Капитан молча положил перед Кленкиным радиограмму. Рубка была тускло освещена. Зеленоватым светом мерцали приборы. Кленкин почесал кончик облупленного носа и стал читать, шевеля губами. Зверски хотелось спать. Строчки расплывались перед глазами. Смысл путаной радиограммы дошел не сразу. Он споткнулся о фразу: «Часть экипажа пытается покинуть судно» и с изумлением спросил капитана:

— Как покинуть?

— За борт сигануть, как. Ты просыпайся поскорей.

— Можно с ними поговорить по радио?

— Связь прекратилась, на запросы не отвечают. Выходить на УКВ бессмысленно, не достанем — свыше сорока миль…

В штурманской рубке пряно пахло табаком «Клан». Несмотря на туман в голове, Кленкин уяснил главное: в сорока милях от них дрейфует рыболовный траулер «Орфей». Не то грек, не то либериец. Несколько часов назад на судне заболел экипаж. Связь прервана, на запросы «Орфей» не отвечает…

Капитан выколотил трубку о край пепельницы и нетерпеливо сказал:

— Послушай, док, кроме нас, оказывать помощь этому «Летучему голландцу» некому. Подумай, кого возьмешь с собой. Старпома — ясно, он командир аварийной партии. Кого еще?

— Трыков?

— Это еще почему?

— Он на подводной лодке служил санинструктором.

— Верно. Может, хватит… для первой группы?

— Хватит, думаю… Если там эпидемическая вспышка, нужно предельно ограничить круг…

— М-да, скверная история, — протянул капитан.

Он взял телефонную трубку, набрал номер каюты старпома.

— Виктор Павлович, не спишь? Ну, на тебя это не похоже. Поднимись на мостик, коли так.

Кленкин спустился в каюту.

За стеклом иллюминатора переливался, струился океан. Изредка в темноте вспыхивали и гасли зеленые огоньки, оставляя после себя размытые, фосфоресцирующие пятна. Что же все-таки произошло на этом «Орфее»?

Веллингтон Павлович Кленкин все свои двадцать семь лет прожил в огромном доме на углу Клинского проспекта и Рузовской. Ни скучные коричневые коробки бывших семеновских казарм, ни ощутимая близость Обводного канала не мешали ему считать эту часть города одной из лучших в Ленинграде.

Кленкин с матерью жил на седьмом этаже в двухкомнатной квартире. Одна из комнат принадлежала им, другая старухе Анне Карловне Отс.

Бывшая баронесса фон Отс до самой смерти проработала гардеробщицей в оперном театре, и благодаря ей Кленкин с дошкольного возраста познакомился с замечательными произведениями русской и зарубежной классики. Мать Кленкина, костюмерша Театра юного зрителя, мечтала об артистической карьере сына. Что же касается имени — Веллингтон, то оно было просто предназначено для афиш. Имя придумал отец, художник-декоратор. Его Кленкин не помнил: отец попал под трамвай на площади Труда, когда Кленкину было полтора года.

С театром, однако, не получилось. Окна их квартиры выходили на улицу Рузовскую, как раз на общежитие слушателей Военно-медицинской академии, и это решило дело. После окончания школы Кленкин подал документы в академию с полной уверенностью, что его примут: школу закончил с золотой медалью, но его срезали на медицинской комиссии. Выяснилось, что на военную службу принимают при росте не менее один метр пятьдесят сантиметров. Кленкин был один метр сорок семь при далеко не атлетическом телосложении.

Но он не сдался. Устроился на работу санитаром в клинику хирургии, мыл полы, выносил подкладные судна, а вечерами в библиотеке читал книги по атлетической гимнастике и о том, как увеличить рост. Литературы, особенно дореволюционной, оказалось довольно много.

На кухне Кленкин устроил что-то вроде перекладины, висел по полчаса, поражая старуху Карловну своим упорством. Но упражнения не помогли. За год Кленкин вырос на полтора сантиметра.

От Военно-медицинской академии пришлось отказаться. Кленкин подал документы в медицинский институт, на экзаменах набрал полный бал и был принят.

Низкорослые люди нередко честолюбивы, задиристы, высокомерны. А Кленкин был парнем спокойным, покладистым и серьезным. Курс в основном был девчачий, и его избрали секретарем комсомольской организации, а потом и старостой курса.

С первого курса он решил стать хирургом, и все было подчинено этой идее. Вечерами допоздна сидел в анатомичке, и его одежда настолько пропиталась запахом формалина, что от него в транспорте шарахались люди.

Дело ясное — хирург должен знать анатомию. На третьем курсе переместился в клинику хирургии. Хирурги любят энтузиастов, а студент-коротышка к тому же не чурался грязной работы. Санитарок в клинике, как обычно, не хватало, он помогал перестилать койки, перекладывать больных и настолько освоил сестринскую работу, что больные именно его просили сделать «укольчик» или какую-нибудь иную деликатную процедуру.

Случалось, Кленкин и ночевал в ординаторской на жестком топчане, на котором врачи осматривали больных. В его группе был еще один «чокнутый» на почве хирургии — Роберт Круминьш, сын известного профессора-травматолога. Профессорский сынок также дневал и ночевал в клинике. В беспокойные ночи, когда бригада хирургов задерживалась до утра, они спали на топчане вдвоем, устроившись «валетом». Росточка оба были небольшого, вполне помещались, а так как их постоянно видели вместе, однокурсницы дали им прозвище — «мини-мальчики».

После окончания института Кленкин намеревался поехать года на три-четыре в глубинку, куда-нибудь на Север. Где же еще получишь настоящую практику? Но перед государственными экзаменами тяжело заболела мать, предполагали самое страшное. Кленкину пришлось остаться в Ленинграде, а на Север покатил Роберт, изъявив желание подменить товарища.

Кленкин полгода мотался на «скорой помощи», а потом устроился ординатором-хирургом в больницу водников.

Чтобы было удобно оперировать, ему пришлось сделать специальную скамеечку, которую ставили всякий раз у операционного стола.

Через год Кленкин уже уверенно удалял желчные пузыри, ушивал грыжи и ассистировал при резекции желудка. Но там, на «Орфее», его опыт хирурга вряд ли пригодится. Нужен эпидемиолог или инфекционист. Но где их взять посреди океана? Придется самому выходить из положения.

Когда зазвонил телефон, старший помощник капитана Виктор Павлович Каменецкий действительно не спал. Он лежал, влажный от испарины, припоминая отдельные детали сна, морщась от отвращения и страха, только что пережитого им.

Каменецкий сны видел редко и никогда их не запоминал. А это был не просто сон, а кошмар, сон во сне, с четкими деталями обстановки, придающими видению жуткую достоверность.

И то, что это произошло именно с ним, Каменецким, который гордился способностью засыпать по внутреннему приказу и просыпаться ровно за двадцать минут до заступления на вахту, было странно и унизительно.

А снилось вот что.

Будто бы он проснулся у себя в каюте, с удивлением прислушался. Судно было на ходу, его равномерно покачивало, но машины не работали. Вообще не было слышно ни звука. И тут послышались шаги, мягкие и тяжелые — так ходила, встав на задние лапы, медведица Машка, что жила на судне несколько месяцев. Но Машку Каменецкий сам ездил сдавать в Ленинградский зоопарк. Откуда ей взяться?

Дверь каюты беззвучно распахнулась, и вошла… тряпичная кукла, небольшая, но плотная, с тяжело обвисшими белыми пластмассовыми руками.

На тряпичном, размалеванном краской лице куклы застыла полуулыбка. Глаза глядели со злобой.

Кукла, тяжело ступая, приближалась все ближе и ближе. И Каменецкий вдруг с ужасом осознал, что кукла — доктор Кленкин.

— Что вам нужно, Веллингтон Павлович? — крикнул он. — Что за идиотский маскарад?

Лицо куклы исказилось гримасой, рот-присоска вытянулся вперед, как хобот, загибаясь в сторону Каменецкого, ощупью отыскивая его.

— А, вот ты как!

Каменецкий вскочил и коротко, вложив в удар тяжесть тела, двинул в размалеванное тряпичное лицо.

Кукла с мерзким звуком вылетела из каюты.

Каменецкий запер каюту на ключ. Но за дверью послышалось тяжелое сопение, возня. Дверь неожиданно подалась, в щель просунулась белая рука, пластмассовые пальцы ее медленно шевелились…

Каменецкий проснулся от собственного крика. Некоторое время лежал, прислушиваясь к гулким ударам сердца. И тут зазвонил телефон…

«Надо же такой чепухе присниться…»

Виктор Павлович пружинисто вскочил, протер лицо одеколоном «Фиджи», натянул легкие брюки, тенниску, кроссовки. Было приятно ощущать свое ладное, тренированное тело. На сборы ушло не более двух минут.

«Зачем я так срочно понадобился капитану? И голос у него был какой-то странный».

Он подошел к двери, взялся за ручку и тут поймал себя на том, что ему не хочется выходить в коридор, словно там поджидает его эта нелепая кукла, похожая на судового лекаря.

«Не нужно, дурак, за ужином переедать, тогда и не будет сниться всякая дребедень в стиле Хичкока».

В Лондоне он однажды видел фильм ужасов с монстрами и голубыми привидениями. Зрелище для психопатов и неврастеников.

Коридор был пуст. Плафоны матово светились.

Каменецкий прикрыл дверь каюты, легко взбежал по трапу.

Капитан стоял в любимой позе, упершись локтями в углы оконной рамы. Вот уже минут двадцать у него ныло сердце. Украдкой от рулевого он положил под язык валидол, но боль не прошла, а стала как бы глуше. И перед глазами, когда он начинал пристально вглядываться во тьму, начинали плавать радужные пятна.

Сердце его беспокоило не первый раз. И в этот рейс он ушел, упросив медицинскую комиссию дать ему одноразовое разрешение: «Годен на один рейс в связи с производственной необходимостью».

А вот удастся ли обойти эскулапов в следующий раз — трудно сказать. История с «Летучим голландцем» ему не нравилась.

За свое долгое капитанство он повидал многое. Он видел однажды, как горел бельгийский танкер, чадили, взрывались танки, по воде растекалось пламя. И когда в вязкой реке дыма и пламени вдруг вспыхивали точки, он знал — горят люди. Они пытались под водой миновать пленку горящей нефти, но, не выдержав, выныривали и, вспыхнув, уходили под воду, теперь уже навсегда. Из-за треска и рева пламени криков слышно не было. Спасти удалось только трех человек.

В другой раз в жесточайший шторм в тридцати милях от Мальвинских островов он наблюдал, как развалился пополам американский контейнеровоз и обе половинки поплыли в разные стороны.

Видел он и последствия цунами: завязанные в узлы стрелы гигантских плавкранов и перевернутый паровоз на вершине сопки — волна отбросила его метров на триста. Но это были понятные, объяснимые явления: сила волны, штормовой ветер, подводное извержение вулканов.

А тут… зараза, микроб или вирус, которых не видно и невозможно, по крайней мере ему, представить.

Капитан никогда не видел микробов, и теперь они почему-то казались ему похожими на мотыля, что он в отпуске покупал в Москве на Птичьем рынке — красная копошащаяся масса.

Всякий раз, приезжая в отпуск к матери, он отправлялся на Птичий, а оттуда рыбачить на Сенеж или Оку. Он представил ранний июньский день, ряды рынка, многоголосый гул, нестареющие дяди Васи и дяди Пети, торгующие самодельными мормышками, поплавками и тайно — браконьерской снастью. И легкий ветерок, и отдаленный визг щенков, и даже похрюкивание поросенка радостно волновали его. Надо же, в центре Москвы, в десяти минутах от Таганки…

«Черт знает, о чем думаю», — удивился капитан. Сердце немного отпустило. Он набил трубку, закурил, стараясь не затягиваться. Пожалуй, впервые в жизни он не знал, как ему поступить. Точнее, ясен был первый этап: когда они подойдут к «голландцу», он даст команду спустить спасательную шлюпку. Мотористом пойдет Буткус, матросом Афонин. При его росте ему проще дотянуться до борта. Да и ловок. Вряд ли им спустят трап. Похоже, что некому. Дальше — трое подымаются на борт «Орфея», оказывают помощь, если таковая необходима, и… А вот, что следовало за «и», капитан не знал. Если там какая-нибудь страшная зараза, то ни старпом, ни доктор, ни Трыков назад вернуться не смогут. Так оно, по-видимому, и будет. Остается одно — буксировать судно в ближайший порт. Ближайший — Мапуту. Ходу туда, с учетом буксировки, не менее суток. При хорошей погоде…

Капитан услышал легкие шаги, обернулся, дверь рубки распахнулась, возник старпом.

«Прямо по воздуху летает. Молодой», — с завистью подумал капитан.

— Извини, Виктор Павлович, что не вовремя выдернул тебя из койки. На-ка прочти.

Старпом дважды перечитал радиограмму и усмехнулся.

— Чему это ты улыбаешься? — подозрительно спросил капитан.

— Да так… Сон, как говорится, в руку. А Кленкин сию галиматью читал?

— Читал. Я его только что отпустил. Собираться.

— И что же?

— Говорит, возможна эта… эпидемия. Может, там и нет никого, все за борт повыбрасывались. Тридцать лет плаваю, и ничего подобного в моей практике не было.

Старпом погладил коротко подстриженные усики.

— Радиограмма дурацкая. Вроде, как пьяный ее сочинял или сумасшедший. Даже чье судно, не ясно.

— Идти-то придется, — капитан вздохнул.

Рулевой с любопытством прислушивался к их разговору.

— Придется. Кого доктор предложил еще взять?

— Трыкова.

— Хороший матрос. В любой ситуации не растеряется.

— Для доктора важнее, что он на подводной лодке санинструктором плавал. К медицине поближе.

— Разумно. Когда мы будем у «Орфея»?

— Часа через два.

— Прошу добро идти готовиться.

— Радиодело не забыл? С рацией управишься?

— УКВ? Элементарно. Я думаю, больше людей пока брать не следует?

— Доктор такого же мнения.

— Ладно, поглядим, что там у них стряслось.

Каменецкий вышел из рубки и у трапа столкнулся с вахтенным матросом Афониным. Тот едва успел посторониться.

— На ловца, как говорится, и зверь… — усмехнулся старпом. — Вот что, Афонин, соблаговолите вызвать доктора и Трыкова ко мне в каюту. Я вами понят?

— Есть.

— Вот и ладненько. А через час буфетчицу будите. Чай, бутерброды. Действуйте, Афонин, проявляйте трудовой энтузиазм.

Афонин с недоумением поглядел вслед старпому: на кой черт понадобились чифу доктор и Семка Трыков?

Он поскреб затылок и, скривив губы, пробормотал: «Соблаговолите!» Старпома Афонин не любил и побаивался. Всегда подтянутый, холодно вежливый, старпом походил на начальника курса, из-за которого, как считал Афонин, его турнули из мореходки.

Начальник курса был ни при чем, из училища Афонина исключили за дремучую неуспеваемость, и матросом на судно он пошел, чтобы не возвращаться домой. Родители думали, что он на морской практике, и, надо полагать, радовались, получая письма с красивыми заграничными марками.

На судне Афонин держался особняком, матросскую работу делал неохотно, прослыл «сачком», но ему многое прощали за искусную игру на гитаре. Афонин неплохо пел, голос у него был с хрипотцой, под Челентано, он легко подбирал музыку, пытался сам сочинять «по слуху» и мечтал устроиться в какой-нибудь рок-ансамбль.

Весной ему предстояло идти в армию. Человек легкомысленный, он считал, что и в армии не пропадет. «Лабухи нынче везде нужны, — говорил он, — даже при захудалом гарнизонном клубе свой оркестр. Перекантуюсь».

В мечтах Афонин видел себя в белом пиджаке, ярко-красных брюках, с завитой шевелюрой. «Ансамбль под управлением лауреата всесоюзного… нет, лучше международного конкурса, Владислава Афонина…»

А пока Афонин вспомнил духовитую теплоту каюты и зажмурился. Эх, еще бы пару часиков придавить! Лафа! Ничего, сейчас он их быстро из коечек повытряхивает. «Соблаговолите прибыть в каюту чифа, старшего помощника капитана».

Каюта доктора была рядом, по правому борту. Афонин без стука толкнул дверь, дверь открылась, и он замер, пораженный: доктор, совершенно голый, стоял на одной ноге и пытался натянуть плавки. Маленький, упитанный, поросший золотистыми волосами, он напоминал большого младенца, только соски-пустышки во рту не хватало.

Афонин хмыкнул.

— Что случилось, Владислав? — спокойно спросил Кленкин. — Садитесь.

— Да не-е… Старпому вы для чего-то понадобились. К себе вызывает, в каюту.

— Хорошо, сейчас иду.

Кленкин неторопливо и без смущения оделся.

— Трыкова оповестили?

— Нет… Сейчас, — с недоумением протянул Афонин.

— Давайте-ка и его к старпому.

«Черт-те что делается, — размышлял Афонин, шагая по коридору, — ну ладно, доктор, но зачем им этот заика понадобился?»

Дверь в тамбур не открывалась, Афонин толкнул ее плечом, потерял равновесие и ударился голенью о комингс.

От боли зазвенело в ушах.

— Ах, чтоб тебя, — пробормотал он, потирая ушибленное место. Вспомнил, что Трыков только что сменился с вахты, и со злорадством усмехнулся, представив, какая будет у Семена физиономия, когда он его разбудит.

Матрос первого класса Семен Трыков в это время старательно записывал в клеенчатую тетрадь события минувшего дня.

Зачем он это делает, он и сам толком не знал. Началось с пустяковой записи о покупках, а потом стало привычкой.

Окажись такой документ в руках какого-нибудь острослова, Трыкову пришлось бы худо, потому он пишет чаще всего ночами, после вахт и прячет тетрадь на самое дно рундука.

Трыков родом из Можайска. У него и сейчас там живут отец, мать и сестра. Но городок свой он не любит, считает, что настоящая жизнь началась, когда его призвали во флот, послали в школу санинструкторов, а оттуда на среднюю подводную лодку — «эску».

Всю житейскую мудрость Трыков почерпнул во время службы на «эске». И большинство рассказов он начинал фразой: «А у нас на лодке…»

Экипаж подлодки, со слов Трыкова, состоял сплошь из людей необыкновенных: командир — чемпион Балтийского флота по дзюдо, замполит — экстрасенс, мог видеть, что происходит в соседнем отсеке сквозь межотсечную переборку, боцман одной рукой поднимал корабельный якорь. Одним словом, что ни человек, то уникум.

С самим же Трыковым на «эске» происходили и совсем невероятные случаи. Например, однажды, отрабатывая выход из «затонувшей» подлодки, он застрял в торпедном аппарате. И оттуда его вытащил… дельфин.

— Та-тащит меня з-за шкирку, а с-сам чи-чирикает, — заикаясь, рассказывал Трыков, размахивая длинными руками.

— Ну ты даешь, доцент, — ухмыляется боцман, — дельфин и чирикает. Как воробей, что ли?

Трыков мгновенно багровел и обиженно говорил:

— Вы-вы к-книги чи-читайте, товарищ боцман, де-дельфины и-издают, как известно, з-звуки, на-напоминающие…

— Не перебивай, боцман, пусть травит.

— Да я что… Пусть. Ну и дальше что, доцент?

Несмотря на дефект речи, Трыков любит поговорить. Еще он любит писать письма девушкам. Слогом он совершенно не владеет, письма его сухи и напоминают инструкции дежурновахтенной службы. Куда улетучивается неуемная фантазия, украшающая его устные рассказы, неизвестно.

Справедливости ради следует сказать, что не все в рассказах Трыкова вымысел. Он отплавал три «автономки» в Атлантике, и на его выходном пиджаке красуются два значка: «Отличник ВМФ» и «За дальний поход».

Трыков сутул, длиннорук, узкогруд, но при этом обладает удивительной физической силой. Судовую работу знает отлично и мечтает стать боцманом.

Дверь каюты без стука распахнулась. На пороге возникла долговязая фигура Афонина.

Трыков торопливо прикрыл локтем тетрадь и хмуро сказал:

— С-стучать надо. По-понял?

Лицо Афонина выражало разочарование. Он-то рассчитывал вытащить Трыкова из теплой койки, а тот сидит, строчит.

— Конспект на родину? Или послание любимой? Люби меня, как я тебя. Целую соленым флотским поцелуем, Семен С-Приветом!

Трыков молча смотрел на него.

Афонин вдруг выпучил глаза.

— Все! Понял! Ты пишешь роман. Дай-ка взгляну. Роман «А вчерась на флоте».

Трыков побагровел и, сжимая кулаки, двинулся на Афонина.

— Т-ты зачем явился, к-козел? И-издеваться, д-да? Я тебе…

— Сема, ты что, шуток не понимаешь?

Афонин открыл ногой дверь и выскочил в коридор. И уж оттуда крикнул:

— Псих, тебя старпом к себе срочно вызывает. В каюту. Писатель!

На сухогрузе «Солза» Кленкин оказался из-за несчастной любви. Год он старомодно ухаживал за операционной сестрой Мариной, которая, естественно, была на полторы головы выше удачливого хирурга. И дело шло на лад: Марина перестала носить туфли на высоком каблуке и покорно посещала с Кленкиным вечера органной музыки.

Но однажды Кленкин случайно услышал, как его невеста на лестничной площадке, где сестры устроили себе курилку, весело сказала подругам: «Девки, а ведь меня Хомячок кадрит всерьез. А что, выйду за него и нарожаю вам хомячат».

В тот же день «Хомячок» пошел в отдел кадров пароходства и попросил направить его на судно.

Кадровик разглядывал Кленкина с жалостливым участием и, хотя судовые врачи требовались, спросил:

— Вы хоть представляете, что такое море? Тут ведь, понимаете, и физические данные требуются.

— Вам кто нужен, хирург или силач-эксцентрик?

— Так-то оно так, — кадровик почесал лысину. — Ну, посидите в приемной.

Через десять минут Кленкина пригласили, и видно было, что кадровик навел справки, и поглядывал теперь на посетителя с уважением.

— На сухогруз «Солза» опытный хирург требуется. Они далеко ходят. Судно серии «Ленинский комсомол», двадцать две тысячи водоизмещением. С визой, я думаю, у вас все нормально будет. Но поимейте в виду, «Солза» по нескольку месяцев плавает и чартерные рейсы делает.

— Мне, чем дальше, тем лучше, — Кленкин вздохнул. Мать уже вышла на работу, но, конечно, известие, что сын стал судовым врачом, ее не обрадует.

— Эх, росточку бы вам… сантиметров десять, — сказал кадровик.

— Ничего, я дамские сапоги на каблуках надену.

— Дамские не советую. На судах народ: ой-ей-ей! В рот водопроводную трубу не суй, враз откусят. Ну садитесь, коли так. Пишите заявленьице.

За месяц Кленкин привел довольно запущенное медицинское хозяйство на судне в образцовый порядок. Предшественник был ленив и знал только один путь: от камбуза в кают-компанию и обратно. Кленкин же потряс стармеха тем, что в первые две недели облазил судно от киля до клотика и проявил нездоровый интерес к системе биологической очистки фекальных вод. Система эта, в которой какие-то бактерии превращали естественные отходы в нечто вполне пристойное, вызывала у стармеха смутное недоумение.

Короткие ножки доктора мелькали то на трапе в машинное отделение, то в коридоре кормовых помещений. Капитан, человек суховатый, терпел его присутствие в штурманской рубке, где любознательный доктор неизвестно для чего листал лоции.

Особенно сильное впечатление на экипаж произвела дружба доктора с поварихой Агнией Михайловной по прозвищу Ага. Есть такие ядовитые лягушки в Африке.

Повариха была женщиной грубой, со сварливым неуживчивым характером. И при случае могла послать собеседника весьма далеко.

У помполита, человека бывалого, из военных моряков, стекленели глаза, когда Ага выступала на профсоюзном собрании с критическими замечаниями по поводу отсутствия на судне приборочного инвентаря и спецодежды для поваров.

Чем тронул суровое сердце поварихи доктор Кленкин, никто не знал.

И врачом доктор-коротышка оказался дельным. Во время стоянки в Адене у помполита прихватило сердце, и Кленкин без всяких там приборов поставил диагноз: «инфаркт миокарда», что, к сожалению, и подтвердили госпитальные специалисты, и помполита пришлось оставить на берегу.

Единственный, пожалуй, на судне человек, который не принял Кленкина, был старший помощник капитана Виктор Павлович Каменецкий.

Возможно, причина неприязни крылась в их поразительном внешнем несоответствии.

Старпом был красив хорошей мужской красотой, рост имел метр восемьдесят пять, светлые волосы зачесывал на изящный пробор и носил дорогую тропическую форму и фуражку, купленную в Амстердаме. Кленкин в простеньких подростковых брючках, оранжевых сандалетах, с младенчески пухлыми щечками и ранней лысиной на затылке смотрелся рядом с ним настолько комично, что, глядя на них, невозможно было сдержать улыбку.

Впрочем, Каменецкий своего отношения к доктору не проявлял, неприязнь выражалась в нарочитой вежливости и в особой тщательности, с которой старпом произносил имя и отчество Кленкина.

— Веллингтон Павлович, не сочтите за труд, передайте, пожалуйста, горчицу, — говорил он и насмешливо щурился.

Капитан присел на узкий диванчик, расслабил пояс на брюках. Сердце отпустило, осталось ощущение слабости. Окна ходовой рубки были черны, только на востоке, у горизонта просвечивала голубая полоска.

В эти предутренние часы капитан всегда испытывал неясное беспокойство, особенно в штиль, когда судну, казалось, ничего не угрожает. И мысли в эти часы приходили неожиданные. Сейчас, например, он думал о том, что, когда его спишут на берег, он заведет собаку. Есть такие добродушные черные терьеры с треугольной забавной мордой. У них веселый нрав, и они любят рыться в земле.

А что, будет по-стариковски возиться на садовом участке, а по утрам гулять с собакой. Такого пса можно брать и на рыбалку.

Потом, прикрыв глаза, думал, что Каменецкий все же молод для того, чтобы командовать судном. Старпом должен еще дозреть, чтобы возникло в нем особое чувство — называй его интуицией или еще как, не важно, — когда судно становится частью естества капитана, он как бы срастается с ним.

Тревога обострилась, капитан встал, зажег лампочку над столом, где лежала карта, еще раз прикинул расстояние до «Орфея». «Орфей!» Надо же так назвать рыбопромысловое судно. Сын музы Каллиопы, Орфей своим пением успокаивал штормовое море. Так, кажется, в мифологии… Оперетта есть у Оффенбаха — «Орфей в аду».

Любимым чтением капитана были всякого рода справочники и энциклопедии. Самый трудный кроссворд он расщелкивал за десять минут.

На книжной полке среди лоций, руководств по навигации, он обнаружил «Медицинское пособие для капитанов судов».

Вообще-то на судне по одному виду книги можно было судить, в чьих руках она побывала: на страницах маслянистое пятно — у механика, а если между страниц попадутся обертки от карамелек, можно без ошибки сказать, читал штурман, недавно бросивший курить…

«Медицинское пособие», изданное пять лет назад, поражало девственной чистотой страниц.

«Нелюбопытный у нас народ», — хмуро подумал капитан.

Полистал, отыскивая раздел «отравления». Таковой имелся. «При оказании первой помощи пострадавшему необходимо по возможности выяснить причину, вызвавшую отравление», — прочитал он.

Исключительно глубокая мысль. Капитан с раздражением отшвырнул пособие. Попробуй узнай причину, черт ее совсем раздери.

Старпом нетерпеливо прохаживался по каюте.

Глядя на его мощные, загорелые руки, Кленкин потрогал кончик облупленного носа и вздохнул. Как ни пытался он загореть, довести цвет кожи до золотистого, вот как у Каменецкого, куда там — загар не приставал. Кожа шелушилась. Загорела только круглая лысинка на затылке, и это служило лишним поводом для насмешек.

— В душике часто споласкиваетесь, Мильтон Палыч, — пояснял боцман, — а загар, он гигиены не любит.

Сам боцман не только загорел, но, пожалуй, и обуглился. Он был из Одессы, хорошо играл на гитаре, пел веселые песни с неизменным припевом: та-ра-ра-бумбия.

От того, должно быть, и прозвище он получил необычное: Бумбия. Матросов Бумбия называл «доцентами».

Появился Трыков.

— Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, — насмешливо сказал старпом.

— Н-никак нет. Д-до восхода солнца еще сорок две минуты.

— Все-то вы знаете, Трыков. Однако не будем терять время. Веллингтон Павлович, не могли бы вы в общих чертах обрисовать ситуацию на этом, с позволения сказать, «Летучем голландце»?

— К-каком голландце? — с удивлением спросил Трыков.

— Не бегите впереди паровоза. Сейчас узнаете. Итак, доктор. Только самую суть.

Кленкин коротко и суховато изложил несколько гипотез того, что могло произойти на злополучном «Орфее».

После непродолжительного молчания старпом мрачно протянул:

— Понятно, что ничего не понятно. Призраки океанов, тайна бригантины «Мария Целеста» или что-то в этом роде.

— Э-то что еще за бригантина такая?

— Вы до неприличия любопытны, Трыков. Лучше скажите, как там, на вашей подлодке, не было ли подобного прецедента?

— И-инцедентов не было. Нормально.

— Что ж, нормально так нормально. Предложения есть?

— Есть. Покимарить часок, а по-по…

— Потом выпить коньячку. Так?

— После сна предпочитаю джин…

— Чудесненько. Но перед тем, как покимарить, соблаговолите собрать все необходимое. Вы, Трыков, возьмете рацию.

— Я н-на ней ни бум-бум.

— Бум-бум буду делать я. Готовность доложить. Еще есть вопросы?

— У-у матросов нет вопросов.

— Тогда вперед, на абордаж!

Шагая по коридору, Кленкин думал, что, помянув недоброй памятью «Марию Целесту», Каменецкий был не так уж далек от истины.

За несколько месяцев вынужденного безделья Кленкин перечитал все книги в судовой библиотеке. Как-то попалась ему книга о тайнах морских катастроф. В семидесятых годах прошлого столетия английский бриг «Ден Грация» обнаружил в Атлантике бригантину «Мария Целеста». Судно было в полной исправности, но на борту не оказалось ни одного человека. Среди многочисленных версий была и версия о том, что на бригантине вспыхнула чума и экипаж в страхе покинул судно.

В каюте было сумрачно. Не зажигая света, Кленкин сел в кресло. На душе было неспокойно. Бодряческий тон старпома усилил тревогу. Такое же чувство тревожной неопределенности Кленкин уже испытал однажды.

После четвертого курса их с Робертом Круминьшем отправили на практику в поселковую больницу под Вологду. После дождей распогодилось. По вздувшимся лесным речкам несло ветки, сор и трупы грызунов.

Весть о неблагополучии принес больничный сторож старик Михалыч. Михалыч помаленьку браконьерил — промышлял рыбку.

«Экая напасть, — ворчал старик, — вчера сетку дохлой полевкой забило. Не к добру… Здорова-то полевка дак не потонет».

А через неделю в больницу позвонил директор леспромхоза и сообщил, что на отдаленном участке заболели рабочие. Вроде как грипп. В одночасье полегли.

Слышимость была плохая. Директор обещал за докторами прислать вертолет.

Главный врач больницы сказал:

— Вот что, мужики, поезжайте. У меня, во! — он провел ребром ладони по горлу. — Ничего, разберетесь. А я в область брякну, вдруг эпидемия?

Вертолет за ними прилетел через час. Вначале все напоминало приключенческий фильм, в котором бесстрашные врачи оказывают помощь погибающей экспедиции.

Кленкин глядел из иллюминатора вниз на ржавые, тускло отсвечивающие болота, и его не покидало восторженное чувство — вот наконец настоящее дело. В летнюю страду в больнице было скучновато, одни роженицы да старики, и он соскучился по интересной работе. Но когда вертолет, подминая бурую траву, тяжело присел на берегу лесного озера, где расположились лагерем лесорубы, Кленкину стало не по себе.

Угрюмая, хваченная палом, тайга, неподвижная черная вода озера, трактора, уткнувшиеся носами в развороченную рыжую землю, вагончики — кунги, где жили лесорубы, со слепыми тусклыми окнами и тишина, обступившая их, когда лопасти винта вертолета, замерев, тяжело обвисли в наполненном комариным звоном распаренном воздухе, — действовали угнетающе.

«Они тут, должно, все уже дубаря врезали, — сказал пилот вертолета, мрачный, похожий на уголовника парень. — Вот что, давайте-ка вытряхивайтесь, а я сматываюсь отсюда. Еще какую заразу прихватишь».

«Вы будете нас ждать столько, сколько потребуется», — сухо сказал Роберт.

«Чего-чего?» — Пилот от удивления разинул рот.

«Что слышали. Здесь больные люди. Возможно, потребуется эвакуировать тяжелых. Улетите — пойдете под суд».

И пилот притих. Роберт умел быть твердым.

Из первого, стоящего ближе к озеру кунга, с трудом выбрался худой, заросший седой щетиной мужчина лет пятидесяти.

Прикрывая ладонью красные, слезящиеся глаза, он хрипло сказал:

«Вовремя, братцы… А то мы тут совсем припухаем… Я бригадир, Карвашкин фамилия».

Он пошатнулся, ухватился за дверь, сказал растерянно:

«О-от, как приморило… Двое суток не жрамши. На связь некому было выйти…»

Роберт заставил пилота развести костер. Запустили электродвижок, и тайга наполнилась веселым стуком дизеля.

В кунгах стоял кислый запах прелой, мокрой одежды. Задрав у одного больного грязную рубаху, Роберт хмуро сказал:

«Сыпь, видишь? На брюшнотифозную не похожа. Неужели корь?!»

Кленкин недоуменно пожал плечами.

«Слишком уж полиморфные высыпания. И при кори сыпь крупнее. Потом, откуда корь у взрослых мужиков?»

«Бывает… Нужно Карвашкина попытать, что тут у них стряслось».

Карвашкин, тяжело дыша и вытирая тряпицей испарину со лба, поведал.

«Шут его разберет. Народ дак у нас крепкой… На лесоповале не первый год. А тут в два дня все полегли. И когда — летом. Вода в озере теплая. Жарко, дак, ну и купались. Неужто в парной воде застудишься?»

Их разговор оборвал треск вертолета.

«Улетел все-таки, сволочь, — сказал Роберт — Вилька, сходи посмотри, медикаменты он хоть оставил, подонок. Рация у вас в строю?»

Карвашкин растерянно глядел в окно кунга.

Вертолет некоторое время висел на одном месте. От него по воде расходились широкие круги, вода выплескивалась на низкие заболоченные берега, потом, сильно накренившись, пошел вдоль просеки, едва не задевая лопастями верхушки деревьев.

«Аккумуляторы на рации сели», — тихо сказал Карвашкин.

«Ничего, перебьемся. В больнице знают, в леспромхозе знают. Не все же такие трусы. Кстати, вы ничего особенного не замечали?» — Роберт хмуро оглядел поляну перед кунгом.

«Особенного дак? Чего такого?»

«Воду откуда пили?» — спросил Кленкин.

«Из озера».

«Сырую?»

«А то? Утром и в ужин чай, а так из озера. Да она здесь чистая. Родники бьют. — Карвашкин вдруг хлопнул себя по худому бедру. — Особенное, говоришь? Есть такое. Мыши водяной здесь навалом, у озера. И она… вялая».

«Вялая?»

«Ага. Людей не боится. Идешь, а она через тропку шкондыбачит, тихо так… Вроде брюхатая. Ночью совы собираются. Орут, точно ведьмаки. Должно, мышь жрать слетаются. Мужики из ружей палили — куда там, из вагончика ночью за нуждой выскочить страшно».

«Знаешь, что это?» — после затяжного молчания спросил Роберт.

«Ну?»

«Водяная лихорадка, лептоспироз».

Ночью сидели у костра. Хвостатые искры летели в небо. Где-то совсем рядом пронзительно вскрикивали, а то заходились в безумном хохоте ночные птицы. Над озером поднимался туман, а в самом конце черной озерной чаши скользили по воде дрожащие, серебристые тени.

Карвашкин, постукивая от озноба зубами, сказал:

«О-он, она, лихоманка-то бродит. Я там, на болотах, и огни видел. Ей-ей… Голубеньки таки. Мужики говорят — болотный газ. А вдруг што другое? Ну ее… Брошу все, домой подамся. Я здеся остался подзаработать. Срок отбыл и остался… Не-ет, никаких денег не захочешь. Ишь, как стервы заходятся. Точно малое дитя плачут…»

На другой день к обеду прилетел эпидемиолог из области и подтвердил диагноз.

И все же обстановка тогда была яснее, все укладывалось в определенную схему: больные полевки заражали своими выделениями лесное озеро, лесорубы пили из озера воду, чистили зубы, наконец, купались. Механизм заражения просматривался отчетливо, даже для студентов. А на «Орфее»?..

Старпом, Кленкин, Трыков и боцман Бумбия по очереди разглядывали в бинокль траулер.

Вид «Орфей» имел непривлекательный. Борта в ржавых потеках, грузовая стрела погнута. На палубе ни души.

— Плавучий сортир, — сквозь зубы сказал старпом. На нем вылинявшие джинсы, кроссовки, легкая рубашка. К поясу прикреплен фонарь, такелажный нож.

Кленкин с завистью поглядел на него. Ален Делон, черт возьми. Что ни наденет — все к лицу. На самом Кленкине шорты до колен, дурацкие оранжевые сандалии, форменная рубаха, которая к тому же узковата, не скрывает выступающий животик. Толстенькие кривоватые ножки в рыжеватом пуху.

— В-вы в этих сандалетках, доктор, за борт сыграете, — сказал Трыков. — На палубе склизко.

— Вот именно, склизко, — задумчиво повторил старпом. — Док, может, нам респираторы надеть? А вдруг там чума?

— Вряд ли.

— То-то и оно… Медицина — наука точная. По-видимому, вряд ли. Никак не пойму, что у них за флаг болтается. В удивительно скотском состоянии содержится судно. А ведь, похоже, промысловый разведчик, небось электроники от киля до клотика понатыкано.

— А в-вдруг это пираты? — неожиданно сказал Трыков.

Старпом насмешливо прищурился.

— Ты гигант, Трыков. Пираты. Да разве они посмеют напасть, если знают, что ты на борту? «У юнги Билла стиснутые зубы, он видит берег сквозь морской туман».

— A-а что, ведь были же случаи…

— Все. Дробь, — хмуро перебил старпом. — Боцман, подумай о страховке. Пираты не пираты, а что там на этом чайном клипере делается, не ясно. Не исключаю, что нам его буксировать придется. Доктор, если там какая-нибудь зараза, нам возвращаться на судно уже нельзя? А то, чего доброго, и себе заразу занесем. Так?

— Разумеется.

— Видишь, боцман: разумеется. Доктор все свои клизмы захватил, полный комплект. А что мы, извините за выражение, жрать там будем? А заодно и пить?

На этот раз обиделся боцман.

— Вы что, меня за дурака держите, Виктор Павлович? Все приготовлено, артельщики аж пуп надорвали, расстарались.

— А ракета с ракетницей?

— Э-э…

— Вот тебе и э-э-э! Трыков, возьми ракетницу. Назначаю тебя старшим по борьбе с пиратами.

— Л-ладно вам, Виктор Павлович.

Грохоча по трапу, к ним поднялся матрос. Был он молод, рыж. Физиономия выражала крайнюю степень озабоченности.

— Вот вы где. А я аж в машину шастал. Капитан приказал всех на мостик.

— Меня тоже? — Боцман глядел на него с надеждой.

— Всех, сказал.

— Занимайтесь своим делом, боцман. Пошли, флибустьеры.

Капитан не спеша раскурил трубку и оглядел стоящих перед ним спасателей.

— Значит, так. Вас трое. Двое могут отказаться. Кроме доктора. Он гиппократову клятву давал. Дело на этом «Орфее» непонятное. Пойдут только добровольцы.

— Т-товарищ капитан. Да как вы мо-мо…

От волнения Трыкова опять заклинило.

— Как я могу? — помог ему капитан. — Я все могу.

— Зачем излишне драматизировать ситуацию, Иван Степанович? — Старпом пожал плечами. — Нам все ясно.

Капитан хмуро усмехнулся.

— Ну что ж, тогда готовность номер один, выражаясь военным языком. Штурман, на всякий случай приготовьте брашпиль и лебедку. Напомните механику, старпом, чтобы отливные помпы были в готовности. Я таким ржавым коробкам не доверяю. На нее залезешь, а она вдруг тонуть начнет… Все вроде… Спустить спасательную шлюпку номер два правого борта.

— Есть.

Капитан еще раз внимательно оглядел старпома, доктора, Трыкова.

— Такие, значит, дела, мужики. Будьте там ко всему готовы.

Трыков, просияв лицом, вдруг ляпнул:

— A-а я помню… У нас в детсаде отравление было, пищевое. Молоко, что ли, испортилось. Так горшков на всех не хватило.

Старпом засмеялся.

— Ну это же недавно было, потому ты так хорошо и помнишь. У тебя на шкафчике вишенка была нарисована?

— Н-нет, грибочки. — Трыков побагровел: он мгновенно понял, что и горшки, и грибочки ему еще припомнятся.

— Выход на связь по ракете, — сказал капитан. — Как прояснится — на связь. И не тяните резину, мы — тоже люди…

Кленкин сидел, облокотившись на планшир. Совсем рядом раскачивалось море. Вода — удивительной прозрачности. Неподалеку на волне играла всеми цветами радуги медуза-пузырь с крыловидным выступом — «португальский кораблик». Прикоснешься рукой, и обожжет точно крапивой.

Их судно осталось за кормой, и, если не поворачивать голову, покажется, что в этом ярко расцвеченном мире только шлюпка и «Летучий голландец». Его темные, в ржавых потеках борта все ближе и ближе, видны наглухо задраенные иллюминаторы, двери, люки. Окна ходовой рубки тусклы, точно подернулись плесенью.

Страха нет, но Кленкина угнетает чувство неопределенности. Ему уже надоело перебирать всевозможные варианты того, что произошло на траулере. Да в этом и нет необходимости — сейчас все выяснится.

Студентом его потрясла книга австрийского врача Гуго Глязера «Драматическая медицина», потрясла своей будничностью. Врачи спокойно, продуманно рисковали жизнью и нередко погибали во имя постижения истины. И при этом не было никаких высоких слов. Все строго, деловито.

Ему, Кленкину, скоро двадцать семь, и он только-только становится врачом. Становится… Если ему суждено им стать.

Глядя на игру света, дробящегося на гребнях волн, Кленкин с досадой подумал, что история с Мариной — глупость, просто у него сработал комплекс неполноценности. «Хомячок!» Прямо по-гоголевски вышло. А девчонка, может, перед подружками хотела похвалиться.

Он вспомнил, с какой тщательностью Марина ела, когда он приглашал ее поужинать в кафе или ресторан, и какое строгое у нее было при этом лицо. Вспомнил, что ходила Марина всегда в одной и той же джинсовой юбке. Менялись только простенькие кофточки.

На сестринскую зарплату не зашикуешь. Мать — работница на «Красном треугольнике». Отец бросил, давно с семьей не живет.

В их однокомнатной квартире у Нарвских ворот было чисто, но бедно.

…Он ушел, даже не простившись. «Хомячок». Что же тут обидного? Комплекс, проклятый комплекс.

Голос старпома вырвал его из задумчивости.

— Доктор, уберите руку с планширя. Расшибет о борт, а ваши руки еще пригодятся.

Глаза у старпома холодны, он бледнее обычного, но спокоен.

А ведь верно, сейчас многое будет зависеть от его, Кленкина, знаний, умения. И ни старпом с его непоколебимой волей, ни десять таких старпомов, ни даже сто не заменят его. Кажется, Гомер сказал: «Тысячи воителей стоит один врачеватель искусный…»

— Буткус, ну-ка сбавь обороты, — приказал старпом. — Хорош. Обойди с кормы, нужно осмотреться.

— Г-глядите, шторм-трап висит.

— Вижу.

— Кто-то прогуляться решил. А м-может, бутылки пошли сдавать, как в том а-анекдоте.

— Будь моя воля, Трыков, я бы вам рот зашил.

— М-молчу.

— Буткус, к шторм-трапу. Афонин — удерживать шлюпку. Первым пойду я, затем доктор. Трыков замыкающий. С рацией осторожней, Трыков.

Шлюпка чиркнула носом о борт траулера, стала отворачивать, но Афонин успел зацепиться отпорным крюком за фальшборт. Сам едва не вывалился из шлюпки. Трыков ухватился за шторм-трап, подтянул шлюпку к борту. Мышцы на его обезьяньих руках набугрились, лицо потемнело.

— Н-нормальный аттракцион. На ковре доцент Афонин.

Старпом свирепо глянул на него, но промолчал и стал ловко подниматься по шторм-трапу.

— Доктор, за мной. Коробки с харчем и анкерок с водой Афонин подаст. Да удерживайтесь, удерживайтесь. Афонин, не спать!

— Виктор Павлович, нам пока у борта постоять? — спросил моторист Буткус, со страхом глядя на темные иллюминаторы кормовых кают.

— Пока постойте. Черт его знает, как дело повернется.

— Я мертвяков боюсь, — сказал Афонин, — вы туда… а они вас хвать.

— Т-ты ящик подавай, раззява! Че-чемоданчик доктора не забудь.

Трыков с трудом открыл дверь в тамбур, посветил фонарем.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил старпом.

— Б-блевотиной несет. — Трыков сплюнул.

— Посвети мне.

— Извините, Виктор Павлович, но первым должен идти я. Это мое право.

— Ладно, док, никто на ваши права не покушается. Только я на таких траулерах был, японской постройки лайба. По коридору направо, потом наверх — каюта капитана. С него, я думаю, начинать нужно.

На судне стояла зловещая тишина. Слышно было, как накатывает и опадает волна и где-то совсем рядом, над головой, с легким звоном перекатывается пустая бутылка.

Смрад стоял чудовищный. К запахам непроветриваемого помещения примешивался сладковатый запах тлена.

Дверь в каюту капитана была распахнута, оттуда слышался не то хрип, не то храп. Иллюминаторы задраены, из душной полутьмы несло запахом виски или чем-то еще спиртным. Капитан сидел, уронив голову на стол.

— Отдрай иллюминаторы, Трыков, — приказал старпом, — не то задохнемся.

Трыков раздернул шторы, торопливо отвинтил барашки иллюминаторов. В скудном свете седые кудрявые волосы капитана казались грязно-серыми. Старпом отшвырнул ногой бутылку джина, попытался приподнять капитана за плечи. Голова его безвольно свесилась. Из угла черного рта вытекла вязкая струйка слюны.

— У-уши ему потрите, с-сразу в себя придет.

Капитан вдруг открыл глаза и с ужасом уставился на Трыкова.

В распахнутый иллюминатор толчками затекал влажный воздух. Слышно было, как равномерно постукивает двигатель шлюпки.

Капитан с трудом встал и, не отрывая глаз от Трыкова, торопливо заговорил, временами звонко икая.

— Что он говорит? — спросил Кленкин.

Старпом усмехнулся.

— Говорит что аллах проклял их и послал болезнь. Аллах, понял, док? Очень просто. А его никакая зараза не возьмет — насквозь проспиртован.

— Спросите, как началось заболевание:

— Я, конечно, попробую. Только он ни черта не смыслит.

Старпом встряхнул капитана за воротник куртки, спросил сначала по-английски, затем по-французски:

— Как все началось, мастер?

Тот икнул, что-то пробормотал и закрыл глаза.

Старпом растерянно посмотрел на Кленкина.

— Бред какой-то… Говорит, с неба полился огонь, огонь поджег море. Может, я что-то не так понял. Док, ты можешь привести его в порядок? Нашатырем, что ли.

— Попробовать можно. Толку-то… Он невменяем. Его и за сутки в чувство не приведешь.

Словно в подтверждение этих слов капитан икнул и бессильно откинулся в кресле.

— Д-дохлый номер. Нужно осмотреть судно, и-ик. — Трыков прикрыл ладонью рот. — В-вот, теперь я икать буду. Как услышу — сам начинаю.

— Да хватит тебе, пошли, — поморщился старпом. — Лучше проверь, нет ли у него еще бутылки, а то мы его за двое суток в меридиан не приведем.

Кленкин взял тяжелую руку капитана, нащупал пульс — сердце билось ровно.

В первой же каюте на левом борту они обнаружили двоих: один, крупный, широкоплечий африканец был мертв, второй, не то малаец, не то японец, проявлял признаки жизни. Пульс был слабый, частил, зрачки на свет не реагировали.

Трыков прошелся лучом фонаря по каюте, высветил стол: на столе миски с недоеденной рыбой. Банки из-под пива.

— Обратите внимание, док, иллюминаторы в каютах задраены наглухо, прикрыты шторами. Мы ведь траулер вокруг обошли на шлюпке. Ни одного открытого иллюминатора.

— Может, ожидался шторм? Или…

— Что или?

— Или они чего-то боялись. Например, огня, который зажег море.

— Вы верите в этот бред?

— Ничего я не знаю. Пока я буду японцу вводить сердечные, вы посмотрите, что в соседней каюте. Только бога ради откройте иллюминаторы.

Трыков, продолжая икать, отдраил иллюминаторы. Стараясь не глядеть на вздувшийся труп африканца, Кленкин достал из укладки стерилизатор со шприцем, коробку с ампулами.

— Семен, заверни-ка ему рукав. Не забыл еще, как инъекции делают?

— А ч-чего сложного? Я и внутривенные делал. В океане ассистировал на операции. Аппендикс вырезали. Этот вроде трепыхается, японец. Холодный как мертвяк. Нас учили, если инфекция какая — лихорадка должна быть. Верно?

— Верно, верно.

Вернулся старпом.

— А в соседней каюте еще труп. Похоже, радист. Жуткое зрелище. Этот как?

— Тяжелый. Нужно по всем помещениям пройти. Картина пока неясная.

— Пошли.

В кормовой каюте, напоминающей пенал, не было иллюминатора. Старпом включил фонарь. На нижней койке лежал толстяк. Он был без сознания. На крюке висела поварская куртка, грязный колпак.

— Г-глядите, там в углу что-то шебуршит.

Старпом направил луч фонаря — голубоватый клин выхватил из темноты перепуганное мальчишеское лицо. Парнишка забился в угол верхней койки, завернулся в одеяло.

— Ты живой? — спросил старпом по-английски.

— Да, сэр.

— Можешь сам спуститься вниз?

— Могу… сэр. Но я боюсь.

— Не бойся, мы не причиним тебе вреда.

Парнишка, выполнявший на судне роль стюарда, оказался смышленым, свободно говорил по-английски. От него удалось узнать, что судно вышло из Кейптауна две недели назад. Ни с каким судном не встречалось. Никого из пассажиров на борт не брали. Их задача — промысловая разведка.

— А что они ели за последние сутки?

Старпом ухмыльнулся, но перевел.

Стюард с изумлением уставился на Кленкина.

— Рыбу они ели, рыбу, док. Они все время едят рыбу. Это вы требуете для команды соки, фрукты, витамины.

Стюард что-то сбивчиво заговорил. Кленкин различал лишь отдельные слова.

Старпом вытер лоб.

— Пацан говорит, что отдельно готовят только капитану. Мясо ему готовят. Но рыбу он тоже ест. Господи, ну и вонища. Что еще, спрашивайте, док.

— Переведите: как началось заболевание?

По мере того как стюард говорил, лицо у старпома мрачнело.

— Так, понятно. Теперь слушайте. Трыков, что ты мне в глаза светишь? И не икай, а то я тоже начну. Может, я не все понял, но суть такова: пацан собирался мыть посуду, но услышал в коридоре крик. Потом вбежал кок Джованни и сказал, что бросили атомную бомбу и теперь горит море. Боцман и второй штурман спускают шлюпку. Но уж лучше умереть у себя в каюте. Джованни — этот вот толстяк. Похоже, он еще жив.

— А он видел огонь?

— Кто он?

— Мальчик.

Старпом спросил стюарда. Тот отрицательно покачал головой.

— Пожалуйста, спросите у него, пусть подробнее расскажет, обедал ли он со всей командой. Наконец, горящее море… Может, он видел в иллюминатор?

— Иллюминатор… Ладно, спрошу. Но, если мы выберемся отсюда, я заставлю вас изучить язык.

Стюард быстро, как мышонок, озирался по сторонам. Личико у него снова стало жалким, испуганным.

— Т-ты, не бойся, малый, — сказал Трыков и погладил мальчика по голове. — Обойдется.

— Спасибо, Сема, — старпом коротко рассмеялся, — ты и меня заодно успокоил. Так, дайте поговорить с человеком.

Выяснилось, стюард не обедал со всеми, он вообще двое суток ничего не ел. За какую-то провинность капитан запер его в шкиперскую кладовую. Стармех выпустил после ужина — нужно было мыть посуду. Стюард успел подняться из кладовой в каюту, когда началась заваруха. В иллюминатор он смотреть не мог по той причине, что в каюте нет иллюминатора.

Хорошо, что он успел полистать справочники. За два года плавания литературы у доктора скопилось много, но по отравлениям, как на грех, информация была скудная.

В шестьдесят восьмом году в Японии свыше тысячи человек заболело, а девять погибло от болезни «Юсо» — результат употребления в пищу рисового масла, загрязненного полихлорированным афелином. Рисовое масло экипаж «Орфея» не ел.

В шестидесятые годы в Англии ученые столкнулись с таинственным заболеванием, от которого погибли десятки тысяч индеек. Позже удалось выяснить, что птиц кормили заплесневелыми земляными орехами. Оказалось, что плесень вырабатывает яд — афлотоксин. Опять не то!

Единственный продукт, что ела вся команда, исключая, возможно, капитана, — рыба.

Тропические рыбы, особенно иглобрюхообразные — им была посвящена глава справочника — могли подбросить любой сюрприз. В печени, икре, молоках собаки-рыбы, например, содержится сильнейший яд — тетродоксин. Смертность от отравления этим ядом составляет шестьдесят процентов.

В Японии собаку-рыбу употребляют в пищу как деликатесное блюдо под названием «фугу». Его разрешают готовить в ресторанах, имеющих специальный патент, и все равно ежегодно сотни японцев отправляются на тот свет, отведав лакомое кушанье.

Собаку-рыбу команда не ела, на ужин был приготовлен обычный промысловый окунь. Но, оказывается, существуют так называемые вторично ядовитые рыбы. Токсины, вызывающие отравления рыбами этого типа, содержатся в водорослях. Водоросли поедает промысловая рыба и…

Сигуатера… Неприятное слово. Сигва — на местном наречии назывался моллюск, вызвавший массовое отравление людей в Гаване в конце прошлого столетия.

Вот здесь симптоматика, что называется, била в «яблочко», кроме, пожалуй, горящего моря.

Утешало, что помощь при отравлении ядовитыми рыбами не требовала каких-то особых действий и медикаментов. Промывания с адсорбентом, сердечные средства, покой.

Они теперь уже вчетвером обошли судно. Всего в каютах, кубриках, служебных помещениях было обнаружено восемь больных, трое из них в тяжелом состоянии. Да еще два покойника.

— Значит, так, — сказал Кленкин, — пострадавших в столовую. Выкинуть к черту столы, положим на матрасы.

— Я полагаю, речь идет о живых?

— Ваша ирония неуместна, Виктор Павлович. Я разворачиваю лазарет и начинаю оказывать помощь, а вы обеспечиваете внутрисудовую транспортировку пострадавших. Переведите стюарду, чтобы тащил сюда с камбуза все тазы, ведра, словом, все емкости.

— Это вы мне? — изумленно спросил старпом.

— Вам. Трыков, живо пройдись по офицерским каютам. Может, что есть из медикаментов. У меня один шприц и две капельницы. Мало.

— Есть.

Трыков в каюте старшего помощника нашел аптечку, коробку со шприцами одноразового пользования.

Минут через пятнадцать в столовой траулера был развернут лазарет. Трыков с такой лихостью выбрасывал в коридор кресла, что старпом сказал:

— Гляди, Семен, капиталисты тебе счет предъявят.

— Н-на том свете. Вообще, свет неплохо бы зажечь, не видно ни черта. Н-на такое помещение — три иллюминатора с кулак величиной. Н-не столовая, а кандейка… Я маленько освобожусь, попытаюсь вспомогач запустить.

Больных перенесли в столовую, положили на поролоновые матрацы.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил старпом у мальчишки-стюарда.

— Хорошо, господин.

— Тогда пройдем еще раз по судну. Доктор, я отпущу шлюпку и передам капитану, что все пока в порядке. При первой возможности выйдем на связь.

— Согласен.

— Ну-у, если уж вы согласны, лечу пулей.

Трыков быстро освоился в лазарете.

— А в-вот у нас на лодке… Операционную во втором отсеке за-за десять минут разворачивали с доктором. Я стерилизатор врублю, приготовлю доктору мыться, а моряки простынями отсек завешивают. Комплекты стерильного белья с собой брали. Вы заметили, доктор, я и-икать перестал?

— Заметил, заметил. Бери шприцы и вводи тяжелым кофеин, камфару. А я пока капельницу налажу. Остальных промывать, сифонить. Жаль активированного угля мало.

— Думаете, отравление?

— Почти уверен. Почти…

— Чем?

— Возможно, рыбой.

— А вместо активированного угля что сойдет?

— Сбитый яичный белок.

Вернулся старпом. Вид у него был мрачный. Вслед за старпомом в столовую прошмыгнул стюард.

— Слышь, м-малый, — спросил у него Трыков, — у вас в провизионке эти… ко-коки есть?

— Ко-ки? — с изумлением переспросил стюард.

— Ни бум-бум. Яйка, курка…

— Вы уж на эсперанто бы шпарили, Трыков. Все-таки международный язык. Мухамед, — обратился старпом к стюарду на английском, — есть на судне куриные яйца?

— О да, сэр, — рожица стюарда просияла.

Стюард побежал разыскивать яйца. Когда дверь за ним захлопнулась, старпом сказал:

— В машинном отделении еще четверо. Ничего, шевелятся. Одному мне их не дотащить. А как эти?

— Пока трудно сказать, — пожал плечами Кленкин. Коротко взглянул на старпома. Тот был бледен.

«А что, ситуация необычная. Это не шторм, не авария. Такое с непривычки пострашнее…»

— Док, ты готов доложить капитану?

— Минут через двадцать. Закончу вот с тяжелыми. Да и тех четверых посмотреть нужно.

— Режь, коли́ — твое дело. Но капитан там на ушах стоит. — Он вдруг прислушался.

Кто-то брел по коридору, шаря руками по стенам.

Старпом распахнул дверь, посветил фонарем.

В дверном проеме возник плотный, пожилой человек. Темное, с запавшими глазами лицо, седая шотландская бородка. Он с изумлением уставился на Кленкина, перевел взгляд на больных, лежащих на матрацах.

— Кто вы, господа? — спросил он по-английски.

— Русские. Пароход «Солза». Оказываем вам помощь. А вы?

— Бауэр. Механик.

— Почему мы не нашли вас в каюте? — удивился старпом.

Механик усмехнулся.

— Я валялся в ванной. Меня вывернуло наизнанку. Проклятая рыба.

— Проходите, доктор вас посмотрит.

— Я уже ничего, только туман перед глазами. Дайте воды.

«Черт возьми, а ведь я понимаю, о чем они говорят. С перепугу, что ли? — с удивлением подумал Кленкин. — Значит, не зря я вечерами учил английский».

Он налил механику воды в пластмассовый стаканчик.

Механик хлебнул и, выпучив глаза, прохрипел:

— Вы спятили? Это кипяток. Я обжог глотку.

— Кипяток? — удивился старпом. — Откуда у вас кипяток, док?

— Вода холодная. Ему кажется. Симптом отравления.

Старпом похлопал механика по плечу.

— Пейте. Доктор быстро поставит вас на ноги. Нужно попытаться включить вспомогательный двигатель, дать электричество на рефрижераторы и кондиционеры. Без вас нам не справиться.

— А где капитан?

Старпом пожал плечами.

— Понятно. Эта скотина, конечно, пьян. Дайте мне полежать минут десять… После того как я съел эту проклятую рыбу, у меня сразу онемел язык.

Механик тяжело опустился на матрац, лег, закрыл глаза.

Это был не страх, а скорее ощущение постыдной неуверенности в себе. Каменецкий испытывал его всякий раз, когда у него что-то не получалось или он терял контроль над ситуацией.

Еще курсантом мореходки он знал, что обязательно станет капитаном, и потому, когда его однокурсники отправлялись на танцы, он зубрил морское право и английский.

Капитан должен в совершенстве владеть английским, а лучше еще французским или немецким. Морское право он тоже должен знать и всякие там коммерческие штучки-дрючки.

Он шел точно по курсу. Жизнь лишь иногда отклоняла его от цели, и тогда он ложился в дрейф, как судно, потерявшее ход.

В первый раз заколодило во время учебного плавания на парусной баркентине. Выяснилось, что курсант Каменецкий боится высоты. Это было крайне неприятно, словно он обнаружил в своем совершенном, хорошо тренированном теле какое-то скрытое уродство. Нужно было срочно избавляться от страха и так, чтобы никто ничего не заметил. Он попросил, чтобы на вахту его ставили с четырех до восьми утра, в самое гнусное время. Потому охотников поменяться с ним было сколько угодно.

С той поры в памяти сохранился тревожный свет белых ночей, влажные от росы ванты и ощущение надвигающегося ужаса. По мере того, как, перебирая вялыми ногами, он поднимался по вантам, а палуба уходила вниз, от ощущения бездны под ногами леденел затылок.

Клочья утреннего тумана задевали за верхушки мачт. Несколько секунд он, скорчившись, сидел на марсовой площадке, до крови кусая губы, чтобы побороть дурноту, потом поднимался на фор-брам-рей, ставил ногу на перт… Все, что происходило дальше, скорее напоминало бред: вот он застегивает карабин страховочного пояса, ложится животом на рей и медленно, сантиметр за сантиметром, передвигается к ноку. Ноги плохо слушаются, зубы выбивают дрожь.

У нока реи, над сверкающей бездной, он, по-видимому, на мгновение терял сознание и действовал инстинктивно, ничего не помня и не понимая. И в себя приходил, только почувствовав под ногами палубу.

А к концу плавания, окончательно поборов страх, он, как обезьяна, скакал по вантам, и боцман сердито кричал на него снизу: «Курсант Каменецкий, застегните страховочный пояс!»

Курсантом-первокурсником он понял, что может преодолеть многое, нужно только собраться, сконцентрировать волю.

Каменецкий с усмешкой слушал разговоры о Бермудском треугольнике и всяких таинственных происшествиях в море — за всем этим стояли конкретные физические явления. Но то, что происходило на «Орфее», поначалу было ему непонятно, а потому и рождало чувство неуверенности в себе.

Было еще одно немаловажное обстоятельство: Каменецкий плохо переносил запахи. А в помещениях «Орфея» запах нечистот мешался со сладковатым запахом тления и еще чего-то, незнакомого и отталкивающего. Казалось, палубы, переборки, трапы, механизмы были покрыты клейкой слизью. И такая же слизь покрывала теперь и кожу Каменецкого.

То и дело подкатывала тошнота, и он устал не от действий, а скорее от борьбы с самим собой. Он мог сутками не сходить с мостика, всегда был бодр, подтянут, но сейчас…

А доктор, этот коротышка, в отвратительно липком мире «Орфея» чувствовал себя уверенно и легко. И Каменецкий впервые подумал о Кленкине с уважением.

Ситуация складывалась таким образом, что оставаться им на «Орфее» предстоит не час и не два, а в лучшем случае сутки, да и то при соответствующем раскладе: хорошая погода, удачная буксировка. И еще — если зараза не перейдет на них, на спасателей.

Они поднялись на верхнюю палубу. «Солза» стояла в полутора кабельтовых. После духоты корабельных помещений у Кленкина слегка закружилась голова. Старпом прислонился к надстройке, глубоко вздохнул, и его вырвало.

— Вот черт, — растерянно пробормотал он, — кажется, у меня началось. Можно так быстро заразиться?

— Ничего у вас нет. Непривычная обстановка, запахи и прочее.

— Не знаю, не знаю. Ах, чтоб тебя… Ракетница у Трыкова.

— Я схожу. Вы посидите, сейчас станет легче.

— Ну и ну. Раскис, как баба.

Старпом закрыл глаза. Но, сделав усилие над собой, полез в карман за сигаретами.

— Закурю, может, легче станет.

— Дайте и мне.

— Вы же не курите.

— Иногда балуюсь.

Кленкин зажег сигарету, затянулся. В глубине траулера что-то ухало. Механик с Трыковым пытались запустить движок.

Ватервейс был забит окурками и рыбьей чешуей. Кленкин, не докурив сигарету, швырнул ее за борт.

— Что же все-таки произошло? — спросил старпом.

— Я думаю, отравление рыбой. Сигуатера. Стопроцентной уверенности у меня нет, но судите сами: весь экипаж, кроме стюарда, ел рыбу, капитан не в счет — он алкоголик. А алкоголики мало едят. Остатки рыбы обнаружены на камбузе, в промывных водах. Заболели почти все одновременно, симптомы схожие: расстройство кишечника, рвота, зуд, нарушение зрения, параличи… Но одно меня смущает.

— Что?

— Чувство неукротимого страха, галлюцинации. Причем все видели почти одно и то же, с незначительными вариациями: огненный столб, луч, падающий с неба, пламя, растекающееся по горизонту. И все это порождало ужас, желание бежать, покинуть корабль. Галлюцинации у разных людей редко совпадают.

Старпом затянулся сигаретой.

— Это не галлюцинации. Знаете, как это явление объяснил механик Бауэр? Здесь, в этом районе океана довольно часто возникают магнитные бури. Ему не раз случалось видеть нечто подобное. Экипаж на судне сборный, народ в основном суеверный. Произошло просто совпадение по времени отравления и бури. Возникла паника. Он, кстати, тоже считает, что произошло отравление рыбой, и «горящее» море здесь ни при чем.

