Подлинная история одинокого гения, решившего величайшую научную задачу своей эпохи.

Моей матери, Бетти Грубер Собел, которая умеет ориентироваться по звёздам, но всегда ездит через Бруклин

Спасибо Уильяму Дж. X. Эндрюсу, куратору коллекции старинных научных приборов Гарвардского университета, организовавшему Симпозиум по долготе в Кембридже, штат Массачусетс (4—9 ноября 1993 года), где я впервые узнала про искусство нахождения долготы.

Спасибо редакции «Гарвардского журнала», особенно Джону Бетелу, Кристоферу Риду, Джину Мартину и Дженет Хокинс, которые отправили меня на Симпозиум по долготе и опубликовали мою статью о нём в номере за март — апрель 1994 года.

Спасибо издательскому отделу Совета по поддержке образования, наградившему мою статью золотой медалью.

Особая благодарность Джорджу Гибсону, издателю «Уолкер энд компани», который прочёл статью, увидел в ней зерно будущей книги — и пригласил меня её написать.

И огромное спасибо Майклу Карлайлу, вице-президенту агентства «Уильям Моррис», за блистательную поддержку проекта.

В Огайо, в маленьком городке, где я рос, было два источника точного времени: радио, регулярно извещавшее: «Начало сигнала соответствует... часам стандартного восточного времени», и часы на здании муниципалитета — важная часть распорядка нашего дня. Те, кто не обзавёлся наручными часами, начинали и заканчивали работу по бою городских.

У многих часы имелись, карманные либо наручные, но они постоянно запаздывали или убегали вперёд, так что их приходилось подводить несколько раз на дню. Точными часами гордились и даже хвастались.

Купол муниципалитета был выше церковных колоколен. Четыре циферблата на его барабане смотрели по странам света. Школьников иногда водили на башню.

Снизу она казалась не такой и большой, но изнутри поражала своей огромностью. Пыльные балки скрещивались высоко над головой, стрелки на исполинских циферблатах были больше нашего роста. Тогда я усвоил важный урок: часы очень важны.

Прогулка по Темзе от Вестминстера к Гринвичу — это путешествие во времени. По берегам реки застыли два тысячелетия истории от римского порта Лондиниум до наших дней; истории, в которой оставили отпечаток Великая чума 1665-го, Великий пожар 1666-го, Промышленная революция и разрушительные мировые войны двадцатого столетия.

У Гринвичской пристани гостей встречают знаменитый клипер «Катти Сарк» и «Джипси Мот II» — маленькая яхта, на которой Фрэнсис Чичестер в одиночку обогнул земной шар. Всё здесь дышит морем. Недолгая прогулка по очаровательным улочкам — и вы у Национального морского музея. В галереях выставлены карты и личные вещи величайшего флотоводца Англии Горацио Нельсона и её величайшего мореплавателя—Джеймса Кука. Музей в Гринвиче — это картины и модели кораблей, навигационные и научные приборы, собрание карт и самая большая морская библиотека в мире.

В его залах я много лет назад нашёл то, что давно мечтал увидеть: самые, наверное, важные часы в истории — первые точные морские хронометры. Они сделаны в восемнадцатом веке бывшим йоркширским столяром Джоном Гаррисоном и не похожи ни на что, виденное мною раньше. Первые часы, фута два высотой, из латуни, с четырьмя циферблатами — по циферблату для каждой стрелки. Тяжёлые шары качаются на выступающих наружу рычагах, связанных между собой пружиной.

Вторые и третьи морские часы Гаррисона по виду чуть меньше; принцип у них тот же, но детали несколько иные. Последний и самый точный хронометр разительно отличается от трёх предыдущих. Он выглядит как сильно увеличенные карманные часы, дюймов пять-шесть в диаметре, дюйма два толщиной и заключён в серебряный корпус. Все хронометры сделаны необычайно искусно и кажутся творением ювелира; трудно поверить, что их изготовил простой столяр.

Я пересёк улицу, прошёл через парк и поднялся по холму к Флемстид-Хаус, обсерватории, выстроенной в 1675 году сэром Кристофером Реном. Король Карл II повелел возвести её, дабы отыскать метод нахождения долготы и «усовершенствовать искусство кораблевождения». В том же году он назначил Джона Флемстида первым королевским астрономом.

Через Гринвичскую обсерваторию проходит нулевой меридиан. Плоскость, проведённая через неё и земные полюса, разрезала бы нашу планету на Восточное и Западное полушария. Кроме того, это точка отсчёта среднего времени по Гринвичу (GMT), так что здесь начинается каждый новый день, год, столетие.

В какой-то момент хронометры Гаррисона перевезли из Морского музея через улицу, через парк и дальше по холму в обсерваторию. Ирония судьбы: сейчас, когда я пишу эти слова, часы стоят там, где работали их самые яростные критики, астрономы.

Мысль, что обсерваторию выстроили, чтобы научиться определять долготу, завораживает. Хронометры создавались с той же целью, и меня они завораживают не меньше. За годы, прошедшие с первого посещения, я ещё четырежды возвращался в Гринвич, чтобы навестить часы и засвидетельствовать им своё почтение.

По роду деятельности мне пришлось изучать морскую и космическую навигацию, и я увлёкся тем, что связано с их историей. Я узнал, что после возвращения Колумба из первого плавания через Атлантику между двумя сильнейшими морскими державами Европы, Испанией и Португалией, возник спор о праве на новооткрытые земли. Чтобы его разрешить, папа Александр VI выпустил буллу о разграничении владений. Его святейшество, не долго думая, провел линию от Северного полюса до Южного в ста лигах от Азорских островов. Испании достались все земли, которые обнаружены или будут обнаружены западнее этой линии, а Португалия получила всё открытое восточнее. Мастерский дипломатический ход, особенно в эпоху, когда никто не знал, где именно эта линия проходит.

Мореплаватели далёкого прошлого умели определять широту — в Северном полушарии её находили по высоте Полярной звезды над горизонтом. Куда хуже обстояло дело с долготой. Пигафетта, участник экспедиции Магеллана, оставивший знаменитый дневник о его плавании, писал: «Капитан по многу часов бьётся над проблемой долготы, кормчие же довольствуются знанием широты и так гордятся собой, что о долготе и слышать не желают». История о том, как разрешилась эта навигационная проблема, неизбежно приводит к гениальному изобретателю Джону Гаррисону.

Личность Гаррисона меня всегда живо интересовала; в книге Давы Собел «Долгота» я обнаружил множество новых увлекательных подробностей. Те, кто незнаком с этим уникальным отрезком истории, услышат завораживающую повесть о великих свершениях в часовом искусстве и навигации; знатоков же, подозреваю, ждёт немало приятных сюрпризов.

Однажды, когда я была совсем маленькой, отец во время пятничной прогулки купил мне чудесный шарик-головоломку из проволоки и бусин. Игрушку можно было сплющить между ладонями или растянуть в полую сферу, и тогда она становилась похожа на крошечную Землю: проволочные кольца составляли тот же скрещенный рисунок, что я видела на глобусах в школе, — тонкую чёрную сетку меридианов и параллелей. Цветные бусины скользили по проволоке туда-сюда, словно корабли по морским просторам.

Отец шёл по Пятой авеню к Рокфеллеровскому центру, я ехала у него на плечах. Мы остановились посмотреть на статую атланта, держащего Небо и Землю.

Бронзовая конструкция на плечах у атланта, как и ажурная игрушка у меня в руках, складывалась из воображаемых линий. Экватор. Эклиптика. Тропик Рака. Тропик Козерога. Полярный круг. Нулевой меридиан. Даже я могла узнать в тетрадной разграфке, наложенной на глобус, символ настоящей Земли со всеми её водами и сушей.

Тогда, сорок с лишним лет назад, я и вообразить не могла, как прочны обручи широт и долгот. Они остаются на месте, в то время как планета под ними меняется: континенты дрейфуют, войны и политика перекраивают границы государств.

В детстве меня научили, как запомнить разницу между широтами и долготами: широты, или параллели, опоясывают Землю убывающими концентрическими кругами, и впрямь оставаясь параллельными от экватора до полюсов. Меридианы, или долготы, совсем другие — они тянутся от Северного полюса к Южному и обратно: это равновеликие окружности, сходящиеся на концах Земли.

Линии широт и долгот расчертили привычную нам картину мира ещё в древности, по крайней мере за три столетия до рождения Христа. К сто пятидесятому году до нашей эры картограф и астроном Птолемей провёл их на двадцати семи картах своего атласа мира. Кроме того, он сопроводил свой новаторский труд алфавитным списком различных географических мест с указанием широты и долготы каждого — насколько смог их определить со слов путешественников; сам Птолемей странствовал только мысленно. А представления о большом мире в ту пору были своеобразные: например, бытовало мнение, что по другую сторону экватора люди плавятся от жары, превращаясь в бесформенных уродов.

Нулевая параллель у Птолемея проходила по экватору. Он выбрал её не произвольно, а вслед за предшественниками, а те, в свою очередь, исходили из наблюдений над природой. Солнце, Луна и планеты на экваторе проходят почти прямо над головой. Две другие знаменитые параллели — тропик Рака и тропик Козерога — тоже определяются Солнцем. В день летнего солнцестояния оно находится в зените для мест, лежащих на Северном тропике, в день зимнего — для мест, лежащих на Южном.

А вот начальный меридиан, линию нулевой долготы, Птолемей мог поместить где вздумается. Он выбрал острова Блаженных, как называли тогда Канарский архипелаг. В последующие времена картографы передвигали начальный меридиан на Азоры и острова Зеленого Мыса, в Рим, Копенгаген, Иерусалим, Санкт-Петербург, Пизу, Париж, Филадельфию и множество других мест, пока в конце концов не остановились на Лондоне. Поскольку Земля вращается, любая линия, проведённая от полюса к полюсу, может с равным успехом служить началом отсчёта. Решение, где будет начальный меридиан, — чисто политическое.

Тут-то и коренится главное отличие долготы от широты — куда более важное, чем разница в направлении, которую видит каждый ребёнок. Нулевая параллель задана природой, нулевой меридиан смещается, как пески времён. Широту можно определить играючи; нахождение долготы, особенно в море — дело нешуточное. На протяжении большей части истории эта задача ставила в тупик лучшие умы человечества.

Любой бывалый моряк может довольно точно узнать широту по продолжительности дня, по высоте Солнца или путеводных звёзд над горизонтом. Христофор Колумб в 1492 году шёл строго по параллели и безусловно, следуя этой стратегии, попал бы в Индию, не окажись на его пути Америка.

Измерение долготы — в буквальном смысле вопрос времени. Чтобы вычислить долготу, моряк должен знать, какой час на корабле и какой — в порту, откуда он вышел (или в любом другом месте с известной долготой). Разницу во времени легко перевести в расстояние между меридианами. Земля поворачивается за двадцать четыре часа на триста шестьдесят градусов, значит, часу соответствует одна двадцать четвёртая полного оборота, то есть пятнадцать градусов. Каждый день в море, когда Солнце достигает наивысшей точки и наступает локальный полдень, штурман смотрит на хронометр, идущий по времени порта: каждый дополнительный час расхождения означает, что корабль отдалился от начального пункта ещё на пятнадцать градусов долготы.

Пятнадцать градусов долготы соответствуют определённому расстоянию. На экваторе, где обхват Земли самый большой, они растягиваются на целую тысячу миль. К северу и к югу от этой линии градус становится «короче». Один градус долготы везде равен четырём минутам разницы во времени, но при этом сжимается от шестидесяти восьми миль на экваторе до нуля на полюсах.

Сейчас, чтобы узнать точное время в двух пунктах (а значит, и долготу), довольно пары дешёвых наручных часиков, но в эпоху часов с маятником, а тем более раньше, эта задача оставалась неразрешимой. На палубе качающегося корабля маятниковые часы начинают отставать, или спешить, или вовсе останавливаются. Смазка в них густеет или разжижается от перепада температур, неизбежного при путешествии из холодных северных стран в жаркий тропический пояс, металлические детали расширяются или уменьшаются — с теми же катастрофическими последствиями. Скачки атмосферного давления или незаметные нам изменения силы тяжести (которая тоже зависит от широты) — всё заставляет часы замедляться или идти быстрее.

Из-за невозможности определить долготу даже лучшие мореплаватели эпохи географические открытий, вооруженные самыми точными картами и компасами, частенько сбивались с пути. Васко де Гама и Васко Нуньес де Бальбоа, Фердинанд Магеллан и сэр Фрэнсис Дрейк — все они могли уповать только на удачу или на милость Божью.

Шло время. Всё больше кораблей отправлялось на поиски и завоевание новых земель, в военные и торговые экспедиции, благосостояние государств всё сильнее зависело от навигации, а штурманы по-прежнему не могли надёжно определить свои координаты. Моряки гибли из-за того, что желанный берег вырастал перед ними не тогда и не там, где его рассчитывали увидеть. 22 октября 1707 года четыре британских военных корабля разбились в тумане у островов Силли; эта трагедия унесла почти две тысячи жизней.

Четыре века лучшие умы Европы бились над задачей определения долготы. К этой истории так или иначе приложили руку почти все европейские монархи, особенно Георг III и Людовик XIV. Уильям Блай, капитан «Баунти», и великий мореплаватель Джеймс Кук, совершивший три долгие экспедиции, прежде чем найти смерть на Гавайях, испытывали в путешествиях самые многообещающие для того времени методы, проверяя их точность и практическое удобство.

Знаменитые астрономы искали решение задачи в часовом механизме Вселенной. Галилео Галилей, Джованни Доменико Кассини, Христиан Гюйгенс, сэр Исаак Ньютон и Эдмунд Галлей, чьё имя носит комета, все они вопрошали Луну и звёзды, надеясь обрести разгадку на небесах. В Париже, Лондоне и Берлине выстроили дворцовые обсерватории — всё ради того, чтобы научиться определять долготу по расположению светил. Меж тем не столь великие умы один за другим рождали смелые прожекты: поставить на службу навигации раненых собак или сигнальные корабли, неведомо как закреплённые на якорях в стратегических точках посреди открытого океана.

На пути к долготе совершались открытия, изменившие наш взгляд на мир. Так были впервые вычислены масса Земли, расстояние до звёзд, скорость света.

Годы текли, а удовлетворительного результата всё не было, хотя отнюдь не по недостатку адептов. Долготу искали так же упорно, как источник вечной юности, секрет вечного двигателя или философский камень, превращающий свинец в золото. Правительства великих морских держав — в том числе Испании, Нидерландов и нескольких итальянских городов-государств — время от времени подогревали азарт, объявляя громадные награды за решение задачи о долготе. И здесь всех превзошли англичане: в 1714 году британский парламент пообещал беспрецедентную сумму (несколько миллионов долларов в современных деньгах) за «практичный и полезный» метод определения долготы.

Гениальный английский механик Джон Гаррисон посвятил этой задаче всю жизнь. Он сделал то, что считал невозможным Ньютон: изобрёл хронометр, способный нести точное время, словно вечный огонь, из порта отбытия в самый отдалённый уголок мира.

Гаррисон, человек простого происхождения и редкого ума, сошёлся в схватке с ведущими научными светилами своего времени. Он навлёк на себя ненависть преподобного Невила Маскелайна, пятого королевского астронома. Маскелайн тоже претендовал на вожделенную награду, а его тактику на определённых этапах спора иначе как подлой не назовёшь.

Самоучка, не получивший никакого формального образования, Гаррисон сумел изготовить часы, которые не требовали чистки и смазки, из материалов, не подверженных ржавчине, с механизмом, сохраняющим точный баланс деталей при любой качке. Он отказался от маятника и так скомбинировал различные металлы, что температурное расширение не влияло на ход часов.

Однако научная элита не поверила в «волшебную шкатулку» Гаррисона и не захотела признать его успех. Члены комиссии по присуждению премии (в том числе Невил Маскелайн) меняли правила конкурса как заблагорассудится — в пользу астрономов, против таких, как Гаррисон и другие механики. И всё же подход Гаррисона возобладал. Его последователи усовершенствовали затейливый механизм, сделав хронометры доступными для массового производства, а значит — и для множества людей по всему миру.

Стареющий, измученный Гаррисон обрёл покровителя в лице короля Георга III и в конце концов затребовал свою законную награду — в 1773 году, после сорока лет политических интриг, международных войн, склок в научном сообществе, промышленной революции и экономического подъёма.

Все эти и еще многие другие нити вплетены в линии долготы. Распутать их сейчас — в эпоху, когда сеть орбитальных спутников позволяет за секунды определить положение корабля с точностью до нескольких футов, — значит увидеть наш мир заново.

— Мерзкая погода! — пробормотал адмирал сэр Клоудисли Шовелл. Его эскадра шла в густом тумане уже двенадцатый день. Он возвращался на родину из Гибралтарского пролива, где одержал победу над несколькими французскими военными кораблями, но плотная осенняя хмарь была не менее опасным противником. Опасаясь прибрежных рифов, адмирал созвал на совет всех своих штурманов.

Навигаторы сошлись во мнении, что эскадра находится на безопасном расстоянии от Уэссана, западного островного форпоста Бретани. Однако, продолжая идти на север, они, к своему ужасу, обнаружили, что по ошибке проложили курс на долготе архипелага Силли — цепочке крохотных островков, протянувшейся на двадцать миль к юго-западу от мыса Лендзенд. И в туманную ночь 22 октября 1707 года острова Силли стали братской могилой для двух тысяч британских моряков под командованием сэра Клоудисли.

Флагман «Ассошиэйшн» налетел на скалы первым. Он утонул в несколько минут, вся команда погибла. Прежде чем другие капитаны успели дать команду к повороту, ещё два корабля, «Игл» и «Ромни», наскочили на рифы и камнем пошли ко дну. Всего разбились четыре военных корабля.

Уцелели лишь два человека, в том числе сам сэр Клоудисли. Наверняка в холодных волнах перед ним промелькнули все пятьдесят семь лет жизни. И уж точно он успел вспомнить последние сутки, когда совершил самую большую в своей карьере ошибку. К нему подошёл матрос, один из членов команды «Ассошиэйшн», и сказал, что все двенадцать дней в тумане рассчитывал положение эскадры. Такого рода самодеятельность в Королевском флоте каралась строго, о чём матрос знал не хуже других. Тем не менее, по его выкладкам, опасность была так велика, что он рискнул предостеречь офицеров. Адмирал Шовелл велел повесить его на месте как бунтовщика.

Некому было крикнуть в лицо тонущему сэру Клоудисли: «Я же говорил!» — но как только море выбросило обессиленного пловца на берег, его увидела местная женщина. Она с первого взгляда влюбилась в изумрудный перстень на адмиральском пальце и, воспользовавшись измождённым состоянием сэра Клоудисли, убила его на месте. Три десятилетия спустя женщина на смертном одре созналась в преступлении священнику и в подтверждение своих слов и в знак раскаяния отдала ему злополучное кольцо.

Гибель кораблей адмирала Шовелла — лишь один эпизод в анналах эпохи, когда люди не умели определять долготу. Страница за страницей эта горькая сага повествует о смерти от цинги и от жажды, о призраках на вантах, о пропоротых рифами корпусах и трупах в прибойной полосе. Не счесть примеров, когда ошибка в долготе стоила мореплавателям жизни.

Ведомые алчностью и отвагой, капитаны пятнадцатого, шестнадцатого и семнадцатого веков определяли пройденное на запад или на восток расстояние по «счислению пути». С борта бросали лаг и смотрели, с какой скоростью корабль удаляется от временного ориентира. Показания этого примитивного спидометра заносили в судовой журнал вместе с курсом по звёздам или по компасу. Туда же записывали, сколько корабль шёл этим курсом, — для отсчёта времени служили склянки и карманные часы. Исходя из этих данных, капитан рассчитывал долготу, стараясь учесть океанские течения и переменчивые ветры. Нередко он ошибался и в итоге тщетно искал остров, где намеревался запастись пресной водой, или даже целый континент — цель своего плавания. Очень часто метод счисления пути вёл прямиком к смерти.

Из-за неумения определять долготу плавания затягивались, а лишнее время в море обрекало команду на страшную болезнь — цингу. Рацион путешественников, лишённый свежих фруктов и овощей, не обеспечивал их витамином С; от этого кровеносные сосуды становились хрупкими, и люди сплошь покрывались синяками, словно их избили. Раны и порезы не затягивались. Ноги опухали. Самопроизвольные кровоизлияния в мышцах и суставах доставляли страшную боль. Десны кровоточили, зубы шатались. Несчастные хватали ртом воздух, преодолевая неимоверную слабость, а затем сосуды у них в мозгу лопались, и наступала смерть.

Неспособность вычислить долготу не только несла страдания морякам — она ещё и подрывала мировую экономику. Маршруты, сулившие наименьшую опасность, были наперечёт. Китобои, купцы, военные и пираты — все шли одним и тем же путем, что заметно облегчало грабежи. Так, в 1592 году эскадра из шести английских военных кораблей подстерегала у Азорских островов испанские галеоны, идущие из Карибского моря. В западню, расставленную испанцам, угодила португальская каракка «Мадре де Диос», возвращающаяся из Индии. Тридцать бронзовых пушек на борту «Мадре де Диос» не спасли каракку: она была захвачена, и Португалия лишилась сказочного богатства. В корабельном трюме стояли сундуки, наполненные золотыми и серебряными монетами, жемчугами, алмазами, мускусом, коврами, ситцем и слоновой костью. Вес пряностей исчислялся тоннами: более четырёх тонн перца, сорок пять — гвоздики, тридцать пять — корицы, и по три — мускатного цвета и мускатного ореха. Стоимость «Мадре де Диос» составила полмиллиона фунтов стерлингов — притом что вся английская казна в то время насчитывала немногим больше миллиона.

К концу семнадцатого века почти триста кораблей в год курсировали между Британскими островами и Вест-Индией. Потеря даже одного из них приносила огромные убытки, и купцы мечтали избежать неизбежного. Они мечтали отыскать тайные морские пути, а для этого надо было научиться определять долготу.

