Первая гитара, подаренная Виктору родителями, появилась в пятом или шестом классе. Роберт Максимович, показав сыну первые аккорды, совершенно не мог тогда представить, во что выльется это его новое увлечение. Виктор же, подойдя к делу очень серьезно, быстро освоил гитару и уже в восьмом классе организовал в школе свою группу.

Роберт Максимович Цой: «Это уже было, когда ему 14–15 лет исполнилось. Ломка голоса, он уже тогда начал группы сколачивать. Сначала дворовые с друзьями, потом в Серовском (Художественное училище им. Серова. — В. К.), и тут уже он начал вокалом заниматься. Я помню, закроется в ванной и голосит там. Один раз он там заперся, и тут мы пришли. Я слышу, из ванной какой-то вой идет, а это он там тренировался, голос ставил. Не зря, видно. Чувствовал, наверное, потребность»[5].

Валентина Васильевна Цой: «Помню, как в 15 лет Виктор начал курить. Что ж, думаю, всё надо в жизни попробовать. В это же время прорезалось у него желание петь. А тут, как назло, началась у него возрастная мутация голоса.

— Мама, ну скоро это у меня пройдет? — приставал он ко мне.

А я думаю: “Да напоешься ты еще!”»[6].

Еще в 1976 году, в художественной школе, Виктор Цой подружился с одноклассником Максимом Пашковым, и именно в это время образовалась группа, которая чуть позже получила название «Палата № 6». Более продвинутый Пашков, носивший настоящие джинсы, вельветовую жилетку и модную «битловскую» прическу, уже умел хорошо играть на гитаре. Он взял на себя роль вокалиста, а Цою, после приобретения в складчину в комиссионке бас-гитары, досталась роль бас-гитариста. Барабанщиком же новоиспеченной группы стал Виталий Соколов, которому за неимением ударных пришлось довольствоваться пионерским барабаном и всевозможными железяками.

Максим Пашков: «В основном тексты (на английском) и музыку писал я. А Витя очень помогал с аранжировками. У него с детства просто отличный вкус. Он выдавал интересные пассажи на гитаре. Но первое время очень стеснялся петь»[7].

После восьмого класса, в 1977 году, он поступил в Художественное училище им. Серова (ул. Пролетарской Диктатуры, 5), в просторечии — «Серовку». Оно вело свою историю от Рисовальной школы на Бирже (основанной в 1839 году), предназначенной для подготовки художников-практиков. В 1920-х годах школа была преобразована в училище, а с 1968-го стала называться Ленинградским художественным училищем им. В. А. Серова. Здесь наряду с общеобразовательными изучали специальные дисциплины: рисунок, живопись, композицию, художественное конструирование, историю и теорию искусства, получали педагогические знания и овладевали практическими навыками. В училище было несколько отделений, на одно из них — оформи-тельное — и поступил Виктор Цой.

Просуществовавшая достаточно долго, около пяти лет, «Палата № 6» стала для Виктора настоящей музыкальной лабораторией. Пашков, оставшийся доучиваться в художественной школе, приходил на репетиции в «Серовку», и на местном комплекте аппаратуры музыканты «Палаты № 6» разучивали пассажи из наиболее популярных композиций «Deep Purple» и «Black Sabbath». Вскоре после того как «Палата» стала репетировать в «Се-ровке», Виталий Соколов прекратил музицирование, но в училище по счастливой случайности нашелся новый барабанщик, Анатолий Смирнов — разносторонне одаренный художник и музыкант, который уже тогда поглядывал в сторону профессиональной сцены.

Когда одного из тогдашних преподавателей, а ныне директора училища Сергея Алексеевича Кирпичева, студенты стали расспрашивать про Цоя, он совершенно честно рассказал, что студент Цой всех доставал своим поведением — игнорировал занятия, появлялся в аудитории редко, при этом вел себя независимо, в том числе и с преподавателями. К тому же носил длинные волосы, что в конце 1970-х считалось вызовом обществу. Но, несомненно, обладал талантом (см. сайт художников и реставраторов http://m666.ru).

По воспоминаниям же другого преподавателя, Цой писал хорошие натюрморты, а на втором курсе начал писать кривые рожи и вскоре вылетел из училища.

Тогда Цоя больше всего интересовала не живопись, а гитара и поэзия. Гитара при нем была всегда, он и в училище с ней ходил. Сергей Алексеевич Кирпичев рассказывал, что «директриса училища Хилькевич выгнала Цоя с формулировкой “за разгильдяйство” и никогда об этом ничуть не жалела».

Виктора отчислили из училища (официально за неуспеваемость) в 1978 году, и он устроился штамповщиком на завод, продолжая учиться в вечерней школе.

В 1979 году он поступил в СПТУ-61 (улица Стойкости, д. 30, корп. 2) на специальность «резчик по дереву». Это специальное профессионально-техническое училище было раньше школой фабрично-заводского обучения (ФЗО), созданной в 1947 году. Как известно, в годы Великой Отечественной войны Ленинград сильно пострадал от вражеских бомбежек. Жилые дома, памятники архитектуры, административные здания необходимо было восстанавливать, и для этого срочно потребовались специалисты.

Сегодня СПТУ-61 переименовано в Художественно-реставрационный профессиональный лицей (ХРПЛ), в нем готовят реставраторов, специалистов с художественным уклоном, а тогда, в 1979 году, это учебное заведение считалось весьма посредственным. По мнению преподавателей Художественного училища им. Серова, туда попадали одни разгильдяи.

В сентябре того же 1979 года учащиеся СПТУ-61 были посланы на сельхозработы в колхоз. Там Цой познакомился с Сергеем Тимофеевым, игравшим ранее в группе «Берега», который тоже сочинял симпатичные битовые песни. Вернувшись в Питер, они собрали в стенах училища группу «Ракурс», которая стала играть на дискотеках.

Сергей Тимофеев: «Я учился на альфрейно-живописной росписи. Так как я с восьмого класса занимался музыкой, то и пытался собрать группу. В колхозе мы и собрались. Стало ясно, что Цой играет на гитаре, на бас-гитаре — Сафошкин, на барабанах — Толик Кондратюк + разные сессионные приходящие музыканты. Репетировали, выступали на конкурсах по ДК. Записей нет, так как тогда немыслимо трудно было записаться. Пели мои и цо-евские песни. В то время в колхозе как раз он сочинил “Алюминиевые огурцы”, “Любит Вася диско, диско и сосиски”, “Я бездельник”. Тогда Цой прикалывался к песням типа “Люблю я макароны” (перепевка итальянской песни по-русски), “Черная суббота” группы “Мифы” Геннадия Барихновско-го… Могу процитировать строчки припева, которые он написал для моей песни, которые никто не слышал — тут проявилась вся его гениальность:

Нужно отметить, что если преподаватели художественного училища неохотно вспоминают о Викторе, то преподаватели СПТУ-61 делают это с нескрываемым восторгом, часто приходят к нему на могилу, рассказывают о нем новым поколениям учащихся…

Людмила Козловская: «В то время, когда он учился у нас, он был очень молодой человек, такой же, как и все они, наши ученики… Конечно, он не был явным лидером. Но и никогда не участвовал в каких-либо драках, инцидентах… Ходил в черном свитере, белой рубашке, сапоги, помню, были такие высокие… Волосы длинные черные…

На переменах мы за учениками не следили, кто и как себя вел. А вот что касается уроков, то на уроках Цой, сидя за второй партой, слушал всё довольно внимательно, никогда не болтал, и его никогда не выгоняли из класса. Он не был в этом смысле разгильдяем. Уроков он не прогуливал, и конспекты Цоя всегда можно было смело приводить всем в пример. Можно сказать, что это были точные копии моих конспектов. Там всё было аккуратно записано и нарисовано… Цой был очень талантливым и вполне мог бы стать замечательным специалистом в нашей области, если бы пошел по этому пути. Но разве мы тогда могли знать, как сложится его судьба и какой путь он изберет? Слушал он всё внимательно и постоянно что-то рисовал в тетрадке. И вот в один прекрасный момент я заметила, что на ватмане он нарисовал мою голову в профиль… Рисовать Цой умел очень хорошо, талант был, можно сказать, от Бога…

Потом у ребят началась практика, диплом, и я почти перестала видеть Виктора у нас в училище. Потом после окончания он изредка бывал у нас, играл в каком-то нашем ансамбле. Он уже тогда играл, да. Но чтобы я всерьез это воспринимала — этого не было… Подобные группы были в каждом ПТУ, играли на вечерах и танцах…»[9]

Галина Кононова: «Виктор не должен был ходить вообще ко мне. Он ходил только туда, куда ему нравилось. Ко мне на астрономию и физику, хоть физика ему и не нужна была, и к Людмиле Владимировне Козловской на спецпредмет. Он учился не как все ребята, после девятого класса, а после одиннадцатого, так как, когда его отчислили из художественного училища, он поступил к нам на специальность “резчик по дереву”…

В то время я очень любила играть на пианино на переменах. В учительской стояло пианино, и я там играла романсы… Виктор был восточный такой мальчик с большими глазами…

Астрономией он очень увлекался, ему нравилось. Раньше вот готовились к олимпиаде, у нас были приборы, нам дали телескопы тогда, бинокли, и мы с ним ходили на улицу Маршала Жукова с телескопом, он тащил его на плечах, там для Пулковской обсерватории когда-то место готовили… И вот мы там с ним смотрели на звезды.

То, что он занимался музыкой, мы знали всё время. У нас были вечера… Тогда же не было дискотек, были именно вечера. Мальчики выходили с гитарами, играли, но всем не нравилось, все говорили: “Какая гадость”… Ведь все слушали Кобзона, Лещенко, а то, что они играли, просто слушать было невозможно. И вот когда на линейках аппаратура ломалась, они играли что-то в стиле рок, знамя при этом выносили… Было просто безумно весело…

Еще ребята делали обувь сабо, деревянную, мебельными гвоздями всё скрепляли и ходили. Цой же, кстати, в сабо не ходил. Он ходил в черных брюках и белой рубашке, и это его отличало от всех. И что я запомнила: периодически устраивали показ какого-либо фильма и на просмотр водили всё училище в кинотеатр “Нарвский”. Показывали военные фильмы, тематика-то было советская. И вот там Цой однажды выступал с ребятами в композиции, в спектакле “Незримая песня” на стихи Окуджавы. Они очень красиво выступали, девочки в белых платьях вышли… Чужие песни пели, про войну… И все заплакали, артисты даже… Мне тогда очень понравилось, как он поет, потому что я до этого не слышала его особо, больше он восхищался моими романсами. И что меня поразило тогда, стихи-то он писал уже. Недавно я начала увлекаться творчеством Бальмонта, меня приобщили, и я нашла стихотворение Цоя, очень похожее на стиль Бальмонта… То есть можно сделать вывод, что Цой тоже читал Бальмонта и ему это было интересно…»[10]

В лицее сохранилась дипломная работа Виктора — резной дверной наличник с солнцем, есть памятная табличка о том, что здесь учился Виктор Цой… Кстати, сегодня многие молодые люди поступают в лицей именно потому, что здесь учился Виктор Цой, здесь развивался его талант.

К началу 1980 года барабанщик Анатолий Смирнов начал пропускать репетиции и концерты, поскольку в поисках приработка постоянно где-то халтурил. В этих случаях его подменял Владимир Дорохин, из группы с эксцентричным названием «Электрофрикционные колебания как фактор износа трамвайных рельсов».

Кстати, именно с его помощью «Палата № 6» летом 1980 года записала дома у Пашкова, используя два бытовых магнитофона, альбом «Слонолу-ние», единственную запись, дошедшую до наших дней и впоследствии изданную.

В июне «Палата № 6» выступила на выпускном школьном вечере с чуть более известным «Пилигримом», в котором играли Дюша Михайлов, Алексей Рыбин, Олег Валинский и Борис Ободовский.

А однажды Цой, еще будучи студентом СПТУ-61, был показан в ленинградской программе «Монитор», как талантливый резчик по дереву, и надо сказать, что это умение впоследствии очень пригодилось Виктору — известна коллекция нэцке, выполненная им с большим изяществом и мастерством.

Всеволод Гаккель, музыкант группы «Аквариум»: «У меня есть только пепельница в виде рта. Одна из многих поделок, которые Цой вырезал из дерева и неизменно дарил своим друзьям»[11].

Павел Крусанов, музыкант группы «Абзац», приятель Виктора Цоя: «В училище, овладевая профессией краснодеревщика, Цой получил навыки резьбы по дереву и время от времени одаривал приятелей своими поделками: кому-то досталась пепельница в форме сложенной в горсть ладони, так что тушение окурка в ней выглядело дурно, точно пытка, кому-то — нунчаки с вырезанным на концах палок Ильичом, кому-то — деревянный фаллос, который следовало вместо ручки подвешивать в туалете к цепочке сливного бачка (помните, были такие сливные бачки с цепочками?). Одно время Цой носил дубль этого резного, довольно натурально сработанного красавца в кармане и при встрече со знакомыми и малознакомыми девушками быстро им его протягивал, дескать, это вам. Девушки машинально брали штуковину в руку, но через миг, сообразив, вскрикивали — ай! — и, залившись краской, испуганно, точно в руке у них оказалось парное конское яблоко, бросали деревянную игрушку под ноги. На публике они всегда такие пуританки… Впрочем, сказать, что таков был характерный стиль цоевской шутки, всё же нельзя. Такова была одна из граней его стиля»[12].

В конце 1970-х годов с подачи одного из приятелей Максима Пашкова Виктор Цой познакомился с Андреем Пановым — Свиньей. В то время Панов (уже тогда весьма известная личность в узких кругах) и вся его компания, в которую входило довольно много известных ныне в музыкальной тусовке людей, находились под влиянием творческих выражений Евгения Юфита — Юфы, будущего кинорежиссера, идеолога советского некрореализма, с которым Свинья познакомился еще в бытность свою учеником вечерней школы.

Как вспоминал Алексей Рыбин — именно в конце семидесятых уходили в прошлое грязные заплаты, бахрома, всякие «фенечки»-«пацифики», повя-зочки, наклеечки и нашивочки, вся мишура, весь мох и вся плесень, которыми обросли любители «тяжеляка», всё это не привлекало уже к себе молодые горячие головы… Уходили раздолбайские пассивные семидесятые, им на смену пришли холодные, математически выверенные, компьютерно чистые и активные восьмидесятые. По словам Алексея Поликовского, тогда у подпольного советского рока менялись настроение, облик, ритм, жест. На смену разноцветным длинноволосым хиппи, чуть ли не с колыбели носившим подранные джинсы и напевавшим «АН you need is love», пришло черно-белое поколение, предпочитавшее короткие стрижки с подбритыми висками, носящее пиджаки с широкими плечами, мешковатые штаны и тяжелые ботинки (как вариант — грязно-белые кроссовки). Вместо сердечек, яблок, цветов, символизировавших буколическую радость жизни, у этих были огромные английские булавки и бритвы на цепочках, означавшие мрачную приверженность к насилию. Это был панк.

Андрей Панов, лидер группы «Автоматические удовлетворители»: «Когда мы начали идиотничать, еще не было никаких панков. Один раз позвонил Юфа вечером. Говорит: “Ты знаешь, на Западе появилась группа каких-то кретинов типа нас. Называется ‘Sex Pistols’. Сейчас передали одну вещь по ‘Голосу Америки’”. Юфа всегда слушает “голоса”. Ну, я говорю: “Как музыка?” — “Типа ‘Slade’, — говорит, — только хуже раз в пять”. Я говорю: “Ладно. Чего там внимание обращать?” И повесил трубку»[13].

Так что можно смело принять на веру версию о том, что панк в Советский Союз не пришел с Запада, а появился там самостоятельно. Очень хорошо об этом сказал Алексей Рыбин, написавший в своей книге «Кино с самого начала», что «зачатие произошло в Англии, а само дитя появилось в мрачных коридорах советской школы…».

Первыми панками в Советском Союзе стали обычные питерские пацаны — не богатые, но талантливые и с чувством юмора. И если забугорные панки изначально были объединены по музыкальному признаку — они слушали панк-рок: «Sex Pistols», «Damned», «Ramones» и прочее подобное добро, то советский панк в то время мог слушать что угодно и всё подряд, от «Битлов» до новой волны — панковским было его отношение к окружающему миру, постоянно провоцировавшее панка на абсурдные выходки и разнокалиберный стеб.

Как известно, Юфа собственно рок-музыкой почти не интересовался, его больше увлекали совершенно другие вещи. По словам его знакомых, он уже тогда проявлял себя талантливым манипулятором, «режиссером» и легко мог убедить человека совершить какой-нибудь «добродетельный» поступок (тем более если это было связано с извлечением денег из его кармана).

Еще до появления в стране пластинки легендарных английских панков Юфа со Свиньей (еще про панков не знавшие, но уже игнорировавшие нормы поведения советских граждан) и другими ребятами решили сходить в кино. Им было по 15–16 лет, денег на билеты не было, и администрация кинотеатра предложила им расчистить снег за проход на сеанс. В процессе чистки снега Юфа и Свинья скинули куртки (было жарко!), затем свитера и так вскоре разделись совсем догола, к великому ужасу обывателей. Правда, пришлось убегать от разъяренных столь неожиданным стриптизом любителей кино, пришедших на сеанс…

Андрей Панов: «Тогда мы все находились под влиянием Юфы. Никакие панки здесь вообще ни при чем — никакие Роттоны, никакие “Pistols”. Всё это Юфины телеги. Юфа был и остался главным идеологом, а я типа игрушки для битья. Он такой законспирированный, как Ленин. Всегда появится в последний момент… Вообще это очень заразительный человек. Он может своим психозом заразить кого угодно. Все эти некрореализ-мы и прочее… А потом стали появляться разные плакаты, показали их по телевизору, и мы сразу завелись. Идиотничаем. То в трусах зимой по улице, то обвешиваемся разными паяльниками-фигальниками, надеваем одежду не по размеру… Разные глупости. А как-то показали, что еще и булавками обвешиваются. Нам понравилось. Мы типа тоже меломаны, давай булавки… Я помню, для полного идиотства кто-то надел галифе, а у меня были такие здоровые клеши — финские, вельветовые. Я взял их и ушил внизу очень красиво. Ходил по улицам, и все смеялись. А через три года смотрю — все в таких ходят, стало модно. На улицах нас сначала никто не трогал. По той причине, что про панков не знали. Ну, идиоты и идиоты. Идиотами и были.

И остались, собственно. А когда начались панки-фиганки, тогда начались дурацкие гонения. А за что? И так — кретины, и так — кретины»[14].

Как видим, ребята радовались жизни на всю катушку. Ходить по улицам советского города (да еще и колыбели трех революций!) в галифе, обвешанном паяльниками-фигальниками, в то время рискнул бы далеко не каждый…

Алексей Рыбин: «Квартира Свина была нашим клубом, репетиционным помещением, студией звукозаписи, фонотекой — в общем, базой. Здесь мы отдыхали, обменивались новостями, пили, играли, пели, даже танцевали (по-нашему, по-битнически). У Свина была кое-какая аппаратура, как бытовая, так и полупрофессиональная, и было на чем послушать пластинки и во что воткнуть гитары. Словом, это был наш рок-клуб…»[15]

И однажды в этот рок-клуб пришел Виктор Цой.

Андрей Панов: «У меня был сосед выше этажом. Сейчас уже переехал. С детства в одном доме жили. Однажды он сказал, что у него одноклассник или друг учится в “Серовке”. И у них группа хорошая, три человека — “Палата № 6”. Тоже как бы въехали в панк-рок и всё такое… Всё очень здорово, типа дурака валяют. Я, говорит, к тебе их приведу… Короче, они пришли — Максим Пашков, Цой и барабанщик. Не помню, как его звали. Хороший барабанщик, кстати. Оригинал. Жаль, что не пошел по этой стезе впоследствии. Ну, Максим очень активный человек, больше всех разговаривал. Потом поступил в театральный. А Цой придет и сидит в углу…»[16]

Виктор уже тогда резко отличался от компании первых питерских панков. По словам его знакомого по ленинградской тусовке Игоря Гудкова, он «не был пэтэушником, тем, о ком пел Майк в своей песне “Гопники”…»[17].

Павел Крусанов: «Цой — наполовину кореец — невольно нарушал стереотип. В повседневной жизни он был неразговорчив — не молчун, но изъяснялся всегда кратко, а иногда и веско, однако же, по большей части, без задней мысли и рассчитанных многоходовок. Даже шутил так: по-спартански, лапидарно, словно вырубал на камне слова и старался, чтобы их оказалось поменьше. Вершиной остроумия для такого человека, по всему, должна была бы стать шутка без слов: шутка-жест, шутка-акция. Свидетельствую: случались у Цоя и такие»[18].

Алексей Рыбин: «Свин познакомился с ребятами из группы “Палата № 6”, и они стали активно принимать участие в общем веселье. Песни “Палаты” были замечательно мелодичны, что сильно выделяло их из общего, довольно серого в музыкальном отношении, питерского рока. Лидер группы Макс (Максим Пашков) пел профессиональным тенором и здорово играл на гитаре, а ансамбль отличался просто замечательной сыгранностью и аранжировками. А что такое аранжировка, молодые битники тогда вообще понятия не имели, и всё это было чрезвычайно интересно и ново. “Палата” играла довольно специальную музыку — панк не панк, хард не хард, что-то битловское, что-то от “Black Sabbath” — в общем, интриговала»[19].

Антон Галин: «С Цоем мы познакомились в общем-то случайно, хотя если вспоминать всю нашу компанию — Гурьянов, Свинья и прочие, — нас ничего по жизни не связывало (типа в одну школу ходили, в одном доме жили и т. п.), всё произошло в одно время примерно и обычным образом, оказались общие знакомые, которые, впрочем, куда-то испарились впоследствии, а мы стали плотно тусить и оттопыриваться вместе, хотя почему это произошло, не знаю, видимо, есть какая-то мистическая составляющая…

Мы ловили с Цоем голубей, раскрашивали их под попугаев и отпускали, но это просто эпизод, не очень значительный в череде всех бесконечных отжигов и приколов, которые мы тогда устраивали.

Мне почему-то запомнился тот прикол, как мы, надев нелепые наряды, ходили по городу толпой человек десять и говорили, что мы комсомольцы из Львова, просили показать нам город (почему из Львова, не знаю, просто по приколу) и так, покуражившись, шли куда-нибудь выпивать…»[20]

В общем, Максим и сам Виктор быстро влились в ряды «комсомольцев из Львова» и вскоре стали принимать довольно активное участие в панковских мероприятиях «свинской» компании и всевозможных панк-акциях. По воспоминаниям людей из компании Свиньи, тусовку очень веселили всевозможные загородные прогулки, распитие портвейна и различные хулиганско-панковские импровизации, эпатажные провокации и провоцирование населения типа появления голышом перед рыбаками и отдыхающими.

Первые панки могли ходить за пивом в спортивных штанах, рубахе навыпуск, белых чепчиках, вроде как у медсестер, и темных очках на небритой морде. Приветствовалось ношение старой одежды в духе 1930-х годов, булавок, а также почему-то мэйк-апа вплоть до губной помады. При этом панк-тусовка была поразительно бессексуальной — женщин называли «жабами», на приватных вечеринках панки легко могли тусоваться в голом виде, тем самым подчеркивая, что эта сфера человеческих взаимоотношений им глубоко фиолетова.

Павел Крусанов: «Каждая наша встреча сопровождалась радостным распитием портвейнов, сухих вин, горьких настоек и в редком случае водок, что по существу было сродни разведке боем на незнакомой территории — мы тщились узнать, какие ландшафты скрыты там, за гранью трезвого сознания, и что за звери их населяют»[21].

Максим Пашков. «Однажды мы отмечали Витин день рождения. Бурно. И завершили праздник в ментовке. Слишком много портвейна было. Мы куда-то отправились, и кто-то вошел в автобус по пояс голым. За это и повязали…»[22]

Не стоит сильно удивляться подобным воспоминаниям. Молодежь (особенно предпочитающая рок-музыку) во все времена стремилась «расширить сознание» с помощью различных средств. Это не отнять и у нынешних 15—20-летних молодых людей. Просто у некоторых проходит, у некоторых — нет… А что касается всевозможных приключений и происшествий, то думается, что у многих читателей этой книги в юношестве их было ничуть не меньше.

Евгений Юфит: «Как-то мы с Цоем шли на место сбора компании. Пока шли, Цой нашел дохлую утку и стал тащить ее за лапу, хотел порадовать Свинью. Она была еще не тухлая, но так… запашок уже шел. Когда проходили мимо трамвайного кольца со зданием для диспетчеров, выскочили пять водителей, они сказали нам: “Всё, ребята, идите к нам, вы убили утку, сейчас мы милицию вызовем”. Мы с Цоем с радостью пошли, естественно… Эти начали звонить в милицию, но та отказалась ехать из-за дохлой утки… К тому же в здании, куда нас привели, из-за запаха стало ясно, что утка абсолютно несвежая… И когда нас спросили: “А где вы ее взяли?” — мы ответили, что “убили ее дней пять назад и вот всё ходим с ней, не знаем, куда ее…”»[23].

Алексей Рыбин: «Мы подходили к пивным ларькам, покупали пиво и выливали его друг другу на головы, чем повергали в кому очередь мужиков, дрожащих от похмелья, которые стояли сорок минут за кружкой пива. Представьте — какие-то уроды, отстояв эту очередь сорок минут, с шутками и прибаутками покупают себе по кружке пива и друг на друга его выливают… Люди просто цепенели. Никто нас не бил за это, потому что они не могли даже пошевелиться, они были парализованы этим зрелищем. Никто не кричал, очередь просто замирала… В милицию же нас не забирали, потому что менты не понимали, что это такое»[24].

Павел Крусанов: «Ребят этих отличал здоровый цинизм и бестрепетное отношение к жизни, что немудрено — в 19 лет думаешь, что друзья вечны, а счастье может длиться пусть не годами, но всё равно долго. Когда Пине (Пиночету) милиционеры в ЛДМе (Ленинградском доме молодежи. — В. К.) отбили селезенку, Цой на мотив известного по той поре шлягера (“У меня сестренки нет, у меня братишки нет…”) сочинил собственную версию этой песенки, которую в присутствии пострадавшего всякий раз негромко озвучивал:

Характерно то, что это вовсе не казалось нам бестактным: все смеялись, даже бедный Пиня…»[25]

Максим Пашков: «Надо отдать должное Виктору Цою. Он хотя и участвовал в этих мероприятиях (спали и мылись все вповалку, голыми), но на фоне других сохранял человеческое лицо, чувство юмора и не опускался до пошлости». Цой «был гораздо консервативнее всей остальной компании, и в наших “забавах” никогда не шел до конца. Наверно, это шло от какой-то его внутренней застенчивости… В нем никогда не было разнузданности»[26].

Осенью 1980 года группа Максима Пашкова, в которой играл на басу Виктор Цой, распалась, потому что Максим, лидер группы и автор песен, утратил интерес к занятиям музыкой. Он поступил в театральный институт на курс В. В. Петрова и ушел с головой в театральную жизнь, вследствие чего музыкальная активность «Палаты» практически сошла на нет. В результате Цой еще больше сблизился с компанией Свиньи.

В начале 1981 года «Палата № 6» выступила на сейшене в общежитии Санкт-Петербургского практического технологического института (СПбПТИ) на улице Здоровцева в компании с «Пеплом», где к ним присоединился флейтист Борис Ободовский из только что распавшегося «Пилигрима», но той же весной «Палата № 6» окончательно ушла в прошлое, а «Ракурс» звучал до 1982 года…

Андрей Панов, получив от жившего за рубежом отца приличную сумму денег, приобрел неплохой набор аппаратуры, музыкальных инструментов и создал первую в стране панк-группу, куда вскоре пригласил Цоя играть на бас-гитаре. Цой, обладавший некоторым музыкальным опытом, согласился помогать на репетициях и концертах и первое время добросовестно выполнял функцию бас-гитариста, что очень нравилось Андрею, поскольку из тогдашнего окружения Свиньи играть толком никто не умел.

Андрей Панов: «Конечно, я у Цоя много спрашивал — типа аккорды не аккорды… Как это сделать, как взять… У Максима с Витей группа была в техническом плане очень сильная. У нас сейчас таких нет. Ни в рок-клубе, нигде. Потому что люди занимались музыкой, а не то что там — в рок играли»[27].

Многие друзья Свиньи, да и сам он советовали Цою сочинять собственные песни, но тот как-то умело уходил от разговоров на эту тему. Видимо, сказывались некие комплексы, появившиеся из-за влияния Максима Пашкова, считавшего себя бесспорным лидером в «Палате № 6». Но однажды, после дружных уговоров друзей, Цой всё-таки попробовал что-то сочинить, и у него получилось.

Андрей Панов: «Цой был басистом, ничего не писал тогда. Поскольку Максим относился к нему несколько иронически, что ли, Цой был всегда очень зажатый. Комплексанутый, даже так скажу. Когда же мы остались с ним, два бездельника, я чуть ли не каждый день стал приезжать к нему по утрам. У него любимое занятие было “снимать” с пленки. Или читать. С ушами всё в порядке, снимает, как рентген. “Jennifer Rush” “снял”, что удивительно! Там маразматические аккорды, очень сложно… Очевидно, что человек, который жутко много читал и жутко много “снимал”, должен был и сам начать писать, но у него был комплекс… Пока Максим (Пашков) не поступил в институт, мы встречались каждый день. Тем более что у меня дома стояла аппаратура… И вот однажды, когда мы толпой писались у меня, мы на него насели… Что тебе, мол, стоит стихи написать, музыку сочинить… Цой всё кривлялся, а мы выпили и наседали, наседали… Он вышел в коридор и с натуги чего-то написал, помню даже, была там фраза о металлоконструкциях. Наша была накачка, панковская. Типа — все панки, все против… Мы посмотрели — действительно неплохо написал. В первый раз. А потом прорвало. Очевидно, если человек с малого возраста читает, аранжирует, должно было прорваться»[28].

Как было на самом деле, неизвестно, но прорыв действительно произошел, и с одобрения друзей Цой начал сочинять свое. Самой заветной мечтой его была покупка нормальной гитары.

Андрей Панов: «Вите родители всегда давали рубль в день. Сначала мы спрашивали, когда скидывались, — у кого сколько, а потом перестали спрашивать. “Давай твой рубль!” — говорим. Все знали, что у него рубль…»[29]

И вот когда однажды родители уехали на юг, оставив сыну 90 рублей (из расчета три рубля в день), Виктор немедленно потратил все деньги на двенадцатиструнную гитару. Стоило это чудо советского музпрома 87 рублей. Как вспоминали друзья Виктора — на оставшиеся три рубля голодный Цой у метро «Парк Победы» купил беляшей по 16 копеек. Что было дальше — Виктор старался не вспоминать. С тяжелым отравлением он пролежал в постели несколько дней, не выходя из квартиры.

По воспоминаниям друзей, с Цоем довольно часто приключались какие-нибудь истории — и курьезные, и опасно-трагические.

Андрей Крусанов: «Как-то сидя в гостях (забыл у кого) и ожидая гонцов, посланных в гастроном за вином (принесенного с собой, как водится, не хватило), мы нашли с Цоем в ванной флакон хозяйского одеколона “Бэмби”. Всё было нам интересно, всё ново… Ни он, ни я прежде не пили одеколон.

Мы тут же решили — пора. Ополоснув подвернувшийся пластмассовый стаканчик, в котором хозяин квартиры обычно, надо полагать, взбивал пену для бритья, мы разбавили в нем водой на глазах белеющий “Бэмби” и, преодолев отвращение, выпили, поделив содержимое стаканчика на двоих. Не в том дело, что мы ощутили. В то время нас не мог бы подкосить даже чистый яд, который и теперь достать непросто, а тогда, в пору тотального дефицита… Зачем-то оказавшись в ванной через полчаса после распития “Бэмби”, Цой, выглянув оттуда, поманил меня рукой — пластмассовый стаканчик, из которого недавно мы лакали одеколон, одаривший нас на сутки скверной отрыжкой, скукожился, осел и как бы полурастаял — о ужас! — что же творилось в наших желудках?! В тот раз мы, как водится, смеялись. Но впредь одеколон нас уже никогда не прельщал. Никогда»[30].

Андрей Панов: «Цоя у нас называли “одноногим Хендриксом”. Как-то он в дубленке в подземный переход прыгал. И приземлился прямо перед женщиной. Ту сразу же увезли. Потом он, прихрамывая на ногу, от ментов убегал…»[31]

Максим Пашков: «Его вообще ноги плохо держали, он их ломал, спотыкался, умудрялся вступить в лужу, которую все обходили, провалиться на тонком льду. Однажды мы драпали от милиции, он прыгнул в подземный переход на Невском с самого верха, сломал ногу, но добрался до парка Победы. Потом ходил с палочкой — всех веселил. Там был Свин (лидер группы “Автоматические удовлетво-рители”) и еще целая компания: кто с зелеными губами, кто с булавками в носу, в ушах… За одно за это тогда забирали. Ну и пьяные, естественно: когда это мы трезвыми ходили по Невскому?

Был еще просто классический случай, когда он умудрился упасть в метро, на спускающемся эскалаторе, вниз головой. Мы шутили, спешили в баню, он был в кожаном пальто до пят, бежал впереди, я его окликнул, хотел что-то сказать, пошутить, и вдруг: “А-а-а…” Я увидел падающую голову. Пальто распахнулось, штаны вельветовые затрещали, оттуда вывалились красные трусы… А я, вместо того чтобы помочь другу, корчился от смеха до коликов. Он даже под обид елся на меня… Много забавного было! Несмотря на то что человек он был мрачноватый, иногда на него нападали приступы веселья. Мы всегда прикалывались: когда он выпивал ликера, то вдруг становился пунцовокрасным… С нами постоянно что-то происходило. Наша компания была предметом ярости и гопников, и милиции.

…Еще помню случай: Витька проголодался и начал есть из банки варенье, а банка разбилась, огромный кусок отлетел, и Цой его проглотил. Начал харкать кровью, я насмерть перепугался. Но ничего, всё обошлось…»[32]

До приезда родителей месяц Цой жил впроголодь, но зато теперь у него была гитара, о которой он так долго мечтал. И вот, оправившись от последствий отравления, он явил на свет две песни «Вася любит диско» и «Идиот».

Андрей Панов: «Мне нравилось, я ему подыгрывал. Потом Цой просто стал репетировать с моим ВИА…»[33]

Виктор не только мастерски «снимал» аккорды всевозможных западных групп, но и умел пародировать артистов.

Андрей Панов: «У Цоя, кстати, были хорошие склонности к пародированию. Он неплохо пародировал советских исполнителей — жесты, манеры… Особенно он любил Боярского. И Брюса Ли, но это уже потом. А с Боярским было заметно очень. Он ходил в театры, знал весь его репертуар, все его песни. Ему очень нравилась его прическа, его черный бодлон, его стиль. Цой говорил: “Это мой цвет, это мой стиль”. И действительно знал и исполнял репертуар Боярского очень неплохо»[34].

Алексей Рыбин: «Мы Боярского слушали, развлекались, и Виктор некоторые песни наизусть знал. Да что там Боярский! Мы на концерт Валерия Леонтьева в СКК ходили! Это же было профессионально, почему не посмотреть. Я вот Эдуарда Хиля люблю до сих пор»[35].

Евгений Титов: «Да что там Боярский… Мы со Свиньей на концерт Педко Педкова[36] вместе ходили, сидели в первом ряду, “фанатели”. Даже БИЛЕТЫ ПОКУПАЛИ. В начале восьмидесятых был такой болгарский эстрадный исполнитель, с усами, как у таракана или Вилли Токарева, с кордебалетом. Может, это творческий псевдоним был такой, я не знаю. Мы афишу увидели, прикололись — решили сходить. Может, его звали Петко Петков, но всё равно смешно. Он был не просто Педко, а еще и Педков. Двойной удар. И афиша была красивая — в центре сидит этот шпендик Педко, с огромными торчащими в разные стороны усами, а его облепила толпа полуголых девок, и все довольные. Круто, в общем… Боярский отдыхал»[37].

Кстати, что касается Боярского, то когда Цой уже станет более или менее известным, именно он будет цензором по «литованию» текстов, курировавшим группу «КИНО».

Михаил Боярский: «Я достаточно близко был знаком с человеком, который мне понравился сразу. Это Виктор Цой. Я был его цензором. Мне приносили его тексты, для того чтобы я подписал: можно петь это или нельзя. И я подписывал — можно. Ну конечно, смешно. Он с хорошим юмором был, без фанаберий…»[38]

Мнения самого Цоя о Боярском, к сожалению, не сохранилось, но вот что касается черного цвета, то есть несколько интервью Виктора, в которых он говорил, что любит именно этот цвет. Например, в интервью «Советскому экрану» в 1989 году:

«— Виктор, вы всегда ходили в черном?

— Да, всю сознательную жизнь, во всяком случае».

И в интервью пермской газете «Молодая гвардия» в 1990-м:

«— Твой любимый цвет — черный. Это символ жизни для тебя?

— Нет, это просто мой любимый цвет. И всё».

Павел Крусанов: «Когда мы познакомились с Цоем, а случилось это весной 1980 года, он красовался в узких черных штанах, черной рубашке и черной, клеенчатой, утыканной булавками жилетке. Копна смоляных волос, смугловатая кожа и агатовые глаза довершали этюд. Определенная степень внешней припанкованности отличала и других участников этой компании, почему-то называвших себя “битниками”, — Пиню и Рыбу, однако настоящим, идейным панком (правда, в собственной, несколько специфической трактовке этого понятия) был здесь, пожалуй, только Свин — актер по жизни и беззаветный чудила с весьма своеобразным чувством юмора. Нейтральнее других выглядел Олег Валинский, поэтому, должно быть, к нему так и не приросла никакая кличка…»[39]

Шло время, и однажды произошло знаменательное событие, о котором Алексей Рыбин рассказал в своей книге «Кино с самого начала» следующим образом:

«В один из обычных, прекрасных вечеров у Свина, когда все, выпив, принялись удивлять друг друга своими музыкальными произведениями, я и басист “Палаты” сидели на кухне и наблюдали за тем, чтобы три бутылки сухого, лежащие в духовке, не нагрелись до кипения и не лопнули раньше времени — наиболее любимая нами температура напитка составляла градусов 40–60 по Цельсию. Поскольку лично мы еще не были знакомы, я решил восполнить этот пробел.

— А тебя как зовут? — спросил я. — Меня Рыба.

— Меня Цой…»[40]

«Мы начали выпивать, говорить о музыке, потому что больше ни о чем не говорили тогда, в те годы, и нашли какие-то общие музыкальные приоритеты, какие-то общие музыкальные группы у нас оказались, потом выяснилось, что Витя играет на бас-гитаре…»[41]

Это знакомство положило начало их тесному общению и дружбе. Особенно Виктора и Алексея сплотила совместная поездка на подпольные концерты, устроенные в 1981 году Артемием Троицким в столице.

Алексей Рыбин: «Музыкальная активность, которую развил Свин, естественно, не могла остаться незамеченной на сером фоне русской музыки начала восьмидесятых. Перестройку общественного сознания начал в 1980 году известный московский музыкальный критик Артем Троицкий…

Кроме рок-н-ролла, его очень интересовала новая музыка, и в частности панк. Он, конечно, вышел на Свина. Переговоры закончились тем, что Свину и компании было сделано приглашение в Москву на предмет исполнения перед публикой своих произведений… На подготовку этих грандиозных гастролей ушло недели примерно две. Было выпито умопомрачительное количество сухого вина, написана целая куча новых песен и записана магнитофонная лента под названием “На Москву!!!” — хотел бы я знать, где она сейчас, — вещь была очень достойная. Когда запись была закончена и выбраны дни для поездки — суббота и воскресенье, поскольку все работали, а прогуливать боялись или не хотели, — стали думать и гадать, кто же поедет и кто на чем будет играть. Однозначно было “АУ” («Автоматические удовлетворители». — В. К.) — Свин, Кук и Постер, остальных вроде бы и не звали, но поехать хотелось многим, и Свин сказал, что все трудности с ночлегом и прочим он решит с Троицким сам, и кто хочет ехать, может смело составить ему компанию. “Он звал ‘АУ’ — а может, у меня в ‘АУ’ сейчас десять человек играют — принимай, дорогой!” — обосновал Свин свое решение…»[42]

Само собой, присоединиться к «АУ» решило довольно большое количество молодых людей из компании Свиньи, в том числе и Алексей Рыбин. На этих памятных концертах «АУ» Цой играл на басу и даже исполнил одну из своих песен, которая не произвела на аудиторию особого впечатления.

Алексей Рыбин: «Первая песня Цоя была такая:

И что-то дальше в этом роде. Очень слабая песня. Да и вообще — и не песня, считай… Потом еще “Идиот” был: “Я ненормальный человек и ненормально всё вокруг… — вот эта вот вещь… Потом из этой песни был сделан “Бездельник 2”…»[43]

Андрей Панов: «С великой наколки Майка поехали мы в Москву. К Троицкому. Майк до этого уже был там с Гробощенковым (имеется в виду Борис Гребенщиков. — В. К.) и еще с кем-то. Якобы как панк. И мы зимой семьдесят девятого, по-моему, поехали туда большой толпой давать концерты. Там Витя еще спел свою не очень удачную вещь “Вася любит диско, диско и сосиски”. Ну, тогда все очень сильно были против диско. Хорошая музыка, как мне сейчас кажется. А мы там проканал и с переделанной вещью Макаревича “…И первыми отправились ко дну”. Ну а Москва — город маленький, сразу все узнали, схватились за это: новые люди, новая музыка! И мы дали еще концерт в чьей-то квартире, а потом в каком-то мелком клубе. В общем, когда вернулись, оказалось, что и до Питера разговоры дошли»[44].

Хотя исполненный в Москве «Вася» никого не впечатлил, Цой продолжил сочинять новые песни, и однажды появилась та, которая стала его своеобразной визитной карточкой, — «Мои друзья».

Андрей Панов: «После того случая его прорвало, как-то раз приходит, играет новую — она есть в первом альбоме: “Мои друзья всегда идут по жизни маршем…”. Это его если не вторая, то третья песня вообще. А ее довольно тяжело сделать, настолько всё музыкально накручено. Помню, он говорил: мне, мол, нравится, что мы все у тебя встаем и с похмелья идем к пивному ларьку, даже зубы не чистивши. Не знаю, в чем здесь романтика, но очень многие так говорят. Потом еще песню сочинил, потом еще. Хорошие вещи. Они нигде не записаны…»[45]

Игорь Гудков: «Первая песня, которую я услышал от Цоя, — “Когда-то ты был битником”, это было дома у Паши Крусанова, который снимал квартиру. И вот Цой там тогда ее сыграл. Она ужасно всем понравилась, и вот тогда выяснилось, что у Цоя есть еще песни»[46].

Михаил Дубов, музыкант группы «Автоматические удовлетворители»: «Кстати, у меня на хате происходила премьера первой цоевской песни “Мои друзья всегда идут по жизни маршем” в 1981 году… Ко мне тогда завалилась вся тусовка во главе с Андрюхой, Витей, Артемом…»[47]

Евгений Титов: «“Мои друзья” вообще про Свинью и его квартиру, когда Цой почти каждый день там тусовался в 1980—1981-м, и пивной ларек на проспекте Космонавтов еще недавно стоял на том же месте…»[48]

По легенде — 21 марта 1981 года в питерском ресторане «Трюм» на дне рождения Андрея Тропилло Цой впервые исполнил «Моих друзей» на публику. На самом деле Цой спел эту песню, скорее всего, 22 марта, причем в ресторане «Бриг». 21 марта «АУ» в ресторане «Трюм» попросту не выступали.

Евгений Титов: «21 марта дирекция “Трюма” вообще всех выгнала. И как раз из-за поведения Свиньи и его товарищей. С самого начала они шокировали всех приходящих тем, что при входе имитировали акт коллективной мастурбации… Дирекция хотела сразу вызвать ментов, а самого именинника — Тропилло — не было, он только после 9 вечера приехал, когда уже ничего не происходило и Свинья с компанией уже свалили оттуда. И тогда Тропилло, которому было обидно, что он пропустил всё “веселье”, договорился с рестораном “Бриг” на следующий день, и всех, кто был в “Трюме”, пригласил туда. И вот там уже как раз и был концерт…»[49]

Именно на этом концерте Цой, исполнив «Моих друзей», неожиданно привлек внимание Артемия Троицкого, на которого в ходе московских гастролей «АУ» не произвел никакого впечатления. Песня так подействовала на Артема, что он потом везде о ней рассказывал, в том числе и Борису Гребенщикову, предрекая: «Вот та молодая шпана, что сотрет вас с лица земли». Цой же, по словам Алексея Рыбина, взбодрился после похвалы Артема и начал работать над новыми песнями.

Андрей Панов: «А потом нас пригласили в ресторан “Трюм” на тридцатилетие Тропилло. “АУ” все пришли, и с нами, естественно, Витя, поскольку мы всё время вместе болтались. И как сейчас мне кажется, была тогда у Гробощенкова мысля “АУ”, ну, что ли, пригреть — всё-таки новые люди, молва такая… А поскольку я вел себя там отвратительно, о чем очень жалею, и на всю катушку дурака валял, то он, видимо, поостерегся. Мы там поиграли, а потом Витя спел какие-то свои темы. У него к этому времени накопилось вещей пять. И Гробощенков, очевидно, понял — вот кого надо брать. И правильно, кстати, понял…»[50]

Борис Гребенщиков, лидер группы «Аквариум»: «Я познакомился с Витей Цоем именно тогда, когда Цой подыгрывал Свину на басу на дне рождения Андрея Тропилло в ресторане “Бриг” в 1981 году. Потом сам Цой просил не придавать этому альянсу значения…»[51]

По воспоминаниям очевидцев, Борис Гребенщиков (БГ) тоже был в «Трюме», но пропустил слова Троицкого мимо ушей и впервые по-настоящему услышал Цоя только в электричке, когда Цой с Рыбой повстречали группу «Аквариум» (в полном составе), ехавшую с одного из своих квартирных концертов в Петергофе. И вот тогда БГ (и вообще группа «Аквариум»), как и Троицкого ранее, поразили талант и искренность юного музыканта.

Борис Гребенщиков: «Они подсели: “Можно мы песни споем?” Ну, я хоть и был выпивши легкого вина, а интересно, и всё равно в электричке делать нечего — “ну давайте”. Спели мне две песни. Первая была никакая, вообще ноль, а вторая была бриллиант просто сразу — “Мои друзья”. У меня челюсть отвисла…»[52]

Андрей Панов: «Уже позже Виктор стал больше общаться с Гребенщиковым. За это потом “КИНО” называли “гребенщиковскими пасынками”. Но Гребенщиков не знал тогда, кого он к себе взял, не знал, что Цой его переплюнет…»[53]

Компания Свиньи постепенно перестала интересовать Цоя и Рыбина, и они сближаются с Михаилом Науменко — Майком и Борисом Гребенщиковым, превращаясь из панков в «новых романтиков».

С Михаилом Науменко Цой и его приятели Алексей Рыбин и Олег Валинский познакомились примерно в одно время. Сначала это было заочное знакомство, которое произошло благодаря Панке — ру — Игорю Гудкову, который дал послушать ребятам только что записанный альбом «Сладкая N и другие». Чуть позже произошло и реальное знакомство. Случилось это, по словам Олега Валинского, в квартире Александра Жарова, приятеля Георгия Ордановского, лидера «Россиян».

По мнению многих знакомых Цоя, именно Майк стал для Виктора своего рода гуру, которому он показывал свои новые песни. И именно Майк, дождавшись, когда Цой достигнет определенного уровня, нежно передал его БГ.

Алексей Рыбин: «Поскольку мы любили группу “Аквариум”, в силу того что были точно такими же уродами, как и “Аквариум”, и не любили группу “Мифы”, то всегда хихикали над доморощенным хард-роком отечественного производства, который пел о том, что нужно открыть дверь и впустить свет… Об этом все пели. БГ об этом не пел и тем был нам мил. А Майк вообще пел про портвейн, баб и всё остальное, чем просто нас обаял. И мы не могли не подружиться с Гребенщиковым, потому что других людей просто не было»[54].

Игорь Петровский: «Мне кажется, что именно Майк, а никак не БГ, был “отцом” группы “КИНО”. Гребенщиков, он же вообще уже потом появился. Да и история его знакомства с Цоем в электричке — это совершенное вранье… На самом деле всё было гораздо раньше. Цой тогда играл в группе “АУ”. Майк очень любил Свина, вообще всю эту фигню панковскую, рокерскую… Я-то во всём этом не очень разбирался… И вот когда из этого самого “АУ” появилась новая команда — Цой, Рыба и Олег, — Майк сказал, что это очень круто и их обязательно нужно слушать. Мы собрались на их “квартирнике”, дома у Паши и Наташи Крусановых, пили вино, и ребята пели нам свои песни. Это было на квартире, которую Крусано-вы снимали, кажется, на Алтайской улице. Слушателей, то есть нас, было, конечно, немного, примерно человек десять, мы прослушали новоявленную группу, их творчество и пришли к выводу, что — да, на самом деле в них есть именно то, чего нам так не хватало тогда в жизни. В те годы очень многого не было на самом деле, всего не хватало… А вот в ребятах это было…

Я тогда слушал “Россиян” и думал — а на самом деле это хорошо? Или вот “Мифы” всякие есть. Интересное что-то такое тоже. А бывала фигня полная вообще. И ничего слушать не хотелось. Во время же прослушивания “Аквариума”, “Странныхигр”, “Зоопарка” не возникало никаких вопросов. Я слушал и понимал, что вот это — классно. И вот когда появилось это новое трио, еще тогда совершенно без названия, это стало просто еще одним источником света и тепла. И Майку, который тогда уже был мэтром и знал что к чему, это сразу, естественно, запало в душу…»[55]

Наталья Крусанова: «Одним из первых я познакомилась с Лешей Рыбиным. Помню, что мы с Павлом Крусановым оказались вдруг у Леши на дне рождения. Там был еще Борис Гребенщиков и много всяких людей…

Мне кажется, это было лето или осень 1981 года. Мы сидели в съемной квартире в Купчине, в составе: Майк, я, Паша Крусанов и Игорь Гудков по прозвищу Панкер — и играли в карты. Паша и Игорь работали тогда в театральном институте и, естественно, знали всех студентов. Панкер работал в студии звукозаписи, Паша — в отделе показа всяких фильмов для студентов. Раздался звонок — на пороге стоят Максим Пашков, студент театрального института, и два парня, один из них был Виктор Цой, другой — Олег Валинский…

Обязательно надо сказать, что популярность Майка на тот момент, после выхода “Сладкой N…”, была огромна. Цоя и Валинского же никто из нас не знал. Они скромно присели и помалкивали, пока Макс не сказал, что Виктор пишет песни и они хотели бы их показать. Мы при этом особенно не отвлекались и продолжали азартно играть. Виктор спел три песни (Олег подпевал, и надо сказать, их голоса звучали очень красиво): “Мои друзья идут по жизни маршем”, “Я — бездельник” и третью, сейчас просто не могу вспомнить какую. Тут-то карты у нас из рук и выпали. Настолько это было свежо, красиво и неожиданно, просто, гармонично и великолепно. Даже повисла минута молчания… Потом Майк сказал Виктору, что тот может заходить к нему в гости. Я думаю, это была одна из самых важных минут для Вити… Я до сих пор считаю, что крылья Вите дал не Борис, а Майк. Он сразу поддержал его, и это очень важно…»[56]

Виктор Цой: «Если говорить о философии или взгляде на жизнь, то мне очень близок Майк, когда он говорит “Живи, как живется”. Другими словами, то же самое говорится в “Дао дэ Цзин”, где излагается принцип недеяния, но это не означает призыва лежать на спине и плевать в потолок…»[57]

Наталья Россовская: «Майк, несомненно, был учителем Цоя. Витя по молодости был очень в себе не уверен, и мнение Майка для него было решающим. Пока не появился Борис Борисыч. Кстати, к БГ Цоя отвел Майк. Почему-то об этом не принято говорить… Думаю, что Майк и Цой не были друзья-ми. В высоком понимании (а для меня “друг” — это очень серьезно). Майк помогал молодому музыканту, пока молодой музыкант не оперился. Майку нравилось “КИНО” с Лешей Рыбиным, а у меня с Цоем был нежный “школьный” роман… Всё честно и чисто. Я знала все Витькины песни. Они с Лешей разрешали “подмурлыкивать”, а иногда просили “подлялякивать” (в “Весне”, например)…»[58]

Михаил Науменко: «Цой и Рыбин заходили к нам с женой чуть ли не каждый второй день, приносили кучу сухого вина (в основном “Ркацители” дагестанского разлива по 1 руб. 70 коп.), пели новые песни, болтали, иногда оставались ночевать…»[59]

Общение же Цоя с Пановым свелось к случайным встречам на тусовках, поскольку компания Гребенщикова откровенно претила Свинье и его окружению.

Здесь уместно упомянуть об одной истории. Как-то в Москве на «квартирнике» у Владимира Левитина Цой, игравший с Рыбой, случайно столкнулся со Свином. Крепко выпивший Панов начал обвинять Цоя в «мажорстве» и даже назвал его «сопливой эстрадой». Цой же парировал словами: «А ты всё дерзаешь? Ну-ну, дерзай» — и похлопал того по щеке. И едва не попал под удар Лелика (здоровенного детины, негласного телохранителя Свиньи), который расценил движение Цоя как нападение на Свинью… Конфликт, конечно же, был улажен, но Свин неоднократно потом упрекал Цоя и Рыбу в «мажорстве», что вызывало у них раздражение не меньшее, чем когда их называли панками, которыми ни Цой, ни Рыба себя не считали.

Евгений Титов: «Свинья над ними потом стебался (случай в Москве, когда Свинья прикололся к наряду Цоя, а тот разозлился и чуть от Лелика не получил — это, по-моему, правда). Но Свин и над Гребенщиковым тоже стебался. Фамилия Гробо-щенков звучит лучше и хорошо рифмуется: — Гро-бощенков, почем гробы для щенков? — например, и тому подобное. Солиднее звучит… Назвался щенком — полезай в гроб, как говорится. Это я сейчас придумал — смешно же? И сразу понятно, о ком речь. Это же круто, дань уважения даже, можно сказать…»[60]

Алексей Рыбин: «Кстати, творчество Гребенщикова Панов действительно не любил. Он называл Бориса Борисыча Гробощенковым и морщился, когда мы с Цоем подбирали на гитаре песни с только что вышедшего “Синего альбома”. Но он никогда никому и ничего не запрещал. Если уж ты попадал внутрь его квартиры, то дальше мог любить любую музыку и любых исполнителей»[61].

Евгений Титов: «Есть же большое интервью со Свиньей о Цое, там он сам подробно про всё говорит. И даже не пьяный (вроде), так что, скорее всего, как он там говорит, так всё и было. И даже то, что Цой перекинулся в компанию Гребенщикова, — так Свинья сам говорит, что это было правильно, так как с ними Цой больше смог сделать, вышел на другой уровень»[62].

Андрей Панов: «А дальше он начал круто подниматься, я уже не нужен был. Но всё равно из всего советского рока он — мой самый любимый музыкант…»[63]

Впоследствии Цой действительно почти не пересекался с Пановым, разве что на фестивалях рок-клуба.

Андрей Панов: «Я еще некоторое время звонил ему, но… Один раз, правда, он сам позвонил, когда у него сын родился. Хотел пригласить на день рождения. Но я, естественно, был пьян, зачем-то ему нахамил и бросил трубку. Вот и всё. Один раз мы встретились в рок-клубе. Как говорил Зиновий Гердт в фильме “Соломенная шляпка”: “Вы еще когда-нибудь виделись с вашей женой?” — “Да”. — “Ну и что же?” — “Мы раскланялись”. Так и мы с Цоем — даже не поговорили, вынужденно поздоровались и всё»[64].

Как было уже сказано выше — удачные выступления с «АУ» в Москве и последующие тусовки сблизили Виктора и Алексея Рыбина, и всё это вылилось в совместную поездку (в компании с общим другом — Олегом Валинским) в Крым. С билетами было туго, до Крыма ребята добирались в разных поездах. Олег с Алексеем вместе, а Цою пришлось ехать одному. Встретившись на вокзале в Симферополе, они отправились в местечко Солнышко, но Солнышко разочаровало, и было решено переехать в Судак, а затем в Морское…

Море, пляж, местное вино в трехлитровых баллонах и горячее желание реализовать творческий потенциал привели к тому, что именно там, в Морском, появилась идея создания новой группы, которую с ходу окрестили «Гарин и Гиперболоиды». Отдых был совершенно забыт, и, вернувшись в Ленинград, молодые музыканты с головой окунулись в репетиции.

Виктор, Алексей и Олег непрерывно репетировали дома, то у одного, то у другого, в той из квартир, где в этот момент отсутствовали родители. В результате упорного труда к осени 1981 года была готова идеально отработанная сорокаминутная программа.

Олег Валинский: «Название “Гарин и Гиперболоиды” родилось от Гребенщикова. Цой уже был с ним знаком. Когда всё началось, Цой обратился к Гребенщикову: мол, хотим играть, как назваться? Боб сказал: “Ну, назовитесь Тарин и Гиперболоиды’”. И всё, больше мы об этом не думали»[65].

Алексей Рыбин: «Нам ужасно нравилось то, что мы делали. Когда мы начинали играть втроем, то нам действительно казалось, что мы — лучшая группа Ленинграда. Говорят, что артист всегда должен быть недоволен своей работой, если это, конечно, настоящий артист. Видимо, мы были ненастоящими, потому что нам как раз очень нравилась наша музыка, и чем больше мы торчали от собственной игры, тем лучше всё получалось. Это сейчас вокруг Цоя создана легенда и он воспринимается всеми как “Ах, какой загадочный и Богом отмеченный…”. А он был совершенно обычным, неоригинальным и заурядным парнем. Который просто вдруг начал писать хорошие песни. Всё. На этом, как говорится, “точка, конец предложения”. Ничего сверхъестественного в нем не было вообще»[66].

Павел Крусанов: «Где-то с августа 1981-го Цой, одолжив у меня бонги, цилиндры которых были покрыты ярким малахитовым пластиком, вместе с Рыбой и Валинским усердно репетировал акустическую программу. “КИНО” в ту пору еще не родилось — группа называлась “Гарин и Гиперболоиды”. Носитель редкого мелодического дара, Цой, разумеется, царил здесь безраздельно. Секрет заключался в эксклюзивной формуле вокала. Цой вел основную партию, а Рыба с Валинским заворачивали этот добротный продукт в такую, что ли, неподражаемо звучащую обертку. У Валинского был чистый, сильный, красивый голос, кроме того, он довольно долго и вполне профессионально пел в хоре — таким голосовым раскладкам, какие он расписывал для “Гарина…”, позавидовали бы даже Саймон и Гарфункель. Цоевский “Бездельник” (“Гуляю, я один гуляю…”), под две гитары и перкуссию, грамотно разложенный на три голоса, был бесподобен. Возможно, это вообще была его, Цоя, непревзойденная вершина. Я не шучу — тот, кто слышал “Гарина…” тогда вживую, скажет вам то же самое (тропилловская запись альбома “45”, составленного из песен той поры, делалась, увы, уже без Валинского, пусть и с участием практически всего “Аквариума”)»[67].

