Опубликовано в журнале «Огонёк» № 4, 1964
Линогравюры А. Брусиловского
v 1.0 — создание файла
Тридцать первого августа по общежитию пронесся слух: Сергей Мокшанов с четвертого курса кораблестроительного факультета привез из Ялты, где он был на каникулах, удивительные тирольки.
Владелец тиролек сидел в этих коротеньких вельветовых штанишках в одной из комнат общежития и играл в подкидного дурака с двумя приятелями. Игра шла с условием: проигравший должен выполнить любое желание партнеров. Проигравшим оказался Сергей Мокшанов. Желание приятелей оказалось скромным: он должен был пойти в буфет и купить хлеба. Корабелы, как все в институте называли ребят с кораблестроительного, собирались поесть.
Неторопливо переставляя длинные загорелые ноги, ноги завзятого баскетболиста, Сергей прошествовал в буфет, сопровождаемый любопытными взглядами. Комната оказалась наполненной веселым говором давно не видевшихся студентов. Вельветовые штанишки сразу же обратили на себя внимание. Наступила тишина, и Сергей услышал, как кто-то довольно отчетливо произнес: «Стиляга».
Сергей скользнул снисходительным взглядом вдоль очереди, толпившейся у буфета, и усмехнулся: «Желторотики, мелочь пузатая, погодите, будете еще за честь считать со мною поздороваться, еще глотки надсадите, когда будете болеть за меня на баскетболе».
Действительно, в комнате было много незнакомых парней и девушек. Наверное, первокурсники. Но были и знакомые и среди них пожилая женщина в квадратных роговых очках, кажется, работающая в отделе кадров. Уж не она ли произнесла это слово? Но тут Сергей заметил стройную фигурку однокурсницы Светланы Кукайтис, стоявшей в самом конце очереди. Заметил и просиял.
— Вечерний привет, Светка! Ну чего ты там стоишь? Иди сюда. Тебе что надо? Я возьму. Молодые люди подождут, у них впереди много времени.
Очередь негромко, но неодобрительно зашумела. Невысокий широкоплечий парень в темно-синей фланельке, в вырезе которой виднелись полоски тельняшки, решительно тронул Сергея за плечо.
— Очередь вон там начинается, — сказал он.
— Прими руку, — не оборачиваясь, бросил Сергей, заметив, как вдали заалело лицо Светланы.
Кто-то испуганно хихикнул. В институте хорошо знали вспыльчивость и крутой нрав знаменитого центрового. Его любили и побаивались. Два парня, из тех, что стояли поближе, отступили назад, но морячок еще сильнее сжимал плечо.
— Здесь очередь, — твердо произнес он. — Понятно? Очередь для всех. Понятно? И никакому стиляге...
Он не договорил. Удар крепким, натренированным плечом, пришедшийся морячку как раз в подбородок, не дал ему окончить фразу. Девушки вскрикнули. Светлана бросилась к Сергею, схватила его за руку.
— Какое безобразие! — возмущенно вскрикнула женщина в квадратных очках. — Явиться в буфет в трусах... Драться. Вы хоть бы девушек постыдились, Мокшанов. Вы что, пьяны?
Сергей окинул женщину подчеркнуто нагловатым взглядом и наклонил к ней голову, увенчанную набриолиненным чубом.
— Я считал вас, мадам, культурной женщиной. Все культурные люди знают, что это не трусы, а шорты. Их летом носят во всех цивилизованных странах.
Дальнейшие события развернулись с кинематографической быстротой. В буфет явился комендант общежития, отставной офицер, и внушительно скомандовал:
— Вон!
Потом в комнату пришло известие: Мокшанова вызывают к ректору. Оно очень встревожило корабелов. Приятели засуетились, завздыхали. Сергей, фальшиво посвистывая, переоделся, кинул в чемодан злополучные тирольки, но потом, увидев в маленьком зеркальце, висевшем на стене, свои встревоженные, растерянные глаза, сразу обозлился. Вытащил тирольки, завернул в газету, взял под мышку.
— Брось, Серега, — встрепенулся один из друзей. Ведь ты же действительно нахамил. К чему дразнить гусей?
— А-а, — отмахнулся Сергей и постарался как можно беззаботней подмигнуть приятелям.
Но шел он медленно. На душе было скверно. Как там ни бодрись, вызов к ректору может плохо кончиться. Знаменитый центровой? Несомненно. Опора команды, которой так гордится весь институт? Безусловно. Декан корабелов громче всех кричит и аплодирует на матче? Верно... Но... «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь»... Вышло, конечно, некрасиво... Но тирольки — ерунда. А вот если вспомнят несданный курсовой проект по строительной механике корабля? А если речь пойдет об осенней переэкзаменовке по гидромеханике? Вот тогда... «А, впрочем, откуда они это узнают?» — пытался себя успокоить Мокшанов. Но тут же снова тревожно думал: «А хвосты?» Впрочем, о хвостах еще весной говорили с деканом. Эти хвосты даже появились не без его участия. Ведь это декан в числе других уговаривал Сергея «постоять за честь факультета», когда начались кубковые встречи. И ведь постоял же. Даже в «Советском спорте» об этом писали. Но ведь и декан как на грех в отпуске!
На улице было тепло, но Сергей зябко повел плечами, представив себе все возможные варианты разговора с ректором. «Ну, покаюсь, ну, пообещаю быстро сдать, обрубить проклятые хвосты. Ведь все-таки баскетбольная команда — гордость всего города». С этой мыслью Сергей довольно уверенно постучал в обитую коричневым дерматином дверь ректорского кабинета.
Трофим Петрович Тузиков — ректор Индустриального института — был коренаст и бритоголов. Про него шутили: поперек себя толще. Он страдал гипертонией, и потому в кабинете у него всегда поддерживалась прохлада, а шторы были сдвинуты. Солидная кожаная мебель, круглая люстра с подвесками, длинный огромный стол как бы подчеркивали мрачноватость этого кабинета.