Кленкин принес ракетницу. Дымный след от ракеты прочертил дугу. С «Солзы» взлетела ответная ракета.

Старпом повертел ручки настройки рации, взял микрофон:

— Я «Голландец», я «Голландец». Как слышите? Прием.

— Кто? — скрипуче спросил капитан.

— Виноват, Иван Степанович.

— Вы там живы хоть?

— Живы. Судно в порядке. Механик пытается запустить вспомогательный двигатель. Остальное доктор доложит, — старпом передал Кленкину микрофон.

— Как слышите меня, доктор?

— Пять баллов. У экипажа отравление рыбой. Делаем все необходимое. Двенадцать больных, из них три тяжелых. Двое умерло. Пятерых обнаружить не удалось. Предположительно — убежали с судна на спасательной шлюпке.

— Помощь нужна?

— Пока обойдемся своими силами.

— Значит, полной уверенности нет? Прием.

— Подождем. Нужно дать радио в ближайший порт. Все пострадавшие нуждаются в госпитализации.

— Добро. Передай микрофон старпому.

— Слушаю, Иван Степанович.

Было слышно, как капитан откашливается.

— Старпом, твои предложения? Траулер буксировать придется?

— Буксировать. Другого выхода нет. Ближайший порт Мапуту?

— Да. Вы там осторожнее. Доктора слушайся. Что-нибудь нужно?

— Трыков коньячку хочет.

— Ну, раз шутишь — значит, норма. Добро. Готовьтесь принять буксирный конец.

— Есть.

Ночь. Кленкин и Трыков сидят в каюте второго штурмана.

Монотонно журчит кондиционер. Мухамед дежурит в лазарете. В случае необходимости позовет. Старпом в рубке, на руле. Позже его сменит Трыков.

Каюта второго штурмана рядом с каютой капитана. Сквозь переборку слышится монотонный храп.

— В-вот дает, бродяга. У него бутылки, наверное, в сейфе стоят. Пока мы кувыркались, он еще одну высосал.

— Вы бы поспали, Семен. Скоро на вахту. А я к больным пойду.

— У-уснешь здесь, хрена два. Я вот все думаю, отчего эта сигуатера взялась? Ведь жрали они обычного окуня. Промысловая рыба. Ее все едят. И мы ели.

— В том-то и сложность. Промысловая рыба поедает ядовитый планктон, водоросли, яд накапливается в печени рыбы.

— Д-да планктон-то отчего вдруг ядовитым становится, мать честная?

— Экология нарушается. Всякие отходы в океан сбрасывают, мусор, контейнеры с радиоактивными веществами.

— В-вот, едрена корень, выходит, сами себе гадим. — Трыков вздохнул. — Теперь, значит, идем в Мапуту. При таком ходе около суток топать. Капитан к утру проспится?

— Проспится, если не начнет сначала.

— З-запил с перепугу. Доктор, а вы в Мапуту бывали?

— Нет.

— Красивый город. Музей там есть. Чучела животных, птиц, гадов. Да все так сделано, как в природе. Лев с буйволом дерется. Удав кролика ж-жрет. А подсветку сделают, магнитофон врубят — джунгли. Аж жутко. Обязательно сходите.

Мапуту… До Мапуту сутки хода, и всякое может случиться. Но главное — он разобрался и оказал помощь пострадавшим. А случай необычный.

Прислушиваясь к гудению кондиционера, Кленкин подумал, что такое же чувство удовлетворения он испытал там, у лесного озера, когда они с Робертом Круминьшем ликвидировали очаг водяной лихорадки.

Где сейчас Роберт? На Севере? В Ленинграде? Ушел в море, и переписка у них оборвалась.

Трыков включил транзистор. Сквозь шипение, треск и завывание эфира пробился мелодичный перебор курантов.

На противоположной стороне планеты сработал старинный механизм часов, и тягучие, рожденные бронзой удары, огибая земную окружность, звучали теперь здесь, за тысячи миль от Москвы, посреди тревожной тропической ночи.

Яхта «Палома», приписанная к кубинскому порту Матансас, обладала двумя завидными качествами: быстроходностью и простотой в управлении парусами.

Собственно говоря, она и строилась для одиночных плаваний через океан в те годы, когда человечество охватила особая страсть к рискованным поединкам с природой. В канун рождества 1958 года прибыл на «Паломе» в Гавану ее первый владелец, состоятельный спортсмен-янки. Он вышел с острова Нантакет, намереваясь спуститься до мыса Горн и рождество отпраздновать в веселой Гаване. А тут наступило 1 января 1959 года, пришла победа революции на Кубе. Янки бросил яхту у причала и вылетел в Майами самолетом. Так и стала «Палома» собственностью республики… А когда в порту Матансас образовался народный яхтклуб, «Палому» передали туда для обучения молодых кубинцев парусной науке, пусть привыкают к морю, республике нужны просоленые океаном парни.

Управлять «Паломой» было нетрудно… Именно потому капитан яхты Хуан Мигуэл де ла Гарсиа согласился взять с собой в океан не знакомых с парусным спортом людей, он полагал, что легко справится с управлением сам, да и прогноз на это июльское воскресенье 1976 года был вовсе прекрасный. К вечеру они уже вернутся в Матансас… Всего-навсего небольшая прогулка для гостей из России с возможной охотой на хорошую рыбу, если им повезет, конечно…

Пока им не везло. Все столпились вокруг незадачливого рыболова. Дубинин уже и ругался шепотом, стараясь выбирать более или менее приличные выражения из богатого арсенала «великого и могучего», ведь на борту была женщина, и принимался оправдываться, ссылаясь на уральские озера, где совсем иные приемы и рыба не столь хитра, и виновато поглядывал на Леденева, которому так жалостливо поведал в прошлый четверг о заветной мечте поудить в самом океане, и с робким вниманием выслушивал наставления Хуана Мигуэла де ла Гарсиа, прятавшего снисходительную улыбку рыбака-профессионала. Все было тщетным.

Рыба не шла.

Время близилось к полудню, и Дубинин с огорчением подумал, что ему даже не из чего приготовить уху на обед, а он так надеялся попотчевать ею спутников… Увы, рыбы на борту «Паломы» все нет и нет, если не считать той замороженной и теперь оттаявшей скумбрии, которую захватил он с собою из Гаваны на приманку.

«Потому и не ловится, — подумал Дубинин. — Кому нужна мороженая рыба в океане? Это мы к ней привыкли… Той, кого пытаюсь поймать на крючок, хватает пока живья…»

— Послушайте, Виктор Васильевич, — обратился к нему Леденев, — а что, если нам позаботиться по части обеда? Пойманную же вами рыбу мы съедим вечером…

— А вы оптимист, Юрий Алексеевич, — усмехнулась Нина Власова.

Дубинин не ответил. Капитану яхты стало жалко незадачливого рыболова. Он легонько похлопал склонившегося в неловкой позе Виктора Васильевича по спине, проговорил:

— Не надо терять надежду. С обедом можно терпеть. Рыба — тонкое дело. Сейчас ее нет. И вдруг ее много…

Хуан говорил по-русски почти без акцента. Подводила его некоторая необычность построения фраз. Но и она не сразу бросалась в глаза. Капитану надо было произнести подряд несколько предложений, и тогда особенность эта обнаруживалась.

— Мы верим в удачливость нашего соотечественника и потому согласны терпеть, — заявил Юрий Алексеевич. — Не правда ли, Нина Станиславна?

— О да, разумеется, откликнулась молодая женщина.

Океан был тих и безмятежен. Лучи высокого солнца обесцветили его поверхность, придали ей зеркальный блеск, и когда люди снимали темные очки, чтобы вытереть запотевшую под дужкой переносицу, смотреть на сверкавшую воду было трудно.

Третьего дня штормило. Ветер давно исчез, и волны улеглись. Но время от времени океан поднимало то в одном, то в другом месте. Правда, на яхте действие зыби почти не ощущалось… Уж очень велики были размеры этих валов, и с борта «Паломы» казалось, что океан изредка вздыхает, будто сожалеет о чем-то или скорбит о неведомой людям утрате.

«Палома» лежала в дрейфе. С ее кормы сбегали в воду три лесы с наживкой. Дубинин подумывал вооружить четвертый крючок и опустить его на сотню метров, но он боялся подначек товарищей, хотя, надо отдать им справедливость, они упорно не хотели замечать его неудачу.

Хуан Мигуэл де ла Гарсиа вернулся к штурвалу. Нина Власова устроилась на баке. В руках у нее был «Дон Кихот» Сервантеса на испанском языке. Нина почти не смотрела в книгу, она следила за морем, редкими фрегатами… Птицы не приближались к яхте, они тоже не верили в Дубинина. Нина любовалась неожиданно возникавшими из поверхности летучими рыбками. Они со свистящим шорохом проносились в воздухе, сверкая на солнце плавниками, но пока ни одна еще не упала к ним на «Палому».

А Леденев курил. Порою он доставал из холодильника бутылку с пивом, неторопливо цедил из горлышка и старался ни о чем не думать, потому как отдыхал. Он смотрел на воду… Блестевшая на солнце, она казалась лишенной обычных качеств, не была ни мокрой, ни холодной. «А почему ты решил, что вода непременно бывает холодной? — спросил себя Леденев и усмехнулся. — Безнадежный ты северянин, Юрий Алексеевич… Никак не уходят из памяти десанты в Лапландии, когда ты так боялся прыгать в ледяную воду и шагать в ней по грудь к норвежскому берегу. Боялся, а прыгал… Велико зло тамошнее море, неприветливо, нелюдимо. Пожалуй, на Кубе куда как приятнее высаживаться на берег… Здесь, правда, уже все свершили отчаянные «барбудос», а так бы я и в свои пятьдесят четыре года не прочь с ними был бы поплескаться в этой теплой водичке…»

Юрий Алексеевич поднялся, взял висевшее у мачты ведро, зачерпнул им воды из-за борта, снял широкополую соломенную шляпу и окатил себя из ведра.

— Хотите, — спросил он Нину, — устрою вам душ тоже?

Нина закрыла книгу, отложила «Дон Кихота» на горячие доски палубы.

— Искупаться бы в море, — сказала она. — Не люблю суррогатов.

— Ноу… купаться, — возразил Хуан. — Я хотел сказать, что купаться весьма опасно. Посмотрите!

Он взял в руки бутылку из-под пива и швырнул в воду. Тотчас метнулись быстрые тени, успела самая проворная из них… Бутылка так и не показалась на поверхности.

— Акулы, — сказал де ла Гарсиа. — Они пришли сюда утром и не хотят уходить полдня.

— Что же манит акул? — спросила Нина. — Им ведь нечем у нас поживиться…

— Они верят в талант Виктора, — улыбнулся капитан. — И мы все верим вам, Виктор. Ваша Большая рыба быстро подвигается к этим замечательным крючкам.

— Что-то не похоже, — пробурчал Дубинин и снова подумал, не оснастить ли ему еще и четвертую удочку.

Лесы с крючками, прежде чем уйти за борт, проходили через металлические кольца на концах бамбуковых удилищ. Там же крепились колокольцы. Потянет рыба приманку, леса наклонит удилище к воде, зазвякает колоколец, насторожит рыбака.

Но удилища лежали неподвижно, и колокольцы молчали.

Капитан оставил свое место у штурвала, спустился в рубку и вернулся с секстаном и двумя книгами в руках.

Нина оживилась.

— Вы хотите узнать, где мы находимся? — спросила она капитана.

— Да, надо определиться с местом, произвести обсервацию. Мы шли из Матансаса на ост-норд-ост. Потом я подвернул к норду, чтоб обойти рифы. Нас должно сносить к берегу. Надо определить теперешние координаты «Паломы». Скоро солнце будет достигать меридиональной высоты. И я определю по этой высоте широту. Другую линию положения я рассчитал по солнцу три часа в прошлом.

— А книги эти зачем? Они же на русском языке…

— На русском, сеньора Нина. Так уж привык к ним, хотя у нас на судах могут быть и американские пособия. Но я учился в Поморске, в русском мореходном училище, потому решаю задачи по вашим «Мореходным таблицам» и «Морскому астрономическому ежегоднику». Если не станет скучно, я буду иметь удовольствие объяснить вам способ обсервации.

— Пожалуйста, — сказала Нина. — Это очень интересно. Если только сумею понять.

— Очень сумеете, сеньора Нина, — ответил капитан. — Трудность морской работы не есть в этом…

Юрий Алексеевич посмотрел на корму и увидел, как Дубинин, изредка поглядывая на капитана с Ниной, занявшихся секстаном и таблицами, готовит четвертую снасть к забросу. Леденев улыбнулся и повернулся так, чтобы оказаться к Виктору Васильевичу спиной.

«Великое дело — увлечься чем-либо, — подумал он. — Охота, рыбалка… А у меня — грибы. Поди, уже появились первые в России… Сейчас бы в Мещеру, в Спас-Клепики, под Касимов… Или на Волгу, в Углич…»

— Юрий Алексеевич, — позвал его Хуан.

— Что-нибудь случилось?

— Рассчитал широту…

— И вы знаете, Юрий Алексеевич, — перебила капитана Нина, — мы на самом тропике Козерога!

— Так уж и на самом, — усмехнулся Леденев. — Что-то не ощущаю его присутствия.

— Ошибка может находиться, — стал закипать Хуан. Он не понял шутки и готов был обидеться на недоверие Леденева, — но ошибка плюс-минус одна минута.

— Это значит — одна миля, — сказала Нина. — Иван Михайлович объяснил мне…

— Ну, если плюс-минус, тогда согласен… Вы, Нина Станиславна, быстро осваиваете штурманские науки. Этак наш капитан пригласит вас на свой траулер помощником.

— Старшим помощником! — воскликнул де ла Гарсиа. — Синьора Нина, соглашайтесь быстро-быстро…

— Старпом — не знаю, а вот судовым доктором, пожалуй, согласилась бы пойти. Давно мечтаю о морской работе.

— Заметано, — сказал капитан. — Это будет оки-доки. Так у нас любили говорить в мореходке… В Гаване иду к советскому послу и прошу отпустить синьору Нину на мой траулер. Это самый большой корабль на весь кубинский флот, самый красивый, самый сегодняшний… Я хотел сказать современный.

— Вы меня убедили, Иван Михайлович. Договаривайтесь с послом…

Они вернулись к штурманским делам. Дубинин тем временем опустил в океан четвертую лесу и возился с удилищем, прикрепляя к его концу колоколец.

Леденев задремал.

Разбудил Юрия Алексеевича капитан де ла Гарсиа. Он присел на корточки перед сидящим спиною к мачте Леденевым и, когда тот открыл глаза, сказал ему:

— Мы на восьмидесятом меридиане, Юрий Алексеевич.

— Ну и что? — спросил Леденев. — Это имеет какое-нибудь значение?

— Нет, но…

— Что «но»?

Хуан Мигуэл поднялся и оглядел океан.

— Ничего особенного, Юрий Алексеевич. Просто на этом меридиане не имеется склонения.

— Склонения?

— Здесь, в этом месте, магнитный меридиан совпадает с географическим. Склонение компаса равно нулю.

— И отлично, — сказал Леденев, — нечего будет учитывать при прокладке курса. Симпатичный меридиан. И тропик Козерога к тому же. Только вот рыба отчего не ловится? А, Хуан?

Де ла Гарсиа не успел ответить. «Палома» будто провалилась на ухабе. Палуба выскользнула из-под ног капитана. Он упал на проолифленные желтые доски палубы, сумев вывернуться в воздухе на четвереньки. Леденев почувствовал боль в затылке, ударившись о мачту. И тут же разнесся над океаном торжествующий крик Дубинина:

— Рыба! Клюнула! Рыба!

Они встретились в баре отеля «Довиль».

В Гавану Юрий Алексеевич прилетел на полтора месяца. Две трети этого времени отводилось на лекции. Он должен был поделиться опытом работы с кубинскими коллегами, а затем отдыхать, купаться в океане, загорать, отъедаться фруктами и не налегать, это уже по предписанию Веры Васильевны, на гаванское пиво. Кто-то сказал жене Леденева, что пиво на Кубе едва-едва уступает по крепости рому «Баккарди»…

Леденев сидел в баре отеля «Довиль», он и жил в этом отеле в номере, выходящем окнами на набережную Малекон. Юрий Алексеевич держал стакан ледяного пива, когда рядом вдруг сел улыбающийся белый кубинец, голубоглазый, до глаз заросший короткой рыжей щетиной.

— Добрый вечер, Юрий Алексеевич, — поздоровался он по-русски.

— Стоп-стоп, — сказал Леденев. — Борода несколько смущает, и все равно сейчас признаю…

Кубинец продолжал улыбаться.

— Ваня, — сказал Юрий Алексеевич, — Ваня, который отрастил бороду. А кто разрешил? Или особые заслуги какие? Ну, здравствуй, Ваня…

— Первое место имею, занял его по флоту. Теперь я капитан…

— Потому и борода[2],— заметил Леденев. — Поздравляю!

И Юрий Алексеевич во второй раз пожал руку голубоглазому кубинцу.

…Знакомы они были давно. Молодым пареньком приехал Хуан Мигуэл де ла Гарсиа в город Поморск, где работал тогда Юрий Алексеевич. Народной Кубе нужен был свой рыболовный флот, не те утлые лодчонки, на которых выходили в океан рыбаки из Матансаса, Нуэвитаса, Мансанильо и Съенфуэгоса. Россия обещала Кубе современные траулеры-морозильщики, но траулерами должны управлять кубинские капитаны. Их еще нет? Значит, они будут! Революция требует от Хуана Мигуэла де ла Гарсиа: необходимо выучиться на капитана! И он покидает Кубу, пересекает Атлантику, чтобы стать курсантом Поморского мореходного училища…

Для кубинцев были созданы специальные группы изучения русского языка. Привлекли школьных учителей, в одной из групп, где учился Хуан, преподавала жена Леденева, Вера Васильевна.

Так они и познакомились, Юрий Алексеевич и кубинец Ваня. Учился Хуан в Поморске пять лет, за это время они встречались не раз. Детей своих у Леденевых не было, и они искренне привязались к смышленому пареньку, который меньше всего походил обличьем на уроженца с далекого острова, выглядел Хуан Мигуэл скорее вятским или новгородским парнем.

— Мои предки пришли на Кубу из Кастилии, — говаривал де ла Гарсиа, когда случалось очередное недоуменье по поводу светлых его волос, — а в Кастилии можно повстречать и рыжих, и светлоглазых людей. Но мой папа и моя мама — вовсе не есть такие, как я… феномен!

Хуан смеялся. Внешность его мало заботила, хотя де ла Гарсиа не оставался равнодушным к ласковым взглядам, которыми его одаривали поморские девчата, приходившие в мореходку на танцы.

Хуан Мигуэл де ла Гарсиа всегда помнил о том гостеприимстве и участии, с которым отнеслись к нему в России, в Поморске, и в доме Леденевых. Он вернулся на Кубу, стал работать штурманом на траулере, постоянно писал письма Вере Васильевне и Юрию Алексеевичу, писал на русском языке, его учеба продолжалась… Правда, в последние месяцы писем не было, и сейчас Леденев сказал об этом.

— Длинная, то есть долгая экспедиция, — объяснил молодой капитан. — Ходили к архипелагу Южная Джорджия и затем дальше, к острову Кергелен.

— Никак нототения вновь заловилась? — удивился Леденев.

— И не только она…

Проговорили они весь вечер.

На другой день Хуан пригласил Леденева на свое судно. После долгого рейса траулер поставили в ремонт, капитан получил отпуск, но под любым предлогом де ла Гарсиа старался заглянуть на судно: а вдруг там что-нибудь да стряслось?..

Судов такого типа Леденев видел и перевидел множество, только сейчас он старался казаться особо заинтересованным и несведущим. Потому искренне восхищался и оборудованием рубки, и расположением тралового мостика, и главным двигателем: Хуан затащил Леденева в машинное отделение тоже.

А несколько дней спустя состоялась еще одна встреча. Ее надо особо отметить, поскольку она сформировала экипаж «Паломы», и не будь той встречи, может быть, не произошли бы события, о которых и рассказывается в этой повести.

Во время одной из прогулок по предместью Гаваны Леденев увидел человека, сидящего на сваях разрушенного причала. Трудно сказать, что привлекло внимание Юрия Алексеевича в облике незнакомца, только Леденев сразу же определил в нем земляка. Человек удил рыбу. Поодаль играли мальчишки, и по тому, как не обращали они никакого внимания на рыболова, было понятно, что удит он давно и безнадежно.

Юрия Алексеевича всегда поражало в рыболовах их упорство и отрешенность. Он часто видел чудаков с удочками в руках на гранитных набережных Невы, Сены, Рейна или Дона, и когда доставало времени у него самого, наблюдал за этими фанатиками, истово верящими в свою удачу, даже если шансы на добычу приближались к нулевой отметке.

Леденев смотрел на рыболова и улыбался. Он не сомневался в национальной принадлежности его и потому, подойдя ближе, произнес на русском языке:

— Клюет?

Человек, не поворачиваясь, не отводя глаз от поплавков, сиротливо замерших в воде, издал неопределенный звук и махнул рукой.

Постепенно до него дошло, что здесь, на Кубе, его спрашивают на родном языке, он повернулся, глянул на Юрия Алексеевича, поднялся и протянул руку.

— Земляк, — сказал рыболов. — Ну, конечно, наш… Здравствуйте. Меня зовут Виктор Васильевич. Дубинин Виктор Васильевич. Инженер-энергетик с Урала. А хобби — вот оно.

Он кивнул в сторону поплавков.

Леденев назвал себя.

— Будете в Челябинске, не проговоритесь о моем позоре. У себя дома я считаюсь мастером по этой самой части…

— Не проговорюсь, — заверил Дубинина Юрий Алексеевич.

— А вы какими судьбами? — спросил Виктор Васильевич.

Был он плотным, среднего роста, лет сорока, с явными признаками монголоида, несмотря на сугубо русскую фамилию.

— Обмен опытом, — сказал Леденев. — Сейчас отдыхаю. Через неделю — в Москву.

Дубинин вздохнул.

— Мне еще полтора года. Проектируем здесь энергетические линии. А вы по какой специальности, чем обменивались?

— Опытом, — повторил Юрий Алексеевич. — По какой специальности? Как бы это вам лучше объяснить… Словом, считайте меня юристом.

— Нужное дело, — механически ответил Дубинин. Разговаривая с Леденевым, он постоянно косил глазами на поплавки. — На Кубе внимательны к специалистам, мы находим у властей полное понимание и любую поддержку. Тогда и работается в удовольствие. Только вот рыба не хочет ловиться…

— В этом месте вам и не поймать ничего, — заметил Леденев.

— Да я это понимаю…

— И все-таки ловите?

— Ловлю.

Оба рассмеялись.

Дубинин вытащил из сумки книгу и протянул Юрию Алексеевичу.

— «Старик и море» Хемингуэя, — сказал он. — На испанском языке… Читаю для практики. Вот у кого была рыбалка! Поймать такую рыбу — и умереть. Все равно жизнь не даст большего счастья.

— Да вы фанатик, Виктор Васильевич! — воскликнул Леденев.

Дубинин отвернулся, то ли от смущения, то ли для того, чтобы снова проверить поплавки.

— Какой фанатик… Любитель я!

Дубинин вздохнул.

— Ну, хорошо, — решительно произнес Леденев, — если дадите слово, что не умрете от счастья, когда поймаете Большую рыбу в океане, я помогу вам. Испытаете свою удачу…

Юрий Алексеевич рассказал Дубинину, что его молодой друг Хуан Мигуэл де ла Гарсиа — заядлый яхтсмен. Он уже пригласил Леденева на воскресную прогулку, выход состоится из порта Матансас, и теперь он, Леденев, договорится обо всем с капитаном и известит Дубинина. Пусть готовит снасть, авось и привалит ему рыбацкое счастье.

Так и порешили. А рано утром 25 июля 1976 года Леденев увидел с борта «Паломы», — он приехал в Матансас еще вечером и ночевал в каюте яхты, — что Дубинин прибыл не один.

На причале стояла молодая женщина. «Красивая», — отметил Леденев. Виктор Васильевич смущенно улыбался.

— Здравствуйте, — сказал он. — Извините… Это…

Женщина решительно ступила вперед и заговорила.

— Доброе утро, Юрий Алексеевич, и не браните, пожалуйста, Виктора Васильевича. Это я сама за ним увязалась. Он ни в какую не хотел брать меня с собой, но я случайно подслушала его рассказ о предстоящей прогулке по океану и так поставила вопрос: добираемся до яхты и спрашиваем капитана. Берет он меня — иду, не берет — возвращаюсь в Гавану. Простите, не представилась. Власова, врач больницы в советской колонии. Зовут Нина Станиславна. Можно покороче — Нина. Умею не хныкать, стойко переносить трудности, альпинистка… И хорошо готовлю.

— Последнее обстоятельство меня уже устраивает, — улыбнулся Леденев. — Но, к сожалению, я не капитан. И как он отнесется к этому…

— Положительно! Только положительно!

Голова Хуана возникла над палубой, он поднялся из носового кубрика, спрыгнул на причал и галантно подал руку Нине Станиславне.

— Прошу вас на борт яхты «Палома», что по-русски означает «Голубка», — сказал капитан. — Я не верю в бабкины сказки про женщин, которые носят на корабль несчастье. Это зависит о того, какие женщины приходят на борт. С вами, сеньора Нина, не будем бояться никакой беды.

— Вы очень любезны, капитан…

— Капитан Хуан Мигуэл де ла Гарсиа.

— Погодите, надо запомнить…

— А вы называйте меня по-русски: Иван Михайлович. Так меня звали в России.

— Иван Михайлович… Так, конечно, проще.

Леденев хмыкнул.

— Это он пощадил вас, Нина Станиславна.

— Пощадил?

— Конечно. Хотите узнать полное имя этого молодого человека? Пожалуйста. Хуан Мигуэл Тереза Кристобаль Игнасио Батиста Хосе Освальдо Карлос де ла Гарсиа-и-Ортега д’Аламейда!

— Помилуй бог! — воскликнула Нина. — Но я обещаю запомнить такое славное имя, если вы запишете его.

Она повернулась к капитану.

— А пока вы для меня — Иван Михайлович… Ладно?

Капитан улыбнулся.

— Рыба! Клюнула! Рыба!

Над океаном разнесся ликующий вопль Дубинина. Юрий Алексеевич вновь почувствовал толчок, палуба яхты мелко-мелко задрожала. Леденев хотел повернуться, чтобы взглянуть на корму: какого зверя зацепил там Дубинин. Он повел глазами и увидел напряженное лицо Нины. Молодая женщина стояла на коленях на баке, судорожно обхватив руками металлическую стойку леера.

«Кита он загарпунил, что ли?» — подумал Леденев о Дубинине и хотел было встать, чтобы двинуться на корму на помощь рыболову. Но тут Леденев почувствовал, как вновь подбросило яхту, и мелькнула мысль о том, что как бы им, рыболовам, не поменяться местами с добычей. Это океан, а не озеро с карасями, тут такие твари обитают, к ним сам угодишь на уху… Обхватывая мачту руками, Юрий Алексеевич поднялся, глянул на корму и увидел Виктора Васильевича: инженер неподвижно висел поперек транцовой доски, будто силился рассмотреть нечто за бортом.

— Что-нибудь потеряли? — крикнул Леденев. — Какого дьявола удалось вам зацепить крючком?!

За спиною Леденева чертыхался по-русски капитан де ла Гарсиа.

Дубинин не шелохнулся, затем открыл глаза, заморгал.

— Удочка, — пробормотал он, — удочка…

— Что случилось? — спросил Леденев.

Дубинин поднялся и стоял, пошатываясь, испуганно озираясь. Сейчас Юрий Алексеевич заметил, что одной из удочек, снаряженных на корме, не хватает. Той, которую Виктор Васильевич снаряжал последней.

— Кто же вам попался на крючок? — спросила Нина. — С такой силой дергать яхту…

Дубинин не ответил. Взгляд его был испуганно остановившимся.

— С первого рывка, — сказал он. — Сразу выдернуло…

— Как с «первого»? — удивленно спросил капитан. — Какой же черт так тряс «Голубку»?

— Да, — подтвердил Дубинин. — «Оно» сразу выхватило удилище из крепления… Я пытался схватиться руками, да где там… Удилище торчало уже из воды. Не погружаясь, оно принялось удаляться от борта. Затем вдруг исчезло…

— Как исчезло? — перебил его Леденев. — Погрузилось?

— Нет, — ответил Дубинин. — Вот сейчас было… И тут же нет его. Я удивился, голова закружилась — и все.

— А кто нас дергал во второй и третий раз, когда яхту трясло и толкало? Этого вы разве не ощутили? — спросил де ла Гарсиа.

Он пристально смотрел в лицо Дубинина. Инженер пожал плечами.

— Не помню… У меня закружилась голова. — Он поднял руку и потер ею лоб.

Остальные трое переглянулись.

— Забавно, — медленно проговорил Юрий Алексеевич. — Удилище покинуло судно с первым же толчком рыбы, или кто там был еще, не важно… А мы ощутили еще два сильных толчка. Что это могло быть, капитан?

— Моретрясение! — воскликнула Нина. — Верно, Иван Михайлович?

Хуан Мигуэл покачал головой.

— Такого в этих водах не бывает. Хотя… В океане все может быть.

— Не кажется ли вам, друзья, что изменился цвет воды вокруг? — спросил Леденев. — Некий бирюзовый оттенок… Не примета ли это какой-нибудь непогоды? А, Хуан?

— Прогноз есть отличный на сегодняшние сутки. А море постоянно изменяется… Впрочем, пойду взглянуть на барометр…

Де ла Гарсиа потянул створки, открывшие трап, который вел в кормовую каюту, там хранились приборы и был оборудован штурманский стол.

— Как вы себя чувствуете сейчас, Виктор Васильевич? — спросила Нина. — Дайте-ка руку… Гм… Пульс слегка учащенный.

— Хорошо чувствую. Легкий, правда, звон в голове.

— И у меня звенит, — проворчал Юрий Алексеевич. — Так это я к мачте прислонился неудачно…

Нина хотела сказать, что шум, похожий на звон, слышит и она тоже, хотя не теряла сознания и не ударялась о мачту, но решила ничего не говорить пока никому.

— Не двинуться ли нам к берегу? — предложила она появившемуся на трапе капитану.

Хуан Мигуэл кивнул. Не промолвив ни слова, он прошел на бак и стал возиться с принайтовленным к бушприту стакселем. Он ощупывал руками штаг и посматривал на Леденева, стараясь встретиться с ним взглядом. Юрий Алексеевич принял молчаливый сигнал молодого друга и перешел на нос.

— Радиостанция молчит, — сказал Хуан Мигуэл. — Барометр хороший, погода не изменится, а радио молчит…

— Видимо, сели батареи, Хуан?

— Нет. Станция в исправности… Никак не могу поймать Гавану. И не только Гавану… Общее молчание в эфире. Только естественный фон…

— Антенну проверил?

— Конечно. Первым разом… Антенна в порядке.

— Что-нибудь во внутрях? Я имею ввиду, в станции?

— Смотрел. Как будто и там как надо.

— Ну, мы с тобой те еще радиотехники… Попросим глянуть Дубинина. Он энергетик, и в этих делах должен быть вроде бы докой.

Капитан де ла Гарсиа тронул Леденева за локоть.

— Мне не нравится такая штука, — сказал он. — Предчувствие напасти, Юрий Алексеевич. Пусть наш рыбак мотает удочки, будем идти в Матансас. Радио он будет смотреть по дороге.

— Хорошо, — согласился Леденев. — С парусами справишься? Пойду помогу в корме…

Когда рыболовная снасть была выбрана на борт, на «Паломе» поставили все паруса, и яхта легла на обратный курс.

Ветер был слабым.

Капитан де ла Гарсиа недовольно поглядывал на вялый кильватерный след, его оставляла за кормою «Палома».

— Совсем мало хода, — сказал он. — Не больше четырех-пяти узлов.

— Может быть, взять левее? — заметил Леденев. — Скорость увеличится…

— Опасно, Юрий Алексеевич. Слева рифы и отмели. Будем идти на чистый вест, пока не выйдем на траверз маяка на острове Крусдель-Падре. Последние рифы обойдем у маяка Пьедрас. Там и ляжем на мыс Мая, прямо в бухту Матансас. Но с таким ходом нам идти домой только утром…

— Придем утром? — спросила Нина. — Значит, опоздаю на обход в больнице…

— Ничего, — успокоил ее Хуан Мигуэл. — Сейчас поставим мотор… Заодно опробуем его. Наш яхтклуб добыл подвеску японского рожденья. Весит двадцать кило, а сил имеет полсотни.

Закрепили подвесной мотор на транцевой доске, там имелось особое приспособленье, мотор заработал отменно. «Палома» резво понеслась на запад.

— Уберем паруса? — спросил Дубинин.

— Паруса не есть лишнее, — сказал капитан. — Они добавляют ход. Надо только…

Хуан Мигуэл недоговорил. Он пошарил в правом ящике кокпита, достал из него черный конус, прикрепил к фалу и поднял на мачте вершиной вниз.

— Что это значит? — спросила Нина.

— Показываем сигнал согласно международных правил предупреждения столкновений судов в море, — ответил Юрий Алексеевич. — Мы идем сейчас и под парусами, и двигатель у нас работает… Вот Хуан и поднял на мачте конус.

— Столкновение? — удивилась Нина. — Море такое пустынное…

— Пустынное, — согласился вернувшийся в корму де ла Гарсиа. — И странное море. Когда проходили здесь, мы видели рыбаков. Помните? Теперь ни одного души…

— Ни одной, — поправил его Леденев.

— Да-да, я хотел сказать ни одного человека не видно… Странно. Наверно, получили штормовое предупреждение. А у нас не работает рация. Надо идти смотреть на нее еще раз.

— Я постою на руле, — сказал Юрий Алексеевич. — Держать на вест?

— На вест, — сказал Хуан Мигуэл. — Вы понимаете радиотехнику, Виктор?

Дубинин покачал головой.

— Теоретически только.

— Жалко. Теория сейчас не поможет.

Он оглядел океан, вздохнул и принялся спускаться в каюту.

— Попробую связаться с берегом…

— Можно, Иван Михайлович, и я с вами?

— Конечно, сеньора Нина, буду рад.

В каюте Нина обратила внимание на часы, прикрепленные к переборке над радиоаппаратурой. Циферблат пересекали красные секторы. Приглядевшись, Нина заметила, что секторы закрывают время от пятнадцатой до восемнадцатой, и от сорок пятой до сорок восьмой минут, два раза по три минуты в часе…

— Что это? — спросила она у капитана.

— В это время молчат все радиостанции, нет никаких передач. В эти минуты может говорить только тот, кто гибнет.

— Так это три минуты молчания? — воскликнула Нина. — Я много слышала и читала о них.

Она посмотрела на Хуана Мигуэла и удивилась отсутствующему выражению его лица.

— Что с вами? — спросила Нина.

— Извините, сеньора Нина, но вы подарили мне прекрасную мысль. Спасибо!

Капитан включил рацию и принялся перебрасывать диапазоны, второй рукой покручивая регулятор настройки.

— Сейчас установлю приемник на частоту в пятьсот килогерц и прослушаю эфир, — сказал он, поворачиваясь к Нине. — Это аварийная волна. Если ничего не услышим, попробую сам связаться на этой частоте. Понимаете, сеньора Нина, другие корабли и берег имеют обладать «автоаларм». Это автомат-тревога. Он хватает все, что идет на частоте в пятьсот килогерц, и гудит-гудит, торопится взволновать радиста. Вот мы и послушаем на этой бедственной волне…

Эфир молчал. Из динамика приходили потрескивание, шорохи, иные, не всегда понятные звуки, и не было никаких признаков работы радиостанций.

— Молчание — знак нежелания общаться с «Паломой», — сказал Хуан Мигуэл. — Но сейчас это может означать добрую весть: никто не нуждается в помощи.

Он повернул рукоятку переключения диапазонов.

— Поищем на другой аварийной волне, — пробормотал капитан. — На этой частоте, сеньора Нина, гибнущие просят спасти их уже не морзянкой, а голосом… Нет, кажется, рация «Голубки» неисправна. Ничего не слышно и здесь…

Хуан Мигуэл прищелкнул языком, поцокал и протянул руку к рации.

Динамик вдруг шумно вздрогнул.

Капитан и Нина вздрогнули, переглянулись.

— Give up quit, Polansky[3],— проговорил усталым голосом динамик. — Никогда бы не подумал, что в преисподней так безлюдно…

— Я попробую еще раз, командир.

— Попробуйте, коли охота.

— Мэйдэй! Мэйдэй![4] Черт возьми! Слышит ли нас кто-нибудь? Мэйдэй! Мэйдэй! Транспортный самолет ВВС США «Дакота» бортовой номер КЮ-семнадцать сорок шесть терпит бедствие! Нам некуда сесть! Топливо на исходе! Идем курсом на Гавану… Мэйдэй! Мэйдэй! Нам некуда сесть! Возможна посадка на воду… Отзовитесь хоть кто-нибудь, черт бы вас всех побрал! Мэйдэй!

— На безрыбьи и кальмар пища, — пробормотал Хуан Мигуэл. — Эти гринго где-то рядом. Им никто не отвечает. И нам тоже… Надо помогать. Морской долг…

Он схватил микрофон и заговорил на английском языке:

— Яхта «Палома» приняла ваш «Мэйдэй»! Иду в порт Матансас… Нахожусь на тропике Козерога, примерная долгота восемьдесят девять. Могу дать пеленг. Буду идти вам навстречу. Капитан Хуан Мигуэл де ла Гарсиа. Over[5]…

Рация, казалось, взорвалась от торжествующего крика:

— Спасибо, парень! Ура! Вы слышали, командир?.. Хоть одна живая душа согласилась помочь нам… Работай на пеленг, капитан, мы пойдем к тебе, это совсем недалеко! Сейчас пришвартуемся к твоей яхте! Over!

Когда самолет запеленговал яхту и изменил курс, направляясь к «Паломе», капитан и Нина выбрались на палубу. Леденев с Дубининым уже знали обо всем, они спустили паруса и остановили мотор. От норд-веста донесся звук приближающегося самолета.

— Вон он! — крикнул Виктор Васильевич. — Идет прямо на нас… — Внизу зашумело. Американцы выходили на связь.

Хуан Мигуэл бросился в каюту.

— Какой ветер, капитан? — спрашивал все тот же молодой и звонкий голос, каким самолет подавал сигнал бедствия. — Укажи направление, силу… Горючка кончилась, тянем на последних каплях, будем садиться на воду где-нибудь рядом.

— Ветер от норд-норд-оста, пять-шесть метров в секунду, — ответил де ла Гарсиа.

— Это для нас пустяк, — отозвалась «Дакота». — Заходим на посадку! Будьте готовы выловить нас из этого чересчур большого корыта и приготовьте чего-нибудь выпить погорячее!

— Give up quit, Polansky, — перебил болтливого радиста усталый голос. — Экипажу приготовиться. Спасательные жилеты проверить! Садимся!

Двухмоторный транспортный самолет с белыми звездами на крыльях пронесся над «Паломой», сделал круг и теперь, резко теряя высоту, шел в ее сторону, слегка отворачивая, чтобы сесть на воду неподалеку.

— Что с ними будет? — прошептала Нина, схватив Леденева за руку.

— Всякое, — сказал Юрий Алексеевич. — Самолет может сразу развалиться на части… А может и поплавать четверть часа.

— Летчики успеют выскочить? — спросил Дубинин.

— Должны успеть, — проговорил Леденев. — Если не хотят на тот свет… А вообще-то «Дакоты» — надежные машины военного времени. Странно… Вот не ожидал, что американцы их сохранили еще. Мы свои «ЛИ-2» лет десять как списали…

В это мгновенье самолет коснулся воды, и капитан де ла Гарсиа включил мотор. «Дакота» подпрыгнула, пронеслась над водою, снова ударилась об нее, подняв брызги. Затем машина скрылась в них, и когда брызги опали, с яхты увидали, что хвост самолета обломился и быстро тонет.

— Давай, Хуан! — крикнул Леденев. — Давай к ним!

«Палома» двинулась к гибнущему самолету. Оказавшись без хвоста, он задрал нос… Вода беспрепятственно вливалась в фюзеляж, тяжелые двигатели тянули «Дакоту» вниз, и выйти теперь можно было только через запасной люк в кабине.

Люк уже был распахнут. Из него торчала непокрытая голова. Показались плечи. Человек скользнул по округлому телу «Дакоты» в воду, и поплыл навстречу яхте.

— Негр, — сказал Дубинин. — А вот и второй… Как будто белый.

Второй летчик прыгнул, едва успев вылезти из люка, он тоже плыл к «Паломе».

Третий не торопился оставлять медленно погружавшийся самолет. Он задержался, чтобы помочь вылезти товарищу, потом столкнул его в воду, прыгнул сам так, чтобы оказаться рядом, и пытался отплыть от «Дакоты», загребая одной рукой… Второй он поддерживал летчика.

— Один из них ранен! — крикнул Леденев. — Заходи, Хуан, к этим двоим, что покинули машину последними! Два других могут и подождать!

Едва они вытащили из воды раненого летчика, у него оказалась поврежденной рука, и того, кто оставался с ним рядом, «Дакота» дернулась, раздался звук, будто кто-то очень громко и глубоко вздохнул, и самолет быстро скользнул под воду.

Прекрасны дни и ночи на Бермудских островах! И время здесь по качеству иное… Оно проходит вовсе безмятежно, а жизнь на Бермудах так легка и безоблачна, что не устанешь от нее и за тысячу лет.

Лежат Бермуды в Атлантическом океане на пути Гольфстрима ОТ берегов Америки к Европе. От Штатов отделяют острова почти шестьсот морских миль… Янки выменяли эти земли у англичан в начале второй мировой войны за полсотни старых эсминцев и держат теперь военную базу в бухте Порт-Ройал, удобное они выбрали местечко в южной части залива Грейт-Саунд. И хотя благословенными считаются эти места, где много осадков, много солнца и тропическая зелень нахально лезет изо всех щелей, а только служба здесь считается не ахти какой, потому как скучно… И когда «Дакота» КЮ-1746 прилетела на остров Сент-Дейвидо-Айленд, всю площадь которого занимал огромный аэродром Кайндли, экипажу поскорее хотелось вернуться на родную развеселую Флориду в Форт-Лодердейл.

Впрочем, командир «Дакоты» майор Роберт Нимейер, кавалер двух крестов «За летные боевые заслуги», был в равной степени безразличен и к экзотике Бермуд, и к фешенебельным кабакам Майами или Корал-Гейблс. Майор Нимейер считался странным человеком в транспортном отряде базы ВВС Форт-Лодердейл. Многие летчики не любили его уже за то, что Нимейер ходил в одном звании со своим начальником, хотя и был рядовым первым пилотом. Потом майор не пил вовсе… Нимейер слыл книжником, сторонился людей, не имел товарищей… Словом, и за меньшее можно было подвергнуться остракизму, но самому Нимейеру было от всего этого ни жарко ни холодно. Летчиком майор был отличным, службу нес исправно, экипаж у него был достаточно дисциплинирован, а невозмутимость и хладнокровие Роберта Нимейера стали легендарными едва ли не во всех ВВС Соединенных Штатов.

В этот раз они пробыли на Бермудах неделю, и все эти дни майор прожил в гостинице Бермьюдиана-Отель… Он всегда жил в гостиницах, прилетая в иные места. От одного вида казарм и большого количества людей в форме Нимейер ощущал чувство безудержной тошноты.

Утром 25 июля он рано позавтракал и в ожидании машины с аэродрома прошел на набережную, она тянулась по северному берегу бухты Гамильтон-Харбор в восточном направлении от мыса Албой.

Было тихо. Июль — самое штилевое время на Бермудах, и майор подумал, что сегодня он не отказался бы и от «нортера»[6] умеренной силы и попутного направления. «Нортер» мигом домчал бы их до Флориды, где Нимейера ждали новые книги по древнеиндийской философии.

Роберт Нимейер вздохнул, поглядел на подмигивающий ему знак со скалы Уотермано-Рок, улыбнулся мелькнувшей мысли о тщетности попыток человека оградить себя от опасностей и побрел к гостинице.

Машины еще не было. Нимейер глянул на башенные часы и подумал, что он успеет выпить апельсиновый сок в баре Приксесс-Отель…

Потом майор часто воспоминал об этом соке, он так и не успел его выпить. В полете Нимейера мучила жажда. В хвосте стояли два картонных ящика с кока-колой, но майор терпеть не мог этот напиток. Он молча облизывал сухие губы и сидел, нахохлившись, в левом кресле, стараясь ни о чем, и о жажде тоже, не думать. В Форт-Лодердейле он вдоволь напьется ледяного сока. А пока потерпит…

«Дакота» приближалась к берегам Флориды на высоте трех тысяч метров. Вот уже скоро выйдет она на радиомаяки Мелборна или Виро-Бич, привяжется к ним и начнет подворачивать к аэромаяку Лейк-Уэрт. Оттуда до базы рукой подать… Вдоль низкого песчаного берега на чистый зюйд — и последняя четверть часа полета…

Штурман-радист Джон Полански чертыхался в своем уголке по левому борту. Вот он тронул Нимейера за плечо:

— Командир! Эти дьяволы на берегу устроили забастовку… Не работает ни один маяк. Я ничего не слышу, командир!

— Меньше надо было пить виски вчера, — буркнул второй пилот.

Он был с юга, из штата Луизиана, и одно его имя говорило за себя. Звали второго пилота Джеймс Октавиан Рейнолдс.

Джон, казалось, и не заметил реплики Рейнолдса.

— Что делать, командир?

— Неисправна рация? — спросил Нимейер.

— Полный порядок.

— Где мы сейчас?

— Почти у берега… Да вон и сам он! Берег виден, командир!

— Определите наше место, Полански.

— Как? Ведь маяки молчат…

— Определитесь по солнцу. Вы вели прокладку?

— Конечно…

— Учли магнитную аномалию на Бермудах?

— Послушайте, командир, ведь я не впервые…

— Тогда определитесь с нашими координатами. Я пойду на юг, вдоль берега. Не забывайте следить за сигналами маяков.

— Следить… За кем следить, если парни с маяков смылись к девочкам.

Нимейер ничего не ответил. Он подвернул немного левее, теперь они приближались к берегу под острым углом. «Зацепимся, — решил командир, — за береговую линию и поползем по ней вниз». Дорогу эту он знал не хуже, чем тропинки вокруг фермы отца в штате Бермонт.

«Мыс Канаверал остается у нас справа, — подумал Нимейер, — выйдем сразу к проходу Форт-Пирс-Инлет, его хорошо видно с воздуха. А там поплетемся по водной дорожке внутреннего канала, пока не увидим цистерны у Форт-Лодердейла. Но что произошло с наземными службами? Почему они молчат?»

Когда «Дакота» приблизилась к проходу Форт-Пирс-Инлет, Роберт Нимейер прошел немного вглубь Флориды, чтобы вход в канал, огражденный, как было известно командиру, двумя каменными молами, оказался у левого окошка. Он передал управление второму пилоту и даже приподнялся в кресле, прилип к форточке пилотской кабины.

Прохода Форт-Пирс-Инлет Роберт Нимейер внизу не обнаружил. Канал он видел, узкую полоску воды, лагуну, огражденную песчаной косою. Только молов и домиков поселка не было… Синяя вода океана, бурая поверхность лагуны и зеленое море леса…

Командир опустился в кресло, вытер вспотевший лоб. Потом обернулся, глянул на бортмеханика Абрахама Трумэна. Простодушный Эб доверчиво улыбнулся командиру.

— Как с топливом, инженер? — спросил Нимейер.

— Хватит до базы с лихвою, командир.

— А лишнего много?

— Часа на два при нормальном полете.

— Хорошо. Идем домой…

«Если он существует, — подумал командир. — Если он еще существует…»

Теперь он не брал больше управления, задал Рейнолдсу курс на Форт-Лодердейл, и «Дакота» принялась пересекать слабо выраженный выступ полуострова с городом Ривера-Бич в вершине. Неподалеку в Лейк-Уэрте находился сильный аэромаяк, но и он не отозвался на отчаянные вопли в эфире штурмана-радиста Джона Полански.

Роберт Нимейер, не отрываясь, смотрел на землю, но никаких признаков жилья на ней не обнаруживал. Ему казалось, что он не узнает и берегов линии. Это была и Флорида, и не Флорида…

Когда по времени полета «Дакота» должна была оказаться над аэродромом базы ВВС в Форт-Лодердейле, ни величественных цистерн, стоявших на пляже, ни зданий города, ни посадочной площадки экипаж не обнаружил. Не было ничего. Только равнодушная ширь океана да яркая зелень джунглей.

— Что же случилось? — спросил капитан де ла Гарсиа.

Командир «Дакоты» пожал плечами.

— Мы старались не очень задаваться подобными вопросами. Иначе наши мозги свихнулись бы набекрень… Я лично сосредоточил внимание на поисках места, где бы приткнуть тетушку Салли…

— Тетушку Салли? — переспросил Хуан Мигуэл.

— Так мы звали нашу бедную «Дакоту», — ответил Джон Полански.

Он устроился в кокпите с чашкой кофе в одной руке и бутылкой рома «Гавана Клаб» в другой. Бортмеханик-негр что-то объяснял на пальцах Нине, только что закончившей перевязывать Нимейера, поранившего при посадке руку. Теперь командир рассказывал капитану их загадочную и страшную историю, де ла Гарсиа переводил его слова на русский язык… Все были возбуждены непонятными событиями, и только Джеймс Октавиан Рейнолдс старался держаться подальше от остальных, насколько позволяли ему это размеры «Паломы».

Леденев неплохо объяснялся на английском, но Юрий Алексеевич не торопился обнаруживать своего знания языка. Его насторожило, как откровенно неприятно изумлены были американцы, встретив на борту яхты русских. Потому смекнувший Хуан Мигуэл безропотно переводил вопросы Леденева, которые он задавал летчикам.

— Вы уверены в исправности вашей радиоаппаратуры и средств навигационного оборудования? — спросил Юрий Алексеевич у командира.

Де ла Гарсиа перевел вопрос.

Джон Полански вскочил, расплескав кофе из чашки, в нем, пожалуй, была добрая половина рому.

— Разумеется! — воскликнул он. — До того самого мгновения, когда я прыгнул вслед за командиром в океан, я знал, где нахожусь… Иначе как бы я вышел на вашу посудину?!

— Резонно, — заметил по-русски капитан. — Впрочем, на призывы «Голубки» тоже пока никто не ответил… Где вы еще пытались сесть, когда не нашли в Форт-Лодердейле аэродрома?

— Мы и самого Форт-Лодердейла не нашли, — сказал Нимейер. — Не было и Майами… А уж такую «крошку» трудно потерять из вида, над таким городом не промахнешься. Мы ходом проскользнули до конца полуострова, намереваясь выйти на дамбу, соединяющую острова Флорида-Кис. Так вот, никакой дамбы не существует, хотя мы и добрались до самого острова Ки-Уэст. Аэромаяк, установленный в районе военно-морской базы, не работал. Да и о каком маяке может идти речь, когда никаких следов человеческого существования мы не видели с тех пор, как поднялись сегодня утром с Бермудских островов!

— Значит, вы летели с Бермуд, — задумчиво произнес капитан де ла Гарсиа. — И пересекли восьмидесятый меридиан…

— Конечно, — вмешался в разговор Джон Полански. — На нем мы крутим поворот на домашний курс. А что?

— Ничего особенного, — сказал Хуан Мигуэл. — Мы сегодня тоже были на этом меридиане… Итак, майор, вы ничего не нашли и на острове Ки-Уэст? А дамба? Куда могла деваться дамба?

— Этот вопрос могу вам задать и я, — отозвался Нимейер. — Предпочитаю пока собирать факты, иначе от вопросов лопнет голова. Признаюсь, растерялся, повернул назад в Форт-Лодердейл. Потом подумал, что там тоже никто нас не ждет. По какой-то причине все живое, по крайней мере, цивилизованное, исчезло с полуострова Флорида. Летим на Кубу, сказал я парням, может быть, в Гаване сумеем присесть на каком-нибудь пятачке. Но было поздно. Моя растерянность, бессмысленные полеты над Флоридой сожгли горючее. Если б не вы, акулы уже закусывали б сейчас нами.

— А я вкусный, — подал голос Полански и подмигнул Нине Власовой, заговорил с нею на ломаном языке: — Мериканьски людчик везма есть добри парень. Сталин есть биг-дженерал, Джонни есть экстралюдчик.

Нина улыбнулась штурману и ответила ему на хорошем польском языке:

— Судя по фамилии, ваши предки из Польши… Значит, мы земляки, славяне.

— О да, — воскликнул Джон. — Я мало есть говорю польски. Мой деда ехал Америка. Его хотел стрелять ваш цар…

— Он участвовал в польском восстании?

— Да-да! Шестьдесят третьем года…

Между тем капитан де ла Гарсиа спросил командира погибшей «Дакоты»:

— Почему вы летели в Гавану?

— А куда же еще? Мы надеялись, что нас подберут с воды. Между Гаваной и Флоридой оживленное судоходство, множество рыбаков.

— Видели вы суда в океане?

— Ни одного.

— Действительно, — вмешался Эб Трумэн. — Куда все подевались с моря?

— Предполагаем, что получено штормовое предупреждение, — сдержанно пояснил де ла Гарсиа.

О том, что «Палома» тоже не имеет связи, он промолчал.

— Что вы думаете предпринять, капитан? — спросил Нимейер.

— Ложимся курсом на Гавану… Юрий Алексеевич, включайте мотор. Пойдем к берегу. Курс — двести шестьдесят три градуса. Вы, майор, можете прилечь в каюте, чтобы не беспокоить руку.

— Спасибо, капитан. Я пока останусь здесь. После этого ужасного полета мне как-то не по себе в замкнутом пространстве.

Подгоняемая посвежевшим ветром от норд-оста и пятью десятками «лошадей» японского двигателя «Палома» резво побежала по океану.

Де ла Гарсиа спустился в каюту. Было слышно, как он пытается поймать хоть какую-нибудь радиостанцию. Джонни и Эб оживленно беседовали с Ниной на смеси польского, русского, английского и испанского языков… Выяснилось, что предки бортмеханика жили когда-то на Кубе, а Нина овладела испанским совсем неплохо.

Леденев стоял на руле.

Боковым зрением он увидел, как увлек командира самолета к борту второй пилот и заговорил, поглядывая то на рулевого, то на двух других членов экипажа:

— Парни распустились, командир… Ишь расщебетались при виде юбки… Мне кажется подозрительной эта компания. Русские у самой Флориды? Какого черта! Что они делают здесь? Это шпионы, командир!

— Эти шпионы спасли вам жизнь, Рейнолдс.

— Еще неизвестно с какой целью, майор Нимейер. Я младше вас по возрасту и чину, но считаю долгом напомнить, что мы представляем боевое подразделение ВВС Соединенных Штатов, мы присягали на верность Америке и…

— Заткнитесь, лейтенант, и не верещите под ухом. Времена, конечно, переменились, но мне довелось воевать вместе с ними… Это порядочные парни. Пока мы их гости — и только.

«Ему довелось воевать? — подумал Леденев. — Странно…»

Юрию Алексеевичу хотелось повернуться, но обнаруживать знание английского языка он снова до поры не захотел. Ведь и на самом деле ситуация, мягко говоря, была необычная…

— Говорите тише, майор. Мне кажется, что этот русский старик за штурвалом понимает нас.

«Щенок! — мысленно воскликнул Леденев. — Мне только пятьдесят четыре…»

— Меня так и подмывает, лейтенант, рассказать о ваших глупых бреднях хозяину яхты. Не будь вы моим подчиненным, за поведение которого я несу ответственность, так бы и сделал. А что касается славных наших ВВС, то боюсь, что сейчас мы единственные их представители на земле…

Джеймс Октавиан Рейнолдс намеревался достойно ответить своему командиру, но возглас Нины отвлек его внимание.

В половине кабельтова от борта «Паломы» высунулась из воды изящная голова… морского змея. Она, покачиваясь, медленно вырастала из воды. Шея была гибкой, синевато-зеленого цвета, и змей плыл, оставаясь на траверзе яхты.

— Что это? — вскричал Дубинин, до того странно молчавший, будто не пришел еще в себя после истории с утащившей удочку рыбой.

Американцы молча смотрели на вынырнувшее чудовище. Нина прикрыла ладошкой рот, то ли чтобы не закричать и не привлечь внимание змея, то ли от крайнего изумления.

Леденев почувствовал, как уваливается яхта, привел ее на курс и снова взглянул на чудище. Змей повернул голову, встретился с Леденевым глазами и ощерил зубастую пасть.

«Улыбается, — подумал Юрий Алексеевич. — Ну и ну!»

Змей всплыл еще больше. Теперь хорошо было видно в воде его бочкообразное тело, покрытое ржавыми пятнами, с коротким хвостом и четырьмя огромными ластами-лапами. Зверь резко повернулся и лег на курс, который сближал его с яхтой.

«Отвернем», — решил Леденев и дернул рукой Дубинина, знаком показал ему: позови капитана.

Едва успел де ла Гарсиа появиться на палубе, чуть подальше первого змея появился второй. Впереди и левее курса возникла над поверхностью океана еще одна голова, потом еще…

— Шесть, — сказал Хуан Мигуэл. — Не много ли на одну «Голубку»?.. Возьмите еще десять вправо.

Все змеи шли по левому борту яхты. Первый пересек курс, остальные двигались параллельно.

— Смотрите!

Нина протянула руку. Перед ближним змеем вынырнула вдруг пара дельфинов. Змей резко замедлил движение и повернул в сторону. Дельфины взяли его в клещи и вели, словно конвоиры, совсем крохотные рядом с исполинским чудовищем. Люди видели, как такие же дельфины оказались вдруг подле каждого зверя и увлекли их в сторону от «Голубки».

Морские змеи сбились в небольшое стадо и, покачивая головами на длинных и, несмотря на размер, грациозных шеях, отправились к зюйду.

— Ложитесь на курс, Юрий Алексеевич, — облегченно вздохнув, сказал капитан.

— Вот это да! Вот это звери! — вскричал Дубинин. — Не такая ли «рыбка» уволокла мою удочку?! Ах ты, боже мой… Забыл я дома фотоаппарат! Надо было снять их… Кто мне поверит теперь в Челябинске?!

— Я дам вам выписку из судового журнала, Виктор Васильевич, — успокоил Дубинина де ла Гарсиа. — Заверенную на печати нашего яхтклуба.

— Это ящеры, — проговорила вполголоса Нина. — Я немного знакома с палеонтологией… Но откуда они? Типичные криптоклеиды… Вымерли в юрскую эпоху. Не понимаю…

— Учитесь привыкать к непонятному, Нина Станиславна, — заметил Леденев. — Чует сердце — мы вовлечены в события, где неведомого будет вдоволь.

Американцы молчали. Они собрались вместе, вид у них был подавленный, растерянный.

Первым заговорил Джон.

— Не знаю, как вы, ребята, а я чуть-чуть не навалил в штаны, — заявил он. — Что приуныли? Опасность миновала…

Он взял бутылку с ромом и отхлебнул добрый глоток.

— Мы прошли остров Крус-дель-Падре, — сказал ему Хуан Мигуэл. — Чтобы быть уверенным в своем месте, хочу попросить вас, штурман, определить место по солнцу. Возьмите одну линию Сомнера. А я определюсь по траверзу горы Пан-де-Матансас. Ее мы скоро увидим по левому борту. Вы умеете пользоваться морским секстаном?

— У меня есть собственный, — ответил Полански. — Отличный авиационный секстан. Я прихватил его с собой со «Старушки Салли». Он здесь, в вещевом мешке. Берегу на память о покойном моем дружке, Джо Ковальски. Он был добрым летчиком, наш Джо…

Штурман приготовил секстан и стал «ловить» им солнце, засекая время наблюдения по хронометру. Хуан Мигуэл ждал у магнитного компаса, когда гора Пан-де-Матансас придется на траверз яхты. Определения состоялись, и выяснилось, что точки капитана де ла Гарсиа и штурмана «Старушки Салли» почти совпадают.

— Что ж, — сказал капитан, — мы там, где и должны быть. От места обсервации до Гаваны пятьдесят миль.

— Отлично! — воскликнул Джон Полански. — Я как раз собирался провести там отпуск. Наше славное командование давно обещало мне увеселительную прогулку по Карибскому морю. Ты не прочь развеяться вместе со мною, Эб?

Эб обнажил в улыбке белые крупные зубы.

Экипаж яхты переглянулся, капитан Хуан Мигуэл де ла Гарсиа хмыкнул.

— Если установите связь с Гаваной, — обратился к нему Роберт Нимейер, — передайте американскому послу на Кубе радиограмму от моего имени.

— Но в Гаване нет американского посольства, — сказал капитан.

— Как? — не понял летчик. — Вы сказали, что…

— На Кубе нет американского посольства, — повторил капитан де ла Гарсиа. — Наша республика не поддерживает со Штатами дипломатических отношений.

— А что я говорил вам, командир?! — воскликнул второй пилот.

Леденев быстро шагнул вперед и поднял морской астрономический ежегодник, по которому Джон Полански рассчитывал часовой угол и склонение солнца.

На обложке Юрий Алексеевич прочитал:

«Brown’s Nautical almanac.

Daily ephemeric tide tables.

Lights, beacons, Buoys, ets., ets.

Published by Brown, Son and Ferguson,

Ltd, Glascow».

Ниже были приклеены рекламы шотландского виски «Harwey’s» и старейшей фирмы морских инструментов — «The oldest Nautical firm in Holand» — в Амстердаме.

Эти подробности против воли Леденева врубились в его память. Но глаза Юрия Алексеевича были прикованы к четырем черным цифрам, размещенным в центре книги.

На брауновском альманахе, по которому американский летчик рассчитывал часовой угол и склонение солнца на сегодняшний, 25 июля 1976 года, день, значилось: 1946 год…

Во времена Великих географических открытий люди более или менее спокойно относились к случаям пропажи судов без вести, к отсутствию следов произошедшей катастрофы. Это и естественно: несчастные не могли дать сигнал «sos» по радио, так как у них не было и самого радио. Мексиканский залив, Карибское и Саргассово моря кишели пиратами, промышлявшими под флагом «Веселого Роджера». А они всегда исповедовали тривиальную истину про концы в воду.

Да, но и в наш радиоэлектронный век, в годы полетов на Луну, к Марсу и Венере в океане бесследно исчезают корабли со всеми людьми, которые находились на них.

Как это происходит? Никто не может дать ответа. Океан не оставляет в этих случаях ни следов, ни свидетелей.

Английский Ллойд ведет печальный мартиролог пропавших судов — «Красные книги». В них заносятся корабли, о гибели которых нет никаких сведений. Их число с начала века достигает уже полутора тысяч. Скоро Регистр Ллойда закроет пятнадцатую «Красную книгу».

Люди давно заметили, что бесследно исчезают корабли в определенных районах планеты. Одним из самых «урожайных» в этом отношении всегда считался знаменитый Бермудский треугольник — морское пространство в двести тысяч квадратных миль между Бермудскими островами, полуостровом Флорида и островом Пуэрто Рико. Поэтому на американском побережье спасение гибнувших в оживленном Бермудском треугольнике взяла в свои руки хорошо оснащенная современной техникой Служба береговой охраны США.

Но корабли и самолеты продолжали пополнять мрачные списки пропавших без вести. Особенно поражало воображение исчезновение кораблей и самолетов при ясной погоде, спокойном море. Только за последнюю четверть века во время таинственных катастроф в районе Бермудского треугольника погибло более тысячи человек, исчезло или пропало без вести сто кораблей и самолетов.

В апреле 1970 года такая судьба постигла в этом районе транспортное судно «Милтон». В марте 1973 года словно провалилась в тартарары двадцатитысячетонная «Анита», современный сухогруз с командой из тридцати двух человек.

Подобными событиями, которые по меньшей мере следует именовать «загадочными», заинтересовался английский ученый Чарльз Берлин. Изучив судовые журналы кораблей, плававших через Бермудский треугольник за последние полтораста лет, и записанные изустные рассказы бывалых моряков, он установил, что еще в прошлом веке капитаны парусных кораблей, попавших в «Треугольник», жаловались на затяжные штили и сумасшествие стрелок магнитных компасов. Как известно, и в наше время на судах порой тоже выходят из строя электро- и радионавигационные приборы, но какие-либо вразумительные причины, доступные нашему сознанию, при этом начисто отсутствуют. По прошествии же какого-то времени вся эта техника так же беспричинно вновь возвращается в рабочее состояние.

Не менее загадочны факты исчезновения самолетов и гидропланов в этом районе.

…Превосходная погода установилась над полуостровом Флорида в начале декабря 1945 года. Такую погоду с нетерпением ждут те, кто отвечает за летную подготовку пилотов. И вот, 5 декабря на базе ВВС США в Форт-Лодердейл начались учебные полеты.

Группа американских бомбардировщиков «ТБМ Авенджер» из пяти машин под командованием лейтенанта Чарльза Тэйлора ушла в направлении Багамских островов. Полет протекал нормально. Через два часа после окончания учебного бомбометания, уже возвращаясь на базу, командир группы вдруг сообщил по радио: «Мы не можем определить наше местонахождение. Мы не знаем, где находимся. Мы заблудились…» А через некоторое время он вновь сообщил: «Мы не знаем, где запад…»

Руководителю полетов показалось странным, что сразу пять штурманов могли заблудиться: на западе они видели солнце. Он пытался «работать на пеленг», звал командиров самолетов, но те не отвечали. Внезапно послышался голос Чарльза Тэйлора: он передал командование капитану Штиверу. Через несколько минут новый командир вызвал базу и сообщил: «Мы не знаем, где находимся, возможно, в милях в 220 северо-восточнее базы, скорее всего, мы…» Голос стал затихать, а потом и совсем исчез.