Конечно же, ни о какой концертной деятельности ребята пока мечтать не могли, всё музицирование сводилось к исполнению песен в компании знакомых и друзей.

Помимо сочинения музыки, компания отдыхала, оттягивалась всеми возможными способами. Например, Олег Валинский вспоминал, что на ура шла игра в бывшую тогда популярной «Монополию», в которую все готовы были играть днями, а Игорь Покровский рассказывал, что любимым времяпрепровождением компании было ничегонеделание. Ребята покупали себе пару нарезных батонов, горчицу, копченой сардинеллы и трехлитровую банку томатного сока, намазывали куски батона горчицей и жевали их вместе с рыбой, запивая соком, после чего валялись на диване, слушая западную музыку. А Цой постоянно что-то рисовал. Сначала это были просто рисунки в тетрадках, потом Виктор наловчился рисовать плакаты, которые продавал на толчке по пятерке за штуку. У родителей Виктора сохранилось много его работ, в том числе и несколько нарисованных им плакатов с рок-звездами того времени.

Шло время, и однажды на дне рождения Игоря Покровского, Пиночета (подругой версии, Алексея Рыбина, поскольку дни рождения Игоря и Алексея практически совпадают), появился Борис Гребенщиков, и, как рассказывал потом он сам, самым существенным событием мероприятия стало то, что глубокой ночью Цой вместе с Рыбиным стали петь свои песни.

Уехал же Гребенщиков оттуда с мыслью о том, что нужно немедленно поднимать Тропилло, и пока вот это чудо функционирует, его записывать.

Борис Гребенщиков: «Тогда как танком прокатило, я и подумать не мог, что такой величины автор вырос в Купчине и доселе никому не известен. На следующий день стал звонить друзьям-звукорежиссерам, уговаривая их немедленно записать песни Цоя, пока ребятам еще хочется играть. Я очень счастлив, что оказался в нужном месте в нужное время»[68].

Тем временем к началу 1980-х годов в СССР сформировалось полноценное рок-движение, которое власть даже поддерживала, не желая провоцировать протестную стихию. Так, по государственной инициативе в 1981 году был открыт ставший настоящей легендой первый в Союзе Ленинградский рок-клуб.

Разумеется, Цой, Рыбин и Валинский решили вступить в рок-клуб, членство в котором давало хоть какие-то возможности более или менее официально выступать перед публикой, и 26 сентября 1981 года подали заявку на вступление.

Отрепетировав всю программу еще раз, группа довольно успешно показала себя перед приемной комиссией совета Ленинградского клуба любителей рок-музыки и, ответив на ряд идеологических и других вопросов, 30 января 1982 года была в него принята.

Дмитрий Защеринский: «Рок-клуб того времени представлял собой крайне удивительное творческое сообщество. Такого института ни в каком другом городе не было. Для меня он стал целым миром, в который я погрузился, после посещения первого концерта… Достаточно регулярно проходили концерты в самом рок-клубе, по адресу Рубинштейна, 13 — раз в месяц или два. Потом раз в год рок-клуб устраивал рок-фестивали… Так как у рок-клуба было много поклонников и они были плохо организованы, в недрах организации родилась идея упорядочить фанатов (тогда такого слова не было) и был создан клуб “Фонограф” при Ленинградском дворце молодежи, который тоже представлял в то время культовое место. Клуб “Фонограф” проводил лекции по воскресеньям, на которых приглашались участники групп, слушались фонограммы (клипов тогда не было). Вел эти лекции, как правило, президент рок-клуба Николай Михайлов. Так же, что не маловажно, “Фонограф” распространял информацию о концертах, иногда помогал с билетами на концерты. Надо заметить, что практически всегда на все концерты в зал набивалось в 2–3 раза больше народа, чем было кресел. Просачивались под любым предлогом. По спискам от артистов, администраторов, обманывая билетерш и охрану, переодеваясь бригадами “Скорой помощи” и просто приходя в здание за несколько часов до начала концерта и прячась по разным углам… С этим боролись, но сделать ничего не могли. Опытные тусовщики вообще считали “моветоном” ходить по билетам… Музыканты практически не зарабатывали денег, а билеты так же практически ничего не стоили… Позже, когда за популярностью пришел кассовый успех, многое потерялось… Но тогда, в начале восьмидесятых, этого еще не было…»[69]

Федор Лавров: «В рок-тусовке было явственное расслоение даже по возрасту. Люди, которые были всего на несколько лет старше, хипповали. А для панков хиппи были вчерашним днем. Для нас “Аквариум”, заявлявший, что они играли панк на фестивале в Тбилиси, был унылой хиппанской музыкой. Удивительно, что когда “КИНО” вступило в рок-клуб, хотя Рыба и Цой были панками, к ним тоже стали относиться с ревностью»[70].

Алексей Рыбин: «В Ленинграде теперешние “лучшие друзья” Цоя нас вообще не воспринимали! Кроме “Аквариума” и “Зоопарка”, нас все считали гопниками. И в рок-клубе мы были какими-то отщепенцами. Нам устроили всего два концерта, в порядке общей очереди. И вся околомузыкальная тусовка нас презирала»[71].

Владимир Рекшан, музыкант: «Весной 1982 года, когда я пришел в рок-клуб на концерт, о будущих потрясениях и речи не шло. Зал Дома народного творчества предназначался для театральных постановок, и отличались клубные концерты отвратительным звуком. Половину концертов народ проводил в буфете, где продавались пиво, кофе и мелкая закуска. Я обычно приходил на Рубинштейна, чтобы встретить знакомых и поболтать, проявив таким образом причастность к определенной социальной группе. Постоянно появлялись новые люди, и если ты планировал продолжать сценическую деятельность, следовало держать нос по ветру. Никого не встретив в буфете, я отправился в зал и сел в партере, услышал, как объявили дебютантов: “Группа ‘КИНО’!” Несколько человек в зале вяло захлопали в ладоши. На сцене появился сухопарый монгол в рубахе с жабо, сделал сердитое лицо и заголосил. Монгол оказался Цоем. Рядом с ним на тонких ножках дергался славянин, и оказался он Алексеем Рыбиным, Рыбой. Откуда-то из-под сцены периодически вылезал БГ с большим тактовым барабаном и исчезал обратно. “И что они этим хотели сказать?” — несколько надменно подумал я, забыв, что и сам двенадцать лет назад выбегал на университетские подмостки босиком…»[72]

Олега Валинского вскоре забрали в армию, и Цой с Рыбиным остались вдвоем. Валинский сначала был направлен в учебку в Павловск, а через полгода — на дружескую Кубу, и всё общение друзей свелось к редкому обмену письмами, которое впоследствии практически сошло на нет.

Цой постоянно что-то сочинял, пел, занимался шлифовкой своих песен. Как вспоминал впоследствии Алексей Рыбин, некоторые песни рождались у Виктора очень быстро, но над большей частью того, что было написано им с 1980 по 1983 год, он работал подолгу, меняя местами слова, проговаривая вслух строчки, прислушиваясь к сочетаниям звуков, отбрасывая лишние и дописывая новые куплеты… Так же ответственно Цой относился и к музыкальной гармонии, он всегда добивался того, чтобы новая песня полностью удовлетворяла бы его, и в ранних его песнях практически нет сомнительных мест, изменить в них ничего невозможно.

Алексей Рыбин: «Выражаясь фигурально, Цой был гениальным фотографом — схватывал ситуацию, а потом показывал ее нам в песне в том свете, при котором она была сфотографирована, ничего не прибавляя и не отнимая»[73].

Виктор Цой: «Первый концерт в рок-клубе, в восемьдесят первом году, мы играли в таком составе: я и Рыба, барабаны — звучала фонограмма электрической ударной установки, Миша Васильев (из “Аквариума”) играл бас, а Дюша (Андрей Романов, также “Аквариум”) — клавишные. Концерт прошел ровно, понравился и нам, и публике»[74].

После бурной встречи Нового, 1982 года и довольно удачных концертов в Москве, устроенных московским музыкантом Сергеем Рыженко, о которых можно прочесть в многочисленных воспоминаниях и рассказах очевидцев, Виктор с Алексеем, с подачи БГ, решили записать свой первый альбом.

Алексей Рыбин: «После поездки в Москву к Троицкому и Липницкому о наших удачных гастролях в Питер дошли слухи, на Цоя стали обращать внимание. Так что столица нас оценила первой… Мы искали какие-то пути… Все записывали свою музыку дома на магнитофон, по счастливому стечению обстоятельств мы познакомились с БГ и группой “Аквариум”… И по-моему, именно Борис инициировал эту запись, убедил Тропилло и убедил своих друзей»[75].

Решено было и сменить название группы, поскольку старое — «Гарин и Гиперболоиды», — как этого и следовало ожидать, перестало устраивать музыкантов, тем более что применительно к дуэту (Цой — Рыбин) оно звучало довольно странно. «Вы же новые романтики — вот и исходите из этого», — отечески наставлял их Гребенщиков.

С рождением названия «КИНО» связано много разнообразных легенд. К примеру, Алексей Ди-дуров утверждал, что такое название закрепилось за группой после новогодних гастролей в Москве. Кто-то из гостей, увидев, как молодые, разогретые красным вином Алексей и Виктор плещутся в ванной голышом, произнес в восхищении: «Ну, вы даете, ребята, просто кино какое-то!»

Сам же Алексей Рыбин вспоминал, что название «КИНО» пришло после того, как они с Цоем провели целый день за перебиранием всевозможных слов. Толкового на ум ничего не приходило (рассматривались даже «Ярило» и «Пионеры»).

В итоге — внимание ребят, шагавших по Московскому проспекту, привлекла надпись «Кино», одиноко светившаяся на крыше кинотеатра «Космонавт», и именно в тот момент изможденный Цой произнес сакраментальную фразу: «Хрен с ним, пусть будет “КИНО”».

Так группа обрела новое имя, под которым и вошла в историю русского рок-н-ролла. «Во всяком случае, ничем не хуже, чем “Аквариум”», — решили Цой с Рыбиным.

Борис Гребенщиков, услышав песни акустического дуэта Виктор Цой — Алексей Рыбин, проникся симпатией к молодой группе и загорелся желанием помочь «КИНО» записать первый альбом. Поскольку потенциал цоевских песен был виден невооруженным глазом, Гребенщиков решил рискнуть. Как только «Аквариум» завершил запись «Треугольника», он договорился с Андреем Тропилло и пригласил «КИНО» в Дом юного техника на первые студийные пробы. Тропилло, отнюдь не лишенный здорового авантюризма и уже имевший счастье принимать поздравления и наблюдать выступление Цоя с Рыбиным на безумной панк-вечеринке в кафе, согласился записывать «КИНО» даже без предварительного прослушивания.

Борис Гребенщиков: «Я примерил рубашку продюсера в первом альбоме “КИНО”. По необходимости пришлось это делать, потому что не было никого другого — Тропилло группа “КИНО” не интересовала, их запись была целиком моей инициативой»[76].

В марте и апреле 1982 года группа «КИНО» с помощью музыкантов группы «Аквариум» записывала альбом в студии Андрея Тропилло.

Хочется немного рассказать об этом человеке и его вкладе в русскую рок-музыку.

В 1979 году талантливый звукорежиссер Тропилло, при технической и организационной поддержке Владимира Васильевича Кашинского, одного из руководителей и организаторов Дома пионеров и школьников Красногвардейского района, организовал в этом Доме пионеров кружок звукозаписи, в котором использовалась аппаратура, списанная фирмой «Мелодия». В конце 1970-х и начале 1980-х в своей неофициальной студии, названной им «Антроп», Тропилло записывал альбомы таких групп, как «Машина времени», «Аквариум», «Зоопарк», «КИНО», «Алиса», «Ноль», и даже организовывал концерты. Иногда Андрей выступал в качестве музыканта и бэк-вокалиста на записываемых им альбомах. Как правило, всё происходило без какой-либо оплаты, то есть и Тропилло не платил музыкантам, и музыканты не платили ему за запись в его студии.

Дмитрий Левковский: «Тогда всё было на жопя-ном пару — от техники до методов продвижения. Это же был “совок”, не надо забывать. Копимаши-ны были все под идентификационными номерами…

И так далее. Поэтому любой реальный технический прибамбас использовался на полную. Оттуда и появилась подпольная студия Тропилло, к примеру…»[77]

Юрий Каспарян: «Была одна студия доступная, находилась она в Доме пионеров и школьников, учебная студия звукозаписи, которой руководил Тропилло… Там был фейс-контроль, и кого Тропилло хотел, того и писал. Это была единственная студия, похожая на настоящую. То есть там были и магнитофон, и какие-то приборы. Всё остальное было в кустарных домашних условиях…»[78]

Как вспоминал Алексей Рыбин, в те годы 99 процентов аппаратуры, что использовали ленинградские рок-группы на концертах и в домашних полу-подпольных студиях, были самодельными — ибо у советской фабричной техники, на которую рокеры могли наскрести денег, не хватало необходимой мощности, а та, у которой хватало, была очень дорогой и практически недоступной бойцам рок-н-ролла. Потому и использовали что придется, всякое музыкальное барахло. Мало того что такую аппаратуру приходилось постоянно ремонтировать, звук в залах, как правило, был просто ужасный. Хрипели и дребезжали динамики, барабаны звучали где-то вдали, голосов вокалистов вообще не было слышно, не хватало микрофонов и усилителей для подзвучки.

Доморощенных рокеров выручали лишь рок-музыканты из стран так называемого социалистического лагеря. Иногда, приезжая в СССР на гастроли, они оставляли в дар или продавали советским рокерам электрогитары и прочую незамысловатую, по их меркам, аппаратуру.

Алексей Рыбин: «Музыканты эти сами, как я сейчас понимаю, были не особенными богатеями… Во что они потом вкладывали полученные рубли, я не знаю, но наши рокеры вкладывали в эти рубли годы упорного труда и экономили на обедах и ужинах. Годы нищеты ушли на то, чтобы получить возможность купить эти красивые штучки…»[79]

Кстати, по воспоминаниям многих музыкантов того времени, некоторые команды потеряли себя как творцы, когда на первый план поставили собирательство хорошей аппаратуры, ее количество. Горький, но неоспоримый факт.

Как бы там ни было, но группы «КИНО» это не коснулось. Цой играл на обычной гитаре производства Ленинградского завода щипковых инструментов, и мысли его в то время были заняты качеством сочиняемых им песен и возможностью их исполнения, поскольку КГБ и прочие органы не дремали и за исполнение какого-нибудь вполне безобидного на первый взгляд текста можно было получить массу проблем.

Алексей Рыбин: «Отпечатанные аккуратно на машинке тексты песен рокеры приносили в один из кабинетов Дома народного творчества, где базировался рок-клуб, и, дрожа телом и трепеща душой, отдавали их на рассмотрение неким рок-цензорам. Трудно, даже невозможно определить сейчас, пользуясь какой логикой данный текст могли залитовать или не залитовать, то есть разрешить автору петь его или не разрешить. Исполнение неразрешенных, не-залитованных произведений грозило исключением из рок-клуба, что создавало ряд трудностей в дальнейшем существовании группы и вызывало еще более пристальное внимание КГБ…»[80]

Первый, полуакустический альбом группы «КИНО» записывался на обычный четырехдорожечный «Тембр», на котором постоянно приходи-лось переключать скорости. В какой-то момент Борис Гребенщиков, находившийся за пультом, забыл переключить скорость, и одна из песен, «Восьмиклассница», случайно оказалась записанной на девятой скорости.

Итак, музыканты «Аквариума» помогли молодой группе осуществить задуманное, и сам Андрей Тропилло сыграл чудесное соло на флейте в песне «Дерево».

Правда, запись осложнялась тем, что Тропилло мешали бесконечные проверки роно, отвлекали пионеры из секции звукозаписи и всевозможные ученики, которые хотели научиться звукорежиссу-ре, а также периодические общественные нагрузки и поручения, которые необходимо было выполнять.

Алексей Рыбин: «Запись альбома продолжалась с переменным успехом. То у Тропилло в студии была какая-нибудь комиссия, то мы не могли отпроситься со своих табельных мест, то еще что-нибудь мешало. Однажды Витьке пришлось даже съездить на овощебазу вместо Тропилло, а Андрей в это время записывал мои гитарные соло, Севину виолончель и Дюшину флейту на песню “Мои друзья”[81]. Попав в настоящую студию, мы слушали Тропил-ло, как Бога Отца, и Гребенщикова, как Бога Сына. Мы выглядели послушными и боязливыми и были счастливы уже оттого, что у нас есть возможность записываться»[82].

Всеволод Гаккель: «Во всех записях, в которых мне доводилось принимать участие, был момент интриги. В то время для нас это было достаточно привычное времяпрепровождение. Всё зависело только от того, насколько виолончель вообще уместна в контексте рок-музыки. И насколько мобильно ты мог с лета ухватить характер песни и придумать, что ты можешь в ней сыграть. Мне нравится, как я сыграл в песне “Мои друзья”. Но всё-таки это была сессия, мы специально для этого приехали в студию»[83].

Алексей Рыбин: «Одна из песен была придумана нами непосредственно в студии в процессе настройки инструментов. Незавершенные наброски текста к композиции “Асфальт” у Цоя уже были. Мы попытались играть какие-то немыслимые ходы, а Гребенщиков начал махать руками из аппаратной и кричать: “Это надо писать! Это надо писать! Это новая песня!” Она вся была построена на одном риффе, и в ней не было даже рефрена»[84].

Пару лет «Асфальт» регулярно исполнялся на акустических концертах, поскольку это была самая тяжелая и мощная вещь из всего репертуара «КИНО». Именно с нее весной 1982 года группа начала свое первое выступление в рок-клубе. В программу входили еще три рок-н-ролльных номера: гипнотический бит «Когда-то ты был битником», пивной марш-бросок «Мои друзья» и монотонная «Электричка», ритмически выдержанная в русле композиции Игги Попа «Passenger» и сыгранная позднее в жестком хард-роковом ключе в альбоме «Последний герой». «Электричка везет меня туда, куда я не хочу», — пел Цой низким голосом под энергичный аккомпанемент двух акустических гитар… Но реноме «КИНО» составили не вышеупомянутый рок-н-ролльный блок и не ироничная псевдоиндийская стилизация «Ситар играл», а по-мальчишески угловатые и романтичные «Восьмиклассница», «Бездельник», «Время есть, а денег нет», а также абсурдистский хит «Алюминиевые огурцы», написанный Цоем по следам осенних сельскохозяйственных работ[85].

В итоге вся студийная запись четырнадцати песен группы «КИНО» заняла полтора месяца. Завершив работу, молодые музыканты, горящие желанием сделать что-то принципиально новое, в духе «новых романтиков», занялись оформлением своего первого альбома. Поскольку время записи (вместе с песней «Асфальт», впоследствии выпавшей) составляло ровно 45 минут, то именно это число и увековечилось в названии — «Сорок пять» («45»).

Виктор Цой: «Первый альбом, который предшествовал нашему концертному выступлению, назывался “Сорок пять”. Назывался он так потому, что по времени звучания он длился 45 минут в первоначальной версии, с песней “Асфальт”. Потом мне показалось, что это неудачная песня, мы ее убрали оттуда, а название сохранили[86]. Записали мы его в принципе быстро, но между днями записи были большие паузы. Она не дописана, вышла без наложений, голый костяк, такой “бардовский вариант”. Я успел только в три песни наложить бас, и то сам накладывал. Мы бы, конечно, доделали, но вышла какая-то лажа со студией, и мы выпустили пленку. Слушать ее мне было стыдно, но уже сейчас, задним умом, понимаю — Борис был прав, пленка сделала свое дело. На мое удивление, она очень быстро и хорошо разошлась. Последовали приглашения на концерты из разных мест страны, мы начали ездить в Москву, были там много и часто, в Ленинграде с выступлениями было сложней, играли часто на квартирах. Как правило, играли акустический вариант.

Алексей Вишня: «Впервые я мельком увидел Цоя летом 1982 года. В тот день ко мне заехал звукооператор “Аквариума”, Слава Егоров, мы собирали временную студию для записи его песен и хотели сложить наше оборудование в один сетап и приступить к работе. Решив, что нам для этого необходимо, мы направились к Андрею Тропилло, в студию Дома пионеров, на соседнюю улицу. Пришли мы не очень вовремя: стены Дома пионеров наполнял странный гул: у-ууу-уу… аа-оаааа… ууууу-ууууу. В студии шла запись… На минутку выскочил Борис, приветствовал нас. Его лицо выражало восторг и озабоченность одновременно: “Идем, послушаем дубль, ломовая группа, ‘КИНО’ называется!” Борис поставил “Бездельника”. Цой смущенно стоял поодаль…»[88]

Именно с этой встречи Алексея Вишни и Виктора Цоя, произошедшей в коридоре студии Андрея Тропилло, позже начнется сотрудничество «КИНО» со студией «Яншива Шела», на которой будет записан не один хит «КИНО». А пока Вишня, находясь под впечатлением творчества Цоя, терзал слух родителей на слух подобранным «Бездельником» и фотографировал Виктора и Алексея, беспрестанно зазывая их в гости…

Изначально Виктор с Алексеем планировали сделать несколько фотографий в «новоромантическом виде» (с пистолетами в руках и в рубашках с жабо), чтобы использовать их в оформлении обложки альбома, но впоследствии от этой идеи отказались. Решено было взять за основу принцип оформления альбомов «Аквариума», обложки к которым делал Андрей (Вилли) Усов.

Алексей Вишня: «Когда “45” был полностью готов, я снял с оригинала пару копий, с них у меня переписал альбом весь двор. Захотелось обложку для пленки, подобную тем, какие Вилли Усов творил для “Аквариума”. Созвонились, решили посни-маться. За домом Рыбы на проспекте Космонавтов росла высокая трава, выше человеческого роста. Несколько снимков мы сделали дома, затем отправились к этой траве. Марьяна тонким пером рисовала обратную сторону пленки — названия песен, выходные данные. Я сфотографировал обложку с руки, при солнечном свете…»[89]

Фотографии, сделанные Вишней, вышли вполне приемлемыми, и с их помощью ребята качественно оформили обратную сторону обложки, красиво написав названия песен и выходные данные. И вот альбом «родился»…

Даже несмотря на то что альбом был акустическим, он стал довольно популярным в узких кругах любителей рок-музыки, хотя его выход совершенно не рекламировался и не освещался по телевидению.

В интервью журналу «Рокси» Цой называет песни «45» «бардовским вариантом» и признаётся, что был против выпуска этого альбома, поскольку запись, с его точки зрения, получилась сырой. Не менее скептически оценивал альбом и Рыбин, правда, спустя много лет: «Единственное, что в “45” есть хорошего, — это трогательная непосредственность песен. Сами же песни представлены на альбоме очень наивно, а аранжировки отсутствуют как класс»[90].

«Я думаю, что Цою хотелось, вероятно, не совсем того, что получилось, — вспоминал Гребенщиков. — Скорее всего, ему хотелось рок-н-ролльного звука — звука “КИНО”, который возник на их альбомах впоследствии. Но из-за нехватки людей, из-за моего неумения сделать то, чего они хотят, и их неумения объяснить, чего именно они хотят, получилось “45 ”»[91].

Показательно, что ленинградская рок-тусовка альбом поначалу вообще не заметила, а московский подпольный журнал «Ухо» назвал песни «КИНО» «расслабленным бряцаньем по струнам», в котором «серной кислотой вытравлены всякий смысл и содержание». В тот момент сложно было поверить, что всего через несколько лет бблыиая часть композиций из «45» будет звучать чуть ли не в каждом дворе под приблизительный аккомпанемент ненастроенных шестиструнных гитар…

Алексей Вишня: «Как музыканты они были тогда на уровне нулевом. Ничего не контролировалось на записи, как получалось, так и получалось… Цой умел играть на гитаре, но при этом его называли бряцалыциком, хоть он и умел извлекать из гитары звук. Пускай это был и бряцающий звук, но это был хороший бряцающий звук, хороший чес»[92].

Запись альбома тяжело далась Виктору и Алексею. Правда, и звукорежиссеру, и участникам группы «Аквариум» тоже. Виктор, в то время учившийся в художественном училище, отлынивал от занятий, выкраивая время на запись в студии, а Алексей, трудившийся монтажником сцены ТЮЗа, умудрялся получать мифические больничные, чтобы хоть как-то оправдать свое отсутствие на рабочем месте. Родные, конечно же, ни о чем не догадывались — ну, бренчат ребята на гитарах и пусть себе бренчат. Мало кто понимал, что за всем этим стоит…

Валентина Васильевна Цой: «Работу над альбомом “45” Витя засекретил: ходил таинственный, ни о чем не рассказывал. Как-то вечером принес мне плейер: “Мама, послушай!” Мне понравилось. “Во всяком случае, не хуже, чем у других!” — решила я. Дала ему десять рублей, чтобы как-то стимулировать. Думала, он сладкого себе купит, а он вернулся с бутылкой водки. Ну, думаю, обычный парень вырос»[93].

Виктор Цой: «А из старых альбомов мне больше всего нравится первый альбом, “45”, потому что… Ну, я не знаю почему, но нравится. Другое дело, что я из него немножко как бы вырос уже»[94].

Алексей Рыбин: «Альбом “45” все хаяли. Говорили, что это самодеятельность ниже плинтуса. Нас поддержал Борис Гребенщиков и вся его группа, Майк Науменко привечал, остальные травили»[95].

Запись альбома дала «КИНО» определенный статус. Группа заявила о себе и была услышана. Как сказал в одном из интервью Виктор Цой: «У нас появилась некоторая репутация, даже авторитет, мы уже сами могли выходить на какие-то студии»[96].

Можно согласиться с Александром Кушниром, сказавшим, что, не умея толком играть на музыкальных инструментах, музыканты «КИНО» записали песни, которые с удивительной точностью передавали атмосферу городской романтики того времени с ее вечным безденежьем, бездельем и океаном нереализованных планов и ночных мечтаний. «Сигареты», «ночь», «телефон», «солнечные дни» — как бы там ни было, а «45» получился одним из самых светлых и лиричных альбомов за всю историю русского рока[97].

Примерно в это же время, в начале марта 1982 года, но уже в ходе записи «45», на одной из вечеринок Цой познакомился с молодой художницей Марьяной (Марианной), в скором времени ставшей не только его подругой, но и полноценной участницей группы «КИНО» (в качестве гримера и костюмера), а впоследствии женой и матерью единственного сына Александра.

Игорь Петровский: «С Витей мы познакомились в начале восьмидесятых и приятельствовали до конца 1985 года, потом это как-то прекратилось. С Марьяной я познакомился во второй половине (в конце) 70-х, отчасти благодаря нашему знакомству они с Цоем и повстречались… А тогда у Марьяны был роман с Игорем Гудковым. И вот в тот день, на дне рождения, Марьяна, встретив Цоя, просто поняла, что роман ее с Панкером, собственно, подошел к концу и отношения с ним закончены…»[98]

Как известно, Цой умел нравиться женщинам, и об этом вспоминают многие его знакомые и приятели.

Павел Крусанов: «Разумеется, регулярно появлялся в нашей квартире и Цой. Благо от Днепропетровской улицы было рукой подать до полюбившегося ему женского общежития ПЖДП (прижелезнодо-рожного почтамта) Московского вокзала, располагавшегося (речь об общежитии) в Перцовом доме на Лиговке. Да, этого не отнять: он нравился женщинам — он был обаятелен, хорошо сложен, молчаливость добавляла его решенному в черных тонах образу известную толику романтической загадочности, ну а когда он брал в руки гитару и начинал петь, его и вовсе окутывало облако какого-то запредельного очарования, так что девицы теряли над собой контроль, и глаза их наливались томным матовым блеском. Не устояла даже милейшая и добрейшая майковская Наташка — дело едва не дошло до адюльтера, отчего Майк некоторое время на Цоя ревниво дулся. Собственно, здесь же, на Днепропетровской, Цой увел у Панкера Марьяну. Вернее, она сама увелась: отдадим должное слабому полу — практически невозможно соблазнить деву без ее встречного желания быть соблазненной»[99].

Наталья Крусанова: «С Марьяной я познакомилась на дне рождения Ильи Куликова — басиста “Зоопарка”. Ее пригласил Иша Петровский, так как Марьяна тогда жила с ним в одном районе. Иша с ней подружился на подготовительных курсах в “Муху” (Ленинградское высшее художественнопромышленное училище им. В. И. Мухиной. — В. К.). Марьяна и Витя увидели друг друга в конкретный день — 5 марта 1982 года на совместном дне рождения Саши Бицкого (одноклассника Иши) и Марьяны…»[100]

Марьяна Цой: «Это было 5 марта… Цой вошел — подбородок вперед, уже тогда, — и говорит: “Меня зовут Витя”. Потом, естественно, все напились, начался полный бардак, все сидели друг у друга на ушах, и тут мне что-то не понравилось. “У-у, какой щенок — Витя его зовут!” И я ему взяла и написала губной помадой чуть ли не на физиономии свой телефон. С этого и началось. Цой начал звонить мне домой, я тоже начала ему звонить»[101].

Виктор Цой стал вторым мужем Марьяны. Первый раз она вышла замуж в 19 лет. Как вспоминала впоследствии сама Марьяна, она сделала эту глупость только потому, что в те времена не жениться было нельзя. Родители никогда бы не допустили свободных отношений типа гражданского брака.

Инна Николаевна Голубева, мама Марьяны: «Первый ее муж был красивый, симпатичный парень, обаятельный прохвост, скажем так… Она влюбилась, и, хоть им нельзя было позволять жениться, — они поженились… Оба не один раз пытались поступить в “Муху”, жили на Моховой, работали дворниками, им дали там маленькую квартиру, они ходили вечерами на подготовительные курсы, там ваяли, общались. Там паслось много народа, но продолжалось всё это очень недолго, и через год они развелись…»[102]

Когда Марьяну спрашивали о Викторе, она вздыхала с раздражением: «Десять лет я рассказываю о том, как мы познакомились с Цоем! Можно тронуться умом. А как люди знакомятся? Ничего рокового. Просто пришли на день рождения приятеля и познакомились. Мне тогда стукнуло 23 года, Виктору — 19»[103]. Марьяна была старше Виктора, из-за чего первое время Цой переживал и комплексовал, тем более что получал он гроши.

Инна Николаевна Голубева: «Как они с Витей познакомились? Марьяша пошла на день рождения приятеля, и там одна из ее подруг ей сказала: “Обрати внимание вон на того парня…” А парень лежал на полу, раскинув руки и ноги, в белой рубахе. Марьяну это сильно задело… Она написала ему помадой свой номер телефона, он ответил, и они стали общаться. Но мне она ничего не сказала поначалу. Я-то боролась за чистоту рода. А тут моя нордическая барышня, и вдруг такое… И вот потом она привела его. А было это так… Вхожу в комнату, на диване кто-то сидит. И вдруг я вижу такие глаза у Марьяны, которые излучают сияние. Она говорит: “Мамочка, я тебя хочу познакомить с одним человеком”. Я мрачно сказала: “Ну познакомь”. Поднимается это, значит, существо такое темное. “Мама, это Витя”. Я говорю: “Очень приятно”. Он со мной очень вежливо поздоровался, головку поклонил, но я уже это образование, темное такое образование, возникшее в комнате, видеть не могла… Я пошла к себе и долго сидела, и вообще не выходила больше, пока он не ушел. Вот появление Вити. И я думаю: “Что же., куда же я потратила всю свою жизнь? Я всё месила из Марьяны человека”. Это же была не просто моя дочка, это была девочка моей мечты, и я из нее делала вообще не принцессу, боже сохрани, мы жили трудно. Не было у нас никаких излишеств. Но тем не менее вложено было всё то, что я могла отдать… И вдруг — Витя. Пальто до пола, с помойки вытащенное. Уши длинные до плеч, челка — глаз почти не видно, вижу, что вот узкоглазое что-то такое…

Когда они познакомились, группы “ КИНО” толком еще не было. Был какой-то таинственный “Гиперболоид”. Я даже всерьез это не принимала. При Вите был Рыба… Рыба такой был пай-мальчик… Витя в кружевных рубашках, сшитых Валентиной Васильевной, выступал. Он до того, как устроиться на работу, был с волосами и с кружевными этими рубашками, был комильфо такое деревенское…»[104]

По словам Алексея Рыбина, когда Марьяна появилась в жизни Цоя, Виктор назвал ее полноправным членом группы «КИНО» — но не в качестве администратора (администратором тогда был Рыбин), а в качестве гримера (действительно, есть фото, где Марьяна накладывает ему грим), костюмера (в начале деятельности группы «КИНО» она приносила из цирка, в котором работала, какие-то невероятные костюмы для сцены) и художника (Марьяна неплохо рисовала и помогала Виктору оформлять обложки для альбомов).

Еще до записи и выхода альбома «Сорок пять» у молодой группы появились собственные поклонники. Во время одного из «квартирников» на Петроградской стороне Виктор и Алексей познакомились с Владиком Шебашовым, который стал первым официальным фаном группы «КИНО».

Алексей Рыбин: «После новогодних московских домашних концертов у нас состоялся маленький домашний концертик в Ленинграде — в какой-то из бесчисленных мансард Петроградской стороны, и публика опять была в восторге, публика взрослая, серьезная, какие-то режиссеры, художники, богема, одним словом. Это было то, что нам нужно, — приятно было иметь дело с образованными людьми, да мы и понимали, что только они могут помочь нам расти — в конечном счете и устройство концертов, и аппарат, и всё остальное могли пробить только личности, так или иначе имеющие вес в официальной культурной жизни страны — подполье уже явно стало несерьезным и несостоятельным способом существования. Я не помню, кто устраивал этот концертик на Петроградской, но там у нас появился первый официальный фан (поклонник), не принадлежащий к кругу наших друзей. Друзьям-то тоже все нравилось, но друзья есть друзья, а тут незнакомый крепкий молодой человек с мутными глазами и красным носом так прямо и заявил нам: “Я ваш первый официальный фан. Запомните это. Когда станете знаменитыми, говорите всем, что ваш первый официальный фан это я — Владик Шебашов”»[105].

Чуть позже Шебашов (ныне это преуспевающий писатель, скрывающийся под псевдонимом Борис Карлов) выступит организатором нескольких квартирных концертов.

По воспоминаниям Алексея Рыбина, весной 1982 года у них с Цоем совершенно отпали последние сомнения — быть или не быть группой, имеет ли смысл исполнять песни Цоя в таком виде, в каком они были, — они уже стали группой.

Время шло, и чем дальше, тем больше сдавал свои позиции ленинградский помпезный рок 1970-х.

Александр Аксенов: «В общем, 1981-й и половина 1982 года в Питере прошли в некоем панк-перфомансе, то есть в содружестве определенных людей, как сейчас говорят, в тусовке музыкантов, художников, которых объединяла любовь к панк-року и неприятие не столько окружающей действительности, сколько андеграунда действительности. Мы откровенно насмехались над Ленинградским рок-клубом, потому что там все были волосатые, мрачные, а мы были веселые и, естественно, коротко стриженные… И ходили в невероятных нарядах, из-за которых постоянно попадали в милицию…»[106]

К середине 1982 года питерские панки утратили большую часть абсурдного юмора и стали более брутальными, натуралистичными и подпольными. Если сначала люди в сером не врубались в расклад — панки одевались, как все, только еще хуже, что в СССР было в порядке вещей, — то после того, как они перешли на разноцветную кожаную рвань, цепи, булавки и поднятые портвейном дыбом волосы, внутренние органы к 1983 году смекнули, что здесь дело нечисто. А поскольку в арсенале панк-развлечений были дестрой и вандализм городского пейзажа, акты дефекации на улицах, беготня по помойкам и селф-дистракшн при помощи различного рода химии плюс употребление всевозможных доступных допингов — менты принялись винтить всех без разбора по любому поводу.

«КИНО» постоянно репетирует, посещает всевозможные тусовки и, несмотря на панковское прошлое, активно начинает позиционировать себя «новыми романтиками».

Дмитрий Бучин: «Году в 1982-м я как-то приехал в гости к Гене Зайцеву, отцу всех ленинградских хиппи, а у него уже были гости. На полу сидели два каких-то молодых парня, и играла музыка. Неплохая довольно-таки музыка. Спрашиваю, а что за группа играет? Гена мне и говорит, а вот эти парни и играют. Цой и Рыба. Дуэт. Им Гребенщиков помогал записываться, и у них получилось… Вот так и познакомились…»[107]

В апреле 1982 года руководство рок-клуба предложило «КИНО» выступить в концерте молодых групп. Цой с Рыбиным решили не терять такую возможность и с помощью музыкантов группы «Аквариум» на сцене рок-клуба было успешно исполнено семь песен.

Андрей Крусанов: «Еще со времен “Гарина…” Цоя милостиво опекал БГ — раз или два “Гарин…” выступал в паре с “Аквариумом”, а потом и сольно, на “квартирниках”, а когда весной 1982-го “КИНО”, где на тот момент в постоянном составе числились лишь Цой и Рыба, появилось на сцене рок-клуба с полуэлектрической версией старой акустической программы, подыгрывали этому неведомому дуэту, обеспечивая “наполненный” звук, музыканты того же “Аквариума”: Файнштейн-Васильев и Дюша Романов. На этом, по сути, первом своем полноценном концерте “киношники” решили дать волю артистической фантазии, как они ее на тот момент понимали: разутый, густо залепленный гримом “Рыба” бегал в белых носках по сцене с гитарой наперевес, Дюша в широкополой шляпе остервенело бил по клавишам, Фан с басом был подчеркнуто деловит и сосредоточен, однако не мог утаить лукавую улыбку, за ударника с механической меланхолией работал никогда не использовавшийся доселе в концертной практике питерских рокеров ритм-бокс. Цой, как пригвожденный, непоколебимо стоял у микрофона, позволяя себе лишь нарочито резкие жесты (романтично — а он сознательно предъявлял себя миру в образе неоромантика — вспархивали кружевные манжеты) и демонстрацию мужественного, тоже изрядно подкрашенного театральным гримом профиля. Последним номером в программе был “Битник”. И тут на сцену, как и остальные, в нарядах из тюзовской костюмерки (Рыба работал в ТЮЗе монтировщиком сцены, отсюда и экипировка) вышли Гребенщиков, бьющий в повешенный на шею огромный барабан, и Майк с гитарой, чтобы спеть этот забойный номер вместе с Цоем. И они его спели. В довершение карнавальной картины из-за кулис выскочил деятельный Панкер с саксофоном (в барабанах он к тому времени разочаровался) и разыграл пантомиму: он не мог выдавить из гнутой железяки ни одного чистого звукового пузыря, но, извиваясь всем своим крупным телом, раздувал щеки зверски и вполне убедительно. Разумеется, после такой звездной поддержки публика запомнила “КИНО” надолго. Так, на плечах Гребенщикова и Науменко, Цой эффектно въехал в славный пантеон питерского рока»[108].

Жизнь продолжалась. Наступило лето…

Алексей Рыбин: «Однажды Майк, вернувшийся из Москвы, между стаканами сухого сообщил, что “познакомился с настоящим мафиозо”. Собутыльники, в числе которых находились мы с Цоем, поохали, поахали, позавидовали и продолжили выпивать. Никто из нас не знал, что вскоре с этим “мафиозо” столкнемся и мы…»[109]

Этим «мафиозо» был Александр Липницкий — человек, по словам Алексея Рыбина, «сделавший для рок-групп из Ленинграда столько, что это сопоставимо с тем, что сделали для себя сами эти группы».

Летом молодые музыканты «КИНО» провели несколько концертов в Москве, в частности концерт у Александра Липницкого, на память о котором остались удачно сделанная запись и рассказы очевидцев…

Александр Липницкий, музыкант группы «Звуки Му»: «Жаркие дни лета 1982 года. “КИНО” уже гремит — альбом “45” успешно конкурирует в Москве с самим “Аквариумом”. 25 июля я устраиваю группе домашний концерт, пригласив московских художников и музыкантов. Хорошо накрытый стол стимулирует дуэт наших гитаристов, и песня “Лето”, на мой вкус, никогда не была так сильно спета, как в тот день.

К концу лета Цой и Марьяна с друзьями рванули в Крым, в поселок Малореченское, где наслаждались «диким» отдыхом. Чтобы купить билеты и собрать хоть немного денег на поездку, ребятам пришлось хорошенько потрудиться. Цой со своей верной подругой, с помощью Вишни, напечатали несколько обложек к альбому «Сорок пять», украсили ими бобины с записью и сумели реализовать их с помощью приятелей. Но вырученных средств всё равно не хватало. Как вспоминала впоследствии Марьяна, выход нашли сразу. Поковырявшись в родительских домашних библиотеках и найдя наиболее ценные фолианты, молодые люди сдали их в «Букинист», и только тогда им удалось купить билеты в Крым.

Игорь Петровский: «После того как Цой с Марьяной стали жить вместе, мы поехали в Крым. В Малоречку. Сейчас я совершенно не помню, чего мы потащились именно туда? По-моему, Цой с Рыбой там уже бывали раньше. Но по крайней мере идея туда поехать исходила как раз от Цоя. Типа, там всё зашибись. Мы взяли и поехали. А как там было… По приезде нас всех дружно пробрал понос, девчонки обгорели на солнце… Цой сказал, что у него лечебная моча, все стали делать из нее компрессы… Мы жили в палатке на пляже, у нас сперли мясо, деньги быстро кончились… Есть было нечего, мы собирали бутылки, сдавали их… Витя с Марьяшей были хорошими пловцами, ныряли, ловили мидий, мы их чистили, жарили и ели… Чтобы всех развлечь, я ловил каких-то здоровенных пауков, ползающих под камнями, девчонки их жутко боялись… В общем, всё довольно безумно было…»[111]

По возвращении Виктора и Марьяны из Крыма Цой и Марьяна снова встречаются с Алексеем Рыбиным, и «КИНО» продолжило давать квартирные концерты. Алексею Рыбину, выполнявшему на тот момент функции директора группы, удалось создать некое подобие концертного графика. Правда, большинство выступлений проходило в столице. В основном это были квартирные сейшены, но изредка случались и более солидные мероприятия, например совместный с группой «Центр» концерт в МИФИ. Играли Цой с Рыбиным вдвоем, лишь пару раз компанию им составил барабанщик «Аквариума» Петр Трощенков.

Вскоре Цой наконец-то получил диплом «резчика по дереву» и вместе с ним распределение на работу в город Пушкин, в НПО «Реставратор», где обязан был отработать два года. Теперь ему приходилось ездить к восьми утра в пригород и торчать под потолком анфилады Екатерининского дворца. Цой, поначалу ответственно подошедший к делу, вскоре обнаружил, что дореволюционная пыль, летящая с потолков, здорово портит ему пальцы и мешает заниматься любимым делом — игре на гитаре. После этого реставрационный пыл Виктора сильно поугас и он изо всех сил старался не послать старые потолки куда подальше.

Инна Николаевна Голубева: «Он же по специальности был резчик, а его почему-то распределили на лепнину… И он там штукатуром почти каким-то работал, и пальцы его были просто в хлам…»[112]

Однажды, вернувшись домой в небольшую комнату на Московской площади, которую они тогда снимали, Марьяна услышала песню «Последний герой», одну из самых знаковых песен Цоя…

Алексей Рыбин: «Витька продолжал писать, и материала для второго альбома у нас уже было более чем достаточно. Теперь, когда мы разделили обязанности и всеми административными вопросами стал заниматься я один, мой товарищ начал наседать на меня и всё чаще и чаще требовал, чтобы я поскорее подыскал студию для новой записи»[113].

Поскольку Андрей Тропилло был очень занят работой с группой «Аквариум» и не имел возможности уделить время группе «КИНО», Гребенщиков предложил Рыбину самостоятельно найти студию для записи и даже снабдил его многочисленными телефонами знакомых звукорежиссеров. В конце концов после долгих поисков Алексею повезло, и он нашел студию звукорежиссера Андрея Кускова в МДТ (Малом драматическом театре. — В. К.). На барабанах группе помогал Валерий Кирилов, впоследствии ставший барабанщиком «Зоопарка». Но к концу работы получившаяся запись перестала нравиться Цою, и он спрятал ее «в шкаф».

Алексей Рыбин: «К сожалению, эту запись мы так и не довели до конца — Витьке вдруг разонравилась эта студия, звук записанных барабанов, хотя, на мой взгляд, он был вполне достойным. Мы собрались в Малом драматическом еще раз, записали голос, и Витька, забрав ленту себе, сказал, что пока на этом остановимся. У него не было настроения писать дальше — это было заметно. Отношения наши продолжали оставаться превосходными, он сказал, что просто устал и ему нужно сосредоточиться, чтобы записать полноценный альбом. А пара песен из записи в Малом драматическом потом так никуда и не вошла»[114].

По счастливому стечению обстоятельств, именно Кирилов сохранил копию этой записи 1982 года, которая впоследствии была издана как «Неизвестные песни»…

Наступил 1983 год. По воспоминаниям Марьяны, в конце января Цой, основательно испортивший пальцы трухлявой лепниной дореволюционных потолков, в конце концов добил своего начальника наплевательским отношением к работе, и тот счел за благо отпустить молчаливого молодого реставратора на все четыре стороны.

Виктор, уставший от восьмичасового графика работы, мечтал уйти в дворники или кочегары, чтобы иметь хоть немного свободного времени на занятия музыкой, но ничего подходящего не подворачивалось. В результате он устроился рабочим в Управление паркового хозяйства, располагающееся на улице Лизы Чайкиной, 4/12. Он вырезал детскую деревянную скульптуру в парке «Тихий отдых» на Каменноостровском проспекте, 81, где до сих пор, говоря словами Марьяны Цой, «можно увидеть следы ЕГО топора».

Андрей Усов: «Цой занимался некоторое время рубкой деревянных скульптур в каком-то садово-парковом хозяйстве, и можете себе представить, что работы Цоя стояли на детских площадках — всякие мишки и прочее»[115].

В середине февраля 1983 года рок-клуб запланировал очередную акцию — концерт групп-побратимов по записи альбома «45» — «Аквариума» и «КИНО». Перед Цоем и Рыбиным остро встала проблема расширения состава группы, ведь они по-прежнему оставались дуэтом. А музыка Цоя, по словам Рыбина, уже тогда «могла звучать только в электричестве, с полным составом». Алексей предложил Виктору попробовать на концерте в качестве бас-гитариста Максима Колосова, а чуть позже привлечь еще одного музыканта — гитариста Юрия Каспаряна.

Алексей Рыбин: «Перед тем как уйти в армию, Олег (Валинский. — В. К.) — наш Гиперболоид — работал в одной командочке параллельно с нами, играл с ней на разных свадьбах, вечеринках — подхалтуривал, одним словом. Командочка, впрочем, была некоммерческой направленности: вокалист обожал Джона Леннона, гитарист торчал от “Creedence” — со вкусом у ребят было всё в порядке. Я тогда познакомился с этой группой и теперь решил попытать счастья и созвонился с басистом, Максом. Выслушав мои предложения и условия, Макс согласился поиграть с “КИНО” в качестве сессион-ного музыканта. Я начал ездить к нему (он тоже жил в Купчине, недалеко от меня) и репетировать с ним Витькин материал. Однажды я ехал к Витьке на Гражданку — вышел из метро “Площадь Ленина” и ждал троллейбус, на котором нужно было проехать еще с полчаса, чтобы добраться до Вить-киного нового дома. “Привет”, — услышал я знакомый голос, повернул голову и увидел Макса с бас-гитарой в чехле, а рядом с ним — Юрку. Юрка тоже был с гитарой — они, как выяснилось, ехали домой с какой-то очередной то ли халтуры, то ли репетиции, то ли еще чего-то. “Вы сейчас свободны?” — спросил я Макса и Юрку. “Свободны”. — “Поехали к Витьке. Я как раз сейчас к нему на репетицию. Макс, ты уже можешь показать, что ты там напридумывал, может быть, Юра, и ты что-нибудь поиграешь — хотите? Можно попробовать”. — “С удовольствием”, — ответили продрогшие уже музыканты. Когда мы приехали к Витьке и я представил ему кандидатов в концертный состав “КИНО”, Витька увел меня на кухню и неожиданно устроил мне небольшой нагоняй — впервые за всё время нашей дружбы и совместной работы. Он был страшно недоволен тем, что я привел к нему в дом незнакомого ему человека — Каспаряна»[116].

Цой поначалу совершенно не воспринял Юрия как кандидата на роль гитариста в группе «КИНО». Но, присмотревшись, «дал добро» на продолжение репетиций Рыбина с Каспаряном.

Юрий Каспарян: «У нас был общий барабанщик — у группы “Гарин и Гиперболоиды”, где играли Виктор, Алексей Рыбин и Олег Валинский, и у нашего студенческого коллектива, где играли я, Михаил Борзыкин, два моих друга и опять же Олег Валинский, с которым мы до сих пор иногда видимся. Ва-линский был тем самым барабанщиком. Познакомили нас общие друзья. Когда Виктор с Рыбиным решили собрать серьезную группу, они пригласили играть на басу моего знакомого, Максима Колосова, через которого я, собственно, и попал в “КИНО” — он как-то ехал в гости к Виктору и позвал меня: поехали вместе! Так всё и получилось»[117].

Алексей Вишня: «Витька с Марьяшей поселились неподалеку от меня, на Блюхера. Рыба стал часто приезжать — то от них ко мне, то от меня к ним. Рассказывал о гитаристе, с которым познакомил Витю. Они готовили состав, с которым должны были выступить на дне рождения Севы Гаккеля в рок-клубе…»[118]

Гитарист Юрий Каспарян родился 24 июня 1963 года в Симферополе, где тогда отдыхала его мать, но вырос в Ленинграде. С первого по седьмой класс он параллельно с основными занятиями учился в Детской музыкальной школе города Пушкина по классу виолончели. Правда, диплома он так и не получил. По словам самого Юрия, произошла следующая история: он играл в снежки во дворе и забыл про экзамен. И ему до сих пор ужасно стыдно перед своим педагогом… Зато про музыку Юрий не забывал никогда, и через несколько лет из гитариста-самоучки Каспарян превратился в одного из лучших гитаристов страны. Но тогда выбранный Цоем кандидат вызвал в среде коллег-музыкантов недоумение — «он совсем играть не умеет». Однако время расставило всё и всех по местам, и ныне искушенные мэтры, в 1983-м без энтузиазма встретившие Каспаряна, виновато разводят руками — ну кто бы мог подумать, что у Цоя такая интуиция…

Запланированный рок-клубом концерт, посвященный 30-летию Севы Гаккеля, состоялся 19 февраля 1983 года. Новые песни «киношников» были отрепетированы в «электричестве», и на этот раз «КИНО» обошлось без помощи коллег из «Аквариума». Помимо новичков в лице Каспаряна и Колосова в концерте принял участие некто Борис — один из старых приятелей Рыбина.

Перед концертом с БГ и Цоем в рок-клубе была проведена беседа. По воспоминаниям музыкантов, разговаривал с ними представитель КГБ, курирующий ленинградский рок. Смысл беседы заключался в предостережении музыкантов от различных сценических вольностей. Разумеется, беседа вызвала обратное действие — концерт прошел на грани истерики, так, будто музыканты играли свой последний концерт. После этого состоялся банкет в техникуме, который сторожил Сева.

Мнения по поводу выступления «КИНО» разделились. Одни считали, что выступление прошло удачно, другие — утверждали, что «КИНО» готовило программу выступления в спешке и музыканты не успели «сыграться».

Алексей Рыбин: «Мы играли первым номером — расширенный состав “КИНО”: мы с Витькой, Ка-спарян, Макс и приглашенный в качестве сесси-онщика джазовый барабанщик Боря, мой старый знакомый. Марьяша в этот раз постаралась от души, и наш грим, я уж не говорю о костюмах, был просто шокирующим. Ансамбль звучал достаточно сыгранно, Витька играл на двенадцатиструн-ке, мы с Каспаряном дублировали соло, и звучало всё, кажется, довольно мощно. В отличие от традиционных красивых поз ленинградских старых рокеров, мы ввели в концерт уже откровенно срежиссированное шоу — я иногда оставлял гитару и переключался на пластические ужасы — например, в фантастической песне “Ночной грабитель холодильников” я изображал этого самого грабителя:

Этот зимний рок-клубовский концерт “КИНО” — “Аквариум” оставил у меня самые приятные воспоминания, и у большей части моих друзей тоже. Единственным темным пятном была едкая рецензия в рукописном журнале “Рокси” — там говорилось, что то не так, это не так, у Рыбы, мол, ширинка на сцене расстегнулась и вообще, мол, концерт был поганый. Почему поганый, я из статьи таки не понял»[119].

Марьяна Цой в своей повести «Точка отсчета» констатировала: «Это был второй электрический концерт группы в моей жизни. Первый состоялся почти год назад и, как положено первому блину, вышел комом. Второй ком тоже вышел блином… Рядом стоял его приятель, который почему-то решил, что он — бас-гитарист. С таким же успехом это могла сделать я или первый попавшийся водопроводчик. Я уже не помню, кто там был на барабанах, помню только, что весь состав на сцене Цою не помогал, а ужасно мешал, и, несмотря на все Витины страдания, ничего хорошего не получилось»[120].

Как уже говорилось, в процессе подготовки к зимнему концерту Цой присмотрелся к Юрию Ка-спаряну. Отношения же с Алексеем Рыбиным стали заходить в тупик, непонимание нарастало, и появлялось всё больше взаимных претензий. Видимо, как бывает в любом творческом коллективе, пришло время для разногласий, выяснения отношений между творческими людьми, каждый из которых сам по себе весьма одарен и амбициозен. Еще одним, весьма немаловажным моментом стали финансовые разногласия между Цоем и Рыбиным, которые начались, как только был хоть как-то налажен график квартирных концертов.

Отвечая на вопросы журналистов «Московского комсомольца» в 2012 году, Алексей Рыбин так откомментировал свой уход из «КИНО»:

«Я ушел из “КИНО”, потому что игра в группе — это профессия. Одно дело — весело проводить время с друзьями, и совсем другое — выбрать музыку на всю жизнь. В мире не очень много групп, которые состоят из друзей-приятелей. Те же “Rolling Stones” не то что не разговаривают месяцами, они живут на разных континентах и собираются вместе лишь для работы. Несколько лет мы с Витей дружили запоем. Нам было очень сложно поодиночке. Может, мы и разошлись-то в свое время потому, что слишком много общались, получилось такое перенасыщение друг другом. Он уходил в училище, я — на работу или в институт, маялись там полдня, но, как только за нами закрывались двери казенных учреждений, мы тут же встречались. И не расставались до поздней ночи. А часто и ночевали вместе»[121].

А вот что рассказывал Виктор Цой в одном из своих интервью: «С Алексеем в последний период нашего сотрудничества отношения всё больше осложнялись, и это мешало работе… Алексей — человек с обостренным чувством лидерства. Он постоянно говорил, что лучше меня поет, лучше аранжирует, лучше играет на гитаре… Мне не очень нравилось, что Леша на концертах, которые он сам для себя организовывает, исполняет мои вещи, не ставя меня в известность…»[122]

Дмитрий Левковский, администратор группы «Игры»: «Ну, то, что Рыба ушел из “КИНО”, не совсем верно… Это выглядело как конфликт, а не разрыв отношений. Что касается того, что Рыба чего-то там делить не хотел, то тут просто. Есть-то он тоже хотел, как и все остальные…»[123]

Алексей Вишня: «Их зимний концерт приняли очень тепло, однако продюсеру Гребенщикову он не показался удачным. Леша принес запись нескольких песен из Малого драматического театра, но она тоже никому не понравилась…»[124]

Как бы там ни было, в итоге Алексей покинул группу, а Цой продолжил репетиции с Каспаря-ном. В интервью самиздатовскому журналу «Рокси» Алексей Рыбин объяснил свой уход так: «Цой как-то сказал мне: знаешь, в одной группе не должно быть двух лидеров».

С 13 мая по 15 мая 1983 года в Ленинграде проходил первый в городе, да и во всей стране рок-фестиваль. Конечно же, далеко не всё получилось так, как хотелось рок-музыкантам, но сам факт проведения подобного мероприятия был почти революционным явлением.

На сайте «Менестрели времени» об этом рассказывается так: «Первый фестиваль вызвал массу ажиотажа и массу сложностей. Поскольку он имел статус смотра-конкурса самодеятельных групп, то должно было работать жюри, определяющее лауреатов. Жюри формировал совет клуба под руководством Ленинградского межсоюзного дома самодеятельного творчества (ЛМДСТ) и присмотром КПСС и ВЛКСМ. Задача совета клуба была собрать в жюри людей, формально удовлетворяющих требованиям, но всё-таки лояльных к рок-музыке. Это хоть и с трудом, но удалось, и фестиваль состоялся. Основной сенсацией и отчасти скандалом первого фестиваля стало занятие первого места никому не известной группой “Мануфактура”…

“КИНО” же из-за отсутствия полноценного состава в фестивале не участвовало, и Цоя очень раздражали вопросы на эту тему. По свидетельству Марьяны, его по двадцать раз на дню спрашивали, почему он не выступает. “Состава нет”, — отвечал Виктор. “А в акустике?” — “Не хочу…”»[125]

Виктор Цой\ «Я думал даже выступить один, под акустическую гитару на фестивале, начал готовить программу, но так и не выступил. Как-то смутило, что больше никто не рвался выступать сольно…»[126]

Отсутствие состава хотя и удручало Виктора, но отнюдь не тормозило работу. Пока Каспарян разучивал гитарные партии, Цой писал новые песни и вкупе с Майком Науменко давал «квартирники», умудряясь совмещать музыку с работой в садово-парковом тресте. Марьяна мужественно поддерживала все начинания Виктора и частенько приезжала к нему на работу в парк, с бидончиком пива и жареным кабачком, который она, по ее словам, везла туда на животе, чтобы не остыл по дороге…

Инна Николаевна Голубева: «Однажды сажавший в своем садоводстве азалии Цой пришел с работы и говорит: представляете, идет работник, несет чайник. На этом зеленом чайнике желтыми буквами, как на электричке, написана фамилия начальника: “Зайчиков”. Витя пришел совершенно потрясенный от этого цинизма и от этого безобразия. И мы… долго муссировали этот чайник… Вообще Витя много чего рассказывал, и веселого и жуткого…»[127]

Каспарян, поначалу смешивший рок-тусовку своим непрофессионализмом и мешковатостью, вскоре начал вписываться в стиль «КИНО», что очень радовало Цоя.

Александр Титов: «Что касается Каспаряна, то, перед тем как он появился в “КИНО”, у него наверняка был период информационного голода, когда он тянулся к чему-то, но не имел источников. Это сказывалось на его игре, она была однообразной. Но он очень быстро вырос, потому что стал получать больше информации и потому, что он очень умный парень и у него хорошее ухо. Он талантливый в музыкальном смысле человек. Он же самоучка, а когда самоучка достигает каких-то результатов, это говорит о его таланте, о том, что ему дано свыше»[128].