В комнате, кроме начальника, уже сидела женщина в квадратных очках, а в уголке — секретарь комитета комсомола института Кукушкин. Сергей вошел, поздоровался. Ему еле ответили. Женщина лишь вскинула лицо с длинным, словно локоть, подбородком и гневно поджала губы.
— Как вы себя ведете, Мокшанов? — явно стараясь говорить спокойно, произнес ректор. Но спокойствия не получилось, и следующую фразу он почти выкрикнул. — Кто вам, студент Мокшанов, дал право оскорблять людей, своих товарищей?!
— Прошу вас на меня не кричать, — тоже безуспешно стараясь взять себя в руки, заговорил Сергей.
Кукушкин шевельнулся в кресле и только вздохнул.
Женщина в квадратных очках протянула ректору листок бумаги, тот бегло пробежал текст.
— Вот вы, оказывается, не только по-хамски ведете себя в общественных местах, но удрали с практики... Кто вам разрешил самовольно покинуть практику?
— Я собрал материал и считал, что мне там больше нечего делать. Кроме того, мы должны были начать тренировки после летнего перерыва, и я считал...
— Я собрал... Я считал... И этот возмутительный случай в буфете. Вы что возомнили о себе, студент Мокшанов? Вы комсомолец?
— Нет, что вы! — отозвался Кукушкин, как бы даже испугавшись одного такого предположения. — Этот случай с трусиками...
Сергею казалось, что его обижают, даже травят. Спортивные успехи избаловали его. Он привык к особому положению знаменитого центрового и сейчас он еле сдерживал себя.
— ...Не с трусиками, а с шортами, — почти выкрикнул он. — Ну что, что в них особенного, в этих шортах? — Он судорожно разорвал газету и бросил шорты на стол ректора. — Вот, полюбуйтесь!
— Уберите, — коротко произнес ректор, вставая. Холодное спокойствие, с каким были произнесены эти слова, как-то очень не шло к его полному, круглому лицу.
— Избил первокурсника, демобилизованного моряка, сбежал с практики, — мстительно перечисляла женщина в квадратных очках.
— Если бы только это! — Ректор вздохнул. — У вас же два хвоста по основным предметам!.. Идите, Мокшанов. — И когда Сергей шел к двери, он услышал, как ректор сказал: — Я еще разберусь, кто там такой добренький в деканате. Болельщики, черт их возьми! Надо наводить порядки.
Сергей был уже на улице, шагал по широкой набережной, где за тяжелой чугунной решеткой синела река, шныряли катера, неторопливо ворочались рейдовые буксиры, растаскивая баржи, а в ушах все еще звучал холодный голос директора.
«За что, за что он так на меня? — колотились мысли у Сергея. — Неужели я хуже других? Где, в каком уставе записано, чтобы человека выгоняли за то, что он носит необычные брюки? Хотя в приказе так не напишут, это было бы глупо. Конечно же, нет! Они сформулируют по-другому. За академическую неуспеваемость и недисциплинированность на практике... Не случайно эта старая калоша подсунула рапорт руководителя практики... В общем, прощай, институт...»
Сергей стоял в полукруглой деревянной беседке на самом краю откоса. Река отсюда казалась совсем рядом.
С деревьев, которые окружали беседку, падали листья. Вот один из листков медленно начал отделяться от ветки, но, повернувшись плашмя, заскользил, словно планер. Лист унесло вдаль, и в душе осталась щемящая горечь увядания.
Теперь все надо начинать по-новому. А как? Что он умеет? Хотя как что? У него пара рук, здоровое сердце, он может стать котельщиком в конце концов! Не зря же он был на практике. По крайней мере он сумеет заработать себе на кусок хлеба, а тем видно будет.
Тонкая паутина скользнула по лицу Сергея. Он смахнул ее. Неожиданно вспомнил отца, который был геологом и погиб где-то на Урале. «Мало родиться, сынок, — часто говорил отец. — Надо посмотреть, кем стал человек, к чему он пришел...»
Выходит, он, Сергей Мокшанов, пришел на этот свет за тем, чтобы стать котельщиком? Ну, а что делать, если он неудачник?..
Подходя к перекрестку, Сергей увидел трамвай, на котором обычно ездили студенты из института в общежитие. Машинально ускорил шаги, но трамвай ушел.
«Неудачнику всегда так, — подумал Сергей, — и трамваи уходят из-под носа и ветер бьет в лицо».
Соседи по комнате были в сборе, подавленно молчали. Только что приходил комендант, спросил, где койка Мокшанова, молча забрал с нее подушку, содрал одеяло, простыни, загнул матрац. Все было ясно без слов.
«Жалеют», — неприятно кольнуло Сергея, и он, ни слова не говоря, стал собираться.
Молча уложил в чемодан книги, белье, сбоку воткнул логарифмическую линейку и готовальню. Подвернулся под руку флакон с бриолином — вышвырнул его в окно.
Витька Селезнев, староста комнаты, друг, растерянно спросил:
— Куда же теперь?
— А я знаю? Попробую на завод. — Помолчал, усмехнулся одними губами (в глазах растерянность). — Как ни говори, все-таки три курса за спиной...
— Серега, а может, пожаловаться на директора?.. — робко предложил Витька. — Этак-то ведь можно с каждым расправиться...
— Нет, — Сергей мотнул головой, — бесполезно. Меня же отчислили за то, что я хвостист да и с практики ушел на три дня раньше. Все законно. Ну, да ладно, дайте листок бумаги, письмо надо черкнуть...
— Сергей, а как же Светка?
Ох, и настырный этот Селезнев! Неужели не понимает, сейчас ему не до нее. Да и стыдно показаться в комнате девушек-однокурсниц. Хуже нет, когда человека жалеют...
— Потом как-нибудь. — Сергей поморщился. — Дай, говорю, бумагу лучше!