Радиосвязь с эскадрильей так и не возобновилась.

Командование ВВС немедленно отправило на поиски исчезнувших самолетов гидросамолет «Мартин Маринер» с экипажем в тринадцать человек. Когда мощный, оборудованный спасательными средствами гидросамолет находился в 150 километрах от Багамских островов, командир сообщил, что небо стало желтого цвета. После этих слов «Мартин Маринер» замолчал навсегда.

Встревоженные руководители ВВС и Береговой охраны США организовали крупнейшую в истории человечества спасательную операцию. В ней участвовало около трехсот самолетов, эсминцы, корабли Береговой охраны, многочисленные частные катера и даже подводные лодки. Бермудский треугольник был прочесан вдоль и поперек. Весь световой день над загадочным районом мотались на бреющем полете американские самолеты, пытаясь обнаружить следы катастрофы, которая постигла их товарищей. Над территорией в 380 тысяч квадратных миль они провели в воздухе более четырех тысяч летных часов. Тщетно… Несмотря на все усилия, спасателям не удалось обнаружить ни малейших следов. Ни обломков, ни масляных пятен, ни спасательных жилетов…

Авторитетная правительственная комиссия, составленная из авиационных специалистов, ученых, экспертов, ни на дюйм ни приподняла завесу над таинственной гибелью — или ? — сразу шести самолетов. Заключение комиссии гласило: «Мы не можем даже приблизительно сообщить, что произошло…»

Не было недостатка в распространившихся впоследствии слухах. «Свидетели и очевидцы» рассказывали, будто слышали в эфире позывные командира группы через два часа после того, как в баках самолета кончилось топливо.

Еще несколько примеров. Через три года после описанных событий через «Проклятый треугольник» шел четырехмоторный самолет «Стар Тайгер» с экипажем в шесть человек. На борту находился маршал ВВС Великобритании А. Каннигхем и двадцать пять пассажиров. На календаре значилось: 29 января 1948 года. В 380 милях от Бермудских островов радист передал: «Полет проходит нормально!» После этого сообщения «Стар Тайгер» бесследно исчез.

Совершенно непостижимый случай произошел в 1970 году с самолетом компании «Нейшнл Эрлайнс», который с 127 пассажирами подлетал к Майами с норд-оста. Лайнер находился уже на приводе у диспетчера, он заходил на посадку и вдруг… исчез с экранов локаторов. Едва успели поднять тревогу, как спустя десять минут изображение самолета так же неожиданно возникло на экране, и лайнер благополучно сел на майамскую бетонку. Летчики заявили, что они никуда не исчезали, а нормально снизились, зашли на посадку и сели. Но самым странным оказалось то обстоятельство, что часы у членов экипажа и у всех пассажиров отставали на десять минут… Где они были все это время вместе с гигантским лайнером?

Ученые планеты, естественно, не могли оставаться равнодушными к загадкам Бермудского треугольника. Десятки экспедиций обследовали загадочный район.

Как ни странно, кое-какие сведения, могущие бросить свет на феномен Бермудского треугольника, ученые получили… из космоса. Когда телеметрическая система американской космической станции «Скайлэб» передала на Землю результаты радиолокационных наблюдений поверхности океана в районе Бермудского треугольника, то исследователи были попросту вне себя от изумления. Точные и неоднократные измерения показали, что Атлантика в этой загадочной зоне вогнута вовнутрь, в диаметре трехсот примерно километров океан образует здесь впадину, уровень которой почти на двадцать метров ниже остальной поверхности.

С помощью обычных приборов с моря эту аномалию обнаружить было никак нельзя. Слишком велика разница между размерами всей впадины и уровнем углубления. Но какие силы, какие природные явления искривляют поверхность океана на такой огромной площади? Сейчас американские ученые готовятся исследовать обнаруженную впадину с помощью лазера, установленного на спутнике.

Тысячи отчетов и показаний, многочисленные научные исследования, статьи и даже книги, написанные о Бермудском треугольнике, не приподняли завесы над Неведомым.

Гипотезам и теориям, пытающимся дать научное объяснение таинственным фактам, несть числа. Часть ученых склоняется к необходимости признать существование антигравитационных смещений. Они считают, что на планете существуют определенные точки, в которых под воздействием особых факторов обычные известные людям законы гравитации и магнитного притяжения недействительны.

Известный геофизик И. Сандерсон тщательно изучил со своими сотрудниками феномен Бермудского треугольника и ряда других районов с подобными аномалиями. Выяснилось, что загадочные происшествия с кораблями и самолетами случаются в шести областях морской поверхности. Они имеют примерно одинаковые размеры и эллипсовидную форму.

Лаборатория И. Сандерсона вычертила сетку магнитных аномалий для всего земного шара. Через промежутки в 73 градуса легли на сетку районы, одним из которых оказался Бермудский треугольник. Он приобрел наиболее печальную известность только потому, что расположен на оживленных путях судоходства и воздухоплаванья.

Районы, подобные Бермудскому треугольнику, расположены, как правило, восточнее побережий материков. В этих зонах теплые течения, идущие на юг, сталкиваются с холодными, стремящимися к северу. Происходит смещение огромных масс, имеющих разную заряженность. Кроме того, в этих районах происходят резкие вертикальные смещения воды. Здесь же находятся узловые пункты, в которых морские течения на глубине и на поверхности движутся в противоположных направлениях. Словом, смещения гигантских водных масс в трех измерениях сразу…

Таким образом, мощные глубинные приливо-отливные движения океанской плоти подвергаются влиянию различных температур. Возникают магнитные бури. Они вызывают не только радиопомехи, но и изменяют силу тяготения.

До сих пор люди считали эту силу постоянной. Что же произойдет, если сила тяготения перестанет оставаться таковой?

В качестве ответа была выдвинута гипотеза. Она может показаться фантастической, но характер поставленного вопроса заставляет причислить эту гипотезу к категории логичных: при определенных обстоятельствах описанные выше явления могут перемещать корабли и самолеты в другие точки пространственно-временной протяженности.

Встреча со змеями была невинным происшествием по сравнению со сделанным Юрием Алексеевичем открытием: американские летчики попали в это безмятежное для экипажа яхты июльское воскресенье 1976 года из прошлого тридцатилетней давности! В то утро, когда «Дакота» КЮ-1746 вылетела с Бермудских островов, на календаре значилось 25 июля 1946 года…

«Как же они попали в наше время?» — задавался недоуменным вопросом Леденев.

Обнаружив на обложке брауновского альманаха цифры «1946», Юрий Алексеевич принялся исподволь расспрашивать Роберта Нимейера, летчик хорошо знал немецкий язык, о минувшей войне. Леденев узнал, что майор родился в восемнадцатом году, значит, он старше его на четыре года, чему бы никто не поверил, если б стал сравнивать их физиономии.

«Надо предупредить Хуана, — решил Юрий Алексеевич. — Он и так вверг янки в переполох, когда заявил, что на Кубе нет сейчас американского посольства…»

Тогда Юрий Алексеевич сумел отвлечь внимание капитана, и разговор об американском посольстве угас сам собою. Но бесконечно долго продолжаться так не могло, хотя можно было подождать с выяснением всех этих странностей до прихода в Гавану.

Только ждать до прихода в Гавану им не пришлось.

Через пять часов после определения координат «Паломы» яхта должна была войти в Гаванский порт. Сделать это «Голубке» не удалось.

Гаванского порта просто не существовало.

Вход в порт Гавана легко опознать, потому что рельеф местности к востоку и западу от порта резко различен. Восточнее входа в порт местность хотя и ровная, но довольно высокая, а западнее порта она низменная и плоская.

«Палома» подходила к берегу, когда стало совсем темно, и осторожный Хуан Мигуэл сбавил ход.

Он не видел на берегу ни одного огня. Не горели маяки. Капитан де ла Гарсиа знал, что за двадцать миль от входа на высоком холме можно увидеть памятник, поднимающийся у юго-западной окраины Гаваны к зюйд-весту от северо-восточного входного мыса бухты. Хуан Мигуэл знал, что ночью этот памятник освещен…

«Палома» подходила все ближе. Уже должны были открыться огни замков Морро и Пунта, стоящих на двух мысах, образующих вход в бухту, огни отеля «Националь» и других небоскребов столицы… Капитан всматривался в темный берег и подворачивал мористее, чувствуя, как щемящая тоска и вселенская неуютность охватывают его душу.

У штурвала они были вдвоем с Леденевым. Американцев отправили отдыхать в носовую каюту. Нина и Дубинин, уставшие от впечатлений необычного дня, спали в штурманской рубке на корме.

— Что-то случилось, — сказал капитан. — Мне страшно, Юрий Алексеевич… Гавана провалилась сквозь воду.

— Сквозь землю, — поправил Леденев. — Будем постепенно разбираться во всем. Главное — не впадать в панику… Ты знаешь, откуда наши гости?

— Из Форт-Лодердейла.

— Нет, я не о пространстве. Из какого они времени, знаешь?

— Нет.

— Из сорок шестого года…

Юрий Алексеевич рассказал де ла Гарсиа о брауновском альманахе летчика.

— Может быть, это у него просто старый ежегодник? — неуверенно проговорил Хуан Мигуэл.

— Ты же сам капитан, и знаешь, что такого не может быть.

— Не может, — согласился капитан. — Тогда только одно…

— Что «одно»?

— С нами произошло то, что случается, наверное, порою с кораблями и самолетами в Бермудском треугольнике. Мы переместились в другое время…

— Но почему «мы»? — воскликнул Леденев. — Это янки перекинулись в наше время…

— А где Гавана? Где работа всех раций земли? А эти змеи?

— Да, — протянул Леденев. — Жутковато… Что думаешь делать?

— Ждать утра. Теперь я не уверен ни в чем. Может быть, нас переместило и в пространстве. И это не есть Куба, а острова Гавайи. И это вовсе не Атлантика…

— Но ты ведь определился по карте Кубы, по горе Матансас. И вышло, что мы там, где должны были быть.

— Это ничего не значит. Всегда ученые утверждали, что во времени двигаться не можно. А вот гринго проскочили за один полет на тридцать лет… Это как есть, Юрий Алексеевич? Отойдем в море и будем ложиться дрейфовать…

«Дрейфовать, — машинально отметил Леденев. — Это понятно. Будем дрейфовать… А дрейфить мы не станем. Может быть, Хуан не по той карте вел прокладку? Да нет, разве это возможно?.. А «Дакота» из сорок шестого года? Роберт Нимейер? Ему действительно на вид не больше тридцати. И о войне он говорит, как будто закончилась она в прошлом году…»

Тут на память ему пришла удивительная история, которая произошла с американцем Феликсом Ноблом, яхтсменом-одиночкой. В 1965 году Феликс Нобл участвовал в парусной гонке по маршруту Сан-Франциско — Токио. Когда он находился близ островов Рождества в Тихом океане, то стал вдруг ориентироваться по картам… Индийского океана. Собственная растерянность едва не стоила ему жизни.

«Почему это могло произойти? Как моряк мог совершить такую ошибку?» — подумал Леденев, спускаясь в рубку.

Капитан де ла Гарсиа отводил яхту мористее, чтобы во время дрейфа ее не подогнало к берегу течением, оно наблюдается у входа в Гаванский порт и идет на зюйд-зюйд-вест. Да и ветер был норд-остовой четверти, за ночь как раз и окажешься на берегу.

Тем временем Леденев внимательно рассмотрел карты, по которым Хуан Мигуэл вел прокладку. Нет, все в порядке… Вот карта острова Куба за № 30323, это основная, и несколько путевых — 6152, 6151, 6161… А вот план порта Гавана за номером 4977… Нет, у Вани на штурманском столе полный порядок, не идет он в Гавану по картам островов Фиджи. Да и при чем тут Фиджи? Неужели ты всерьез поверил, что яхту и этот самолет забросило в иное пространство? А если пространство то же самое, если мы двигались во времени… Что тогда? Черт, голова идет кругом…

Леденев поднялся по короткому трапу, подошел к сидевшему в кокпите на ящике левого борта Хуану. Капитан заглушил мотор, убрал паруса, выбросил плавучий якорь, глубины у Гаваны сразу падают до полутора тысяч метров, теперь де ла Гарсиа курил сигару и не переставал всматриваться в такой близкий и такой загадочный берег.

— Позвонить бы сейчас в Челябинск, — мрачно проговорил Дубинин, — и узнать — на месте ли наша Магнитка…

— Магнитка наверняка на месте, — возразил Леденев, — а вот ответит ли на телефонный вызов Челябинск — сомневаюсь…

— Вы уже нашли место, где есть телефон? — спросил Хуан Мигуэл. — Зачем мы бесследно говорим сейчас? Увлеклись назад…

— В сторону — хотел ты сказать, — заметил Юрий Алексеевич. — Он прав, Виктор Васильевич. Оставьте в покое лоцию, она составлялась в иное время…

— Значит, вы все-таки убеждены в том, что нас перебросило в другую пространственно-временную протяженность?

— В отношении пространственной — не знаю… А вот в остальном… Как видите, все-таки это побережье Кубы. И бухта, где когда-то был или будет город Гавана. Мы уже два дня тщательно обследуем ее берега и убедились, что они более или менее совпадают с очертаниями Гаванского порта.

— Но ведь никаких следов цивилизации! — воскликнул Виктор Васильевич. — Как будто здесь никогда не было людей…

— Может быть, еще не было, — задумчиво проговорил Леденев.

Действительно, никаких следов разумной деятельности удвоившийся экипаж «Паломы» не обнаружил. Берега бухты закрывала буйная растительность, настоящие джунгли, из них доносились странные звуки, отпугивающие людей…

— Эти странные заросли, — задумчиво проговорила Нина. — Ведь Куба — самая безлесная из всех латиноамериканских стран…

— Когда-то на острове была буйная растительность, — возразил Хуан Мигуэл. — Об этом пишет в своем дневнике Кристобаль де Колон, открывший в свое время Кубу. Но кубинские леса вытеснил сахарный тростник. Сейчас мы вновь сажаем леса, исправляем ошибку наших далеких предков.

— Не думаю, — сказал Юрий Алексеевич, — что эти джунгли выросли за время нашего недолгого отсутствия. Во всяком случае, я воздержался бы пока отправляться на берег, чтобы познакомиться с новыми лесами Кубы поближе.

— Вы уверены, Юрий Алексеевич, что это новые леса? — спросил Дубинин.

Леденев пожал плечами, ничего не ответил.

Разведку на суше решили пока отложить. Яхта стояла в трехстах метрах от берега, такое расстояние де ла Гарсиа считал безопасным и все-таки ночью выставлял двух вахтенных сразу.

Американцы рассказ Леденева, переведенный на английский язык капитаном «Паломы», о том, что они попали в гости к жителям 1976 года, а вместе с ними вообще в Неведомое, восприняли по-разному. Спокойный и добродушный негр-бортмеханик привык полагаться во всем на Роберта Нимейера. Джон Полански рассматривал случившееся как забавное недоразумение, которое рано или поздно разрешится, а, впрочем, недурное приключение, сказал он, выпало на их долю. Джеймс Октавиан Рейнолдс перестал коситься на русских, как делал он это с самого начала, и будто бы успокоился даже, принял все как должное, хотя и продолжал оставаться сдержанным, холодным.

Что же касается бывшего командира «Дакоты» КЮ-1746, то Роберт Нимейер отнесся к произошедшему весьма неожиданно: он был взволнован и удовлетворен, даже более того, счастлив.

В годы войны этот храбрый летчик, водивший тяжелые Б-17 через Английский канал, чтобы бомбить военные заводы Германии, получивший два креста «За летные боевые заслуги» и медаль «Пурпурное сердце»[7], испытал тяжелейшее душевное потрясение, когда узнал, что его соединение за одну бомбежку уничтожило в Гамбурге шестьдесят тысяч мирных жителей.

Майор Нимейер отказался от очередного вылета, наговорил лишнего командиру авиакрыла… Его спасла слава лучшего летчика 8-й воздушной армии, кресты с пропеллерами, висящие на груди. Их Нимейер и швырнул в лицо командиру.

Роберта Нимейера сочли душевно сломавшимся, отправили в санаторий. После лечения хотели перебросить на Тихий океан, добивать «джапов», потом оставили в транспортной авиации на рядовой должности пилота.

Тогда он и приобщился тайно к буддизму… Заинтересовал его этим религиозным учением один дипломат на покое, поселившийся в Майами-Бич, а до того долгое время живший в Юго-Восточной Азии. Он и передал Нимейеру первые книги по буддизму, научил санскриту, свел с монастырями на Цейлоне и в Индокитае, откуда командир «Дакоты» КЮ-1746 получал необходимую литературу.

Случившееся теперь с ним и с его экипажем только подтвердило веру летчика в незыблемость положений буддизма, которые утверждают, что весь материальный мир, который окружает человека, невечен и не незыблем. По прошествии определенного времени наступает сансара — перевоплощение личности в цепи новых рождений. Дух, по буддизму, вечен… Материя преходяща. У нее есть начало и конец. С ним, Нимейером, считал он, ничего не произошло. Попросту мир, в котором пребывала его «Старушка Салли», разрушился; минуя пустоту, они перешли в новое состояние, в новый мир. «Вот я и попал в светлую землю, — думал Нимейер. — Только странно, что со мною оказались спутники, понятия не имеющие об этом учении… Но, видимо, так было нужно тому, кто свершил все это…»

О своих соображениях он никому не говорил, отлично понимая, что в лучшем случае его сочтут свихнувшимся.

В этом небольшом коллективе таких разных людей, оказавшихся в сверхъестественных обстоятельствах, как-то само собой получилось, что лидером стал Юрий Алексеевич, хотя формально командовал на яхте де ла Гарсиа. Роберт Нимейер и не пытался оспаривать какое-то право на лидерство, и только Джеймс Октавиан Рейнолдс спросил через де ла Гарсиа, военный ли человек этот русский старик и в каком пребывает звании.

Леденев усмехнулся, сказал Нимейеру по-немецки, теперь он обращался к нему, когда надо было что-либо сказать американцам, что воевал с сорок первого года и звание у него полковник. О том, что английский ему тоже знаком, а также по какому роду войск надо его числить, Юрий Алексеевич не стал распространяться…

Молодой капитан-кубинец, Нина и инженер-энергетик, хотя и были ошеломлены случившимся, но их не оставляла некая призрачная надежда. На что они надеялись? Трудно сказать… По-видимому, возможность перехода в иное время была для них, воспитанных в традициях незыблемости основных законов диалектики материального бытия, настолько абсурдной, что подсознательно они не верили в нее. Но как бы там ни было, Леденев с удовлетворением отметил для себя, что может полностью положиться на своих земляков и на де ла Гарсиа.

С американцами было посложнее. Предстояло проверить их на деле. А пока Юрий Алексеевич решил обсудить все вопросы, связанные с выработкой плана дальнейших действий, только с капитаном и Дубининым. Нина в это утро давала летчикам урок русского языка, изучать его предложил американцам Роберт Нимейер.

— Значит, вы считаете, что восьмидесятый меридиан здесь ни при чем? — спросил Леденев.

— Дело не в самом меридиане, — сказал Дубинин. — Мы находились в какой-то точке Бермудского треугольника, где происходят явления, недоступные для объяснения на том уровне знаний, которым мы обладаем. Можно предположить, что время в этом районе течет как-то иначе. Останавливается, убыстряется, а может быть, даже «раскручивается» назад…

— Назад… То есть в прошлое, — задумчиво проговорил Юрий Алексеевич. — Но это невозможно даже теоретически!

— Неизвестно теперь, что возможно теоретически и что практически, — хмыкнул де ла Гарсиа.

— Вот в этом я полностью согласен с нашим капитаном, — продолжил Дубинин. — С одной стороны, закон об эквивалентности массы и энергии не допускает возможности движения со скоростью большей скорости света. С другой стороны, теоретически доказано существование тахионов, гипотетических частиц, которые движутся с большей скоростью, нежели свет… Причем эти частицы попросту не могут двигаться со скоростью меньше световой. Они никогда не подходят «сверху» к тому трехсоттысячному барьеру, который обозначаем мы символом «С». Тахионы сразу, понимаете, изначально оказались по ту сторону барьера, и их скорость всегда выше световой.

— Интересно, — пробормотал Леденев. — В этом есть нечто… Погодите-ка… А ведь в принципе это возможно. Принимаем же мы довольно спокойно тот факт, что фотоны рождаются уже неделенными скоростью, равной этому самому «С».

— Вот именно, — подхватил инженер-энергетик, — то-то оно и есть. Но если признать существование тахионов, тогда возможна петля времени, возможно наступление следствия раньше, чем возникает причина, его породившая. Ведь любые действия в нашем мире, в том числе и развертывание их во времени, определены досветовыми скоростями. А теперь представьте себе, что мы попали в поток тахионов или сами стали ими, начали передвигаться со скоростью, превышающей скорость света. Тогда поток времени изменит свое направление, время примется развертываться назад, мы понесемся сквозь события, которые уже состоялись.

— И попадем в прошлое? — спросил Юрий Алексеевич.

Дубинин пожал плечами.

— Видите ли, это одно из возможных…

Он недоговорил.

На палубе раздался крик Нины Власовой.

— Капитан! — кричала она. — Юрий Алексеевич!

Мужчины один за другим выскочили в кокпит. Нина и американцы сгрудились у мачты, с ужасом и удивлением глядя на берег. Там на узкую песчаную косу, вылившуюся из зеленого месива джунглей, выходило невиданное чудовище. Зеленая чешуйчатая кожа его, испещренная коричневыми пятнами, складками свисала с продолговатого приземистого туловища, опиравшегося на массивные, украшенные когтями лапы. Толстый хвост волочился за гигантом, угрюмо ворочавшим головой, украшенной свирепым клювом и роговым образованием сверху, напоминавшим каски солдат вермахта. Чудовище двинулось на середину косы, увидело яхту и замерло, покачивая головой, вытягивая ее, будто принюхиваясь. Его уродливая голова вознеслась на высоту, превосходящую мачту «Паломы». Щелкнул хищно изогнутый клюв. Чудовище разинуло пасть и низко, басовито хрюкнуло.

— Умеет ли это плавать? — неестественно спокойно спросил вдруг Джон Полански.

Капитан де ла Гарсиа встрепенулся, сделал знак Эбу Трумэну, и вдвоем они принялись выбирать якорь. Леденев тем временем изготовил мотор. Но заводить его не пришлось. Из густой чащи леса вылетели две невиданные птицы с огромного размаха перепончатыми крыльями, вытянутыми голыми шеями и маленькими, украшенными зубастыми клювами головами. Одна из птиц прошла неподалеку от «Паломы», как будто невзначай завернула взглянуть на неведомо откуда появившихся здесь маленьких уродцев, вторая сразу бросилась на чудовище, издав резкий пронзительный крик. Вскоре и другая птица присоединилась к ней. Они, налетая на неведомое животное справа и слева, заставили развернуться его и медленно побрести, громко похрюкивая, к джунглям.

Когда странная и жуткая троица скрылась из вида, Леденев повернулся к Дубинину.

— Вы правы, Виктор Васильевич. Наверное, тахионы все-таки существуют. Это глубокое прошлое…

Белый корпус яхты хорошо был виден от камней, за которыми укрывался до времени Старший Отец. Он понимал, что вряд ли его появление у самого борта будет расценено этими пришельцами как нечто из ряда вон выходящее. Но они, Старший Отец уже знал об этом, столкнулись с Необычным, и как знать, что они могут натворить, когда увидят его, Фитауэра.

Сейчас он наблюдал за яхтой, бросившей якорь в лагуне небольшого островка, населенного лишь мелкими животными, — для крупных зверей растительности острова было недостаточно. Фитауэр знал, что пришельцы обошли на яхте все побережье той суши, за которую он обязался нести ответственность перед Детьми, они потратили на это две недели, изредка, с особыми предосторожностями высаживаясь на берег. Правда, теперь помощники Фитауэра были начеку и предварительно убирали с пути пришельцев все, что могло испугать их в этом новом, по-видимому, для них мире. Последнее составило главную опасность для негаданных пришельцев, и Фитауэр обязан был позаботиться о том, чтобы ничего такого не случилось с ними.

Но так больше продолжаться не может. Долго ему и его помощникам не продержаться. Да и нет у него тех возможностей, которыми обладают Дети. Поведение пришельцев уже не поддавалось системе, прогнозу, его нельзя было предугадать. А это грозило далеко идущими последствиями.

Да, решил Фитауэр, надо просить помощи у Детей. Без них нам не справиться…

Из-за камней он видел и яхту, и пришельцев на палубе. Кажется, они собирались обедать. Хватит ли у них припасов? Рыбы в лагуне в избытке, и они уже начали ловить ее. На острове много съедобных плодов, но пришельцы не покидают борта яхты, предыдущие неожиданные встречи с ящерами напугали их. К сожалению, он, Фитауэр, не может сообщить пришельцам ничего такого, что прояснило бы их положение. Да, ему необходимо поспешить в Пещеру бесед и постараться вызвать Детей на внеочередной разговор… Пусть решают они сами. Случившееся выходит за пределы его, Фитауэра, возможностей.

Он решительно двинулся от камней на открытое место, резко развернулся и сразу ушел под воду. «До Пещеры бесед я доберусь быстро, — подумал Фитауэр, вынырнув на поверхность и хватая воздух раскрытой пастью, украшенной восьмьюдесятью зубами, — в каких-нибудь полтора часа буду на месте. Но вот сумеют ли Дети достаточно быстро откликнуться на мой призыв?»

Фитауэр направлялся к выходу из бухты… Когда Юрий Алексеевич, осматривавший берега приютившей их лагуны, навел бинокль на украшенный скалами выход, он увидел стремительно плывущего в сторону моря крупного дельфина.

— Я вспомнил, — сказал Дубинин. — Есть еще одна гипотеза, согласно которой позитрон является электроном, только движущимся против течения Времени. Из настоящего в прошлое…

— Виктор Васильевич упорно держится своей версии, — заметила Нина Власова. — Очень уж ему хочется, чтоб мы оказались в прошлом.

— Больше всего мне хочется оказаться на Кубе, в своей лаборатории, а еще лучше в Челябинске, дома…

— Но ведь мы и так на Кубе, — сказал Хуан Мигуэл.

— О чем спорим? — спросил Джон Полански, отставляя пустую миску, из которой он ел уху. Этот американский поляк обладал удивительной способностью быстро поглощать любую пищу. — Пани Нина, можно давать прибавка?..

Запасов продовольствия на яхте было пока достаточно, и Нина каждый день поражала разноплеменный экипаж необычными блюдами. Они всем приходились по вкусу.

Капитан де ла Гарсиа тем временем перевел на английский язык новое соображение инженера-энергетика.

— Есть ли смысл во всех этих попытках объяснить случившееся? — заметил Роберт Нимейер. — Видимо, такое было уготовано всем нам свыше. И бесцельно пытаться что-либо понять в том, что лежит за пределами нашего сознания.

— Ваш тезис, майор, опирается на шаткий философский фундамент, — возразил Юрий Алексеевич. — Многое из того, что было за пределами сознания наших пращуров, благодаря опыту и ощущениям последующих поколений прочно вошло теперь в наше с вами сознание. Да, нам трудно пока усвоить на практике относительность времени и пространства, и потому мы в неведении сейчас по поводу механизма того, что произошло с нами… Как, скажем, вы сумели пройти на тридцать лет больше или меньше нас и вместе с нами очутиться в одном времени? Но чем больше мы будем расширять круг нашего познания, тем скорее мы что-нибудь поймем, и тогда можно будет предпринять какие-то шаги к восстановлению статус-кво.

— А пока мы вовлечены в нечто такое, что выше нашего понимания, — проговорила Нина. — Недаром идейный вождь сюрреалистов Андре Бретон называл время «старым и мрачным фарсом»…

— Он отталкивался от известного положения Новалиса о том, что есть события, которые развиваются параллельно реальным, — сказал Виктор Васильевич. — Тогда, может быть, мы оказались во времени не в линейном развертывании, а, так сказать, проткнулись в боковые слои его, как знать…

— Пресловутое четвертое измерение, — презрительно фыркнул и повел носом Джеймс Октавиан Рейнолдс. — Фантастика для ребятишек! Я прочитал кучу книжек об этом еще до поступления в колледж.

— Предложи свое объяснение, Рейни, — сказал второму пилоту Джон Полански. — Ведь и твоя голова должна искать выход.

— Выход я вижу в соблюдении присяги и выполнении воинского долга! — неожиданно выкрикнул Рейнолдс.

Все переглянулись.

— Кому вы должны, Рейнолдс? — спросил Леденев.

— Уж, конечно, не вам, — огрызнулся второй пилот. — Я офицер ВВС Соединенных Штатов!

— Оставьте его, герр Леденев, — сказал по-немецки Роберт Нимейер, — Рейни — неплохой парень, но у него есть вывих, как у всех этих ребят с юга. Меня заинтересовали ваши слова об опыте и ощущениях. Ведь вы, разумеется, материалист, и вдруг заводите речь об эмпиризме и сенсуализме… Я не такой большой знаток философии, но мне кажется, что Кант у вас не в особой чести.

— Отчего же, майор… Да, вы правы, мы исповедуем диалектический материализм и считаем, что основу реального мира составляет материя, которая суть философская категория для обозначения объективной реальности, то есть всего, что нас окружает. А объективная реальность, вот весь этот мир, дается нам в ощущениях, он отображается нашими ощущениями, и в то же время существует независимо от них.

— Значит, наше сознание не воздействует на мир вовне? — спросил Нимейер. — Оно пассивно по отношению к бытию?

— Вы смешали вместе два вопроса, Нимейер. Мир не зависит от нашего сознания, он существует сам по себе, как, скажем, Земля существовала задолго до появления на ней человека. Но обладающий сознанием человек способен изменить мир по своему желанию, точнее, изменить окружающую его среду. Это уже второй вопрос. А весь, пожалуй, смысл человеческого существования состоит в том, чтобы постичь непостигаемую, согласно Канту, , другими словами, открыть объективную истину, превратить ее в . И внутри этого процесса есть место и для знаний, приобретенных из опыта, и для знаний, полученных из ощущений… И наши попытки осознать механизм произошедшего вовсе не бесцельны. Ибо ложная гипотеза лучше, нежели отсутствие всякой гипотезы.

— И что же с нами произошло? — спросил Абрахам Трумэн. — Куда было угодно Господу Богу забросить нас?

— Подай запрос избирателя знатному однофамильцу, — проворчал Джон Полански. — Только вряд ли ты достучишься до господина президента…

— Он уже не президент, — с улыбкой заметила Нина.

— Как? Ах да, вы ведь из семьдесят шестого года… И кто сейчас там нами правит, пани Нина?

— Джералд Форд.

— Не знаю этого парня. Да и то сказать — тридцать лет! У меня, поди, уже внуки. Если только я сумел жениться и не сломал головы в очередном полете. Нам ведь еще повезло… А вот в прошлом году в этом треклятом месте гробанулось пять бомбардировщиков сразу. И еще гидросамолет… Не нашли от них и щепочки. Скажите, мистер Дубинин, а не могли они вот так, как мы, а?

Виктор Васильевич пожал плечами.

— Могли. Но теперь они либо в другом времени, либо в ином мире, сосуществующем вместе с нашим.

— Вот что, друзья-товарищи, — твердым голосом начал говорить Леденев, и все невольно подтянулись, напряглись. — Трудно сказать, когда мы до конца разберемся в этих событиях, а жить продолжать надо. Предлагаю заняться устройством постоянной базы на берегу. Этот островок лежит рядом с большой Кубой, будем называть эту землю привычным для нас ее именем. Здесь удобная гавань, правда, плохо с питьевой водой, но реки есть и на Кубе. Потом, мы не исследовали еще лес… Чудовища за последнее время не встречались, но кто знает, не водятся ли они и здесь тоже. Надо тщательно обследовать остров. Воду будем брать в устье реки, до нее всего три мили от нашей бухты. Оборудуем также устройство для сбора дождевой влаги. После создания лагеря примемся за дальнейшие исследования островов Вест-Индии, подберемся и к побережью материка.

— На Флориде — пусто, — сказал майор. — С воздуха мы не заметили ничего.

— Поищем что-нибудь на берегу Мексиканского залива, — предложил Юрий Алексеевич. — Надо попытаться вникнуть в причины столь сильного переброса во времени. Как вы считаете, Нина Станиславна, какое время отделяет двадцатый век от тех милых тварей, которых мы видели уже?

— Сто пятьдесят миллионов лет, — ответила Нина.

Ураган прислал экипажу «Паломы» визитную карточку: на третий день плаванья небо по курсу яхты превратилось в медно-красное, солнце садилось в залив, окаймленное ореолом, а ночью море необычайно флуоресцировало…

Хуан Мигуэл спустился в рубку. Постукивая согнутыми пальцами по стеклу барометра, он вздыхал, покачивал головой. Давление падало.

Ветер был попутным. Сил его не хватало для приличного хода, но капитан де ла Гарсиа не включал больше двигатель. Он берег топливо, запасы которого негде было пополнить.

Когда солнце всходило, де ла Гарсиа внимательно рассматривал небо. Оно было покрыто рядами тонких прозрачных полос, напоминающих перья или белые хлопья. Полосы казались сходящимися в одной точке, и капитан понял, что за пятьсот миль от «Паломы» находится центр циклона. Поначалу ему казалось, что циклон пройдет правее их курса, отклонится к Флориде, ее они оставили уже за кормой, но вскоре перистые облака стали превращаться в разорванно-кучевые, они постепенно уплотнялись… Де ла Гарсиа, стремясь уклониться от догонявшего «Палому» циклона, взял два румба влево, потом еще подвернул градусов на двадцать, но было уже поздно. Облака сгустились в дождевые тучи… Едва на яхте успели убрать грот, как налетел первый шквал, хлынул сильный ливневый дождь, оглушительно хлопнул и напрягся потравленный кливер, и «Палома» помчалась вперед, то перескакивая по гребням взлохмаченных волн, то зарываясь в них по основание мачты.

Капитан де ла Гарсиа знал о том, что когда яхта идет в бакштаг, подгоняемая ветром с кормы, то она развивает наибольшую скорость. Но тут ее подстерегает серьезная опасность. Ведь при сильном ветре возникает волнение, направление его совпадает с направлением ветра. Волна стремится поднять корму яхты, судно станет зарываться носом, и у него возобладает стремление развернуться, стать лагом к волне, что грозит опасностью резкого крена, а то и переворота «оверкиль», или же привестись к ветру, когда паруса примутся заполаскивать, судно станет против ветра и лишится хода.

Поэтому в самом преддверии циклона Хуан Мигуэл перевел американцев в кормовое помещение, облегчив нос яхты. Оставленные им стаксель и кливер гнали яхту вперед, не давая носу зарываться в воду. Утяжеленная корма позволяла углубить, притопить перо руля и сделать его воздействие на управление яхтой более эффективным.

«Палома» убегала от циклона полным ходом. Все, кроме капитана, укрылись в кормовой каюте. Хуан Мигуэл старался направить бег яхты так, чтобы «Палома» встречала удар волны скулою, а не форштевнем. Подставляя волне борт при уваливании под ветер, капитан ослаблял удар и сохранял скорость «Паломы». Когда же обманутая волна проходила под килем, не повредив судна, Хуан Мигуэл вновь ложился на курс. И так все время, зорко следя за громоздящимися вокруг волнами, за парусами, за раскачивавшейся картушкой магнитного компаса…

Порою волны достигали такой величины, что де ла Гарсиа подумывал: не лечь ли ему в дрейф, хватит убегать от шторма. Но всякий раз, когда «Палома» взмывала, подброшенная волною, Хуан Мигуэл чувствовал, что он не потерял над нею власти, яхта слушается руля, повинуется своему капитану, а коли так, значит, надо бежать дальше, ведь циклон задел их только крылом, сейчас он все больше уходит вправо, на чистый норд, а «Палома» все дальше и дальше убегает в зюйд-вестовую четверть.

Море начало успокаиваться, когда Леденев сменил у штурвала капитана де ла Гарсиа. На «Паломе» было устройство, которое позволяло автоматически управлять яхтой. Однако в тех условиях, в какие попал экипаж «Голубки», излишняя предосторожность не мешала, и Леденев, и Хуан Мигуэл считали, что наблюдение с борта судна должно вестись круглосуточно.

Спал Хуан Мигуэл около шести часов. Он просил Юрия Алексеевича разбудить его через четыре, но Леденев решил дать капитану как следует отдохнуть.

Начинался рассвет, когда де ла Гарсиа вновь принял управление судном. Яхта ходко бежала на запад, капитан прикинул по карте пройденное за ночь расстояние и решил, что можно взять на десяток градусов севернее.

— Отдыхайте, Юрий Алексеевич, — сказал он Леденеву. — На восходе солнца определю поправку компаса, потом возьму высоту солнца для долготы, а в обед рассчитаю широту по меридиальной высоте. Тогда и смените меня снова. А пока отдыхайте, пожалуйста.

Леденев так и сделал.

Крупная зыбь поднимала и опускала «Голубку». Хуан Мигуэл включил автоматическое устройство и сидел в кокпите, ожидая, когда солнце коснется горизонта. В этот момент он засечет по компасу его азимут и рассчитает поправку компаса.

В одиночестве легче думается, и де ла Гарсиа принялся размышлять о случившемся с ним и русскими товарищами, об исчезнувшей родине, о свалившихся на их головы из сорок шестого года гринго, к которым капитан испытывал противоречивые чувства.

Сейчас «Палома», по предложению Джеймса Октавиана Рейнолдса, второго пилота погибшей «Дакоты», шла в Порт-Артур, штат Техас, где его родной дядя владел нефтеперегонными заводами. До того «Палома» уже ходила к острову Ки-Уэст и в район, где полагалось быть городу-курорту Майами. Ни военно-морской базы на Ки-Уэсте, ни каких-либо признаков цивилизации на побережье Флориды они не обнаружили.

— Мой дядя — хозяин Порт-Артура, — заявил Рейни. — И если там хоть что-то сохранилось, мы можем рассчитывать на его помощь.

Рейнолдс упорно не хотел верить, что их забросило в иное время. Он был убежден, что Соединенные Штаты и Куба подверглись нападению с помощью особого вида оружия. Ведь в том времени, откуда он появился на «Паломе», уже взорвали атомную бомбу в Хиросиме, а генерал Исии Сиро развертывал в Маньчужурии плацдарм для бактериологической войны…

— Так мы и будем бродить по свету, навещая родственников, — проворчал Эб Трумэн. — Мне думается, что надо искать , чтобы вернуться в собственное время, здесь или, может быть, на Бермудах.

Второго пилота поддержал майор Нимейер.

— Давайте сходим в Порт-Артур, — сказал он. — Даже если там все так же, как везде, где мы побывали, это знание будет нам на пользу. Тогда не останется сомнений по поводу произошедшего. И по возвращении примемся исследовать район, из которого нас перебросило сюда. Словом, последняя попытка…

И пошли они в Порт-Артур.

«Что мы найдем там? — думал Хуан Мигуэл. — Опять сплошные заросли тропического леса на побережье, диковинных чудовищ и абсолютное безлюдье… Сто пятьдесят миллионов лет, сказала Нина. Пожалуй, это многовато для одной человеческой жизни. Какая же чертовщина скрывается на этом восьмидесятом меридиане? Может быть, этот большой круг есть своеобразное кольцо Мёбиуса? Оно непостижимым образом вывертывается и перебрасывает материальные предметы в другое время… Но под воздействием каких сил совершается это? Связан ли этот механизм с естественными причинами, порожденными гигантскими смещениями больших масс воды в районе Саргассова моря, или этот эффект искусственного происхождения? И в каком случае у нас больше надежды на возвращение? Не работа ли это пришельцев-инопланетян? Представим, что некая цивилизация открыла наш мир. Она принимается изучать его и может при этом даже не подозревать, что имеет дело с разумными существами. Вполне вероятно, что разум пришельцев принципиально отличен от нашего, обладает особенностями, которые исключают всякое взаимопонимание. Пришельцы выхватывают из нашего мира приглянувшиеся им корабли и самолеты, транспортируют их во времени и в пространстве, одним словом, накалывают на чудовищные гербарии. Иногда им нужно произвести забор только биологической массы, вот и исчезают экипажи «Марии Целесты», «Морской птицы» и «Кэррол Дьюринг»… Исчезают самым непостижимым образом. Ведь оказалась на той же «Марии Целесте» одна из кают забаррикадированной изнутри! Дверь закрыта изнутри, а в каюте никого не было… Фантастика? Вот именно. А разве то, что произошло с нами, не фантастика?»

Стайка дельфинов вынырнула у кормы «Паломы». Грациозные, изящные животные шутя обошли яхту, пересекли ее курс, оказались с другого борта и принялись выпрыгивать из воды, то обгоняя яхту, то отставая от нее.

Хуан Мигуэл с улыбкой смотрел на дельфинов. Он любил их, красивых и смышленых.

Вдруг хлопнул стаксель. Капитан взял влево, парус дернуло, он снова наполнился ветром.

«Размечтался, — сердито подумал о себе де ла Гарсиа. — Давно пора ставить грот, а я сижу тут и философствую…»

Но сначала он решил пройти на бак и осмотреть носовые паруса. И стаксель, и кливер едва ли не сутки боролись с циклоном, их стоило обтянуть.

Хуан Мигуэл подумал, не поднять ли на подвахту Дубинина или кого-нибудь из американцев. Но капитан видел, что солнце скоро покажется из-за горизонта, надо будет определить поправку компаса, а стаксель захотелось проверить уже сейчас. Когда он сделает это, то позовет кого-нибудь на помощь ставить грот… И потом, разве помогал кто-нибудь капитану Слокаму, Джону Колдуэлу или Чичестеру в их одиночных океанских бдениях на таких же вот посудинах, как и его «Палома»?

Хуан осмотрел автоматическое устройство, которое управляло сейчас яхтой. Все было в порядке. Стараясь осторожнее ступать по крыше рубки, он подобрался, держась за закрепленный по диаметральной плоскости судна гик, к мачте, миновал люк носовой каюты и вскоре был у самого бушприта, над которым упруго выгибался стаксель.

Парус был неплохо обтянут, и, проверив его крепление, капитан хотел перейти к кливеру. В это время он услыхал за спиною непонятный звук и подумал, что стаксель может заполоснуть, хотя этого никак не могло быть…

Нос яхты приподняла зыбь, затем «Палома» стала опускаться, и Хуан Мигуэл ждал, когда движение прекратится, чтобы оторваться от бушприта и повернуться.

Повернуться ему не удалось. Де ла Гарсиа ощутил удар по голове и толчок в спину.

«Стаксель!» — успел подумать он, и перед глазами капитана все расплылось…

Передав капитану де ла Гарсиа вахту, Юрий Алексеевич спустился в кормовую каюту и прилег, не раздеваясь, на откидную койку. Американцы уже перебрались для отдыха в носовую каюту.

Леднев попытался уснуть… Несмотря на шесть трудных часов, в течение которых Юрий Алексеевич вел «Палому» по затихавшему, но все еще штормовому морю, сон не приходил к Леденеву.

Он знал, что коли не спится, то и не надо стараться вымучить из себя этот сон. Лежи спокойно, размышляй о том и о сем, не напрягайся, и тогда дрема сама накатит на тебя, полонит постепенно сознание.

Юрий Алексеевич поворочался в узковатой для его крупного тела койке, умащиваясь поудобнее, ему вдруг вспомнились тесные кубрики «Морских охотников» и торпедных катеров, в которых приходилось коротать часы старшине первой статьи Леденеву и его товарищам в те тревожные военные ночи, когда их разведывательно-диверсионный отряд не раз выбрасывали на скалы фиордов Северной Норвегии.

«Вот и прав по-своему майор Нимейер, — подумал с улыбкой. Юрий Алексеевич, — прав, когда толкует о прошлых наших жизнях. Подумал я и о том, что было тридцать с лишним лет назад, и какое-то мгновение пожил там, в сорок втором, в сорок третьем… И в пространстве переместился, не только во времени. Из Мексиканского залива махнул в суровую Лапландию. Только не слишком углубляйтесь в эти размышления, полковник… Не то незаметно для себя сойдете с позиций диалектического материализма и станете исповедовать буддизм, как этот странный летчик американских ВВС. Впрочем, в нашем положении не только с позиций — с катушек можно слететь…»

Леденев вспомнил ночной разговор с Робертом Нимейером неделю назад. Они стояли вдвоем ночную вахту. «Палома» шла с острова Ки-Уэст на Кубу. Ярко горели звезды, и, разглядывая их, Юрий Алексеевич заметил, что, если б имелись на яхте соответствующие инструменты и приборы да были у кого-нибудь специальные знания в области астрономии, они могли бы по величине смещения созвездий довольно точно вычислить, в каком находятся времени.

— И что это нам даст? — отозвался Нимейер.

— Знание, — сказал Леденев.

— Что есть «знание»? Когда Будду спрашивали о природе этого мира, его происхождении и законах, он отвечал «благородным молчанием». И вовсе не потому, что не обладал знанием, — он отрицал знание. Ибо, говорил Будда, если в тело человека вонзилась стрела, он должен попытаться извлечь ее, а не тратить время на размышления по поводу того, из какого материала она изготовлена и кем пущена.

— Метафора принадлежит Будде, это так, — согласился Юрий Алексеевич. — Но происхождение этого взгляда уже позднее приписали ему. Автором этого агностицистского[8] подхода был четвертый из шести «учителей-еретиков» в древнем индуизме, звали его, кажется, Санджая Белатхипутта. Он говорил: «Если бы вы спросили меня, существует ли иной мир, я ответил бы вам утвердительно, если б так думал, но не это я имею ввиду. Я не утверждаю, что он существует, но не утверждаю и обратного. Я не считаю мир несуществующим, но не считаю и существующим»… За точность цитирования не ручаюсь, но звучит это примерно так.

— Послушайте, полковник, — воскликнул Роберт Нимейер, — откуда вы знаете обо всем этом? Может быть, вы тоже исповедуете буддизм?

— Почему «тоже»? Нет, я — коммунист, а коммунисты верят в человеческий разум, в объективные законы природы и социального развития человечества. Что же касается древней и современной индийской философии, то мне пришлось ею заняться в прикладном, так сказать, порядке при расследовании одного загадочного преступления.

Леденев замолчал. Он вспомнил запутанную, сложную историю убийства профессора Маркерта, заведующего кафедрой научного атеизма в Западноморском университете, свои долгие беседы с подозреваемым в убийстве знатоком буддизма и конфуцианства. Одно из труднейших, но весьма интересных в его следственной практике дел, названное условно «Третий апостол»…

Юрий Алексеевич несмотря на темноту почувствовал, что Нимейер улыбается.

— Так вы военный юрист? — спросил он.

— Нечто в этом роде.

— Тогда у вас широкое поле деятельности. Разгадайте эту историю, которая произошла с нами…

— Мы разгадаем ее сообща, майор. Не забывайте, что буддизму всегда был чужд фатализм. Буддийский подход к действительности предполагает неограниченные возможности человека… Правда, они направляются, согласно предписаниям Будды, на изменение внутренней природы человека и «освобождения», но в первооснове содержат и веру в самого человека. Не так ли?

Нимейер хмыкнул.

— С вами интересно беседовать, полковник. Я мало знаком с марксизмом, но думаю, что у вас не может не вызвать понимания одно из утверждений Будды. Память о прошлой жизни помогает человеку считать земную жизнь категорией вечной и неизменной и тем самым верить в неуничтожимость мира. И тогда исчезает страх смерти… И ведь Будда вовсе не лишает нас подлинной истины, но только постигается она в Нирване, в качественно ином бытии. Если позволите так выразиться, в нездешнем мире…

— А в здешнем? — спросил Леденев. — Не спорю, призыв к самоусовершенствованию вовсе не плох, но разве не борются за эту возможность для каждого, поймите, Нимейер, для каждого человека на земле мои многочисленные единомышленники? Гармоничное развитие лучших сторон человеческой натуры — вот наш идеал. Но для этого нужны материальные предпосылки. Одними благими намерениями и надеждой на царство небесное людям не поможешь. Человек — активный элемент Вселенной! И грош нам цена, майор, ежели мы даже в такой ситуации, которую с трудом может измыслить человеческий разум, опустим руки и перестанем бороться…

Юрий Алексеевич ощутил вдруг, как рука летчика нашарила в темноте его ладонь и крепко стиснула ее.

— Я с вами, — просто сказал майор.

…Сейчас, лежа на откидной койке, Леденев вновь переосмыслил ночной разговор с Нимейером и подумал, что на этого американца можно будет положиться в дальнейшем.

В рубке было темно, Юрий Алексеевич выпростал левую руку из-под головы, развернул ее и всмотрелся в светящийся циферблат. Миновало около часа, а сон к Леденеву не приходил.

«Поднимусь-ка я в кокпит, — подумал Юрий Алексеевич, — покалякаю с Хуаном, сварим кофе…»

Он почувствовал, как дрема мягко окутывает сознание, поплыли, истончаясь, образы-виденья. Леденеву чудилось, что он уже спит, как вдруг кто-то внятно проговорил над самым ухом: «Надо действовать…»

Юрий Алексеевич дернулся и проснулся. Сквозь иллюминатор в палубе просачивался свет.

«Утро, — подумал Леденев. — И качает поменьше… Кто это во сне призывал меня действовать? Видимо, в подсознании вырабатывается целевой стимул, психика исподволь перестраивается, прилаживается к этим невероятным обстоятельствам».

Нина и Дубинин спали на боковых койках-диванах. Юрий Алексеевич потихоньку прошел мимо, поднялся по трапу, распахнул дверцы, ведущие в рубку и в кокпит.

Он хотел приветствовать де ла Гарсиа взмахом руки, но глаза Леденева ткнулись в пустоту за штурвалом. Сжалось сердце… Юрий Алексеевич рванулся к штурвалу, охватил его и увидел, что «Палому» ведет автоматический рулевой.

Из рубки Леденев выходил лицом к корме. Теперь он поворачивался, медленно поворачивался к носу, ожидая и уже борясь со страшной догадкой. Ожидание было нестерпимым… Юрий Алексеевич резко повернулся, мгновенно окинув взглядом и место у мачты, и полубак, и бушприт со стакселем и кливером.

Капитана де ла Гарсиа на борту яхты «Палома» не было.

Звезды сыпались узкой струей. Порой поток их ослабевал, и было видно, как срывались они… Каждая в отдельности прочерчивала серебристый след и исчезала во мраке, таинственном и жутком, в который он боялся заглянуть. И то место, где возникали звезды, чтобы в неистовстве падать и падать перед его завороженным взглядом, это загадочное место притягивало его к себе и заставляло съеживаться, часто-часто дрожать то ли от холода, то ли от неясного зябкого страха.

Звездный поток прервался. Ярко вспыхнуло синее солнце и стремительно понеслось навстречу, расползаясь и глотая окружающее пространство. Ему захотелось броситься в сторону, чтобы укрыться, но солнце приближалось, странная вялость охватила капитана де ла Гарсиа, вялость и равнодушие к грядущему. Теперь солнце сменило окраску, оно казалось зеленым, некая зловещая умиротворенность исходила от него… Неожиданно забилась мысль: «Я должен совершить нечто!» С осознанием этой мысли пришло и осознание самого себя, оцепенелость слетела с капитана, он ощутил, что у него есть руки и ноги, бешено заработал ими, зеленое солнце распалось на неровные куски, исчезло…

Хуан Мигуэл плыл в стихавших волнах Мексиканского залива.

«Поправку, — додумал Хуан Мигуэл, — кто теперь определит поправку компаса? И поздно уже… Солнце поднялось над горизонтом»[9].

Его спас нагрудник.

При всей своей лихости и горячности характера Хуан Мигуэл четко усвоил закон морской практики на лекциях в Поморском мореходном училище, где их читал курсантам знаменитый «ллойдовский» капитан Юрий Михайлович Скудников.

— Океан — серьезный товарищ, — говаривал Скудников. — Шутит он редко и своеобразно. И вовсе не любит, когда пытаются шутить с ним люди. Океан не прощает и оплошностей, в малом ли, в большом — все едино. Возведите в культ уважение к океану — в этом гарантия доплавать до пенсионного причала.

Правила техники безопасности предписывают находиться при яхтенном плаванье в спасательных нагрудниках. Капитан де ла Гарсиа зорко следил, чтобы никто из команды не нарушал его приказа, и сам подавал пример. В рейсе он снимал нагрудник, только ложась в койку. Потому-то и остался жив, когда упал с борта «Паломы» и очнулся спустя лишь такое время, какое понадобилось яхте уйти довольно далеко, даже паруса ее де ла Гарсиа не увидел…

Он был один в океане. Капитан знал, что «Голубка» будет идти заданным им курсом до тех пор, пока на яхте не хватятся его, оказавшегося за бортом. Когда это произойдет? Как знать… Но это произойдет, и Хуан Мигуэл был уверен, что Юрий Алексеевич сделает все, чтобы спасти его. А пока надо держаться! Надо верить… Надеяться и верить! Спасательный нагрудник сбережет ему силы, которые он потратил бы, стараясь удержаться на поверхности. Вода, правда, довольно холодная, но де ла Гарсиа будет плыть потихоньку на запад, по курсу «Паломы», движения согреют его, и скоро повыше поднимется солнце…

Хуан Мигуэл принялся размеренно двигать руками, стремясь хоть чуточку сократить пространство между собою и «Паломой».

— Не кажется вам, мисс, что вы дурно воспитаны, если находите удовольствие в общении с этим…

Джеймса Октавиана Рейнолдса постоянно раздражало то, что Нина явно предпочитала больше общество Эба, чем его.

— С кем это «этим»? Договаривайте, мистер Рейнолдс.

— Вы считаете, что у меня не хватит смелости назвать вещи своими именами? Ошибаетесь, мисс русская коммунистка! Может быть, вам и полагается якшаться с черным сбродом, такова ваша марксистская религия, но для меня этот вонючий ниггер был, есть и будет внуком раба, который со всеми потрохами принадлежал моему деду! Вонючий ниггер — вот достойное имя тому, кого вы так любезно опекаете все это время…

— Как вы смеете разговаривать с женщиной в подобном тоне?!

— Смею, еще как смею… На юге у нас считают, что белая женщина теряет уважение со стороны мужчины, если спуталась с черномазым!

— Ах, так! — воскликнула Нина. — Тогда придется мне поучить вас по-русски, Рейнолдс!

Она стремительно подалась к бывшему второму пилоту и наотмашь звонко хлестнула ладонью по его щеке.

Ошеломленный неожиданным ударом, Рейнолдс оторопело смотрел на Власову, и, воспользовавшись его замешательством, она нанесла ему вторую пощечину слева.

Джеймс Октавиан Рейнолдс судорожно всхлипнул, втянул голову в плечи, затем глухо заклохтал и в ярости бросился на женщину. Порыв Рейни был так силен и необуздан, что он не рассчитал и, сбив Нину, упал с нею вместе на землю, поросшую жесткой, короткой травой. Нина попыталась высвободиться, подняться, но сделать этого ей не удалось. Рейнолдс обхватил ее, завернул руки Нины за спину, рвал ворот ее спортивной рубашки. Нина хотела закричать, позвать на помощь, но Рейни притиснул ее горло воротником рубашки. Молодая женщина стала задыхаться, еще немного — и она потеряет сознание, и тут, изловчившись, она ударила Джеймса коленом промеж ног. Рейни охнул, ослабил хватку, и Нина вырвалась.

— Дрянь! — прошипел бывший второй пилот. — Ничтожная дрянь… Шлюха!

— Возьмите свои слова обратно и немедленно, вы, подонок и расист!

— И не подумаю… Шлюха!

— Придется подумать, Рейни, придется крепко подумать! — раздался вдруг мужской голос.

Из-за ствола огромного дерева, у которого так неожиданно случилась эта омерзительная сцена, вышел высокий и плечистый Джон Полански.

— Ты подслушивал нас, грязный вонючий полячишка! — вскричал Рейнолдс.

— За эти слова я рассчитаюсь с тобой особо, — сказал штурман. — А пока тотчас же извинись перед пани Ниной… Потом мы выясним, кто из нас грязен и чем от кого пахнет.

— Я сказал, что думал, — запальчиво воскликнул Джеймс, — и не намерен…

Полански резко шагнул к нему. Нина не успела даже заметить движение его кулака, как Рейнолдс отлетел от штурмана, смаху ударился о ствол дерева и стал сползать в высокую траву.

— Не надо! — крикнула Нина. — Довольно…

— Не могу с вами согласиться, пани Нина, — вежливо улыбаясь, проговорил Джон. — Я всегда знал, что наш милый и образованный Рейни — обычная белая скотина из южных штатов. Но терпел это, пока он скрывал свою сволочную сущность. Теперь же он распоясался и настоятельно требует, чтоб его проучили. Такие, как Рейни, признают лишь силу, и я не могу отказать себе в удовольствии поставить его на место…

Штурман поднял второго пилота, приставил его к дереву и отвесил две звонкие оплеухи. Рейнолдс открыл глаза, с ненавистью глянул на Джона.

— Ты будешь просить прощения у пани, ублюдок?

— Простите, мисс, — еле ворочая языком, проговорил Джеймс.

— Что скажете на это, пани Нина?

— Ладно, ладно, оставьте его, Джон. Нас слишком мало, чтоб затевать еще ссоры. Узнает Юрий Алексеевич — не миновать разноса.

— Если мы ему не скажем — не узнает, — возразил Полански. — А этот грязный тип будет молчать… Убирайся отсюда! И поцелуй пани ручки, мысленно, конечно, за то, что она заступилась. Только за «полячишку» ты остался мне должен… Помни об этом, Рейни!

Они добрались до Порт-Артура, но и здесь их ожидало разочарование… Как и всюду, где побывали люди с яхты «Палома», они не обнаружили никаких следов цивилизации. Вскоре выяснилось, что изменилась здесь и береговая линия. Не было в этой части Мексиканского залива низких, полузатопленных берегов. Теперь вдоль побережья на многие мили тянулась высокая терраса, покрытая сосновыми лесами. Внизу разбивались волны Мексиканского залива, а у берега протянулась вереница сухих островков, заросших хвойными и лиственными деревьями вперемежку. Возле одного из таких островков путешественники обнаружили удобную якорную стоянку и небольшую речушку с вкусной водой. Здесь они и решили запастись водой и припасами, собраться с силами. На острове гнездилось огромное количество птиц, и их присутствие вызвало недоумение у Нины Власовой, знакомой с азами палеонтологии. Ведь если люди пребывали сейчас в юрской эпохе, о чем свидетельствовали встречи с гигантскими ящерами, то птиц тогда еще не было, за исключением зубастого археоптерикса и летающих ящеров птеродактилей, последних, правда, они видели уже на Кубе…

— Меня поражает некая неправильность во всем, что мы видим, — пожаловалась Юрию Алексеевичу молодая женщина. — Птицы здесь вполне современные, а, судя по ящерам, быть их не должно.

— По-моему, Нина Станиславна, все, что с нами произошло, — неправильно, — отозвался Леденев. — Я вот еще о чем подумал… Если мы в таком далеком прошлом, как юрский период, то есть сто пятьдесят — сто миллионов лет назад, то очертания береговой линии Кубы и Флориды должно быть иными. Вот здесь, в районе будущего Порт-Артура, берег изменился, а там — все, как было в наше время. А ведь в юрскую эпоху еще продолжалось раздробление Гондваны и, согласно теории Вегенера, обе Америки и Европа с Африкой плыли друг от друга в стороны… Все было далеко не так, каковым нам видится сейчас. Да… Жаль, что нет среди нас доброго ученого, обладающего универсальными знаниями. Мы, увы, только дилетанты… Что ж, вернемся на круги своя. Будем искать разгадку там, где приключилось с нами это «неправильное».

Три дня простояла «Палома» в укромной бухте. Люди отдыхали на твердой земле острова, где не было крупных животных, только шныряли меж огромными стволами похожих на сосны деревьев юрские зверьки с желто-голубым мехом. Одного из них ухитрился изловить Эб Трумэн и со смущенной улыбкой поднес Нине.

— А что я буду с ним делать? — спросила она бортмеханика по-испански.

— Приручите его, сеньора Нина, и вам не будет скучно…

— Почему вы решили, что я скучаю, Эб?

Негр развел руками.

— Так много мужчин и совсем нет женщин… Вам нужна подруга, сеньора Нина. Пусть этот зверек будет вам ей.

— Спасибо, Эб, — растроганно проговорила Нина, — у вас доброе сердце.

Она давно заметила, с каким почтительным обожанием смотрит на нее этот застенчивый, так забавно смущающийся человек. И в обожании этом было нечто от гордости старшего брата за свою молоденькую, но такую умную и красивую сестру. Эб Трумэн был самым «старым» в экипаже Нимейера. Ему исполнилось уже тридцать два.

«Плюс тридцать, — мысленно прибавляла, улыбаясь, Нина, — значит, он и вовсе в отцы мне годится…»

Робкая преданность, с которой относился бортмеханик к Нине Власовой, не осталась незамеченной и тронула молодую женщину. Абрахам Трумэн поведал ей о своем трудном детстве, о хлопковых плантациях в штате Луизиана, на которых он работал едва ли не с восьми лет, о том, как убежал из дома двенадцатилетним мальчишкой, как бродяжил, нищенствовал, исколесил Америку в поисках лучшей доли, как постепенно пристрастился к чтению и понял, что путь к свободе лежит через знания. Сумев получить свидетельство об окончании средней школы, Эб Трумэн запродал себя военному ведомству, поступив в технический колледж за его счет. Пентагон оплачивал обучение Эба, а тот в свою очередь обязывался отслужить в авиации несколько лет после окончания колледжа. Когда этот кабальный срок шел к концу, Эб служил на Гавайях. 7 декабря 1941 года с японских авианосцев, подкравшихся к архипелагу, взлетели бомбардировщики и нанесли неожиданный удар по американской эскадре в гавани Пирл-Харбор.

Вторая мировая война началась и для Соединенных Штатов…

После капитуляции Японии Трумэн так и остался в военной авиации, только перешел из бомбардировочной в транспортную.

— Знаете, сеньора Нина, я понял, что каким бы ни был я большим инженером и даже боссом, черную шкуру мне заменить нечем, — горько вздохнув, проговорил Абрахам. — А поскольку я черный — каждый белый в Штатах, особенно южанин, может безнаказанно оскорбить меня… И тогда я решил остаться в армии навсегда. Пусть я негр, только надет на мне военный мундир. Имея дело со мной, каждый имеет дело с армией Соединенных Штатов. Понимаю, что смелым такое решение не назовешь, но я устал бояться того, что не выдержу больше, не вынесу оскорблений и сорвусь… А когда негр срывается, на моей родине ждет его только одно: смерть. Жестокая, мучительная смерть.

Участие, которое проявляла Нина к Эбу Абрахаму, заметили остальные мужчины. Хуан Мигуэл по-прежнему относился к единственной женщине на его корабле с рыцарской предупредительностью. Юрий Алексеевич и Дубинин воспринимали некое выделение Эба Власовой как должное. Будучи русскими людьми, они всегда оказывались на стороне того, кто бывал в униженном положении, независимо от его расовой или иной принадлежности, и они понимали, чувствовали некую изолированность Трумэна даже в такой небольшой группе, как экипаж «Старушки Салли». Роберт Нимейер никак не проявил своего отношения, он как будто бы и не был никогда командиром погибшей «Дакоты». Джон Полански беззлобно подшучивал над Трумэном, порою в шутках его было достаточно соли, но Эб знал, что Джонни хороший товарищ, сердце у него доброе, и не обижался.

Джеймс Октавиан Рейнолдс был самым молодым в экипаже Нимейера. Он родился в том же местечке на реке Уошито, близ города Монро, где родился и Эб. Когда-то дед Абрахама со всеми своими детьми и женой принадлежал деду Джеймса, полковнику Рейнолдсу. Об этом обстоятельстве в отношениях между их родными знали и бортмеханик, и бывший второй пилот.

Рейни, давший себе слово никогда и ничем не выдавать своих чувств, оказался не в силах сдержаться, когда в опутавший его душу клубок расовых предрассудков вплелась белая женщина.

Он решил поговорить с Ниной, поставить ее на место. И потерял самообладание, взбеленился, получив неожиданный отпор, наговорил молодой женщине дерзостей, получил от нее пару пощечин, вовсе обезумел и познакомился с тренированным кулаком Джона Полански.

На пятый день пребывания «Паломы» в районе несуществующего Порт-Артура яхта подняла паруса и легла на зюйд-ост, намереваясь выйти в Юкатанский пролив между мысами Катона на полуострове Юкатан и Сан-Антонио на Кубе.

— Страшно тогда было? — спросила Нина.

Де ла Гарсиа улыбнулся и пожал плечами.

— Не успел испугаться. Они появились так неожиданно, нападали так быстро, что у меня не было времени поразмыслить над тем, что мне предстоит.

— Наш капитан, наверно, не очень вкусный, — заметил штурман. — Акулы предпочли полакомиться спасательным нагрудником…

— У них совершенно неразборчивый вкус! — воскликнул Дубинин.

— Это так, — согласился де ла Гарсиа. — В акульих желудках находили ручные гранаты и почтовые посылки, лошадиные подковы и дамские шляпы, телефонный аппарат и арифмометр. Однажды в районе Дакара, в Сенегале, в брюхе выловленной тигровой акулы, сестренке тех двух красавиц, которые предпочли мой нагрудник, нашли африканский тамтам.