Марьяна Цой: «Каспарян — это был такой самородок, ну прямо из лесу вышел… Цой его играть учил. Я его каким-то другим вещам учила, типа: не вытирать руки о штаны»[129].

Инна Николаевна Голубева: «И появился Каспарян, который стоял, вот так вот открывши рот, смотрел на Витю. Как робот буквально. Будто его заколдовали. Ловил каждый звук Витиного голоса… Пришла как-то раз мадам Гребенщикова и сказала: “Выгони ты этого дурака. Он тебе всю обедню портит. Что ты взял какого-то младенца?” Ругалась с Витькой. А Витя говорит: “Ничего, молодой, — он как мэтр уже тогда говорил. — Молодой — научится”. Вот так…»[130]

Юрий Каспарян: «Поначалу мы с Витькой ходили — два таких дружка. Витя песенки сочинял, мы играли. Наверное, это и называется “был к нему ближе других”… Музыка, конечно, объединяла. Что касается новой информации, то мы старались обновлять старый багаж. Всё время слушали что-то новое. Вместе и по отдельности. Круг слушаемой музыки у нас был примерно одинаков. По крайней мере был наборчик, который знали все и могли обсудить. А у каждого были и свои какие-то пристрастия, это естественно. Но всё равно дружили. Последнее время Цой любил напоминать, что всё держится только на дружбе…»[131]

Время шло, но полноценного состава у «КИНО» всё еще не было. В рок-клубе интересовались, каким же будет новое «КИНО», на что Цой лишь молча улыбался, уходя от прямого ответа.

Позднее стало известно, что Виктор планировал пригласить басиста Владимира Арбузова из «Мануфактуры», а барабанщиком взять известного на тот момент многостаночника — Александра Кондраш-кина. Но в итоге получилось иначе…

Цой по-прежнему давал квартирные концерты, иногда вкупе с Майком Науменко, иногда сольно. Основной концертной площадкой была квартира Павла Краева, находившаяся в Шувалове-Озерках, на улице Композиторов.

Павел Краев: «У меня была квартира на Композиторов, 5, и еще была соседка. Даже прежде всего была соседка. Училась она в Институте культуры вместе с Вадиком Шебашовым. Шебашов был ярым поклонником, его всегда называют первым фаном группы “КИНО”, Майка и всех остальных. Тогда было не так уж много групп, поэтому всех любил. Поскольку объявилась свободная квартира у его однокурсницы, мы предложили ей сделать концертик. Жили тогда такой коммуной. У нее была трехкомнатная квартира, родители уехали в Мончегорск, она одна там жила, а я фактически один в двухкомнатной квартире. Была жена, но она появлялась нечасто. Насчет “квартирника” соседка мне сказала: “Давай решай сам. Я не знаю, что это такое и как это выглядит. Позвони, узнай”. Позвонил я Шебашову, спросил его, как это выглядит, потому что сам тоже плохо себе представлял, как можно играть рок-н-ролл на квартире. Он сказал: “Просто под гитарку и всё”. Ну, давай попробуем. И сначала концерты были как раз у соседки. Первый концерт был — Цой еще с Рыбой и мальчиком, который на перкуссии играл, потом Майк, потом еще раз Цой с Рыбой, потом еще раз Майк. На этом концерты у нее закончились, и всё переместилось ко мне. Так дальше как-то и пошло, потоком…

Это была с моей стороны прежде всего помощь музыкантам. Майк, кстати говоря, никогда не заказывал “квартирников”. А Цой и Башлачев — они просили. Они меня просили просто: “Сделай ‘квар-тирник’, надо денег”. У меня не получалось им заплатить столько, сколько им хотелось… 30 рублей обычно. Это моя гарантия была — 30 рублей. Конечно, не получалось. Но они очень хорошо скидывали. Я просил: “Ребята, у меня нет столько. Давайте на 50, например? Вам пополам по 25”. А помогавший им иногда Наиль Кадыров кроме портвейна не получал ничего. Он потом приходил ко мне и сдавал пустые бутылки… Одним из самых ярких впечатлений от одного такого концерта, где Майк играл с Цоем и с Наилем, был момент, когда Серж внес авоську с водкой во время выступления. С авоськой, из которой торчали горлышки водочных бутылок. Это было, конечно, прекрасно. Все зааплодировали: полная авоська с водкой. Конечно, все радостно восторгнулись и похлопали в ладоши. И тут Майк сказал: “Цой, это не нам аплодисменты. А водке”»[132].

Читая подобные воспоминания сегодня, трудно себе представить, чтобы какая-нибудь рок- или поп-звезда поехала в другой город выступать лишь перед двумя десятками поклонников. То есть такое бывает, конечно. Но сегодня это выглядит как некая ностальгия по ушедшему, просто как арт-проекты более тесного общения музыканта со зрителями. В наше время концерты весьма часто срываются или отменяются из-за отсутствия зрителей: зал, рассчитанный на несколько тысяч любителей музыки, заполнен только наполовину. В начале 1980-х же о многотысячных залах можно было только мечтать, и квартирные концерты были весьма популярны и востребованы. Новость о том, что в город приезжает какая-нибудь знаменитость, исполняющая «не совсем традиционные песни», передавалась буквально из уст в уста. О подготовке таких концертов следует рассказать отдельно. Это были весьма тщательно планируемые мероприятия, в организации которых соблюдались все правила конспирации. Например, заранее выбиралась квартира — обязательно с лояльными соседями, которые бы не стали никуда жаловаться, а хозяин квартиры не стоял на учете в милиции. Попасть на такой концерт без рекомендаций было невозможно: организаторы вводили разные пароли и всевозможные системы оповещения. К примеру, на одном из концертов Цоя и Майка на входную дверь была повешена табличка «Закрытый вечер», а сама дверь помимо этого в подъезде охранялась людьми с повязками дружинников на рукавах. Сегодня это воспринимается несерьезно, но в то время за организацию и проведение подобных мероприятий можно было запросто угодить за решетку…

Лето начиналось тихо и спокойно. Как вспоминала впоследствии Марьяна Цой, основным времяпрепровождением (помимо концертов и тусовок) были походы в гости, иногда в баню, а еще в компании Гребенщикова, его жены Людмилы и Севы Гаккеля Цой с Марьяной ездили на велосипедах в Солнечное из Белоострова, где в то время у Гаккеля был небольшой дачный домик. По словам Марьяны, она с удовольствием проделала бы этот путь на электричке, но все ехали на велосипедах, и по-другому было нельзя. В Солнечном изображали «активный отдых» со всеми вытекающими последствиями: в частности, купались и загорали голышом. В семейном альбоме семьи Цой сохранились сделанные Андреем (Вилли) Усовым фотографии, запечатлевшие те прекрасные моменты — молодые обнаженные тела в зарослях иван-чая, или романтично в полный рост застывшие на волнорезе…

Марьяна Цой: «Тогда нами руководила не безумная страсть к туризму, тем более к велосипедному, не кислородное голодание, а чувство самосохранения. Состояться в том качестве, в котором нам всем хотелось, можно было только сообща»[133].

Всеволод Гаккель: «Это было тридцать лет назад. Мы собирались компанией и куда-то ехали. Как правило, на Финский залив. Наверное, со стороны выглядит, что в этих действиях было что-то очень особенное. Находясь же внутри какого-то организма, все такие вещи кажутся само собой разумеющимися — просто мы так жили»[134].

Тихий и размеренный ход лета и запланированную ежегодную поездку на море в Малоречку пустила «под откос» повестка из военкомата. Про Цоя вспомнила Советская армия.

Алексей Вишня: «Цой же вообще тогда стал ко всему относиться очень нервозно: над ним плотно завис армейский призыв, он очень дергался и начал со всеми ругаться…»[135]

Раньше Цой успешно избегал воинской повинности, учась в разных ПТУ, которые привлекали его как раз с этой точки зрения, потому что оттуда не забирали в армию. Но как только он получил диплом и устроился на работу, военкомат решил за-нятся им всерьез. По словам Марьяны, он уже был Виктором Цоем и никак не мог уйти в армию. Родители же Виктора, как и подобало порядочным советским людям, считали совершенно иначе.

Инна Николаевна Голубева: «Повестка пришла домой к родителям, значит, служить в доблестной армии. И начались звонки родителей. Роберт Максимович звонил и говорил Вите: “Ты честь семьи позоришь”. Вот это мне всегда было очень интересно — про семью и про честь их, родительскую… “Что ты не идешь в армию? Ты должен идти, должен служить”. Витя, конечно, и слушать не слушал их, все эти их бредни. Его родители были очень возмущены: “Ты позоришь нас, как так можно!” Им это казалось ненормальным, хотя Роберт Максимович тоже ни в какой армии не служил, потому что окончил Военмех»[136].

Марьяна Цой вспоминала, что в один из дней обдумывания возможностей избавиться от нависшей над ним проблемы Виктор полушутливо-полувсерьез сказал ей: «Я уйду в армию, а ты тут замуж выйдешь». Марьяна посоветовала Цою выбросить эту ерунду из головы, потому что прекрасно понимала, что речь идет вовсе не о ее замужестве, а о том, что Виктор на самом деле просто не мог на два года уйти от рок-н-ролла на службу в армию. Тем более что у призывников с восточной внешностью были более высокие шансы попасть в Афганистан, где шла война.

Несмотря на негодование родителей, Виктор по совету друзей решил «закосить» под психа — это была единственная возможность получить освобождение от службы в армии. С помощью Марьяны Цой расцарапал себе вены, и ему вызвали «скорую», после чего он оказался в психиатрической больнице № 2, расположенной на набережной реки Пряжка.

Юрий Каспарян: «Марьяша потом рассказывала, как Цоя на Пряжку укладывали. Там нужно было “косить” под маниакально-депрессивный психоз. Порезать вены посильнее. У Марьяны был договор с кем-то из знакомых, что Цоя туда возьмут, но нужно было что-то показать “скорой”. А Цой терпеть не мог крови. Для него порез на пальце уже был трагедией. Он же гитарист был… В общем, вызвали они “скорую”, приехали врачи, а Цой сидит такой от смущения розовый, на руках он себе нацарапал слегка так… И всё же его забрали»[137].

Александр Аксенов, Рикошет: «Когда я “косил” армию, то, наученный старшими товарищами, я нарисовал себе серой от спичек шрамы на руках, которые воспалились через день, а через два дня уже была полная иллюзия того, что человек чуть ли не пилой перепиливал себе руки… Опять же наученный старшими товарищами, я пошел в психдиспансер с сообщением о том, что не хочу жить. Тут же приехали санитары… Меня положили в дурдом на Пряжке (река в Питере). Это знаменитый дурдом, ведь там лежали такие знаменитые люди, как Цой и Свинья… Вот и я отметился в этом заведении…»[138]

Цой, памятуя о рассказах друзей, уже «откосивших» от армии таким способом, представлял две недели в «психушке» веселым приключением, но, увы, ему не повезло. По прихоти врача, заподозрившего молчаливого допризывника в симуляции и пытавшегося вывести его на чистую воду, Виктору пришлось провести в дурдоме полтора месяца, после чего он был выписан «законным советским психом». По словам Марьяны, он покинул лечебное учреждение «почти прозрачным».

Марьяна Цой: «На Цоя было страшно смотреть. Когда его выписывали, я еле дотащила Витю до машины и повезла домой — на очередную квартиру, которую мы тогда снимали. И вот просыпаюсь часа в два ночи, Цоя нет рядом. Выхожу на кухню: в темноте кромешной он что-то корябает карандашиком на разорванном спичечном коробке. Это был текст “ Транквилизатора”…»[139]

Юрий Каспарян: «Из больницы он принес две песни: “Транквилизатор” и “Я иду по улице в зеленом пиджаке…”. По поводу последней сказал: ты рок-н-роллы любишь — вот тебе, пожалуйста… Ну, чтобы мне было понятно что играть, потому что я, кроме рок-н-роллов, ничего не играл тогда практически…

Вскоре Цой решил дать Каспаряну возможность одному поработать над материалом — возникла необходимость сделать демонстрационную запись новых песен. Цой начал подыскивать варианты, где можно было бы осуществить задуманное, и тут подвернулось предложение Вишни, ученика Андрея Тропилло. К тому времени, при участии Тропилло, Вишня собрал у себя дома небольшую студию, которую назвал «Яншива Шела». Это нелепое название по всем правилам конспирации того времени скрывало имя самого звукорежиссера.

Как вспоминал Алексей Вишня: «С Рыбой мы перестали общаться. Он часто ездил в Москву и играл с Сергеем Рыженко, а я позвонил Цою. Несколько раз разговаривал с его мамой, но Виктора не было. “Он в больнице”, — отвечала мама. “Ой, а что с ним?” — пытался я разузнать хоть что-нибудь. “Диабет”, — отвечала мама… Про то, что Цой лег в дур-ку, я не знал…»[141]

«Наконец ответил Виктор: “Привет!” — “Витя, привет, это я! Ты что ваще, как ты себя чувствуешь?” — “Нормально…” Я не знал, как продолжать разговор. Чувствовал — что-то изменилось, что-то произошло с Виктором: “Вот, хотел вас в гости пригласить”. — “На какой предмет?” Виктор держался подчеркнуто сухо. “Я магнитофон новый купил, давай попробуем сделать запись?” — “Зачем?” — “Как зачем, чтобы записать новый альбом”. — “Я не совсем понимаю, зачем это нужно, Леша”. — “Как зачем? Да приедь, посмотри, что тут у меня”. — “А ты уже пробовал писать кого?” — “Да нет, вот сам пробовал, записал пару болванок…” — “И что?” — “Нравятся! Приезжай, сам послушаешь”. — “Ну хорошо. Я позвоню завтра, может, решим как с Марьяшей”. В течение двух дней они приехали. Решили что-нибудь записать. Всё было уже настроено и полностью готово к творческой работе, что не могли не заметить музыканты. Не успев оглянуться, они записали уже первую болванку песни “Троллейбус”. Юра играл соло, Витя пел, аккомпанируя на две-надцатиструнке, а я стучал по картонной коробке клизмой, насаженной на отвертку… Когда мы пили чай, любые паузы я старался заполнить новым на тот момент релизом “ДК”. Цою очень нравился “Новый поворот”, где вокалист безжалостно визжал: “Вооо-оот, новый повороооо-ооот. Что он нам несет — вино или компот. Или наблюет нам за шивороооо-оооот”, — Витя радостно подпевал магнитофонной записи и танцевал руками… В очередной песне я тоже нашел себе дело: Каспарян играл восьмыми нотами, а я вертел ручку панорамы, перебрасывая восьмые поочередно, из одного канала в другой. Мы сами не заметили, как все болванки уже записались. Достаточно было еще одного приезда, и запись будет готова. Так и случилось: в следующий раз Виктор приехал один. Мы где-то что-то подчистили, я склеил номера в нужном порядке и говорю: “А знаешь, как круто было бы альбом назвать? ‘Сорок шесть!’” Виктор рассмеялся, выразив тем самым согласие. По крайней мере мне это так показалось… Он попросил сделать несколько копий и увез их с собой. На следующий день был понедельник, и я отнес новый альбом на работу — дал копию парням. Потом одни друзья приехали послушать — забрали копию. Затем другие… В конечном итоге запись распространилась по всему городу…»[142]

Цой же, по воспоминаниям близких ему людей, к примеру Марьяны, никогда не воспринимал «Сорок шесть» как полноценный альбом группы «КИНО», хотя и смирился с тем, что запись «пошла в народ». Но для него она так и осталась демонстрационной лентой, рабочим материалом для Каспаряна, каковой, собственно, она и являлась. Кстати, практически при всех переизданиях коллекции альбомов группы «КИНО» (за исключением переиздания 1996 года) «Сорок шесть» и «Неизвестные песни» не считались альбомами и не издавались. То есть за альбомом «Сорок пять» шел сразу альбом «Начальник Камчатки»…

Надо отметить, что музыкальный уровень группы в то время был крайне низким, и это отмечалось многими завсегдатаями рок-клуба. Запись альбома «Сорок шесть» как нельзя лучше об этом свидетельствует.

Алексей Рыбин: «Цой первые пять лет своей творческой работы с “КИНО” ходил для завсегдатаев рок-клуба в “пэтэушниках”, дворовых гитаристах»[143]. «“Сорок шесть” с нестроящими гитарами и отсутствием дублей при записи очень наивен, слышна к концу альбома усталость в голосе певца и полнейший нестроевич…»[144]

Алексей Вишня: «Конечно, “46” не был полноценным альбомом. Витя решил его записать у меня только для того, чтобы под эти записи могли тренироваться музыканты, но я об этом узнал позже из интервью Цоя журналу “РИО”. Потом “КИНО” переписали все эти песни по-новому: с Курехиным, Бутманом, Кон-драшкиным, Трощенковым, Гребенщиковым. Они, конечно, лучше зазвучали все эти песни, однако чувствовалось, музыкантам пригодился наш первый совместный опыт. Если бы не записали у меня альбом “Сорок шесть”, Тропилло бы не услышал убогость материала заранее и не нагнал бы на перепись этих песен (в “Начальник Камчатки”) Бутмана, Губермана, Курехина и еще черта в ступе»[145].

Вишня прав. Опыт записи альбома «Сорок шесть» пошел на пользу в первую очередь Каспаря-ну, который упорно музицировал дома, добиваясь таких музыкальных гармоний, которые хотел видеть и слышать Цой. Что касается самого Цоя, то после психушки в нем произошли некоторые изменения, что и отметил Вишня.

Алексей Вишня: «После этой больницы он стал совершенно не таким человеком, каким я его знал. Более того, он стал полной противоположностью того Витьки, с которым Рыба писал “Сорок пять”. И таким он сохранился до самой своей смерти. Именно тогда он стал тем Виктором Цоем, которого мы сейчас знаем. У него была куча комплексов, это ни для кого не секрет. Каждый, кто его знал лично, это подтвердит. И, видимо, он решил разом от всех от них избавиться. И немножко перестарался в этом деле. Было иногда впечатление, что он просто сошел с ума…»[146]

Конечно, это мнение Вишни, и он имеет на него полное право. Однако, чтобы делать выводы, нужно обязательно учитывать степень влияния советского дурдома на здорового творческого человека…

В ноябре 1983 года из армии вернулся Олег Ва-линский, бывший барабанщик «Гиперболоидов». Его не удивило, что Рыба с Цоем больше не общаются, и как вспоминал впоследствии сам Олег — поскольку «Гиперболоидов» больше не было, — возвращаться в качестве барабанщика было некуда. Исходя из этого, Валинский не проявил особого энтузиазма, чтобы вернуться к занятиям музыкой, с которой он сам себе пообещал завязать еще в армии. Цой же, будучи весьма тонко чувствующей натурой, по воспоминаниям Валинского, тоже не настаивал и в новообразованное «КИНО» не зазывал, видя, что Олега уже интересуют несколько иные вещи… Теперь лишь эпизодически он помогал джаз-клубу «Квадрат».

Олег сумел завершить обучение в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта (ЛИИЖТ), потом поступил в институт, стал начальником станции, а ныне Олег Валинский — первый заместитель начальника Октябрьской железной дороги…

В декабре Виктора вместе с Майком Науменко пригласили в Свердловск, где они выступали на нескольких полуподпольных концертах, устроенных свердловскими любителями рок-н-ролла. Сохранилось много воспоминаний свердловских рокеров, к примеру Владимира Шахрина и Владимира Бегунова, об этих концертах, а питерское издательство «Геликон Плюс» в 2009 году издало книгу Елены Пудовой с подробными рассказами очевидцев и фотографиями.

В конце года заболела Марьяна, и вернувшийся из поездки Виктор ездил к ней в больницу с передачами. Новый, 1984 год они встречали с большими надеждами на лучшее.

Четвертого февраля 1984 года Виктор и Марьяна, уже давно жившие вместе, зарегистрировали брак. Толчком к этому, как вспоминала Марьяна, послужила именно эпопея Цоя с откосом от армии. Долгое время в ленинградской тусовке ходили всевозможные слухи относительно этого брака, но Виктору и Марьяне это нисколько не мешало.

Инна Николаевна Голубева: «В общем, Витя и Марьяна решили пожениться. Свадьба на носу, а денег не было. И тогда моя мама помогла. Сказала: “Я даю тысячу рублей”. И дала тысячу рублей на свадьбу. Я-то была как церковная крыса, у меня никогда не было денег, естественно. Я сочинила Марьяне туалет, конечно, что-то там юбка, пиджачок… И они с Витей поженились…»[147]

Марьяна Цой: «Мы с Витькой сразу же договорились, что с родителями всё будет чинно и благородно. А основное веселье устроим на следующий день, с друзьями. Цою сшили костюм, мне заказали платье у портнихи. В назначенный час пришли родственники в загс. И тут появился Борис Гребенщиков. В каком-то умопомрачительном виде: на лице концертный грим, на шее романтические тряпочки. Кроме того, он приволок несколько бутылок красного сухого… Словом, “приличной” свадьбы не получилось. А на второй день в нашу маленькую квартиру набилось около сотни гостей. Так мы и поженились. А через год родился Сашка»[148].

Свадьбу отметили довольно шумно. Гости потом рассказывали, как Владимир Липницкий (брат Александра Липницкого) махал ножом и Майк, по словам Александра, «видом своего нежного, только начавшего набухать животика» утихомирил буяна.

Иван Бахурин: «Мы были у них дома на Блюхера на следующий после свадьбы день… Компания была еще та: Цой с Марьяной, естественно, БГ с Людкой, Липницкий, Жанна Агузарова (тогда она была известна как Ивонна Петерс), Каспарян, Миша

Фанштейн с тогдашней подругой Ирой Казанцевой (не к ночи будет помянута), Африка и ваш покорный слуга. Была задумка устроить пьянку, но она провалилась по причине почти полного отсутствия спиртного и средств. В основном пили чай и говорили кто о чем, вернее, ни о чем. Витька угощал желающих маринованным корейским мясом, извлекая его из трехлитровой банки. Давно это было, подробностей не помню. Помню, что ехали с Блюхера на троллейбусе, поздно ночью, и было жутко холодно…»[149]

Инна Николаевна Голубева: «Жили они на съемных квартирах… на Блюхера… Это куда ничего не едет, никакого метро нету. И там был один троллейбус, который ходил раз в полчаса, и больше ничего. До центра доехать было вообще невозможно. И вот они там снимали “однушку”, маленькую такую, маленькую-премаленькую. Я там была один разу них…»[150]

После свадьбы молодая семья занялась организацией быта, разменом квартир и переездом в трехкомнатную квартиру, после чего Цой и Каспарян стали готовиться ко второму фестивалю рок-клуба. Именно тогда, весной 1984 года, у них возникло желание записать новый альбом, благо новых песен было написано предостаточно. И вот, летом, окончательно «стряхнувший» с себя действие медикаментов и, наконец, пришедший в себя после психушки, Цой приступил к работе над альбомом «Начальник Камчатки», который записывался в июне 1984 года в студии Андрея Тропилло с помощью «Аквариума» и приглашенных музыкантов.

Галина Ординова, экс-участница группы «Колибри»: «Понятно, что сегодня музыканты группы “КИНО” вряд ли расскажут, как они всходили на музыкальный олимп, о том, как вершилась судьба группы на кухне у Гребенщикова… Ведь был же еще Титов, которого откомандировали в группу поднять ее музыкальный уровень…»[151]

Галина права. Непосредственно перед записью альбома «Начальник Камчатки» Виктор Цой, мечтавший о полноценном составе группы, обратился с предложением к Александру Титову, бас-гитаристу группы «Аквариум». Александр отнесся к предложению весьма серьезно и после короткого раздумья принял его. Виктор с помощью Бориса Гребенщикова начал переговоры с Андреем Тропилло о записи нового альбома.

Марьяна Цой: «Витя буквально задыхался от обилия незаписанного материала, и это заставило его задать Титу вопрос. Тит отнесся благосклонно. Боб начал переговоры с Тропилло, у которого был записан альбом “45”. Тропилло тоже не возражал. Запись заняла, если мне не изменяет память, не больше трех недель»[152].

Юрий Каспарян: «Когда Витя лежал в “дурке”, он обещал, что скоро будет басист, барабанщик и всё будет хорошо. Всё и вправду получилось неплохо — Саша Титов, его безладовый бас… Он был самым опытным музыкантом из всех нас. Витя прислушивался к его мнению. По возрасту он, конечно, не вписывался, но в остальном всё было нормально, играли, ходили, помню, в одинаковых плащах…»[153]

Вот что говорил сам Виктор Цой о записи нового альбома в интервью журналу «Рокси»: «Будет больше инструментала. Наверно, и сами песни уже другие. Может быть, не такая конкретность текста… Может быть, я сам стал серьезнее, профессиональнее, трудно сказать»[154].

Несмотря на то что постоянного состава группы по-прежнему не было, альбом был записан довольно быстро, буквально за две-три недели.

Юрий Каспарян: «Если, например, говорить о “Начальнике Камчатки”, то материал был готов… Ну, если считать, что песня уже есть и должна быть аранжировка, то песня была готова процентов от 20 до 48, например. Я бы не сказал, что это вне поп-музыки, но ориентировка была на западные вещи. С ориентацией на мировой культурный процесс, скажем так. Там много приглашенных музыкантов было: Трощенков, Губерман руку приложил, Гребенщиков и Фанштейн, Бутман, Курехин. Это даже не было чистым экспериментом. Просто было студийное время, надо было его как-то использовать, ну и материал был. Тогда еще не было Георгия, Титов с нами сотрудничал…»[155]

Александр Титов: «В студии творился полный бардак, и весь альбом записывался достаточно спонтанно. Это был интуитивный подход, абсолютно без репетиций. Материал делался так: мы приходили на студию, и там Цой показывал вещи. И мы прямо в студии пробовали всё слепить. Я свои партии придумывал на ходу, часто в зависимости от того, какой барабанщик сегодня с нами играет…»[156]

Поскольку штатного барабанщика у «КИНО» не было, на барабанах стучали все, кому не лень — то Всеволод Гаккель (ударные в композиции «Генерал»), то Александр Титов (малый барабан в «Транквилизаторе»), то Евгений Губерман и еще некий безымянный ударник, фамилию которого, похоже, сегодня уже не вспомнит никто. По словам музыкантов, участвовавших в записи, в песнях «Троллейбус» и «Каждую ночь» на барабанах играл Петр Трощенков из «Аквариума». Помимо всего этого в альбоме нашлось место и драм-машине, которую программировал Гребенщиков.

Всеволод Гаккель: «На альбоме “Начальник Камчатки” написано, что я играю на барабанах. “Начальник Камчатки” — это было вообще случайное соучастие, обусловленное совместным времяпрепровождением. Не было никакой сверхзадачи. Всё было сиюминутным: “Может, сыграешь?” Нужно было просто сесть и тупо бить в бочку и на офф-бит попадать по малому барабану. Что я как-то элементарно и сделал. Так я сыграл на барабанах в “КИНО”, чем могу гордиться, потому что группа “КИНО” мною уважаема, любима. Но, конечно, это анекдот»[157].

К самому концу записи в студии появился барабанщик группы «Народное ополчение» — Георгий Гурьянов, однако ему осталась лишь роль перкуссиониста в финальной песне альбома «Прогулка романтика», что совершенно не помешало ему буквально через неделю окончательно занять место барабанщика в группе «КИНО». Он оставался им до 1990 года.

Георгий Гурьянов: «До того мы с Цоем просто пересекались время от времени в каких-то общих компаниях, присматривались друг к другу. Ездили в

Москву не раз вместе… Хотя подружились мы с ним не сразу. Сначала он меня абсолютно очаровал песней “Транквилизатор” — впечатлениями от дурдома, где Цой успешно “косил” от армии. Сама идея молодого человека, который готов пойти в дурдом ради того, чтобы не попасть в армию, уже мне кажется выражением крайнего романтизма…

Поэтому когда я встретил Витю на станции метро “Купчино”, то набрался смелости, подошел к нему и сделал предложение. Конкретное предложение. Он меня выслушал молча, а потом позвонил через несколько дней. Так мы стали работать вместе…»[158]

Федор Лавров: «Все разделяли тогда увлечение новым романтизмом. Вернее, не разделяли его и панк. Новая волна — это была музыка того времени. Которая началась с рок-н-ролла “Sex Pistols” и “Ramones”, регги “The Clash”, перешла в авангард “Japan” и “Adam and the Ants”, смешалась с готическим романтизмом “Damned” и “The Cure”, обмазалась синтипопом и растворилась в попсе. Мы не чувствовали себя чужими ни в среде хард-рокеров, ни среди неоромантиков. Особенно в середине восьмидесятых… Георгию очень было интересно на моей студии, я помню, как он говорил, что это как раз та музыка, которая ему дико нравится. Потом он познакомился с Виктором. То есть, когда он еще записывался с нами, его позвали в “КИНО”. Мы же тогда были в подполье, а “КИНО” — в рок-клубе. “Народное ополчение” же не дало ни одного концерта (кроме акустических “квартирников”) до 1987 года, когда группа вступила в рок-клуб. Так что Густав (Георгий Гурьянов. — В. К.) был студийным барабанщиком группы “НО” («Народное ополче-ние». — В. К.). И ему хотелось на сцену. Он восторженно показывал всем наши записи. Причем, я помню, я еще не закончил альбом, а он уже переписал себе треки, которые он наиграл, и убежал с ними. Наверно, прослушивание этих треков и решило его участие в “КИНО”…»[159]

Приход Гурьянова привнес в звучание «КИНО» совершенно новые ноты — некую элитарность, яркость, ощущение праздника. Произошла смена имиджа, подачи, одежды, бэкграунда, антуража. Именно такой человек был нужен группе. Человек, который смог уловить дух времени, ветер перемен и придать группе стильный, модный look.

Чтобы всё это подчеркнуть, Георгий ради сохранения стиля и индивидуальности стал играть стоя. Конечно, у великих барабанщиков рока этого способа игры нет, но некоторые потери в музыкальных возможностях возмещались битом, особым «киношным» драйвом и зрелищностью на сцене. Говорят, что когда Цой приглашал Гурьянова в «КИНО», тот говорил, что он скорее художник, чем барабанщик, и Цой привел следующий аргумент: «Будешь лучшим барабанщиком среди художников и лучшим художником среди барабанщиков». Довод был железным…

Итак, альбом был записан. Своим названием, по воспоминаниям Георгия Гурьянова, он обязан художнику Олегу Котельникову, который после прослушивания альбома сразу придумал десяток названий. «Начальник Камчатки» было одним из предложенных вариантов, по аналогии с «Начальником Чукотки» — названием старого советского фильма про молодого человека, которого послали на Чукотку бороться против капиталистов.

Возникшая ассоциация всем понравилась, и Цой решил сделать ее названием новозаписанного альбома.

«Начальник Камчатки» стал первым электрическим альбомом группы «КИНО». Мнения насчет него разделились. Подпольная рок-пресса посчитала его «несколько занудным», но в то же время констатировала наличие в альбоме пяти несомненных хитов.

Как было отмечено ведущими самиздатовскими журналами, записью альбома «Начальник Камчатки» группа «КИНО» сделала очень важный шаг к своей будущей популярности.

В десятом номере самиздатовского рок-журнала «Рокси» за 1985 год Виктор Цой скажет: «Одно время мне “Начальник” очень не нравился. Очень вялый по звучанию альбом. Но любопытно, что сейчас, по прошествии более года, я замечаю, что такой звук — атмосфера занудства — входит в моду».

Почти то же самое Цой повторит в 1989 году в одном из своих интервью: «“Начальник Камчатки” был электрическим и несколько экспериментальным в области звука и формы. Не могу сказать, что он получился таким, каким мы его хотели видеть по звуку, стилевой направленности, но с точки зрения эксперимента это интересно»[160].

Алексей Рыбин: «На “Начальнике” всё выверено, даже бэк-вокал Каспаряна звучит правильным аккордом. Сохранилась еще Витькина бесшабашность в совокупности с внутренним ощущением звездности своей и всех окружающих его музыкантов — БГ, Курехин, Бутман, Гаккель, Трощен-ков, Тит. Кто же еще, если не они, — тот самый “первый эшелон”, попасть в который Витька всегда стремился. И эта бесшабашность и звездность, помноженная на большой уже концертный опыт и личный опыт сотрудничающих с ним музыкантов, дали отличный результат[161]. “Начальник” — мой любимый альбом “КИНО”, единственный, наверно, слушая который я жалею, что не играл тогда уже вместе с Витькой. Это такой чистый, крутой и смелый эксперимент, равного которому в так называемом русском роке тогда не было. Может быть, и сейчас нет. Один из немногих альбомов, в котором можно не делать скидку на русскую нищету: мол, вот если бы здесь другую гитару, да другие обработки, да хорошие барабаны, вот тогда бы… Ничего подобного здесь нет. “Начальник” — отчаянно смелая запись. Тропилло здесь, конечно, тоже проявил себя…»[162]

После выхода альбома «Начальник Камчатки» многие музыканты и официальные лица Ленинградского рок-клуба, музыкальные критики и прочие стали относиться к творчеству группы «КИНО» серьезнее.

Нина Барановская, администратор рок-клуба: «Всерьез я к Цою стала относиться только после “Начальника Камчатки”. Меня очень удивил этот альбом, особенно то, что его сделал такой еще очень молодой человек. Я до сих пор считаю, что это самый петербургский альбом в истории нашей отечественной рок-музыки. И никто, наверно, меня в этом никогда не разубедит»[163].

Еще в марте 1984 года в Ленинград приехала американка Джоанна Стингрей — молодая певица, которая впоследствии сыграла огромную роль в популяризации русского рока на Западе.

Джоанна Стингрей: «Я тогда провела в Москве три дня и никого здесь не знала, по-русски не говорила. Люди вокруг грустные, погода грустная, холодно, одежда у всех серая, темно. И я подумала: ой, какая страна невеселая, я больше сюда не приеду. А потом я поехала в Ленинград. И у меня была задача: найти Гребенщикова. Я его нашла. Он сразу меня повел на какой-то подпольный концерт. Там играл Курехин. И на третий день, в Ленинграде, всё, что я подумала о России в Москве, полностью перевернулось. Я поняла, что на улицах была одна жизнь, а за дверями, в квартирах, — совсем другая. И это для меня стало настоящим открытием, настоящей фантастикой!»[164]

Поскольку Джоанну интересовало абсолютно всё, что касалось русского рока, она через Бориса Гребенщикова и Сергея Бугаева познакомилась с группой «КИНО» и активно начала помогать рок-музыкантам. Благодаря ее усилиям группа «КИНО» вскоре стала самой модной группой Ленинграда.

Георгий Гурьянов: «У нас была постоянная вечеринка. И всё делалось для того, чтобы вечеринка была еще роскошнее. Не верите? Как хотите. Была классная атрибутика, красивые девчонки, элегантные костюмы, модные штучки, хорошие напитки. И это не было каким-либо противопоставлением системе или еще чему-то. Это было просто желание хорошо проводить время, жить так, как хочется… Это же был Советский Союз…

Потом еще высокая миссия довлела… Когда я смотрел на себя в зеркало, я видел отражение pop-star… Мы были богами вечеринок. Конечно. Еще мы хотели быть international… Говорили по-английски, общались с корреспондентами… Я помню интервью Каспаряна: “Ай лав Джоанна ве-ри мач…” И смех такой здоровый… Или вот это: “А вы всегда пишете песни, когда вы пьяный?” — “Да я вообще не пью! Я пью только на вечеринках или когда встречаюсь с тобой…”

И мы всё это время находились под влиянием Бориса Гребенщикова, Высоцкого, Окуджавы и прочих…»[165]

К маю 1984 года у «КИНО» так или иначе сложился состав музыкантов, и группа начала усиленно репетировать. Спешить был повод. На 18–20 мая 1984 года в Ленинграде был запланирован второй фестиваль Ленинградского рок-клуба.

Слегка сыгравшись, «КИНО» уже в полном составе, который, как вспоминала Марьяна, «два года Вите снился», рвануло на предфестивальное прослушивание. Группу вставили в график и, явившись в назначенный день в рок-клуб, музыканты отыграли перед отборочным жюри короткую программу.

Из-за хронической нехватки времени и слабой подготовки группа почти не удостоилась внимания отборочной комиссии, и «КИНО» в выступлении было отказано.

По словам Марьяны Цой, Виктор, и так молчаливый, на два дня вообще потерял дар речи. Были подняты все возможные связи, и благодаря усилиям некоторых подвижников, которые, кстати, не входили в отборочное жюри, но оказались дальновиднее, ценой участия Гребенщикова и звонка Троицкого из Москвы «КИНО» на фестиваль всё-таки допустили.

Но как оказалось — этого было мало. Фестиваль имел некий патриотический девиз, связанный с борьбой за мир, поэтому всем группам было предложено спеть по одной песне, написанной кем-нибудь из советских композиторов, соответствующей этому девизу. Цой решительно отказался петь песни «совковых сочинителей» и специально для выступления написал «Безъядерную зону». В этом был прямой расчет — кто мог сказать, что Виктор Цой — не советский композитор? Когда жюри прослушало эту песню — все были поражены. Решено было открыть фестиваль этой песней в сольном исполнении Цоя, а само выступление группы «КИНО» поставили последним на фестивале. Так 18 мая 1984 года Цой открыл второй фестиваль Ленинградского рок-клуба. Длился он всего три дня, но за это время зрители в буквальном смысле слова устали от «поноса на уши», и было довольно сложно заставить их встряхнуться и развесить эти самые уши. К тому же «КИНО» больше года не выходило на сцену полным составом. Цой играл акустику несколько раз на квартирах или в малюсеньких залах, сидя на стуле. И всё же он заставил себя слушать! Песня «Безъядерная зона» была признана лучшей антивоенной песней фестиваля. Питерская рок-публика была потрясена.

Владимир Рекшан вспоминал, что потрясенные выступлением «КИНО» представители Ленинградского оптико-механического объединения наградили группу специальным призом, правда, без объяснений причин своих симпатий. Что именно представлял собой приз — история об этом умалчивает. Вероятно, что-нибудь оптико-механическое…

Достоверно известно одно — именно с этого фестиваля начался звездный путь Цоя.

Анатолий Гуницкий: «В оценке выступления группы “КИНО” жюри высказалось вполне солидарно. Всё было блестяще. По эмоциональному настрою финальный концерт группы “КИНО” был настоящим рок-концертом…»[166]

Журнал «Рокси» в то время писал: «Уместно будет к открытиям фестиваля отнести и “КИНО”. Их теперешний триумф подготовлен долгой работой, ходящими по рукам студийными записями и фактом существования Цоя, от которого нельзя было, рано или поздно, не ожидать чего-нибудь в этом роде… Прически коллег Цоя, песня “Прогулка романтика” и многое другое позволяют уловить несомненную близость “КИНО” к новейшим школам»[167].

Александр Титов: «Группа не складывалась. Я пытался всё это как-то связать, надо было всё это быстро связывать, на ходу… Некогда было придумывать какие-то нюансы и новые аранжировки. Надо было всё вживую слепить вокруг материала… Мы сознавали, что нас может спасти только чудо, которое надо было сотворить. И нам это удалось, потому что концерт был очень мощный, кайфный»[168].

ДК пищевиков. Дом на улице Правды, 10, был построен в 1850-е годы купцом Лобовым. В 1913 году в нем расположился Клуб железнодорожников, а в 1935-м — Дом культуры пищевиков. Это чудное место помнит Высоцкого и Гребенщикова, Цоя и Курехина, Ревякина, Кинчева, митьков и, сложно сказать, кого только не помнит это здание… В 2005 году здание серьезно пострадало во время пожара, на тот момент оно пустовало и было признано аварийным. Ныне, в 2014 году, в бывшем здании ДК расположен отель «Эрмитаж», получивший статус официальной гостиницы главного музея России.

В конце мая 1984 года ДК пищевиков, выполнявший свои прямые функции, был одной из концертных площадок для ленинградских рокеров, и памятник Ленину у его входа, негласно называвшийся «поросенком» из-за несколько расплывающегося образа вождя мирового пролетариата, являлся излюбленным объектом для шуток и острот музыкантов «КИНО». 26 мая 1984 года группа «КИНО» вместе с группой «Аквариум» отыграла в ДК один из концертов.

Юрий Каспарян: «Концерт в ДК пищевиков… Концерты там бывали и часто отменялись. Там комсомольцы рулили делом… А на территории ДК стоял такой большой памятник Ленину. Такой… несколько шире, чем обычно. И Витя, помню, всегда шутил по поводу этого. Говорил: “Крепкий такой… пищевичок…”»[169].

Влившийся в «киношный» состав Георгий Гурьянов обладал весьма фотогеничной внешностью и очень любил фотографироваться, что незамедли-ло сказаться на увеличении фотосессий с музыкантами «КИНО».

Александр Бойко: «Однажды, весной 1984 года Тимур Новиков предложил мне пофоткать музыкантов “КИНО”… Мы встретились в Доме народного творчества на Рубинштейна, но там поснимать нам не разрешили, и пришлось снимать “КИНО” на пленэре у Инженерного замка. Тимур тут же за кадром был. Это была чуть ли не первая фотосессия “КИНО”, мы сделали тогда много фотографий. Правда, там нет еще отработанных поз… Давно это было. Они не знали еще, как позировать, я не знал еще, как фотографировать. Первая съемка, знакомство…»[170]

Фотопленки с кадрами фотосесии, о которой вспоминает Александр, впоследствии были утеряны частично в рок-клубе, куда он передал их по просьбе кого-то из руководства. Вторая часть фотоархива Александра была незаконно изъята сотрудниками КГБ при обыске в его квартире, и после нанесения на фото первичной оперативной информации впоследствии использовалась ими как компромат на музыкантов рок-клуба.

Лишь совсем недавно выяснилось, что небольшая часть негативов была совершенно случайно найдена в рок-клубе фотографом Светланой Лосевой и сохранена. А чуть позже бывшие сотрудники 5-й службы УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области, на плечах которых некогда лежал тяжкий груз ответственности за «контрразведывательную работу по борьбе с идеологическими диверсиями», любезно передали журналистам «Фонтанки» свой немаленький служебный рок-н-ролльный фотоархив — вторую часть бывшего фотоархива Александра Бойко, действуя по принципу «Тогда это было нужно кому-то одному — теперь, видимо, нужно всем»…

Александр Бойко: «Бесценный дар порвавших с прошлым… Хотел бы я посмотреть этим тварям в глаза. Они забрали 99 процентов моих фоток. Весь мой архив негативов и фотографий гэбэшники прихватили, а меня упекли по 224-й… С тех пор никаких следов, дело подсудное, украли все негативы, менты нагло использовали мои фото, делая на них пометки. А теперь, за ненадобностью, благородно слили…»[171]

После второго фестиваля Ленинградского рок-клуба Цой, ободренный успехом, уволился с работы и, без сожаления расставшись с детской деревянной скульптурой, отправился с Марьяной и друзьями на мини-фестиваль в подмосковный поселок Николина Гора.

Это был дачный кооператив, где жили известные ученые, музыканты, артисты, кинорежиссеры… Там на Москве-реке был и небольшой дипломатический пляж, а рядом дача Александра Липницкого, на веранде которой он время от времени, к неудовольствию некоторых именитых соседей, устраивал концерты «КИНО», «Аквариума», «Центра» и других ленинградских и московских групп.

На том мини-фестивале «КИНО» отыграло программу «Начальника Камчатки», после чего Цой с Марьяной и Владимиром Болучевским отправились в Крым «зайцами» с помощью знакомого, Сергея Фирсова, работавшего тогда проводником поезда Ленинград — Симферополь.

Прятаться в рундуках под нижними полками плацкартного вагона от настырных контролеров не шуточное дело, это весьма рискованная авантюра, особенно когда жара и в пыльных, грязных рундуках практически нет притока свежего воздуха.

Как вспоминали впоследствии Марьяна и Владимир Болучевский, Цой, поначалу легче всех переносивший неудобства и тяготы езды «зайцем», после очередной проверки, едва не стоившей ему жизни, отказался прятаться в рундуке. Фирсову спешно пришлось искать новый тайник, и к вечернему контролю Цоя вместе с Марьяной поместили на багажную полку в купе для проводников, загородив от взоров контролеров довольно габаритным чемоданом… Впрочем, все это дорожные неудобства вскоре сошли на нет, а студенты-железнодорожники, замещавшие проводников, узнав Цоя, вообще помогли скоротать остальное время дороги…

Поскольку денег катастрофически не хватало, поездка в Крым, по словам Марьяны Цой, была по своему безрассудству особенно выдающейся. Приходилось убегать от хозяев, требующих оплаты за проживание, собирать бутылки на пляже, питаться мидиями, красть тефтели в столовой и многое другое. Обо всех этих приключениях можно узнать из воспоминаний участников той поездки…

По возвращении из Крыма отдохнувший Цой стал подыскивать новую работу, в идеале мечтая устроиться кочегаром в котельную. Но пока это не получалось. Мечта Виктора сбылась гораздо позже…

Лето проходило в тусовках и редких выступлениях. 12 июня 1984 года, в ДК им. Крупской, прошел лауреатский концерт по итогам второго фестиваля Ленинградского рок-клуба.

Всеволод Гаккель: «Никаких особенных подробностей о том времени не припоминается… Концерты были редки, и каждый концерт в силу этого становился событием и запоминался уже самим фактом происшедшего. И, безусловно, мы придавали им гораздо большее значение, нежели сейчас, когда в городе еженедельно проходят десятки концертов и иногда молодым людям надо выбирать, на кого же пойти. И сколько концертов в месяц они могут себе ПОЗВОЛИТЬ…»[172]

Юрий Каспарян: «Помню, как-то, кажется, в 1984 году, на мой день рождения мы выпили и пошли куда-то гулять, хотели куда-то на вечеринку попасть. И вот, значит, мы выходим задом, идем, а там футбольное поле такое. Георгий, поскольку у него дома всегда была куча гантелей, турники и прочие спортивные снаряды, решает показать нам с Цоем класс. Подходит к стоящим на поле футбольным воротам и, подпрыгнув, повисает на них. С усилиями подтягивается несколько раз, делает подъем-переворот, выход силы, и тут ворота предательски начинают крениться, Георгий не успевает отпустить руки и со всего маху падает, врезаясь лицом в землю… Он довольно сильно травмировал лицо, и когда мы с Виктором вели его домой, нас даже забрали в милицию, подумав, что мы его избили…»[173]

Девятнадцатого сентября 1984 года Виктор Цой получил на руки военный билет и официально «ушел в запас», а 28 сентября постановлением Министерства культуры группа «КИНО» была внесена в «черный» список групп, которым запрещалось выступать на концертных площадках. Как вспоминала впоследствии методист Ленинградского рок-клуба Нина Барановская, запрет на концертную деятельность «КИНО» получило после выступления в ДК «Невский», поскольку по своей социальной значимости, о которой тогда все любили говорить, выступление Цоя было отнюдь не слабым. И если даже многие рок-клубовские музыканты (например, группа «Теле-У») заметили похожесть одетых в кожаные плащи «киношников» на офицеров СС, то представительница партийных органов, курировавших рок-клуб, сразу после выступления «КИНО» пришла и сказала: «Вы видели, как он стоит на сцене? Он же фашист!» По словам Нины Барановской, дело было, конечно, не в том, как он стоял, а в том, что он пел…

Сам же Цой отнесся к запрету на концертную деятельность совершенно спокойно. Вполне возможно, Виктор считал подобные моменты «капризами природы»…

Виктор Цой: «Я очень философски отношусь к каким-то неприятностям. Считаю, что просто надо переждать, а потом всё образуется…»[174]

Георгий Гурьянов: «Нам было совершенно наплевать на систему. Мы ее не замечали. Все эти слежки, стукачи из рок-клуба, агенты КГБ, фотографировавшие из-за угла. Мы хихикали над всем этим, нам не то что не страшно было, наоборот. Мы специально себя вызывающе вели, показывали — вот какие мы, модные, красивые. Снимайте нас, что же вы… Пишите про нас в газетах своих, обсуждайте наши выступления…»[175]

«Киношники» продолжали репетировать и давать концерты.

Инна Николаевна Голубева: «Концерты давались по каким-то складам, каким-то заброшенным заводам. Где они могли выступать? Их никуда не пускали. Из подвала куда-то в дыру очередную они выходили и там играли свою музыку и пели, и вообще наслаждались друг другом»[176].

Джоанна Стингрей: «Такая страна и такие порядки. Для нас это была больше игра. Они знали, что мы знаем, но делаем вид, что не знаем. Было даже весело. На всех концертах были агенты КГБ в костюмах. А один раз меня даже украли. То есть задержали. На фестивале рок-клуба. Во время одного из моих первых приездов. Прямо в зале взяли под руки и увели в комнату. Я по-русски еще совсем не говорила. Минут двадцать меня о чем-то спрашивали и не верили, что я не понимаю русский. Когда я начала громко требовать посла, они испугались и отпустили…»[177]

Примерно в это же время наконец-то сбылась мечта Цоя — он устроился работать кочегаром. Работа сутки через трое позволяла ему не отвлекаться от музыки, ездить на гастроли, давала небольшой заработок и ограждала от обвинений в тунеядстве.

Напомню, что в законодательстве СССР с 1961 по 1991 год был предусмотрен состав преступления, заключавшегося в «длительном проживании совершеннолетнего трудоспособного лица на нетрудовые доходы с уклонением от общественно полезного труда». Под «общественно полезным трудом» понимался лишь труд в санкционированной государством форме. Самодеятельный же труд разрешался только в свободное от «общественно полезного труда» время, иначе он приравнивался к тунеядству. Учеба в государственном учебном заведении приравнивалась к «общественно полезному труду». В СССР лицам, обвиненным в тунеядстве, присваивалась аббревиатура — БОРЗ (без определенного рода занятий), и сперва в уголовной среде, а затем и в молодежном «сленге» появились формулировки — «борзбй» и «ббрзый», то есть человек, упорно не желающий работать.

В апреле 1991 года был принят закон «О занятости населения», отменивший уголовную ответственность за тунеядство и признавший безработицу.

Итак, Цой стал работать кочегаром в котельной в Уткиной заводи.

Сергей Фирсов, кочегар, приятель Виктора Цоя: «Цой работал в маленькой котельной на правом берегу Невы. Отапливал он там склад ящиков и этими же ящиками и топил. В той котельной работала классная бабушка, всё время игравшая на балалайке. Цой брал у нее уроки. Мы даже справляли там какой-то Новый год»[178].

Марьяна Цой: «Котельная, где работал Цой, находилась в жутком месте, которых в Питере пруд пруди. С одной стороны кладбище, с другой — парк, вокруг какие-то руины, где стаями бегали бродячие собаки. Огромный пустырь был завален деревянными ящиками, в центре стоял сарай, половину которого занимал сторож, карауливший ящики, а половину — кочегар, который топил котел, чтобы сторож не замерз. Причем топил он теми самыми ящиками, которые сторожил сторож. Получался такой нормальный перпетуум-мобиле»[179].

В декабре Цой с БГ и Майком отправились в Новосибирск, где выступали в знаменитом Академгородке, затем дали концерт в Сосновом Бору под Ленинградом, а в начале января 1985 года Цой с Майком отыграли квартирные концерты у Олега Ковриги и Александра Несмелова в Москве.

По-видимому, работа кочегаром способствовала творческой деятельности Цоя, поскольку к концу зимы 1984 года, по воспоминаниям Марьяны, у Вити созрел материал альбома «Ночь». Обговорив с музыкантами нюансы, Цой начал терзать звонками Андрея Тропилло, который, несмотря на легкое недовольство увлечением музыкантов «КИНО» восточными единоборствами, поддался уговорам Цоя и дал согласие на запись. Началась работа над «Ночью».

В новых песнях Цоя было очень много ночной тематики. Как говорил в одном из интервью сам Виктор, «ночь для меня — это особое время суток, когда исчезают все отвлекающие факторы. Ночь наполняет меня ощущением мистики. Все предметы, явления, вещи становятся ночью другими. Можно сказать, что ночь дает мне чувство романтики…»[180].

Андрей Тропилло: «С Витей Цоем работать было трудно: он, как прирожденный лидер, редко следовал фонограмме и пел, как правило, выше, чем нужно. И еще — он постоянно чмокал губами в микрофон. Мне даже приходилось покупать ему жирную гигиеническую помаду, чтобы этих причмокиваний не было слышно. Он тогда страшно увлекался Брюсом Ли, был на нем просто помешан. Например, когда записывались другие музыканты, Витя прыгал и отрабатывал какие-то невообразимые удары ногами и руками. Приходилось уводить его оттуда, к чертовой матери, в коридор»[181].

С таким энтузиазмом начатая «киношниками» работа растянулась почти на год, а на какой-то стадии и вовсе оборвалась, хотя объективных причин для торможения не было. В определенный момент начались постоянные проблемы со студией, «киношников» совершенно перестал устраивать звук. Изначально музыканты планировали сделать нечто супермодное, но, как выяснилось, в студии Тропил-ло (говоря словами Александра Титова) «модный звук не писался вообще. Видимо, тропилловская студия заряжена другой энергией и модная музыка, которую исполнял Витька, — она всё-таки была больше, чем мода, — там просто не канала. Энергетически что-то не совпадало и выталкивало друг друга»[182].

Георгий Гурьянов: «Альбом “Ночь” — это крутейшие песни и крутейшая аранжировка. На самом деле супер. Но это вымученный альбом. Со студией была очень большая беда, потому что у Тропилло очень своенравный характер и вообще…»[183]

По воспоминаниям Алексея Вишни, Тропилло с трудом изыскивал время для записи «КИНО». В основном работали ночью, то есть в то время, когда Дом пионеров и школьников ставили на сигнализацию. Приходилось лезть жуткими черными ходами и постоянно ждать каких-либо проблем. Всё это сильно нервировало Цоя, но сделать он ничего не мог, поскольку многое зависело от Тропилло, а тот и не думал как-то ускорить работу. Пришлось ждать лета, а новые песни Цоя вовсю рвались наружу.

Пока группа «КИНО» в мучениях пыталась записать новый альбом, официальные лица рок-клуба не дремали, и на горизонте замаячил третий фестиваль, который прошел 15–17 марта 1985 года.

Как сообщает сайт «Менестрели времени», первые два фестиваля прошли, мягко говоря, при попустительстве властей предержащих. На заседаниях жюри верховодили журналисты-роковеды Артем Троицкий и Николай Мейнерт. К третьему фестивалю идеологи спохватились. Последовал совет изменить состав жюри и под вежливым предлогом, что в жюри не должны входить иногородние, поскольку фестиваль локальный, из числа судей Мейнерта и Троицкого удалили. Также вместо гуманного Юсфина появился менее нейтральный Брицын, вместо столь же нейтрального Пилатова — агрессивный Исаев, добавились представители Единого научно-методического центра (ЕНМЦ) и управления культуры, от которых еще неизвестно чего было ждать, а «рок-дилетанта» Житинского (правда, по его же рекомендации) заменил менее просвещенный Крыщук. Фестиваль показал, что большинство лидеров проявили себя не в полную силу.

Многие группы отошли от привычных для них канонов и, находясь в ситуации переосмысления своих прошлых успехов, искали новое качество. Наступила пора экспериментов, и поскольку поиски были в самом разгаре и, соответственно, далеки от завершения, у многих рок-критиков возникло ощущение сдержанности и недосказанности фестивальных концертов. Возможно, именно поэтому вскоре зазвучали разговоры о кризисе жанра. Однако на самом-то деле особых поводов для тревоги не было. В целом питерский рок-фестиваль 1985 года прошел под знаком поисков, его основные приметы — интеллектуализм, эксперимент, профессионализм — имели и оборотную сторону: рассудочность и эмоциональную скованность, что вполне соответствовало началу процесса серьезных и радикальных изменений ленинградского рока.

Говоря об отступлениях от канонов, нужно отметить, что на третьем фестивале рок-клуба Цой впервые вышел на сцену без гитары. Он пластично и легко передвигался во время исполнения песен — говорили, что перенял эту манеру у западных рок-групп, концерты которых Цой смотрел по видео у Александра Липницкого в Москве.

Многим, само собой, это не понравилось. К примеру, Александр Житинский писал, что «эта манера была совершенно чужда Цою. Вилять бедрами было совершенно не обязательно, да и с гитарой в руках Виктору было гораздо лучше»[184].

Неизвестно, как отнесся к критике сам Цой. Но как бы то ни было, выступление «КИНО» на фестивале было оценено по достоинству — группа получила лауреатское звание и специальный приз «За артистизм».

Апрель 1985 года в биографии Цоя был отмечен событием, ставшим позднее легендарным. Цой познакомился с сообществом питерских художников — митьками и получил приглашение посетить мастерскую одного из отцов-основателей сообщества — Александра Флоренского.

Митьки — новая молодежная субкультура — возникли в Советском Союзе незадолго до его крушения. Это было смешное, трогательное и одновременно беззащитное движение в лучших традициях хиппизма. Сторонники новой идеологии называли себя митьками, ходили в тельняшках и ватниках, разве что не разбойничали. Основными отличительными чертами митьков были постоянное, к месту и не к месту, цитирование советских многосерийных фильмов, нескрываемые симпатии к дешевому портвейну и непобедимая инфантильность. А началось всё в Ленинграде, с художника Дмитрия Ша-гина. Будучи человеком от природы своеобразным, впрочем, вполне добродушным, Дмитрий Шагин любил тельняшки, портвейн, разбавлял свою речь словами «дык» и «елы-палы», ласково обращался к собеседникам «дурилка ты картонная», обожал «Аквариум» и БГ и вообще вел простую, но одухотворенную жизнь.

Впечатлившись образом жизни лучшего друга, писатель Владимир Шинкарев решил всячески популяризировать его манеру поведения и мировоззрение, после чего написал эссе «Митьки», в котором изложил «начала лексикона и правила поведения для нового молодежного движения». Участников движения Владимир предложил назвать по имени основателя и классического образца, то есть самого Дмитрия Шагина — «митя» или «митек». С этого всё и началось…

Александр Флоренский: «Однажды Цой играл у меня… Концерт происходил вечером в апреле (точной даты не помнит никто) 1985 года в нашей с Олей мастерской в Кузнечном переулке, 19. Пили болгарское красное вино. Цой забыл дома медиатор и ловко вырезал новый из пластиковой пробки от портвейна, найденной в мусоре. Это был далеко не единственный случай, когда Цой пел у меня в мастерской. Но этот концерт отличался от прочих: во-первых, он был запланирован аж недели за две, что для митьков 1985 года было крайне нехарактерно: во-вторых, он был записан! Запись производилась с помощью принесенного Игорем Чуриловым переносного кассетного магнитофона “Электроника-стерео” (помню, я с уважением прочел надпись на магнитофоне: “Встроенный электретный микрофон”). Единственной нашедшейся кассетой “МК-60” отечественного производства ограничилось время записи (Витька под конец разошелся и спел пару-тройку вещей, когда записывать было больше некуда). Где-то была фотка той самой кассеты “МК-60”, качественная, но ее непросто будет найти… Она у меня участвовала в дизайне диска. Замусоленная такая, с надписью фломастером “ЦОЙ”. Она у меня без копии несколько лет крутилась, никто ж за особую ценность не считал это… А сегодня не представляю даже, где ее искать…

Уходя, гости по традиции оставляли автографы на стене в прихожей. Цой тоже взял фломастер и написал: “ЛУЧШЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ МЕНЬШЕ”…»[185]

Именно на этом концерте у митьков Виктор спел ставшие впоследствии легендарными песни — «Румбу» (не вошедшую в альбом «Ночь») и «Маленького пастушка», которые лишь по счастливой случайности не затерялись под слоем прошедших лет…

Решение записать новый альбом у Вишни (не дожидаясь окончания записи альбома «Ночь») пришло к Цою внезапно. Поскольку со студией Тропил-ло начались проблемы, группе приходилось записывать материал урывками. И Цой, к тому времени сочинивший много песен про любовь, решил их записать отдельным альбомом. Тем более что студия Вишни, располагавшаяся в непосредственной близости от студии Тропилло, была очень удобна.