Письмо домой получилось коротким: «Живу без изменений. Денег мне не высылайте: зачислен на стипендию».
Писать правду Сергей не решился: у матери больное сердце, правда могла погубить ее.
- Ну, я буду Аввакумов, — оюзвался один из парней, сидевших на верхней палубе дизель-электрохода. Парни курили, пряча в рукав папироски: на судне курить разрешается только в определенных местах, — отдыхали.
— Меня к вам направил мастер, — заговорил Сергей, — в вашу бригаду.
Аввакумов внимательно, не стесняясь, осмотрел Сергея с головы, на которой красовался чуб со следами бриолина, до новых узконосых черных ботинок. Светлый свитер плотно облегал плечи Мокшанова, и под свитером угадывались крепкие мышцы.
— Добре. — Аввакумов притушил окурок, поднялся, спросил: — Звать как? Так, значит, Сергей... Работал где-нибудь?
— Только на практике в институте.
— А почему к нам?
Сергей цедил слова скупо, неохотно:
— Отчислили...
Бригадир насмешливо фыркнул:
— Выгнали, значит?
— Отчислили, говорю!
Бригадир хохотнул:
— Что в лоб, что по лбу!
Затем Аввакумов назвал одного из парней:
— Ленчик, сходи к мастеру, скажи, что же он, материн сын, людей присылает, а робу не дает. И живо: одна нога здесь, другая там!
Вскоре принесли робу — брезентовую куртку и штаны. Фуражку раздобыл где-то бригадир. Она была мала Сергею. Аввакумов, пряча искорки смеха в темных глазах, посоветовал:
— Ты бы эту свою пингвинью прическу срезал. Ни к чему она здесь. Чем проще, тем лучше. И ботинки другие купи, здесь не танцплощадка...
— Ладно, — кивнул Сергей и хотел добавить, что денег у него нет, но удержался: ребята могли подумать, что новичок хочет разжалобить их.
— Ну, а раз согласен, бери лист, помогай, — скомандовал бригадир.
К вечеру Сергей устал. Ныли мышцы, уши заложило от грохота пневматических зубил, болел ушибленный палец, горело лицо, исхлестанное ветром. Поэтому едва добрался до домика на одной из окраинных, засыпанных песком улочек, где он снял угол, едва успел сказать хозяйке, чтобы разбудила утром, как сразу уснул.
В бригаде Сергей прижился. Ребята там хорошие, не лезут с расспросами, он тоже не особенно набивается на дружбу. Делает, что ему велит бригадир, делает старательно. Больше других в бригаде ему нравится электросварщик Лешка Цигипало, весельчак, балагур, которого все зовут Ленчиком.
Ленчик приходит на работу с гудком, когда Аввакумов уже начинает ворчать, что пора приступать, а этого левшу черти где-то носят. Цигипало — действительно левша, и здоровается Ленчик по-особому. Он протягивает руку и задорно говорит: «На, держи! В получку отдашь».
А когда Ленчик варит шов, он непременно поет какую-то дурашливую песенку, из которой Сергей запомнил только припев:
Мелодия у песни меняется в зависимости от длины шва: то в темпе марша — это во время прихватки листов, тут швы короткие, прерывистые. Там, где шов длинный, песня становится протяжной.
Ленчику работать с Сергеем тоже, видимо, нравится, потому что Сергей — парень сильный и сообразительный. А кроме того, Ленчику льстит, что под его началом человек чуть не с высшим образованием. У самого Ленчика, как он говорит, шесть классов, а седьмой — коридор: не пришлось доучиться парню — работать надо было.
— А вот скажи, —как-то раз спросил Ленчик у Сергея, — вышел у нас из строя сварочный трансформатор. Можно его чем-нибудь заменить? Ну вот из того, что вокруг нас есть. — И он обвел рукой палубу, на которой громоздились металлические листы, валялся нехитрый инструмент монтажников и стояла крашенная суриком железная бочка.
Сергей улыбнулся.
— Можно. Вместо трансформатора сопротивление можно создать, если подключить бочку с водой.
— Знаешь, — с неудовольствием констатировал Ленчик и с завистью вздохнул. — А вот мне учеба не лезла в башку. Упрямый я такой уж родился. В школе меня приучали правой рукой писать. Бывало, привяжут левую руку ремнем, а только учитель отойдет, я потихоньку ее вытащу и опять за свое...
— А разве это мешает тебе работать? — спросил Сергей.
— Вообще-то нет, дразнят только...
— А вот, говорят, Кочубей мог левой рукой рубить... Слыхал про Кочубея? Командир был такой в гражданскую войну. Беляк ждет удара с правой, приготовился, защищается, а он ка-ак перекинет шашку в другую руку, ка-ак рубанет!
Ленчик отшатнулся: так близко махнул у него возле лица рукой Сергей, рассмеялся.
— Так то война!
— Нет, нет, — заторопился Сергей, — я думаю, что человек, если он настоящий человек, даже свой недостаток сумеет использовать так, чтобы быть людям годным...
— Может, хватит баланду травить, — прервал беседу Сергея и Ленчика бригадир, — я уже за вами давно гляжу: думал, не драться ли собираетесь? Размахались...
Аввакумов развернул потрепанную синьку — чертеж верхней палубы, — ткнул пальцем.
— Здесь закладной лист надо ставить. Кумекаете? Будете вдвоем: ты (на Сергея) и ты, Ленчик... Да побыстрее!
Смотрит Сергей на лист чертежа. Вроде бы все понятно: посреди палубы остался незакрытый участок. Надо положить на него лист и приварить. Что-то смутно вспоминается ему, тут должны быть какие-то усадочные напряжения, лист может покоробить, лопнут швы: ведь сварка идет в жестком контуре.
