиза

У вас не хуй, а спица; Какой вы баловник! К лицу ль вам эти лица!

Фамусов

Ага! вот так, вот так!.. Поддай еще разок, Отлично, хорошо!.. Уж стало заходиться! Поерзай на хую… Целуй меня, дружок!.. Ну, оботри мне хуй. Мерси, пойду побриться.

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 3

Лиза

(одна)

Ему-то хорошо! пихнул разочка три, Да и давай кончать, так просто штукотворил. То яйца щекочи, то хуй, вишь, оботри; Хотя б уж еб путем… Тьфу! только раззадорил! Нет! Петр-буфетчик не таков. Как сладко с ним делить любовные утехи! Он на хую кладет семь пятаков И бьет им вдребезги орехи! А хуй у барина висит всегда как плеть, А он туда же — лезет еть!.. И не ебет, а так… щекочет, То так, то этак—все морочит, Лишь ссаками пизду обмочит. У, старый пиздолиз! Эх, мать твою ети! Однако в кухню мне пора идти. Надеть хоть чистую рубашку Да запихнуть в пизду пахучую бумажку, А то ведь барышня всегда меня гоняет, Как только от меня заебиной воняет.

(Хочетуйти.)

ЯВЛЕНИЕ 4

Лиза, Софья (с распущенными волосами, в белой нижней юбке, с голыми руками, сиськи наружу) со свечою в правой руке, левою держит и ведет за собою за хуй Молчалина, у Молчалина с собою бумаги.

Софья

Чего шумишь? что на тебя напало? Молчалин триппер мог схватить.

(С грустью смотрит на Молчалина.)

Лиза

Конечно, вам расстаться тяжело, До света, запершись, еблись, а кажется все мало?

Софья

Ах, в самом деле рассвело!

(Тушит свечу, к Молчалину.)

О, как глаза тебе сегодня подвело! Как тяжело с тобою расставаться!

Молчалин

Мы с вечера опять начнем пихаться.

Софья

Идите, целый день еще потерпим скуку.

Лиза

Да от хуя его вы отнимите руку. А вы бы, сударь, хуй в штаны хоть положили Или бумагами его прикрыли.

Молчалин

(надевает бумаги на хуй)

Совет разумный!

ЯВЛЕНИЕ 5

Софья, Лиза, Молчалин и Фамусов

Фамусов

Что за хуевина! Молчалин, ты ли, брат?

Молчалин

Я-с.

Фамусов

Зачем же здесь? и в этот час?

Молчалин

Я для доклада нес записки.

Фамусов

(Софье)

А у тебя зачем наружу смотрят сиськи?

Софья

Я встала лишь сейчас, одеться не успела.

Фамусов

А фрейлина твоя чего, ебена мать, смотрела?

Лиза

И я ведь, сударь, не без дела.

Фамусов

Молчать! Мне, право, не до шуток, Я сам не срал уж двое суток, Ужасно с некоторых пор Меня терзает запор. Сегодня утром я поставил два клистира, А вы меня опять взбесить уже собрались. Признайтесь, чем вы занимались?

Молчалин

Я шел с бумагами…

Фамусов

Эй, полно врать, ебена мать, Идем бумаги разбирать!

(Хочет взять бумаги у Молчалина, тот подает, но обнажает хуй.)

Отцы! вот это хуй! оглобля с колымаги. Ну век!.. Не знаешь, что начать. Так, говоришь, ты нес бумаги?

Лиза

Он шел к вам в кабинет с бумагами, спешил; Ну просто-напросто хуй спрятать позабыл.

Фамусов

(к Софье)

А ты, бесстыдница, откудова взялась? Я шашни ваши выведу наружу!

Софья от страха сцыт.

Ах ты, бесстыдница, уж и обосцалась! Эй, Лиза! подотри скорее тряпкой лужу И это каждый раз, что за ебена мать!

(К Молчалину.)

Пойдем бумаги разбирать.

Уходят.

ЯВЛЕНИЕ 6

Софьяи Лиза. Слуга

Лиза

Вот так хуевина. Потеха!

Софья

Иди в пизду, мне не до смеха.

Лиза

Пропал совет мой ни за грош!

Софья

И вот теперь беда! И папенька хорош, Ворчит, как старая пизда, И всюду сует нос дурацкий.

Слуга

(входя)

К вам Александр Андреич Чацкий.

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 7

Софья, Лиза, Чацкий.

Чацкий

(входя)

Чуть свет, а я уж на ногах! И я у ваших ног. С утра стоит мой хуй в штанах И срать два дня не мог!

(Целует Софью в еще не закрытую сиську.)

Меня не ждали? говорите! А вот елдак мой посмотрите. Пизденку вашу покажите, Со мной поеться ль не хотите? Как будто не прошло недели, Вчерашнего как будто дня Вы на хую моем сидели И забавляли тем меня.

Софья

Ну полно вам хуевину болтать, Давайте еться — вот кровать.

ЯВЛЕНИЕ 8

Лиза

(одна)

Ну жизнь! ну господа! Им что? им все равно А тут завидуешь иной раз и собаке: Ты подтирай господские их сцаки И убирай господское говно!

<emphasis>ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ</emphasis>

ЯВЛЕНИЕ 1

Фамусов и слуга

Фамусов

Петрушка! вечно ты с обновкой, На жопе вырван клок. Достань-ка календарь; Читай не так, как пономарь, А с чувством, с толком, с расстановкой. Постой же. На листе черкни на записном, Что на прошедшей, мол, недели Я в клубе пил коньяк и ром И хуерык схватил в бордели. Куда как чуден Божий свет! Пофилософствуй — ум вскружится: То хуй встает, а то вдруг нет, Раз поебешь, а надо год лечиться Отметь-ка ты еще, аль нет.. Я к сводне приглашен на еблю в воскресенье Ох, род людской пришел в забвенье, И каждый хочет хуем в дырочку ту влезть, В которой был и сам и где ни встать, ни сесть Но сожаленье, о себе пизда всегда оставит Прекрасный сувенир! Да вот пример: В четверг к Кузьме Петровичу на погребенье, Покойник был почтенный камергер, Но сифилис пришлось сынку оставить; Весь был он в танкерах, а все же был женат, Переженил детей, внучат, Скончался — все об нем с прискорбьем вспоминают: Кузьма Петрович! — мир ему! Что за пизда — от шанкеров в Москве уж умирают. Пиши: в четверг — одно уж к одному — А может, в пятницу, а может, и в субботу, Я должен вдовушку одну тут поскоблить, Хоть болен хуй, но по расчету Разочек можно… так и быть!

ЯВЛЕНИЕ 2

Фамусов. Слуга, Чацкий

Фамусов

А! Александр Андреич! Просим, Садись-ка..

Чацкий

Вы заняты?

Фамусов

(слуге)

Поди.

Слуга уходит.

Да, разные дела насчет ебни На память в книжку вносим. Забудется, того гляди: кого не доебешь, А ту не в очередь пихнешь.

Чацкий

Вы что-то бледны стали… Да, впрочем, хуерык у вас; А то возьмите вот рецепт, Пройдет как раз, живой рукой. Пора б остепениться вам, ведь ваши лета…

Фамусов

Лета, мои лета, что за лета? Да я недавно матку Бляденке так толкнул, что та От боли начала плясать вприсядку, Вертелась целый час!

Чацкий

Дивлюся, как хватило силы в вас! Хочу спросить у вас два слова: У Софьи Павловны пизда здорова?

Фамусов

Тьфу, мать его ети! какая у него заебистая рожа! То Софья Павловна с Венерою лишь схожа, То Софья Павловна Венерою больна. Скажи, по хую, что ль, пришлась тебе ее пизда? Избави Бог, ты хочешь с ней скоблиться?

Чацкий

А вам на что? Вопросы праздные одни.

Фамусов

Ах, хуй те в рот! изволил удивиться. А вот на что: ведь я ей несколько сродни; По крайней мере, искони Отцом недаром называли.

Чацкий

Ну если б и хотел ее я еть — Вы что бы мне сказали?

Фамусов

Сказал бы я: ох, ебарь, не блажи И сразу целку еть не думай ты оплошно, Поди пизденку прежде полижи.

Чацкий

Я еть-то рад, лизать вот тошно!

Фамусов

Вот то-то все вы подлецы! Спросили бы, как делали отцы? Учились бы, на старших глядя: Я, например, или покойник дядя, Когда жила у него воспитанница Надя, Ее он еб и впрямь и вкось, Свой человек во всякой был бордели И еб блядей не только что в постели — Натягивал, кладя на стол. Вельможа — ну тот уж тем паче И еб и срал совсем иначе! Ведь при дворе тогда не то, что ныне: Ебеной матери служил Екатерине! Раз ко двору его на вечер пригласили, А в те поры все фрейлины дрочили, И граф Орлов в ту пору был в отлучке, Пизду ломал своей тогда он внучке.. Ну подошел мой дядя к ручке, Но вышла тут беда в беду: У Государыни он увидал пизду. К услугам ей свою он предложил елду, В уме уж думая: «Высоко я пойду». Но что подумаешь ты, сударь, а? Ведь с ним еблася Государыня сама, Зато кто слышит при дворе приветливое слово? Ну кто? Максим Петрович! Шутка?

Чацкий

Свежо предание, а верится с трудом. Чтоб преклонился я пред этаким говном, Все под личиною усердия к Царю! Я не об дядюшке об вашем говорю. Иной ведь старичок, истрачивая силы, Ведь из-за ласки лишь идет в дрочилы! А сверстничек, а старичок Иной, глядя на тот скачок И разрушаясь в ветхой коже, Чай, приговаривал: «Ах, если бы мне тоже!» Хоть есть охотники поподличать везде В угоду власти и пизде, Да нынче сифилис страшит. Нет, нет, свет нынче не таков!

Фамусов

Ах! мать его ети! каков? Вот попадись ему на зуб!

Слуга

(входя)

Полковник Скалозуб! Прикажете принять?

Фамусов

Хуи ослиные! сто раз сказал: принять!

(К Чацкому.)

Пожалуйста, при нем веди себя ты хорошенько, Ко мне он жалует частенько, Ему я очень рад… Эх! Александр Андреич, брат, В Москве прибавят вечно втрое: Вот будто Соню хочет он скоблить — пустое, Он, может быть, и рад бы был душой, Да я не дам скоблить ее солдатскою елдой.

ЯВЛЕНИЕ 3

Фамусов, Скалозуб, Чацкий.

Фамусов

Сергей Сергеич, дорогой, Вот вам софа, раскиньтесь на покой.

Скалозуб

Куда прикажете, мне только бы усесться, Ведь я ж не собираюсь еться.

Фамусов

Ах, батюшка! позвольте вас поздравить, Вам братца, кажется, к воротничку пришлось представить?

Скалозуб.

Да, в третье августа, на той неделе, Мы были с ним в одном борделе, Испанский воротник он там схватил, А я лишь триппер получил.

Фамусов

Да, чем кого Господь поищет, вознесет! Ну вам вот, например, чего недостает?

Скалозуб

Не жалуюсь, не обходили, Бляденки все мой хуй хвалили. Я-с 809-ую ебу И о пизде как истинный философ я сужу

Фамусов

Да, пиздам нет в Москве ведь переводу; Чего? Плодятся год от году. Ах, батюшка, признайся, что едва Где сыщется ебливее столица, чем Москва!

Скалозуб

Но в пиздах здесь уж чересчур огромные размеры, А я люблю пизду точь-в-точь как у Венеры, Пока она не проеблась с Вулканом.

Фамусов

Пизды Ирины Марковны, Лукерьи Алексевны, Татьяны Юрьевны, Пульхерии Андревны Совсем, конечно, схожи с барабаном; У дочек же совсем наоборот, Пизденки с воробьиный рот, Французские романсы все поют, Ебешь — и жопками выводят нотки, К военным людям так и льнут, А потому, что патриотки.

Чацкий

Свечу украв из-под киота, Дрочат, забившись в уголок.

Фамусов

(в сторону, Чацкому)

Ай, завяжи на память узелок, Просил я помолчать — не велика услуга.

(Скалозубу.)

Позвольте вот представить Чацкого, мне друга Андрея Ильича покойного сынок, Он не дрочит, то есть в том пользы не находит, Но захоти… Эх, жаль, что с эдаким умом, — Ведь славно пишет, переводит!

Чацкий

Нельзя ли пожалеть о ком-нибудь другом? И похвалы мне ваши досаждают.

Фамусов

Не я один, все также осуждают.

Чацкий

А судьи кто? — За древностию лет, Зажав в кулак хуишко дряхлый, Сужденья черпают из забытых газет. Иной фигурою как червь озяблый, А тоже лезет бабу еть, Забыв, что хуй висит как плеть: Ему «Эрота» бы а очках читать, Да у Татьяны Юрьевны пизду лизать, А не судить волнения миров. Вот нынче суд каков! Или вон тот еще, — потехи ради, Крича, что женщины все бляди, Крестьянских девок поит часто маком И всех ебет, поставив раком. Вот те, которые дожили до седин! Вот уважать кого должны мы на безлюдьи! Вот нынче строгие ценители и судьи!.. Теперь пускай из нас один, Из молодых людей, найдется враг исканий, И алчущий любви, добра, познаний, Пусть назовет свой дом прекрасным — Тот прослывет у них мечтателем опасным. Хуй, хуй, один лишь хуй, один лишь в их быту Дает всем род, дает всем нищету. А женщины… Когда из гвардии, иные от двора Сюда на время приезжали, Кричали громко все «ура», А те им пизды заголяли.

Фамусов

(про себя)

Ах, сукин сын, втащил меня в беду! Сергей Сергеич! я пойду И буду ждать вас в кабинете.

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 4

Софья, Скалозуб, Чацкий, Лиза

Софья

(вбегая)

Ах, срам какой! В кухаркиной пизде Молчалин утонул!

(Падает в обморок.)

Чацкий

Кто? Кто это?

Скалозуб

С кем беда?

Чацкий

Она мертва со страху!

Лиза

Она обоссалась! Молчалин утонул в пизде!

Скалозуб

Лечу помочь его беде!

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 5

Те же, без Скалозуба

Чацкий

(к Софье)

О, успокойтесь вы, ему там не пропасть, Он до пизды большой охотник — страсть!

ЯВЛЕНИЕ 6

Софья, Скалозуб, Лиза, Чацкий, Молчалин

Скалозуб

Воскрес и невредим! Лишь хуй слегка Его контужен да рука. А впрочем, все фальшивая тревога.

Молчалин

(входя, растопырив ноги)

Я вас перепугал, простите, ради Бога!

Скалозуб

Позвольте мне для развлеченья сказать вам весть: Княгиня Ласова какая-то здесь есть, У ней расстройство матки. Не было примеров, Чтоб не ебли ее хоть двое кавалеров. Теперь огромная у ней беда: Покинула ее последняя елда.

Софья

(приходя в себя)

Ах, Чацкий, вы великодушны, К несчастью ближнего вы так неравнодушны!

Чацкий

Да-с, я это лишь сейчас явил; Не знаю для кого, но я вас воскресил.

Софья

О, как во мне рассудок уцелел? Молчалин! Зачем ты кухарку еть захотел?

Молчалин

Как вышел я, она пизду мочалкой полоскала, Ну у меня елда и встала!

Софья

Пойду теперь штаны переодену, Да заодно утру следы я слез. Зачем черт Чацкого принес?

Уходит, Чацкий и Скалозуб за ней.

ЯВЛЕНИЕ 7

Молчалин и Лиза.

Молчалин

Ебливое созданье ты, живое!

(Хочет ее обнять.)

Лиза

Прошу пустить: и без меня вас двое.

Молчалин

Какие сиськи у тебя! Как я тебя люблю? Поеть тебя мне хочется!

Лиза

А барышню?

Молчалин

Ее ебу по должности, тебя…

(Хочет схватить за сиськи.)

Лиза

От скуки. Прошу подальше руки! Идите хуй лечить, небось распух!

Молчалин уходит.

Ну люди в здешней стороне! Толкуют только о ебне И хуем обивают груши. Пойду и дамся я сейчас буфетчику Петруше.

(Уходит.)

<emphasis>ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ</emphasis>

ЯВЛЕНИЕ 1

Чацкий, потом Софья и Лиза

Чацкий

(один)

Дождусь ее и вынужу признанье: Кому она желает дать? Молчалин! Скалозуб! Молчалин прежде был так глуп! От онанизма потерял сознанье.

(Входящей Софье.)

О, наконец-то! очень рад. Конечно, не меня искали?

Софья

Прошу вас, этот маскарад Оставить ли нельзя ли?

Чацкий

Любя услуживать, желаю вам…

Лиза

(шепотом Софье)

Сударыня, за мною по пятам Идет к вам Алексей Степаныч, Желает вас употребить.

Софья

Иду я, так и быть, я вас увижу за ночь: У нас сегодня бал.

(Уходит.)

Лиза

(про себя)

Ну, барышня, ужель хуй Чацкого ей мал?

Чацкий

Ах! Софья! Неужель Молчалин? Как образ жизни мой печален, Когда подумаю, что вот она И будет вдруг им ебена! А он — ума в нем мало — Но чтобы еть, кому ума недоставало!

ЯВЛЕНИЕ 2

Чацкий, Молчалин.

Чацкий

(входящему Молчалину)

Нам, Алексей Степаныч, с вами Не удалось сказать двух слов! Что, много вы ебетесь раз?

Молчалин

У нас без вас Опять Открылось бардаков штук пять, В одном из них есть блядь, отменная девчонка, Уж тем, что свежая пизденка.

Чацкий

Вот ум и мысли современного ребенка!

ЯВЛЕНИЕ 3

Вечер. Все двери настежь, кроме в спальню к Софье В перспективе раскрывается ряд освещенных комнат, слуги суетятся; один из них, главный, говорит:

Эй, Филька! мать твою ети, Смотри, не громко ты перди! Эй, Фомка! ну, ловчей! Ах, хуй плешивый, говорят, ловчей! Столы для карт, мел, щетки и свечей! Постели для ебли в столовой для гостей!

Входит Лиза.

Скажите барышне, бляденка Лизавета: Наталья Дмитревна, и с мужем, и к крыльцу Еще подъехала карета.

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ4

Чацкий (входит), Наталья Дмитриевна

Наталья Дмитриевна

(входя)

Ебена мать, голубчик, Чацкий, вы ли?

Чацкий

С сомненьем смотрите вы с головы до хуя, Неужто так меня три года изменили? Однако вы похорошели страх; и жопа толще, Груди шире, ну что, как между ног?

Наталья Дмитриевна

Я замужем. Мой муж, прелестный муж! А как ебет, ну просто же бесценный! Теперь в отставке, был военный. Вот мой Платон Михайлыч!

Чацкий

(входящему Платону Михайловичу)

Ба! Друг старый, мы давно знакомы, вот судьба!

Платон Михайлович

Здорово, Чацкий, брат! А я, ебена мать, женат. А вот моя жена Наташа. А помнишь, жизнь-то наша? Шум лагеря, товарищи и братья? Теперь ебу жену — одно занятье.

ЯВЛЕНИЕ 5

Те же, князь Тугоуховский и княгиня с шестью дочерьми.

Наталья Дмитриевна

(тоненьким голоском)

Петр Ильич! княгиня, хуй те в рот! Княжня Зизи, Мими, бляденки, как живете?

Громкие лобзания, потом усаживаются и рассматривают одна другую с головы до ног.

Княгиня

Ах, дети вы мои, ну кто так рано приезжает? Мы первые являемся всегда.

Наталья Дмитриевна

Ах ты, вонючая пизда, Меня совсем и не считает.

Княгиня

Мусью Чацкий! вы в Москве! Как были, все такие.

Чацкий

На кой же хуй меняться мне везде!

Первая дочь

Вернулись холостые?

Чацкий

Еще я не помешан на пизде.

Вторая дочь

Не верю, чтоб в чужих краях Спокойно хуй лежал у вас в штанах.

Княгиня

Князь, князь, сюда, живей сюда!

Князь.

(обращает к ней слуховую трубу)

О! ума? пизда?

Княгиня

Вот хуй глухой! В четверг на вечер Чацкого зови!

Князь

(в трубу)

Что, что, кого еби?

Княгиня

Ну черт с тобой, сиди молчи.

ЯВЛЕНИЕ 6

Те же и графини Хрюмины бабушка и внучка, множество других гостей, между прочими Загорецкий. Мужчины являются, шаркают, взглядывают на оголенные сиськи дам и отходят в сторону. Софья выходит от себя, все ей навстречу.

Графиня Хрюмина, внучка

Eh, bon soil*! Vous voila![1] О душечка, моя пизда!

Загорецкий

(Софье)

На завтрашний спектакль имеете билет?

Софья

(не расслышав его)

Отстаньте вы, какой минет

Загорецкий отходит к мужчинам

Загорецкий

Ба, Платон Михайлыч!

Платон Михайлович

Прочь! Поди ты к бабам, их морочь.

(Обращаясь к Чацкому.)

Вот, брат, рекомендую… Навряд ли где еще найдешь болтливую елду такую Но человек, ети уж мать его, он светский, Антон Антоныч Загорецкий!

Загорецкий

О, мать твою ети! надеюсь, ты без злобы

Чацкий

И оскорбляться вам смешно бы

Хлестова

(Софье)

Ну, Софьюшка, мой друг, Какой хуек приобрела я для услуг! Оповестить я ехала с Покровки, силы нет; Уж не ебут меня пять лет. Недавно лишь елдою молодецкой Поковырял Антоша Загорецкий И за услугу в карты обыграл.

Чацкий

И Загорецкий сам не выдержал — пропал.

Фамусов

(входя)

Ждем князь Петра мы Ильича. В соседней комнате дроча, Слыхал я голос Скалозуба, где он, тут? Сергей Сергеевич, идем, брат, нас там ждут

Уходят.

Чацкий

(Софье)

Ах, Софья Павловна; старушки — все народ сердитый, Молчалин же для вашей для пизды услужник знаменитый.

Софья

Не человек — змея! Ну, отплачу тебе и я.

ЯВЛЕНИЕ 7

Те же, без Чацкого.

Софья

(про себя)

Ах, этот человек всегда Причиной мне ужасного расстройства. Унизить рад, кольнуть; завистлив, горд и зол!

Г-н N

(подходит)

Вы в размышленьи?

Софья

Об Чацком, да, он в адском возбужденьи.

Г-н N

Ужель он помешался?

Софья

Не то чтобы совсем… Над обществом он потешался…

Г-н N

(входящему Загорецкому)

Ты слышал ли, что помешался Чацкий?

Загорецкий

А, знаю, случай то дурацкий. В бордели с ним мы были как-то, Он в зале блядь уеб — вот плут, Другой нассал он силой в рот, Ну вот его и на цепь посадили.

Г-н N

Помилуй! он сейчас здесь в комнате был, тут.

Загорецкий

Так с цепи, стало быть, спустили.

ЯВЛЕНИЕ 8

Входят все гости, потом Чацкий.

Загорецкий

Эй вы, ебена мать, Которого тут Чацким звать? Вы слышали о нем?

Все

Об ком? Об Чацком?

Графиня-внучка

Знаю. Я говорила с ним.

Загорецкий

Так я вас поздравляю: Он сумасшедший.

Хлестова

С ума сошел! Прошу покорно! Да невзначай и так проворно!

Платон Михайлович

Что за хуевина? Кто первый разгласил?

Фамусов

Я первый, я открыл!

Хлестова

Чай, еб не по летам съебся!

Фамусов

Какая, право, вы пизда! Что за великая беда, Что лишний раз взъебнет мужчина? Совсем другая здесь причина.

Входит Чацкий, все от него пятятся в сторону.

Хлестова

Ну, как с безумных глаз Затеет еться он при всех здесь в зале?

Софья

Вы, Чацкий, не больны ли?

Чацкий

Да, болен я, мрачна душа моя, и мочи нет. Мильон терзаний! И тысяча к пизде чувствительных воззваний! Лишь страсть над гневом верх берет! Кто знаменитую Хамелию ебет, Тому и честь! У ней наперекор стихиям Пизда ведь сзади, спереди какой-то выем. Рассудку вопреки, Волочатся за ней и старики. Хотел остаться я на полпути, Но мать вашу ети! Кто ж станет вам здесь объяснять В обширном смысле слово блядь?

(Оглядывается.)

Все танцуют.

<emphasis>ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ</emphasis>

Передние сени у Фамусова; ночь, слабое освещение. Лакеи, иные суетятся, иные сидят в ожидании своих господ.

ЯВЛЕНИЕ 1

Графини Хрюмины, затем другие гости

Лакей

Графини Хрюминой карета!

Графиня-внучка

(покуда ее укутывают)

Ну бал, ну Фамусов, ебена мать! Умел гостей назвать! Какие-то уроды с того света! Ни одного, кому бы можно дать!

(Уходит.)

Лакей

Карета Горячева!

Наталья Дмитриевна

(входя с мужем)

Что смотришь, друг, уныло?

Платон Михайлович

Да что! Все это так постыло. Соберемся, Идем скорей домой, там славно поебемся.

Уходят.

Чацкий

(входя)

Ну вот, и день прошел, и с ним Все призраки, весь чад и дым. Чего я ждал? что думал здесь найти? Ах, Софья, Софья милая, прости!

Репетилов

(Вбегает с крыльца, падает со всех ног и поспешно оправляется, ибо из незастегнутых брюк выскочил хуй.)

Тьфу, мать твою ети! Ах, мой создатель! Дай протереть глаза; откудова? приятель!.. Ведь у меня к тебе влеченье, род недуга, Ты в мире не найдешь себе такого друга. Дам хуй на отсечение, ей-ей; Пускай ебут жену, детей, Оставлен буду целым светом, Пусть обсерусь на месте этом… — Который час?

Чацкий

Пора уж ехать спать.

Репетилов

Ну вот, ебена мать! Сейчас я только из бордели, И хочешь, чтоб я был в постели. Нет, мой милейший, нет. Зови меня вандалом, Но с оргией иль с балом Забуду все; заметь: Готов без устали я еть Жену, танцовщицу, бляденку, В разнообразнейший манер люблю пизденку. Поедем-ка сейчас опять в бардак.

Чацкий

Пойми, я спать хочу, дурак.

Репетилов

Ах, Александр, у нас тебя недоставало; Послушай, миленький, потешь меня хоть мало; Поедем-ка сейчас, мы благо на ходу; С какой девчонкою сведу!

Чацкий

Ступай-ка, милый, ты в пизду.

(Становится за колонну.)

Лакей

Карета Скалозуба!

Репетилов

Чья? Ах, Скалозуб, душа моя, Поедем, сделай дружбу! Ты в сифилисе, слышал я, И потому оставил службу.

Скалозуб

Какая, Репетилов, ты свинья; Да нет, еще сквернее! Головка на хую моем тебя умнее.

(Уходит.)

Загорецкий

(входя)

А, Репетилов, мать твою направо! О Чацком слова два: ведь, право, В уме серьезно поврежден.

Репетилов

Ах, мать его ети, Вот отчего в бардак он не хотел идти!

Загорецкий уходит

Репетилов

(один)

Куда теперь направить путь? Недурно было бы взъебнуть! Да деньги все. Эх, несмотря, что дело на рассвете, Пойду и подрочу в карете.

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 2

Последняя лампа гаснет

Чацкий

(Выходит из-за колонны)

Что это? Слышал я моими ли ушами? Как тут быть? И меж такими-то хуями Безумным мне прослыть! Слышится шум, с лестницы входит Лиза, Чацкий прячется

Лиза

Ах! мочи нет! робею: тени-то какие! В пустые сени, в ночь! Не уебли бы домовые. Иду лишь потому, Что Софье я служу. Ей Чацкий как бельмо в глазу, Вишь, показался ей он где-то здесь внизу Да как же! по сеням бродить ему охота! Он, чай, давно уж за ворота, Прямой дорогою в бардак, А не сидит тут как мудак. Однако велено к сердечному толкнуться; Должно быть, хочет с ним пихнуться.

(Стучит к Молчалину.)

Послушайте-с! извольте-ка проснуться, Вас кличет барышня, вас барышня взъебет

ЯВЛЕНИЕ 3

Чацкий (за колонною), Лиза, Молчалин (в нижнем белье потягивается, зевает и поглаживает хуй), Софья (крадется сверху)

Лиза

Вы, сударь, камень, сударь, лед.

Молчалин

Ах! Лизанька, ты от себя ли? Иди в постель ко мне скорей, Ох, как бы нас здесь не застали! Я уебу тебя живей.

Лиза

Нет-с, я от барышни иду

Молчалин

А ну ее в пизду.

Софья

(в сторону)

Какие низости!

Чацкий

(за колонной)

Подлец, ебена мать!

Молчалин

Ах, Лиза, погоди, разочек согрешим; Тебя уеть — одно мое лишь дело, А Софьи Павловны пизда мне надоела. Мой хуй стоит оглоблею — смотри.

(Показывает хуй.)

Софья

Согни свой корень! Вот подлец, Ебена мать, картавый лжец!

Чацкий

(выходя из-за колонны и пугая этим всех)

Лиза роняет свечу; Молчалин спустил с испуга и скрывается в свою комнату.

Вот наконец решение загадки. О Софья, как вы гадки, гадки!

Софья

(вся в слезах)

Не продолжайте, я виню себя кругом. Но кто бы думать мог, чтоб был он так коварен!

Чацкий

Однако раньше вы с спокойною душой Садилися на хуй его большой!

Лиза

Стук! шум! Ах, Боже мой, ебена мать! Творец святой, едрить их мать, Сюда бежит весь дом. Спаситель мой! Ваш батюшка! Ах, что с моей пиздой? С испуга кровь…

ЯВЛЕНИЕ 4

Чацкий, Софья, Лиза, Фамусов (в одной рубашке) и толпа слуг со свечами.

Фамусов

Сюда, за мной, ебена мать! Скорей сюда, огня давать! Где домовые? Ба, знакомые все лица! Дочь, Софья Павловна, срамница! Бесстыдница! Где? с кем? ни дать ни взять, Как мать ее, она такая ж блядь. Бывало, я с дражайшей половиной Чуть врознь — уж где-нибудь с мужчиной Она ебется в уголке, А то и в первом кабаке. А, Александр Андреич, вы зачем сюда попали?

(Слугам.)

А вы, хуи ослиные, зачем его пускали?

(Софье.)

Сама же ты его безумным называла, Зачем же ты сейчас безумному давала? И как мне это все постичь? Велю я, Софьюшка, пизду тебе остричь.