Прискорбное состояние навигации тревожило Самуэля Пеписа, в то время чиновника морского ведомства. В 1683 году автор прославленного дневника посетил Танжер и, основываясь на собственных невесёлых впечатлениях от плавания, заметил: «Глядя, какая неразбериха царит в определении координат, какие противоречивые результаты получаются даже у одного человека и к каким нелепым аргументам прибегают для их обоснования, ясно понимаешь, что лишь по всемогуществу Божьего Провидения, по огромности морей, да по великой удаче бед с нашим флотом происходит столько, сколько происходит, а не намного больше».

Слова эти оказались провидческими, когда корабли адмирала Шовелла потерпели крушение у островов Силли, так близко от главных морских портов Англии. Трагедия 1707 года всколыхнула страну и выдвинула задачу о долготе в список первоочередных государственных забот. Гибель стольких моряков, стольких кораблей, такой беспримерный позор для нации — всё это заставило заново осознать опыт прошлых утрат и прийти к выводу: безумие — плавать по морям, не умея определять долготу. Две тысячи безвинных жертв ускорили принятие знаменитого Акта 1714 года, в котором парламент пообещал двадцать тысяч фунтов за решение задачи о долготе.

В 1736 году безвестный часовщик Джон Гаррисон испытал многообещающий образец на борту корабля «Центурион», идущего из Англии в Португалию. Корабельные офицеры лично убедились, что часы Гаррисона помогают точнее определять координаты. У них были все основания благодарить часовщика, когда на обратном пути в Англию его хронометр показал, что они сбились с курса почти на шестьдесят миль.

Однако, когда в сентябре 1740 года коммодор Джордж Ансон отплыл на «Центурионе» в южную часть Тихого океана, морской хронометр остался в доме своего создателя на Ред-лайон-сквер. Гаррисон, завершив вторую усовершенствованную версию механизма, трудился над третьей, ещё более точной. Не все в то время признавали подобные устройства, а до их массового производства предстояло ждать ещё пятьдесят лет. Эскадра Ансона пересекла Атлантику по старинке: полагаясь на точное знание широты, счисление пути и моряцкий опыт. После необычно долгого путешествия она благополучно достигла Патагонии, и здесь произошла трагедия — из-за ошибки в определении долготы.

7 марта 1741 года с командой, уже сильно поредевшей от цинги, Ансон провел «Центурион» проливом Ле-Мер из Атлантического океана в Тихий. Когда он огибал мыс Горн, с запада налетел шторм. Паруса изорвало в клочья, волны захлёстывали палубу. Шторм утихал лишь для того, чтобы обрушиться на моряков с новой силой. Пятьдесят восемь дней он нещадно трепал эскадру Ансона. Ветер нёс дождь, снег и град. Цинга свирепствовала, выкашивая от шести до десяти человек в сутки.

Ансон упорно шёл на запад по шестидесятой параллели, пока не заключил, что проделал двести миль к западу и оставил Огненную Землю далёко позади. Пять других кораблей эскадры разметало бурей, и некоторые из них сгинули навсегда.

Первой же ясной ночью за последние два месяца Ансон взял курс на север — к земному раю под названием Хуан-Фернандес. Там, он знал, будет пресная вода, покой для умирающих, пища для живых. До тех пор им предстояло держаться на одной надежде: от вожделенных островов корабль отделяло ещё несколько дней плавания. Однако, когда утренняя дымка рассеялась, Ансон увидел берег совсем близко, прямо по курсу. То был остров Нуар, лежащий у западного побережья Огненной Земли.

Как такое могло случиться? Неужто корабль шёл в обратную сторону ?

Ансона сбили с толку течения. Думая, что идёт на запад, он практически оставался на месте. Выход был один: вновь идти на запад, а затем повернуть на север, к островам Хуан-Фернандес. Ансон знал: если не удастся и в этот раз, если он по-прежнему будет терять в день по нескольку человек, то вскоре некому будет управлять парусами.

Согласно судовому журналу, 24 мая 1741 года Ансон вывел «Центурион» на тридцать пять градусов южной широты. Чтобы достичь островов Хуан-Фернандес, надо было просто двигаться по этой параллели. Но куда? К западу или к востоку от «Центуриона» лежат спасительные острова?

Этого ему никто сказать не мог.

Ансон выбрал запад. Впрочем, ещё четыре мучительных дня в море ослабили его веру в собственную правоту, и он повернул на восток.

Через сорок восемь часов после поворота с «Центуриона» различили землю! Но не острова Хуан-Фернандес, а неприступное гористое побережье испанской колонии Чили. Ансон вновь вынужден был на сто восемьдесят градусов повернуть корабль — и собственные представления о том, где они находятся. Оставалось признать, что первый раз он отступил уже почти в виду цели. И вновь двигаться на запад.

9 июня 1741 года «Центурион» наконец бросил якорь у одного из островов Хуан-Фернандес. Две недели промедления обошлись ещё в восемьдесят жизней. Талантливый судоводитель, Ансон уберег корабль от рифов, а матросов — от смерти в пучине, но не мог одолеть цингу. Он сам помогал выносить гамаки с больными на берег, а потом беспомощно наблюдал, как те умирают один за другим... один за другим. Из пятисот человек команды в живых осталось меньше половины.

Даже лучшие навигаторы, такие как адмирал Шовелл и коммодор Ансон, не видя земли, буквально терялись в океане. Море не ответит на вопрос о долготе. Но может, ответят небеса? Может, есть способ узнать долготу по взаимному расположению светил?

Небо обращает день в ночь суточным ходом Солнца, отмеряет месяцы фазами Луны, отмечает смену времён года солнцестояниями и равноденствиями. Земля, которая вращается по орбите и вокруг своей оси, — шестерёнка в часовом механизме Вселенной; люди определяли время по её движению, сколько существует человечество.

Когда моряки поднимали глаза к небу, прося помощи в навигации, они видели сочетание компаса и часов. Созвездия, особенно Малая Медведица с Полярной звездой в рукоятке ковша, направляли путников ночью (конечно, если не было туч). Днём Солнце не только определяло стороны света, но и указывало время. Оранжевый диск вставал из океана на востоке, поднимался, становясь сперва жёлтым, затем — ослепительно белым, и в полдень зависал над головой, словно подброшенный вверх мяч, на мгновение между подъёмом и спуском — полуденный сигнальный шар, по которому мореходы каждый ясный день ставили песочные часы. Теперь им требовалось, чтобы какое-нибудь астрономическое событие сообщило время в другом месте. Если, скажем, предсказано, что полное лунное затмение будет в Мадриде в полночь, а на корабле, идущем в Вест-Индию, его наблюдали в одиннадцать часов ночи, значит, их время на час отстает от мадридского, и, следовательно, они отошли от долготы этого города на пятнадцать градусов к западу.

Впрочем, солнечные и лунные затмения слишком редки, чтобы стать серьёзной подмогой штурману. При большом везении по ним можно определить свою долготу раз в год. Морякам требовалось что-то происходящее каждый день.

Ещё в 1514 году немецкий астроном Иоганн Вернер нашёл способ вычислять координаты по движению Луны. Каждый час она проходит по небу расстояние, примерно равное видимому диаметру своего диска. Ночью она плывёт с этой величавой скоростью по полю неподвижных звёзд. Днём (а Луна примерно половину каждого месяца встаёт в светлое время суток) приближается к Солнцу или отдаляется от него.

Вернер предложил составить альманах, в котором будут отмечены звёзды на пути Луны и точное время, когда она их коснётся — в каждую лунную ночь, на месяцы и годы вперёд. Точно так же можно предсказать относительные позиции Солнца и Луны для светлого времени суток. Тогда астрономы смогут публиковать таблицы с расчётным временем встречи Луны и опорных звёзд для конкретного места — Берлина или, скажем, Нюрнберга, — от которого отсчитывается долгота. Штурман, вооружённый этими таблицами, сможет сравнить, когда Луна коснулась определённой звезды по корабельным часам и когда это, по утверждению астрономов, должно произойти на нулевом меридиане. Дальше ему останется лишь вычесть одно из другого и умножить результат на пятнадцать градусов.

У «метода лунных расстояний» было несколько существенных изъянов. Положение звёзд, на котором он строился, люди в то время знали не слишком хорошо.

Ни один астроном не мог точно предсказать, в какой точке неба будет Луна в определённый момент, потому что законы её движения только предстояло открыть. У моряков не было точного инструмента для измерения расстояния Луна — звезда с палубы качающегося корабля. Идея Вернера опередила своё время. Поиски космических часов продолжались.

В 1610 году, почти через сто лет после того, как Вернер сделал своё нескромное предложение, Галилео Галилей с балкона в Падуе увидел то, что, по его мнению, могло стать искомым механизмом. Одним из первых направив телескоп в небо, он обнаружил там богатства на любой вкус: горы на Луне, пятна на Солнце, фазы Венеры, кольцо Сатурна (принятое им за два близкорасположенных спутника) и семейку из четырёх лун, которые вращаются вокруг Юпитера, как планеты вокруг Солнца. Галилей назвал их медичейскими звёздами. Польстив своему флорентийскому покровителю, Козимо Медичи, учёный вскорости сообразил, что новооткрытые луны могут принести пользу не только ему, но и мореходам.

Галилей не был моряком, но, как всякий естествоиспытатель своего времени, знал о проблеме долготы. Весь следующий год он терпеливо наблюдал за лунами Юпитера, вычислял период их обращения, примечал, сколько раз каждый спутник исчезает в тени планеты-исполина. В танце медичейских светил Галилею открылось решение задачи о долготе. Затмения лун Юпитера происходят тысячу раз в год — настолько предсказуемо, что по ним можно сверять часы. Учёный на несколько месяцев вперёд рассчитал время исчезновения и появления каждого спутника и предался сладким мечтам о славе, уже воображая день, когда целые флоты будут прокладывать курс по его таблицам астрономических событий — так называемым эфемеридам.

Галилей написал о своём плане испанскому королю Филиппу III, обещавшему щедрый пенсион в дукатах за «открытие долготы». Увы, с 1598 года, когда была объявлена награда, прошло двадцать лет, и бедного Филиппа замучили письмами горе-изобретатели, якобы решившие проблему. Королевские советники отвергли предложение Галилея под предлогом, что моряки из-за качки не сумеют даже просто поймать спутники в зрительную трубу — и уж тем более не смогут находить их без труда, как это необходимо для нужд навигации. Стрелки юпитерианских часов невозможно увидеть днём, когда планета либо с другой стороны Земли, либо её затмевает Солнце. Ночные наблюдения можно проводить не круглый год, да и то лишь при ясном небе.

Галилея не остановили трудности. Он сконструировал навигационный шлем для нахождения долготы по спутникам Юпитера. Это устройство — целатон — видом напоминает бронзовый противогаз. В одном отверстии закреплена подзорная труба, другое представляет собой обычную дырку: через неё наблюдатель невооружённым глазом находит на небе Юпитер, после чего уже в подзорную трубу может разглядеть спутники.

Неутомимый экспериментатор, Галилей испытал устройство в Ливорнском порту и отрядил ученика провести наблюдения на корабле, но метод так и не приобрёл сторонников. Сам учёный соглашался, что даже на суше при малейшем движении головы Юпитер уплывает из поля зрения наблюдателя.

Тем не менее Галилей попытался продать своё изобретение правительству Тосканы и чиновникам в Нидерландах — и там и там были объявлены награды за метод нахождения долготы. Ни тех ни других денег он не получил; впрочем, голландцы премировали его золотой цепью.

Галилей вёл наблюдения за своими лунами (сейчас по справедливости носящими имя галилеевых) до старости — пока позволяло зрение. Он умер в 1642 году, но интерес к спутникам Юпитера пережил их открывателя. Метод Галилея стал общепринятым после 1650 года, но только на суше. Геодезисты и землемеры с его помощью перерисовали очертания мира. Именно в картографии способ нахождения долготы по спутникам Юпитера одержал первую большую победу. Старые карты преуменьшали расстояние до других материков и преувеличивали размеры отдельных стран. Теперь дистанции отмерялись по велению небесных сфер. Уверяют, будто Людовик XIV, увидев новые карты своих владений, основанные на точном определении долготы, посетовал, что геодезисты отняли у него больше земель, чем неприятель.

Картографы убедились в действенности Галилеева метода и теперь желали получить более совершенные таблицы с затмениями спутников Юпитера: чем точнее предсказать время этих событий, тем правильнее будут карты. Речь шла, ни много ни мало, о границах государств, так что правительства не скупились на жалованье учёным. В 1668 году Джованни Доменико Кассини, профессор астрономии в университете Болоньи, опубликовал самые точные для своего времени таблицы эфемерид, основанные на самых продолжительных и самых тщательных наблюдениях, — и его тут же пригласили в Париж, ко двору Короля-Солнце.

Людовик XIV, хоть и сетовал на картографов, уменьшивших размеры его владений, науки любил. В 1666 году он высочайше одобрил предложение своего премьер-министра Жана Кольбера создать Французскую Королевскую академию наук. Также по настоянию Кольбера он поручил выстроить в Париже обсерваторию, главной целью которой должно было стать решение задачи о долготе. Следом Кольбер принялся заманивать во Францию учёных. Он выписал Христиана Гюйгенса в качестве члена академии и Джованни Кассини в качестве директора обсерватории. (Гюйгенс позже вернулся в Голландию и несколько раз ездил в Англию в связи со своей работой над проблемой долготы, Кассини же осел во Франции навсегда. В 1673 году он получил французское гражданство и вошёл в историю французским астрономом; даже имя его во многих энциклопедиях пишут как «Жан Доминик».)

Заступив на пост директора новой обсерватории, Кассини отправил помощников в Данию, на развалины Ураниборга, «Небесного замка», выстроенного великим астрономом Тихо Браге. По наблюдениям спутников Юпитера в Париже и Ураниборге Кассини уточнил географические координаты обоих этих мест. Кроме того, он призвал польских и немецких коллег объединить силы для улучшения Галилеева метода.

В самый разгар этих работ ещё один иностранный сотрудник Парижской обсерватории — датчанин Оле Рёмер — сделал поразительное открытие: когда Земля в своём движении по орбите сближается с Юпитером, затмения его лун происходят с опережением графика. Рёмер совершенно правильно заключил, что дело в скорости света. Астрономы не лгут: затмения происходят строго периодично, однако время, когда их увидят на Земле, зависит от расстояния, которое должен преодолеть свет.

До тех пор думали, что свет распространяется мгновенно. Никому из прежних исследователей не удавалось измерить его скорость — как понял теперь Рёмер, из-за слишком малых расстояний. Галилей, например, пытался засечь, как быстро свет от зажжённого на одном холме факела доходит до другого холма. На какие бы далеко отстоящие холмы Галилей с помощником ни взбирались, результат оставался нулевым. Рёмер же невольно стал участником эксперимента, в котором земные астрономы наблюдали, как свет спутника выходит из тени другой планеты. На таких огромных расстояниях запаздывание сигнала было вполне ощутимым. В 1676 году Рёмер вычислил скорость света исходя из разницы между предсказанным и наблюдаемым временем затмения. (Он немного ошибся, так что у него получилось чуть меньше известных нам трёхсот тысяч километров в секунду.)

Тем временем в Англии королевская комиссия проверяла очередную безумную идею: возможность определять долготу корабля по наклонению магнитной стрелки. Карл II, король величайшей в мире морской державы, прекрасно понимал, как важно решить задачу о долготе, и всей душой надеялся, что ответ будет найден в его стране. Надо думать, Карл приободрился, услышав от своей фаворитки, француженки Луизы де Керуаль, обнадёживающую весть: один из её соотечественников отыскал метод определения долготы и недавно пересёк Ла-Манш, чтобы просить аудиенции у его величества. Король тут же согласился выслушать француза.

Господин де Сен-Пьер, как звали протеже Луизы де Керуаль, не одобрял модный во Франции способ нахождения долготы по лунам Юпитера. По его словам, он больше верил в путеводную мощь собственного спутника Земли. Сен-Пьер предлагал узнавать долготу по взаимному расположению Луны и некоторых избранных звёзд — примерно как Иоганн Вернер ста шестьюдесятью годами ранее. Мысль королю понравилась, и он поручил её проверку комиссии, включавшей Роберта Гука — разностороннейшего учёного, который одинаково уверенно чувствовал себя за телескопом и за микроскопом, и Кристофера Рена, архитектора собора Святого Павла.

Чтобы оценить метод Сен-Пьера, комиссия пригласила эксперта — двадцатисемилетнего астронома Джона Флемстида. Вердикт Флемстида гласил: метод правилен в теории, но трудноосуществим на практике. Хотя со дней Галилея астрономические приборы заметно улучшились, по-прежнему не существовало надёжных карт звёздного неба, и точную траекторию Луны никто предсказывать не умел.

Флемстид с юношеской отвагой предложил королю исправить ситуацию, а именно выстроить обсерваторию и нанять людей, которые проведут необходимые измерения. Король согласился. Он назначил Флемстида своим личным «астрономическим наблюдателем» (позже тот стал называться «королевским астрономом»). В документе, которым учреждалась Гринвичская обсерватория, его величество поручал Флемстиду «со всяческим прилежанием и тщательностью уточнить таблицы небесных перемещений и места неподвижных звёзд, дабы обрести взыскуемую долготу на море и усовершенствовать искусство кораблевождения».

Впоследствии, рассказывая об этом событии, Флемстид писал, что король Карл «стремился к тому, чтобы его судовладельцы и моряки получили всю возможную помощь небес, а мореходство сделалось более безопасным».

Таким образом, Королевская обсерватория, как и Парижская до неё, была создана с вполне конкретной целью. Все далёкие звезды предстояло внести в каталог, чтобы проложить курс для моряков на поверхности земных океанов.

Член комиссии Рен спроектировал Королевскую обсерваторию. Как предписывалось королевским указом, он поставил её на самом высоком холме в Гринвичском парке. В том же здании предстояло жить Флемстиду и его помощнику. Строительством руководил член комиссии Роберт Гук. Оно началось в июле 1675-го и заняло почти год.

Весной 1676 года королевский астроном переехал в обсерваторию (называемую теперь Флемстид-Хаус, то есть «дом Флемстида»). К октябрю у него было уже достаточно инструментов, чтобы приступить к работе, которой он без остатка отдал следующие сорок пять лет. Его превосходный каталог звёзд был опубликован посмертно в 1725 году. К тому времени сэр Исаак Ньютон разрешил многие недоумения, связанные с орбитой Луны. Успехи астрономии обнадёживали: казалось, близко время, когда небеса ответят на вопрос о долготе.

Покуда астрономы смотрели на небо из высоких башен, механики и часовщики пытались решить ту же проблему по-своему. Им мечталось, что капитан будет определять долготу за столом у себя в каюте, просто сравнивая показания наручных часов и хронометра, идущего по времени порта.

Часы для времени — всё равно что мозг для разума. Часовой механизм каким-то образом содержит в себе время. И всё же нам никак не удается заключить его в бутылку, как джинна — в лампу. Сыплется ли оно песком или вращает шестерни, время ускользает у нас на глазах. Даже если разбивается колба, в которой пересыпались песчинки, или в пасмурный день становится невидимой тень от гномона солнечных часов, если в пружине кончается завод и замирают стрелки, время не останавливается. Часы в лучшем случае идут с ним в ногу. А поскольку оно задаёт собственный темп — биение пульса или смену приливов и отливов, — часы не указывают времени, как идти, а лишь указывают его в меру своего совершенства.

Некоторые оптимисты верили, что надёжные часы решат проблему долготы: моряки будут везти с собой время порта, как пресную воду или солонину в бочонках. Ещё в 1530 году голландский астроном Гемма Фризий писал: «В наше время появились искусно сделанные часы, которые, по малости размеров, не доставят путешественникам никаких затруднений. — Очевидно, он имел в виду затруднения, связанные с весом или ценой, а не со способностью показывать время. — И с их помощью можно находить долготу». Однако два условия, которые выдвигал Фризий: часы при отплытии надо ставить «с величайшей точностью» и не позволять им в дороге останавливаться, — были в ту пору совершенно невыполнимы. Часы начала шестнадцатого века не отличались точностью на суше и не могли сохранять постоянный ход в морскую качку или при смене температуры.

Неизвестно, знал ли англичанин Уильям Каннигем о словах Геммы Фризия, когда в 1559 году рекомендовал для определения долготы часы, «какие привозят из Фландрии» или продают в Лондоне «рядом с Темплом». Увы, такие часы за сутки уходили вперёд или отставали примерно на пятнадцать минут; для надёжного вычисления координат такой точности не хватало. (Умножая разницу в часах на пятнадцать градусов, можно определить долготу лишь приблизительно; нужно ещё разделить разницу в минутах и секундах на четыре, чтобы перевести результат в градусы и минуты долготы.) Никакого заметного прорыва в этой области не произошло и к 1622 году, когда английский навигатор Томас Бландевиль предложил определять долготу в трансконтинентальных плаваниях «посредством точных часов».

Галилей, который ещё девятнадцатилетним студентом медицины предложил измерять пульс по маятнику, под конец жизни разработал чертежи первых в мире маятниковых часов. Согласно Винченцо Вивиани, ученику и биографу великого учёного, в июне 1637 года тот изложил ему свою мысль о том, как присоединить маятник «к часовому механизму из зубчатых колёс, дабы помочь навигаторам в определении долготы».

Легенда гласит, что мистическое озарение о возможности отмерять время с помощью маятника посетило Галилея в церкви. Юноша зачарованно наблюдал за качаниями люстры, и тут служка остановил огромный светильник, чтобы зажечь фитили в лампадах. Отпущенная люстра закачалась сильнее прежнего. Галилей следил за её движениями, засекая время по собственному пульсу. Вернувшись домой и продолжив опыты, он установил, что период колебания маятника зависит от длины подвеса.

Галилей мечтал воплотить своё наблюдение в прибор для измерения времени, но дальше разработок дело не ушло. Его сын, Винченцо, смастерил часы по отцовским чертежам, а позже та же конструкция была использована в часах одной из флорентийских церквей. И всё-таки честь создать первые работающие маятниковые часы выпала духовному наследнику Галилея, Христиану Гюйгенсу, сыну голландского дипломата, отдавшему жизнь науке.