— Много в поведении акул еще неясного, — заметила Нина. — Я кое-что читала по этой проблеме, когда собиралась ехать на Кубу… Профессор Перри Жильберт считает, что на акулу накатывает какое-то особое бешенство, он назвал его «пищевым безумием». Охваченная слепой яростью акула набрасывается на любой предмет, попавший в поле ее зрения… Жуткая штука! Некая воинствующая злоба, кровожадная истерия, недоступная нашему воображению… Вот только что акула спокойно проплыла мимо куска окровавленного мяса, и вдруг она же с остервенением глотает промасленную ветошь.

— Бывает, что и на человекообразных накатывает такая истерия, — вполголоса проговорил бортмеханик.

— Что ты хочешь этим сказать? — быстро спросил его Рейни.

Эб не ответил.

— Хватит про акул, — сказал Юрий Алексеевич. — По-моему, приспело время обеда.

Обедали на палубе. «Палома», подгоняемая попутным ветром, неторопливо пересекала Мексиканский залив. Часть команды устроилась с мисками в руках в кокпите, остальные сидели на световом люке главной каюты. Джон Полански подобрался к самому бушприту и с аппетитом расправлялся со своим обедом, выкрикивая порой из-за стакселя, которым он был скрыт от остальных, слова благодарности Нине Власовой.

— Черт побери! — раздался вдруг негодующий возглас Джонни. — Кто тебя ждал здесь?! Сначала полежи на сковородке…

— Что случилось, Джонни? — крикнул с кормы Нимейер.

Из-за паруса показалась рослая фигура Полански. Балансируя на неустойчивой палубе «Голубки», штурман держал в руках миску, из которой свешивался хвост летучей рыбы.

— Полюбуйтесь, пани Нина, что устроила мне в тарелке эта негодная рыбина. Я несу ее вам на расправу. Сделайте мне из нее второе блюдо.

— Почему только тебе, Джонни? — спросил Эб Трумэн и тут же вместо ответа почувствовал, как его больно хлестнули по лицу мокрой тряпкой.

— Ой! — вскрикнула Нина, когда на ее колени упала, вся трепыхаясь, крылатая рыба.

Механик потирал ушибленную скулу и нагибался к обрешетине, чтобы достать еще одну рыбу.

— Спасайся, кто может! — дурашливо завопил Джон Полански, пригибаясь в кокпите: об него ударились подряд уже три или четыре несущихся над океаном рыбины.

Они словно обезумели, эти необычные создания, умеющие покидать родную стихию и пролетать сотни метров над поверхностью воды. Наверное, яхта врезалась в их огромный косяк и потревожила летучих рыб или на них напало стадо тунцов, больших любителей полакомиться изящными рыбками.

Они летели и летели над морем, ударялись о паруса «Паломы» и падали в кокпит, на пригнувшихся в нем хохочущих людей, на световой люк носового кубрика. Это нашествие, или точнее налет, продолжался минут десять. Потом яхта миновала поле боя, и летучие рыбы перестали падать на ее палубу.

— Не надо никаких снастей… Что вы скажете по поводу такой рыбной ловли? А, Виктор? Тридцать девятая… Все, — сказал Хуан Мигуэл, бросая в угол кокпита последнюю из собранных на яхте летучую рыбу. — Здесь рыбы на два хороших обеда…

— Какая же это ловля? — презрительно хмыкнув, сказал Дубинин. — Слепое счастье… Не примите на свой счет, но вот у нас говорят: везет дуракам.

— Ну-ну, — подзадорил Дубинина Юрий Алексеевич. — Может быть, вы нам истинную ловлю покажете?

— Если капитан ляжет на часик в дрейф, я выловлю вам приличного тунца, из тех самых, которых за вкус мяса называют «морской курицей»…

— А это мы запросто устроим, — подмигнув Леденеву, заявил де ла Гарсиа. — Торопиться нам в общем-то некуда. До понедельника 26 июня 1976 года еще сто пятьдесят миллионов лет. Долой грот! Кливер убрать! Стаксель тоже… Послеобеденный кайф, друзья…

Клюнуло у Дубинина минут через сорок. Часто-часто забренчал колокольчик. Виктор Васильевич метнулся к удилищу, сунувшемуся было на помощь Эбу досталось локтем в бок, дескать, не мешай, Дубинин убрал удилище из стояка, дав перед этим слабину лесе, перенес лесу на катушку и принялся вываживать неведомую еще добычу, попавшуюся на крючок с наживой из летучих рыб на глубине в добрую сотню морских сажень.

Добыча держалась стойко. Подбадриваемый одобрительными возгласами свидетелей своего торжества, помогать себе он так никому и не разрешил, Дубинин то отпускал в океан десятки метров лесы, то мгновенно подбирал едва образовавшуюся слабину с тем, чтобы его жертве вновь понадобилась борьба, поглощающая силы.

Единоборство продолжалось около двух часов. Зрители устали, и внимание их порассеялось, а капитан де ла Гарсиа уже недвусмысленно поговаривал о том, что пора ставить грот.

— Слабеет она, слабеет! — вскрикивал Дубинин, и в голосе его слышалась надежда пополам с отчаянной мольбой дать еще немного времени, дать ему этот прекрасный шанс победить Большую рыбу.

А рыба действительно слабела. Все больше и больше лесы оказывалось на катушке после очередного рывка. Наконец уже можно было разглядеть сквозь толщу воды мечущуюся из стороны в сторону тень. Когда рыба должна была вот-вот показаться на поверхности, Эб Трумэн вдруг испуганно закричал:

— Смотрите! Смотрите! Господи… Да это же человек!

От неожиданности Дубинин отпустил ручку катушки, она бешено завертелась, сматывая за борт лесу, и неведомое чудище исчезло в пучине.

— Что с вами, Абрахам? — спросил командир «Старушки Салли». — Вам померещилось…

— Да нет же, мистер Роберт, я точно видел! На крючке — человек…

— Признаться, и мне показалась странной эта рыба, — неуверенно проговорил Джон Полански.

Тем временем Дубинин затормозил ход катушки и нерешительно поглядывал на всех.

— Что делать? — спросил он. — Тащить?

— Я ничего не заметила, — сказала Нина.

— Это был дьявол! — воскликнул Абрахам.

— Полно вам, Эб, — успокоил негра Леденев. — Какие дьяволы в наше время…

— Так мы ведь не в нашем времени, мистер Леденев, — возразил Трумэн, — и в той чертовщине, в какую мы попали, всякое возможно.

— Резонно, — улыбнулся Юрий Алексеевич.

— Как хотите, а я тащу, — сказал Дубинин.

— Тащите, Виктор, — отозвался капитан де ла Гарсиа. — Я приготовил гарпун.

Сравнительно легко выбиралась леса. «А как ежели сорвалась!» — метнулась в сознании Дубинина мысль, и он принялся энергично крутить катушку.

Странная добыча его, видимо, обессилела вовсе. Вот возникла ее смутная тень в воде… Все ближе, ближе… Теперь все видят человеческую голову на крючке и бессильно повисшие руки. Еще ближе к поверхности воды. Раз!

Добыча рядом с бортом «Паломы»… Общий возглас ужаса сменился вздохом облегчения. Да, сходство с человеком остается, но это не человек. То, что казалось руками, превратилось в ярко раскрашенные плавники-крылья. Морда, вытесанная грубо, будто топором, со злым выражением в чертах — карикатурное изображение человеческой головы. Конусообразное тело испещрено разноцветными знаками, ниже угадывается длинный хвост.

— Ну и ну, — сказал наконец молчавший до того Рейнолдс, — я не буду жрать эту бестию и за миллион долларов.

— С победой, Виктор, — поздравил ошалевшего Дубинина капитан «Паломы». — Такую рыбу не ловил ни один ваш земляк.

— Кто это, Иван Михайлович? — спросила Нина.

— Дьявол, — проговорил, глядя с отвращением на чудище, бортмеханик, — самый настоящий дьявол…

— Ну что вы, мистер Трумэн, — сказал, улыбаясь Хуан Мигуэл де ла Гарсиа. — Как раз наоборот… Это акула, которой остался один шаг до того, чтобы стать скатом, и зовут ее «морской ангел». Переходная, так сказать, ступень…

— А в пищу она годится? — спросил расстроенный Дубинин. — Потянем ее на борт или отпустим?

— Как вам сказать… Акул ведь едят, и скатов тоже, если умело приготовить…

Нина подняла руки вверх.

— Сдаюсь! Такую «рыбу» готовить вам не стану.

— Погодите, — сказал Хуан Мигуэл. — У меня есть книга про диковинных обитателей океана. Поищем и про «ангела»…

Он спустился в каюту и вернулся с книгой на английском языке.

— Это «Shadows in the sea»[10] капитана Вильяма Янга, большого специалиста по этим «морским разбойникам», — сказал де ла Гарсиа. — Вот здесь он приводит слова из трактата средневекового ихтиолога Ронделета, написанного в 1558 году. Послушайте:

«Не так давно в Норвегии после большой бури выловили морское чудовище, коего все, кто его видели, тут же прозвали монахом, ибо у него было человеческое лицо, грубое и злое, и гладко остриженная голова. На плечах, там, где находятся руки, были два больших плавника, напоминающих плащ монаха; тело его заканчивалось длинным хвостом… В Риме мне показывали портрет другого такого чудища: оно было прислано туда в сопровождении письма, в коем утверждалось, что в 1531 году в Польше оное чудище видели в архиепископском одеянии, как оно изображено на портрете. Когда его принесли пред очи короля той страны, оно стало делать знаки, выражающие желание вернуться в море. Будучи отвезено туда, оно тотчас ушло в пучину».

— Что ж, — сказал Леденев, — «ангельское» происхождение этой уже не акулы и еще не ската не добавило нам симпатий по отношению к сему существу. Я слышал, что его зовут еще и «архиепископом»…

— Совершенно верно, Юрий Алексеевич, — подтвердил Хуан Мигуэл.

— Тогда отпускайте, Виктор Васильевич, его преосвященство. Пусть каждый отправится по своим делам. И не огорчайтесь. Хуан прав: такой рыбы никто у вас в Челябинске не только не ловил, но и в глаза не видывал… Ставьте паруса, капитан!

…«Палома» шла в Юкатанский пролив. Было решено войти в Карибское море, проследовать к острову Ямайка, оставить его по правому борту, миновать Гаити, дойти до острова Пуэрто-Рико — одного из углов Бермудского треугольника, и оттуда двинуться на Бермуды, к вершине «треугольника смерти». Трудно было сказать, что надеялись они найти на этом маршруте, но в попытках продолжать поиски Неведомого в границах опасной зоны был определенный смысл.

Только действительность, а она для них постоянно оказывалась необычной, вскоре вмешалась в планы экипажа «Голубки».

Юкатанский пролив готовились пройти днем.

Ранним утром, когда все, кроме Леденева, еще спали, Хуан Мигуэл сказал Юрию Алексеевичу:

— Если верить лоции, карте и приборам, а они пока нас не подводили, за исключением Порт-Артура, мы должны увидеть через два часа мыс Каточе. К нему не стоит приближаться, и потому возьмем полрумба левее. В самом проливе возможен снос с курса к норду, здесь сильное течение, скорость его доходит до трех узлов. В самом заливе лежит отмель Компече, ее следует остерегаться. Там было много неизвестных банок в наше старое доброе время, а в нынешнем тем более не поручусь за точность их расположения.

— Действуй так, как тебе кажется наиболее безопасным, Хуан, — отозвался Леденев. — Капитан у нас ты… Тебе и карты в руки. А я бы хлебнул чашечку кофе, но — увы — его больше нет. Попью кипяточку…

Из рубки поднялась в кокпит Нина. Леденев взглянул на нее и в который уже раз удивился тому, как умеет это молодая женщина всегда оставаться свежей, аккуратно причесанной. Вот и сейчас, едва отойдя ото сна, она, казалось, вышла не из тесной рубки небольшой яхты, а из роскошного зала «Чародейки», салона красоты на Калининском проспекте столицы.

— Доброе утро! — приветствовала мужчин Нина. — Вы хотели кипяточку, Юрий Алексеевич? Сейчас сооружу завтрак…

Она принялась хлопотать в кокпите, Хуан и Леденев продолжали беседовать у штурвала.

— Мне думается, — оказал Юрий Алексеевич, — что запасов воды нам хватит до Ямайки. Пищи тоже… К берегам Юкатана можно не подходить.

— У меня тоже нет особого на это желания, Юрий Алексеевич. Пойдем сразу к Ямайке. Если она еще, или точнее, уже существует…

— Что ты думаешь обо всем этом, Хуан? Не кажется ли тебе, что этот феномен с перебросом во времени-пространстве искусственного происхождения?

— Вы склоняетесь к мысли о существовании параллельных миров?

— Не знаю, дорогой Хуан, к чему тут уж и склоняться… Сколько разных версий в уме перебрал. Да, такого сложного дела в моей следовательской практике еще не бывало.

— Нормальный человеческий рассудок отказывается принимать случившееся, — сказал де ла Гарсиа.

— С нормальным рассудком надо быть осторожнее, Хуан. Вспомни, как Энгельс предупреждал в «Анти-Дюринге» о том, что здравый человеческий рассудок, весьма почтенный спутник в четырех стенах своего домашнего обихода, переживает самые удивительные приключения, лишь только он отважится выйти на широкий простор исследования… Вот и наши рассудки подверглись небывалому испытанию. Мы сейчас проходим проверку на стойкость, выявляется наша способность на выживание в условиях, которые не может измыслить человеческий разум. В этом-то и парадокс, Хуан. Может ли человеческий разум понять то, что ему изначально не дано понять? Серьезный, знаешь ли, тест для подтверждения наших прав на звание Homo sapiens… Земляк наших американских товарищей прагматик Пирс считает, что человек настолько полно заключен в пределах своего возможного опыта, его ум настолько сведен к тому, чтобы быть инструментом его нужд, что он не может ни в малейшей степени иметь в виду что-либо выходящее за эти пределы. Понимаешь?

— Понимаю… И нам предстоит доказать, что люди умеют выйти за пределы того, что определено им прошлым опытом. Не ограничиться возможным, а перешагнуть в невозможное. Ибо то, что есть невозможное сегодня, в процессе борьбы человека за постижение истины станет возможным завтра.

— Молодец, Хуан! Ты настоящий диалектик! Держи курс в Возможное Завтра… Только скажи мне, что это за странное облако? Вон там почти сзади нас у самого горизонта с левого борта?

Хуан Мигуэл передал штурвал Леденеву и поднес к глазам бинокль, висевший у него на груди.

С минуту смотрел он, не отрываясь, затем медленно опустил бинокль, странными остановившимися глазами обвел вокруг, ни на чем не задерживая взгляда, неестественно замедленными движениями снял с шеи ремешок бинокля.

— Это не облако, — глухо проговорил де ла Гарсиа и протянул бинокль Леденеву. — Это корабль.

Юрий Алексеевич схватил бинокль и направил его на горизонт.

— Корабль?! — воскликнула Нина. Она оставила утварь, с которой возилась, приготовляя завтрак, и бросилась к де ла Гарсиа. — Откуда корабль?

— Надо спрашивать меня что-нибудь легкое…

От волнения капитан снова сбился на ломаный русский язык.

— В этом мире никто не имеет правильный ответ.

— Трехмачтовый парусник, — проговорил Юрий Алексеевич, опуская бинокль. — У него хорошая скорость, он нас догоняет и идет почти параллельным курсом. Посмотрите, Нина…

После Власовой смотрел на неведомый корабль Хуан Мигуэл.

— Если мы сейчас подвернем, то сумеем в какой-то точке пересечь наши курсы, — сказал он. — Может быть, дать ракету?

— Рано, — возразил Леденев. — Поскольку ты уверен, что мы встретимся, лучше поберечь ракеты. К тому же мне кажется, что такие парусники плавали здесь лет двести-триста назад… Я считаю от нашего, семьдесят шестого года, конечно…

— Пираты?! — воскликнула Нина.

— А почему бы и нет? — ответил Юрий Алексеевич.

— Да, — проговорил де ла Гарсиа, продолжая рассматривать корабль на горизонте, — парусное вооружение у него далеко не современное…

— А потому надо действовать поосмотрительнее, — заметил Леденев. — Поднимайте всех остальных, Нина. Может быть, понадобится наше оружие…

Прошло два часа. За это время «Палома» приблизилась к неизвестному кораблю на расстояние пяти кабельтовых. С этого расстояния можно было хорошо рассмотреть его.

— Это корвет, — сказал капитан де ла Гарсиа. — Корвет из шестнадцатого века. Видите, у него один ряд пушек. Быстроходное судно… Оно предназначалось для несения патрульной службы, для разведки. Но где же его команда, черт возьми! На палубе нет никого…

— «Летучий голландец», — проговорил Дубинин.

— Чей он? — спросил Джон Полански.

— Суди по постройке — англичанин, — ответил Хуан Мигуэл. — Возможно, это каперское судно. После гибели «Непобедимой Армады» Филиппа Второго англичане на всех парусах устремились в эти воды, чтобы грабить испанские галеоны с сокровищами Мексики и Перу. По-моему, это один из таких кораблей.

— Где же его команда? — спросил Абрахам Трумэн. — Может быть, они попрятались и ожидают удобного момента, чтобы напасть на «Голубку»?

— Скорее всего они поумирали от страха, очутившись в этом диковинном мире, — сказал Джон Полански.

— В любом случае нам необходимо соблюдать осторожность, — проговорил майор Нимейер. — У нас есть пистолеты, ни надежнее пиратских мушкетов, но на таком корабле может оказаться не меньше сотни головорезов…

Хуан Мигуэл ухмыльнулся.

— Если дойдет до драки, майор, — сказал он, — у нас найдется еще кое-что.

Он подмигнул Леденеву, стоявшему у штурвала, приподнял крышку одного из ящиков кокпита и вынул один за другим два автомата Томсона и брезентовую сумку с магазинами к ним.

— Трофей с Плайя-Хирон, — многозначительно произнес де ла Гарсиа и вызывающе посмотрел на американцев. — Есть и сорокамиллиметровый гранатомет «эм семьдесят девять»…

Яхта «Палома» хотя и считалась спортивным судном, но была на случай чрезвычайных событий приписана к отряду патрульных кораблей Республики Куба и снабжена оружием.

— Не смотри на них так, Хуан, — вполголоса проговорил Леденев по-русски. — Они ведь не знают про Плайя-Хирон…

Капитан смутился и принялся ветошью обтирать с автомата смазку. Второй он передал Дубинину.

— С таким арсеналом нам не страшны все пираты Карибского моря! — воскликнул Джон Полански. — Но куда он идет, этот корвет? Может быть, стоит подойти поближе и вступить с ним в переговоры…

— Флага у него нет, — сказал Хуан Мигуэл. — Названия на борту не видно… Идет он к отмели Кампече, и если не изменит курс, нам придется отвернуть… Если эти парни решили посадить свою посудину на рифы, то я слишком дорожу «Голубкой», чтобы следовать их примеру.

— Впереди земля! — крикнул Рейнолдс.

— Не может быть там никакой земли, — проворчал Хуан Мигуэл и поднес к глазам бинокль.

Внимание всех до того отвлекал корабль, который шел чуть впереди траверза «Паломы». Теперь все смотрели прямо по курсу.

Серо-белые кучевые облака, громоздившиеся по горизонту, сейчас приподнялись и открыли за собой неровную синюю полосу берега.

«Впереди у нас Юкатанский пролив, — подумал де ла Гарсиа, не отрываясь от бинокля. — И пролив существует, ведь мы уже проходили им севернее, когда исследовали побережье Кубы. Что это за земля? Мыс Каточе? Но мыс должен быть южнее… Ошибка в счислении? Или неизвестная земля, какой-нибудь остров в самом проливе…»

— Наш незнакомец не меняет курса, — заметил Леденев. — Может быть, рискнем подойти поближе, Хуан? Ведь он идет прямо на эту землю…

— Если мы повернем сейчас, то скорость наша уменьшится, и корвет уйдет вперед, — ответил капитан. — Надо включить мотор… Тогда мы немного обойдем корабль и станем сближаться.

«Палома» шла совсем рядом с корветом. Пушечные люки в борту его были открыты. В темных отверстиях угадывались угрюмые жерла, и становилось не по себе от мысли, что вот-вот борт корабля окутается дымом, и раскаленные ядра посыплются на хрупкую изящную «Голубку».

Но все было тихо. Ровный пассат увлекал корвет к неведомой земле, синеющей на горизонте.

— Ракету, Хуан, — сказал Леденев.

Красная ракета взвилась в небо, рассыпалась искрами.

— Там никого нет, — понизив голос, будто боясь, что его услышат, проговорил Джон Полански.

— С этим кораблем нечисто, — прошептал Эб Трумэн. — Нам лучше отойти от него подальше и не беспокоить тех, кто раньше плавал на нем…

— «Летучий голландец» со скелетами на борту! — рассмеялся Джон Полански, и почувствовалось, что смех этот дался ему нелегко.

— Высадиться на него? — задумчиво произнес Роберт Нимейер. — Если корабль покинут командой, то он может нам пригодиться… Не говоря уже о припасах, которые можно найти на нем.

— В вашем предложении есть резон, майор, — согласился Леденев. — Предлагаю десантную группу из трех человек: Эб Трумэн, Дубинин и я. Приготовьте оружие, сейчас станем подходить к борту. Один автомат берем с собой, из второго ты прикроешь нас, Хуан, ежели что… Приготовились! Бери штурвал, Хуан, подходи к его борту…

Но сделать этого им не удалось. Внезапно на палубе корвета появился человек в старинной одежде, с непокрытой головой. Длинные волосы его развевались за спиной. Лицо украшали торчащие в стороны усы и узкая бородка.

— А вот и призрак, — нарушил молчание Роберт Нимейер.

— Для мертвеца он чересчур боек, — сказал Леденев.

Человек на корвете подбежал к борту и закричал, размахивая руками.

— Он кричит по-испански, но я не разберу слов, — проговорил Хуан Мигуэл.

— Спроси его, кто он такой, чей это корабль, куда идет, — сказал Юрий Алексеевич.

Де ла Гарсиа поднес ко рту мегафон и прокричал свои вопросы.

Человек на паруснике замотал головой. Он отчаянно жестикулировал, что-то кричал, но нельзя было разобрать ни слова.

Вдруг наступила тишина. Замолк двигатель. «Палома» теряла скорость… Хуан бросился к двигателю, ему стал помогать Эб Трумэн, а корвет с человеком в старинной одежде уходил все дальше.

— Ведь он идет к опасности! — крикнул Леденев. — Как же предупредить его?

Он выстрелил красной ракетой, криков незнакомца на корвете не было слышно, но руками размахивать он продолжал.

Двигатель исправить так и не удалось. «Палома» шла за ушедшим вперед корветом под парусами, но догнать его не сумела. Земля тем временем приближалась. Вскоре стал явственно виден обрывистый берег, заросший поверху густым лесом. От берега отходили рифовые гряды. Вокруг них возникали буруны, ничего хорошего не предвещавшие мореплавателям.

— К берегу подходить опасно, — сказал Хуан Мигуэл. — Я не знаю такой земли в Юкатанском проливе.

— А корвет идет прямо туда, — заметила Нина. — Может быть, этот странный человек знает эти места?

— Сомневаюсь, — возразил Юрий Алексеевич. — По-моему, он такая же жертва Неведомого, как и мы сами. И он один на корабле… С управлением ему не справиться. Сейчас корвет врежется в рифовую гряду. Нам надо осторожно идти за ним и попытаться спасти этого человека.

«Голубка» шла за обреченным корветом. Неожиданно для всех берег расступился, и люди увидели вход в бухту. Его, наверное, заметил и человек на паруснике. Корвет несколько изменил курс и шел теперь прямо в бухту.

— Убрать паруса! — вскричал Хуан Мигуэл. — Ему б надо убрать паруса! И успеть бросить якорь…

Но все понимали, что в одиночку не справиться с парусами такого судна, и корвет получил только отсрочку…

Трехмачтовый красавец на всех парусах влетел в небольшую, но удобную, закрытую бухту. До середины бухты он продолжал идти с прежней скоростью, как вдруг будто схватила его невидимая гигантская рука. Парусник содрогнулся, резко остановился. Наполненные ветром паруса продолжали стремиться вперед, но корпус корабля был уже неподвижен. Сила инерции навалилась на мачты, и они с треском рухнули одна на другую, смыкая опавшие паруса, ломая, как щепки, мощные реи, обрывая штаги и ванты.

Посреди бухты стоял бесформенный остов еще недавно такого изящного корабля. Палуба его была завалена рухнувшим рангоутом и перепутанным такелажем.

Когда «Палома» подошла к бывшему корвету и пришвартовалась к борту, Хуан Мигуэл первым поднялся на погибшее судно и принялся звать по-испански.

Никто не отзывался. Джон Полански и де ла Гарсиа проникли в капитанскую каюту. Когда они вошли туда, из-за стола поднялся человек в украшенном золотым шитьем морском мундире.

— Входите, сеньоры, — сказал человек по-испански. — Капитан Кристобаль Джеронимо де ла Гарсиа-и-Ортега д’Аламейда рад приветствовать вас на английском капере, который я считаю своим трофеем.

— Мы не опоздали, Фитауэр?

— Нет, вы не опоздали, Дети… Но меня охватило беспокойство, когда я узнал о том, что Система продолжает искажать структуру времени. Число пришельцев увеличивается. Мои помощники предпринимают все меры для того, чтобы облегчить им существование. Но мы не всемогущи. Нам не под силу справиться с вашей Системой. Потому я и послал срочный вызов…

— Ты поступил правильно, Старший Отец. В последнее время мы слишком далеко ушли от нашей родной планеты и в физическом, и в нравственном отношении. Другие заботы владеют нами, и эта односторонность увлечений начинает вызывать опасение: мы все реже и реже бываем здесь. Мы благодарим тебя, Фитауэр… Ты вернул нас на Землю.

— Мне помнится, что такое выражение существовало когда-то у вас давным-давно и считалось оно фигуральным, означая возвращение от бесцельных, пустых разглагольствований, полетов беспочвенного воображения и реальной действительности.

— Ты рассуждаешь как человек, Фитауэр. У нас теперь не существует больше разрыва между беспочвенным, как ты его назвал совсем по-человечески, Фитауэр, воображением и практической деятельностью. Эти два понятия давно слились для нас в одно целое. И потому даже тебе, свидетелю всего того, что здесь происходило и происходит, трудно понять нас. Так уж сложилось все, Старший Отец.

— Потому-то, Дети, я и предпринял меры предосторожности. Но рано или поздно необходимо совершить нечто. Вы должны сами решать, какими мерами и когда воспользоваться.

— Конечно, Фитауэр. Теперь мы уже здесь, и наше присутствие снимает с тебя ответственность за происходящее. Система будет отлажена в короткий срок. Только мы хотели б тебя попросить…

— О чем?

— Все произошло не по нашей вине. Это роковая случайность. Но коль она имела место, нам хотелось бы посмотреть на них.

— Это ваша родная планета, Дети.

— Мы не сумели еще разобраться в них. Для этого понадобится какое-то время, Старший Отец.

— Располагайте мною, Дети. Только не забывайте об осторожности и не будьте пристрастны. Помните о том, что они всего лишь люди…

— Родом я из Кастилии, почтенные сеньоры, и если только молодой человек действительно носит имя де ла Гарсиа-и-Ортега д’Аламейда, то весьма вероятно, что он является моим потомком, хотя никто как будто из нашей семьи не собирался пока всерьез осесть на острове Куба… Да… Забавное приключение выпало на мою долю… Вас, очевидно, несколько смущает то спокойствие, с которым я отнесся к сообщению о приключившемся со мною. Но поверьте, если ты только что побывал в руках этих беспощадных пиратов с туманного Альбиона… Они во имя злата готовы принять на душу любой грех. И конечно, возможность провести остаток дней своих в обществе таких добрых и просвещенных людей, каковыми я считаю вас, сеньоры, мне представляется незаслуженной наградой всевышнего за мою не такую уж праведную жизнь.

Должен вам сказать, что я не всегда был моряком. Отец хотел видеть меня ученым человеком и определил в университет города Толедо. Науки давались мне легко, интерес к ним у меня никогда не угасал. Я изучал труды древних греков и их римских эпигонов, зачитывался сочинениями Эразма Роттердамского и отечественных, наших испанских, его последователей: Альфонсо де Вальдеса, Франсиско Санчеса и великого валенсийца Хуана Луиса Вивеса, который отвергал схоластику и выдвигал во главу угла опыт. Наблюдение и эксперимент, утверждал Вивес, позволяют проникнуть в глубь природы, открывают дорогу к познанию мира…

Его взгляды, которые я воспринял, может быть, излишне пристрастно, а также учение Бекона Беруламского, пытавшегося разрешить извечную проблему соотношения истины и пользы, определили мою дальнейшую судьбу. Опираясь на достижения человеческого мышления, я имел неосторожность подвергнуть сомнению один из догматов святой церкви. В своем увлечении при доказывании истинного я перешел границы и ночью был разбужен благоволившим ко мне человеком из тайной канцелярии святой инквизиции. Он сообщил, что на рассвете последует мой арест… Дожидаться окончания ночи я, разумеется, не стал. Под чужим именем отплыл в заморские владения короля и прошел долгий и нелегкий путь от матроса до капитана галиона. Знания, полученные в университете, помогали мне в морской службе, но спасти от английских каперов не смогли…

Наша флотилия была разгромлена в мгновение ока. Меня оглушило ядром, расщепившим бизань-мачту, у которой я стоял, отдавая приказания и стреляя в пиратов из пистолетов. В бессознательном состоянии меня перенесли на палубу этого корвета, и я пришел в себя, когда корабль на всех парусах уходил из Карибского моря к берегам Виргинии. Капитан «Святого Патрика», так эти головорезы называли свой корабль, был относительно любезен со мною, и из его слов я понял, что меня собираются обменять на какого-то знатного англичанина, Драгоценности, награбленные на наших галионах, увезли в Англию другие корабли… Однажды утром я тщетно ждал завтрака. На мои призывы никто не приходил. Мне удалось выломать дверь. Когда я выбрался на палубу, то увидел ваше судно рядом с бортом. На «Святом Патрике» не было ни души. Справиться с его парусами в одиночку я не мог. Но провидение не отвернулось от меня. «Святой Патрик» удачно вошел в эту безымянную бухту и сел на отмель… Но, сеньоры, не все потеряно для вас! Мачты, конечно, погибли, но можно будет поискать подходящие деревья на этом берегу. В трюме воды немного. Придется еще раз внимательно осмотреть корабль… Попытаемся снять его с отмели! И тогда он в вашем распоряжении, сеньоры, равно как и старый капитан де ла Гарсиа-и-Ортега д’Аламейда, который всю свою жизнь верил в Неведомое и сподобился столкнуться с ним лицом к лицу. Располагайте мною, сеньоры!

— Мы благодарны вам, дон Кристобаль, и признательны за вашу готовность сообща трудиться над разрешением того, что приключилось с нами со всеми, — сказал Леденев, и Хуан Мигуэл перевел его слова. — Но больше всего нас привлекает мужество, с которым вы, человек столь далекого времени, отнеслись к этим загадочным событиям. По-видимому, мы недооцениваем вас, наших предков… Ошеломленные рассказами о жестокостях инквизиции, о повальной безграмотности, тирании и беззаконии мы утрачиваем объективность и отказываем прошлому в предвидении и незамутненности мышления И мы сейчас рады убедиться в несправедливости своего отношения к вашему времени, дон Кристобаль…

— Наверно, вы далеко ушли, — задумчиво проговорил испанец. — Ваши лица отмечены мыслью. Мне хотелось бы увидеть и внешнюю сторону будущей жизни, но, как вы уже рассказали мне, для вас это исчезло безвозвратно.

— Мы так не считаем, дон Кристобаль, — возразил Юрий Алексеевич. — Пока человек жив, он обязан надеяться. И не только надеяться. Человек должен действовать так, чтобы надежды его стали реальностью.

— Вы правы, почтенный сеньор, — согласился дон Кристобаль. — В наше время больше верили судьбе, воле Всевышнего. Но я всегда был убежден, что только истинное знание дает людям реальное могущество и обеспечивает их способность изменять мир. Так говорил Бэкон Беруламский в «Instanratia magna»[11], и я вижу, что слова его были пророческими, верю в это независимо от причин, ввергнувших всех нас в Необычайное.

Второй день возились мужчины на «Святом Патрике», разбирая рухнувшие паруса, обрывки рангоута, бегучего и стоячего такелажа, заделывая трещины в обшивке, освобождая трюмы от груза, чтобы облегчить корабль и с помощью завезенного на глубину якоря-верпа стащить его при очередной полной воде. Приливы в Карибском море незначительны, но перед добрым штормом вода может подниматься на два-три метра.

Груз со «Святого Патрика» сняли и доставили на небольшой скалистый островок между отмелью и берегом. На самый берег высаживаться пока не решались. В первую ночь из леса, подступившего к воде, слышались непонятные звуки. Кто-то жалобно выл, дико хохотал, утробно кашлял… Эти звуки не вызывали особого желания знакомиться с тайнами густых зеленых джунглей.

Трюма каперского корабля были набиты припасами битком. Имелось здесь немало и ценных вещей, но сейчас их ценность была весьма относительна. Мешки с кофе и пряностями, сахар, мука, солонина, сушеные фрукты, копченое мясо, различные материи, выделанные кожи — все это оказалось весьма кстати для заблудившихся во Времени людей, необыкновенное путешествие которых изрядно затянулось, и конца приключениям не было пока видно.

Близилась середина третьей ночи, которую проводили в приютившей их бухте оба корабля. Часть людей перебралась на «Святой Патрик», здесь было просторнее, нежели на «Паломе», а дон Кристобаль даже уступил Нине капитанскую каюту. Когда она проснулась, то не сразу поняла, где находится. Ей приснилось студенческое общежитие в Рязани, желтокорые мещерские сосны в Солотче, тамошний монастырь на высоком берегу… Нина во сне беззаботно веселилась с подругами в сосновом бору, пела песни… Они еще звучали в ней, когда Нина отрешилась от сновидений и никак не могла вспомнить, где пребывает сейчас. Но пришла память о случившемся, и Нине стало до безумия грустно и страшно. Она поднялась с постели, оделась, накинула на плечи шелковую шаль со стеклярусом, ее нашли мужчины в грузе «Святого Патрика», и выбралась на палубу.

Ночь была тихой, безлунной. У борта тихо плескалось море. Таинственный лес уже не сливался чернотою с чуть-чуть посветлевшим, так непохожим на русское, небом, засыпанным жаркими угольками звезд. От выхода из бухты, от рифовых гряд, вставших там будто на страже, справа и слева, доносился неясный гул, но лес, так напугавший их прошлой ночью, молчал.

«Какой жуткий мир, — подумала Нина. — Жуткий… Но почему? Наверно, от того, что мы не можем разгадать его, не знаем, как попали сюда… А если нам суждено остаться здесь навсегда? Не допускать такого? А ты допусти, милая, примерь себя к этой действительности… Страшно? Может быть. А как же с теми, кто соберется лететь на звезды? Они ведь тоже обречены на иные миры. Они закончат жизнь вдали от родной планеты, никогда не увидят близких… А если и вернутся на Землю, то найдут ее совсем не такой, какой оставили когда-то. Вот и ты вообрази себя первооткрывателем, решившимся покинуть привычную тебе Землю ради новых истин. Но ведь главная-то истина в тебе самой… Одна лишь ты в состоянии перенести в этот мир новую жизнь. Если нам суждено здесь остаться… Но одна ты этого не сможешь свершить. Тогда кто?.. Господи, какие мысли приходят тебе в голову посреди ночи! А ты уверена в своем праве на выбор, а?»

Нина негромко засмеялась и вздрогнула: с берега донесся собачий лай.

«Либо я брежу, — подумала она, потирая лоб, — либо это что-то новенькое…»

Собаки лаяли совсем явственно.

«Ну вот, совсем как у нас в деревне… Попробую себя ущипнуть… Нет, не помогает. Я давно уже проснулась, стою на палубе пиратского судна и слышу, как лают на берегу собаки. И неизвестно, что мне снится: эти невидимые в ночи собаки или «Святой Патрик», в постели капитана которого мне только что виделась Солотча…»

Лай оборвался так же внезапно, как и возник.

«Почудилось, — подумала Нина. — Слуховая галлюцинация… Насмотрелась снов о прошлой жизни, вот память и вызвала звуки собачьего лая. Откуда, право, могут взяться собаки в юрскую эпоху?»

Она посмотрела на яхту. «Палома» стояла на якоре между застрявшим на отмели корветом и выходом из бухты. В кокните угадывалась темная фигура. Вот мигнул и исчез огонек сигары.

«Хуан, — с внезапно теплым чувством определила Нина, — это он сегодня на вахте… Ему скучно, пожалуй, сейчас и одиноко. И мне… Мне тоже одиноко… Крикнуть ему? Нет, разбужу остальных мужчин. Они так намаялись днем на выгрузке… Пусть спят спокойно, завтра у них трудный день».

Ей показалось, будто она слышит музыку. Нина напрягла слух. Мелодия была знакомой… и Нина со страхом поняла, что с берега доносится мелодия украинской народной песни «Реве та стогне Днипр широкий».

Нина стиснула уши ладонями. Затем отняла ладони, прислушалась. Неведомый музыкальный инструмент продолжал рождать звуки все той же песни.

«Что за чертовщина? — рассердилась молодая женщина. — Или я схожу с ума, или… Не перенеслись же мы за ночь в какой-нибудь черноморский лиман? Собаки, украинская песня… Нет, со мною что-то происходит…»

Музыка смолкла. Собаки больше не лаяли. Небо светлело. С моря потянуло прохладой.

Утром выгрузка «Святого Патрика» продолжалась. Руководивший работами дон Кристобаль сказал, что в следующий день они попытаются стянуть корвет с мели. Нина готовила обед в камбузе «Святого Патрика». Она никому не сказала о ночном бдении на палубе и о тех звуках, что приходили с берега. Но когда мужчины подкрепились и после короткого отдыха вновь принялись за работу, Нина перебралась на «Палому», надела там ласты и маску, прихватила с собой ружье для подводной охоты и поплыла к правому мысу выхода из бухты, сказав увидевшему ее приготовления де ла Гарсиа, что попытается настрелять к ужину свежей рыбы на уху.

Рыбы в бухте не было. То ли ей не полагалось существовать в этом времени, то ли место рыбе не нравилось, только разрядить ружье Нине было не в кого. Не торопясь она доплыла до берега и увидела косу, идущую параллельно берегу. Коса была покрыта обломками кораллов и всевозможными раковинами. Узрев их, Нина забыла обо всем на свете и выбралась на сушу, дрожа от нетерпения… Она любила раковины и за месяцы жизни на Кубе обзавелась такой коллекцией, что всерьез подумывала, как пристроить небольшой контейнер на каком-нибудь судне-сахаровозе, когда будет возвращаться в Россию, на самолет ее «сокровища», конечно, не возьмут.

Нина сразу подняла лежащую на крупном песке, перемешанном с коралловой крошкой, пятнистую «Скафеллу Юноны». Такая раковина у нее была, но эта отличалась большими размерами и небесно-голубой с розовыми подпалинами окраской.

Затем Нина высмотрела полуметровый «Большой Стромбус». Такой она видела только в Гаванском музее, да и то музейный, кажется, был поменьше. Она подошла к «Слоновьему уху», взялась за края вытянутого и крыловидно отогнутого входного отверстия, с трудом оторвала раковину от земли и с сожалением вернула на место, подумав, что попросит мужчин забрать эту красавицу на судно, когда они все вместе прибудут сюда.

«А если найдем раковину с живым моллюском, — подумала Нина, — они будут лакомиться отменными бифштексами…»

В ее сумке были уже несколько раковин, пара обломков красного коралла… Нашла Нина и «Варонию Тритона», в которую трубит в океане как из боевого рога Тритон, сын Посейдона и Амфитриды, но для сумки «Варония» была велика, и Нина сунула ее под мышку, придерживая левой рукой.

Внезапно ей показалось, что она видит «Черную жемчужину Карибского моря». Эта небольшая раковина давно не давала покоя Нине и вовсе не потому, что ценилась у коллекционеров в несколько тысяч долларов, уж очень она была изящна и привлекательна. Нина бросилась к ней, высоко поднимая ноги в ластах, она не сняла их, чтоб не поранить ноги об осколки раковин и кораллов. Нина заспешила, споткнулась и упала.

Едва приподняв голову, она увидела в шаге от себя смуглые человеческие ноги. Смятение охватило Нину. Она медленно поднималась, стараясь не глядеть на того, кто стоял подле нее…

Когда Нина выпрямилась, она оказалась лицом к лицу с улыбающейся молодой женщиной.

Над морем летел гидроплан.

Рано утром он поднялся с озера Пончартрейн, сделал круг над пригородом дотянувшегося до южных берегов озера Нового Орлеана, прошел над Иннер-Харбор-Навигейшен-Каналом, идущим к реке Миссисипи, миновал железнодорожный мост между городом и пригородом Алджирс и лег на курс в сто тридцать пять градусов, чтобы через четыре часа полета над Мексиканским заливом выйти к островам Флорида-Кис.

До военно-морской базы США в Ки-Уэст гидроплан добрался за три часа с половиной. Пилот был доволен скоростью своей машины. На Ки-Уэст он дозаправил баки, плотно пообедал и решил попытаться к вечеру добраться до Пуэрто-Рико. Путь его пройдет мимо Кубы и Гаити с правого борта и Багамских островов с левого. Дорога знакома, прогноз синоптики сочинили отличный, он переночует на Пуэрто-Рико, а с утра примется облетывать Малые Антильские острова, подыскивать удобное местечко для исполнения задуманного плана.

Остановка в Ки-Уэст заняла у Питера Драйхэнда чуть больше часа. Когда он оторвал гидроплан от воды и, сделав круг, ложился на курс, под крылом промелькнули три купола, возвышавшиеся над городом: гостиницы, военно-морского госпиталя и метеорологической станции в международном аэропорту. Внезапная грусть охватила вдруг пилота… Сделав усилие над собой, он усмехнулся и подумал, что не так-то просто отринуть от себя цивилизованный мир. Ведь порождением его являешься и ты сам, трудно расстаться с тем, что всегда было в самой сути твоей…

«Рано прощаешься, — сказал себе Питер Драйхэнд. — Ты еще вдоволь напитаешься благами цивилизации в Пуэрто-Рико, когда будешь возвращаться туда после тщетных поисков. Нелегко в двадцатом веке найти подходящий островок для растительной жизни…»

Решение пришло к нему в прошлом году, когда, маясь после очередного запоя, Питер Драйхэнд сидел в прохладной тени веранды одного из дорогих ресторанов Майами. Купальный сезон был в разгаре, ресторан пустовал, все клиенты плескались в теплых водах Атлантики… Питер потягивал из бокала ледяной оранжад и размышлял о том, сколько дней он продержится до следующего запоя. В последнее время светлые периоды катастрофически сокращались…

Питеру Драйхэнду было скучно. Он утратил всякий интерес к жизни и лишь алкоголь подогревал его. Затем следовали тяжелые часы похмелья, душевная депрессия… Но постепенно Питер отходил, отравленный организм очищался от яда, наступало недолгое просветление, и вновь отыскивался повод основательно нарезаться, а утром опохмелиться… И так на неделю безудержного пьянства с бешеными гонками на автомобиле в компании случайных собутыльников, с битьем посуды в ресторанах и штрафами за нарушение общественного спокойствия.

Еще три-четыре года назад молодой инженер, недавно окончивший технический колледж в штате Мичиган, Питер Драйхэнд мечтал о необычайных сооружениях, которые он построит на планете. Но вскоре умер отец, и оказалось, что он был куда богаче, чем считали окружающие его люди. При этом выяснилось, что Питер наследует и капиталы деда, ими управлял после его смерти тоже отец.

Питер баснословно разбогател. Но заниматься бизнесом ему не хотелось. Пойти работать в какую-нибудь строительную фирму рядовым инженером, в то время как он мог купить эту фирму со всеми ее потрохами… Нет, это уже не для него.

Драйхэнд отправился путешествовать. Он объехал полмира и вскоре пресытился впечатлениями. Занялся спортом, купил двухмоторный гидроплан и научился летать, оборудовал в нем роскошные апартаменты, мотался между островами Вест-Индии, но и это ему тоже прискучило.

Так вот тогда в ресторане в Майами, когда он сидел и потягивал оранжад из запотевшего бокала, мимо него развинченной походкой прошла по залу девица в шортах и в разукрашенной фиолетовыми попугаями рубашке навыпуск. На обратном пути она остановилась у столика Питера и осведомилась, не возражает ли он против ее присутствия.

Питеру не хотелось говорить, и он молча кивнул.

Девица уселась за столик, заказала джин с тоником, достала из пластиковой сумочки с эмблемой «Пан Америкен Эруэйз» книгу и принялась читать, прихлебывая из высокого стакана и не обращая внимания на своего страдающего от головной боли соседа.

На обложке Драйхэнд рассмотрел хижину у подножья высоких деревьев. Это была книга Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу». Питер читал ее в детстве и сейчас вдруг вспомнил, как он завидовал герою, сумевшему остаться наедине с природой. Ему вдруг неудержимо захотелось выпить. Питер повел взглядом, и от стены заспешил к нему официант.

Но заказ принять он не успел. В дверях показалась группа молодых людей. Парни громко окликнули девицу, она сорвалась со стула и помчалась к выходу, оставив книгу на столе.

Питер потянулся к ней, придвинул к себе и раскрыл на середине.

Официант вопросительно согнулся.

— Еще оранжад, — сказал Драйхэнд.

Пить ему уже расхотелось.

Он унес книгу в номер и весь день читал ее. Решение крепло от часа к часу. А назавтра Драйхэнд начал объезд своих горных предприятий, универсальных магазинов, скотоводческих ранчо в Техасе и лесных угодий в Канаде. Необходимо было так поставить дело, чтобы все это продолжало действовать в долгое время его отсутствия. Питер не боялся разориться. Но считал себя не в праве подвергать этому риску сотни и тысячи людей, которые так или иначе были связаны с его капиталами. Пусть все останется, как было, только сам он уйдет из этого мира и станет частью природы.

На приведение всех дел в порядок ушло месяцев восемь. Драйхэнд снабдил гидроплан всем необходимым, что может понадобиться ему, новоявленному и добровольному Робинзону, и в один прекрасный день вылетел из Нового Орлеана на юго-восток, надеясь найти на Малых Антилах подходящее для уединения место.

Двигатели мерно рокотали. Гидропланом управлял автопилот. Питер сидел, откинувшись в левом кресле, и смотрел на блестящее внизу море, на тянувшиеся справа синие горы Кубы.

Внезапно в рубку ворвалась тьма. Пилоту показалось, что он ослеп… Питер схватился за глаза, протер их и увидел впереди звезды…

Вспыхнул яркий свет. И снова — тьма.

Пилот потерял сознание.

Когда он пришел в себя, гидроплан по-прежнему летел над морем. Питер взглянул на часы, восемнадцать ноль-ноль. Ему стало не по себе. Больше четырех часов летел гидроплан, управляемый автоматом… Где он находится сейчас?

Высотомер показывал триста метров. Драйхэнд огляделся. Как он потерял тысячу метров? Автопилот не может произвольно изменять высоту. Как случилось, что гидроплан снизился? А если б летчик пробыл без чувств еще немного? И что это было?

Питер включил радиопеленгатор, намереваясь привязаться к аэромаякам на Кубе или еще где, кто знает, куда завел его автомат за эти часы… Он шарил по эфиру, но эфир молчал, лишь изредка потрескивали далекие грозовые разряды.

«Прибавить высоты», — подумал Питер и перевел управление на себя. Он взялся уже за штурвал, чтобы подать его к себе, как вдруг заметил на воде странный предмет. Предмет промелькнул и ушел под корпус гидроплана. Питер хотел было пролететь мимо, но внутренний голос шепнул ему, что взглянуть на непонятное внизу стоило б еще раз.

Гидроплан заложил крутой вираж и пошел на круг, теряя высоту. Когда Питер Драйхэнд пронесся над замеченным им предметом, то с высоты он без труда рассмотрел, что это узкая индейская пирога, а на дне ее лежат человеческие тела.

— Такая вот произошла с нами со всеми история, — сказал Питер Драйхэнд, с удовольствием затягиваясь крепкой кубинской сигарой «Упман», которой угостил его из своих последних запасов Хуан Мигуэл. — Это уж потом я сообразил, что меня перебросило с северного берега Кубы на ее южную сторону, в Карибское море. А люди, которых я принял было за трупы, оказались этими вот замечательными женщинами, перепуганными до бесчувствия. Еще бы! Индейские девушки столь далекого времени, по-моему, они из начала шестнадцатого века, пережившие ужасы нападения конкистадоров на их деревню, сбежали от насильников в открытое море. И конечно, летящий над их головами гидроплан показался им беспощадным злым духом.

Ну досталось же мне хлопот с ними! Немало времени пришлось потратить, чтоб убедить индеанок покинуть пирогу и разместиться в гидроплане. Собственно говоря, если б они не ослабли от голода и жажды, вряд ли бы я справился с ними, ведь мы не могли объясниться… Их было семеро. Только вскоре одна из них умерла, бедняжка… Ее ранили напавшие на их деревню конкистадоры. Все девушки принадлежали индейскому племени сибонеев, давным-давно они населяли вместе с таинами Кубу…

— Их почти всех истребили, таинов и сибонеев, — заметил Хуан Мигуэл. — А потом по указу Филиппа Второго от 30 декабря 1596 года начали ввозить негров из Африки для работы на плантациях сахарного тростника.

— Эти семеро несчастных ушли в открытое море во время одного из таких избиений коренного населения, — сказал Питер Драйхэнд. — Но когда они приблизились к берегу, то не смогли найти никаких следов человеческого жилья. С ними произошло то же, что и с нами со всеми… Молоденькие, неопытные в мореходных делах женщины вообразили, что пристали к другому берегу, и вновь ушли в море. Сильный ветер унес их далеко, гибель была неминуема, и тут я свалился на них с неба в буквальном смысле слова… Постепенно все наладилось. Неподалеку я обнаружил остров в Юкатанском проливе… Его не было на моих картах, но мне достаточно быстро удалось сообразить, что судьба перебросила меня в иной мир, начисто избавила от цивилизации. Правда, я мечтал об одиночестве, но поправку, которую внесло появление этих шестерых моих спутниц, принял без сопротивления. Да и как мне было их бросить, оставить одних в этом загадочном мире, где человечество сократилось до семерых людей?

Прошло семь лет с той поры, и теперь в нашей маленькой деревне уже две дюжины детишек. Со старшими я занимаюсь сам, у нас есть книги, есть музыкальные инструменты, патефон с пластинками. Сообща мы приготовили землю для посевов, вырастили сад, приручили животных. Большого труда, правда, тратить нам на это не пришлось: животные на острове странно ручные, у меня не проходит ощущение, будто они принадлежали уже человеку…

— Значит, вы считаете, что находитесь в прошлом, мистер Драйхэнд? — спросил Юрий Алексеевич.

— Конечно, — ответил гостеприимный хозяин.

Все они сидели в просторной тростниковой хижине, она служила, как объяснил Драйхэнд, общим помещением для обитателей удивительной деревни. Вокруг этой самой большой хижины стояли домики поменьше. Их было семь. В одной жил Питер, а в остальных женщины, каждая со своими ребятишками. Одна из них считалась старшей спутницей единственного в деревне мужчины. И не потому ее выделили, что была Акатль красива и старше остальных по возрасту. Женщину отличали природный ум, пытливость, умение ладить с другими в этой небольшой группе людей. Впрочем, судя по всему, здесь царил мир и благорасположение друг к другу. И хохотушка Ица, и застенчивая Вахи, ее встретила Нина Власова на берегу, высокая, сильная Крума, гордая и чуточку надменная Ланда, ожидавшая со дня на день разрешения от бремени Усумасията — женщины являли собой пример того, что «кухонно-коммунальные» раздоры не есть норма человеческого общения.

Деревня располагалась за лесом, на берегу второй такой бухты, как та, где стояли «Палома» и «Святой Патрик». Только выход из этой бухты был совсем безопасен. В середине бухты берег был низким, а по краям становился обрывистым, к морю выходили уже отвесные утесы, о которые бились волны. Потом берега понижались и переходили в прекрасные пляжи золотистого песка.

— Идем, — сказал Роберт Нимейер, когда они с Леденевым и Дубининым осмотрели ближайшие окрестности. — Прекрасное место! Теперь я понимаю, откуда у моего соотечественника такое благодушное настроение.

— Один Адам и шесть Ев, — заметил Дубинин. — Если это и рай, то, разумеется, мусульманский…

— Нас это не должно касаться, Виктор Васильевич, — сказал Леденев. — Питер Драйхэнд поссорился со своим временем и ушел от него. Нам же надо туда вернуться…

— А по мне, — отозвался Нимейер, — так пропади оно пропадом, мое время!

— Так нельзя, майор. Мы в ответе за все три качества времени: прошлое, настоящее и будущее. Прошлое живет в нас, оно передано нам предками, и мы не можем отказаться от ответственности за будущее, ибо мы связующее звено между тем и другим. Цепь не должна быть разорвана! Именно в неразрывности ее заключено бессмертие человечества. И если Нечто разорвало для нас связь с нашим временем, то мы должны постигнуть это Нечто и восстановить утраченное…

— Как всегда, вы правы, мистер Леденев, — сказал Нимейер. — Слушая вас, начинаешь проникаться уважением к людям, хотя я до сих пор убеждался лишь в том, что в массе они недостойны его.

Роберт Нимейер вздохнул и отвернулся. Леденев с улыбкой смотрел на него. Подошел вплотную, положил руку на его плечо, легонько встряхнул.

— Выше голову, командир… Я понимаю вас, ведь вы совсем недавно вышли из Великой бойни. Кровь и пепел миллионов замутили ваше восприятие всего человечества. Мне легче, для меня война кончилась тридцать один год тому назад. Но все эти годы я встречался с ее кровавыми следами. Мертвый хватает живого… Минувшая война продолжает время от времени стрелять. Да… И все-таки я утверждаю, что человек рождается добрым. Сама природа, сущность его глубоко нравственны. Между прочим, так полагали и ваши, Роберт Нимейер, американские мыслители, когда баюкали в колыбели буржуазной демократии едва народившееся Содружество вольных штатов. Они отрицали учение Кальвина об изначальной порочности человека, считали жупел первородного греха аморальным… Человек по природе своей непорочен. Нравственное чувство изначально, инстинктивно… Ваш третий президент Томас Джефферсон утверждал, что нравственность, сочувствие, милосердие — врожденные элементы устройства человека… Сознание того, что хорошо и что дурно, так же присуще природе человека, как чувство слуха, зрения, осязания. Оно — истинная основа нравственности… Сущность добродетели в том, чтобы делать добро другим… Каково? «Человек создан для общества», — писал Джефферсон. Таких же взглядов придерживался и Бенджамин Раш. Границы моральных сил и способностей человека, — говорил он, — неведомы… Не исключена возможность, что человеческий дух содержит в себе принципы добра, которые никогда еще не проявились в действии…

— Замечательные и многозначительные слова! — воскликнул Дубинин.

Майор Нимейер промолчал.

— Понимаете, какое уравнение предложил решить Бенджамин Раш? — продолжал Юрий Алексеевич. — Этическое уравнение, в котором неизвестный член — неведомые еще принципы добра в душе человеческой… Как найти этот «икс»? Вот задача, которую всем нам необходимо стремиться разрешить.

— Ее не смогли решить и все придуманные людьми боги, — горько усмехнулся Нимейер.

— Что ж, — сказал Леденев, — это естественно. Ошибки богов — ошибки людей… Несостоятельность первых лишь отражает интеллектуальную и нравственную заминку человечества.

— Почему вы так грустны, Иван Михайлович? — спросила Нина.

Хуан Мигуэл отвернулся от моря, на которое глядел задумавшись, улыбнулся и покачал головой.

— Где вы были сейчас?

— На своем траулере, сеньора Нина. И знаете…

Де ла Гарсиа замялся.

— Не зовите меня так длинно, ладно? Иван Михайлович… В России я называл по имени и отчеству своих учителей и наставников. В применении ко мне это звучит слишком официально.

— А мне казалось, что когда я обращаюсь к вам с таким русским именем, тогда исчезает Атлантика, разделяющая наши страны, — задумчиво проговорила Нина. — Видите, как бывает… Мы хотели одного и того же, а получалось…

— Вы не сердитесь, — попросил капитан. — И зовите меня просто Ваней. Так звали меня русские ребята в училище.

— Договорились, — сказала Нина. — Может быть, и на «ты» перейдем?

— Без брудершафта? — лукаво улыбнулся де ла Гарсиа.

— К чему эти условности, капитан?

— Ваня, сеньора Нина, только Ваня!

Они сидели на теплом камне, где берег начинал круто вздыматься над бухтой, приютившей американского украинца и шестерых женщин из средневековья. «Святой Патрик» был снят с мели и стоял на якоре рядом с «Паломой». С того места, где сидели Нина и Хуан Мигуэл, хорошо были видны оба судна. Палубу корвета очистили от рухнувших снастей, и теперь дон Кристобаль с Эбом Трумэном и Дубининым тщательно осматривали островной лес в поисках подходящих для мачт деревьев.

Мимо прошел Джон Полански. Он нес плотницкие инструменты в деревню Драйхэнда-Сухорука. Там поутру решено было начать строительство большой хижины под школу.

Джон помахал Нине и де ла Гарсиа свободной рукой и скрылся в мангровых зарослях, оттуда донеслась его бравая и задорная песня: «Мы заплатим Хиллю за его старую продырявленную соломенную шляпу…»

— Молодец Джонни, никогда не унывает, — заметил капитан. — Будто ничего с ним не приключилось… Он славный парень, хотя и янки.

— Ну, зачем ты так о нем? Джон Полански — поляк. Какой он янки? Добрый, славный парень…

— Ты права, Нина. Он напоминает мне ребят, с которыми я учился в мореходке. Только вот мне кажется порою, что все это скоро кончится, сеньора Нина. Потому мне и грустно…

— Не понимаю, — растерянно проговорила молодая женщина.

— Необычайные обстоятельства свели нас вместе, — сказал Хуан Мигуэл. — И потому я счастлив… Когда обстоятельства эти исчезнут, все сложится по-другому. Я снова уйду в море, а ты…

— А я останусь в Гаване лечить больных. И ждать возвращения твоего траулера с промысла.

— Меня или траулер?

Нина рассмеялась.

— Мне доводилось читать, что капитаны не отделяют себя от своих кораблей. Они так и говорят: «Я вышел из порта», «Я лег на курс», «Я миновал пролив…»

— Но «мы сели на камни», — с улыбкой подхватил де ла Гарсиа.

— С вами, то есть с тобой, этого не случится, Ваня…

Капитан ничего не ответил, глубоко вздохнул. Наступило молчание.

— В старину у кубинских рыбаков была такая молитва, — заговорил де ла Гарсиа, — с ней обращались они к богу: «О, господи, пожалуйста, не забывай о том, что мое судно такое маленькое, а море такое необъятное!»

— Я научусь молиться, Иван… Буду просить у океана и спокойной погоды, и богатых уловов. Пусть всегда остается у твоего корабля три фута воды под килем, а матросы не устают спускать и поднимать трал.

— В отличие от человека океан никогда не устает, — задумчиво проговорил Хуан Мигуэл, глядя на море. — Хотя они так похожи друг на друга! Не будет очень уж большим преувеличением, если сравнить приливы и отливы океана, волнующие его ураганы с дыханием и пульсом человека. А морские течения? Они проходят сквозь все тело океана, как вены и артерии в наших организмах. Они идут вверх и вниз, от экватора к полюсам и обратно, от материка к материку и вдоль их побережий, смешиваются и разделяются, иногда ныряют друг под друга, уходят ко дну и поднимаются на поверхность. И люди долгое время не знали о морских течениях. Ты слышала, Нина, об испанском мореходе и кормчем Антонио де Аламиносе?

— Нет, не доводилось.

— Он первым разгадал тайну океанских течений и сумел извлечь из этого практическую для себя пользу. Его услугами кормчего жаждали пользоваться все судовладельцы Старого Света. Флотилии кораблей, которые вел Антонио де Аламинос, на недели и месяцы опережали другие суда во время плаванья через Атлантику. На пути в Америку хитроумный Аламинос пользовался пассатным ветром, а на обратном пути «оседлывал» в Мексиканском заливе Гольфстрим и несся на нем к берегам Европы, даже в штиль имея скорость шесть километров в час. Антонио де Аламинос так и унес с собой тайну Гольфстрима. О его существовании не подозревали еще долгое время…

— Как многого мы не знаем еще, — сказала Нина. — Познания приходят к людям постепенно, раскладываясь во временной протяженности.

— Время и пространство, — сказал де ла Гарсиа, — пространство и время… В последнее время я все больше убеждаюсь, что в разгадке механизма взаимодействия этих категорий заключено постижение главной истины. У Питера неплохой подбор философской литературы. Она, правда, целиком на английском языке, я не так силен в нем, чтобы читать сложные научные труды, но кое-что полистал в последние дни. Интересно, что сам Питер, как он признался, и не заглядывал в эти книги… Хотя и взял их, чтобы почитывать на досуге в своем уединении.

— Судьба отказала ему в одиночестве, — заметила Нина, — но Петро Сухорук счастлив… А книги по философии — это хорошо, Иван. По крайней мере, неплохая практика в языке. Ты по-прежнему подаешь сигналы по радио?

— Подаю. Два раза в сутки в одно и то же время. И на аварийной частоте…

— На что же ты надеешься, капитан?

— Не знаю. Меня не оставляет ощущение, будто за нами постоянно наблюдают…

— Наблюдают?

— Да. Порою я прямо-таки всей шкурой чувствую, как меня разглядывают, хотя не вижу никого вокруг.

— Это нервы, Ваня.

— Может быть. И все-таки…

Он глубоко вздохнул и произнес, запинаясь:

— Нина… Можно… Как это… Можно мне поцеловать вас… тебя… Да, поцеловать! Вот!

— Дурачок, — ласково проговорила молодая женщина. — Разве об этом спрашивают?

— Тогда я…

Де ла Гарсиа не договорил.

Со стороны деревни Сухорука послышались приглушенные неясные крики.

— Что это? — спросила Нина.

— Надо идти туда, — хмурясь, ответил Хуан Мигуэл.

Один за другим раздались три пистолетных выстрела.

«Эге, — подумал Джон Полански, увидев на берегу Нину и капитана де ла Гарсиа, — воркуют, голубки… Тут недолго и до свадьбы. А что? Хуан Мигуэл — парень хоть куда. Добрая образуется семейка… И я первым выпью за здоровье молодых. А когда ты будешь пить на собственной свадьбе, Джонни? Судя по всему — не скоро. Твои невесты где-то заблудились в этих миллионах лет. Или ты сам заблудился?.. А какая разница? Выберемся ли мы из этого положения? Ладно, пусть об этом думают наш командир с этим головастым русским. Твоих мозгов, Джонни, не хватает для того, чтобы разобраться в такой непростой заварушке. Завтра начнем строить школу для наших малолеток. Вот тут и прояви себя, Джонни, тут все ясно и просто, эта задача тебе по плечу».

Бывший штурман-радист с погибшей «Дакоты» вышел на небольшую прогалину. Заросли отступили от берега, достигшего здесь наибольшей высоты. Джон Полански замедлил шаги, он почти пересек поляну, остановился у ее края и повернулся к морю, отсюда, с большой высоты, открывался изумительный вид.

— Красота-то какая, — вслух проговорил Джон.

Он услыхал шорох, краем глаз увидел, как вышел на тропинку Джеймс Октавиан Рейнолдс.

— Ты поспешил мне навстречу, чтобы помочь тащить эти железяки, Рейни? — спросил Джон Полански и кивнул в сторону ящика с плотницкими инструментами, который стоял подле него.

Рейни не отвечал. Он подошел сзади, качнулся, словно хотел взяться за ручку ящика.

— Ладно, Рейни, оставь, — сказал Джон Полански. — Уж я сам доволоку его как-нибудь.

Не разгибаясь, Рейнолдс вдруг резко выставил руки и с силой толкнул Джона Полански. До края обрыва оставалось два шага. Толчок был так силен, что штурман всплеснул руками, пытаясь сохранить равновесие, глухо вскрикнул, уже кренясь к бездне, и сорвался в море с двухсотметровой высоты…

Несколько секунд Рейни стоял неподвижно. Руки у него дрожали. Он поднес их близко к глазам, пристально рассматривая. Затем опустился на колени, пополз к краю обрыва и заглянул вниз. Внизу бились волны. С ворчливым бормотанием подбирались они к отвесному берегу, собирались с силами и, вдруг остервенев, бросились с размаху, бились о гранит, расшвыривая яростные брызги и покрываясь грязно-желтой пеной.

Джеймс Октавиан Рейнолдс захихикал и попятился на четвереньках от обрыва. Подошвы его толкнулись о деревянный ящик, ящик с грохотом упал… Рейни вскочил, осмотрелся и вздрогнул.

Из мангровых зарослей на него с ужасом смотрела веселая хохотушка Ица. Глаза ее были расширены, испуганное лицо исказилось, и она обеими ладонями закрывала себе рот, пытаясь удержать крик.

Рейнолдс криво улыбнулся, чмокнул губами и боком, не отрывая горящего и вместе с тем заискивающего взгляда от молодой женщины, стал приближаться к оцепеневшей Ице.

«Видела! Видела! — крутилось в голове Рейни. — Все видела!»