По воспоминаниям Алексея Вишни, «была весна, самое время петь о любви и фиксировать положительные эмоции»[186].

И вот летом 1985 года, окончательно забросив недоделанный альбом «Ночь», группа собралась на студии Вишни для записи следующего студийни-ка — альбома «Это не любовь».

Юрий Каспарян: «Вите надоела эта рутина с альбомом “Ночь”, и он быстро договорился с Вишней, так мы записали “Это не любовь”…»[187]

Алексей Вишня: «Аппаратура была та же самая, что использовалась Тропилло в работе над альбомами “Электричество” и “Акустика” “Аквариума”. Качество записи выросло заметно, но Виктору больше всего нравилось комфортно записываться в домашних условиях, в тапочках и футболке…»[188]

По воспоминаниям Вишни, он пытался создавать «киношникам», уставшим от вечных напрягов в студии Тропилло, максимально хорошее настроение. Весь материал был записан очень быстро, буквально за пару недель. Поразил всех приглашенный в группу басист Саша Титов, который за один день сыграл партии бас-гитары на все песни.

Юрий Каспарян: «В альбоме “Это нелюбовь” мне нравится, как звучит бас-гитара. Очень хорошо звучит. Мы писали две недели или три этот альбом, а потом приходит Саша Титов после вечеринок, после гастролей “Аквариума”, и за один день прописывает бас на всей пластинке. Это без вопросов…»[189]

Виктор Цой: «Условия студии были таковы, что выбора не было, три гитары и ритм-компьютер, никаких накладок. Вначале меня это угнетало, но в процессе работы даже стало нравиться, и под конец записи мы даже стремились к такому звуку[190]». «Изначально на “Это не любовь” мы не возлагали вообще никаких особых надежд. Там собраны некоторые старые вещи: “Весна”, например, и песни, предназначенные, так сказать, для внутригруппового использования. Когда я пишу песни типа тех, что вошли в “Это не любовь”, мне очень смешно. По идее мы предназначали этот альбом молодым ребятам, лет под 20, а оказалось, что эту иронию улавливают более взрослые люди. Видимо, для молодежи требуется повышенный драматизм ситуации»[191].

Неожиданно для самого Цоя этот альбом получился относительно «легким» по настроению и стал одним из самых любимых. К тому же он появился гораздо раньше, чем уже записанный, но еще не сведенный альбом «Ночь», и, как вспоминал Вишня, в то время Цой пребывал в наипрекраснейшем расположении духа, ибо вышел один здоровский альбом нормального качества и вот-вот, со дня на день, сведется второй. По словам Алексея, именно этот период жизни и творчества Виктора он хотел бы оставить в памяти навсегда, потому что именно таким он любил Цоя — бесшабашным и милым, готовым в любой момент схватить гитару и запеть.

Юрий Каспарян: «Только когда мы записали альбом “Это не любовь”, я понял, что могу кому-то дать послушать несколько треков и похвастаться. Предыдущим материалом я не мог хвастаться. “Это не любовь” — первый альбом, который я мог без зазрения совести показывать, давать послушать, потому что предыдущие очень уж экспериментальные были. Вместо ударных там даже не драм-машина, а такое некое самопальное чудовище, недавно я узнал, что это было устройство группы “Кофе”. У него не было тарелки совсем, и хай-хет звучал, как ножницы. Но поскольку ребята слушали новую современную музыку, они определили саунд этой машинки очень модным. Отсюда, наверное, и пошло, что это модный альбом. Я им очень доволен»[192].

Георгий Гурьянов: «Это модный альбом. Очень. Я согласен. “Это не любовь”, “Ты выглядишь так несовременно рядом со мной”… Шедевральные совершенно вещи, за один день записанные… “Это не любовь” вышел гораздо раньше, чем “Ночь”. И он был гораздо моднее… Я был счастлив и хвастался без зазрения совести, хотя там нет живых барабанов, на этом альбоме. Жалко, конечно, но не было возможности их записать. У нас же не было возможности записывать музыку нормально. Была точка Тропил-ло, но там нельзя было барабаны записывать, только драм-машину, в квартирке у Вишни тоже невозможно было поставить барабаны…»[193]

Мнения музыкантов «КИНО» чуть-чуть оттеняет мнение Андрея Тропилло, который весьма критически отозвался об альбоме. Неизвестно, говорила ли в Тропилло ревность из-за того, что в студии его ученика Вишни за две недели родился настолько горячий и модный альбом, а в его студии всё еще продолжал лежать несведенным альбом «Ночь», но тем не менее это не помешало ему высказаться.

Андрей Тропимо: «Альбом явно на потребу дня, достаточно коммерчески удачный и задающий уровень, который народ готов потреблять сегодня. А это очень важно для успеха. По этому пути они и пошли, по пути коммерциализации…»[194]

Необходимо отметить, что альбом «Это не любовь» стал последним «романтическим» альбомом «КИНО» — все последующие альбомы группы были сплошь «героическими» и очень серьезными.

С мая по октябрь 1985 года концертов у «КИНО» почти не было. Объяснялось это просто. В конце мая — начале июня Цой с Майком отправились на гастроли в Киев, но концерт сорвался, музыкантов арестовали, и, по словам Марьяны Цой, «петь им пришлось не на квартире, а в районном управлении внутренних дел»[195].

Это было первое выступление Цоя в Киеве. И окончилось оно депортацией домой. Говоря словами очевидцев, Цой с Майком Науменко играли «квартирник» в одной из киевских квартир по улице Предславинской (в доме неподалеку от столичной прокуратуры). В разгар концерта неожиданно раздался звонок в дверь и вошедший участковый произнес фразу, которая впоследствии стала знаменитой в кругах киевских любителей рока: «Всем оставаться на своих местах. Проверка паспортного режима. Цой и Науменко — на выход!» Как выяснилось позднее, некий стукач еще до приезда Майка и Цоя и, собственно, до концерта оповестил милицию о визите гостей из Ленинграда.

Александр Евтушенко, один из устроителей концерта: «Цой и Науменко приехали в Киев с двумя акустическими гитарами и толстыми общими тетрадями, с текстами своих песен. Перед концертом все долго курили на балконе и попивали популярный в то время среди питерских рок-музыкантов портвейн. Собралось около двух десятков зрителей. Вход на “квартирник” был недешев — 20 рублей, а в то время на официальные концерты в залах можно было попасть всего за пять рублей. На собранные деньги музыкантам выплатили гонорар и купили несколько ящиков вина, которые стояли прямо посреди квартиры.

Цой всегда был очень концептуален: любил черный цвет, портвейн и папиросы “Беломор” ленинградского производства. А Майк был чем-то похож на ковбоя: в джинсах и клетчатой рубашке. Перед началом выступления Науменко сказал, что в Киев приезжает в третий раз, но бывал здесь как турист.

Мы рассчитывали, что концерт будет длиться два часа, но в самом разгаре в дверь настойчиво позвонили. По звонку мы сразу поняли, что это кто-то чужой, но ничего не оставалось, как открыть дверь. На пороге стоял участковый с двумя понятыми. Он назвал фамилии Цоя и Науменко (фраза “Всем оставаться на своих местах…” записалась на пленку), и мы поняли, что на нас “настучали”. Мы до сих пор не знаем, кто это сделал, но в милиции были хорошо осведомлены, что в одной из киевских квартир выступят гости из ленинградского рок-клуба…»[196]

И музыканты, и зрители были доставлены в Московский райотдел милиции. Разумеется, все деньги, собранные за концерт, были конфискованы. Зрителей, выслушавших часовую нотацию по поводу того, что «они слушают не ту музыку», отпустили по домам, не забыв при этом сообщить в институты о «недостойном поведении студентов, которое способствует антисоветской агитации», а вот музыканты были задержаны до выяснения всех обстоятельств.

Нужно отметить, что киевские милиционеры отнеслись к музыкантам уважительно, предоставили им отдельную камеру. Правда, продержали в КПЗ всю ночь. Наутро купили им билеты на самолет на их же собственные деньги и отправили домой.

Вскоре в администрацию Ленинградского рок-клуба пришло письмо из киевской милиции, в котором объяснялась причина задержания музыкантов и давалось указание принять меры для пресечения незаконной трудовой деятельности граждан Науменко и Цоя. В рок-клубе на подобный сигнал не могли не отреагировать и на полгода отстранили группы «Зоопарк» и «КИНО» от выступлений.

Марьяна в это время ждала ребенка. Когда она узнала об аресте Цоя, у нее возникла угроза преждевременных родов. К счастью, всё обошлось. Марьяна, долгое время сидевшая дома без работы, через знакомых устроилась на пивоваренный завод «Вена», откуда, когда подошел срок, и ушла в декрет…

Инна Николаевна Голубева: «Она долгое время не работала. И только пошла на работу. Одна ее приятельница, биолог, работала на пивном заводе и устроила ее туда. Марианна была уже на седьмом месяце беременности Сашкой и говорила: “Я обманула советскую власть, мама. Они мне декретные здесь выплатили”. У нее так было всё аккуратно, что никто не обратил никакого внимания»[197].

Двадцать шестого июля 1985 года у Виктора и Марьяны родился сын — Саша. Ни моросящий дождь, ни сильный холодный ветер не могли испортить Виктору настроение. Он был безумно счастлив рождению сына и встретил жену из роддома с огромным букетом красных роз, и как вспоминала впоследствии Марьяна, таких красивых цветов она больше никогда в жизни не видела…

Начались домашние хлопоты. Цой, на плечах которого лежала ответственность за жену и сына, постоянно выступал на квартирных концертах, поскольку семья испытывала острую нехватку денег, а по ночам стирал пеленки. Уволившись из кочегарки, он некоторое время сидел без работы, но потом устроился матросом-спасателем на Петропавловку (Московский райсовет, Московский проспект, 129). А потом перешел на работу ночным уборщиком бани № 19, располагавшейся на проспекте Ветеранов, 89/2.

Сергей Фирсов: «Цой тогда работал в бане на проспекте Ветеранов и работал час в день, но с 10 до 11 вечера. Это его ужасно “ломало”: когда все тусовки начинались, ему надо было срываться, ехать в баню и брандспойтом обдавать помещения»[198].

Марьяна Цой: «Я несколько раз ходила ему помогать и могу заверить, что занятие это тошнотворное. К тому же от каждодневных уборок в парилке у Вити стало побаливать сердце»[199].

Инна Николаевна Голубева: «…Был случай, когда Витя работал в тресте. Он подходит ко мне, я собираюсь на работу, а он уже раньше должен выскочить. Говорит: “Инна Николаевна, дайте мне, пожалуйста, 5 копеек на метро”. Я говорю: “Витя, а на ‘Беломор надо?’ ” Молчит…

Было очень трудно. Работала я одна, старалась за всех, мама ведь. А он периодически работал… Когда родился Саша, была баня. Мужское отделение…Марьяна, покормив Сашку, уложив, бежала туда ему помогать, в эту дурацкую баню. Времена были крутые. А вообще всё держалось на мне. По сути, я работала одна и всех тянула на себе. Про их заработок не было речи. Хотелось только, чтобы хотя бы кто-то где-то когда-то их услышал, чтобы это где-то прозвучало. Поэтому, когда появилась Джоанна (Стингрей. — В. К.), это перевернуло вообще всех. Они готовы были отдать всё, что у них есть. Это потом стали отслюнивать разрешения и прочее, авторские права… Тогда ничего не было, лишь бы где-нибудь издалось — в Америке, в Гваделупе или еще где-нибудь, неважно. Чтобы где-то прозвучало, хоть что-то услышано было, не только на этих самых катушках, которые они друг дружке дарили»[200].

Александр Флоренский: «Мы с Цоем тогда довольно часто общались. Хорошо помню, например, специальные джинсы для беременных — их кто-то привез из-за границы жене Бори Гребенщикова Люде, та, родив Глеба, передала Марьяше Цой, а Ма-рьяша, родив Сашу, — Оле, чтобы та рожала Катю. Саша был старше Кати на полгода, и поэтому я всё время ездил к Цою забирать какие-то детские вещи, из которых Саша вырастал. Считалось, что это делается из экономии, потому что мы все жили небогато. В этой связи вспоминаю такой эпизод: Марьяна с Витей предлагают мне приехать и забрать какой-то стульчик для младенца. Новый стульчик стоит в магазине 4 рубля и, конечно же, не по карману молодым художникам. Я приезжаю к ним на проспект Ветеранов, купив портвейна на 10 рублей, и, загуляв, глубокой ночью еду домой на такси за 5 рублей, гордясь так удачно добытым стульчиком…»[201]

Осенью 1985 года Виктор Цой с Юрием Каспаряном выступали на закрытии выставки художников митьков в Усть-Ижоре (поселок Металл острой). Сохранившаяся фотосессия Виктора Немтинова воссоздает атмосферу того безудержного митьков-ского праздника и веселья…

Осенью произошли изменения в составе группы. 22 ноября 1985 года «КИНО» дало концерт в зале рок-клуба, и это был первый концерт с новым бас-гитаристом. Из группы ушел Александр Титов, буквально разрывавшийся между «Аквариумом» и «КИНО».

Как вспоминал впоследствии сам Титов, он просто в какой-то момент понял, что честнее всего будет всем сказать, что он больше не сможет играть в «КИНО», потому что он всё-таки басист «Аквариума» и ему гораздо ближе творчество Гребенщикова. Говоря словами Каспаряна, произошел так называемый конфликт интересов.

Георгий Гурьянов: «Короче говоря, перед Александром встал выбор: или “КИНО”, или “Аквариум”. Да он никогда нашим не был. Он вернулся в группу “Аквариум”. И всё. Его Гребенщиков дал, а потом забрал в тот момент, когда почувствовал, что пахнет паленым, что группа “КИНО” его обошла, стала круче…»[202]

Поскольку Александр не мог подвести группу перед запланированным фестивалем рок-клуба, он подыскал себе замену — предложил Цою в качестве бас-гитариста Игоря Тихомирова из «Джунглей», который на тот момент был одним из лучших бас-гитаристов Ленинграда.

Игорь Тихомиров: «На самом деле очень простая история произошла. Там в рок-клубе какой-то всегда был конкурс — гитарист лучший, басист лучший, ну, какая-то хрень. На самом деле очень всё просто — по каким-то итогам, кажется, мне то ли Витя сказал, то ли кто-то, что, Игорь, ты лучший басист в какой-то там год… И вот, значит, Витя пригласил меня, а я же работал, играл и обожал, и обожаю до сих пор, группу “Джунгли”…Но я с удовольствием согласился работать с группой “КИНО”, не подозревая на тот момент, насколько это серьезно будет… Ну конечно, а кто мог предполагать? Никто, конечно»[203].

Впоследствии музыканты «КИНО» редко комментировали уход Титова, считая это в какой-то степени предательством. По словам Георгия Гурьянова, Цой был очень обижен и задет уходом Александра, и если раньше Виктор всегда прислушивался к мнению Титова как старшего товарища и уважал как талантливого музыканта и человека, то после его ухода мнение Цоя о Титове изменилось.

Георгий Гурьянов: «Титов совершенно не вписывался в “КИНО”, и это видно даже по фотографиям. У меня часто спрашивают — а это кто такой? Он же совершенно из другой компании. Конечно, он не вписывался. Он старше, хотя мы общались и в гости приходили друг к другу, но… Пока мы работали вместе, Виктор его уважал и прислушивался к нему. А потом перестал уважать…»[204]

Игорь Тихомиров родился 17 апреля 1961 года в Ленинграде. После школы поступил во втуз, но диплом так и не получил — бросил учебу. В 1981 году стал одним из организаторов группы, которая позднее стала называться «Джунгли» (она просуществовала до 1990 года).

Именно появление Игоря Тихомирова стало завершающим этапом становления «КИНО». В этом составе начался стремительный взлет группы к вершинам славы. Музыканты делали общее дело, которое любили. Цой нашел коллектив, который его понимал. Конечно, периодически возникали вкусовые разногласия, но в принципе они совершенно не отражались на отношениях музыкантов.

Немного отступим от повествования и остановимся на одном интересном моменте.

В окончательный вариант нового альбома «Это не любовь» не вошло пять песен, записанных примерно в то же время, а именно — «Братская любовь», «Разреши мне», «Ты мог бы», «Любовь — это не шутка», «Ты обвела меня вокруг пальца». Все эти песни были изданы позже, после смерти Виктора, в 1992 году по инициативе Марианны Цой на Петербургской студии грамзаписи.

Юрий Каспарян: «Записывались эти песни дома у Леши Вишни перед “Группой крови”… Готовился отдельный альбом, как раз Игорь Тихомиров пришел в группу, там были такие замечательные песни, как “Ты мог быть героем, но не было повода быть” и другие…»[205]

Как вспоминал Вишня, «киношники» пытались записать полноценный альбом, но ничего не получалось. Была идеально записана «Братская любовь», но все остальные более тяжелые песни звучали убого. Вторая «Это не любовь» Цоя уже не устроила бы: зрело настроение «Группы крови», да и достигнутый предел качества звучания был непреодолим и тянул назад. Записывать «КИНО» было сложно, и в довершение ко всему появились проблемы с соседями, которые были весьма недовольны постоянным музицированием и прочими неудобствами.

Алексей Вишня: «Один только невинный топот басиста Игоря Тихомирова пяткой об пол вызывал у соседей страшный ор…»[206]

Георгий Гурьянов: «Это было до “Группы крови”. Мы начали записывать… а потом Витя почесал голову и… Вишня не справился, этот полуготовый альбом был задвинут. Закрыт…»[207]

По воспоминаниям Юрия Каспаряна, к тому моменту у Виктора накопилось много мелодичных, ироничных песен про любовь, замечательные по сути песни. Но, к сожалению, они уже не вязались с героическим амплуа, в котором начала выступать группа «КИНО», и потому Цой оставил их в столе, хотя и были попытки сделать их запись.

Как говорил сам Цой на одном из своих концертов, у него был ряд песен, которые он называл «шлягерами», причем слово «шлягер» означало не то, что сегодня под ним понимают, а веселые, лиричные песни, совершенно простого исполнения. Музыканты «КИНО» вспоминали, что исполнялись эти песни только на вечеринках, в акустическом варианте, но на большой сцене показывать их было невозможно. И вот именно тогда, когда запись этих песен зашла в тупик, у музыкантов «КИНО» возникла идея создания совершенно отдельного бойз-бенда, который мог бы исполнять этот набор песен. К сожалению, дальше разговоров дело не пошло и песни так и остались невостребованными.

Юрий Каспарян: «Мы даже всерьез это обсуждали. Но всё так и осталось на уровне разговоров. Поговорили, похихикали…»[208]

Георгий Гурьянов: «Да, идея такая была, потому что мы решили не исполнять лирические песни, поскольку они не соответствовали образу “КИНО”. Тогда и пришла в голову мысль… Тогда это было в порядке вещей — фантомы продюсерские, проекты… Вот мы и придумали бойз-бенд, который исполнял бы эти песни. Мы даже серьезно подыскивали музыкантов, артистов… Естественно, всё закончилось, не начавшись»[209].

Уже после смерти Виктора записи этих песен, пылившиеся на полке в студии Алексея Вишни, были найдены музыкантами «КИНО», собиравшими по студиям рабочие материалы студийных работ группы, в целях сохранения творческого наследия «КИНО» и избежания каких-либо спекуляций. Как вспоминал впоследствии Вишня, в тот момент он попытался было что-то возразить, ему совершенно не хотелось отдавать записанный собственноручно материал, но «киношники» настояли.

Алексей Вишня: «Я бы ни за что на свете не отдал бы им мастер-оригинал, но ребята заверили меня, что Витенька пожелал бы его уничтожить…»[210]

Действительно, всем известно, как реагировал на это сам Цой — он не одобрял публикаций каких-либо недоделок и черновиков и вряд ли допустил бы издание этих песен в том виде, в каком они находились, поэтому, передав запись музыкантам «КИНО», Вишня совершенно успокоился. Но буквально в течение месяца эти песни были скомпилированы в пластинку «Неизвестные песни Виктора Цоя» и с помощью Марьяны Цой изданы Петербургской студией грамзаписи. Как выяснилось впоследствии, Игорь Тихомиров, который собирал материал, оставил пленку где-то в рок-клубе, после чего запись нашла Ольга Слободская, которая, не зная, что с ней делать, передала ее жене Цоя. Марьяна же, рассудив, что данный материал годен для издания, передала запись на издание.

Только по счастливой (?) случайности поклонники «КИНО» смогли услышать эти песни, которые должны были быть уничтожены…

В декабре 1985 года группа «КИНО» при помощи Джоанны Стингрей снимала два клипа — «Видели ночь» и «Фильмы». К сожалению, в съемках клипов не принимал участия гитарист Юрий Ка-спарян. Пока «киношники» в компании Джоанны и ее сестры Джуди веселились на улице Войнова, дома у Тимура Новикова, гитарист «КИНО» в поте лица трудился на улице Салова, отрабатывая смену в котельной.

Как вспоминал потом сам Каспарян, долгожданное и с таким трудом найденное место в кочегарке совершенно себя не оправдало и вместо ожидаемого свободного графика принесло лишь кучу проблем.

Юрий Каспарян: «Я устроился оператором газовой котельной, это, конечно, чудовищная была котельная, не маленькая в центре, тихая, где спишь сутки, а потом трое гуляешь, а огромная, пять котлов с двухэтажный дом… Я работал там сутками, один. И поэтому в самодельном клипе Джоанны “Видели ночь” меня нет. Они видели ночь без меня. Витя там соло на дереве сыграл… За меня»[211].

В свободное время музыканты «КИНО» собирались в галерее «Асса». Галерея Тимура Новикова располагалась в расселенной квартире на Шпалерной улице. На тот момент «Асса» была самым модным местом в городе. В галерее тусовались художники-музыканты Ленинграда: Гребенщиков, Цой, Бугаев, Гурьянов, Курехин и прочие, которые увлекались не только музыкой, но и живописью. В галерее, помимо выставок картин, часто проходили вечеринки и концерты…

Лгнеш Феденфельд-Хорват: «Меня познакомили с ребятами из группы “КИНО” Наташа Пивоварова, Тимур Новиков и Андрей Медведев. Я была на стажировке в ЛГУ с 1985 по 1990 год, но поскольку там было скучно, я проводила время по-другому — ходила на тусовки, по мастерским художников, выступала в составе “Поп-механики”, жила в сквоте Фонтанка, 145…

Цой постоянно бывал у Андрея Медведева в мастерской на Загородном проспекте, я общалась с ним там, и в квартире Георгия Гурьянова в Купчине, у Алины Алонсо на вечеринках и других местах..

Цой был очень умным человеком. Одной из его черт был очень острый язык, он любил стебаться, мне это нравилось, и мы часто с ним устраивали такие словесные дуэли… Со стороны многим казалось, что мы с ним ссоримся, но это было совсем не так. Ему просто нравилось меня мучить и стебаться надо мной, так как я не совсем в совершенстве владела русским языком. Я же, в свою очередь, пробовала работать мозгами и понимать его… Он был очень интересным человеком, и у него был весьма драматический характер…»[212]

А тем временем Джоанна Стингрей, загоревшаяся идеей издать на Западе пластинку с записями советских рок-групп, вывозила пленки с записями за рубеж, пряча их среди личных вещей. Помимо этого, она поставила себе и вторую цель — собрать картины «новых художников» для выставки «Красная волна (Red Wave)» в Лос-Анджелесе. Необходимо отметить, что в выставочном комитете «Красной волны» были ставшие к тому времени в СССР культовыми героями музыкант и актер Дэвид Боуи и художник Кит Харинг.

Вернувшись в Америку, Стингрей показала картины «новых художников» Энди Уорхолу, с которым она познакомилась на съемках клипа «Отродье Беверли-Хиллз» (Beverly Hills Brat). Это были коллаж Олега Котельникова «Е-Е» и коллаж Тимура Новикова «Город». Уорхол пообещал Джоанне отблагодарить советских художников и музыкантов по-своему. Джоанна сообщила об этом в Ленинград, и сообщество «новых художников» стало с интересом ждать посылки из Америки…

Владимир Рекшан: «Иногда я встречал Цоя на Невском. Точнее сказать — Цоя и его жену Марьяну. Виктор шел расслабленный, а Марьяна каждый раз ему что-то говорила с заговорщицким видом… Возле “Сайгона” помню Каспаряна, Гурьянова, художника Тимура Новикова, неизвестных мне девушек. Подходил Цой. Весь в черном, компания смеялась и удалялась…»[213]

Четвертого января 1986 года группа «КИНО» выступала в питерском ДК им. Шелгунова.

Цой стал давать всё больше акустических концертов, много ездил по стране, и популярность «КИНО», по словам Марьяны Цой, «нарастала как снежный ком». 7 марта группа вместе с «Зоопарком» и «Аквариумом» выступала на концерте, посвященном пятой годовщине рок-клуба.

Вообще 1986-й стал для «КИНО» годом открытий, что видно из воспоминаний соратников по музыкальному цеху. В личной жизни Виктора тоже произошли перемены.

Уволившись из бани, Цой по протекции Фирсова и Соколкова устроился работать кочегаром в угольную котельную на Петроградской стороне, позднее получившую название «Камчатка». Со временем в «Камчатку» пришли работать такие известные фигуры русского рока, как Александр Башлачев, Святослав Задерий, Андрей Машнин и другие. Что же касается Цоя, то он проработал в должности кочегара «Камчатки» с весны 1986-го по конец января 1988 года. Котельная была местом неофициальных концертов, чему способствовало то, что она находилась в отдельном здании.

После смерти Виктора Цоя котельная стала местом паломничества поклонников «КИНО», а ныне «Камчатка» — клуб-музей Виктора Цоя.

Георгий Гурьянов: «У Вити тогда были тяжелые времена… Нужно было напрягаться, приносить деньги любимой жене Марьяне, он работал у “Начальника” в кочегарке…»[214]

Сергей Фирсов: «Мой знакомый, Толик Соколков, работал в котельной, на Петроградской, на Блохина, 15, уже три года среди пьяниц. Ему это надоело. Он захотел набрать своих людей, чтобы работать спокойно. Узнав, что я ищу работу, да к тому же являюсь профессиональным кочегаром, он сразу же пригласил меня к себе на работу.

Толик сказал, чтобы я приводил еще людей. Первым я пригласил Цоя, который имел небольшой опыт кочегарства в маленькой котельной на правом берегу Невы… Цой радостно согласился на мое предложение. Мы приехали на Блохина, осмотрели котельную, находящуюся в полуподвале дома, который отапливала. Она нам сразу понравилась. Всё было устроено рационально: зал с тремя котлами (паровым и двумя водогрейными), угольная, в которую с улицы трактором или вручную через люк подавался уголь, комната кочегаров, небольшая, но уютная, с маленьким окошком-бойницей на улицу. Из комнатки вели три двери: туалет, душ и еще одна комнатка поменьше, с диваном, в которой переодевались в рабочее. Позднее ее назвали “Бутербродная”.

Короче, нам понравилось. Мы оформились, и нас отправили на курсы. Это был строительный трест и курсы для всех новеньких, всяческая техника безопасности и прочая лабуда. Ходили мы на курсы целый месяц, там же, недалеко, на Добролюбова. Ездили вместе с Ветеранов (я жил прямо у метро, а Витька еще дальше) к 9 утра. Но ничего, отходили, хотя и тяжело было вставать в такую рань. На курсах были исключительно лимитчики, которым мы очень нравились, так как постоянно рассказывали анекдоты и подкалывали преподавателей. По окончании всем выдали большие красные удостоверения рабочих. Всем, кроме Цоя. Его так невзлюбила главная преподавалка, что зажала ему ксиву. Он очень расстраивался и всё говорил, что вот, мол, даже рабочим не дают стать… Тут и отопительный сезон подкрался. Нам нужен был четвертый кочегар, и Цой привел Олега Котельникова… Мы не подчинялись никому, ни одна комиссия не проверяла нашу работу. Начальник же сразу поставил условие, чтобы их работу никто не контролировал. На протяжении многих лет нас действительно никто не беспокоил. Целыми днями мы только пили и пели песни. Брали на работу всех, кого возможно. Сначала в штате официально числилось восемь человек — четыре кочегара и четыре золыцика. Затем расширили штат до сорока человек. Надо признать, что работали музыканты спустя рукава… За Цоя вообще мы работали постоянно. Фильмы “Игла” и “Асса” на наших плечах вынесены. Мы за него таскали уголь, а он снимался… Когда в стране перестали отлавливать людей за безработицу, Цой и все остальные музыканты сразу уволились…»[215]

Анатолий Соколков: «Это было так давно, с тех пор прошло столько событий, всё перемешалось, что когда было — до или после, — разобраться трудно. Поток событий был таким плотным, что отделить одно от другого очень сложно. Вот как можно выделить “КИНО”, когда на самом деле это был конгломерат из концертов, альбомов, выставок, тусовок, теле- и радиотусовок, встреч в “Сайгоне”, “Гастрите”, в рок-клубе, на частных флэтах и так далее и тому подобное? Рок-н-ролльная жизнь в 1980-е представляла собой единое целое и охватывала столько всего разного и в разных местах. Думаете, что когда Цой пришел на “Камчатку”, это было великое событие и все его запомнили? Увы, это не так. Обычная практика. Все были вынуждены так работать — там-сям, кто где. И ничего экстраординарного в этом не было. Мы пригласили Виктора сюда на работу, и компания сразу сложилась. А потом нас всех затолкали на курсы кочегаров. Там преподавали не только устройство топливных систем и котлов, а даже политэкономию. Наш друг Сережа Фирсов давал жару. Он просыпался только на этом занятии и спорил до хрипоты с преподавателем. Диссидентствовал, короче. Было довольно весело. А для Цоя курсы были трагедией, так как жил он далеко, занятия же начинались в 8 утра. Он выдержал три недели, потом уехал на гастроли и курсы забросил. Но из котельной не ушел…»[216]

«Помню, его день рождения отмечали… 25-ле-тие… Мы пришли в кочегарку, получили деньги и купили несколько ящиков приличного вина. Потом поехали на квартиру. Башлачев, кстати, присутствовал. Помню смешной момент: народ кругом уже пляшет, все “хорошие”. А Цой подходит ко мне и хитро так говорит: “Я думал, что я самый пьяный, а ты еще хуже!” Когда бойцы попадали и разъехались, Витька с Марьяной и я с женой принялись будить прикорнувшего на стульчике Башлачева. Переложили его на кровать. А из упавшей сумки вывалились две бутылки вина. Он про них забыл в процессе дня рождения. Все долго смеялись, похмелились…»[217]

Когда Виктор устроился работать кочегаром, у него вновь начались разногласия с родителями, потому что они считали это место работы для сына совершенно неприемлемым.

Из интервью с Робертом Максимовичем Цоем:

«— Кем вы хотели видеть сына?

— Мать была уверена, что Виктор станет художником, он ведь с детства — лет с шести, наверное, — очень хорошо рисовал.

— Поначалу вы не приняли его увлечение музыкой?

— Не то чтобы не приняли, просто не верили, что это у него серьезно. Думали, очередное увлечение, которое скоро пройдет. А уж того, что у него, помимо музыкального, еще и поэтический талант проявится, даже представить себе не могли.

— От последнего места работы вы, наверное, в особый восторг не пришли?

— Меня больше расстраивало, когда он вообще не работал. В те времена ведь как было: не трудишься где-то, значит, тунеядец, а за это могли и посадить…»[218]

Единственным человеком, кроме жены Марьяны, который поддерживал Виктора и никогда не высказывал ему своего недовольства, была его теща.

Инна Николаевна Голубева: «Баталии были по поводу его работ и вообще… Родители доставали его. Вернее, они доставали меня… они мне всё говорили: Витя должен что-то сделать, Витя должен позвонить, Витя должен работать. И вот как-то Валентина Васильевна звонит нам и говорит: “Ну что, Витька работает?” Они с отцом его звали не Витей, не Виктором, а Витькой. Я говорю: “Ну, как-то так…” Она мне: “Ну что же вы, Инна Николаевна, не можете ему объяснить, раз ты женился, у тебя семья, значит, должен содержать себя и семью? А что это он не работает-то? Он же ведь женатый, у него ребенок родился. Он должен работать и хлеб в дом приносить”. Я ей отвечаю: “Валентина Васильевна, вы ничего не путаете? По-моему, родители должны учить этому своих детей”. Я, правда, ничего ему не говорила никогда… Конечно, подобными звонками и требованиями Валентина Васильевна всё больше отдаляла от себя Виктора. Он часто повторял фразу, что “у всех родители как родители, а у меня черт знает что”…»[219]

Это была проблема многих советских семей того времени. Виктор был человеком с другими ценностями и часто повторял, что ему трудно найти общий язык с людьми старшего возраста, так как они мыслят совершенно иначе.

Его родители (как и многие нормальные родители) хотя и не попрекали его, но не были в восторге оттого, что сын бросил учебу и начал заниматься какой-то непонятной рок-музыкой, которая мало того что была запретной, так еще и не давала стабильного дохода. Они не могли взять в толк, зачем их сын, вместо того чтобы найти нормальную работу и получать нормальные деньги, таскает уголь в грязной, вонючей котельной, а всё свободное время посвящает бренчанию на гитаре. Ни Роберт Максимович, ни Валентина Васильевна тогда и не предполагали, что увлечение сына может принести ему материальное благополучие и успех в обществе, поэтому их очень беспокоило, что он живет какой-то странной жизнью. Осознание того, что их сын добился огромного успеха и материального состояния, пришло к ним гораздо позже, уже после смерти Виктора…

Для родителей было весьма важно, чтобы сын социализовался. Они искренне старались дать ему то, чего сами недополучили в жизни, — в частности образование. Однако Виктор не стремился к показной образованности, поэтому его часто называли «пэтэушником», не учитывая, что он постоянно учился, но самостоятельно. Так что между Виктором и его родителями никогда не было полного взаимопонимания, поскольку их точки зрения на жизнь и мнения были диаметрально противоположны.

Виктору было важно в первую очередь сохранить себя, свою внутреннюю гармонию, быть честным перед собой, делать то, что нравится, даже если это связано с материальными трудностями. А трудностей в то время хватало… На горизонте замаячил очередной рок-клубовский фестиваль, и «КИНО» начало готовить новую программу.

Четвертый фестиваль рок-клуба проходил с 30 мая по 1 июня 1986 года.

Это уже был совсем другой фестиваль, потому что на дворе было совсем другое время. От предыдущих фестивалей он отличался тем, что, во-первых, он проходил впервые не в зале ЛМДСТ, а в просторном ДК «Невский», а во-вторых, был открытой для городских меломанов серией концертов, на которые (правда, сильно постаравшись) можно было купить билеты.

Группа «КИНО» выступала 31 мая 1986 года. По мнению многих, не совсем успешно.

Александр Титов: «Это был явно неудачный концерт. Цой запел совершенно другим голосом, в котором себя еще не почувствовал. Новый репертуар выглядел мутным и неразборчивым. Особенно меня поразила адская монотонность в аранжировках, которые казались тогда откровенно дубовыми. Возможно, во мне говорила ревность… И только значительно позднее я понял, что в этом повороте Цой был прав, точно рассчитав всё надолго вперед»[220].

Георгий Гурьянов: «Вообще там было всё не то и всё не так. Для этого концерта мы взяли клавишника, басиста. Всё было нормально отрепетировано, договорено, и в момент концерта все вдруг стали совершенно другие партии играть, от балды. Витя не был готов к такому повороту. Публика еще немножко отмороженная была. В общем, не пошло. Там был еще такой забой — “Любовь — это не шутка”, в стиле “Sex Pistols”. Такое мощное рубилово, которое тоже никак не пошло. Сохранилась запись, свистящая такая… У нас у всех там были косяки — Каспарян, Тихомиров не то что-то играют… Крыша поехала. А я на общем фоне загнал всё страшно быстро. Хай-энерджи получилось такое. В общем, это было неудачное выступление»[221].

Тем не менее Цой был отмечен как автор лучшего текста (песня «Хочу перемен»), а бас-гитарист Игорь Тихомиров был назван лучшим инструменталистом фестиваля.

Для всех стало очевидно, что с приходом Игоря Тихомирова состав группы полностью стабилизировался. «КИНО» неотвратимо вступало в свой последний, «звездный» период.

Шефство Гребенщикова и «Аквариума» осталось в прошлом — Цой и его соратники больше не нуждались в помощи и советах, группа не только «вписалась» в рок-тусовку, но и стала одним из лидеров движения. Отрешенно-молчаливые, затянутые в черное, «киношники» разительно выделялись на фоне остальных персонажей питерской и московской рок-сцены.

Игорь Черидник: «Я помню, что на лауреатском концерте в ЛДМ в 1986 году, после выступления группы “АукцЫон” (в которой я тогда играл), выступала группа “КИНО” и народ стал активно уходить с концерта. Я был в зале и услышал “ленивую”, “вялую” и без огонька и драйва выступающую группу, да еще и Витя был не в духе и, может быть, плохо себя слышал, пел мимо нот. Даже в тогдашнем сам-издатовском журнале “Рокси” (Рок с интересом) была довольно разгромная статья на эту тему. Но я был на двух, максимум на трех неудачных концертах, а примерно с десяток остальных, на которых я был, — были просто чумовыми!!! Был я и на сольном концерте Вити в том же ЛДМ, и народ там тоже “стоял на ушах”…»[222]

К 1986 году Цой из робкого юноши превратился во взрослого человека с собственными принципами, от которого исходила, по словам окружающих, особая неведомая энергия. Вместе с ним «КИНО» набирало обороты на пути к славе.

В начале 1986 года вернулся из армии Максим Пашков, приятель Цоя по «Палате № 6». Он был реально поражен переменами, произошедшими с Виктором. Цой, по словам Пашкова, стал настоящей звездой. И действительно, к тому времени «КИНО» было модной группой, имело свою аудиторию.

Максим Пашков: «Когда я в 1986 году вернулся из армии, Цой сказал мне: “Видишь, какой я знаменитый? Очень просто всё просчитать и понять конъюнктуру в данный момент. Во всей культуре существуют определенные дыры, которые надо затыкать, на них работать и делать звезду. Нужно только почувствовать, найти это место, и всё”»[223].

Павел Крусанов: «Прозрение наступило году примерно в восемьдесят пятом или даже восемьдесят шестом. Тогда я вместе с Сашей Критским, человеком не из рокерской среды, да к тому же еще не так давно вернувшимся из армии, отправился по дармовым проходкам, которые мне вручил Рекшан, в рок-клуб на какой-то концерт (кажется, это был ежегодный фестиваль). Там в курилке возле туалета я встретил Цоя… Мы выкурили по сигарете, о чем-то непринужденно поболтали, обменялись новостями и разошлись. И только тут я заметил, как смотрит в след уходящему Цою Критский. Примерно так он обычно смотрел на свою любимую девушку Олю — с восторгом и неоформленной в слова, но страстно выжигающей всё его существо изнутри надеждой, сладко убитый самим фактом ее присутствия где-то тут, в пределах видимости, на расстоянии вытянутой руки…»[224]

Зимой 1986 года группу «КИНО» пригласили принять участие в съемках кинофильма. Цой, давно мечтавший попробовать себя в новом амплуа, согласился не раздумывая.

Предложение поступило от студента режиссерского факультета ВГИКа Рашида Нугманова. Осенью 1985 года студент операторского факультета Алексей Михайлов обратился к своему знакомому по ВГИКу второкурснику Рашиду Нугманову с предложением снять документальный этюд о рок-музыке. Алексею полагалась пятиминутная учебная работа, на которую было выделено две коробки черно-белой 35-миллиметровой пленки, и он задумал снять сюжет о западном роке, используя архивные материалы с рок-фестиваля «Вудсток». Но Нугманов предложил Михайлову пойти иным путем и снять фильм о русском роке, причем снять не пятиминутную зарисовку в Москве, а максимально большую, насколько это возможно, картину в Питере.

Съемки фильма начались в мае 1986 года, о чем свидетельствуют воспоминания самого Рашида Нугманова и его записная книжка, сохранившая записи о «стрелках» с Цоем в «Камчатке» и адрес дискотеки «Невские звезды», где снимались кадры с «Алисой» и «Зоопарком».

Как известно, и «КИНО», и «Алиса» находились в ту пору в «черных списках» как фашисты, поэтому у авторов фильма начались проблемы с властями. Рашид Нугманов вспоминал, что его во время съемок вызывали на беседу в отдел культуры ленинградского комсомола, убеждали снимать «правильные ВИА», а оператора Алексея Михайлова задерживала милиция и отбирала камеру. Поэтому фильм приходилось снимать быстро, с соблюдением конспирации…

После фестивального концерта группа «КИНО» в полном составе отправилась в Киев на съемки в фильме «Конец каникул» режиссера Сергея Лысенко, выпускника Киевского института театрального искусства.

Еще 26 апреля на Украине случилась самая крупная за всю историю атомной энергетики авария на Чернобыльской АЭС. Во время планового испытания произошел мощный взрыв 4-го энергоблока с выбросом в атмосферу радиоактивных веществ, которые осели в Украине, Белоруссии, Смоленской, Брянской, Тульской областях и достигли Восточной, Центральной и Северной Европы. Советское руководство сначала преступно замалчивало катастрофу (несмотря на опасность массового заражения, не отменило первомайскую демонстрацию в Киеве), а затем преуменьшало ее масштабы. С большим запозданием началось переселение жителей из 30-километровой зоны заражения.

«Киношники» прилетели в Киев в начале лета. Поскольку это было уже «чернобыльское» лето, музыканты немного боялись ехать туда. Как известно, лучшее средство для выведения радионуклидов из организма — красное вино. Поэтому одним из условий к принимающей стороне был ящик красного вина в день.

Фильм «Конец каникул» не имел значительного резонанса. Вообще это был даже не фильм, а четыре смонтированных клипа. И всё же фильм отражал именно то, что тогда витало в воздухе — стремление к свободе.

Георгий Гурьянов: «Хотелось всегда всего и побольше… Но нам хотелось любви, счастья, радости и веселья, свободы, в конце концов, а вещизм и деньги это, конечно, увлекательно, но не то совсем…»[225]

Сергей Лысенко: «Именно тогда я начал понимать, чем “берет” Цой: колоссальной внутренней энергией, каким-то непонятным, труднообъяснимым ощущением свободы, не терпящей насилия над личностью. Благодаря Цою и “КИНО” я познакомился с совершенно иным типом людей, с совершенно иным отношением к жизни. И рад, что, как говорится, поймал — и главное — снял его в творческом топе»[226].

Юрий Каспарян: «Я недавно первый раз посмотрел фильм, в котором мы снимались в Киеве, — “Конец каникул”. Очень всё понравилось. Тогда все его ругали, и мы в первую очередь, а сейчас я понял, что это замечательный исторический документ. Это первый фильм с группой “КИНО”, и нас там достаточно много, что редкость. У нас ведь нет практически никаких съемок, кроме нескольких концертов и Джоанниных клипов. А тут целый фильм — четыре песни. Хороший фильм. Мы снимались в нем в июне 1986-го. Жили в Киеве, в гостинице “Славутич”. Я недавно в ней снова останавливался — она совсем не изменилась… Веселое время было. Все молодые, солнышко светит, вино надо пить, чтобы радиацию выводить. Мы старались делать это как можно чаще. Может быть, поэтому сам процесс съемок совсем не запомнился»[227].

Георгий Гурьянов: «“Конец каникул”… Как раз нужно было ехать сниматься — и грохнул Чернобыль. Сейчас мне этот фильм очень нравится, а тогда я довольно скептически относился к нему. Не знаю, видел ли фильм Цой, но я его посмотрел гораздо позже, в конце 1990-х годов. Конечно, наша поездка в Киев на съемки фильма… это было довольно драматично, и надо было найти какой-то консенсус. В результате мы поехали вчетвером и славно провели там время. Фильм получился очень актуальным, коротким, ясным и крутым. Хотя он очень наивный и у него ноль бюджета, но тем не менее это один из лучших фильмов с участием группы “КИНО”… Сюжет мне очень нравится, с этим хирургическим вмешательством и высвобождением главного героя из оков обывательской реальности… Это чистейшая, яркая мысль…»[228]

Как известно, под конец съемок Цой по какому-то поводу поругался с режиссером и сказал, что «сделает всё, чтобы фильм не увидели».

Рашид Нугманов: «Если говорить о Викторе, то я вполне понял, почему он был недоволен “Концом каникул” и не хотел, чтобы картина увидела свет. Это то самое, о чем не раз говорилось — его опасение лицедейства. К сожалению, в “Конце каникул” оно самое и есть: в постановочных сценах Виктор натужно играет кого-то, но не себя. Двое актеров-мажоров только усугубляют ситуацию. Материал ценен клипами “КИНО”. Едко в адрес фильма высказывалась Марианна, Виктор же всегда уклонялся от обсуждения, а я никогда не настаивал на этом, не посмотрев его. Он ведь и сам этого фильма не видел в окончательном варианте. Судя по его скупым фразам, он не придавал ему большого значения, относился больше как к кинопробам. Он вообще осторожно относился к миру кино — с большим интересом, но и с не меньшей опаской. Больше всего его напрягали необходимость лицедейства для посторонних людей перед камерой и истекающая отсюда угроза манипуляции его имиджем. Он ведь крайне требовательно, избирательно относился ко всему, что его окружало, и “посторонние элементы” отбрасывались без сожаления»[229].

Снятый же Рашидом Нугмановым фильм «Йя-Хха» немедленно стал хитом в кругу поклонников рока: в те времена нечасто можно было увидеть на экране сразу стольких героев рок-н-ролла, включая Кинчева, Гребенщикова и Цоя.

Самому Цою свои первые работы в кино не понравились, позднее он говорил, что «…заниматься этим профессионально, изображать кого-то, перевоплощаться в других людей мне как-то не в кайф… Я бы с удовольствием снимался в кино, если бы мне предоставили право там вообще не актерствовать, а выражать себя»[230].

Начало 1986 года принесло ленинградским музыкантам и художникам не только весеннее настроение. Из Америки пришла долгожданная посылка от Энди Уорхола. В ней оказалось несколько подписанных им портретов Мэрилин Монро, несколько банок супа «Кэмпбелл» с автографами Уорхола на этикетках и два экземпляра первого издания книги «Философия Энди Уорхола (от А до В)», также с автографами.

Именные подарки от Энди Уорхола тогда получили Сергей Курехин, Тимур Новиков, Виктор Цой, Сергей Бугаев (Африка), Георгий Гурьянов, Андрей Крисанов, Олег Котельников и Борис Гребенщиков. Все они в то время входили в состав организованной ими Новой Академии Всяческих Искусств, на собрании которой приняли решение о присуждении Энди Уорхолу звания академика. Тогда же, в январе 1986 года, в галерее «Асса» была организована первая квартирная выставка Энди Уорхола в СССР.

Существуют разноречивые сведения о дальнейшей судьбе уорхоловского дара. Известно, что суп, принадлежавший Георгию Гурьянову, через некоторое время начал вытекать как желе; суп Бугаева, простояв лет семь-восемь в его коллекции, взорвался, и в дальнейшем, опять же по слухам, Бугаев выменял или получил в подарок суп Гребенщикова.

Что же касается Цоя, то, как вспоминал Рашид Нугманов, у Виктора банка супа, подписанная Уорхолом, хранилась на проспекте Ветеранов и впоследствии переехала в дом к Наташе Разлоговой, где и находится по сей день. По воспоминаниям Нугманова, Виктор рассказывал ему, что Олег Котельников, получивший точно такую же банку, оказался единственным из всех, кто вскрыл ее и съел суп. Поступок, достойный настоящего художника!

Двадцать седьмого июня 1986 года в Америке, благодаря стараниям Джоанны Стингрей, фирма «Биг Таймз Рекордз» выпустила тиражом 10 тысяч экземпляров двойной альбом «Red Wave» («Красная волна»), где целая сторона одного из дисков была отдана песням «КИНО» (так же по стороне было предоставлено «Аквариуму», «Алисе» и «Странным играм»).

Как уже говорилось выше, два года подряд Джоанна частями вывозила в Штаты образцы советского рока. Вывозила с риском, ибо недремлющая служба государственной советской безопасности всячески препятствовала распространению крамолы.

И вот наконец — свершилось. Диск вышел. В подзаголовке диска значилось: «Четыре подпольные группы из СССР». По одному экземпляру альбома Стингрей отправила руководителям стран: президенту США Рональду Рейгану и генеральному секретарю КПСС Михаилу Горбачеву, сопроводив это заявлением, что — то, что не могут достичь политики на дипломатическом уровне, с успехом получается у рок-музыкантов обеих стран.

Джоанна Стингрей: «Вернувшись в Лос-Анджелес, я начала рассказывать о концерте рок-музыки в России, но мои друзья смеялись. Они не верили. Потом я привезла фотографии. Они удивились. Да, говорят, классные ребята, модные. А когда музыку послушали, удивились еще больше. “Очень интересно!” — сказали. И я тогда загорелась идеей выпустить пластинку “Красная волна” (“Red Wave”), потому что считала, что это будет интересно всей Америке»[231].

В результате такого «американского привета» случилось небывалое — Горбачев спросил у своих советников: «Какой такой “Аквариум”? Почему у них нет пластинки?» И Министерство культуры дало директиву фирме «Мелодия» в срочном порядке выпустить пластинки групп, указанных в альбоме, дабы создать иллюзию того, что их пластинки давно выпущены и продаются.

«Мелодия» (ленинградским отделением которой управлял Андрей Тропилло), как фирма-монополист, к концу 1980-х сообразившая, что на записях звезд андеграунда можно хорошо заработать, выпустила грампластинку с заброшенным альбомом «КИНО» — «Ночь», даже не удосужившись согласовать издание с автором песен (и не заплатив ему ни копейки).

По воспоминаниям очевидцев, реакция Цоя на действия Тропилло и «Мелодии» была довольно простой. Он презрительно скривил губы и, выпустив с пренебрежением воздух — пффффф… — сказал: «Гнилая контора, претензий нет».

Цоя обидело даже не отсутствие какого-либо гонорара, а то, что «Мелодия» проигнорировала его оформление конверта: обычно все обложки Цой оформлял сам…

Из интервью Виктора Цоя:

«— А каковы твои личные отношения с “Мелодией”?

— Еще хуже, чем с телевидением, потому что они — пираты. Выпускают пластинки группы “КИНО” без всякого согласования с нами, то есть в связи с выпуском пластинки (“Ночь”) никаких дел с нами не имели вообще. Я в одной газете прочитал, что выходит наш альбом. Я не знаю, почему в нашей стране государственная фирма может выпускать пластинки без разрешения и без всякого ведома автора, оформлять, как они хотят, писать что угодно. Я совершенно не понимаю, как всё это возможно»[232].

Вот как объяснил свои действия Андрей Тропимо'. «Действительно, пластинка получилась не очень красивая. Те, кто работал у меня в студии, знают, что одно из условий у меня такое: группа делает с записанным материалом то, что она хочет, а я — то, что считаю нужным. И альбом “Ночь” не был исключением…»[233]

Как бы то ни было, история с пластинкой «Ночь» испортила отношения группы «КИНО» с Андреем Тропилло (соответственно и с фирмой «Мелодия») навсегда. Как говорил потом сам Тропилло, группа «КИНО» для него в 1987 году умерла.

В сентябре — октябре «КИНО» давало концерты в Риге и Таллине.

Георгий Гурьянов: «Я не помню сами выступления, сами концерты, но помню, как мы проводили там время, гуляли по Таллину. Я помню всё, кроме момента выступления… Мне везде нравилось с ребятами»[234].

Николай Мейнерт: «Не так давно Наташа Васильева-Халл прислала мне изданный альбом фотографий “КИНО”. Я вообще не знал о существовании фотографий “КИНО” у нас в Таллине, пока не увидел их в альбоме Наташи. Некоторые из них сделаны в Таллине, насколько помню, после концерта, организованного Марком Шлямо-вичем — в Таллине, 6 октября 1986 года. Очень хорошо, что фотографии сохранились, потому что в памяти осталось не так уж и много. Мне так вообще сложно что-то вспомнить, поскольку концерты Цоя (“КИНО” и сольные) я видел многократно и, к сожалению, конкретного мало помню. Помню, “КИНО” выступало в Доме Братства Черноголовых. Шведское посольство рядом с ним, в соседнем здании, а этот зал-клуб действовал до недавнего времени. В силу некоторой оторванности от таллинских реалий я не знаю его статуса ныне, но еще недавно читал о дебатах по поводу возможной приватизации этого исторического здания. А концертов в то время там проходило много всяких, преимущественно камерных. И кое-кто из рок-групп тоже изредка появлялся… Где-то в моих архивах есть — по меньшей мере — одно письмо Виктора ко мне, когда он присылал свои записи для моей, на тот момент в СССР уникальной, радиопрограммы на эстонском радио “Ритм-студия”. В Эстонии у нас всё было проще…»[235]

Эдуард Литвинов: «Я помню концерт Цоя, в Доме Братства Черноголовых… Меня тогда Коля Мейнерт туда пригласил. Помню, что сидел в первом ряду, благодаря протекции. “КИНО” было явно необычно и непривычно для меня, в смысле музыки… Это был первый и последний раз, когда я видел Цоя. Сейчас там шведское посольство. А что там тогда было — не помню. Но был маленький такой зальчик…»[236]

Марк Шлямович: «Когда на концерт приехала группа “КИНО”, я помню, они все были в черном. Почему Дом Братства Черноголовых так знаково звучит — “киношники” все в черном и Братство Черноголовых…

Причем Дом Братства Черноголовых — это было такое, как масонская ложа, здание, зал совершенно в готическом стиле. Это просто была труба, фантастика просто… Кстати, буквально в 50 метрах там находилось здание КГБ. Я выходил на сцену, объявлял их. В этом ДК были крутые фирменные стаканчики, и я всем их вручал, каждому музыканту, как память об этом. Помню, что поскольку был концерт, то все приехали с инструментами, один Георгий приехал, держа руки в карманах пальто. Ходил там… И за полчаса до концерта он объявил мне, что у него нет барабанных палочек. А вы представьте себе ситуацию — нет ни музыкальных магазинов, нет ничего вообще… Это было, как, скажем, сейчас вот резко “Шаттл” найти. Срочно. Нереально просто. Я или кто-то там нашел ему пионерские палочки… В общем, ужас просто был.

Концерт был, я могу сказать, просто труба. Помню, как журналист, я всех позвал, даже Бориса Туха, циничного, прожженного журналиста, вальяжного начальника отдела культуры газеты “Вечерний Таллин”. Он пришел такой весь, которому всё до фени, доверился, значит… И вот после концерта я подошел, спросил — ну как впечатления, концерт? И он мне сказал фразу, которую я запомнил на всю жизнь. Он сказал: “Мне показалось, что этот Цой трахнул всех сидящих в зале, независимо от пола”. Я думаю, это высочайшая характеристика…»[237]

Умение Цоя «держать» зал отмечают практически все. Мама Виктора, Валентина Васильевнавспоминала: «…однажды Юра Каспарян сказал мне, что Витя был великий шаман, который управлял тысячами людей с помощью той силы, которой он владел. И что он, Юра, никогда не мог понять, как он это делал. Виктор был очень сильной натурой. Я как-то спросила у него: “Ты же сам простой, а люди по тебе с ума сходят, почему?” Он молчит. Я спрашиваю: “Как дела-то хоть у тебя?” Он говорит: “Хорошо”. Спрашиваю: “Вить, а трудно быть таким?” Ответил: “Очень трудно”…»[238]

В октябре «КИНО» дало концерт в ДК «Красный Октябрь» на Петроградской стороне. Этот концерт стал одним из знаковых для «КИНО» и Цоя в частности.

Дмитрий Защеринский: «Это было в ДК “Красный Октябрь”… Мы отстояли давку, протолкались к двери в ДК. В дверях нас встретил кордон, состоявший из двух пожилых билетерш, которые были насмерть перепуганы ажиотажным спросом на их помещение и видом прибывающих посетителей, каких-то администраторов зала и дружинников — представителей некой формы народной милиции…

Как называлась группа, на которую мы шли, и что она играет — я не знал. Но атмосфера приближающегося действа на 180 градусов отличалась от атмосферы той жизни, в которой я жил и жило общество, и это завораживало… Начался концерт, и при виде вышедших на сцену людей зал пришел в неистовство, крики, свист и выражение эмоций зашкаливало всё виденное и слышанное мной ранее… Вышли солист, два гитариста и два ударника (что было странно). С первыми аккордами зал стал подпевать, энергия свистков и шума приобрела направленный характер, каждую новую песню зал встречал овациями и овациями провожал, в зале творилось что-то невообразимое… Так начался первый концерт Ленинградского рок-клуба, на который я попал… На сцене была группа “КИНО”.

Концерт продолжался, энергия зала пульсировала по нарастающей… Группа играла любимые песни, темп и энергия которых увеличивались… Группа и зал стояли, что придавало своеобразный визуальный дизайн… Дело в том, что “КИНО” выступало не только с двумя ударными установками (на второй, как выяснилось потом, играл Сергей Бугаев (Африка), но и с играющими в положении стоя ударниками, это не встречалось больше ни у кого и придавало ритмам большую динамику и “вертикальную архитектуру”.