Чацкий

Ах, Софья Павловна, кого себе избрали? Когда подумаю, кого вы предпочли!.. Смотрите же, кому вы еть давали, Кого за идеал примерный вы сочли! А как Молчалин ваш у Лизы еть просил, Когда услышали, то он и вас смутил, Едва без чувств вы не упали, Едва в штаны вы не наклали, И мысли все у вас тотчас же раком встали. - А я — я вами только ведь и жил, Последним волоском в пизденке вашей дорожил. Довольно, с вами я горжусь разрывом, Как с нарумяненным бляденким рылом. А вы, сударь, отец, Вы, ненаебный образец, — Желаю вам дремать, Распроебена мать, В неведеньи счастливом. Теперь я отрезвлен сполна, Не стоит волноваться мне из-за говна. Вон из Москвы! Сюда я больше не ездок, Найду себе другой я бардачок. Пойду искать по свету, Где оскорбленному есть чувству уголок. Карету мне, карету!

(Уходит.)

Лиза

(про себя)

От этого от монолога Ой, насцала на пол я много!

Фамусов

Ах, кляп безумный! вот беда.

(Лизе.)

А ты, распутница, пизда, За грош продать ты все готова; Вот Он, Тверской бульвар, наряды да обновы, Там выучилась ты любовников сводить; Постой же, я тебя исправлю, Три дня тебя я еть заставлю И в горничные в бордель отдам.

(Софье.)

Да и тебя, ебена мать, я, дочка, не оставлю; Еще дня два терпения возьми: Не быть тебе в Москве, не жить тебе с людьми; Подалее от этих от хуев и хватов, В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов, В последний там Бардак тебя отдам. Нет, ты меня, ебена мать, решилась уморить! Моя судьба еще ли не плачевна? Ах, Боже мой! пизда ебена! что станет говорить Княгиня Марья Алексевна!

<emphasis>ДЕМОН</emphasis>

Эротическая поэма в стихах,

Пародия на поэму Лермонтова

ПРОЛОГ

Печальный Лермонтов в изгнаньи Качал беспутной головой, И лучших дней воспоминанья Пред ним теснилися толпой — Тех дней, когда в хаосе света Он, в чине гвардии корнета, Блистал средь дам непобедим, Когда улыбкою привета На Невском дама полусвета Любила поменяться с ним; Когда, окончив курс столичный, Он получил диплом отличный На праздность, жизни кутерьму, Когда талант его огромный Уж не грозил его уму Ни скорбью о беде народной. Ни философским размышленьем О ближних, обо всем твореньи.. Он вспомнил, как его учили В военной школе, как хвалили И как ласкали все его. И звон бокалов, сердцу милый. И много… Впрочем, уж всего И вспомнить не имел он силы. Без правильного воспитанья (Поэт наш матери не знал) И без научного познанья Пустой избрал он идеал. Другой поэт его прельщал, Что женщин всех любил не в меру, И, следуя его примеру, Он сладострастье воспевал. Развратно-наглая кора Стихи поэта покрывала, И мысль серьезная бежала От вдохновенного пера. Писал свой вздор он с наслажденьем, Ни в ком искусству своему Он не встречал сопротивленья: И не наскучило ему!

И под вершинами Кавказа Изгнанник Питера сидел, Над ним Казбек, как грань алмаза, Снегами вечными блестел; И, далеко внизу чернея, Как трещина—жилище змея, — Вился излучистый Дарьял… И, полон смысла, весь сиял Вкруг Божий мир; но, улыбнувшись, На все блестящий офицер Взглянул как светский кавалер И, папироской затянувшись, Презрительным окинул оком Творенье Бога своего, И на челе его высоком Не отразилось ничего..

И перед ним иной картины Красы живые расцвели: В роскошной Грузии, вдали Меж кущей роз среди долины Тамара юная идет, То черной бровью поведет, То вдруг наклонится немножко И из-под юбки вдруг мелькнет Ее божественная ножка… И улыбается она, Веселья детского полна. Еще ничья рука земная, Вкруг талии ее блуждая, Ее за сиськи не держала И под подол не залезала. И были все ее движенья Так страстны, полны выраженья, Что, если б Демон, пролетая, В то время на нее взглянул, То, прежних братьев вспоминая, Он отвернулся б и вздохнул…

Вот тут-то Лермонтов очнулся… Да! Тема найдена. В мгновенье Неизъяснимое волненье Стеснило грудь. Он оглянулся… Пустынно было все вокруг… И мысль греха родилась вдруг. Поэт дрожал. Он вдаль смотрел, И страстью взор его горел. И долго сладостной картиной Он любовался; цепью длинной Пред ним катилися мечты: Тамара — ангел чистоты, И Демон—дух разврата злого, — Не может смысла быть иного: Грех — хуй, невинность же — пизда! И вот мелькнуло вдохновенье, Как путеводная звезда. То был ли призрак возрожденья Иль к прежней жизни возвращенье? Он был сюжетом восхищен, И фон картины был знаком. В нем чувственность заговорила Родным когда-то языком, Кровь приливала с юной силой.. Шептал он: «Грешный мой сюжет Не пользу принесет, а вред: Народу будет он отравой, А мне позором или славой.. Но нет! не посрамлю мундира, Который с честью я ношу, На удивленье всего мира Совокупленье опишу! Вот тема: девочку любую, Невинную еще, младую, Коварным словом искушенья Привесть в такое возбужденье, Чтобы сама она легла И грешнику, хоть было б больно, В порыве страсти добровольно Свою невинность отдала» Поэт-поручик тут вскочил, Для вдохновенья подрочил — Светился гений в томном взоре, — И грешную поэму вскоре Он для потомства настрочил.

ГЛАВА ПЕРВАЯ Всегда один скитаясь всюду Мрачнее ночи. Демон злой, Не будучи знакомым блуду, Вдруг начал мыслить над пиздой, Над тем, что этими сетями Он всех людей ловил всегда Без утомленья и труда И был доволен их грехами. Теперь он мыслил, пролетая Над чудной Грузией в тиши, Давно, давно греха желая Для человеческой души: «Я изобрел пизду для хуя, Но лишь открытием своим Мужчин и женщин всех балуя, Я рай минутный создал им. И как ночной порой ебутся С восторгом жены и мужья, Как ноги в воздухе трясутся, Один лишь только вижу я! А на заре со свежим духом Мужчина хуй опять дрочит И вновь по жопе, как обухом, Мудями яростно стучит. Хоть грех забавный их паденья Успехом труд мой увенчал Еще от первых дней творенья, Но я доселе не встречал Того, который бы с презреньем Смотрел на секель и пизду, Иль той, чтоб с тайным восхищеньем Не посмотрела на елду. А сколько жертв, тревог, сомнений, Кипучей ревности и сил, Проклятий, счастья и волнений В пизду презренный мир вложил! И хуй с отвагой боевою К пизде стремится, как герой, Своей рискуя головою За то пожертвовать порой. И не страшится он нимало Ни шанкеров, ни трипперов: Ебет везде и как попало — В столовой, в будуаре, в зале И сзади грязненьких дворов, В пылу стремительного боя Со всею прелестью манды, Ебет он лежа, сидя, стоя, Ебет на всякие лады. Хуй пизде ужасно рады! — В природе все ебется сплошь: Ебутся звери, рыбы, гады, Ебется маленькая вошь! В пизде не зло находят люди — Находят счастье и покой; У них отрады полны груди Одною только лишь пиздой. Средь рабства низкого иль власти, Среди богатства, нищеты, Среди невзгоды и напасти Для них пизда — одна лищь ты! Досель скиталец бесприветный, С тех пор как с небом во вражде, Не мог отрады знать заветной Я в человеческой пизде. Свою отныне долю злую Пора с лица земли стереть, — Найду себе пизду по хую И неустанно буду еть!» Теченье мысли гениальной Печальный Демон вдруг прервал: В нем гордый дух опять восстал, Что он пиздою идеальной Свою натуру побеждал. Встряхнувши гордо головою, Кругом с презреньем он взглянул И, недовольный сам собою, Что чуть в пизде не потонул, Расправил крылья и мгновенно Куда не зная полетел, На мир досадуя презренный И на себя—что еть хотел!

ГЛАВА ВТОРАЯ Над спуском, где журча бежали Арагвы светлые струи, Утесы острые торчали, Как одинокие хуи. Давно между хуеобразных Утесов этих .дом стоял, Широкий двор угодий разных Себе настроил князь Гудал. И этот край был чудным краем, Там вечно розаны цвели, И за конюшенным сараем Грузинок пастухи ебли, Словно цепные кобели. Вот в этом уголке заветном И приютился князь Гудал. В теченьи жизни незаметной Он прожил век и только ждал, Когда прекрасная Тамара, Его единственная дочь, Пред мужем сбросит покрывале И будет еться с ним всю ночь. Тамара пышно выделялась Среди толпы своих подруг И хоть ни разу не ебалась, Но все ж нисколько не смущалась, Что ей готовится супруг!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ В вечерний час, когда прохлада Денницы заменяла зной И жеребцов со случки стадо Уже лениво шло домой, Вокруг Тамары собирались Подруги тесною толпой, И все с кувшинами спускались К Арагве светлой за водой. И вмиг дремавшую природу Далеко оглашали вдруг Кувшинов звон, мутивших воду, И песня стройная подруг. Но час настал, когда Тамара Должна была от них отстать, Забавы бросить и узнать Минуты страстного пожара.. Уж ею тайное влеченье Овладевало средь ночей, Она ждала уж много дней, Когда жених приедет к ней, И с ним ждала уж обрученья. Готовый встретить Синодала, Отец улыбкою сиял, Что ебля дочери настала, — Чего он пламенно желал. Тамара ж, глядя на Гудала, Была резва, как мотылек, И очень часто подтирала С пизды своей бежавший сок. Она как на хую вертелась, Необычайного ждала, Чего-то страстно ей хотелось, Дриснею жидкою срала…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Когда с огромнейшего хуя, Излишек в заднице почуя, Стремительно сорвется блядь И полетит стрелою срать, Заткнувши задницу рукою, Земли не слыша под собою, И вся дрожит, как в лихорадке, Летел так Демон без оглядки, Не зная сам, чего искал, И все на свете проклинал! Он был исполнен озлобленья, И взгляд его горел враждой, Уж он не тешился мечтой Найти в пизде отдохновенье; Души его больные раны Опять вернулися к нему, Но все задуманные планы Не приводили ни к чему. И, навсегда отрад лишенный, Он над рекою пролетал, Где дом в тиши уединенной Гудала старого стоял.

ГЛАВА ПЯТАЯ Уж солнце село за горою, Прохладный веял ветерок, Ложились тени, легкой мглою Оделся чудный уголок — Жилище старого Гудала; И бирюсовый неба свод Заря румянить начинала, Переливаясь в лоне вод Арагви. Шумною толпой Тамары резвые подруги, Как будто преданные слуги, К реке сбежали за водой. И песня их рекой широкой Лилась в прохладной тишине: Она была о близком дне Для их подруги черноокой, Почти уж отнятой от них; И лишь придет ее жених — Они расстанутся тогда С своей Тамарой навсегда. Волною звуки разливались По склонам гор и по скалам: То замирали, то рождались И плыли выше к небесам. И Демон слышал те напевы, Еще не слыханные им, Но вот и чудный образ девы Мелькнул нежданно перед ним: И вмиг он тем теперь казался, Каким еще недавно был, Когда пиздою увлекался И чуть себе не изменил! Его бесстрастный взгляд доселе Животной страстью вспламенел, С решеньем твердым он хотел С Тамарой на ее постели Изведать то, за что хуи Всегда в борьбе изнемогают И часто с шанкером бывают, Повеся головы свои… Еще последний взмах крылами — Решил его мятежный ум, И он неслышно над скалами Спустился, полон новых дум. Пристал ли он к стране покоя? Иль прежний образ принял свой Угас ли? Снова ль жаждал боя С презренным миром и пиздой? Никто не знал его мышлений И тайн сокрытого ума, Он был вместилищем смешений В нем сочетались свет и тьма; Пизда ли вновь его смутила Иль образ девы молодой Своею чудною красой? Природа ль Грузии манила Его под сенью отдохнуть Широколиственной чинары? — То голос неземной Тамары Прервал его далекий путь!

ГЛАВА ШЕСТАЯ В порыве страстного влеченья Неизъяснимое волненье В себе почувствовал он вдруг. Природа вся ему вокруг Казалась чудною картиной, И мысли перед ним тогда Катились вереницей длинной, Как будто за звездой звезда. То стан Тамары, то пизда Поочередно представлялись, И мысли новые рождались, И прежний Демон воскресал; Но, новой жизнью облекаясь, Он все же их не постигал.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Измучив доброго коня, На брачный пир к закату дня, Как в жопу выдранный крапивой, Спешил жених нетерпеливый. Богатый караван даров За ним едва передвигался, И без конца почти казался С ним ряд верблюдов и волов. Такую редкостную мзду К ногам с любовью неземною Спешил принесть жених с собою Тамаре за ее пизду!..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Опасен, узок путь прибрежный: Утесы с левой стороны, Направо — глубь реки мятежной. Уж поздно! На вершине снежной Румянец гаснет; встал туман — Прибавил шагу караван. Но все ж навеял утомленье Далекий каравана путь И замедлял его движенье, Моля немножко отдохнуть. И мимолетное сомненье Усталых путников тогда Лишь было на одно мгновенье: Они решили до утра Себя за труд вознаградить, Чтоб высраться и закусить. И вот, с дороги отдыхая, Жених Тамары Синодал В палатке на ковре лежал И все мечтал о ней вздыхая: Мечтал, как будет еться он, И, ебли план соображая, Нежданно впал в глубокий сон.. Вдруг впереди мелькнули двое… И дальше… Выстрел! Что такое? Зловещий острых сабель звон, Злодеев шум со всех сторон Судьбу решили Синодала И караван его даров, — Лишь кровь потоками бежала По склонам диких берегов?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ В семье Гудала плач, рыданья, Поносом общее страданье; Толпится во дворе народ, Не зная сам, чего он ждет. И беззаботную семью Нежданно посетила кара: Рыдает бедная Тамара, Заткнувши задницу свою. Грудь высоко и трудно дышит, Слеза катится за слезой… И вот она как будто слышит Волшебный голос над собой: «Не плачь, дитя! Не плачь напрасно! Твоя слеза на труп безгласный Живой росой не упадет! Не встанет твой жених несчастный И уж тебя не возъебет! Мой хуй достойною наградой За это будет для тебя, — И упоительной отрадой Пизда наполнится твоя! Ведь страстный взор моих очей Не оценит тоски твоей. Что значат слезы бедной девы, Что значат все ее припевы И все девические сны Для хуя этакой длины?.. Убит жених твой молодой, Но член имел он небольшой — Не плачь о нем и не тужи: Таких хуев хоть пруд пруди! Нет, слезы смертного творенья — Поверь мне, ангел мой земной, — Не стоят одного мгновенья Совокупления со мной! Лишь только ночь своим покровом Твою подушку осенит, Лишь только твой отец суровый, Во сне забывшись, захрапит, Лишь только, сняв все покрывала И приподнявши одеяло, Ты томно ляжешь на кровать — К тебе я стану прилетать; Гостить я буду до рассвета, Сны золотые навевать. Своей мошонкой, в знак привета, Я буду ласково кивать. Проникну смело под подол И, выпрямив свой гибкий ствол, Прильну к губам твоей пизденки, Расправлю нежно волосенки И секель твой моей головкой Тихонько буду щекотать… И долго будешь помнить ты Меня и сладкие мечты!»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Лишь только ночь своим покровом Верхи Кавказа осенит И у грузинок под подолом Струя по ляжкам пробежит, Тамара слышит голос нежный Уж снова ясно над собой, И пальчик ручки белоснежной Резвится над ее пиздой. Всю ночь сомнительные грезы, Желаний непонятных рой, Решимость жертвовать порой Своей невинностью и слезы, Давно чредуясь по ночам, Как страж, Тамару окружали И сон ее далеко гнали, Мешая смежиться очам. Лишь перед утром сон желанный Глаза Тамары закрывал, Но Демон снова возмущал Ее мечты игрою страстной: К ее склонится изголовью, Красой блистая неземной, И взор его горит любовью Пред обнаженною пиздой Тамары. Полный искушенья И предвкушая наслажденье, Хуище Демона большой Уже торчал дубиной длинной И, словно друг пизды старинный, Кивал своею головой!..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ «Отец, забудь свои желанья, Оставь угрозы и мольбы! Тяжелый приговор судьбы, Мои невольные страданья И жизни жребий роковой Навек мне чувства отравили И мужа навсегда лишили! Уж я теперь ничьей женой Вовек не буду называться, Не буду с мужем обниматься В постели мягкой пуховой! Супруг мой взят сырой землею, Другому целку не отдам; Скажи моим ты женихам, Что я мертва для них пиздою! Я сохну, вяну день от дня, Отец, душа моя страдает, Огонь по жилам пробегает… Отец мой, пощади меня! Не запрещай уединиться В обитель дочери твоей, Чтоб там она могла забыться, Могла бы день и ночь молиться До гробовой доски своей. Уж не отдамся я веселью, Уснувших чувств не разбужу И перед брачною постелью Своей пизды не обнажу!»

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ И в монастырь уединенный Ее родные увезли И власяницею смиренной Грудь молодую облекли. Но и в монашеской одежде, Как под узорною парчой, Все беззаконною мечтой В ней сердце билось, как и прежде. Пред алтарем, при блеске свеч, В часы торжественного пенья Знакомая среди моленья Ей часто слышалася речь, Под сводом сумрачного храма Знакомый образ иногда Скользил без звука и следа, В тумане легком фимиама Сиял он тихо, как звезда, И звал с собою. Но куда? — Тамара разгадать старалась, Но лишь мучительно чесалась Ее роскошная пизда.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Благословен роскошный край, Где храм стоял уединенья, Природы мудрое творенье Земной там насадило рай: Кругом сады дерев миндальных, Жильцов пернатых стая в них, Вершин сиянье снеговых Кавказа гор пирамидальных. Но, полно думою преступной, Тамары сердце недоступно Восторгам чистым. Перед ней Весь мир одет угрюмой тенью; И томный взор ее очей Глядит куда-то в отдаленье И целый день кого-то ждет — Ей кто-то шепчет: «Он придет!» Недаром сны ее ласкали, Недаром он являлся ей С глазами, полными печали, И чудной нежностью речей! Уж много дней она томится, Сама не зная почему, Святым захочет ли молиться — А сердце молится ему. Утомлена борьбой всегдашней. Склонится ли на ложе сна, Подушка жжет, ей душно, страшно. И вся, вскочив, дрожит она… Трепещет грудь, пылают плечи, Нет сил дышать, туман в очах, Объятья жадно ищут встречи, Лобзанья тают на устах. Неодолимое желанье Изведать страсти чудный миг Остановило ей дыханье: Уж воспаленный ум постиг, Что сладость страстного мгновенья Неизъяснимо велика; И ляжки жирные слегка От черезмерного волненья Смочились соком из пизды, Как бы от налитой воды; И пальчик, словно сам собою, Расправил черный хохолок, С присущей храбростью герою В пизду воткнулся на вершок!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Вечерней мглы покров воздушный Уж холмы Грузии одел; Привычке сладостной послушный, В обитель Демон прилетел. --------------------------------- И входит он, любить готовый, С душой, открытой для добра, И мыслит он, что к жизни новой Пришла желанная пора. Неясный трепет ожиданья, Страх неизвестности немой, Как будто в первое свиданье Спознались с гордою душой.

Тамара

О, кто ты, с исповедью страстной Тебя послал мне ад иль рай? Чего ты хочешь?

Демон

Ты прекрасна!

Тамара

Но кто же… кто ты? — Отвечай!

Демон

Я тот, которому внимала Ты в полуночной тишине, Пред кем подол ты поднимала, Чей хуй ты видела во сне! Я тот, кто доброе все губит, Кого живое все клянет, Я тот, кого никто не любит, Я тот, который всех ебет! Я тот, кто девственницу губит, Едва лишь целка подрастет, Я тот, кого все жены любят, Кого ревнивый муж клянет. Я царь невидимого царства, Я грозный властелин родов, Я храм обширный для коварства, Я бич моих земных рабов? Великий посреди подвластных, Всегда трепещущих при мне, Перед тобой волнений страстных Не в силах скрыть. Я — раб тебе! Твою пизду когда увидел, Я был тогда же побежден: Мой хуй был сильно возбужден, И тех, кого я ненавидел, Кто был противен мне всегда, Я перееб бы без труда! Ничто пространства мне и годы, Я бич всех женщин молодых, Я царь всех наций, я царь моды, Я друг борделей, зло природы, И видишь—я меж ног твоих! Когда так чудно мне открыла Твоя прелестная пизда Мои ослепшие глаза, Ключом горячим кровь забила.. Заклокотало… Я прозрел! Мой хуй, всегда невозмутимый, Тогда же в миг один назрел И сделался большой дубиной! Я все узнал. С того мгновенья Пизда являться стала мне. Я ждал довольно. Нет терпенья.. Мои распухнули муде!

Тамара

Оставь меня, о дух бесчестья! Молчи! — Не верю я врагу! Тебе ли еть по-человечьи? Нет, дать тебе я не могу! Меня тотчас же ты погубишь, Твоим словам не верю я, Сказки: зачем меня ты любишь? Зачем ты хочешь еть меня?

Демон

К чему вопрос? к чему сомненья? — Ужель еще не знаешь ты Страстей горячие стремленья И пламень сладостной мечты? Ужели ты не испытала Немых восторгов мир иной И ни под кем не трепетала В минуту ебли огневой? Одна лишь ты меня прельстила Своей пленительной пиздой И хую голову вскружила — Могу ли еться я с другой?!

Тамара

В пизде я толку знаю мало, И верь мне, друг случайный мой, Что я пизды не изучала И спорить не могу с тобой. Но, может быть, в своем стремленьи Найти пизду хоть чью-нибудь Меня ты хочешь обмануть Красноречивым увереньем? Клянись мне клятвою, достойной Пизды нетронутой моей, Клянись, что хуй твой беспокойный В порыве сладостных страстей Перед другой, как пред моей, Не склонит головы своей!

Демон

Клянусь я первым напряженьем Большого хуя моего! Клянусь страданьями его, Мудей жестоким воспаленьем! Клянусь порывистым дыханьем В минуту ебельных страстей, Горячих уст твоих лобзаньем, Постелью смятою твоей! Клянусь блаженною истомой, Когда, окончив сладкий труд, Мы будем ждать забавы новой Хотя на несколько минут; Клянуся девственной пиздою И разрушением ея, Когда кровавая струя Постель обрызжет под тобою! Клянусь твоей манды опушкой И черных пышнейших кудрей, Твоею жопой, как подушкой, Клянусь любовию моей! Клянусь твоей истомой сладкой, Клянусь я тайной бытия, Клянуся бешенством я матки, Клянусь зачатием ея. Клянусь невинностью девицы, Клянусь позором я блудниц, Клянусь я мерзостью площицы, Клянусь чесоткою яиц, Клянусь потомством онаниста, Его фантазией живой, Клянусь я глупым гимназистом, Дрочащим трепетной рукой. Клянусь лесбийской я любовью, Клянуся белями блядей, Клянусь я менструальной кровью, Клянусь эрекцией моей. Клянусь грехом я мужеложства, Клянусь растлением детей, Клянусь развратом скотоложства, Клянусь бессилием мудей. Клянусь болезнями моими, Рецептами профессоров, Их инструментами плохими, Невежеством всех докторов. Клянусь мученьем от бужей, От суспензория стесненьем, Клянуся болями чижей, Клянусь зловонным испражненьем, Клянусь бесплодностью гондонов, Клянусь я резью трипперов, Шанглотов, танкеров, бабонов — Моих недремлющих врагов. Клянусь я сифилисом грозным И ужасом больничной сферы, Клянусь раскаяньем я поздним, Клянусь короной я Венеры. Клянусь моею я головкой, Моей залупой и уздой, Твоею первою спринцовкой, Моей последнею пиздой. Отрекся я чистосердечно От всех своих коварных дел, Тебя отныне буду вечно Я еть — то мой теперь удел. Твоей пизды я жду как дара, И на один хотя бы миг; О, дай мне, милая Тамара, Мой хуй, не бойся, не велик! Не разорвет пизду кусками, Твое дыханье не запрет, Лишь встретится с ее губами — И тотчас семя уж: сойдет. Его без слез, без отвращенья В пизде почуешь у себя, Когда в отрадном упоеньи Я сладко выебу тебя. Уже сама тогда с мольбою Свою манду подставишь мне, Возьмешь мой хуй своей рукою И поднесешь к своей пизде. Оставь же все недоуменья И бесполезные мечты, Забудь людские наставленья И всю бесплодность суеты, Когда тебе я хуй задвину, И плоть сойдет в пизду твою, Познаний тайную пучину Тогда постигнешь ты мою. Толпу духов моих служебных Я приведу к твоим ногам, Тебя толпе червей мятежных На посмеяние не дам. И для твоей пизды кудрявой Достану гребень золотой И расчешу ее на славу Своею собственной рукой. Одеколоном и духами Ее я буду полоскать И над сырыми волосами Эфирным веером махать! Тебя всегда игрою дивной Отныне буду забавлять, И секель твой, довольно длинный, Лезгинку будет танцевать! Всечасно еблею приятной Тебя я буду услаждать И малафьею ароматной Твою промежность поливать. Я опущусь до самой матки, Я поднимусь до потолка, Я буду еть во все лопатки — Ебись со мной! — И он рукой Не без заметного волненья Подол Тамары заголил И в миг один по назначенью Хуище толстый запустил!.. Остановилося дыханье В груди Тамары, и слеза От нестерпимого страданья Явилась на ее глаза. Но Демон, жалости не зная, Как будто мщенья час настал, Все больше силы напрягая, Тамару еть не оставлял!.. Непроницаемым туманом Глаза подернулись ея, А из пизды, как из фонтана, Текла кровавая струя… Она лежала без сознанья, Покрылся бледностию лик, — Вдруг душу леденящий крик Закончил все ее страданья…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ И понял Демон пресыщенный Своей затеи весь исход, Лишь взор его, опять надменный, Упал на труп Тамары бренный, Любви его несчастный плод. И он неспешными шагами, Болтая мокрыми мудами, Из мрачной кельи вышел вон, Где воцарился мертвый сон… В то время сторож, спутник лунный И неизменный друг ночной, Свершал свой путь с доской чугунной За монастырскою стеной. Уж много лет старик сердитый Обитель девичью хранил, Уж: много верст тропой избитой Он взад-вперед исколесил. Но он до сей поры ни разу Ночных гостей не провожал И, видя Демона проказу, С душевной злобою сказал: — Теперь попробуй попытаться Еще хоть раз один придти, — Успел от рук моих убраться — Постой же, мать твою ети! — И он с собачьим озлобленьем Быстрее путь свой продолжал И, словно ради развлеченья, Ебками гостя провожал..

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Заутро сестры оросили Тамару мертвую слезой И в тот же день похоронили Под сенью липы вековой.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Души враждебные стремленья Проснулись в Демоне опять, И он, не зная назначенья, Как застаревшаяся блядь, Торговлю кончивши, без крова Живет подачкою одной. Пустился в край далекий снова, Навек прощался с пиздой. Ему лишь триппер подарила На память чудная пизда И хую толстому отбила Охоту еться навсегда!

ЭПИЛОГ Над Кайшаурскою долиной, Ручей где горный вниз струился Среди развалины старинной Поручик Лермонтов мочился. Под мышкой рукопись торчала, Рука уж хуй держать устала, И красно-желтая моча, Смешавшись с водами ручья, В долину чудную бежала… Он кончил… Гульфик застегнувши И капли с пальцев отряхнувши, Поэт великий на скале Уселся с грустью на челе. Свою поэму развернувши, Ее он снова прочитал И, так вздохнувши, рассуждал: — Все дамы, «Демона» читая, До сумасшествия дойдут, От сладострастья изнывая, Аршинный хуй искать начнут. Мужья, Тамарою прельстившись, Не станут жен своих стеснять, За цепкой в поиски пустившись, Начнут всех девок ковырять. Все гимназистки, институтки, Лишь только «Демона» прочтут, Во все свободные минутки Свечой дрочить тотчас начнут. Все классы общества захватит Ебливой похоти порыв, И «Демон» души всех охватит, Как злой общественный нарыв. Когда же общество созреет, Когда народ наш поумнеет И критик фокус мой поймет, Пустым поэтом назовет, То много лет уже пройдет, — На свете целок уж не будет, Хуи не будут уж стоять, Лизать их бляди только будут, Никто не станет вспоминать Про дочь невинную Гудала. Мне не нужна уж будет слава: В земле уж буду я лежать, Не захочу уж ни писать, Ни есть, ни пить, ни петь, ни еть — Я буду лишь вонять и тлеть. А если правнук усумнится В спокойствии души моей — Напрасно! Мертвым ведь не снится Ни грусть, ни радость прежних дней; Скала Машуки иль Казбека Мой прах уж будет сторожить, И глупый ропот человека Не сможет мир мой возмутить.

ТРИ ДЕВЫ, ИЛИ ПРОКАЗЫ ЭРОТА

Поэма

Пародия на стихи Лермонтова

ПРОЛОГ

В одной из провинций Российской земли Три гордые девы весной расцвели. Отец их, чиновник сухой и холодный, Служил, собирая металл благородный, Хранимый друзьями и силой чинов От разных, и тайных и явных, грехов.

И многие годы неслышно прошли.. Но, нет!, женихи из столиц не пришли! Ни Кате, ни Оле, ни даже пред Таней Гусары не делали пылких признаний; И стали сушить уж и горе и гнев Моих благородных разборчивых дев.

И грации стали на Бога роптать: «Иль старыми девами нам умирать? В глуши и без мужа росли и цвели мы, Влюбляясь и жгучим желаньем палимы, Мужчины не радуя пламенный взор!. Неправ твой, о небо, святой приговор!»

И только что лепет упреков замолк, Представьте! Господь шлет гусарский им полк! Веселого марша мотив незнакомый Торжественно грянул у самого дома, И шли, извиваясь блестящей змеей, Гусар за гусаром, за строями строй!..

Мотались и вились различных цветов Угольники милых гусарских значков; Бряцание сабель, уздечек и шпор, Гусарских очей побеждающий взор, И, тучное тело к луке наклоня, Ротмистр горячил вороного коня!..

И конь на дыбы поднимался порой, Бесился, как муж, уязвленный женой; Нарядной одежды красивые складки По плечам гусара вились в беспорядке, И, лихо кружася, он полк обгонял И мимо себя эскадрон пропускал.

Вот к дому подъехал седой генерал, Хозяин его на крыльце повстречал. Весь дом оживился, сияет огнями, И, чинно за брашными сидя столами, Стараются девы гостей покормить, А гости—отлично поесть и попить.

У Катеньки щечки горят словно жар: Нескромные речи ей шепчет гусар; От страсти сгорает вся Оленька-крошка: Сосед пожимает ей чудную ножку; А Таню щекочет усатый ротмистр: В сраженьях и с женщиной смел он и быстр.