До Ицы оставалось шагов пятнадцать, когда Рейнолдс вдруг споткнулся и выругался вслух. Звук его голоса разбудил завороженную женщину. Нечеловеческие, искаженные убийством глаза бывшего второго пилота на мгновенье перестали удерживать Ицу в повиновении… Она вскрикнула, присела, затем резко подпрыгнула, поворачиваясь, и вот спина ее уже замелькала среди зарослей. Джеймс Октавиан Рейнолдс стремглав бросился за нею.

Поначалу Ица вырвалась далеко вперед, еще немного — и ей удалось бы избавиться от преследования. Но страх, испытанный ею в момент свершения Рейнолдсом убийства, заполонил существо Ицы. Испытанное Ицей чувство странным образом замедляло ее реакции. Первая вспышка активности миновала, и уже через несколько минут стремительного бега Ица стала задыхаться. Ноги отяжелели, легкое молодое тело отказывалось повиноваться, она жадно хватала воздух широко открытым ртом, пыталась крикнуть… Рейнолдс настигал Ицу. Она слышала его приглушенное рычанье за спиною, еще несколько судорожных рывков — Ица тяжко застонала и повалилась на землю.

Джеймс Октавиан Рейнолдс не сумел остановиться… Его пронесло мимо Ицы, он упал. Женщина попыталась подняться, встала на четвереньки в тщетной попытке отползти в кусты. И тут вскочивший на ноги Рейни со злобным урчаньем упал на Ицу, перевернул на спину, обхватил ее шею руками…

Ица потеряла сознание.

Лицо Рейнолдса торжественно дернулось. Сейчас он стиснет горло этой цветной бабенки — и делу конец… Не будет шляться там, где ей нечего делать. Жалко, конечно, терять такой товар, но их здесь еще пятеро, не считая той русской…

За его спиной послышался шорох раздвигаемых кустов. Не снимая рук с горла Ицы, Рейнолдс повернул голову и увидел Ланду. Она изумленно смотрела на распростертую в траве Ицу, потом встретилась глазами с Рейнолдсом и пронзительно закричала.

И тут бывший второй пилот вспомнил про оружие. Он схватился за кобуру пистолета, ловко расстегнул ее и решительно направил ствол в сторону Ланды. Сейчас он уже не соображал, что выстрелы привлекут внимание других людей, он не сможет скрыть преступления. Сейчас Рейнолдсу хотелось во что бы то ни стало заставить замолчать истошно кричащую Ланду.

Ланда никогда не видела пистолета. Движение руки Рейнолдса не испугало ее. Не двигаясь с места, она продолжала звать на помощь на языке индейского племени сибонеев. И тогда Джеймс Октавиан Рейнолдс трижды разрядил в нее пистолет.

— Зачем вы сделали это? — спросил Леденев.

Рейнолдс молчал.

Он находился в десяти шагах от края того самого обрыва, с которого два дня назад сбросил Джона Полански. Перед ним стояли трое судей, которым остальные поручили оценить жестокое преступление Рейнолдса и определить справедливое наказание. Леденев, Роберт Нимейер и старый испанский капитан из средневековья… Здесь же были Хуан Мигуэл де ла Гарсиа, инженер Дубинин, Абрахам Трумэн и Питер Драйхэнд-Сухорук. Женщин решено было избавить от столь тягостной повинности.

Вчера схоронили Ланду.

Двое ее малышей не могли еще осознать, что не увидят мать больше, и с любопытством, без тени печали смотрели они, как свершают последний обряд над их мамой, затеявшей какую-то новую игру…

Опамятовавшаяся Ица рассказала об увиденном ею убийстве Джона Полански. Нина Власова не сочла более возможным скрывать события, разыгравшиеся на побережье Мексиканского залива. Ссора Рейни со штурманом определяла мотив убийства. Не были загадкой и выстрелы в бедную Ланду: убийца заметал следы…

— Тройной убийца, — сказал Хуан Мигуэл, когда выбирали судей. — Ведь Ицу он тоже хотел убить… Ему помешали.

Дубинин предложил в судьи Сухорука, но Питер, осунувшийся и побледневший в эти дни, отвел себя.

— Не надо, — сказал он. — Не смогу быть беспристрастным…

Колебался было Роберт Нимейер, ссылался на их бывшие с Рейнолдсом служебные отношения, но Эб Трумэн заметил, что тех отношений нет и в помине. Каждый из них ценится сегодня по тому человеческому, каковое в него заложено, а он, командир, всегда был парнем хоть куда и обладает правом судить этого подонка.

Леденева единодушно предложили в судьи, и он просто сказал, что будет справедлив и объективен.

Дон Кристобаль де ла Гарсиа был определен в вершители судьбы Рейнолдса как представитель далекого времени. Все согласились, что старый капитан имеет законное право судить совершившего злодеяние человека, даже если дни их рождения отстоят друг от друга на века…

— Зачем вы сделали это? — спросил Леденев.

Он вел уголовный процесс в соответствии с самыми гуманными правовыми нормами, которые выработали его, Леденева, общество и время. Конечно, не все было приемлемым в существующих законах их времени. Исключительность положения, в котором все они пребывали, сурово диктовала определенные изменения процессуальных норм.

Юрий Алексеевич провел судебное следствие. Он допросил свидетельниц, ими были Нина и чудом спасшаяся Ица, выслушал мнения по поводу случившегося всех членов этой небольшой человеческой колонии. Защиты и обвинения не было. Никто не захотел ни защищать, ни обвинять Рейнолдса. Был проведен и следственный эксперимент. Ица показала всем, как Рейни столкнул с обрыва несчастного Джона Полански.

Тщетно искали его труп. У обрыва волны разбивались о подводные скалы. Упавший здесь в море человек не имел ни малейших шансов спастись.

Приговор должен был быть окончательным и не подлежал обжалованию. Да и кому мог обжаловать его Рейнолдс? Не было у них возможности и содержать его под стражей. Никто не сомневался в том, что Рейнолдс заслужил смертную казнь, и приговор надо будет привести в исполнение немедленно. Поэтому Леденев и попросил Питера Драйхэнда увести всех женщин и детей в поселок.

Рейнолдс молчал.

Он молчал с тех пор, как застрелил Ланду и был схвачен подоспевшими на выстрелы Дубининым и доном Кристобалем. Они были безоружны, и Рейнолдс мог их застрелить, но почему-то не сделал этого.

Молчал он и сейчас, когда Леденев спросил о мотивах убийства.

— Вам предоставляется последнее слово, Рейнолдс, — сказал Юрий Алексеевич. — Может быть, вы все-таки поведаете нам об истинных причинах, толкнувших вас на убийство Джона Полански. Второе преступление вы совершили из стремления скрыть первое. Но Джон Полански… Мне трудно поверить, чтобы можно было лишить жизни человека по столь незначительному поводу…

— Не совсем с вами согласен, сеньор председатель, — покачал головой дон Кристобаль. — Мне известны случаи, когда на удар кулаком отвечали ударом ножа или выстрелом из пистолета.

— То было состояние аффекта, — возразил Леденев. — Преступление, совершенное в состоянии внезапно возникшего душевного волнения, вызванного действиями потерпевшего… Это является смягчающим вину обстоятельством. В нашем случае Рейнолдс действовал с заранее возникшим намерением, с трезвым расчетом. Но мы слишком увлеклись… Говорить сейчас должен подсудимый. Вы будете говорить, Рейнолдс?

— Да! Я скажу… Знаю, что вы приговорите меня к смерти. Так знайте вы все, что моя ненависть всегда останется с вами. Я ненавижу вас! И этого черномазого ублюдка, с которым должен был летать в одной кабине. И вас, командир, за то, что терпели его в своем экипаже. И этого русского инженера, влюбленного в дурацкую работу и гордящегося тем, что он искренне помогает не заслуживающим этого кубинским бездельникам. Вас, Питер Драйхэнд, удравшего из цивилизованного мира вместо того, чтобы спасать его от коммунистов и ниггеров, я презираю и ненавижу тоже. И вас, господин русский полковник, присвоившего право командовать всеми нами. И этого напыщенного испанца из бог весть какого времени. Жалею я и о том, что тогда, в море, неудачно сбросил за борт заносчивого капитана… Как жаль, что вас не сожрали акулы, сеньор де ла Гарсиа!

— Ну и сволочь, — проговорил по-русски Виктор Васильевич. — Значит, это он тогда…

— Вы совершили два убийства и еще дважды пытались совершить его, — сказал Роберт Нимейер.

— Я готов попробовать и в третий, командир… Может быть, третьим кандидатом на тот свет стали бы вы, снюхавшийся с этими вонючими русскими. О такой опасности я предупреждал вас тотчас же после встречи с ними. Вы, командир, позволили взять им верх над нами, чистопородными американцами. И Джон Полански был первым, кого следовало обезвредить, не говоря уже об оскорблении, его он нанес мне в присутствии белой женщины. Еще раньше я хотел избавиться от кубинца, чтоб захватить власть на яхте. Но ему помог сам дьявол! И я жалею только об одном: не перебил вас всех, не утвердил на этой земле могущество Великих Штатов! Будьте вы прокляты все, коммунисты, ниггеры и их подпевалы!

— Он сумасшедший, — сказал Роберт Нимейер. — Я отказываюсь выносить ему приговор.

— Не думаю, сеньор Нимейер, — заметил дон Кристобаль. — Он здоров, этот человек. И если он убил, то должен умереть…

— Вы ставите меня в сложное положение, майор, отказываясь от роли судьи, — сказал Леденев. — Может быть, изберем другого?

— Погодите, мистер Леденев…

Эб Трумэн решительно шагнул вперед.

— Я ждал от вас этого, командир… Вы мягкий человек, и боитесь взять на душу грех, боитесь быть причастным к смерти Рейни. Но разве жизнь Джона Полански не являлась такой же ценностью? Для меня его жизнь была куда как ценнее, нежели бесполезное и вредное существование этого слизняка с манией величия. Вы считаете, что он болен? Да! Он болен злом. Рейнолдс от рождения — разрушитель. Он заражен насилием… Насилие — его любовь, его религия, его отношение к сущему. Не будет мира на земле, пока живут Рейнолдсы! И нас не так уж много на этой земле, чтобы уклониться от грязной, но такой необходимой обязанности: уничтожать зло! Его олицетворяет ваш бывший второй пилот, командир… Я добрый человек и не обидел ни одного из живых существ на земле. И потому именно я приговариваю Рейнолдса к смерти. Потом вы осудите меня. Так нужно. Но пока…

Прежде чем изумленные речью бортмеханика мужчины успели прийти в себя, Эб выхватил из кармана пистолет. Джеймс Октавиан Рейнолдс стоял в шести шагах от Абрахама Трумэна, и промахнуться было невозможно. И вдруг произошло непонятное. Абрахам резко вздернул руку, и все пули ушли в воздух. Затем рука Эба опустилась, и Трумэн принялся удивленно рассматривать пистолет с пустой обоймой и отошедшим назад затвором.

Никто не произнес ни слова.

Первым опомнился Рейнолдс. Внимание всех было привлечено к Абрахаму Трумэну, и на осужденного никто не смотрел. Рейнолдс повернулся, шагнул в сторону, и еще, и еще… Вот он уже бежал вдоль обрыва, постепенно увеличивая скорость.

Чуть подальше обрыв заканчивался. Здесь с откоса сбегала тропинка. Она вела к узкому песчаному пляжу, отходившему полосой от берега.

— Стой! — закричал Хуан Мигуэл.

— Уйдет! — чуть ли не простонал Дубинин, намереваясь броситься за Рейнолдсом следом.

— Как же так? — растерянно повторил Эб, продолжая разглядывать пистолет. — Почему я стрелял в воздух?

— Ему не уйти, — сказал Питер Сухорук. — Мы на острове.

— Но испугать женщин он сумеет, — возразил Леденев. — Необходимо задержать его. Иначе…

Юрий Алексеевич не договорил. Раздался дикий вопль. Они услышали, как добежавший почти до тропы Рейнолдс пронзительно закричал. Он остановился, затем попятился к обрыву, отмахиваясь от чего-то руками.

— Что там произошло? — спросил Леденев.

Рейнолдс продолжал пятиться. Он уже стоял у края пропасти, вздев в испуге руки над головой, затем закрыл ими лицо, будто защищался от чего-то, неведомого для остальных. Дубинин предостерегающе крикнул и метнулся было к Рейнолдсу.

Ощутив под ногой пустоту, Рейнолдс изогнулся, пытаясь сохранить равновесие. Это ему не удалось… Он коротко взвыл и рухнул вниз.

Взоры людей вновь обратились к тому месту, от которого пятился преступник. Вот над краем откоса показалась голова, затем плечи… Тропинка вывела человека на площадку, и все стоявшие на ней оцепенели от изумления. К ним шел, улыбаясь, Джон Полански.

— Мы потрясены случившимся, Старший Отец… Скажи нам: мог ли ты предположить подобное? В нашей памяти сохранились воспоминания о том времени, когда люди обладали способностью осуществлять насилие в отношении разумных существ. Но это столь далекие отголоски прошлого, что не воспринимались нами, как реально существовавшие. Ты знаешь, Фитауэр, о незыблемости нашего принципа невмешательства в дела цивилизаций иного времени и пространства. И поэтому мы никогда не бываем в прошлом, чтобы случайно не изменить структуру времени. Нам не известно насилие в его реальных проявлениях, потому так и подействовало на нас все произошедшее… Ты понимаешь, что случилось, Фитауэр?

— Пытаюсь понять. Они из того далекого прошлого, когда люди считались только с собственными интересами и не отдавали себе отчета в том, что способность осознавать себя как часть сущего налагает ответственность перед всем сущим. Тогда мы не были еще объединены принципом Разумного Начала, не понимали друг друга, и люди уничтожали моих далеких предков в огромных количествах…

— Это немыслимо, Фитауэр!

— Так было, Дети… Наша память хранит и то, что хотелось бы забыть. У нас с вами различное отношение к прошлому, Дети. Ваше сознание избирательно. Оно отсеивает все, что может подавлять психику, вы инстинктивно избегаете отрицательных эмоций. И при всем вашем нынешнем могуществе, Дети, вы по-человечески уязвимы, потому что не сумели разучиться страдать…

— Ты считаешь это недостатком, Старший Отец?

— Вовсе нет. Именно потому вы и вмешались в события на острове, когда не дали погибнуть падавшему в море человеку.

— Мы не сумели уберечь женщину, Фитауэр, не смогли вовремя понять, какая ей грозит опасность. Видишь, мы вовсе не всесильны…

— Да, вы не Боги, Дети… И мне кажется, что будь вы ими, общение с вами не доставило бы мне такого искреннего удовольствия… Но почему вы отказали в помощи второму человеку? Ведь его падение не было вызвано насилием, как в первый раз… Это скорее несчастный случай.

— Видишь ли, Фитауэр, сначала мы спасли его от оружия, но потом мы попытались перевоплотиться в тех людей из далекого прошлого, которые единодушно осудили его акт насилия… Став ими на время, мы вдруг поняли: должно свершиться то, что свершилось…

— Наверно, вы правы, Дети. У нас никогда не было ничего подобного тому, что произошло между людьми. А теперь давайте решим, каким образом будет осуществлен контакт с этими людьми. Ведь какое-то объяснение всему случившемуся надо им все-таки дать.

— Установка по изменению структуры времени отлажена, Фитауэр, и готова к действию. Мы просим тебя объяснить им все, выслушать их пожелания и передать нам. Мы позаботимся о том, чтобы восстановить нарушенную временную связь.

— Вы не хотите встретиться с ними?

— Нет… Встречи не будет.

— Но почему?

— Наверно, мы не сумеем объяснить тебе этого, Старший Отец.

Море горело.

Его спокойные, безмятежные воды воспламенило заходившее солнце. Само оно раздалось в размерах и багрово зависло над горизонтом, выстилая море огненными языками.

Люди готовились отправиться в плаванье. Маленькая «Палома» оставалась в бухте на попечении Питера Драйхэнда, а «Святой Патрик», он так и носил свое старое имя, никому и в голову не пришло заняться переименованием корвета, «Святой Патрик», снятый с отмели, с новым рангоутом и излаженным по-доброму днищем, собирался отплыть с разноплеменной командой на Бермудские острова. Заброшенные в неведомое время люди не оставляли надежды вернуться к близким, а для того чтобы понять, как произошло с ними такое, надо было искать, без устали искать разгадку…

Хуан Мигуэл перенес рацию с «Паломы» на корвет. Гидросамолет Сухорука был тоже оборудован мощным радиопередатчиком, и капитан де ла Гарсиа договорился с Питером о постоянной радиосвязи. Поддерживать ее они решили на аварийной частоте в пятьсот килогерц. На этой же частоте Хуан Мигуэл по-прежнему дважды в сутки выходил в эфир и тщетно обращался к Неведомому, сообщая о себе и спутниках…

По общему согласию капитаном «Святого Патрика» стал дон Кристобаль, помощником его Хуан Мигуэл. Корабль был снаряжен в дорогу. Оставалось провести последнюю ночь в гостеприимной бухте Острова Времени, так его стали называть с легкой руки Нины.

Джон Полански и Юрий Алексеевич стояли на юте «Святого Патрика» и молча смотрели на горящее море. Скоро солнце окунется в воду, ударит в небо оранжевый столб лучей, исчезнет пожар на море, и быстро, как всегда в этих широтах, наступит ночная темень…

— Послушайте, Джон, — прервал молчание Леденев, — если не трудно, расскажите мне еще раз о вашем удивительном спасенье.

— Оно воистину удивительно, — проговорил Джон Полански, — только удивился я уже потом, когда мне рассказали, будто отсутствовал двое суток… Где был все это время — ума не приложу.

— Вы по порядку, пожалуйста.

— О’кей, мистер Леденев… Шел я с плотницкими инструментами из нашего лагеря в деревню Питера Драйхэнда. На верхней поляне, там, где самый высокий откос, встретил Рейнолдса. Перекинулся с ним двумя словами, поставил ящик, захотел покурить, передохнуть…

Джон Полански вздохнул и стал сворачивать из сухих листьев табака неуклюжую сигару.

— Вот говорят, что толкнул меня в море Рейни… Утверждать это не могу. Попросту не понял, что случилось. Только что стоял и разговаривал с ним — и вдруг… Лечу вниз, вижу, как несутся мне навстречу камни, пена вокруг камней, грохот… Испугаться не успел, а глаза зажмурил, это помню… И тишина. Знаете, бывает такая полнейшая тишина, что даже в ушах от нее позванивает. Открываю глаза и вижу совсем рядом у лица песок. Приподнял голову: лежу на пляже. Он находится в добрых четырехстах шагах от того откоса, с которого я падал. «Что я тут делаю?» — думаю… Это уже потом вспомнил о падении, когда мне все рассказали. Поднялся, отряхнул песок с одежды и побрел по тропинке вверх.

Мне вдруг подумалось, что там, на откосе, стоит мой ящик с инструментами.

— Это интересно, — сказал Леденев. — Про ящик… Раньше вы не говорили о нем.

— Не придавал значения.

— А как вам это подумалось, Джон, про ящик?

— Вроде голоса такого… Иду я по тропинке и не знаю, куда и зачем иду. Вдруг мысль: «Джон, ты оставил наверху ящик. Поднимись к нему. Тебя ведь ждут в деревне с инструментами…»

— Вы часто обращаетесь мысленно к самому себе?

— Бывает…

— Не показалось ли, Джон, что эту мысль как бы внушили вам?

— Как будто нет… Хотя… У вас есть какие-то соображения, мистер Леденев?

— А разве вам не кажется странным, что, свалившись с высоты двухсот метров, вы остались живы и невредимы, потом исчезли на двое суток и пришли в себя за четыреста метров от места падения? И очнулись, пошли по тропинке именно в тот момент, когда по ней собирался сбежать ваш убийца Рейнолдс?.. Такие случайности могут быть объяснены только одним: вмешательством сил, которым подвластно невозможное.

— Какие-нибудь черти? — спросил Полански.

Юрий Алексеевич рассмеялся.

— Верите в нечистую силу, Джонни? Нет, тут скорее виновны ангелы… Ведь они спасли вас от предательского убийства и пальцем не пошевельнули, когда почти там же падал в море Рейнолдс. Вот и с вашим внутренним голосом неясно. Задержись вы немного внизу — Рейнолдс спустился бы по тропе… Ему просто неоткуда было бы падать. Напрашивается мысль: все было рассчитано по секундам. Ваше появление вызвало у преступника шок, и он был наказан, так сказать, самой судьбой. Но судьбою управлял Некто. И этот неизвестный не хотел, чтобы кровь убийцы запачкала нам руки. Недаром он и отвел от него пули. Он заботился о нашей совести, Джонни, и потому не может быть, как вы сказали, чертом…

— Как бы там ни было, а я их вечный должник, этих незнакомцев… Но почему они не хотят встретиться с нами?

— Не знаю. Возможно, я ошибаюсь, но тут происходит что-то такое, что не поддается объяснению с позиций человеческого разума. Надо искать, собирать факты… Для того мы и отправляемся на Бермуды. Пока наши странствия в этом загадочном районе земли приносили нам все новые знания, хотя и не приоткрыли завесы над случившимся. Завтра выйдем в море…

— Боюсь, что с выходом придется повременить, мистер Леденев.

— Почему? — спросил Юрий Алексеевич.

— У нас будут гости, — сказал дрогнувшим голосом Джон Полански и протянул руку. — Посмотрите… Вон там, левее солнце… К острову идет корабль!

Взревела сирена.

Ее пронзительный, будоражащий душу звук прорезал идиллическую тишину бухты. На палубе «Старого Патрика» толпились возбужденные люди.

В бухту входил корабль. Это было современное судно, похожее по обводам на зверобойную шхуну, но выкрашенное в белый цвет.

— Кажется, гидрографическое судно, — сказал Хуан Мигуэл. — Может быть, мы вернулись в свое время?

Леденев с сомнением покачал головой.

— Не знаю… Как будто непохоже. Это, видимо, такие же бедолаги, как и мы… Дай-ка бинокль, Хуан.

Белое судно подходило все ближе.

— На борту иероглифы, — сказал Юрий Алексеевич. — Ага! Догадались поднять флаг… Красное солнце на белом фоне. Это японцы!

— Если нас кто-то коллекционирует, — задумчиво произнесла Нина, — то коллекция подбирается весьма представительная…

— Откуда они взялись в этих водах? — спросил Эб Трумэн.

— Приплыли из Японии, — ответил, усмехнувшись, Джон Полански. — Откуда же еще, Эб?

— Сейчас все узнаем, — сказал Леденев, отняв от глаз бинокль и передавая его Хуану де ла Гарсиа.

С белого незнакомца донеслись три протяжных свистка.

— Они приветствуют нас… Надо ответить, — сказал Юрий Алексеевич.

— Я не успел перенести сюда сирену с «Голубки», — сказал Хуан Мигуэл.

— Жаль…

— Можно отбить рынду, — подсказал Дубинин. — Я читал, что раньше делали так…

— Совершенно верно, Виктор Васильевич, — воскликнул Леденев. — Приветствуй гостей колокольным звоном, Хуан!

Тем временем судно с японским флагом на корме прошло мимо «Святого Патрика». На палубе хорошо были различимы лица людей, одетых в одинаковые синие комбинезоны. С мостика пытливо смотрели на них капитан в морской фуражке с высокой тульей и седой плечистый японец средних лет.

Капитан поднял руку и помахал ею.

Леденев ответил на приветствие подобным же жестом.

Корабль обошел корвет с кормы, остановился поодаль и бросил якорь.

Через несколько минут от его борта отошла резиновая лодка с подвесным мотором. Со «Святого Патрика» подали трап, и вот на палубу поднялся седой японец, его они видели на мостике прибывшего судна. Японца сопровождал молодой спутник.

Юрий Алексеевич ступил навстречу гостям. Седой японец произнес несколько непонятных слов, и Леденев отрицательно развел руками.

Тогда японец спросил поочередно, говорит ли Юрий Алексеевич на английском, испанском, французском или немецком языках. Он немного помедлил и добавил:

— Может быть, знаете русский?

— Это мой родной язык, — сказал Леденев. — И я приятно поражен не только вашим неожиданным появлением, но и тем, что вы владеете русским.

— Здесь все русские? — спросил японец, обводя внимательным взглядом напряженные лица прислушивающихся к разговору остальных людей.

— Нет… Вас приветствуют на борту этого судна представители разных национальностей. Большинство из них знает английский. С вашего разрешения давайте перейдем на этот язык.

— All right… Разрешите представиться. Профессор Токийского университета Аритомо Ямада. Мой ассистент — Тацуо Кита. Капитан экспедиционного судна «Коитиро Мару № 6» Кобэ Нисиджима не мог оставить судно, и он приветствует вас заочно.

— Вы из Токийского университета? — спросил Юрий Алексеевич. — Значит, Токио существует?

Аритомо Ямада грустно улыбнулся.

— Привычка, — сказал он. — Мне надо было сказать: бывшего Токийского университета.

Команда и научная экспедиция бедовала на «Коитиро Мару № 6» уже около года.

— Нам повезло, — сказал Аритомо Ямада. — У нашего судна помимо довольно экономичного двигателя имеется парусное вооружение. Конечно, ход под парусами жалкий. «Коитиро Мару» не чайный клипер, а бывшее зверобойное судно, но расстояние от Моря Дьявола, от островов Бонин до бывшей Панамы мы преодолели исключительно с помощью ветра, берегли топливо… Обследовав Японские острова и убедившись в том, что они не только необитаемы, но изменили конфигурацию — часть островов исчезла и взамен появились новые, — мы отправились в район Бермудского треугольника. Ведь нам было известно, что там происходят такие же таинственные исчезновения кораблей и самолетов, как и в Море Дьявола. Наш капитан держал курс к бывшему Панамскому каналу. Выяснилось, что канала нет, джентльмены. На его месте широкий и вполне судоходный пролив.

— Пролив?! — воскликнул дон Кристобаль. — Значит, беспримерное плаванье Магеллана было напрасным?

— Отчего же, — возразил, улыбаясь, Аритомо Ямада, — Магеллан открыл не только свой пролив. Он совершил открытие в области духа человеческого… Итак, мы прошли Панамским проливом и уже в Карибском море приняли ваши радиосигналы. Судовая рация на «Коитиро Мару» перестала работать в момент перехода в это время. Но радиопеленгатор был цел. Не имея возможности выйти в эфир, мы постоянно следили за ним на аварийной волне. И, едва поймав вашу передачу, немедленно запеленговали ее. Дальнейшее — вопрос судоводительской техники…

— Мистер Ямада, не откажите в любезности прояснить одну особенность в вашем рассказе, — попросил Леденев. — Когда вы говорите о нашем теперешнем времени, обозначим его «Временем Икс», вы постоянно употребляете слово «бывший». Не означает ли это, что мы, по вашему представлению, находимся в будущем?

— Да, мистер Леденев, «Время Икс», как вы удачно его назвали, это далекое будущее…

— Мы считали себя попавшими в юрский период, — растерянно проговорила Нина Власова. — Эти ящеры…

Аритомо Ямада улыбнулся.

— Мы тоже видели их, — сказал он. — Но разве вас не смущало, что очертания земной поверхности почти не изменились?

— Еще как смущало, — ответил Юрий Алексеевич.

— Вы, конечно, знакомы с гипотезой австрийского геолога Альфреда Лотара Вегенера? — спросил Аритомо Ямада. — С гипотезой материкового дрейфа…

— В самых общих чертах, мистер Ямада.

— Эту гипотезу развили впоследствии американский геолог Фрэни Б. Тэйлор и южноафриканский геолог Александр Дю-Тойт. Речь идет о том, что некогда Америка и Африка составляли одно целое, один материк, который Вегенер назвал Пангеей. Двести тридцать миллионов лет назад Пангея раскололась, и гигантские куски ее принялись расходиться в стороны, образуя постепенно то, что мы называем Новым и Старым Светом. Когда мы приблизились к американскому континенту, то произведенные нами наблюдения, измерения и расчеты показали, что Америка продолжает двигаться на запад…

— Но тогда можно вычислить, сколько минуло лет с того времени, когда нас закинуло сюда? — заметил Джон Полански. — И потом — звезды… Они ведь тоже сместились.

— Верно, — сказал Аритомо Ямада. — На «Коитиро Мару» были произведены и астрономические наблюдения. Они тоже подтвердили: мы находимся в будущем.

— В каком будущем? — спросил Роберт Нимейер. — Сколько прошло лет, мистер Ямада? Вы не ответили на вопрос моего штурмана…

— Боюсь, что не отвечу и на ваш тоже, мистер Нимейер. Все это так приблизительно, что я не вправе смущать ваше сознание точными цифрами. Скажу только, что не столь далеко, как вы предполагали, когда считали себя находящимися в юрской эпохе, то есть за сто пятьдесят миллионов лет до Рождения Христова.

…Они вышли из Иокогамы весной 1956 года. «Коитиро Мару № 6» было вторым экспедиционным судном, отправляемым с Японских островов в район Моря Дьявола. За год до того сюда отправилась научная экспедиция на «Кайё Мару № 5». Постоянные исчезновения кораблей и самолетов между юго-восточным побережьем Японии и островами Бонин беспокоили правительство и общественность. Эти загадочные квадраты Тихого океана были объявлены опасным для мореплавания районом.

С целью всестороннего исследования Моря Дьявола и отправились ученые на «Кайё Мару № 5». И судно, и экспедиция исчезли бесследно.

Через год туда же рискнул пойти профессор Аритомо Ямада…

— Да, профессор прав. Вы находитесь в будущем, и те, кто управляет структурой времени, вовсе не хотели вам зла. Их нравственные принципы безусловно отрицают какое бы то ни было вмешательство в существовании разумных существ. То, что произошло, случилось без их ведома, и сейчас они готовы к исправлению временных искажений.

Вы находитесь на планете Земля, на повзрослевшей Земле будущего. Сейчас люди уже не живут на ней. Да, Земля — колыбель человечества, но схваченное жаждой проникновения, обладающее беспокойным, идущим разумом человечество не могло вечно оставаться в колыбели. Уже в тот период, который земные историки определили как период развернутого строительства коммунистического общества сначала в нескольких странах, затем на всей планете, уже тогда люди принялись осваивать космос. Попытки их были весьма примитивными, но героическими. Когда наступила эра всеобщего равенства и братства народов планеты, когда земляне стали единой семьей, тогда начался новый этап в развитии человечества — космизм. Объединенные, не знающие больше ни вражды, ни разъедающей сознание подозрительности, недоверия к друг другу, земляне совершили переворот в технологии и энергетике. Постепенно постигли они главные тайны мироздания и научились управлять самим Бытием, им стало подвластно не только Пространство, но и Время.

Земля постепенно пустела. Она превратилась в заповедник, который посещали ваши далекие потомки, когда их вдруг охватывала тоска по родной планете, хотя Земля и перестала быть для них домом. Они появлялись здесь для утоления чувства Родины, оно не могло исчезнуть у них, постигших Вселенную, и именно потому Дети, так мы, старейшие разумные обитатели Земли, называем их, продолжали по сути своей оставаться людьми.

Вы оказались в зоне гигантского природного заповедника, который занимает экваториальный пояс Земли. В умеренных широтах сохранились бывшие поселения ваших потомков, города прошлого, для вас — далекого будущего, они превращены в музеи. Сохранились и места для проведения общих праздников, гимнастических состязаний… Правда, в последнее время люди нового витка развития цивилизации, бывшие земляне одержимы идеей проникновения в другую Вселенную и давно не посещали родную планету…

В прежние времена на Земле была сооружена установка для перемещения физических тел во времени и пространстве. Но Дети уже давно перестали пользоваться ею, освоив более надежный и эффективный способ. Но как я уже сказал, в последнее время их умы были заняты новой проблемой. На Земле продолжаем оставаться мы, дельфины… У нас иное восприятие Бытия, нежели у людей. Жаждой проникновения мы не обладаем, наш мир хорош уже тем, что он существует для нас, и мы гармонично слиты с ним в единое целое.

И вот мы стали обнаруживать на планете людей из другого времени. Это смутило нас. Людей становилось все больше, стало ясно, что установка искажает структуру времени, выхватывая из прошлого материальные объекты. Дельфины ответственны за сохранение биологического равновесия на планете, и с этой целью мы успешно справляемся. У нас есть помощники среди животных, пусть и не обладающих развитым разумом, но достаточно понятливых, чтобы выполнять наши отдельные поручения.

Но справиться с разладившейся установкой времени мы были не в состоянии. Продолжая оказывать заброшенным из прошлого людям посильную помощь, мы связались с Детьми и попросили кого-нибудь прибыть сюда.

Их представители уже находятся здесь некоторое время. Установка отлажена, и все вы вернетесь к близким. Для этого вам необходимо будет выйти на своих судах в район островов, называемых вами Бермудскими. Точные координаты я сообщу вам позднее.

Предвижу вопрос о возможности вашего контакта с Детьми. Они пожелали общаться через меня, Фитауэра. Дети уклоняются от встречи с вами. Они не объяснили мне мотивы своего нежелания. Дети надеются, что вы догадаетесь об этом сами…

— Нет, — сказал Питер Сухорук, — это не для меня… Пусть они оставят нас в покое. Посудите сами, друзья. Куда вернутся эти женщины со своими ребятишками? В разоренную разбойниками-конкистадорами деревню? Там их немедленно схватят и продадут в рабство, а дети погибнут… Взять их с собою в свое время? Это даже не подлежит обсуждению.

— О да, — вздохнул дон Кристобаль, — их будущей судьбе трудно завидовать…

— Или мне отправиться к своим миллионам, в Штаты, а их оставить здесь? — продолжал Сухорук-Драйхэнд. — Тоже немыслимо. Ведь я бежал от долларов… По собственной воле я к ним не вернусь. Да и как оставлю этих женщин и детей, их, привыкших во всем полагаться на меня, единственного взрослого мужчину в этом мире? Нет, пусть будет так, как было все семь лет. Думаю, что эти не желающие встретиться с нами Дети поймут меня. И уж во всяком случае не дадут в обиду в безлюдном раю, именуемом Землею. Мы остаемся!

— Понимаю вас, Питер, — сказал Юрий Алексеевич, — в таком положении, как ваше, иное решение исключено.

— Мне бы тоже не хотелось уходить отсюда, — задумчиво проговорил Роберт Нимейер. — Но ваши слова, мистер Леденев, об ответственности человека за все три качества времени заставляют меня вернуться… Намерение остаться здесь походило бы на дезертирство.

— Верно, командир! — воскликнул Джон Полански. — Не по себе нам будет, если добрую жизнь для наших внуков устроит чужой дядя. Мы вернемся, найдем себе девушек по сердцу, нарожаем кучу ребятишек… И кто знает: может быть, именно мой потомок придумает эту хитрую машину, которая шутя гоняет нас по иным временам и пространствам. Ты подпишешься под этой программой, Эб, дружище?

— Конечно, Джонни, — кивнул, смутившись, Абрахам Трумэн, он украдкой взглянул в сторону Нины Власовой и грустно улыбнулся.

«А впереди у них годы холодной войны, Корея и Вьетнам, — подумал Юрий Алексеевич. — Какую судьбу для себя выберут эти славные парни?»

— Если мне повезет, я продам «Святого Патрика», — сказал дон Кристобаль. — Наверно, я имею на него право, как на морской трофей. Вернусь в Кастилию, на вырученные деньги накуплю книг и вернусь к постижению истин, которые искали до меня и Аристотель, и Авэрроэс, и Бекон Беруламский… И все случившееся со мною я вынужден буду прятать под шелухой якобы глубокомысленных рассуждений, заворачивать ясные и прямые положения в гнилые листья схоластики и богословия. Иначе никак нельзя. Гореть на костре — удовольствие небольшое… Поверьте мне на слово, сеньоры.

— Верим, дон Кристобаль, — проговорил Виктор Васильевич. — Ну, а с нами, Юрий Алексеевич, вопрос ясен. Нину ждут больные в Гаване, меня — проекты электрификации кубинских сельских поселков. Ваша командировка тоже несколько подзатянулась…

— Это точно, — отозвался Леденев и повернулся к Аритомо Ямада. — Что вы решили, профессор?

— Мы консультировались с Фитауэром… Он сказал, что нам нет необходимости снова пересекать Тихий океан, чтоб оказаться в Море Дьявола. Установка времени работает синхронно в районе Бермудского треугольника и там, откуда нас занесло в будущее. Мы отплываем вместе с вами. А в момент «Икс» окажемся в своем времени и на другой стороне планеты.

— Ну и дела! — восхищенно закрутил головой Джон Полански. — Надо же додуматься до таких штук… Мне бы очень хотелось пожать руки этим головастым парням.

— К сожалению, они не хотят встречаться с нами, — заметил Роберт Нимейер. — У меня нашлись бы для них вопросы…

— Наверно, так надо, — сказал Аритомо Ямада. — Мы настолько отстали от них, что, может быть, просто не в состоянии понять их намерений.

— Утешимся тем, что видели Землю далекого завтра, — вступил в разговор молчавший до того Хуан Мигуэл. — И еще тем, что нас возвращают домой. Могло оказаться по-иному. Увлеченные броском за пределы Вселенной эти могущественные Дети, точнее было бы назвать их богами, попросту позабыли бы и о Земле, им вовсе не нужной, и об испортившихся установках времени, брошенных ими за ненадобностью, и о жалких своих предках, мыкающихся на ставшей чужой им планете. Так-то вот…

— Что с тобою, Ваня? — тревожно спросила Нина. — Ты чем-то недоволен?

— Да нет… Чем мне быть недовольным? Возвращаюсь в Матансас, скоро выходит из ремонта мой траулер. Пойду на нем в море, буду ловить рыбу, а при встречах с дельфинами каждый раз стану передавать им приветы от Фитауэра, Старшего Отца…

— Кстати, — сказал Дубинин, — почему его так называют?

— Видите ли, — заговорил профессор Аритомо Ямада, — у дельфинов своеобразная организация общества. Основу рода составляет большая семья, в ней до одиннадцати поколений. Семью образуют молодые, так сказать, несовершеннолетние дельфины, и матери со своими детенышами. Во главе такой семьи стоит Старшая Мать. Мужья не входят в состав этой семьи. Они образуют группу отцов и находятся всегда поблизости от своих семей. Такую отцовскую группу, группу мужчин, сказали бы мы, если б речь шла о людях, возглавляет один из самых опытных, умудренных жизнью дельфинов. Его и называют Старшим Отцом. Все это, конечно, весьма условно, в переводе на человеческие понятия…

— Значит, с одной стороны, у дельфинов вроде как бы матриархат, — заметила Нина, — а с другой — отцы сами по себе…

— А мне нравится такая раскладка, — сказал Джон Полански, — при ней гораздо меньше возникает причин для семейных заварушек… Это вроде как особый клуб для отцов-джентльменов. Не прочь и я стать его членом…

— Тебе, Джонни, не хватает для этого одной малости, — проговорил Эб Трумэн.

— Какой же?

— Прежде надо стать отцом…

Все рассмеялись.

— За этим дело не станет. Дай только вернуться в Форт-Лодердейл. Приглашаю всех на свою свадьбу! Особенно вас, пани Нина…

— Я успею лишь на свадьбу вашего сына, Джон, — улыбнулась Нина. — Или даже внука…

— Черт возьми! Я совсем забыл… А может быть, попросимся у этих Детей в семьдесят шестой год? А, командир?

Роберт Нимейер не ответил, и Джон Полански вздохнул.

— Что ж, — сказал он. — Разойдемся по своим временам. Но если доживу до свадьбы внука, я разыщу вас, пани Нина…

Корабли уходили утром.

Первым выбралась из бухты Острова Времени белоснежная «Коитиро Мару № 6». За ней отправился «Святой Патрик». На корвете находились американцы и часть команды с японской шхуны. Они должны были помочь дону Кристобалю де ла Гарсиа довести корабль до назначенного Фитауэром квадрата.

Замыкала флотилию «Палома» со своими прежним капитаном и командой. Кораблям предстояло войти в пролив между Кубой и Гаити, подняться по меридиану вверх и ждать каждому своей участи в назначенной точке, рассредоточившись друг от друга на расстоянии не менее полутора миль.

Раздались прощальные звуки сирен и перезвон судового колокола на «Святом Патрике».

Питер Сухорук в окружении Акатль, Ицы, Вахи, Крумы и держащей на руках новорожденного младенца Усумасинты стоял на берегу и смотрел в бинокль на уходящие к горизонту корабли.

— Вот и проводили гостей, — сказал он, опуская бинокль, и ласково взглянул на Усумасинту. — Будем жить дальше…

В это время за спиной его послышался вдруг неясный шум. Питер повернулся и вопросительно взглянул на Акатль. Громкий возбужденный шепот… Вот снова завозились за тростниковой стеной хижины, и все покрыл звонкий голос старшей дочери Питера Драйхэнда-Сухорука:

— Джонни, перестань безобразничать! Джонни, не кроши лепешку Елене в чай!

Они ждали.

Безо всяких происшествий добрались люди, явившиеся из прошлого, до намеченной Старшим Отцом зоны. Сам Фитауэр с группой молодых дельфинов провожал корабли до места. Затем корабли рассредоточились по четырем углам квадрата: «Коитиро Мару № 6» легла в дрейф в северо-западном углу, «Святой Патрик» с оставшимся в одиночестве старым капитаном стоял в северо-восточном, «Палома» находилась на юго-востоке, а резиновая лодка с американским экипажем погибшей «Дакоты» — на юго-западе. Лодку им отдал капитан японского судна Кобэ Нисиджима. Отсутствующего Рейнолдса было решено числить погибшим при посадке самолета на воду.

— Осталось полчаса, Юрий Алексеевич, — сказал Хуан Мигуэл. — Интересно, с кого они начнут…

День был ясным, солнечным. На море спокойно. Корвет и шхуна хорошо были видны невооруженным глазом. Лодка с американцами сидела низко, но в бинокль можно было рассмотреть длинный шест, на нем летчики укрепили звездно-полосатый флаг.

— Не верится даже, что пройдет полчаса, и мы разом окажемся у себя дома, — проговорила Нина.

— А что, ежели Дети не сумеют перебросить нас в 25 июля 1976 года? — шутливо встревожился Дубинин. — Кинут в первое августа… Как тогда объясним прогул?

— Напишем общее заявление, Виктор Васильевич, — сказал Леденев. — Авось и поверят…

— Не надейтесь, — откликнулся де ла Гарсиа, он не отрываясь смотрел на корабли, боясь пропустить момент переброса во времени. — Никто не поверит. Массовая галлюцинация — только и всего… И рассчитывайте, друзья, на возросшее у Детей чувство ответственности, новое отношение к качеству проделанной работы. Я верю, что мы угодим к себе тютелька на тютельку.

— Ты хотел сказать «тютелька в тютельку», Ваня — заметила Нина.

— Точно так… Странно. Чем ближе к дому, тем чаще я стал путать русские выражения. Надо менее редко встречаться с вами, друзья…

— За этим дело не станет, было бы твое желание, — сказала Нина. — О чем вы так задумались, Виктор Васильевич?

— Сожалею, что не довелось встретиться с ними, — проговорил Дубинин, грустно улыбнувшись. — Каюсь: не удержался бы, задал бы кучу вопросов о судьбах грядущей энергетики.

— Этого они и испугались, — усмехнулся Хуан Мигуэл. — Виктор Васильевич насел бы на них по части электричества. Я закидал бы вопросами по астронавигации. Сеньора Нина выяснила бы, как справились они с сердечно-сосудистыми заболеваниями и раком. Нашлись бы вопросы и у Юрия Алексеевича.

— Очень надеюсь, что наши потомки забыли о существовании такой профессии, как моя, — сказал с улыбкой Леденев. — А вопросы у меня конечно нашлись бы. Я спросил бы, как сумели они преодолеть одно из современнейших противоречий, когда наука неуклонно движется вперед, а этика отстает от технических возможностей человека, нравственность людей топчется на месте… А порою совершает и рывки назад, в пещеры питекантропов. Разрыв уже слишком велик, чтобы продолжать закрывать на это глаза.

— Да, — после некоторой паузы сказал капитан де ла Гарсиа. — На этот вопрос и я хотел бы получить ответ. Но они пренебрегли общением с нами…

— Нет, Хуан, — возразил Леденев. — Тут имело место не пренебрежение. Здесь иное… Мне кажется, что я вот-вот ухвачу самую суть, но тщетно. Суть ускользает…

— Смотрите! — крикнула Нина. — «Святой Патрик» исчез!

— Эх, прозевали, — с досадой сказал Хуан Мигуэл. — Смотрел в это время на японцев… Как же старый капитан доберется в одиночку до берега? Без команды дону Кристобалю не справиться с корветом.

— Дети, наверно, придумали выход, — произнес Дубинин.

— Дети, Дети, — проворчал де ла Гарсиа. — Уж слишком мы все уверовали в них. Надо самим пробиваться всюду. В том числе и сквозь время… Ага! Вот и «Коитиро Мару» настал черед! Теперь я видел… Был корабль — и не стало его.

— Теперь мы или летчики, — сказал Дубинин. — На всякий случай давайте простимся, товарищи.

— Что с вами, Виктор Васильевич? — удивленно спросила Нина.

— Вдруг нас… того… В разные стороны раскидают. Так что простите, ежели чем обидел кого. Знаете, так уж положено перед концом у русских…

— Да будет вам, Виктор Васильевич, — успокоил инженера Юрий Алексеевич. — Мы еще порыбачим с вами на челябинских озерах. Что ты там видишь в бинокль, Хуан? Американцы на месте?

— Пока на месте… Хоп! Нету их больше, Юрий Алексеевич. Сидят в лодке в сорок шестом году и ждут помощи от Береговой охраны. Очередь за нами.

«Сейчас наша очередь, — подумал Леденев. — И до чего-то я не сумел додуматься. Наши далекие потомки… Они не захотели встретиться с нами и надеялись, что мы поймем почему. Надеялись… Значит, не считают нас неспособными оценивать их поступки. Подожди, подожди… Кажется, понимаю, в чем дело. Да, да! Конечно, это именно так… Они опасались ввергнуть нас в шоковое состояние. Ведь их могущество и в передаче через Фитауэра подавило нас. Но существование дельфина-посредника смягчило эмоциональный удар, которому подверглось наше сознание. Мы испытали примерно те же чувства, какие испытываешь, читая фантастический роман. В передаче другого это не так ощутимо… Иное дело, если б мы увидели воочию носителей такого Разума и знали при этом, что в принципе это те же люди, как мы… Дети понимали, что этим они подавили бы нас, возбудили сильнейший комплекс неполноценности. Но у них развито не только техническое могущество. Они колоссально развились этически, нравственно. Величайшее чувство такта не позволило им встретиться с нами, так далеко отставшими от них… Вот в чем главное отличие наших Детей. Да, отстали мы далеко, но не безнадежно…»

Юрию Алексеевичу захотелось поделиться со спутниками возникшими у него мыслями, но сделать этого он не успел.

Из Гаваны в Матансас Юрий Алексеевич приехал вечером в субботу, 24 июля. Он подумал, что прекрасно переночует у капитана де ла Гарсиа на «Паломе», и нет ему никакого резона подниматься на рассвете, мчаться, сломя голову на заказанном из гостиницы такси.

На мерно покачивающейся у причала яхте замечательно спалось. Проснулся Леденев рано, полежал немного в узковатой для него койке, затем почувствовал вдруг, что надо подняться, выйти на палубу и глянуть на причал. Там и гость, поди, дожидается, и Хуана необходимо поднять в носовом кубрике…

Юрий Алексеевич ополоснул лицо у крохотного умывальника, вытираясь, подумал, что не мешало бы и побриться. Он зажег спиртовку, поставил на огонь воду в кофейнике и по короткому трапу вышел в кокпит.

На причале у борта «Паломы» стоял Виктор Васильевич Дубинин. Он держал в руках рыболовные снасти и виновато улыбался. Рядом с инженером-энергетиком Юрий Алексеевич увидел высокую молодую женщину.

«Красивая», — подумал Леденев.

В начале февраля 1933 года почти во всех газетах капиталистических стран замелькали сообщения о якобы кровавых событиях в водах, омывающих остров Суматру. Особенно усердствовали голландские газеты, они пестрели леденящими кровь заголовками: «Мятеж на борту!», «Кровавая расправа над европейцами!», «Пиратский корабль в водах Индийского океана!», «Жители прибрежных деревень бегут в горы!». Судя по этим заголовкам, можно было подумать, что на просторах Индийского океана всплыл из океанской пучины корабль знаменитого своей жестокостью пирата Джона Эйвери.

Вдоль побережья Суматры действительно двигался корабль, на палубах которого разыгрались драматические события, вызвавшие переполох в правительствах многих западноевропейских стран. Но хотя его экипаж обвинялся во многих кровавых преступлениях, а корабль объявлялся пиратским, на самом деле это была ложь. Радисты этого корабля, а им был голландский броненосец «Де Цевен Провиенциен», многократно передавали в эфир слова: «Мы не пираты!»

Так что же все-таки случилось в водах Индийского океана?

Сиреневые сумерки быстро сгущались, переходя в темную душную тропическую ночь. Воды рейда порта Олех-лех на севере Суматры казались отлитыми из черного стекла. В заштилевшем воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Все вокруг дышало покоем.

Однако капралу Хаастрехту было не до тишины и покоя. Весь мокрый, он мчался к дому коменданта порта. Он только что одетый совершил «заплыв» в два кабельтова от броненосца «Де Цевен Провиенциен» до берега. Для этого капрал имел весьма веские основания.

Мокрый, тяжело дышавший предстал он перед командиром своего корабля капитаном второго ранга Паулем Эйкенбоомом. Выслушав сбивчивый доклад капрала, тот разразился смехом:

— Эти коричневые обезьяны намерены захватить мой броненосец? Как, не только захватить, но еще и увести его куда-то? Да ведь они не способны отличить правый борт от левого!

— Капрал просто перегрелся от рома и прыгнул в воду, чтобы охладиться! — резюмировал присутствовавший при этом старший офицер броненосца Клаус Мейер.

И ему и командиру было не до перепуганной болтовни мокрого капрала: в 22 часа в Ачехском клубе начинался раут. Офицеров броненосца ожидали ужин, танцы, красивые женщины, карты. Какой может быть заговор на борту корабля королевского Военно-морского флота Голландии, на котором командуют белые офицеры и капралы, машинами управляют белые машинисты и лишь самую грязную, неквалифицированную работу выполняют коренные жители Индонезии? Эти «коричневые обезьяны»? Капрал просто сошел с ума.

Правда, поразмыслив, Эйкенбоом приказал на всякий случай одному из офицеров отправиться на броненосец и выяснить, что послужило поводом для нелепой болтовни капрала Хаастрехта. Офицер вернулся около 23 часов. Он попробовал доложить командиру, что на борту «Де Цевен Провиенциена» действительно творится какая-то чертовщина, но Пауль Эйкенбоом как раз в этот момент собирался танцевать танго с очаровательной Сабиной ван ден Даллес и шепотом послал своего подчиненного ко всем чертям. Да и другие гости тоже взрывом хохота встретили сообщение обеспокоенного лейтенанта Розебоома. Старший офицер авторитетно изрек:

— О захвате броненосца не может быть и речи. Нести службу на борту кораблей голландского военного флота туземцы совершенно не способны. Единственно, что они там могут делать, так это драить медяшку.

Под вздохи оркестра пары плыли по сверкающему полу. Веселье продолжалось. А в два часа ночи в зал ворвались лейтенант Велс и унтер-офицер Болхаувер. Они были еще более мокры и взъерошены, чем капрал Хаастрехт. Их сообщение было подобно разорвавшейся бомбе:

— Броненосец восстал и под командой «коричневых обезьян» ушел в неизвестном направлении!

Самое ужасное заключалось в том, что к индонезийцам примкнули многие белые матросы: машинисты, комендоры и даже капралы. Для господ офицеров, чиновников и других колониальных воротил все это было чудовищно, невероятно, необъяснимо.

Первопричиной этого невероятного события было обострение экономического кризиса, охватившего капиталистический мир, в том числе и Индонезию, ухудшение жизненного уровня коренного населения страны, усиление колониального гнета, рост националистических настроений индонезийского народа.

Кроме того, матросы-индонезийцы знали о выступлении военных моряков британского Атлантического флота в шотландском порту Инвергордон, которые 15 сентября 1931 года отказались выйти в море. Поводом для этого послужило решение правительства Великобритании о снижении жалованья военным морякам. Знали индонезийцы и о восстании моряков Чилийского военно-морского флота летом 1931 года, вызванном также снижением жалованья матросам и младшему командному составу. Знали о волнениях на кораблях Австралийского флота летом 1932 года.

Все это способствовало росту настроения сопротивления в военном флоте Голландской Индонезии, а слухи о намечаемом снижении и без того мизерного жалованья туземным морякам послужили искрой, вызвавшей взрыв возмущения.

Нельзя сказать, чтобы власти оставались слепы и глухи ко всему. Наоборот, они зорко следили за нарастающими вспышками недовольства в базах и береговых частях. Особое беспокойство вызывали корабли военного флота — основа колониального могущества Нидерландов. Чтобы уберечь экипажи от революционной заразы и изолировать их друг от друга, командование и приказало броненосцу «Де Цевен Провиенциен» 2 января 1933 года выйти в плавание вокруг Суматры, а эскадре во главе с крейсером «Ява» отправиться в большой поход по архипелагу. Броненосец снялся с якоря вовремя, но выход остальных кораблей был задержан начавшимися волнениями в главной базе флота — Сурабайе.

«Де Цевен Провиенциен» был довольно старым кораблем: его спустили со стапеля Амстердамской верфи 16 марта 1909 года. За годы плавания броненосец кое в чем подновили, модернизировали, но основные его механизмы и вооружение оставались прежними.

В плавании, начавшемся 2 января, командир корабля и офицеры всячески старались отвлечь команду от «греховных мыслей»: в портах Паданге, Сибооге, Сабанге устраивались «товарищеские» встречи с солдатами местных гарнизонов, выдавался улучшенный провиант.

Броненосец шел экономическим ходом, командир умышленно тянул время, чтобы находиться в море возможно больший срок и подольше не возвращаться в главную базу. Но и это не спасло, ибо в век радио нельзя изолировать от мира корабль, даже заслав его далеко в океан.

27 января «Де Цевен Провиенциен» прибыл в Сабан, и здесь радисты приняли радиограмму из Сурабайи: командование сообщало Эйкенбоому о начавшихся там массовых демонстрациях матросов, о выступлениях в базе подлодок и гидросамолетов. Радиограмма заканчивалась приказом скрыть это от команды и подольше задержать броненосец в открытом океане. Эйкенбоом сразу же выставил возле радиорубки охрану. Но он не знал, что прежде чем вручить радиограмму ему, вахтенные радисты сняли с нее копию и передали ее капралу Мауду Босхарту, возглавлявшему недовольных голландских матросов, в основном машинистов и электромехаников. Так что Эйкенбоом опоздал.

Те же радисты передали Босхарту 30 января и сообщение о стычках матросов с полицией на улицах Сурабайи, о запрещении отпусков и о вводе в главную базу трех рот солдат с пулеметами. Они сообщили также об отказе разойтись по своим штатным местам матросов и капралов европейских национальностей на крейсере «Ява» и эсминцах «Пит Хейн» и «Эверстен», о присоединении к ним части индонезийских матросов. Босхарт распространил эти вести среди своих товарищей голландцев и индонезийцев.

Наконец 3 февраля Босхарт узнал от радистов о массовых арестах на флоте, о жестоких расправах с бунтовщиками и, главное, о том, что, несмотря на напряженность обстановки, командование все-таки отдало приказ о снижении жалованья «туземным» морякам и о подготовке такой же меры в отношении голландских матросов и капралов.

Подогретые этой информацией угли недовольства, тлевшие под пеплом ожидания, раскалились. Руководители намечавшегося восстания решили, что час пробил. Ими были индонезийцы Параджа, Румамби, Госал, Кавиларанг, Хендрик и Тухумена. Европейских матросов и капралов возглавлял Мауд Босхарт.

Заговорщики решили захватить броненосец поздним вечером в Олех-лех, когда командир и большая часть офицеров будут находиться на рауте в Ачехском клубе. Сигнал к восстанию должен был подать боцманской дудкой матрос первого класса Кавиларанг. После захвата корабля он становился его командиром. Тухумена — штурманом корабля. Надменные колонизаторы даже не могли предположить, что эти «коричневые обезьяны» были грамотными, образованными людьми, что они великолепно знали навигацию, кораблевождение. Парадже поручался захват оружия.

Как видим, главная роль в восстании отводилась индонезийцам. К ним присоединялась довольно значительная часть голландских моряков во главе с Маудом Босхартом. Но большинство голландских матросов и унтер-офицеров, находившихся под влиянием социал-демократической партии, или колебались, или были откровенно против восстания.

Оно было разработано во всех деталях. Было даже учтено, что вечером на борту останется шестнадцать из тридцати офицеров, в том числе ни одного старшего, и треть голландских унтеров. Из полутора сотен голландских матросов более сотни тоже было на берегу. Зато три четверти индонезийских моряков оставались на борту. Таким образом, соотношение сил для начала восстания было весьма благоприятным. К тому же значительная часть голландских рядовых, оставшихся на борту броненосца, если и не собирались сами непосредственно участвовать в восстании, то сочувствовали своим индонезийским товарищам и соотечественникам.

Офицеры же во главе с командиром, готовились к рауту. В сумерках нарядный катер с надраенной до ослепительного блеска медной трубой отвалил от борта броненосца, увозя господ офицеров на берег.

Сразу после отхода катера Кавиларанг начал тайком расставлять матросские посты в важнейших пунктах корабля.

Группки индонезийских матросов как бы случайно собрались у брашпиля, орудий, у боевой рубки, у кубриков капралов и у входа в коридор офицерских кают. Они мирно беседовали, почтительно вытягиваясь, когда мимо проходил вахтенный офицер Ульрик ван Бовен. Если бы только он мог узнать мысли своих подчиненных!

Мауд Босхарт отвечал за самое главное — за работу котлов и машин. Но на стоянке из восьми котлов под парами находились лишь три, расположенные в первом котельном отделении. Кроме того, старшина котельной команды был ярым монархистом, и как раз он находился на вахте. Он считал, что долг европейца — повелевать, а не работать, и поэтому он, заперев дверь второй кочегарки, пребывал в своей каюте. Босхарт и его друзья-индонезийцы сначала встали было в тупик: как проникнуть в кочегарку и разжечь котлы? Однако выход нашелся — кочегары опустились в недра броненосца по скоб-трапу внутри шахты котельного вентилятора, идущей с палубы в кочегарку. Возле котлов закипела торопливая работа.

Тем временем Мауд Босхарт вместе со своими товарищами орудовал в машинном отделении, готовя к работе главные машины. Все зависело от того, как скоро удастся ввести в действие котлы и поднять до марки давление пара. Восстание намечалось на вторую половину ночи, но, как это часто бывает, все получилось не так, как намечалось. Непредвиденный случай подтолкнул события, ускорил их помимо желания заговорщиков.

Матрос Параджа роздал товарищам несколько пачек боевых патронов, которые ему удалось раздобыть, поднялся из люка на верхнюю палубу и там наткнулся на вахтенного офицера, лейтенанта ван Бовена. Лейтенанта возмутило то, что матрос был одет не по форме — в трусах и в майке. Кроме того, капрал Хаастрехт только что донес лейтенанту о подозрительной возне на борту.

— Ты что разгуливаешь, как обезьяна в лесу? — заорал разгневанный лейтенант. — Распустились, грязные свиньи!.. Пошел вон, вниз! Здесь палуба королевского корабля, а не вонючая конура в твоем кампонге! Немедленно одеться по форме и явиться ко мне! Я тебе растолкую, как должен выглядеть королевский моряк, хотя у него и коричневая рожа!

Скатившись по трапу в матросский кубрик, Параджа решил не искушать судьбу. Он догадался, что офицер что-то знает, вспомнил шнырявшего вокруг капрала Хаастрехта… Чем черт не шутит — вдруг тайна выплывет наружу?

— Друзья! Наш час настал! Вперед! — закричал он.

Так, по прихоти случая, сигнал к восстанию подал не тот, кто должен был это сделать. Лишь услышав крик Параджи, Кавиларанг стал подавать сигналы дудкой.

…Дремавший на якоре броненосец внезапно ожил. Палубы наполнились бегущими матросами, загудели под ногами трапы… Параджа, Госал, Паринусса вместе с матросами-голландцами открыли оружейную кладовую, в руках моряков замелькали карабины, залязгали затворы.

Вахтенный офицер ван Бовен остолбенел. Он оказался отброшенным в сторону лавиной матросов. Позже ему поставят в вину его полное бездействие. Но в училище лейтенанта не учили, как поступать в подобном случае. С детских лет он твердо усвоил истину: белый — приказывает, цветной — повинуется, он не может быть способным на самостоятельные действия!

Впрочем, обвинять одного ван Бовена было бы несправедливо, все офицеры оказались в таком же положении: они сгрудились в кормовом коридоре офицерских кают и не могли повлиять на ход событий. Капралов тоже изолировали в их помещениях. Никто не успел оказать ни малейшего сопротивления — настолько молниеносно все произошло.

Не растерялся, по крайней мере в начале, лишь лейтенант барон де Вос ван Стеенвик, находившийся в этот момент в радиорубке. Поняв, что на броненосце мятеж, он приказал радисту-голландцу передать в базу сообщение об этом. Поскольку радист медлил, он угрожающе направил на него пистолет.

Мауд Босхарт, наладив работу в машинном отделении, кинулся наверх, вооружившись пистолетом. Именно этот пистолет помешал барону оповестить командование о случившемся.

— Оружие на стол, или я стреляю! — гаркнул Босхарт.

У перетрусившего барона ослабли руки. Босхарт выхватил пистолет у офицера и вытеснил его из рубки.

По всему броненосцу погас свет, темноту прорезали только тучи искр из двух высоких труб корабля: кочегары шуровали, стремясь быстрее поднять давление пара в котлах. Хлопнуло несколько выстрелов из карабинов, как позже выяснилось, выстрелы были сделаны вверх, для острастки: некоторые офицеры, опомнившись, пытались оказать сопротивление. Но их быстренько затолкали в каюты и заперли.

Воспользовавшись темнотой, младший лейтенант Корнелий Велс и унтер-офицер Пит Болхаувер выбрались через иллюминатор и поплыли к берегу. К несчастью для себя, они в спешке спутали направление и сначала попали на маленький островок, а затем уже опять вплавь добирались до суши.

Капрал Хаастрехт в суматохе, царившей на верхней палубе, прыгнул прямо с борта и поплыл к берегу. Какой-то матрос пальнул в ту сторону, где резал воды Индийского океана шустрый капрал. Позже Хаастрехт будет уверять, что вслед ему стреляли залпами и чуть ли не из шестидюймовых пушек, что он чудом спасся от кровожадных пиратов, захвативших броненосец.

Впрочем, так будет уверять не один капрал.

Вся операция по захвату броненосца продолжалась не более пятнадцати минут. Прежде всего повстанцы приняли меры на случай вмешательства со стороны посыльного корабля «Альдебаран», стоявшего в двух кабельтовых от броненосца. Они осветили его прожектором и развернули трехдюймовое орудие. Меры эти были излишними: «Альдебаран» не располагал никаким вооружением.

Сопровождаемый матросами, державшими в руках карабины с примкнутыми штыками, Кавиларанг поднялся на мостик и вступил в командование броненосцем. По его команде на баке загрохотал брашпиль, скоро якорь был выбран и закреплен по-походному. Повинуясь сигналам с мостика, заработали обе главные машины. Но только броненосец отошел от места якорной стоянки и двинулся к опасному и извилистому фарватеру, как выяснилось, что штурвал был заперт на специальный замок и провернуть его не было никакой возможности. Поспешные попытки освободить штурвал не удались, броненосец неудержимо несло на рифы. На борту началось смятение, но Кавиларанг не растерялся: хладнокровно меняя ход обеих машин, он мастерски повел тяжелый броненосец из бухты. На реверсах главных машин стояли лучшие машинисты-голландцы, моментально выполнявшие команды с мостика. Кавиларанг точно вписывал корабль в излучины фарватера, проводя его буквально в нескольких метрах от камней. Лейтенант барон де Вос впоследствии признал:

— Это была ювелирная работа!

Пока «коричневый» матрос на командирском мостике и «белый» капрал в машинном отделении выводили старый броненосец из бухты, удалось сбить замок со штурвала. Руль заработал нормально, и скоро корабль благополучно вышел в Индийский океан.

Примчавшиеся на причал командир броненосца Эйкенбоом и его офицеры были в отчаянии: они уподобились пассажирам, отставшим от поезда. Пауль Эйкенбоом, капитан второго ранга Королевского флота, отлично понимал, что его карьера непоправимо «подмочена», он «прославился» не только в своей стране, но, вероятно, и в мировом масштабе. С зубовным скрежетом он продиктовал радиограмму в Сурабайю с изложением случившегося. Ответ последовал немедленно и категорический: догнать мятежный корабль и любыми средствами привести команду к повиновению.

Обе радиограммы были переданы шифром: командование базы еще надеялось сохранить этот скандал в тайне.

Но рано утром 5 февраля рация «Де Цевен Провиенциена» вышла в эфир и передала обращение ко всему миру на английском и голландском языках:

— «Броненосец Нидерландского флота «Де Цевен Провиенциен» находится в руках команды. Мы намерены идти в Сурабайю. Цель — выразить протест против несправедливого сокращения жалованья и потребовать освобождения наших арестованных товарищей. На борту все спокойно, нет ни насилий, ни раненых. За сутки пути до Сурабайи мы официально передадим командование капитану второго ранга Эйкенбоому».

Этот текст был передан по рации молодым матросом-индонезийцем Румамби, свободно владевшим английским, голландским, немецким и французским языками.