— Ну, ты чего застыл? — окликнул Сергея сварщик. — Режь скобы... Ну, пластинки такие. — Ленчик начертил на палубе мелом размер. — Штук сорок. Поставим их, а потом приварим лист...
Лист уложили в проем, на бимсы, прихватили скобами. Ленчик опять мурлыкал: «А мы ее цап-царап...» Скучное дело — прихватка.
Загородившись одной рукой от острого света полыхающей дуги, а другой поддерживая скобу клещами, Сергей подумал: «Вот учили меня, учили, а какой-то парнишка легко, словно играючи, делает свое дело, а я не могу...»
Ленчик откинул щиток, выкинул дымящийся огарок электрода, полюбовался на шов.
— А скажи-ка мне, сколько на реке бакенов? — вдруг спросил он Сергея.
— Не знаю, — недоуменно пожал плечами Сергей, — наверное, несколько тысяч...
— Три, — захохотал сварщик, — белый, красный и пестрый... Не знает, а еще в институте учился!
Последние слова, показалось Сергею, были сказаны злорадно. Он угрюмо взглянул на Ленчика и сказал:
— Ну зачем ты это? К чему? Что я тебе плохого сделал?..
Говорил, а сам думал: «Вот расчувствовался, философию перед ним развел, чуть не в друзья записал, а он вон тебя как... Так тебе и надо, так и надо, белая ворона...»
— Подумаешь, — Ленчик дернул плечом, — тоже мне, подначку не понимаешь!
Цигипало зло надвинул щиток на лицо, ткнул толстым коричневым электродом в лист. Выплеснулась с шипением синеватая дуга, облачко дыма расплылось над листом. Но песни из-под щитка не слышалось.
«Здравствуй, мама! Ты спрашиваешь, почему я редко и скупо пишу... Эпистолярный жанр не в моем характере. Как-то трудно бывает изложить на бумаге то, что у тебя на душе. Не зря говорят: исписанный лист — испорченный лист. Трудно, очень трудно правильно выразить то, что ты думаешь. Уж лучше при встрече мы с тобой поговорим обо всем».
Что еще написать матери? Сергей ерошит черный ежик волос, тянется за папиросой. Закуривает.
У ребят в общежитии он не был ни разу. Очень хочется пойти туда, посмотреть, как они живут, чем занимаются. Хотя он и так знает, чем они могут заниматься. С утра на лекции, потом обед и в читалку: середина семестра...
Витька Селезнев, наверное, опять избран старостой комнаты. На двери, наверное, приколол Витька график дежурств по комнате. График похож на таблицу розыгрыша по шахматам, поэтому все, кто видит его, непременно думают, что в четыреста тридцатой увлекаются шахматами.
Интересно, кто сейчас занял его койку? Наверное, кто-нибудь из однокурсников. А купили ли ребята кастрюлю или нет? Ведь каждый год вначале они уговариваются купить большую полуведерную кастрюлю, чтобы варить в ней обед. В других комнатах так делают и, говорят, немало экономят на этом.
Однако разговоры о покупке каждый раз натыкаются на молчаливое сопротивление каждого в отдельности. Сергей знает, почему это. Однажды, это было весной, на третьем курсе, Витька Селезнев решил, что настала пора от слов перейти к делу.
Он собрал с каждого по рублю и многозначительно пообещал накормить ребят такой окрошкой, какую им никогда в жизни не приходилось есть.
— За уши не оттащишь от такой окрошки, — вещал Витька. Он специально удрал с лекции и предупредил: — Чтобы в три часа все были дома!
В общежитии Витька выпросил у соседей кастрюлю, сбегал за бутылочным квасом, купил свежих огурцов, луку, колбасы, сварил яйцо. В половине третьего он начал сооружать окрошку. К трем часам на столе, застланном синей облезлой клеенкой, высилась кастрюля, похожая издали на бак для кипячения белья, полная до краев окрошкой.
Три ложки и гора хлеба, нарезанного Витькой, довершали картину предстоящего пиршества.
Но Сергей и еще один парень — сосед по комнате — задержались на кафедре строительной механики корабля, где раздавали контрольные работы. Они пришли только в половине пятого.
Витька спал, закрыв лицо тощеньким журналом на английском языке: готовил к сдаче текст. Он недовольно заворчал, когда его разбудили, но желание показать пример того, как нужно готовить пищу, взяло верх, и он скомандовал:
— Давайте жрать, ну вас к черту!
Коричневая жидкость в кастрюле, когда в нее опускались ложки проголодавшихся едоков, не убывала. Мало того, у нее появилась тенденция пузыриться и шипеть.
— Многовато, пожалуй, — пробубнил Сергей и предложил слить квас, чтобы добраться до колбасы и прочей снеди, которая была положена в окрошку. Слили. Доели.
— Ну и как? — Витька самодовольно окинул взглядом товарищей, явно ожидая похвалы.
— Есть можно, — сдержанно отозвались друзья. Витька обиделся, ушел мыть кастрюлю.
К вечеру сказалась Витькина окрошка. Ребята, стыдливо пряча глаза, зачастили в конец коридора. Витьку не ругали: он страдал больше, потому что насыщался с жадностью, показывая пример. Только Сергей мрачно сказал:
— Еще Остап Бендер говорил, чтобы не делали из еды культа.
Разговора о покупке кастрюли больше не было...
Сколько времени прошло с той поры? Сергей прикидывает. Оказывается, полгода, а кажется, было все это давным-давно. Институт, общежитие, дружба с однокурсницей Светкой Кукайтис... Все это порой кажется сном. Но ведь он обязан мыслить, а не грезить, убеждает себя Сергей, и все же никак не может отделаться от сознания, словно бы он век живет в этой маленькой комнатке, где стоит его койка, а под нею чемодан, набитый бельем и книгами.
Впрочем, книги не только в чемодане. Разнокалиберные томики высятся на подоконнике, ими забита духовка в плите, которую хозяйка еще не топит, экономя дрова. На столике последняя книга, которую купил Сергей, продав на толкучке тирольки.