Какие признанья и клятвы в любви Услышали девы любимы мои! И как устоят и не дрогнут сердечки, Как многие годы затратить у печки? И как тут удержишь безумную страсть, Эрота почувствовав нежную власть?!

И вот под застольный пустой разговор Ловился ответа застенчивый взор, Горячая ручка давала пожатья, Пурпурные губки шептали заклятья, А томные вздохи и молнии глаз Сулили восторга безумного час!

Богатым десертом окончен обед, И пьяны все гости от вин и побед; И поданы им по привычке старинной Сигары и кофе турецкий в гостиной; Хозяин же старый пошел в кабинет, Чтоб там доварить на диване обед.

И многих прекрасный обед доконал: В гостиной сопел и мычал генерал, И каждый укромный имел уголочек, Сраженный вином да и чарами дочек, — И вскоре весь старый запущенный дом Окован был мертвым чарующим сном.

И только корнета да нашу Катит Невольно прельстила вечерняя тишь, Да Оля с веселым своим кавалером В саду предалися любовным химерам; А Таня была так любезно-мила, Что в спальню ротмистра к себе увела..

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Пурпуром и золотом ярко горя, За мысом меж тем догорала заря, Лучи постепенно вдали погасали, В душистых ветвях соловьи защелкали… Вот свод потемнел, и на нем, как всегда, Одна за другою блеснула звезда…

Волшебное время! Прекрасный Эрот Влюбленным заветные песни поет… И наших знакомцев опутали чары. Смелей становились красавцы гусары. Мгновенья бежали… Спускалася ночь. Возможно ли страсти свои превозмочь?

Но чем ты, бедняжка-корнет, покоришь Суровость и гордое сердце Катиш? Напрасны мольбы и горячие ласки: Насмешливо светятся карие глазки! Сама же дрожит вся от страсти. И вдруг Катиш охватил непонятный испуг;

И бледность покрыла застенчивый лик, И замер на губках пурпуровых крик.. Корнет, прижимая хозяйскую дочку, У лифа успел расстегнуть все крючочки И, сладко целуя, развязывал он Тесемки у юбок и у., панталон.

Вдруг, трах!., подломилась скамейка — и вот Под куст их забросил игривый Эрот.. Закрыты лобзаньями свежие губки, И смелой рукою отброшены юбки; Вот мрамор груди обнаженной и плеч, И томные взгляды, и пылкая речь…

Катиш ослабела… Уж в карих глазах Не девичья робость, не девичий страх, Зажглися они лихорадочной страстью И смертных манили к блаженству и счастью Ведь знал же плутишка коварный Эрот, Что в эту часть сада никто не зайдет

Катиш ослабела… Коса расплелась.. Развязки желанной приблизился час! В борьбе разорвалась случайно сорочка.. Прижалась к корнету горячая щечка… Влюбленный в святилище девы проник, И замерли оба в восторге на миг.

Теперь уже Катя, всю прелесть узнав Душистого ложа, цветочков и трав, Сама прижималась, дрожала всем телом, С таким мастерством и кокетством умелым Вертелась под ним, извиваясь змеей, Сжигаема страсти горячей волной…

Эрот же, довольный проделкой своей, Смеялся сквозь сумрак росистых ветвей Развесистых кленов старинного сада, Ему улыбались нагие дриады, Роскошные косы распутав свои, Глядя с любопытством на тайны любви.

Однако довольно болтать о Катиш! Иначе, читатель, тебя утомишь. Оставим же нежиться наших влюбленных На ложе из трав и цветов благовонных. История эта длинна и стара, И с нею проститься давно бы пора.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Эрот улетел… Под защитою тьмы За плутом украдкой последуем мы. Давно бы нам с Ольгою встретиться надо! Уж видно, плутовка забралась в глубь сада, В беседку над Волгой.. Пойдемте туда, Я вас приглашаю с собой, господа!

И правда! шалунья ведь там, как всегда, Давно с кавалером забралась сюда; Уселись они под старинною крышей. Кругом становилось темнее и тише.. Над ними—лишь шелест тоскующих ив, Под ними—на сонную Волгу обрыв.

И, вдаль устремивши задумчивый взгляд, Они любовались на яркий закат… Но солнце спускалось все ниже и ниже; Они же садились все ближе и ближе… Последний уж луч на лазури погас, И саваном белым роса поднялась.

Напрасно красавица жалась к нему: Все жалобы тщетны на холод и тьму; Стихи декламировал юный поручик, Целуя ладошки горячие ручек. Он был по натуре добряк и поэт, Не то что товарищ по строю, корнет

Он молча божественный стан обнимал, Во взорах огонь вдохновенья сверкал; Но были объятья его так безгрешны! Его поцелуи так холодно-нежны! Совсем не того бы хотелося ей В тиши ароматных июльских ночей.

Неясным желаньем томилась душа!.. Она молода, и притом хороша!' «А этот глупышка!..»—и пылкая Оля Пурпурные губки кусала до боли. «О, жалкий святоша, дитя… идиот!» Но тут прилетел к ней на помощь Эрот

Плутовка ведь знала с шестнадцати лет, Что толку в безусых особого нет. Недаром она подсмотрела однажды, А может быть (кто ее знает?), и дважды, Как в этой беседке, у самой скамьи, Прислуга творила амуры свои.

Как кучер Марину любовно ласкал, Ей в очи глядел и в уста целовал… И слушала Ольга их речи украдкой, Истомы полна непонятной и сладкой, Боясь от влюбленных глаза отвести, Дыханье в своей затаивши груди.

И, крепко обняв ее девичий стан, Сергей поднимал голубой сарафан, О чем-то просил он под пение пташек, Чего-то искал между беленьких ляжек.. Она защищалась: «Сережа, ведь грех!» Потом поцелуи и сдержанный смех.

А чудная ночь так тепла и душна! В сорочках однех уж и он и она; Они улеглись, он ей ноги раздвинул И вдруг под живот что-то длинное вдвинул И стал ей все глубже и глубже совать, Она же прерывисто, часто дышать.

С тех пор протекло уж немало годов.. У Оли была уж толпа женихов; Но сердцем ея не забыта картина, Как кучер Сергей и кухарка Марина На воле вполне отдавались любви, И пели над ними в кустах соловьи…

И Оля-плутовка решила, что ей Такого блаженства не даст Гименей, Что в выборе мужа должна быть свобода, Что замуж не выйдет папаше в угоду… И только таила надежду в груди: «О, если бы так же мне ночь провести!»

И вот над красавицей сжалился рок. Но как он коварен и вместе жесток! Ни ласки, ни взгляды, ни запах сирени — Ничто не могло повлиять на тюленя. Чего же он хочет? Чего же он ждет? И вот к ней на помощь явился Эрот.

Весь вздрогнул поручик… Амура стрела Направлена верной рукою была!.. И сжата в безумных объятиях Оля: Все чувства, все страсти рвалися на волю!. А Ольга; о, хитрая бестия! Вмиг К нему на колени всем корпусом — прыг!

Поэт растерялся… Но хитрый Эрот О прелестях Оленьки сладко поет: — Мой милый, как шли мы сюда по тропинке, Совсем промочила свои я ботинки; Сними их! — Плутовка сама бы могла, Но дело она политично вела.

Гусар наклонился… дрожащей рукой Шнурки развязал у ботинки сухой. О, дивная ножка! Бессмертный Пракситель, Ты б сам удивился, великий учитель; Так мог ли в восторг от нея не придти, В ком сердце лет двадцать лишь бьется в груди?

— Я буду царицей, ты — милым пажом, — Сказала она, оглядевшись кругом. — Пусть кров не богат, но зато он радушен, Ты должен мне быть как царице послушен! Шинель на полу в уголке постели Удобней, чтоб двое улечься могли!

Вот так!.. Хорошо… А теперь помоги Стянуть мне противные эти чулки. Какой ты смешной!.. Расстегни же подвязки! Шептала она, опустив свои глазки. — Теперь отдохни. Впрочем, милый мой, нет! Сперва расстегни мне атласный корсет!

Ты мог бы быть горничной, мой дорогой. Меня раздеваешь ты смелой рукой… Ты чувствуешь мягкость и молодость тела? Минуты паденья встречаю я смело, И имя, и честь, и невинность свою Охотно пажу моему отдаю!

Недавно лишь я прочитала «Нана»: Любимых друзей не стеснялась она… Но мы ведь не знаем полнейшей свободы, Должны подчиняться традициям моды, По милости «света» почти с малых лет Мы носим тюрнюры и тесный корсет

Иль летом носить панталоны — зачем? Их девушкам, право, не нужно совсем. Без них, говорят, и опасно и стыдно; Как женщины глупы! за них мне обидно! Но я обошла этот глупый закон И много уж лет не ношу панталон.

Я чувствую зависть к крестьянке, ей-ей! Почти ничего не надето на ней, Не любит она городские наряды, А наших корсетов ей даром не надо! Накинуты только на женственный стан Сорочка да сверху один сарафан.

Движенья вольны, ничего ей не жмет, А все же и это она задерет, Неся от колодца тяжелые ведра, И видны и толстые икры, и бедра, — Она наготы не скрывает своей, И зависть сердечно я чувствую к ней!

И, глядя на наш православный народ, Ведь зависти чувство, поверь мне, живет И в барыне светской, и в модной кокотке. Скорей все снимай… Не боюсь я щекотки! В награду, мой паж, лишь за скромность твою Тебе покажу красоту я свою.

Теперь позволяю тебе расстегнуть Я ворот сорочки — скрывает он грудь. Ея очертанья и правильность линий Достойны бессмертною тела богини!.. Но я вся пылаю, горю как в огне, Хоть только сорочка осталась на мне.

Вон блещет Венера! Богиню встречай, Тебя ожидает блаженство и рай!.. Никто не касался девичьего стана: Тебе одному это счастие дано!. Любуйся же мною, целуй и ласкай! Тебя ожидает блаженство и рай!»

Рассудок давно потерял уже власть: Поэта сжигала безумная страсть; Шептал он бессвязно горячие речи, Целуя и шею, и груди, и плечи… Мундир и рейтузы давно уж снял паж И бросил их в угол, где орошен палаш..

А ночь ароматна, тепла и душна; Внизу под обрывом чуть плещет волна; В беседку приветливо смотрят сирени; И Ольга, к нему опустясь на колени, Объятая негою девичьих грез, В волнах шелковистых душистых волос, Прикрытая тонкой прозрачной сорочкой, К нему прижималась, днепровскою дочкой

— Любить я хочу!.. И любить без конца! Не надо мне брачных цветов и венца! Пить кубок блаженства — так пить его разом! Пред пламенным чувством безмолвствует разум! — Сухими устами шептала она, — Нам эта минута судьбою дана!

Но все же искал он несмелой рукой У женщины милой цветок дорогой. В объятьях влюбленных красавица млела, Горело атласное, гибкое тело… Расширились ноздри… Не слышно речей, Лишь пламя сверкает из дивных очей…

Амур же, смеясь сквозь прозрачную мглу, Пускал в них одну за другою стрелу… — Моя дорогая, прелестная крошка! — И смелым движеньем откинул ей ножку… Рука под сорочкой… Сдержаться не мог И вдруг ухватился за Олин цветок.

И вмиг, уж не знаю, что сделалось с ним, Но Ольга лежала Венерой под ним. Склонился над нею в восторге он диком, Любуясь и девственным телом, и ликом.. — Мой милый… желанный… еще поцелуй! Прижмися покрепче и слаще милуй!

Афинские ночи!.. Склоняется он Над нею, прекрасный, как бог Аполлон, Во всей наготе… И в волненьи глубоком Заметила Ольга пылающим оком, Что между мускулистых толстых лядвей Мотается что-то — не то, что у ней..

Но здесь приведу я, читатель, для вас Из Ольгиной книжки об этом рассказ. Хоть нить прерывать и берет меня жалость, Но, право, меня одолела усталость. Потом мне придется ее превозмочь, Придется писать и про Танину ночь.

Нельзя, же суровым молчаньем пройти, Как Тане пришлось эту ночь провести* Она ведь ловила законного мужа, А это рискованней много и хуже… А впрочем, не знаю… Но друг мой Эрот, Наверно, о Тане мне весть принесет

Желанного отдыха дорог мне миг! Я рад, что у Ольги нашелся дневник И, к счастью, он начат о часе том сладком, Который пришлось бы писать по догадкам, А в этом мне сам бы Эрот не помог, И наглым лжецом я б прославиться мог

А к правде, читатель, ты сделался строг, Зачем же гневить тебя сотнею строк? Поэтому к пылким и юным поэтам Я смело могу обратиться с советом: Поэмы свои прерывая на миг, Иметь под рукой героини дневник.

ДНЕВНИК ОЛЬГИ

…Минуты бежали одна за другой… К нему прижималась я с лаской немой, Со страстью безумной, с любовью свободной, А он был такой безучастно-холодный.. Казалось, текла в нем вода, а не кровь, Казалось, ему незнакома любовь!

Упрямством своим он меня пламенил И женщины пылкое чувство дразнил… К нему прижималась я трепетным телом… Ведь мог бы тогда он движением смелым Мне платье немного хотя приподнять И девичье тело мое поласкать…

Как чувство рассудок всегда победит, Так я победила свой девичий стыд: Чего мне стыдиться с возлюбленным милым? Огонь меня жег, разливаясь по жилам, Он жег и ланиты, и груди мои, И стройные ножки желаньем любви…

И я прижималась к нему все тесней, Всей силою пышных девичьих грудей, И сладко и долго его целовала, И страсть постепенно его разбирала… И вот развязал он у туфель шнурки, Дрожащей рукою снял с ножек чулки…

Взволнован он был и краснел, как кадет, Но юбки снимал он с меня и корсет, Шепча мне с одной из счастливых улыбок, Что стан мой и строен, и девственно-гибок!. И с дерзостью пылкой любимых повес Он влажной рукой под сорочку полез…

И грудь поднялась перекатной волной, Когда он за перси схватился рукой: Дыхание сперлось, и замер мой лепет, И всю ‘охватил меня сладостный трепет В истоме я вся замерла… Из мужчин Туда нс проникнул еще ни один…

В блаженстве немом я закрыла глаза.. Моя расплелася густая коса… Для нас незаметно летели мгновенья… Я помню его поцелуи, моленья… Очнулась—и вижу сквозь душную мглу, Что я у скамейки лежу на полу…

Он чудные речи шептал в тишине, Все ниже и ниже склоняясь ко мне… Сверкали глаза его черные дивно, И сжала я ножки свои инстинктивно. Напрасно!.. Уж я без сорочки была И скрыть волосами красот не могла.

Хотела прикрыться шинелью… Зачем? И он ведь стоял обнаженный совсем! Стыдиться нам не было с милым причины! Он был в полном смысле красавец мужчина! И я не дурнушка какая-нибудь, Могла перед ним наготой щегольнуть!.

А главное—молоды, полные сил, И юности жар в нас еще не остыл… И там, на просторе, друг другом любимы, Вполне отдаваться восторгам могли мы. И я в упоеньи глядела, как он Склонялся все ниже, как бог Аполлон

Он тела коснулся… Вся вздрогнула я, Какая-то сила толкнула меня. Я телом прижалась к горячему телу… Чего-то ждала я и тайно робела… И он опустился на ложе любви И сжал трепетавшие груди мои…

Уста поцелуем горячим закрыл И, помню, о счастье минутном молил… Но я не могла в те минуты постигнуть — Какого же счастья он хочет достигнуть?! О, как же мужчины лукавы, хитры! Гораздо хитрей они нашей сестры!..

Ведь как перед тем он стыдился, робел! Теперь же вдруг сделался ловок и смел… Он нежно меня отодвинул от стенки И с силою стал разжимать мне коленки… Но я упиралась в могучую грудь, Напрасно стараясь его оттолкнуть.

И странный предмет меж мускулистых ног Вниманье мое на мгновенье привлек: Такой же у кучера был, у Сергея, Но только потолще и много длиннее… Ужели ж друг милый мне лезет на грудь, Чтоб этот предмет под живот мне воткнуть?

Такой ведь огромный! Не может быть он В отверстие узкое мною вмещен! Иначе должно быть мучительно больно. И ужас мне в сердце закрался невольно, И я за него ухватилася вдруг: Он страшно горяч был и твердо-упруг…

В руках я держала всю прелесть мужчин.. Но власть потеряла; он был властелин… Шептал он так сладко: — О милая крошка! Не бойся, подвинься направо немножко! Назад подалася доверчиво я, Он руки мне сжал… и — упал на меня!

И быстрым движеньем, шепча о любви, Раздвинул он полные ляжки мои… Я вскрикнуть хотела, да поздно уж было; И странное чувство меня охватило: Ужели прельщает мужчин уголок, Который таится меж девичьих ног?

Он, правда, пушист и заманчив на вид… Ужели же он-то любовь и таит?.. И вспомнились мне и Сергей и Марина… Так вот она цель и блаженство мужчины!. Но тут мои мысли прервались на миг, — Мой милый в святилище девы проник!

Я — вся замерла… Что уж было затем?— От счастья потом я не помню совсем! Минуты те были блаженнейшим бредом, И страх не внушался мне милым соседом. И я прижималась, а он напирал, Все глубже и глубже в меня запускал..

Из чаши блаженства я жадно пила, Инстинктом давала ему, что могла… И сладко мне было, и больно сначала, И сердце не билось, и грудь не дышала… Я ножками тело его обвила И жадно из чаши блаженства пила…

Но вдруг у меня что-то там порвалось, И слабо от боли мне вскрикнуть пришлось. Закрыла глаза и раскинула руки, Дрожа вся от страсти и сладостной муки… Он чаще совать стал… и замер… зашлось! И к гибкому телу он словно прирос!..

Но тут я всем телом и силою ног Дала уж сама ему новый толчок… И вдруг обессилела… Слабо целуя, В дремоте невольной прильнула к нему я, И сладостный сон смежил очи мои Под песни, что пели в кустах соловьи.

Когда я очнулась, он все еще спал, И ветер его волосами играл… И долго и тщетно старалась понять я, Зачем я в беседке?.. И что за объятья?. И кто же раздеть донага меня мог? Кто рядом со мною, девицею, лег?..

И вдруг, отогнав сновидения прочь, Припомнила я проведенную ночь: Восторги, объятья и бурные ласки… И щеки покрыла мне алая краска: Сюда я невинною девой пришла — Теперь же я женщиной грешной была…

Заря загоралась. И легкой стопой С обрыва спустилась я к Волге родной; Немного остыла и в неге безмолвной Я вся погрузилась в холодные волны. В прозрачной воде наигралась я всласть… Но… С новою силою вспыхнула страсть!

Я тщетно старалась ее победить И кровь молодую в себе охладить, Студеной водой обливаясь и моясь, — Она доходила мне только по пояс, И я, освещенная майской зарей, Могла любоваться своей наготой.

Глядясь в неподвижное лоно реки: И девичья шея, и гибкость руки, И бедер роскошных и стройность и нежность, И грудей упругость, и плеч белоснежность, И мягкую талью, и часть живота — Так ясно в себе отражала вода!..

Я рада, что женщиной я создана: Могу я соперничать телом с Нана… Мужчин увлекать, без сомненья, могу я — Лишь стоит себя показать им нагую! Ведь каждый, мне кажется, будет не прочь Со мной провести упоительно ночь!

Я вышла на берег… Лесной аромат, И пение птичек, и утренний хлад Меня опьяняли… Мне сделалось душно, И падали капли струею жемчужной С дрожащего тела на мягкий песок, В алмазную пыль рассыпаясь у ног…

Я снова полна упоительных грез И страсти безумной… Прядями волос Отерла я груди, и шею, и бедра — И вновь поднялася я смело и бодро Знакомой тропинкой душистых берез, Дрожа от купанья, на старый утес.

Возлюбленный мой разметался во сне — И я рассмотрела мужчину вполне… И так мне открыла ночь эта случайно Мужчины и женщины пылкие тайны.. Я знаю теперь, зачем мы созданы, Зачем нам все прелести эти даны!..

Тут милый очнулся… С улыбкой немой При яркой луне любовался он мной… Забыл он, что ночь-то провел у молодки! Пред ним я стояла с бесстыдством кокотки, Откинувшись телом немного назад И как бы дразня очарованный взгляд.

Ему подарила прекрасный цветок, И снова меня он с улыбкой привлек, — И я, без стыда и без трепетной дрожи, Напротив, охотно — упала на ложе: Своих я страстей обуздать не могла — Под милого тотчас покорно легла…

И стыдно мне стало… хотела бежать, Но он горячо меня начал ласкать, Прося подарить ему только часочек И снова отдаться ему хоть разочек! Я слабо боролась… хотела кричать… Напрасно! Кто мог бы меня услыхать?

А он так бесстыдно меня щекотал И так над бессильем моим хохотал, Совсем без труда раздвигая мне ноги И вновь направляясь по старой дороге. Но тут уж сдержаться и я не могла И с дикою силой ему поддала!!

На этом кончается Ольгин дневник, Он, кажется, цели в поэме достиг. Я рад, что развязка у ней же нашлася, А то бы когда оседлал я Пегаса?! Теперь же за лиру я бодро берусь, Призвавши на помощь Эрота и муз.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Плутишка Эрот никого не щадит! О новой победе с триумфом трубит. Я чувствую близость волны вдохновенья — Поэт с нетерпеньем ждет эти мгновенья, Чтоб в стройные звуки свободно собрать И чувства, и мысли, и образов рать…

И вот зазвучала вновь лира моя, Огонь вдохновенья почувствовал я И смелой рукою ударил по струнам; Окончить поэму с желанием юным И новой проделке прекрасных богов Хочу уделить я хоть несколько строф.

Тем более в Таню я сам был влюблен И знал ее девочкой, чуть не с пелен; Была моя Таня красавица тоже, Но только ничем на сестер не похожа: Всегда молчалива, серьезна, грустна; Свежа как цветок, но как лед холодна.

Своею натурой и складом лица Она родилася ни в мать, ни в отца; Уж в детстве, бывало, со мною резвяся, Она мне казалась ни рыба ни мясо… Но, как восемнадцать ей стукнуло лет, Я ею прельстился, ка пылкий поэт

Воспел я и ножки, и груди, и стан, Но все же наш кончился скоро роман: Я понял, что муж ей законный лишь нужен, И этим открытьем был крайне сконфужен.. Не тронул ее восторженный сонет, Не может быть мужем законным поэт!

Как птица свободен быть должен поэт: Свободой живет он!.. А брачный обет Балованный слух своей дикостью режет? Свободу свою он лелеет и нежит И смело под звучные песни свои Срывает цветы мимолетной любви…

А Таня меж тем все ждала женихов, Суля им богатство и даже любовь… Но долго и тщетно искала Танюша Себе подходящего, доброго мужа. Она истомилась… Но, к счастию, рок Избавил ее от напрасных тревог.

И кажется, мужа дает наконец!.. Хоть, правда, не очень красив молодец: Лицом он как будто бурят иль татарин, Но все же по виду—порядочный барин.. И им увлеклася она, как дитя, И ею увлекся гусар не шутя…

Вино наливая, ее щекотал И руку и сердце свои предлагал. Она все пила и заметно пьянела, Под пылкими взглядами трепетно млела: Ведь подле сидел ее трепетный муж, Болтая довольно свободную чушь.

Кружилась от счастья и вин голова.. Со стула она поднялася едва И ручку свою протянула соседу. — Но надо же кончить свою нам беседу! — Пойдемте. — Она прошептать лишь могла И в спальню гусара к себе повела.

Прошли коридор, поднялись в мезонин И заперлись в спальне один на один. И Таня сама под влиянием хмелю Его потащила к себе на постелю… — Разденься же, Таня! — Он ей прошептал. — Не надо, — бессвязный ответ прозвучал.

По мы уже знаем, что бравый ротмистр В сраженьях и с женщиной смел был и быстр, Но женским капризам любил подчиняться: — И правда, зачем нам с тобой раздеваться? Ведь мне только нужно тебя да постель: И в платье мной будет достигнута цель!

Отнимет лишь время нам эта возня, А баб красотой удивишь ли меня?! В подобной не раз я бывал переделке, И мне попадались такие ли целки! Вопрос ведь не в том—молода иль стара? — Была бы хорошая только дыра!

И к чести гусаров, сказать я могу, Видали мы виды на нашем веку! Меня маркитантки боялись в походе; Не брезгал пололками я в огороде: Подымешь подол ей — и тут же меж гряд Отлично отмашешь и в перед, и в зад!

В столицах же душных твой милый гусар К прекрасным девицам был вхож в будуар; А летом, в деревне, во время стоянки, Охотно ко мне приходили крестьянки… Я к братии вашей ведь с юности слаб И знаю все прелести девок и баб…

Бывало, в лесу, где-нибудь под кустом, Иль в полдень, в Петровки, под свежим стогом, Любил упражняться я только на голых, — Я страстный любитель пейзажей веселых! А в шелковых спальнях, быв юношей, сам Совсем раздевал фешенебельных дам.

Мальчишкою бывши, я многое знал; За это жестоко отец меня драл!.. Поднимешь девчонке короткую юбку И в роще задашь ей изрядную щупку… Пленяться я юношей пламенным мог И шеей, и грудью, и гибкостью ног…

Теперь уж не то! и меня не прельстит Ничьей наготы обольстительный вид!.. То ль дело — одним повелительным знаком Поставить бабенку крестьянскую раком! И вдвинуть коня осторожно, не вдруг! Она из гусарских не вырвется рук!

Я знаю, уйдет у ней в пятки душа!.. Но терпит бабенка, стоит не дыша, И, бестия, только сопит от блаженства! Я в этой науке достиг совершенства, До тонкости я изучил сей предмет, И равного мне в эскадроне всем нет!

Так честью гусара клянусь тебе я, Что наготой не удивишь меня! Хозяин меня угостил здесь по-царски — Хозяйскую дочь угощу по-гусарски! — Но все же пришлось ей корсет расстегнуть, А платье и юбки закинуть на грудь.

И Таню гусар уложил поперек; Невольно любуяся стройностью ног, Шептал с восхищеньем: «У этой канашки Какие, однако, красивые ляжки!» Но Таня была до забвенья пьяна, И глупо ему улыбалась она.

Чего уж не делал гусар этот с ней, С безмолвной и жалкою жертвой своей! То слезет с нее, то вновь с хохотом вскочит, То щиплет ей ляжки, груди щекочет, То ноги ей сдвинет, то вновь разведет И с силой наляжет на грудь и живот!

Под будущим мужем трещала постель, От страха и боли прошел Танин хмель, Но бравый гусар с упоеньем и смаком Ее на постели поставил уж раком, Огромною лапой за стан ухватил И сзади коня вороного впустил!..

Возил по постели туда и сюда, — Но тут уже Таня моя от стыда Упала в подушки без признаков чувства… — Эх, жаль, что не все показал я искусство! Ты, если бы даже пьяна не была, Гусарской атаки б сдержать не могла!

С постели он слез. Причесал волоса, Оправился… Было четыре часа… Окно растворил он. Уж солнце всходило И Волгу, и главы церквей золотило… Прекрасна была гладь великой реки… Расшиву тянули вдали бурлаки…

Он видел, как скрылся в сирени Эрот: Не любит он ясный, румяный восход, Когда пробуждаются воля и разум: Ведь строги они к его милым проказам! Холодный рассудок при солнце царит — Эрот же, в сирени качался, спит.

Гусар беззаботно сигару зажег… А в спальне лучей золотистых поток Ворвался в окошко.. Как вдруг в отдаленье Труба прозвучала ему «выступленье».. Как сердцу гусарскому звук этот мил! Как весело, бодро ротмистр мой вскочил,

На Таню он даже теперь не взглянул — И смело темницу свою отомкнул; Платки привязал он к серебряным шпорам, Спустился и тихо прошел коридором В гостиной же сонный слуга доложил, Что «всех он гостей в три часа проводил»

ЭПИЛОГ

…Наутро хватились — двух барышень нет, Гусаров же бравых простыл даже след, Полк вышел из города с ранней зарей — Ужель дочерей он увлек за собой? Хозяин-старик перемучил всех слуг.. Но ты утомился, читатель, мой друг?

И правда, пора бы давно уж кончать, Да сам ты Пегаса надумал сдержать! Но я рассказать приключенья той ночи Старался, поверь мне, как только короче Хоть после, быть может, меня ты ругнешь Но все ж до конца ты поэму прочтешь!

Катюшу нашли под душистым кустом А Олю в беседке совсем нагишом. — Господские дочки! ай! вот так потеха! — Прислуга, шепчась, умирала от смеха… И скоро весь город и целый уезд Узнал, что наделал гусарский проезд.

Мужчины смеялись, во многих же дам Ведь зависть закралась, красавицы» к вам! «Когда угощает хозяин по-царски,. Так платят за это ему по-гусарски», — Та фраза вертелась у всех на устах, Когда говорили о бравых гостях.

Я кончил, читатель! Быть может, с тобой Не встречусь я в жизни ни в этой, ни в той; Куда попадем мы с тобой? — я не знаю, В геенну ли ада иль в светлый мир рая? А в этой-то жизни, клянусь тебе я, Ей-ей, не хотелось бы встретить тебя!

Быть может, поэму мою прочитав, В тебе пробудится горячий твой нрав: Ты станешь кричать на правах гражданина, Что следует спрятать сего господина За эти «Проказы Эрота» в тюрьму, Язык предварительно вырвав ему.

Ты эту поэму читать-то читай, Ее критикуй, а меня не замай! И пусть же раздумье тебя не тревожит, Что автор с тобой познакомиться может! Я сам всех знакомых терпеть не могу, От новых же зорко себя берегу!

Итак, нам знакомиться вовсе не нужно! Но, зная друг друга, расстанемся дружно, И думай ты, также без дальних хлопот, Что все написал здесь проказник Эрот.