Так мир узнал о невероятном событии: матросы овладели мощным боевым кораблем Голландской Индонезии и ведут его в главную военно-морскую базу, чтобы отстоять свои права и помочь своим товарищам! Это было неслыханно! И еще более неслыханным было то, что вместе с «цветными» матросами в бунте участвовали и представители белой расы — расы господ. И уж совсем поразительным оказалось то, что в мятеже участвовали белые унтер-офицеры, издавна считавшиеся опорой порядка на кораблях! Командующий военно-морскими силами Голландской Индонезии был в бешенстве и грозил капитану Эйкенбоому всяческими карами.

Сообщение о восстании на «Де Цевен Провиенциене» сразу же было подхвачено мировой печатью. Буржуазная пресса Европы и Америки била тревогу, критикуя голландские военные власти за отсутствие бдительности, обвиняя их в нерешительности и мягкотелости по отношению к революционным элементам. Больше всех вопила немецкая и итальянская фашистская печать, усматривая в этом восстании на броненосце «руку Москвы». Не отставала в истерической клевете и печать Великобритании. Еще бы! Ведь выступление моряков голландского колониального военно-морского флота, в котором сочетались элементы классовой и национально-освободительной борьбы, служило опасным примером как для трудящихся метрополии, так и для угнетенных народов колоний.

Но всех заглушала правая голландская пресса. Уже шестого февраля на ее страницах замелькали заголовки, склонявшие слово «пираты». Бойкие репортеры преподносили почтенным буржуа душераздирающие «подробности кровавых событий» на борту броненосца: сообщалось, что почти все офицеры-голландцы либо перебиты, либо подверглись «зверским истязаниям» что на борту царит анархия, что броненосцем под страхом смерти управляют голландцы, что всех сопротивляющихся голландских матросов и унтер-офицеров «пираты» выбрасывают за борт на съедение акулам.

Сообщалось, что броненосец начнет пиратствовать в водах Индийского океана, что в случае нехватки продовольствия повстанцы будут грабить торговые суда и нападать на прибрежные деревни… От таких сообщений у голландских буржуа стыла кровь в жилах. В редакциях правых газет беспрерывно звонили телефоны: благочестивые обыватели требовали немедленного принятия самых беспощадных мер против «пиратов».

Так заранее обрабатывалось общественное мнение, так заранее оправдывались любые средства, которые правительство надумало бы применить против повстанцев.

Для прессы правого толка характерным было сравнение «Де Цевен Провиенциен» с русским броненосцем «Потемкин». На страницах газет то и дело вперемежку с «пиратскими» заголовками мелькали и такие, как, например: «Броненосец Потемкин» Индийского океана», «Потемкин» голландского флота», «Эстафета 1905 года» и т. п.

Солидарность с восставшими моряками выражала лишь коммунистическая пресса. Коммунисты организовали ряд собраний и митингов солидарности с восставшими моряками. На митинге в Амстердаме присутствовало семь тысяч трудящихся, пришедших выразить свою поддержку. Полиция разогнала митинг, арестовав более двухсот его участников.

Продажные писаки опубликовали несколько фотографий офицеров броненосца, в том числе и барона де Вос, в обрамлении траурных рамок, что вызвало новый взрыв возмущения. А между тем «убиенный» барон де Вос преспокойно сидел в своей собственной каюте и ел завтраки, обеды, ужины, принесенные его же собственным вестовым! Из иллюминатора он и наблюдал последующие драматические события.

В 7.45 утра 5 февраля сигнальщики заметили за кормой броненосца столб густого черного дыма. Это самым полным ходом мчался за ними вдогонку «Альдебаран» с командиром броненосца Эйкенбоомом на борту. Незадачливый капитан второго ранга получил от командования жесточайшую трепку, и теперь в последней надежде выпутаться из позорного положения, в котором он очутился, Эйкенбоом спешил занять место на мостике своего корабля. На борту «Альдебарана» вместе с ним находились семь офицеров, десять голландских унтеров и двадцать вооруженных матросов-голландцев из команды броненосца.

Видя быстро приближающийся к ним белый корабль, Кавилоранг приказал поднять сигнал. «Если будете идти на сближение с нами, я обстреляю ваш корабль». Кормовое шестидюймовое орудие правого борта угрожающе развернулось в сторону «Альдебарана». Правда, оно даже не было заряжено — повстанцы начисто отвергали пролитие чьей бы то ни было крови. Не знавший этого Эйкенбоом предпочел не рисковать, и «Альдебаран» замедлил ход. Вскоре он исчез за горизонтом.

Повстанцы торжествовали, но… рано.

Во второй половине этого же дня дым за кормой появился снова. Дымили теперь уже два корабля. Скоро выяснилось, что их догоняет авизо «Эриданус» в сопровождении старого миноносца «Золотой лев». Отчаявшийся Пауль Эйкенбоом снова попытался вернуть мятежную команду под свою власть. Ведь он рисковал всем: карьерой, высокой «колониальной» зарплатой, положением в обществе, почетной пенсией и еще многим другим. Невзирая на развернувшиеся пять орудий правого борта, он подошел на расстояние в четыре кабельтова и стал вызывать по радио лейтенанта барона де Вос ван Стеенвика. Повстанцы любезно пригласили барона в радиорубку.

Прервав сообщение барона о том, что на борту броненосца все живы, Эйкенбоом поручил ему передать Кавиларангу и другим руководителям повстанцев его просьбу остановить броненосец и принять на борт командира для того, чтобы он смог благополучно привести корабль в Сурабайю. Кавилиранг ответил, что должен посоветоваться с командой.

Команда была вызвана на верхнюю палубу, кроме тех, кто нес вахту у машин, котлов и в радиорубке. Голосование велось классическим «пиратским» методом: кто за предложение командира, становился у правого борта; кто против — у левого. Подавляющее большинство моряков собралось у левого борта. При голосовании присутствовал все тот же барон де Вос. О результатах он и сообщил своему командиру: его примут на борт за сутки до подхода к Сурабайе.

Пауль Эйкенбоом в ярости выкинул за борт свою роскошную фуражку. Он понял, что все его попытки овладеть положением на броненосце обречены на провал.

Именно после этого «голосования» военные власти Голландии приняли решение не останавливаться ни перед чем вплоть до уничтожения броненосца вместе с его мятежной командой, с офицерами, капралами, унтерами и матросами-голландцами. Разумеется, ответственность за случившееся они заранее возложили на «кровожадных туземцев-пиратов», а погибшие в этой «большой игре» офицеры, в том числе тот же барон де Вос, были бы возведены в ранг «национальных героев» и в сан «мучеников».

Тем временем «Де Цевен Провиенциен» шел на юг, медленно накручивая мили на лаг. Все его механизмы работали исправно, боевые части функционировали согласно уставам.

7 февраля броненосец миновал остров Ниас, 8 февраля — острова Ментавай, 9 февраля — Бенкулен. Арестованные офицеры могли в сопровождении конвоиров-матросов выходить на палубу, прогуливаться по ней. С ними обращались корректно, их по-прежнему обслуживали вестовые, юнги убирали их каюты, коки готовили специально для них особые блюда.

Впоследствии барон де Вос все же нашел в себе мужество написать: «Это было поразительно. На борту соблюдалась железная дисциплина и образцовый порядок. Матросы драили медяшку и палубу, в установленные часы менялись вахты, отбивались склянки. Мы никогда не могли даже представить себе, что туземные матросы способны так успешно управлять большим боевым кораблем, его сложными механизмами… Все распоряжения главарей мятежников выполнялись быстро и точно. Воинские звания были отменены, и все обращались друг к другу просто «саудара» (товарищ), но дисциплина от этого не пострадала».

Нужно учесть, что это написал офицер, крайне отрицательно относившийся как к самим повстанцам, так и к целям восстания, ненавидевший и презиравший коренных жителей Индонезии.

Что особенно поражало офицеров, так это искусство, с которым матросы-индонезийцы вели большой боевой корабль. Тот факт, что им удалось без помощи голландских офицеров осуществлять управление броненосцем, вызвал самый настоящий шок, глубочайшее изумление не только у офицеров корабля, но и в военном министерстве Нидерландов.

Кавиларанг оказался прирожденным морским командиром. Тухумена и Паринусса — отличными штурманами и помощниками командира корабля. Матрос первого класса Посумах великолепно выполнял обязанности главного электрика корабля. Сумидин — первого помощника старшего механика. В радиорубке бессменно дежурил Румамби. Правда, и у него были помощники, но только он владел несколькими языками и мог понимать, что говорят о мятежном броненосце в мире, как относятся к нему, что предпринимают власти.

Благодаря Румамби, восставшие узнали, что они не одиноки. Опасения буржуазной печати насчет распространения влияния мятежного броненосца на голландские вооруженные силы подтвердились очень быстро: в порту Денхелдер на севере Нидерландов начались волнения среди военных моряков. Среди них распространялось воззвание, в котором приветствовалась команда «Де Цевен Провиенциена». Воззвание заканчивалось призывом к союзу между голландскими и индонезийскими моряками. Против бунтующих моряков были брошены войска, начались аресты на кораблях. Возникли волнения и среди европейских военнослужащих в Индонезии. На стенах европейских казарм в Батавии, например, появились написанные мелом лозунги: «Да здравствует «Де Цевен Провиенциена!», «Мы не хотим братоубийства!», «Да здравствует флот!» Репрессии начались и там.

На броненосце знали, что еще 7 февраля военный министр Нидерландов Деккерс, выступая в парламенте, заявил, что «никаких переговоров с мятежниками не будет: или безоговорочная капитуляция, или будут приняты самые решительные меры!». Депутат от самых реакционных партий в Нидерландском парламенте ван Колейн под аплодисменты своих сторонников потребовал от министра торпедировать «Де Цевен Провиенциен».

— Мы в состоянии построить новый броненосец! Зараза должна быть выжжена каленым железом! — кричал он, потрясая руками. Впрочем, через семь лет ван Колейн станет ревностно служить гитлеровцам, а это его выступление зачтется оккупантами.

Командующий голландскими военно-морскими силами в Индонезии вице-адмирал Остен 8 февраля обратился по радио ко всем судам, находящимся в районе Суматры и Явы в Индийском океане, Яванском море и Зондском проливе, с официальным предупреждением о том, что в этих водах возможны «пиратские» нападения на них взбунтовавшегося броненосца.

Вот тогда-то с антенны «Де Цевен Провиенциена» понеслись в эфир слова: «Мы не пираты! Мы восстали по велению сердца, принужденные к этому невыносимыми гнетом, унижениями, попранием нашего человеческого достоинства, несправедливым снижением и без того скудных окладов, проведенного правительством Рёйса!» Много раз повторялись в эфир эти слова, но поверили не им. Прибрежные воды Суматры и Явы, Зондского пролива опустели.

Тем временем броненосец, несмотря на зловещие сообщения, продолжал идти на юго-восток. Офицеры, ободренные мягким обращением со стороны повстанцев, попытались потихоньку прибрать к рукам управление броненосцем. Сначала лейтенант Деккер обратился к Кавиларангу с просьбой «во избежание катастрофы» передать офицерам если и не командование кораблем, то хотя бы управление им и прокладку курса. Кавиларанг не согласился.

— Индонезийцы тоже способны водить боевые корабли, — ответил он. — Когда-нибудь мы сами станем хозяевами своей родины и у нас будет свой собственный военный флот.

Деккер не стал больше настаивать. Вместо него заговор начал организовывать лейтенант ван Бовен. Он стал подбивать матросов, голосовавших за возвращение капитана Эйкенбоома, на захват броненосца. Дело у него продвигалось довольно успешно. Обещая колебавшимся помилование, прибавку к жалованью, продвижение по службе, ван Бовен в принципе добился согласия их на эту предательскую акцию. Он призывал не только захватить корабль, но и перебить руководителей восстания. Да и вообще не щадить сопротивлявшихся.

Неизвестно, как бы развивались дальше события на борту, но Кавиларангу доложили о заговоре. Он с пистолетом в руке ворвался в кают-компанию, когда там уточнялось время и детали заговора. Офицеры схватились за стулья и бросились на Кавиларанга. Правда, барон де Вос и лейтенант Деккер в последний момент дали «задний ход»: Деккер забрался под стол, а барон де Вос предпочел остаться пассивным наблюдателем, сидя в кресле в дальнем углу каюты. Пришедшие на помощь вооруженные матросы спасли своего командира.

С этого момента офицеров просто-напросто заперли в кают-компании и приставили к ней охрану. Теперь они могли покидать место своего заключения поодиночке и только в сопровождении конвойного.

Вечером Кавиларангу доложили, что кое-кто из офицеров не сдал свое оружие, припрятав его в укромных местах. Группа матросов во главе со старшиной кочегаров голландцем Ионом Хендриком заставила офицеров сдать оружие. После этого по всему броненосцу в особо важных местах — в машинном и котельном отделениях, в румпельной, генераторной, рулевой и радиорубках — были установлены посты из вооруженных матросов. Попытка захвата броненосца потерпела провал.

— По местам стоять, с якоря сниматься! — прозвучала команда, сопровождаемая свистом боцманских дудок, но… никто из матросов не вышел к своим штатным местам. В машинном отделении крейсера «Ява» надрывались сигнальные звонки, метались механики, но машинисты стояли на своих местах и… ничего не делали. Перестали шуровать в топках кочегары. То же самое творилось на эсминцах «Пит Хейн», «Эверстен» и «Золотой лев». Так ответили моряки эскадры Нидерландской Индии на приказ вице-адмирала Остена идти против мятежного броненосца, отданный 7 февраля. Эскадра стояла у Макасара, на южном берегу Сулавеси. Ни уговоры, ни угрозы не помогали, моряки не только отказывались воевать против повстанцев, но и открыто выражали им свои симпатии. Командующий эскадрой капитан первого ранга Карстен ван Дулм был в бешенстве.

Катера доставили с берега на корабли солдат, вооруженных ручными пулеметами и винтовками с примкнутыми штыками. Были арестованы и сняты с крейсера «Ява» и эсминцев многие матросы. Но так как арестованных индонезийских и голландских моряков набралось до двухсот человек, то кораблям пришлось идти для замены и пополнения экипажей в Сурабайю, что, естественно, сорвало начало карательной экспедиции. Ван Дулм получил жестокий «разгон» от вице-адмирала Остена, который сам уже ошалел от ежечасно поступающих из метрополии грозных распоряжений и «разносов». Все распоряжения сводились к одному: «Бомбы и торпеды! Никаких переговоров! И скорее! Скорее задушить крамолу!»

План карательной акции был детально разработан и одобрен правительством. Старый броненосец заранее был вычеркнут из списков королевского флота. Со всем экипажем, естественно. Разбираться, кто там был прав, а кто виноват и в какой степени — не было ни времени, ни желания.

Помимо крейсера и трех эсминцев в состав эскадры входили три подводные лодки. Эскадре также придали гидросамолеты — бомбардировщики «Дорнье». Именно этим самолетам в плане уничтожения броненосца отводилось особое место, а посему их экипажи «перетрясли» и укомплектовали исключительно офицерами. Командование учло, что устаревший броненосец не имел никакой зенитной артиллерии и был совершенно беззащитен при атаке с воздуха. Кроме того, был учтен опыт событий в Чили в сентябре 1931 года, когда самолеты чилийских ВВС подвергли успешной бомбардировке мятежные корабли.

Если бы бомбовый удар не принес успеха, в атаку должны были выйти подводные лодки. Наконец, в самом крайнем случае в бой вступала эскадра, противопоставив толстой броне и мощной артиллерии старого броненосца маневренность, скорость и скорострельность орудий более современных кораблей. В любом из случаев «риск полного уничтожения броненосца» оставался в силе, а следовательно, и «риск» уничтожения всего экипажа.

Таковы были кровавые планы «цивилизованных» колонизаторов в отношении «цветных» и своих взбунтовавшихся соотечественников.

Для более успешного выполнения этих планов, для «поднятия боевого духа» голландских моряков эскадры командование усиленно распространяло слухи о том, что на броненосце якобы убиты все голландские военнослужащие, о захвате восставшими «беззащитных торговых судов» и расправах над их «белыми» экипажами, о пьянстве и бесчинствах на борту броненосца, об угрозе обстрела не только прибрежных городов и поселков, но и самой военно-морской базы в Сурабайе!

8 февраля после такой массированной «подготовки» эскадра двинулась навстречу мятежному броненосцу. На борту крейсера «Ява», помимо капитана первого ранга ван Дулма, находился и бывший командир броненосца Эйкенбоом, жаждавший мести. Не были забыты в базе и морские пехотинцы, которым обещали щедрое вознаграждение «за будущие ратные подвиги».

А тем временем «Де Цевен Провиенциен» шел навстречу своей судьбе. Рано утром 10 февраля, оставив за кормой более 1500 миль, он вошел в Зондский пролив, разделяющий Суматру и Яву. На этот раз одновременно с военно-морским флагом Нидерландов на фок-мачте броненосца под пение «Интернационала» взвился красный флаг, издавна считавшийся символом восстания.

Стояла великолепная погода, пролив был спокоен. До небольшого островка, носившего забавное название «Поперек дороги», расположенного в самой узкой части пролива, было еще несколько часов хода. В этих местах солнце всходит точно в шесть часов утра и также точно в восемнадцать заходит, и Кавиларанг рассчитывал беспрепятственно пройти пролив и войти в Яванское море. Но все получилось иначе.

Через час после восхода солнца с мостика броненосца заметили густой дым прямо по курсу: это шла навстречу эскадра во главе с крейсером «Ява». Одновременно радисты броненосца приняли радиограмму ван Дулма. Он требовал безоговорочной капитуляции, угрожая «смести броненосец с поверхности пролива», если мятежники не повинуются его приказу.

На левом крыле мостика собрались руководители повстанцев: Кавиларанг, Румамби, Параджа, Босхарт, Госал. Они обсудили радиограмму ван Дулма и направили ему ответ: «Оставьте нас в покое. Мы идем в Сурабайю!» — «Немедленно сдавайтесь, или мы применим силу! На размышление дается 10 минут!» — последовала новая радиограмма. После такого ультиматума следовало бы сыграть боевую тревогу, занять посты по боевому расписанию. Однако этого сделано не было. Броненосец продолжал идти полным ходом, на его верхней палубе столпилось много матросов, считавших, что эскадра не решится предпринять активные действия. Тяжелые орудия главного калибра оставались в положении «по-походному» в диаметральной плоскости корабля, в таком же положении были и все другие пушки. Расчеты артустановок свои места не занимали.

Руководители восстания продолжали совещаться. Напрасно Мауд Босхарт призывал всех разойтись, укрыться за броней, а Кавиларанга и его помощников — войти в боевую рубку. Никто не принимал всерьез угрозы командующего эскадрой. С согласия всех своих товарищей Румамби порвал бланк с текстом принятого ультиматума и выбросил его за борт.

Запертые в кают-компании офицеры ломились в двери. Они-то прекрасно понимали, что идущая навстречу эскадра не остановится ни перед чем.

Десять минут истекли. Со стороны Явы послышался рокот авиационных моторов: на броненосец строем фронта шли четыре бомбардировщика «Дорнье». Было 9 часов 18 минут утра по местному времени. Защищаясь руками от ярких лучей солнца, люди на борту броненосца наблюдали за быстро увеличивающимися в размерах летающими лодками. Никто не смотрел в сторону идущей навстречу эскадре. А на ней все орудия угрожающе разворачивались в направлении броненосца. Густой дым пятнал ослепительно-синее небо. И вдруг раздался леденящий сердце протяжный, все усиливающийся отвратительный визг. Старший лейтенант авиации Хенрик ван Рюббен сбросил на беззащитный корабль пятидесятикилограммовую авиабомбу. Оборвав визг на самой высокой ноте, она с легкостью пробила довольно тонкую палубную броню между мостиком и шестидюймовым орудием правого борта, влетела в бортовой коридор и там разорвалась.

Босхарт, только что сбежавший по правому трапу с мостика, находился в это время возле второй дымовой трубы. Вот что он впоследствии писал: «Мощный столб огня взмыл на том самом месте, где стояла толпа людей, следивших за самолетами. Воздушная волна швырнула меня на палубу… Сразу же появились еще три бомбардировщика, летевших очень низко… Когда они пролетели, я поднялся и шатаясь пошел вперед. От того, что я увидел, слезы выступили у меня на глазах. Все они лежали — юноши, еще дети, — с оторванными руками и ногами; некоторые были охвачены огнем, другие, покрытые ужасными ранами, плавали в собственной крови. У одного из моих друзей — барабанщика — зияла в груди дыра размером с кулак. Взрыв вызвал ужасные разрушения: стальные плиты встали дыбом, согнулись, бимсы скрючились, на всем плясали желто-голубые язычки огня».

Взрыв одной небольшой, по современным понятиям, бомбы оказался катастрофическим для восставших: 23 убитых и смертельно раненных моряка, легкие ранения разной степени получили еще 38. Почти все руководители восстания погибли или вышли из строя: Госала, Румамби, Параджа взрыв чудовищно изуродовал, Кавиларанг получил тяжелое ранение в голову, Босхарт был серьезно контужен. Полупесси ранен в правую руку, в шею, бедро. И все это произошло только потому, что в момент налета все руководители восстания и множество его рядовых участников собрались в одном открытом месте, не вняв советам Босхарта.

Они даже не могли подумать, что командующий эскадрой выполнит свою угрозу, они были уверены, что вот-вот добьются начала переговоров и обсуждения своих требований…

Окутанный дымом «Де Цевен Провиенциен» остановился и стал медленно крениться на правый борт. В развороченных подпалубных помещениях разгорался пожар. Гибель руководителей восстания, тяжелые повреждения броненосца, пожар — все это вызвало среди повстанцев панику и смятение. Одни пытались гасить пожар, другие бежали к орудиям, чтобы стрелять по приближающимся эсминцам, третьи искали спасения во внутренних помещениях броненосца.

Арестованные офицеры, воспользовавшись смятением на борту, вышибли дверь и вместе с освобожденными ими белыми унтер-офицерами выбежали на палубу. Лейтенант ван Бовен кинулся к фок-мачте и спустил ненавистный красный флаг. Вместо него на стеньгу взлетела белая скатерть — знак капитуляции.

В считанные минуты к правому борту подошли шлюпки с эсминца «Пит Хейн». На палубу искалеченного броненосца ворвались бравые морские пехотинцы в стальных касках. Вот тут-то и стало ясным, кто же действительно является настоящими пиратами. Обратимся еще раз к запискам барона де Вос. Следует заметить, что барон старался не слишком сгущать краски, но тем не менее… «Морские пехотинцы действовали как китайские пираты. Они сшибали мятежников с ног, били их прикладами, тяжелыми подкованными ботинками, сбрасывали с трапов. Скользя в расплесканной по палубе крови погибших при взрыве, они волокли сбитых мятежников за ноги, сбрасывали, точно кули с грузом, в шлюпки, кое-кто при этом попадал в воду. Пощады не давали даже контуженным и раненым…»

Команда броненосца была разоружена и арестована. Индонезийцев поместили на крейсере «Ява», голландцев — на посыльном судне «Орион». Трупы погрузили на «Эверстен». Голландцев и индонезийцев похоронили на разных островах. Колонизаторы даже после смерти моряков пытались разрушить их солидарность.

Расправа с восставшими была жестокой. Буржуазная пресса по-прежнему именовала их «пиратами». Их содержали на островке Онрюст (по случайному совпадению его название значит «волнение», «мятеж») в ужасающих условиях, подвергая гнусным издевательствам. Только широкий протест мировой общественности помешал вынести им смертные приговоры. Наибольшие сроки заключения получили Кавиларанг (18 лет) и Босхарт (16 лет). 164 моряка (136 индонезийцев и 28 голландцев) получили 715 лет тюремного заключения! Зато участники расправы с восставшими получили награды, а ван Дулм стал контр-адмиралом и командующим флотом Голландской Индонезии.

Прозвище «пираты» сопровождало имена руководителей восстания по страницам буржуазной печати еще долгие годы. Это был старый пропагандистский трюк: как только в каком-нибудь флоте восставал корабль, к нему сейчас же цеплялся пиратский ярлык. Пиратами объявляли восставших в 1910 году бразильских моряков, пиратским броненосцем в свое время объявляли и «Потемкин», и монитор перуанского флота «Хуаскар», восставший в 1877 году. Зато этот «пиратский» ярлык оправдывал самые жестокие меры по отношению к мятежным кораблям и их экипажам.

Так было и в этот раз.

В далеком заполярном поселке Тикси в местном краеведческом музее бережно хранится выцветшая от времени фотография группы участников полярной экспедиции 1900–1902 гг. под руководством русского полярного исследователя барона Э. В. Толля. Экспедиция ставила перед собой целью исследовать Новосибирские острова, разыскать легендарную Землю Санникова, пройти северным морским путем в Тихий океан.

На фотографии среди участников можно увидеть и А. В. Колчака — будущего адмирала и Верховного правителя Российского государства в Омске, расстрелянного Советской властью в феврале 1920 года.

Однако прежде чем оказаться по ту сторону революционных баррикад и превратиться во врага собственного трудового народа, флотский офицер Колчак немало сделал во славу Российского флота и для исследования Арктики. Об этом свидетельствуют публикуемые ниже фрагменты протокола его допроса.

При подготовке к публикации этих протоколов мы оставили в первозданном виде написание географических названий, терминов и т. п., оставив его таким, каким оно было опубликовано Центроархивом в 1924 году.

. Вы присутствуете перед Следственной Комиссией, в составе ее председателя К. А. Попова, заместителя председателя В. П. Денике, членов комиссии: Г. Г. Лукьянчикова и Н. А. Алексеевского, для допроса по поводу вашего задержания. Вы адмирал Колчак?

. Да, я адмирал Колчак.

. Мы предупреждаем вас, что вам принадлежит право, как и всякому человеку, опрашиваемому Чрезвычайной Следственной Комиссией, не давать ответов на те или иные вопросы и вообще не давать ответов. Вам сколько лет?

. Я родился в 1873 году, мне теперь 46 лет. Родился я в Петрограде, на Обуховском заводе. Я женат формально законным браком, имею одного сына в возрасте 9 лет.

. Вы являлись Верховным Правителем?

. Я был Верховным Правителем Российского Правительства в Омске, — его называли Всероссийским, но я лично этого термина не употреблял. Отец мой, Василий Иванович Колчак, служил в морской артиллерии. Как все морские артиллеристы, он проходил курс в Горном Институте, затем он был на уральском Златоустовском заводе, после этого он был приемщиком морского ведомства на Обуховском заводе. Когда он ушел в отставку, в чине генерал-майора, он остался на этом заводе в качестве инженера или горного техника. Там я и родился. Мать моя — Ольга Ильинична, урожденная Посохова. Отец ее происходит из дворян Херсонской губернии. Мать моя уроженка Одессы и тоже из дворянской семьи. Оба мои родители умерли. Состояния они не имели никакого. Мой отец был служащий офицер. После Севастопольской войны он был в плену у французов и при возвращении из плена женился, а затем служил в артиллерии и в Горном Институте. Вся семья моего отца содержалась исключительно только на его заработки. Я православный; до времени поступления в школу получил семейное воспитание под руководством отца и матери. У меня есть одна сестра — Екатерина; была еще одна маленькая сестра — Любовь, но она умерла еще в детстве. Сестра моя Екатерина замужем, фамилия ее Крыжановская. Она осталась в России; где она находится в настоящее время, я не знаю. Жила она в Петрограде, но я не имею о ней никаких сведений с тех пор, как я уехал из России.

Свое образование я начал в 6-й петроградской классической гимназии, где пробыл до 3-го класса; затем в 1888 году я поступил в морской корпус и окончил в нем свое воспитание в 1894 году. В морской корпус я перевелся и по собственному желанию, и по желанию отца. Я был фельдфебелем, шел все время первым или вторым в своем выпуске, меняясь со своим товарищем, с которым поступил в корпус. Из корпуса вышел вторым и получил премию адмирала Рикорда. Мне было тогда 19 лет. В корпусе был установлен целый ряд премий для первых пяти или шести первых выходящих, и они получались по старшинству.

По выходе из корпуса в 1894 году я поступил в петроградский 7-й флотский экипаж; пробыл там несколько месяцев, до весны 1895 года, когда был назначен помощником вахтенного начальника на только что законченном тогда постройкой и готовящемся к отходу за границу броненосном крейсере «Рюрик». Затем я пошел в первое мое заграничное плавание. Крейсер «Рюрик» ушел на восток, и здесь, во Владивостоке, я ушел на другой крейсер «Крейсер», в качестве вахтенного начальника, в конце 1896 года. На нем я плавал в водах Тихого океана до 1899 года, когда этот крейсер вернулся обратно в Кронштадт. Это было первое мое большое плаванье. В 1900 году я был произведен в лейтенанты и вернулся уже из этого плавания вахтенным начальником. Во время моего первого плавания главная задача была чисто строевая на корабле, но, кроме того, я специально работал по океанографии и гидрологии. С этого времени я начал заниматься научными работами. Я готовился к южно-полярной экспедиции, но занимался этим в свободное время; писал записки, изучал южно-полярные страны. У меня была мечта найти южный полюс; но я так и не попал в плавание на южном океане.

. Как протекала ваша служба по возвращении? Вы поступили в Академию?

. Нет, это мне не удалось сделать. Когда я вернулся в мае 1899 года в Петроград, я затем в декабре ушел опять на восток, уже на линейном корабле, на броненосце «Петропавловск». Лето я проплавал в морском кадетском корпусе на крейсере «Князь Пожарский» и ушел на Дальний Восток.

Когда я в 1899 году вернулся в Кронштадт, я встретился там с адмиралом Макаровым, который ходил на «Ермаке» в свою первую полярную экспедицию. Я просил взять меня с собой, но по служебным обстоятельствам он не мог этого сделать, и «Ермак» ушел без меня. Тогда я решил снова итти на Дальний Восток, полагая, что, может быть, мне удастся попасть в какую-нибудь экспедицию, — меня очень интересовала северная часть Тихого океана в гидрологическом отношении. Я хотел попасть на какое-нибудь судно, которое уходит для охраны котикового промысла на Командорские острова, к Беринговому морю, на Камчатку. С адмиралом Макаровым я очень близко познакомился в эти дни, так как он сам много работал, по океанографии.

Но тут произошли большие изменения в моих планах. В сентябре месяце я ушел на «Петропавловске» в Средиземное море, чтобы через Суэц пройти на Дальний Восток, и в сентябре прибыл в Пирей. Здесь я совершенно неожиданно для себя получил предложение барона Толля[14] принять участие в организуемой Академией Наук под его командованием северной полярной экспедиции, в качестве гидролога этой экспедиции. Мои работы и некоторые печатные труды обратили на себя внимание барона Толля. Ему нужно было трех морских офицеров, и из морских офицеров он выбрал меня. Я получил предложение через Академию Наук участвовать в этой экспедиции. Предложение это я принял немедленно, так как оно отвечало моим желаниям, и в декабре месяце морское министерство меня откомандировало в распоряжение Академии Наук.

Из Пирея я уехал в Одессу, затем в Петроград и в январе явился к барону Толлю и поступил в его распоряжение. Мне было предложено, кроме гидрологии, принять на себя еще должность второго магнитолога экспедиции. Там был специалист по магнитологии — Зееберг, и мне было предложено в качестве его помощника заняться и этим. Для того, чтобы подготовить меня к этой задаче, я был назначен на главную физическую обсерваторию в Петрограде и затем в Павловскую магнитную обсерваторию. Там я три месяца усиленно занимался практическими работами по магнитному делу для изучения магнетизма. Это было в 1900 году. С самого начала я работал на петроградской физической обсерватории, а детально я работал в Павловске. Наконец, экспедиция была снаряжена и вышла в июле месяце из Петрограда на судне «Заря», которое было оборудовано в Норвегии для полярного плавания строителем «Фрама». Я поехал в Норвегию, где занимался в Христиании у Нансена, который был другом барона Толля. Он научил меня работать по новым методам.

. Вы не можете ли сказать, кто из состава этой экспедиции в настоящее время жив и находится с вами в сношениях?

. Теперь все сношения со всеми у меня порвались. Барон Толль погиб вместе с Зеебергом, д-р Вальтер умер, с зоологом Бируля до войны постоянно поддерживал связь; где теперь Бируля, — я не знаю. Затем был еще один большой приятель, товарищ по экспедиции, Волосович[15], который потом стал геологом; где он находится теперь, — я тоже не знаю. Из офицеров там был Коломийцев, он, кажется, здесь, в Иркутске. Виделся я с ним, когда в 1917 г. он опять уходил к устью Лены.

Экспедиция ушла в 1900 году и пробыла до 1902 года. Я все время был в этой экспедиции. Зимовали мы на Таймыре, две зимовки на Ново-Сибирских островах, на острове Котельном; затем, на 3-й год, барон Толль, видя, что нам все не удается пробраться на север от Ново-Сибирских островов, предпринял эту экспедицию. Вместе с Зеебергом и двумя каюрами он отправился на север Сибирских островов. У него были свои предположения о большом материке, который он хотел найти, но в этом году состояние льда было таково, что мы могли проникнуть только к земле Бенетта. Тогда он решил, что на судне туда не пробраться, и ушел. В виду того, что у нас кончались запасы, он приказал нам пробраться к земле Бенетта и обследовать ее, а если это не удастся, то итти к устью Лены и вернуться через Сибирь в Петроград, привезти все коллекции и начать работать по новой экспедиции. Сам он рассчитывал самостоятельно вернуться на Ново-Сибирские острова, где мы ему оставили склады. В 1902 году, весною, барон Толль ушел от нас с Зеебергом с тем, чтобы потом больше не возвращаться: он погиб во время перехода обратно с земли Бенетта. Лето мы использовали на попытку пробраться на север к земле Бенетта, но это нам не удалось. Состояние льда было еще хуже. Когда мы проходили северную параллель Сибирских островов, нам встречались большие льды, которые не давали проникнуть дальше. С окончанием навигации мы пришли к устью Лены, и тогда к нам вышел старый пароход «Лена» и снял всю экспедицию с устья Тиксти. Коллекции были перегружены на «Лену», и мы вернулись в Якутск, затем Иркутск и в декабре месяце 1902 года прибыли в Петроград. На заседании Академии Наук было доложено общее положение работ экспедиции и о положении барона Толля. Его участь чрезвычайно встревожила Академию. Действительно, предприятие его было чрезвычайно рискованное. Шансов было очень мало, но барон Толль был человеком, верившим в свою звезду, и в то, что ему все сойдет, и пошел на это предприятие. Академия была чрезвычайно встревожена, и тогда я на заседании поднял вопрос о том, что надо сейчас, немедленно, не откладывая ни одного дня, снаряжать новую экспедицию на землю Бенетта для оказания помощи барону Толлю и его спутникам, и так как на «Заре» это сделать было невозможно (был декабрь, а весною надо было быть на Ново-Сибирских островах, чтобы использовать лето), — «Заря» была вся разбита, — то нужно было оказать быструю и решительную помощь. Тогда я, подумавши и взвесивши все, что можно было сделать, предложил пробраться на землю Бенетта и, если нужно, даже на поиски барона Толля на шлюпках. Предприятие это было такого же порядка, как и предприятие барона Толля, но другого выхода не было, по моему убеждению. Когда я предложил этот план, мои спутники отнеслись к нему чрезвычайно скептически и говорили, что это такое же безумие, как и шаг барона Толля. Но когда я предложил самому взяться за выполнение этого предприятия, то Академия Наук дала мне средства и согласилась предоставить мне возможность выполнить этот план так, как я нахожу нужным. Академия дала мне полную свободу и обеспечила меня средствами и возможностью это выполнить. Тогда я в январе месяце уехал в Архангельск, где выбрал себе четырех спутников из мезенских тюлене-промышленников. Со мною согласились итти еще двое из моих матросов из экспедиции — Беличев и Железняков. Когда я приехал на съезд тюлене-промышленников, они заинтересовались этим делом, выбрали мне четырех охотников, привыкших к плаванию во льду, и я с ними, с двумя матросами и четырьмя тюлене-промышленниками в декабре выехали обратно в Иркутск, чтобы здесь подготовить на севере все необходимое для того, чтобы немедленно уехать на Ново-Сибирские острова, которые я избрал как базу.

Я обратился по телеграфу в Якутск к одному политическому ссыльному, П. В. Оленину[16], с которым я познакомился. Он занимался изучением Якутского края. Я обратился к нему, чтоб он за время моего отсутствия проехал на север подготовить вещи и собак для перехода на Ново-Сибирские острова. Он на это согласился и все выполнил. Затем из Иркутска я поехал в Якутск, не теряя нигде ни одного дня. Как можно скорее из Якутска поехал в Верхоянск, затем в Устьянск, где меня ожидал Оленин, который закупил собак; затем на собаках я поехал в устью Тиксти, взял с «Зари» один из хороших китобойных вельботов, на собаках протащил обратно в Устьянск и в начале мая вместе со своими шестью спутниками, Олениным и партией местных якутов и тунгусов, которые были как каюры, с транспортом 160 собак, вышел из Устьянска на остров Котельный. Я перебрался на Ново-Сибирские острова, вышел у мыса Медвежьего, около острова Котельного. Этот переход на Ново-Сибирские острова я делал в мае месяце. Там началась уже таль, разлив рек, и затем я остался ожидать вскрытия моря. Я оставил запас провизии; больше не мог взять с собою, взял на три месяца, мне надо было прокормить людей, собак и приберегать на обратный путь. Тогда мы разделились, — Оленин с туземцами остались летовать на островах и заниматься охотой для того, чтобы приготовить мяса. Часть собак пришлось убить, часть этой партии с собаками осталась на летовку на Ново-Сибирских островах, а я с шестью спутниками остался на мысе Медвежьем ожидать вскрытия моря и занимался главным образом охотой, чтобы прокормить себя. Затем, в июле месяце, море вскрылось, и я на вельботе, который был там подготовлен, с шестью спутниками, в тот же день, как только лед тронулся от берега, пошел вдоль южного берега Сибирских островов и вдоль Котельного, направился в Благовещенский пролив, между островами Новой Сибири. Затем, пробираясь через этот пролив, я вышел на северо-западную часть Новой Сибири, — это был ближайший пункт, с которого надо было итти в открытый океан на землю Бенетта. Затем, передохнув на Новой Сибири, мы отправились дальше на север. В противоположность предшествующему 1902 году, когда все море в этом месте было забита льдами, я встретил совершенно открытое море; не было даже льда достаточно большого, чтобы можно было вылезть на него и отдохнуть. Приходилось сидеть все время в шлюпках, а все время был свежий ветер. Наконец, мы добрались до земли Бенетта 5-го августа, на Преображенье, — этот мыс я назвал мысом Преображенским, — и высадился на острове Бенетта. Ближайшее же обследование этого берега очень скоро дало нам признаки пребывания там партии барона Толля. Мы нашли груду камней, в которой находилась бутылка с запиской со схематическим планом острова, с указанием, что там находятся документы. Руководствуясь этим, мы очень скоро, в ближайшие дни, пробрались к тому месту, где барон Толль со своей партией находились на этом острове. Там мы нашли коллекции, геологические инструменты, научные, которые были с бароном Толлем, а затем тот краткий документ, который дал последние сведения о судьбе барона Толля. Он говорил, что барон Толль прибыл в 1902 году летом на остров Бенетта, где он, в конце концов, решился сначала зимовать, так как уже было поздно, а главное, что их чрезвычайно задержало там, — это попытка охоты. Они старались там охотиться, чтобы пополнить свои запасы, но сделать это им не удалось. Поэтому барон Толль сначала решил перезимовать, надеясь на весеннюю охоту, и продолжать уже дальнейшее движение весною, с наступлением светлого времени, так как в августе уже становится темно. Охота эта была неудачна, и в октябре месяце выяснилось, что партия перезимовать не может, что ей придется умереть там с голоду. Тогда, в конце ноября 1902 года, барон Толль решился на отчаянный шаг — итти на юг в то время, когда уже наступили полярные ночи, когда температура понижается до 40°, когда море, в сущности говоря, даже в открытых местах не имеет воды, а покрыто льдом, так что двигаться совершенно почти невозможно ни на собаках, ни на шлюпках, ни пешком. В такой обстановке, в полярную ночь, он двинулся со своими спутниками на юг. Документ его кончается такими словами: «Сегодня отправились на юг; все здоровы, провизии на 14 дней». Партия, конечно, вся погибла. Тогда я увидел, что моя задача разрешена, что Толль ушел на юг, значит, оставалось сделать последний переход на Сибирские острова и осмотреть все склады, которые были там заложены, чтобы узнать, не оставался ли где-нибудь барон Толль. Эту задачу частью выполнил Оленин. Затем я в августе отправился обратно, на Ново-Сибирские острова. Осмотрел по дороге склады, которые были заложены. Все было цело, никаких признаков возвращения барона Толля не было. Факт его гибели остался почти несомненным. Через 42 дня плавания на этой шлюпке я вернулся снова к своему первому исходному пункту около мыса Медвежьего острова Котельного. Был конец августа и начало сентября. Там я оставался до замерзания моря, а в октябре я перешел обратно на материк, в Устьянск. Все спутники мои остались живы. Оленин выполнил свою задачу, сохранил собак без крайних лишений. Мы вернулись все, не потерявши ни одного человека. Оттуда мы обычным путем поехали в Верхоянск, а затем в Якутск. Это было уже в 1903 году. В декабре месяце я ушел из Устьянска, в январе был в Верхоянске, а затем в конце января прибыл в Якутск, как раз накануне объявления русско-японской войны. С тех пор я с Олениным не видался до прошлого года в Харбине; он потом работал на Амуре в золотопромышленной компании.

. Он был политический ссыльный или уголовный?

. Он был политический ссыльный. Он студент Московского университета. У него была склонность к изысканиям, я бы сказал, — к научному авантюризму. Его интересовал край, и, когда он получил амнистию за свою экспедицию, он вернулся обратно из Петрограда в Якутск.

. А с другими ссыльными вы в Якутской области не входили в сношения?

. Я встречался с ними в Верхоянске и в Устьянске, но не завязывал сношений, потому что я бывал временно; близко я ни с кем не знакомился, потому что я везде бывал по несколько дней. Когда я в Якутске получил извещение о том, что случилось нападение на наши корабли в Порт-Артуре, и вслед за тем известие о том, что адмирал Макаров назначается командующим флотом в Тихом океане, я по телеграфу обратился в Академию Наук с просьбой вернуть меня в морское ведомство и обратился в морское ведомство с просьбой послать меня на Дальний Восток, в тихоокеанскую эскадру, для участия в войне. Затем, так как Оленин был в курсе всех дел экспедиции, я ему смог сдать все дела, людей, заботы о них, затем ценности, многие научные коллекции, которые он главным образом составил, и со всем этим поручить ему ехать в Петроград для доклада в Академию Наук. А сам я из Иркутска поехал на Дальний Восток. Меня не хотели отпустить, но, в конце концов, после некоторых колебаний, президент Академии, в. кн. Константин Константинович, к которому я непосредственно обратился, устроил так, что меня Академия отчислила и передала в ведомство, а тут я получил приказание поехать в Порт-Артур. Тогда я выехал в Иркутск. В Иркутск приехали меня повидать мой отец и моя теперешняя жена. Я ушел женихом — должен был жениться после первой экспедиции, но вторая экспедиция помешала; затем наступила война, и я решил, что надо жениться. Здесь, в Иркутске, я обвенчался, после чего, пробывши несколько дней, я уехал вместе со своим другом Беличевым, сказавшим, что он пойдет со мною дальше. Поморы же вернулись назад. Я прибыл в Порт-Артур, примерно, в марте месяце или в начале апреля. Макаров тогда еще был жив. Прибывши в Порт-Артур, я явился к адмиралу Макарову, которого просил о назначении меня на более активную деятельность. Он меня назначил на крейсер «Аскольд», так как, по его мнению, мне нужно было немного отдохнуть, пожить в человеческой обстановке на большом судне. Я просил назначить меня на миноносец; он упорно не хотел назначить меня на минные суда. На этом «Аскольде» я пробыл до гибели адмирала Макарова, которая произошла на моих глазах 31 марта. После гибели адмирала Макарова я был назначен на очень короткое время на минный заградитель «Амур», а затем на миноносец «Сердитый», в качестве командира. На этом миноносце, после того как я вступил в командование, я не рассчитал своих сил, которые уже за это время были подорваны, — я получил очень тяжелое воспаление легких, которое меня заставило слечь в госпиталь. Там я провел около месяца; затем, в июле, оправившись от воспаления легких, я снова продолжал командовать миноносцем до осени. К осени у меня снова начали сказываться последствия моего пребывания на крайнем севере, а именно — появились признаки суставного ревматизма.

. Значит, вы в выходе эскадры в июле не участвовали?

. Нет, в выходе эскадры я участвовал. Я был уже на миноносце, но в боях наш миноносец не участвовал, — шел другой отряд. Мы только проводили выход эскадры, а затем вернулись, так как мой миноносец должен был оставаться в Порт-Артуре. Затем я осенью видел, что мне становится на миноносце все хуже и хуже. После того как был июльский неудачный бой и прорыв во Владивосток и началась систематическая планомерная осада крепости, центр тяжести всей борьбы перенесся на сухопутный фронт. Здесь последнее время мы уже занимались постановкой, главным образом, мин и заграждений около Порт-Артура, и мне удалось, в конце концов, поставить минную банку на подходах к Порт-Артуру, на которой взорвался японский крейсер «Такосадо». Результат пребывания на севере — ревматизм и общее положение дел, при котором центр тяжести войны переносился на сухопутный фронт, заставили меня в сентябре просить назначения на сухопутный фронт. Все время я принимал участие в мелких столкновениях и боях во время выходов. Осенью я перешел на сухопутный фронт. Я вступил в крепость, командовал там батареей морских орудий на северо-восточном фронте крепости и на этой батарее я оставался до сдачи Порт-Артура, до последнего дня, и едва даже не нарушил мира, потому что мне не было дано знать, что мир заключен. Я жил в Порт-Артуре до 20-х чисел декабря, когда крепость пала. Когда была сдача крепости, я уже еле-еле ходил, но держался еще, и когда было падение Порт-Артура, мне пришлось лечь в госпиталь, так как у меня развился в очень тяжелой форме суставной ревматизм. Я был ранен, но легко, так что это меня почти не беспокоило, а ревматизм меня совершенно свалил с ног. Эвакуировали всех, кроме тяжело раненных и больных, я же остался лежать в госпитале в Порт-Артуре. В плену японском я пробыл до апреля месяца, когда я начал уже несколько оправляться. Оттуда нас отправили в Дальний, а затем в Нагасаки.

В Нагасаки партия наших больных и раненых получила очень великодушное предложение японского правительства, переданное французским консулом, о том, что правительство Японии предоставляет нам возможность пользоваться, где мы хотим, водами и лечебными учреждениями Японии, или же, если мы не желаем оставаться в Японии, вернуться на родину без всяких условий. Мы все предпочли вернуться домой. И я вместе с группой больных и раненых офицеров через Америку отправился в Россию. Это было в конце апреля 1905 года. Все мы через Америку вернулись в Петроград. В Петрограде меня сначала освидетельствовала комиссия врачей, которая признала меня совершенным инвалидом, дала мне четырехмесячный отпуск для лечения на водах, где я пробыл все лето до осени. С осени я продолжал свою службу, при чем на мне лежала еще обязанность перед Академией Наук дать прежде всего отчет, привести в порядок наблюдения и разработку предшествующей экспедиции, которая была мною брошена. Все мои труды по гидрологии и магнитологии, съемки были брошены, так что я опять поступил в распоряжение Академии Наук и осенью 1905 года занимался в Академии Наук, но уже занимался трудом кабинетным, работал в физической обсерватории и приводил в порядок свои работы. Это относится к периоду моей большой связи с Академией и с Географическим обществом. Затем в Географическом обществе я получил научную высшую награду за свои последние экспедиции — большую Константиновскую золотую медаль.

Эта работа продолжалась до января 1906 года. Я привел до известной степени в порядок и передал в переработку специалистам свои научные труды по этой экспедиции.

В 1906 году, в январе месяце, произошли такого рода обстоятельства. После того, как наш флот был уничтожен и совершенно потерял все свое могущество во время несчастной войны, группа офицеров, в числе которых был и я, решила заняться самостоятельной работой, чтобы снова подвинуть дело воссоздания флота и, в конце концов, тем или иным путем как-нибудь стараться в будущем загладить тот наш грех, который выпал на долю флота в этом году, возродить флот на началах более научных, более систематизированных, чем это было до сих пор. В сущности, единственным светлым деятелем флота был адмирал Макаров, а до этого времени флот был совершенно не Подготовлен к войне, и вся деятельность его была не военная и не серьезная. Нашей задачей явилась идея возрождения нашего флота и морского могущества.

Группа этих морских офицеров, с разрешения морского министра, образовала военно-морской кружок, полуофициальный. Так нам было предоставлено в Морской Академии помещение; средства кое-какие морское министерство дало, так как оно относилось благожелательно к этой работе. Я был в числе основателей этого военно-морского кружка в Петрограде, где мы занялись прежде всего разработкой вопроса, как поставить дело воссоздания флота на соответствующих научных и правильных началах. В результате этого, в конце концов, мною и членами этого кружка была разработана большая записка, которую мы подали министру по поводу создания морского генерального штаба, т.-е. такого органа, который бы ведал специальной подготовкой флота к войне, чего раньше не было: был морской штаб, который ведал личным составом флота, — и только. В этот кружок входили Щеглов, Римский-Корсаков, Пилкин; затем к нему присоединились очень многие. Я долгое время был председателем этого кружка. К поданной записке отнеслись очень сочувственно, и весною 1906 года было решено создать морской генеральный штаб. План этот был одобрен, и весною, приблизительно в апреле 1906 года, он был осуществлен созданием морского генерального штаба. В этот штаб вошел и я, в качестве заведующего балтийским театром. Я был в то время капитаном 2-го ранга и явился одним из первых, назначенных в этот штаб. С этого времени и начинается период, обнимающий приблизительно 1906, 1907, 1908 гг., — период, если можно так выразиться, борьбы за возрождение флота. В основание всего этого дела морским генеральным штабом была выдвинута морская судостроительная программа, которой до сих пор не было. Постройка судов шла без всякого плана, в зависимости от тех кредитов, которые отпускались на этот предмет, при чем доходили до таких абсурдов, что строили не тот корабль, который был нужен, а тот, который отвечал размерам отпущенных на это средств. Благодаря этому получились какие-то фантастические корабли, которые возникали неизвестно зачем.

Таким образом, прежде всего была выдвинута планомерная судостроительная программа. Первая работа, которая была выполнена морским генеральным штабом, заключалась в изучении военно-политической обстановки. Это был именно тот период, когда морской генеральный штаб работал совместно с сухопутным. Во главе нашего штаба стоял адмирал Брусилов, а там генерал Палицын. Это был единственный период, который я знаю, когда оба штаба работали совместно и согласованно. Это был период изучения общей политической обстановки, и еще в 1907 году мы пришли к совершенно определенному выводу о неизбежности большой европейской войны. Изучение всей обстановки военно-политической, главным образом германской, изучение ее подготовки, ее программы военной и морской и т. д. — совершенно определенно и неизбежно указывало нам на эту войну, начало которой мы определяли в 1915 году, указывало на то, что эта война должна быть. В связи с этим надо было решить следующий вопрос. Мы знали, что инициатива в этой войне, начало ее, будет исходить от Германии; знали, что в 1915 году она начнет войну. Надо было решить вопрос, как мы должны на это реагировать.

После долгого и весьма детального изучения исторического и военно-политического, было решено как морским, так и сухопутным штабами, что мы будем на стороне противников Германии, что союза с Германией заключать будет нельзя, и что эта война должна будет решить, в конце концов, вопрос о славянстве: быть или не быть ему в дальнейшем. Были известные группы, которые резко расходились с этой точки зрения и указывали на необходимость союза с Германией, но та политическая обстановка, которая была положена в основание, показывала, что война произойдет против союза срединных империй. Я хочу только подчеркнуть, что вся эта война была совершенно предвидена, была совершенно предусмотрена. Она не была неожиданной, и даже при определении начала ее ошибались только на полгода. Да и то немцы и сами признают, что они начали ее раньше, чем предполагали. Таким образом, в связи с общим политическим положением и была разработана судостроительная программа, долженствовавшая быть законченной к 1915 году. К этому времени относится период чрезвычайно тесных сношений обоих штабов с Государственной Думой, которая принимала в этом деле большое участие. В этот период 1906–1907 гг. различные политические группы, политические организации — все интересовались военными вопросами. Мне приходилось постоянно бывать там в качестве докладчика и эксперта на многих заседаниях. Там часто ставились вопросы о надводном и подводном флоте, и вообще общество чрезвычайно интересовалось этой войной и военным и морским делом. Этот период был чрезвычайно оживленным в этом смысле. К этому периоду относится чрезвычайно близкая связь между обоими штабами и Государственной Думой и ее военными комиссиями. В этих военных комиссиях я был в качестве эксперта и присутствовал на всех решительно обсуждениях вопросов, которые касались флота.

. Были ли среди офицеров флота морского ведомства сторонники союза с Германией, хотя бы по соображениям чисто профессиональным, техническим?

. Я могу указать на Бернса, который был тогда нашим агентом[17] в Германии и который теперь в Советской России (кажется, после Альтфатера он выполняет обязанности командующего флотом). Он был определенным сторонником союза с Германией, указывая, что разрывать с Германией нельзя, что все вопросы, которые существуют, могут быть разрешены удовлетворительно, и что, наоборот, союз с Англией и Францией не сулит России ничего, кроме дальнейших осложнений. Вы, может быть, помните одну книгу военно-политического содержания, сочинение Вандаля: там проводилась эта точка зрения о необходимости союза с Германией. Это наделало много шума и разделило общество на два лагеря: один — германской ориентации, и другой — союзнической ориентации. Крупными противниками этой точки зрения были адмиралы Эссен и Непенин[18]. Адмирал Эссен был определенно против немцев, хотя и был сам немецкого происхождения. Непенин был также их противником и ненавидел немцев. Среди крупных представителей морского ведомства не было представителей германской ориентации. Большинство склонялось к союзнической ориентации, так как всем было видно, что приготовления Германии к войне идут, что она готовится к войне именно с нами, о чем ясно говорили добытые документы. Конечно, могли быть ошибки, конечно, такие вещи легче говорить пост-фактум, но тогда для меня, например, один Трейчке стоил откровения, так как ясно говорил об отношении к нам Германии. Я думаю, если у меня и были минуты колебания, то Трейчке их уничтожил. Ведь Трейчке исходил из изучения всей картины, всей исторической стороны этого дела, всей политики Германии.

. Таким образом, новому морскому генеральному штабу приходилось составлять программу в смысле борьбы с Германией?

. Для того, чтобы выработать программу, надо было иметь определенного противника и определенный срок. Этот срок был фиксирован 1915 г., главный же противник был определен, как Германия. Новая судостроительная программа была принята и представлена в Государственную Думу, но здесь произошли крупные события. Совершенно неожиданно морским министром был назначен Воеводский. Предшественник его Диков относился к этому довольно безразлично и не противодействовал этой работе. Тогда у морского генерального штаба явилась большая идея: будучи противниками Германии, мы, в сущности говоря, признавали, что германская военная организация является образцовой, и оба генеральные штаба, — и сухопутный, и морской — стремились к созданию положения генеральных штабов, как независимых органов, подчиненных только верховной власти, а не министру. Это вызвало смену Палицына, и ясно было по моменту, что смещен будет и Брусилов. Но он тогда заболел и умер. Вслед за этим явилась реакция против тенденций, бывших в морском генеральном штабе. Министром был назначен Воеводский, который почему-то начал борьбу с Государственной Думой именно на почве этой судостроительной программы. Он старался препятствовать этому и повел борьбу с Государственной Думой в то время, когда дело уже налаживалось. Между тем время шло и не ждало, по нашему убеждению, и программу надо было проводить. В конце концов, Воеводским дело было поставлено так, что программа эта остановилась. На многих, для которых эта программа являлась всем смыслом, целью нашего существования, в том числе и на меня, это произвело ужасное впечатление. Я был одним из главных составителей программы, большую часть ее я писал и разрабатывал, наконец, с этой целью я ездил в Государственную Думу, к Гучкову и другим членам Государственной Думы. Я старался это сделать возможно быстро, прилагая все усилия, но сделать было ничего нельзя. Тогда я сказал себе, что при таких условиях, когда эта программа морского министерства не могла быть проведена из-за разногласий, которые были для меня непонятны, из-за какой-то борьбы, которую вел морской министр с Государственной Думой, — оставаться в генеральном штабе я не могу. Я видел, что с этим ничего нельзя поделать, и потому решил оставить военную работу и вернуться к прежней научной деятельности. Воеводский, будучи назначен министром, начал изменять и переделывать эту программу, задерживать запросы, которые делались Государственной Думой и которые были необходимы для решения вопросов, и т. д. Почему он это делал, было совершенно неизвестно, но вред этим делу был нанесен ужасный. В конце концов, это отразилось тем, что программу не выполнили к тому сроку, к которому она могла и должна была быть выполнена. Вначале эта программа была тем, что было известно под именем «большой программы», затем она распалась на два проекта — большой и малый. Это было делом Воеводского. На меня это подействовало самым печальным образом, и я решил, что при таких условиях ничего не удастся сделать, и потому решил дальше заниматься академической работой. Я перестал работать над этим делом и начал читать лекции в Морской Академии, которая была тогда образована. Я читал лекции несколько месяцев и решил, что лучше вернуться к научной работе. В это время начальник главного гидрографического управления Вилькицкий. (я его хорошо знал, так как он был полярный исследователь, а он меня хорошо знал и сочувствовал всей моей деятельности) предложил мне организовать экспедицию для исследования северо-восточного морского пути из Атлантического океана в Северный океан вдоль берегов Сибири. Встретившись и поговорив с ним, я решил заняться этим делом. Находясь в генеральном штабе, я разработал проект этой экспедиции и подал Вилькицкому. При разработке вопроса, как выполнить эту экспедицию, я, на основании всего предшествующего опыта полярного плавания, на основании опыта плавания здесь на севере, остановился на организации новой экспедиции на стальных судах ледокольного типа, конечно, не таких, которые могли бы ломать полярный лед, так как опыт «Ермака» показал, что это невыполнимо и что активная борьба с океанским льдом невозможна. Но опыт показал, что конструировать судно, которое выдерживало бы давление льдов, вполне возможно, что это затруднений не вызывает и что, конечно, легко построить стальное судно большой вместимости, которое во всяком случае не будет уступать «Фраму», построенному Нансеном из дерева и только снабженному стальной обшивкой. Я считал необходимым иметь два таких судна, чтобы избежать случайностей, неизбежных в такой экспедиции. В конце концов, в 1908 году главное гидрографическое управление выступило с проектом организации такой экспедиции для изучения вопроса о северном морском пути из Тихого в Атлантический океан кругом северного побережья Сибири. Я, оставаясь пока в штабе, принимал в разработке этого проекта активное участие. Все свободное время я работал над этим проектом, ездил на заводы, разрабатывал с инженерами типы судов. В этом принимал участие и мой бывший спутник Маттисен[19]. Решено было построить два ледокольных стальных суда, которые были названы: «Таймыр» и «Вайгач». Командиром был назначен Маттисен. Когда это было решено, я просил отчислить меня от генерального штаба.

Кружок офицеров продолжал функционировать до последнего времени, и я продолжал работать в качестве председателя этого кружка. Я смотрел на этот кружок, главным образом как на образовательный, имеющий целью поднять уровень военного образования в офицерской среде. Там делались интересные доклады, производились научные работы и т. д. Решив заняться всецело делом экспедиции, я в 1908 году ушел из генерального штаба и всецело посвятил себя наблюдению за постройкой этих судов на невском судостроительном заводе. В 1909 году суда были спущены, и мы осенью ушли на Дальний Восток, с тем, чтобы летом 1910 года пройти через Берингов пролив на северную часть полуострова. Я командовал «Вайгачем», «Таймыром» же командовал сначала Маттисен. Это были суда ледокольного типа. Идея их состояла в том, чтобы лед не ломал и не давил их. Поэтому они обладали чрезвычайно сильным корпусом и сравнительно слабыми машинами, так как главный вопрос в данном случае, это — большой радиус действия, и ледокольного типа суда учитывают эту идею ударов и сжатия льда.

Таким образом во второй половине 1909 года мы ушли на Дальний Восток и через Средиземное море и Индийский океан весной 1910 года прибыли во Владивосток. Так как мы пришли во Владивосток уже поздно, то главным гидрографическим управлением была поставлена нам задача пройти в этом году Берингов пролив и обследовать район этого пролива, имея основным пунктом для съемок и больших астрономических наблюдений мыс Дежнева, и затем вернуться обратно во Владивосток на зимовку, а в следующем году итти дальше. Мы ушли из Владивостока и выполнили эту задачу. Вышли за Берингов пролив по направлению к мысу Дежнева.

Экспедиция была очень хорошо оборудована для этой цели, в особенности «Вайгач», который был оборудован специально для картографических работ. Я главным образом работал по океанографии и гидрологии. Осенью мы вернулись во Владивосток на зимовку и для ремонта, с тем, чтобы летом пораньше двинуться на север и продолжать систематическую работу. По прибытии во Владивосток я получил телеграммы от того же Воеводского, бывшего морским министром, и начальника морского генерального штаба кн. Ливен. Ливен был начальником генерального штаба после Брусилова и, несмотря на свое немецкое происхождение, был страшным противником немцев. В этих телеграммах Ливен и Воеводский просили меня приехать в Петроград и продолжать мою работу в морском генеральном штабе для скорейшего проведения судостроительной программы. Решено было во что бы то ни стало производить эту программу и приступить к постройке новых судов. После некоторого колебания, я дал свое согласие на возвращение.

В 1910 году я оставил экспедицию и вернулся. У меня опять явилась надежда, что, может быть, удастся дело направить. Поэтому я вернулся в морской генеральный штаб и был снова назначен на то же место заведывающего балтийским театром. Меня все это время замещал мой помощник, и я принял дело почти в прежнем состоянии, так как за время моего полугодового отсутствия там ничего не делалось. Я прибыл в Петроград зимой 1910 года и оставался там 1911 год до весны 1912 года. В штабе я главным образом работал над деталями судостроительной программы и ее реализацией, установкой нового типа судов и вообще ведал всей подготовкой флота к войне. По этой должности я находился в очень тесной связи с адмиралом Эссеном и штабом командующего балтийским флотом, так как мне приходилось постоянно ездить туда. Мне приходилось принимать участие в маневрах, рассматривать задания для маневров и т. д. Таким образом, я находился в тесной связи с балтийским флотом. Та должность, которая в сухопутном ведомстве носит название квартирмейстера, во флоте носит название флаг-капитана по оперативной или хозяйственной части. Таким флаг-капитаном по оперативной части в штабе адмирала Эссена был Альтфатер, с которым я находился постоянно в связи на работе по подготовке флота к войне. В 1912 году адмирал Эссен заявил мне, что он хотел бы, чтобы я поступил в действующий флот. Меня самого очень тяготило пребывание на берегу, я чувствовал себя усталым, и мне хотелось отдохнуть в обычной строевой службе, где все же было легче. Я это откровенно высказал; заявил, что главную задачу я выполнил, что дело сделано и что теперь остается только следить технически, чтобы налаженное дело шло дальше. Последнее, что я сделал, это было участие в разработке деталей нового типа огромных крейсеров — типа «Кимбурн», но они опоздали. В 1912 году я ушел из морского генерального штаба и поступил в минную дивизию командиром эскадренного миноносца «Уссуриец». Я командовал «Уссурийцем» год, затем был в Либаве, где была база минной дивизии. Через год адмирал Эссен пригласил меня быть флаг-капитаном по оперативной части у него в штабе. При адмирале Эссене, который держал свой флаг на броненосном крейсере «Рюрик», состоял в его распоряжении один из лучших эскадренных миноносцев «Пограничник». Он состоял непосредственно в распоряжении адмирала Эссена, который на нем ходил постоянно по Балтийскому морю. Я, будучи флаг-капитаном в штабе Эссена, в то же время был командиром «Пограничника». Адмирал Эссен все это время был то у меня на «Пограничнике», то на «Рюрике». В этой должности командира «Пограничника» я оставался год, в должности же флаг-капитана оставался и на войне.

В этом году все признаки военно-политической атмосферы чрезвычайно сгустились. Для всех была ясна близость войны. Адмирала Эссена чрезвычайно заботила усиленная подготовка со стороны войск. Он всю душу вкладывал для подготовки флота к выполнению программы военных действий, которая существовала на случай разрыва с Германией. На «Пограничнике» я оставался год. Затем чрезвычайно серьезные и грозные признаки, которые возникли весной 1914 года относительно войны, заставили адмирала Эссена приказать мне сдать «Пограничник» и перейти в его непосредственный штаб на «Рюрик».

Несмотря на то, что с весны до начала войны шла подготовка флота к войне, благодаря деятельности Воеводского мы к войне не были готовы в смысле выполнения намеченной программы. Эта программа, начиная с судостроительной, с которой было связано все остальное, была задержана Воеводским на два года. Что касается других причин задержки в выполнении этой программы, то и помимо людей таких причин было много. Причиной этого была прежде всего самая организация морского министерства и главным образом его технических отделов, с их страшной канцелярщиной и волокитой в сношениях с заводами, с утверждением чертежей, с разрешением всевозможных вопросов, связанных с судостроением. Все это страшно отражалось на деле. Таким образом, одной из причин являлся также бюрократизм, бывший в этих учреждениях. Это было ужасное место, с которым генеральный штаб пытался вести борьбу, но тщетно.

. Помимо этих обстоятельств, лежащих в излишне бюрократическом характере учреждений морского ведомства, и помимо этой деятельности Воеводского, не было ли и намеренного задерживания выполнения этой программы?