Книга издана великолепно: черный переплет с красным тиснением: «Жизнь Бенвенуто Челлини». Сергей упивается великолепным слогом прославленного флорентинца. Многие мысли Челлини оказались для него близкими и созвучными, Особенно эта: «В какой бы ни пришел ты дом, живи не кражей, а трудом...»
И он трудится, этот неудачливый парень Сергей Мокшанов. Бригадир хвалит его: Сергей научился владеть пневматическим зубилом не хуже заправского судомонтажника. Впрочем, а разве он не заправский?
Пришли недавно на практику парни из ремесленного училища. Направили одного из них в бригаду Аввакумова. Парнишка ходит, подавленный шумом и грохотом, боязливо косится на кран, который то и дело подтаскивает монтажникам секции палубного настила. Увидев, что Сергей доброжелательно посматривает на него, парнишка доверчиво сказал:
— Боязно тут.
— Привыкнешь, — приободрил его Сергей и позвал: — Иди-ка, помоги! За работой страшно не бывает...
Цигипало насмешливо сощурился, процедил:
— Рыбак рыбака...
После непонятой Сергеем подначки количеством бакенов Ленчик первое время ходил надутый. Ему бы извинения попросить у Мокшанова, да характер, видимо, не позволял. Поэтому и сердился Ленчик на Сергея.
— «Боязно», — передразнил ремесленника Цигипало, — небось, с девками по ночам гуляешь, а на работе боязно сделалось...
— Хватит, Леонид! — оборвал сварщика Сергей.
Цигипало изумленно воззрился на Сергея и замолчал, а тот рассказывал пареньку:
— Зубило надо держать вот так. Сначала прижми его к металлу, а уж потом нажимай на курок, иначе полетит оно у тебя, может человека ушибить... А люди иной раз и без того бывают ушибленные. — И покосился на Цигипало.
Ленчик задохнулся от возмущения, выругался, а когда Сергей позвал его, чтобы приварить скобу, зло ответил:
— Иди ты!..
Сергей рассмеялся.
— Тоже мне друг, подначки не понимаешь! Труд, говорят, из обезьяны человека сделал, а от безделья можно сварщиком стать...
Ленчик окончательно посрамлен. Сергей ловит на себе уважительный взгляд ремесленника. Тот уверен, что так говорить могут равные...
Вот бы матери об этом написать, что стали у него другие товарищи, появились другие интересы. Но разве можно?
«Отложим до лучших времен», — решает Сергей и начинает собираться: надо отнести письмо на почту.
Он смотрится в маленький кусочек зеркала. Как он не похож на прежнего Сергея! Сердитый ежик волос, простая белая рубаха вместо клетчатой навыпуск. И только черно-белый в шахматную клетку шарфик остался у него от прежнего Сергея.
А интересно все-таки, как живут хлопцы? «Зайду», — решает Сергей, опустив письмо. Садится в трамвай, и через несколько минут он — у высокого пятиэтажного общежития.
Яркие лампочки сияют в незанавешенных окнах. Сергей легко вбегает на четвертый этаж. Поворот, еще поворот, и вон она, четыреста тридцатая.
Ну, ясно, чем занимаются хлопцы. Конец семестра— «горят» курсовые проекты.
Приходу гостя рады, особенно Витька Селезнев. Опять, видно, он староста: его рукой написан график дежурств.
— Как живешь, Сергей?
— Нормально.
— С деньгами как?
— Хватает да еще остается, — улыбается Сергей.
— А остатки куда деваешь?
— Проедаю.
Смеются. Шутка сгладила неловкость первых минут. Сергей раздевается, вешает клетчатый шарфик на спинку бывшей своей кровати, заваленной листами ватмана.
Разговор не клеится, хоть и рады Сергею: на носу сессия. Да он и сам понимает.
— Значит, проедаешь? — И снова смешок, правда, теперь уже торопливо-вежливый.
— Может, помочь? — предлагает Сергей.
Помощь принимается. Витька вручает ему счетную линейку, лист бумаги, карандаш.
Расчет сложный: надо определить, как будет вести себя судно на волне. Сергей еще этого не знает. Ему растолковывают, набрасывают схему расчета.
В комнате тишина. Только изредка Витька чертыхнется, когда эпюра изгибающих моментов не получается такой, какой ей надо быть, да из чувства гостеприимства переспросит:
— Значит, проедаешь?
— Ага, — скупо отвечает Сергей, осторожно орудуя хрупкой линейкой.
Но вот расчет закончен. Судно на волне держится хорошо. Можно и уходить. Но Сергей медлит: знакомые лица, знакомые мелочи в комнате...
— А у нас скоро спуск дизель-электрохода, — произносит Сергей и неуверенно добавляет: — Эх и жмем! Нашей бригаде поручили спусковые полозья делать. Бригадир у нас отчаянный. Если, говорит, первыми закончим, нас могут в рейс взять. Мало ли что в походе может случиться! Монтажники всегда нужны...
Ребята молчат.
— А еще недавно пришлось нам ставить закладной лист. Это вещь! — рассказывает Сергей. Он берет листок бумаги, набрасывает схему.
Бывшие однокурсники молчат. Видимо, не совсем понятно.
— Ну, жесткий контур! Чего непонятно-то? Варим по очереди обратно-ступенчатым швом каждую сторону листа, — поясняет Сергей. — Шов усаживается, тянет лист к себе, а скобы не пускают. И никаких короблений, выпучин, вмятин. В общем, лист встает на место, как надо...
На Сергея посматривают с уважением. Это ведь не какие-нибудь рассказы о новых модах, увиденных в Ялте. Он и сам чувствует это. Ему хочется сделать хлопцам что-то приятное. Но что?
Он молча надевает пальто, натягивает кепку. За окнами темень, на стекле серебряная насечка мороза. Сергей уходит.