БЛЯДИАДА, или ТРОЯНСКАЯ ВОЙНА

Пародия на Гомера

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

На зеленой лужайке сверкает ручей, Парис восседает под тенью ветвей; Отца своего он стада бережет И хуем огромным козлицу ебет! Владея совсем несуразным хуем, Парис порешил, что нет девы по нем, — По этой причине козлиц он ебет… (Коль нет человечьей — и козья сойдет.) Вдруг девы пред ним красоты неземной — Богини стояли с открытой пиздой. И, будучи видом трех дев поражен, Парис из козлицы хуй вытащил вон… И долго он думал: куда его деть? (Беда хуй огромный, читатель, иметь). Его размышленья прервали слова: — Царевич! до нас долетела молва, Что славишься ты преогромным хуем, И мы порешили увериться в том. Давно меж богами (ведь стыдно сказать) Нет хуя нормального, еб же их мать! Нам только лишь пизды щекочут они; Да, кончились наши счастливые дни, Промчалось то время, промчалося сном, Когда своим твердым, железным хуем Нас еб до усранья могучий Вулкан, — Женился, скотина, забывши свой сан, Женился на смертной—бессмертных забыл. Вот Марс также еться до страсти любил, Но вздумал раз женку чужую уеть — И бедных опутала мужнина сеть. У Зевса невстаниха, мать его еб, Амур окаянный, заешь его клоп, Вчера в Эрмитаже злой танкер поддел, Поэтому стал он совсем не у дел. Кто будет тереть наш божественный пуп? — Царевич хоть был неописанно глуп, Но понял, что дело об ебле идет, И, хуй залупивши, с земли он встает. — Я к вашим услугам, — богиням он рек, — Но только одну, а не сразу всех трех! — Царевич, голубчик, скорее меня, Полцарства земного отдам тебе я! — Другая богатство сулила ему— С деньгами в три пуда из кожи суму, Но третья — хитрее товарок она — Ему посулила косушку вина И бабу, которой красивее нет. — Ну что же, царевич, давай нам ответ! — Да что отвечать-то? Тут баба, вино, — Все ваши подарки пред этим говно! — Что дальше случилось, хоть ведаю я, Но, чтоб не винили в похабстве меня, Я здесь пропускаю циничный рассказ О том, как Парис запускал в этот раз: Богиня осталась довольна вполне, Парис ей задвинул сверх нормы вдвойне.. — Ну что же, — окончивши еблю, он рек, Приходит твоим обещаниям срок, Давай-ка мне бабу, тащи-ка вина! — Вино появилось. — А баба? — Она На береге дальнем у греков живет, Париса-красавца давно она ждет. Коль хочешь, тебе помогу я достать Красавицу эту. — Ети ее мать! До греков, поди-ка, какая езда! — Зато, милый мой, неземная пизда! — А дорого стоит? — Совсем ни хуя, Ведь даром тебе отдаю ее я: Корабль у Энея лишь только бери, А бабы уж лучше на свете нет! — Ври! — Да что толковать-то с тобою, дурак! — А ты не того, разъети твою так, Богиней зовется, дурища, ей-ей, Ругается тоже. Небось мандавшей Напхала мне в яйца, небесная блядь. Хотела дать бабу, ети ее мать, А баба за морем! На кой ее прах! Мне лучше павлина — синицу в руках! — Ворча и ругаясь насколько он мог, Парис свое стадо сбирает в кружок..

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Эолы надулись, и ветер жужжит, Парис кверху пупом в каюте лежит; Уж месяц, как Троя покинута им, А берег все так же вдали невидим. Да, шутки плохие бог моря ведет: Париса то к брегу, то в море несет. Царевич к богине: — Пизда, помоги! Ты видишь, свело у меня две ноги.. До Греции, право, не больше, чем шаг, Нептун же дурачится, мать его так! — Богиня к Нептуну послала послов Просить для Париса попутных ветров. И вот понеслися на черных крылах, Корабль подхватили, жужжат в парусах Могучие ветры — и вмиг донесли До брега Эллады они корабли. И вот средь прибрежных каменьев и скал Парис велел якорь забросить и стал С своим кораблем — и взирал на народ, Что на берег вышел встречать его бот. Я лодку старинную ботом назвал, Но, собственно, бот ли то был — я не знал: Да дело не в лодке, читатель, кажись; Итак, продолжаю: за весла взялись — И вышли на берег. Навстречу гостям Идет с своей женкой царь эллинов сам. Парис с удивленьем на женку взирал — То был совершенный его идеал: Глаза точно звезды на небе горят И так на Париса умильно глядят; А губки! — улыбка не сходит с лица. «Вот счастье дано для сего подлеца!» — Подумал Парис, разумея царя. — Тебе это счастье отдам скоро я, — Над ухом Париса раздалося вдруг. — Так вот она баба! Отлично, супруг, Кажись, ее малость и стар, да и худ, А я… — И Парис посмотрел на свой уд. Здесь «уд» вместо хуя пишу я для дам, — Наверно, читатель, ты понял и сам: Неловко, ведь может и дама прочесть, А хуй — нецензурное слово; коль счесть В поэме места, что похабством полны, Пожалуй, невинные девушек сны Цензурнее будут и меньше их счет; Так видишь, читатель, меня возъебет И так за похабство цензурный кагал… Однако от дамы я вбок убежал. Итак, продолжаю, читатель мой: вот Парис разговоры с гречанкой ведет, — Узнал, что Еленой зовется она И что в пизде хуем достанешь до дна. И вот, к удивлению эллинов, в ночь С Еленою вместе отчалил он прочь От берега Греции, и корабли Эолы попутные вмиг унесли.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Царевич в каюте с Еленой сидит, Ее он ласкает,, ей в очи глядит, За титьки хватает горячей рукой И шепчет: — О милая! только с тобой Я понял всю прелесть, всю негу ночей! С Елены не сводит ебливых очей; Раздвинув ей ляжки, на лавку кладет И раз до двенадцати сряду ебет: То раком поставит, то стоя ядрит, — Елена трясется, Елена пердит, Но рада! и в страсти безумной своей На хуй налезает до самых мудей! Три ночи с Парисом ебется она, Вдали показалася Трои стена. — Ну вот мы и дома, поддай еще раз! — Казалось, окончен быть должен рассказ — Добился царевич, чего захотел, Но, видно, жесток был троянцев удел, И много за счастье Елену уетъ Пришлося красавцу Парису терпеть, И вместо конца я хочу лишь писать Начало поэмы, ети ее мать!

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Меж тем, как троянцы пируют и пьют На свадьбе Париса, — у эллинов бьют Тревогу — и быстро сбирают полки И строют триремы на бреге реки. Царь эллинов в злобе ужасной своей К себе собирает соседних царей, Их кормит дичиной и водкой поит, Клянется богами, что он отомстит Пришельцу Парису, что женку упер, Войны что не кончит до тех самых пор, Пока всех из Трои не выгонит прочь, И просит царей ему в этом помочь. Цари отвечали, что жизнью своей Готовы пожертвовать другу, ей-ей. Читатель, пожалуй, не веришь мне ты И молвишь с сарказмом: — Поэта мечты! На дружбу такую и в тот даже век Едва ли способен быть мог человек! — Однако, читатель, сей миф для тебя Узнал из вернейших источников я. Итак, собралися на Трою идти Героев до сотни, — ах, мать их ети! Хуи раскачали — в тот девственный век Еще об оружьи не знал человек, И грек вместо пики сражался хуем, Читатель, поклясться могу тебе в том!

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

Читатель! чтоб знал ты героев моих, Спешу я представить теперь тебе их: Два брата Аяксы с великой душой, Готовые спорить со всякой пиздой; Их первых призвал оскорбленный супруг, А с ними явился и верный их друг, Царь твердый и сильный, хитрец Одиссей, Который в безумно отваге своей Впоследствии тридцать нахалов уеб, И всех ж жилищем стал каменный гроб! Вожди всех живущих в Аргосе мужей Явилися тоже, и жопой своей Один черезмерною всех удивил. Потом прискакал злоебучий Ахилл, Который хоть молод был очень и мал, Но ебли искусство до тонкости знал И был из героев великий герой, Прославленный мужеством и красотой. Собралось героев, ебена их мать, Так много, что лучше их всех не считать, И к подвигам прямо, их мать всех ети, Героев моих я спешу перейти!

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

Уж месяц прошел — все плывут корабли; Всех девок, что взяли с собой, заебли. Герои все молча, глядя на свой уд, Троянцев узреть с нетерпением ждут. И вот показалася Троя вдали… И, точно как в нбе кричат журавли, Вскричали троянцы, увидя врагов, И строится быстро шеренга хуев. Троянцев вожди на прибрежный песок, Качая хуями, собрались в кружок. От них отделясь, богоравный Парис Вскричал во весь голос: — Во ад провались Ты, рать окаянная, мать твою еб! — И хуй свой огромный руками он сгреб, И им, как дубиной, эллинам грозя, Кричал: — Кто не трус? Выходи на меня! — Узрев похитителя женки своей, Царь греков, своих растолкавши друзей, С безумной отвагой, со вставшим хуем По берегу мчится к троянцу бегом. Увидя всю злобу эллинов царя, Парис помышляет: «Какого хуя Я стану тут драться? Гляди, какой зверь!» Как хочешь, читатель, мне верь иль не верь, Но только герой мой решился удрать И уж повернулся, как: — Мать твою блядь! — Раздалось над ухом его — и глядит: Брат Гектор пред ним разозленный стоит. — Ты Трою позоришь! Какой ты герой? Не с хуем родиться тебе, а с пиздой! Ты вызвал эллинов, не трусь, а дерись Иль в Тартар от страха с стыдом провались! — Поднялася злоба троянца в груди, И молвил он брату: — Я трус? Так гляди! — И, хуй на плечо положивши, идет К царю Менелаю навстречу. И вот Сошлися герои, и злобой горят Глаза их обоих, и вот норовят Друг друга по роже мазнуть малафьей, И шепчет Парису царь эллинов: — Стой! Ты жен красотою умеешь пленять — Посмотрим, как драться умеешь ты, блядь. Но только промолвил слова он сии, Как в физию — целый фонтан малафьи Ему разозленный Парис закатил… Оселся царь греков и долго водил По воздуху носом, не в силах вздохнуть, Не зная, куда ему надо пихнуть, Что сделать: глаза залепило совсем. Парис же, трусишка, исчез между тем, Подумав, что только глаза лишь протрет Царь греков, как тотчас его заебет.

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

Взыграли тут трубы на новую рать, Собрались троянцы, меж тем как посрать Решил Агамемнон — уселся, сидит. От стана троянцев со свистом летит Стрела — и вонзилася в жопу ему, И взвыл Агамемнон, браня кутерьму, Которую брат его вздумал поднять За женку свою, окаянную блядь. И, в злобе решившись врагам отомстить, О камень он хуй начинает точить… Троянцы меж тем целой кучей камней Царя Менелая и верных друзей Его повстречали, и берег морской Телами покрылся, и панцирь стальной Царя Менелая камнями избит, И снова каменьев град твердый летит. И струсили греки, решились бежать, Как вдруг раздается: — Ети вашу мать! — И царь Агамемнон, могучим хуем Махая, до Трои прошел напролом. Затем повернулся и снова врагов Громит он без счета. Сто двадцать хуев На месте осталось, как кончился бой; Так мстил Агамемнон за рану стрелой!

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ

Две рати сошлися; и Гектор-герой Выходит на поле с огромной елдой, И молвит он грозно: — Друзья и враги, Я слово реку вам… Молчать, елдаки! Чего раскричались, ети вашу мать? Три слова и то не дадут мне сказать. Герои эллинов — собачьи хуи, Кто хочет сразиться со мной? Выходи! — Вскочил Менелай, разозленный врагом, Как вдруг., сам по лысине страшным хуем Царя Агамемнона был поражен, Да так, что чуть духа не выпустил вон: — Какого ты хуя, ети твою мать, С пройдохой троянцем выходишь на рать? Смотри, это Гектор, героям герой — Куда ж тебе драться с ним, друг милый мой? Его даже трусит сам царь Ахиллес, А ты с каким хуем на хуи этот лез? Не лучше ли бросить нам жребий, друзья? — — Пусть жребий, о боги, падет на меня! — Сказал Менелай, хорохорясь.—Уйму, — Так царь Агамемнон вещает ему. И бросили жребий — и вышел Аякс, И молвил он грозно: — К услугам вам я-с! — Поклон отдает он друзьям своим всем, А Гектору хуем грозит между тем. Троянцы, увидя, кто вышел на бой, От страха за Гектора подняли вой: Аякс обладал преогромным хуем, А ростом был выше, чем каменный дом!

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ

Сошлися герои… Дрожала земля… Ударил наш Гектор — Аякс ни хуя! Аякс размахнулся — и Гектору в грудь Сквозь щит хуи Аякса прокладывал путь. И щит разлетелся, и броня в куски, И кровью покрылись бойцов елдаки. На битву же эту граждане смотря, Кричали героям: — Какого хуя Вам биться, герои, ети вашу мать? Что оба отважны, нельзя не сказать, Но хуи к чему же ломать так совсем?! — Согласны, — сказали герои. Затем В знак мира пожали и руки они И мирно в палатки убрались свои.

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

Я здесь пропущу очень длинный рассказ Об ебле, о драках… и прямо как раз К концу перейду я поэмы моей, Бояся наскучить вам музой своей. Погибло премного героев в боях, Большой недостаток явился в хуях. Оплакан Патрокл, а жестокий Ахилл И Гектора скоро елдою убил. Сбесился Аякс и в припадке издох, Своих же избивши до сотни, как блох! А царь Агамемнон так много убил, Что выбился сам совершенно из сил. Тут греки, подумав, собрали совет И так порешили, что много уж лет Они здесь стоят как, а Трои все взять Не могут канальи, ебена их мать! И сила, выходит, их вся ни при чем. — Так пусть нам поможет великим умом Наш царь остроумный, герой Одиссей. — И тотчас тот тогой покрылся своей. Подумав немного, он громко вскричал: — Вот эврика, други! Я Трою поймал: Героев, товарищи, там ни хуя, И стража из девок, — так выдумал я Из дерева сделать огромный елдак И двум из героев залезть в него… — Так, А дальше что будет? — Не ебшись уж год, Наверно, хуй в город к себе заберет Та стража из девок. Тотчас из хуя С героем-товарищем выскочу я, Ворота сломаю, а вы между тем К воротам спешите с собранием всем!

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Случилося все, как сказал Одиссей. И греки вломилися. В злобе своей Троянок скоблили всю ночь напролет. По улицам кровь с малафьею течет, И в ней по колена герои бродя, Искали все пищи и жертв для хуя. На хуй нацепивши до сотни блядей, Валялся Ахилл пред палаткой своей, Другой же царь тоже штук двести уеб, - И весь провонял малафьею, как клоп А царь Агамемнон, взяв девушек в лес, В их пизды с руками и яйцами влез. Так греки справляли победу свою. На родину каждый принес на хую Медалей, нашивок, — наград не сочтешь, Ахилл же почтен был звездой «Мандавошь»! Я кончил, читатель! Герои мои Домой воротились — и спать залегли!

ДУШЕНЬКА

Древнее повествование

в вольных стихах

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Не Ахиллесов гнев и не осаду Трои, — Еблися боги, и еблись герои, — Но Душеньку пою, Тебя, о! Душенька, Амуру на хуй призываю: Готовь пизду свою, Не сам я еть хочу, но сводничать желаю. Не лиры громкий звук — услышишь ты свирель. Стремлюся я воспеть твою растленну щель. Не робок молодец, ебака наш не трусит, Хоть вдруг дай три пизды, по яйцы всем влупит; Венерин сын давно уж дрочит свой хуишко, Увидишь, как забьет елду свою мальчишка. Так взачесть не еблась и мать его Венера, Хотя ее ебли все боги и зефиры, Вулкан ее ебал, ебли ее сатиры, Но ебле против сей все дрянь и все химера; Ведь он в числе богов, по-божески сбег, Пускайся, не робей, бог фрянок не привьет: Хуй держит в чистоте, муде перемывает, Поганых не ебет, все целок проебает. Издревля Апулей, потом де Лафонтен, На память их имен, Ярились и трясли на Душеньку мудами, Воспели Душеньку и в прозе и стихами. Помедли, Аполлон, Парнасских муз блудить, Дай помощь мне пропеть, Как Псишу будет еть: Успеешь им еще десяток раз забить. Во Древней Греции—прошло тому давно, — Как царских ясен ебли с боярскими равно. Ебали их цари, ебали и жрецы, Ебали баре их, ебали кузнецы. Царицы не гнушались, И мелкие дворяне, Купцы, жрецы, мещане С царицами тогда до страсти наебались. И в царское то время От ебли таковой размножилося племя. Меж многими царями Один отличен был И плешью и мудами; В три пяди хуй носил, В оглоблю толщиной, Был тверд, как роговой; И к масти сей в прибавок Под сотню бородавок Круг плеши украшал. Был обществу полезен И всем богам любезен. Чужих жен не ебал. За скромность такову Юпитер в награжденье, Царице и ему под старость в утешенье Трех дщерей ниспослал. Прекрасных он имел всех трех сих дочерей, Счастливей ими был всех греческих царей. Меньшая двух была пригожей и белея, Примерна красотой, как белая лилея, Прекрасные соски на титечках сияли, Коричневы власы пизды лоб покрывали, И промеж мягких губ пизденки секелек Кивал, блистал, сиял, как розовый цветок. Красы ее такой не знаю дать примеру. Едина мысль моя, Что с задницей ея Забыт Венерин храм, забыта и Венера. Наполнен был людьми отца царевны двор, Веселия, игры, утехи стал собор. Подобен царский двор там божеским стал храмам, Чистейша жертва ей курилась фимиамом. Забыты храмы все Цитерина страны, Забыты и жрецы и все оставлены. Народ не стал их чтить, не в моде они стали. Им негде взять пизды, друг друга уж ебали. Все храмы сиротели, Зефиры отлетели, К Венерину споведу, Все. к Душеньке в пизду. Непостоянные амуры, Царевне строя куры, Цитеру оставляли, Вкруг Душеньки летали, Царевну забавляли И, ползая у ног, Смотрели в секелек. Богиня красоты, узнав сему причину, Что храм ея презрен, Цитер весь унизен, И, гневом воскалясь на Душеньку безвинну, Хотела отомстить, Амура упросить Психею погубить. С досады в кровь пизду Венера расчесала, Вулкановой биткой до жопы разодрала, Амура в храм к себе зефиров звать послала. При входе в храм его вот что ему вещала: — Амур! Амур! Вступись за честь мою и славу, Ты знаешь Душеньку иль мог о ней слыхать, Простая смертная, ругается богами, При ней уже ничто твоя бессмертна мать. Все боги вострясли от ужаса хуями. На славу со всех стран все к Душеньке бегут. И боги в небесах богинь уж не ебут. Всяк дрочит свой елдак, на Душеньку ярится, Юпитер сам ее давно уж еть грозится, И слышно, что берет ее к себе в супруги. Гречанку мерзкую, едва ли царску дочь, Забыв Юнонины и верность и услуги, Для Псиши дрочит хуй, он дрочит день и ночь. Какой ты будешь бог и где твой будет трон, Когда от них другой родится Купидон, Который у тебя отымет лук и стрелы? Ты знаешь: дети все Юпитеровы смелы. Блудить он будет всех, ему кто попадется, Почтенна мать твоя с его муд не свернется, И еблею такой привьет мне пиздорык; На Душеньку сей гнев твой должен быть велик. И, чтоб остановить ужасную напасть, Ты должен показать над Псишей свою власть. Соделай Душеньку несчастною вовек, Чтобы уеб ее прескверный человек. Поганый был бы хуй, и шанкер, и бабон Сидел бы на хую, И Душеньку сию Уеб он в афедрон; Чтоб спереди пизду до пупа разорвал, Под титьку, в рот и в нос ей хуем бы совал, И мерзостью такой он фрянки б ей привил, Во фрянках бы у ней чтоб нос бы прочь отгнил; Чтоб краса ее увяла И чтобы я спокойна стала. —- Амур хоть не хотел, но должен обещать За дерзость Душеньку порядком постращать. Он гнева матери оспаривать не смел И, давши слово ей, вспорхнул — и улетел. Не в долгом времени пришла богине весть, Которую зефир спешил скорей при несть, Что Душенька уже оставлена от всех И что ебаки все, как будто бы в посмех, От всякой встречи с ней повсюду удалялись И больше они ей с хуями не казались. Что Душенька уже сама по ебле разъярилась, Оставя гордость всю, Венере покорилась; Что двор отца ее крапивою порос, Что с горести Царя прошиб давно понос. Таких чудес престранный род Смутил во Греции народ. Все подданны, любя царевну, прослезились, А царская родня не менее крушилась. И сами ей везде искали женихов, Но всюду женихи страшились Гневить Венеру и богов; Что Псиша — царска дочь — ни с кем не еблася, И с грусти таковой в народе завелася Невстаниха, какой еще и не бывало, От сих времен ебак несчастия начало; Всех прежде у Царя хуй сделался как лыко, Потом во всей стране, от мала до велика, Хуи все лыком стали И целок не ебали. Но должно обратить на Душеньку свой взор. Сошлася вся родня к Царю на царский двор. Чем кончить зло, не знали, Все думали, гадали, Как Душеньке помочь, Чего был всяк не прочь. Изделавши совет, все вместе согласились, Спросить о Душеньке Оракула решились. Оракулом был дан Царю ответ таков, Читатель! сам смотри, толков иль бестолков: «Супруг для Душеньки, назначенный судьбами, Есть чудо с крыльями, который всех язвит. Кого копнет в пизду, та в радости забздит. С предлинною биткой, с широкими мудами. Когда в веселый час захочет пошутить, Сам Царь не отойдет, велит его блудить, И на хуй к кобелю посадит дочь жрецову, Противиться никто его не смеет слову, Все блядские дела берет под свой покров. Никто не избежит ужасных сих оков, Он молод или стар — закрыто то судьбами, Почтен между людьми, почтен между богами. Судьба и боги все определили так: Сыскать к супругу путь дают особый знак. Царевну пусть ведут на ту из гор вершину, Хуи где все растут, пиздами испещренна. Не знает мир о ней, не знает вся вселенна. И там ее одну оставят на судьбину, На радость и на скорбь, на жизнь и на ончину». Ответ сей сродникам отнюдь не полюбился. Оракула бранили, И все судили, Какой бы был злой дух, на Псишу что ярился? Мудами все качали, Все думали-гадали, И наконец Царь, Душенькин отец, Не знав, куда вести, в путь Псише отказал. Таков ответ Царя царевне невзлюбился. Давно уже ее пизденочка чесалась, Не знавши, хуй где взять, мизинцем забавлялась, От ярости такой и секель шевелился. Притом сама она была великодушна, Сама Оракулу хотела быть послушна, Кто б ни был, где б ни будь. Желая поскорей пизденку протянуть, — Живите в счастии, — сказала она им, — Я вас должна спасти несчастием моим; Пускай свершается богов бессмертных воля, Судьба моя меня к тому, знать, так ведет; Пущай чудовище меня и уебет; Умру я на хую, моя такая доля. — Меж тем как Душенька вещала так отцу, Совет пустился плакать снова, И слезы тут у всех катились по лицу. Но в горестнейшем плаче Никто с Царицею сравниться не возмог. Она пускала стон и жалобу всех паче, То, память потеряв, валилась часто с ног, Венере шиш казала, Оракула ругала И с горести пизду до жопы раздирала. То, секель ущемя Оракулу свой в зубы, Пиздою мазала ему и нос и губы; В ругательство ж еще обоссала. В смятеньи таковом немало пробыла. Вещала так ему: — Доколь она жива, Не ставит ни во что Оракула слова, И что ни для такого чуда Не пустит дочь оттуда. — Но хоть она во всю кричала мочь, Однако, вопреки Амур, судьбы и боги, Оракул и жрецы, родня, отец и дочь, Велела сухари готовить для дороги. Царевна с радости не знала что начать И снова начала перстом в пизде копать, Так думая в себе: «Хоть чудо будет еть, Но он ведь не медведь; Хоть звери там живут, Подобных звери там, зверей же и ебут». И с мыслею такой оставя дом и град, В дорогу сказан был уж девушки наряд. Куда, — от всех то было тайно. Царевна наконец умом Решила неизвестность в том. Как все дела свои судом Она решила обычайно. Сказала всей родне своей, Чтоб только в путь ее прилично снарядили И в колесницу посадили Без кучера и без возжей. — Пускай по воле лошадей, Судьба, — сказала, — будет править, Найдет счастия иль бед, Где должно вам меня оставить. — По таковым ее словам Недолги были споры там. Готова колесница. Садится царска дочь и с нею мать Царица. Тронулись лошади, не ждав себе уряда. Везут без поводов, Везут с двора, везут из града, И наконец везут из дальних городов; В сей путь, порожний или дальний, Устроен был Царем порядок погребальный. Двенадцать воинов вокруг свечи несли, Двенадцать девок им в кулак бычка трясли, Двенадцать человек плачевно воспевали, Баб столько же у них площиц из муд таскали; Царевнину несли хрустальную кровать, На коей Душеньку там будут проебать; Двенадцать человек несли ее коклюшки, Которыми в ночи царевна для игрушки Изволила копать частехонько в пиздушке. Потом в наряде шел жрецов усатых полк, Стихи Оракула несли перед собою. Тут старший жрец стихам давал народу толк, И с важным он лицом потряхивал елдою. Впоследок ехала печальна колесница, В которой с дочерью сидела мать-Царица; У ног ее стоял урыльник иль кувшин, То был плачевный урн, какой старинны греки Давали в дар, когда прощались с кем навеки. Потом, спустя штаны, у самой колесницы Шел Душенькин отец возле своей Царицы; Царица хуй его в пригоршинах держала, А Душенька на них от ярости дрожала. Толпами шел за сим от всех сторон народ. Желая кончить им счастливо сей поход. Иные хлипали, другие громко выли, Не ведая, куда везут и дочь и мать; Иные в горести по виду тако мнили, Что Душеньку везут Плутону проебать. Иные устилали Пред Псишей путь цветами; Другие протирали Жрецам глаза мудами. И много таковых презреньем их ругали, За то, что Душеньке они всё к худу предвещали. И, возвратяся в дом, За диво возвещали. Другие божеством Царевну называли. Вотще жрецы кричали, Что та царевне честь Прогневает Венеру; А следуя манеру, Толчком иль как ни есть, Народ хотели прочь отвесть. Но паче тем народ, волнуясь, разъярился, До смерти всех жрецов заеть он вмиг грозился. Иные, воспалясь, из шайки их таскали И хуя по три вдруг им в жопу забивали. Забыли, что гневят и святость и Венеру, Ебут они жрецов по новому манеру: Ебут их в рот и в нос, ебут их в сраку, в уши, Мотают на хуй жрецов святые туши. Большому ж из жрецов бычачий хуй забили. Их Царь со всем двором насилу усмирили, Избавя тем жрецов от страха и напасти. Но всё народ бежал, противясь царской власти. Забыв Венеры вред И всю возможность бед, Толпами шли насильно За Душенькою вслед, Усердно и умильно, Не слушаясь Царя, за Душенькой бежали. Куда же путь их был, того совсем не знали. Не долго ехавши путем и вдоль и вкруг, К горе высокой вдруг поближе подступили. Там сами лошади остановились вдруг И далее не шли, как много их ни били. В подошве той горы престрашный хуй торчал, Се явно признак был. Оракул что вещал, Что точно та гора, все вместе подтвердили, На коей высоту царевну возводили. Вручают все ее хранительным богам. Ведут на высоту по камням и пескам. Ни лесу, ни травы они здесь не видали, Лишь только по холмам одни хуй торчали. В других местах — Пизды в щелях Топорщились, сидели И секелем вертели. И многие от страха тут, Имея многий труд, Зажмурившись, бежали И шапки растеряли. Другие молодцы — Большие наглецы — Под камешком пизду в пещере находили, Дорогой идучи их всячески блудили. Сама Царица-мать Изволила набрать Хуйков с десяток на дорожку, Себя чтоб забавлять от скуки понемножку… Но можно ль описать Царя с его двором, Когда на верх горы с царевною явились? Когда с печали все пред нею ублудились, Желая также ей уеться, — и потом С царевною простились, А после вскорь и Царь, согнутый скорбью в рюк, Похож на страждуща во фрянках елдака, Когда он слезы льет от зла хуерыка, — Насильно вырван был у дочери из рук. Тогда и дневное светило, Смотря на горесть их разлук, Казалось, будто сократило Обыкновенный в мире круг, И спрятаться спешило К Нептуну под муде. Лучи свои сокрыло В Фетидиной пизде. Тогда и день и ночь, Одну увидя царску дочь, Ко Мраку на хуй села И эху одному при Псише быть велела. Покрыла Душеньку там черным покрывалом И томнейшим лучом едва светящих звезд. Открыла в мрачности весь ужас оных мест. Тогда и Царь скорей предпринял свой отъезд, Не ведая конца за то ль сменить началом.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