В сферу его разнообразных интересов входила, помимо прочего, астрономия. Гюйгенс установил, что увиденные Галилеем луны Сатурна на самом деле представляют собой кольцо — факт, ошеломивший его современников. Он же открыл самый большой из спутников Сатурна, который назвал Титаном, и разглядел тёмные пятна на поверхности Марса. Однако Гюйгенс не собирался проводить за телескопом всю жизнь — его занимало множество других задач. По слухам, он даже укорял своего начальника по Парижской обсерватории, Кассини, за рабскую преданность ежесуточным наблюдениям.

Гюйгенс клялся, что пришёл к идее применить маятник независимо от Галилея. Он и впрямь проявил лучшее понимание физики колебаний — и необходимости сохранять их периодичность, — когда в 1656 году собрал свои первые маятниковые часы. Двумя годами позже он опубликовал трактат, в котором изложил их принципы и объявил своё изобретение пригодным инструментом для установления долготы на море.

К 1660 году Гюйгенс создал два корабельных прибора для измерения долготы и нашёл капитанов, готовых их испытать. Во время третьей такой проверки, в 1664 году, Гюйгенсовы часы спутешествовали к островам Зелёного Мыса у западного побережья Африки и на обоих этапах плавания — туда и обратно — показали вполне приличную точность в определении долготы.

Теперь Гюйгенс по праву считался признанным специалистом в этой области. В 1665 году он опубликовал ещё одну книгу, «Краткое руководство для использования часов в целях определения долготы». Увы, в следующих плаваниях обнаружились некоторые изъяны конструкции. Часы надёжно работали только в хорошую погоду. Штормовая качка мешала равномерным колебаниям маятника.

Чтобы обойти это затруднение, Гюйгенс изобрёл пружинные часы с балансиром, заменившим маятник в роли регулятора. Механизм был запатентован во Франции в 1675 году. И вновь Гюйгенсу пришлось отбиваться от обвинения в плагиате — на сей раз со стороны вспыльчивого скандалиста Роберта Гука.

Гук к тому времени успел увековечить своё имя во многих областях науки. Как биолог, изучая под микроскопом насекомых, птичьи перья и рыбью чешую, он обнаружил мельчайшие ячейки, из которых состоит всё живое, и дал им название «клетки». Как землемер и архитектор Гук помогал восстанавливать Лондон после Великого пожара 1666 года. Как физик он приложил руку к созданию теории всемирного тяготения и паровой машины, изучал свойства света и причины землетрясений. Помимо прочего, Гук вывел закон, описывающий поведение пружины, и придумал пружинный часовой механизм. Как только Гюйгенс сообщил о своём изобретении, начала раскручиваться тугая спираль конфликта: Гук объявил, что голландец украл идею у него.

Спор Гука и Гюйгенса из-за английского патента на систему баланс-спираль бурно обсуждался на нескольких заседаниях Королевского общества, но постепенно он исчез из повестки дня, так и не разрешившись.

Впрочем, ни Гук, ни Гюйгенс так и не создали настоящего морского хронометра. То, что два таких исполина потерпели поражение независимо друг от друга, значительно ослабило веру в возможность измерять долготу с помощью часов. Астрономы, всё ещё собирающие данные для метода лунных расстояний, поспешили объявить бесперспективным сам подход. Ответ, утверждали они, придёт с небес — от часового механизма Вселенной, а не от обычных часов.

Пока учёные мужи спорили, как вычислить долготу, бесчисленные авантюристы и безумцы публиковали собственные прожекты, один фантастичнее другого.

Самый экстравагантный метод был предложен в 1678 году и основывался на так называемом симпатическом порошке. Это шарлатанское снадобье, составленное лихим естествоиспытателем и алхимиком сэром Кенельмом Дигби, якобы исцеляло на расстоянии. Чтобы магия сработала, требовалось всего лишь нанести порошок на какую-нибудь из вещей больного: скажем, если посыпать им бинт, снятый с раны, то она затянется быстрее. Увы, средство было не безболезненное. Сэр Кенельм рассказывал, что заставлял пациентов симпатически подпрыгивать, посыпая своим лекарством оружие, которым нанесена рана (такой способ лечения был самым действенным), или опуская повязку с неё в слабый раствор целебного порошка.

Отсюда, вполне естественно для подготовленного ума, вытекала остроумная идея использовать состав Дигби для нахождения долготы. Захватите с собой в плавание раненую собаку. Поручите надёжному человеку ежедневно в полдень смачивать повязку с её раны раствором симпатического порошка. Собака взвизгнет от боли, что будет означать: солнце сейчас над лондонским меридианом. Капитану останется лишь сравнить лондонское время с локальным временем корабля и вычислить долготу. Правда, путешественники должны были уповать, что порошок сможет действовать на расстоянии во многие тысячи лиг, но при этом не исцелит рану за долгие месяцы плавания. (Некоторые историки предполагают, что рану следовало наносить неоднократно.)

Неизвестно, предлагался этот метод всерьёз или в качестве сатиры. По утверждению его автора, мучить собаку не более жестоко, чем ожидать, что моряк пожертвует для нужд навигации собственным глазом. «До изобретения квадранта Дейвиса, — гласил памфлет, — когда по большей части использовали градшток, из двадцати старых шкиперов по меньшей мере девятнадцать были слепы на один глаз из-за того, что каждый день смотрели на Солнце, дабы определить своё местоположение». Эти слова довольно справедливы. Когда в 1595 году английский мореплаватель Джон Дейвис сконструировал свой квадрант, навигаторы хором приветствовали его изобретение. До того применялся градшток, или посох Якова, и высоту Солнца над горизонтом определяли, глядя прямо на светило через закопчённые стёклышки, вставленные в мушки прибора. За несколько лет таких наблюдений можно было полностью загубить зрение, и всё же их требовалось проводить каждый день. И если столько штурманов прошлого ослепли на один глаз, определяя широту, неужто кто-нибудь пожалеет ради определения долготы безродную псину?

Куда более гуманный метод подсказывал компас; он был изобретён в двенадцатом столетии и в семнадцатом веке имелся на каждом корабле. Установленный в кардановом подвесе, чтобы сохранять горизонтальность при качке, и заключённый в нактоуз — ящик, обеспечивающий защиту от дождя и снега, — компас помогал морякам держать курс, когда тучи скрывали Солнце днём или Полярную звезду ночью. Однако многие навигаторы верили, что сочетание ясной погоды и хорошего компаса позволит также определить долготу. Если штурман видит и звёзды, и компас, он может узнать долготу по углу между направлениями на два полюса — истинный и магнитный.

Стрелка компаса указывает на магнитный северный полюс, а вот Полярная звезда висит над истинным — или по крайней мере близко к тому. Когда корабль идёт на запад или на восток по какой-нибудь из параллелей Северного полушария, наблюдатель может проследить, как меняется расхождение истинного и магнитного полюсов. С некоторых меридианов в Атлантическом океане оно видится большим, а вот с некоторых точек в Тихом покажется, будто оба полюса совпадают. (Чтобы увидеть этот феномен на модели, возьмите апельсин с «пупком» и воткните один бутон пресной гвоздики в дюйме от «пупка», а потом медленно вращайте апельсин на уровне глаз.) Можно составить таблицу — и такие таблицы составлялись неоднократно, — связывающую долготу с видимым расхождением между истинным и магнитным севером.

Так называемый метод магнитного склонения имеет одно большое преимущество над всеми астрономическими подходами: для него не надо знать точное время в удалённом месте или предсказанный час некоего небесного события. Нет надобности находить разницу в часах, ничто не надо умножать на пятнадцать. Градусы долготы определяются по относительным позициям магнитного полюса и Полярной звезды. Казалось, этот метод позволит наконец осуществить мечту мореходов и опоясать земной шар линиями долгот, но, увы, он был слишком неточен и ненадёжен. Любой компас даёт некоторую погрешность — порой разную в разных плаваниях. Более того, на результат влияют причуды магнитного поля Земли, которое меняется со временем, как установил Эдмунд Галлей в ходе двухлетней морской экспедиции, посвящённой исследованиям земного магнетизма.

В 1699 году Самуэль Файлер, семидесятилетний настоятель церкви в уилтширской деревне Стоктон, предложил прочертить меридианы на ночном небе. Файлер был убеждён, что он (либо кто-нибудь более сведущий в астрономии) может указать ряды звёзд, встающие на небе в определённое время. Таким образом, должны существовать двадцать четыре звёздных меридиана — по одному на каждый час суток. Коли так, рассуждал настоятель, несложно составить карту и таблицу, указывающие, когда конкретный ряд видим над Канарскими островами, через которые в ту эпоху проводили нулевой меридиан. В локальную полночь моряк видит ряд звёзд у себя над головой. Пусть для примера это будет четвёртый ряд, и пусть в таблице сказано, что над Канарами сейчас стоит первый. Тогда (если он правильно определил локальное время) разница составляет три часа, а значит, его корабль находится в сорока пяти градусах западнее этих островов. Впрочем, даже в ясную погоду метод Файлера требовал больше астрономических данных, чем имелось во всех обсерваториях мира, а рассуждения его были так же извилисты, как путь корабля в море.

Массовая гибель кораблей адмирала Шовелла у островов Силли в самом начале восемнадцатого века вызвала очередной всплеск долготного ажиотажа.

И здесь в гонку вступили ещё два участника, которым в итоге не досталось ничего, кроме насмешек и унижения: друзья-математики Уильям Уистон и Гемфри Диттон. Уистон, автор оригинальной теории Всемирного потопа, к тому времени не только сменил своего наставника, Исаака Ньютона, на посту Лукасовского профессора математики в Кембридже, но и успел лишиться должности из-за неортодоксальных религиозных взглядов. Диттон преподавал математику в лондонской благотворительной Школе Христа. Долгие вечера друзья проводили за приятной беседой и однажды придумали, как разрешить проблему долготы.

Позже в печати они изложили ход своих рассуждений. Мистер Диттон высказал мысль, что сигналом для моряков может служить звук. Если в определённое время в известных точках производить пушечные выстрелы либо другой громкий шум, в океане появятся слышимые ориентиры. Мистер Уистон горячо согласился и рассказал, что во время морского сражения у мыса Бичи-Хед находился в Кембридже, на удалении в девяносто миль, и тем не менее собственными ушами отчётливо слышал канонаду. Более того, он знает от надёжных людей, что во время Голландской войны грохот артиллерии долетал «до середины Англии, на куда большее расстояние».

Соответственно, если разместить в стратегических точках сигнальные корабли, проблема долготы разрешится. В известное время производится выстрел из пушки; всякий капитан в зоне слышимости сможет засечь его по локальному времени корабля, после чего, учтя скорость звука, легко определит своё местонахождение.

Увы, мореходы, с которыми Уистон и Диттон поделились своим планом, их обескуражили: оказывается, звук разносится над морем не настолько надёжно. Тут бы проект и похоронили, не приди Уистону мысль совместить звук и свет. Если сигнальную мортиру зарядить бомбой, которая взлетит на милю в воздух и там взорвётся, моряки смогут засечь время от вспышки до того, как грохот выстрела достигнет корабля — примерно как, отсчитывая секунды от молнии до раската грома, можно узнать, далеко ли гроза.

Уистона, разумеется, тревожило, как далеко будет видна вспышка, поэтому он с особым удовольствием наблюдал фейерверк в честь заключения Утрехтского мира 7 июля 1713 года. Зрелище убедило его, что бомбу, разорвавшуюся на высоте 6440 футов (так он оценивал максимальные возможности тогдашних мортир), удастся разглядеть с расстояния в сто миль. Уистон с Диттоном тут же взялись за статью. Она была опубликована на следующей неделе в «Гардиан» и предлагала такие меры.

Вдоль всех основных торговых путей надо разместить с интервалом 600 миль суда особого типа. Здесь Уистон и Диттон затруднений не предвидели, поскольку недооценили требуемую длину якорных цепей. Они считали, что глубина Атлантического океана не превышает триста морских саженей (650 м), хотя на самом деле она составляет в среднем две тысячи морских саженей, а кое-где океанское дно опускается до отметки 3450 морских саженей.

Там, где глубина не позволит зацепиться якорем за дно, Уистон и Диттон предлагали опускать в нижние слои воды (где, по их мнению, отсутствуют течения) плавучие якоря. Так или иначе, рассуждали они, мелкие затруднения устранятся по ходу дела методом проб и ошибок.

Оставалась задача посложнее: найти широту и долготу каждого плавучего корпуса, ведь сигнал должен был исходить из точки с известными координатами. Их математики планировали определять по спутникам Юпитера либо даже по солнечным или лунным затмениям, благо делать это предстояло нечасто. Годился даже метод лунных расстояний — в любом случае капитаны проходящих кораблей избавлялись от сложных астрономических наблюдений и трудоёмких расчётов.

Итак, штурману требовалось всего лишь дождаться полуночной вспышки, засечь время от неё до грохота выстрела и плыть дальше, зная своё местоположение относительно точки с известными координатами. Если туман не позволит увидеть вспышку, какие-никакие прикидки можно сделать по звуку, тем более что вскоре представится возможность уточнить координаты — ведь впереди ещё такое же сигнальное судно.

Авторы рассчитывали, что ни пираты, ни военные корабли противников не посягнут на плавучие корпуса, более того, что все морские державы возьмут их под своё покровительство. Следует издать законы, по которым «величайшим преступлением будет нанести им ущерб либо подражать их сигналам для забавы или обмана».

Критики тут же заметили, что если преодолеть все явные затруднения (в первую очередь огромную стоимость проекта), останется много других препятствий. В частности, для обслуживания плавучих корпусов потребуются тысячи матросов, а жизнь у бедняг будет хуже, чем у смотрителей маяков: одиночество во власти стихий, угроза голода, вынужденная трезвость...

10 декабря 1713 года предложение Уистона и Дитгона было опубликовано повторно, на сей раз в «Англичанине». В 1714 году оно вышло книгой под названием «Новый метод определения долготы на море и на суше». Несмотря на все очевидные изъяны проекта, Уистон и Диттон всколыхнули общественное мнение. Со своей неукротимой настойчивостью и тягой к общественному признанию два математика сумели объединить лондонских судовладельцев и капитанов. Весной 1714 года они составили петицию за подписями «капитанов кораблей её величества, лондонских купцов и шкиперов торгового флота». Этот документ, брошенный парламенту как перчатка, требовал от правительства приблизить день, когда проблема долготы перестанет быть проблемой, а для этого объявить крупную награду тому, кто найдёт практичный и точный метод её определения.

Купцы и военные моряки настаивали на учреждении комитета, который рассмотрел бы текущее состояние дел и выделил деньги на развитие самых перспективных проектов. А главное — они требовали объявить неслыханную награду за окончательное решение.

Петиция купцов и военных моряков поступила в Вестминстерский дворец 25 мая 1714 года. Комитет собрался уже в июне.

Его членам было приказано действовать быстро, и они обратились к сэру Исааку Ньютону (в ту пору — маститому семидесятидвухлетнему старцу) и его другу Эдмунду Галлею. Галлей за несколько лет до того совершил плавание к острову Святой Елены и составил каталог звёзд Южного неба — которое в этом смысле было тогда непаханым полем. За свой каталог (включавший более трёхсот звёзд) Галлей был избран в Королевское общество. Кроме того, он много путешествовал, составляя карту магнитных склонений, так что о проблеме долготы знал не понаслышке.

Ньютон приготовил письменный доклад, который и зачитал на собрании комитета, после чего, превозмогая «умственную усталость», ответил на вопросы собравшихся. Он подытожил существующие методы нахождения долготы, добавив, что все они верны в теории, но «трудноисполнимы», что, конечно, было большим преуменьшением. Вот, например, как Ньютон описал подход часовщиков: «Один из методов основан на точных часах. Однако по причине движения судна, смены холода и тепла, сырости и влажности, а также разной силы притяжения на разных широтах таковые часы до сих пор не изготовлены». И вряд ли будут изготовлены, подразумевали его слова.

Быть может, Ньютон описал метод перевозки часов первым, чтобы выставить его на посмешище, прежде чем перейти к более многообещающим, хотя и несовершенным пока астрономическим решениям. Он упомянул луны Юпитера, которые прочно утвердились на суше, но на шаткой палубе до сих пор давали шаткие результаты. Напомнил про способы, основанные на исчезновении опорных звёзд за диском нашего собственного спутника, на солнечных и лунных затмениях, и «метод лунных расстояний», в котором требовалось определить видимое расстояние от Луны до Солнца днём, до конкретных звёзд — ночью. (В то самое время, пока Ньютон говорил, Флемстид в Королевской обсерватории дни и ночи корпел над таблицами для этого хвалёного метода.)

Комитет по долготе включил доклад Ньютона в свой официальный рапорт. Документ не отдавал предпочтение одному подходу перед другими, ни даже английскому гению перед изобретательностью других народов. Он лишь призывал поощрять любые решения, из любых областей знания, и щедро вознаградить лицо либо группу лиц любой национальности, сумевших достичь успеха.

Билль о долготе, принятый в правление королевы Анны, 8 июля 1714 года, содержал все эти пункты. Учреждалась первая, вторая и третья премии:

20 тысяч фунтов стерлингов за метод, позволяющий определить долготу с точностью до половины градуса большого круга;

15 тысяч фунтов стерлингов за метод, дающий точность в три четверти градуса;

10 тысяч фунтов за метод с точностью в градус.

На экваторе одному градусу долготы соответствует расстояние в шестьдесят морских миль (шестьдесят восемь сухопутных миль или сто одиннадцать километров), так что погрешность даже в несколько минут даёт заметную ошибку в определении координат судна. Тот факт, что правительство обещало такие большие деньги за «практичный и полезный» метод, допускающий многомильную промашку, ясно показывает, в каком плачевном состоянии пребывала навигация.

Билль учреждал авторитетную коллегию судей, получившую название Комиссия по долготе. Цель у неё была одна: распределять премиальные деньги. В комиссию вошли учёные, флотские офицеры и государственные чиновники. По должности в неё включались: королевский астроном, президент Королевского общества, первый лорд Адмиралтейства, спикер палаты общин, первый лорд Адмиралтейского совета, профессора савилианской, Лукасовской и плюмианской кафедр математики и астрономии в Оксфордском и Кембриджском университетах. (Ньютон был Лукасовским профессором на протяжении тридцати лет; в 1714 году он возглавлял Королевское общество.)

Комиссия, согласно биллю, должна была раздавать поощрительные награды, чтобы помочь нищим изобретателям в воплощении перспективных идей. Такая свобода распоряжаться грантами сделала его первым официальным НИОКР-агентством в мире. (Никто не мог тогда предвидеть, что она просуществует более ста лет. Ко времени своего роспуска в 1828 году комиссия успела распределить более ста тысяч фунтов стерлингов.)

Чтобы проверить действенность метода, его предстояло испытать на каком-нибудь из кораблей её величества, который «пройдёт из Британии до любого порта в Вест-Индии и ни разу не ошибётся при этом в определении долготы больше чем на указанные величины».

«Методов нахождения долготы» и до акта было хоть отбавляй, а после объявления премии они и вовсе хлынули рекой. Комиссию буквально осаждали толпы жуликов и благонамеренных невежд, желавших получить награду. В угаре алчности многие даже не трудились заглянуть в условия конкурса и бомбардировали комиссию прожектами по усовершенствованию корабельных рулей, превращению морской воды в питьевую и созданию особых штормовых парусов, не говоря уже о чертежах вечного двигателя и решениях задачи о квадратуре круга.

На волне шумихи, вызванной биллем, «нахождение долготы» стало синонимом погони за химерой. Долгота служила темой для светских бесед и мишенью для острословов. Не остались в стороне и литераторы; например, в «Путешествиях Гулливера» славный Лэмюэль Гулливер на вопрос, какой образ жизни он бы избрал, если бы волей судьбы родился бессмертным струльдбругом, увлечённо воображает, что увидел бы возвращение известных комет, пересыхание великих рек в ручейки и «метод определения долготы, вечный двигатель и панацею, доведённые до совершенства».

Одно из удовольствий охоты за долготой состояло в том, чтобы высмеять других соискателей награды. Памфлетист, подписавшийся инициалами «Р.Б.», сказал о мистере Уистоне, отце метода «ракет и шутих»: «Если у него и есть мозги, они определённо свихнуты».

Едва ли не самые ехидные слова для конкурентов нашёл мистер Джереми Такер из Беверли. В своей книге он перечислил известные подходы: по выстрелам с сигнальных кораблей, по нагреваемой на огне магнитной стрелке, по движениям Луны, по возвышению Солнца и множество других, сопроводив их издевательскими комментариями. Сам Такер изобрёл новые часы, помещённые в вакуумный колпак, и объявил свой способ наилучшим: «Одним словом, я убеждён, что мой читатель теперь ясно видит: фонометры, пирометры, селенометры, гелиометры и прочие -метры в подмётки не годятся моему хронометру» .

Остроумию мистера Такера мы обязаны самим словом «хронометр». Придуманное в 1714 году ради шутки, оно стало законным названием морского прибора для измерения времени. Впрочем, хронометр Такера не дотягивал до своего наименования. Надо отдать изобретателю должное: он ввёл два существенных новшества. Первым был стеклянный колокол, соединённый с откачивающим насосом: частичный вакуум защищал часы от перепадов влажности и давления. Кроме того, Такер изобрёл вспомогательную пружину, которая поддерживала ход часов во время завода главной. Обе пружины заводились снаружи колокола при помощи специальных стержней. До тех пор пружинные часы при заводе просто останавливались и не отсчитывали время. Такер поместил весь механизм на карданов подвес, как у корабельного компаса, чтобы уберечь его от качки в штормовом море.

Чего часы Такера не могли, так это сохранять постоянный ход при смене температур. Вакуумный колпак немного оберегал от резких тепловых перепадов, однако совершенства ему недоставало, и Такер это отлично знал.