Ребята спохватываются: шарфик оставил. Витька Селезнев, длинный, нескладный, бежит за Сергеем.
— Возьми, забыл!
Сергей хрипло отвечает:
— Пусть останется. Понимаешь, на работу неудобно ходить. Испачкаю быстро...
Витька молчит. И только руку жмет другу крепче, чем обычно.
— Витька, а как новичок у вас, прижился? — напоследок спрашивает Сергей и ревниво ждет ответа.
— Мы часто вспоминаем тебя, Сережа. С тобой было веселее. А вообще-то он парень ничего. Ты заходи, Сережа, мы тебя с ним познакомим... Да, ты знаешь, старик, тут о тебе все Светлана спрашивает. Что ей передать?
— Светлана? — пробует схитрить Сергей. — Ах да, Кукайтис... А чего передать? Скажи, в порядке.
— Зашел бы, — предлагает Витька, — они опять нынче в двести двадцатой поселились... Четверо девчат иэ нашей группы. А у нее день рождения скоро...
— Потом как-нибудь. — машет рукой Сергей и деланно смеется — Знаешь, как Саади писал? Блажен. кто жизнь в лишениях влачит, не внемля плоти, что «давай!» кричит...
— Брось, Сергей. — Витька морщится, — не идет тебе этот тон. Не нравится мне это...
— Кури, — протягивает Сергей зеленую пачку сигарет.
— «Новость»? — изумляется Витька. — Их днем с огнем у нас не найдешь...
— Уметь надо. Возьми, если хочешь, всю пачку. — Сергей глубоко затягивается, засовывает руки в карманы, покачивается с носков на пятки. — Буфетчица у нас есть. Перемигнулся, в кино сводил и — порядок! Правда, она немного постарше...
— Ты что? Всерьез? — перебивает его Витька. Губы у Витьки дрожат, белесые брови недоуменно подняты. — Не! — Он возвращает пачку сигарет. — Я-то думал, переживаешь... С ребятами к директору ходили... А ты, а ты...
— Что я? — Сергей бешено перегнал по губе сигаретку, сощурился. — Не нравится? А ты хоть раз зашел ко мне? Спросил, как я? Испачкаться боишься? Скоро при встречах узнавать перестанешь!
— Да ты брось, Серега! — Голос у Витьки сиплый. — Сам знаешь, курсовых проектов навалили, некогда в кино даже сходить.., А вообще-то, конечно, по-свински я вел себя...
— Ладно, ладно, — перебивает его Сергей. — Только не ищи ты правду у Тузикова. Выворотный он, понял? Вот такие, как он, и есть стиляги. Под любой стиль подделываются... Потому что своего-то нет у него ничего...
Они стоят в вестибюле общежития возле окна. Мимо них то и дело пробегают незнакомые парни и девушки с рулонами и папками, степенно, группой прошли дипломники. Сергей многих из них знает, как обычно знают во всех вузах старшекурсников. И они его знают, потому что видели, когда он играл в баскетбольной факультетской команде. Они скоро придут на завод и, очень может статься, попадут в их цех, а Сергей будет под командой у кого-нибудь из них. Он поморщился, представив себе эту встречу...
— Ты что, озяб? — участливо спрашивает Витька, заметив эту гримасу. — Я тоже, понимаешь, что-то дрогну... Дует тут из дверей.
— Правда, холодно. — Сергей хлопает друга по плечу. — Ступай, старик!
— Так как же со Светкой? — опять напоминает Витька. — Придешь на день рождения?
— Скажи, приду! — обещает Сергей, еще сам не зная твердо, как ему быть. И вдруг смеется от неожиданной мысли. — Только не один, с бригадиром приду. Дима Аввакумов его зовут.
— Вот здорово! — суетится Витька, но тут же деловито уточняет, щелкнув себя по горлу: — Зашибает?
— Нет. — По совести говоря, с бригадиром Сергею пить не доводилось, а поэтому он решает отшутиться. — Из малопьющих. Сколько ни пьет, все мало...
— Ясно, — оценил шутку Витька, и не очень уверенно обещает: — Запасемся. Ты не думай. Лучше подарок подешевле купим, а уж вина припасем.
— Ладно, иди, — сжалился Сергей, заметив посиневший Витькин нос, — а то загриппуешь перед сессией... Закурим давай и держи, — он протянул руку, — как у нас один говорит: в получку отдашь!
— Пока, Сережа, пока, — прощается Витька и осторожно пододвигает зеленую пачку сигарет, лежащую на подоконнике. — А это ты возьми!
— Бери, бери! — Сергей сгоняет усмешку, — Я же в шутку сказал про буфетчицу. Сигареты у нас и без блата можно купить.
— А-а, — Витька рад, — вечно разыграет... Слушай, адресок оставь все же, сдам проект — обязательно приду! Честное слово...
Сергей называет адрес и предупреждает:
— Только после пяти приходи... Я ведь с работы не удираю, не лекции все-таки...
Витьке уходит, оглядываясь. Сергей застегивает короткое ворсистое пальто с тремя желтыми крупными пуговицами, ежится, подумав, что без шарфа будет холодно, и выходит на улицу.
Огромное пятиэтажное общежитие ярко освещено. Пылают в незанавешенных окнах огромные, словно баскетбольные мячи, лампы, приводя в ужас коменданта и мешая спать тем, кто попытается отдохнуть. Впрочем, вряд ли сейчас найдется такой хотя бы в одной комнате, Горят лампы — «горят» проекты.
Сергей отыскивает взглядом окно двести двадцатой комнаты. Второй этаж сплошь девчачий, здесь на окнах занавески. Но они из накрахмаленной марли, а поэтому назначение их чисто символическое.
Когда они со Светкой целовались в двести двадцатой комнате, а это было весной, они просто выключили свет. И все знали заповедь общежития: темно — значит, не входи, не мешай людям. Сейчас в окне был свет. Перед сессией не до поцелуев.