В упадке днесь Парнас, Во фрянках Аполлон, Измучен и Пегас, Пропал весь Геликон. На музах пиздорык, Везде нестройный крик. Сему велику диву Я возвещу причину справедливу. Да знает о том свет, К Парнасу, как собак, Набралося писак. Там места уже нет Писателю кичливу И к славе горделиву. Другой хоть не учен, Не знает аз и буки, Парнасом восхищен, Перо хватает в руки. Иной с бордели рдяный, Другой с трактира пьяный, С распластанной елдой. С отгнившими мудами, Кастальскою водой Полощется ключами. И музы в той воде Поганой полоскались, Французскою в пизде Болезнию терзались. И поганью такой Парнас весь заразили. Во фрянках ездоки Пегасу то ж снабдили. Чумак здесь стая писатель, Фабричный сделался поэт, Подьячий стал мечтатель, Дьячок уж рифмами блюет И мнит, что он — писатель. И славный столь союз В харчевню загнал муз. Не видно Геликона, Не слышен Аполлон, Там каркает ворона И гул идет, и стон. Одни кропят стихи, Другие подсмехали, И первых вопреки, Сатиры написали, — Писцов критиковали. Я критики такой, Чтобы иметь покой, Желаю избежать. Прошу читателей Над Псишей не смеяться, А кто пошутит ей, То в рот тем наебаться. И просто, без затей, Не сказку я пишу, Не вздорну небылицу, Но милую Душу В стихах изображаю И правду Божьих дел Вселенной воспеваю. Амурой хуй дрочу На царску дочь-девицу. Нескладен хотя слог, А все не для тебя. Хоть хую я ебу, Но тешу тем себя. Я Псиши на горе Теперь возьму черты. Представлю страх, Какой являла вся природа, Смотря на Душеньку, В пространстве темноты Оставшу без отца, Без матери, без рода. Меж камней, меж песков, Меж пизд и меж хуев, Меж страха, меж надежды, Подъемля к небу вежды, Уста свои она Лишь только что открыла Печально жалобу На небо произнесть, — Слетелась со всех стран Хуев несметна сила. Помчались к небу с ней. Куда? Никто про то не знает. И царское дитя Чуть-чуть не обмерла, По воздуху летя. Зефиры в виде муд, Носясь на высоту, Взвевали ей подол У платья на лету. Глядели ей в пизду, Чудились сему диву Но, видя наконец Царевну едва живу, Приятным голоском Зефир ей страх пресек. Сказал с учтивостью, Приличною зефиру, Что он ее несет К блаженнейшему миру, К супругу, коего Оракул ей прорек. Что всё супруг давно Хуй дрочит для супруги И что зефиров полк Назначен ей в услуги. Амуры в елдаки Пред ней оборотились. По воле же его На той горе явились, Чтоб с яростью на них Дочь царская взирала, Скорее хуй забить Себе бы пожелала. Точь-в-точь Приапов храм Для ней соделан там. Мудами сотворен Он только на часок, Чтоб там, пизды где трон, Дул тихий ветерок. Амуры, вкруг летя, Те речи подтвердили И Душеньку тогда От страха свободили. Чрез несколько минут Зефир ее вознес К селенью некому Меж облак и небес. Оставя средь двора, Мудами повертели, К пизденке приложась, От Псиши отлетели. Тут взорам Душеньки Открылась тьма чудес, Великолепные представились чертоги. Там своды яхонты, Тьма серебряных столов, Из злата сделаны. Небесные то боги. Венера вверх пиздой На мраморе лежала И левою рукой У Марса хуй держала. А правой за муде Вулкана разъяряла. Копать в своей пизде Зевеса заставляла. На бочке изумрудной Тех позади статуй Со склянкой Бахус пьяный И с кистью виноградной Дрочил себе там хуй. Церера вверх пупком С пшеничным колоском Всем милость раздавала — Горстями хлеб метала. Диана, застыдясь, От них отворотилась. Богов сих скверность презирала, Пизду платочком прикрывала. Близ их в быке Юпитер-бог Европу раком ставит, Златым дождем в чертог — В пизду Юноне каплет. И много там божков различна положенья. Таков был первый вид. Читатель, примечай, Что Душенька тогда Из мрачнейшей пустыни Уж в образе летящей вверх богини Нечаянно взнеслась в устроенный ей рай. Лишь только что вперед Ступила Псиша раз, — Тут кучею бегут Навстречу к ней тотчас Из дома сорок нимф В наряде одинаком. С почтением перед ней Становятся все раком И с радости они Пизденки заголяли. Тем Душенькин приход Амурам изъявляли. Увидя сей признак, амуры все слетались И с нимфами тогда до сласти наебались. Друг с дружкою они играли чехардой, Бежа за Душенькой в готовый ей покой Зефиры в тесноте Толкались головами, Исподтишка в пизде Копали нимф перстами. Себе всяк на уме еб Псишу в зад тайком. И Псише делали какую должно честь. Хотели на себе царевну в дом принесть, Но Душенька сама пошла к двору пешком И к дому шла она среди различных слуг И смехов, и утех, летающих вокруг. Читатель так видал собачью свадьбу в поле, Как к суке кобели с почтеньем приступают, Со всех сторон сбежась десятка два и боле И нюхая под хвост, с задора они лают. Царевна посреди сих почестей отменных Не знала, дух то был иль просто человек, Что хочет ее еть в чертогах сих блаженных, Оракул ей кого в стихах своих прорек. Вступая в дом, она супруга зреть желала, Проеть себя скорей желанием пылала И с нетерпением служащих вопрошала. Но вся сия толпа, что вкруг ее летала, Царевне то сказать не смела и молчала. Отсюда провели царевну в те чертоги, Какие созидать лишь могут только боги И тамо Душеньку в прохладе от дороги В готовую для ней купальню провели. Амуры ей росы чистейшей принесли, С духами для нее другие несли мылы, Какими моются к Приапу кто идет, Чтоб к ебле подкрепить свои ослабши силы. Кто им помоется, тот лишний раз ебет. Царевна в оный час хотя и гостедом, Со спором и трудом, Как водится при том, Взирая на обновы, Дозволила сложить с красот своих обновы. Осталась нагишом. Долой и покрывало. Пизда, как маков цвет, у Псиши расцветала. Как розовый пучок, Надулся секелек. И перси, как Парнас, при свете дня сияли. Где Душенька спала, Там вновь трава росла. По камушкам каскадами бежали, Кастильских вод ручей не может с ним сравниться, И сам бог Аполлон -желал бы в нем помыться; Амуры за дверьми, не быв при ней в услуге. Заядрились, ебли друг друга на досуге. Зефиры хищные имели вход везде, Затем что ростом мелки, У окон и дверей нашли малейши щелки, Прокрались между нимф и спрятались в пизде К царевне между губ, и там ее блудили, Совали во весь мах, но целке не вредили. Царевна, вышедши из ванны наконец, С улыбкою свои кидала всюду взгляды. Готовы для нее и платья, и наряды, И некакой венец. И всё, потребно что, готово для услуг. Горстями сыпались каменья и жемчуг. Одели ее там как царскую особу, Одели Душеньку парчи богатой в робу. Легко могла судить царевна на досуге О будущем супруге. Что он не человек, а, видно, из богов. Меж тем к ее услуге В ближайшей зале был обед готов. Тут новы красоты по всем стенам блистали, — Рафаель, Мушерон там живо написали: Представлен был Приап. Там твердый хуй торчал, В горе без рук, без ног, украшенный цветами; Скорбящих полк ебак в нем милости искал, Те с хуем без яиц, те с вялыми мудами. Площиц ему своих на жертву приносили. Другие из пизды засушиной курили, То вместо порошку, что в божески чертоги Приемлют от людей в дар, в славу, себе боги Иные, получа Приапа изволенье. Пир стал у них горой, пошло хуям дроченье. Иные начинали, Другие уж еблись, Десятками сплетались И по три вдруг в пизду блядям хуев вбивали И малы ребятишки Еблися исподтишки. Там был Приапов храм Расписан по стенам. Готов для Псиши стол, и яствы, и напитки, Явили всех сластей довольства и избытки; Там нектар всех родов И все, что для богов В роскошнейшем жилище Могло служить к их пище. Читателя пустым не надо огорчать: Как Псиша кушала, как день тот провела, Как певчих хор гремел, как музыка была. Последнее теперь намерен показать. Пришла одна из нимф царевне доложить, Что время уж пришло царевне опочить. При слове «опочить» царевна покраснела, И, пламенно вздохнув, пизденка засвербела. Раздета Душенька. Ведут ее в чертог, И там ко всякому покою от дорог Кладут ее в постель на некоем престоле; И, поклонившись ей, уходят все оттоле. Обещанный супруг чрез несколько минут В потемках к Душеньке тогда явился тут. Он был уж нагишом, — не надо раздеваться. Подлег к ней под бочок, с ней начал целоваться. Бывает как при том, он Душеньке от скуки Вздроченный хуй тотчас втер в белы ее руки; Схватила. Душенька, схватила, задрожала, И за хуй и муде И их к своей пизде, Прямехонько прижала; Забыла труд дороги — Раскинуты у ей ноги. Супруга милого схватила за ушко И будто невзначай махнула на брюшко. Хоть Душенька тогда про еблю и не знала, Что хуй и что муде Потребными к пизде, Но Душеньку в тот час природа научила. Амур у Душеньки уже меж ног лежит И Душеньку взасос целует и дрожит Вздроченным елдаком у миленькой пизденки, Подвинул секелек, раздвинул и губенки, Направил прямо хуй, послюнил, поплевал И с розмаху в пизду по яйцы запхал. Трещит у ней пизда, трещит и раздается, И с плешью внутрь она до пупа подается. Распялил он пизду у юнейшей девицы, Подобно как Самсон раздрал вмиг пасть у львицы. От жару Душенька сей боли не слыхала. Ногами оплетя, супругу подъебала; Схватила Душенька супруга поперек, Затрясся у нее в пизденке секелек. Прижала милого, прижала к сердцу друга, Зашлося в один миг у ней и у супруга. Расслабли оба вдруг… и он с нее свалился И, к грусти Душеньки, невидимо сокрылся. Супружество могло быть, впрочем, ей приятно, Лишь только таинство то было непонятно. Супруг у Душеньки, сказать, и был и нет: Приехал ночью к ней, уехал до рассвета, Без имя, без билета, Без росту, без примет; И вместо должного он Душеньке ответа, Скрывая, кто он был, на Душенькин вопрос Просил, увещевал для никаких угроз, Чтоб Душенька свой жар не умаляла И видеть до поры супруга не желала; И Псиша не могла про то узнать в тот час: С чудовищем она иль с богом проеблась? Дочь царская тогда в смущеньи пребывала, Вздохнула, ахнула и вмиг започивала. Устала Душенька от ебли в первый раз. С Амуром Душенька всю ночь во сне блудилась От сладкого того сна не прежде пробудилась, Как полдень уж прошел и после полдня час. Тоскует Душенька о прежне бывшей ночке, Считает Душенька до вечера часочки. Не хочет царска дочь ничем повеселиться, Разлакомясь елдой, лишь хочет поблудиться. Свербит в ее пизде И бегает везде Уж с секелем Фетида. Зад Митра закрывает, Нет блеску его вида, Ночь Псишу провождает. Под рощицей в одну последнюю минуту, Нарочно для того устроенну пещеру, В чертоги не хотя дочь царская идти, В пещере ночь сию желала провести. Вошла она туда, хотела отдохнуть, Скорее чтоб заснуть И чтоб, хотя во сне, Провесть ту ночь в бляде. Но чудом тамо вдруг, Без всякой дальней речи, Невидимо супруг Схватил ее под плечи И в самой темноте, На некой высоте Из дернов зеленистых, При токах вод ручьистых Вверх брюхом повалил, Юбчонку залупил. Сверх чаянья ее пришел счастливый час, Зрит въяве, не во сне, в другой супруга раз; Хоть темно и нельзя ей видеть его в очи, Но ощупью зато со всей поймала мочи Руками за муде. Их к сердцу прижимала, А хуй к своим устам — плешь с ярости лизала. Целует хуй взасос; Амур в пизде копает И больше Душеньку в задор привесть желает Тут Душенька в жару с диванчика скочила, В охапку милого из силы всей схватила, Махнула на диван, как щепку, вверх пупком И прыгнула сама на милого верхом. Немного в том труда, Сама ее пизда К Амуру на елдак попала невзначай. Вскричала Душенька: — Качай, мой друг! Качай! Кричит: — Достал до дна! — И прыгает она То вбок, то вверх, то вниз, то яицы хватает, То щупает муде, то за щеку кусает. Вертится на хую, Пизденочку свою Руками раздирает, Муде туда пихает И в ярости такой, — Читатель, ты внемли! — Не видит пред собой Ни неба, ни земли! Амур и сам ее плотненько прижимает, Раз за разом в пизду елдак он ей пихает; Он изредка сперва, а дале — чаше, чаще, Тем чаще он совал, обоим было слаще. Битка его в пизду рванула, изблевала, А Псиша на хую слабела, трепетала, И с хуя долой спала. Опомнившись, опять с супругом царска дочь. Еблися до зари, еблися во всю ночь, Любовью Душенька к супругу вновь пылала, Не только ночь, и день пробыть бы с ним желала. Хоть нехотя, она с слезами с ним прощалась. Так Псиша всяку ночь в пещере той ебалась. Три года тако жизнь царевна провождала И всяку себе ночь елдою забавляла, Счастлива бы была, когда б прекрасный край Желаниям ее возмог соделать рай. Но любопытный ум при вечной женщин воле Нередко слабостью бывает в женском поле. Царевна, распознав Супруга своего приятный ум и нрав, О нем желала ведать боле. Когда еблася с ним по дням и по ночам, Просила с жалобой, чтоб он ее очам При свете показал себя, чтоб нагишом Узнать ей, каков он станом и лицом. Как то муде, как хуй его хорош, Что видела в горе, на те ли он похож. Вотще супруг всегда царевну уверял, Что он себя скрывал Для следствий самых важных, Что он никак не мог нарушить слов присяжных, Что Стиксом клялся в том бессмертным он богам; Царевна Стиксом сим немало насмехалась И видеть чтоб его при свете дня старалась. Еблися когда с ним в потемках и по дням, То силилась она без меры Тащить вон за хуй из пещеры. Но он сильнее был, из рук ее тогда Как ветер уходил неведомо куда. Как будто в том беды супруг предузнавал, Нередко он ее в слезах увещевал, Чтоб света бегала в свиданиях любовных, А паче стереглась коварства своих кровных, Которые хотят ей гибель нанести, Когда от бед не может он спасти Вздохнувши он тогда страхов толь суровых, Едва от Псиши отлетел, Зефир, который вдаль послан был для дел, Принес отвсюду ей пуки известий новых Что две ее сестры Пришли ее искать у страшной той горы, Откуда сим зефиром Сама вознесена в прекрасный рай над миром. Что в страхе там сидят они между хуев Обыкши Душенька любить родную кровь, Супружески тогда забывши все советы, Зефиру тот же час, скорее, как ни есть, Сих сестр перед себя велела в рай принесть Не видя никакой коварства их приметы Исполнен вмиг приказ: царевны к ней пристали И обе Душеньку со счастьем поздравляли С усмешкой на лицах; Но ревность уж тогда простерла в их сердцах К тому же Душенька сказала с хвастовством Ебется что она с прекрасным божеством Когда, и как, и где—подробно рассказала, И если бы могла, то им бы показала Когда бы как-нибудь супруга своего, Но, к горести ее, сама не зрит его. Что райска, впрочем, жизнь, покойна, весела Земные царства — дрянь. Что век бы здесь жила. Завистливы сестры тогда лицем усмешным Взглянули меж собой — и сей лукавый взгляд Мгновенно сообщил один другому яд, Который был прикрыт доброжеланьем внешним. Сказали Душеньке, что будто в стороне, Над страшной той горой там видели оне: Отсюда в воздухе летел с рогами змей. Что хуй его висел длиною пять локтей, И будто на хую написаны портреты, Когда он где ебал, и рост, и все приметы. И на мудах его Психеи имя зрели, Об чем ей возвестить желанием горели. — Вот кто тебя ебет, вот милой твой супруг, Колдун он, чародей и первый он злой дух,— Царевне наконец вмещили в разговор. Им общий всем позор. От ебли таковой какие будут роды? Что дети от нее должны быть все уроды. Во многом Душеньку уверить было трудно, Но правда, что она сама свой чудный брак И еблю тайную почесть не знала как. Ее замужство ей всегда казалось чудно, Зачем бы еть ее, скрываясь от людей, Когда б он не был змей Иль лютый чародей? Что муж ее — колдун и мог себя являть: Драконом, аспидом и всякий вид принять, Но в виде в сем он ей не мог себя казать, Чтоб видом страшным тем ее не испугать. Боялся, что она не будет еть давать. И с мыслию такой потоки слез пролила: — Мне хуй, — рекла, — постыл и ебля мне постыла! Несчастна Душенька! Ты мнила быть в раю! На то ли ты пизду готовила свою, Чтоб еб тебя всегда колдун, иль чародей, Иль, хуже что всего, дракон, иль страшный змей! Прельщалася его погаными мудами, Касалась к елдаку невинными устами, Желая поскорей пизду свою проткнуть! — Подай мне меч, пронжу свою несчастну грудь! Любезные сестры! Навек прощаюсь с вами! Скажите всем родным подробными словами, Скажите, что я здесь неволею жила, Но волей умерла. — Как будто бы сестры за злобу казней ждали Советами тогда царевне представляли, Что красных дней се безвременный конец От наглой хищности вселенну не избавит, Что лютых зол ее неведомый творец Самих их заебет до смерти иль удавит И что, вооружась на жизнь Свою, она Должна пред смертью сей, как честная жена, Зарезать колдуна. Но сей поступок был для Душеньки опасен, Любя его всегда, был мерзок и ужасен. Убийственный совет царевна получила. Представила сестрам, что в доме нет меча. Коварные сестры вновь сделали догадку, Велели произвесть тут блядскую ухватку: В удобный сонный час предлинну его потку, От тела оторвав, запрятать к нему в глотку, Чтоб мерзостью такой злодея удушить И больше той себя печалью не крушить. А к пагубну сему для Душеньки отряду, Хотели ей принесть фонарь или лампаду Приятна ли была ей ревность сих услуг? Желая только знать, каков ее супруг, Лампаду чтоб принесть просила поскорей; Супруга удушить хотя и не желала, Притворно им клялась и в клятве обещала, Что будет умерщвлен от рук ей сей злодей Уж темна ночь пришла, И Душенька пошла, По прежнему манеру, В назначенну пещеру. Хоть Душеньку супруг давно уж поджидал, Увидевши ее, бессчетно целовал, Взвалил он на софу, пизденку заголил И неясным елдаком плотнехонько забил; И будто как узнал сестер проказу, С супругою что он в последний раз ебется, С десяток раз ебет он Душеньку без слазу, У славных как ебак давно уже ведется. Потом он слез с нее и тяжко воздохнул, Пощупал за пизду и тотчас сам заснул. Лампад уже готов, царевна про то знала, Супруга зреть скорей желанием пылала. Царевна осторожно, Толь тихо, как возможно, Встает и вон идет. Готовую лампад под кустиком берет. Потом с лампадкою в руках Идет назад. На всякий страх Идет, то медлит по пути, То ускоряет вдруг ступени И собственной боится тени, Бояся змея там найти, Меж тем в пещеру она входит. Но кто представился ей там? Кого в одре своем находит? То был… но кто? — Амур был сам! Покрыт из флера пеленой, Лежит, раскинувшись, нагой. Хуй белый по колено Прельщал у Псиши взор. Он толще был полена. Тут Псишу взял задор. Впоследок царска дочь В сею приятну ночь, Дал свободу взгляду, Приблизилась сама, приблизила лампаду Ярится Душенька в сию несчастну ночь, Ярится до того, что стало ей невмочь, И вдруг нечаянной бедой. При сем движении задорном и не смелом, Держа она огонь над самым его членом, Трепещущей рукой Лампаду на муде нечаянно склонила И масла разлила часть Душенька оттоль. Обжогою мудей супруга разбудила. Амур, почувствуя жестоку сию боль, Вздрогнул, вскричал, проснулся И, боль свою забыв, от света ужаснулся, Увидев Душеньку, не знал сему вины Или признака вин несчастнейшей жены. Тут Душенька пред ним в безмолвии была, Супруга что она советов не хранила, Себя тем погубила, И, падши вверх пиздой. Психея обмерла.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Бывала Душенька в чертогах и садах. Сидела на мудах. Еблася во всю прыть с любезным ей супругом. Пизденку елдаком, и толстым и упругим, Захочется когда, то тотчас забавляла То раком, то в стоячку, То боком, то в лежачку, И вечной ебли ей довольно там бывало. Жестокий сей Амур за шалость и за грех Оставил Душеньку без ебли, без утех. Как сделалась вина, то в самый тот же час Зефирам по ветру написан был приказ, Чтоб тотчас царску дочь обратно унесли Из горних мест к земли, Туда, откуда взяли, И там Оставя полумертву, На еблю лютым львам Иль аспидам на жертву. Амуры с Душенькой расстались, возрыдали, В последний раз у ней в пизде поковыряли, На прежний вмиг бугор Психею отомчали Тогда, Когда Румяная пизда прекраснейшей Авроры Таращит секелек на близлежащи горы; Багряную плешь Феб Авроре тамо кажет, Касается губами, пизду и секель мажет Вздроченным елдаком на синих небесах. Иль просто так сказать в коротеньких словах: На сих горах, как день явился после ночи, Очнулась Душенька, открыла ясны очи. Открыла… и едва опять не обмерла, Увидев, где и как она тогда была. Не видит пред собой дворца, пещер, садов, Не знает, где ей взять для ебли елдаков. На место всех в раю устроенных чудес Психея зрит вокруг пустыни, горы, лес, Пещеры аспидов, звериные берлоги, У коих некогда жрецы, и сами боги, И сам ее отец, сама Царица-мать Оставили ее елды себе искать. Где не было зверей — одни хуи торчали — Теперь здесь зрит зверей, Ебеных матерей. Которы под пиздой царевниной визжали, Не смели ее етъ, но только от задора Вертелись, прыгали вкруг Душеньки подола. Робела Душенька, робела и тряслась. И с трусости такой царевна уссалась. От страха царска дочь покрылась покрывалом, Трепещет и дрожит и прыгает сердечко. Увидя звери то, как будто с неким жаром, Где Псиша нассала, лизали то местечко. С почтеньем перед ней лизали ее прах, И, будто не хотя собой ей сделать страх, Друг с дружкою они пред Псишей наеблись, Скрещались как должно быть, от Псиши разошлись. В Психее больше страх уже не обитал. Увидела себя без райских покрывал, Лежащу в платьице простом и не нарядном, Оставя пышности, родные как рядили, Для ебли к сей горе ее препроводили. Амур, предавшися движенью нежной страсти, Едва не позабыл грозу всевышней власти: Затем, что хуй его, как твердый рог, торчал, В последний раз уеть Психею он желал. Едва не бросился с высоких облаков К возлюбленной в пизду без всяких дальних слов С желаньем навсегда отныне Оставить пышности небес И Псишу еть в глухой пустыне, Хотя б то был дремучий лес. Но, вспомня нежный бог в жару своих желаний Всю тщетность наконец сих лестных упований, Всю гибель Душеньки, строжайшим ей судом Грядущую потом,— Хуй спрятал он в штаны, вздохнул, остановился И к Душеньке с высот во славе опустился. Предстал ее очам Во угождение Венере и судьбам. С величеством встряхнул три раза он мудами, Воззрел на Душеньку суровыми очами, Как будто еть ее не хочет он вовек, И гневным голосом с презреньем тако рек: — Когда ты не могла божественной елдой Довольна еблей быть, презревши мой завет, Коварных сестр своих приняла злой совет, Не будешь ты отсель вовек блудима мной. Имей, — сказал он ей, — отныне госпожу: Отныне будешь ты Венериной рабою. Но злобных сестр твоих я боле накажу, Реку… и разъебут поганой их елдою. — Амур! Амур! Увы!—Царевна возгласила… Но он при сих словах, Не внемля, что она прощения просила, Сокрылся в облаках. Супружню Псиша всю суровость позабыла, Пизду с тоски драла И жизнь свою кляла. И всех надежд лишилась, тем более любила Супруга, коего безмерно огорчила. — Прости, Амур, прости! — Царевна вопияла. И кончить жизнь свою Психея предприяла. — Зарежуси, — вскричала. Но не было кинжала. Не знала Душенька, как жизнь свою прервать. Решилась кол большой в пизду себе впихать. Искала сук такой, нашла его, сломила И, ноги вверх взодрав, в пизду себе забила. Амур любил ее, беречь богам вручил. От смерти гнусной сей Психею сохранил: Вмиг сук преобращен невидимой судьбой Слабейшею елдой. Что смерть ее бежит, слезами залилась, Мгновенно вспомнила, с Амуром как еблась, И более о том дочь царская крушилась: Желая умереть — от смерти сохранилась. Потом, глядя на лес, на небо и на травку, Избрала смерть она, а именно: удавку И, плачась на судьбу, Явилась на дубу. Там, выбрав крепкий сук, в последний раз ступила, Свой аленький платок, как должно, прицепила, И в петлю Душенька головушку сложила. Дубовый сук к ее пригнулся голове И здраву Душеньку поставил на траве. Но только и вреда тут Псиша получила: Как лезла на дубок — В пизденке секелек Сухим она сучком немножко сколупила. Искала Душенька скончать чем свой живот Представился еще ей смерти новый род: Тут быстрая река Была недалека. Там с берегу крутова, Где дно скрывалось под водой, В слезах, не вымолви ни слова, Но, вдруг противною судьбой, Лишь прыгнула в реку, к дельфину на хуй села, По речке не плыла, как будто полетела, И, плывши той рекой, не сделалось вреда, Подмокла лишь пизда. Несчастна Душенька сколь много ни желала, С дельфина спрыгнувши, в реке чтоб утонуть, Но тот дельфин пресек ее ко смерти путь, И с берега она к другому приплывала. Остался наконец один лишь смерти род, Что, может быть, огнем скончает свой живот Ко смерти новый путь красавице открылся. Большую кучу дров нашла лежащу в яме, Горящую во пламе. Сказала Душенька прощальную всем речь, Лишь только бросилась в горящую ту печь, Как вдруг невидимая сила Под нею пламень погасила. Дочь царская себя огнем не умертвила, Лишь только что она лоб пиздий опалила И алый секелек немножко закоптила. Узрев себя живою на дровах, Вскричала громко: «Ах!» Близ Душеньки тогда был некакой старик. То эхо раздалось на старых тех мудах. Бежит старик на крик, Бежит к раскладенным дровам И пал к царевниным ногам. Богиней Душеньку сей старец величает, Поеть у Душеньки он выпросить желает. Но Душенька ему от ебли отказала: Лишившись елдака, другого не желала. И, горько прослезясь, ко старцу вопияла: — Несчастную меня никто не может еть; Не хуй потребен мне, едина только смерть Потребна в сих местах; мой век мне стал постыл — Но как тебя зовут? — Старик ее спросил. Дочь царская рекла: — Меня зовут Душой. С Амуром я еблась, еблась его елдой, Но некакой бедой Лишилась ебли сей, лишилась елдака. — Печалею своей тронула старика. Завыла Душенька точнехонько как дура, Завыл и с ней старик, завыла вся натура. Потом сказал ей тот же дед: — Должна себе еще ждать бед; Венерин гнев над ней не скроют сами боги. — И, строгую виня судьбу, Повел царевну он к столбу, Где ближние сошлись из разных мест дороги. Прибитый у столба написан лист нашла, И вот что в нем она, увидевши, прочла: «Понеже Душенька — ослушница Венеры, И Душеньку Амур Венере в стыд ебал, Понеже без пути поганила пещеры, И мать он не спросясь. Психею етъ начал; Мой сын — еще дитя; пизды не знал и в глаз. Ребеночка пиздой в соблазн ввела зараз. Она же. Душенька, имея стройный стан, Прелестные глаза, приятную усмешку, Богининой пизде тем сделала изъян. Богиню красоты не чтит и ставит в пешку Венера каждому и всем О гневе на нее своем По должной форме извещает И милость вечну обещает, Кто Душеньку на срок к Венере приведет, Тот Душеньку пускай, как хочет, так сбег, Лишь только не Амур, простой хоть человек, Назначен Душеньке супругом быть навек. А кто, найдя ее, к Венере не представит, Укроет кто или Психеи грех оправит, У тех, проеб их мать, отрежут нос с губами, И вместо членов тех поганый хуй с мудами Приставят на лицо; а сраку раздерут И кол длиной в аршин осиновый забьют». Венерин сей приказ царевна прочитала И еть уже давать другому не желала. И вот как Душенька за благо рассудила: Просить о помощи начальнейших богинь. Счастливее б она о том богов просила, Но со дня, как она Амура полюбила, По мысли никого богов сыскать не мнила: Тот глуп, как хуй, тот трус, тот блядкин сын, — И, может, она в то время находила Ебеных матерей, в них больше все разинь. Вначале Душенька пошла просить Юнону — В ней Душенька найти могла бы оборону. К несчастью Душеньки, оставив небеса, Юнона бегала и в горы, и в леса, Искала муженька, Зевеса-блядунка, Который, нарядясь, В быка преобратясь, Европу в сраку лижет И со хуя белком с задору в пизду брызжет. Юнона с ревности кусала себе губы, Юбчонку залупя, схватила хвост свой в зубы. Бежала к берегам, хотелося застать, Как станет он в пизду Европу ковырять. Юпитер вдруг узнал Юнонины пролазы, Другой он принял вид, другие взял проказы: Себя преобразил в пустые облаки, Спустился он в пизду ко Ио с высоты. Небесным елдаком запхал он по муде. Юнона бегала искать его везде. Юпитер, то узнав, златым дождем разлился, К Данае между ног под секелек явился, И хитростью такой от женки он сокрылся. Юнона с горестью без мужа в дом пришла, И просьбу Душеньки она не приняла. — Поди, — сказала ей богиня вышня трона, — Проси о деле Купидона; Как он тебя ебал, Так пусть бы он твое несчастье окончал. — Царевна по нарядной в путь Пошла с прошением к Церере. Тогда богиня жертв пшеничку собирала. По зернышку тот хлеб в пизду себе совала. На пиво солод там для праздника растила, А в сраке аржаной и ячный хлеб сушила. Богине время нет Психее помогать, — На просьбу Душеньки велела отказать. В сей скорби Душенька, привыкши вдаль ходить, Минерву чаяла на жалость преклонить. Богиня мудрости тогда на Геликоне Имела с музами ученейший совет О страшном некаком наклоне Бродящих близ Земли комет. Иные, как муде, по сфере там являлись, Подобно елдакам другие там казались, Иные секельком С предлиннейшим хвостом Хотели мир потресть, Беды в нем произвесть. Что Душенька тогда богине представляла, Без всякой жалости Минерва отвечала: — Не будет нужды в том иметь обширный свет, Что Душеньку Амур еть будет или нет. Без ебли их был мир, стоял из века в век, Что в обществе она — не важный человек. А паче как хвостом комета всех сшибает, На еблю их тогда взирать не подобает. — Куда идти? Еще ль к Минерве иль Церере? Поплакав, Душенька пошла к самой Венере. Проведала она, бродя по сторонам, Что близко от пути, в приятнейшей долине Стоял там подлеском Венерин блядский храм С надвратной надписью: «Над блядками богине» Нередко в сих местах утех и ебли мать, Оставя суеты, любила отдыхать, Любила блядовать, Труды слагая бремя, Любила еть давать Во всяко она время. Кто б Псишу не узнал, чтоб сделать тем обман, Старик, любя ее, дал бабий сарафан. Надела Душенька, ко храму в путь пустилась, Смешавшися с толпой народа, там явилась. Богинин храм стоял меж множества столбов. Сей храм со всех сторон являл два разных входа: Особо для богов, Особо для народа, Для блядок, блядунов. Под драгоценнейшим отверстым балдахином Стоял богини лик особым неким чином. Из яхонта нагой при свете дня сиял. В пизде богини сей алмазный хуй торчал, Агатовы муде, а плешь была златая. На всех жрецах при ней одежда золотая. В пизде блистало там и злато, и каменья, И славных мастеров письмо для украшенья. Расписаны внутри во храме были стены, — Венеры чудное рождение из пены. Натурой пена та пиздой обращена, Нептуном на хую сидит, извлечена. Златыми буквами написана она: «Не цепкою на свет, но блядью родилась, И только из пизды — то на хуй уж стремилась». Таков был храма вид прелестен для ебак. Набилося туда народа, как собак. Богине храма в пять различных алтарей Различны дани приносились От знатных и простых, народа и блядей. В число ебак они достойнейших просились. Иной, желая приобресть Любовью к некой музе честь, Пизду ее чтоб на хуй вздеть И данью убедить любовницу скупую, К Венериной пизде елдину золотую В знак почести привесил. Награду получить за жерту сию метил. Другой, себе избрав По праву иль без прав, Чтоб еть ему Палладу, И на хуй получив златой чехол в награду, Привесил ко столбку Алмазную битку. Иной, желая еть несклонную Алкмену, Мудами из сребра обвесил тот всю стену. Но дани приносимы Не по богатству иль чинам, Не просьбою оне усерднейшим чинам, Но помощью своих предлинных елдаков, С которыми они во храме заседали, Без всякой дани там богинь и нимф ебали. А с маленьким хуйком иль просто с куреей Не смели глаз казать во храм богини той. С чичиркой всяк не смел во храме быть Венеры, А у кого большой превыше всякой меры. Но Душенька тогда под длинным сарафаном Для всех была обманом. Под длинною фатой вошла с толпою в ряд И стала за столбом у самых первых врат. Но Душенька, едва лицо свое открыла, В минуту на себя всех очи обратила. В весь день, по слуху, ждал народ во храм Венеру, Из Пафоса в Цитеру. Возволновался храм, Умолкли гимны там. К Психее все бегут, бегут, несут приносы, И всякий, хуй дроча, там делает вопросы: «Зачем Венера здесь тайком?..» «Зачем сокрылась под платком?..» «Зачем сюда пришла тайком?..» «Зачем во храм вошла тишком?..» «Зачем Венера в сарафане?..» «Конечно, уеблась Венера с пастушком. По просьбе, знать, его в наряде таковом». И весь народ в обмане. Колена преклонили Ебаки — на блядей, а бляди — на ебак… И всяк, Венерой Псишу мня, о милости просили, Рекли ебаки так: — Богиня, наша мать! Вели Амуру ты блядей всех наказать, По-прежнему опять к нам на хуй посажать. — А бляди вопреки так Душеньке вещали: — Других они ебак по сердцу что сыскали, Но те их не ебут, мерзят, пренебрегают, Что с грусти пизды их без хуя иссыхают, Что плесни завелось под секелем немало, Что погани такой в пизде и не бывало. — И так, к ее ногам воздев умильно длани, Просили Душеньку принять народны дани. В сие волнение народа Возникла вдруг молва у входа, Что истинно в Цитер богиня прибыла. И вдруг при сей молве богиня в храм вошла. Увидя Душеньку, сокрыв свою досаду, Взошла она на трон. Оставив все дела, Тотчас приказ дала Представить Душеньку во внутренню преграду. — Богиня всех красот! Не сетуй на меня! — Рекла к ней Душенька, колени преклоня. — Амура я прельщать пиздой не умышляла, Пизды своей ему я в девках не казала. Не знала хуя я, женою быть не мнила. Судьба моя меня к нему на плешь послала, И тут уж от него я в ебле смак узнала; С тех пор Амура я, несчастна, полюбила. Сама искала я упасть перед тобой. Кому ты повелишь, пусть будет меня еть, Но только чтоб всегда тебя могла я зреть. — Я знаю умысл твой, — Венера ей сказала. И, тотчас конча речь, С царевной к Пафосу отъехать предприняла, Но, чтобы Душенька от ней не убежала, Зефирам дан приказ в пути ее беречь. Прибывши к Пафосу, Венера в перву ночь С божками многими еблася во всю мочь. Поутру в мщении послала царску дочь В жилище мертвецов и тамошней богине, Послала Душеньку с письмом ко Прозерпине, Велев искать самой во ад себе пути И некакой оттоль горшечик принести. Притом нарочно ей Венера наказала. Взрыдала Душенька, взрыдала, задрожала. Представился весь ад, весь страх воображала И мнила Душенька: судьбы ее ведут По воле злой Венеры. «Трезевные Церберы, Во младости меня до смерти заебут». Амур во все часы ее напасти зрел. Горя любовью к ней, зефирам повелел Психею перенесть во адский тот удел. Амуров тот приказ Исполнен был тотчас. Промчались с Душенькой во царствие Плутона, И Душенька потом, Как водится при том, Посольство отдала богине адска трона. Горшечик получа, пешком и как-нибудь Пошла обратно в путь. Венеры заповедь и страх презрела, Открыла крышечку, в горшечик посмотрела. Дым сделался столбом, дух адский исходил И в виде фурии царевну повалил. Портки с себя спустил И начал всю тереть мудами и елдою. Покрылась Душенька мгновенно чернотою. Потом сей злобный дух иль, просто сказать, бес Чрез зеркало дал зреть Психее себя в очи И сам захохотал из всей что было мочи. Неведомо куда от Душеньки исчез. Увидев Душенька черну себя без меры, Решилася уйти в дальнейшия пещеры. Венера с радости услышав от зефира, Что стала на посмех Психея всего мира, Что мщение и власть ее над ней сбылась, То с радости такой с Вулканом уеблась. Амур жестокость зол Психеи ощущал, И Псиша хоть черна, но еть ее желал. И сей прекрасный бог Подробну ведомость имел со всех дорог, От всех лесов и гор, где Душенька являлась, Стыдяся черноты, в средины гор скрывалась. Смягчил он мать свою, задорную Венеру, Позволила б ему явиться к ней в пещеру. Психея с горести не зрела света там, Когда Амур к ее представился очам. Лежала Душенька, лежала там ничком, Лежала сракой вверх; Амур подшел тишком И вздумалось ему над Псишей пошутить, Чтоб с розмаху в пизду битку свою забить; А Душенька тогда от горя почивала. Тихонько поднял он у Псиши покрывало, Которым черноту Психея закрывала. Он поднял сарафан и сраку заголил, С разлету молодец ей сзади хуй забил; Не знала Душенька, на чьем хую пизда. Проснулась, ахнула, закрылась от стыда. На голос сей Амур к Психее произнес, Прощенья в том просил, без спросу что он влез, И что он не мерзит Психеи чернотою, Позволила б ему опять етись с собою. Амура с радости Психея обхватила, В пещеру за собой супруга потащила. Забыла Душенька, гонима что судьбой. Забыла все беды и тешится елдой; Запхал он хуй ей в плоть, а Псиша подъебала, Зашлося вмиг у ней, пизда ее взблевала, И если б все сказать, Заебин фунтов с пять; Амур мудами обтирал Пизды ее губенки. Так всласть он не ебал Напред сего в раю сей миленькой пизденки. И еблею такой когда уж насладились, К Венере чтоб идти с Амуром торопились; Упасть к ее ногам, принесть чтоб извиненье, Чтоб грех пред ней открыть, открыть все дерзновенье. Зефиров помощью к богине в храм явились. Предстали к матери, у ног богини пали И сраку, и пизду Венерину лизали. Се знак их был Венере покоренья, Просили у нее в винах своих прощенья. И в ебле не было чтоб больше запрещенья. С приятностью воззрев, богиня красоты Не пожелала зреть той больше нищеты, Ебет кого Амур и та ее сноха, Терпением своим очистясь от греха, Наружну красоту обратно получила. Богиня некакой росой ее умыла, И стала Душенька полна, цветна, бела, Как преж сего была. На прежне место в рай с Амуром возвратились, И тамо и поднесь с приятностью блудились. А злым ее сестрам за сделанный тот вред, Что сделали они Психее столько бед, В пример всем злым сердцам Циклопу поручили, Разжженную чтоб сталь в пизду обеим вбили, Чтоб впредь бы погубить Психеи не искали И там зловредный свой живот бы окончали.