Температура в помещении сильно влияет на ход часов. Металлический стержень маятника удлиняется в жару, сокращается в холод и отсчитывает секунды в разном темпе в зависимости от температуры. Точно так же пружина при нагревании становится более мягкой и слабой, при охлаждении — более твёрдой и тугой. Такер, проверяя свой хронометр, тщательно изучил этот вопрос. К предложению, поданному им в Комиссию по долготе, были приложены результаты испытаний при разных температурах и составленная по ним таблица поправок. Моряку просто надо было сопоставлять время на циферблате с высотой ртутного столбика в термометре. И это делало всю затею неосуществимой: кто-то должен был постоянно наблюдать за хронометром, записывать все колебания температуры и учитывать их при вычислении долготы. Даже в таких идеальных условиях, как признавал сам Такер, его часы давали погрешность до шести секунд в день.

Казалось бы, что такое шесть секунд в сравнении с пятнадцатью минутами ошибки у старых часов? Из-за чего придираться?

Из-за того, что речь шла о деньгах.

Чтобы получить двадцать тысяч фунтов стерлингов, надо было определять долготу с погрешностью в полградуса, а значит, часы не могли отставать или уходить вперёд больше чем на три секунды в сутки. Нетрудно сосчитать: полградуса долготы соответствуют двум минутам времени, значит, это и есть максимально допустимая ошибка за шестинедельное плавание в Вест-Индию. Расхождение всего на три секунды в сутки, умноженное на сорок суток пути, даёт те самые две минуты.

Книга Такера, лучшее из предложений, поступивших в Комиссию по долготе, особых надежд не внушила. Слишком много было ещё не сделано, слишком многое предстояло доработать.

Ньютон терял терпение. Он был убеждён, что вся надежда на звёзды. Метод лунных расстояний, неоднократно предлагавшийся в прошлом, по мере развития астрономии завоёвывал всё больше сторонников. Одно из препятствий устранил сам Ньютон: закон всемирного тяготения сделал странности лунной орбиты понятными и более или менее предсказуемыми. Оставалось дождаться, когда королевский астроном закончит свой звёздный атлас.

Флемстид, скрупулёзный до крайности (кое-кто сказал бы, излишне скрупулёзный), трудился над картой небес уже сорок лет — и по-прежнему держал результаты под замком в Гринвичской обсерватории. Ньютон и Галлей сумели раздобыть записи Флемстида и напечатали собственную пиратскую версию его каталога. Астроном в ответ сжёг триста экземпляров из четырёхсот — все, сколько смог добыть.

«Я предал их огню примерно две недели назад, — писал он своему бывшему помощнику Абрахаму Шарпу. — Сэру И.Н. следовало бы понять, что этим я оказал ему и доктору Галлею очень большую услугу». Другими словами, координаты звёзд были недостаточно выверены, поэтому их публикация лишь компрометировала серьёзного исследователя.

Несмотря на скандал с преждевременным изданием каталога, Ньютон по-прежнему верил, что путь кораблям укажет часовой механизм Вселенной. Часы, изготовленные ремесленниками, могут стать подспорьем для астрономических методов, но никогда их не заменят. На восьмом году существования Комиссии по долготе, в 1721 году, Ньютон писал Джосайе Берчетту, секретарю Адмиралтейства:

«Хорошие часы помогают вести счисление пути на протяжении нескольких дней и определять время для наблюдения светил; для этой цели можно употреблять часы на рубиновых камнях, пока не будут изобретены более точные. Но когда долгота в море утрачена, по часам её заново не отыскать».

Ньютон умер в 1727 году и не увидел, как, четырьмя десятилетиями позже, великую премию получил механик-самоучка за карманные часы размером с тарелку.

Когда летом 1730 года Джон Гаррисон прибыл в Лондон, дабы обратиться в Комиссию по долготе, то выяснил, что обращаться некуда. Сей высочайший орган существовал уже более пятнадцати лет, но так и не обзавёлся штаб-квартирой. Более того, он вообще не собирался.

Предложения были настолько убоги, что члены комиссии просто отправляли их авторам письма с отказом. Ни одно не выглядело настолько интересным, чтобы пять членов комиссии (такой кворум установил акт о долготе) захотели встретиться и всерьёз его обсудить.

Впрочем, Гаррисон знал, кто входит в комиссию, и отправился прямиком к одному из самых прославленных её членов — великому доктору Эдмунду Галлею в Гринвичскую Королевскую обсерваторию.

Галлей стал вторым королевским астрономом в 1720 году, после смерти Флемстида. У первого королевского астронома были все причины перевернуться в гробу: человек самых строгих правил, он гневно осуждал Галлея за то, что тот пьёт бренди и ругается «как шкипер». И уж конечно, он не простил Галлею (или его сообщнику Ньютону) самовольную публикацию звёздного каталога.

Окружающие любили Галлея за добрый нрав, подчинённые — за мягкость. Он немало способствовал славе Гринвичской обсерватории наблюдениями Луны и открытием собственного движения звёзд — даже если правдива сплетня, будто они с Петром Великим хулиганили, как два школьника, по очереди толкая друг друга на тачке через пролом в стене.

Галлей принял Гаррисона учтиво, с интересом выслушал его предложение и одобрил чертежи. Однако он знал, что в Комиссии по долготе преобладают астрономы, математики и навигаторы: они считают задачу астрономической и едва ли станут рассматривать решение, основанное на механике. Сам Галлей в то время упорно наблюдал за орбитой Луны, чтобы усовершенствовать метод лунных расстояний, однако мыслил шире большинства коллег и не закрывал глаза на другие подходы.

Галлей посоветовал Гаррисону не лезть в логово льва, а прежде обратиться к прославленному часовщику Джорджу Грэму. «Честный Джордж Грэм», как стали его называть позже, мог лучше кого бы то ни было оценить проект морского хронометра и разобраться в тонкостях предлагаемой конструкции.

Гаррисон боялся, что Грэм украдёт его идеи, тем не менее последовал совету Галлея. А что ещё ему оставалось?

Грэм был на двадцать лет старше Гаррисона и знаменит на всю страну, но после первого же разговора взял сторону безвестного коллеги. Гаррисон описал их встречу в своем неподражаемом стиле: «Мистер Грэм поначалу повёл себя со мной в манере, которую я не мог расценить иначе как чрезвычайно грубую, и тем вызвал мою ответную грубость; но понемногу лёд был сломан... и впрямь мистера Грэма весьма изумили применённые мною идеи и методы».

Гаррисон пришёл к Грэму в десять утра; в восемь вечера они всё ещё оживленно беседовали. Грэм, лучший изготовитель научных приборов и член Королевского общества, пригласил деревенского плотника Гаррисона остаться на обед. Когда наконец пришло время прощаться, он напутствовал гостя самыми ободряющими словами, более того, дал ему в долг крупную сумму без процентов и на продолжительный срок.

Следующие пять лет Гаррисон потратил на сборку первого морского хронометра, получившего впоследствии название «часы Гаррисона № 1», или, для краткости, H-1. Джеймс помогал, хотя, что удивительно, ни один из братьев не поставил на часах своего имени. Зубчатая передача, как и в прежних творениях Гаррисонов, состоит из деревянных шестерён, но в остальном прибор не похож ни на одни часы, изготовленные до или позже.

Сделанные из блестящей латуни, со стержнями и балансами, торчащими под острыми углами, с широким основанием и почти треугольным силуэтом, они кажутся никогда не существовавшим старинным кораблём, чем-то средним между галерой и галеоном: богато украшенная корма обращена вперёд, на мачтах нет парусов, латунные вёсла с шариками на концах ждут, когда за них возьмутся невидимые гребцы. Это игрушечный кораблик, который выплыл из бутылки и пустился странствовать по волнам времён.

Циферблаты H-1 позволяют угадать, что конструкция как-то связана с измерением времени. На одном отмечены часы, на другом — минуты, на третьем — секунды, на четвёртом — дни месяца. Однако не верится, что это немыслимо сложное произведение техники — всего-навсего часы. Большие пружины и непривычный механизм рождают желание освоить устройство и отправиться на нём в другие эпохи. Несмотря на все усилия голливудских бутафоров, ни в одном, самом лучшем фантастическом фильме нет такой убедительной машины времени.

Гаррисоны поместили H-1, весящий семьдесят пять фунтов, в застеклённый шкаф — куб со стороной в четыре фута. Возможно, он скрывал движение механизма, и сквозь стекло можно было разглядеть лишь четыре циферблата, окруженные восемью резными херувимами и четырьмя коронами в завитках безлистых виноградных лоз. Шкаф, как и футляры более ранних Гаррисоновых часов, не сохранился, и каждый может видеть конструкцию. Сегодня номер первый живёт и работает (с ежедневным заводом) в Гринвичском национальном морском музее. Здесь, в витрине из бронированного стекла, часы по-прежнему идут, завораживая посетителей своей необычностью. Богато декорированный фасад оттеняет ажурность внутреннего устройства — так выглядела бы хорошо одетая женщина перед экраном, на котором отображается её бьющееся сердце.

С самого начала хронометр H-1 был средоточием контрастов. Он опередил свою эпоху, но появился тогда, когда мир уже устал его ждать; честно исполнял то, для чего предназначен, но выглядел так странно, что люди дивились его успеху.

Братья испытали H-1 в лодке на реке Хамбер. Затем, в 1735 году, Джон отвёз его в Лондон, где, как обещал, явился прямиком к Джорджу Грэму.

Грэм, очень довольный, показал удивительные часы — не Комиссии по долготе, а Королевскому обществу, в котором они произвели фурор. Грэм, совместно с Галлеем и ещё тремя членами Общества, составил письмо об H-1 и его создателе:

«Джон Гаррисон, ценою великих трудов и денежных трат, задумал и сконструировал механизм для измерения времени в море на принципах, которые, по нашему мнению, обещают весьма значительную и довольную степень точности. Мы полагаем, что он заслуживает всяческого общественного поощрения, дабы тщательно испытать и усовершенствовать различные приспособления, предотвращающие неравномерность хода, естественно вызываемую сменой холода и тепла, сухости и влажности воздуха, а также сотрясений по причине качки».

Несмотря на столь восторженный отзыв, Адмиралтейство тянуло с испытанием год, да и тогда H-1 отправили вовсе не в Вест-Индию, как предписывал Акт о долготе: Гаррисону велели ехать в Спитхед и сесть на военный корабль «Центурион», следующий к Лиссабону. 14 мая 1736 года первый лорд Адмиралтейства, сэр Чарльз Уэйгер, направил капитану Проктору, командующему «Центурионом», следующее рекомендательное письмо:

Для навигаторов восемнадцатого века подвижный месяц засиял наконец стрелкой небесных часов. Циферблатом служило всё огромное небо, его делениями — Солнце, планеты и звёзды.

Впрочем, чтобы прочесть время по этим часам, моряку мало просто взглянуть на небо — требовались сложные наблюдательные приборы и многочисленные замеры, которые для точности повторялись до семи раз кряду, а также логарифмические таблицы, составленные для навигаторов математиками. На определение времени по небесным часам уходило примерно четыре часа — в хорошую погоду. В ненастье тучи затягивали и стрелки, и циферблат.

Небесные часы стали главным соперником Джона Гаррисона: метод лунных расстояний, основанный на движении Луны, был единственной разумной альтернативой его морскому хронометру. По удивительному совпадению Гаррисон сделал свои часы именно тогда, когда у астрономов появились наконец теории, инструменты и атласы, чтобы прочесть долготу на небе.

В гонке за долготой, где никто столетиями не мог продвинуться и на шаг, внезапно вырвались вперёд два фаворита и теперь шли ноздря в ноздрю. В тридцатые — шестидесятые годы оба метода развивались параллельно. Гаррисон, как всегда в одиночку, пробирался через лабиринт часового механизма, его противники — профессора астрономии и математики — сулили навигаторам и парламенту луну с неба.

В 1731 -м, в тот же год, когда Гаррисон составил описание H-1, два изобретателя — один англичанин, другой американец — создали инструмент, требовавшийся для метода лунных расстояний. История науки признаёт равные заслуги Джона Гадлея, сельского помещика, впервые продемонстрировавшего этот прибор Королевскому обществу, и Томаса Годфри, стекольщика из Филадельфии, которого независимо осенила та же самая мысль. (Позже выяснилось, что сэр Исаак Ньютон оставил чертёж почти идентичного инструмента, но после смерти учёного описание затерялось в кипе бумаг, оставленных Эдмунду Галлею. Сам Галлей, а до него Гук, тоже набрасывал схему подобного устройства.)

Вполне естественно, что британские моряки окрестили инструмент квадрантом Гадлея (а не квадрантом Годфри). Называли его и октант, из-за шкалы, составляющей восьмую часть круга, или отражательный квадрант — из-за системы зеркал. Под тем или иным названием прибор помогал мореходам находить широту и долготу.

Старые инструменты, от астролябии до градштока и квадранта Дейвиса, веками использовались для определения широты и локального времени по высоте Солнца и некоторых звёзд над горизонтом. Благодаря трюку с двумя зеркалами новый отражательный квадрант позволил напрямую определять высоту двух небесных тел сразу и расстояние между ними. Даже в сильную качку объекты в поле зрения наблюдателя неподвижны друг относительно друга. Вдобавок квадрант Гадлея обеспечивает свой собственный неподвижный горизонт на случай, если настоящий будет закрыт тучами. Этот прибор довольно быстро эволюционировал в ещё более удобное устройство — секстант (моряки обычно называют его «секстан»), включающий в себя подзорную трубу и увеличенный лимб. Все эти усовершенствования позволили точно определять расстояние от Луны до Солнца в дневное время и до звёзд ночью.

Теперь, располагая подробными звёздными каталогами и точными инструментами, хороший навигатор мог встать на палубу и определить лунные расстояния. (Вообще-то многие делали это сидя, для большей аккуратности, а самые старательные даже ложились на спину.) После этого он сверялся с таблицами, где указывались угловые расстояния от Луны до различных небесных тел на определённый час по лондонскому или парижскому времени. (Как явствует из названия, угловое расстояние меряется в градусах: оно соответствует углу между направлениями на два интересующих нас объекта.) Затем навигатор сопоставлял время, когда видел Луну в тридцати градусах, скажем, от звезды Регул в созвездии Льва, со временем в таблице. Пусть, например, он провёл замер в час ночи по локальному времени, а таблица сообщает, что в Лондоне такое расстояние наблюдалось в четыре утра: значит, корабельное время отстает от лондонского на три часа, и корабль находится на 45 градусах западной долготы (считая от лондонского меридиана).

«Покурим?» — спрашивало наглое Солнце в газетной карикатуре на метод лунных расстояний. «Держись на расстоянии, наглец!» — отвечала ему кокетливая Луна.

Успех квадранту Гадлея обеспечили астрономы, закрепившие координаты неподвижных звёзд на циферблате небесных часов. Один только Флемстид отдал картированию небес больше сорока человеко-лет. В качестве первого королевского астронома он провёл тридцать тысяч тщательно задокументированных наблюдений при помощи телескопов, которые изготовил собственными руками или купил за свой счёт. В окончательном каталоге Флемстида было в три раза больше звёзд, чем в атласе Тихо Браге, а точность определения их координат возросла на несколько порядков.

Из Гринвича Флемстид видел лишь часть звёздного неба, поэтому очень обрадовался, когда в 1676 году, сразу после создания Королевской обсерватории, неугомонный Галлей отправился в Южную Атлантику. Там, на острове Святой Елены, Галлей организовал мини-Гринвич. Географически точка была выбрана удачно, да только атмосфера подкачала: Галлей насчитал сквозь дымку лишь триста сорок одну новую звезду. Тем не менее и это было огромным достижением; не зря Галлея прозвали «южным Тихо».

В 1720 году он возглавил Королевскую обсерваторию и следующие двадцать с лишним лет посвятил наблюдениям за Луной: ведь картирование небес было лишь прелюдией к главной задаче — отметить маршрут ночного светила на поле недвижных звёзд.

Луна движется вокруг Земли по неравномерной эллиптической орбите, так что расстояние от неё до нашей планеты постоянно меняется. Кроме того, плоскость лунной орбиты поворачивается с периодом восемнадцать лет и несколько суток, так что для минимально точного расчёта её позиции нужны данные наблюдений за восемнадцать лет.

Галлей не только наблюдал за Луной днём и ночью, чтобы выявить причуды её движения, он ещё и проштудировал древние записи о затмениях, чтобы заглянуть в прошлое. Для будущих навигационных таблиц требовались любые данные о лунной орбите. Из этих источников Галлей вывел, что Луна в своём обращении вокруг Земли ускоряется со временем. (Сегодня учёные знают, что не Луна убыстряется, а вращение Земли замедляется из-за приливного трения; однако насчёт изменения относительной скорости Галлей оказался прав.)

Ещё до того как заступить на пост королевского астронома, Галлей предсказал возвращение кометы, обессмертившей его имя. Также он заметил, в 1718 году, что три самые яркие звезды на небе изменили своё положение с тех пор, как более двух тысячелетий назад китайцы и греки впервые определили их координаты, и чуть-чуть сместились даже со времен атласа Тихо Браге — всего за столетие с небольшим. Открытие собственного движения звёзд стало одним из величайших достижений Галлея, тем не менее он заверил мореходов, что на точность небесных часов оно не влияет — уж очень медленно происходят перемены.

В восемьдесят три года всё ещё здоровый и крепкий Галлей собрался передать свой пост Джеймсу Брадлею, но король (Георг III) не пожелал о таком и слышать. Будущему третьему королевскому астроному пришлось ждать ещё два года: Галлей скончался в январе 1742 года. Перемены в руководстве обсерватории крайне негативно сказались на судьбе Джона Гаррисона. Он утратил влиятельного покровителя; преемник Галлея, хоть и одобрил морской хронометр в 1735 году, не признавал ничего, кроме астрономии.

Брадлей в самом начале научной карьеры попытался измерить расстояние до звёзд. Правда, верного результата он так и не получил, зато при помощи двадцатичетырёхфутового телескопа впервые опытным путём доказал, что Земля и впрямь движется в космическом пространстве. Попутно он вычислил скорость света, уточнив прежние результаты Рёмера, определил огромные размеры Юпитера и заметил колебания в наклоне земной оси, которые совершенно верно объяснил лунным притяжением.

Королевский астроном Брадлей, как до него Флемстид и Галлей, главной своей задачей считал усовершенствование навигации. Он превзошёл самого Флемстида и дотошностью в составлении звёздных карт, и самоотречением: когда король предложил повысить ему жалованье, астроном отказался.

Парижская обсерватория тем временем не отставала от Гринвичской. Астроном Никола Луи де Лакайль продолжил дело Галлея: в 1750 году он отправился к мысу Доброй Надежды и составил каталог почти двух тысяч звёзд южного неба. По праву первопроходца он дал имена открытым созвездиям, назвав их в честь божеств современного пантеона: Микроскоп, Телескоп, Секстант и Часы.

Так астрономы кирпичик за кирпичиком возводили один из столпов метода лунных расстояний: они изучали орбиту Луны и картировали звёздное небо. Второй столп воздвигли изобретатели, создав инструменты для замера угловых расстояний. Недоставало лишь третьего столпа: таблиц, чтобы перевести результат измерений в градусы и минуты долготы. И эта часть задачи — составление лунных эфемерид — оказалась самой сложной. Луна упорно не давалась в руки астрономам.

Вот почему Брадлей с большим интересом взялся за лунные таблицы, составленные немецким картографом Тобиасом Майером. Майер считал, что разрешил проблему долготы, а значит, может претендовать на премию, поэтому отправил свои таблицы, вместе с измерительным прибором собственного изобретения, первому лорду Адмиралтейства Джорджу Ансону (тому самому Джорджу Ансону, который в 1741 году огибал на «Центурионе» мыс Горн по пути к островам Хуан-Фернандес). Адмирал лорд Ансон, член Комиссии по долготе, отправил таблицы Брадлею, чтобы тот высказал своё учёное мнение.

Майер работал в Нюрнберге: определял точные координаты объектов для картографического бюро Гоманна. Для вычисления долготы он использовал, помимо прочего, затмения Луны и покрытие звёзд Луной (так называется исчезновение звезды за диском нашего спутника). Майер хоть и картировал сушу, своё положение во времени и пространстве определял, как моряк, глядя на небеса. И ради собственных целей создал то, что могло разрешить проблему долготы: составил первые таблицы, в которых указывалось положение ночного светила. В этом Майеру очень помогла четырёхлетняя переписка со швейцарским математиком Леонардом Эйлером, который свёл относительное движение Солнца, Земли, Луны и звёзд к серии изящных уравнений.

Брадлей сравнил результаты Майера с собственными записями и был поражён: Майер ни разу не ошибся больше чем на полторы дуговые минуты. А значит, таблицы позволят определять долготу с точностью до полуградуса — именно такое условие ставил Акт о долготе. Брадлей немедленно рекомендовал опробовать их в море. Испытания провёл капитан Кемпбелл на корабле «Эссекс» в 1757 году и продолжил их на следующий год у берегов Бретани, несмотря на Семилетнюю войну. Метод лунных расстояний должен был вот-вот оправдать возлагаемые на него надежды. Когда в 1762 году тридцатидевятилетний Майер скончался от инфекции, комиссия выделила его вдове три тысячи фунтов в признание заслуг покойного. Ещё триста фунтов получил Эйлер за основополагающие теоремы.

Так разные люди по всему миру вносили каждый свою лепту в общее дело: создание метода лунных расстояний. Неудивительно, что и сам метод обрёл в их глазах вселенское значение.

Даже самая сложность прибавляла ему солидности. Мало было замерить высоту нескольких небесных тел и угловое расстояние между ними; требовалось ещё учесть высоту над горизонтом и внести поправку на рефракцию. Дальше навигатор вступал в борьбу с проблемой лунного параллакса, поскольку таблицы были составлены для наблюдателя в центре Земли, корабль же двигался на уровне моря, а штурман на шканцах стоял ещё футами двадцатью выше. Каждый дополнительный фактор требовал и дополнительных вычислений. Человек, который проделал все эти неимоверно сложные операции на палубе кренящегося корабля, мог с полным основанием гордиться собой.

Для астрономов и адмиралов, входящих в Комиссию по долготе, героический метод лунных расстояний был закономерным итогом всего их жизненного опыта. Они поддерживали его с самого начала, и теперь, к 1750-м годам, совместными усилиями множества людей крупномасштабный международный проект обещал вот-вот принести плоды.

А что предлагал взамен Джон Гаррисон? Тикающую коробочку!