О могущественные руководители предприятий товаров широкого потребления! Неизвестно, что вы дарите своим знакомым или любимым женщинам в их день рождения! Может, сияющую лаком и стеклом приземистую «хельгу» с иностранным ярлыком? Или, может быть, сервиз из германского фарфора? Или, скорее всего, дефицитную стиральную машину марки «Волна»? Ну не может же быть, чтобы каждый раз дарили холодильники «ЗИЛ»! А, впрочем, кто вас знает!
Но только Сергей готов был побиться об заклад, что большинство знакомых и любимых женщин руководителей предприятий ширпотреба в день рождения одариваются ядовито-зелеными настенными тарелками, на которых алеют от смущения космонавты. Этих тарелок было полно. Они просто заполнили прилавки магазинов, ломившихся от подарочных наборов: толстозадых фарфоровых купальщиц, привязанных алыми лентами к конфетным коробкам, ублюдочных собачек, крест-накрест прихлестнутых зелеными лентами к коробке духов. Дальше этого фантазия продавцов не шла. Перчатки — собака. Духи — балерина. Пудра — колхозница с коромыслом...
Потом Сергей рассердился на Светлану. Конечно, парню было бы легче выбрать подарок. Ну, скажем, электробритву или трубку с коробкой хорошего табака. В конце концов ножик с двенадцатью лезвиями. Наконец, носки, галстук или автоматическую ручку...
Он посмотрел на часы. До закрытия магазинов оставалось полчаса. Надо еще успеть купить вина и встретить Аввакумова. Сергей протиснулся к прилавку, сокрушенно вздохнув, сказал продавщице:
— Вон те духи, пожалуйста!
Продавщица протянула Сергею золотисто-черный кубик духов с надписью «В память о Москве», оплетенный алой шелковой лентой, которая удерживала фарфоровую купальщицу.
На улице Сергей размотал ленточку, хотел было кинуть статуэтку, но потом положил ее в карман и понюхал духи. На засыпанной снегом улице в ровном, мягком свете люминесцентных ламп Сергей почувствовал, что от этого запаха у него слегка кружится голова. Ему до боли захотелось увидеть Светлану, побыть с ней наедине, побродить по какой-нибудь окраинной улочке, поговорить или просто помолчать. Ведь когда-то она его понимала с полуслова. А как сейчас?
И он подосадовал, что пригласил Аввакумова. Придется весь вечер занимать его, наверное, сглаживать грубые шутки, разговаривать о расценках и нормах, о нехватке спецодежды и о прочих вещах, о которых, конечно, будет говорить бригадир.
Вон ведь с какой ухмылкой он слушал вчера Сергея, когда Сергей пригласил его сходить в общежитие к девчатам. Возле них увивался Ленчик и подначивал: «Сходи, сходи, Дима! Не все тебе с крановщицами любовь крутить. Они, образованные-то, небось, лучше... Расскажешь потом!» Бригадир, правда, цыкнул на Ленчика. Но кто его знает, с какими намерениями, согласился!
Пока Сергей шел до места условленной встречи, невеселые мысли овладевали им все больше и больше. Определенно зря он идет на эту вечеринку. Будут его разглядывать, расспрашивать, сочувствовать, ругать Тузикова, комсорга института Кукушкина. А ему вовсе нет никакого дела до этих людей. Ну, выгнали и выгнали. Что он, пропал, что ли? Да они своей бригадой уже сейчас больше пользы приносят, чем иные, у которых диплом в кармане. Вон у них какой бригадир! Инженеру не уступит. Сергей сам слышал, как уважительно говорил начальник корпусного цеха. «Очень, — говорит, — развито у него образное мышление и пространственное представление, даром, что начертательную геометрию не проходил...» За Димкой всегда приходят, когда надо развертку обшивки сделать, советуются.
Прошел уже третий троллейбус, а Аввакумова все не было. Но Сергей не очень сердился на него, хотя здорово мерзли ноги. «Наверно, с галстуком возится. Брюки, небось, гладит, — улыбаясь, думал Сергей о бригадире. — А что, он парень видный. В хорошие руки его, к тренеру настоящему — чемпионом был бы в тяжелой атлетике. Будь спок... Парень в порядке».
Неожиданно мысль перескочила на другое. А вдруг девчата фыркать начнут? Узел на галстуке большой, рубашка в клеточку... «Эх, что же я ему не сказал! — подосадовал Сергей, но тут же неизвестно на кого обозлился, — Ну ладно, в случае чего, и нарежемся с Димкой! Я им тогда все скажу!»
Вот они придут с Димкой, двое рабочих парней. У них есть большое и нужное дело. За их работой следят, ее учитывают в планах, они умельцы. Если они не сделают порученную им работу, произойдет задержка всего судна. Поэтому они должны гордиться, они должны снисходительными быть к этим студентам, для которых праздник — получение стипендии, а самая большая беда — провал экзамена. А у них с Димой все другое. И поэтому нужно уметь прощать людям небольшие человеческие слабости.
Сергей вспомнил наивную песенку, которую напевал иногда впечатлительный Ленчик Цигипало. Говорилось в этой песне о том, как холодная красавица, в которую влюбился простой матрос, отвергла его горячую любовь. «На ней — шикарный шелк, на нем — костюм матроса. Он перед ней с протянутой рукой» — многозначительно заканчивалась эта песенка.
Он вытащил руки из карманов. От правой пахло духами, пахло спокойным, устоявшимся запахом устроенной жизни, какая, наверно, бывает в чинных семьях, которые живут вон в том старинном доме, чей фасад расписан мозаичным панно, а простенки выложены зелеными изразцовыми плитками.
— Сережа! — донесся возглас. Сергей обернулся. Димка шел, прижимая к боку плоский сверток.
— Извини, друг, — громко заговорил бригадир, — тут, понимаешь, с рамкой пришлось повозиться... На опоздали еще?