Виктор Цой пел без гитары, его движения были подчинены своеобразной пластике, одет он был также своеобразно — в черный комбинезон, перетянутый ремнем электросварщика, который имел два ряда застежек. В какой-то момент у Каспаряна порвалась струна, и группа была вынуждена сделать перерыв. Музыканты ушли со сцены, в зале повисло безмолвие… Потом из-за кулис на сцену вышел Цой, уже с гитарой… Его встретили овацией… Он сказал в микрофон, что порвалась струна и нужна пауза для ее замены, а пока он сыграет один… Он начал играть, зал стал подпевать, люди знали каждое слово песни… Так я первый и единственный раз услышал живое исполнение песни, ставшей культовым произведением, — “Алюминиевые огурцы”…

Затем вышли музыканты, и концерт продолжился. Помню, в зале очень выделялась группа людей другого возраста — старше на 10–20 лет, классически одетых и сидевших прямо перед нашими местами…

Позже, через несколько лет, я узнал на фото одного из них — известного советского режиссера Сергея Соловьева, выпустившего фильм “Асса”, в тот вечер, так же как и мы, первый раз пришедшего на концерт “КИНО” со своей творческой группой…

Концерт закончился несколькими бисами, группа уходила, но ее вновь вызывали, весь зал стоял. Музыканты были мокрые от пота, такими же мокрыми были первые ряды стоящих, и вообще все, кто двигался в ритм. Овации и рукоплескания были неподдельными, живыми, сильно отличавшимися от оваций партийных съездов и пленумов, транслируемых в тот период по Центральному телевидению…»[239]

В декабре 1986 года Цой познакомился с французом Жоэлем Бастенером, которому предстояло сыграть определенную роль в истории группы «КИНО».

Жоэль Бастенер: «Я с удовольствием говорил о музыке с Цоем, который оказался более подкованным в этой сфере, чем можно было предположить. Цой всё выбирал осознанно, многое перепробовал, и у него было потрясающее чутье на мелодии…

В России у меня практически не было адекватных собеседников — меня окружали разномастные трепачи и патологические лгуны. Слушая их, я постоянно вспоминал слова Витгенштейна: “Не стоит говорить о том, чего нельзя высказать”. И был только один русский музыкант, который умел промолчать, когда чувствовал, что не может сформулировать неведомое, или не до конца понимает происходящее. Цой был единственным, кто взвешивал каждое слово. Именно поэтому его слова имеют такой большой вес, какими бы простыми и будничными они ни казались…»[240]

Заканчивался год концертами «КИНО» в Москве и Ленинграде.

Шестого декабря в московском кафе «Метелица» пробравшийся вопреки воле организаторов концерта на сцену Святослав Задерий (представлявший уже тогда группу «Нате!») исполнил две песни — «Шпиономания» и «Антиромантика», после чего устроители концерта, запуганные дежурившими в зале сотрудниками КГБ, вырубили электричество группе «КИНО». В результате толпа зрителей распевала цоевскую «Электричку» под дробь ударных, не забыв при этом слегка «настучать» по голове электромонтеру-любителю, разбиравшемуся с проводами у пульта… По счастливой случайности Сергей Борисов, заплативший червонец швейцару, смог пронести в зал видеокамеру и сделать запись, которая дошла до поклонников, правда, в несколько урезанном виде…

Сергей Борисов: «Я посещал много разных мест и выставок, таская с собой фото- и видеокамеру. Я даже не в состоянии вспомнить сразу, где я тогда успел побывать. Но некоторые события помню отчетливо: например, выступление в “Валдае”, где была и выставка и уже звучало слово “Асса” — как заклинание или боевой клич. Тенденция у многих модных центровых мест была такова, чтобы впихнуть всё самое новое и малоизвестное.

В “Метелице” было запрещено снимать, и я был вынужден сдать сумку с камерой в гардероб.

Там тоже был винегрет из Криса Кельми и Макаревича — это было уже не их время, но они об этом еще не знали — и были заявлены действительные герои этого времени: “Черный обелиск” и “КИНО”. Поэтому я, пользуясь советским организационным дебилизмом, вернулся в гардероб, взял сумку, вынул камеру в туалете и пошел снимать. Запрещали и обыскивали только на входе. Во время выступления “КИНО” администрация (с красными книжечками в кармане) после первой же песни попросила их покинуть сцену. Но Цой, не обращая на это внимания, запел “Электричку”. Менты отключили электричество, но они явно не понимали, с кем имеют дело: концерт продолжился в акустике. Зал стал скандировать вместе с Цоем: “Электричка везет меня туда, куда я не хочу”. Это произвело очень сильное впечатление. Менты вылезли на сцену и объявили, что концерт окончен по техническим причинам. Я не знаю точно, что подразумевалось под словом “Асса”, возможно, остальные тоже, но это что-то понеслось и стало сильно напрягать администрацию культурных мест»[241].

Георгий Гурьянов: «Я помню прекрасно. Очень хорошо помню. Но поиграть там так и не удалось. Две-три песни и всё…»[242]

Юрий Каспарян: «Этот концерт можно увидеть на “YouTube”. Мы смеялись, потому что это было уже то время, когда всё стало можно, ну реально всё это уже не преследовалось. Это как Ахматова говорила, про Пастернака вроде, “вон как нашего рыжего прижали, карьеру ему делают”. Вот примерно так и у нас получилось. Такой героический угар. Я всё понимаю, но просто реально уже всё было можно, а тут какие-то запреты. В общем, у людей какие-то рефлексы сработали последние. Причем нам это и не нужно было в принципе. Обычный концерт был бы веселей. А тут получилось нечто с диссидентским налетом. А мы никогда не были диссидентами»[243].

Упомянутый выше Дмитрием Защеринским режиссер Сергей Соловьев с творчеством Цоя познакомился весной 1985 года на постановке студента своей мастерской Рашида Нугманова «Маленькие голландцы», которая почти полностью шла под песни «Аквариума» и «КИНО».

По словам Нугманова, Сергей Александрович тогда впервые увидел «живьем» реальных представителей «альтернативной культуры» и всерьез увлекся ими, поэтому к моменту завершения монтажа фильма Нугманова «Йя-Хха» уже знал, кто такой Цой.

Задумав снять новый фильм, по совету Рашида Нугманова, Соловьев поехал в Ленинград, где познакомился лично с героями питерской тусовки. Понимая, что в определенном смысле за этими людьми будущее, Соловьев решил использовать их в своем фильме. Интересно, что поначалу Цоя не было в списке «избранных».

Только после просмотра «Йя-Хха» и посещения концерта «КИНО» в ДК «Красный Октябрь» Соловьев оценил, какую мощь придаст финалу его новой ленты Цой и его песня «Мы ждем перемен». Это был абсолютно беспроигрышный билет.

Соловьев во время московских гастролей «КИНО» пригласил Виктора участвовать в съемках фильма «Асса». Цой, немного подумав, согласился.

Поскольку сценарий фильма был уже написан и утвержден, то эпизоды с участием Виктора вставлялись в фильм уже по ходу производства. Цой назвал их «вставным зубом»…

Что же касается песни «Мы ждем перемен», то впоследствии Цой говорил: «…в наших песнях нет никаких сенсационных разоблачений, но люди по привычке и здесь пытаются найти что-то эдакое. И в результате “Перемены” стали восприниматься как газетная статья о перестройке. Хотя я ее написал давно, когда еще и речи не было ни о какой перестройке, и совершенно не имел в виду никаких перестроек. Конечно, это не очень хорошо, но я думаю и надеюсь, что в конце концов всё встанет на свои места».

Марьяна Цой: «Цой с большим энтузиазмом вписался в это дело, у него начались поездки в Ялту, где шли съемки, а по возвращении он отрабатывал в “Камчатке” пропущенные смены, которые “в долг” отрабатывали без него друзья»[244].

«Асса» снималась в Ялте с января по март 1987 года. Досъемки фильма проходили в Питере в мае того же года.

Наступивший 1987 год стал, по сути, началом новой эры. В стране появилась гласность. Отныне передачи западных радиостанций, которые еще недавно называли «мутными волнами эфира», перестали глушить.

Еще 26 сентября 1986 года КГБ перестал глушить передачи радиостанций «Голос Америки» и «Би-би-си», направив все силы на «Свободу» и «Немецкую волну». Госбезопасность видела в них серьезную угрозу для режима, поэтому радиостанции-«глушилки» создавали электронный шум, похожий на воздушную тревогу. Генераторы шума работали круглосуточно, и так в течение нескольких десятилетий. Но поскольку они имели небольшой радиус действия, то в сельской местности «вражеские голоса» можно было слушать практически без помех, помимо этого практиковались и другие уловки. По статистике «вражеские голоса» в СССР слушали до сорока миллионов человек. Эти передачи были для советских людей единственным источником информации, свободной от советской пропаганды. В них ведущие рассказывали о преимуществах демократии и рыночной экономики, правах человека и либеральных ценностях, звучало много зарубежной музыки и развлекательных программ. Отныне все «горячие» новости страна стала узнавать не только из новостей радио «Свобода», «Голоса Америки» и «Немецкой волны», но и из сообщений советской прессы, радио и телевидения. Но это было только начало. Лишь в конце 1988 года Советский Союз полностью отказался от глушения «вражеских» станций.

Это позволило М. С. Горбачеву в 1991 году без особых помех узнать о событиях в Москве: находясь под домашним арестом в Крыму, он слушал «Би-би-си», «Голос Америки» и «Свободу»…

Виктор Цой по-прежнему работал в «Камчатке», поскольку в стране всё еще преследовалось тунеядство.

Джоанна Стингрей: «Тогда Виктор зарабатывал на жизнь, работая кочегаром, с вечеринок уезжал до часа ночи, чтобы успеть в метро, денег на такси у него не было. Но вот пришла гласность, его стали показывать по телевизору, а в газетах стали писать о выдающемся рок-певце Викторе Цое. Однажды он рассказал мне, как к нему в кочегарку пришел человек и стал орать, что ему, дескать, холодно, почему плохо топят… Виктор повернулся к нему лицом, и этот человек вдруг спросил: “Ты же Виктор Цой, известный певец. Что же ты здесь делаешь?” “Это моя работа”, — ответил Виктор. Тот человек сказал, что это просто невероятно. Я как-то спросила Виктора, почему он продолжает работать в кочегарке, и он мне ответил, что ему это нравится. Вероятно, работая, он уверенно себя чувствовал, это делало его проще и ближе к людям. Именно тогда я поняла, почему его песни значили так много для такого большого количества людей…»[245]

По воспоминаниям многочисленных приятелей Виктора, во время работы в котельной у Цоя возникала масса интересных идей, настроение в обществе этому вполне способствовало. Например, Рашид Нугманов рассказывал, что однажды Виктор загорелся идеей выпуска подпольного рок-журнала со звучным названием «Згга». В нем предполагалось публиковать всевозможные мистификации и небылицы о рок-группах, включая «КИНО», и странные выдуманные рассказы под видом фактов и репортажей с места событий, которых никогда не было, или рецензии несуществующих рок-альбомов, концертов и записей, чтобы фаны за ними гонялись впустую. Всё это в то время считалось стильным и модным. По словам друзей Цоя, это было одной из неотъемлемых черт раннего Цоя — когда правда и ирония тесно переплетались.

Именно в «Камчатке» 17 февраля 1987 года Виктор Цой написал свой знаменитый впоследствии рассказ-фантасмагорию «Романс», текст которого увидел свет лишь летом 1997 года благодаря Марьяне Цой…

Как уже было сказано выше, несмотря на объявление сверху информационной свободы, власти на местах отстаивали прежние порядки… Но группе «КИНО» до этого не было никакого дела.

Впереди была «Группа крови»…

В марте 1987 года Цой с Каспаряном отправились в подмосковный город физиков-ядерщиков Дубну, где в кинотеатре «Мир» отыграли концерт, закончившийся беседой со зрителями, записи которого сохранились и недавно были изданы.

После концерта в Дубне группа поехала в Миасс, а 8 марта 1987 года группа «КИНО» прибыла в Челябинск, где, судя по многочисленным воспоминаниям очевидцев, концерт пытались запретить. Ситуацию, по словам Марьяны Цой, спасли «зри-тел и, начавшие ломать в зале стулья». Стулья на самом деле не ломали, а вот дверям ДК досталось…

Юрий Каспарян: «У нас был концерт в городе Миасс, и потом нас отвезли в соседний город Челябинск. А там решили прикрутить краник и устроили заседание партбюро или заседание обкома. И часа два или три они решали, что делать, жестко тормозили концерт. От этого возникли какие-то трения с народными массами»[246].

Местные любители рок-н-ролла, устроившие концерт в зале Челябинского университета, подпольно продавали билеты желающим послушать «КИНО». Это были не совсем билеты, а заменяющие их праздничные открытки со специальной печатью. Городская комсомольская организация, не доверявшая студенческому объединению, пристально наблюдала за организацией мероприятия. И как только музыканты «КИНО» появились у дверей университетского Д К и были окружены восторженными поклонниками, комсомольские вожаки засуетились. Повод для отмены концерта был найден мгновенно. «Компетентные органы» придрались к документам, которые у музыкантов были оформлены не так, как считали нужным в Челябинске, хотя на самом деле Цой предъявил официальные «литовки» на все песни. Концерт был отменен. Опасаясь реакции студентов, к главному корпусу политеха местные власти подтянули чуть ли не весь гарнизон челябинской милиции, во главе с областным начальством, но публика оказалась сильнее — студенты оттеснили милицию и выломали тяжелые дубовые двери ДК. После фактического разгрома зала комсомольские идеологи сдались. Концерт состоялся.

Юрий Каспарян: «Произошел разгром зала. В результате они согласились, нам как всегда было всё равно… Хотя, во всяком случае для меня, это было свежо. Как Виктор отнесся к этому? Ну как к этому можно отнестись? Ну, траблы какие-то. Он что-то высказывал такое, конечно. Такие моменты происходили потому, что не было организации гастрольной деятельности совершенно, практики не было…»[247]

Двадцатого марта 1987 года Виктор Цой выступал в Концертном зале Симферопольского музыкального училища им. П. И. Чайковского.

Ирина Легкодух: «Это было, по-моему, в тот год, когда “Асса” снималась. Витя жил в Ялте, в гостинице “Украина”. Пошел снег, съемки остановили. И он сидит в гостишке без денег. Совершенно. И чахнет. Мы ему в Симферополе устроили “творческую встречу”. Чтоб деньги собрать. В музучилище (сейчас консерватория). Там сцена очень высокая и большая, для симфонических оркестров. Поэтому сделали так: для удобства и чтоб время сократить, я сидела в зале с микрофоном и читала записки, которые мне по рядам передавали, а Витя одиноко сидел на сцене, пел песни под гитару и отвечал на вопросы, которые я зачитывала. Называлось это “Встреча со зрителями”, так как Цой за неделю просто никак не успевал подготовить полноценную программу и группы с ним не было. Меня поразило, что зал был битком набит, мы ведь даже толком рекламу не успели сделать, а на одного-единственного Цоя собрался огромный зал украинского театра. Виктор пел, отвечал на вопросы, я сидела в центре зала и “фильтровала” записки. Самый роскошный вопрос был такой: “Скажите, пожалуйста, что означает ‘у-у-у транквилизатор’?” Виктор, даже не задумываясь, ответил: “У-у-у — это бессмысленный набор звуков, а транквилизатор — это лекарство”…»[248]

В конце мая 1987 года на Красной площади в Москве приземляется самолет немецкого спортсмена Матиаса Руста. Это стало самой ошеломляющей новостью для советских людей. Легкий четырехместный самолет вторгся в советское воздушное пространство, пролетел несколько тысяч километров и спокойно приземлился на Большом Москворецком мосту.

Руст вылетел из Хельсинки и с отключенными приборами незамеченным пересек советскую границу. После этого его несколько раз обнаруживала служба противовоздушной обороны, но он исчезал с радаров и уходил от преследования. Он хотел посадить самолет в самом Кремле, но, убедившись, что там нет подходящей площадки, решил приземлиться перед Покровским собором. Площадь была заполнена гуляющими, и Руст с включенными посадочными огнями несколько раз пролетел над их головами, помахивая крыльями. В ответ они махали ему руками и улыбались. Руст утверждал, что его полет был призывом к дружбе между народами. Но военные увидели в этом провокацию западных спецслужб. После этого «авиашоу» министр обороны Сергей Соколов и начальник ПВО Московского округа Александр Колдунов были сняты со своих постов. Страна была потрясена.

Об этом говорили все. Кроме, наверное, музыкантов группы «КИНО». Цой даже не заметил приземления Руста, чем лишь подтвердил свое полное равнодушие к политически значимым событиям. Гораздо больший интерес у него вызывали иные мероприятия…

Вот как вспоминает то время известный петербургский художник и искусствовед Андрей Хлобы-стин: «Как-то с Тимуром и с Курехиным идем в “Сайгон” и встречаемся там с Цоем, и за столом у нас беседа идет. И вот, помню, кто-то к нам подходит и так важно говорит Цою: “А давай я на твоем концерте (а это были уже времена перестройки) запущу какие-нибудь самолетики Руста?” Цой с таким презрением отворачивается и так из себя: “Пффффф…” — и ничего на это не говорит вообще. К политике у нас было такое презрительное отношение всегда…»[249]

Сам же Цой в одном из своих интервью сказал: «Я не очень интересуюсь политикой, но мне, как и всем, хочется нормально жить»[250].

Весной 1987 года в ДК рижского Института инженеров гражданской авиации состоялся концерт курехинской «Поп-механики» (совместно с Westbam, одним из самых успешных и популярных диджеев Германии) при участии всех музыкантов группы «КИНО». Позже это выступление было издано как альбом «Populamaja Mehanika Feat. Westbam — Live At Riga».

Максимилиан Ленц, он же Westbam, основатель и владелец Low Spirit, в одном из интервью рассказывал: «Мы познакомились с Курехиным в Риге в 1987 году, где я наблюдал работу диджеев с кассетными записями. Сергей как раз в то время выступал в Латвии с “Поп-механикой”, и он предложил мне выступить в роли диджея на концерте на следующий день. Я согласился. Наш концерт был записан на магнитную ленту, которую буквально до дыр заслушивали самые разные люди в Берлине… Проект с Курехиным оказался популярным в Германии благодаря передаче на телеканале Neue Deutche Welle, а также благодаря миксам, сделанным с этой рижской кассеты»[251].

Количество участников рижской и ленинград-ской записей просто не поддается подсчету. Помимо Сергея Курехина, Максимилиана Ленца, Виктора Цоя, Юрия Каспаряна, Игоря Тихомирова, Георгия Гурьянова, Александра Ляпина, Сергея Бугаева и Тимура Новикова, это еще более десятка человек, о многих из которых просто позабыли, даже о Гаркуше, который читал текст во время концерта в Риге. Он стал переломным для российской музыки того времени. Мало кто из нынешних клабберов задумывался: а когда в Петербурге впервые заговорили о техно? Произошло это как раз в 1987 году в Риге. После этой встречи берлинские диджеи потянулись в Санкт-Петербург, и это породило совершенно новое течение в рок-музыке…

Надо сказать, что технику микса в 1980-е активно применял Сергей Курехин, но он принадлежал к джазовой школе, к эпохе авангарда, a Westbam представлял нечто совершенно неизведанное. Питерским модникам, в частности Георгию Гурьянову и Виктору Цою, ситуация — диджей за вертушками — показалась жутко забавной. Кстати, по словам Гурьянова, Цой был абсолютным адептом электроники, человеком ритма. «Витя ничего общего не имел со всеми упырями, рок-н-ролльщиками, бородачами и прочими уродами. Витя был всегда со мной»[252].

Третьего июня 1987 года группа выступила на очередном, пятом рок-клубовском фестивале (в последний раз) в Ленинградском дворце молодежи со своей новой программой «Группа крови».

Пятый рок-фестиваль в корне отличался от предыдущих. Прибавилось респектабельности. Появились афиши, программы, аккредитационные карточки, была разрешена фото- и видеосъемка. Впервые проводил фестиваль не сам рок-клуб, а клуб «Фонограф» Дворца молодежи (который, правда, отличался от административно-технической секции рок-клуба только названием, в остальном даже по личному составу был его полным аналогом). Впервые было оформлено фойе — стендами с фотографиями групп и огромными листами ватмана с названием «Стена демократии». На них желающие могли написать свое мнение о выступающих.

Как ни странно, но, получив за свое выступление специальный приз «За творческое совершеннолетие», обычного одобрения от публики группа «КИНО» не дождалась. Даже несмотря на то, что песня «Легенда» была названа одной из лучших песен фестиваля.

Марьяна Цой: «Это было обидно для Вити, который любил эти песни и даже строил по поводу них определенные планы… После того как его не поняли, он обиделся — не на кого-то конкретно, а на весь Питер»[253].

Юрий Каспарян: «Я не помню зрительского разочарования на пятом фестивале рок-клуба. Я не помню, чтобы все сидели и молчали. У нас никогда не было провальных концертов. Может быть, просто не так громко кричали, как, например, хотелось бы Марьяне…»[254]

Роман Смирнов: «Что-то невероятное было в составе “КИНО”… Два барабанщика, две бас-гитары… В зале не бесновались по инерции. Слушали. Закончил Цой один. “Легендой”. А после концерта я увидел его одного, сидящего в фойе с закинутыми на стол ногами. Он был выпивши. За его спиной висели плакаты с названиями выступающих групп, каждый мог поиграть в демократию и написать, что думает о той или иной группе. На афишах виднелось: “‘КИНО’ — говно”. Рядом: “Из всех искусств важнейшим является искусство группы ‘КИНО’”…»[255]

Андрей Хлобыстин: «Я помню концерт в ЛДМ, после него “киношники” вышли на какую-то застекленную террасу и играют в какую-то неведомую игру, подкидывая мячик ногами… Хаки-сак, кажется, называется… Вся молодежь на них, затаив дыхание, смотрит… Еще тогда была такая штука, типа перестроечная затея, стенгазета некая, и все-все приклеивали туда что-то, писали туда всякие пожелания. И я помню, там было написано: “Сравнится вряд ли кто с тобой — наш дорогой товарищ Цой”.

Я помню, что мы с Аллой ходили на этот концерт и были поражены его песней “Следи за собой”. У нас было с собой две бутылки вина, и когда Цой шел между рядами в зале, мы вручили ему одну бутылку белого сухого. Мы были искренне восхищены им. Он принял, благодарно кивнул так довольно…»[256]

Владимир Рекшан: «“Санкт-Петербург” играл в одном концерте с “КИНО” на фестивале рок-клуба в 1987 году в ЛДМ, на Петроградской стороне. Этот фестиваль представлял собой настоящую вакхическую вакханалию. Было предощущение скорой победы, сотни зрителей бродили вокруг ЛДМ счастливые и нетрезвые. Я мог бы тут наврать и сказать, что после концерта мы беседовали с Витей за кулисами и я передавал ему тайны песенного мастерства, но такого не было. Помню только, что мы с ним оказались в каком-то пространстве с окнами до потолка. Сидели, положив ноги на стол, сильно хмельные. Цой стучал кулаком по столу, а я выл дурным голосом, не помню, какую песню…»[257]

Пятый рок-фестиваль был последним для Цоя. Больше группа «КИНО» в фестивалях Ленинградского рок-клуба участия не принимала. Вообще, с 1987 года Цой стал постепенно отдаляться от Питера.

Летом продолжались съемки документального фильма питерского режиссера Алексея Учителя с претенциозным названием «Рок», в который режиссеру удалось заполучить Цоя. Вообще, подобное внимание режиссеров к личности Цоя было закономерным. Они не могли не видеть харизму лидера группы «КИНО»…

Алексей Учитель: «“Рок” начинался для меня с Виктора. Все действующие лица фильма (кроме, пожалуй, Гребенщикова, которого я немного знал) откровенно мне не доверяли, как не доверяли тогда вообще документалистам и прессе. И связываться со мной не хотели. К Цою же вообще подступиться было невозможно. Тогда я, признаюсь, вынужден был пойти на уловку. Разведка мне донесла, что Марианна Цой ищет работу. Мы ей предложили пойти в нашу съемочную группу администратором. Благодаря этому нам и удалось попасть в ту самую знаменитую нынче кочегарку и поставить там камеру.

Но договоренность с Виктором была жесткая. Трое суток мы снимаем всё подряд, ни во что не вмешиваясь. После этого Цой отсматривает весь материал. И если что-то ему не понравится — он посылает нас подальше, а информацию обо всём этом передает по цепочке другим музыкантам. Так и сделали. Мы отсняли — Виктор одобрил. После этого все остальные рок-группы принимали нас уже как своих…»[258]

Через неделю после своего 25-летия Цой вместе с Каспаряном и Марьяной поехали в Тулу на музыкальный «Фестиваль молодежной музыки», куда группу «КИНО» пригласила Лариса Фирсова, временно исполнявшая обязанности директора ДК профсоюзов. В Туле «киношники» провели 27 и 28 июня 1987 года…

Двадцать восьмого июля 1987 года Цой выступил с концертом в Желтых Водах. Город Желтые Воды Днепропетровской области — урановая столица бывшего СССР, а теперь Украины. Там располагается крупный уранообогатительный комбинат.

Тогда в Желтых Водах работало много молодых специалистов-химиков, окончивших лучшие химико-технологические вузы Москвы и Ленинграда. Они приезжали на комбинат по «комсомольским путевкам».

Выступление проходило в кинотеатре «Мир». Концерт организовал знакомый Цоя — Анатолий Простаков, дома у которого и ночевал Виктор. Сохранились две неплохие записи выступлений Цоя в Желтых Водах — одна с концерта в «Мире», вторая — домашняя, сделанная в квартире Простакова. Сохранились и уникальные фотографии, сделанные во время той поездки Цоя фотографом Юрием Холмогорским, которые Анатолий Простаков в 1992 году передал Юрию Белишкину. Позже на их основе был выпущен широко известный «Случайный фотоальбом».

Во время летнего Московского кинофестиваля «КИНО» было приглашено в знаменитый «ПРОК» (Профессиональный клуб), который работал в Доме кино. В те дни Москва, как никогда, влекла иностранцев, и на фестиваль не требовалось приглашать мировых звезд по два раза. В рамках работы «ПРОКа» проходили жаркие политические дискуссии, после которых допоздна игрались рок-концерты.

Финский тележурналист Рейо Никкиля со своим напарником Кристианом Вальдесом оказались единственной телевизионной группой, снявшей концерт «КИНО». Кристиан снимал видео, а Рейо писал звук на новейшем оборудовании. Ныне фрагменты этого выступления можно увидеть в Интернете.

По воспоминаниям очевидцев, в частности Александра Липницкого, на этом концерте Гурьянов и Африка доставили залу огромное удовольствие своей энергичной, бесшабашной манерой «выделять» ритм, а вот самому Липницкому несколько неприятных минут доставили разборки со Стасом Наминым, которому «киношники» разорвали все пластики на ударной установке.

Помимо приглашения в «большое кино» в конце 1986 года в жизни Цоя произошло еще одно важное событие — в процессе подготовки к съемкам на «Мосфильме» Цой познакомился с Наталией Разлоговой. Впоследствии в своей повести «Точка отсчета» Марьяна Цой напишет, что всё, происходившее между Виктором и Наталией, «было очень серьезно».

Юрий Каспарян: «Наташа — светская дама, хорошо образованная. Работала переводчицей-син-хронисткой — фильмы с французского языка переводила. С ней всегда было интересно, весело. Они познакомились на съемках фильма “Асса”. Виктор влюбился… Я видел, что что-то у них там происходит, но не считал возможным задавать какие-то вопросы»[259].

Наталия — дочь видного болгарского дипломата, который полжизни прожил во Франции. Детство ее прошло в Париже, ее первый язык — французский. Ее брат — самый известный российский киновед, директор Института культурологии Кирилл Разлогов (из-за разницы в возрасте многие принимают его за отца Наталии), старшая сестра Елена — доктор филологических наук, преподаватель МГУ. Сама Наталия по образованию лингвист, окончила филфак Московского университета. На момент знакомства с Виктором занималась переводами и читала лекции о французском кино членам Союза кинематографистов. На съемки «Ассы» приехала по приглашению режиссера Сергея Соловьева, чтобы посмотреть «вживую», как снимаются фильмы, прочувствовать атмосферу съемок. Там они с Виктором и сблизились.

Георгий Гурьянов: «Наташа работала на этом фильме “Асса”. Очаровательная Наташа… Я приехал раньше, тусовался там, со всеми познакомился, и уже потом приехал Витя. Он же в финальной сцене только участвовал. И вот, значит, я сразу ему рекомендовал Наташу как очаровательную девушку, с которой можно общаться здесь, в Ялте…»[260]

Поскольку Цой и Разлогова были людьми из разных миров, никаких других шансов пересечься у них не было. Так случайно в жизни Виктора Цоя появилась другая женщина. Многие задаются вопросом, как Цой сумел ее покорить, такую строгую во всех отношениях. Ведь произвести на Наталию впечатление очень сложно. За ней пытались ухаживать известные режиссеры и телеведущие. Безрезультатно. Но Цою это удалось. Объяснить, в чем для нее заключалась его необычность, нелегко, ведь необычность вытекает из контекста. Видимо, Цой сильно отличался от ее окружения. Он был абсолютно независимым в суждениях, невлияемым и уверенным в своем дао мужчиной, что наверняка завораживало.

Марьяна Цой: «Он пришел ко мне и сказал: “Ты знаешь, я влюбился…” Влюбился в другую женщину — Наташу Разлогову, сестру московского кинокритика Кирилла Разлогова, и уехал к ней жить… Слава богу, ему хватило мужества не скрывать от меня свою связь с Наташей и сразу во всём признаться. Я-то знаю, что такое любовь, мне ничего доказывать не надо было. Теперь я понимаю, почему это произошло. Он познакомился со мной, можно сказать, совсем юным. Я стала его первой любовью, но он еще не знал, что такое настоящая страсть. К тому же Наташа — полная моя противоположность. Она тихая женщина, всегда говорила разумные вещи и делала правильные выводы. Возможно, с ней ему было в чем-то проще. “Ладно, — говорю, — тогда собирай чемодан”. Словом, разошлись мы тихо…»[261]

Марьяна всё поняла и не устраивала ни Цою, ни Наташе скандалов. Ни Виктор, ни Марьяна не хотели травмировать ребенка, поэтому с официальным разводом не спешили…

Виктор поехал в Латвию, в Тукумский район, где в тот момент отдыхала Наталия.

Тукумс — тихий провинциальный городок в полутора часах езды от Риги на электричке. Далеко позади опрятные особнячки-дачи Юрмалы. Пли-еньциемс (Энгурская волость, Тукумский район) — это рыбацкий поселок, известный в старые времена курорт. В начале прошлого века здесь строили парусники. От других приморских поселков Плиень-циемс отличается тем, что защищен от морских ветров огромной дюной. В Плиеньциемсе Цой в тот год был уже не впервые.

С Наталией Разлоговой Бирута Луге — хозяйка дома «Зелтини», где жил Цой, — познакомилась давно, еще когда та находилась в первом браке. В «Зелтини» Наталия приехала первый раз с годовалым сыном. И с 1980 года проводила там каждое лето, в одних и тех же комнатах, отлучаясь только на две недели на Московский кинофестиваль, который проходил в нечетные годы.

Когда в июне 1987 года в Плиеньциемсе среди ночи появился молчаливый темноволосый парень по имени Виктор Цой, разыскивающий Наталию, Бирута приняла к сведению изменения в личной жизни своей постоянной клиентки. О том, что этот парень музыкант, да еще известный, она узнала гораздо позже.

А Валентину Васильевну уход сына из семьи сильно расстроил.

Валентина Васильевна Цой: «Из-за Наташи Разлоговой мы с сыном рассорились. Не потому, что она была мне несимпатична. Совсем даже наоборот: Наташа прекрасная женщина, очень красивая, похожа на молодую Джину Лоллобриджиду. Я не удивилась, что Виктор в нее влюбился. Но мне не нравилось, как он выстраивает свои отношения с Марьяной и сыном Александром…»[262]

Как уже говорилось, между Виктором и его матерью никогда не было полного взаимопонимания. Цой, на первый взгляд производивший впечатление человека мягкого, компромиссного и спокойного, на самом деле был независим и свободолюбив. Влиять на него было невозможно. Поэтому Валентина Васильевна, сама будучи человеком весьма строгим, старалась говорить с сыном полушепотом. Но далеко не всегда им удавалось не ссориться…

Когда Виктор находился в Алма-Ате, Валентина Васильевна, воспользовавшись оказией, передала ему пальто, которое он попросил ее отремонтировать, и в карман вложила записку, где сделала Виктору замечание по поводу Наташи, Марьяны и Саши. После этого общение сына с матерью прекратилось на целый год. Впоследствии Валентина Васильевна призналась, что она «тогда неправильно поговорила с сыном»…

Как известно, Цой показывал музыкантам «КИНО» новую песню, когда она была готова. Так, например, получилось и с песней «Группа крови». По словам Юрия Каспаряна, Цой придумал партии баса и гитары сам. Раньше, показывая придуманное товарищам, он изображал всё это голосом, потом стал записывать на пленку небольшого магни-тофончика и, демонстрируя новую песню, просто включал запись.

По воспоминаниям Наталии Разлоговой, Цой спел ей «Группу крови» еще в январе — феврале 1987 года, во время съемок «Ассы» в Ялте.

В течение всего этого года группа практически не выступала, занимаясь в основном записью альбома. Поскольку к тому времени Джоанна Стингрей подарила группе домашнюю четырехканальную кассетную порто-студию «Yamaha МТ-44», драм-машину «Yamaha RX-П», которая позволяла редактировать не только ритмический рисунок, но также тембры и громкость — решено было записывать новый альбом самим.

Порто-студия была установлена в квартире барабанщика «КИНО» Георгия Гурьянова в Купчине, большом спальном районе на юге Ленинграда, на Будапештской улице. Место для записи альбома «Группа крови» было выбрано не случайно — поскольку Гурьянов и Каспарян жили рядом, Цой в это время обитал то у одного, то у другого, в основном у Гурьянова. Музыканты вместе отдыхали, тусовались, рисовали картины и параллельно аранжировали и записывали песни. Родители Георгия на лето уезжали на дачу, так что «киношники» были полностью предоставлены сами себе. Даже когда родители внезапно приезжали и заставали друзей за творческими изысканиями, они всегда очень благосклонно относились и к их занятиям музыкой, и к их веселому времяпрепровождению.

Маргарита Викентьевна Гурьянова, мама Георгия Гурьянова: «У каждого из ребят был ключ от нашей квартиры, и они могли приходить в любое время. И я, и муж к этому нормально относились. Все участники группы “КИНО” были для меня как родные сыновья. Кому не нравилось — так это соседям. Приходилось на стены вешать ватные одеяла, а к барабанам привязывать подушки. Часто милиция дежурила на лестнице, в надежде застать ребят за работой, и иногда ей это удавалось. Тогда я ходила в РОВД и вызволяла оттуда моих ребят. А в милиции они сидели и всё время молчали… Я готовила им бутерброды с бужениной, и еще они очень любили клюкву и яблоки, варенье и соленые огурцы…»[263]

Предварительный вариант записи был готов весной 1987 года. Благодаря Джоанне Стингрей группе «КИНО» в плане оснащенности аппаратурой мог позавидовать весь музыкальный Питер.

Не было у музыкантов только клавиш — раньше обходились без них, но поскольку в новый альбом решили добавить новых звуков, возникла проблема: где взять достойный инструмент и клавишника?

Тихомиров вспоминал, что когда они впервые услышали на концерте «Поп-механики» сэмплерные звуки — звучание дудок, сверхмощные и сверхглубокие тембры — это их поразило, и сразу возникла идея использовать эти звуки при записи нового альбома.

Юрий Каспарян: «Это был наш первый профессиональный альбом, на котором мы работали с порто-студией и сэмплерами. Мы хотели внести в звучание новые краски, и нам был необходим клавишник, который мог профессионально сыграть предложенные ему партии»[264].

Подходящим для записи инструментом — дорогим сэмплером «Prophet-2000», бывшим в то время самым мощным в мире, с флоппи-дисками, внутри-аналоговой обработкой звука и массой технических достоинств — обладал только Сергей Курехин, но он категорически отказывался отдавать инструмент в чужие руки. Правда, Курехин вполне мог предоставить его «киношникам», но при условии, что сам же на нем и сыграет. Тогда «киношники», не желая давать лидеру «Поп-механики» волю в аранжировках, в один из вечеров напоили его и всю ночь до самого утра записывали клавишные партии…

Шло время. Музыкальные партии к новому альбому были записаны, оставалось свести их вместе, но Цой никак не мог определиться со студией. С Тропилло Цой не хотел иметь ничего общего, в отношениях «киношников» с Алексеем Вишней на тот момент тоже была некоторая напряженность из-за предыдущей незаконченной записи и некоторых разногласий, что и вынуждало Цоя подыскивать иные варианты.

Алексей Вишня: «Как-то Курехин позвонил и попросил записать Джоанне новую песню. Он сочинил “Feelings” и собрал целую толпу народа. Вызвал Сологуба, Каспаряна, Цоя, зачем-то Африку, Гурьянова, устроил бедлам. Именно тогда мы страшно размол вились с Витенькой. Нервы мои были на пределе. Во-первых, Джоанна не видела меня в упор. Просто не замечала. А я же весь из себя такой, меня это огорчало, конечно. Ленка видела мои нер-вяки и понимала их, но поддерживала мысль, что типа, а что ты хотел? Песни строчишь сам по себе, пишешься сам, тебе никто не нужен. А когда тебе не нужен никто, то и ты автоматически становишься никому не нужным. Лена была тысячу раз права. Один в поле не воин, даже если он очень талантливый воин. Взять Кинчева, например. Убери из его жизни тех, кто сделал ему звук, так и звука ведь не было бы никакого! Был бы Кинчев и, может, даже лучше был, чем сейчас, но не “Алиса”, это был бы другой Кинчев. А Цой без Каспаряна и Густава — сплошные “Сорок пять”! А у меня никогда никого не было, кто мог бы считать мой материал своим. Группы не было — значит, и меня не было тоже. По крайней мере то, что я пытался делать, Джоанна не воспринимала никак. Я нервничал. Из западных проспектов мне стало известно, что существует волшебный прибор, который позволяет не только синхронизировать MIDI с CV, но еще и ноты извлекать из CV, пользуясь миди-управлением. Это позволило бы задействовать в работе кучу старого барахла, которое пылилось, не будучи управляемым снаружи. Я взмолился Джоанне, дескать, привези примочку, делов-то, потом сочтемся.

— Я спрашиваль уже, знаещ, Вишна, эта стоет сто писят долларз, но ти можещ дат рублами, если хочищ.

Сказать, что я обиделся — ничего не сказать. Просто тупо промолчал и всё. Но тут Африка с Густавом на кухне что-то перевернули, пролили воду на пол, везде жир от попкорна, в воздухе удушливый запах жженых тряпок, что я вообще не переваривал на дух. Лицо побагровело от злости, душа почернела и пасть открылась:

— Б…ь, что вы тут устроили? Прокурили наркотиками весь дом, идите на улицу курить, марш! Я не стану этого терпеть, уезжайте отсюда на х…

Виктор напрягся, конечно. Подобное со мной происходило и раньше, но чтобы так… Потом мы спокойно записали болванку, голоса Курехина и Каспаряна. Когда немного отлегло, я стал продолжать свою борьбу за синхронизатор.

— Вить, ну скажи ей — она ох…а, ну откуда у меня сто пятьдесят долларов может быть, ты сам прикинь?! Штука же необходимая, головняка много снимет, оживит старые ресурсы. Очень нужна!

Виктор сделал вид, что не услышал, и нервно пожал плечами. Впрягаться за меня перед Джоанной он не стал. Когда пришло время записывать голос, я наорал и на него, и он ушел, даже не попрощавшись. Я был зол на весь белый свет…»[265]

Неизвестно, как долго бы еще тянулась работа над альбомом, но Алексей Вишня, несмотря на то что его отношения с Цоем на тот момент были весьма натянутыми, продолжал следить за работой «киношников» и услышал черновое сведение альбома «Группа крови» на кассете, принесенной ему Сергеем Фирсовым. Поскольку Цой, по словам Вишни, всегда был одной из центральных фигур, чье творчество Алексей пытался пропустить через себя, он сразу уловил уникальность и музыкальное великолепие нового материала «КИНО». И понял, что в своей, к тому моменту хорошо оснащенной домашней студии вполне способен довести новый альбом «КИНО» до состояния более или менее профессиональной записи.

Бросив всё, Вишня принялся за дело. Ему предстояло выйти на Цоя и убедить его свести альбом у него. По словам самого Алексея, он очень боялся, что Цой будет сводить новый материал в какой-нибудь иной студии, но Цой совершенно игнорировал все предложения Вишни, и даже когда тот попытался действовать через Каспаряна, попросив убедить Виктора сотрудничать с ним, получил ответ — «Витенька не хочет с тобой работать…».

Тогда Вишня решил идти ва-банк и во время совместного выступления на концерте «Поп-механики» в БКЗ «Октябрьский» осторожно намекнул Цою, что альбом нужно сводить у него, не дожидаясь помощи Москвы. Поскольку на тот момент у Вишни действительно была наиболее хорошо оснащенная студия в Ленинграде, а также имелся большой опыт записи, в том числе и самой группы «КИНО», Цой всё же решил принять предложение Алексея и свести новый материал у него. Вишня был в восторге…

Спешно собрав всё необходимое и пригласив на роль клавишника Андрея Сигле, профессионального пианиста с консерваторским образованием, имевшего огромный опыт студийной работы с различными исполнителями, группа приступила к работе.

Поскольку это уже была практически готовая запись, нужно было просто грамотно ее оформить: развести по панораме и фронтальным планам, наложить поверх голос Цоя, клавишные и гитару. На кассете, принесенной «киношниками», поканаль-но были записаны барабаны с басом, гитара Каспаряна, гитара Цоя и голос. Все партии были идеально выверены, сыграны музыкантами дома, через эквалайзеры и компрессоры, с ревербератором «SPX-90», подаренным Джоанной студии Дворца молодежи, и, по словам Вишни, звучали буквально великолепно.

На всё это Вишне требовалось наложить вторую партию гитары, наложить голос double-track, убрать шумы и свести на 38-ю скорость.

Андрей Сигле: «Конечные аранжировки к композициям лепились прямо на глазах. Живость и энтузиазм, с которыми это всё делалось, не могли не поражать. Часто во время сессии придумывались такие идеи, которые переворачивали все общепринятые нормы с ног на голову. Так, в “Закрой за мной дверь” Гурьянов с Тихомировым предложили мне вставить какой-нибудь кусочек в стиле Рахманинова, и в итоге там записалось какое-то совершенно стремное клавишное соло»[266].

На всю работу у Вишни было отведено ровно четыре дня. Цою нужно было ехать в Алма-Ату на съемки фильма «Игла», поэтому он торопился закончить альбом до отъезда. В студии музыканты и звукорежиссер работали по 14 часов в сутки…

Наконец работа над новой записью была закончена.

По воспоминаниям Алексея Вишни, Цой передал ему пленку, приготовленную Джоанной Стин-грей, и дал ему один день, чтобы сделать пять копий на кассеты для музыкантов и Джоанны. Оригинал альбома Вишня должен был принести на следующий день вечером на концерт «КИНО» в ЛДМ и там передать его Стингрей.

Алексей Вишня: «В 2 часа ночи последняя песня была сведена, в 4 часа музыканты разошлись по домам. Я сделал копию с оригинала, заказал такси и лег спать. В 9 утра приехало такси, я попросил жену сделать десять копий и уехал в Пулково. Там купил билет на 10.15 и вылетел в Москву. Прилетев, взял такси на 8 часов за 80 рублей, приехал к Андрею Лукинову на Большую Грузинскую, сделал одну копию с оригинала, получил 200 рублей и коробку новых пленок BASF SPR 50, заехал к Жарикову в гости, поездил по Москве, вернулся в Шереметьево, а в 19.00 сошел с трапа в Пулкове. Приехал домой, перекусил, взял кассеты с копиями, оригинал и в 20.00 отдал всё это Джоанне…»[267]

На следующий день Цой улетел в Алма-Ату на съемки фильма Рашида Нугманова «Игла», а счастливая обладательница оригинала альбома «Группа крови» — в Лос-Анджелес.

Есть легенда, что, уже будучи в Алма-Ате, Цой подошел к ларьку звукозаписи и увидел на витрине объявление: «Поступил новый альбом “КИНО” — “Группа крови” 1988». Как свидетельствуют очевидцы, Цой был очень разозлен поступком Вишни. Разумеется, ни о какой дальнейшей совместной работе с Алексеем речи быть не могло…

Алексей Вишня: «Моей целью было донести до всей страны то, что мы сделали. Денег за это всё равно ни он, ни я — никто бы тогда не получил. Ждать, пока альбом выпустит “Мелодия”, если вообще выпустит, было делом безнадежным… Потом поползли слухи, что Витька, мол, не хотел распространять этот альбом в Союзе, дескать, он писал его для Америки и я оказался последним гадом, хотя денег на этом не заработал вообще никаких. Меня обвинили во всех смертных грехах после того, как Витька, заканчивая сниматься в фильме “Игла”, подошел к ларьку и увидел свой альбом, сведенный неделю назад, на верхней строчке хит-парада. Он сразу же нажаловался Джоанне, та сказала, что “этоу невоз-можноу, этоу противоправноу”. Но Виктор и группа “КИНО” мне никогда, ни разу не высказывали никаких претензий, потому что до меня никто еще не отвозил записей Лукинову… О том, чтобы писать у меня следующий альбом, не было и речи, потому что и этот-то дописывался с легким скрипом и раздражением. Только с Юрой Каспаряном у меня остались самые добрые отношения»[268].

Виктор Цой: «Полное пиратство. Никакого отношения к распространению записей группы “КИНО” я не имею. Единственное, что мы сделали, это записали альбом. Мы закончили запись альбома, и буквально на следующий день я улетел в Алма-Ату. Прилетел, походил по городу, смотрю, у кооперативщиков лежит: “КИНО”, 1988, “Группа крови”. В Ленинград прилетел — и здесь на каждом углу, в каждом ларьке… Ну, думаю, как всё “отлично-то”»[269].

Георгий Гурьянов: «Вишня, эта хитрая, толстая жопа, ночью съездил в Москву и продал альбом. У него были контакты там с ларечниками по стране, в разных городах, и он продал наш альбом им. И сегодня он говорит, что это он сделал группу “КИНО”, потому что после выхода альбома “Группа крови” совершенно пиратским образом о нас узнали все…»[270]

По мнению многих (в том числе и некоторых участников группы), «Группа крови» — самый удачный альбом «КИНО». Как писал Артемий Троицкий, «связано это, в первую очередь, с тем, что работа над записью шла в абсолютно естественных, ненапряженных условиях. Было время подумать, проиграть различные варианты, не чувствуя себя скованными временным режимом, волей звукорежиссеров и прочими стрессами студийной рутины. “Группа крови” — первая по-настоящему мощная, зрелая работа “КИНО”; в то же время она в полной мере сохраняет бескомпромиссный, анархический дух питерского андеграунда»[271].

Виктор Цой: «Наверно, он лучше, чем все остальные. Во всяком случае, актуальнее. Но в нем тоже есть очень много погрешностей. Мы, может быть, и хотели бы его переделать, но потом подумали и решили, что если постоянно переделывать одни и те же песни, то… Понятно ЧТО…»[272]

Музыкальные критики отмечали, что «Группа крови» получился одним из самых танцевальных альбомов того времени, однако тексты песен были явно нетанцевальными. Именно тогда, чтобы хоть как-то идентифицировать столь размытый стиль, был изобретен термин «мужественный попе», который чуть позже, уже в 1990-х годах, станет весьма популярным у отечественных музыкантов.

Юрий Каспарян: «Поворотный момент и основное новшество “Группы крови” состояли в том, что романтизм в нем практически отсутствовал, а на смену ему пришел героизм. Цой сознательно выбрал эту трассу, по которой группа двигалась последующие три года»[273].

Из книги «Виктор Цой. 100 страниц»: «Успех был просто поразительным — новый альбом моментально взлетел на вершины хит-парадов и стал самым покупаемым в рок-жанре (отечественном), окончательно закрепив за “КИНО” статус “звезд”. Новая студийная запись — жесткая и лаконичная в музыкальном плане и тревожная по настроению — прослушивалась на одном дыхании, а концепция “КИНО” окончательно определилась как музыкально, так и в идеологической позиции по отношению к окружающему миру. Доминирующим настроением стала безысходная печаль смертника, начавшего бой без надежды на победу — как оказалось, не на жизнь, а на смерть. “Трагедия, оформленная современным музыкальным попсом”, — как скажут некоторые критики. “КИНО” хвалили и ругали, обвиняли в коммерциализации и подделывании под вкусы масс, а “Группа крови” расходилась всё большим и большим тиражом»[274].

После выхода альбома «Группа крови» в 1988 году начался период «звездных» гастролей «КИНО». У Цоя и «киношников» появилась армия поклонников, и популярность их росла с каждым днем.

В августе 1987 года приехавшему на каникулы в родную Алма-Ату Рашиду Нугманову руководство студии «Казахфильм» предложило заменить отстраненного режиссера бывшей уже в производстве картины «Игла» и срочно начать съемки фильма. Выторговав у художественного руководителя киностудии Мурата Ауэзова право по ходу работы корректировать сюжет, а также пригласить на исполнение главных ролей непрофессиональных актеров, Нугманов взялся за работу и позвонил Цою. Тот согласился сниматься, даже не читая сценария, и уже через несколько дней прилетел в Алма-Ату, предварительно решив все вопросы с альбомом «Группа крови».

Фильм вряд ли можно было назвать очень смелым для своего времени, однако он точно был уникальным. Во всяком случае, довольно простой сюжет «Иглы» для тех лет был откровенно шокирующим.

Во-первых, более чем впечатлял тот факт, что проблему наркомании и наркоторговцев авторы кино трактовали не как что-то из ряда вон выходящее в жизни советского общества, а как весьма житейское дело, обыденное явление. Так, собственно, и было в СССР в 1980-х, именно в реальной жизни, а не в той, что показывали на киноэкране.

Во-вторых, очень интересным был сам стиль повествования, выбранный для «Иглы»: бытовой, подчеркнуто не пафосный. Безусловно, сейчас многие отечественные режиссеры предпочитают говорить с собственным зрителем именно в таком тоне, хотя на момент появления «Иглы» эта беседа всегда строилась совершенно иначе. В стране тогда господствовал соцреализм: голубые экраны показывали всё белое, только позитивное и обязательно отличное, то и дело напоминая, каких побед добился советский народ, идя по пути коммунизма.

Съемки фильма начались в конце сентября с выезда на Аральское море. По словам Рашида Нугманова, основная съемочная группа добиралась на Арал и обратно поездом. Машинами выезжала мобильная техническая группа осветителей и операторов.

Как рассказывала впоследствии Марина Смирнова, сыгравшая роль Дины, ее очень впечатлили места съемок — казахская степь с темно-красной травой, солончаками, высохшее Аральское море с его космическими пейзажами: остовы стоящих в песках кораблей, перекати-поле, верблюды и красные, почти марсианские закаты…

Цой, переживавший разлуку с Наташей, в то время много ездившей по стране в командировки и в тот момент читавшей лекции про французское кино членам Союза кинематографистов в Алма-Ате, самым невероятным образом умудрялся добывать талончики на междугородные звонки и ходил за несколько километров, чтобы позвонить и поговорить с ней.

Музыкальное сопровождение к фильму было написано целиком Виктором Цоем и состояло из песен репертуара группы «КИНО». Виктор предложил Нугманову начать фильм «Звездой по имени Солнце» и закончить «Группой крови», а в середину включить только инструменталы. Все отобранные композиции впоследствии вошли в фильм, но только по одному разу. Виктор, конечно, ожидал, что инструментальные темы будут возвращаться периодически, но это противоречило фильму и стилю Рашида Нугманова…

В начале ноября 1987 года весь советский народ по традиции готовился отмечать годовщину Великой Октябрьской революции — 70-летнюю.

Несмотря на уже пошатнувшиеся устои марксизма-ленинизма, в Советском Союзе внешне этот праздник всё еще оставался торжественным и помпезным, в обрамлении бравурных маршей и салютов, хотя портретов Маркса, Ленина и прочих советских вождей на демонстрациях становилось всё меньше. Причина тому — объявленные перестройка и гласность. Появились публикации исторических документов, свидетельств современников, извлеченные из архивов. Благодаря этим и другим факторам рок-музыка вышла из подполья.

Андрей Хлобыстин: «В то время молодежь была очень активна. Однажды спускаемся на Невский проспект, у перехода видим толпу панков “в коже” и напротив них толпу каких-то курсантов. И вот они что-то друг с другом дискутируют, агитируют… Такая обстановка серьезная…»[275]

Пока город Ленина готовился к очередному революционному празднику, ленинградские рокеры готовились к другому, более значимому для них событию.

Второго ноября 1987 года в Ленинграде состоялась свадьба Юрия Каспаряна и Джоанны Стин-грей, свидетелем на которой был Виктор Цой. Как рассказывал Дмитрий Левковский, «свадьба Каспаряна и Стингрей явилась как бы апофеозом светских событий. И Цой был в тот день очень рад счастью друга и выглядел не как всегда озабоченным, а буквально светящимся».

Марьяна Цой: «Это было очень развесистое мероприятие с фейерверком, черными “чайками”, пеной и брызгами шампанского»[276].

Дмитрий Левковский: «Отец у Джоанны был не хер с горы, а мультимиллионер и типа мэра в Беверли-Хиллз или где-то там… На свадьбе всё было так чинно, что мы с Гришей Сологубом даже задергались, потому что один “сушняк” был сперва. Побежали в магазин, там толпа алкашей, очередь, и вдруг менты разглядели наши бэйджи и громко объявляют толпе, что мы со свадьбы, требуется нас пропустить вперед. Мы взяли пару банок водки, приходим к гостям — а там уже море крепкого алкоголя и уже половина гостей в мясо…»[277]

Что касается Джоанны Стингрей, то она и сегодня, спустя много лет, для многих людей остается экзотическим заморским деревцем, невесть каким образом расцветшим в густых кущах отечественного рок-леса времен его буйного роста. Она не сочинила исторических рок-гимнов вроде «Мочалкин блюз» или «Мы ждем перемен!», но была всегда возле сочинителей и стала неформальным министром иностранных дел полуопального Ленинградского рок-клуба. Окном в Америку, эдаким глотком свободы. Джоанна умудрилась во времена социализма тайно, в подкладке зимних сапог-луноходов (помните такие?) и в кожанке с застежками, нелегально вывезти на Запад наши рок-записи и выпустить там двойной альбом «Red Wave» — с «Аквариумом», «Играми», «Алисой» и «КИНО». За это озлобившиеся советские власти полгода не впускали ее обратно в Союз…

После самой громкой рок-свадьбы того времени гитарист «КИНО» красавец Юрий Каспарян и Джоанна вскоре развелись. Она вышла за Сашу Васильева из группы «Центр», от которого родила дочь. По словам Джоанны, хотя прошло много лет, память об ушедших друзьях — Викторе Цое, Сергее Курехине — остается в ее душе незаживающей раной…

После короткой отлучки на свадьбу Каспаряна и Стингрей Цой вернулся в Алма-Ату, где в ноябре-декабре 1987 года продолжил сниматься в фильме «Игла». В перерывах между съемками он дал несколько концертов, в частности в Политехническом институте.

Новый, 1988 год Виктор встречал там же, в Алма-Ате, и, как рассказывал позже Рашид Нугманов, на домашней новогодней вечеринке исполнил написанную специально для фильма песню «Звезда по имени Солнце». На той же вечеринке Цой впервые спел только что сочиненные «Белые дни» («Место для шага вперед»).

Роман Смирнов: «Съемки Цоя в “Игле” многих заставили подергаться. Пока Цоя не было, остатки “КИНО” — Каспарян, Тихомиров, Густав, Марьяна — приходили ко мне домой тусоваться. И вот однажды все пришли, было не очень весело, я сразу понял, что команда затевает шухер.

— Мы уже давно не репетируем!

- “КИНО” — это еще не Цой! “КИНО” — это группа!!!

— Да мы альбом без Цоя записали!

И рассказывают, какой альбом крутой они пишут. Типа пока Цой там в кино снимается, мы тут такую музыку крутую сочинили… И вот, когда ситуация достигла накала, во время выступления Андрея Крисанова, который “КИНО” иногда на басу помогал, резко вступила Марьяна:

— А ты вообще какое отношение имеешь к группе “КИНО”?

И Андрюша сник, понял, что перебрал. Марья-ша погасила всеобщий пафос, и бунт увял. Опять все стали терпеливо ждать, когда кончатся съемки, что приедет Витька, и начнутся репетиции и концерты…

Марьяна говорила: “Этот фильм нужен группе. Подождите, это кино нужно для ‘КИНО’. Успокойтесь”. А потом Витька приехал. И в сердцах говорил, что “КИНО” — это не группа. Что он еще соберет ох…ых музыкантов и сделает супергруппу. Он тоже там ждал, дергался и терпел…»[278]

Пока Цой снимался в Алма-Ате, оставшиеся в Ленинграде музыканты группы действительно участвовали в проекте «Старт». Это был студийный проект двух ленинградских групп: электронного дуэта «Новые композиторы» — Валерий Алахов и Игорь Веричев — и музыкантов группы «КИНО» — Юрий Каспарян, Густав Гурьянов и Игорь Тихомиров.

Алексей Вишня: «Для всего нашего бытия “Red Wave” стала ключевым событием, резко повысив уровень качества звукозаписи и концертов. “Новые композиторы” специально приезжали ко мне лишь для того, чтобы обогатить звучанием свои сэмплы, пропустив их через Джоаннин ревербератор…»[279]

Валерий Алахов: «Проект “Старт” не записывал-ся у Вишни целиком. Что-то мы пытались записать, может, что-то лишь сводили у Вишни. С Густавом у нас были общие взгляды на стиль в музыке и тому подобное — вот и получился “Старт”!»[280]

Однако планировавшаяся запись полноценного альбома не состоялась. Приехавший из Алма-Аты Цой раскритиковал записанную диско-версию «Группы крови» и несколько треков, которые впоследствии были благополучно положены на полку студии «Яншива»…

В январе 1988 года в Алма-Ате был отснят последний эпизод «Иглы», и Цой вернулся в Ленинград.

Двадцать седьмого января Виктор уволился из котельной «Камчатка» и поехал в Москву, где в начале февраля группа «КИНО» в студии «Мосфильма» начала записывать музыку к фильму «Игла».

Девятнадцатого января 1988 года в московском Доме кино состоялась премьера фильма «Рок». В связи с премьерой произошел скандал — секретарь ЦК КПСС Егор Лигачев потребовал удалить из фильма некоторые сцены. Но авторский замысел фильма удалось отстоять благодаря вмешательству журналистов телепрограммы «Взгляд», существенную роль в этой истории сыграл легендарный ведущий Владимир Мукусев. По воспоминаниям современников, фильм имел оглушительный успех.

Но Цою и многим другим фильм не понравился. Во время съемок фильма режиссер ориентировался на штампы, которые были использованы в фильме «Взломщик», и, по его словам, старался показать рок-музыкантов в их естественной среде. Музыканты же раскритиковали фильм за излишнее пристрастие к классической документальности, отсутствие концертных съемок со зрителями в кадре и вообще за отсутствие рок-культуры.