Хуже того, в часах Гаррисона всё сложности определения долготы брал на себя механизм. Мореходу не надо было учить математику и астрономию, набивать руку в измерениях и расчётах. Для учёных и навигаторов, привыкших определять путь по небесным светилам, это было как-то не вполне достойно. Чересчур легко, а значит, и ненадёжно. В былые времена Гаррисона с его волшебной гадательной шкатулкой могли бы обвинить в колдовстве. В просвещённую эпоху он встал поперёк дороги всему научному сообществу. Гаррисон сам загнал себя в это положение чрезмерной требовательностью к себе, а скепсис оппонентов довершил дело. Вместо ожидаемых лавров ему предстояли долгие мытарства. Они начались в 1759 году, когда Гаррисон наконец завершил свой шедевр — морской хронометр H-4.

Рим не сразу строился, гласит пословица. На возведение одной только Сикстинской капеллы — крохотной части Рима — потребовалось восемь лет, ещё одиннадцать — на внутреннюю отделку; с 1508 по 1512 год Микеланджело, лёжа на лесах, покрывал её потолок сценами из Ветхого Завета. От первых эскизов статуи Свободы до её отливки прошло четырнадцать лет. Столько же высекали монумент на горе Рашмор. Суэцкий и Панамский каналы рыли десять лет; примерно такой же срок отделяет решение отправить человека на Луну от посадки лунного модуля корабля «Аполлон».

Джону Гаррисону, чтобы собрать H-3, понадобилось девятнадцать лет.

Историки и биографы не могут понять, почему Гаррисон — который практически без всякого опыта изготовил башенные часы всего за два года и за девять лет смастерил два революционных морских хронометра — столько провозился с H-3. Гипотеза, будто трудоголик Гаррисон просто отлынивал от дела, не рассматривается. Напротив, есть свидетельства, что он целиком посвятил себя H-3 в ущерб семейному бюджету. Изредка он, правда, брался за обычные заказы, чтобы свести концы с концами, но все его задокументированные доходы того времени получены от Комиссии по долготе — она неоднократно переносила срок окончательной сдачи часов и пять раз выплачивала Гаррисону по пятьсот фунтов.

Королевское общество, созданное веком раньше как престижное объединение учёных, все эти годы поддерживало изобретателя, насколько могло. Его друг Джордж Грэм и другие почитатели из числа членов Общества убедили Гаррисона оторваться от верстака и принять золотую медаль Копли. Это произошло 30 ноября 1749 года. (Позже медаль Копли присуждалась Бенджамину Франклину, Генри Кавендишу, Джозефу Пристли, капитану Джеймсу Куку и другим выдающимся учёным.)

За наградой последовало и лестное предложение стать членом Общества, однако Гаррисон объявил, что уступает эту честь сыну. Он должен был понимать, что членство в Обществе даётся за научные заслуги и не переходит к родственникам, даже ближайшим, как права на дом или на землю. Тем не менее в 1755 году Уильям был избран в Королевское общество.

В сыне Гаррисон обрёл верного помощника на всю жизнь. Когда начиналась работа над морскими часами, Уильям был ещё ребёнком. Он взрослел и мужал в обществе H-3. Уильям Гаррисон вместе с отцом трудился над хронометрами до сорока пяти лет, сопровождал их в опасных морских испытаниях, поддерживал стареющего родителя в спорах с Комиссией по долготе.

Что до трудностей с H-3, для которого пришлось изготовить семьсот пятьдесят три отдельные детали, Гаррисоны на них не сетовали: не проклинали часы, отнявшие у обоих столько лет жизни. В воспоминаниях о главных вехах своей карьеры Джон Гаррисон отозвался об H-3 с благодарностью и теплотой: «...работая над третьим механизмом... я открыл много чрезвычайно важного и полезного, чего не узнал бы без этого... и что вполне оправдывает всё время и средства, затраченные на мой удивительный третий механизм».

Одно из новшеств, применённых Гаррисоном в H-3, по-прежнему используется в наши дни в термостатах и других приборах и называется, довольно прозаически, биметаллической пластиной. Она, как решётчатый маятник, только лучше, мгновенно компенсирует любые перепады температуры, способные замедлить или ускорить часы. В первых двух хронометрах Гаррисон отказался от маятников, но по-прежнему использовал решётки из латунных и стальных стержней, чтобы смена холода и тепла не влияла на балансы, а значит, и на точность хода. В H-3 он для той же цели применил куда более простое биметаллическое устройство, склёпанное из медных и стальных пластин.

Новая антифрикционная деталь, придуманная Гаррисоном для H-3, тоже дожила до наших дней: в шарикоподшипниках, без которых не обходится сейчас практически ни одна машина с движущимися деталями.

H-3 весил куда меньше своих предшественников — всего шестьдесят три фунта, на пятнадцать фунтов меньше, чем H-1, на двадцать шесть — чем H-2. Стержневые балансы с пятифунтовыми латунными шарами на концах исчезли — их заменили два кольцевых баланса, расположенные один над другим и связанные металлическими полосками.

Гаррисон стремился к компактности, памятуя, как тесно в капитанских каютах. Он не мечтал уместить морской хронометр в капитанском кармане, поскольку все знали: карманные часы никогда не дадут нужной точности. H-3, завершённый к 1757 году, имел два фута в высоту и фут в ширину — дальше уменьшать морские часы было некуда. Гаррисон был не вполне доволен своим изделием, тем не менее счёл размеры H-3 вполне мореходными.

Его взгляды изменило случайное стечение обстоятельств (если вы верите в случайность). В ходе работы над хронометрами Гаррисон познакомился с многими лондонскими ремесленниками, у которых заказывал отдельные детали. Один из них, Джон Джефрис, член гильдии часовщиков, в 1753 году изготовил Гаррисону карманные часы для личного пользования. Он явно следовал указаниям заказчика, ибо снабдил их тонкой биметаллической полоской для компенсации температурных перепадов. Другие часы того времени замедлялись или ускорялись с коэффициентом десять секунд на один градус Фаренгейта. Кроме того, они останавливались или шли назад при заводе, эти же сохраняли ход за счёт двойного храпового механизма.

Многие учёные называют изделие Джефриса первыми точными карманными часами. Всё в них говорит о Гаррисоне, хотя на крышке стоит одно имя — «Джефрис». (То, что они существуют по сей день и хранятся в Музее часовщиков, воистину чудо: часы десять дней пролежали под развалинами ювелирного магазина, разрушенного немецкой бомбой во время Битвы за Британию.)

Часы оказались на удивление надёжными. Потомки Гаррисона вспоминали, что он всегда носил их в кармане. Видимо, он постоянно носил их и в мыслях. В июне 1755 года, объясняя комиссии очередную задержку с H-3, Гаррисон упомянул часы Джефриса. Протокол заседания так излагает его слова: «Мистер Гаррисон имеет основания полагать... на основании часов, изготовленных к настоящему времени по его указаниям... что таковые миниатюрные механизмы... могут быть весьма полезны».

Хронометр H-4, законченный Гаррисоном в 1759 году — тот самый, что принёс ему долгожданную награду, — куда больше походит на часы Джефриса, чем на своих законных предков — H-1, H-2 и H-3.

В их череде он является неожиданно, как кролик из шляпы фокусников. В карман не засунешь — всё-таки пять дюймов в диаметре, но по сравнению с громоздкими предшественниками — настоящая кроха и весит только три фунта. Он заключен в двойной серебряный корпус, на изящной белой эмали циферблата четырежды повторён чёрный графический мотив из плодов и листьев. Орнамент обрамляет цифры — римские для часов, арабские для секунд; три стрелки воронёной стали безукоризненно указывают точное время. Эти часы (и даже Часы с большой буквы, как их вскоре стали называть) воплощают в себе элегантность и пунктуальность.

Свои чувства к ним Гаррисон выразил яснее, чем какую-либо другую мысль в жизни: «Думаю, что возьму на себя смелость сказать: нет ни одного механического или математического предмета, более красивого и более замечательного по устройству, чем мои часы для определения долготы... и от всей души благодарю Всемогущего Бога, что дожил до того, чтобы их в какой-то степени завершить».

Детали внутри этого чуда ещё поразительнее внешнего вида. Сразу за серебряным корпусом находится резная пластина, скрывающая механизм за густым лесом резных и гравированных завитушек. Снизу вдоль её периметра идёт надпись: «Джон Гаррисон и сын, A.D.1759». А под пластиной, среди вращающихся шестерён, алмазы и рубины борются с трением. Эти искусно обработанные драгоценные камни берут на себя работу, которую в предыдущих часах Гаррисона выполняли антифрикционные шестерни и механические кузнечики.

Как и почему он ввёл в механизм драгоценные камни — одна из самых волнующих загадок H-4. В его описании часов сказано просто: «палеты алмазные». Никаких объяснений, почему он выбрал именно этот материал и как придал камням нужную форму. Даже в отчётах бесчисленных комиссий часовщиков, препарировавших часы по требованию комиссии, не зафиксировано вопросов или обсуждений касательно алмазных деталей.

Сейчас H-4 покоится в витрине Национального морского музея и привлекает миллионы посетителей в год. Обычно туристы подходят к номеру четвёртому после того, как уже осмотрели H-1, H-2 и H-3. Большие морские часы равно завораживают детей и взрослых.

Экскурсанты качают головой в такт балансам H-1 и H-2, движущимся, как метроном. Дышат в ритме тиканья, ахают, когда внезапно поворачивается лопасть в основании H-2.

Однако перед витриной с H-4 все замирают. Вот логическое завершение многолетних трудов и раздумий — но какое неожиданное! Более того, хронометр стоит, являя разительный контраст трём своим предшественникам. Механизм полностью скрыт корпусом, стрелки застыли во времени: не движется даже секундная. H-4 не идёт.

Он мог бы идти, если бы разрешили сотрудники музея, однако они не разрешают: H-4, как священная реликвия или бесценное произведение искусства, должен сохраниться для будущих поколений. Заставить хронометр идти — значит его уничтожить.

После завода H-4 идёт тридцать часов. Другими словами, его надо заводить ежедневно, как H-1, H-2 и H-3, но если им это не вредит, то H-4, справедливо называемый самым важным хронометром в истории, молча, но красноречиво свидетельствует о том уроне, который нанесло ему человеческое вмешательство. Ещё пятьдесят лет назад он лежал на подушке в своём собственном футляре, вместе с ключом для заводки. И футляр, и ключ утрачены из-за того, что H-4 перевозили с места на место, выставляли в различных музеях, заводили, чистили, перевозили снова. Даже урок с утраченным футляром никого ничему не научил: в 1763 году H-4 отправили за океан на выставку в Военно-морской обсерватории Вашингтона.

Первым трём механизмам Гаррисона, как и его башенным часам в Броксли-парке, ежедневный завод не страшен благодаря тому, что в них практически отсутствует трение. Гаррисон сумел устранить его за счёт выбора материалов и пионерской конструкции деталей. Но даже Гаррисон не мог уменьшить антифрикционные шестерни и роликовые подшипники настолько, чтобы втиснуть их в H-4. И поэтому номер четвёртый требует смазки.

Смазку в часах надо регулярно менять (и здесь со дней Гаррисона ничто не изменилось). Она постепенно густеет и впитывается, становясь помехой движению и грозя испортить механизм. Чтобы хронометр H-4 шёл, музейные хранители должны были бы чистить его каждые три года, а для этого часы надо полностью разобрать — с неизбежным риском попортить миниатюрные детали.

И это не единственная причина. Трущиеся детали, даже если их смазывать, постепенно стачиваются, и тогда их надо заменять. Музейные работники прикинули, что в таком случае лет через триста — четыреста в H-4 мало бы что осталось от оригинальной работы Гаррисона. В нынешнем замороженном состоянии он может прожить века, если не тысячелетия — достойное будущее для хронометра, который называют «Моной Лизой» и «Ночным дозором» часового искусства.

Книга, восхваляющая героя, должна с тем же жаром клеймить его врага — в нашем случае преподобного Невила Маскелайна, человека, который вошёл в учебники как «астроном мореходов».

По правде сказать, Маскелайн не столько злодей, сколько антигерой, и заслужил скорее обвинения в твердолобости, нежели в жестокосердии. Однако Гаррисон ненавидел его лютой ненавистью, и не без причины. Разногласия между этими двумя людьми превратили последний этап состязания за награду в ожесточённую схватку.

Маскелайн так сроднился с методом лунных расстояний, что стал его персонификацией. Человек и метод подходили друг другу как нельзя лучше: Маскелайн, откладывавший женитьбу до пятидесяти двух лет, целиком отдал себя точным наблюдениям и тщательным расчётам. Он с равным бесстрастием записывал всё, от координат небесных тел до событий личной жизни (включая все траты, большие и малые, на протяжении восьмидесяти лет). Даже его автобиография составлена в третьем лице. «Доктор М., — начинается дошедший до наших времён рукописный том, — последний член древнего рода, давно обосновавшегося в Пертоне в графстве Уилте». На следующих страницах Маскелайн поочередно называет себя «он» и «наш астроном», даже до назначения героя королевским астрономом в 1765 году.

Четвёртый в длинной цепочке Невилов, Маскелайн родился 5 октября 1732 года, на сорок лет позже Джона Гаррисона, однако его невозможно представить молодым. «Зубрила» и «педант» — так отозвался о нём биограф. Маскелайн прилежно изучал оптику и астрономию с намерением прославиться в науке. В семейной переписке его старшие братья, Уильям и Эдмунд, фигурируют как «Билли» и «Мун», младшая сестра Маргарет — как «Пегги», и только Невил всегда остаётся Невилом.

В отличие от Джона Гаррисона, не получившего формального образования, Невил Маскелайн окончил Вестминстерскую школу и Кембриджский университет. Денег у семьи было мало, так что он учился на правах «бедного студента»: убирался и выполнял другую чёрную работу за право слушать лекции. Позже, уже став профессором Тринити-колледжа, Маскелайн принял сан и некоторое время служил младшим священником в Чиппинг-Барнете, милях в десяти к северу от Лондона. Ещё студентом он полюбил астрономию и через кембриджских друзей познакомился с Джеймсом Брадлеем, третьим королевским астрономом. Два истинно методических ума нашли друг друга. До конца жизни они вместе бились над решением проблемы долготы.

Брадлей на этом этапе был уже близок к тому, чтобы завершить работу над лунными таблицами, присланными из Германии астрономом-математиком-картографом Тобиасом Майером. Между 1755 и 1760 годом он, как пишет Маскелайн, провёл в Гринвиче тысячу двести наблюдений, сопровождавшихся «тщательными расчётами», чтобы проверить точность сделанных Майером предсказаний.

Маскелайн, естественно, заинтересовался этими исследованиями. В 1761 году, когда весь научный мир собирался наблюдать прохождение Венеры по диску Солнца, Брадлей выхлопотал ему престижное назначение: возглавить экспедицию, целью которой будет подтверждение таблиц Майера — и их пригодности для кораблевождения.

Маскелайн отправился на крохотный остров Святой Елены в Атлантике, куда веком раньше путешествовал Галлей, чтобы изучать южные звёзды, и где в следующем столетии предстояло окончить дни Наполеону Бонапарту. По пути туда и обратно астроном с помощью октанта и таблиц Майера много раз успешно определял долготу, к своему удовольствию и большой радости Брадлея. В умелых руках Маскелайна метод лунных расстояний работал безукоризненно.

С помощью этого же метода он первым в истории определил точную долготу острова Святой Елены.

На острове Маскелайн провёл и те наблюдения, ради которых была затеяна экспедиция: несколько часов смотрел, как Венера тёмным пятнышком скользит по лику дневного светила. Чтобы такое произошло, планета должна оказаться точно между Землёй и Солнцем. Из-за взаимного расположения орбит это случается два раза подряд с интервалом в восемь лет, но следующей пары прохождений надо дожидаться ещё столетие. В 1677 году Галлей всё на том же острове Святой Елены наблюдал куда менее редкое событие — прохождение Меркурия. Он призвал Королевское общество проследить за следующим прохождением Венеры, до которого, как и до возвращения кометы своего имени, ему не суждено было дожить. Галлей убедительно доказал, что большое число таких наблюдений, сделанных из далеко разнесённых точек земного шара, позволит узнать расстояние от нашей планеты до Солнца.

Итак, экспедиция Маскелайна была частью международного научного проекта, включавшего отправку французских астрономов в тщательно выбранные точки Сибири, Индии и Южной Африки. То же событие наблюдали с мыса Доброй Надежды Чарльз Мейсон и Джеремия Диксон — за несколько лет до того, как провели свою знаменитую линию между Пенсильванией и Мерилендом. Второе прохождение Венеры, предсказанное на 3 июня 1769 года, стало поводом для первого кругосветного плавания капитана Джеймса Кука — он провёл астрономические наблюдения на Таити и лишь потом двинулся дальше, к Новой Зеландии.

Увы, со времен Галлея погода на острове Святой Елены не улучшилась, и Маскелайн не смог досмотреть прохождение Венеры из-за облака, закрывшего Солнце. Тем не менее он провёл на острове ещё много месяцев, сравнивая силу тяжести на Святой Елене и в Гринвиче, пытаясь определить расстояние до ближайшей звезды — Сириуса и (по наблюдениям Луны) радиус Земли. Всё это, а также успехи на долготном фронте вполне компенсировали ему незавершённое наблюдение за Венерой.

В том же 1761 году началось ещё одно плавание, чрезвычайно важное для истории про долготу, хоть и никак не связанное с прохождением Венеры. Уильям Гаррисон отправился на Ямайку — испытывать отцовский хронометр.

Первые морские часы Гаррисона, H-1, добрались только до Лиссабона, номер второй никогда не покидал сушу. Номер третий, на изготовление которого ушло почти двадцать лет, можно было бы испытать сразу после завершения, в 1759 году, если бы не Семилетняя война. Она охватила три континента, включая Северную Америку; в противостояние были втянуты Англия, Франция, Пруссия, Россия и другие страны. Правда, она не помешала королевскому астроному Брадлею испытать копии лунных таблиц на военных кораблях у побережья враждебной Франции. Однако никто в здравом уме не отправил бы единственный в своем роде инструмент туда, где его может захватить неприятель, — по крайней мере такой довод выдвигал поначалу Брадлей. Однако в 1761 году он же согласился на официальные испытания H-3, несмотря на то что до окончания войны оставалось ещё два года. Трудно отделаться от мысли, что на этом этапе Брадлею захотелось, чтобы хронометр так или иначе сгинул. Впрочем, международный проект по наблюдению Венеры отчасти узаконил плавания под флагом науки.

Между завершением и официальной проверкой H-3, летом 1760-го, Гаррисон с гордостью продемонстрировал Комиссии по долготе свой шедевр — H-4. Комиссия постановила испытать H-3 и H-4 в одном плавании.

В мае 1761 года Уильям Гаррисон отплыл с тяжёлым третьим номером в Портсмут, где должен был дожидаться посадки на корабль. Джон Гаррисон тем временем доводил и регулировал номер четвёртый, намереваясь вручить его сыну в Портсмуте перед самым отплытием.

Пять месяцев спустя Уильям всё ещё сидел в Портсмуте, ожидая приказов. Был октябрь, Уильям изводился злостью на чиновничью волокиту и страхом за свою жену Элизабет, которая ещё не оправилась после тяжёлых родов.

Уильям подозревал, что доктор Брадлей нарочно оттягивает испытания, выгадывая время, чтобы Маскелайн успел получить положительные результаты для метода лунных расстояний. Это может показаться паранойей, но у Гаррисона-младшего были основания подозревать астронома в личной корысти. В дневнике Уильям записал, как они с отцом встретили Брадлея в инструментальной лавке. «Доктор был сильно не в духе, — отметил Уильям, — и с большим жаром сказал мистеру Гаррисону, что, если бы не он и не его треклятые часы, они с мистером Майером уже разделили бы между собой десять тысяч фунтов».

Брадлей как королевский астроном заседал в Комиссии по долготе, а значит, участвовал в решении, кому присудить премию. Со слов Уильяма ясно, что он был бы не прочь получить её сам. Таким образом, имел место конфликт интересов — хотя эти слова явно не в полной мере передают то, с чем пришлось столкнуться Гаррисону.

Чем бы ни была вызвана задержка, вскоре после возвращения Уильяма в Лондон комиссия всё же отдала нужные распоряжения, и в ноябре он наконец взошёл на борт военного корабля «Детфорд». С H-4, но без H-3. За время промедления его отец решил снять номер третий с дистанции и сделать ставку на Часы.

Комиссия потребовала, для строгости испытания, заключить H-4 в ящик с четырьмя замками. Каждый открывался своим ключом. Один ключ был у Уильяма — ему предстояло каждый день заводить часы. Три других ключа доверили надёжным людям, которым вменялось в обязанность следить за каждым шагом Гаррисона-младшего: пассажиру «Детфорда» Уильяму Литлтону, следующему на Ямайку, чтобы занять должность губернатора, капитану Дадли Диггсу и его первому лейтенанту Дж. Сьюарду.

Двум астрономам — одному в Портсмуте и другому, отплывающему на Ямайку, — поручили установить точное локальное время отбытия и прибытия. По их результатам Уильям должен был поставить часы.

На первом же этапе плавания выяснилось, что пиво во многих бочках испорчено. Капитан Диггс приказал выкинуть их за борт. «Сегодня, — записано в судовом журнале, — пиво закончилось, и люди вынуждены пить воду». Уильям пообещал, что это ненадолго: по его выкладкам, «Детфорду» оставался день пути до Мадейры.

Диггс сказал, что часы запаздывают — до Мадейры ещё плыть и плыть, — и предложил пари. Утром на горизонте показалась Мадейра, и скоро в трюм уже загружали бочки с вином. Диггс тут же сделал Уильяму новое предложение: он купит первые же морские часы, которые Гаррисоны сделают на продажу, в тот миг, когда это произойдёт. С Мадейры Диггс написал Джону Гаррисону: «Дорогой сэр, едва успеваю уведомить вас... о великой точности ваших часов в установлении долготы. Согласно судовому журналу, мы находились в 1 градусе 27 минутах восточнее по французской карте, указывающей долготу Тенерифе, посему я думаю, ваши часы показывают верное время».