. Конечно, такие разговоры были, но фактически это трудно было доказать. В морской среде это казалось подозрительным, об этом говорили, но фактически доказать это было невозможно. Об этом шли разговоры в кают-компаниях, но официально сказать об этом я затрудняюсь. К тому же надо иметь в виду, что это общее свойство вооруженной силы, в том числе и строевого флота, — обвинять тыл во всех грехах, которые непосредственно отражаются на строевой части. Персонально эти разговоры ни к кому не приурочивались. Таким образом, период 1914 года, с начала весны, в балтийском флоте прошел в усиленной работе, в скорейшем утверждении программ стрельбы, подготовки минных учений и т. д., так как война казалась все более и более приближающейся. Перед самым началом войны я был на отряде подводного плавания в Балтийском флоте. Будучи флаг-капитаном, я ездил часто инспектировать по своей должности в Балтийском порту. Затем меня совершенно срочно потребовал Эссен в Ревель (это было примерно 16-го июля), где он заявил, что разрыв с Германией и Австрией почти неминуем, и что надо готовиться к выполнению того плана, который мы выработали. Этот план базировался на том, чтобы в наиболее узкой части Финского залива, между Паркалаудом и Наргеном, выставить сильное минное поле, которое защищалось бы наличными силами флота.

Выработанные задания, которые флот имел, заключались в первое время только в одном — обеспечить восточную часть Финского залива от проникновения туда неприятельских судов в период нашей мобилизации, чтобы неприятель не мог помешать этому угрозой высадки в тыл, и т. д. Это была задача, поставленная флоту. В общих чертах план весь сводился к тому, чтобы выставить между Паркалаудом и Наргеном сильное минное поле и защищать его, маневрируя наличными силами флота.

Минные же и подводные лодки должны были стараться, если неприятель войдет в Финский залив, пользуясь балтийским плацдармом, производить атаки, нападать на противника и мешать его операциям, так как, конечно, силы Балтийского флота, бывшие тогда, конкурировать с германским флотом не могли.

После этих разговоров нужно было немедленно составить инструкции, составить распоряжения, сигналы, так как, хотя и не было еще окончательного разрыва, все-таки надо было сделать решительно все, чтобы не терять ни одного часа, когда нужно будет выставить минные заграждения, составить особый отряд минных заградителей, — одним словом, привести все в такое состояние, чтобы все могло быть выполнено по первому сигналу. Сведения, получавшиеся нами в следующие часы, все более и более сгущали эту атмосферу открытия военных действий. В частности на «Рюрике», в штабе нашего флота, был громадный подъем, и известие о войне было встречено с громадным энтузиазмом и радостью. Офицеры и команды все с восторгом работали, и вообще начало войны было одним из самых счастливых и лучших дней моей службы. Таким образом обстановка складывалась самая серьезная: разрыв с Австрией фактически уже произошел. С Германией, как известно, он произошел позже. Адмирал Эссен волновался и указывал, что все кончится тем, что германский флот прорвется в Финский залив, так как высланные в море крейсера, конечно, не удержат его, и, не выставив минных заграждений, мы сможем задержать его только на несколько дней. Это обстоятельство его страшно волновало, и в одну из поездок он заговорил об этом со мной. Я сказал ему, что надо принять решение и ставить минное поле, каковы бы ни были последствия, так как разрыв ясен. Надо взять на себя постановку поля, так как фактически всякие сношения уже были прерваны. Адмирал Эссен согласился с этим. Мы прибыли на «Рюрик» и со всем флотом вышли к Наргену. Было решено с рассветом начинать постановку поля, не ожидая приказания из Петрограда. Вся операция состояла в том, что у Паркалауда был сосредоточен отряд заградителей с 6.000 мин. Они были на противоположном берегу Финского залива, а флот, который прикрывал заградителей, сосредоточился у острова Наргена. По плану, флот должен был выйти из Наргена, развернуться, а заградители, выйдя с ним, в два приема должны были поставить 8 линий заграждения, после чего они уходили в шхеры, а флот возвращался в Ревель. Мы решили ставить поле, все равно не ожидая приказания из Петрограда. Но как раз в момент, когда подняли сигнал: «начать постановку заграждений», когда показались дымы заградителей, и флот снялся и вышел в море на их прикрытие, в этот самый момент мы получили радио, условную телеграмму из морского штаба: «Молния» — «Ставьте минные заграждения». Таким образом, это вышло чрезвычайно удачно. Через несколько часов была получена телеграмма с объявлением войны.

Первые два месяца войны я оставался в должности флаг-капитана. Все это время я работал над всевозможными планами и всякими оперативными заданиями, при чем старался, где это было возможно, непосредственно участвовать в их выполнении. Поэтому я постоянно переходил на ту или иную часть флота, которая выполняла различные задания, утвержденные, конечно, адмиралом Эссеном, но разработанные мною. Противник оказался, против наших ожиданий, неактивным. Мы считали, что жизни нам осталось немного, что если он придет с достаточными силами, то, несмотря на заграждения, он сумеет прорвать их и уничтожить. И в этом случае положение балтийского флота было бы чрезвычайно тяжелым. Дредноуты у нас еще не были готовы (они только осенью начали выступать). У нас были только «Рюрик» и «Андрей Первозванный». Все силы заключались в минных судах, так как подводные лодки также еще не были готовы, и было только несколько старых, хотя вся программа была в ходу. Подводные лодки вступили в кампанию уже во время войны, и на дредноутах первое время плавало по 300–400 рабочих с Франко-Русского завода.

Все выходы в море, которые делал противник, оказывались, против всяких ожиданий, чрезвычайно пассивными, так как, по-видимому, немцы были отвлечены английским флотом в Немецком море и ограничивались только слабым наблюдением за нами. Это давало нам возможность продвинуться дальше, и постепенно мы получили возможность не только защищать Финский залив, но перенести нашу деятельность дальше, до Рижского залива, прикрывать там вход и развить нашу деятельность в Ботническом заливе на Або, среди шхер, которые по первоначальному плану как бы отдавались немцам. Тут оказалось, что мы имеем возможность продвинуться дальше на запад, что немцы не только не предпринимают ничего, но ведут себя очень пассивно, ограничиваясь стрельбой по маякам и редкими демонстративными действиями крейсеров и миноносцев у берегов. Тогда, с наступлением зимы, мы решили перейти к более активным действиям в смысле выхода в море и нападения на противника в открытом море. Для этой цели в море выходили несколько крейсеров, с ними выходил и сам Эссен. Но это не давало ничего, и обыкновенно мы никого не встречали. И только один раз встретили крейсер, который ушел от нас, будучи более быстроходным.

Тогда мы решили перейти к операциям с минными заграждениями уже в водах самого противника, начать заграждать его выходы в фарватер и этим стеснять его. Эта деятельность началась с постановки целого ряда заграждений у германских берегов, вдоль побережья Балтийского моря. Это было выполнено целым отрядом крейсеров, в числе которых был крейсер «Рюрик», на котором я сам был лично, когда пробрался за Борнгольм и прошел до Карколи, где и поставил заграждения как раз на новый 1915 год. Весной 1915 г. я просил Эссена дать мне возможность выполнить одну самостоятельную операцию — заградить Данцигскую бухту и поставить там у входа минные заграждения. Я взял 4 лучших миноносца типа «Пограничника», временно вступил в командование этим минным отрядом и выполнил задачу. Главной трудностью было чрезвычайно суровое время года, — в январе месяце там бывает масса льда, — но у меня кое-какой опыт имелся. Надо было вырваться из Ревеля, пробраться через лед в Финском заливе и пробраться к Данцигской бухте. Эта экспедиция увенчалась успехом и дала положительные результаты в смысле подрыва нескольких немецких судов. Таким образом, я продолжал свою деятельность в качестве флаг-капитана, участвуя почти во всех предприятиях. При заграждении Либавы я был на отряде миноносцев и вообще полагал, что, вырабатывая какой-нибудь план, надо присутствовать и при его непосредственном выполнении. Адмирал Эссен разделял мою точку зрения, и поэтому я проводил все время, участвуя в отдельных экспедициях, в отдельных предприятиях, боевых столкновениях, а в промежутках работал на «Рюрике», флагманском корабле, или выходил с Эссеном. Осенью 1915 года адмирал Трухачев, командовавший минной дивизией, которая в это время была выдвинута в Рижский залив и защищала его (только перед этим был поспешно ликвидирован прорыв немцев в этот залив), во время свежей погоды, вывихнув ногу, заболел. Надо было назначить нового командира минной дивизии. Адмирал Эссен предложил мне временно вступить в это командование. Это было в начале сентября.

К этому времени мы сосредоточили в Рижском заливе некоторые суда, так что там образовалась целая отдельная группа с линейным кораблем «Слава»; там были также заградители, подводные лодки, транспорта, всего в общей сложности, кроме миноносцев, до 50 вымпелов. К этому времени немцы произвели высадку на южном берегу Рижского залива и угрожали непосредственными действиями Риге. Их позиции подошли к Рижскому штранду[20] и были недалеко от Кеммерна. Предполагалась их большая операция на Ригу. В этот момент я был назначен командовать минной дивизией и всеми силами в Рижском заливе на время болезни адмирала Трухачева. Я отправился в Рижский залив и вступил в командование дивизией. В первые же дни я разработал план операции против немцев и их левого фланга, находящегося на южном берегу Рижского залива, под Ригой. Прежде всего, я прошел в Ригу, чтобы повидаться с командующим 12 армией Радко-Дмитриевым, чтобы сговориться относительно общего плана совместных действий на левом фланге немецкой армии. Условившись с ним относительно этого и разработавши детали, я вернулся обратно в Ригу, в Моонзунд, где были сосредоточены главные силы минной дивизии. После этого я вышел на юг Рижского залива. В это время началось наступление немцев, которые взяли Кеммерн и потеснили наши части, выставленные против них. Нами была разработана совместная операция флота и армии. Там были выставлены сильные береговые батареи; надо было сбить их и действовать на немецкие войска, занявшие Кеммерн. Эта задача была выполнена, наступление на Ригу остановлено, и немцы были выбиты из Кеммерна с громадными потерями. Батареи же их были приведены в молчание. Этим самым операции немцев были приостановлены. Может быть в будущем они бы их и выполнили, но во всяком случае они были на долгое время задержаны. Во время боев был убит командир «Славы» Вяземский.

После этого мною была произведена другая операция, — я высадил десант на Рижское побережье, в тыл немцам. Правда, его пришлось быстро снять, так как он был незначителен, но во всяком случае он привел немцев в панику, так как они совершенно не ожидали высадки этих сил, при чем этим десантом был разбит немецкий отряд, прикрывавший местность. За эту работу я был представлен Радко-Дмитриевым, которому я подчинялся, как старшему во время операции, к георгиевскому кресту и получил эту высшую боевую награду. В то время я был капитаном первого ранга (в эту должность я был произведен в Либаве в 1915 г.). До ноября месяца — сентябрь и октябрь — я работал в Рижском заливе. К этому времени адмирал Трухачев оправился; ему было снова предложено вступить в командование минной дивизией, и я снова вернулся на «Рюрик». Адмирал Эссен тогда уже перенес свой флаг на «Петропавловск», где помещался их штаб. Я приступил к работам по выполнению программы, а также продолжал нести работу флаг-капитана в штабе Эссена. В конце декабря Эссен решил назначить адмирала Трухачева командующим бригадой крейсеров, а меня — начальником минной дивизии и командующим силами в Рижском заливе.

Около 20-х чисел декабря я вступил в командование минной дивизией в Ревеле, как постоянно командующий этой дивизией. Перед моим вступлением в командование минная дивизия по моему плану выполнила очень удачно минные заграждения Виндавы, на которых погибло несколько немецких миноносцев и немецкий крейсер, совершенно не ожидавшие, что Виндава может быть заграждена нашими минами. В этом предприятии мне не пришлось участвовать, но, как только я вступил в командование дивизией, я решил, пользуясь тем, что наступают последние дни декабря, после чего будет очень трудно повторить эту операцию, спросив на это разрешение Эссена, выйти на постановку минного заграждения к Либаве и Мемелю и заградить вход туда. 24-го, в сочельник, я вышел из Ревеля с отрядом миноносцев, имея свой флаг на миноносце «Новик», но по выходе из Финского залива попал, по-видимому, на неприятельское минное поле. Один из миноносцев взорвался; пришлось его спасать, и таким образом предприятие не удалось. Это — первое предприятие, которое у меня не увенчалось успехом. Пришлось вернуться, таща за собой полузатопленный миноносец. Затем наступила зима 1915–1916 года, чрезвычайно суровая. Была такая масса льда, что о выходе и думать не приходилось. Весною 1916 года, как только состояние льда позволило выйти ледокольным судам через Моонзунд в Рижский залив, я ушел туда из Ревеля, а как только лед вскрылся, я вызвал минную дивизию и стал в Рижском заливе продолжать свою работу по защите его побережья и по борьбе с береговыми укреплениями Рижского залива и защиты входа в Рижский залив, при чем уничтожил один дозорный корабль — «Виндаву». Тогда же, получивши сведения о выходе из Стокгольма немецких судов с грузом руды под защитой одного вооруженного, как крейсер, коммерческого судна, я с несколькими лучшими миноносцами типа «Новик», под прикрытием отряда крейсеров, под командой адмирала Трухачева, вышел к шведским берегам, ночью напал на караван, рассеял его и потопил конвоирующий его корабль. Это было моим последним делом в Балтике. Затем, не помню по какому делу, я был внезапно вызван из Моонзунда в Ревель; это было приблизительно в 20-х числах июля. В Ревеле мне совершенно неожиданно была вручена телеграмма из ставки о том, что я назначаюсь командующим Черноморским флотом, с производством в вице-адмиралы.

. В прошлый раз вы закончили тем, что получили в апреле неожиданное производство в вице-адмиралы и телеграмму о назначении вас командующим флотом Черного моря.

. Получивши это назначение, я вместе с тем получил приказание ехать в ставку для того, чтобы получить секретные инструкции, касающиеся моего назначения и командования в Черном море. Я поехал сперва в Петроград и оттуда в Могилев, где находилась ставка, во главе которой стоял ген. Алексеев, начальник штаба верховного главнокомандующего. Верховным главнокомандующим был бывший государь. По прибытии в Могилев, я явился к ген. Алексееву. Он приблизительно в течение полутора или двух часов подробно инструктировал меня об общем политическом положении на нашем западном фронте. Он детально объяснил мне все политические соглашения чисто военного характера, которые существовали между державами в это время, и затем после этого объяснения сказал, что мне надлежит явиться к государю и получить от него окончательные указания. Указания, сделанные мне Алексеевым, были повторены и государем. Они сводились к следующему: назначение меня в Черное море обусловливалось тем, что весною 1917 г. предполагалось выполнить так называемую босфорскую операцию, т. е. произвести уже удар на Константинополь. Все это находилось в связи с положением на нашем южном или левом фланге. Это было в начале июля, а осенью, приблизительно в августе, должна была выступить Румыния, и в зависимости от этих действий предполагалось лишь продвижение наших армий вдоль западного берега Черного моря, через пролив на Турцию и на Босфор, или, в зависимости от положения, предполагалось, что флот должен оказывать содействие этим продвижениям, либо выбросить десант непосредственно на Босфор, и флот должен был постараться захватить его. На мой вопрос, почему именно меня вызвали, когда я все время работал в Балтийском флоте, хотя я и занимался вопросом о проливах, — они меня интересовали чисто теоретически, — ген. Алексеев заявил, что общее мнение в ставке было таково, что я лично, по своим свойствам, могу выполнить эту операцию успешнее, чем кто-либо другой.

Затем, после выяснения всех вопросов, я явился к государю. Он меня принял в саду и очень долго, около часа, меня также инструктировал относительно положения вещей на фронте, главным образом в связи с выступлением Румынии, которая его чрезвычайно заботила, в виду того, что Румыния, по-видимому, не вполне готова, чтобы начать военные действия, и ее выступление может не дать благоприятных результатов, — оно заставит только удлинить наш и без того большой фронт левого фланга: нам придется своими войсками занять Румынию и удлинить фронт почти до Дуная. Это явится новой тяжестью, которая ляжет на нашу армию и положительные результаты вряд ли даст. Я спросил относительно босфорской операции. Он сказал, что сейчас говорить об этом трудно, но мы должны приготовляться и разрабатывать два варианта: будущий фронт, наступающий по западному берегу, и самостоятельная операция на Босфоре, перевозка десанта и выброска его на Босфор. Тут еще было прибавлено государем: «Я совершенно не сочувствую при настоящем положении выступлению Румынии: я боюсь, что это будет невыгодное предприятие, которое только удлинит наш фронт, но на этом настаивает французское союзное командование; оно требует, чтобы Румыния во что бы то ни стало выступила. Они послали в Румынию специальную миссию, боевые припасы, и приходится уступать давлению союзного командования».

Получив эти указания, я уехал в Черное море в тот же вечер. Прибывши в Севастополь, я принял Черноморский флот от вице-адмирала Эбергарда, который меня уже подробно, в течение целого дня, посвятил в действительное положение Черного моря.

Положение в Черном море было таково: главнейшие вопросы, которые тогда стояли, были, во-первых, обеспечение безопасности Черноморского побережья от постоянных периодических набегов быстроходных крейсеров «Гебена» и «Бреслау», ставивших в очень опасное положение весь транспорт на Черном море. А транспорт на Черном море и перевозки имели главное значение для кавказской армии, потому что подходы к кавказской армии были чрезвычайно трудны, и нужно было базироваться на море. Первой задачей было, как наилучше обезопасить транспорт и обеспечить побережье и порты, — главным образом восточной части Черного моря, откуда шел транспорт для снабжения кавказской армии, — от угроз, которые над ними висели в виду постоянных рейсов «Гебена» и «Бреслау». Все это осложнилось еще появлением подводных лодок, которые прошли Босфор. Несколько лодок вошли в Варну — болгарский порт, а другие выходили из Босфора и начали свою работу, выражавшуюся в потоплении транспортов. Меры, которые принимались для этого, были явно недостаточны, т.-е. конвой транспортов при помощи миноносцев страшно задерживал движение, потому что миноносцев было мало, и обеспечить конвоирование этих транспортов было нельзя.

Следующей задачей была подготовка к так называемой босфорской операции, о которой я сказал раньше. Характерно следующее обстоятельство: в полночь я поднял свой флаг, Эбергард спустил, и я вступил в командование в Черном море. Через несколько минут после этого (теперь я могу говорить об этом совершенно открыто, а тогда никто этого не понимал, и думали, что это было исполнено мною случайно, а между тем все это проделывалось совершенно сознательно и определенно) было принято радио, которое было расшифровано, о том, что крейсер «Бреслау» вышел из Босфора в море. Был указан точно час, — кажется, в 11 часов вечера. Я сейчас же призвал соответствующих чинов своего штаба разобрать на карте вероятное положение, откуда он может итти, где он может быть. Я приказал немедленно выходить своему флагманскому линейному кораблю, поднимать пары на «Императрице Марии», — другой дредноут, к сожалению, выйти не мог, — я взял еще крейсер «Кагул», пять или шесть миноносцев и с рассветом вышел в море.

Это было с 6-го на 7-е июля. Как раз при выходе, «Бреслау» послал на Севастополь подводную лодку, но эта лодка была замечена с аэроплана, который меня сопровождал; мне удалось увернуться от нее и выйти в открытое море. Это мне подтвердило, что неприятельское судно действительно там находится. В 3 часа дня я заметил на горизонте дым и встретился с «Бреслау». По его положению и курсу я заметил, что он идет на Новороссийск, главную базу, откуда шло питание для нашей кавказской армии. Увидевши меня, он сейчас же повернул обратно на Босфор. Я гнался за ним до позднего вечера, когда наступившая тьма и гроза нас разделили. Я имел возможность открыть по нем огонь с предельной дистанции, приблизительно 11–12 миль, насколько хватало орудие, но огонь этот действителен не был. Потом я узнал, что на нем было некоторое количество раненных осколками от моих разрывавшихся снарядов.

Я потому подробно останавливаюсь на этом неважном случае, что это был единственный выход крейсеров «Гебена» и «Бреслау» за все время командования мною в Черном море. Потом я принял меры, которые парализовали их выход, и они уже более не появлялись в Черном море. Затем я вернулся обратно в Севастополь и через несколько дней приступил к выполнению уже серьезного заграждения Босфора минами, по известному, выработанному уже плану, как от выхода надводных судов, так и подводных лодок. Эта операция непосредственно над босфорскими укреплениями была выполнена нашими минными судами непосредственно под моим руководством. Я выходил на корабле в это время сам, и Босфор мы заградили настолько прочно, что, в конце концов, установивши еще необходимый контроль из постоянного дежурства и наблюдения миноносца, для того, чтобы эти мины не были уничтожены и вытралены, и для того, чтобы, в случае надобности, укрепить снова эти заграждения, мы, в конце концов, совершенно обеспечили свое море от появления неприятельских военных судов. Правда, туркам и немцам удавалось под берегом очищать море от мин, и они посылали транспорты очищать от мин Загулдак. Они нуждались в угле, мы же эти транспорты ловили и уничтожали, и это всегда благополучно проходило.

Что касается подводных лодок, то с ними борьба была несколько труднее, но и то подводные лодки, которые осмеливались выходить к Севастополю, были замечены только в январе 1917 года. Весь транспорт на Черном море совершался так, как и в мирное время. Минные заграждения, дозорная служба, надлежащим образом организованная и надлежащим образом развитая, радио-связь дали возможность обеспечить нам черноморский бассейн совершенно спокойным от всяких покушений со стороны неприятеля и обеспечить совершенно безопасный транспорт для кавказской армии. Несколько сложнее было с теми лодками, которые пробирались в Варну, и то часть их удалось пробить при помощи заграждений. Затем, в декабре месяце, из Константинополя прорвались несколько больших миноносцев в Варну и две канонерских лодки. Эти канонерские лодки были обнаружены крейсером «Кагул» и были потоплены недалеко от Босфора, около мыса Карагалу.

Таким образом, в Черном море наступило совершенно спокойное положение, которое дало возможность употребить все силы на подготовку большой босфорской операции. По плану этой босфорской операции, в мое непосредственное распоряжение поступила одна сухопутная часть, дивизия ударного типа, кадр которой мне был прислан с фронта и командиром ее был назначен один из лучших офицеров генерального штаба — ген. Свечин; начальником штаба был назначен полковник генерального штаба Верховский[21]. Эта дивизия готовилась под моим непосредственным наблюдением и должна была быть выброшена первым десантом на неприятельский берег, для того, чтобы сразу на нем обосноваться и обеспечить место высадки для следующих войск, которые должны были итти за ними. Так вся эта подготовка работ шла до наступления государственного переворота в конце февраля месяца.

В Черном море, как и для меня, этот переворот был совершенно неожиданным. Обстоятельства, которые застали меня, были следующие. Работа по подготовке босфорской операции должна была окончиться по плану в марте или апреле месяце, но рядом с этим планом шла подготовка других работ. В августе было выступление Румынии, значит, тогда у меня явилась забота на Дунае: образование флотилий на Дунае. Все это заставило меня принять ряд других военных действий в 1916 году. Босфорская же операция предполагалась весной 1917 года. Ко времени начала 1917 года выяснилось уже окончательно, что из двух планов может быть приведен в исполнение только один, потому что неудачи на румынском фронте мешали возможности босфорской операции, и возможна была только десантная операция.

. А дивизия Свечина была передана вам еще до выяснения возможности первого плана?

. Да, она тогда только начала серьезно формироваться. Нами предполагалось перебросить туда и часть орудий с севастопольской крепости; там шла подготовка всех материалов и т. д.

. Мы подошли к той части вашей деятельности, которая носит не только профессиональный и технический характер, но и политический. В связи с этим, Комиссия считает необходимым поставить вам вопросы о ваших политических взглядах в молодости, в зрелом возрасте и теперь, а также о политических взглядах вашей семьи.

. Моя семья была чисто военного характера и военного направления. Я вырос в чисто военной семье. Братья моего отца были моряками. Один из них служил на Дальнем Востоке, а другой был морской артиллерист и много плавал. Вырос я под влиянием чисто военной обстановки и военной среды. Большинство знакомых, с которыми я встречался, были люди военные. Какими-либо политическими задачами и вопросами я почти не интересовался и не занимался. Как я говорил, когда я поступил в корпус, я начал заниматься исключительно военным делом и затем меня увлекали точные научные знания, т. е. математические и физические науки. Науками социального и политического характера я занимался очень мало. Был один период у меня, о котором я могу сказать несколько слов, когда меня интересовали эти вопросы, — это был период моего пребывания в корпусе уже в последних, старших, классах, когда я начал работать на Обуховском заводе. Я вырос на этом Обуховском заводе и постоянно на нем бывал. Пребывание на заводе дало мне массу технических знаний: по артиллерийскому делу, по минному делу и т. д. В корпусе мне не нужно было заниматься этими предметами, ибо я был знаком с ними гораздо лучше и более обширно, чем преподавалось в корпусе, потому что самая обстановка и среда давали мне чрезвычайно много по этой части. Затем я увлекался заводским делом. Было даже такое время, когда приезжал ко мне на завод английский заводчик, известный по пушечному делу, Армстронг. Мой отец его знал хорошо, и он предлагал, зная мою работу по техническому делу, взять меня в Англию, чтобы я прошел школу там на его заводах и сделался инженером. Но желание плавать и служить в море превозмогли идею сделаться инженером и техником.

Близость завода и возможность получить огромные знания меня, молодого человека, увлекали, и у меня явилась тогда идея — в свободное время пройти курс заводской техники. Я начал дело с самых первых шагов, т. е. начал изучать слесарное дело, и работа на этом заводе сблизила меня с рабочими. У меня было много знакомых рабочих, которые меня обучали. Они знали меня и благодаря этому соприкосновению с ними, работе в мастерских, постоянному общению с ними, меня заинтересовали на некоторое время вопросы политического и социального порядка. Кое-что я читал по этому вопросу, долго занимался, не могу сказать изучением его, — меня тогда интересовал вопрос рабочий, интересовали вопросы заводского хозяйства, вопрос труда и т. д., — но я повторяю, что я не изучал этого дела; я с ним знакомился, потому что был в такой среде, где об этом говорили, и меня до известной степени это интересовало.

Изучением же этих вопросов я не занимался потому, что у меня не хватало времени. Когда я перешел в последний выпускной класс, где я был занят другим, чисто специальным военно-морским делом, мне пришлось прекратить эти занятия, и я больше не занимался такими вопросами. О вопросах политического и социального порядка, сколько я припоминаю, у меня вообще никаких воспоминаний не осталось. В моей семье этими вопросами никто не интересовался и не занимался. Мой отец, как я говорил, был военный, севастополец; вся среда была военная или техники-специалисты Обуховского завода.

. Скажите, адмирал, в 1904–5 году, когда вы участвовали в русско-японской войне, вы, как человек, хорошо знающий морское дело и изучивший в деталях и на практике постановку его в России, не могли не видеть, что наши морские неудачи определились политическими обстоятельствами и в особенности тем, что во главе этого дела стоял в. кн. Алексей Александрович и что неудачи морские решили и сухопутную кампанию, — вы тогда не пришли, как и большинство интеллигентного русского общества, к выводу, что необходимы политические перемены во что бы то ни стало, хотя бы даже и путем борьбы?

. Я считал необходимым уничтожение должности генерал-адмирала, и это совершалось как результат войны. Я считал это безусловно необходимым, но главную причину я видел в постановке военного дела у нас во флоте, в отсутствии специальных органов, которые бы занимались подготовкой флота к войне, отсутствием образования. Флот не занимался своим делом, — вот главная причина; и из первого объяснения вы видите мое отношение к этому вопросу. Я считаю, что политический строй играл в этом случае второстепенную роль. Если бы это дело было поставлено как следует, то при каком угодно политическом строе вооруженную силу создать можно, и она могла бы действовать.

. Каково было ваше отношение, адмирал, к революции 1905 года?

. Мне с нею не пришлось почти сталкиваться. В 1905 г. я был взят в плен, затем я вернулся, был болен и лечился, а остаток этого времени я был в Академии Наук, где до начала 1906 года стал работать по созданию генерального штаба, так что я как раз в этот период не был в соприкосновении с событиями революции 1905 г. и в политической деятельности участия не принимал.

. Каково было ваше идейное отношение к этому делу?

. Я этому делу не придавал большого значения. Я считал, что это есть выражение негодования народа за проигранную войну, и считал, что главная задача, военная, заключается в том, чтобы воссоздать вооруженную силу государства. Я считал своей обязанностью и долгом работать над тем, чтобы исправить то, что нас привело к таким позорным последствиям.

. Значит, вы считали, что техническая, профессиональная постановка военно-морского дела была причиной нашего поражения, что самая постановка была ошибочна, т. е. вы считали ее как бы добросовестной ошибкой, и считали, что она происходила не из условий политического строя, а из условий ошибки?

. Я приписывал именно этому, потому что я считаю, что политика никакого влияния не могла иметь на морское образование, на военную организацию, — просто у нас настолько не обращалось внимания на живую подготовку во флоте, что это было главной причиной нашего поражения.

. Далее, адмирал, позволителен еще вопрос. Ведь не обращалось внимания потому, что тот, кто должен обращать внимание, не делал этого. Главой всех военных сил был император, и императорская фамилия и династия распределяли между собой все важнейшие роли, а над всеми, как глава военных сил, был император?

. Тут были общие причины. Я видел здесь, на Востоке, как мы вели боевую подготовку, чем занималось командование, чем занимались командиры. Конечно, общая система была неудовлетворительна.

. У нас есть поговорка, что рыба начинает разлагаться с головы. Не приходили ли вы к убеждению, что именно сверху нет ничего, кроме слов, в отношении ответственности и руководства?

. Я считал, что вина не сверху, а вина была наша, — мы ничего не делали.

. Скажите, пожалуйста, были ли вам указания и зависило ли от вас выполнить определенный план? Я имею в виду командование флота и потому спрашиваю, имели ли вы какие-нибудь указания сверху, что необходимы некоторые перетасовки для того, чтобы восстановить боевую единицу?

. Я не помню, я был слишком молодой офицер, чтобы иметь эти указания в тот период.

. Когда вы говорите, что виновато само командование, то получается впечатление, что командованию была дана определенная задача, которая им не выполнялась. Мне это непонятно, потому что, если верховное командование даст определенные боевые задачи, и эти задачи не выполняются, то оно принимает меры.

. Я вам на это скажу, что причины лежали, как мне они представлялись, в ином. Возьмите постановку боевых стрельб, как они тогда были поставлены. Никаких научных оснований для этого не было разработано. Стрельбы производились только для отбывания номера. Инструкции, которые давались свыше, требовали с нас выполнения боевой подготовки, но сами выполнители, благодаря своему невежеству и своей неподготовленности, не могли выполнить. Из этого ничего не получалось, — наш флот стрелять не умел. Но, повторяю, конечно, сверху требовали, чтобы флот стрелял, в этом никакого сомнения быть не может, потому что не могли же сверху исходить другие требования. Выполнение же этих требований было никуда негодное благодаря нашему невежеству. Ведь программы, задачи, инструкции составлялись чрезвычайно резонно и логично, и обоснованно, но выполнение их было ужасно благодаря общему невежеству, отсутствию знаний у наших руководителей, отсутствию подготовленных людей для того, чтобы руководить флотом, потому что к этому времени уже флот представлял из себя такую сложную боевую машину, что он требовал других людей, боле воспитанных и подготовленных. Я вспоминаю тот период и период последней войны, — ведь ничего похожего не было. Здесь, наконец, после страшного урока у нас был флот, отзывы о котором были самые лучшие. Может быть, он был слаб и мал, но отзывы о нем английские адмиралы давали самые лестные. Я прямо скажу, что постановка артиллерийского дела у нас в последнюю войну была великолепно разработана, и мы прекрасно стреляли. Минное дело стояло у нас, быть может, выше, чем где бы то ни было. К нам приезжали учиться. Меня американцы после посещения Черноморского флота вызвали к себе для того, чтобы я мог им дать данные о постановке нашего минного дела. Это дело меня больше всего заботило. Я думаю, что я прав, потому что когда после японской войны группы офицеров взялись честно за свое дело, когда они прежде всего смотрели на то, на что им нужно было смотреть, т. е. на создание органа, который бы занялся подготовкой к войне, — когда у этого маленького кружка явился подъем знаний и известное добросовестное отношение к своим обязанностям, которое явилось, как известный результат событий, тогда мы создали флот, независимо от того, какой был политический строй. Так что я повторяю, — вооруженная сила может быть создана при каком угодно строе, если методы работы и отношение служащих к своему делу будут порядочные. Наоборот, при каком угодно строе, если такого отношения не будет, вы вооруженной силы не создадите.

. А не было ли у вас мысли о том, что удаление в. кн. Алексея Александровича и устранение от руководства, от постановки боевого дела во флоте и адмиралтействе старых адмиралов было делом не столько группы молодых, энергичных офицеров, которые образовали кружок и содействовали образованию генерального штаба, сколько делом общего политического настроения и тех политических перемен, которые создались наличием хотя бы такого учреждения, как Гос. Дума, и наличием общественного контроля?

. Несомненно.

. Считали ли вы, адмирал, что переменившиеся политические обстоятельства в значительной степени дали этому возможность?

. Конечно, да; хотя, повторяю, при оценке роли генерал-адмирала, какой она тогда была, она всегда представлялась для меня совершенной фикцией, которая не оказывала почти никакого влияния. Алексей Александрович решительно ни во что не входил; я его никогда не видел, и ни в какие дела он в сущности не вмешивался. Он имел настолько малое влияние, что, по-моему, это была чистая синекура. Фактического влияния Алексея Александровича на флот я, находясь во флоте, не чувствовал.

. Но, может быть, вы смешиваете влияние положительное и отрицательное? Положительного, творческого влияния не было, отрицательное же влияние было все время, потому что через него проходили все назначения. Он представлял, рекомендовал, поддерживал, он создавал органы во флоте, он персонально подбирал лиц, которые благодаря участию некоторых специалистов могли составить инструкцию. Но о том, как вести практическую стрельбу и проверить, исполняется ли все, что необходимо, или нет, — они понятия не имели, и старые адмиралы не были способны даже это оценить.

. Несомненно, могли быть и эти влияния. То управление флотом, которое было тогда, несомненно, имело в этом смысле влияние.

. В частности, могли ли быть отправлены эскадры Рожественского и Небогатова[22], если бы существовал генеральный штаб или какое-нибудь руководство флотом?

. Трудно теперь сказать, — но думаю, что они не были бы отправлены.

. Таким образом, вы из неудач войны с Японией не делали никаких политических выводов?

. Нет. Вспышку 1905–6 года я приписываю исключительно народному негодованию, оскорбленному национальному чувству за проигранную войну. Но повторяю, что я, например, приветствовал такое явление, как Государственная Дума, которая внесла значительное облегчение во всей последующей работе по воссозданию флота и армии. Я сам лично был в очень тесном соприкосновении с Государственной Думой, работал там все время в комиссиях и знаю, насколько положительные результаты дала эта работа.

. Таким образом, в вас неудачи японской войны не вызвали никаких сомнений в отношении политического строя, и вы остались по-прежнему монархистом?

. Я остался по-прежнему.

. И, в частности, никаких сомнений в династии это не вызвало?

. Нет, я откровенно должен сказать, что ни в отношении династии, ни в отношении личности императора это у меня никаких вопросов не вызвало.

. Я думаю, что для Комиссии было бы очень интересно, чтобы вы, раньше, чем перейдете к рассказу о вашей деятельности, которая приняла оттенок политический, рассказали бы нам о ваших личных отношениях к некоторым наиболее видным деятелям прошлого режима: к императору Николаю, к тем великим князьям, с которыми вы имели отношения, к некоторым вдохновителям старого режима последнего царствования — Победоносцеву, Плеве, к некоторым министрам, например, к тому министру, который оставался все время при императоре, — барону Фредериксу.

. Нам было бы интересно узнать, мирились ли вы с существованием монархии, являлись ли вы сторонником ее сохранения, или если не японская война, то революция 1905–6 года внесла изменения в ваши политические взгляды?

. Моя точка зрения была просто точкой зрения служащего офицера, который этими вопросами не занимался. Я считаю, что при нашей присяге моя обязанность заключается в несении службы так, как эта присяга того требовала. Я относился к монархии, как к существующему факту, не критикуя и не вдаваясь в вопросы по существу об изменениях строя. Я был занят тем, чем занимался. Как военный, я считал обязанностью выполнять только присягу, которую я принимал, и этим исчерпывалось все мое отношение. И, сколько я припоминаю, в той среде офицеров, где я работал, никогда не возникали и не затрагивались эти вопросы.

. Среди военных, как среди всего русского общества, условия и политические события, связанные с династией и в частности с семьей бывшего императора, события последних лет перед революцией повлияли в значительной степени на разрушение тех симпатий, которые существовали раньше. Военная среда в этом отношении не была чужда этой перемены. В частности, появление Распутина, его роль, насколько мне известно, повлияли на изменение отношений к династии, и в частности к императору Николаю среди военных. Я имею сведения, что и в военно-морской среде существовали такие же настроения и в какой степени?

. Насколько мы получали эти сведения и, в частности, о распутинской истории, они глубоко возмущали ту среду, и меня и тех, которые об этом деле осведомлялись и получали какие-нибудь известия. Я, например, помню такой случай. В 1912 году, когда я плавал на «Уссурийце», — верно это или нет, — прошел слух, что Распутин собирается из Петрограда прибыть на место стоянки императорской яхты, в шхеры, и для этого будет дан миноносец. Я помню, со стороны офицеров было такое отношение: что бы там ни было, но я не повезу, пусть меня выгоняют, но я такую фигуру у себя на миноносце не повезу. Это было общее мнение командиров. Но дело в том, что мы в это время плавали, получали такие известия, но на самом деле такого факта и не было, никого из нас не звали и никакого Распутина мы не возили. Эта история глубоко возмущала нас, но непосредственно с ней мы не соприкасались. Никто толком не знал, — была только масса слухов и разговоров.

. Мы как будто бы остановились на том, как сложились ваши воззрения к концу 1906 года. Что же, в дальнейшем за этот период времени с 1906 г. по 1917 г., ко времени революции, происходили ли изменения ваших политических воззрений и принимали ли вы какое-нибудь прямое или косвенное участие в политической жизни страны?

. Нет. Я не принимал участия; я в это время был занят чисто технической работой, у меня не было времени, я соприкасался с ними, поскольку бывали разговоры.

. Здесь уместен один вопрос, который касается вот чего: вы сначала нам скажите, имели вы личные отношения с бывшим императором и с выдающимися членами и деятелями династии и в частности имели ли вы хоть одно свидание с Распутиным?

. Я прибавлю, не изменились ли эти отношения до самой революции 1917 г.

. Я никакого участия в политической работе не принимал. Я скажу прежде всего о государе. Нужно сказать, что до войны, — меня выдвинула война, — я был слишком маленьким офицером, слишком маленьким человеком, чтобы иметь соприкосновение вообще с какими-нибудь высшими кругами, и потому непосредственных сношений с ними не мог иметь по существу. Я не имел ни связей, ни знакомств, ни возможностей бывать в этой среде, среде придворной, среде правительственной. Соприкасался я с отдельными высшими правительственными лицами только тогда, когда я работал в генеральном штабе, когда я бывал в Думе, где мне приходилось встречаться с отдельными министрами, а кроме своего прямого начальства, я непосредственно ни с кем не мог сталкиваться. Государя я видел в Могилеве, в ставке. Перед этим я видел его, когда он приезжал на смотры во флот.

При дворе я никогда не бывал. В 1912 году я видел государя и царскую фамилию, когда она стояла на рейде на яхте «Штандарт», в шхерах. Туда были вызваны отряды заградителей для постановки пробных заграждений и отряд миноносцев для конвоирования этих заградителей. Я тогда командовал «Пограничником». Туда прибыл Эссен. Мой миноносец состоял в распоряжении Эссена. Характер постановки мин был такой, что заградители шли из строя и сбрасывали мины. Но для того, чтобы видеть характер этой постановки, мой миноносец назначен был итти рядом с ними. На мой миноносец прибыл государь, свита его и адмирал Эссен. Мой миноносец шел рядом с одним из заградителей — «Амуром», который ставил мины. Это был случай, когда государь был у меня на миноносце. Но так как я был командиром, стоял на миноносце и управлял им, то не мог с ним разговаривать. Затем, после окончания постановки мин, я прошел на «Штандарт».

. Вы уклоняетесь от прямого ответа: были ли вы тогда монархистом или нет?

. Я был монархистом и нисколько не уклоняюсь. Тогда этого вопроса: «Каковы у вас политические взгляды?» никто не задавал. Я не могу сказать, что монархия, это — единственная форма, которую я признаю. Я считал себя монархистом и не могу считать себя республиканцем, потому что тогда такового не существовало в природе. До революции 1917 года я считал себя монархистом. Итак, я был на завтраке на «Штандарте»; затем я второй раз видел императора в Ревеле, когда он прибыл на смотр, на крейсер «Россия». Я тогда стоял во фронте; он пришел, обошел фронт, поздоровался с командой и уехал. Никаких других по своему положению я не мог иметь связей. Императрицу я видел единственный раз, когда я был на «Штандарте», — во время завтрака. Из великих князей до 1917 г. я встречался в Морской Академии с Кириллом Владимировичем, видел я также великих князей, когда были смотры.

. С Распутиным вы ни разу не повидались?

. Нет, ни разу не видал.

. В числе вещей у вас есть икона — золотой складень. Там как будто есть надпись, что она вам дана от императрицы Александры Федоровны, от Распутина и какого-то епископа.

. У меня есть благословение епископа омского Сильвестра, которое я от него получил. Это маленькая икона в голубом футляре. Эта икона принадлежит ему; он получил ее от каких-то почитателей с надписью, и так как у него другой не было, то он мне эту и подарил.

. Мы бы хотели, чтоб вы нам сказали, не касаясь всех событий, какие произошли после февральского переворота, — изменились ли ваши политические взгляды за это время и какими они представляются в настоящее время?

. Какова была ваша общая политическая позиция во время революции?

. Если угодно, мы зафиксируем в протоколе, что с высшими представителями прошлого режима личных отношений вы не имели.

. Мы бы хотели знать в самых общих чертах ваши политические взгляды во время революции, о подробностях вашего участия вы нам расскажете на следующих допросах.

. Когда совершился переворот, я получил извещение о событиях в Петрограде и о переходе власти к Государственной Думе непосредственно от Родзянко, который телеграфировал мне об этом. Этот факт я приветствовал всецело. Для меня было ясно, как и раньше, что то правительство, которое существовало предшествующие месяцы, — Протопопов и т. д., — не в состоянии справиться с задачей ведения войны, и я вначале приветствовал самый факт выступления Государственной Думы, как высшей правительственной власти.

Лично у меня с Думой были связи, я знал много членов Государственной Думы, знал, как честных политических деятелей, совершенно доверял им и приветствовал их выступление, так как я лично относился к существующей перед революцией власти отрицательно, считая, что из всего состава министров единственный человек, который работал, это был морской министр Григорович. Я приветствовал перемену правительства, считая, что власть будет принадлежать людям, в политической честности которых я не сомневался, которых знал, и поэтому мог отнестись только сочувственно к тому, что они приступили к власти. Затем, когда последовал факт отречения государя, ясно было, что уже монархия наша пала, и возвращения назад не будет. Я об этом получил сообщение в Черном море, принял присягу вступившему тогда первому нашему временному правительству. Присягу я принял по совести, считая это правительство, как единственное правительство, которое необходимо было при тех обстоятельствах признать, и первый эту присягу принял. Я считал себя совершенно свободным от всяких обязательств по отношению к монархии, и после совершившегося переворота стал на точку зрения, на которой я стоял всегда, — что я, в конце концов, служил не той или иной форме правительства, а служу родине своей, которую ставлю выше всего, и считаю необходимым признать то правительство, которое объявило себя тогда во главе российской власти.

Когда совершился переворот, я считал себя свободным от обязательств по отношению к прежней власти. Мое отношение к перевороту и к революции определилось следующим. Я видел, — для меня было совершенно ясно уже ко времени этого переворота, — что положение на фронте у нас становится все более угрожающим и тяжелым, и что война находится в положении весьма неопределенном в смысле исхода ее. Поэтому я приветствовал революцию, как возможность рассчитывать на то, что она внесет энтузиазм, — как это и было у меня в Черноморском флоте вначале, — в народные массы и даст возможность закончить победоносно эту войну, которую я считал самым главным и самым важным делом, стоящим выше всего, — и образа правления, и политических соображений.

. Как вы относились к самому существу вопроса свержения монархии и какова была ваша точка зрения на этот вопрос?

. Для меня было ясно, что монархия не в состоянии довести эту войну до конца, и должна быть какая-то другая форма правления, которая может закончить эту войну.

. Не смотрели ли вы слишком профессионально на этот вопрос?

. Я не могу сказать, чтобы я винил монархию и самый строй, создавший такой порядок. Я откровенно не могу сказать, чтобы причиной была монархия, ибо я думаю, что и монархия могла вести войну. При том же положении дела, какое существовало, я видел, что какая-либо перемена должна быть, и переворот этот я главным образом приветствовал, как средство довести войну до счастливого конца.

. Но перед вами должен был встать вопрос о дальнейшем, — какая форма государственной власти должна существовать после того, как это будет доведено до конца?

. Да, я считал, что этот вопрос должен быть решен каким-то представительным учредительным органом, который должен установить форму правления, и что этому органу каждый из нас должен будет подчиниться и принять ту форму государственного правления, которую этот орган установит.

. На какой орган, по вашему мнению, могла бы быть возложена эта задача?

. Я считаю, что это должна быть воля Учредительного Собрания или Земского Собора. Мне казалось, что это неизбежно должно быть, так как правительство должно было носить временный характер, как оно заявляло.

. Какой образ правления представлялся вам лично для вас наиболее желательным?

. Я затрудняюсь сказать, потому что я тогда об этом не мог еще думать. Я первый признал временное правительство, считал, что, как временная форма, оно является при данных условиях желательным; его надо поддержать всеми силами; что всякое противодействие ему вызвало бы развал в стране, и думал, что сам народ должен установить в учредительном органе форму правления, и какую бы форму он ни выбрал, я бы подчинился. Я считал, что монархия будет, вероятно, совершенно уничтожена. Для меня было ясно, что восстановить прежнюю монархию невозможно, а новую династию в наше время уже не выбирают. Я считал, что с этим вопросом уже покончено, и думал, что, вероятно, будет установлен какой-нибудь республиканский образ правления, и этот республиканский образ правления я считал отвечающим потребностям страны.

. Не возникала ли у вас лично и вообще в офицерской среде мысль, что отречение Николая II произошло не совсем в тех формах, которые бы позволили военным людям считать себя совершенно свободными от обязательств по отношению к монархии? Я предлагаю этот вопрос потому, что император Вильгельм, когда отрекался, специальным актом освободил военных от верности присяге, данной ему. Не возникала ли у вас мысль о том, что такого рода акт должен был сделать и император Николай?

. Нет, об этом никогда не поднимался вопрос. Я считаю, что раз император отрекся, то этим самым он освобождает от всех обязательств, которые существовали по отношению к нему, и когда последовало отречение Михаила Александровича, то тогда было ясно, что с монархией дело покончено. Я считал необходимым поддерживать временное правительство совершенно независимо от того, какое оно было, так как было время войны, нужно было, чтобы власть существовала, и как военный, я считал нужным поддерживать ее всеми силами…

. Прошлый раз, когда я говорил о Черном море, я упустил одно событие, которое, может быть, представляет некоторый интерес. Затем, когда вы спросили, с кем из великих князей я виделся, я упустил из виду одну подробность. Одно из событий, — это был взрыв, происшедший 7-го ноября на дредноуте «Мария». Что касается свидания с великими князьями, я упустил из виду, что виделся с Николаем Николаевичем, который был тогда главнокомандующим, в Барановичах, куда я ездил из Балтийского моря. Затем я виделся с ним перед революцией в Батуме.

. Что касается взрыва, то было бы важно, чтобы вы сказали, чему вы после расследования приписывали взрыв и последовавшую гибель броненосца.

. Насколько следствие могло выяснить, насколько это было ясно из всей обстановки, я считал, что злого умысла здесь не было. Подобных взрывов произошел целый ряд и за границей во время войны — в Италии, Германии, Англии. Я приписывал это тем совершенно непредусмотренным процессам в массах новых порохов, которые заготовлялись во время войны. В мирное время эти пороха изготовлялись не в таких количествах, поэтому была более тщательная выделка их на заводах. Во время войны, во время усиленной работы на заводах, когда вырабатывались громадные количества пороха, не было достаточного технического контроля, и в нем появлялись процессы саморазложения, которые могли вызвать взрыв. Другой причиной могла явиться какая-нибудь неосторожность, которой, впрочем, не предполагаю. Во всяком случае, никаких данных, что это был злой умысел, не было.

. Как относились вы к Николаю Николаевичу, как главнокомандующему? Считали ли вы замену его, как главнокомандующего, бывшим императором полезным для войны событием или вредным?

. У Николая Николаевича я был в первый раз в 1915 году, во второй год войны, когда я был послан адмиралом Эссеном для доклада ему о положении дел в Балтийском море и о возможности совместных действий с армией на берегах этого моря. Ставка была тогда в Барановичах, и я ездил туда. В Барановичах я пробыл двое-трое суток. С Николаем Николаевичем я говорил очень мало и работал главным образом по этим вопросам в его штабе. Второй раз я виделся с ним в Батуме. Как раз первое известие о революции в Петрограде я получил в Батуме. Николай Николаевич в это время был командующим кавказской армией, и я был вызван туда для решения вопроса об устройстве портов побережья, устройства трапезундского порта, где была главная база снабжения кавказской армии, и вопросов перевозки по Черному морю. Я тогда, как и раньше, считал Николая Николаевича самым талантливым из всех лиц императорской фамилии, поэтому считал, что раз уже назначение состоялось из императорской фамилии, то он является единственным лицом, которое действительно могло нести обязанности главнокомандующего армией, как человек, все время занимавшийся и близко знакомый с практическим делом и много работавший в этой области.

Таким образом, в этом отношении Николай Николаевич являлся единственным в императорской фамилии лицом, авторитет которого признавали и в армии, и везде. Что касается до его смены, то я всегда очень высоко ценил личность ген. Алексеева и считал его, хотя до войны мало встречался с ним, самым выдающимся из наших генералов, самым образованным, самым умным, наиболее подготовленным к широким военным задачам. Поэтому я крайне приветствовал смену Николая Николаевича и вступление государя на путь верховного командования, зная, что начальником штаба будет генерал Алексеев[23]. Это для меня являлось гарантией успеха в ведении войны, ибо фактически начальник штаба верховного командования является главным руководителем всех операций. Поэтому я смотрел на назначение государя, который слишком мало занимался военным делом, чтобы руководить им, только как на известное знамя, в том смысле, что верховный глава становится вождем армии. Конечно, он находился в центре управления, но фактически всем управлял Алексеев. Я считал Алексеева в этом случае выше стоящим и более полезным, чем Николай Николаевич. Насколько я помню, Алексеев последнее время был начальником штаба у Николая Николаевича.

Возвращаясь к рассказу о перевороте, должен сказать, что первые сведения о перевороте, происходящем в Петрограде, я получил, находясь в Батуме с двумя минными судами, куда пришел по вызову главнокомандующего кавказским фронтом Николая Николаевича для решения вопросов о снабжении кавказской армии морем и, в частности, вопроса об устройстве трапезундского порта, которое мы должны были принять на себя, устройства молов и т. д. С этой целью я прибыл в конце февраля в Батум, пройдя под Анатолийским побережьем и Трапезундом. Главнокомандующий кавказской армией прибыл в Батум к этому времени с своим поездом.

В течение первого же дня он познакомил меня со своими требованиями и пожеланиями. Мы затем обсуждали вопрос, в какой мере и в какой срок мы в состоянии выполнить это. Вечером, на второй день, насколько помню, я получил шифрованную телеграмму из Севастополя от адмирала Григоровича, что в Петрограде происходит восстание войск, что существующая власть дезорганизована, и что комитет Государственной Думы взял на себя функции правительства. Вот содержание этой телеграммы. Насколько помню, последние слова этой телеграммы были успокоительного характера, — «в настоящее время волнение утихает». Это была первая телеграмма, которую я получил о событиях в Петрограде. Тогда я обратился к начальнику штаба Николая Николаевича ген. Янушкевичу и спросил его, имеет ли он какие-нибудь сведения о событиях. Он сказал, что пока у него нет никаких сведений. Тогда я сказал ему: «Прошу доложить великому князю, что я должен итти в Севастополь, что я прошу меня больше не задерживать». Янушкевич доложил великому князю, который вызвал меня и спросил телеграмму. Я показал ему телеграмму; он прочел ее, пожал плечами и сказал, что ему ничего не известно, но что мне известны его основные пожелания и поэтому он меня не задерживает.

Вечером в тот же день я вышел из Батума в Севастополь. По дороге я принял открытое немецкое радио из Константинополя, где была мощная радио-станция; радио рисовало потрясающую картину событий в Петрограде, говорило, что в Петрограде происходит революция, идут страшные бои и кровопролитие. Словом, все эти сведения были сгущены и утрированы, как оказалось впоследствии. Суть, конечно, была справедлива, но форма и тон, которым излагалось все это, не соответствовали действительности. Радио было немецкое, на испорченном русском языке, с болгарскими оборотами, — очевидно, его передавал какой-нибудь болгарин специально по-русски, с тем, чтобы его приняли все станции. Когда я пришел в Севастополь, то первым вопросом, который я задал моему начальнику штаба, был вопрос: имеются ли у него какие-нибудь сведения о происходящих событиях. Он ответил мне, что никаких сведений у него нет и что он знает только, что в Петрограде происходит какое-то восстание войск, что больше ничего он не знает и никаких данных относительно этого не имеет.

Вечером я получил телеграмму от Родзянко, в которой он меня извещал, что правительство пало, что власть перешла к Комитету Государственной Думы, и что он просит меня соблюдать полное спокойствие, памятуя, что все идет к благу родины, что прежнее правительство, оказавшееся несостоятельным, будет заменено новым, и что он просит меня принять меры, чтобы не было никаких осложнений и эксцессов. Вот приблизительное содержание. Вслед за этим был получен целый ряд радио из Константинополя, которые сообщали, что на фронте и в армии происходят бунты, что немцы победоносно подвигаются вперед, и что в Балтийском флоте происходит полное восстание и избиение офицеров. Я лично сразу же отнесся к этому константинопольскому радио, как к совершенно определенной провокации, но препятствовать передаче было совершенно невозможно, так как все радио принимаются на судах дежурными телеграфистами.

Тогда я издал приказ, в котором упомянул, что такие радио даются нашим врагом, очевидно, не для того, чтобы сделать для нас что-нибудь полезное, и поэтому я обращаюсь ко всем командам с требованием верить только мне, моим сообщениям, и что, со своей стороны, обещаю немедленно оповещать их о том, что будет мне известно, и прошу их не придавать никакого значения слухам, и что если команды будут обращаться в случае каких-либо сомнений ко мне, то я буду давать соответствующие разъяснения. Этот мой приказ сыграл большую роль, — команды не верили циркулирующим в то время слухам, оказав мне полное в этом смысле доверие. Я, со своей стороны, сделал так, как обещал: все, что я ни получал, все дальнейшие подробности о происходящих событиях, я немедленно выпускал из штаба, широко распространяя для сведения команд в городе. Таким образом, все вздорные сообщения, которые тем или иным путем получались и через неприятельское радио, и изнутри, никакого впечатления не производили, так как считались только с теми данными, которые я сообщал командам.

Затем совершенно неожиданно я получил телеграмму от Алексеева, в которой он сообщал текст телеграммы за подписью главнокомандующего и командующих армиями. Под этой телеграммой подписался Николай Николаевич, ген. Рузский, Эверт, сам Алексеев и, кажется, генерал Щербачев, бывший на юго-западном фронте. В этой телеграмме они предлагали государю отречься от престола. Я сейчас же оповестил всех об этой телеграмме. Вслед за тем получилось извещение, что произошло отречение от верховной власти в лице государя и наследника. Предполагали, что верховную власть возьмет Михаил Александрович. Вскоре и это недоразумение разъяснилось, когда пришла телеграмма с сообщением об отказе Михаила Александровича. Затем была получена телеграмма от князя Львова об образовании первого министерства. Получивши эту телеграмму, я сейчас же разослал ее по всем судам, и так как я не мог объехать все суда, то собрал команды на моем флагманском судне «Георгий Победоносец». Когда они собрались, я прочел манифест и сказал, что в настоящее время прежней власти не существует, династия, по-видимому, кончила свое существование и наступает новая эпоха. При этом я обратился к ним и сказал, что каковы бы ни были у нас взгляды, каковы бы ни были наши убеждения, но мы ведем войну, и потому мы имеем обязательства не только перед правительством или той властью, которая существует, но мы имеем большие обязательства и перед нашей родиной. Какое бы правительство ни существовало у нас, оно будет продолжать войну, и мы будем выполнять свой долг так же, как и до того времени.

Затем я указал, что в такое время, как то, в котором мы находимся, правительству будет чрезвычайно тяжело, и потому я считаю необходимым оказать ему всемерную поддержку. Первый стою за это правительство и считаю необходимым в ближайшие дни присягнуть ему на службу. Вот та речь, с которой я обратился к командам. Она произвела, по-видимому, чрезвычайно благоприятное и успокоительное впечатление. Среди команд в это время, в силу предоставленных правительством прав, возникли комитеты, стали устраиваться митинги. Я бывал несколько раз на этих собраниях и разъяснял командам то, что происходит, делился с ними своими соображениями относительно того, что будет дальше, но везде неизменно указывал на одно: «Покуда война не закончена, я требую, чтобы вы выполняли свою боевую работу так же, как выполняли раньше, чтобы в этом отношении всеми, начиная с командного состава и кончая самым младшим матросом, мне была бы оказана помощь, чтобы у меня была уверенность, что каждое мое приказание, относящееся до боевых действий флота, будет немедленно выполнено». Мне это обещали: я в этом отношении не могу сделать никаких упреков никому из команды.

. Я хотел бы задать вопрос о вашем отношении к приказу № 1[24].

. Приказ № 1 был сообщен царскосельской радиостанцией за подписью Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. Когда на одном из митингов, на котором собралось огромное число свободных от службы команд, меня спросили, как относиться к этому приказу, я сказал, что для меня этот приказ, отданный Советом Рабочих и Солдатских Депутатов, не является ни законом, ни актом, который следовало бы выполнять, пока он не будет санкционирован правительством, так как, в силу настоящего положения, Советы Рабочих и Солдатских Депутатов могут собираться в любом месте, в любом городе, и почему в таком случае приказ Петроградского Совета является обязательным, а необязателен приказ Совета в Одессе или в другом месте? Во всяком случае, я считаю, что этот приказ не имеет для меня никакой силы, и я буду выполнять только те приказы, которые буду получать или от правительства, или от ставки. Команды к этому отнеслись совершенно спокойно и никаких вопросов мне не задавали. Когда пришло от Гучкова известное распоряжение[25], то оно было проведено в жизнь без возражений с моей стороны.

. Был ли образован общефлотский комитет Совета матросских депутатов для всего Черноморского флота?

. Комитеты были образованы в Севастополе и Одессе и других портах согласно предложению правительства. Первое время отношения между мной и комитетами были таковы, что все постановления комитета были легализованы. Моим приказом было назначено время выборов лиц в эти комитеты, в состав которых входили офицеры и команда. Первое время отношения были самые нормальные. Я считал, что в переживаемый момент необходимы такие учреждения, через которые я мог бы сноситься с командами. Больше того, — я скажу даже, что вначале эти учреждения вносили известное спокойствие и порядок. Дело было поставлено таким образом, чтобы все постановления комитета мне докладывались. Ко мне являлись периодически, несколько раз в неделю, либо председатель комитета, либо его заместитель, приносили постановления комитета и спрашивали меня, с какими я согласен или какие я считаю неприменимыми в силу известных обстоятельств. Некоторое время такой порядок и существовал. С некоторыми постановлениями я соглашался, некоторые предлагал снова пересмотреть, а некоторые считал невозможными для осуществления. Таким образом, в этом отношении работа не вызывала никаких трений. Так продолжался первый месяц.

Затем произошло явление такого рода. Рабочие порта также образовали у себя Совет Рабочих Депутатов, но этот Совет не сливался с флотским комитетом и существовал независимо; слияние произошло позже, примерно в мае месяце. Нужно сказать, что рабочие севастопольского порта прямо заявили мне, что они будут поддерживать меня во всех военных работах, что они будут выполнять свои работы так же, как раньше; даже вначале заявили мне, что они не признают 8-часового рабочего дня и будут работать столько, сколько потребуется для военных надобностей флота. Такое заявление установило самое лучшее отношение с рабочими севастопольского порта; во всех тех постановлениях, которые касались известных экономических вопросов, которые я мог своею властью разрешить, я всегда шел им навстречу.

Обычно ко мне являлся Васильев, председатель Совета Рабочих Депутатов севастопольского порта, и мы с ним очень долго обсуждали эти вопросы. Некоторые я удовлетворял, другие направлял в дальнейшую инстанцию — ставку — и сообщал правительству.

Я был чрезвычайно обеспокоен тем обстоятельством, что в связи со всеми этими радио неприятель, предполагая, что у нас во флоте наступил полный развал, может войти в море неожиданно. Поэтому в ближайшие дни, разъяснив командам, почему я это делаю, и указав на то, что я боюсь, что на нас совершенно неожиданно будет произведено нападение, я сделал демонстрацию и вышел с флотом в море. Я показался по обе стороны Босфора в виду берегов, чтобы противник знал, что революция — революцией, а если он попробует явиться в Черное море, то встретит там наш флот. Это имело, по-видимому, положительные результаты, потому что в связи с этим неприятель никаких активных действий не проявлял, — все оставалось так, как раньше. Так продолжалось приблизительно с неделю. Я не скрою, что в этом отношении много способствовал известному порядку и лояльности, которую проявляли Советы Депутатов в отношении меня и командования, начальник штаба ударной дивизии десанта, который готовился у меня, — Верховский, который впоследствии был вызван Керенским в Москву и был затем военным министром. Он был товарищем или заместителем председателя в Совете и внес много успокоения, много порядка во всю эту работу.

Так продолжалось недели 2–3, затем начали проявляться тенденции несколько худшего порядка. Начались, прежде всего, просьбы об увольнении в отпуск. В отпуск стали проситься целыми массами, так что я не знал, что делать с этим стихийным движением, — приходилось чуть ли не выводить некоторые суда из строя. Затем начались различные несогласия с офицерами. Первое заявление мне было сделано по поводу некоторых офицеров с немецкими фамилиями, что немцев надо изъять всех полностью. На это я ответил, что у нас, в России, существует масса людей с немецкими фамилиями, которые так же, и может быть даже больше, работали для блага родины, чем люди, носящие русские фамилии, что у нас, в России, фамилия решительно ничего не значит, и удалить офицера только потому, что он носит немецкую фамилию, нет решительно никаких резонов. Я сказал, что если они имеют какие-нибудь конкретные факты, определенные поступки, то пусть доложат мне, и мы разберемся, но выгонять людей только за то, что они носят немецкую фамилию, нет решительно никаких оснований. Я указал им на того же адмирала Эссена, Ливена и др. С этим вопросом было быстро покончено, и он больше не поднимался.

Но вслед за тем начались всевозможные беспорядки с офицерами: требование об удалении их, перемещении и т. д. Может быть, некоторые резонные причины здесь и скрывались в известных столкновениях между офицерами и матросами, но большая часть была лишена решительно всякого основания. Я делал в этом отношении что возможно, что возможно старался улаживать. Боевая деятельность флота в это время совершенно не прерывалась, — все шло, как шло раньше. Я был настолько убежден в этом, что, разрешая какой-нибудь митинг, знал, что стоит только поднять сигнал, как все, кто нужен на судах, бросят этот митинг и явятся на корабли и пойдут куда угодно. Поэтому у меня была полная уверенность, и с этой стороны я считал себя совершенно спокойным.

Так шло все первые несколько недель, пока к нам никто извне не являлся и пока мы оставались сами с собой. Затем начался приезд всевозможных депутаций из Балтийского флота. Вместе с этим к нам хлынула масса самых подозрительных и неопределенных типов, началось ведение совершенно определенной пропаганды, направленной к развалу флота, начали обвинять офицеров в империализме, в обслуживании интересов буржуазии. Был, кажется, праздник подводного плавания; подводниками в числе других надписей на знаменах было выставлено требование Босфора и Дарданелл. Вокруг этого была страшная полемика, — говорили, что Босфор и Дарданеллы нужны только буржуазии. Вообще выставлялись те мотивы, которые выставлялись обычно при борьбе с первым правительством. Тогда уже начали появляться первые признаки развала, который быстро пошел среди команд. Меньше это сказывалось на рабочих.

Нужно сказать, что рабочие Черноморского флота стояли, если можно так выразиться, выше команд в смысле дисциплины, порядка и организованности. Я прямо докладывал правительству и приписывал улаживание конфликтов спокойствию, внесенному со стороны рабочих и их органов. Когда, под влиянием пропаганды, Совет Матросских Депутатов поднимал вопрос о том, что надо требовать ликвидации войны и т. д., рабочие приходили, успокаивали их и вносили известное успокоение своим трезвым, спокойным отношением ко всем событиям. В половине апреля мне стало ясно, что если дело пойдет таким образом, то, несомненно, оно кончится тем же, чем и в Балтийском флоте, т. е. полным развалом и невозможностью дальше продолжать войну. В половине апреля в Одессу приезжал Гучков, который вызвал меня. В апреле месяце, приблизительно 12–15 числа, я прибыл в Одессу, где Гучкова с большим подъемом демонстративно принимали, как нового военного министра. Гучков был болен. Встретившись со мной, он обратился ко мне с вопросом, как у меня дела.