<emphasis>ОЗОРНЫЕ ТРАГЕДИИ</emphasis>

ПИЗДРОНА

Трагедия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Пиздрона, молодая вдова 23 лет.

Брюзгриб, старый волокита

Кривохуй, скаредный подьячий

Мудозвон, старик с килою

Аника, молодой детина

Действие происходит в доме Пиздроны.

ЯВЛЕНИЕ I

Пиздрона

Я вижу вашу цель, почтенны господа, Для коей вы ко мне приехали сюда, Из вас желает всяк со мной соединиться, Сказать яснее, еть, а попросту, жениться. Но прежде объявить намерена вам я, Какого жениха ищу себе в мужья. Богатство — блеск пустой, пригожество — лишь маска, Душевны красоты — в глазах моих ничто, Мне нужен в женихи имеющий лишь то, Чтоб был он из себя дородливой мужщина И хуй носил в штанах не меней пол-аршина.

Кривохуй

Ай-ай!

Аника

Мой, кажется, придется по пизде.

Брюзгриб

Не знаю, как мне быть?

Мудозвон

Надежда на муде.

Пиздрона

Однако ж то мешать моей не будет воле, Когда отыщется и несколько поболе. Достойный слез моих бесценнейший супруг Отделывал меня четыре раза вдруг, Имевши хуй притом такой же точно меры. Ах, как мы сладостно еблись на все манеры!.. О друг! чтоб тень твою ясней воображать, Любовные дела хочу я продолжать. Любезны женихи! пизда моя по муже В теченье трех недель не сделалася уже. Оставшись я одна, чтоб ночью не измять, На сей болван ее стараюсь расправлять.

(Вынимает из кармана большой искусственный хуй и показывает всем.)

Он годен для меня длиной и толщиною. Итак, когда из вас кто сыщется с такою Потребной для меня огромною елдою, Тот может обладать Пиздроною рукою. Осмотр я свой начну с почтенного Брюзгриба. Ну, вывали все ты.

Брюзгриб

(вынимая хуй)

Не скажешь ли спасибо?

Пиздрона

То правда, что твой хуй из крупненьких пород, Но, кажется, он свой уж кончил период. Вздрочи его!..

Брюзгриб

(в сторону)

Что мне сказать ей в оправданье?

(Кней.)

Пиздрона юная! днем солнечно сиянье Причиною тому, что хуй мой не встает, Зато уже всю ночь он рогом напролет.

Пиздрона

Оставь! Брюзгриб, оставь со мной свои притворства, Ебливой азбуки я ведаю все свойства. Тверди ее семь лет примерно кажду ночь, С висячим елдаком ступай отсюда прочь.

Брюзгриб

Ах, сжалься надо мной!..

Пиздрона

О дерзкий невстаниха! Чего желаешь ты? Была бы я шутиха, Когда б с тобою жизнь хотела провождать. Ступай к старухам ты, чтоб пальцем ковырять, А мне потребен хуй.

Брюзгриб

Нет, прочь я не пойду, У ног твоих умру.

(Становится на колени.)

Пиздрона

Ну к матери в пизду!

(Отталкивает его.)

Брюзгриб падает, потом, вставши, садится в кресло и погружается в задумчивость.

Достойнее тебя желают знать судьбину.

(К Кривохую.)

Любезный Кривохуй, достань свою пружину.

Кривохуй

Узри, прекрасная, огромный сей елдак, Узри и восхищай прелестнейший свой зрак.

Пиздрона

Достоин бы ты был названия супруга, Когда бы хуй имел, не согнутый в полкруга, Но с етаким в мужья тебя я не беру; Ты можешь провертеть другую мне дыру.

Кривохуй

О день, несносный день! в которы лишь рок лютый Безвинно принудил, чтоб хуй мой стал согнутый; Сей день ужаснейший я в бешенстве кляну И с ним покойницу, задорную жену, Она мне на печи так сильно подъебнула, Что вмиг оттоль меня на землю ковырнула. Но верь, Пиздрона, мне, поебится с тобой, Расправится в пизде и примет вид прямой.

Пиздрона

Расправить без меня ты много средств имеешь, И если, Кривохуй, ты в деле сем успеешь, Пиздрона за тобой.

(Дает ему руку.)

Кривохуй

(с восхищением)

Поверь моим мудам, Погнется твердый хуй иль треснет пополам Иду свершить судьбу столь толстого полена.

Аника

(кричит ему вслед)

Попробуй ты его расправить меж коленей!.

ЯВЛЕНИЕ II

Те же, кроме Кривохуя.

Пиздрона

Тебе пришла пора, прекрасный Мудозвон, Тащи свою битку, тащи скорее вон!

Мудозвон

Исполню я твое, Пиздрона, повеленье, Смотри и веселись.

(Вынимает хуй.)

Пиздрона

Какое дерзновенье! Предстать ко мне с елдой не более как перст

Мудозвон

Не должно обращать внимание на рост, Иные маленьким ебут гораздо слаще, Задорней, веселей, приятнее и чаще. Пословица гласит: не хуем — ебаком…

Пиздрона

Все это хорошо, но в хуе мне таком, Какой есть у тебя, нимало нету нужды, Столь маленьки хуйки пизде великой чужды.

Мудозвон

Взгляни хоть на сии обширные муде! Таких в подсолнечной не сыщется нигде, Черкасского быка мудям они подобны.

Пиздрона

Поди, мои слова век будут непреклонны, Не нужен ни на что Пиздроне твой горшок. Когда бы нужен был для денег мне мешок, В который сто рублей могли бы поместиться, Тогда о не мудрено мудам твоим годиться, Но я елды ищу, в другой раз повторю: С чичиркой же такой, тебе я говорю, Чтоб ты и впредь не смел глазам моим казаться.

Мудозвон

Исчезло в мире все, чем мнил я наслаждаться!.. Жестокая!.. Мою презрела ты любовь!.. У коего всегда хуй красен, как морковь, У коего в штанах воздвигнут храм Пиздроны, У коего в кулак находятся бабоны, Он бодрости битки на обеих сторонах, Смотри: перед тобой стоит он на часах!.. А ты за все мое усердие, в награду За пламенну любовь велишь мне выпить яду! Умру, жестокая!.. Но прежде мне позволь Узреть великую твою пизду.

Пиздрона

(поднимает платье и показывает)

Изволь.

Мудозвон

О, ада челюсти! верх пропасти бездонной, Сам черт не видывал пизды такой огромной.

Пиздрона

Теперь ты видишь сам, что мой правдив отказ. Забудь, зачем ко мне приехал в этот час, Не думай еть пизду огромнейшую в мире, Таких хуйков, как твой, войдет в нее четыре.

Аника

Досадно мне смотреть, как хвалится пизда. Едва могу то снесть.

(Бьет по хую рукой.)

Мудозвон

О скверная елда! О пакостнейший хуй, негоднейший хуишка! О чирка гадкая! мерзавейшая шишка! Ты, ты тому виной, что бедный Мудозвон, В злосчастной участи такой пускает стон! Клянусь, что я навек с пиздами распростился, Когда Пиздрониной пизде ты не годился. Нет сил моих залить любовну в сердце страсть, Но силен над елдой свершить свою я власть.

(Вынимает нож, потряхивает хуй и отрезает его.)

Вот должное тебе.

(Бросает хуй и попадает им в Брюзгриба, который в ужасе вскакивает.)

Брюзгриб

Что вижу?.. Он с кинжалом.

(К Пиздроне с укором.)

Желал бы я пронзить пизду твою сим жалом. О небо, моему молению внемли! Желаю, чтоб ее до смерти заебли!

(Упадает и потом, вставши, уводит Мудозвона со сцены.)

ЯВЛЕНИЕ III

Пиздрона и Аника

Аника

Когда он так себя презренно унижает, Так, мать его ети, пускай же умирает.

Пиздрона

За дерзость мне его достоин он конца. Пойду, велю привесть из стойла жеребца И дамся еть ему: он хуй большой имеет.

Аника

(удерживает ее)

Постой, Аника здесь! Аника еть умеет, Он может засадить тебе до живота.

Пиздрона

(с негодованием)

Хуевину несешь!

Аника

Надеюсь, тошнота Проймет тебя от столь порядочного хуя.

Пиздрона

(в сердцах)

Ебливщину плетешь, так дерзостно толкуя.

Аника

(вынимает хуй)

Не вздор, не вздор, а то правдивые слова, Порукой в том тебе мой хуй и голова!

Пиздрона

(увидев хуй, с радостью)

Хуй славный! Поглядим наделе <…>

ЯВЛЕНИЕ IV

Брюзгриб

(входит при последних словах)

Увы, что видел я! едва могу стерпеть. Пиздрона хочет дать, Аника будет еть! Разлился хлад во мне, кровь в жилах застывает.. Что вижу я! Легла… вот платье поднимает, Портки спускает вниз: противник хуй вздрочил.. Уже прицелились… час ебли наступил. Огромный хуй его, как золото, блистает, То выдернет на свет, то снова забивает! От ярости пизда как будто бы в огне!.. Я вижу — вот оне ебутся здесь при мне, В пизде у ней шмотит, из хуя брызжет влага, Которая вкусней, чем мартовская брага; Власы на них ежом… в глазах сияет блеск… С задора чувства мрут, из жоп стремится треск, Сопят… и вот уже без сил от восхищенья!.. А я? О, бедный, я терплю еще мученье. Как счастлив Мудозвон, оставивший сей свет. Брюзгрибу одному нигде покоя нет.

(В отчаянье упадает.)

ЯВЛЕНИЕ V

Кривохуй

(вбегая)

Не вижу никого! Пиздрона где сокрылась? Я весь оцепенел… не еться ль удалилась? Но с кем? Брюзгриб лежит, вздыхая от любви, А дерзкий Мудозвон погряз в своей крови… Итак, Аника тот, которого Пиздрона Избрала д ля своих утех еблива трона; Аника годной ей биткою награжден, Счастливой он пиздой на свет произведен! А я обегал всех и сколько ни старался Свой выпрямить елдак, но все он крив остался. Не могши перенесть душевныя тоски, Ходил и к слесарю — щемил свой хуй в тиски; Но тщетно было все: как стисну—распрямится, Едва лишь отвинчу, опять, подлец, скривится, Последнее теперь пришло на мысль мою, Чтоб петлю сделав здесь,

(показывает на потолок)

Повиснуть на хую. Расправится он в ней, а я и тем доволен, Что будет он хоть мертв пизды ея достоин. Готово все, и я ни часу не терплю.

(Вкладывает хуй в петлю и хочет повиснуть.)

ЯВЛЕНИЕ VI

Те же и Аника.

Аника

(сжаром.)

Что делаете вы, безумцы униженны? О срам, позор мужчин для целыя вселенны! Позорно кончить жизнь, зачем же? для пизды; Нет, я вам расскажу могущество елды, Которое свершил сей час на самом деле. Узнайте, что души в Пиздронином нет теле. Любезный всем предмет я до смерти заеб; Она на сем хую так треснула, как клоп!

Брюзгриб

(вставая)

Как раз, что никому Пиздрона не досталась! Поведай нам о ней, скажи нам, как скончалась?

Кривохуй

(с удивлением)

Пиздрона уж ничья?

Аника

Возмнила то она, Что будто бы такой пиздой одарена, Которая собой все пизды превосходит. Хвалилась, что нигде и хуя не находит, Могущего ее порядком проети. Услышавши сие, спешил я к ней придти. Пришел <в тексте пропуск> Условились, что встанет она раком. Разгладивши пизду, я плюнул с раз на плешь И начал хуй совать в большой ея рубеж. Большая часть его была еще без дела, Как жопа у нее от боли запердела, Я, нос отворотя, сильнее стал вбивать. Тут черт ее прорвал, она пустилась срать. И гордая пизда от столь задорной сласти, Стенавши, лопавшись, вдруг треснула на части.

Брюзгриб

Доселе свет таких примеров не видал. Достоин, чтоб твой хуй в кунсткамере стоял.

Кривохуй

Там, мимо проходя, почтут его красотки. Аника не умрет и в поздние потомки.

Аника

Прекрасный женский пол, вот мой тебе совет: Не на хуй ты взирай, а сколько мужу лет. Но вы хотите все елдак в пизду великой; Смотрите, чтобы вам не встретиться с Аникой.

ВАСТА

Трагедия в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Васта, владетельница бордели.

Белогруда, дочь ея.

Слабосил, владетель страны, где бордель Васты находится.

Шестираз, иностранный рыцарь.

Ебихуд, наперсник Слабосила.

Хуестан, наперсник Шестираза.

Мудошлеп, начальник стражи.

Шентява, наперсница Васты.

Жрец Приапов.

Стражи и воины.

Действие в бордели.

ДЕЙСТВИЕ 1

ЯВЛЕНИЕ 1

Васта, Слабосил, Мудошлеп, Ебихуд и стража

Васта

Сначала при твоем приеме очень смелом Я думала, что ты ебака самым делом, Такую на себя осанку ты берешь; Ноя ошиблася, обманутая слишком. Нещастный человек! обижен ты хуишком. Ты рыцарь! — Но смотри, здесь каждый гренадер, В глазах моих тебя почтенней не в пример.

Слабосил

Позволь хоть несколько мне, Васта, оправдаться, «Ты мною не должна так много обижаться, Ты более своей нещастлива звездой, Рожденная с такой широкою пиздой. Я к делу сунулся в задоре несказанном, Но ветер бушевал в строении пространном, И мне представилось, что я совсем пропал, Страх сердце поразил, и разом хуй опал.

Васта

Что, показалася пизда большим строеньем? Ты <пропуск> таким негодным извиненьем, Нет! ежели кого довольно любит рок, Нет, если у кого битка стоит как рог, Щастливцу этому давай ты еще шире, Он, верно, никакой пизде не спустит в мире. Но можно разобрать и с маленьким умом, Что если ты ебещь, то всякую с трудом, Иль надобно тебе быть видно гузноебу. Ступай за мною» ты в последний раз на пробу, Что хочешь выбирай: иль зад, или перед, Авось-либо тебя вновь лутче заберет. Поправь свою ты честь, обиду я забуду, Ценою за ее получишь Белофуду.

(Уходит с Мудошлепом.)

ЯВЛЕНИЕ 2

Белогруда, Слабосил, Шентява, Ебихуд и стража

Слабосил

Ругаться надо мной! Ты слышал, Ебихуд? Обида мне дошла до внутренности муд.

Белогруда

Помедли, Слабосил, кто в свете это видел? Иль мало, что мою ты матушку обидел, За нежную любовь и дочери во мзду, Ты только прочь бежишь.

Слабосил

(гневно)

Ну к матери в пизду!

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ 3

Васта. Белогруда, Шентява и Мудошлеп

Белогруда

Дивитесь, матушка, "сему" дивитесь чуду, Он к матери в пизду отправил Белогруду! Жестокий Слабосил рассержен без пути.

Васта

Пускай гузынится он, мать его ети… Чего о нем жалеть? Добро бы путный малый — Сама ему, сама наплюй ты на хуй вялый! Сегодни должен здесь явиться Шестираз, Вот рыцарь, говорят, вот ебур на заказ! Ступай, Шентява, ты за ней в ее чертоги.

(К Мудошлепу.)

А ты за мною вслед направь свои три ноги, — Пойдем скорее мы с тобою на постель.

ЯВЛЕНИЕ 4

Прежние, кроме Белогруды, страж вбегает.

Страж

(запыхавшись)

О Васта! выслушай, не выходя отсель: Явились страшные какие-то ебаки И мечутся на всех, подобно как собаки, Вкруг дому крик и шум, как некая гроза, Там всякого ебут, лишь сунься на глаза — Там рыцарь Шестираз с отборными хуями Располагается пред нашими вратами, Вся армия его их держит наголо — Представь, как было нам с ним сладить тяжело, Уж стражу уебли. Чу! крики я их внемлю, Знай: эти наглецы хотят ети всю землю!

Васта

О друг мой! с радости не слышу я души! Я первая пойду—и сяду на плеши.

ЯВЛЕНИЕ 5

Васта, Шестираз. Шентява и Хуестан

Васта

Приближься, Шестираз, по редкости шматины Щастливый человек, прославлен от судьбины, Ты стоишь дани той, котору целый свет Во удивлении всегда тебе дает. По взору, по твоей осанке благородной Я вижу то, что ты ебака превосходной! Итак, немедленно, не отлагая вдаль, Меня и дочь мою, нас на хуй ты напяль; Сперва над матушкой [ты] по-свойски постарайся, И после с дочерью ты браком съединяйся… А этот Слабосил, нещастливый хуек, Который никогда путем уеть не мог, Отныне он простись навек с ее пиздою, Подобный гузноеб да спорит ли с тобою?

Шестираз

О Васта, удостой слова мои ты внять, Доколе я еще тебе не буду зять, Доколе с дочерью твоей не сочетаюсь, Коль ебур я прямой, открыться обещаюсь, По браке нас пиздам нельзя уже пленять, И часто для того их надобно менять; Так лучше говорить о ебле только будем, Давай скорее все, что встретим, — переблудим; Пускай повсюду здесь и все и всё ебут, Пускай заебины по улицам текут.

Васта

Герой, как речь твоя мне сердце восхищает! Мне мнится, голосом твоим Приап вещает. Родился подавать законы ты везде, И всякой кажешься оракулом пизде. Теперь пускаяся с тобой в забаву сладку, Усилюсь я подать пример земли остатку, Как должно принимать таких, как ты, ебак!

(Уходит с Шестиразом.)

ЯВЛЕНИЕ 6

Шентява и Хуестан.

Хусетан

(схватя ее)

Постой, не думай ты уйти от ебли так! Их пара — так и мне иметь днесь должно пару. Нет нужды — уебу тебя, хрычовку стару, Узнаешь ты, каков ебака Хуестан!

Шентява

На что ты, блядский сын, мне делаешь обман? Пизда моя давно ослабла — опустилась; Нельзя, чтобы в тебе такая мысль вместилась; Но ежели таков закон уже небес… Она становится раком, Хуестан хочет ее еть.

ЯВЛЕНИЕ 7

Прежние. Слабосил и Ебихуд (вбегают).

Слабосил

Постой, предерзостный!

Шентява

(уходя)

Вот черт его принес!

Хуестан

Мы всякую ети при первой встрече будем, А вы изволите мешать лишь только людям.

Слабосил

Умолкни! Я судить по наглости могу, Что вижу я в тебе наперсника врагу, Который на свою надеясь лишь билдюгу, Без права всякого пришел пиздам в услугу. Но я сей областью владел один доднесь; Так с крысами ебись! Ебитесь вы не здесь, Иначе утирать вам хуем будет слезы.

Хуестан

Не страшны, государь, от хуя нам угрозы, И тщетны против нас намеренья твои: У нас и у самих плешивые хуи; С моим я ничего на свете не пугаюсь.

Слабосил

Покорствуй моему приказу!

Хуестан

(уходя)

Наебаюсь!

ДЕЙСТВИЕ II

ЯВЛЕНИЕ 1

Белогруда

(одна)

Какая мне тоска! — Любовник дорогой! Мне сердце говорит, что худо быть с тобой: Ты лезешь на беду в своем задоре многом, А у его врага — битка стоит рог рогом, Он точно уебет того, кто сердцу мил! И я лишусь тебя навеки, Слабосил! Но пусть и разлучат с тобою Белогруду — Ах? вечно я тебя, мой друг, не позабуду. Ты нежности своей ко мне не умерял; Когда ети не мог, то пальцем ковырял, Почесывал пушок, потрагивал зароки И часто доводил, что каплет из-под попки. Но рок! — ебена мать! — все это пресечет!

ЯВЛЕНИЕ 2

Белогруда, Васта, в беспорядке, и Мудошлеп

Васта

Ах! даже и теперь материя течет, Во мне еще его, мне кажется, билдюга!

(Увидя Белогруду.)

Какого, дочь моя, получишь ты супруга! Мне надобно сказать об этом наперед, Что он пизду твою ужасно раздерет, Ты, верно, закричишь, как он тебя попялит; Но ты смущаешься, а что тебя печалит?

Белогруда

Узнайте, матушка, что сделалось у нас; Нещастный Слабосил! — Жестокий Шестираз Во ослеплении, в своем ожесточенье… Но долго сказывать мне будет приключенье. Как можно, матушка, спешите помогать.

Васта

Ну к хую! Говори, что хочешь ты сказать!

Белогруда

Ах! Рыцарь к рыцарю пошел уже отселе, И, верно, Слабосил погибнет на дуэле, Жестокая судьба ему готовит гроб!

Васта

Ну, что же за беда, чтоб мать его уеб! Какая бы над ним ни сделалась проказа, Лишь только сохрани мне, небо. Шестираза! Скорее, Мудошлеп, спасать его лети, Иначе самому придет тебе ети, А если ты хоть чуть ослабнешь под трудами, Так я тебе велю отрезать хуй с мудами. Аты, которая пустой питала страх, Жалея самого плюгавца в ебунах, — Ты знай, что я теперь не дам тебе потачки, Сама тебя пред ним поставлю на карачки. Ты слабости своей стыдись!.. И наконец, Я вижу, что идет сюда великий жрец.

ЯВЛЕНИЕ 3

Прежние и жрец Приапов.

Васта

Служитель олтарей, Приапу учрежденных, Подпора наших душ, сумнением смущенных, Мы просим, дочь и мать, — молися ты за нас, Да будет сохранен ебака Шестираз! Без помощи твоей молитвы наши слабы.

Жрец

Етися и молчать — вот это должность бабы. Клянусь пиздами я, колико их ни есть, И тем, которому жрецом служу я в честь, Который на хую, что хочет, то замучит, Что рыцарь Шестираз победу днесь получит, Отрезать я муде иль хуя дам конец, Когда не примет он из рук твоих венец; Но жертву между тем Приап себе желает И Васте он теперь из уст моих вещает: Чтобы во храм его шли сто нагих блядей И с ними сто ебак из выбранных людей; Чтобы они еблись! И задали им перцу! Вот жертву принесешь Приапу ты по сердцу! Итак, немедленно спешите, мать и дочь, В обряде жертвенном жрецу ети помочь!

(Уходит с Вастою.)

ЯВЛЕНИЕ 4

Белогруда

(одна)

Как? варвары хотят, чтоб я могла склониться За рыцаря теперь противного молиться И жертву для того Приапу приносить, Чтобы любовника навеки погубить? Ах! лутше для меня пусть варвар погибает, Пусть гром его в сию минуту поражает, Пусть молния слетит и при моих глазах Сожжет его муде и с гордым хуем в прах! А ежели судьба меня к тому принудит, Что непременно мне с ним еться должно будет, Пусть он меня к своей погибели сбег, Пускай замучится — и в радости умрет.

ЯВЛЕНИЕ 5

Белогруда и Ебихуд

Белогруда

Что вижу я! увы! в твоем лице унылом! Скажи, что сделалось с любезным Слабосилом?

Ебихуд

Ах! государыня! наш рыцарь уебён! Во огорчении он шел отселе вон, Ложился на кровать, печальные три блядки Старались возбудить в нем сил его остатки; Стоя вокруг него, они взялись дрочить, Но в деле не могли успеха получить; Хуй, голову склоня, лежал, не поднимался, Казалося, с его печалью соглашался. Вдруг делается шум, вдруг делается крик, И сердцу нашему наводит страх велик; Ночтоже. далее? Дивитеся вы штуке, Что дверь, которая затворена на крюке, Отшиблась, не стерпя ударов многих жоп, И вмиг представился!.. Уж мать его уеб! Какой ебака вдруг явился пред народом! И самый Сатана не сладил бы с уродом! Шматина толстая, большая без пути — Грозила самого Приапа уети! — Казалось, храмина от страха задрожала, И жопа, зря его, далеко прочь бежала. Приметя Слабосил, что столько он хуяст, И ах! предвидя то, что перцу он задаст, — Так это Шестираз, — сказал с печальным взглядом, Попятился, потом поворотился задом. Но только молвил он, как сей его схватил, Поверг к своим ногам [и] хуй в жопу вколотйл, Ни крику, ничего не слушая нимало, Без всякой жалости взоткнул его на пяло; Я, видя такову над рыцарем беду, Без всякой трусости оттоле прочь иду; Что делать? я желал врагу лишь только люту, Чтобы до смерти он заебся в ту минуту!