Путь через Атлантику занял почти три месяца. По прибытии «Детфорда» в Порт-Ройял 19 января 1762 года представитель Комиссии по долготе Джон Робинсон с помощью астрономических инструментов установил местный полдень. Робинсон и Гаррисон сверили часы, чтобы вычислить долготу Ямайки по расхождению во времени. Хронометр H-4 отстал всего на пять секунд — за восемьдесят один день в море!

Капитан Диггс, щедрая душа, по этому поводу торжественно презентовал Уильяму (и в его лице — отсутствующему отцу) октант. Кураторы Национального морского музея, где выставлен теперь трофей, отметили в табличке, что это был «странный подарок для человека, чьей целью было устранить метод лунных расстояний за ненадобностью». Возможно, капитан Диггс когда-нибудь видел бой быков и подразумевал, что вручает Уильяму уши и хвост побеждённого животного. Более того, даже с морским хронометром, показывающим лондонское время, Диггс всё равно нуждался в своем октанте — чтобы установить локальное время в море.

Через неделю с небольшим после прибытия «Детфорда» в Порт-Ройял Уильям, Робинсон и Часы отплыли назад в Англию на борту корабля «Мерлин». Из-за непогоды Уильям постоянно тревожился, как уберечь H-4 в сухости. Волны заливали палубу, вода просачивалась через доски в капитанскую каюту, где бедный Уильям, перебарывая морскую болезнь, держал Часы завёрнутыми в одеяло, а когда намокало и оно, сушил его своим телом. Из-за этих мер предосторожности Уильям к концу плавания слёг с жестокой лихорадкой, но результат того стоил: 26 марта, когда он вернулся домой, Часы всё ещё тикали. Суммарная погрешность за всё путешествие туда и обратно составила чуть меньше двух минут.

Гаррисон должен был получить премию здесь и сейчас, ведь Часы выполнили все требования Акта о долготе, однако события сговорились против него, и заслуженная награда вновь отодвинулась на долгий срок.

Во-первых, комиссия должна была на следующем заседании подтвердить результаты испытаний. Перед началом плавания она настояла на четырёх ключах и двух астрономах, теперь потребовала, чтобы три математика проверили и перепроверили расчёты времени в Портсмуте и на Ямайке, в которых внезапно обнаружились изъяны. К тому же комиссия осталась недовольна, что Гаррисон-младший не выполнил требований Королевского общества: не определил долготу Ямайки по затмению спутников Юпитера. Уильям впервые слышал об этом условии, да и в любом случае не справился бы с такой задачей.

В августе 1762 года комиссия представила окончательный отчёт, в котором постановила, что «произведённых испытаний недостаточно для определения долготы на море». Хронометр H-4 должен пройти новую проверку, на сей раз под более строгим контролем. Назад, в Вест-Индию — и чтоб теперь всё было как надо!

Вместо двадцати тысяч фунтов Джон Гаррисон получил полторы — в признание того факта, что его часы «хоть и не считаются пока годными для определения долготы... тем не менее являют собой весьма полезное для общества изобретение». Ещё на тысячу он мог рассчитывать, когда четвёртый номер вернётся из второго плавания.

Маскелайн, поборник конкурирующего метода, вернулся со Святой Елены в мае 1762 года, сразу после Уильяма, страшно довольный своими успехами. Он тут же заложил фундамент своего будущего бессмертия, опубликовав «Путеводитель британского моряка» — английский перевод Майеровых таблиц с указаниями по их использованию.

Сам Майер умер в феврале, в возрасте тридцати девяти лет, от инфекционной болезни. В июле скончался королевский астроном Брадлей. Он дожил до шестидесяти одного года, что по тем временам было не так уж мало, но Маскелайн клялся, что его наставник сократил свои дни неусыпным трудом над лунными таблицами.

Смерть Брадлея не смягчила комиссию и не принесла Гаррисонам облегчения. Всё лето, пока должность королевского астронома оставалась вакантной, и позже, когда на неё заступил Натаниель Блисс, Уильям переписывался с членами комиссии, отстаивая Часы. На двух заседаниях, в июне и в августе, он вновь получил неутешительный ответ, который и вынужден был передать отцу.

Как только Блисс в качестве четвёртого королевского астронома занял место в Комиссии по долготе, он избрал Гаррисона своей мишенью. Вслед за Брадлеем Блисс признавал лишь метод лунных расстояний. Он объявил, что так называемая точность Часов — случайное совпадение и не означает, что в следующем плавании они будут вести себя так же.

Никто из астрономов и адмиралов понятия не имел, как устроен хронометр Гаррисона и за счёт чего сохраняет такое постоянство хода. Возможно, они бы и не поняли, но с наступлением 1763 года начали требовать от Гаррисона объяснений. Отчасти ими двигало научное любопытство, отчасти — соображения национальной безопасности. Для метода лунных расстояний требовалось знать время астрономических наблюдений, и по всему выходило, что часы Гаррисона справляются с этой задачей лучше других. Они даже могут заменить метод лунных расстояний ненастными ночами, когда не видно Луны и звёзд. А Джон Гаррисон не молодеет. Что, если он скончается и унесёт тайну хронометра в могилу? Что, если Уильям вместе с часами сгинет в морской пучине? Комиссия желала получить все сведения о механизме, прежде чем хронометр вновь пустится в опасное плавание по волнам.

Французское правительство отрядило в Лондон небольшой контингент часовщиков во главе с Фердинандом Берту, чтобы те попытались выведать у Гаррисона его секреты. Гаррисон, с понятной по тем временам подозрительностью, французов прогнал, а от соотечественников потребовал гарантий, что его идеи никто не украдёт. В качестве такой гарантии изобретателя устроили бы пять тысяч фунтов от парламента, но переговоры быстро зашли в тупик. В итоге стороны остались при своём: Гаррисон не получил денег, комиссия не получила объяснений и чертежей.

Наконец в марте 1764 года Уильям и его друг Томас Уайетт взошли на борт военного корабля «Тартар» и вместе с H-4 отплыли к Барбадосу. Капитан «Тартара», сэр Джон Линдси, надзирал за первым этапом испытаний, то есть до самой Вест-Индии.

15 мая Уильям сошёл на берег, чтобы сравнить заметки с астрономами, прибывшими раньше на «Принцессе Луизе», и сразу увидел знакомое лицо. Здесь, в обсерватории, построенной, чтобы оценить точность H-4, Уильяма дожидался верный клеврет Натаниеля Блисса — Невил Маскелайн собственной персоной.

Маскелайн уже пожаловался местному обществу, что и сам проходит повторные испытания. В экспедиции на остров Святой Елены, хвастался астроном, метод лунных расстояний зарекомендовал себя как нельзя лучше, плавание к Барбадосу устранило последние сомнения, и теперь-то он наверняка получит заслуженную награду.

Услышав об этом, Уильям и капитан Линдси заявили, что Маскелайн как заинтересованное лицо не вправе оценивать H-4. Астроном сперва разозлился, потом занервничал. В таком взвинченном состоянии он не смог провести наблюдения — хотя все свидетели уверяют, что на небе не было ни облачка.

До наших дней дошли два прижизненных изображения Джона Гаррисона. Первое — парадный масляный портрет, написанный Томасом Кингом в октябре 1765 — марте 1766-го. Второе — гравюра, сделанная в 1767 году Пьером-Жозефом Тассером с портрета и повторяющая его почти во всём. Вернее даже — во всех деталях, кроме одной. И за ней угадывается скорбная повесть об унижениях и отчаянии.

Портрет висит сейчас в галерее старой Королевской обсерватории. На нём изображен человек солидный и значительный. Гаррисон, облачённый в шоколадного цвета сюртук и панталоны, сидит в окружении своих изобретений: справа от него H-3, за спиной — маятниковый регулятор, сделанный им для проверки собственных часов. Осанка прямая, на лице довольное (но не самодовольное!) сознание жизненного успеха. На голове белый парик, кожа гладкая, чистая. (В истории о том, как Гаррисон ребёнком слушал тиканье лежащих рядом часов, утверждается, что в то время он болел оспой. Напрашивается вывод, что либо история выдумана, либо маленький Джон чудесным образом исцелился, либо художник не стал изображать оспины.)

Глаза хоть и старческие, слезящиеся (как-никак Гаррисону на портрете семьдесят с лишним), но смотрят уверенно и прямо. Только сведённые брови да морщина между ними выдают гнетущую тревогу и настороженность. Левая рука упирается в бок, правая лежит на столе, в её ладони... карманные часы Джефриса!

Где H-4? Хронометр — лучший и самый любимый! — был к тому времени давно закончен. С чем же ещё позировать для портрета, если не со своей гордостью? И впрямь, на гравюре Гаррисон изображен с H-4. На чёрно-белом оттиске правая рука изобретателя пуста, развёрнута ладонью вверх и указывает примерно в сторону хронометра, лежащего на чертеже. Номер четвёртый явно слишком велик для человеческой ладони, и Гаррисон не мог бы держать его, как держит на картине вдвое меньшие часы Джефриса.

На портрете работы Кинга H-4 отсутствует, потому что часы в то время находились в другом месте. Их пририсовали позже, когда слава Гаррисона как «человека, нашедшего долготу», породила спрос на его гравированные изображения. События, которые этому предшествовали, вынули из Гаррисона всю душу.

После вторых испытаний летом 1764 года Комиссия по долготе молчала несколько месяцев: ждала, пока математики сравнят расчёты долготы, сделанные по хронометру, и результаты астрономических наблюдений в Портсмуте и на Барбадосе. Наконец, заслушав вердикт математиков, она «единодушно признала, что означенные часы указывают время с достаточной точностью». А что ещё оставалось членам комиссии? Из математических выкладок неопровержимо следовало: часы определяют долготу с погрешностью в десять миль — в три раза точнее, чем требовал парламентский акт! Однако для Гаррисона этот оглушительный успех обернулся лишь маленькой победой. Теперь от создателя часов требовали объяснить, как они работают.

Осенью комиссия пообещала вручить Гаррисону половину награды в обмен на все его часы плюс полное раскрытие внутреннего устройства H-4. Вторую половину выплатят, когда другой часовщик под его руководством соберет две копии хронометра в доказательство, что механизм H-4 воспроизводим и сделанные по его образцу часы дадут такую же точность.

В довершение нервотрепки Натаниель Блисс нарушил почти вековую традицию долгожительства королевских астрономов. Джон Флемстид занимал эту должность сорок лет, Эдмунд Галлей и Джеймс Брадлей — по двадцать с лишним, а вот Натаниель Блисс скончался, проведя на посту всего два года. В январе 1765-го объявили имя нового королевского астронома (а значит, и члена Комиссии по долготе). Им, как наверняка предвидел Гаррисон, стал его заклятый враг Невил Маскелайн.

Тридцатидвухлетний астроном заступил на пост в пятницу. На следующее утро, в субботу, ещё до официальной церемонии, на которой ему предстояло приложиться к королевской руке, Маскелайн явился на очередное заседание Комиссии по долготе в качестве её новоиспеченного члена. Он выслушал горячие дебаты о выплатах Гаррисону, поддержал предложение вручить денежные награды Леонарду Эйлеру и вдове Тобиаса Майера, затем перешёл к тому, что занимало его самого.

Маскелайн зачитал длинный меморандум, восхвалявший метод лунных расстояний. Четыре капитана Ост-Индской компании, которых он привёл с собой, хором поддержали его мнение. Все они, по собственным словам, многократно определяли долготу по методу, изложенному в Маскелайновом «Путеводителе британского морехода», и всякий раз укладывались с расчётами в какие-то четыре часа. Они подтвердили, что таблицы Маскелайна следует издать большим тиражом и тогда «этот метод станет легко и повсеместно использоваться мореходами».

Так началась новая массовая кампания за внедрение метода лунных расстояний в практику. Часы Гаррисона, может, и точны, но они не более чем дорогая игрушка, небеса же открыты для всех и каждого.

1765 год принёс Гаррисону и другое огорчение: парламент принял новый билль о долготе, так называемый 5-й акт Георга III. Закон вносил в акт 1714 года оговорки и уточнения, некоторые из них были направлены лично против Гаррисона. Законодатели прямо называли его по имени и объясняли, в чём состоят разногласия изобретателя и Комиссии по долготе.

Гаррисон был вне себя. Несколько раз он демонстративно покидал заседания комиссии, а как-то даже объявил в сердцах, что не исполнит её наглые требования, «пока в его жилах есть хоть капля английской крови».

Лорд Эгмонт, председатель комиссии, прочёл ему суровую отповедь: «Сэр... вы самый чудной и упрямый человек, какого я встречал в жизни, и если вы только сделаете, что от вас просят и что в ваших силах, даю слово: я заплачу вам эти деньги, только сделайте!»

И Гаррисон сломался. Он передал комиссии чертежи. Составил письменное описание механизма. Пообещал, что покажет внутреннее устройство часов экспертам, которых направит к нему комиссия.

Тем же летом, 14 августа 1765 года, в доме Гаррисона на Ред-лайон-сквер собрался высокий трибунал часовщиков. Присутствовали два кембриджских профессора, которых Гаррисон уничижительно называл «попами» и «пасторами»: преподобный Джон Мичел и преподобный Уильям Ладлэм. Три уважаемых часовщика: Томас Мадж, сам живо интересовавшийся производством морских хронометров, Уильям Мэтьюз и Ларкум Кендалл, бывший подмастерье Джона Джефриса. Шестым членом комитета стал всеми чтимый мастер Джон Бёрд: по заказу Королевской обсерватории он делал стенные секстанты и другие инструменты для картирования звёзд, а также уникальные приборы для различных научных экспедиций.

Пришёл и Невил Маскелайн.

В течение следующих шести дней Гаррисон полностью разобрал часы, объясняя — под присягой! — назначение каждой детали, отвечая на вопросы и рассказывая, как различные новшества работают вместе, обеспечивая безукоризненный ход. Когда всё кончилось, судьи подписали документ, подтверждающий, что, по их мнению, Гаррисон ничего от комитета не утаил.

Теперь (надо думать, желая добить Гаррисона), комиссия постановила, что он должен вновь собрать часы и передать их для хранения в Адмиралтейство. Одновременно ему поручалось изготовить ещё две копии — без исходного образца и даже без чертежей и описаний (их Маскелайн передал в типографию для издания книги с гравированными иллюстрациями, которую комиссия собиралась пустить в широкую продажу).

Казалось бы, самое неподходящее время, чтобы позировать для портрета, однако мистер Кинг писал мистера Гаррисона в этот самый период. Судя по спокойному лицу изобретателя, дело происходило уже осенью, после того, как он получил от комиссии обещанную половину премии.

В начале нового, 1766 года в Лондон вновь заявился Фердинанд Берту — он прибыл из Парижа в надежде своими глазами увидеть механизм H-4. Гаррисон вновь отвечал отказом: с какой стати он будет по доброй воле делиться своими секретами? Парламент заплатил за них десять тысяч фунтов, Берту от имени французского правительства предлагал пятьсот.

Впрочем, нельзя сказать, что Берту уехал ни с чем. Ещё из Парижа он завязал профессиональную переписку с Томасом Маджем, а теперь заглянул к тому в мастерскую на Флит-стрит. Видимо, никто не предупредил Маджа — как и других участников комитета, — что объяснения Гаррисона разглашать нельзя. За обедом Мадж в красках расписывал заезжему коллеге удивительное совершенство H-4. Он имел счастье держать хронометр в руках, знает мельчайшие подробности устройства — и всеми ими поделился с Берту. Даже чертежи набросал.

Как позже выяснилось, Берту и другие европейские часовщики не воспользовались секретами H-4 при создании своих хронометров, и всё же недовольство Гаррисона тем, что его тайны выставили на общее обозрение, вполне можно понять.

Комиссия по долготе лишь слегка пожурила Маджа. У неё были другие заботы, помимо Гаррисоновых дел. В частности, она как раз рассматривала прошение преподобного Невила Маскелайна, который хотел начать выпуск астрономических эфемерид для мореходов, готовых определять долготу по методу лунных расстояний. Включив туда заранее обработанные данные, он мог уменьшить число математических операций для конкретных навигаторов, которые станут пользоваться таблицами. Таким образом, время расчётов сокращалось с четырёх часов до тридцати минут. Королевский астроном выражал всяческую готовность взяться за этот труд, а от комиссии — официального издателя таблиц — просил денег на жалованье двум вычислителям, которые проделают чёрную математическую работу, и на типографские расходы.

Маскелайн издал первый том «Морского альманаха и астрономических эфемерид» в 1766 году и занимался им до конца дней. Он умер в 1811 году, но моряки пользовались его трудами ещё несколько лет, поскольку выпуск одиннадцатого года содержал расчёты до 1814 года.

Дело Маскелайна продолжили другие: лунные таблицы публиковались до 1907 года, «Альманах» выходит и по сей день.

«Морской альманах» стал весомым вкладом в навигацию и делом жизни Маскелайна — такая кропотливая работа как нельзя лучше отвечала его характеру. На каждый месяц он составлял двенадцать страниц мелким шрифтом из цифр и аббревиатур: позиции Луны относительно Солнца и десяти опорных звёзд на каждые три часа. Все соглашались, что «Альманах» и прилагавшиеся к нему таблицы — самый верный способ определить долготу в море.

В апреле 1776 года, после того как Кинг закончил писать Гаррисона, комиссия нанесла часовщику новый удар — случись это раньше, выражение лица на портрете, вероятно, было бы иным.

Блисс в своё время предположил, что результат, показанный H-4 в плаваниях, — случайная удача. Чтобы устранить эти сомнения, хронометр решили подвергнуть новому испытанию, ещё более суровому, чем два морских путешествия. Для этого его предстояло перевезти из Адмиралтейства в Королевскую обсерваторию и там ежедневно проверять по большим маятниковым часам в течение десяти месяцев. Занятие это комиссия поручила Невилу Маскелайну. В Гринвич для сверки с маятниковыми часами предстояло отправиться и трём «большим приборам» — H-1, H-2 и H-3.

Можно вообразить чувства Гаррисона, когда он узнал, что его детище забирают из Адмиралтейства и передают в руки ненавистного астронома. Через несколько дней после первого удара его ждал второй, в лице Невила Маскелайна, который заявился в дом на Ред-лайон-сквер без предупреждения и с ордером на арест первых трёх часов.

«Мистер Гаррисон, — гласил документ, — мы, члены комиссии, учреждённой парламентским актом о нахождении долготы в море, сим предписываем вам вручить преподобному Невилу Маскелайну, королевскому астроному в Гринвиче, три оставшихся у вас прибора, кои ныне являются достоянием общества».

Гаррисон был припёрт к стене. Ему оставалось лишь провести Маскелайна в комнату, где стояли часы, с которыми он тридцать лет прожил душа в душу. Они по-прежнему тикали на разные голоса, словно старинные друзья за оживлённой беседой, нисколько не горюя, что их время давно прошло. Они болтали между собой, ничего не ведая о большом мире вокруг, окружённые любовью и заботой своего творца.

Прежде чем расстаться с часами, Гаррисон попросил Маскелайна о единственном одолжении: письменно засвидетельствовать, что тот получил часы в полной исправности. Маскелайн заспорил, затем согласился признать, что по виду часы исправны, в чём и расписался. К концу разговора и астроном, и часовщик были вне себя; когда Маскелайн спросил, как перевозить часы (то есть надо ли их предварительно разобрать), Гаррисон буркнул, что не станет давать советов, которые ему же поставят в вину, если с часами по дороге случится что-нибудь дурное. Наконец он всё-таки сказал, что номер третий лучше везти как есть, а первый и второй — частично разобрать. Впрочем, смотреть на это надругательство было свыше его сил, и он удалился на второй этаж. Оттуда Гаррисон и услышал грохот: рабочие Маскелайна, вынося H-1 к телеге, уронили ящик. Разумеется, по чистой случайности.

Номер четвёртый везли в Гринвич на лодке, в сопровождении Ларкума Кендалла; большие часы тряслись по лондонским улицам на телеге без рессор. Нам нет надобности воображать, как воспринял это Гаррисон. На медальоне, сделанном в 1770 году Джеймсом Тасси, стареющий часовщик изображён в профиль, и мы отчётливо видим скорбный изгиб плотно стиснутых губ.

Квашеная капуста.

Эти два слова стали девизом второго триумфального путешествия капитана Кука. Великий мореплаватель ввёл в рацион британских моряков главную пищу немцев и тем (хотя матросы поначалу воротили от неё нос) навеки распрощался с цингой. Капуста богата витамином C; заквашенная с солью, она может храниться в корабельном трюме практически вечно, или по крайней мере достаточно долго, чтобы хватило на кругосветное плавание. Благодаря Куку она стала завзятой морячкой и спасала жизнь мореходам, покуда в рационе Королевского флота её не сменил сок — сперва лимона, потом лайма.

Одолев цингу, Кук мог без помех заняться научными исследованиями, в том числе теми, что поручила ему Комиссия по долготе. Он сравнивал метод лунных расстояний, который, как опытный навигатор, сумел освоить, и новые морские часы, изготовленные по образцу Гаррисоновых.

«Здесь я должен отметить, — писал Кук в дневнике во время плавания на «Резолюшн», — что наша ошибка [в определении долготы] не может быть большой, покуда с нами такой надёжный проводник, как часы».

Гаррисон хотел, чтобы Кук взял с собой H-4, а не копию. Он охотно поставил бы на кон вторую половину премии, лишь бы хронометр прошёл испытания в экспедиции Кука, но Комиссия по долготе постановила, что четвёртый номер должен оставаться в Англии, пока не решится вопрос о присуждении оставшихся денег.

Примечательно, что хронометр, с честью выдержавший два морских плавания, заслуживший величайшие хвалы трёх капитанов и признанный точным Комиссией по долготе, не прошёл десятимесячных испытаний в мае 1766 — марте 1767 года. В Королевской обсерватории часы начали спешить, уходя иногда на двадцать секунд в день. Одни говорят, что Маскелайн дурным глазом навёл на них порчу или что он слишком грубо их заводил. Другие утверждают, что астроном подтасовал результаты.