Надо сказать, что в Одессе я был на судах, которые там стояли, и на них был сравнительный порядок. На вопрос Гучкова я сказал, что меня чрезвычайно заботит то направление, тот путь, по которому пошел Черноморский флот под влиянием измен, под влиянием пропаганды и появления неизвестных лиц, бороться с которыми я не могу, так как теперь под видом свободы слова эта агитация может проходить совершенно свободно, может говорить кто угодно и что угодно. Гучков на это ответил: «Я надеюсь, что вам удастся с этим справиться. У вас до сих пор все шло настолько хорошо, что правительство выражает твердую уверенность, что вам удастся справиться с этим направлением». Я ответил, что до сих пор, для того, чтобы справиться с этим, у меня оставалось только одно средство — мое личное влияние, уважение ко мне, мои личные отношения к командам и рабочим, которые, я знаю, доверяют мне и верят. Но это средство является таким, которое сегодня есть, а завтра рухнет, — и тогда у меня уже не будет никаких средств, так как я постановлением правительства в сущности лишен возможности влиять и бороться с этим, если бы я считал необходимым вступить в борьбу. Вот на чем держится пока Черноморский флот, но я считаю почву настолько шаткой, что завтра я, может быть, точки опоры и не буду иметь, и тогда я уже не в состоянии буду что-либо сделать. До этого времени мне доносили подробно о всех происходящих митингах, о ходе пропаганды, которая шла во флоте так же, как и в армии, но я должен отметить, что за весь этот период времени это меня не касалось и личности моей никто не задевал и не затрагивал.

Так как Гучков в это время был болен, то переговорить обо всем со мной не мог и сказал мне, что в ближайшие дни вызовет меня в Петроград. Около 20-х чисел апреля я был в Петрограде по вызову князя Львова[26] для доклада о положении вещей. Кроме того, меня вызвал и генерал Алексеев, который приехал в Петроград для обсуждения общего положения, для чего вызывались все командующие армиями. Перед уходом из Севастополя я собрал все команды, сообщил им о своем отъезде и спросил их, имеются ли у них какие-либо настоятельные нужды и требования, чтобы я мог передать их правительству. Заявлений никаких не было сделано, и я уехал.

. Я бы хотел поставить следующий вопрос: ведь за это время во флоте произошли большие события, в том числе большое возмущение матросов в Кронштадте, в результате которого погибло несколько сот офицеров, в том числе и адмирал Непенин. Какое впечатление произвели эти события на флот?

. Эти события были в начале марта. Непенин был убит в первые дни революции. В Черноморском флоте известия об этих событиях не произвели особого впечатления, может быть, потому, что мы получили сведения о них с большим запозданием. Сначала об этом был только ряд слухов, официально же нам об этом никто не сообщал. Я узнал только через неделю. До этого передавалось, как слух, что в Балтийском флоте беспорядки, что убит Непенин, убиты офицеры. Может быть, благодаря этому известия об этом и не произвели особого впечатления. Насколько было лояльно в начале настроение флота, можно видеть из того, что у меня весь флот принял присягу. Для этого все офицеры и судовые команды, свободные от службы, были собраны в одно место. Я произнес торжественную присягу на верность новому правительству, которую повторил весь наличный состав.

Таким образом, около 20-х чисел апреля я приезжал в Петроград. Прежде всего я явился к Гучкову, военному и морскому министру, который все еще продолжал болеть и не выходил из своей квартиры на Мойке и даже принимал меня первый день, лежа в постели. В это время настроение в Балтийском флоте опять сгустилось, так как этот момент совпал с моментом отмены погон и перемены формы. Настроение в Балтийском флоте было таково, что, когда при свидании с офицерами я спросил их о положении вещей, они ответили мне, что ожидают на днях повторения того, что было, т. е. нового избиения офицеров. Большую роль в этом играл адмирал Максимов, деятельность которого носила почти преступный характер. Он чрезвычайно быстро перекрасился, усвоив какую-то скверную демагогическую окраску, и на этом все время вел игру, по существу не представлял собой ничего подобного раньше и будучи, наоборот, убежденным милитаристом, который говорил только о войне. В тот же момент он вел себя совершенно в демагогическом направлении.

В связи со всеми этими событиями, Максимов не был даже принят Гучковым, и вместо него представителем Балтийского флота был начальник штаба, капитан 1-го ранга Чернявский. Максимов должен был приехать, как командующий Балтийским флотом, с докладом к Гучкову, но в виду того, что в Гельсингфорсе сгустилась атмосфера, в чем виноват был Максимов, Гучков заявил, что он не желает видеть Максимова, и тогда с докладом к нему явился начальник штаба Чернявский. Гучков сообщил мне о создавшемся положении и сказал, что в Балтийском флоте назревают новые беспорядки, что с Кронштадтом ничего нельзя сделать, что главную вину и ответственность за происходящее в Балтийском флоте он возлагает на Максимова, что это его неприличная работа, направленная в демагогическом духе, привела и приводит к таким последствиям, которые не дают уверенности, что Балтийский флот будет существовать к весне.

С моей точки зрения, здесь, может быть, была не столько вина Максимова, сколько причина крылась в положении нашего флота, стоявшего в Ревеле и Гельсингфорсе. Я совершенно определенно считал, что главной причиной этих событий была немецкая работа. Гельсингфорс тогда буквально кишел немецкими шпионами и немецкими агентами, так как по самому положению Гельсингфорса, как финского города, контроль и наблюдение над иностранцами были страшно затруднены, ибо фактически отличить немцев от финнов или шведов почти не было возможности. Что касается того, что разница в настроении Балтийского и Черноморского флота могла находиться в зависимости от состава офицеров, то я считаю, что это существенного значения не могло иметь, ибо весь состав офицеров флота выходит из одного источника.

Никаких особо привилегированных групп во флоте не существовало, так как офицерство в Балтийском и Черноморском флоте распределялось главным образом по месту рождения: южане шли на юг, те же, которые были с севера, шли в Балтику. Поэтому эта сторона никакого влияния на настроение флота иметь не могла. Разницу в настроении я приписываю, согласно тем данным, с которыми я познакомился, исключительно работе неприятеля, которому в Балтийском флоте было гораздо легче влиять на настроение команд, чем в изолированном Черноморском флоте, который почти все время плавал и находился в движении, в то время как Балтийский флот несколько месяцев находился в портах, когда устанавливалась тесная связь с берегом. Вот главная причина этого явления. Все остальные являются уже несущественными.

Затем Гучков выслушал доклад Чернявского о положении вещей в Балтике. Чернявский сообщил о выставленном командами требовании, чтобы суда управлялись комитетами, о том, что командование должно быть на выборных началах, и о целом ряде требований относительно офицеров. Было выставлено требование относительно проведения полного выборного начала во флоте, чтобы офицеры могли оставаться на судах после санкционирования их командования, и целый ряд других требований, о которых Чернявский подробно доложил. Я, в свою очередь, обрисовал то, что делается у меня на Черном море. Тогда Гучков сказал мне: «Я не вижу другого выхода, как назначить вас командовать Балтийским флотом». Я ответил: «Если прикажете, то я сейчас же поеду в Гельсингфорс и подниму свой флаг, но, повторяю, что я считаю, что у меня дело закончится тем же самым, что у меня в Черном море события происходят с некоторым запозданием, но я глубоко убежден, что та система, которая установилась по отношению к нашей вооруженной силе, и те реформы, которые теперь проводятся, неизбежно и неуклонно приведут к развалу нашей вооруженной силы и вызовут те же самые явления, как и в Балтийском флоте». Я указал, что у меня во флоте вовсе не так благополучно, как кажется.

Надо сказать, что перед этим правительство прислало мне благодарность и выражение доверия за мою работу в Черноморском флоте. Я указал, что дело обстоит не так благополучно, как кажется со стороны, и просто лишь в силу изолированного положения флота, в силу ряда причин, которых не было в Балтийском флоте, события протекают с задержкой, но я глубоко уверен, что кончится тем же. Поэтому я сказал Гучкову: «Если прикажете, я сейчас же вступаю в командование Балтийским флотом, но вряд ли я смогу помочь и сделать что-нибудь». Гучков сказал, что он подумает еще раз, и спросил меня: «Ведь вы не откажетесь принять это назначение?» Я сказал, что привык исполнять приказания и что, если прикажут, я сейчас же поеду в Гельсингфорс. На этом кончилось мое первое свидание с Гучковым.

Тогда же я получил предложение приехать к Родзянко к завтраку. В разговоре Родзянко высказал оптимистический взгляд относительно положения в Черном море. Я сказал ему, что у меня идет такой же внутренний развал, как и везде. Пока мне удается сдерживать это движение, действуя на остатки благоразумия, но что в настоящее время уже есть признаки, что это благоразумие исчезает, и я нахожусь накануне такого же взрыва, который был в Балтийском флоте, и что совершенно не верю в благополучие, которое чисто внешнего свойства. Родзянко задал вопрос: «Что же делать, по вашему мнению?» Я сказал, что единственный выход вижу в борьбе с тем, что нас разлагает: с пропагандой неизвестных безответственных типов, совершенно неизвестно откуда появившихся, которые ведут открытую работу против войны и против правительства. Пока меня еще не тронули, и я пользуюсь известным влиянием, которое у меня еще осталось, но, вероятно, на днях и это кончится. Я сказал, что я считаю, что бороться можно только этим путем, но что я положительно не знаю, к кому мне обратиться, кто мог бы помочь мне в этом деле. Родзянко спросил меня, обращался ли я к каким-нибудь политическим партиям, чтобы они помогли мне в этом деле. Я сказал, что пока еще не обращался. Родзянко предложил мне проехать к Плеханову и поговорить с ним; может быть, он даст совет, даст указания, как лучше поступить в этом деле.

Я поехал к Плеханову, изложил ему создавшееся положение и сказал, что надо бороться с совершенно открытой и явной работой разложения, которая ведется, и что поэтому я обращаюсь к нему, как главе или лицу известному с.-д. партии, с просьбой помочь мне, приславши своих работников, которые могли бы бороться с этой пропагандой разложения, так как другого способа бороться я не вижу в силу создавшегося положения, когда под видом свободы слова проводится все, что угодно. Насильственными же мерами прекратить, — в силу постановления правительства, — я этого не могу, и, следовательно, остается только этот путь для борьбы с пропагандой.

Плеханов сказал мне: «Конечно, в вашем положении, я считаю этот способ единственным, но он является в данном случае ненадежным». Во всяком случае, Плеханов обещал мне содействие в этом направлении, причем указал, что правительство не управляет событиями, которые оказались сильнее его. «Вы знаете, — спросил меня он, — что сегодня должно быть выступление войск, что сегодня, около 3-х часов, должны выступить войска с требованием смены части правительства?» Это было 21–22 апреля[27]. Как раз в этот день, около 4-х часов, было назначено заседание правительства на квартире Гучкова, на Мойке. Плеханов заметил, что это выступление будет пробой правительства, — раз правительство не будет в состоянии справиться с выступившими против него, то какое же это правительство? По всей вероятности, оно должно будет пасть. «Я лично думаю, — сказал Плеханов, — что все идет не так, как мы хотели или предполагали; события принимают стихийный характер, и в этом случае отдельные лица или отдельные группы могут только до известной степени задерживать или способствовать течению, но я сомневаюсь, чтобы мы могли в ближайшие дни что-нибудь сделать». Вот суть его отношения.

Тогда все это выступление базировалось главным образом на почве империалистической политики правительства, — стремлении получить Босфор и Дарданеллы, — что вызвало требование смены Гучкова и Милюкова, как носителей этой тенденции. Плеханов в разговоре со мной сказал такую фразу: «Отказаться от Дарданелл и Босфора — все равно, что жить с горлом, зажатым чужими руками. Я считаю, что без этого Россия никогда не в состоянии будет жить так, как она хотела бы».

От Плеханова я отправился прямо на совещание совета министров, которое происходило на Мойке, в квартире Гучкова. Когда я проезжал по Невскому и Морской, то мне начали попадаться отдельные воинские части, — там был Финляндский полк и, насколько помню, Измайловский. Вся эта демонстрация стекалась на Мариинскую площадь, перед Мариинским дворцом, где обычно заседало правительство. В данном же случае демонстранты сделали ошибку, не зная, что из-за болезни Гучкова правительство заседает не в Мариинском дворце, а на Мойке. Поэтому демонстрация происходила перед пустым фактически Мариинским дворцом. У Гучкова, в присутствии всего правительства, заседавшего под председательством князя Львова, я подробно доложил все, о чем уже упоминал раньше: о положении на Черном море и о том, к чему это, по моему мнению, должно привести. В это время получено было известие о демонстрации и о требованиях убрать Гучкова и Милюкова из состава правительства. Как резюме этих разговоров, было сказано как будто Милюковым: «Мы можем обсуждать здесь и говорить о чем угодно, а может быть, через несколько времени мы все incorpore будем сидеть в Крестах или в крепости. Какую же ценность имеют при данном положении наши суждения?» Конечно, с разумностью такого взгляда нельзя было не согласиться.

Как раз перед концом заседания прибыл ген. Корнилов[28], кажется, из Царского Села (я его в первый раз тогда видел). Корнилов сказал, что в городе происходит вооруженная демонстрация войск против правительства, что он располагает достаточными силами, чтобы прекратить это выступление, и в случае надобности, если бы произошло вооруженное столкновение, у него есть уверенность в возможности подавления этого движения. Поэтому он просил, чтобы правительство санкционировало это и дало возможность немедленно начать действовать. Это послужило поводом к обмену мнениями и дебатам, причем особенно против восставали Львов и Керенский, который заявил: «Наша сила заключается в моральном воздействии, в моральном влиянии, и применить вооруженную силу значило бы вступить на прежний путь насильственной политики, что я считаю невозможным». На этом заседание закончилось. Но Керенский долго еще беседовал с Корниловым. Затем Керенский обратился ко мне и спросил: «Как у вас, в Черном море?» Я сказал, что дело идет все хуже и хуже, сообщил ему, что я был у Плеханова, просил его помощи, и что, со своей стороны, я прошу его, так как он имеет связь с политическими партиями, — с партией с.-р. и другими, — прислать ко мне опытных руководителей митингов, опытных агитаторов, которые могли бы разбивать тех людей, которые у меня ведут разлагающую флот пропаганду. Керенский обещал мне, что пришлет. На этом совещание закончилось.

Вечером я уехал в Псков, где в это время происходил совет командующих армиями, где был Алексеев, Рузский и целый ряд представителей армий — командующих армиями или начальников штаба всего фронта. В Пскове были выслушаны доклады отдельных начальников. Картина, выяснившаяся при этом, превзошла все мои худшие ожидания. Я совершенно не ожидал, что в армии происходили события, о которых открыто докладывали представители командного состава, — братание с немцами, продажа оружия, начавшийся стихийный уход с фронта. Словом, в армии происходил полный развал. Никаких мер, чтобы остановить этот развал и выйти из затруднительного положения, в сущности, никто не мог предложить. Что касается того, что, может быть, возникла мысль, что прекращение войны и есть этот исход, то должен сказать, что общее мнение было таково, что войну продолжать во что бы то ни стало нужно. Отдельных мнений в пользу прекращения войны я не помню, и наоборот, — общее мнение было таково, что войну прекратить мы не имеем возможности. Таким образом, совещание только констатировало факт развала в армии, не выработав никаких мер к борьбе с этим явлением.

. Ведь ген. Рузский после этого ушел в отставку. Не был ли его уход продиктован тем обстоятельством, что он склонялся к мысли, что войну мы не можем вести дальше, и остается только заключить мир? Впоследствии эта мысль была определенно формулирована Духониным.

. В такой форме это не высказывалось. Говорилось только, что при таких условиях вести войну нельзя, но все же продолжать необходимо. У всех был расчет на то, что революция вызовет подъем в войсках, вызовет чувство патриотизма, желание победы, желание закрепить совершившийся переворот победой на театре военных действий. Я помню, что это было общее мнение людей, знакомых с историей. Взять хотя бы французскую революцию, которая все победила коалицией. Между тем потом выяснилось, что все старались использовать революцию для своих личных целей. Во время же совещания в Пскове общая точка зрения была такая, что продолжать войну необходимо, что мы связаны такими обязательствами с союзниками, что выход наш из войны вызовет такие последствия, что при этих условиях заключение мира с Германией будет означать полную победу Германии, которая немедленно разобьет союзников и затем продиктует нам свою волю в такой форме, которая вряд ли явится приемлемой.

. Было ли вам известно тогда или после, что существует соглашение, заключенное 9-го сентября 1914 года между Россией, Францией и Англией, относительно того, что при известных условиях каждое из этих государств, несмотря на то, что в открытом тексте сказано, что никто не может заключить отдельного мира, может заключить отдельный мир? В отношении России этим условием была революция.

. Я в первый раз слышу об этом.

. Слышали ли вы, что товарищ министр иностранных дел Нератов перед большевистским переворотом увез с собой некоторые документы министерства иностранных дел? Он оставался в министерстве при первом правительстве и был главной работающей силой в министерстве иностранных дел, потому что ни Милюков, ни в особенности Терещенко не были достаточно подготовлены для руководства ведомствами иностранных дел. Документ, о котором я говорю, Комиссия в руках не имела, но я слышал от лица, заслуживающего доверия, состоявшего в министерстве иностранных дел, что такой документ существует. В отношении Франции таким обстоятельством, разрешавшим заключение отдельного мира, являлось взятие Парижа; в отношении Англии — высадка германского десанта на островах, и у нас — революция.

. Я с Нератовым не встречался и о существовании такого соглашения не слыхал. После совещания в Пскове было еще одно совещание у Гучкова, где рассматривался документ, известный под именем «Декларация прав солдата». Я вернулся в Петроград вместе с Алексеевым по предложению Гучкова, — собраться у него на квартире для обсуждения вопроса о документе, известном под именем «Декларация прав солдат», под председательством Гучкова. Эта декларация вырабатывалась особой комиссией при Петроградском Совете Рабочих и Солдатских Депутатов из представителей армии и флота. Доклад по этому поводу делал помощник военного министра, кажется ген. Маниковский. При начале чтения декларации Маниковский сказал: «Я должен доложить, что с выработанным в настоящее время такого рода документом, который предполагается провести в жизнь, я не согласен по существу, но я хотел бы, чтобы каждый из присутствующих высказал свои замечания, и, может быть, нам удастся внести некоторые поправки и исправления».

Тогда Алексеев, который сидел по правую руку Гучкова, когда началось чтение, встал и сказал: «Я, как главнокомандующий, не могу обсуждать вопроса о том, как окончательно развалить ту армию, которой я командую, поэтому обсуждать вопрос я не буду и от дальнейшего участия отказываюсь». После этого все присутствующие заявили, что присоединяются к мнению командующего и считают бесполезным обсуждать этот документ; раз решено его ввести, пусть вводят, но рассматривать его они не будут. На этом чтение документа и закончилось. Ген. Маниковский говорил: «Я решил сделать доклад только в надежде, что удастся ввести некоторые поправки, удастся смягчить то, что здесь сказано, но раз все считают излишним обсуждать, то больше ничего не могу сделать». Тогда все встали, распрощались и ушли. Я остался еще несколько минут с Гучковым и спросил его, как он решил, должен ли я перейти в Балтику, или вернуться в Черное море. Гучков подумал и сказал: «В сущности это все равно, в таком случае возвращайтесь в Черное море». На этом кончилось мое пребывание в Петрограде, и я уехал в Черное море.

. В эту поездку в Петроград вы видели всех представителей временного правительства? Комиссия хотела бы знать ваше отношение к этому правительству с точки зрения интересов военных и морских, в частности, к наиболее видным его представителям — Львову, Гучкову, Керенскому. Какие недостатки и достоинства видели вы в этом правительстве?

. За время пребывания в Петрограде я убедился, что это правительство состоит из людей искренних и честных, желающих принести возможную помощь родине. Никого из них я не мог заподозрить, чтобы они преследовали личные или корыстные цели. Они искренне хотели спасти положение, но опирались при этом на очень шаткую почву, — на какое-то нравственное воздействие на массы, народ, войска. Для меня было также совершенно ясно, что это правительство совершенно бессильно, что единственный орган, который выдвигается и вполне определился, — Совет Солдатских и Рабочих Депутатов — ведет совершенно открыто разрушительную работу в армии и вообще в отношении вооруженной силы, открыто выставляет лозунги прекращения войны с Германией и т. д. Правительство бороться с ним совершенно бессильно, хотя бы даже оно располагало силами, так как оно принципиально применять эту силу не хочет, а рассчитывает на возможность чисто морального воздействия и держится методов управления, основанных на чисто моральном воздействии. Такое впечатление на меня произвело правительство. По-видимому, такой точки зрения держались все члены правительства, так как разногласий у них не было. Гучков, может быть, и понимал положение, но на меня он произвел впечатление человека, так далеко зашедшего по пути компромиссов, что для него не оставалось другого пути. Он сам говорил, что он больше работать не может, и, по-видимому, ясно видел, что должен уйти.

. Гучков держался того же мнения, как и выдающиеся генералы, что больше работать нельзя?

. Да, к этому времени все пришли к тому же убеждению.

. Но это не есть исход — уйти ответственным людям и оставить на второстепенных персонажей ведение дела.

. Никто из нас ни от чего не отказывался, но мы ясно видели, что при такой обстановке мы ничего сделать не можем. Если бы нашлись люди, которые могли бы взять это дело, то пусть бы они брали его, но дело в том, что революция не выдвинула таких людей, — их не было. Тем не менее мысли кончить войну у меня никогда не возникало. Я считал, что лучше итти солдатом и выполнить ту роль, которую я найду возможной при данных условиях, но ни у кого из нас мысли об окончании войны не было.

. Что вы думали тогда в последствии о предложении Корнилова, сделанном на квартире Гучкова, что он обладает достаточной силой, чтобы поставить барьер этому движению, ведшему к прекращению войны? Действительно ли он обладал достаточными силами?

. Да, я считаю, что он обладал достаточными силами, иначе он не сделал бы этого предложения. Это человек, отдающий себе отчет в окружающей обстановке, и, конечно, в то время это можно было еще сделать.

. Вы как будто сказали, что, с другой стороны, вы просили указаний для себя. Если бы были даны известные директивы ответственными руководителями, чтобы поставить барьер этому движению физическими репрессиями, считаете ли вы, что это было бы возможно у вас, на Черном море?

. Да, я считаю, что в то время это было возможно и у меня. В то время у правительства было достаточно дисциплинированных сил, чтобы подавить это движение. Это было мнение среди военных, которое было, в частности, высказано Корниловым; разделял его и я, так как считал, что в то время было вполне возможно.

. Происшедшие в начале мая перемены в составе правительства[29], в результате чего было исключение из рядов его представителей буржуазии в лице Гучкова и Милюкова, не вызвали ли надежды на улучшение положения в смысле направления правительственной политики?

. Считали, что это есть ухудшение, что дальше все пойдет хуже и хуже.

. В прошлый раз, адмирал, мы остановились на вашем возвращении в Черное море после совещания в Пскове.

. По возвращении моем в Черное море из Пскова я был в Севастополе и должен сказать, что, находясь там, я был не в курсе дел в смысле положения вещей на фронте, и не представлял себе такого потрясающего развала нашего фронта. Для меня стало ясно, что войну, в сущности говоря, надо считать проигранной, и я положительно затруднялся решить, что предпринять для того, чтобы продолжать эту войну. По приезде в Черное море, ко мне явилась депутация от солдат царскосельского гарнизона, во главе которой стоял унтер-офицер Киселев, который командовал сербской дружиной. Он был сначала на фронте, а потом в броневой автомобильной роте. Он первый выступил в первых числах марта, после представления депутации остался у меня. Это был человек глубоко убежденный в необходимости переворота; он первый выступил и говорил, что он действительно видит теперь, что путь, по которому пошла вся русская революция, ведет нас к гибели. «Я, — говорил он, — был убежденный революционер, сам первый выступил, был ранен во время этого выступления, а теперь я вижу, что фронта у нас почти нет». Обсудивши с ним вместе этот вопрос, я ему сказал, что я тоже пришел к тому же убеждению. По его мнению, единственное средство, может быть, было бы, если бы я открыто заявил здесь, в Севастополе, о том, что такое положение погубит революцию и всю нашу страну.

Тогда я решил поступить таким образом: я собрал все свободные команды в нескольких местах и, как я это делал раньше, совершенно откровенно высказал все то, что я узнал в Петрограде, обрисовал им положение вещей, указал на бессилие правительства, на то, что фронт у нас в настоящее время разваливается совершенно; удастся ли его восстановить, — неизвестно, и что оказать сопротивление неприятелю невозможно. Я главным образом базировался на следующем положении: для меня, как человека военного и все время занятого исключительно только своими военными делами, казалось необходимым рассматривать происходящую у нас революцию с точки зрения войны. Для меня казалось совершенно ясным, что в такой громадной войне, в какой мы участвуем, проигрыш этой войны будет проигрышем и революции, и всего того, что связано с понятием нашей родины — России. Я считал, что проигрыш войны обречет нас на невероятную вековую зависимость от Германии, которая к славянству относится так, что ожидать хорошего от такой зависимости, конечно, не приходилось.

Суть моего сообщения сводилась, во-первых, к обрисовке полной картины, к характеристике Балтийского флота, к характеристике различных частей фронта. Я не считал нужным ничего скрывать, — изложил все то, что я узнал на псковском совете; обрисовал события, которые были в Петрограде; указал, что теперь начинается движение под лозунгом прекращения войны во что бы то ни стало. Тогда последствия от этого произойдут двоякие: во-первых, зависимость от Германии, так как мы дадим ей возможность, заключивши с нею какое-нибудь соглашение и выведя себя из театра военных действий, разбить союзников на западном фронте. Германия победит, — и мы попадем в полную от нее зависимость. Германия смотрит на нас, как на навоз для удобрения германских полей, и будет соответствующим образом третировать нас в будущем. Если мы выйдем из концерта держав согласия в этой войне и допустим даже, что Германия будет побеждена, что ей не удастся победа над союзниками, то тогда нам придется иметь дело с союзниками.

Я указал, что сантиментальности в политике не существует, что в политике существуют часто примитивные соображения о выходе из того или иного положения. Указал, что с союзниками мы связаны обязательствами, что союзники потратили колоссальные средства для оказания нам помощи, и что никогда раньше, до 1917-го года, мы не были так сильны в смысле снаряжения и так подготовлены для окончания войны, что если мы сейчас бросим свое участие и будем в этом направлении что-нибудь делать, то, несомненно, вооружим против себя союзников, счет которых будет чрезвычайно тяжелым. Наша зависимость будет уже не от одной Германии, а, может быть, от целого ряда государств. Чем же расплачиваться придется нам? — говорил я. Ни для кого не тайна, что мы находимся в самом бедственном положении, и придется расплачиваться натурой, — территорией и нашими природными богатствами. И вот наступает, в конце концов, призрак раздела нашего; мы потеряем свою политическую самостоятельность, потеряем свои окраины, в конце концов, обратимся в так называемую «Московию», — центральное государство, которое заставят делать то, что им угодно, но то, что обусловливало нашу политическую самостоятельность и свободу, — все будет у нас отнято. Суть сводилась к этому.

Затем я указал, что союзники, действительно, в это время еще колебались, еще недостаточно ясно учитывали, какие последствия дадут у нас этот переворот и революция, как они отразятся на войне, и они перешли в наступление для того, чтобы дать возможность оправиться нашему фронту, т. е. оттянуть немцев на себя. Союзники выполнили это апрельское наступление. Я указал на то, что прежде всего мы связаны с союзниками не только какими-нибудь обязательствами, а связаны с ними кровью, — и союзники нам не простят. Я указал на те перспективы, которые казались мне несомненными. И вот мое спокойное, объективное и совершенно правдивое, без каких-нибудь недомолвок, сообщение произвело громадное впечатление на всех присутствующих. Ко мне начали обращаться команды с тем, что команды желают сами отправиться и, если надо, послать свои делегации на фронт с призывом продолжать войну во что бы то ни стало, что подобное положение является позорным, что мы прежде всего должны закончить войну, что эту войну можно закончить.

Результатом моих сообщений явилась так называемая черноморская делегация[30], которая в мае месяце выехала на фронт и принимала там весьма деятельное участие. Я знаю, что многие деятели не вернулись с фронта, потому что активно старались бывать в передовой линии, — показывать пример. Эта черноморская делегация, которая поехала тогда по России, сейчас же вызвала, через неделю после своего отъезда, реакцию, которая заключалась в той же самой пропаганде, которая получила характер пропаганды, направленной персонально против меня. Там не выставлялось лозунгов политического характера, — пропаганда эта велась на чрезвычайно примитивной почве. Разбить этих противников было бы, в конце концов, нетрудно, — но она свое дело делала. Суть сводилась главным образом, насколько мне помнится, к тому, что я являюсь крупным собственником на юге России, что мое постоянное упорство и настойчивость в продолжении этой войны и освобождении свободного выхода из пролива в Средиземное море объясняется тем, что я являюсь крупным земельным собственником и для меня выгодно вывозить хлеб на тех условиях, которые представляют из себя эти открытые и свободные проливы, — такие заявления делались на митингах на Черном море.

В Севастополе затем уже появились признаки довольно скверного свойства: около половины мая один из миноносцев, «Жаркий», который должен был итти к неприятельским берегам с каким-то поручением, кажется, постановки мин, отказался выйти. Это был первый случай отказа корабля исполнить боевое приказание, потому что в начале мая я выходил в море, и никаких вопросов по этому поводу не возникало. Затем одновременно с этим потребовали смены командира миноносца, старшего лейтенанта Веселаго. Этот Веселаго был отличный командир, прекрасно жил с командой. Команда его сама выбирала на какие-то выборные должности, от чего он отказывался. И тут совершенно неожиданно команда потребовала его смены. Мотивы сводились к тому, что Веселаго якобы слишком смело ставит миноносец в опасное положение, — вот единственный мотив, который могла команда выставить против своего командира. Я сказал, что я его не сменю, а миноносец я вывожу из кампании. Приказал ему спустить флаг и прекратить свою деятельность, т. е. окончить плавание. Так он и остался.

Вместе с тем я послал своего флаг-офицера в Совет Матросских и Солдатских депутатов. Совет в это время был тоже бессилен что-нибудь сделать, хотя он совершенно разделял мою точку зрения. Он послал своих представителей, но в это время уже поднялась против того состава Совета целая кампания. Этот случай был сам по себе не особенно потрясающим и катастрофическим, но он для меня был весьма симптоматичен. Выяснилось, что я ничего сделать не могу, и сам Совет бессилен что-нибудь предпринять, кроме разговоров. Веселаго заявил, что он при таких условиях просто не считает возможным оставаться, и просил его списать. Пришлось удовлетворить его просьбу и убрать его с миноносца. Вслед за тем такой же случай произошел на другом миноносце, «Новик», по совершенно нелепому поводу. Я поехал туда уже сам, и после переговоров с командой этот инцидент был улажен, так как я им указал на то, что никаких оснований для подобных выступлений нет.

Затем произошло еще одно весьма типичное явление. Какая-то комиссия, — я точно не знаю, в каких отношениях она стояла к Совету, — обнаружила какие-то злоупотребления, — по крайней мере, так было доложено — в порту, по поводу каких-то кож, которые там должны быть сдаваемы, для того, чтобы эти кожи выделывались. Это кожи со скота, который убивался для прокормления Черноморского флота. Они должны быть сдаваемы на кожевенный завод. Возникло обвинение против одного помощника заведующего портом. Он был генерал-майор по адмиралтейству, не помню его фамилии[31]. Обвинялся он в том, что эти кожи не сдаются куда следует; что они частным образом куда-то продаются. Комиссия постановила требовать немедленного ареста этого помощника. Когда следственная комиссия при Совете ко мне явилась (она и раньше приходила ко мне и делала различные заявления по поводу непорядков, — я клал свою резолюцию, направлял дело к прокурору, производилось следствие и представлялось Совету, в каком положении дело находится), я вышел к ней и сказал: «Прошу дать мне дело, я сейчас вызову главного военного прокурора и поручу произвести соответствующее расследование по этому делу». Тогда комиссия мне заявила, что она требует его ареста. Я сказал, что арест будет произведен тем лицом, которое будет производить следствие. Когда оно обнаружит признаки преступления, то от этого лица и будет зависеть, какие меры пресечения следует применить в отношении лица, на которое падает обвинение. Я не знаю, виновен ли он, или кто-нибудь другой, так как из их доклада этого совершенно не видно. Поэтому я сказал, что приказ об аресте не дам, покуда я не получу доклада от главного военного прокурора, или ничего не буду делать, а передам заявление туда. На этом мы разошлись. Затем я совершенно случайно узнал, что они арестовали этого офицера. Я потребовал его немедленного освобождения и сказал, что я не давал комиссии права производить аресты, что этот арест должен быть произведен только судебными властями. Это как раз совпало с переменой личного состава первого Совета. Были произведены новые выборы, и в этот Совет прошло значительное количество, я прямо это признаю, солдат севастопольского гарнизона. Это был элемент уже совершенно другого порядка. Он был там и раньше, но тогда он был в меньшинстве, — там преобладали морские команды.

. А в то время были у вас политические комиссары?

. Нет, и не было во все время моего командования флотом. Эти обстоятельства, в связи с тем, что результатов практических не было, — я знаю, там были некоторые лица, которые выступали на митингах от партии с.-р., от партии с.-д., но все это имело чрезвычайно малое влияние, — привели к тому, что дело шло хуже и хуже, и эти события заставили меня задуматься. Состав Совета изменился. Верховский оттуда ушел; часть людей, с которыми я работал в согласии, ушли и заменились другими, и таким образом порвалась всякая связь у меня с этим Советом. Я перестал бывать там, они перестали приходить ко мне. Взвесивши все эти обстоятельства, я признал по совести, что дальнейшее мое командование флотом является совершенно ненужным, и что я могу по совести сказать, что я больше не нужен совершенно.

. Какого партийного состава был новый Совет?

. Тогда было разрешено и офицерам, и командам записываться в какие угодно партии; партийность состава Совета я боюсь характеризовать, но общее течение уже складывалось в пользу большевистской партии. Тогда еще официально такой партии большевиков не существовало, но настроение носило такой характер. Все же я затрудняюсь назвать этот Совет большевистским: так как он не носил еще определенной окраски большевизма. Там было выборное начало для офицеров, контроль над действиями командования, т. е. приблизительно та же программа, какая была и в Балтийском флоте. Надо сказать, что тогда в Черноморском флоте не было такого термина «большевик», потому я и не называю его так. Большинство, насколько мне помнится, записывалось в партию с.-д., меньшая часть представляла из себя партию с.-р.

И вот, в конце концов, я решил просить освободить меня от командования по следующим мотивам: общее положение, полное бессилие что-нибудь сделать и совершенная моя бесполезность в той роли, в какой я нахожусь. Управлять флотом так, как я понимал, я считал невозможным и считал нелепым занимать место. Поэтому я обратился к Керенскому с просьбой освободить меня от командования. На это Керенский мне ответил, что он считает это нежелательным и просит меня подождать его приезда в Севастополь, и надеется, что ему удастся устранить и уладить те трения, которые возникли в последнее время. Я согласился и второй раз уже не настаивал. В сущности говоря, в мае месяце быстро произошел общий и внутренний развал во флоте. Державшиеся до того времени рабочие порта, которые все время вели все работы по исправлению, ремонту и т. д., уже к тому времени стали разваливаться. Стали выставляться требования только экономического характера, а производительность все падала и падала с каждым днем, и каждое выведенное из строя судно уже оставалось в бездействии, потому что все работы в порту стали падать. Тем не менее я должен отметить, что известные части команды совершенно не разделяли нового настроения и сохраняли свои понятия о долге службы.

Я упоминал, что в самый печальный период уже окончательного развала флота мне нужно было, в виду полученных сведений о новых подводных лодках, усилить заграждения Босфора и в самом Босфоре поставить заграждения. Для этого нужно было сделать очень опасное и рискованное предприятие и войти в Босфор на катерах, с баркасами, нагруженными минами. Это предприятие носило характер чрезвычайной опасности и риска, и потому я вызвал охотников. Нашлось столько, что они превышали то число, которое мне нужно было для постановки этих заграждений. Это было в мае. Операция эта была выполнена, но с одним печальным происшествием, — ночью на одном из баркасов взорвалась мина. Произошло это в Босфоре, катера заметили, произошла стрельба. Было много раненых, но большинство людей успели вынести и перенести на другой катер, — это было серьезное предприятие. Я это привожу, как характеристику того, что был известный процент людей, которые шли на это, а наряду с этим другое явление — инцидент с миноносцем «Жаркий».

К событиям этого времени относится приезд Керенского в Одессу. Я получил приказание прибыть в Одессу с миноносцем, с тем, что Керенский из Одессы пойдет в Севастополь на миноносце. Это было около 20-х чисел мая. Я к назначенному времени вышел с отрядом из 4-х миноносцев в Одессу и присутствовал там при торжествах, которые были устроены в честь Керенского и которые носили такой же характер, как и встреча Гучкова в Одессе месяц тому назад. Затем вместе с Керенским я перешел на свой миноносец, и мы отправились в Севастополь. Во время перехода я долго и подробно, почти целую ночь, рассказывал Керенскому о тех обстоятельствах, которые произошли в Черном море. Я указал, что считаю совершенно невозможным продолжать свою деятельность, потому что я коренным образом расхожусь в своих взглядах на командование, на дисциплину во флоте, которая теперь проводится, и что я не способен работать в этой обстановке.

Я не отказываюсь по существу от какой бы то ни было работы и предоставляю себя в полное распоряжение правительства, но я считаю совершенно бесполезным, может быть, даже вредным для дела, если я останусь. Я сказал ему: «Я не понимаю, чего вы хотите для республики? Во время войны нужна вооруженная сила; я приложил все усилия, чтобы ее удержать, но раз это выходит из вашего плана и это не нужно, зачем я буду продолжать работать?» Он на это ответил: «Я считаю, наоборот, что правительство это, как и правительство прежнего состава, считает, что вы должны оставаться, что теперешнее правительство признательно вам за сохранение Черноморского флота в его боевом состоянии, но вы понимаете, что мы переживаем время брожения: тут надо считаться с возможностью эксцессов».

Керенский, как и всегда, как-то необыкновенно верил во всемогущество слова, которое, в сущности говоря, за эти два-три месяца всем надоело, и общее впечатление было таково, что всякая речь и обращения уже утратили смысл и значение, но он верил в силу слова. Я доказывал ему, что военная дисциплина есть только одна, что волей-неволей к ней придется вернуться и ему; что так называемой революционной дисциплины не существует, и та партийная дисциплина, которую он приводит, это — дело совершенно другое, потому что единственная дисциплина в армии, в сущности говоря, та, которая выражается в известных внешних формах дисциплинарного устава, которая характеризует взаимоотношение начальника и подчиненного; она одна и та же во всех решительно армиях и флотах всего мира, и какой бы ни взяли дисциплинарный устав, — наш или американский, — мы найдем там одно и то же, никакой разницы по существу нет, есть разница лишь в деталях. То же, что он говорил о примере партийной дисциплины, что есть дисциплина, которая создается не каким-нибудь регламентом, а воспитанием и развитием в себе чувства долга, чувства обязательств, известных по отношению к родине, и эта дисциплина может быть у меня, может быть у него, может быть у отдельных лиц, — но в массе такой дисциплины не существует, и опираться на такую дисциплину для управления массами нельзя.

Так мы ни до чего договориться не могли, потому что стояли на совершенно исключающих друг друга точках зрения. По приезде в Севастополь Керенский объезжал суда; я был все время с ним. Он был встречен весьма торжественно, говорил речи, но на меня производило впечатление, что он на команды никакого впечатления не производит. Казалось, что все идет хорошо. «Вот видите, адмирал, все улажено, мало ли что, — теперь приходится смотреть сквозь пальцы на многие вещи; я уверен, что у вас не повторятся события. Команды меня уверяли, что они будут исполнять свой долг…». После таких переговоров, он, в конце концов, еще раз обратился ко мне с просьбой от имени правительства — оставаться. «Сейчас вас заменить нежелательно, я прошу, чтобы вы продолжали оставаться». Я сказал: «Хорошо, останусь».

После его отъезда положение нисколько не изменилось. Все продолжалось в том же духе, в каком все это шло раньше, и у меня было общее впечатление такое, что его приезд никаких результатов не дал и никакого серьезного впечатления ни в командах, ни в гарнизоне не оставил, хотя он был принят хорошо. Я на некоторое время уходил из Севастополя, ездил в Николаев на заводы посмотреть строящиеся там корабли. Там я узнал о положении вещей на судостроительных заводах. Все в сущности шло к полной остановке, к полному прекращению работы. Тем не менее я все-таки продолжал делать то, что делал раньше, — продолжал выходить в море, вести работу по постановке заграждений, сетей против подводных лодок, по дозорной службе, конвоированию. Поскольку это было возможно, — поскольку это выполнялось. Затем в июне месяце начали происходить события уже более серьезного характера. Под влиянием агитации среди команд явилось совершенно неожиданное событие на почве вражды с офицерским составом, — до того времени таких вопросов не существовало. Начали уверять, что офицеры замышляют какую-то контр-революцию. Никакая контр-революция со стороны офицерства, разделенного по судам, была невыполнима.

Офицерские союзы существовали совершенно открыто, на них могли присутствовать команды и потому, конечно, вопрос о какой-нибудь контр-революции совершенно исключался, а наоборот, — все усилия со стороны командного состава и офицерства заключались в том, чтобы поддерживать правительство и выполнять свой долг по отношению к службе. Это было неожиданно для меня. Было совершенно ясно, что это — работа провокационного характера, которая, конечно, клонится, в конце концов, к тем событиям, которые имели место в Балтийском море. Я сообщал об этом все время правительству, доносил ему о всех тех событиях и настроениях, которые у меня были в Черном море, и предупреждал, что дело становится все хуже и хуже, и что я считаю безнадежным положение дела в дальнейшем. Но так как я обещал оставаться до последней возможности, то я и не поднимал вопроса о своей смене, так как считал, что она произойдет и без согласия правительства. Я очень часто выступал перед командами, постоянно приезжал на собрания, и обыкновенно по заведенному ранее порядку меня извещали, что в таком-то часу, в таком-то месте будет собрание, чтобы я мог взять в учет, в случае тревоги, готовность флота, чтобы потребовать команду, и все это шло до сих пор в совершенном согласии. Теперь же все пошло самочинным порядком. Я получал известия стороной, не имея никакой связи ни с какими представительными командными органами.

Наконец случилась весьма характерная вещь. Киселев, оставаясь все время в Севастополе, где проживала его семья — отец, мать, сестра и брат, — принимал очень большое участие и помогал мне. Он очень часто выступал, прекрасно говорил, и ему удавалось совершенно срывать ораторов своими выступлениями. Я считаю его одним из самых крупных деятелей на митингах и собраниях, где он оказывал известное влияние на команду своим уменьем говорить с большим воодушевлением. Он у меня часто бывал; я с ним подружился, потому что я видел в нем глубоко порядочного русского солдата, глубоко преданного идее блага родины, и в этом отношении у меня с ним установилась тесная близость. Это был человек совершенно бескорыстный.

Затем произошли последние события в начале июня, которые заставили меня уйти с командования помимо желания правительства. В один прекрасный день состоялся митинг на дворе черноморского экипажа; это — огромная площадь, на которой было 15.000 народа. Я был на этом митинге. Разбирался вопрос персонально относительно меня. Обвинялся я, во-первых, в том, что являюсь вроде прусского агрария; во-вторых, — и это уже обвинение совершенно странного свойства, — что я ослабляю Черноморский флот выводом из строя судов, при чем приводился в пример миноносец «Жаркий», о котором я сказал, что я его никуда не пошлю и считаю его, как судно, совершенно несуществующим. Было еще одно обстоятельство. Был один старый броненосец — «Три Святителя», который, ввиду того, что очень много людей просилось в отпуск, и мне нужно было чем-нибудь компенсировать людей на транспортах, я решил вывести из кампании, и командой этого броненосца «Три Святителя» пополнить команды транспортной флотилии в Одессе. Отпусками в это время ведали уже комитеты, и все отпуска шли без какого бы то ни было контроля со стороны командования. Я же получал только извещения от командира, что не хватает людей, партии не возвращаются, а новые уходят, и это заставило меня прибегнуть к такой мере. В военном отношении это играло очень незначительную роль. Это было старое судно, которое должно было осенью быть сдано в порт.

Я решил поехать на этот митинг, хотя меня не приглашали. Узнав время, когда будет этот митинг, около 4-х часов дня, я один вместе со своим дежурным флаг-офицером поехал в этот экипаж. Там какие-то неизвестные мне посторонние люди подняли вопрос относительно прекращения войны, представляя его в том виде, в каком велась пропаганда у нас на фронте, — что эта война выгодна только известному классу. В конце же концов, перешли на тему относительно меня, при чем я был выставлен в виде прусского агрария.

В ответ на это я потребовал слова и сказал, что мое положение материальное определяется следующим. С самого начала войны, с 1914 г., кроме чемоданов, которые я имею и которые моя жена успела захватить с собой из Либавы, не имею даже движимого имущества, которое все погибло в Либаве. Я жил там на казенной квартире вместе со своей семьей. В первые дни был обстрел Либавы, и моя жена, с некоторыми другими женами офицеров, бежала из Либавского порта, бросивши все. Впоследствии это все было разграблено ввиду хаоса, который произошел в порту. И с 1914 г. я жил только тем, что у меня было в чемоданах в каюте. Моя семья была в таком же положении.

Я сказал, что если кто-нибудь укажет или найдет у меня какое-нибудь имение или недвижимое имущество, или какие-нибудь капиталы обнаружит, то я могу их охотно передать, потому что их не существует в природе. Это произвело впечатление, и вопрос больше не поднимался.

Затем пошел вопрос относительно инцидента с «Жарким», затем с броненосцем «Три Святителя». Действительно, флот несомненно ослаблялся в это время, ввиду того, что приходящие в периодический ремонт миноносцы не поступали в срок просто потому, что работа шла отвратительно. Такие работы, которые при нормальных условиях требовали трех-четырех часов, производились трое-четверо суток. Я совершенно определенно и не скрывая того положения, которое создалось в порту и во флоте, сказал, что ослаблять флот, с моей стороны, конечно, совершенная бессмыслица, и совершенно бессмысленно взводить на меня такое обвинение. Если кто-нибудь заинтересован, чтобы во флоте был порядок, то, конечно, я первый, и, следовательно, трудно мне предъявить обвинение и заподозрить меня в том, что я умышленно ослабляю флот, ибо это значит рубить сук, на котором я сижу. После этого мне никаких возражений сделано не было.

Я сел в автомобиль и уехал. Затем я вернулся к себе на «Георгий Победоносец», и чем кончился этот митинг, я не знаю. По-видимому, он кончился ничем. Вечером я получил в первый раз от нового Совета приглашение притти в Совет на заседание. Как раз приехал Киселев ко мне и сказал, что дело очень плохо, что теперь поставлен вопрос относительно разоружения офицеров и обвинения их в контр-революционном заговоре. Данных почти нет никаких. Но это теперь пущено кем-то, и среди команды идет по этому поводу брожение. Совет будет этот вопрос обсуждать, при чем прибавил: «Я советую вам не ехать туда, так как это совершенно бесполезно, — делу не поможете, будете резкости говорить, ничего из этого не выйдет». Он сказал, что он будет на этом собрании, но мне там делать нечего. Я все-таки поехал. Я решил посмотреть, так как я никогда еще не видел этих заседаний. Когда я приехал, то увидел, что там идет разговор о контр-революции, реакции и реставрации и еще о чем-то. Я видел, что мне разговаривать об этом было совершенно бесполезно. Там был поднят, между прочим, вопрос о том, что всех офицеров надо немедленно разоружить, потому что иначе они устроят контр-революцию. В какой форме, как они ее устроят, с оружием или без оружия, я не знаю, — это было настолько бессмысленно и глупо, что я, прослушав несколько речей, обратился к председателю: «Нужно мне здесь быть и есть ли ко мне какие-нибудь вопросы?» Он мне сказал, что если будет нужно, то меня можно будет вызвать, — зачем я буду даром терять время. Я уехал. Так меня тогда больше и не вызывали. Киселев известил меня, что, по-видимому, завтра будет решение относительно разоружения офицеров. На другой день было дано с одного из линейных судов радио в виде приказа о том, чтобы разоружить всех офицеров, произвести обыски оружия в офицерских квартирах и т. п. Это было часа в три-четыре дня. Сделано это было без уведомления меня, и прежде чем можно было на это как-нибудь реагировать, снестись и поговорить, — это было выполнено, и на некоторых судах потребовано оружие. Офицеры были на кораблях. Несколько офицеров застрелилось в знак протеста, но в общем никаких эксцессов и историй не произошло. Я сделал распоряжение по своему судну, чтобы никакого сопротивления не было, чтобы не было кровопролития и никакого безобразия. Затем я потребовал собрать свою команду «Георгия Победоносца» и сказал несколько слов по поводу бессмыслицы этого акта и о том, что офицерство разбросано по всем судам небольшими группами, что бессмысленно бояться заговора офицеров, так как приходится их по 1 на 15–20 человек команды, и никакой по существу опасности они представлять не могут. Затем я сказал, что вообще какой бы то ни было контр-революции не существует в природе, потому что союз офицеров существует совершенно открыто, он мне лично известен, я знаю все его дела, я бы сам не допустил в такое время какие бы то ни было выступления, потому что они приблизили бы нас к полнейшей гибели. Я указал им, что мы — старшие офицеры — были лояльны в отношении к правительству, исполняли все его приказания, что, следовательно, вопрос о какой-нибудь контр-революции никогда не поднимался. Затем я сказал, что могу рассматривать это, как оскорбление, которое наносится прежде всего мне, как старшему из офицеров, здесь находящихся, что с этого момента я командовать больше не желаю и сейчас об этом телеграфирую правительству. Затем я взял свою саблю и бросил ее в воду. Я стоял около трапа и ушел вниз.

После того я послал об этом телеграмму Керенскому, указав, что я уже ни при каких обстоятельствах и ни при каких условиях командовать флотом больше не буду, что я передаю командование старшему после себя адмиралу, что в полночь я спускаю свой флаг, который будет заменен флагом старшего по мне. Я писал в письме, что я выполнил все то, что я обещал, но командовать больше не могу, и совесть моя чиста. Затем ко мне явилась какая-то депутация по поводу отпусков. Я сказал, что я больше не командую, и просил ее по этим вопросам ко мне не обращаться, потому что я никаких распоряжений давать не буду.

Затем я вызвал контр-адмирала Лукина, командующего линейными кораблями, старшего по мне, и сказал ему, что я, будучи фактически поставлен в невозможность командовать, приказываю ему вступить в командование флотом и поднять свой флаг. Затем ко мне вечером, часов в восемь, явилась какая-то делегация от Совета, которая без всяких мотивов вынесла резолюцию, что она считает необходимым, чтобы я сдал свое командование старшему. Я ответил, что командование уже сдал адмиралу Лукину. Делегация просила, чтобы переданы были всевозможные секретные документы. Я сказал: «Принимайте какие хотите документы, но имейте в виду, что это длительное дело. Вы, конечно, можете их принять и рассмотреть». Вместе с тем такое же постановление было относительно контр-адмирала Смирнова, моего начальника штаба. Относительно других офицеров никаких постановлений не было сделано. Затем я сказал, что уезжаю к себе домой, на берег.

. Адмирал Лукин никаких возражений не сделал по этому поводу?

. Нет, он все видел и, конечно, возражал, но я сказал ему, что я приказываю, так как сегодня ночью возможна какая-нибудь тревога или нападение, и я фактически не могу командовать, а он обязан это сделать. Вечером я поехал к себе домой. Вскоре ко мне на городскую квартиру явились еще два-три человека с заявлением, что они уполномочены исполнительным Комитетом посмотреть, нет ли у меня каких-нибудь секретных документов, но так как я на квартире никогда не жил, приезжал туда на несколько часов по вечерам, а жил на корабле, то, конечно, никаких документов у меня не могло быть. Я предложил им осмотреть мой кабинет; они произвели обыск, но ничего не нашли. Я оставался дома. Смирнов пришел ко мне вечером.

Когда ко мне явился один из флаг-офицеров и сообщил, что будто бы состоялось постановление о моем аресте, я сказал, что поеду на корабль и буду там ночевать, так как я не хотел, чтобы меня арестовали в моем доме в присутствии моей жены и ребенка. Я уехал на корабль, там лег спать, а в 2–3 часа ночи меня разбудил флаг-офицер, который сообщил мне телеграмму от Керенского. Телеграмма была направлена по моему адресу и в Совет, и еще, кажется, по командам; составленная в очень резких выражениях, составленная по поводу безобразия, которое произошло в Черном море, она говорила, что правительство считает подобные выходки актом, враждебным революции и родине, и требует немедленного прекращения всех этих безобразий и возвращения оружия офицерам, а что касается меня, то правительство соглашалось, чтобы я временно передал командование, и требовало моего немедленного приезда в Петроград для доклада.

На другой день к моему чрезвычайно тяжелому состоянию прибавилось известие, что в Севастополь прибыла американская военная миссия адмирала Гленона, которая имела в виду оставаться некоторое время для изучения постановки у меня минного дела и методов борьбы с подводными лодками. Тогда приехала в Петроград миссия Рута. При ней и была морская миссия Гленона, которая приехала ко мне. Эта миссия предполагала у меня проплавать несколько времени и познакомиться с положением дела. Я, конечно, немедленно уехал на берег и сказал, что я никого не принимаю и принять миссию не могу, и она, ознакомившись с положением вещей, немедленно решила уехать.

Приказ правительства был выполнен, оружие было возвращено сейчас же, и все опять пришло во внешнее благополучие и спокойствие. Я оставался целый день у себя дома. Никто ко мне больше не являлся. Ночью я беспрепятственно сел в поезд и поехал в Петроград. В этом же поезде ехала как раз американская миссия Гленона. По прибытии в Петроград я должен был явиться, — Керенского тогда не было, — к его помощнику Кедрову или Дудорову. Он мне сказал, что правительство в ближайшие дни соберется, что им назначается особая следственная комиссия, которая спешно выезжает в Севастополь для разбора всего дела. Председателями этой комиссии были А. С. Зарудный[32] и Бунаков[33]. Между прочим, Зарудный сказал, что все это — вздор, и снова все уладится; но я ответил, что это не наладится, так как я был целый месяц в этой обстановке, целый месяц старался всеми зависящими от меня способами как-нибудь дело поправить, что я считаю, что дело пойдет все хуже и хуже; во всяком случае я назад не вернусь и командовать при таких условиях не буду.

Затем я был принят в Мариинском дворце на заседании правительства. Я сделал доклад, изложил в деталях все то, что у меня было, и говорил, уже не стесняясь, резко, что все это я предвидел и обо всем заранее предупреждал, что я не могу рассматривать деятельность правительства иначе, как ведущую к разрушению нашей вооруженной силы. Я говорил, что гораздо проще было итти совершенно открытым путем, просто-напросто распустить команды и прекратить деятельность флота, потому что при таких условиях флот все равно никакой пользы не принесет. Вместе со мной был Смирнов, который тоже говорил на ту же тему. Я указывал, что считаю виною ту политику правительства, которую оно приняло в отношении вооруженных сил, — подрыв и развал командования, подрыв его авторитета, постановка командования в совершенно бесправное и беспомощное положение; указывал, что под видом свободы собрания и свободы слова совершенно открыто ведется работа наших врагов. Я глубоко убежден, что во всех этих собраниях, как в Балтийском море, так и в Черноморском флоте, для меня совершенно ясно видна работа не русская, а работа германской агентуры[34]. Указал на целый ряд совпадений и фактов, которые мне были известны по Балтийскому и Черному морям, что в течение революционного периода образцовое состояние Черноморского флота в отношении команды систематически разлагалось у меня на глазах, причем я был бессилен что-либо сделать; я был только зрителем, и единственно чем я мог справляться, это моим нравственным авторитетом и моим влиянием.

Я указал, что долго на этом играть нельзя, что потом это все провалится, что про мои команды я в течение целого года ничего, кроме хорошего, сказать не мог; команды вели себя настолько хорошо, что очень редко доходили дела до моей конфирмации, и в большинстве случаев они были такого характера, что разрешались в низших инстанциях. Я не говорю уже о том, что ни одного случая смертной казни не было, — не было случая ссылки в каторжные работы. Несомненно, были проступки, но характера такого, что до командующего флотом они почти не доходили, — и такие команды довели до такого состояния путем систематического, планомерного нравственного развала. На этом меня правительство, бывшее в глубоком молчании, поблагодарило за обстоятельный доклад и отпустило. Никакого ответа мне никто не дал.

. Таким образом, я остался в Петрограде ожидать возвращения из Черного моря комиссии под председательством Зарудного, которая выехала туда в первые дни моего пребывания в Петрограде. В ожидании этой комиссии я жил на частной квартире и почти никого не видел, пока ко мне не явился прикомандированный к миссии адмирала Гленона русский офицер-лейтенант, который передал мне пожелание адмирала Гленона видеть меня и переговорить со мною. Зная о целях миссии, я сказал, что пусть он назначит мне время, когда я могу приехать к нему. Адмирал Гленон жил в Зимнем дворце. Там я был принят Рутом и адмиралом Гленоном. Гленон сообщил мне, что цель его миссии — сделать визит нашему флоту, затем американское правительство интересуется некоторыми вопросами по минному делу и борьбе с подводными лодками и желало бы познакомиться с этим. Кроме того, совершенно секретно он сообщил мне, что в Америке существует предположение предпринять активные действия американского флота в Средиземном море против турок и Дарданелл. Зная, что я занимался аналогичными операциями, адмирал Гленон сказал мне, что было бы желательно, чтобы я дал все сведения по вопросу о десантных операциях в Босфоре. Я ответил на это, что не отказываюсь от этого и готов поделиться теми сведениями, которые у меня имеются.

Тогда Гленон спросил меня: «Как бы вы отнеслись, если бы я обратился с просьбой к правительству командировать вас в Америку, так как ознакомление с этим вопросом потребует продолжительного времени, а между тем мы на днях должны уехать». Относительно этой десантной операции он просил меня никому ничего не говорить и не сообщать об этом даже правительству, так как он будет просить командировать меня в Америку официально для сообщения сведений по минному делу и борьбе с подводными лодками. Я сказал ему, что против командирования в Америку ничего не имею, что в настоящее время свободен и применения себе пока не нашел. Поэтому, если бы правительство согласилось командировать меня, я возражать не буду. В то время, как миссия сносилась с правительством, в ожидании ответа от правительства, я начал собирать все необходимые документы: выписал одного флаг-капитана, который имел на руках все данные по босфорским операциям, словом, начал подбирать все материалы, необходимые для этой задачи.

Как раз в это время Керенский уехал, и потому окончательного согласия со стороны правительства на американскую командировку нельзя было получить. Наконец, ответ получился в положительном смысле, вскоре после приезда Керенского с юго-западного фронта, после наступления 18-го июня. Насколько я знаю, этот вопрос обсуждался тогда в совете министров, и совет министров без всяких возражений согласился на командирование меня в Америку. В это время приехал и Зарудный с комиссией. Зарудный заявил мне: «Совершенно ясно, что все это работа немецкой агентуры. Сколько мы ни расследовали этот вопрос, было ясно, что против вас команда решительно ничего не имеет. Поэтому вы должны принести жертву и снова вернуться на флот, так как большинство лучших элементов желает вашего возвращения». Я сказал, что считаю себя настолько сильно оскорбленным, что командовать там считаю ниже своего достоинства и поэтому к командованию Черноморским флотом ни при каких обстоятельствах не вернусь.

. Не было ли у вас мысли, что уход крупных представителей командного состава с ответственных постов, например, ваш уход с поста командующего Черноморским флотом, является саботажем той военной силы, распоряжение которой переходило в другие руки. Не было ли у вас мысли, что вашим уходом вы ослабляете ту оставшуюся военную силу государства в виде Черноморского флота, которая была под вашим руководством?

. Нет, этой мысли у меня не являлось. Я считал, что поступаю так, как мне подсказывала моя совесть и долг. Я не мог оставаться во флоте, так как меня удалили.

. Вы оставили командование без приказа.

. Но я был поставлен в такое положение, что не мог больше командовать. Я сделал то, что я должен был сделать, и считал, что иначе поступить не могу. Что же мне оставалось еще делать, — итти на дальнейший позор, на то, чтобы мои приказания не выполнялись? Я оставался на своем посту, пока меня не убрали. Когда меня заставили уйти, правительство на это никак не реагировало. Я сидел в Петрограде 1–1,5 месяца, и правительство не делало мне никаких предложений; по-видимому, оно само считало это невозможным.

. Если бы правительство дало приказ о вашем возвращении, вы вернулись бы?

. Несомненно… Если бы правительство дало такой приказ, то я бы вернулся, — я всегда был лоялен правительству. Несомненно, что если бы правительством было мне дано такое приказание, то не выполнить его я не мог бы; но в том-то и дело, что мне только один Зарудный говорил: «Вы должны принести эту жертву и вернуться в Черноморский флот». Я ему на это ответил, что сам я этого вопроса не подниму, и сам ни при каких условиях обратно туда не вернусь. Сам я проситься туда не стал бы, но приказание, если бы таковое мне было дано, исполнил бы, так как иначе я должен был бы не признавать правительства. Раз я подчинялся ему и был лоялен до последнего дня, то выполнил бы все его приказания.

Что касается моего отправления в Америку, то оно находилось в тесной связи с согласием английского правительства дать мне возможность проехать через Англию, так как в это время англичане установили на пограничных пунктах свой контроль, — англичане контролировали выезд из России тех лиц, которые проезжали через эти пункты. Поэтому я вошел в сношения с английской миссией, сказал им откровенно о цели моей поездки, причем они мне сказали, что было бы лучше, если бы я выехал из России под чужой фамилией, ввиду того, что немцы следят за мной, и если им сделается известным мой выезд, то они примут меры. Действительно, один из пароходов, который шел из Христиании в Англию (миссия сама была виновата, так как кричала и шумела об этом), в Немецком море был остановлен подводной лодкой в сопровождении миноносца, причем немцы вызвали прямо по списку лиц, которые ехали с этим пароходом и были нужны им, забрали их и отпустили пароход дальше. Англичане по секрету сообщили мне, что дадут знать, когда мне следует выехать, чтобы не задерживаться в Норвегии, так как между Бергеном и (пропущено слово) пароходы ходили довольно нерегулярно, — иногда через неделю, иногда дней через 10,— и поэтому никто не знал, когда пароход может пойти.

После двадцатых чисел июля я уехал из Петрограда.

Какие только средства человек не перепробовал в борьбе с акулами! Чтобы избежать опасности и спокойно работать под водой, аквалангисты используют яды, парализующие акул, сильнопахнущие вещества, отпугивающие этих странных рыб, и даже испытывают кольчужные скафандры, способные противостоять зубам морских хищников. Совсем недавно получило распространение еще одно средство. Аквалангисты, ведущие подводные наблюдения в Тихом океане близ берегов Калифорнии, начали раскрашивать свои легководолазные костюмы, копируя окраску морских змей. Оказывается, при встрече с водными ядовитыми пресмыкающимися акулы испытывают сильный страх и спешат убраться подальше, а хитроумная мимикрия подводников вводит их в заблуждение. Словом, от акул аквалангисты застрахованы. Пока остается невыясненной одна деталь: не покажутся ли новые костюмы привлекательными для «сородичей» — настоящих морских змей?

С давних пор известно, что рыбы предпочитают держаться в районе рифов, остатков затонувших судов или у каменистых насыпей на морском дне. Во время второй мировой войны в Северном море на дне оказались сотни затонувших кораблей, и оказалось, что рыбы с удовольствием поселяются в них. Теперь подобные «квартиры» для рыб начинают создавать целенаправленно. Американские рыбоводы уже проводили эксперименты с корпусами старых автомашин, автомобильными шинами и специальными пещерами из бетона и стали, но недавно у берегов Флориды провели самый грандиозный опыт: на глубине 55 метров затоплена отслужившая свой срок платформа для морской добычи нефти. В целях безопасности она снабжена морскими знаками и сигнальными огнями, нанесена на морские карты и ее постоянно контролируют водолазы.

Особенный интерес к созданию «домов для рыб» проявляет Япония, которая создает в своих прибрежных водах искусственные рифы из полых бетонных блоков, стали и пластмасс высотой до восьми метров с «квартирами», расположенными в несколько этажей. Многие такие рифы имеют объем до пятидесяти тысяч кубометров — как привычный всем восьмиподъездный девятиэтажный блочный дом.

Акулы — создания не очень симпатичные, с этим согласятся, наверное, все. Может быть, поэтому, а может, по другой причине, но бытует мнение, что у акул все очень плохое, кроме аппетита: плохое зрение, плохой слух и совсем уж плохие мозги. Так думали даже многие опытные моряки, ловцы губок и жемчуга. Однако опыты доктора Грубера из американского штата Флорида полностью опровергают это заблуждение. Он изучал акул в экспериментальном бассейне: акулы должны были выбрать из двух дверей более яркую — за ней спрятана пища. Такую довольно сложную задачу они решали достаточно успешно, во всяком случае, их результаты гораздо лучше, чем в подобном эксперименте у кроликов. Оказывается, акулы прекрасно видят, могут успешно охотиться даже в лунную ночь, прекрасно слышат и все понимают, так что относиться к ним следует «с уважением».