Белогруда

О ужас! о судьба! и этот Слабосил, Который у меня так сердце обольстил, Ждала ли от него поступка я такого? Он дал себя уеть, не говоря ни слова! Забуду подлого!.. Пойду в тоске отсель.

Ебихуд

Куда, сударыня, изволите?

Белогруда

В бордель.

ДЕЙСТВИЕ III

ЯВЛЕНИЕ 1

Васта, Шентява. Жрец и стража

Васта

Мы ныне воздадим богам благодаренье. Ублужен Слабосил! Негодное творенье! Не ебур, а евнух и сторож только жен, От Шестираза он сегодня побежден, От хуя от его имея участь худу, Оставил навсегда герою Белогруду. Прославим торжество и рыцаря возврат, Пусть целый этот день на еблю посвятят, А ты — чтоб дочь моя была о том известна, Что будет для нее печаль ее не лестна, О кладеном ее, Шентява, петухе, И мысля об одном лишь новом женихе, О деле думая, забыла б о безделье, Готовила б пизду на новое веселье; Исполни ты сие, а мы пойдем во храм, Как должно праздновать, пример собой подам!

ЯВЛЕНИЕ 2

Васта, Мудошлеп, Хусстан и стража

Хуестан

Герой, которого гремят победы новы, Мой рыцарь низложил соперника в оковы; Он еб еще его, но в сем его труде Изменник ухватил героя за муде! Что делать? И стыда единого довольно! Но, видно, он схватил героя очень больно; При всем народе тут сьеб с ног его долой, Тут в ярости своей поднявшися герой. — Изменник, — закричал, — клянуся я богами! Куда ж уйти хотел с моими ты мудами? За это уж твоих лишу тебя днесь, плут! — И тотчас Слабосилна жопу сел без муд. Сражения сего и я был также зритель, Которого прислал к вам с вестью победитель; Он скоро должен сам пред Вастою предстать, Готовым от тебя уставы принимать.

ЯВЛЕНИЕ 3

Прежние и Шентява.

Васта

Ужели дочь моя покорствует приказу, И идет ли сюда девица к Шестиразу? Вещай! — предстанет ли она моим глазам. Но что ты слезы льешь?

Шентява

Простите сим слезам, Которые текут от горести душевной; Ах! государыня! — О! рок жестокой, гневной! Уж боле нет ея!.. Скончалась ебучись!!

Хуестан

Вот так-то умирать и всякая учись.

Васта

Как это сделалось? Как это приключилось?

Шентява

К ее нещастию все вместе съединилось: Когда она в своем отчаяньи была, Дорогой идучи, — нашла вдруг на вола — Чего ждать доброго от носика волова? Сам черт не вытерпит мучения такова! Зашлося у нее! Зашлася и душа!!!

Хуестан

Ай, девка! вот была потеха хороша!

Васта

Я слышу все сие во всем души покое, Я слышу обучись нещастие такое; Тогда еще простыл к сей дочери мой дух, Когда ей сделался любовником евнух, — Когда до степени такой она забылась, Благодарю богов, что так сие случилось! — Пускай на весь мой род падет ебливый мор, Коль вытерпит когда бесчестия мой взор. — Но мы оставим то, что мысль так огорчает, Не горести теперь от нас Приап желает!

ЯВЛЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ

Прежние и Шестираз

(неся муде).

Шестираз

Отправлен Слабосил уж на хуй к сатане! А мы его муде повесим на стене: Да навсегда оне уверят море, сушу, Что гнев мой у него с мудами вырвал душу. Пусть, Васта, твой оне украсят ныне храм — Ты ведаешь, что он тому причиной сам: Он сам схватил меня весьма худым манером, Так пусть же послужат оне д ля всех примером. Я жду себе твоих законов и суда!

Васта

Он жалости моей не стоил никогда, И пусть и дочь моя — тебе уже известно — В злой горести по нем жизнь кончила бесчестно, Пусть поразит меня нещастием Приап, Мой дух, еще мой дух не столько будет слаб! Чтоб я печалилась? — Я этим наебаюсь, В том прежде я клялась — и снова заклинаюсь. Но у тебя в глазах мне кажется печаль, По дочери ль моей?

Шестираз

Кому? — мне стало жаль? Мой дух во мне как хуй! Благодарю природу.

Васта

Так докажи ты мне.

Шестираз

Что надобно к доводу?

Васта

Еть! — и мою руку принять с моей пиздой! Но если утомлен сегодня ты елдой И в силах чувствуешь ты несколько упадок, Так я сейчас велю собраться труппе блядок, Им дело мы дадим — заставим их дрочить.

Шестираз

Как? мне когда-нибудь на хитрость поступить? Нет, государыня, то было бы забавно! Пускай трудился я и много и недавно, Как хочешь, ты меня вели тогда карать, Когда хоть чуть мой хуй откажется стоять. Увидишь ты, как я еть буду днем и ночью И жопу и пизду со всей геройской мочью? Когда придет сие для Васты по нутру, Ети могу теперь всю ночь и поутру, И если этого казаться будет мало — Без всякой помощи во что бы то ни стало Не только что жреца с тобою ублажу, Но даже идола, которому служу!!!

Васта

Падите все пред ним — и в удивленья многом Почтите вы сего героя полубогом! Готовьтесь для него, готовьтесь на труды — Мущины, женщины, и жопы, и пизды!!!

Конец третьего, и последнего, действия

<emphasis>ОЗОРНЫЕ НАРОДНЫЕ ПОЭМЫ</emphasis>

ЛУКА МУДИЩЕВ

Дом двухэтажный занимая, У нас в Москве жила-была Вдова — купчиха молодая, Лицом румяна и бела. Покойный муж ее мужчина Еще не старой был поры, Но приключилася кончина Ему от жениной дыры. На передок все бабы слабы, Скажу, соврать тут не боясь, Но уж такой ебливой бабы Никто не видел отродясь. Покойный муж моей купчихи Был парень безответный, тихий И, слушая жены приказ, В день еб ее по десять раз. Порой он ноги чуть волочит, Кляп не встает, хоть отруби, Она же знать того не хочет: Хоть плачь, а все-таки еби. В подобной каторге едва ли Протянешь долго. Год прошел — И бедный муж в тот мир сошел, Где нет ни ебли, ни печали. О жены, верные супругам, Желая быть вам также другом, Скажу я: мужниным мудям Давайте отдых вы, mesdames. Вдова, не в силах пылкость нрава И ярость страсти обуздать, Пошла налево и направо И всем и каждому давать. Ебли ее и молодые, И старые, и пожилые — Все, кому ебля по нутру, Во вдовью лазили дыру. О вы, замужние и вдовы, Одевы (целки тут не в счет!), Позвольте мне вам наперед Сказать о ебле два-три слова. Употребляйтесь на здоровье, Откинув глупый, ложный стыд, Но надо вам одно условье Поставить все-таки на вид: Ебитесь с толком, аккуратней, Чем реже еться, тем приятней, Но Боже вас всегда храни От беспорядочной ебни. От необузданной той страсти Вы ждите горя и напасти: Вас не насытит уж тогда Обыкновенная елда.

Три года жизни бесшабашной, Как сон, для вдовушки прошли, И вот в томленьи скуки страшной На сердце грусть, тоска легли. Ее совсем не забавляло, Чем раньше жизнь была полна, Чего-то тщетно все искала И не могла найти она. Всех ебарей знакомы лица, Их ординарные хуи Приелись ей, — и вот вдовица Грустит и точит слез струи. И уже еблею обычной Ей угодить никто не мог: У одного хуи неприличный, А у другого короток, У третьего уж тонок очень, А у четвертого муде Похожи на капустный кочень И бьют пребольно по манде. То сетует она, что яйца Не видны, словно у скопца, То кляп не больше, чем у зайца, — Капризам, словом, нет конца. И вот, по зрелом размышленьи О тяжком жребии своем, Вдова, раскинувши умом, Пришла к такому заключенью: Мелки пошли в наш век людишки, Хуев уж нет, одни хуишки, Но мне же надо, так иль сяк, Найти себе большой елдак. Мужчина нужен мне с килою, Чтобы когда меня он еб, Под ним вертелась я юлою И чтоб глаза ушли под лоб, Чтоб мне дыханье захватило, Чтоб я на свете все забыла, Чтоб зуб на зуб не попадал, Чтоб хуй до сердца мне достал. Такой охвачена тоскою, Вдова решилась сводню звать: Она сумеет подыскать Мужчину с длинною елдою.

В Замоскворечье на Полянке Стоял домишка в три окна, Принадлежал тот дом мещанке Матрене Марковне. Она Жила без горя, без печали, И эту даму в тех краях За сваху ловкую считали Во всех купеческих домах. Но эта Гименея жрица, Преклонных лет уже девица, Свершая брачные дела, И сводней ловкою была. Иной купчихе, бабе сдобной, Живущей с мужем-стариком, Устроит Марковна удобно Свиданье с еблею тайком. Иль по какой другой причине Свою жену муж не ебет, Та затоскует по мужчине — И ей Матрена хуй найдет. Иная в праздности тоскуя, Захочет для забавы хуя — Моя Матрена тут как тут, Глядишь, бабенку уж ебут. Порой с мужчиной входит в сделку Иной захочет гастроном Свой хуй полакомить — и целку К нему ведет Матрена в дом. И вот за этой, всему свету Известной сводней, вечерком Вдова отправила карету И ждет Матрену за чайком.

Вошедши, сводня помолилась, На образ истово крестясь, Хозяйке чинно поклонилась И так промолвила, садясь: — Зачем прислала, дорогая? Иль до меня нужда какая? Изволь: хоть душу заложу, А для тебя уж удружу. Не надо ль женишка? — спроворю. Аль просто чешется манда — И в этом разе я всегда Могу помочь такому горю. Без ебли, милая, зачахнешь, И жизнь-то будет не мила! А для тебя я припасла Такого ебаря, что ахнешь! — Спасибо, Марковна, на слове. Хоть ебарь твой и наготове, Но пригодится он едва ль, Трудов твоих мне только жаль! Мне нужен крепкий хуй, здоровый, Не меньше как восьмивершковый, Я малому не дам хую Посуду пакостить мою. Матрена табачку нюхнула, О чем-то тяжело вздохнула И, помолчав минуты две, На это молвила вдове: — Трудненько, милая, трудненько, Такую подыскать елду; С восьми вершоков ты сбавь маленько, Поменьше, может, и найду. Есть у меня тут на примете Один мужчина, ей-же-ей, Не отыскать на целом свете Такого хуя и мудей. Я, грешница, сама смотрела Намедни хуй исподтишка И, увидавши, обомлела: Как есть пожарная кишка. У жеребца и то короче. Такой елдой не баб тешить, А — будь то сказано не к ночи! — Лишь впору ей чертей глушить. Собою видный и дородный, Тебе, красавица, под стать, Происхожденьем благородный, Лука Мудищев — его звать. Но вот беда: теперь Лукашка Сидит без брюк и без сапог; Все пропил в кабаке, бедняжка, Как есть до самых до порток. Вдова в томлении внимала Рассказам сводни о Луке И сладость ебли предвкушала В мечтах о длинном елдаке. Не в силах побороть волненья, Она к Матрене подошла И со слезами умиленья Ее в объятья приняла. — Матрена, сваха дорогая, Будь для меня ты мать родная, Луку Мудищева найди И поскорее приведи. Дам денег, сколько ты захочешь, А ты сама уж похлопочешь Одеть приличнее Луку И быть с ним завтра ввечеру. — Изволь, голубка, непременно К нему я завтра же пойду И, нарядивши преотменно, К тебе немедля приведу. И вот две радужных бумажки Вдова выносит ей в руке И просит сводню без оттяжки Сходить немедленно к Луке. Походкой быстрой, семенящей Матрена скрылася за дверь, И вот вдова моя теперь В мечтах о ебле предстоящей.

Лука Мудищев был дородный Мужчина лет так сорока. Жил вечно пьяный и голодный В каморке возле кабака. В придачу к бедности мизерной Еще имел он, на беду, Величины неимоверной Семивершковую елду. Ни молодая, ни старуха, Ни блядь, ни девка-потаскуха, Узрев такую благодать, Ему не соглашалась дать. Хотите — нет, хотите — верьте, А про него носился слух, Что он елдой своей до смерти Заеб каких-то барынь двух. И вот, совсем любви не зная, Он одинок на свете жил И, хуй свой длинный проклиная, Тоску-печаль в вине топил. Но тут позвольте отступленье Мне сделать с этой же строки, Чтоб дать вам вкратце поясненье О роде-племени Луки. Тот род Мудищевых был древний, И предки бедного Луки Имели вотчины, деревни И пребольшие елдаки. Из поколенья в поколенье Передавались те хуи, Как бы отцов благословенье* Как бы наследие семьи. Один Мудищев был Порфирий, При Грозном службу свою нес И, поднимая хуем гири, Смешил царя порой до слез. Покорный Грозного веленью, Елдой своей без затрудненья Он убивал с размаху вдруг В опале бывших царских слуг. Благодаря своей машине При матушке Екатерине Был в случае Мудищев Лев, Красавец генерал-аншеф. Сказать по правде, дураками Всегда Мудищевы слыли, Зато большими елдаками Они похвастаться могли. Свои именья, капиталы Спустил Луки распутный дед, И мой Мудищев, бедный малый, Был нищим с самых юных лет. Судьбою не был он балуем, И про Луку сказал бы я: Судьба его снабдила хуем, Не давши больше ни хуя. Настал и вечер дня другого, Купчиха гостя дорогого В гостиной с нетерпеньем ждет, А время медленно идет. Под вечерок она в пахучей Подмылась розовой воде И смазала на всякий случай Губной помадою в пизде. Хоть всякий хуй ей не был страшен, Но тем не менее в виду Такого хуя, как Лукашин, Она боялась за пизду. Но — чу! — звонок. Она вздрогнула, Прошло еще минуты две — И вот является к вдове Желанный гость. Она взглянула: Пред ней стоял, склоняся фасом, Дородный, видный господин И произнес пропойным басом: — Лука Мудищев, дворянин. Одет в сюртук щеголеватый, Причесан, тщательно обрит, Он вид имел молодцеватый — Не пьян, но водкою разит. — Весьма приятно; я так много О вашем слышала… — Вдова Как бы смутилася немного Сказать последние слова. — Да-с, это точно-с, похвалиться Могу моим… Но, впрочем, вам Самим бы лучше убедиться, Чем доверять чужим словам. И, продолжая в том же смысле, Уселись рядышком болтать, Но лишь одной держались мысли — Скорей бы еблю начинать. Чтоб не мешать беседе томной, Нашла Матрена уголок, Уселась там тихонько, скромно И принялась вязать чулок. Так, находясь вдвоем с Лукою, Не в силах снесть Тантала мук, Полезла вдовушка рукою В прорез его суконных брюк. И от ее прикосновенья Хуй у Луки воспрянул вмиг, Как храбрый воин пред сраженьем, Могуч, и грозен, и велик. Нащупавши елдак, купчиха Мгновенно вспыхнула огнем И прошептала нежно, тихо, К нему склонясь: — Лука, пойдем! И вот уже вдвоем с Лукою Она и млеет и дрожит, И страсть огнем ее палит, И в жилах кровь бурлит рекою. Снимает башмаки и платья, Рвет в нетерпеньи пышный лиф И, обе сиськи обнажив, Зовет Луку в свои объятья. Мудищев страшно разъярился, Тряся огромною елдой, Как смертоносной булавой, Он на купчиху устремился. Ее схватил он поперек И бросил на кровать, с размаху, Заворотил он ей рубаху И хуй всадил промежду ног. Но тут игра плохая вышла: Как будто кто всадил ей дышло, Купчиха начала кричать И всех святых на помощь звать. Она кричит — Лука не слышит, Она сильней еще орет, Лука как мех кузнечный дышит И знай себе вдову ебет. Услышав крики эти, сваха Спустила петли у чулка И шепчет, вся дрожа от страха: — Ну, заебет ее Лука! Но через миг, собравшись с духом, С чулком и спицами в руках, Летит на помощь легким пухом И к ним вбегает впопыхах. И что же зрит? Вдова стенает, От боли выбившись из сил; Лука же жопу заголил И жертву еть все продолжает. Матрена, сжалясь над вдовицей, Спешит помочь в такой беде И ну колоть вязальной спицей Луку то в жопу, то в муде. Лука, воспрянув львом свирепым, Матрену на пол повалил И длинным хуем, словно цепом, Ей по башке замолотил. Но тут Матрена изловчилась, В муде Мудищеву вцепилась, Остаток сил понапрягла И два яйца оторвала. Взревев, Лука успел старуху Своей елдой убить, как муху, В одно мгновенье наповал, И сам безжизненно упал. Наутро там нашли три тела: Лежал Мудищев без яиц, Матрена, распростершись ниц, И труп вдовы окоченелый.

КАТЕНЬКА

По всей деревне Катенька За целочку слыла, И в самом деле Катенька Невинною была. В деревне той все девушки Давно перееблись, Нигде не встретишь целочки — Любой скажи: ложись! Терешка был хват-молодец И парень хоть куда. Знакома между пиздами Была его елда: Под нею девка всякая Обдрищется сейчас И не дает уж более, Испробовав в тот раз. «Кобылу еть приходится! — Терентий говорил. — А еть порой так хочется, Что просто нету сил!» Однажды наша Катенька Шла к речке за водой. Терешка из-под кустика Кричит: — Катя, постой! Игрушка есть хорошая, Из Питера привез! Ты ею, раскрасавица, Утрешь всем девкам нос! Остановилась Катенька — Терешка был пригож! Что, мол, кричишь, Терентьюшка? Отсель не разберешь! — А вот, купил я а Питере, Гляди, каков пузырь! Его надуть, так годен он Для междуножных дыр! Достал тут из-за пазухи Резиновый он хуй: — Смотри-кась, надувается! Его меж ног просуй! Как только там зачешется — Просунь его слегка, — И вот тебе, Катюшенька, Не надо мужика. Спасибо скажешь, Катенька, Узнавши в ефтом скус. А коли не пондравится — И это не конфуз: У нас побольше сыщется — Потешу им тебя! Поверь ты мне, Катюшенька, Ведь говорю любя! Сказав «спасибо», Катенька Помчалась за водой. Наполнив ведра, с радостью Спешит скорей домой. С подарком же Терешкиным Несется за сарай И ну в пизду игрушку ту Втыкать, вскричав: «Ай-ай!» Ой, больно! Знать, Терентий-то Не ту игрушку дал! Пойду к нему — другую он, Получше, обещал. Терешка наш у мостика Катюшу стережет. И видит: раскрасневшись вся, Она к нему идет. — Тереша, знать, не эту ты Игрушку подарил, А между ляжек чешется, Так хочется — нет сил? — Другую дам я, Катенька! Пойдем со мной в кусты! Хоша она заветная, Но нравишься мне ты, И вот тебе, друг-Катенька, Ее я подарю! Ложись скорее на спину И расставляй дыру! Недолго думав, парень наш Свой хуй в пизду всадил. Вся помертвела Катенька, И вырваться нет сил. Катюшу отмахал он тут, Пожалуй, раз с пяток. Наебшись, вынул хуй он свой, Обтерши о листок. Глядит: Катюша мертвая (Заеб до смерти, знать!), А на траве под жопою Говна, чай, с фонтов пять! Поник своей головушкой Преступник молодой, И отошел от Катеньки, И скрылся за горой. По всей деревне Катенька За «елочку слыла, Но все же смерть приятную От хуя приняла!

СКАЗКА О ПОПЕ ВАВИЛЕ

Жил-был сельский поп Вавило, Уж давненько это было, Не припомню, право, где, Ну… у матери в пизде. Жил он сытно и привольно, Выпить был он не дурак, Было лишь ему то больно, Что плохой имел елдак. Так, хуишко очень скверный, Очень маленький, мизерный; Ни залупа не стоит, Как сморчок во мху торчит Попадья его Ненила, Как его ни шевелила, Чтобы он ее уеб — Ничего не может поп. Долго с ним она вожжалась И к знахаркам обращалась, Чтоб подняли хуй попа — Не выходит ни кляпа. Попадья была красива, Молода и похотлива И пошла по всем давать, Словом, сделалася блядь.. Кто уж, кто ее ни еб: Сельский лавочник, холоп, Целовальник толсторожий, И проезжий, и прохожий, И учитель, и батрак — Все совали свой елдак Но всего ей было мало, Все чего-то не хватало. Захотела попадья Архирейского хуя. Долго думала и мнила, Наконец и порешила: К Архипастырю сходить И Владыке доложить, Что с таким-де неуклюжим Жить она не может мужем, Что ей лучше в монастырь, А не то, так и в Сибирь. Собралась на богомолье, Захватила хлеба с солью И отправилась пешком В архирейский летний дом. Встретил там ее кутейник, Молодой еще келейник, И за три полтины ей Посулил, что Архирей Примет сам ее отлично И прошенье примет лично, Что хотя он и суров, Но лишь только для попов. Вот в прихожую поставил И в компании оставил Эконома-старика, Двух просвирен и дьяка. Все со страхом стали рядом, Сам наверх пошел с докладом, И из задних из дверей Вскоре вышел Архирей. Взор блестящ, движенья строги; Попадья — бух прямо в ноги: — Помоги, Владыко, мне! Но могу наедине Я тебе поведать горе, — Говорит с тоской во взоре. И повел ее аскет В отдаленный кабинет. Попадья довольно смело Говорит ему, в чем дело, Что ее поп лет уж пять Не ебет; к тому ж опять Хуй его-де не годится, А она должна томиться Жаждой страсти в цвете лет. Был суровый ей ответ: — Верно, муж твой сильно болен Иль тобою не доволен, Может быть, твоя пизда Не годится никуда? — Нет, помилуйте. Владыка! Она вовсе не велика, Настоящий королек… Не угодно ли разок ? — Тут тихохонько Ненила Архирею хуй вздрочила, Кверху юбку подняла, Под него сама легла, Толстой жопой завиляла, Как артистка подъебала, И зашелся Архирей Раз четырнадцать над ней. — Хороша пизда, не спорю; Твоему помочь я горю И готов и очень рад, — Говорит святой прелат. — Все доподлинно узнаю И внушу я негодяю, Что таких, как ты, не еть — Значит, вкуса не иметь, Быть глупее идиота. Мне ж когда придет охота, Уебу тебя опять, Приходи, ебена мать! — И довольная Ненила Тем, что святости вкусила, Архирея уебла, Весело домой пошла. На другой день духовенство Звал Его Преосвященство Для решенья разных дел. Между прочим повелел, Чтоб дознанье учинили О попе одном, Вавиле, Досконально: точно ль он Еть способности лишен? И об этом донесенье Сообщить без замедденья. Так недели две прошло, И вот что произошло: Благочинный с депутатом, Тож с попом его собратом, К дому батьки подъезжал И Вавилу вызывал. — Здравствуй! Поп Вавила, ты ли? Вот зачем к тебе прибыли: На тебя пришел донос, Уж не знаем, кто донес, Что ты хуем не владеешь, Еть совсем, вишь, не умеешь, А от этого твоя Много терпит попадья! Что на это нам ты скажешь? Завтра ж утром ты покажешь Из-за ширмы нам свой кляп, Крепок оный или слаб. А теперь ты нам не нужен, Дай пока хороший ужин! — Поболтали, напились, Да и спать все улеглись. На другой день утром рано Встало солнце из тумана. Благочинный, депутат Хуй попа смотреть спешат. Поп Вавила тут слукавил, Он за ширмами поставил Агафона-батрака, Ростом с сажень мужика. И когда перед отцами Хуй с огромными мудами, Словно гирю, выпер он — Из-за ширмы Агафон. — Что ж ты, мать моя, зарылась! Эта ль штука не годилась? — Благочинный возгласил И Ненилу пригласил Посмотреть на это чудо: — Тут, наверное, полпуда! И не только попадья, Не вполне уверен я, Что любая б из княгиней Хуй сей мнила благостыней! — Ах, мошенник! Ах, подлец! Хоть духовный он отец! Это хуй-то Агафона! И примета: слева, вона, Бородавка! Мне ль не знать, Что ж он врет, ебена мать! — Так воскликнула Ненила. И конец всему, что было.

ОТЕЦ ПРОХВАТИЙ

Поэма в трех частях

В Москве за Пресненской заставой Купчиха модная жила, Породы крупной и лягавой, Лицом румяна и бела. Покойный муж ее купчина Имел громадный капитал, Он тоже был хорош детина, С живого шкуру чуть не драл. Его постиг пралич нежданный, В могилу скоро он сошел, И капитал давно желанный Купчихе в руки отошел. Он был лукав, но тих и скромен, Жену боялся как огня, Но лишь в одном был недоволен, Ревнуя сильно иногда. Как голубь сизый под застрехой, Над ней покойный ворковал, Жена ему была потехой, Ее до смерти он ласкал. Покоя думы не давали. Любовью пылкой к ней сгорал, В подобной каторге едва ли Кто так измученно страдал. Лишь только после все узнали, Когда сума купец сошел И бедный муж в тот мир ушел, Где нет ни горя, ни печали. Поминки справив по уставу, Жена, не изменяя нраву, Не в силах страсти обуздать, Вновь начала опять гулять. По смерти мужа дорогого, Кажись, неделя не прошла, Как вновь купчиха Пирогова Себе второго завела. В любви три года бесшабашной, Как сон, для вдовушки прошли И пеленою скуки страшной На сердце пылкое легли. Ее теперь не занимало, Чем прежде жизнь была красна, Чего-то тщетно все искала И не могла найти она. Грустит все бедная, тоскует, По целым дням сидит одна, Ее тревожит и волнует. Как сумасшедшая она. Порой бывало, в час обычный Ей угодить никто не мог; Все ищет, был чтоб симпатичный, Так чтоб не жирен и не плох. Бывало, в полночь возвращалась Она задумчива домой, Со злостью в дверь она стучалась Дрожащей, судоржной рукой. Не знаю, долго ли томленье Купчихи длилось, но потом Пришла к такому заключенью, Как пораскинула умом. И вот она свою карету За некой сводней шлет скорей, Чтоб за чайком на тему эту Поговорить интимно с ней.

В Замоскворечье на Полянке Стоял домишко в три окна, Принадлежал тот дом мещанке Матрене Карповне тогда. Жила без горя и печали, Особу эту в тех краях За сваху ловкую считали Ее в купеческих домах. Но эта мнимая сестрица, Весьма преклонных лет девица, Прекрасной своднею была, В ее быту цвели дела: Иной купчихе, бабе сдобной, Живущей с мужем-стариком, Устроит Карповна удобно Свиданье с юным голубком. Иль по какой другой причине — Муж от жены начнет гулять, Та затоскует по мужчине, Велит к ней Карповну позвать. Узнав купчиха сваху эту, Она все сделала тайком, Вдова отправила карету И ждет к себе Матрену в дом. Вошедши, сводня, помолившись, На образ истово крестясь, Купчихе низко поклонившись, И так промолвила, садясь: — Зачем просила, дорогая? Иль до меня нужда какая? Извэль, хоть душу заложу, А для тебя уж угожу! Не надо ль, женишка спроворю, Не будет в этом мне труда, Могу помочь твоему горю На этот раз и навсегда. Жить в одиночестве зачахнешь, И жизнь-то будет не мила; Жених — красавец! Просто ахнешь, Я для тебя уж припасла. — Спасибо, Карловна, на слове, Что входишь ты в мою печаль, Жених твой хоть и наготове, Но я сойдусь ли с ним едва ль. Матрена табачку нюхнула И, помолчав минуты две, О чем-то тяжело вздохнула И тихо говорит вдове: — Трудненько, милая, трудненько Тебе по вкусу подыскать, Но обожди еще маленько, Я постараюсь отыскать. Есть у меня здесь на примете Жених-красавец, ей-же-ей! Не отыскать на целом свете, Ручаюсь жизнью я своей. Я, грешница, сама таила Любовь ту пылкую к нему, Но я ему всегда постыла, Не знаю — в чем и почему. Собою видный, благородный! Тебе, красавице, под стать, Телосложением дородный, Отец Прохватий его звать. Да вот беда — чтоб сгинуть ей! С женой поссорился своей, Сидит все время он в шинке, Один опорок на ноге. Вдова в молчании внимала, Потупив взор, лишь чуть краснея, И сладость брака предвкушала, Что для нее всего милее. Не в силах побороть волненья, Она к Матрене подошла И со слезами умиленья Ее в объятья приняла. — Матрена! сваха дорогая! Будь для меня ты мать родная! Его же завтра ты найди. Я пригожуся впереди. Дам денег, сколько ты захочешь, Сама об этом похлопочешь, Одеть его ты постарайся И вместе с ним ко мне являйся. — Исполню просьбу непременно, К нему я завтра же пойду, Своим словам я неизменна, Одену, франтом приведу. Тринадцать красненьких бумажек Вдова дает ей, не жалея, И просит, чтобы без затяжек Доставить завтра же скорее. Любезно с вдовушкой прощаясь, Матрена скрылася за дверь; И вот купчиха уж теперь, В мечтах любовных утопая, Вся пылкой страстию сгорая, Во ожидании гостей.

III

Отец Прохватий был суровый Мужчина лет так сорока, Высокий, плотный и здоровый, Он пил запоем иногда. С тех пор, как пьянству предавался, Он с той поры любви не знал, Да и немало поскитался, Судьбу свою все проклинал. Настало утро дня другого, Купчиха с нетерпеньем ждет В гостиной гостя дорогого, Но время медленно идет. Пред вечером она пахучей Помывшись розовой водой, Парик надев на всякий случай, Теперь красавица собой. Но вот звонок. Она вздрогнула, Прошло еще минуты две, И вдруг является к вдове Желанный гость. Она взглянула: Солидный с виду господин, Склонясь пред ней, стоит он Марсом И говорит пропившим басом: — Отец Прохватий, дворянин! Он вид имел молодцеватый, Причесан тщательно, подбрит, Одет в сюртук щеголеватый, Не пьян, сивухой не разит. — Весьма… при-я-тно… я так много… Про вас… слыхала…—И вдова Вся в упоительном томленьи Лепечет с радостью слова. — Да-с!.. Это точно… Уверяю, Что я природный дворянин. Расстрига, дьякон-неудачник, Полгода, как живу один. Влюбившись по уши, купчиха Болтала, что сказать могла, А сводня, вмиг прокравшись тихо, За дверью встала у окна. В желанном смысле продолжая, Усевшись рядышком, болтать, Вдова, мечтая, в неге тая, Была готова целовать. В груди ее так сердце билось, Не в силах снесть любовных мук; Она сказать ему решилась: — Вы расстегните свой сюртук. Купчиха в сильном упоеньи Его так крепко обняла И уж без всяких замедлений В покои гостя повела.