Маскелайн руководствовался не вполне понятной логикой. Испытания предполагали, что часы якобы совершают шесть рейсов в Вест-Индию по шесть недель каждый — согласно условиям акта 1714 года. Маскелайн не сделал скидки на то, что часы явно повреждены — они реагировали на изменения температуры мгновенно и чересчур сильно, а не с той плавностью, что отличала их прежде. Невзирая на это, Маскелайн по-прежнему записывал статистику каждого «рейса», покуда часы лежали привинченные в оконной нише Гринвичской обсерватории. Затем он переводил погрешность часов в градусы долготы, а их — в морские мили на экваторе. В первом псевдоплавании номер четвёртый ушёл вперёд на 13 минут 20 секунд, что составляет 3 градуса 20 минут долготы, то есть ошибся на двести морских миль. В следующих рейсах он показал себя чуть лучше, особенно в пятом, когда промахнулся всего на 85 миль, или 1 градус 25 минут долготы, уйдя вперёд на 5 минут 40 секунд. Таким образом, Маскелайн вынужден был заключить, что «на часы мистера Гаррисона нельзя полагаться для определения долготы с точностью до градуса в шестинедельном плавании к Вест-Индии».

И это при том, что в настоящих путешествиях к Вест-Индии часы мистера Гаррисона дважды доказали свою способность определять долготу с точностью до половины градуса!

Однако Маскелайн утверждал, что по часам нельзя надёжно определять координаты корабля в шестинедельном плавании, как и «вычислять долготу с точностью до полуградуса в течение более чем нескольких дней, и то лишь при температуре выше точки замерзания; тем не менее это ценное и полезное изобретение, могущее, совместно с наблюдением расстояний между Луною, Солнцем и неподвижными звёздами, значительно помочь навигации».

Такой скупой похвалой Маскелайн тактично признавал некоторые изъяны метода лунных расстояний, а именно: каждый месяц в течение примерно шести дней Луна находится так близко к Солнцу, что её не видно, а значит, и наблюдений провести нельзя. В такие дни H-4 и впрямь может «значительно помочь навигации». Часы пригодятся и в те примерно тринадцать суток каждого месяца, когда Луна и Солнце не показываются на небе одновременно. В эти дни мореходы измеряли расстояние от Луны до неподвижных звёзд, а время наблюдений записывали по обычным часам; если тем не хватало точности, то не стоило и огород городить. С таким хронометром, как H-4, на борту навигатор мог направить октант на Луну и звёзды точно в назначенную минуту, а значит, получить более достоверные результаты. Таким образом, по убеждению Маскелайна, хронометр должен был стать подспорьем, но не заменой методу лунных расстояний.

В целом же вывод астронома гласил, что звёзды постояннее часов.

Гаррисон разразился бурей возражений в дешёвом памфлете, выпущенном за собственный счёт, хоть и написанном явно с помощью какого-то бойкого литератора — сам он никогда не сумел бы выразиться так ясно и хлёстко. Памфлет нападал в первую очередь на тех, кто следил за ежедневными опытами. Эту обязанность возложили на обитателей Гринвичского госпиталя — богадельни для старых моряков. Гаррисон утверждал, что старичкам было тяжело взбираться по холму в обсерваторию и они попросту манкировали своей обязанностью, а если и доползали, пыхтя, до вершины, то не смели перечить королевскому астроному и безропотно ставили подпись там, где он скажет.

Более того, утверждал Гаррисон, H-4 стоял под прямыми солнечными лучами, и в ящике со стеклянными окошками, где лежали часы, получался настоящий парник. Термометр же, показания которого записывал Маскелайн, висел на противоположном конце помещения, в тени.

Маскелайн не счёл нужным ответить ни на одно обвинение. Он вообще больше никогда не говорил с Гаррисонами, они с ним тоже.

Гаррисон ждал, что теперь-то комиссия вернёт ему H-4, и даже отправил соответствующий запрос. Комиссия отказала. Семидесятичетырёхлетнему Гаррисону предстояло сделать две копии часов, опираясь лишь на опыт и воспоминания. Правда, комиссия прислала ему два экземпляра книги, недавно опубликованной Маскелайном: «Принцип действия часов мистера Гаррисона с гравированными чертежами оных». В конце концов, книгу для того и напечатали, чтобы всякий мог воспроизвести по ней H-4. (На самом деле, поскольку описания составлял Гаррисон, разобрать их не сумел бы никто.)

Тем временем комиссия, желая убедиться, что Гаррисонов хронометр и впрямь можно повторить, поручила часовщику Ларкуму Кендаллу изготовить точную копию H-4. Этим она ревностно исполняла дух закона, как понимали его члены комиссии, поскольку в Акте 1714 года не говорилось, что «практичный и полезный» метод должен быть воспроизведен своим автором либо кем-то ещё.

Гаррисон знал и уважал Кендалла. Тот был подмастерьем у Джона Джефриса, так что, возможно, помогал в изготовлении Джефрисовых карманных часов и даже H-4. Он же присутствовал в качестве эксперта на выматывающем шестидневном «исследовании» четвёртого номера. Другими словами, лучшей кандидатуры было не подобрать. Даже Гаррисон это признавал.

Кендалл изготовил копию за два с половиной года. В январе 1770 года Комиссия по долготе получила K-1 и вновь собрала комитет, изучавший H-4: кому, как не этим людям, было судить о сходстве оригинала и копии. Таким образом присутствовали Джон Мичел, Уильям Ладлэм, Томас Мадж, Уильям Мэтьюз и Джон Берд. Кендалл, по понятным причинам, в состав комитета не вошёл. Его место среди экспертов вполне логично занял Уильям Гаррисон. Все единодушно постановили, что K-1 в точности повторяет H-4 — только гравированных завитушек там, где Кендалл поставил свое имя, ещё больше.

Уильям Гаррисон, не скупясь на похвалы, объявил, что в некоторых отношениях хронометр Кендалла даже превосходит отцовский. Как же, наверное, он жалел о своих словах, когда члены комиссии постановили отправить в экспедицию Кука не H-4, а K-1!

Впрочем, комиссия исходила не из того, какие часы лучше: ведь H-4 и K-1 рассматривались как идентичные близнецы. Просто она решила больше не отправлять H-4 в море. В итоге Кук взял в кругосветное плавание Кендаллову копию, а также три хронометра подешевле, изготовленные Джоном Арнольдом — часовщиком, решившим тоже попытать счастья на этом перспективном поприще.

Тем временем Гаррисон, несмотря на обиды, преклонный возраст, слабеющее зрение и приступы подагры, закончил первые из двух часов, требуемых от него комиссией. Этот хронометр, известный теперь как H-5, сохраняет всю внутреннюю сложность H-4, но внешне выглядит куда строже. Никаких завитушек на циферблате. Латунная звёздочка посередине кажется декоративным цветком с восемью лепестками; на самом деле это миниатюрная деталь, которая проходит через часовое стекло. Поворачивая её, можно установить стрелки, не снимая стекла, защищающего механизм от пыли.

Возможно, Гаррисон вкладывал в звёздочку и потаённый смысл. Положением и формой она напоминает розу ветров на картушке компаса, вызывая в памяти другой, более древний прибор, на который исстари полагались мореходы.

Латунная пластина с задней стороны механизма кажется пустой и голой в сравнении с затейливой вязью на такой же детали H-4. Видно, что H-5 создавал человек, умудрённый печальным опытом, исполняющий поневоле то, что когда-то делал с охотой и даже с радостью. И всё же пятый номер прекрасен в своей простоте. Сейчас он занимает почётное место в Музее гильдии часовщиков, в Лондонской ратуше: точно посередине комнаты, под стеклом, на вытертой подушке алого атласа.

На сборку H-5 Гаррисону потребовалось три года, ещё два — на тестирование и доводку. Ему было уже семьдесят девять, и он не чувствовал в себе сил ещё на один такой масштабный проект. И даже если он успеет закончить вторую копию, испытания могут затянуться ещё на десятилетие — и уж до их конца ему не дожить. Сознание, что справедливости не добиться, придало часовщику смелости, и он воззвал напрямую к монарху.

Его величество Георг III живо интересовался наукой и следил за испытаниями H-4. Он даже принял Джона и Уильяма Гаррисонов после того, как хронометр вернулся из первого путешествия на Ямайку. Не так давно король завёл и личную обсерваторию в Ричмонде. Её закончили как раз к 1769 году, так что государь смог наблюдать за прохождением Венеры по диску Солнца в собственный телескоп.

В январе 1772 года Уильям написал королю горькое письмо, в котором излагал всю историю препирательств между своим отцом, Комиссией по долготе и Королевской обсерваторией. Уильям нижайше просил, чтобы новые часы (H-5) были «помещены на некоторое время в Ричмондскую обсерваторию, дабы оценить и продемонстрировать степень их совершенства».

Король принял Уильяма в Виндзорском замке. Встреча получилась долгой. Сын Уильяма, Джон, в 1835 году записал, как она происходила. По его словам, в конце беседы король пробормотал вполголоса:

«С этими людьми поступили дурно! — А вслух пообещал Уильяму: — Клянусь Богом, Гаррисон, я добьюсь для вас справедливости!»

Георг III выполнил обещание: он передал H-5 своему личному научному наставнику, директору Ричмондской обсерватории С.Ч.Т. Деменбрею, для пятинедельных испытаний наподобие тех, что проводил в Гринвиче Маскелайн. Как в прежних морских и сухопутных проверках, часы находились в запертом ящике. Один ключ носил при себе Уильям, второй — доктор Деменбрей, третий — сам король. Каждый день в обсерватории, ровно в полдень, они проверяли хронометр по большим маятниковым часам, а затем его заводили.

Часы, несмотря на самое почтительное обращение, поначалу вздумали шалить. Они то заметно отставали, то уходили вперёд, к смущению и ужасу Гаррисонов. Потом король вспомнил, что оставил в шкафчике рядом с часами несколько кусков магнитной железной руды, и бегом кинулся в обсерваторию, чтобы их убрать. После этого часы исправились и до конца проверки вели себя лучше некуда.

Предвидя возражения со стороны недоброжелателей Гаррисона, король продлил срок испытаний. После десяти недель ежедневных наблюдений в мае — июле 1772 года, он готов был стоять за новый хронометр грудью — H-5 продемонстрировал погрешность менее трети секунды в сутки.

Георг официально взял Гаррисона под своё покровительство и помог обойти непреклонную комиссию, обратившись напрямик к премьер-министру, лорду Норту и парламенту с требованием «чистой справедливости», как сформулировал Уильям.

24 апреля 1773 года комиссия собралась вновь, чтобы заново, на сей раз в присутствии двух парламентских представителей, разобрать запутанное дело Гаррисона. Через три дня оно же дебатировалось в парламенте. По совету короля Гаррисон не стал качать права, а воззвал к чувствам. Он старик. Он посвятил созданию морских часов всю жизнь, а теперь, когда задача выполнена, получил лишь половину премии и список очередных — невыполнимых — требований.

Тактика сработала. На бумажную волокиту ушло ещё несколько недель, но в конце июня Гаррисон получил восемь тысяч семьсот фунтов — причитающийся ему остаток премии. И всё же это была не сама премия, а компенсация, выданная благожелательным парламентом вопреки и в пику Комиссии по долготе.

Вскоре парламент очередным актом утвердил новые условия для получения премии. Акт 1773 года повторял все предыдущие, но значительно ужесточал требования к хронометрам: их надлежало сдавать в двух экземплярах, а затем испытывать — сначала год в Гринвичской обсерватории, потом в двух плаваниях вблизи Британских островов (одно на запад, другое — на восток), а также в других плаваниях по указанию комиссии, после чего предполагалась ещё одна годовая проверка в Гринвичской обсерватории. Маскелайн ликовал: «Мы бросили механикам кость, об которую они обломают зубы».

Слова оказались пророческими — премию так никто и не получил.

Гаррисон, впрочем, мог чувствовать себя отмщённым: в июле 1775 года Кук вернулся из второй экспедиции с букетом похвал новому хронометру.

«Часы мистера Кендалла (те, что за 450 фунтов стерлингов), — восторженно писал капитан, — превзошли все ожидания самых рьяных своих защитников и, поправляемые время от времени по наблюдениям Луны, были нашим верным вожатым во всех превратностях климата».

В судовом журнале «Резолюшн» хронометр упоминается много раз; Кук называет его «нашим верным другом» и «нашим надёжным вожатым». С помощью K-1 Кук составил первую — и очень точную — карту «островов Южного моря».

«Надо отдать должное мистеру Гаррисону и мистеру Кендаллу, — отметил он в дневнике, — и признать, что этот ценный и полезный прибор сослужил нам большую службу».

Кук взял полюбившийся ему хронометр K-1 и в третью экспедицию. Она оказалась не такой удачной, как две предыдущие. Несмотря на всю дипломатичность великого мореплавателя и стремление ладить с туземцами, на Гавайских островах у него произошла стычка с местными жителями.

Поначалу гавайцы приняли Кука — первого белого человека, какого они увидели, — за своего бога, Лоно, но когда он второй раз подошёл к островам после путешествия к Аляске, его встретили враждебно. Куку пришлось срочно уйти в открытое море, однако налетевший шторм повредил фок-мачту «Резолюшн», вынудив капитана вернуться в залив Кеалакекуа. В столкновении с туземцами Кук был убит.

Это произошло 14 февраля 1779 года, и, согласно записям в судовом журнале, вслед за капитанским сердцем остановился хронометр K-1.

Когда Джон Гаррисон умер — 24 марта 1776 года, ровно через восемьдесят три года после своего рождения, — он приобрёл в глазах часовщиков ореол святого мученика.

Десятилетиями он практически в одиночку, наперекор остальному миру, пытался решить проблему долготы с помощью часового механизма, и вдруг, после успеха H-4, легионы часовщиков ощутили в себе призвание к морской хронометрии. Возник настоящий промышленный бум. Многие современные исследователи утверждают, что изобретение Гаррисона помогло англичанам установить владычество на море и создать империю — что Британия правит волнами благодаря хронометру.

В Париже великие часовых дел мастера и заклятые конкуренты, Пьер Леруа и Фердинанд Берту, довели до совершенства свои montres marines и horloges marines[6], но ни тот ни другой не создали механизма, который можно было бы повторить быстро и дёшево.

Часы Гаррисона, как не уставала напоминать ему Комиссия по долготе, были чересчур сложны для копирования и к тому же невероятно дороги. Ларкуму Кендаллу за K-1 заплатили пятьсот фунтов стерлингов. На просьбу обучить других часовщиков и сделать ещё копии он отвечал отказом — часы, мол, получаются слишком дорогими.

«Я считаю, — отвечал Кендалл комиссии, — что часы, наподобие изготовленных мистером Гаррисоном, если и подешевеют когда-нибудь до двухсот фунтов, то очень не скоро».

В то же время хороший секстант и таблица эфемерид обходились в куда меньшую сумму, около двадцати фунтов. Чтобы конкурировать с методом лунных расстояний, морскому хронометру мало было точности и удобства. Ему предстояло стать более доступным.

Эту задачу попытался решить Кендалл. Изготовив K-1 — точную копию H-4, — он принялся за K-2. Через два года упорного труда часовщик представил комиссии свой второй номер, за который ему выплатили двести фунтов. Хронометр K-2 был размером с H-4 и K-1, но заметно уступал им в качестве. Кендалл решил обойтись без ремонтуара — подзавода с промежуточными пружинами. В итоге его часы сразу после завода шли быстрее, а потом замедлялись. Ремонтуар Гаррисона восхищал всех сколько-нибудь понимающих людей. K-2, в котором этот механизм отсутствовал, на испытаниях в Гринвиче показал довольно скромные результаты.

Тем не менее на его долю выпали удивительные приключения: он участвовал в нескольких прославленных плаваниях. В 1773 году хронометр был в составе экспедиции, отправленной на поиски Северо-Западного прохода, несколько месяцев провёл в Северной Америке, спутешествовал в Африку и оказался на борту «Баунти» под командованием капитана Блая. Дурной нрав Уильяма Блая вошёл в легенду, но редко кто вспоминает, что участники мятежа на «Баунти» завладели, помимо прочего, и капитанским хронометром. K-2 пробыл на острове Питкерн до 1808 года, когда шкипер американского китобойного судна приобрёл его у последнего из оставшихся в живых мятежника.

В 1774 году Кендалл изготовил третьи, ещё более дешёвые часы, на сей раз без алмазов, и продал их комиссии за сто фунтов. Третий номер Кендалла был не точнее второго и всё же отправился на «Дискавери» в третью экспедицию Кука. (По совпадению штурманом у Кука был тот самый Уильям Блай, который несколькими годами позже стал капитаном «Баунти». Впоследствии он был назначен губернатором Нового Южного Уэльса, где во время «ромового мятежа» бунтовщики заключили его в тюрьму.)

Ни в одном из собственных творений Кендалл не достиг совершенства K-1. Скоро он оставил попытки выдумать что-нибудь своё и уступил поле боя более изобретательным конкурентам.

Одним из них был часовщик Томас Мадж с Флит-стрит, бывший подмастерье Честного Джорджа Грэма. Как и Кендалл, Мадж участвовал при «разъяснении» H-4 в доме Гаррисона. Это он за обедом выболтал все секреты Фердинанду Берту, хоть и клялся потом, что не имел никакого дурного умысла. Мадж по праву считался искусным мастером и порядочным человеком. Свой первый морской хронометр он изготовил в 1774 году, использовав и улучшив многие изобретения Гаррисона.

Хронометр Маджа был сработан безупречно и внутри, и снаружи: особой конструкции ремонтуар, циферблат с серебряной филигранью, восьмиугольный золоченый корпус. Позже, в 1777 году, Мадж изготовил парные хронометры, «Зеленый» и «Синий», отличавшиеся лишь цветом корпусов, и представил их в Комиссию по долготе, надеясь получить оставшиеся десять тысяч фунтов премии.

При испытаниях первого из хронометров королевский астроном Невил Маскелайн по недосмотру дал ему остановиться, а месяц спустя нечаянно сломал ходовую пружину, чем нажил себе нового врага в лице Томаса Маджа. Их оживлённая публичная перепалка тянулась до начала девяностых, когда Мадж тяжело заболел. Его сын, Томас Мадж-младший, стряпчий, продолжил войну с Маскелайном, пуская в ход разное оружие, включая памфлеты, и в конце концов выбил из комиссии три тысячи фунтов в признание отцовских заслуг.

Кендалл и Мадж сделали за свою жизнь по три хронометра, Гаррисон — пять; часовщик Джон Арнольд изготовил несколько сотен превосходных морских часов. Возможно, настоящее число его хронометров даже больше: предприимчивый Арнольд частенько гравировал «№ 1» на часах, которые в своей линии были далеко не первыми. Тайна его плодовитости заключалась в том, что он перепоручил всю рутинную работу другим мастерам, а сам выполнял наиболее сложные операции, например тщательную регулировку.

Именно Арнольд ввёл в широкий обиход само слово «хронометр». Придуманное Джереми Такером в 1714 году, оно окончательно закрепилось лишь в 1779-м, когда Александр Далримпл, главный гидрограф Ост-Индской компании, употребил его в названии своей брошюры «Полезные заметки для тех, кто пользуется морскими хронометрами».

«Прибор для измерения времени в морском плавании именуется здесь хронометром, — писал Далримпл, — поскольку столь ценный инструмент заслуживает собственного названия».

Первые три настольных хронометра, сделанные Арнольдом для Комиссии по долготе, были вместе с K-1 переданы капитану Куку и в 1772—1775 годах побывали и в Антарктике, и в южной части Тихого океана. «Превратности климата», как назвал Кук широтные перепады температур, заметно влияли на ход Арнольдовых часов, и Кук в рапорте отозвался о них неодобрительно.

В итоге комиссия отказалась финансировать Арнольда, но это не обескуражило молодого часовщика, а, наоборот, подтолкнуло к новым изобретениям, которые он тут же запатентовал и впоследствии развил. В 1779 году Арнольд произвёл сенсацию, выпустив карманный хронометр, так называемый № 36. Тридцать шестой номер и впрямь помещался в кармане, где Маскелайн с помощниками его и носили в течение тринадцати месяцев, проверяя на точность. За всё это время часы ни разу не дали ошибки больше трёх секунд в сутки.

Тем временем Арнольд спешно расширял производство. В 1775-м он открыл часовой завод в Уэлл-Холле на юге Лондона. Его конкурент, Томас Мадж-младший, тоже попытался открыть завод и выпустил около тридцати копий отцовских хронометров. Однако Томас-младший был не часовщик, а стряпчий, и его часы значительно уступали в точности трём отцовским. И всё же хронометры Маджа стоили втрое больше Арнольдовых.

Джон Арнольд всё делал методично. В двадцать с небольшим он изготовил удивительные миниатюрные часы, меньше дюйма в диаметре, закрепил их в перстне и в 1764 году презентовал Георгу III. Женился Арнольд уже после того, как нажил себе имя и капитал, жену взял не просто состоятельную, но и хозяйственную, готовую к тому же помогать ему в делах. Вместе они вложили все заботы и деньги в единственного отпрыска, Джона Роджера Арнольда, которого с детства готовили к участию в семейном бизнесе. Джон Роджер учился в Париже у лучшего часового мастера, Авраама-Луи Бреге, к которому направил его отец, а в 1784 году стал полноправным партнёром фирмы, получившей новое название — «Арнольд и сын». Однако Арнольд-старший всегда оставался лучшим часовщиком в тандеме. Он фонтанировал новыми идеями, и все они рано или поздно воплощались в часах. Арнольд мастерски упростил то, что Гаррисон придумал раньше, но реализовал чересчур громоздко и сложно.

Главным конкурентом Арнольда стал Томас Ирншоу, человек, с которого берёт начало история современных хронометров. Ирншоу соединил сложность Гаррисоновых часов и массовость Арнольдовых в том, что по праву можно назвать платоновской идеей хронометра. Что не менее важно, он сумел воплотить в миниатюре главное изобретение Гаррисона: часовой ход, который не требует смазки.