Игорь Борисов: «Виктор умел одной фразой описать свои ощущения об услышанном и увиденном, припоминаю, как он охарактеризовал документальный фильм Алексея Учителя "Рок” и ту его часть, где главный герой — БГ — рассказывает о музыке и жизни андеграудного музыканта, — "слишком много ‘не хочешь писать, Глеб?”’ (в кадре БГ возится со своим ребенком, продолжая рассказ на камеру)…»[281]

Семнадцатого февраля 1988 года в Ленинграде покончил жизнь самоубийством Александр Башлачев, выбросившись из окна восьмого этажа дома 23 по проспекту Кузнецова. До сих пор никто точно не знает, был ли это взвешенный, обдуманный шаг, или же спонтанно принятое решение. А может быть, несчастный случай оборвал жизнь Башлачева на двадцать восьмом году.

Известие о смерти Башлачева, бывшего приятеля Виктора, с которым он вместе работал одно время в котельной «Камчатка», застала Цоя на студии «Мосфильм», где в самом разгаре была запись саунд-треков к фильму «Игла».

Концертов в то время у «КИНО» не было, но поскольку смены в студии были расписаны далеко вперед, Виктор, посоветовавшись с Рашидом Нуг-мановым, решил поехать на один день в Ленинград, чтобы принять участие в концерте памяти Башлачева в рок-клубе.

По словам Нугманова, в Питер они с Виктором отправились в одном вагоне с Петром Мамоновым (изъявившим желание поехать в самый последний момент), Артемом Троицким и еще кем-то из московской тусовки. Другие музыканты группы «КИНО» и Андрей Сигле, помогавший в работе, остались в Москве.

Двадцатого февраля Цой участвовал в мемориальном концерте рок-клуба. На похороны Виктор с Рашидом не остались и после концерта вернулись в Москву…

Незадолго до смерти Александр Башлачев дал согласие на участие в съемке дипломной картины Александра Бурцева «Город». В фильме есть эпизод, где в компанию ленинградских художников, куда попадает главный герой, приходит музыкант и поет свою новую песню. Его должен был играть Александр Башлачев. Авторами сценария фильма были Владимир Шинкарев и Виктор Тихомиров, известные художники-митьки. Но Башлачев на съемку не пришел — потому что погиб именно в день начала съемок…

И вот Александр Бурцев по совету Бориса Гребенщикова предложил Виктору Цою сняться вместо Александра. Цой согласился. В фильме он исполняет под гитару песню «Легенда».

Александр Бурцев: «До того я знал Цоя, как и все остальные, только как слушатель, слышал его только в записях, когда во ВГИКе учился, все эти записи ходили: “Аквариум”, “КИНО”, “Зоопарк”. Поскольку по телевидению его тогда не показывали, я не знал, как он выглядит. Время было малоинформационное, и когда я перебрался в Питер, попал на концерты и увидел его живьем, это было, конечно, еще то впечатление…

…Идея фильма пришла от Шинкарева с Тихомировым. Они вдвоем мне эту идею выписали, потом я там дописывал, переписывал, но основной сценарий был их… Молодого человека, поющего песню, должен был исполнять первоначально Саша Башлачев, и вот как раз с Сашей Башлачевым я провел гораздо больше времени в общении, подбирая песню и готовясь к фильму. И была выбрана песня уже. Но Саша погиб прямо в день съемок. Мы ждали его на съемки, у нас была вторая смена, а он утром погиб… И вот после смерти Башлачева этот эпизод не понятно стало, с кем снимать. И я пошел к Борису Борисовичу, стали думать, кто может Башлачева заменить в этом эпизоде. Он говорит: “Ну, заменить никто не может, но есть Витя Цой”. Ну и вот, значит, БГ сказал, так, мол, и так, и мы после очередного концерта зашли с Тихомировым или с Шинкаревым к Цою. Это же была такая общая туса, все были тогда молоды, здоровы, и митьки тогда все бухали со страшной силой…

Мы подошли к Вите, поговорили — надо в фильме сняться, песню спеть… Всё, без вопросов, без проблем, приду и спою… Когда Цой пришел на съемки, вся молодежная часть съемочной группы была просто в полуобмороке. Увидеть живого Цоя, который уже тогда в легенду превратился! Но он, сколько я помню, в жизни не слишком отличался от сценического. Он такой же был, лаконичный…»[282]

Изначально запланированный режиссером сорокаминутный фильм было разрешено доснять до прокатного варианта, и примерно через год режиссер вновь обратился к Виктору с просьбой переснять сцену с песней, но, по словам Виктора Тихомирова, администратором «КИНО» уже стал Юрий Айзеншпис, был расписан плотный гастрольный график, и Виктор попросту не смог оторваться от дел.

В итоге в фильме «Город» снялся Юрий Шевчук. С ним впоследствии и вышел законченный прокатный вариант фильма…

В начале марта Виктор вместе с Марьяной по приглашению Марка Шлямовича поехал в Таллин, где дал несколько акустических концертов в Малом зале Горхолла.

Марк Шлямович: «Понимая, что надо как-то жить, мы с Марьяной придумали концерт — Витя отвечает на вопросы, играет на гитаре… Поезд из Ленинграда в Таллин приходил два раза в день — в 6 и в 9 утра. Мы договорились, что они приезжают на том, который приходит в 6 утра. И вы представляете, я жду, поезд приходит, все выходят, а их нет. Это была полная труба. Потом уже, когда все вышли, где-то вдалеке два человека под руку идут — это Витя и Марьяна. Их не видно совсем было — снег еще в марте, зима, темно, 6 утра. И вот это состояние я помню, когда поезд пришел: все уже вышли и ушли, а ты стоишь… Не потому, что ждешь еще, а потому, что ты обескуражен и не знаешь, что делать. Ну, в общем, мы встретились. Витя был невы-спавшийся, мы поехали ко мне в общагу, Витя лег на мою кровать прямо в своих белых кроссовках. Когда проснулся, он уже был бодренький, с удовольствием поел холодных пельменей, и мы пошли настраиваться.

Горхолл — это было замечательное место, тогда современнейшее. Олимпиада-80, все яхт-гонки проводили в Таллине, поэтому там настроили тогда всего… Это был совершенно современный зал, и у него был выступ прямо к морю… Зал на 200 мест, такой уютный, маленький, ну, в общем, такой уникальный, отдельный. И там два вечера подряд проходили Витины творческие вечера…

Я совершенно не представляю, кто и что там записывал. У меня не было ни фотоаппарата, ничего. У меня просто в душе всё это… Мы с другом ходили в кафе, за какие-то копейки покупали пирожные “негритята”, кофе, конечно, сидели… То есть всё уходило на какую-то еду и окупало дорогу… У Марьяны был день рождения… Да, я устроил их в крутую гостиницу. И вот мы в номере (это было 3–4 марта 1988 года) пили шампанское…»[283]

По воспоминаниям Марка Шлямовича, на один из концертов он пригласил в Горхолл журналистку газеты «Молодежь Эстонии» Эллу Аграновскую, которая после концерта взяла у Виктора небольшое интервью, опубликованное потом в газете, а спустя годы вошедшее в книгу «Виктор Цой. Стихи, воспоминания, документы», написанную Александром Житин-ским и Марьяной Цой. Фотограф Николай Шарубин по просьбе Эллы сделал несколько удачных кадров, которые запечатлели атмосферу тех дней.

Элла Аграновская: «Я была всего лишь на одном концерте — в малом зале Горхолла. Виктор выступал без группы, аккомпанируя себе на гитаре. Тогда же мы и записали интервью. И довольно долго болтали с ним и с Марьяной — они приезжали тогда в Таллин вдвоем. Примерно года за два (а может, и три) до этой встречи Виктор с Курехиным приходили ко мне в редакцию. Зачем — мы с Цоем так и не вспомнили. Но оба помнили, что было страшно весело…»[284]

Планам Марка Шлямовича о будущих концертах «КИНО» в Таллине не суждено было сбыться. 16 ноября 1988 года Верховный совет Эстонской ССР провозгласил суверенитет Эстонии, верховенство законов республики над союзными законами. Начались митинги и противостояния, едва не дошедшие до вооруженных столкновений.

В конце апреля 1990 года Марьяна Цой получила от Марка открытку с извинениями, что из-за почти вооруженной ситуации все русскоязычные концерты в Таллине приостановлены и перенесены на будущее. А потом уже не довелось…

Двадцать пятого марта 1988 года в газете «Московский комсомолец» вышла статья журналиста Евгения Додолева «Начальник Камчатки», посвященная Виктору Цою и группе «КИНО».

Это была первая по большому счету в центральной прессе статья о группе «КИНО». Она была опубликована на «Звуковой дорожке» МК. Это был некий акт «благотворительности», потому что текст статьи был полностью согласован с Марьяной и писался по ее фактуре. До этой публикации о группе «КИНО» знали только «посвященные», поэтому для музыкантов эта статья была поистине прорывной. Впоследствии о группе «КИНО» Евгений До-долев никогда больше ничего не писал, хотя относился и относится по сей день к творчеству группы с большим уважением, что, однако, не помешало некоторым поклонникам «КИНО» через 20 лет после написания статьи обвинить (!) Додолева в том, что он упрекнул Цоя в наличии «звездной болезни»…

Евгений Додолев: «Во время очередной поездки в Ленинград на концерт “Алисы” Юшчев познакомил меня с Марьяшей. Перед этим он рассказал мне про “КИНО” и спросил, не могу ли помочь Марьяне, продюсеру группы, в продвижении команды. “Без проблем”, — говорю. Забились на совместный обед. Потом мы несколько раз встречались с Марьяшей, она подарила мне кассеты с демозапи-сями еще не вышедшего материала группы и набросала ключевые тезисы заметки, которые были, с ее, продюсерской, точки зрения, существенны. Я уже год как ушел из “Московского комсомольца”, где был членом редколлегии и работал над журналистскими расследованиями, а знаменитой “Звуковой дорожкой” рулил мой товарищ Женя Федоров (не путать с музыкантом), и я договорился с ним, что под престижной рубрикой выйдет текст о восходящей ленинградской команде, предложил ему послушать записи. Выяснилось, что про “КИНО” он знает (уже отгремела “Асса” и “Перемен!” стала гимном) и считает, что материал газету украсит. Тогда журналистика не была тотально коррумпированной отраслью, музыканты не проплачивали места в хит-парадах и не баловали взятками обозревателей (хотя советские главреды крайне неохотно соглашались на очерки о рок-командах, отдавая предпочтения вечным Леонтьевым да Пугачевым). Когда текст был готов, я через пару недель передал копию рукописи Марьяне со знакомой путаной, ехавшей в Ленинград (тогда ведь не было никакой электронной почты). Жена-продюсер Цоя отзвонила на следующий день (мобильных, напомню, тоже не было, Марьяна отловила меня в редакции) и попросила упомянуть между делом “объект насмешек” (она вроде продюсировала и “Рикошета”). Купюр же никаких не было. “Насчет ‘корейского диско’ не перебор?” — аккуратно поинтересовалась она. Слова “политкорректность” не существовало в нашем лексиконе, как и слова “Интернет”, а автору хита Gangnam Style тогда было лет десять всего, что в Южной Корее есть музыка — никто не подозревал. Я сказал, что не хочу, чтобы заметка выглядела восторженно-фанатской, и что готов Вите этот момент прояснить при необходимости. Но Марьяна сказала, что в этом нет нужды. Вот, собственно, так и появился “Начальник Камчатки” в столичном издании. Фанаты, конечно, были не в восторге, но их не много было в массиве полутора миллиона подписчиков самой трендовой советской газеты конца 1980-х. Главное, что музыканты и профи отреагировали положительно…»[285]

Если анализировать события, произошедшие с Цоем в течение двух лет, с 1986 по 1988 год, можно увидеть, как стремительно развивалась его жизнь. Съемки в кино, концерты в разных городах, новые встречи, фестивали — и в то же время работа в котельной. О чем он думал, когда кидал лопатой уголь в печь? Сохранились записи его тогдашних «квар-тирников» в Москве: Цой исполняет весь арсенал своих лучших песен, написанных довольно давно, но голос его звучит как-то печально, и песни словно меняются от этого, приобретая терпкий, горький вкус, который так отчетливо проявится в последних альбомах группы «КИНО». Рок-музыка пробивалась в официальный мир, становилась коммерческим продуктом.

Фильм Сергея Соловьева «Асса», собравший помимо актеров питерских рок-н-ролльщиков — Сергея Бугаева (Африку), «Аквариум», «КИНО» и «Браво», был презентован в Москве с огромным размахом. Это была безоговорочная победа — вчерашний андеграунд вышел на «большой экран», и миллионы зрителей во всех концах огромной страны увидели героя нового времени. Затянутый в черное киногеничный Цой стремительно шагал в развевающемся плаще по нескончаемому коридору под начальный рифф песни — и вдруг врывался на сцену огромного зала, забитого молодежью. В этот момент Виктор олицетворял собой победу — под новый хит «КИНО» «Мы ждем перемен» (по просьбе Соловьева «КИНО» не исполняло эту песню на концертах, «придерживая» до выхода фильма) в зале зажигались свечи, и всё вместе рождало ощущение пьянящего духа свободы и уверенности в скорой победе несбыточных надежд[286].

Сам же Цой хорошо знал себе цену и иронично подстебывался в кругу друзей: «Правда, я похож на звезду?»

Лидером кинопроката на закате перестройки «Асса», конечно же, не стала, заняв лишь почетное 6-е место в 1988 году («Маленькая Вера» собрала в три раза большую аудиторию), но сразу приобрела статус эпохального кино. Это была первая игровая лента в советском прокате о чумазых и необычных обитателях андеграунда.

В фильме для зрителей необъятных просторов еще единого Союза было много открытий: кто-то впервые увидел живого Цоя, кто-то узнал имя историка Натана Эйдельмана, а кто-то услышал голос Бориса Гребенщикова, и все были очарованы настроением зимней Ялты, где разыгрывается курортно-криминальная драма с участием подпольного миллионера Крымова, юной медсестры-москвички Алики и местного неформала по прозвищу Бананан. Сам же Цой в картине появляется лишь в одном эпизоде — финальном, но именно его участие в фильме и исполненная им песня «Перемен!» сделали «Ассу» тем, чем она стала. Глядя на Цоя, молодежь поверила, что «если есть в кармане пачка сигарет, значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день», можно сажать «алюминиевые огурцы на брезентовом поле» и ждать урожая.

Рашид Нугманов: «Виктор относился к “Ассе” довольно критично. Он так и не воспринял этот фильм полностью, хотя не скрывал, что доволен своим заключительным эпизодом, где ему не надо было лицедействовать. Нравилась ему и мастерская работа оператора Павла Лебешева. И уважительное отношение Сергея Соловьева не могло не льстить ему, хотя его творчество Виктор относил к “папиному кино”, с чем я не всегда был согласен, зная Соловьева как мощного педагога, вложившего в своих студентов понимание настоящей профессии и давшего толчок появлению целой “казахской волны”…»[287]

Вскоре «КИНО» в расширенном составе отправилось в Москву для участия в арт-рок-параде «Леса» в ДК МЭЛЗ. Расширенный состав подразумевал под собой наличие Игоря Борисова, Андрея Кри-санова, Сергея Бугаева, эпизодически помогавших «КИНО» на концертах.

Игорь Борисов: «Я не очень долго музицировал в “КИНО”, потому что был момент, когда Виктор решил, что он будет лучше двигаться без гитары, что, кстати, получалось очень хорошо, но потом всё-таки передумал. И какое-то время я исполнял именно те гитарные гармонические, ритмические партии, которые должен был играть Цой»[288].

По воспоминаниям музыкантов «КИНО», Цой ждал группу в Москве, поскольку поехал туда раньше. «Киношники» же, из-за проблем с билетами, решили поехать в Москву на машине, для чего «подписали» какого-то приятеля на обычном «жигуленке». Доехали не без приключений, и когда, наконец, машина подъехала к ДК МЭЛЗ, сидевший на ступеньках Цой (окинув взглядом приехавших музыкантов) произнес, улыбаясь: «Дети подземелья…»

Как вспоминал Игорь Борисов, эта серия московских концертов прошла относительно спокойно, хотя иногда и происходили аппаратурные сбои. Недостаточно совершенная техника, непрофессиональный подход к ней были неотъемлемой частью концертов того времени, это раздражало Цоя и добавляло музыкантам излишней нервозности. И всё-таки музыканты всегда находили поводы для шуток.

Игорь Борисов: «Приглашение присоединиться к “КИНО” в очень коротком туре (кажется, пять или шесть концертов) в Москве, в рамках премьеры фильма “Асса”, поступило мне не лично от Виктора, хотя, думаю, это было его решение. Мне позвонил Юрий Каспарян.

Виктора не было в городе, и некоторое время мы просто репетировали гитарные партии у Юрия Каспаряна дома, моя роль как гитариста сводилась к дублированию гитарных риффов, таким образом Юра добавлял все остальные партии — так было ближе к студийному звучанию песен. Потом последовала неделя репетиций в ДК пищевиков на улице Правды (сейчас улица Достоевского). В Москву мы выехали с большущей компанией друзей, и еще больше присоединилось к нам в Москве. Группа играла сет из известных песен, уже вышедших в альбомах, было несколько новых — “Следи за собой”, “Перемен!”. Сами же гастроли выглядели в режиме вечеринка — концерт — опять вечеринка. Я помню, как-то раз, после очень плотного обеда или ужина в ресторане, мы играли песню “Транквилизатор” раза в полтора медленнее, чем обычно. Она сама по себе довольно монотонная, и мы, видно, размякшие после ужина, играли очень медленно. Я помню, что Цой так несколько удивленно обернулся на Георгия, и как будто кто-то рукой стал пластинку быстрей-быстрей так подкручивать. Сейчас бы это назвали кнопкой pitch. И это всё выглядело достаточно прикольно, такой эффект… Причем это было одновременно, все так подтянулись! Это было действительно забавно. Я запомнил, во-первых, потому что мне понравилось, как это прозвучало, во-вторых, как-то было залихватски, без каких-либо особых обсуждений сделано, просто взгляд — оп! и всё…

Когда концерты завершились, часть группы вернулась в Питер. Потом, через месяц, “КИНО” стало готовиться к концертам в Крыму, но я уже в них в качестве гитариста не участвовал. Думаю, что Виктор всё-таки органичнее себя чувствовал на сцене с гитарой в руках — и надобность во втором гитаристе отпала. Может, были другие причины — мы не говорили об этом. В конце концов, я не был, так сказать, “официальным” членом группы. Не скрою, мне было приятно, когда в одном интервью на вопрос: “Зачем в группе появился второй гитарист Игорь Борисов?” — Виктор ответил: “Мы просто подружил ись”…»[289]

Юрий Каспарян: «Я помню концерт, по-моему, то ли в ДК МЭЛЗ, то ли еще где-то… Тогда с нами на сцене было восемь человек. Помимо нас были Африканец, Игорь Борисов, Джоанна и Криса-нов. Играли расширенным составом. Я помню, мы с Гурьяновым еще хихикали, что хорошо было бы послушать этот коллектив без нас…»[290]

В конце апреля Виктора пригласили выступить в 344-ю среднюю школу Ленинграда, где он дал акустический концерт и отвечал на записки из зала.

Двадцать пятого апреля 1988 года Виктор Цой выступил в ленинградском ДК железнодорожников, а в мае отправился в Воронеж. Сохранились многочисленные воспоминания о той поездке, а также несколько сделанных во время выступления и общения со зрителями фотографий…

По легенде, на концерте Виктора Цоя в ДК ТЭЦ-1 (ВоГРЭС) присутствовал будущий лидер воронежской панк-группы «Сектор газа» Юрий Клинских, которому Цой расписался на память на гитарном ремне. После этого, как вспоминал отец Юрия, кто-то сказал его сыну: «В Питере Цой, а у нас будет Хой». Но это, конечно же, не более чем красивая легенда…

Вообще, 1988 год для Виктора выдался богатым на акустические концерты.

Однако ненавидевший подобный формат исполнения песен Георгий Гурьянов впоследствии рассказывал, что всегда считал своей главной задачей вытащить Виктора из контекста самодеятельной песни.

По словам Дмитрия Левковского, Георгий Гурьянов тщательно следил за всевозможными модными движениями и течениями и именно с его приходом «КИНО» стало самой модной в то время рок-группой СССР. Именно модной и именно группой.

Клуб самодеятельной песни, квартирные и акустические концерты совершенно не приветствовались и, как вспоминал Гурьянов, являлись для Цоя лишь способом заработать хоть немного денег. Главным же критерием для музыкантов «КИНО» было сохранение целостности себя как группы, независимости, личной и творческой свободы. Этим и объясняется желание Георгия сделать группу модной и не распыляться на «квартирники».

Георгий Гурьянов: «Играть в группе, “играть вместе” — это счастье, это ощущение гораздо ярче, больше самого сладкого удовольствия… Пока я с ребятами, я летал на небесах. Всё остальное не важно. Пока мы были вместе, всё было настолько весело и круто… Любая котлета по-киевски, самые омерзительные рестораны, отели и всё что угодно…»[291]

В начале августа 1988 года группа «КИНО» отправилась на гастроли в Крым — в Алушту и Евпаторию. Устроителем второго крымского фестиваля выступила известная впоследствии киносценаристка Ирина Легкодух.

Это мероприятие началось с больших проблем. В Алуште в гостинице не оказалось свободных мест. Растерявшаяся устроительница фестиваля, еще утром проверявшая бронь гостиничных номеров, была в шоке. Но, как вспоминают очевидцы, положение спас Цой.

Подойдя к администратору гостиницы, он ровным, спокойным голосом сказал, что дает ей ровно 15 минут. «После этого я уйду. Но придут мои фаны и разнесут вашу гостиницу вдребезги». Цой, конечно, блефовал, но сердце администратора гостиницы «Алушта» дрогнуло, и через 15 минут свободные номера нашлись.

Этот рок-фестиваль в Крыму был весьма значительным событием. «КИНО» выступало вторым, после Курехина, после «Поп-механики». Курехин был весьма одиозной личностью, и на его выступления приезжали люди со всей страны. Это были неформалы всех мастей — панки, хиппи, металлисты, чистые рокеры. И, по словам Ирины Легкодух, никто не мог взять на себя ответственность за безопасность, никто не знал, чего ожидать от большого количества фанатов. И тогда Цой вышел к ним и сказал: «Ребята, мы должны гарантировать безопасность, давайте с завтрашнего дня сделаем перемирие». И перемирие наступило. За всё время проведения концертов в Алуште не было ни одного эксцесса, если не считать того, что музыкантам «КИНО», пришедшим на пляж искупаться, пришлось убегать от толпы фанатов Цоя…

Как вспоминала Ирина Легкодух, крымские фестивали и концерты в корне переменили отношение публики к рок-музыкантам и отношение артистов к самим себе. Сама же она после всевозможных накладок на крымских фестивалях устроительством концертов больше не занималась.

Выступление в Крыму вывело группу «КИНО» на новый уровень, и именно с этого момента известность Цоя стала всесоюзной.

В 1989 году пришла гласность, его начали показывать по телевизору, а в газетах стали писать о выдающемся рок-певце Викторе Цое[292].

В двадцатых числах августа в Ленинградском дворце молодежи прошли премьерные показы фильма «Игла».

1988 год принес Цою настоящую славу. Пришла пора пожинать плоды. И для правильной, четкой организации гастролей группе был необходим директор. Им стал Юрий Владимирович Белишкин.

В то время послужному списку Юрия Белишки-на могли позавидовать многие отечественные музыкальные администраторы и промоутеры. Он работал с Аллой Пугачевой, с группами «Аргонавты», «Пес-няры», «Ариэль». Являлся организатором первого фестиваля ВИА в Ленинграде с участием «Аргонавтов», «Землян», «Мифов» и «Санкт-Петербурга». На момент начала работы с «КИНО» Юрий был администратором ленинградского театра-студии «Бенефис», созданной Боярским и Розенбаумом.

С осени 1988 года «КИНО» стало официально концертировать от театра-студии «Бенефис», где работал Белишкин. Наконец появилась возможность неплохо зарабатывать на концертах.

Весь период своей «звездности» Цой жил вовсе не так комфортно, как представляют себе сегодня поклонники. Квартиры у него не было, в Москве он жил у Наташи и ее родственников. А во время питерских гастролей нелегально снимал квартиру (согласно воспоминаниям Белишкина — на проспекте Мориса Тореза).

Что касается фанатов, то московские фаны, в отличие от питерских (в буквальном смысле слова оккупировавших подъезд дома на проспекте Ветеранов), прекрасно зная, КТО живет в Беляеве на Профсоюзной, никогда не оккупировали подъезд и не беспокоили Цоя. Москвичи относились к нему восторженно и предельно уважительно…

В середине сентября Виктор с Рашидом и Наташей отправились в Одессу, где 16 сентября состоялся премьерный показ «Иглы» на фестивале «Золотой Дюк».

Рашид Нугманов: «Фильм включили в конкурс, даже не уведомив никого из нас. Я узнал об этом из газет, и уже потом на “Казахфильм” пришло приглашение от фестиваля. Мы сначала не знали, ехать или нет. Не наша среда, не наши люди. Потом всё же решили съездить, посмотреть Одессу»[293].

Наталия, будучи частью киносреды, знала, что для советской киноэлиты Цой и Рашид были никем. А вот фильм у них оказался самым лучшим, что было признано не только публикой, но и многими серьезными критиками.

Рашид Нугманов: «Мы держались особняком, ни с кем не общались и в фестивальных тусовках участия не принимали, лишь встречались со зрителями да давали выборочные интервью, а по вечерам ужинали за собственным столиком, в сторонке от остальных. Но многие киношники к нам подходили, поздравляли, говорили, что и вправду лучший фильм, желали победы, хотя было ясно, что Говорухин принял фильм в программу скрипя зубами, посчитав, что он (наряду с “Господином оформителем”) не относится к категории зрелищного кино, которому посвящен “Золотой Дюк”, и только отборщики настояли[294].

Когда главный приз взял “Фонтан” (который, кстати, Виктору и Наташе не понравился, и они утащили меня с середины просмотра), то индийская актриса из жюри долго перед нами извинялась за это решение. Она стала нашей поклонницей и как будто оправдывалась за то, что председатель жюри Эльдар Рязанов настоял на главном призе для своего же ученика с Высших режиссерских курсов, а она не сумела отстоять “Иглу”. Но нам было совершенно по барабану. Видя, как переживает прекрасная заморская красавица, Наташа решила сделать собственный “приз жюри” и подарила ей свое кольцо с камнем. Наш фильм получил приз киноклубов “Особый взгляд”, а Виктор глумился, досадуя, что лучший приз фестиваля, по его мнению, за “худший фильм” — перехватили “Воры в законе”…»[295]

1—2 октября 1988 года Цой выступал в Москве в ДК МАИ. Сохранились воспоминания очевидцев этого концерта и несколько довольно удачных фотосессий.

Олег Толмачев: «Нашу первую работу с Цоем 1–2 октября 1988 года мы делали в ДК МАИ. Мы пригласили к участию “Звуки Му”, “Ва-Банкъ”, “Коррозию металла”, еще кого-то, но билеты шли средне, и тогда директор зала дала телефон Наташи и сказала, что если удастся уговорить Цоя хотя бы на 20 минут, то аншлаг гарантирован. Так и было — за пять минут все билеты скупили, а зал чуть не разнесли…

В общем — концерты в ДК МАИ просто были обычные сборные концерты. Кстати, вообще наши первые с Айзеншписом после его выхода из тюрьмы, ну и мои первые в жизни — это у нас была репетиция перед фестивалем “Интершанс”.

А спустя год я уже забивал гастроли Цою… Первые концерты с “КИНО” были в Красноярске — десять аншлагов во Дворце спорта! А после них я уже как директор работал дальше, можно сказать, до того августа…»[296]

Двадцать восьмого октября 1988 года, вскоре после того как директором группы стал Белишкин, состоялись «первые стадионные» концерты «КИНО» в ленинградском СКК.

Валентина Васильевна Цой: «Вдруг афиши: у Виктора концерт в Ленинграде, в СКК. Его песни уже гремели на весь СССР из каждого окна. Марьяна принесла мне билет, и я пошла. А вечером звонок по телефону: “Мама…” И тишина. Я раскричалась: “Если звонишь, имей силы разговаривать!” Он сразу же расчувствовался: “Мама, мама… я сейчас приду”…»[297]

Мнение о том, что мать всегда лучше всех знает сына, ошибочно. Бывает, что меньше всего о человеке знают именно родители, одноклассники, однокурсники, потому что их не выбирают, и очень часто человек (особенно человек избирательный в общении) не раскрывается перед ними полностью.

Родители знали Виктора только как своего ребенка, но они почти не видели его настоящего — такого, каким он раскрывался в общении с единомышленниками. Именно поэтому они вообще не относились серьезно к его пению в ванной и бренчанию на гитаре — для них это было детской шалостью, тогда как для Виктора это было делом жизни.

В конце октября, после поездок в Тихвин и акустического концерта в ДК Финляндского вокзала, Цой отправился в Новокузнецк, где выступил 31 октября во Дворце спорта кузнецких металлургов, затем был концерт в Кемерове, 1 ноября 1988 года — в СК «Октябрьский». 16–20 ноября 1988 года в Москве, в Лужниках, во время мемориальных концертов памяти Александра Башлачева толпа зрителей смела стулья в партере, но, несмотря на хамское поведение администрации, Цой уверенно довел выступление до конца. За это группе «КИНО» на целый год запретили выступать в Москве.

Виктор Цой: «Я хочу сказать, что Москва — это единственный город, где, оказывается, танцевать — это преступление, где если девушки хотят подарить группе цветы, то за это их бьют… Я не хотел бы устраивать никаких скандалов, но, если в зале здесь есть журналисты, может быть, надо как-то изменить ситуацию? После наших концертов наконец-то догадались убрать партер… Хотя у нас и был такой договор… Меня пригласили на совещание, говорят: “Виктор, что нам делать, как нам быть, нам сломали все стулья”. Я говорю: “Единственный способ спасти стулья — это их убрать, чтобы люди могли танцевать…” Они сказали: “Хорошо, но если вы можете, то, пожалуйста, скажите публике, чтобы не было никаких убийств там и так далее…” Я сказал: “Хорошо”. Но когда мы пришли на наш второй концерт, то стульев стало еще больше, и, конечно, они были опять сломаны. И конечно, я счел себя свободным от всяких обязательств и так далее…»[298]

Этот концерт принес группе только проблемы. Но это мало сказалось на успехах группы. Со 2 по 5 декабря 1988 года «КИНО» отыграло серию аншлаговых концертов в Ленинграде, во Дворце спорта «Юбилейный», по сути, повторив прошлогодний успех группы «Аквариум».

В декабре 1988 года новосибирская филармония пригласила Виктора Цоя выступить в спорткомплексе «Север» 13—14-го числа.

Юрий Белишкин: «Приехали в Новосибирск, где выступали в каком-то окраинном спортзале — там раньше никому в голову не приходило устраивать концерты. Зрители поставили низенькие скамеечки, балансировали на них, а сцены не было — Цой стоял на одном уровне с публикой. Вроде все более-менее прилично себя вели, а после последней песни вдруг как рванули к Виктору. Но мы были ко всему готовы: пригнали машину, открыли дверцы, и он бегом. Иначе не спастись от толпы, как прыгнув в открытую дверь»[299].

Буквально через год Цою придется чуть ли не после каждого концерта спасаться подобным образом от толпы обезумевших от восторга, рукоплещущих поклонников, готовых разорвать на части своего кумира.

В 1988 году Цой, сочинивший к тому моменту много новых песен, решил записать еще один альбом. Правда, регулярные гастроли, перемежающиеся съемками, всё время мешали репетициям, и на студийную работу вечно не хватало времени. Поэтому записывался альбом урывками и в течение целого года.

Демоверсия «Звезды по имени Солнце», так же как и «Группа крови», была записана в феврале— мае 1988 года на четырехканальную порто-студию «Yamaha МТ-44» в квартире Георгия Гурьянова. У музыкантов была возможность поэкспериментировать со звуком, они записывали разные версии песен, делали пробные сведения. Все варианты песен, которые могли бы быть неким оригинальным сведением, Георгий Гурьянов записывал отдельно, на свою кассету. Однако впоследствии, во время очередной поездки из Москвы в Петербург, эту кассету «подрезали» у него из кармана. По словам Гурьянова, его расстроил не сам факт кражи кассеты с демо-песнями «КИНО», а то, что вместе с ней пропала его личная, уже записанная музыка…

К декабрю группа, выкроив время, вплотную подошла к записи нового альбома, решив записать его до нового, 1989 года. Администратор группы Юрий Белишкин, через знакомых, нашел профессиональную звукозаписывающую студию Валерия Леонтьева, располагавшуюся в Москве, недалеко от станции метро «Преображенская». Белишкин связался с директором Леонтьева, Николаем Карой, и тот пригласил Юрия приехать, посмотреть на работу студии. Белишкин по достоинству оценил качество аппаратуры и передал Цою на рассмотрение найденный вариант. Цой согласился, передал через Белишкина необходимую для оплаты студии чисто номинальную сумму и подписал необходимые документы.

Двадцать первого декабря группа «КИНО» приехала в Москву, устроилась в гостинице «ВДНХ» и начала работу над альбомом, получившим рабочее название «Пачка сигарет». По тем временам студия была укомплектована весьма неплохим набором аппаратуры, но приспособлена была скорее для записи эстрадных песен, нежели рок-музыки, что совершенно не смутило музыкантов «КИНО». Через два дня они достигли полного контакта со звукорежиссером Михаилом Кувшиновым и окончательно погрузились в творческий процесс…

Впоследствии свидетели той работы вспоминали, что, пока музыканты записывали звуковой ряд, Цой, контролировавший процесс и ожидавший своей очереди на запись вокала, тихо сидел, попивая шампанское, и читал «Диалоги» Платона, взятые из Наташиной домашней библиотеки…

Тридцатого декабря музыканты записали последнюю песню нового альбома, которой суждено было стать заглавной.

Михаил Кувшинов: «В альбом изначально не входила песня “Звезда по имени Солнце”, потому что ее не было… Или же она была, но не предполагалась к записи. Альбом планировалось назвать “Пачка сигарет”, и песня “Звезда по имени Солнце” не была записана, и когда уже в последний день все приехали и собрались, для того чтобы прослушать альбом целиком, Витя встал и сказал: “Вы знаете, как будет называться альбом?” Все немножко удивились: “А разве не ‘Пачка сигарет’?” — “Нет. Альбом будет называться ‘Звезда по имени Солнце’”. Все спросили: “А почему?” — “Да потому, что тут будет такая песня, мы ее сейчас запишем”. И песня была записана буквально за пару-тройку часов и тут же была сведена… Это было буквально за день до Нового года, 30 декабря…»[300]

Отметив окончание работы раздобытым Белиш-киным шампанским, «киношники» возвратились в Ленинград и договорились с дирекцией студии о еще одной записи после празднования Нового года… Кстати, с большим трудом добытый Юрием Белишкиным ящик шампанского оказался наполовину заполнен бутылками с обычной водопроводной водой. Издержки эпохи всеобщего дефицита!

А альбом появился только в конце лета — начале осени 1989 года. При выпуске альбома «киношники» пошли в обход фирмы «Мелодия». Они записали его на собственные деньги, а тиражировали через кооператив «Гармония». На общем совете группы было решено не выпускать его сразу, чтобы не ухудшать результаты продаж предыдущего альбома «Группа крови».

Между прочим, знаменитая обложка с солнечным затмением на черном фоне, ставшим логотипом группы «КИНО», нарисована в 1993 году А. Гусевым для издания «Moroz Records» на пластинках. Изначально же никакой обложки у альбома «Звезда по имени Солнце» не было.

Несмотря на то что многие музыкальные критики упрекали Цоя, что он по-прежнему «поет свою песню», для многих поклонников «КИНО» альбом «Звезда по имени Солнце» стал откровением. Мало того что в одноименной песне Цой словно предугадал свою судьбу («Он не помнит ни чинов, ни имен и способен дотянуться до звезд, не считая, что это сон, и упасть, опаленным звездой по имени Солнце»), он еще и показал всем, что «КИНО» кардинально изменилось.

Это вызвало волну успеха и в 1989 году музыканты «КИНО» дали 56 концертов, большей частью на стадионах, объездили много городов, и куда бы ни приезжало «КИНО» — везде группу ждал прием по высшему классу.

С 1988 года группа «КИНО» стала получать при-глашения выступить за рубежом, где интерес к рус-скму року в то время был весьма велик. Но Виктор Цой совершенно не жаловал заграницу гастролями. По его словам, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что не может быть интересной неизвестная группа, поющая на иностранном языке. А ехать, чтобы посмотреть, какие там замечательные машины и гостиницы, купить себе там магнитофон и здесь продать, чтобы окупить поездку, — он вообще считал ниже своего достоинства.

Михаил Садчиков, журналист: «Цой никогда не шел на “левые” варианты. Он вообще-то всегда начеку (“Следи за собой, будь осторожен!”), а в отношении заграницы — особенно. Да, другие выезжали чаще, но будем откровенны и расскажем читателю правду, как они там жили-поживали в то время. Практически без гонораров, на нищенские суточные, непонятно в каких гостиницах, экономили каждый цент или пфенниг, чтобы наскрести на видеокассету, двухкассетник, видеоплейер, а дома выгодно продавали всё это и радовались, если “оправдывали” поездку. Такова была тогдашняя реальность: не нравится — сиди дома! Цой — один из немногих, у кого хватало сил не ехать при каждом удобном и неудобном случае, Цой предпочитал если уж ехать, то тратить гонорары на фирменные сигареты, бары, концерты, а не голодать из жадности. Помню, спросил его как-то: “Почему вы избегаете заграницы?” И услышал в ответ: “Не хочется терять свое достоинство. Чем ехать на таких кабальных условиях в роли бедного советского артиста, лучше не ехать вообще… А путешествовать можно и туристом, благо друзей у нас по всему свету хватает”»[301].

И всё же в январе 1989 года группа «КИНО» выехала за рубеж, поскольку получила серьезное предложение отыграть концерт.

Осенью 1988 года в Москву приехали двое датчан, представлявших молодежное движение «Next Stop Sovjet». Это движение возникло в Дании в 1987 году, когда 65 молодых датчан поехали в США и около ядерного полигона в Неваде стали пропагандировать идеи мира и выступать против испытаний ядерного оружия.

Первые контакты «Next Stop Sovjet» с советскими независимыми организациями начались в феврале 1988 года. Предполагалось наладить широкое общение активистов общественного движения и людей с общими интересами в рамках программы народной дипломатии.

Было ясно, что надо разрушать «железный занавес» между Европой и СССР. Советским людям, равно как и датчанам, хотелось понять, как живут за границей. И хотя движение было по сути экологическое, в СССР почти во всех регионах оно приняло ярко выраженную антивоенную направленность.

Двенадцатого января 1989 года группа «КИНО» отправилась на гастроли в Данию, в Копенгаген, где выступила в Горхолле на фестивале «Next Stop Sovjet», собиравшем средства в помощь пострадавшим от землетрясения в Армении.

Как известно, Спитакское землетрясение произошло 7 декабря 1988 года на северо-западе Армянской ССР. Мощные подземные толчки за полминуты разрушили почти всю северную часть республики, охватив территорию с населением около миллиона человек. В эпицентре землетрясения — городе Спитаке — сила толчков достигла 11,2 балла (по 12-балльной шкале). Подземные толчки ощущались в Ереване и Тбилиси. Волна, вызванная землетрясением, обошла Землю и была зарегистрирована научными лабораториями в Европе, Азии, Америке и Австралии. Погибли более 25 тысяч человек. Тогда впервые со времен холодной войны советские власти официально запросили помощь у других стран, и те с готовностью откликнулись. Тысячи добровольцев прибыли на место трагедии, привозили еду, воду и одежду, сдавали кровь, искали под завалами выживших, эвакуировали население на своих машинах.

Виктор Цой: «Землетрясение в Армении подвело нас к черте, стоя на которой рождается мысль о невозможности жить по-прежнему. Это был предел, призывающий исправлять то, что наворочено за всю историю. А иначе — я не знаю, что может случиться»[302].

После концерта музыканты дали интервью местной радиостанции на английском языке.

Йон Кальдан: «В Дании у нас было молодежное движение “Next Stop”. Мы хотели, чтобы прекратили испытывать всё ядерное оружие… Это была, конечно, весьма наивная идея, но из нее получилось такое движение… Мы захотели разрушить железный занавес. Мы хотим “Next Stop Sovjet”, мы хотим в Советский Союз. Поскольку я знал русский язык, я пригласил еще одного своего друга, тоже рок-музыканта, игравшего панк-рок, очень тяжелый… И вот я его пригласил и сказал: давай поедем в Советский Союз, посмотрим, что у них там есть. И мы приехали в Москву осенью 1988 года, попали на концерт в Лужниках, на концерт памяти Башлачева. Второй там играла группа “КИНО”, и когда мы ее услышали, мы сказали — это что-то! Мы поняли, что отсюда мы можем взять вдохновение. Мы решили энергию этой музыки донести до Дании. Когда мы вернулись в Данию, мы стали думать, как мы можем пригласить группу “КИНО” в Данию, чтобы наши друзья и знакомые познакомились с такой группой. Но это был Советский Союз. И стали думать. Решили — нужно устроить концерт в помощь чему-то. И когда возникла эта идея, в Армении случилось землетрясение. И мы подумали — если мы пригласим “КИНО”, чтобы помочь жертвам землетрясения, то, может быть, их выпустят, может быть, они приедут. Был найден информационный повод для выезда “КИНО” за рубеж. У нас были знакомые в Москве, мы обратились к ним, и всё получилось. “КИНО” приехало в Данию зимой 1989 года. Место проведения концерта в Копенгагене мы нашли быстро, это было такое большое пространство, очень красивое, там озеро. Это были бывшие военные казармы, оккупированные хиппи, и вот там был большой концертный зал. Мы рассчитывали, что придут жители Копенгагена, а пришли все любители рок-н-ролла… Зрителей было порядка четырех тысяч. Люди танцевали, пели, кричали, все были в восторге.

В моем восприятии Цой был такой серьезный, жесткий, и музыканты его все в черном, мрачные, казались очень нелюдимыми. Но когда я познакомился с ними ближе, я ощутил нежность, которая проглядывала в лирике Цоя. На следующий день Цой играл для совсем маленькой тусовки, и я сделал несколько фотографий…

Денег у нас на оплату гостиницы для “КИНО” не было, и мы разобрали музыкантов по домам. И вот я остался с Виктором. И все четыре дня, которые они были в Дании, мы с ним были вместе, подружились. Мы сидели с ним, болтали, с ним было очень легко. У остальных тусовки были, клубная жизнь ночная, а мы сидели, разговаривали, стихи читали и прочее… Он напевал что-то… Мне повезло. Мы с ним катались на велосипеде, ходили в гости к хиппи, пробовали курить коноплю и вообще всё попробовали… Ходили на рынок, покупали разные фрукты-овощи…

Для него это было спокойное времяпрепровождение, и как он сам мне потом сказал, ему было очень приятно бродить по Копенгагену, столице Дании, где его никто не знал. Тогда в СССР он уже был звездой, и ходить по улицам ему было уже трудно. Его узнавали, а тут никто не знал. И я помню, что даже в мелочах Цой показал себя как спокойный, хороший человек… И совсем он был не замкнутый, скорее наоборот.

Помню, как на рынке Цой столкнулся с явлением Запада — с порнухой. Ему стало интересно, он захотел купить журнал, посмотреть. Купил, посмотрел, и у нас был завтрак — бананы, помидоры, селедка и порнуха, даже фотография сохранилась… О творчестве мы с ним не говорили, у нас было очень много дел с концертом… Я до сих пор испытываю чувство гордости за то, что я показал Дании Цоя…»[303]

Георгий Гурьянов: «В Дании у нас был концерт. Я хорошо помню. Это был первый наш выезд за рубеж. Первый выезд в капстрану, выход в западный мир. Как раз мы записали альбом “Звезда по имени Солнце” и поехали в Данию. Там был какой-то фестиваль, играть нужно было в каком-то загоне буквально. Сыграли мы там круто. Есть запись, правда плохая, но можно смотреть. Дали там жару… Аудитория была большая. Больше, чем потом во Франции и в Италии. Там был такой интересный момент — оператор, снимавший этот концерт, подобрался совсем близко ко мне, и в какой-то горячий момент у меня обрушился “том” и полетел прямо в объектив камеры… Прямо как у группы “The Who”. Но вообще мне в Дании не понравилось. Похоже на Таллин. Было разочарование»[304].

Семнадцатого января группа вернулась в СССР.

В феврале «киношники» отыграли семь концертов в Алма-Ате в ДС им. 50-летия Октября. Тогда корреспонденту газеты «Горизонт — Оркен» Алексею Гостеву удалось взять у Цоя интервью. Впоследствии он вспоминал, как это произошло: «…Тогда же состоялась моя первая и последняя встреча с Виктором Цоем. История довольно смешная. Я собрался взять у Цоя интервью и для храбрости всю ночь что-то пил со своим лучшим дружком Сережкой. Зная за собой дурацкую черту в самый ответственный момент терять дар речи, мы с Сергеем написали какой-то странный манифест с претензией на шутку/юмор (помню только, что там был отсыл “в ЦК компартии и в ООН”). И с этой бумаженцией отправились в гостиницу “Казахстан”. В восемь (!) утра. Под пытками не скажу, почему мы поперлись в такую рань, — очевидно, с перепою. Надо же было додуматься… 24-й этаж гостиницы, ломимся в номер люкс. Открывает дверь человек в халате, спросонья, с приятно знакомым лицом. С улыбкой говорит: “Вообще-то я еще сплю”. Как будто даже извиняется. “А мы вас долго не задержим!” — говорю я сурово и вручаю Цою манифест…»[305]

В феврале на экраны страны вышел фильм «Игла». В первый год проката картину посмотрели 14,6 миллиона зрителей (2-е место среди отечественных фильмов). Позже по результатам ежегодного опроса журнала «Советский экран» Виктор Цой был признан лучшим актером 1989 года.

В феврале 1989 года Цой вместе с Наташей и Каспаряном вылетели в США, к Джоанне Стин-ірей. Правда, Наташа, долетев с ребятами до Нью-Йорка, отправилась далее по своим служебным делам, предоставив Виктора и Юрия Джоанне.

Как рассказывала впоследствии сама Джоанна, она ждала этого момента так долго, что решила потратить все сэкономленные деньги, чтобы сделать путешествие ребят незабываемым. В аэропорт встречать Виктора с Юрием она отправилась во взятом напрокат белом лимузине с баром и телевизором. Две недели они провели, как дети, наслаждаясь жизнью… Ездили в Диснейленд, который понравился Цою больше всего.

Второго апреля 1989 года группа «КИНО» вместе с «Аукцыоном» и «Звуками Му» по приглашению Натали Минц и Жоэля Бастенера вылетела во Францию, где выступила на 13-м фестивале популярной музыки «Весна в Бурже» («Printemps de Bourges») в Ле Бурже.

Еще в 1986 году, будучи кочегаром «Камчатки», Цой через своего приятеля Сергея Фирсова познакомился с француженкой Натали Минц. Она училась в Сорбонне, в Ленинград попала по обмену студентами. Как вспоминал Сергей Фирсов, Натали в 1986 году получала приличную стипендию — 270 рублей. Вкалывающие же в котельной музыканты зарабатывали от 50 до 90 рублей. Как рассказывал Фирсов, Натали была отвязная, наглая девушка, которая могла стать на Невском и орать матом. В 14 лет она убежала из дома и пять лет путешествовала по миру… После знакомства с русскими музыкантами она увлеклась рок-музыкой и совершенно забросила учебу. Вернувшись во Францию, Натали через пару лет приглашала Кинчева, Гребенщикова, Цоя, «Аук-цЫон» и «Звуки Му» во Францию, где с помощью родителей помогала организовывать им концерты.

Сергей Фирсов: «Француженки к нам в 1986-м приблудились. Натали Минц и Люси Терпиньянц. Они учились в Питере по обмену. Обе — дочки эмигрантов из России. Жили они рядом с Казанским собором и постоянно пропадали у нас на “Камчатке”. Натали больше у нас, а Люси — чаще на Невском, возле Армянской церкви. Там был художник Юлик, у которого тоже тусовался Башлачев, художники, литераторы. И Люси там просто спилась окончательно. А девушка — ей было лет 18 или 19 — из нормальной буржуазной семьи, такая абсолютно не подготовленная к нашим реалиям. Ну, сидела на кухне в углу. Смотрела широко открытыми глазами на всё это безумие. Ей, естественно, через каждые 15 минут наливали стакан портвейна. Она его молча выпивала, поскольку была достаточно скромная, отказаться было неудобно, а еще не очень хорошо говорила по-русски. В итоге она напрочь влюбилась в Башлачева, чуть не повесилась, когда он погиб… А Натали, наоборот, была пробивная, шумная, веселая девчонка. В нее я влюбился без задних ног, чуть не женился… Длинная история. В итоге она стала работать с “АукцЫоном”, “Воплями Ви-доплясова”, “Звуками Му”, “Кино”… Свозила их всех в первый раз во Францию, выпустила им всем первые пластинки»[306].

Жоэль Бастенер: «Приезд трех советских групп на фестиваль “Printemps de Bourges” был авантюрой, которая осталась в истории потому, что во время той поездки был снят фильм, где зрители впервые увидели советские рок-группы на Западе. А группы были не простые! Самые аутентичные и наименее вторичные…»[307]

Поскольку затея была не из простых — перед организаторами встал целый ряд проблем, нуждавшихся в немедленном решении. Перво-наперво — убедить сотрудников госаппарата самого высокого уровня в необходимости организации столь знакового мероприятия. Как вспоминал Жоэль Бастенер, чтобы организовать эту поездку, они с Натали вышли на министра культуры Джека Лэнга, который обратился к своему советскому коллеге, но Москва выбор французских культурных деятелей не поддержала. Советские чиновники хотели отправить за границу совсем другие группы, и не во Францию, а в Германию или США. Один советский дипломат даже сказал Жоэлю, что Цою нельзя оформить документы на выезд, потому что у него нет прописки, и что нельзя приглашать неумытых бездельников из «АукцЫона». В связи с этим приходилось «глушить» чиновников МИДа бесконечными объяснительными записками.

Жоэль Бастенер: «В результате Ролан Дюма, наш министр иностранных дел, написал напрямую Шеварднадзе, после чего ОВИР всё-таки принял Бе-лишкина и других администраторов выбранных нами групп. Отдельной проблемой было потом собрать 26 музыкантов и удостовериться, что они зашли на борт самолета “Эр Франс”. Мы также потребовали, чтобы артистов не сопровождали “люди в штатском” — “Ва-Банкъ” и “Звуки Му” были в Германии за два месяца до нашей поездки и агенты сопровождали их буквально повсюду»[308].

По словам Бастенера, с русскими артистами их тогда роднило именно отсутствие пиетета к мировой системе, и они и русские музыканты были как бы вне всего и не собирались подчиняться никаким правилам. Самыми несгибаемыми и уверенными в себе, по мнению Бастенера, были Цой с Георгием Гурьяновым. То есть в определенном смысле все были похожи друг на друга, поэтому самолюбие французов иногда входило в противоречие с самолюбием русских. Все были резкими, амбициозными и считали себя истиной в последней инстанции.

Когда «киношники» прилетели в Париж, ему и музыкантам «КИНО» Натали Минц, на правах принимающей стороны, заявила, что прямо из аэропорта все поедут на интервью. На что Цой возразил, что хотел бы сначала заехать в гостиницу, привести себя в порядок и поесть. Она же, как западный продюсер, ледяным тоном ответила, что всё будет так, как написано в их графике. Тогда Цой спокойно сказал: «Останови автобус, я лечу домой». По его лицу было ясно, что он не шутит. Поэтому Натали вздохнула и повезла всех в гостиницу, после рассказывая друзьям, что Цой совершенно не готов строиться и гнет свою линию.

Цой действительно всегда гнул свою линию, и его надо было принимать таким, каким он был, или не принимать вовсе. Когда читаешь воспоминания о нем, создается впечатление, что он был спокоен, неконфликтен, но люди перед ним пасовали.

Группа «КИНО» дала во Франции всего два концерта, и только потому, что Цой больше играть не захотел. Как вспоминал Жоэль Бастенер, «КИНО» не хотело выступать на одной сцене с «голой задницей», на фоне которой проходило незамеченным. И Цой был в этом абсолютно прав.

В оригинальном проекте для фестиваля в Бурже был четвертый концерт: «Поп-механика» с Летовым, Александровым и прочими. Этим и объяснялся приезд Олега Котельникова для оформления сцены. Но, как известно, Бурж внезапно отменил вариант за два месяца до намеченного события.

Именно в Париже, по воспоминаниям Жоэля Бастенера, знаменитая продюсер, очень влиятельная пожилая дама, работавшая с выдающимися актерами французского кино — Нуаре, Аджани, Трентиньяном, совершенно безразличная к рок-музыке, и очень опытная женщина, всего один раз видевшая Виктора, мгновенно углядев в нем звезду интернационального масштаба, заявила, что «этого мальчика ждет большое будущее»…

В Париже Цой познакомился с музыкантами группы «Noir Desir» и подружился с их лидером Бертраном Канта. В один из приездов во Францию Виктор гостил у него в Бордо…

Из Парижа Цой вернулся 10 апреля и отправился в Мурманск, где в рамках всё того же движения «Next Stop» выступал в Межсоюзном дворце культуры, отвечал на записки из зала и дал небольшое интервью журналистам местной газеты. Цой уже бывал в Мурманске в январе, выступал в ДК моряков, и активисты «Next Stop», по просьбам многочисленных поклонников, пригласили Виктора еще раз…

Елена Васильева: «В Мурманске концерт полностью готовила я. Виктора я не раз видела, но говорили мы с ним в основном о концерте. На тусовках меня не было — я занималась оргвопросами.

Встречали Цоя люди из обкома комсомола, знаю, что Олег Лебедев — второй секретарь ОК ВЛКСМ. Я в тот момент занималась организацией всех проектов. И рок-концерт для меня был одним из нескольких мероприятий. Я была как загнанная лошадь, так как в конечном счете все мелочи легли на меня. Те, кто пиарился на моем труде, это были первые комсомольские лица и небольшая группа фанатов. Я только помню, что машину, которую я заказала для Цоя, не вовремя подали. Хорошо хоть ужином накормили. Потом я забежала в кафе, где они сидели. Им сказали, что я организатор, мы обнялись, расцеловались в щеки, и я побежала дальше. Была перед этим проблема по оплате мероприятий, в том числе концерта. И я в последний момент нашла спонсора из числа строителей. Виктор очень скромно держался, был уставшим. И я как-то внутри считала его состояние. Подумалось тогда, что еще успеем наговориться. Но не вышло…

Я тогда была худенькой, высокой и очень красивой женщиной, и кто-то из сопровождавших Цоя попытался меня клеить. А я тогда разозлилась и быстро ушла… На следующий день я приехала, когда концерт уже шел. И Виктор поблагодарил меня за организацию. Сказал что-то типа: эта милая, хрупкая смогла… Я уже точно и не помню. Потом произошло такое действо, когда меня объявили, чтобы поприветствовать, и со сцены начали меня передавать из рук в руки, так я проплыла над головами многих… Потом вернули на сцену… Я там всем руки пожала и удрала… А на концерте в Дании я не вмешивалась в ход событий, я просто слушала и махала рукой…

Мы с Цоем в Питере потом пересекались, в Ленинградском рок-клубе. Он даже с кем-то договаривался, когда мне было негде ночевать. Цой и другие тогда нагрузили меня кучей плакатов и пластинок, но у меня тот пакет украли в Москве. До сих пор сожалею…»[309]

В апреле 1989 года началась большая гастрольная поездка по стране. Первым был Волгоград. И здесь группа «КИНО» чуть было не лишилась своего модника-барабанщика.

Догонявший группу Георгий Гурьянов, только что вернувшийся из Парижа, где задержался почти на месяц, вылетал из Москвы и из-за ошибки регистратора опоздал на самолет. Цой решил не отменять выступление, и первый из четырех волгоградских концертов группа «КИНО» давала без ударника.

Как вспоминали впоследствии сами «киношники», Цой в тот момент был очень расстроен и даже подумывал о том, чтобы выгнать Гурьянова из группы. Когда же музыканты сошли со сцены и зашли в отведенную им гримерку, там их ждал не менее расстроенный Георгий. Он встретил вошедших друзей извинениями и обещаниями никогда не подводить группу. Цой улыбнулся и развел руками… Гурьянов был прощен.

С 5 по 7 мая группа «КИНО» выступала в Витебске и Минске.

Как писала местная рок-газета, предстоящие концерты «КИНО» реально вызвали натуральную миграцию людей из всех областей и районов поближе к концертным площадкам. Сохранились видеозаписи концертов, на которых ясно видны восторг и в буквальном смысле помешательство поклонников. К сцене прорвался голый до пояса парень и попросил Цоя расписаться у него на груди и спине фломастером, затем подбежал к микрофону и пообещал всем зрителям не мыться всю жизнь. После концерта цепляющаяся за Цоя фанатка не давала ему сесть в машину. Видя напирающую толпу, которую едва сдерживают дюжие милиционеры, Цой, не придумав ничего лучшего, под хохот и аплодисменты музыкантов и сопровождавших их устроителей концерта, затащил рыдающую от счастья девчонку с собой в машину…

Светлана Борисевич, устроитель концертов в Витебске: «Музыканты “КИНО” были офигительно роскошны… Они были холеные, и в них очень чувствовалось западное начало. И если у нас народ всё еще ходил какой-то лохматый, чувствовалась вся эта провинциальная лохматость и неухоженность и прочее, то… у всех них были роскошные прически, волосы, одежда… Мы еще все рядом не стояли и были уровнем пониже. Одеты они были во всё черное, это было так стильно… Самое интересное, что мы смогли по городу ездить в “чайке”, но на концерт приехали на “икарусе”, потому что автобус толпе было сложновато блокировать. А толпа была огромная…»[310]

У Светланы сохранился оригинал записи витебского концерта «КИНО», и летом 2013 года она передала его сыну Виктора Цоя — Александру.

На этой записи оказалась запечатленной маленькая девочка Настя Кривенда, подражавшая Виктору Цою. 24 декабря 2013 года, через 24 года после концерта, она узнала себя на видео и связалась со Светланой.

Анастасия Кривенда: «Увлечение творчеством Виктора Цоя началось с раннего возраста… Это был 1988 год (то есть мне было пять лет)… Стало известно, что группа “КИНО” приезжает на Славянский базар, в наш родной амфитеатр. Родители купили билеты в первый ряд. На концерт мы пошли с отцом. Как сейчас помню: очередь была, как в Мавзолей! Я сидела рядом с отцом и подпевала себе под нос. Но отец настоял, говорит: “Подойди ближе к сцене”. Там стояло ограждение и охрана, мне было страшно, но я встала… На меня направили камеры, но отступать я не собиралась и… весь концерт подпевала Виктору Цою, подражая ему во всём, отпятив нижнюю губку и сжав руки в кулак, я пела вместе с ним: “Мы ждем перемен!”…»[311]

С 13 по 15 мая 1989 года «КИНО» давало концерты в Свердловске.