ЭПИЛОГ

И, безмятежна и тиха, Над спящим мраком ночь витала, И только страстная вдова В покоях гостя услаждала.

СКАЗАНИЕ О ПРЕОБРАЖЕНСКОЙ СТОРОНЕ

Издавна край Преображенский Слывет ебливой стороной, Там много есть породы женской, Но только целки ни одной. Они везде хоть ныне стали Довольно редки, и в Москве В кругу значительных едва ли Осталось только целки две. И девы скромной, непорочной Едва ль найдешь ты в той глуши, Там все раскольники нарочно Ебут для спасенья души. И тех не любят, проклинают, Кто целомудренно живет, Лишь тех святыми почитают, Кто по три раза в день ебет. Там нет блядей таких эфирных — В салонах, шляпках не найдешь, Но вместо их ты встретишь жирных В коротких шубах толстых рож. А пизды, пизды там какие, В Москве таких уж не найдешь, Большие, жирные, густые, Хоть как еби, не проебешь! А против цен уже столичных, Дешевле втрое там цена: Две пары чаю от фабричных Иль в кабаке полштоф вина! Страна ебливых староверов, Блядей раскольничьих притон, Я буду близ твоих пределов За еблю праведным почтен! Издавна всех блядей жилище И пизд раскольничьих приют, Там их находится кладбище, Где все раскольники ебут. Его известный защищитель, Илья, их нынешний святой, Великий целок был любитель И ебарь в задницу лихой. Почуяв смерти приближенье, Он всех созвал перед собой И, за пизду держась рукой, Такое дал им наставленье: «Травы проклятой не курите, Стригите маковки, друзья, Как можно более ебите — И святы будете, как я! И вы, читалочки, держите Всегда в опрятности пизду, Но если в жопу еть дадите, То век промучитесь в аду! Вы мой усопший хуй обмойте В святом Хапиловском пруде, А грешный труп вы мой заройте В святой кладбищенской земле». Илья умолк, затем скончался, А хуй его стоял, как рог… Илья хоть умер, но держался Еще за пиздин хохолок. Тут все раскольники взрыдали И у святого своего То хуй, то гашник целовали И перьеблись после того. Когда усопший хуй обмыли В святом Хапиловском пруде, Часовню там соорудили И в ней повесили муде. Теперь ебливые купчихи В обитель ходят на моленья От шанкеров и невстанихи Просить Илью об исцеленье. От одного прикосновенья К святому гашнику Ильи Там получают исцеленье Болящи пизды и хуй. Он всех болезней исцелитель И лечит весь ебливый род, Им только держится обитель Всегда ебущихся сирот.

ПИСЬМО К СЕСТРЕ

Ты представь себе, сестрица! Вся дрожа, как голубица! Перед коршуном лихим, Я стояла перед ним. Ночь давно уж наступила, В спальне тьма и тишина, Лишь лампадочка светила Перед образом одна. Виктор вдруг переменился, Стал как будто сам не свой: Запер двери, воротился, Сбросил фрак свой с плеч долой, Подбежал и, задыхаясь, С меня кофточку сорвал; Я вскричала, вырываясь, Он не слушал — раздевал; И, бесстыдно обнажая Мои плечи, шею, грудь, Целовал меня, сжимая Крепко так, что не вздохнуть. Наконец, обвив руками, На кровать меня поднял; «Полежим немного, Аня», — Весь дрожа, он прошептал. А потом он так нескромно Принялся со мной играть, Что и вымолвить позорно: Стал рубашку задирать, И при этом он легонько На меня, сестрица, лег И старался мне тихонько Что-то всунуть между ног. Я боролась, защищалась И за что-то хвать рукой — Под рукою оказалось Что-то твердое, друг мой! Что-то твердое, большое, И притом как бы живое, Словно вырос между ног Длинный толстый корешок. Виктор, все меня сжимая, Мне покоя не давал, Мои ляжки раздвигая, Корешок меж ног совал. Вся вспотела я, томилась И, с себя не в силах сбить, Со слезами я взмолилась, Стала Виктора просить, Чтобы так не обращался, Чтобы вспомнил он о том, Как беречь меня он клялся, Еще бывши женихом. Но, моленьям не внимая, Виктор мучить продолжал, Больше, глубже задвигая, Весь вспотевши, он дрожал. Вдруг как будто что преткнулось У меня;вскричала я И от боли содрогнулась, Виктор крепче сжал меня; Корешок его в тот миг Точно в сердце мне проник. Что потом было, не знаю, Не могу тебе сказать, Мне казалось, начинаю Я как будто умирать. После странной этой сцены Я очнулась, как от сна; Во мне словно перемена, Сердце билось, как волна. На сорочке кровь алела, А та дырка между ног Стала шире и болела, Где забит был корешок. Я, припомнивши все дело, (Любопытство не порок) Допытаться захотела, Куда делся корешок? Виктор спал. К нему украдкой Под сорочку я рукой, Отвернула… Глядь, а гадкий Корешок висит другой. На него я посмотрела, Он свернулся грустно так, Под моей рукой несмелой Подвернулся, как червяк. Похудел, ослаб немного И нисколько не пугал, Я его пожала нежно — Он холодный, мягкий стал. Ко мне смелость воротилась, Уж не страшен был мне зверь, Наказать его решилась Хорошенько я теперь; И взяла его рукою, Начала его трепать, То сгибать его дугою, То вытягивать, щипать. Вдруг он сразу шевельнулся, Под рукою пополнел, Покраснел и весь надулся, Стал горячий, отвердел. Тут мой Виктор пробудился, Не успела я моргнуть, Как на мне он очутился, Придавив мне сильно грудь. И под сердце мне ужасный Корешок он свой вонзил, Целовал при этом страстно, Вынул — снова засадил; Сверху двигал, вниз совал И вздыхал он, и стонал, То наружу вынимал, То поглубже задвигал, То, прижав к себе руками Всю меня, что было сил, Как винтом, между ногами Корешком своим сверлил. Я как птичка трепетала, Но, не в силах уж кричать, Я покорная давала Себя мучить и терзать. Ах, сестрица, как я рада, Что покорною была: За покорность мне в награду Радость вскорости пришла. Я от этого терзанья Стала что-то ощущать, Начала терять сознанье, Стала словно засыпать. А потом пришло мгновенье… Ах, сестрица, милый друг! Я такое наслажденье Тут почувствовала вдруг, Что сказать тебе нет силы И пером не описать; Я до страсти полюбила Так томиться и страдать. За ночь раза три, бывает, И четыре, даже пять, Милый Виктор заставляет Меня сладко трепетать. Спать ложимся — первым делом Он начнет со мной играть, Любоваться моим телом, Целовать и щекотать. То возьмет меня за ножку, То по груди проведет. В это время понемножку Корешок его растет; А как вырос, я уж знаю, Как мне лучше поступить: Ляжки шире раздвигаю, Чтоб поглубже запустить… Через час-другой, проснувшись, Посмотрю — мой Виктор спит. Корешок его согнувшись Обессилевший лежит. Я его поглажу нежно, Стану дергать и щипать, Он от этого мятежно Поднимается опять. Милый Виктор мой проснется, Поцелует между ног; Глубоко в меня забьется Его чудный корешок. На заре, когда так спится, Виктор спать мне не дает, Мне приходится томиться, Пока солнышко взойдет. Ах, как это симпатично! В это время корешок Поднимается отлично И становится, как рог. Я спросонок задыхаюсь И сперва начну роптать, А потом, как разыграюсь, Стану мужу помогать: И руками и ногами Вкруг него я обовьюсь, С грудью грудь, уста с устами, То прижмусь, то отожмусь. И, сгорая от томленья С милым Виктором моим, Раза три от наслажденья Замираю я под ним. Иногда и днем случится: Виктор двери на крючок, На диван со мной ложится И вставляет корешок. А вчера, представь, сестрица, Говорит мне мой супруг:. «Ты читать ведь мастерица, Почитай-ка мне, мой друг». Затворившись в кабинете, Мы уселись на диван. Прочитала я в газете О восстании славян И о том, какие муки Им приходится принять, Когда их башибузуки На кол думают сажать. «Это, верно, очень больно?» Мне на ум пришло спросить. Рассмеялся муж невольно И задумал пошутить. «Надувает нас газета, — Отвечает мне супруг. — Что совсем не больно это, Докажу тебе, мой друг. Я не турок и, покаюсь, Дружбы с ними не веду, Но на кол, я уж ручаюсь, И тебя я посажу». Обхватил меня руками И на стул пересадил, Вздернул платье и рукою Под сиденье подхватил, Приподнял меня, поправил Себе что-то, а потом Поднял платье и заставил На колени сесть верхом. Я присела, и случилось, Что все вышло по его: На колу я очутилась У супруга своего. Это было так занятно, Что нет сил пересказать. Ах, как было мне приятно На нем прыгать и скакать. Сам же Виктор, усмехаясь Своей шутке, весь дрожал И с коленей, наслаждаясь, Меня долго не снимал. «Подожди, мой друг Аннета, Спать пора нам не пришла, Порезвимся до рассвета, Милая моя душа! Не уйдет от нас подушка, И успеем мы поспать, А теперь не худо, душка, Нам в лошадки поиграть». «Как в лошадки? Вот прекрасно! Мы не дети»,—я в ответ. Тут меня он обнял страстно И промолвил: «Верно, нет, Мы не дети, моя милка. Но представь же наконец. Будешь ты моя кобылка, Я же буду жеребец». Покатилась я со смеху, Он мне шепчет: «Согласись, А руками для успеху О кроватку обопрись…» Я нагнулась. Он руками Меня крепко обхватил И мне тут же меж ногами Корешок свой засадил. Вновь в блаженстве я купалась С ним в позиция такой, Все плотнее прижималась, Позабывши про покой. Я большое испытала Удовольствие опять, Всю подушку искусала И упала на кровать. Здесь письмо свое кончаю, Тебе счастья я желаю, Выйти замуж и тогда Быть довольною всегда.

ОТЕЦ ПАИСИЙ

В престольный град, в Синод священный От паствы из села смиренной Старухи жалобу прислали И в ней о том они писали: «Наш поп Паисий, мы не рады, Все время святость нарушает — Когда к нему приходят бабы, Он их елдою утешает. К примеру, девка, или блядь, Или солдатка, иль вдовица Придет к нему исповедать, То с ней такое приключится: Он крест святой кладет пониже И заставляет целовать, А сам подходит сзади ближе И начинает их ебать. Тем самым святость нарушает И нас от веры отлучает, И нам-де нет святой услады, Уж мы ходить туда не рады». Заволновался весь Синод. Сам патриарх, воздевши длани, Вскричал: «Судить, созвать народ! Средь нас не место этой дряни!» Суд скорый тут же состоялся, Народ честной туда собрался… И не одной вдове, девице С утра давали тут водицы. Решили дружно всем Синодом И огласили пред народом: «Отцу за неуемный блуд Усечь ебливый длинный уд. Но, милосердие блюдя, Оставить в целости мудя, Для испускания мочи Оставить хуя пол свечи. Казнь ту назавтра совершить, При сем молитву сотворить» А чтоб Паисий не сбежал, За ним сам ктитор наблюдал Старух ругают: «Вот паскуды! У вас засохли все посуды, Давно пора вам умирать, А вы — беднягу убивать». Всю ночь не спали на селе Паисий, ктитор — на челе Морщинок ряд его алел — Он друга своего жалел. Однако плаху изготовил, Секиру остро наточил И, честно семь вершков отмеря, Позвал для казни ката-зверя. И вот Паисий перед плахой С поднятой до лица рубахой, А уд, не ведая беды, Восстал, увидев баб ряды. Сверкнув, секира опустилась… С елдой же вот что приключилось. Она от страха вся осела — Секира мимо пролетела. Но поп Паисий испугался И от удара топора Он с места лобного сорвался, Бежать пустился со двора. Три дня его искали всюду. Через три дня нашли в лесу, Где он на пне сидел и уду Псалмы святые пел в бреду. Год целый поп в смущеньи был, Каких молебнов ни служил, Но в исповеди час не смог Засунуть корешок меж ног. Его все грешницы жалели И помогали, как умели, Заправить снова так и сяк Его ослабнувший елдак. Жизнь сократила эта плаха Отцу Паисию. Зачах. Хотя и прежнего размаха Достиг он в этаких делах. Теперь как прежде он блудил И не одну уж насадил.,. Но все ж и для него, чтецы, Пришла пора отдать концы. На печку слег к концу от мира, В углу повесил образок. И так прием вел пастве милой, Пока черт в ад не уволок. Он умер смертию смешною: Упершись хуем в потолок И костенеющей рукою Держа пизду за хохолок. Табак проклятый не курите, Не пейте, братие, вина, А только девушек ебите — Святыми будете, как я.

ОРЛОВ И ЕКАТЕРИНА

В блестящий век Екатерины На все парады и балы Слетались пышно и картинно Екатеринины орлы. И хоть интрижек и историй Орлы плели густую сеть, Из всех орлов — Орлов Григорий Лишь мог значение иметь. Оставим о рейтузах сказки, Мол, будто хуй в них выпирал. Я расскажу вам без при краски, Как Гриша милости сыскал. Увидев как-то на параде Орлова Гришу в первый раз, Екатерина сердцем бляди Пришла в мучительный экстаз. Еще бы, Гриша рослый, крупный… И жемчуга его зубов, И пламя взоров неотступно Напоминают про любовь. Вот вам причина, по которой, Его увидев раз иль два, Екатерина к мысли скорой С ним о сближении пришла. Изрядно вечером напившись С друзьями в шумном кабаке, Храпел Григорий, развалившись, Полураздетый, в парике. Но растолкал его успешно К нему прибывший вестовой: — Мон шер, простите, вам депеша От государыни самой. — Депеша? Мне? — вскочил Григорий, Пакет вскрывает вгорячах. По строчкам взгляд летает скорый, И ужас вдруг застыл в очах. — Пропал, пропал… Теперь уж знаю, Погибло все… О мой Творец! Меня немедля вызывают К императрице во дворец. Вчера дебош я с мордобоем, Насколько помнится, создал, И выручили меня с боем Все те же несколько солдат. Теперь зовут меня к ответу Конец карьере! Я погиб! Иван, закладывай карету! Парик мне пудрою посыпь!.. А вот, друзья, что дальше было: Подъехал Гриша ко дворцу, Идет по лестнице уныло, Готовый к страшному концу. Поднявшись, стражу встретил он. Начальник стражи: — Ваш пароль? — Кувшин! — Он был предупрежден — За мною следовать изволь. «Зачем ведут меня — не знаю, И вызван на какой предмет? О Боже! Я изнемогаю… Придется, знать, держать ответ» И вдруг портьера распахнулась, И он Ее увидел вдруг. Она Орлову улыбнулась: — Орлов? Ну здравствуйте, мой друг! Гвардеец мигом на колени Пред государыней упал: — По высочайшему веленью, Царица, к вам я прискакал. Казнить иль миловать велите! Пред вами ваш слуга и раб… Она лакеям: — Уходите! Потом ему: — Да, я могла б Тебя нещадно наказать, Но я совсем не так злорадна. Мне хочется тебя ласкать — Так ласка мне твоя приятна! Дай руку и иди за мною И не изволь, мой друг, робеть, Коль хочешь ты своей женою Меня на эту ночь иметь. Он ощутил вдруг трепетанье, Блеск глаз ее, огонь ланит… Язык его прилип к гортани, Невнятно Гриша говорит: — Ваше Величество, не смею Поверить я своим ушам! К престолу преданность имею! За вас и жизнь и честь отдам! Она смеется, увлекает Его с собою в будуар И быстро мантию сменяет На белый пышный пеньюар. Царица, будучи кокоткой, Прекрасно знала к сердцу ход. К алькову царственной походкой Она его, смеясь, ведет. Вот он с царицей у алькова Стоит, подавлен, потрясен, Не ждал он случая такого, Уж не с похмелья ль этот сон? Она ж, полна любовной муки И лихорадочно дыша, Ему расстегивает брюки… В нем еле теплится душа. — Снимите, черт возьми, лосины! Ну что стоишь ты, словно пень?! — Орлов дрожит, как лист осины, Совсем безрукий, как тюлень. Хоть наш герой и полон страху, Сильнее страха юный пыл. Спустила Катя с плеч рубаху — И в изумленьи он застыл… И молодое тело, плечи, Ее упругий пышный бюст, Меж ног кудрявый ее куст Сразили Гришу, как картечью. Исчезнул страх. Застежки, пряжки Остервенело Гриша рвет И ослепительные ляжки Голодным взором так и жрет Звук поцелуев оглашает Ее роскошный будуар. Орлов елдак свой вынимает, В груди горит желанья жар. Его царица упреждает И, неясной ручкой хуй держа, Раздвинув ноги, направляет Его в свою пизду, дрожа. И, навевая страсти чары Моей возлюбленной чете, У изголовья милой пары Амур кружился в высоте. Амур, Амур! Немой свидетель Неописуемых картин, Скажи, не ты ли сцены эти Нам навеваешь? — Ты один! У всех племен, у всех народов Любви поэзия одна, И для красавцев и уродов Она понятна и родна. Перед Амуром нет различий, Ни этикета, ни приличий, Чинов и рангов — все равны! Есть только юбка и штаны! Однако к делу! Продолжаю Описывать событий ход. Зачем я, впрочем, называю Событьем этот эпизод? — Ой, ой! — Она под ним завыла. — Поглубже, миленький, вот так! Целуй меня! Ах, что за сила Твой изумительный елдак! , Ну что молчишь? Скажи хоть слово! — Да я не знаю, что сказать. — Я разрешаю сквернословить. — Сиповка, блядь, ебена мать! — Ну что ты, Гриша, это грубо! Нельзя же так, хоть я и блядь… А все же как с тобою любо! Как ты умеешь поебать!.. Тут, разъярившись, словно лев, Набравшись храбрости и силы, Григорий крикнул, осмелев: — А встань-ка раком, мать России! Любови служит хмель опорой. Найдя вино в шкапу за шторой, Орлов бутылку мигом вскрыл И половину осушил. И, выпив залпом полбутылки. Орлов, неистов, пьян и груб, Парик поправил на затылке И вновь вонзил в царицу зуб. Облапив царственную жопу, Ебется, не жалея сил, Плюет теперь на всю Европу Такую милость заслужил. Подобно злому эфиопу, Рыча, как зверь, как ягуар, Ебет ее он через жопу, Да так, что с Кати валит пар. Теперь Орлов в пылу азарта Без просьбы Кати, как дикарь, Отборного, лихого мата Пред нею выложил словарь: — Поддай сильней, курвята, шлюха! Крути мандою поживей! Смотри-ка, родинка, как муха, Уселась на пизде твоей! Ага, вошла во вкус, блядища! Ебешься, как ебена мать. Ну и глубокая пиздища! Никак до матки не достать. Орлов не знал, что Кате сладко, Что он ей очень угодил, Что длинный хуй, измяв всю матку, Чуть не до сердца доходил. Орлов ебет, ебет на славу. О жопу брякают муде. Ебет налево и направо, Да так, что все горит в пизде! — Ой, милый, глубже и больнее! — Катюша просит впопыхах, С минутой каждой пламенея, Паря, как птица в облаках. — Что там ты делаешь со мною?.. — Она любила смаковать: Во время каждой ебли новой Себя словами развлекать. — Что делаю? Ебу, понятно, — Орлов сердито пробурчал. — Чего, чего? Скажи-ка внятно!. — Ебу-у-у, — как бык он промычал «Ебу, ебу» — какое слово! Как музыкально и красно! Ебанье страстное Орлова С Катюшей длится уж давно. Но вот она заегозила Под ним, как дикая коза, Метнулась, вздрогнула, завыла, При этом пернув три раза. Орлов хоть был не армянином, Но все ж при этом пердеже Задумал хуй, торчащий клином, Засунуть в жопу госпоже. Хуй был с головкою тупою, Напоминающей дюшес. Ну как с залупою такою Он к ней бы в задницу залез? Там впору лишь залезть мизинцу… Другая вышла бы игра, Когда бы на хуй вазелинцу… Ведь растяжима же дыра! Он вопрошает Катерину: — Кать, не найдется ль вазелину? Хочу тебя я в жопу еть… — Ах, вазелин! Он, кстати, есть. Достала банку с вазелином, Залупу смазала сама: — Григорий, суй, да вполовину, Иначе я сойду с ума. — Катюша, ты трусливей зайца… — Вдруг крик всю спальню огласил: — Ой, умираю! — Он по яйца Ей с наслажденьем засадил. Она рванулась с мелкой дрожью, И в то же время хуй струей Стрельнул, помазанницу Божью Всю перепачкав малафьей. — Хочу сосать! — Она сказала И вмиг легла под Гришу ниц, Платочком хуй перевязала Для безопаски у яиц, Чтоб не засунул хуй свой в горло И связок ей не повредил. Как давеча дыханье сперло, Когда он в жопу засадил! Она раскрыла ротик милый; Изящен был его разрез, И хуй разбухший, тупорылый С трудом меж губками пролез. Она сосет, облившись потом, Орлов кричит: — Сейчас конец! — Она в ответ: — Хочу с проглотом! Кончай, не бойся, молодец! Он стал как в лихорадке биться, Глаза под лоб он закатил . И полный рот императрице В одну секунду напустил. Та связок чуть не повредила. Едва от страсти не сгорев, Всю малафейку проглотила, Платочком губы утерев. Орлов уж сыт. Она — нисколько. — Ты что — в кусты? Ан, нет, шалишь! Еще ебать меня изволь-ка, Пока не удовлетворишь! — Эге, однако дело скверно. Попал я, парень, в переплет* Не я ее — она, наверно, Меня до смерти заебет… Дроча и с помощью минета Она бодрить его взялась. Орлов был молод — штука эта Через минуту поднялась. А за окном оркестр играет, Солдаты выстроились в ряд, И уж Потемкин принимает Какой-то смотр или парад. — Мне нужно быть бы на параде, Себя на миг хоть показать… Как трудно мне, царице-бляди, И власть и страсть в одно связать! И снова на спину ложится И поднимает ноги ввысь… Да, Гриша и императрица Уж не на шутку разъеблись. Скрипит кровать, трещит перина. А на плацу шагает рать: — О, славься днесь, Екатерина! О, славься ты, ебена мать!

ПРОВ ФОМИЧ

Пров Фомич был парень видный, Средних лет, весьма солидный, Остроумен и речист, Только на хуй был нечист. Он не брезговал интрижкой Ни с кухаркой, ни с модисткой И немало светских дам Прижимал к своим мудям. Хуй имел он прездоровый, С шляпкой глянцевой, багровой. Одним словом, его кляп Был совсем по вкусу баб. Еб с отменным он искусством, С расстановкой, с толком, с чувством И, как дамский кавалер, На свой собственный манер. Он сперва пизду погладит, А потом свой хуй наладит, Нежно вставит, извинясь, И ебет, не торопясь. «Пров Фомич! Что за мужчина! С ним не ебля, а малина», — Так решили дамы хором За интимным разговором. И попал наш с этих пор Пров Фомич в большой фавор.

Раз в осенний вечер длинный Пров Фомич в своей гостиной, Взяв стаканчик коньяку, Сел поближе к огоньку. Ароматный дым сигары «Фин шампань», хороший, старый, Отвлекли его мечты От житейской суеты. Вдруг выходит из прихожей, С неумытой, пьяной рожей, Прова Фомича лакей, Старикашка Патрикей. — Что тебе, хуй старый, надо? — Молвил Пров Фомич с досадой. Почесав свое яйцо, Тот ответил: — Письмецо. Отослав в пизду лакея, Старикашку Патрикея, И, загнув «ебена мать!», Начал Пров письмо читать. «Душка Пров, — письмо гласило, — Без тебя я вся уныла. Две недели не еблась И вконец вся извелась. Укатил тиран мой Павел, А свой хуй мне не оставил. Мне ж без хуя невтерпеж — Приезжай, так поебешь! Если ж ты меня обманешь, К своей Тане не заглянешь, То, ей-богу, не совру, Дам я кучеру Петру!» Прочитав письмо до точки, Пров Фомич без проволочки Встал и крикнул: — Патрикей! Одеваться мне скорей! Пров Фомич принарядился, Вымыл хуй, лицо, побрился И, свернув усы в кольцо, Бодро вышел на крыльцо — Ей, ебена мать, возница! Крикнул он, и колесница, Загремев по мостовой, Унесла его стрелой.

Ей вы, сонные тетери, Открывайте Прову двери Прову двери отворили И туда его пустили Он у ней. Она в кровати Жаждет ебли и объятий. Вся раздета догола, Обольстительно мила. Ножки свесила с постели, И на белом ее теле Между двух прелестных ног Обольстительный пушок. Пров Фомич разоблачился, Под бочок к ней подвалился, Начал к делу приступать И живот ей щекотать. Вот уж он пизду погладил, А потом свой хуй наладил, Вдруг, о ужас, его кляп Опустился и ослаб. От такого приключения Бедный ебарь, с огорчения, Глядя на хуй, возопил: «И ты, Брут, мне изменил!» Видя хуй его лежащим, Таня молвит, чуть не плача: — Что с тобой, мой милый Пров, Али хуем нездоров? А потом рукою нежной Начала она прилежно Его гладить и ласкать, Чтобы как-нибудь поднять. Но, увы, хуй был как тряпка, Побледнела его шляпка, Весь он сморщился, обмяк, Словом — дрянь, а не елдак. К ебле чувствуя охоту, Таня до седьмого поту Билась с хуем Фомича, Его гладя и дроча. Целый час она потела, Но елда, как плеть, висела, Наконец бабенку зло На любовника взяло. Мигом Танечка вскочила, Свой ночной горшок схватила, Полон ссак, и сгоряча Окатила Фомича. — Вот тебе, блудец негодный! Помни, с дамой благородной Не ложися на кровать, Коль не хочет хуй вставать. Уходи, безмудый мерин, Ты противен мне и скверен, Иди: к матери в пиэду, Я получше хуй найду. Если б я стыда не знала Я б тебя не так ругала; Убирайся, сукин сын, Гниломудый дворянин! Пров, бедняга мой, очнулся, Весь в моче, сопя, встряхнулся: «Вот, несолоно хлебал», — И скорей домой удрал.

На квартире в Малой Бронной, С обстановкою бон-тонной, Проживает с давних пор Доктор Шванц, гипнотизер. Все болезни организма Тайной силой гипнотизма, Погрузив больного в сон, Исцелял чудесно он. Так лечил сей чародей Слабость хуя и мудей, Что бывал здоров в минуту Самый злостный пациент. Доктор Шванц в два-три момента, Погружал в сон пациента И внушал больному так, Что стоял его елдак. Шванц женат был. Его женка, Миловидная бабенка,- Весела, как мотылек, Но слаба на передок. Пров у Шванца был друг дома. Многим роль эта знакома: Посещал их часто, ну… И, конечно, еб жену. Знал ли Шванц об их скоблежке И о том, что носит рожки? Я могу сказать в ответ: «Может — да, а может — нет». Пров Фомич в своем недуге Вспомнил о враче и друге И не больше, как чрез час, Был со Шванцем с глаз на глаз. — Что у вас? — спросил тот тихо. — Ах! Мой милый, невставиха. Кляп хоть вовсе отрубай И собакам отдавай. Прову кресло Шванц подвинул, Сморщил лоб и брови сдвинул, Почесал в раздумьи нос И так начал свой допрос: — Не дрочили ли вы в детстве Иль, быть может, в малолетстве, Спавши с нянькой молодой, Познакомились с пиздой? Был ли ваш отец покойный, Может, пьяница запойный? Мне признайтесь — врач что поп, — Не любитель ли вы жоп? Пров Фомич засуетился, Заклялся и забожился: Пусть свидетельствует Бог, Что он жоп терпеть не мог. Коли он на жопу глянет, У него и хуй не встанет. — Ну-с, отлично, бесподобно, А теперь ваш член подробно Мы рассмотрим. — И вот Пров Вынул хуй свой из штанов. Доктор Шванц вздохнул и смолкнул, Кляп его зачем-то щелкнул И промолвил наконец: — А ведь хуй-то ваш подлец! Ну да мы его поправим, Живо на ноги поставим. Поглядите через час, Он штаны порвет у вас. Шванц вперил свой взор в больного, Тот не вымолвил ни слова, Клюнул носом, осовел, Раз зевнул и захрапел.

Снится сон больному чудный, Будто в зале многолюдной Очутился как-то он, И его со всех сторон Окружают образины, Но не дамы, не мужчины. Гладки лица, без усов, Нет ни глаз и нет носов. Пара толстых глупых щек И дыра как бы у жоп. Пров напряг свое вниманье, Разглядел их очертанье И почувствовал озноб: Он один средь сотни жоп! Увидали жопы Прова И, как гостя дорогого, Окружив со всех сторон, Отдали ему поклон. А потом толпою шумной, Будто в радости безумной, Норовили за хуй дернуть, В рот ему старались пернуть. Они под нос ему срали, Ловко с припердом скакали, Испуская вонь и смрад, Одним словом — сущий ад. Жутко сделалося Прову, И от шуму, гаму, реву, Пациент что было сил Вскрикнул и глаза открыл. А над ним, с улыбкой злою, Шванц склонялся и рукою Тер виски больному он, Чтоб прервать тяжелый сон. — Поздравляю вас, мой милый, — Молвил доктор, — с новой силой Встанет хуй на радость вам И в утеху милых дам. Так он молвил, весь сияя, К двери Прова провожая. Сам он думал: «Жопоеб! Чтоб ты мать твою уеб!»

Сидя у камина дома За бутылкой доброй рома, Пров мой весел, оживлен И от хвори исцелен. Вспоминая приключение, Таню, Шванца, сновидение, Отгадать старался он, Что мог значить этот сон. Патрикей уж в это время, Притащив с двора дров бремя, Стал укладывать их в ряд, Оттопыривши свой зад.

Вдруг у Прова моментальной, Силой роковой, фатальной, Верьте, господа, не вру, Хуй поднялся на слугу. Овладела им тут похоть, Начал он стонать и охать, В руки взяв свою елду, Он промолвил холую: — Ты послушай-ка, мой верный, Мой слуга нелицемерный, Старикашка Патрикей, Ты снимай штаны скорей! За твою примерну службу, За любовь ко мне и дружбу Я по-барски награжу, Тебе в жопу хуй вложу. Патрикей, слуга покорный, Видя барский хуй задорный, Ни полслова не сказал, Снял штаны и раком стал.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Год прошел. Мой Пров доволен. Весел, счастлив и не болен. Невставанью нет следа, Лихо действует елда. Он расстался с Патрикеем И другого взял лакеем, Мужика лет двадцать пять, Чтобы в зад его пихать. Пизд ему теперь не надо, Жопа — вот его награда. И поверьте, что по гроб Пров Фомич не бросит жоп.