Ирншоу недоставало осмотрительности и деловой хватки Арнольда. Он женился на бедной девушке, наплодил слишком много детей, а финансовая безалаберность как-то раз довела его до долговой тюрьмы. Тем не менее именно Ирншоу сумел поставить производство хронометров — до того экзотических штучных изделий — на поток. Вероятно, им двигала нужда: держась одной и той же базовой конструкции (в отличие от Арнольда, которому никак не давала покоя собственная изобретательность), он изготавливал по хронометру в два месяца и тут же обращал их в деньги.

К конкуренции между двумя часовщиками вскоре добавился неутихающий спор из-за авторских прав на главную деталь хронометра — свободный спусковой механизм. Спуск (иначе называемый «ход») — самая существенная часть любых часов, как маятниковых, так и пружинных. Он переводит механизм из состояния «блокирован» в состояние «движение» в ритме колебаний маятника или балансирного колеса. Точность часов определяется в первую очередь конструкцией спуска. Гаррисон придумал для больших часов свой собственный кузнечиковый спуск, затем, в H-4, применил гениальную модификацию старого шпиндельного хода. Мадж увековечил своё имя созданием свободного анкерного спуска, который использовался с тех пор почти во всех механических карманных часах, включая знаменитые однодолларовые часы компании «Ингерсолл», наручные часы с Микки Маусом и первые «таймексы». Арнольда вполне устраивал его хронометровый ход на оси, пока в 1782-м он не услышал про хронометровый ход с пружинкой — изобретение Ирншоу. Арнольд сразу понял, что именно этого недоставало его часам — ведь при замене оси на пружинку исчезала потребность в смазке!

Увидеть спусковой механизм Ирншоу Арнольд не мог, но быстро придумал собственную версию и ринулся с чертежами в патентное бюро. У Ирншоу не было денег, чтобы запатентовать своё изобретение, но были доказательства приоритета в ранее изготовленных часах и в договоре о совместном патенте, который он заключил с известным часовщиком Томасом Райтом.

Спор Арнольда с Ирншоу расколол всю Лондонскую гильдию часовщиков, не говоря уже о Королевском обществе и Комиссии по долготе. Много чернил и желчи извели обе стороны, а также их многочисленные сторонники и противники: одни приводили свидетельства, что Арнольд заглянул в часы Ирншоу до того, как подал заявку на патент, другие утверждали, что это не имеет значения, ведь он ещё раньше пришёл к той же идее самостоятельно. Теперь спор продолжают историки, выискивая аргументы в пользу то одного, то другого изобретателя.

В 1803 году Комиссия по долготе с подачи Маскелайна объявила хронометры Ирншоу лучшими из всех, что когда-либо испытывались в Гринвичской обсерватории. Маскелайн наконец-то встретил часовщика, который пришёлся ему по душе, хотя чем привлёк его этот конкретный «механик» — неизвестно. Так или иначе, королевский астроном на протяжении более чем десяти лет всячески опекал Ирншоу, в частности поручив ему ремонт всех обсерваторских часов. Впрочем, Ирншоу, «вспыльчивый по натуре» (как он сам себя характеризовал), изрядно попортил Маскелайну кровь, вероятно, ещё больше укрепив его неприязнь к часовщикам. Например, Ирншоу негодовал, что часы испытывают целый год, и в конце концов добился своего: срок проверки сократили до шести месяцев.

В 1805 году комиссия присудила Томасу Ирншоу и Джону Роджеру Арнольду (Арнольд-старший скончался в 1799-м) по три тысячи фунтов стерлингов — столько же, сколько вдове Майера и наследникам Маджа. Ирншоу громко (устно и в печати) негодовал, что его обделили, Арнольду же, наоборот, дали слишком много. По счастью, к тому времени он уже не бедствовал: морские хронометры шли нарасхват.

Капитаны Ост-Индской компании и Королевского флота раскупали всю продукцию часовых заводов.

В восьмидесятых, в самый разгар конкуренции Арнольда — Ирншоу, настольный хронометр Арнольда стоил примерно восемьдесят фунтов, Ирншоу — шестьдесят пять. Карманные продавались даже дешевле. Флотским офицерам приходилось платить за часы из собственного кармана, но это мало кого останавливало, как явствует из судовых журналов того времени — в них всё чаще упоминается долгота по хронометру. В 1791 году Ост-Индская компания выпустила новые журналы с заранее отпечатанной графой для показаний хронометра. Многие капитаны по-прежнему полагались на метод лунных расстояний (если позволяла погода и расположение светил), однако хронометры с каждым годом становились всё надёжнее и надёжнее. В сравнительных испытаниях они показывали на порядок более точные результаты, чем метод лунных расстояний, главным образом за счёт простоты использования. Метод лунных расстояний, включавший серию астрономических наблюдений, сверку с таблицами и трудоёмкие расчёты, оставлял слишком большой простор для ошибок.

К концу века Адмиралтейство организовало хранилище морских часов в Портсмуте, в Военно-морской академии, где каждый капитан, отплывающий из этого порта, мог получить хронометр. Однако спрос заметно превышал предложение, и многие капитаны, застав хранилище пустым, вынуждены были по старинке покупать хронометры за свой счёт.

Арнольд, Ирншоу и всё возрастающее число их конкурентов продавали хронометры и в Англии, и за границей. Часы теперь были и на военных, и на торговых кораблях, даже на прогулочных яхтах. Общее число морских хронометров увеличилось с одного в 1737 году до примерно пяти тысяч в 1815-м.

Комиссию по долготе распустили в 1828 году в связи с отменой ранее действовавшего акта. По иронии судьбы в последние годы главной её обязанностью стала сертификация морских хронометров и распределение их по кораблям Королевского флота. С 1829 года эта нелёгкая обязанность легла на главного гидрографа (то есть картографа) флота. Работа включала проверку новых часов и ремонт старых, а также перевозку этих нежных приборов по суше с завода в порт и обратно.

Для надёжности на кораблях старались держать по два, а то и по три хронометра. В исследовательских экспедициях это число могло доходить до сорока. Когда в 1731 году «Бигль» вышел в своё историческое плавание, на его борту находилось двадцать два хронометра — половину из них предоставило Адмиралтейство, шесть принадлежали лично капитану Роберту Фицрою, ещё пять он одолжил на время. Именно в этой экспедиции её официальный натуралист, молодой Чарльз Дарвин, познакомился с животным миром Галапагосских островов.

В 1860 году у Королевского флота было менее двухсот кораблей, а число хронометров уже приближалось к восьми сотням. Не оставалось сомнений, чья взяла. Метод, за который ратовал Гаррисон, оказался настолько практичным, что конкуренция отпала сама собой. Хронометр на борту стал такой обыденностью, что моряки, привычно глядя на прибор, уже не вспоминали ни драматическую историю его создания, ни фамилию изобретателя.

Я стою на начальном меридиане мира, на нуле градусов долготы, в центре времени и пространства, там, где буквально сходятся Запад и Восток. Он пролегает по мощёному двору старой Королевской обсерватории в Гринвиче. По ночам невидимые прожекторы светят из-под толстого стекла, и линия меридиана светится, словно рукотворный срединно-океанический рифт, рассекая земной шар на две половины так же властно, как и Экватор. С наступлением темноты включается зелёный лазер, проецирующий меридиан на десять миль через Эссекскую долину.

Линия неостановимо рассекает всё на своём пути. Она начинается с латунной полоски в деревянном полу Меридианного дома, продолжается серией красных меток вроде тех, что указывают в самолете путь к аварийному выходу, тянется через двор между двумя рядами плит, на которых медными буквами обозначены названия и долготы главных городов мира.

В специальном автомате можно за фунт получить сувенирный билет, на котором с точностью до сотых долей секунды отмечено время, когда я стояла на нулевом меридиане. Это, впрочем, забава для туристов, а настоящее среднее гринвичское время, то, по которому сверяет часы весь мир, показывается с куда большей точностью — до миллионных долей секунды — на атомных часах в Меридианном доме: цифры на электронном табло мелькают так быстро, что глаз не успевает за ними следить.

Начальный меридиан проходит именно здесь, в семи милях от центра Лондона, стараниями пятого королевского астронома Невила Маскелайна. За время жизни в обсерватории, с 1765 года до своей смерти в 1811-м, он опубликовал сорок пять выпусков «Морского альманаха». Все расстояния от Луны до Солнца и от Луны до звёзд Маскелайн приводил для Гринвичского меридиана. И с первого выпуска 1767 года моряки всего мира начали отсчитывать долготу от Гринвича. Раньше они указывали её в градусах к востоку или западу от своей отправной точки — «3 градуса 27 минут от мыса Лизард» — или от пункта назначения. Однако таблицы Маскелайна не только сделали метод лунных расстояний доступным для навигаторов, они ещё и превратили Гринвичский меридиан в универсальную линию отсчёта. Даже во французском переводе «Морского альманаха» сохранялись Маскелайновы расчёты для Гринвича, хотя во всех остальных таблицах «Коннесанс де тамп» («Знание времени») за начальный принимался Парижский меридиан.

Казалось бы, после того как хронометр потеснил лунные таблицы, Гринвич должен был утратить свою роль, но случилось прямо противоположное. Навигаторы должны были время от времени проводить наблюдения Луны, чтобы проверить хронометры. Раскрыв соответствующую страницу «Морского альманаха», они рассчитывали свою долготу в градусах от Гринвичского меридиана, вне зависимости от того, откуда вышли и куда направляются. Картографы, отправлявшиеся на съёмку далёких земель, тоже вычисляли долготу по Гринвичу.

В 1884 году в Вашингтоне прошла Международная меридианная конференция. На ней представители двадцати шести стран проголосовали за то, чтобы закрепить эту практику официально. Они объявили, что отныне Гринвичский меридиан — начальный для всего мира. Решение не устроило французов, которые ещё двадцать семь лет считали нулевым свой Парижский меридиан. (И даже позже указывали гринвичское время не напрямую, а уклончиво: «Парижское среднее время минус 9 минут 21 секунда».)

Поскольку время — это долгота, а долгота — это время, старая Королевская обсерватория остаётся также стражницей полуночи. День начинается в Гринвиче. Время в часовых поясах указывает как GMT плюс или минус столько-то. Гринвичское время распространилось даже на космос: астрономы пользуются им в записях наблюдений и календарях, хоть и называют его Универсальным (UT).

За полвека до того, как гринвичское время стало эталонным для всего мира, служащие обсерватории установили сигнал для кораблей на Темзе. Каждый день в 13:00 на шпиле Флемстид-Хаус падал красный шар, и все капитаны в пределах видимости ставили по нему хронометры.

У нынешних капитанов есть радио и спутниковые сигналы, но традиция живёт, неизменная, как файф-о-клок. Красный шар падает ежедневно начиная с 1833 года. В 12:55 слегка обшарпанный красный шар вползает на высоту флюгера и три минуты висит неподвижно, чтобы все успели приготовиться, затем поднимается на самый верх и застывает ещё на две минуты. Тысячи школьников и даже солидных взрослых, запрокинув голову, неотрывно глядят на шар, больше всего напоминающий старинную батисферу.

Есть удивительная прелесть в этом пережившем своё время обычае. Как красиво смотрится красный металл на фоне октябрьского неба, в котором резкий западный ветер гонит облака над двумя башенками обсерватории! Даже маленькие дети затихают в ожидании главного момента.

Ровно в час шар падает, словно пожарный, соскальзывающий по шесту. Казалось бы, такая примитивная технология бесконечно далека от точной хронометрии. И всё же именно этот шар и полуденные пушки во всех портах мира дали морякам удобную возможность ставить хронометры, а к лунным таблицам обращаться только во время плавания, не чаще раза в неделю.

Во Флемстид-Хаус, куда Гаррисон в 1730 году пришёл за советом и помощью к Эдмунду Галлею, гордо красуются изготовленные им часы. Большие — H-1, H-2 и H-3 — бесцеремонно доставили в Гринвич на телеге после изъятия из дома на Ред-лайон-сквер. Маскелайн, закончив испытания, сослал их в сырой чулан, где они и простояли до его смерти, а потом ещё двадцать пять лет, в полном забвении. В 1836-м Э. Дж. Дент, один из помощников Джона Роджера Арнольда, вызвался бесплатно их почистить. Работа заняла четыре года. Плачевное состояние часов отчасти было вызвано негерметичностью ящиков; Дент, почистив, убрал их в те же ящики, и разрушение началось по новой.

Лейтенант-коммандер британских ВМС Руперт Т. Гоулд, вспоминая, как увидел часы в 1920 году, писал: «Они были грязные и поломанные, особенно номер первый, который выглядел так, словно затонул с «Роял Джорджем» и так с тех пор и лежал на дне. Весь механизм — даже деревянные части — густо покрывала синевато-зелёная патина».

Гоулда, человека чувствительного, так это ужаснуло, что он вызвался привести все четыре хронометра (включая H-4) в рабочее состояние. Он подрядился на труд, который в итоге занял двенадцать лет, бесплатно и невзирая на то, что не обучался часовому искусству.

«Я рассудил, что тут мы с Гаррисоном в одном положении, — с юмором заметил Гоулд, — и что номеру первому, если я начну с него, уж точно хуже не станет». И он немедленно начал обычной щёткой для шляп счищать с H-1 грязь и медную зелень, которых скопилось целых две унции.

Трагические события в жизни Гоулда подготовили его к работе, на которую он вызвался. По сравнению с нервным срывом при начале Первой мировой войны, из-за которого молодому лейтенанту пришлось уйти с действительной службы, неудачным браком и разводом, описанным «Дейли мейл» в таких красках, что его уволили из Адмиралтейства, годы добровольного заточения наедине с чудными устаревшими часами были настоящим лекарством. Восстанавливая хронометры, Гоулд восстанавливал собственное здоровье и душевный мир.

Есть своя правильность в том, что больше половины времени — семь лет по его расчётам — ушло у Гоулда на третий номер, который и Гаррисон собирал дольше всего. Трудности Гаррисона стали трудностями Гоулда.

«Номер третий не просто сложен, как номер второй, — рассказывал Гоулд на заседании Общества морских исследований в 1935 году, — он избыточен. Он включает несколько уникальных устройств, какие ни одному часовщику не пришло бы в голову использовать. Гаррисон изобрёл их, решая свои механические задачи как инженер, а не как часовщик». Не раз Гоулд обнаруживал «реликты устройства, которое Гаррисон испробовал и отверг, но оставил на месте». Ему приходилось разбираться с каждой из этих «подсадных уток», чтобы понять, какие части и впрямь заслуживают восстановления.

В отличие от Дента, который только почистил механизм и подпилил края сломанных деталей, Гоулд хотел, чтобы часы вновь пошли.

За время работы он заполнил восемнадцать блокнотов аккуратными чертежами, выполненными цветной тушью, и подробными записями, куда более внятными, чем все объяснения Гаррисона. Гоулд делал их для себя, чтобы не повторять однажды допущенную ошибку, ведь многие операции он выполнял снова и снова. Например, на то, чтобы вынуть спусковой механизм H-3, уходило восемь часов, а Гоулду пришлось проделать это не менее сорока раз.

Касательно H-4 Гоулд рассказывал: «Мне потребовалось три дня, чтобы научиться снимать стрелки. Я уже готов был поверить, что они припаяны».

H-1 он почистил первым, восстановил — последним. В часах недоставало стольких деталей, что без опыта работы с последующими хронометрами Гоулд бы в них не разобрался. «Не было ходовых пружин, барабанов, цепей, спусков, балансирных пружин и механизма завода. Пять из двадцати пяти антифрикционных шестерён отсутствовали. Многие части решетчатого компенсатора были утеряны, почти все остальные — сломаны. Секундная стрелка пропала, часовая — треснула. Что до мелких деталей — осей, винтиков и тому подобного — едва ли сохранилась одна из десяти».

По счастью, симметрия H-1 и упорство Гоулда позволили восстановить утерянные детали по уцелевшим.

«Хуже всего был последний этап, — признавался он, — отрегулировать маленькие стальные ограничители на балансирных пружинах. Это примерно как вдеть нитку в иголку, закреплённую на задней доске грузовика, за которым гонишься на велосипеде. Я закончил примерно в четыре часа пополудни 1 февраля 1933 года — ливень хлестал в окна мансарды, где я сидел, — и через пять минут номер первый снова пошёл, впервые с тех пор, как остановился 17 июня 1767-го — через сто шестьдесят пять лет.

Благодаря Гоулду часы и сейчас идут в музейном зале старой обсерватории. Восстановленные хронометры — памятник Джону Гаррисону, как собор Святого Павла — памятник Кристоферу Рену. Хотя Гаррисон похоронен в нескольких милях к северо-западу от Гринвича, на кладбище церкви Святого Иоанна вместе с женой Элизабет и сыном Уильямом, его сердце и ум — здесь.

Музейный хранитель, который занимается часами, называет их «Гаррисоны», словно они — люди, а не предметы. Чтобы открыть витрину и завести их, он надевает белые перчатки. Это происходит каждый день рано утром, до прихода посетителей. Замок каждой витрины открывается двумя ключами, как депозитная ячейка в банке. Невольно вспоминаются испытания часов, при которых обязательно присутствовали несколько человек, каждый со своим ключом.

Чтобы завести H-1, надо потянуть вниз латунную цепь. H-2 и H-3 заводятся ключами. Номер четвёртый пребывает в анабиозе, недвижный и неприкосновенный, в одной витрине со своим братом-близнецом K-1.

Увидев въяве эти механизмы, чью историю изучила в таких подробностях и чьё внутреннее устройство столько раз видела на рисунках, фотографиях и кинолентах, я расплакалась. Я ходила вокруг них несколько часов, пока моё внимание не отвлекла девочка лет шести в белокурых кудряшках и с большим пластырем под левым глазом. Она смотрела анимацию, объясняющую принцип работы H-1, снова и снова, то замирая в молчании, то принимаясь звонко хохотать. От волнения она то и дело тянула руки к экрану, хотя отец постоянно её оттаскивал. С его разрешения я спросила девочку, чем ей так нравится мультфильм.

— Не знаю, — ответила она, — просто нравится.

Мне он тоже понравился. Мне понравилось, как связанные детали механизма колеблются в мерном ритме, даже когда нарисованные часы взмывают и падают на мультипликационной волне. Визуальная синекдоха, они оживают не только как истинное время, но и как корабль в море, оставляющий позади один часовой пояс за другим.

Джон Гаррисон бросил вызов океану пространства-времени и одолел все преграды, добавил четвёртое — временное — измерение к линиям на трёхмерном глобусе. Он вырвал земные координаты у звёзд и запер секрет в карманных часах.

Поскольку это книга для широкого круга читателей, а не научное исследование, я не делала сносок и не приводила в тексте имена учёных, у которых брала интервью или чьи работы использовала. Всем им я глубоко признательна.

Докладчиками на Симпозиуме по долготе (Гарвардский университет, 4—6 ноября 1999 года) были ведущие мировые эксперты по самым разнообразным предметам, от часового мастерства до истории науки, и каждый внёс свой вклад в эту тоненькую книгу. Первым из них необходимо упомянуть Уилла Эндрюса. Джонатан Беттс, куратор отдела часов Национального морского музея в Гринвиче, также щедро делился со мной временем и мыслями. Кроме того, Эндрюс и Беттс прочли рукопись и помогли мне избежать технических неточностей.

Я хотела бы отдельно отметить Оуэна Гиндериха из Гарвардско-Смитсонианского центра по астрофизике, который собрал безумные решения, приведённые в пятой и шестой главах. Гиндерих раскопал факты о симпатическом порошке в старинном памфлете, которые предоставил его друг Джон Стэнли, глава особого фонда в библиотеке Брауновского университета.

Другие докладчики на симпозиуме, в алфавитном порядке:

Мартин Берджес из Гаррисоновской исследовательской группы Британского института часов; Джордж Дениэлс, бывший глава Лондонской гильдии часовщиков; Катрин Кардиналь из Международного музея часов в Шо-де-Фон, Швейцария; Эндрю Л. Кинг, часовщик из Бекенхама; Дэвид С. Ленде, профессор истории и экономики из Гарварда; Джон X. Леополд, сотрудник Британского музея; Майкл В. Махани из Принстонского университета; Вилем Морзер-Брюйнс, куратор отдела навигации Амстердамского морского музея; Дэвид М. Пенни из Лондона, художник-иллюстратор, специализирующийся на изображении часов; часовщик Энтони Дж. Рендалл из Сассекса; Алан Нил Стимсон из Гринвичского морского музея; Норман Дж. У. Троуэр, заслуженный профессор географии Университета Калифорнии; историк и писатель Э. Дж. Тернер из Парижа; Дерек Хауз, отставной офицер Британского флота; Альбер Ван Хелден, ректор исторического факультета Университета Райса, и Брюс Чандлер из Нью-Йоркского университета.

Фред Пауэлл, любитель старинных часов из Миддлбери, штат Вермонт, прислал мне несколько цветных вырезок и статей. Ему же я обязана посещением выставки старинных навигационных инструментов.

Первые несколько месяцев я самоуверенно воображала, будто могу написать эту книгу, не побывав в Англии и не увидев хронометры Гаррисона своими глазами. Я страшно благодарна моему брату Стивену Собелу, врачу-стоматологу, который убедил меня посетить Лондон, постоять вместе с моими детьми, Айзеком и Зои, на нулевом меридиане, побродить по старой обсерватории, посмотреть на часы в разных музеях.

Чтобы выстроить собственную версию, я обращалась ко многим книгам по истории нахождения долготы. Многие издания оказалось нелегко добыть; спасибо всем, кто мне в этом помог: Уиллу Эндрюсу и его помощнице Марте Ричардсон из Гарварда; П. Дж. Роджерсу из сети букинистических магазинов «Роджерс энд Тернер»; Сандре Камминг из Лондонского королевского общества; Айлин Дудна из Пенсильванского музея часов; Энн Шелкросс из Музея времени в Иллинойсе; Бертону Ван Дейзену из «Бей-вью букс» в Нью-Йорке; моей дорогой подруге Диане Акерман и моей замечательной племяннице Аманде Собел.

Перевод Татьяны Гнедич.

Перевод Н. Эристави.

Перевод Самуила Маршака.

Перевод Н. Эристави.

Перевод Н. Эристави.

Морские часы (фр.).

Перевод Н. Эристави.