Юрий Каспарян: «Я отлично помню, как один из концертов, по-моему на Урале, мы играли в каком-то спорткомплексе, на ледовом стадионе или что-то в этом роде. Представьте сцену, невысокую такую стоечку. Спорткомплекс же. И вдоль сцены ставят ограждения и омоновцев или кого-то еще, в шлемах… И вот я им говорю: “Ребята, представьте, что будет? Задние попрут вперед, они начнут двигать эти штуки — и что будет? Задавят ваших омоновцев”. Ну, в принципе, а что? Пусть стоят у сцены, если полезут — есть ребята, которые отправят их обратно. Они послушали. Точнее, прислушались. Сдвинули эти заграждения к стенам, но омоновцев оставили. И всё было нормально. Потом я помню, как на одном концерте эти ребята-омоновцы, хотя, может, это и не омоновцы были, чтобы не тратить время зря, упражнялись в работе с толпой. Время от времени вклинивались в толпу, раздвигали ее клином так, потом так — “Всё, отбой”. Потом опять: “Работаем”, и снова вклинивались. То есть они никого не обижали, но именно отрабатывали навыки. Потом, помню, они с нами сфотографировались. Мы и эти ребята в шлемах, со щитами…»[312]

С Урала группа «КИНО» полетела на юг, и с 26 по 28 мая 1989 года выступала в Краснодаре.

Как вспоминал впоследствии концертный звукооператор краснодарского стадиона, удивляла сама обстановка на концертах «КИНО». У разморенной жарой, вялой толпы при звуках первых аккордов вдруг моментально появлялась неукротимая энергия. По словам очевидцев, выглядело это весьма фантастично: рев аппаратуры киловатт на 20, дикий рев толпы — такой же по силе, тексты песен разобрать невозможно, кругом — женский визг, слезы, толпа прыгает, подпевает, машет руками. А со сцены летела дикая, буквально бешеная энергия, с которой ничего нельзя было сделать. Стильные, красивые, одетые в черное музыканты излучали некое биополе, напор цоевских песен, льющихся через микрофон, буквально сбивал людей с ног…

После выступлений в Краснодаре группа отправилась к морю, в Сочи, где 9 июня в КЗ «Фестивальный» отыграла два концерта.

Сохранившиеся кадры цветной фотопленки донесли до нас несколько тех моментов: вот Цой, стоящий на фоне гостиницы «Жемчужина», вот он вглядывается в море на одном из сочинских пляжей, вот на пару с Георгием Гурьяновым отдыхает от зноя в номере, попивая ледяную пепси-колу… А вот Цой на балконе нежно обнимает Наташу Разлогову…

Через несколько дней, закончив гастрольный тур, группа взяла тайм-аут, и Цой с Наташей отправились в Латвию на отдых.

В последний день записи «Звезды по имени Солнце», 30 декабря 1988 года, Виктор Цой принес всем в студию Валерия Леонтьева подарки, а потом был распит ящик шампанского, проспоренный Белишкину директором Леонтьева, Николаем Карой. После Нового года музыканты вернулись в студию и за десять дней записали так называемый французский альбом, который выйдет под названием «Последний герой»…

Как вспоминал впоследствии Жоэль Бастенер, инициатор и организатор записи, идея записать и выпустить во Франции полноценный альбом группы «КИНО» появилась после глубокого разочарования Виктора. В марте 1988 года в Париже вышла пластинка «Rock in Soviet», по сути первого сборника советского рока.

Жоэль Бастенер: «Выпуск пластинки “Rock in Soviet” организовывал я, но я не нашел средств без вмешательства студии с одной стороны и дистрибьютора — с другой. Нужно было взять с собой множество пленок от разных групп, что нельзя было делать, просто положив их в багажник… Мне пришлось ехать поездом, раздавать груз разным студентам, тем, кто возвращался во Францию. Французское посольство отказало нам в использовании дипломатической почты… Потом были хлопоты, связанные с тем, чтобы всё прослушать и понять, кого стоит издать. Модные ребята из студии “Антенна” нашли дистрибьютора, естественно, не даром: решения принимались демократично, то есть я был один против двух опытных. Их выбор получился всё равно интересным: их интересовала чистая музыка, что тоже интересно! Еле-еле я успел сделать переводы песен на внутренней обложке винила. Было выпущено всего три тысячи дисков; которые продавались очень быстро…»[313]

Цоя очень расстроил выход этой пластинки, где присутствовали всего две композиции «КИНО»: «Электричка» и «Мама-анархия». К тому же они были помещены между песнями групп «Телевизор» и «Центр», которые, по мнению Цоя, ничем не выделялись.

Жоэль Бастенер: «Виктор не скрывал от меня своего недовольства. Он полагал, что французская пластинка будет подобна американской “Red Wave”, на которой Джоанна Стингрей отвела группе “КИНО” половину диска. Я ему объяснил, что не был единственным, кто принимал решение о составе участников, и, базируясь на феноменальном успехе песни “Электричка”, которую крутили по радио, предложил ему сделать сольный диск…»[314]

Цой согласился, и перед Жоэлем встала задача найти партнера для выпуска этого диска. И он выбрал «PolyGram editions/Polydor гес», компанию, созданную в 1972 году, являющуюся на тот момент в музыкальном бизнесе самой развивающейся и активной.

«PolyGram editions/Polydor гес» к тому времени уже подписала эксклюзивный договор на пять лет с Василием Шумовым и его группой «Центр». Но диск Шумова по выходе с треском провалился, и руководство английского филиала, понесшее убытки, пожелало срочно заключить договор с кем-нибудь стоящим, настоящим, с яркой личностью, обладающей явным творческим потенциалом…

Жоэль Бастенер: «Пластинку “Rock in Soviet” больше не тиражировали по простой причине: мы с Натальей Минц порвали контракт с “Антенной”, чтобы начать работу с “PolyGram editions/Polydor гес”. Я вооружился фотографиями и видеосъемками, сделанными в Питере, а заодно поддержкой Томаса Джонсона, молодого журналиста из популярного тогда журнала “ACTUEL”. Мы оба считали, что “КИНО”, и в особенности Цой — это именно то, что нужно. Я легко нашел соинвесторов и запустил проект»[315].

Именно Цой, по слова Жоэля Бастенера, выбрал песни для пластинки, это он решил делать «best of». Настоял Виктор и на том, чтобы сведение делалось во Франции. Он был убежден, что сводить должны если не американцы (Стингрей уже сделала для него всё, что могла), то по крайней мере французские профессионалы. Жоэль оплатил производство деньгами, полученными от Министерства культуры Франции на некоммерческие проекты, и работа над пластинкой началась.

Георгий Гурьянов: «Это был заказ. Но никаких инвестиций. Они, французы, издают пластинку у себя, а мы предоставляем им музыку. Ну, мы как всегда записали всё у меня дома, по накатанной программе, обычную кассетку такую, и принесли к ним. Они в ответ: “Вы что, издеваетесь над нами?” Им не понравилось. Типа, у нас правительственный уровень, столько пафоса, а вы нам тут кассетку… И нам пришлось всё перезаписывать…»[316]

Юрий Каспарян: «Мы как раз закончили записывать “Звезду по имени Солнце”, и возникла вот эта мысль… Я не помню, когда это происходило, но помню, что мы записали этот французский альбом по старинке дома, на порто-студии, а французы возмутились, и мы тогда вновь арендовали студию леонтьевскую, приехали туда, как старые знакомые, и быстро-быстро записали. Альбом был сделан по заказу французов. Это Жоэль там, если не ошибаюсь, организовывал…»[317]

Итак, записав в студии Валерия Леонтьева материал для французской пластинки, Цой передал его Жоэлю. Это были песни из «Группы крови», частично из «Звезды по имени Солнце», новые версии ранних песен «Электричка», «Троллейбус» и «Последний герой», а также композиция «Мы ждем перемен». Получился сборник хитов, предназначенный для ознакомления зарубежной публики с репертуаром группы.

Жоэль Бастенер: «Витя сделал великолепного качества мастер и вручил нам демо в качестве руководства к действию. Наши профессионалы были так впечатлены музыкальностью его сведения, что даже не пытались отойти от генеральной линии, они лишь скрупулезно обогатили звучание каждого инструмента. Я же хотел чуть усилить мрачноватый бас Тихомирова и меланхоличные аккорды Каспаряна, поэтому мы искали теплое звучание с помощью легендарных усилителей типа “Vox” 1972 года, но старались не добавлять реверберации. То есть мы следовали заданной структуре, не увлекаясь эффектами, в чем и заключалось отличие этой записи от “Звезды по имени Солнце”, которая сводилась без нашего участия. Всем участникам “КИНО” так понравилась наша работа, что “Черный альбом” музыканты решили делать на той же студии»[318].

Сводился альбом в студии Du ValD’Orge во время поездки во Францию и был выпущен лейблом «Off The Track Records» на CD под французским названием «Le Dernier Des Heros».

Этим же лейблом был выпущен миньон «Магпап» на грампластинках с двумя песнями из альбома — «Мама, мы все тяжело больны» и «Троллейбус», задуманный для использования диджеями на танцевальных площадках.

Французское сведение придало альбому несколько иное звучание, чем у «Группы крови» и «Звезды по имени Солнце».

Георгий Гурьянов: «“Французский альбом” — постпанк с ярко выраженными оттенками французского колд-вейва [колд-вейв — это «холодный» постпанк, распространенный во Франции (Asylum Party, Mary Goes Round, Little Nemo), Бельгии (Siglo XX, The Names), Польше (Made in Poland, Kineo R.A.) — B. K.]»[319].

Оформление этой пластинки также было сделано во Франции на основе макета Гурьянова и Цоя.

Георгий Гурьянов: «Обложку мы делали с Витей, но французы всё потом переделали на свой лад. Чуть-чуть иначе была изначально. С другой стороны, мне эта пластинка не совсем нравится. Французы старались копировать всё нота в ноту, получилось повторение, всё как-то скучно, вымученно, сухо, причем мы не участвовали на сведении, и они там, эти рок-н-ролльщики французские, всё загладили, затерли… Мы с Виктором сделали обложку, отправили макет, но дальше уже не запаривались, признаться. Французы ее корректировали по ассоциации с тем, что мы им отправили, и с обложкой “Группы крови”. В результате они сделали супрематический и футуристический дизайн…»[320]

Жоэль Бастенер: «К сожалению, руководство английским филиалом не дало разрешения на мировой релиз, а рекламы записанного альбома не было вовсе. Поэтому в апреле 1989 года во время первого приезда “КИНО” во Францию на фестиваль “Printemps de Bourges” я всеми силами пытался привлечь внимание к пластинке, использовал свои личные связи, ведь “Последний герой” вышел за месяц до тех концертов.

Но к СССР в тот период относились довольно неприязненно, многие эксперты полагали, что перестройка — чистый блеф и что коммунизм вот-вот по новой закрутит гайки. Некоторые журналисты даже заподозрили меня в том, что я являюсь агентом влияния, а артисты — марионетками. Витю это очень напрягало…»[321]

Мнения относительно успеха «КИНО» за рубежом разделились. Одни считали, что у «КИНО» всё сложилось довольно удачно, другие, к примеру музыканты «Гражданской обороны», — что «КИНО» опозорилось. Одна из западных рецензий на концерт «КИНО» во Франции была примерно такая: «Нам обещали “русский феномен”, а мы увидели на сцене бледную копию “Сиге”…»

Жоэль Бастенер: «Особая способность группы “КИНО” зачаровывать, уже в полной мере проявившаяся к 1987 году в виде стремительно растущего числа поклонников, неожиданно заработала и на чужой почве. И этот эффект никак нельзя объяснить тем, что на русской сцене того времени не было мальчиков красивее. Столь мощное воздействие на аудиторию не оправдать одной лишь бесспорной привлекательностью Каспаряна или Гурьянова, оно скорее проистекает из магии пластики Цоя. И таится в его грациозности хищной кошки, нереальной легкости движений, исключительной живости и гибкости организма, ауры невинного котенка, играющего с веревочкой. Чтобы удостовериться в этом, достаточно пересмотреть идиллическую сцену из “Иглы”, где Цой, обогнав Смирнову, бредущую вдоль песчаной колеи, затерянной в Аральском море, поднимается по якорной цепи на корабль, а затем стремительно взбирается на мачту. Пластический образ схвачен и отображен всего в нескольких кадрах…»[322]

Во время работы над альбомом «Le Dernier Des Heros» во Франции была также записана песня «Blood type» («Группа крови» на английском языке), которая, к сожалению, в альбом не вошла…

Четвертого сентября группа «КИНО» в Ленинграде дала концерт в СКК, после чего 6 сентября вылетела в Италию, где приняла участие в советско-итальянском рок-фестивале «Back in the USSR» в Мельпиньяно.

По рассказам музыкантов «КИНО», в Италии всё было очень хаотично организовано, и на концерты приходили просто любопытные люди поглазеть на русских с музыкальными инструментами. Виктор очень не хотел выходить на сцену, и его «услышали» природные силы. Солнечным тихим вечером внезапно налетел такой вихрь, что всю сцену вместе с расставленной на ней аппаратурой просто унесло. У Тихомирова остался скол на бас-гитаре от падения сценической фермы.

Георгий Гурьянов: «Концерт в Риме. Известная история… Цоя прозвали “stormbringer” — несущий бурю… Там был лагерь для вынужденных переселенцев. Это была пересылочная база в Риме, люди мигрировали из Советского Союза в Израиль через Рим. И Виктор после крупных площадок и стадионов не хотел играть перед кучкой жалких эмигрантов. Говорил — не хочу, всё это не так… И тут — Провидение! Подул жуткий ветер, небо покрылось черными тучами, и всю приготовленную сцену вместе с аппаратурой просто снесло к чертям собачьим… Всё улетело в небо — и барабаны, и колонки… Знаете, что такое средиземноморский шторм? Всё унесло, сдуло ветром… Это было фантастически, просто чудеса. Всё — концерта не будет!.. Но нам всё равно пришлось играть, на второй, на третий день… Но в этом не было никакого фатализма. Просто не хотелось играть перед горсткой эмигрантов…»[323]

Десятого сентября группа «КИНО» возвратилась в Москву. По воспоминаниям участников движения «Next Stop», к сентябрю 1989 года все группы, которые хотя бы косвенно имели отношение к движению, были задействованы в обязательном порядке. «КИНО» тоже участвовало в концертах, правда, иногда это были просто выступления Цоя под акустическую гитару.

В середине сентября Цой по приглашению активистов движения «Next Stop» выступил на концерте в Москве, в парке недалеко от МГУ.

После этого «КИНО» отправилось с концертами в Калининград, где выступило во Дворце спорта 16–17 сентября, затем — 21—22-го числа — в Харькове на стадионе «Металлист».

На имя Виктора Цоя приходило огромное количество писем — и на его адрес в Ленинграде на проспекте Ветеранов, и в Ленинградский рок-клуб. По словам Марьяны, за всю жизнь Виктор не выбросил ни одного письма. Он очень дорожил этими письмами, но ответить всем было физически невозможно. На некоторые письма Виктор всё-таки отвечал, высылал фотографии группы и свои автографы.

Юрий Каспарян: «Писем было очень много… Виктор возил с собой целый мешок фанатских писем, каждое читал…»[324]

Джоанна Стингрей: «В 1989 году мы часто летали в Ленинград по делам, Виктор в то время уже окончательно обосновался в Москве вместе с Наташей, и возвращались мы из Ленинграда с мешками, полными писем. Мы садились в конце самолета и читали их. Виктор старался читать все письма, они очень много для него значили, он понимал, что ему выпала особая миссия в жизни»[325].

Инна Николаевна Голубева: «Я собирала Вите письма, которые приходили на наш адрес. Письма Цою шли чемоданами. Телефонные звонки, поздравления с праздниками и прочее. Открытки со словами “ты стал папой”, “я рожаю, в родильном доме”… И вот среди писем одно такое письмо. Харьковская девица пишет. Портрет в большом конверте, какая она красавица. И пишет: “Витя, любимый, почему получается, что ты звонишь тогда, когда меня нет дома?” И тут я поняла: ее кто-то разыгрывает, парни или подруги… Говорят ей, что звонил Виктор, и она потом себе места не находит. И это всё длилось год, наверное. Я откладывала ее письма отдельно. Там про Сашу было, про Разлогову, как они все будут жить, про их любовь и сколько детей у них будет… Это всё бесконечно было. А про Марьяну ничего не было. Она ее не воспринимала просто. Нет ее. Есть Разлогова, есть Саша. Не думаю, что она не знала про Витю и Марьяну… Всё это было обмусолено всей страной…

Витя же периодически приезжал, с Наташей они снимали квартиру, и вот он приехал, пришел к нам. К Сашке, естественно. Я говорю: “Откуда же ты теперь?” Говорит: “Из Харькова”. Я тут и начала спрашивать: расскажи, как тебе город, как тебе что… И вот Цой сказал: “Знаете, Инна Николаевна, в Харькове со мной произошла странная история”. Я, как ищейка, сидела, слушала, вникала во всё. “Да что было-то?” — “Ну вот, пою я, и вдруг сквозь милицию и охрану ко мне прорывается девица, непонятно как, все ахнули, и говорит мне: ‘Здравствуй, это я…’ Ну, ее тут же скрутили, уволокли…” И я чувствую, что на него это произвело впечатление, потому что он мне сказал дальше: “Знаете, Инна Николаевна, это очень опасно”. И пальчиком погрозил мне, вот так… Ведь могла же и полоснуть чем-нибудь в припадке ревности. Всё что угодно. Толпа, которая его охраняла, растерялась совершенно, не была готова, челюсти у всех отвисли»[326].

Виктор Цой: «Некоторые девушки влюбляются в актеров, рок-звезд. Я этих девушек не знаю, поэтому как к ним относиться, тоже не знаю. Не скажу, что это мне очень приятно, хотя, наверное, любому мужчине такие письма небезразличны…»[327]

Письма письмами, но то, что Цой начал замечать свою бешеную популярность, — это факт. Как вспоминал Рашид Нугманов, Виктор ему сказал однажды: «Всё меньше хожу по улицам. Представь, подскочит какой-нибудь сумасшедший и даст тебе дубиной по голове…»[328]

В то время была очень популярна телепрограмма «Взгляд». Она стала одним из символов перестройки. Перевернула представление советских зрителей о телевизионной журналистике. Раскованные молодые ведущие, прямой эфир, острые материалы, современные видеоклипы в качестве музыкальных пауз разительно отличались от строго срежиссированных и прошедших цензуру новостных программ Центрального телевидения.

Двадцать седьмого октября 1989 года в телепрограмме «Взгляд» принимал участие Виктор Цой. Хотя и говорят о его совершенной аполитичности, но ему было небезразлично, что происходит в стране. И вот во «Взгляде» он позволил себе «неслыханную дерзость» — противоречить будущему главе ГКЧП. В ответ на обвинение Геннадия Янаева кооператоров в спекуляции Цой заявил: «Я считаю, что у нас государство занимается спекуляцией в особо крупных масштабах…»

Как бы в доказательство ненормальности социалистической системы сразу после песни-клипа «КИНО» шел сюжет о спекуляции бензином на автозаправках, которые никак не были связаны с кооперацией, а относились к госсектору. В то время, как известно, вся государственная торговля была пропитана тотальной спекуляцией, и, как верно отметил один из участников программы, спекуляция — это не только «скупка и перепродажа с целью наживы», как говорилось в Уголовном кодексе, но и создание экономических условий, провоцирующих дефицит, который, собственно, и приводит к спекуляции…

По мере того как росла популярность «КИНО», росло и количество бытовых и организационных проблем, с которыми сталкивались музыканты на гастролях. Стало понятно, что администратор Юрий Белишкин уже не справляется со своими обязанностями в полной мере. И Цой решил сменить питерского менеджера на более профессионального — столичного, тем более что кандидат на замещение Белишкина сам предложил свои услуги группе «КИНО». Этим человеком был московский музыкальный менеджер Юрий Айзеншпис.

По словам самого Юрия Айзеншписа, он познакомился с Цоем летом 1988 года, когда организовывал на пару с Олегом Толмачевым концерты в Москве в СДК МАИ, а после концертов «КИНО» 27–29 октября 1989 года в Москве, в УДС «Крылья Советов», он решил попробовать поработать с Виктором.

Олег Толмачев: «…мы решили организовать 1–2 октября 1988 года концерты в ДК МАИ. На то время ДК МАИ был весьма известной площадкой, на ней выступали абсолютно все, это была очень раскрученная площадка. И вот мы едем в ДК МАИ. А директором там была тогда моя будущая жена Алла. И вот мы выходим к ней с таким предложением… У нас была договоренность уже с группами “Звуки Му”, “Ва-Банкъ”, “Манго-манго”, “Коррозия металла”, “ЭСТ”, и один день полностью занимали украинские группы — “ВВ”, “Коллежский асессор” и прочие… Пустили рекламу в начале сентября, проходит недели две, и вот звонит мне Алла и говорит: “Ваши билеты в ДК МАИ идут средне. Продано по ползала. Вам же это не надо?” Конечно, говорю, не надо. Украинцы хорошо идут, а вот 1–2 октября — слабо. А что делать, говорю? “Свяжитесь с Цоем. Я вам дам телефон, он в Москве сейчас”. И она дает нам телефон. И вот Юрик звонит, договаривается о встрече на Маяковского, в саду “Эрмитаж”. Приезжает Цой с Наташей, в курточке своей, в джинсиках, в кроссовках. Всё, договариваемся по 1000 рублей за 20 минут под гитару. Ударили по рукам. Никто, естественно, тогда ничего не подписывал. Звоню Алле, говорю, мы договорились. Она — я могу в афиши дать? Да, можешь. Она дает в афиши — после звонит и говорит — ну что, билетов нет. Но, Олег, у вас будут дополнительные расходы на наряд милиции…

Первый день выступлений, всё оцеплено, какие-то толпы бегают у ДК МАИ, у меня карманы денег, а мне 24 года, и я еще деньги в “Динамо” получаю, и тренеры думают, что я буду бегать дальше… То ли Цой у нас последним играл, то ли в середине, но не первым точно… Аншлаг был полный.

Я помню, что первый Витин концерт в ДК МАИ лично для меня был связан с проблемами. Я их утрясал — фанаты грохнули витрины, стекла в ДК…»[329]

После концертов в «Крыльях Советов» Юрий договорился об участии Цоя в телепередачах «Взгляд» и «Утренняя почта», но дальше этого сотрудничества тогда дело не пошло.

История встречи Цоя и Айзеншписа, с легкой руки Александра Липницкого, известна и подтверждена свидетелями. Организатором той знаковой встречи был именно он, а вот инициатором встречи был Айзеншпис. Его желание поработать с «КИНО» возникло не случайно, и судьбоносную роль в знакомстве Цоя с Айзеншписом сыграл не кто-нибудь, а рулевой Первого канала Константин Эрнст. Произошло это так: начинающий телевизионщик Эрнст из программы «Взгляд» с модным журналистом Додолевым тусовались за кулисами одного из сборных рок-концертов в Москве. Ай-зеншпис, который только вышел из тюрьмы и еще плохо ориентировался в шоу-бизнесе, подошел к молодым людям, представился и сказал, что хочет поработать с какой-нибудь хорошей группой. Юрий выглядел довольно забавно: рот был полон металлических зубов, одежда была более чем скромная и совсем немодная. Но поскольку он был улыбчив и впечатление производил приятное, то окружающие от него не шарахались. Молодые люди в двух словах объяснили ему, что к чему, и Эрнст указал на группу «КИНО», которая, по его представлению, была лучшей. Но поскольку группа «КИНО» тогда уже работала с Юрием Белишкиным, то пришлось оставить эту идею.

И только после успешных концертов в ДК МАИ, УДС «Крылья Советов» Айзеншпис стал обзванивать знакомых, чтобы выйти на Виктора и предложить ему свои услуги, — все знали, что у «КИНО» нет грамотного администратора. В результате он вышел на Липницкого, и тот организовал ему встречу с Цоем в саду «Эрмитаж». Юрий вел себя очень скромно и говорил просительно, впечатление, как обычно, произвел приятное, и Виктор обещал подумать и ответить на предложение. Посоветовавшись с группой, Цой решил дать ему шанс и воспользоваться его администраторскими способностями.

По словам самого Айзеншписа, он долго наблюдал за тем, как разгорается звезда Цоя, и очень надеялся на дружбу и сотрудничество с ним — был уверен, что они вместе достигнут успехов в работе. И вот, наконец, вопрос относительно нового администратора группы был решен и в очередной концертный тур, организованный Олегом Толмачевым, длившийся с конца февраля по 24 июня 1990 года, группа «КИНО» поехала с Айзеншписом.

После ноябрьских концертов в Нижнем Тагиле (14 ноября) «КИНО» 26–28 ноября выступало в Ленинграде, в СКК, после чего вылетело в Красноярск, где с 1 по 4 декабря дало аншлаговые концерты в ДС «Енисей» (ныне им. Ярыгина).

Юрий Каспарян: «Мне запомнилось, как Юра появился. Это было в Красноярске, прибыли туда с Белишкиным, стоим в гостинице. Номеров нет, в ресторане мест нет. И вдруг фейерверк — появляется Юрий Шмильевич, сразу нам номера, покушать хотите — пожалуйста. Он сразу всё решил, на ходу… А нам-то что нужно, музыкантам? Не иметь бытовых проблем. И мы стали работать с ним»[330].

Георгий Гурьянов'. «Юра Айзеншпис организовывал роскошные гастроли, у него была безупречная организаторская работа. Витя его очень любил. Кто был лучше — Белишкин или Айзеншпис? Конечно, Юра… Юра Айзеншпис был великолепный администратор и директор для работы совершенно иного уровня»[331].

Юрий Владимирович Белишкин покинул свой пост в декабре 1989 года, сразу после серии красноярских концертов. По воспоминаниям музыкантов «КИНО», Цой немногим позже звонил Белишкину в Ленинград и предлагал в дальнейшем сотрудничать с группой в Ленинграде, но Белишкин дипломатично отказался.

В конце декабря 1989 года Виктор Цой и Юрий Каспарян улетели в США к Джоанне Стингрей.

В начале 1990 года Цой и Каспарян приехали на фестиваль Sundance в Парк-Сити, куда были приглашены вместе с режиссером фильма «Игла» Рашидом Нугмановым.

Организатором кинофестиваля является Институт Сандэнс, основанный в 1981 году актером Робертом Редфордом и группой его друзей и единомышленников. Институт, названный в честь сыгранного Робертом Редфордом персонажа в фильме «Буч Кэссиди и Сандэнс Кид», является некоммерческой организацией, занимающейся развитием и поддержкой независимого кино и открытием театральных художников со всего мира, представляя их новые работы общественности.

Программа института включает в себя ежегодный фестиваль «Сандэнс», который проходит в городе Парк-Сити, штат Юта, США, в конце января каждого года и представляет собой международный кинорынок, где дистрибьюторские и сбытовые компании могут приобрести фильмы для показа в мировых кинотеатрах. Помимо этого Институт Сандэнс проводит творческие и практические семинары, например, по музыкальному оформлению кинофильмов, и занятия, посвященные театральным постановкам, а также оказывает независимым деятелям искусства финансовую поддержку, предоставляя стипендии.

Рашид приехал в Парк-Сити 18 января, Виктор и Юрий вместе с Наташей и Джоанной присоединились к нему чуть позже. Они прилетели из Лос-Анджелеса, где провели около недели.

Как вспоминал Рашид Нугманов, под жилье в Парк-Сити им был выделен довольно большой трехуровневый особняк. В большом подвале размещались бильярдная и спальня, на первом этаже — гостиная, кухня и спальня, на втором этаже с открытой антресолью — спальня, джакузи и комната отдыха.

Рашид Нугманов: «Георгий с Джоанной жили внизу, я на первом этаже, а Виктор с Наташей наверху — они как только в дом вошли, Виктор сразу наверх побежал, поэтому неторопливому Георгию достался нижний этаж, а на первом я уже жил к тому времени — приехал раньше их на пару дней. В этом доме мы устроили большую вечеринку после показа “Иглы”, на которой я познакомил всех с японцами из “Amuse Согр”»[332].

После официального показа фильма «Игла» Цою и Каспаряну было предложено дать небольшой концерт в главном зале фестиваля, кинотеатре «Egyptian», который был до отказа заполнен кинопрофессионалами. И это было неудивительно — интерес к СССР тогда был огромный.

Как впоследствии вспоминал Каспарян, Цой к аудитории отнесся весьма скептически, и огромное количество известных людей среди зрителей на него не произвело ровно никакого впечатления.

Зато выступление Цоя и Каспаряна произвело большое впечатление на слушателей. Несмотря на то что никто из присутствовавших в зале не говорил по-русски (кроме Рашида и Наталии Разлоговой), аудитория очень живо прореагировала на выступление. И хотя сыграно было всего семь песен, профессионалы мгновенно оценили огромный потенциал музыкантов.

Юрий Каспарян: «Играли мы по старинке — в две гитарки. Сыграли то, что в фильме, — “Группу кро-ви”, “Пачку сигарет”, “Звезду по имени Солнце”. Народ очень благосклонно это воспринял — Россия была тогда в моде: они уже не страшные, вот они уже здесь!»[333]

Рашид Нугманов: «Прием публики был очень теплым, но Виктор по-прежнему оставался нейтрален, хотя настроение было приподнятое. Мы много смеялись и шутили в этот день. Позже вечером на фестивальной тусовке в большом зале приемов директор фестиваля Тони Саффорд попросил Виктора с Юрием еще раз подняться на сцену, выступить в ночном клубе фестиваля, но Виктор вежливо отказался, объяснив, что не готов к импровизированному концерту»[334].

Сразу же после выступления на фестивале Sundance Джоанне, которая в глазах американцев была продюсером группы, стали поступать коммерческие предложения. В частности, японские компании «Little Magic Productions» и «Amuse Inc» выразили свою готовность заниматься группой «КИНО» и вкладывать деньги в ее раскрутку.

Рашид Нугманов: «Факс с предложением (копия которого до сих пор хранится у меня и опубликована в Интернете) был прислан моему юристу в Нью-Йорке Карен Робсон из крупнейшей юридической фирмы на Парк-авеню Pryor; Cashman, Sherman & Flynn, с которой и велись многосторонние переговоры: помимо меня с Виктором, японская компания “Amuse Inc” вместе с их партнером в Америке “Little Magic Productions” (руководитель Кики Мияке), “Edward Pressman Film Corporation” в Лос-Анджелесе и Тони Саффорд, представлявший тогда “New Line Cinema” (сейчас он вице-президент “20th Century Fox Film Corporation”). Договор не дошел до подписания по единственной причине — гибели Виктора»[335].

Огромное количество некрологов, опубликованных после гибели Виктора в американских изданиях, и пачки телеграмм с соболезнованиями, полученных Наталией Разлоговой, подтверждают, насколько высоко оценили профессионалы потенциал Цоя.

Сам Цой к вниманию зарубежных продюсеров отнесся совершенно спокойно, как к чему-то само собой разумеющемуся, не то чтобы желанному, но и не то чтобы неприятному. Для него это был обычный рабочий момент.

По воспоминаниям Рашида Нугманова, на следующий день после выступления и получения предложения от «Amuse Inc» в особняке была устроена шумная вечеринка, было приглашено множество гостей. Цой много шутил, находясь в прекрасном расположении духа. А через несколько дней Виктор, Юрий и Джоанна посетили Солт-Лейк-Сити, где катались на снегоходах по горным склонам…

Рашид Нугманов: «Они действительно катались на снегоходах. Георгий один из них даже перевернул. Я был занят, на катания не поехал, а когда они вернулись, Джоанна сетовала на него. Но ничего серьезного, обошлось без травм и ремонта»[336].

Свидетельствами тех, уже далеких, счастливых моментов служат сохранившиеся цветные фотографии, сделанные Джоанной. Некоторые из них были собраны и изданы впоследствии в виде красивого фотоальбома, ставшего на сегодняшний день раритетом…

После окончания фестиваля Наташа из Парк-Сити уехала к подруге, Джоанна с Юрием — в СССР, а Виктор с Рашидом вылетели в Нью-Йорк.

Еще осенью 1989 года Рашид Нугманов познакомился с лидером группы «Talking Heads» Дэвидом Бирном, и в феврале 1990 года, вернувшись в Нью-Йорк, он решил познакомить с ним Виктора. Дело происходило в Сохо, в районе Манхэттена, популярном художественными галереями, модными дорогими магазинами, ресторанами и кафе.

Бирн приехал на встречу на велосипеде с большим опозданием. Виктор успел к тому времени познакомиться с его женой Бонни и гитаристом-клавишником «Talking Heads» Джерри Харрисоном.

Сохранились воспоминания питерского искусствоведа Андрея Хлобыстина, с которым Цой в то время встречался в Нью-Йорке и делился своими впечатлениями от встречи с Бирном.

Андрей Хлобыстин: «Непосредственно общаться с Цоем мне случилось в Нью-Йорке… в квартире… нашего радушного хозяина Пола Джадлсона. Звонок в дверь, я спускаюсь вниз, открываю дверь — Цой стоит. Боже мой!! Какая встреча! Улица Ист-Сайда, такой респектабельный райончик… “О-о-о, Виктор, какими судьбами?” — “Да вот, никого дома не было…” А он пришел, говорит — меня попросила какая-то знакомая продать матрешек. И он пришел с этими матрешками по указанному адресу… В итоге он так и не дождался. Мы просидели, проболтали с ним довольно долго, час-полтора… Мы только что прибыли из Ленинграда… Цой нам рассказывал, какой Бирн хороший парень. Ездит на велосипеде, то есть все наши представления о миллионерах и лимузинах — ерунда…»[337]

В Нью-Йорке Виктор жил в доме у режиссера  Оби Бенца, к которому его устроил Рашид Нугманов. В подарок Оби Цой, во время своего пребывания в Нью-Йорке, написал необычную картину — на большом листе пластика цветными фломастерами и чернилами изображены мужчина и женщина на фоне ночного города, в стиле Кита Харинга, творчество которого Виктор весьма ценил. Пунктиром на картине обозначены взгляды: мужчина смотрел вверх, на звезду в небе, а женщина вниз — на его мужское достоинство. Эта картина до сих пор нигде не выставлялась.

Впоследствии Наталия Разлогова, бывавшая у Бенца дома, вспоминала, что картина «Жизнь» висела в его квартире на самом видном месте, Оби заботливо ее оберегал. Но Рашид Нугманов, не так давно побывавший у Оби в гостях, рассказал, что время, к сожалению, не пощадило картину — чернила с нее во многих местах осыпались…

Есть еще один интересный момент, касающийся пребывания Виктора Цоя в Америке. Мало кто знает, что отец кибер-панка Уильям Гибсон собирался писать сценарий для фильма с участием Виктора Цоя. Он рассказал об этом в интернет-блоге в начале марта 2003 года: «Однажды меня представили Рашиду Нугманову, молодому казахскому режиссеру, снявшему “Иглу” с Виктором Цоем в родном городе Рашида Алма-Ате и в Аральском море (или что было Аральским морем и стало прообразом мертвой зоны в “Распознавании образов”). Рашид дал мне запись “Иглы” и музыку “КИНО” для моего плеера. Я немедленно стал фанатом музыки и впечатлился фильмом. Цой — наполовину русский, наполовину кореец, чрезвы-чайно красивый человек, и серьезно относился к боевым восточным искусствам. Очень харизма-тичный. Я весьма заинтересовался возможностью снять совместный американо-советский фильм с Цоем в главной роли.

Мы с Рашидом начали работать над основной сюжетной линией, но когда пришло время для поездки в Россию и написания сценария, я оказался очень занят романом. Я не мог заняться этим чудесным странным проектом, но не хотел его упускать. Я взял на работу своего друга Джека Уомака. Трагическая смерть Виктора в автокатастрофе (он погиб не как рок-звезда — он был трезвенником и не употреблял наркотики) погубила проект, но к тому времени группа “КИНО” стала постоянной частью моего музыкального пейзажа. Я иногда задаюсь вопросом: чем Виктор занялся бы, если б остался жив? Он был необычайно талантлив. Бесконечной вечеринкой “Распознавания образов” и элементом некоторой духовности я обязан воспоминаниям Рашида, музыке “КИНО” и опытам Джека.

История Рашида для фильма, который мы так и не сделали, рассказывала о ритуальной войне банд в возможном Ленинграде будущего. Я думал об этом, когда смотрел начальное сражение в “Бандах Нью-Йорка”. Очень похоже! Я помню, как Рашид описывал крупномасштабный бой в заснеженном полуночном парке. Одна банда вооружена заточенными лопатами, другая казачьими саблями. Еще мы хотели использовать танк с брандспойтом»[338].

Как вспоминал впоследствии Рашид Нугманов, продюсировать фильм намеревался Эдвард Пресс-ман. Этот человек занимался производством всех «Воронов», работал над фильмами «Отель “Новая роза”», «Судья Дредц», «Уолл-стрит», «Уличный боец» и «Конан-варвар». То есть останься Цой жив, мог бы стать мировой кинозвездой. Не менее фантастичное будущее, чем банды Ленинграда с казачьими саблями…

Рашид Нугманов: «Идея фильма родилась намного раньше знакомства с Гибсоном. Цепочка событий такая. В самом начале был проект ретрофильма об алма-атинских стилягах первой половины 1960-х под названием “Король Брода” с главным героем по кличке Моро. Эта идея появилась еще до “Иглы”, до моего поступления во ВГИК и до знакомства с Цоем. Когда мы познакомились с Виктором, я предложил ему написать музыку к “Йя-Ххе”, а заодно и сняться в ней, сразу поняв, что никто лучше не сыграет роль Моро. Цой согласился. Я работал над сценарием “Короля Брода”, подключив в качестве соавторов Аркашу Высоцкого и Ажар Аяпову, с перспективой снять проект на “Казахфильме”. Но тут подвернулась “Игла”, и я перенес этого персонажа из “Брода” в “Иглу”. Одновременно на “Казахфильме” была запущена картина “Балкон” с довольно близкой ретроисторией, хотя и без стиляг, но на том же историческом Броде — на улице Калинина в Алма-Ате 1950-х. Поскольку запустить вслед за одной ретрокартиной другую было нереально, мы с Виктором решили отложить “Брод” на несколько лет и после “Иглы” продолжить историю похождений Моро. Я придумал футуристический сюжет о Ленинграде, который становится свободным капиталистическим городом, независимым от охваченного гражданской войной СССР…

Первые наброски я начал кропать в 1988-м, но вскоре стал художественным руководителем объединения “Алем” на “Казахфильме”, а потом, весной 1989-го, меня избрали первым секретарем Союза кинематографистов Казахстана, пошли международные фестивали один за другим. У Виктора тоже начались бесконечные гастроли с группой “КИНО”. Всё это мешало работе, но Виктор меня постоянно теребил, торопил с новым проектом. Наконец, отпраздновав 1990 год, я собрался с духом, 2 или 3 января засел за тритмент под рабочим названием “Цитадель смерти” и за пару недель написал его, причем сразу же на английском языке, поскольку к тому времени возникло уже много предложений из США и Европы. 18 января я привез этот тритмент на Sundance, мы туда приехали вместе с Виктором, я представлял его как актера на главную роль. С американской стороны в проекте участвовали известный продюсер Эд Прессман, в качестве сопродюсера — Тони Саффорд, представлявший в то время “New Line Cinema”, и с японской стороны — “Amuse Inc” вместе с Кики Мияке и ее нью-йоркской компанией “Little Magic”. Сотрудничать с Биллом Гибсоном мне посоветовал Саффорд. Эд Прессман сразу после Sundance организовал мою встречу с Биллом в Сан-Франциско. Наняли кинозал, в полдень Билл посмотрел “Иглу”, а потом мы загуляли…

Я тогда почти ничего не знал, кроме слова “киберпанк”. Когда выяснилось, что меня сводят с “отцом киберпанка”, я, разумеется, пришел в восторг. Перед встречей меня снабдили разнообразными материалами о нем, которые я внимательно изучил, а сам Билл уже подарил мне свои книги. Только после этого я их и прочитал, в оригинале. Билл же ничего не знал ни о Викторе, ни обо мне. Но сразу въехал. Его всегда притягивала советская тема и особенно советский андеграунд, а тут он познакомился с его не последними представителями. Зеркальная ситуация, я бы сказал.

Наутро после нашей встречи Гибсон улетел обратно в Ванкувер. А через пару недель, когда мы с Цоем были уже в Нью-Йорке, от него пришел факс с тритментом киносценария с рабочим названием “Цитадель смерти”. Один из вариантов сценария (третий по счету) мы начали писать с Биллом в Сиэтле в конце апреля 1990-го — я именно поэтому не поехал в Японию, куда вместо меня с Виктором отправилась Джоанна… В фильме планировалась съемка Дэвида Бирна, лидера группы “Talking Heads”, с которым я познакомил Виктора в Нью-Йорке. Саундтрек к фильму должен был делать Цой с группой “КИНО”, но предполагалось, что Дэвид Бирн выступит не только актером, а еще и музыкальным продюсером, возможно — сокомпозито-ром фильма вместе с Виктором. Я также подумывал использовать некоторые мифологические элементы рока, вроде песни “Boris the Spider” в исполнении “The Who” и “КИНО”. Моей задачей было нарисовать жуткую эклектичную смесь социализма с диким капитализмом в новом Ленинграде…

Когда “Цитадель” из советского вдруг стала совместным проектом с американцами, Виктор стал меня теребить, чтобы я быстро написал новый советский проект — мы бы его сняли в том же 1990-м, пока большая совместная картина набирает обороты. Поскольку съемки предполагались осенью в Подмосковье, то на 21 августа назначили встречу в Москве: Соловьев, я и Цой. Не довелось… Факс с окончательным текстом был прислан мне в 1991-м, уже после гибели Виктора…»[339]

В своих воспоминаниях Рашид Нугманов упоминал, что Виктор ничего не придумал к данному фильму, попросту не успел, но если принять во внимание один момент, то, возможно, всё выглядит несколько иначе.

В феврале 2013 года в одном из блокнотов Виктора Цоя, сохраненных Наталией Разлоговой, был обнаружен ничем не примечательный пожелтевший стандартный листок, свернутый вчетверо и вложенный за обложку. На листочке был коротко приведен набросок сценария к фильму о недалеком будущем, молодежных бандах, культе физической силы и т. п. Похоже, что Виктор всё же продумывал варианты сценария к фильму, просто не обнародовал их…

Весной 1990 года Цой получил через Жоэля Ба-стенера предложение из Франции. Одна из французских продюсеров, та самая дама, которая в 1989-м рассмотрела в Викторе огромный потенциал, в апреле 1990 года провела с Цоем переговоры, без особой, впрочем, надежды на успех, о возможности его участия в картине «Любовник» по роману Маргариты Дюра, а затем порекомендовала его, уже довольно настойчиво, на главную роль в дорогом костюмном фильме о жизни Чингисхана…

Жоэль Бастенер: «Виктор едва ли отыграл бы глянцеватого немногословного героя-любовника, беспрестанно удовлетворяющего юную Маргариту, зато никто лучше Цоя не смог бы воплотить на экране великого завоевателя, и я не сомневаюсь ни минуты, что на эту роль он точно был бы утвержден, если бы не ушел от нас за два месяца до начала кастинга. Как песчаные пустыни Казахстана, так и высокие равнины Монголии пришлись бы ему впору, ибо любые бескрайние просторы соразмерны его персональному масштабу и исключительным личным качествам, которые, собственно, и обеспечили ему его посмертную славу…»[340]

По возвращении из Америки в двадцатых числах февраля «КИНО» продолжило работу с новым менеджером группы Юрием Айзеншписом и отправилось в Новосибирск, где 24 февраля 1990 года дало концерт во Дворце спорта «Сибирь».

Как вспоминал Толмачев, концерт в Новосибирске был не первым в запланированной гастрольной сетке. Самым первым был концерт Цоя под гитару в Мариуполе, в цирке шапито. Билеты были уже давно проданы, и организаторы даже передали Толмачеву деньги. Но ненастная погода нарушила планы, и Олег не рискнул вести Цоя в плохо оборудованный зал.

Олег Толмачев: «До последнего Витя сидел на телефоне в Беляеве — вылетать не вылетать… Потом говорит: “А что ты испугался-то? Ну, отыграли бы. Не убило бы нас там током…” А я говорю: “Да как-то за тебя…”»[341]

С 9 по 11 марта 1990 года группа «КИНО» гастролировала в Ташкенте. Концерты с большим успехом прошли во Дворце спорта «Юбилейный». После разогревающего выступления молодой уфимской группы до отказа забитый зал горячо приветствовал Цоя и его группу. Стильные, одетые в черное «киношники» в буквальном смысле взорвали зал. Ринувшиеся им навстречу фаны заполнили площадку перед сценой, хотя цепь неприступных омоновцев с резиновыми дубинками и пыталась им противостоять. В течение полутора часов «КИНО» исполняло композиции из двух последних альбомов, и когда после «Перемен!» зазвучала заключительная «Группа крови», зрители уже не помнили себя от восторга…

Успех успехом, а из Ташкента Цою пришлось улетать эконом-классом. Из-за проблем с организаторами концертов группе «КИНО» не дали обратные билеты. Позже они с трудом всё-таки были куплены и группе удалось избежать проблем.

«КИНО» отправилось в Пермь, где 16–17 марта с успехом дало серию концертов в УДС «Молот», крытом спортивном комплексе, где как раз была закончена реконструкция, приуроченная к IX зимней Спартакиаде народов РСФСР, и зал был идеально готов для концертных мероприятий.

В этой серии концертов было всё — пережженный брошенным бенгальским огнем шнур микрофона, порванные гитарные струны, разбитые о ледовое поле фанатские лбы, потерявшие от восторга чувства фанатки, проблемы с милицией, плакаты с автографами и бесконечное счастье поклонников, потрясенных встречей со своими кумирами…

После концертов в Перми группа «КИНО» отправилась на Украину: в Днепропетровск, Запорожье и Киев.

С 19 по 22 марта 1990 года, совместно с группой «Ток» на разогреве, «КИНО» выступало во Дворце спорта «Метеор» в Днепропетровске.

На концерте в Запорожье, 23 марта 1990 года, журналист местной газеты «Комсомолец Запорожья» Эдуард Бобровицкий сумел встретиться с Виктором Цоем и записать на диктофон небольшое интервью, на котором присутствовал и фотокор Сергей Бижко. В Сети можно найти запись этого интервью и увидеть фотографии, сделанные Сергеем в тот день…

Завершился мартовский тур выступлением «КИНО» во Дворце спорта в Киеве, где, по воспоминаниям очевидцев, после концерта Цою пришлось спасаться бегством из гостиничного ресторана от толпы обезумевших фанатов.

Виктория, поклонница «КИНО»: «Когда концерт закончился, часть публики, человек 50, побежали на служебный выход. Милиция переговаривалась по рации, и когда заговорили “идут!”, нас вытеснили на улицу. Сейчас стыдно как-то вспоминать, но мозги тогда стучали только одно — идет!!! Я стояла у самой двери, и Витя, неся охапку цветов, прямо мимо меня пронесся в сторону автобуса, метров 20–30, и вниз по лестнице. Я рванула за ним, не помня себя, взялась за рукав и что-то пролепетала про автограф (стыдно сейчас!!!), а он сказал: “Сейчас, только сяду”. Охрана меня отшвырнула, народ зароптал. А память про ощущение мягкой кожаной куртки и простых слов, не бранных, типа отвали, а обращенных к очередной чокнутой дурочке с пониманием, осталась на всю жизнь. Потом он сел в автобусе возле самого окна, чтобы мы могли видеть его, я гладила его через стекло, девчонки толкались, но я держала оборону. А он смотрел куда-то вверх, когда кто-то крикнул изумленно: “Девки, плачет!” Я видела эти слезы, и пусть кто-то скажет, что Цой не уважал публику, — загрызу…»[342]

Георгий Гурьянов рассказывал, что Цой всегда был очень деликатен с аудиторией, с поклонниками и с большим вниманием к ним относился. И всегда одергивал своих друзей: просил не вести себя развязно перед ними.

6—8 апреля 1990 года «КИНО» отыграло концерты в Уфе. В то время это был весьма провинциальный город, не избалованный появлением знаменитостей. Концерты заезжих артистов проходили в местном Дворце спорта. Приезжали они не с одним концертом, как сейчас, а на три-четыре дня, выступали два-три раза в день.

Весной 1990 года на уфимском Химпроме произошла авария, в результате которой в городской водопровод попал фенол. Люди вспомнили про родники, питьевую воду привозили в цистернах, но группу «КИНО», давшую за три дня восемь концертов, фенольная авария ничуть не смутила. Отвечая на записки уфимцев, Цой на вопрос: «Не боялись ли вы приезжать в Уфу из-за фенола?» ответил, что «приехал отнюдь не купаться»…

Сохранились несколько фотографий, сделанных корреспондентом местной газеты Олегом Яровиковым, и видеозапись одного из выступлений «КИНО», сделанная лидером местной группы «Черный кот», Николаем Уфимцевым, которые сегодня можно увидеть в Интернете…

Кстати, в гостинице, где жили музыканты «КИНО», произошло убийство одного из постояльцев. Цой предпочел перестраховаться и поменялся с Толмачевым номерами…

Олег Толмачев: «В Уфе я с мешком денег концертного гонорара ночевал в номере Цоя. А он в моем…»[343]

Именно в Уфе хранится уникальный исторический документ — письмо Виктора Цоя, адресованное одной из его многочисленных поклонниц. Ей трагически не повезло — влюбленный в нее молодой человек покончил жизнь самоубийством в одном из уфимских студенческих общежитий: он просто не пережил отчаяния от того, что не смог защитить ее от насилия.

Некоторое время спустя в Уфе состоялся концерт группы «КИНО». После него на сцену к Виктору пробралась хрупкая маленькая девушка с огромными, полными слез глазами, протянула ему небольшой конверт с письмом и просьбой написать песню в память о погибшем. Она и представить себе не могла, что Виктор напишет ей ответ, но это произошло. Помятый конверт с вложенным внутрь обыкновенным тетрадным листочком, исписанным быстрым размашистым почерком, однажды оказался в ее почтовом ящике. «Буду очень рад, если мои песни как-то помогут тебе», — написал ей Цой…

После концертов в Уфе Виктор Цой вместе с Джоанной Стингрей принял приглашение японских продюсеров и 30 апреля улетел в Японию.

Незадолго до отъезда Виктора в Японию ему позвонили родители, отношения с которыми у него продолжали оставаться весьма натянутыми. Но на этот раз дело обошлось без ссор.

Валентина Васильевна: «В апреле 1990 года я видела сына в последний раз. Мне позвонили по телефону: “Цой Валентина Васильевна? Вы стоите в очереди 14 лет на автомобиль? Вы его можете получить по госцене за 9 тысяч рублей”. У нас с Робертом Максимовичем таких денег не было. Помог Витя…»[344]

Увидев своего сына в тот последний раз, Валентина Васильевна запомнила его спокойным, интеллигентным и добрым. Она смотрела на него из окна — из подъехавшего такси вышел Виктор, в той самой одежде, в которой он снимался в «Игле». В руках у него был полиэтиленовый пакет. Он идет к подъездной двери, и вдруг ему на шею бросается девушка. Несколько минут они стояли, разговаривали. Потом Валентина Васильевна спросила сына: «Это кто — бывшая одноклассница?» — «Нет, мама, это поклонница»… Отдав родителям деньги и несколько минут поговорив с матерью, Виктор сел в ожидавшее его такси и уехал.

Как вспоминал Рашид Нугманов, компания «Amuse Corporation» пригласила Виктора в Токио, где еще в начале года был выпущен компакт-диск с оригинальной записью альбома «Группа крови». Чтобы познакомиться со всеми музыкантами «КИНО», японские музыкальные импресарио приехали в Ленинград и в качестве подарка (по совету Рашида Нугманова) подарили группе комплект звукозаписывающей аппаратуры. По словам Наталии Разлоговой, «киношники» встречались с приехавшими японцами где-то на нейтральной территории, и всё было достаточно тепло и дружелюбно…

В планах компании «Amuse Corporation» было предложить Цою международные гастроли «КИНО» (в том числе и в Корее). Вместо Рашида, который в ту пору находился в Сиэтле, где занимался проектом с Гибсоном, с Виктором в Японию поехала Джоанна Стингрей.

В аэропорту Токио Цоя и Джоанну встречал известный японский музыкальный импресарио Йоки-чи Осато (Кайчо), который устроил их в гостиницу и занялся организацией программы поездки.

Виктору очень понравились мягкость и вежливость японцев, их природные сдержанность и застенчивость. Как отмечала Джоанна Стингрей, Виктор, несомненно, чувствовал некую внутреннюю связь с ними и ему было очень хорошо и спокойно в их окружении.

В процессе всевозможных экскурсий и встреч с музыкальными продюсерами ненавязчиво шли переговоры относительно дальнейшего сотрудничества. Японцы, выражая лидеру «КИНО» свое расположение и уважение, очень надеялись на положительный исход переговоров и строили глобальные планы относительно гастролей «КИНО» в Японии, а также обдумывали возможность мирового турне группы совместно с японскими рок-музыкантами. Виктор присматривался, делал выводы. В то время западная или любая иная карьера на условиях «принимающей стороны» считалась весьма непростительным компромиссом. Все понимали, что войти в монастырь профессионального шоу-бизнеса со своим уставом практически невозможно. Достаточно было примера с Гребенщиковым, польстившимся на перспективу мировой славы и пошедшим на поводу у продюсеров, провалившим Бориса. После этого Гребенщиков утратил авторитет не только в тусовке, но и у своих поклонников. «Лучше бы он умер» — такие разговоры ходили после провала Гребенщикова среди поклонников «Аквариума». И Цой прекрасно отдавал себе отчет в том, чего можно ожидать в случае ошибки и провала. По воспоминаниям близких, Цой вообще не знал слова «компромисс». Он был очень цельным человеком, и никакие радужные перспективы не могли его заставить хоть на шаг отступить от того, что он считал правильным. При любых профессиональных контактах Виктор ставил свои условия или отказывался от сотрудничества. Так было и во Франции, так было бы и в Японии. Цоя нельзя было «соблазнить» ничем. И японцы сразу это почувствовали, поэтому и выдвигали только серьезные предложения, очень осторожно и продумывая каждый свой шаг.

Жоэль Бастенер: «Я полностью подписываюсь под словами о компромиссе и об удивительной неспособности Цоя прогибаться, если он чувствовал, что его образ или message могут пострадать…»[345]

Юрий Белшикин: «Сейчас мы все говорим, как всё плохо. Витя подобные вещи не обсуждал. Он просто делал свое дело. У него была четкая установка: я буду делать, что люблю, работать с теми, с кем хочу, и быть в мире, где мне нравится»[346].

Юрий Каспарян: «Цой был очень вдохновлен Японией, очень хотел туда поехать. Он там себя очень хорошо чувствовал. Помню, он приехал и рассказывал, как ходил по улицам Токио и поражался. Японцы все невысокие, и среди них Цой смотрелся буквально великаном. Как император среди подданных…»[347]

Как вспоминал сам Цой, все три дня в Японии были посвящены всевозможным развлечениям и посещениям модных и культурных мест.

По словам Джоанны Стингрей, они веселились как дети и в полном смысле этого слова наслаждались жизнью. Виктор всем очень нравился, особенно девушкам, потому что он выглядел по-восточному, но был выше всех, что их и покорило. Японские девушки, как известно, весьма застенчивые, поэтому они только украдкой смотрели на него и хихикали.

Джоанна Стингрей: «Японские девушки влюбились в Виктора. Каждый раз при его виде они смущались, хохотали и убегали от него, считая Виктора очень красивым, очень высоким и очень величественным.„» [348]

С помощью Йокичи Осато Цой с Джоанной посетили концерт популярной в Японии группы «Southern All Stars», который произвел на них большое впечатление. Это сценическое шоу можно было сравнить разве что с постановками «Pink Floyd». Цой отметил мелодичность японских песен и определил музыку «Southern All Stars» как «современный вариант Фрэнка Синатры в японской интерпретации», правда, сказал с иронией: «Когда японцы пытаются играть какие-то роки — это, конечно, смешно».

Лидер «Southern АН Stars» Кейсуке Кувате очень сдружился с Цоем и в знак дружбы подарил ему вместе с записью одного из своих альбомов великолепную черную гитару «Yamaha». По воспоминаниям Джоанны, Виктор был весьма тронут таким подарком и долго им восхищался…

В последний вечер перед отлетом Виктора в СССР японцы устроили в честь него вечеринку в одном из баров, на которой торжественно назвали его «братом»…

Джоанна Стингрей: «В самолете, возвращаясь домой, мы проговорили всю ночь, и именно тогда я поняла, что Виктор стал настоящим мужчиной… Он много говорил об ответственности. Он чувствовал ответственность за свою первую жену Марианну, их сына Сашу, а также за Наташу и ее ребенка, не говоря уже о своей аудитории, к которой была обращена его музыка. Он сказал мне тогда, что ему приятно чувство ответственности, оно заставляет активно жить…»[349]

В мае 1990 года в рамках движения «Next Stop» предполагалась поездка «КИНО» в Данию, но у «КИНО» был уже запланирован летний гастрольный тур по стране, и по раду некоторых иных причин активисты и участники движения отправились в Копенгаген без Цоя.

Как вспоминала одна из организаторов той поездки Елена Васильева, в Дании активисты «Next Stop» выехали в сельскую местность и под открытым небом у костра почти всю ночь пели песни Цоя под гитары. Это был незабываемый вечер…

«КИНО» же отправилось в первых числах мая 1990 года в летний тур по стране, организованный Олегом Толмачевым и Юрием Айзеншписом. Открылся тур 5 мая концертом в ДС «Олимпийский» в Москве.

На сохранившейся видеозаписи концерта многим наверняка запомнился момент, когда пришедший из зала мальчик вручил Виктору банку пива. Так вот имя этого мальчика известно, и он, взрослый уже мужчина, поделился своими воспоминаниями…

Иван Титенко: «Мне было тогда 11 лет. Я летел с родней из Владивостока, через Москву на Украину и совершенно случайно с братом попал на концерт… Брат дал мне банку пива, я полез на сцену и вручил ее Цою… Он тогда объявил: “Вот мальчик принес банку пива” — и пожал мне руку… Улыбка у него такая добрая была, а глаза грустные… Мне запомнился его взгляд — словно он устал от известности, что ли… И еще запомнилось мне — в нем была какая-то сила, которая владела толпой…»[350]

После концертов в «Олимпийском» группа «КИНО» поехала в Ленинград, где с 7 по 8 мая были запланированы концерты в СКК. Они проходили совместно с французской группой «Noir Desir», с музыкантами которой Цой познакомился во Франции.

Инициатором совместных выступлений был Жоэль Бастенер.

Жоэль Бастенер: «История началась, как это ни странно, с общности идей, которую я почувствовал в молодой французской группе, совсем не такой зрелой, как “КИНО”. В своем первом хите Канта пел о Маяковском и Лиле Брик, которые воспринимались автором как люди, не готовые ждать, спешащие жить. Была у “Noir Desir” и другая песня — “Темные герои горечи”, и ее ирландский мотив напомнил мне мрачноватое звучание моих русских друзей. Николя Минц познакомился с Канта и предложил ему встретиться со мной, чтобы поговорить об этом истинно русском негативе, знакомство с которым может пригодиться ему в работе. Компании “Polygram” тоже пришлась по душе тема динамичной русской тоски, они сочли, что это вполне продаваемый концепт. Поскольку группа “Noir Desir” приносила неплохие деньги, решено было оплатить ее турне по России, которое можно будет использовать для масштабной рекламы во Франции. Но как это сделать? Тут-то мне и пришла в голову мысль свести их с “КИНО”. Идея всем пришлась по вкусу. Но ни Виктор, ни Бертран не собирались изображать друзей перед камерами — им обоим нужно было сначала познакомиться поближе, чтобы понять, действительно ли у них есть что-то общее, а уж потом пускаться в авантюру.

Тогда мы пригласили Виктора с Наташей во Францию, и я вместе с ними поехал в Бордо, где мы провели несколько дней в компании членов группы “Noir Desir”. Это было совсем не просто, возникала масса недопонимания. Слова и концепты осмысливались по-разному, но искра была. Возникло взаимное уважение — лидеры оценили харизму друг друга. И дальше всё пошло как по маслу. Было много сильных, даже драматичных моментов, и огромный резонанс во Франции. Музыка группы “Noir Desir” впоследствии действительно изменилась. Их следующий диск был кроваво-красного цвета и назывался “Бетон под степями”. И все, кто были в том туре, поняли, что имелось в виду»[351].

Перед концертом Виктор представил лидера «Noir Desir» Бертрана Канта зрителям как своего друга и просил отнестись к нему с должным уважением.

К сожалению, этого не случилось. Выступавшая в первом отделении французская группа вызвала неудовольствие зрителей, раздраженных задержкой концерта и желавших поскорее увидеть «КИНО».

С первыми же аккордами песни во французов полетели всевозможные предметы, в том числе пустая тара из-под портвейна, разбившая голову Бертрану Канта.

Концерт был остановлен, и вышедший на сцену Цой от имени всех зрителей принес извинения французским музыкантам. «Noir Desir» мужественно доиграли свою программу до конца, заслужив всё-таки уважение буйной молодежи.

По словам близких Цою людей, неприятный эпизод на концерте в ленинградском СКК подтолкнул Цоя к окончательному переезду в Москву. Цой разочаровался в своих питерских поклонниках, которые проигнорировали его просьбу, что было воспринято им не только как непонимание хорошей музыки (творчество группы «Noir Desir» ему нравилось), но и как неуважение к себе лично. У Цоя, по словам Марьяны, «была одна черта — его можно было постепенно выводить из себя довольно долго, но если он вышел из себя — то он отрезал сразу…»-[352]. Что, собственно, и произошло.

Олег Толмачев: «Я ведь все концерты по стране был ведущим. После эпизода в СКК я на сцену стал в очках выходить, чтобы гайкой в глаз не запулили, а то вот французу голову бутылкой разбили…»[353]

Кстати, что касается именно Бертрана Канта — вокалиста группы «Noir Desir» и одной из самых выдающихся фигур во французской музыке конца 1980-х — начала 1990-х годов. В ночь на 27 июля 2003 года в одной из гостиниц Вильнюса произошел конфликт между ним и его спутницей — известной французской актрисой Мари Трентиньян (дочь актера Жана Луи Трентиньяна), с которой он на тот момент состоял в любовных отношениях более года. В результате жестоких побоев и многочисленных ударов в лицо Мари впала в кому и, не приходя в сознание, 1 августа скончалась во французской клинике в Нейи от отека мозга. Смерть известной актрисы вызвала всплеск эмоций во Франции. В марте 2004 года Бертрана Канта приговорили к восьми годам тюремного заключения. 16 октября 2007 года он был досрочно освобожден.

Марк Шлямович: «Когда-то в Вильнюсе велись съемки фильма Надин Трентиньян с Мари Трентиньян, дочерью знаменитого французского актера, и музыку писал Бертран Канта, музыкант группы “Noir Desir”. И я снимался в этом фильме, в эпизоде. Закончилось там всё трагично — Бертран убил Мари, суд был. Так вот, на съемках я вспомнил, что когда-то группа “КИНО” пригласила меня на концерт, который был в СКК в Питере в мае 1990 года… В начале, на разогреве была вот эта группа, “Noir Desir”, и их там закидали чем-то. Вышел Витя и сказал: “Если вы уважаете нас, то…” Ну и так далее…

На съемках я подошел к Бертрану Канта, и он так круто вспомнил о Вите, мол, Витя, да… и столько теплоты было в его словах о Викторе…»[354]

Окончательный переезд Цоя в Москву и последующее отсутствие концертов «КИНО» в Ленинграде породили в среде рок-музыкантов и поклонников «КИНО» массу домыслов и сплетен. Одни упрекали Цоя в «мажорстве», другие же одобряли выбор Виктора, считая, что «КИНО» давно созрело для профессиональной сцены и что в Ленинграде больше «нечего ловить».

Десятого мая 1990 года «КИНО» выступало в Севастополе на стадионе Краснознаменного Черноморского флота. Именно этот концерт сегодня довольно часто вспоминают музыканты «КИНО». Запомнился же он массовыми беспорядками и ужасной организацией. По словам гастрольного директора «КИНО» Олега Толмачева, произошло это потому, что «тогда всё отдали на откуп филармониям».

Впоследствии музыканты «КИНО» вспоминали, что историй, подобных севастопольскому концерту, было много. Ошалевшие фаны, сметающие всё на своем пути, стали неотъемлемым атрибутом популярности. Что касается севастопольского концерта, то музыкантам «КИНО» пришлось убегать от толпы обезумевших моряков, окруживших их плотным бело-голубым кольцом. Чтобы хоть как-то проложить себе дорогу в плотной массе людей, «киношникам» даже пришлось применить гитарные грифы. Георгий Гурьянов рассказывал, что это в буквальном смысле была какая-то всепоглощающая людская страсть, и сетовал на то, что тогда не было рядом кинокамер, которые могли бы запечатлеть тот момент…

Одиннадцатого мая «КИНО» приехало в Симферополь. Устроителем этого концерта выступила крымская госфилармония в лице директора Ильи Пандула, который по совету устроительницы крымских рок-фестивалей Ирины Легкодух пригласил группу «КИНО» на гастроли.

Как вспоминали впоследствии устроители концерта, дирекция филармонии была просто в ужасе от количества пришедших на концерт людей. Восторженная и разгоряченная толпа за 45 минут выступления «КИНО» поломала много скамеек на трибунах стадиона, снесла все заграждения, вследствие чего у филармонии возникли сложности со стадионным начальством и городскими властями, которые удалось урегулировать с большим трудом.

Олег Толмачев: «У нас концертная программа была на сорок — сорок пять минут, Цой больше не играл. Да и нельзя было петь больше — иначе разнесли бы все к черту стадионы и залы…»[355]

Ирина Легкодух. «Не так давно Илья Пандул звонил, спрашивал, нет ли у меня на примете для гастролей в Крыму какого-нибудь такого же успешного гастролера, как Цой, может быть, я еще кого ему посоветую?»[356]

После концерта в Симферополе — Херсон, Одесса, Кривой Рог, Иркутск, Ангарск, Братск, Донецк, Ростов, Луганск, Рига и Архангельск один за другим аплодировали знаменитой ленинградской четверке…

Двенадцатого мая 1990 года «КИНО» выступало в Херсоне на стадионе «Кристалл». Заявленный же на 13 мая концерт в Николаеве на стадионе «Судостроитель» не состоялся, и причин отмены концерта сегодня, наверное, никто не вспомнит.

Зато в Одессе Цоя запомнили навсегда. Отведенная для группы платформа, затянутая черной тканью, располагалась напротив зрительского сектора недалеко от главного входа на стадион. С первых же аккордов зрители повскакивали со своих мест и слушали Цоя стоя до самого конца выступления.

Манера выступления Цоя отличалась от всех — он стоял на одном месте, широко расставив ноги, запрокинув голову слегка назад, и практически не двигался…

Олег Толмачев: «В Одессе у нас был какой-то простой, и мы, значит, Гурьянов, Каспарян, Тихомирова не было, грузчики-аппаратчики, мы напились хорошенько, включили аппарат, и Гурьянов, главный диджей… “Boney М” или “Eruption”, мы все такие подпевки впятером стоим поем…»[357]

Уже 16–17 мая 1990 года группа «КИНО» выступала в Кривом Роге, после чего отправилась в Сибирь. Цоя ждали в Иркутске, Ангарске и Братске…

Сохранилась видеозапись концерта 27 мая 1990 года. Иркутский стадион «Труд», переполненные трибуны, горящие факелы. Улыбающийся Виктор с охапкой цветов машет рукой, обещает вернуться… По воспоминаниям музыкантов «КИНО», после концерта толпа фанатов, провожавшая музыкантов, перевернула подогнанный для группы автобус. «Киношников» спасло то, что они разыграли фальшь-отъезд, уехали в специально поданной им машине, а в автобусе вместо них находились наряженные куклы…

После концертов в Иркутске и Ангарске группа «КИНО» приехала в Братск.

Тридцать первого мая 1990 года молодежь Братска ожидала ее с нетерпением. На эту дату были назначены два концерта группы совместно с иркутской командой «Принцип неопределенности» на городском стадионе «Металлург» с двухчасовым интервалом.

Первый концерт начался 31 мая в 21.30. Несмотря на полуторачасовую задержку из-за неисправности аппаратуры, он прошел нормально, выступление «КИНО» не испортил даже небольшой дождь, начавшийся в конце концерта. Правда, зрители, пришедшие «на Цоя», совершенно не восприняли иркутский «Принцип неопределенности» — по воспоминаниям очевидцев, иркутян забросали бутылками.

Группам, выступавшим «перед Цоем», не везло катастрофически. Так было всегда и везде.

Олег Толмачев: «Все группы отказывались работать перед Цоем. Их попросту закидывали болтами, гайками, бутылками… Но нужно же кого-то выставлять вперед… Потом я попросту взял своего другана Глебова, который пел песни свои, не важно какие. Я придумал фишку — он был другом Варшавского из “Черного кофе”, а Варшавский более-менее сочетался с этой публикой киношной, рокер, то-се… Ну, я и помимо того, что я перед концертом что-то объявлял, говорил: пока там ребята готовятся, выступит Леша Глебов, известный московский бард. А его не то что в Москве, его вообще никто не знал, кроме меня. Это сегодня он стал известным композитором…

А публика слышит, что это друг музыкантов “Черного кофе”, уже не станет особо гайками кидаться… Ведут себя прилично. Я говорю: Леха, тебе надо продержаться три-четыре песни, пятнадцать минут…»[358]

После первого концерта местные организаторы должны были выплатить группе гонорар, но из-за каких-то накладок не заплатили. Они требовали сперва отыграть концерты, а затем производить расчеты, но Айзеншпис стоял на своем и требовал предоплаты. Он заявил организаторам, что группа бесплатно выступать не будет и второй концерт — в Братске — не состоится.

За полчаса до начала второго концерта Айзеншпис с Олегом Толмачевым проинформировали о случившемся Цоя, отдыхавшего в гостинице.

В это время купившие билеты зрители начали медленно замерзать. Был конец мая, моросил дождь, потом пошел небольшой снежок, подул ветер. А концерт всё не начинался. И тут случился взрыв народного негодования… Часть людей осталась на стадионе ожидать концерт, а другая часть направилась к гостинице, где остановилась группа. Смяв милицейские заслоны, толпа окружила гостиницу со всех сторон и принялась громить ближайшие витрины.

Игорь Тихомиров: «Концерт никак не мог состояться, потому что Шмильевич не мог с бандюка-ми местными разобраться… Не мог просто получить у них заработную плату за этот концерт. Они говорили — ты отыграй сначала, потом тебе дадим деньги. А Шмильевич, как человек, знающий всю зону и зональные все эти истории, конечно, требовал деньги вперед. И, в общем, довел он до такого предела, когда невыплаченные вперед деньги привели к взрыву народного негодования, потому что народ стоит на стадионе и мерзнет, и охреневает. В общем, там ребята серьезные, настроены были серьезно, пришли, эту гостиницу просто расхерачи-ли. Менты все разбежались…»[359]

И тогда организаторы концерта вместе с начальником ОВД и заместителем председателя горисполкома пришли в гостиницу к группе «КИНО» и устроили почти двухчасовые переговоры с Айзен-шписом, которые прервал Цой. По воспоминаниям музыкантов, Виктор зашел к ним и сказал: «Ребята, пошли играть, это уже неудобно просто». Возражений не было, все согласились, был подан транспорт, который доставил группу на стадион.

Олег Толмачев: «Главный мент пришел и сказал: “Олег Николаевич, войск в городе нет, так что толпа сейчас гостиницу разбомбит”. И мы поехали на стадион. На бронетранспортере. Кстати, это одно из самых долгих выступлений было, больше часа»[360].

Было около двух часов ночи, на улице тьма, мороз три градуса, снег. Аппаратура намокла, играть было рискованно, но группа «КИНО» отыграла положенные час двадцать. Зрители были счастливы.

Олег Толмачев: «По-моему, две или три песни они просто играли под мониторы. Звук был такой сырой, неотстроенный. Народ пел, народу всё равно было…Весь стадион пел песни наизусть. Тихомиров еще сказал тогда — я почему и запомнил — самый мощный и запоминающийся концерт был в Братске…»[361]

На следующий день группа «КИНО» покинула Братск на военно-транспортном самолете. Цоя уже ждал Донецк. Там на стадионе «Локомотив» с 1 по 3 июня проходил фестиваль «Звездный небосклон мира. Донецк. МузЭко-90». Сейчас о нем помнят немногие, но в то время это было очень крутое мероприятие… Это был большой Международный музыкальный фестиваль, посвященный 50-летию со дня рождения Джона Леннона и десятилетию его гибели, который транслировался в прямом эфире по Центральному телевидению. Фестиваль был организован Донецкой государственной филармонией, компанией «Gold Music» и Государственным центральным концертным залом «Россия». Помимо «КИНО» в нем приняли участие группы «Сталкер», «Песняры», «Браво», «На-На», «Полиция нравов», «Мираж», трио «Меридиан», Игорь Тальков, Татьяна Овсиенко, Игорь Николаев, Вячеслав Малежик, Ирина Отиева, Лариса Долина, Сергей Крылов и многие другие…

Олег Толмачев: «Мы в Донецк прилетели практически из Братска на перекладных, то есть — Новосибирск, Иркутск, Братск, по-моему, потом Краснодар и оттуда автобусом на этот фестиваль в Донецке. И сразу на сцену в первый день, причем артистов много было, но все нас ждали, не давали им выступать, кричали “КИНО!!!”, и на второй день нас уже впереди поставили. Концерт снимался на видео, и потом эту съемку ошибочно выдавали за последний концерт Цоя…»[362]

Георгий Гурьянов: «Я прекрасно помню этот концерт. Это была такая вакханалия… Как мы там оказались… Это был какой-то Фестиваль памяти Джона Леннона. Выступали всякие советские знаменитости, артисты… Он продолжался два или три дня. Что там было особенно запоминающегося? Огромный отель, футбольное поле, стадион, на котором с утра до вечера выступали все эти знаменитости… Мощный звук был очень… Но был такой момент ненависти, зависти, непонимания… Я ощущал его на себе со всех сторон. Такая мрачная энергия. Конечно, страшное было мероприятие, чудовищное. Вытрепало нервы. Зависть была очень крутая. Мне даже кто-то шляпу сорвал с головы. Кто — непонятно, он сразу исчез, но было неприятно. Не хотелось ловить просто… Там были все яркие представители поп-сцены того времени. Две городские гостиницы забиты. Несколько дней выступлений, разумеется, под фанеру… Что нас сподвигло там выступить? Мы — единственные, кто играл там живьем и кому заплатили за всю эту вакханалию. Так что все сборы с двух дней этого Фестиваля Джона Леннона — все были в нашем кармане. Это было очень цинично и весело…»[363]

Девятого июня группа «КИНО» побывала в городе Стаханове, где выступила на стадионе «Победа». 10 июня 1990 года группа дала два концерта в Луганске на стадионе «Авангард». По воспоминаниям очевидцев, в те дни шли дожди, погода была пасмурная, прохладная, аппаратуру на сцене обертывали полиэтиленовой пленкой, которую временами срывало ветром…

На первом концерте произошла заминка, концерт начался с небольшим опозданием. Зрители на трибунах с нетерпением ждали начала и распевали песни «КИНО». Но из-за плохой погоды все стали подмерзать, и в итоге значительная часть народа встала со своих мест и спустилась к нижним рядам, где было немного комфортнее. На разогреве перед «КИНО» около получаса выступала другая группа.

Многие очевидцы впоследствии вспоминали, как вышедшая к Цою на сцену девушка, с огромным букетом роз, начала признаваться ему в любви. Смущенный Цой, загородившись от девушки гитарой, не знал, что делать. В итоге импульсивную барышню с трудом увели со сцены и концерт продолжился…

Второй концерт начался вовремя, «КИНО» отыграло на бис (несмотря на лопнувшую струну на гитаре Виктора), и после концерта за уходящим Цоем, прорвав цепь милиционеров, ринулась толпа зрителей, от которых Виктор едва успел скрыться в подтрибунных помещениях…

Олег Толмачев: «Да… в Луганске мы с Цоем стометровку выдали славную через весь стадион… Это сейчас со смеху можно умереть, а тогда не так смешно было, фанаты могли и разорвать…»[364]

Бегать от поклонников на концертах Цою приходилось часто, особенно на гастролях летнего тура 1990 года. А вообще в жизни Цой старался не привлекать к себе особого внимания и, как вспоминал фотограф Виктор Елизаров, совершенно был лишен какого-либо пафоса звезды. Он спокойно позволял себя фотографировать и вел себя очень скромно. Будучи звездой, Цой был доступен для людей, и частенько на концертах гримерка «КИНО» была полна восторженными ценителями творчества группы…

В июне группа «КИНО» приехала в Ригу. На Большой спортивной арене стадиона «Даугава» она выступала 13–15 июня.

Погода «штормовала», ветер уносил звук в сторону, но ленинградских музыкантов, привыкших к капризам природы, это не смущало, как не смущала чопорность и строгость латвийской столицы. Они весело проводили время между выступлениями.

Олег Толмачев: «В Риге тогда ненастная погода была, но это нисколько не мешало разлекать-ся. Прекрасно помню, как в Юрмале боролись — я против Цоя, вместе с Тихомировым, а Гурьянов курил и хохотал на лужайке перед гостиницей… В итоге я их победил, смешно, конечно… Мы коньяка напились тогда, вот и резвились. Помню, тогда я еще Каспаряна учил всяким легкоатлетическим премудростям — бегу и прыжкам…»[365]

После выступлений Цой на огромном лимузине, который предоставили организаторы концертов, отправился из Риги в Плиеньциемс, куда к тому времени приехала Наташа Разлогова с сыном Женей. Как вспоминала Наталия, лимузин, в котором тогда привезли Цоя, привел в полный восторг детей и деревенских жителей.

Спустя пару дней «КИНО» прилетело в Архангельск, где с 17 по 19 июня 1990 года дало шесть концертов.

О той серии архангельских концертов «КИНО» сохранились заметки газеты «Северный комсомолец» и фотосессия работы Валерия Александрова, запечатлевшего «киношников» сразу после их прибытия в аэропорт…

После Архангельска группа прилетела в Москву, где разместилась в гостинице «Космос». Впереди 21 июня — день рождения Цоя, но его не отмечали, и тот день музыкантам не запомнился. Дел в ту пору было очень много, а Виктор из праздников предпочитал отмечать только Новый год.

Гастрольный тур подходил к концу. Усталость музыкантов восторг залов никак не компенсировал. Оставалось выступить 24 июня в Москве в Лужниках, на празднике газеты «Московский комсомолец». Это был большой сборный концерт, к которому долго готовились.

Цой не особо горел желанием выступать в Лужниках, он говорил: «Если бы не авторитет газеты, думаю, я не рискнул бы выйти на столь ответственную, а главное, слишком уж громадную площадку…»[366] Хотя тут же отмечал, что «выступать на большой спортивной арене — огромнейшая честь каждой группе»[367].

Конец июня в Москве в тот год выдался дождливым, что огорчало дирекцию Лужников и устроителей концерта. Билеты продавались плохо, но в день концерта выглянуло солнце, и, как вспоминал Юрий Айзеншпис, «к 11 часам утра в кассы “Лужников” уже стояла чуть ли не километровая очередь»[368].

Было продано порядка семидесяти тысяч билетов, и как признавала советская пресса — это превысило результаты прошедшего в 1989 году Музыкального фестиваля мира, с участием международных монстров: Ozzy Osbourne, «Scorpions», «Bon Jovi» и др.

Историческое выступление «КИНО» на Большой спортивной арене в Лужниках было отмечено всеобщим восторгом, а также зажжением Олимпийского огня, пламя которого было видно далеко вокруг.

Напомним, что олимпийский огонь в Лужниках зажигался в истории СССР всего пять раз — во время Олимпийских игр (1980 год), XII Фестиваля молодежи и студентов (1985 год), Игр доброй воли (1986 год), Московского международного фестиваля мира (1989 год) и на последнем концерте группы «КИНО» 24 июня 1990 года…

Олег Толмачев: «Я жалею, что не был в Лужниках… Это было последнее запланированное выступление, а я отпросился и у Вити, и у Юрика на поездку в Баку, последние советские дни в Азербайджане, но кто знал, что всё так будет…»[369]

Завершая концерт, Цой обратился со сцены к поклонникам, обещая им в скором времени выпустить новый альбом.

Виктор Цой: «Я хотел сказать для тех, кто любит группу “КИНО”, что у нас всё в порядке. Мы собираемся летом, в крайнем случае осенью, начать запись нового альбома. Песни для него уже почти готовы. Петь на концертах я их немножко боюсь, потому что с аппаратурой у нас всегда проблема, хотя на этот раз мы, во всяком случае, арендовали самую дорогую, не знаю, насколько она хорошая. Так что новые песни появятся, я думаю, осенью…»

Поклонники не знали, что видят живым своего кумира в последний раз… А он даже не думал о будущем…

Виктор Цой: «Я вообще не думаю о будущем “КИНО”, потому что жизнь полна случайностей…»[370]

Концерт в Лужниках кончился. Большой гастрольный тур завершен. Цой с Наташей, забрав подаренные поклонниками цветы, сели в «чайку», предоставленную базой Совета министров, и поехали домой, в Беляево, на Профсоюзную улицу. Виктору нужен был отдых.

Двадцать шестого июня Виктор с Наташей улетели во Францию. По словам Наталии, несколько дней они с Виктором жили в центре Парижа, в небольшом, уютном отеле-бутике…

Фотографии, сохранившиеся в архиве Наташи, запечатлели те счастливые дни. Вот Цой на фоне собора Парижской Богоматери, вот невозмутимо взирает из окна автобуса на парижские улицы, гуляет по Монмартру, разглядывая работы уличных художников и фотографов, утоляя жажду пепси-колой…

Как известно, Париж — это не только туристическая Мекка, полное собрание сокровищ Европы, это еще и рай для любителей шопинга. Согласитесь, фраза «Это было куплено в Париже» имеет весьма солидный вес и делает вещь гораздо ценнее, поэтому шопинг в Париже — это еще и весьма статусно. Выбор товаров в столице Франции поистине огромен. Делал покупки в Париже и Виктор…

Цой носил на руках серебряные кольца. Два носил всегда — простые серебряные колечки, третье, со вставкой из бирюзы, надевал иногда, по настроению. В июне 1990 года в одном из парижских ювелирных магазинов он приобрел еще одно серебряное кольцо — в виде кошачьей головы…

Третьего июля 1990 года Виктор и Наташа вернулись в Москву. 22 июня Виктор получил водительские права. Им предстояла поездка в Латвию, на новеньком темно-синем «Москвиче-2141», купленном Виктором на часть гонорара за серию последних концертов в Сибири.

До этого у Виктора уже был автомобиль — бежевая «девятка», ранее принадлежавшая Юрию Айзеншпису. Виктор учился на «девятке» водить и слегка ее побил, так что появился повод для приобретения нового автомобиля.

Почему именно «москвич»? Всё просто. В 1990 году автомобиль «Москвич-2141» находился на пике популярности: быть обладателем новой модели столичного АЗЛК, переднеприводного хетчбэка, было очень престижно, за этой машиной выстраивались очереди. Не иномарка, конечно, но не хуже «девятки».

Покупка машины была первым звеном в цепочке его планов. Известно, что Виктор намеревался купить квартиру в Москве, завершить бракоразводные дела с Марианной и официально расписаться с Наталией…

Перед самым отъездом к Виктору с Наташей заглянул в гости вернувшийся из США Рашид Нуг-манов. После показа «Иглы» в Америке Виктор получил большое количество коммерческих предложений о съемках в других фильмах, но все их отклонил, поскольку обещал Рашиду сниматься только в его проектах.

Рашид Нугманов: «Я вел проект для него со знаменитым американским продюсером Эдом Пресс — маном, которому глянулась “Игла” и мы с Цоем персонально. Сценарий писал вместе с Биллом Гибсоном и Джеком Уомаком. Параллельно работали над советским проектом… Готовили сценарий “Дети Солнца” для всей группы “КИНО”…»[371]

По словам Рашида Нугманова, Цой и Наташа очень торопили его с началом съемок, и Рашид в тот день приехал рассказать им, что направляется в Алма-Ату для завершения юридических дел с новой независимой студией, а также чтобы открыть счет и подписать договор о финансировании, который был уже подготовлен казахской стороной. Планировалось, что к сопроизводству подключится студия Соловьева «Круг». На 21 августа была назначена встреча с Соловьевым на «Мосфильме».

Этот проект, как известно, впоследствии стал «Диким Востоком», уже без «КИНО» и без Цоя — и изменил тон с иронического триллера на глумливый вестерн. Место действия его тоже было перенесено с улиц и окраин Питера на южный берег Иссык-Куля, с ребятами, которые чуть позже стали группой «Текиладжаз».

Рашид Нугманов: «В последний раз я виделся с Виктором и Наташей летом 1990-го в Москве, перед их отъездом в Прибалтику… После встречи они подвезли меня на своей машине в гостиницу Каз-предства на Чистопрудном бульваре и напоследок еще раз сказали, что надо снимать поскорее. Я говорю — без проблем, этой же осенью и снимем. На том и расстались. Последняя память о Викторе — его машина, уезжающая в дождь по Чистопрудному в сторону метро…»[372]

Переждав дождливые дни, Виктор с Наташей на машине отправились в Латвию, в Плиеньциемс, где их уже давно ждал сын Наташи — Женя.

Водительский стаж у Цоя был всего несколько месяцев. И, как утверждают многочисленные свидетели, водить он толком не умел. Поездка в Латвию была первой поездкой Цоя на большое расстояние. Виктор понимал, что навыков вождения у него мало, и старался быть осторожным. По словам Марьяны, он всегда «ходил на мягких кошачьих лапах», что, однако, не мешало ему разгоняться на пустых трассах.

Олег Толмачев: «Помню, когда мы ехали после покупки машины — Цой за рулем моей “восьмерки” был, я тогда не водил толком, только купил машину. Так вот Витя как втопил по окружной Москвы — я еле его уговорил медленнее ехать… Я спросил у него: почему так быстро едешь? Он сказал: в Америке учился. Вот это я хорошо запомнил — потому что по тем временам по московскому кольцу вообще трудно и опасно было ездить. Эту дорогу еще кольцом смерти называли — разделительной полосы не было…»[373]

Алексей Макушинский: «Я ездил с Витей на этом “москвиче”. Я живу в Германии, и здесь считается, что водитель становится опытным через семь лет. В этом смысле Цой опытным водителем, конечно, не был…»[374]

Рашид Нугманов: «Нужно учитывать, что привычки вождения, как таковой, Виктор еще по-настоящему не выработал, он же меньше года водил. Вообще это самый опасный период для любого водителя — когда ему кажется, что навык уже появился, но впечатление это обманчиво и способно снизить внимательность, с которой ездишь, пока учишься…»[375]

Осторожность, однако, не помешала Цою при въезде в Латвию попасть в небольшое ДТП. Виктор резко затормозил и слегка стукнул стоящий на развилке дорог автомобиль (водитель которого не был уверен, куда ехать — указателей не было). Инцидент был настолько мелким (Цой задел заднюю фару), что был улажен без ГАИ, и Цой с Наташей продолжили путь в Тукумский район, в Плиеньциемс, а конкретно в «Зелтини» — обыкновенный сельский дом с печным отоплением и небольшим земельным участком. В одной из его комнат (с отдельным входом) Наталия Разлогова и Виктор на протяжении трех лет проводили летний отпуск. По словам хозяйки дома — Бируты Луге, Виктор признавался, что нигде ему так хорошо не отдыхалось, как в «Зелтини». Что неудивительно — дом отделяла от моря только поросшая соснами и черникой дюна. И там было необыкновенно тихо, а Виктор и Наташа, уставшие от городской и концертной суеты, очень ценили покой…

Оставив Наталию с сыном в Плиеньциемсе, Виктор поехал в Ригу, откуда вылетел в Ленинград за маленьким Сашей, которого брал на август два последних года. Виктор очень баловал мальчика, всегда старался привезти ему что-то новое и красивое, будь то игрушка или вещь. Ведь сам Цой был очень недоволен своим детством, и с родителями у него тоже отношения были довольно непростые, поэтому он старался хоть как-то сделать сына счастливым…

Марьяна Цой: «Последний раз мы виделись, когда Витя забирал Саню на два месяца. Мы собрали вещи и ждали его. Саня перед приездом отца обычно нервничал. Однако Цой, пунктуальный, как всегда, не опоздал. Он взял сына за руку, и они пошли из дома.

— Ну пока. Наслаждайтесь, — говорю им вслед.

У лифта он оборачивается.

— Пока. Буду звонить…»[376]

Начались походы за грибами, игры в бадминтон, постройка на пляже замков из песка, катания на скейтах и мопедах, конечно же, рыбалка, словом, всё то, чего так не хватает городским жителям. В Плиеньциемсе Цой, уставший от назойливого внимания поклонников, мог совершенно спокойно общаться с людьми, жившими на дачах по соседству с «Зелтини». Ему было приятно, что местные жители далеки от русского рока, не слышали о группе «КИНО», не узнавали в Викторе звезду, не требовали автографов и не льстили. Словом, в тихом, спокойном Плиеньциемсе можно было совершенно не бояться, что кто-то нарушит воцарившийся покой, и его действительно никто не нарушал, разве что иногда на имя Цоя приходили телеграммы, являвшиеся в то время, по сути, единственной связью с внешним миром…

В Плиеньциемсе в те годы собиралась московская филологическая тусовка и весело проводила там время.

Алексей Макушинский: «Жизнь была скорее скромная, “созерцательная”. В Юрмалу в рестораны если и ездили, то редко. Это был вопрос денег и транспорта. Машин ведь ни у кого тогда не было, у Цоя и Наташи машина появилась только в 1990 году. Значит, надо было ехать на автобусе и электричке, а возвратиться можно было на такси (если были деньги на это). Значит — пляж, прогулки, грибы, велосипед (на велосипеде Виктор не любил ездить, а другие, я сам, например, были тогда завзятые велосипедисты). Ведь изначально многие приезжали туда ради детей. Что до меня самого, то я приезжал писать… ну и отдыхать, конечно. Хотя это были тогда не курорты, а довольно дикие деревни, без всяких удобств…»[377]

На отдыхе Виктор, хорошо знавший корейскую кухню, часто готовил блюда из мяса, баклажанов, перцев и помидоров, подававшиеся с вареным рисом. Выезжали Виктор с Наталией в основном в Ту-кумс, где посещали только продуктовый рынок.

По словам Алексея Макушинского, Цой был домосед. В Юрмалу выбирался редко.

Алексей Макушинский: «Ездили в Юрмалу пить кофе на улице Иомас или обедать… Не помню где. Ничего такого особенного во всём этом не было, всё было очень скромно. Ну, однажды Виктор купил в комиссионке телевизор со встроенным видео — вещь по тем временам неслыханная. Никто другой себе такого не мог бы позволить. Мы его потом иногда смотрели…»[378]

Андрей Хорев: «Днем мы ходили на мечтательнопустынный пляж (я там даже спал часами под солнцем на песке, а ночью, наоборот, плавал в море по лунной дорожке). Или в перелеске над дюнами собирали чернику, а если отправлялись за шоссе в серьезный лес, была и малина, и забитое заборами заброшенное роскошное озеро… У Цоя с грибами проблем не было: в то время как другие, бродя по окрестности, с трудом находили сыроежку или две, Виктор спокойно садился на уютный бугорок и смотрел вокруг… потом негромко говорил: “Наташа, Дрюля (это один из моих ников), идите сюда…” — и вокруг можно было собирать, и не сыроежки, а “благородные” грибы — белые, подосиновики, подберезовики. Впечатление было, что грибы за пару минут просто произрастали вокруг него»[379].

Цой любил фотографировать природу, мальчиков, Наташу — у них был «Полароид», кассеты для которого в латвийской глубинке можно было достать с большим трудом. Веселье заключалось в живом общении и лесных прогулках — никаких рок-н-ролл ьских бдений не было, равно как и алкогольных вечеринок — жизнь была подчинена детям. Да и спиртное Цой не любил. По словам квартирной хозяйки, он крепче пива «Baltijas» ничего не пил.

В середине июля к Цою присоединился Юрий Каспарян, который задержался в Ленинграде из-за покупки машины. Каспаряна поселили в небольшом домике для гостей, и уже через пару дней, подготовив аппаратуру, музыканты принялись записывать черновую версию нового альбома.

Цой играл на гитаре и пел, Каспарян программировал. Порто-студия, пульт, усилитель с колонками — знаменитый набор, подаренный музыкантам «КИНО» Джоанной Стингрей, Каспарян привез в багажнике своей машины.

Юрий Каспарян: «Я жил в небольшом домике для гостей, а Виктор с Натальей и детьми — с сыном Наташи и со своим сыном Сашей — жили в хозяйском доме. Очень мило проводили время — гуляли, разъезжали по окрестностям, ездили в Юрмалу. Отдых… Что касается “Черного альбома”, то у Вити уже практически всё готово было. Собственно, мы с ним продумывали только общую форму. Всё это на порто-студии. Я привез усилитель, колонки, инструменты, драм-машинку… Сидели в свободное от отдыха время, колдовали там что-то…»[380]

Запись альбома с переменным успехом продолжалась до 12 августа и наконец была закончена.

Тринадцатого августа 1990 года Виктор Цой был замечен в Юрмале, на упоминавшейся уже улице Йомас, 83, около ювелирного магазина, где был сфотографирован поклонницами «КИНО», узнавшими своего кумира.

Йомас — пешеходная улица, как бы пронзающая насквозь сразу несколько поселков в Юрмале. Здешний Бродвей — место для дефиле и неделовых встреч. Аккуратные деревянные домики, гостиницы, концертный зал «Дзинтари», множество летних кафе, рестораны, магазины сувениров, мороженое и сахарная вата. На Йомас всегда людно — до пляжа метров 200, рядом железнодорожная станция Майори.

Алексей Макушинский: «В Юрмале, конечно, была “цивилизация” (хотя всё это было еще по-советски скромно). Помню, в Майори на улице Йомас какие-то девочки брали у Вити автографы…»[381]

Четырнадцатого августа 1990 года около пяти часов вечера Каспарян уехал, забрав порто-студию, инструменты и оригинал записи. Виктор позволил себе расслабиться и решил отправиться с утра на рыбалку на маленькое лесное озеро, которое он незадолго до этого нашел и на котором, как считал Виктор, никто, кроме него, не бывал.

Алексей Макушинский: «Как прошел вечер, я толком не помню. Я жил в соседнем доме, помню, пошел туда из “Зелтини”, это совсем рядом. Потом Цой зашел за будильником. Это всё было очень обыденно, никто же не знал, что случится завтра… Кстати, будильник ходит до сих пор…»[382]

Вечер 14 августа прошел спокойно, все обитатели «Зелтини» легли спать…

Утром 15 августа 1990 года Цой встал около пяти утра, тихо вышел из дома, собрал удочки и, как и планировал, уехал на рыбалку.

Провожала Цоя Наталия. По ее словам, Цой в то утро был бодр и весел, находился в прекрасном настроении — работа над альбомом была успешно завершена, вот он и решил начать полноценный отдых «по-спортивному».

Цой не был заядлым рыболовом. Если и выбирался на рыбалку, то, как правило, один. Несколько раз компанию ему составлял старый знакомый Наталии Разлоговой, Андрей Хорев (Дрюля), но летом 1990 года его в Плиеньциемсе не было. Улова Цой практически никогда не привозил, по словам хозяйки «Зелтини», «не рыбак он был…». Сохранилось лишь одно фото плохого качества, сделанное Наташей Разлоговой, на котором счастливый, улыбающийся Виктор держит в руках довольно большую щуку.

Андрей Хорев: «Цоюша иногда любил съездить на довольно дальнее озеро порыбачить на заре. Любителей ехать в пять-шесть утра не находилось, кроме меня. Я вообще-то не ранняя пташка, но, если мы с Цоюшей договаривались, без напряга вставал, и мы ехали минут тридцать-сорок до озера. Там выкуривали по сигарете, и он садился удить, а я, уютно пристроившись, кемарил невдалеке. Через пару часов, к пробуждению всей честной компании в Пли-не, ехали назад»[383].

День 15 августа был душным, как бывает перед дождем. Примерно в 11 утра Цой, порыбачив на лесном озере около пяти часов, поехал домой. Рыбалка оказалась удачной — несколько плотвичек в целлофановом кулечке лежали в багажнике автомобиля.

Дорога домой пролегала практически в самом сердце Курземе, среди редкостной красоты и покоя. Песчаные дюны с влажным выцветшим песком, пустынные пляжи, камни, луга, дугообразные линии моря, сосны на морском берегу. И всё такое тихое, такое хрустальное, безлюдное. Жаркое солнце буквально плавило асфальт. Было очень душно, парило, будто перед грозой. Лента дороги петляла по лесу, огибала хутора. Машина легко мчалась по асфальтированному шоссе…

Есть на 35-м километре, у моста через речку Тей-тупе, поворот. Одиноко стоявший одноэтажный домик, прозванный в округе «Тейтупниеки», совсем рядом с поворотом. Не доезжая до него, Цой, по непонятным причинам, выехал на встречную полосу. В этот момент из-за поворота выскочил «Икарус-250»…

«Столкновение автомобиля “Москвич-2141 ” темно-синего цвета с автобусом “Икарус-250”белого цвета произошло в 11 нас. 28 мин. 15 августа 1990 года на 35-м километре трассы Слока — Талей».

Хозяйка дома «Тейтупниеки» Антонина Урбане, увидев, что случилась катастрофа, послала своего внука Колю Звоникова вызвать по телефону «скорую». Часы показывали 11 часов 40 минут.

Артур Нейманис, оказавшийся одним из свидетелей аварии, рассказывал впоследствии в интервью программе «Матадор»: «Мы когда с женой были около дороги возле своего дома, то мимо нас проехала машина, новенький “москвич”, на большой скорости. Я жене говорю, что этот, наверное, не вырулит из поворота. Очень острый поворот на мостике. Там речка Тейтупе. Как я уже говорил, был такой звук — как из пушки выстрел. Мы посмотрели на трассу: эта машина была на середине асфальта, а новенький “икарус” был в левой стороне в речке. Когда мы подошли, шофер уже был мертвый»[384].

Звонок от местного жителя поступил в дежурную часть Тукумса в 11.30.

На место происшествия — к 35-му километру дороги Слока — Талей — выехали следователь Эрика Казимировна Ашмане и старший инспектор ДПС Тукумского РОВД старший лейтенант милиции Янис Элмарович Петерсон.

Прибывшие сотрудники милиции увидели такую картину: на мосту с правой стороны поперек дороги стоял «Москвич-2141» (госномер Я 68–32 ММ) с развороченным передком. Рядом с машиной, с трудом извлеченный из салона врачами приехавшей чуть раньше «скорой помощи», лежал молодой черноволосый парень. Без сомнения, умер мгновенно. Справа, съехав передними колесами в мелкую речушку Тейтупе, стоял белый «икарус».

Автобус принадлежал Талсинскому отделению латвийской «Сельхозтехники». Водитель, шофер 1-го класса, перегонял пустой автобус на базу из аэропорта, куда отвез туристов, перед этим закончив мелкий ремонт двигателя.

По документам, которые нашли в салоне «москвича», было установлено имя водителя — Цой Виктор Робертович. Медикам ничего не оставалось, как засвидетельствовать смерть и отправить труп на судебно-медицинское обследование.

Скорость «москвича» точно определить не удалось, но, несомненно, она была не меньше 100 километров в час. Об этом свидетельствовали положение автомобиля после столкновения и отлетевшие далеко в сторону обломки его двигателя.

Как покажет следствие, машину отбросило от места столкновения на 22 метра назад, обломки двигателя разлетелись в радиусе 12–15 метров. Целой от машины Цоя осталась лишь задняя часть салона. Счетчик пробега «москвича» остановился на 3400 километрах. Восстановлению автомобиль не подлежал…

На асфальте остались выбоины и следы юза, по которым было несложно определить место столкновения, значит, легко было представить и процесс аварии. Все параметры и данные тут же занесли в протокол, составили схему первичного осмотра места происшествия.

К хутору Дреймани идет прямая ровная дорога. На этой дороге разрешенная скорость — 90 километров в час. Ближе к мосту дорога сужается. Далее опасный поворот. Ясно, что водитель обязан тут сбавить скорость, чего Цой не сделал и что опять же свидетельствует о потере ориентации. Сотрудники ГАИ так и не нашли тормозного следа «москвича» на крутом повороте. Изучив след протекторов шин, следователи, к своему изумлению, пришли к выводу, что как минимум последние 233,6 метра (примерно семь секунд движения) до места аварии Цой почему-то ехал по правой обочине дороги. След протектора от правого колеса его «москвича» отмечен на правой обочине за 21 метр до мостика, от «кармана» автобусной остановки. Криволинейный. Через 11,5 метра после моста след круто выходит с обочины на асфальтированную часть дороги по направлению к точке столкновения. Следов торможения не обнаружено. Заснул ли Цой за рулем или задумался — этого уже никто не узнает. Официальным расследованием установлено, что «…автомобиль “Москвич-2141” допустил касание столбика ограждения моста, именно после этого пошел юзом, и его выкинуло на встречную полосу под колеса “Икаруса-250”, а затем, после столкновения с автобусом, отбросило обратно — к перилам моста».

Передний бампер «икаруса» прошел по капоту «москвича» прямо в салон, руль со стороны водителя был погнут, сиденья сбиты, разломан щиток передней панели. При осмотре установлено, что удар был слева направо, спереди назад. Приборная панель машины въехала в передний ряд кресел, прижав водителя к сиденью…

«Икарус-250» (госномер 05–18 ВРН) стоял с левой стороны моста, уткнувшись передом в речку. Водитель автобуса Янис Карлович Фибикс, 1946 года рождения (за рулем с 1970 года), отделался легкими ушибами и не пострадал. По его словам (кстати, подтвержденным следствием), чтобы избежать столкновения, он попытался сам выехать на обочину, но скорость легковой машины была слишком велика. Удар оказался столь силен, что громоздкий, тяжелый автобус отбросило под углом 45–50 градусов в сторону, и он съехал передними колесами в речушку Тейтупе.

Из заключения криминалистической экспертизы ГАИ по делу № 480: «15 августа 1990 года в начале 12-го утра уже начало припекать солнце, было примерно 28 градусов тепла. Видимость в это время была ограниченной, асфальт — сухим. Скорость автомобиля “Москвич-2141” в момент столкновения составляла не менее 100 км в час. Скорость автобуса “Икарус-250” — не превышала 70 км в час. Столкновение произошло за 12 метров от мостика через речку Тейтупе. После столкновения автомобиль “Москвич-2141 ” отлетел и ударился об перила мостика».

А время шло… День был в разгаре. Не дождавшись возвращения Виктора с рыбалки, Наталия забеспокоилась. Скоро ей уже стало совершенно ясно, что случилось что-то серьезное и нужно немедленно отправляться на поиски.

Оставив маленького Александра со своей подругой и ее детьми, она со своим сыном на мопеде «Дельта» поехала искать Виктора и по дороге увидела «икарус», стоящий передом в речке.

За час Наталия с сыном объездили все места, где теоретически мог находиться Виктор, после чего вернулись домой в надежде, что за время их отсутствия он появился. Когда же стало ясно, что вестей от него по-прежнему нет, Наталия попросила своего друга Алексея Макушинского поехать с ней к месту падения автобуса.

Алексей Макушинский: «Я помню это так. Я сидел возле “своего” домика на внешней лестнице и читал французскую книжку (“Капитан Фракасс” Теофиля Готье). Вдруг я увидел, что Наташа и Женя уезжают куда-то на мопедах (“мокиках”). Эти дурацкие “мокики” были куплены Цоем и Наташей предыдущим летом, в 1989 году. Но в 1990 году на них уже никто не ездил, потому что появились машины, Цоюшина машина и машина Юрика Ка-спаряна (который, кстати, уехал в Ленинград то ли накануне, то ли за два дня до этого). Так что “мокики ” и не заводил никто в это лето. Поэтому я очень удивился, но не забеспокоился. Ну, поехали куда-то на “мокиках” и поехали… Потом они вернулись, и Наташа мне сообщила, что они ездили искать Виктора, не нашли, видели только автобус в кювете, и что она очень волнуется… Я тогда пошел к соседу, Гунтису Дрейманису, тот завел свой старый “жигуленок” и мы поехали (втроем с Наташей), сначала по Талсинскому шоссе туда, где был автобус (его уже не было… кажется… и я его, по-моему, не видел), потом вернулись на перекресток (если вы себе представляете топографию…) и поехали в Тукумс, сначала в больницу, потом в милицию…»[385]

Именно в больнице Наташе и Алексею сообщили, что водитель автомашины «Москвич-2141» погиб. Проехав в Тукумс, возле здания РОВД они увидели искореженную машину Виктора…

Алексей Макушинский: «Если не ошибаюсь, нам в больнице рассказали об аварии. Цой разбился, не доезжая перекрестка двух шоссе: шоссе Талей — Рига, по которому он ехал, и шоссе Энгуре — Тукумс… Следователь нам сразу сказала, что водитель автобуса — “шофер первого класса” и что он ни в чем не виноват. То есть она сразу заявила позицию следствия. Но нам было всё равно. Кто бы ни был виноват, Виктора ведь уже не вернешь. Никто, по-моему, и не вникал в это дело, и не искал встреч с этим шофером (но я могу чего-то и не знать). После посещения РОВД мы вернулись в Плиеньциемс.

Надо было как-то рассказать о случившемся детям и друзьям…»[386]

Эрика Ашмане, следователь: «15 августа 1990 года, в 11.30, в составе оперативной группы я выехала на место происшествия на дороге Слока — Талей, 35-й километр. На месте дознанием было установлено, что водитель автомашины “Москвич-2141” — Цой Виктор Робертович — не справился с управлением автомашиной и заехал на левую сторону дороги, где столкнулся с автобусом “Икарус-250”. Водитель Цой на месте скончался от “тяжелой тупой травмы головы, ушиба головного мозга и многооскольчатых переломов тела”. По моему субъективному мнению, Цой задремал за рулем. Погода тому способствовала. Он возвращался с лесного озера, где с шести часов утра был на рыбалке. Это километрах в четырнадцати от места столкновения. Ехал на высокой скорости. А из-за поворота со скоростью 60–70 километров в час выехал автобус, которого он не заметил. Несомненно, что скорость Цой превысил сильно, и мое мнение: даже если бы не было автобуса, он всё равно врезался бы в деревья на повороте. Хотя удар был бы, конечно, слабее»[387].

Вернувшись в «Зелтини», Наташа попросила хозяев дать ей позвонить и, воспользовавшись отводной трубкой недавно установленного телефона, сразу начала звонить по межгороду в Москву и в Питер…

Тем временем в Москве приняли служебную телеграмму.

«Служебная. Москва, МВД СССР: 15 августа с. г. в 11.30 на 35-м км дороги Слока — Талей Тукумского района Латвии водитель а/м “москвич”, гн Я 6832 ММ, Цой Виктор Робертович, 1962 г. р., прож. г. Ленинград, пр. Ветеранов, 99, кв.101, отдыхающий в г. Юрмале, известный эстрадный певец, превысил скорость, допустил выезд на встречную полосу движения, где столкнулся со встречным автобусом “Сельхозтехники” Талсинского района, гн 0518 ВРН. Цой В. Р. на месте происшествия скончался. И. о. министра МВД Латвии Индриков. Прд Абрамовская».

Спустя несколько часов «Маяк» уже передал в эфир: «…сегодня, около 12 часов дня, в Латвии, в автомобильной катастрофе трагически погиб Виктор Цой…» Именно из сообщений «Маяка» о смерти сына узнали его отдыхавшие на даче родители, Роберт Максимович и Валентина Васильевна Цой. Поначалу не поверили. И только дозвонившись до Марьяны, осознали страшную правду…

Инна Николаевна Голубева: «О том, что он погиб, мне сообщила мама Каспаряна. Она никак не могла высказаться, мешали рыдания, она три раза начинала и никак не могла… Я спрашиваю: “Кто же это, кто?” И тут она мне выдала. А ей сообщила мама Наталии Разлоговой, которой та дозвонилась из Ту-кумса. Конечно, сразу вопрос: “Как Саша?” С Сашей всё в порядке… Я скорей хватаю телефонную книгу и начинаю искать Марьяну. А они ушли в гости куда-то. Каспарян тоже, как приехал, ушел в гости… Никого нет… В общем, когда нашли их — они бегом собрались и выехали туда…»[388]

Марина Тихомирова: «Звонит телефон. Снимаю трубку. Слышу механический неузнаваемый голос: “Это Марьяна. Сегодня в полдень под Тукумсом разбился Цой”. Не понимаю услышанного. Переспрашиваю еще раз. Каждый раз с убийственной краткостью повторяется информация. Когда ее смысл доходит до сознания, сползаю по стене на пол и начинаю выть в голос…»[389]

Юрий Каспарян: «Я уехал из Плиеньциемса в ночь с 14-го на 15-е, приехал в Питер часов в 6 утра и лег спать. Проснулся в час-два и поехал в гости на Ка-менностровский. И там уже обезумевшая Марьяша вызвонила меня с этой ужасной новостью…»[390]

Марьяна Цой: «Юрик приехал числа тринадцатого августа из Прибалтики, где он был вместе с Витей. И тут пришла эта страшная весть… Через полчаса мы уже выехали из Ленинграда, накачавшись бензином…»[391]

Игорь Тихомиров: «Конечно, гибель Виктора была для нас смертельным ударом. Помню, приехал из отпуска, вхожу домой. Назавтра назначена репетиция. И тут — телефонный звонок. Мы рванули туда на машине, до последней минуты не покидала надежда: может, всё обошлось… Не берусь описывать тех страшных минут. Конечно, нам было ни до чего»[392].

Каспарян с Марьяной и Игорь Тихомиров с женой приехали в Плиеньциемс только к утру 16 августа, до последнего надеясь, что всё это чья-то злая шутка. А через сутки, как вспоминала Марьяна, они «уже выехали оттуда, увозя с собой Витю»[393]…

На следующий день о смерти Цоя сообщили все радиостанции Советского Союза, телевизионные программы «Время» и «ТСН». Это трагическое событие не замалчивалось, как замалчивались смерти Высоцкого, Башлачева и еще многих.

В вечернем выпуске программы «Время» на всю страну прозвучали сухие слова диктора: «Здравствуйте, товарищи. Печальная весть пришла сегодня из Латвии, где в автомобильной аварии погиб известный рок-музыкант, основатель популярной группы “КИНО” Виктор Цой. Детали происшедшего уточняются. На месте катастрофы работает следственная группа МВД Латвийской ССР…»

Официально было объявлено, что похороны состоятся в 10 утра на Богословском кладбище Ленинграда 19 августа 1990 года.

Был опубликован официальный некролог. Чтобы музыканты «КИНО» смогли напрямую обратиться к своим поклонникам, студия ЛенТВ предоставила им эфирное время. Это было единственно правильным решением в той взрывоопасной ситуации.

Массовая истерия, охватившая город, приближалась к своему пику. Поклонники, несмотря на обращения музыкантов «КИНО», просивших фанатов не приходить на похороны, начали выдвигаться в район Богословского кладбища.

Заранее предупрежденная милиция оцепила всю Пискаревку, чтобы не допустить фанатов на похороны и не спровоцировать беспорядки, но это не останавливало огромное количество людей, желавших проститься с Цоем. Толпа всё время прибывала, и вскоре у кладбищенских ворот и вдоль ограды кладбища раскинулся целый лагерь…

Не спавшие и не евшие по несколько суток поклонники падали в голодные обмороки, усилиями врачей увозились в ближайшие больницы, где им оказывали помощь, после чего они всеми правдами и неправдами возвращались к кладбищу, чтобы не пропустить момент погребения и бросить ком земли на свежую могилу…

Лишь немногие тогда знали, что объявленное время похорон будет изменено. В самый последний момент оно действительно изменилось, и на автобусе, забиравшем из морга тело Виктора, уехали лишь родные…

В тот день, по неофициальным подсчетам, могилу Виктора Цоя посетили порядка 30 тысяч человек. Людское горе отражают редкие кадры фотосъемки, сохраненные поклонниками. Вот сотни людей, выстроившихся на дорожке колонной, поклонники, несущие траурные венки, упавшая в обморок у могилы Виктора девушка, плачущие солдаты, растерянные, отрешенные взгляды…

Отмененную гражданскую панихиду заменило людское шествие от ворот кладбища до Дворцовой площади. Плачущие люди несли фотографии, флаги, портреты Цоя, пели песни… Водители останавливали машины, пропуская толпу, сочувствующе сигналили. На хлынувший дождь совершенно никто не обращал внимания…

Владимир Рекшан: «Витя разбился… Память воссоздает явственно солнечный день. По центру пошел неясный слух — Цой! Что-то с Цоем. Я дошел по Невскому до кафетерия на перекрестке с улицей Марата и встретил Толю Гуницкого. Тот мрачно курил.

— С Цоем что? — спрашиваю. — Говорят, в аварию попал. Сильно побился?

— Насмерть побился, — отвечает Джордж.

— В каком это смысле? — не понимаю я.

— В том смысле, что уже тело в Ленинград везут хоронить.

Мы отправились на Рубинштейна, там уже роился народ. В атмосфере рок-клубовского дворика витало ощущение переломности момента. В мини-зале на первом этаже шла перманентная поминальная выпивка. Появлялись различные именитые люди, пролезала публика с улицы. Мы с Гуницким забурились там основательно. Потом еле добрались до Богословского кладбища. На обратном пути, который я проделал с больной головой, меня обогнала толпа молодых людей, человек шестьсот, которые под дождем хором пели “Группа крови на рукаве… Мой порядковый номер на рукаве…”…»[394]

Как это было после смерти Высоцкого, на смерти Виктора Цоя сразу же стали зарабатывать. По всей стране начались поминки по Цою. Поминали Цоя везде. Поминали как могли. Что недодали при жизни, пытались воздать после гибели. Где-то это делалось искренне и бескорыстно. Где-то зарабатывали деньги… И немалые… Только семья Виктора Цоя никаких денег с этого не получила…

Закон толпы везде одинаков: после смерти артист привлекает к себе особое внимание. Вот и появились бесчисленные акции памяти, плакаты, кассеты, майки, значки и, что самое страшное, статьи, буквально шквал статей о произошедшем на 35-м километре трассы Слока — Талей. Журналисты на все лады расписывали то, о чем не имели порой верной информации. Примеров масса — начиная от «москвича» белого цвета и заканчивая анализом клеток головного мозга.

Одно издание вообще отличилось, напечатав, что «…смявшийся карданный вал “москвича” прочертил на шоссе глубокую царапину длиной около метра…».

На самом деле у «Москвича-2141» карданный вал вообще отсутствовал. Как известно, для движения автомобиля крутящий момент от двигателя необходимо передать на ведущие колеса. Двигатель и коробка передач через опоры сравнительно жестко крепятся к кузову, а ведущие колеса подвешены посредством подвижных и упругих элементов подвески. Таким образом, при езде взаимное положение колес и силового агрегата постоянно изменяется. Как же в таких условиях передать крутящий момент? Для этого используются приводные валы с шарнирами. В заднеприводных автомобилях используются валы с шарнирами неравных угловых скоростей, в переднеприводных — с шарнирами равных угловых скоростей. В обиходе первые автомобилисты называют карданом, вторые — ШРУС (сокращенное название). Виктор Цой ездил как раз на модели «москвича» с передним приводом, то есть на автомобиле со ШРУСом. Так что глубокую метровую царапину на асфальте прочертил не «смявшийся карданный вал», а какая-то иная деталь автомашины…

Но журналистам было всё равно. Каждый считал своим долгом поговорить о Цое, даже если при жизни его не знал и не понимал творчества «КИНО». Еще печальнее, что не только чужие, но и многие знакомые Цоя примкнули к этой компании. А поклонники? Поклонники остались с Витей.

Тяжело им было, поклонникам, потерявшим своего любимого кумира, но в разы тяжелее было родителям Виктора, его близким и друзьям. Его мама, отец и Марьяна периодически общались с журналистами, остальные близкие ему люди ушли в тень…

После смерти Виктора осталась демо-запись последнего альбома группы, сделанная Цоем и Каспаряном в Латвии, в Плиеньциемсе, во время летних каникул. Планировалось записывать альбом осенью на профессиональной студии («Мосфильм» или «Ленфильм»), сведёние делать в Париже, а черновик должен был помочь музыкантам сэкономить студийное время. В итоге всё было сделано так, как и планировалось, но уже без Цоя…

Музыканты «КИНО» и менеджер группы Юрий Айзеншпис смогли довести работу над альбомом до конца.

Группа не преследовала при этом никаких коммерческих целей, этот вопрос, по словам Тихомирова, их вообще не волновал. Они видели в этом свой долг перед Виктором, старались сделать всё максимально быстро, потому что этот альбом очень ждали. И конечно, после этого сама группа уже не могла существовать без своего лидера.

В декабре 1990 года альбом был представлен публике. Первое его прослушивание состоялось в Ленинградском рок-клубе. Презентация альбома, организованная Юрием Айзеншписом, прошла 12 января 1991 года в Московском дворце молодежи, после чего пути музыкантов «КИНО» разошлись… «КИНО» кончилось.