— Я, знаешь, замерз совсем, — еле шевеля губами, произнес Сергей. — Пошли быстрее.
От ходьбы Сергей согрелся и, оглядев Дмитрия, одетого в коричневое ратиновое пальто с большим шалевым воротником, в коричневой шапке пирожком, усмехнулся.
— Тебе тепло. Вон как оделся...
— А что? Плохо? — Аввакумов рассмеялся. — На люди идем...
Сергей был приятно обрадован. Он привык видеть бригадира в брезентовой робе, в синем ватнике, испачканного в ржавой окалине, в старой кепке или поношенном треухе, а тут ни дать ни взять — инженер с виду.
— А это чего? — полюбопытствовал Сергей, указывая на сверток.
— Подарок, — сказал солидно Димка, — ты же говорил, день рождения... Как она, именинница-то?
— Да как сказать, — замялся Сергей, — местами знаешь, как-то... — Сказал и сам рассердился на себя за пошлые, пустые слова.
В вестибюле общежития их ждал Витька Селезнев. Высокий, тощий, с лицом, похожим на секиру: выпуклый лоб, срезанный подбородок, тонкий, крупный хрящеватый нос. Витька радостно заулыбался, увидев гостей.
— Знакомьтесь, мужчины! — сказал Сергей, явно гордясь впечатлением, которое произвел Аввакумов на Витьку. Сергей даже подмигнул другу: знай, мол, наших!
В двести двадцатой, небольшой продолговатой комнате, кроме Светки Кукайтис, жили еще три девушки. Кровати стояли вдоль стен, а середину комнаты занимал большой прямоугольный стол. Даже четверым было тесно в этой обители. А сейчас уже и говорить не приходилось. Гости, а их было человек десять, тесно сидели на койках, а на единственном стуле восседал аккордеонист Генка Овечкин — непременный участник всех торжеств и пиршеств общежития. Увидев Сергея, аккордеонист грянул «Прощание со славянкой», гости зашумели, задвигались, потянулись обниматься.
Со Светкой Сергей поздоровался сдержанно. Очень уж близко сидел возле нее черноволосый дипломник Барабаш с механического факультета.
— Вот, — сказал Сергей и протянул девушке черно-желтый кубик, — поздравляю тебя, Светлана! А это мой друг, — представил он Аввакумова и стал протискиваться ближе к двери, неприязненно покосившись на круглолицего дипломника Берабаша. «Прилип, — угрюмо подумал Сергей, — и она тоже хороша... Знала, что приду, а пригласила!»
— Ах, — воскликнула Светлана, и все тоже зашумели, — какая прелесть! Вот это подарок!
Сергей польщенно подумал: «Оценила все-таки», — и обернулся, придав лицу подобающее выражение, которое должно быть у человека, которого явно недооценивали вначале и теперь он может даже обидеться.
Светлана держала в руках небольшую акварель в белой простенькой рамке. Раскидистые лапастые деревья на коричневой, с черными подпалинами земле. Акварель была полна солнца; сочные, яркие краски и необычная расцветка деревьев, неба и земли притягивали к себе взгляд.
— Это пальмы, — негромко сказал Аввакумов, — я сделал этот набросок на Кубе... Мне говорил Сергей, что вам нравится все необычное. Вот я и решил подарить вам...
— Ой, спасибо, спасибо, — Светлана заулыбалась, — я вам очень благодарна, Дмитрий! Такой подарок!..
«Вот как! — изумился Сергей и обиженно посмотрел на Аввакумова. — Не мог предупредить... Хотя да, он же говорил, что ходил на Кубу на новом танкере в прошлом году».
— Какой интересный, — шепнула Сергею одна из соседок Светланы, — рабочий, а рисует.
— А ты что думала! — грубо оборвал ее Сергей и, подвинувшись на кроаати, позвал Аввакумова. — Греби сюда, Дима!
— Правда, ребята, усаживайтесь, — предложила Светлана и посмотрела на Сергея, — меня предупреждал комендант, чтобы не позднее десяти закончить...
— Именины — это не роскошь, а суровая необходимость, — выждав, пока гости разберут закуску, сказал дипломник Барабаш. — Я, как тамада, должен сказать об этом со всей ответственностью. Вы видите винегрет и селедку. У вас в стаканах водка и портвейн. И вон кто-то уже пролил от нетерпения на чистую сверхштатную простынь... Но, друзья! Это все лишь первое впечатление. На самом деле, на крахмальной скатерти стоят омары и устрицы, черная икра и балык. А в хрустальных бокалах золотится коньяк «Камю» и «Мартель». Да, да, друзья! Это так. Потому, что сегодня мы в гостях у самой красивой девушки нашего института Светланы Кукайтис...
«Вот пижон», —подумал Сергей и мельком взглянул на Аввакумова; как тот? Бригадир внимательно, чуть иронически смотрел на дипломника Барабаша, улыбался и кивал. Сергей обозлился и перебил тамаду.
— А я пью за настоящих друзей! — сказал он с вызовом и посмотрел на Светлану, а затем на Витьку Селезнева. — Которые не бросают в беде, когда вообще не повезет человеку... Хватит трепаться, пить так пить!
Генка Овечкин грянул на аккордеоне туш, все встали, потянулись стаканами к Светлане. Девушки принялись целовать ее, испытующе поглядывая на ребят.
— Ты что? — негромко спросил Аввакумов Сергея после того, как снова выпили. — Ешь, а то развезет...
— Ну и пусть, — скривился Сергей. — Давай, Дим, нарежемся, а? Покажем им, как у нас пьют...
— Дробь! — Аввакумов нахмурился. Он всегда говорил эту флотскую команду, означающую приказ прекратить неуместные разговоры. — Держи себя в руках! Ты что?
— А чего, понимаешь, они тут выламываются, — дернулся Сергей, с откровенной неприязнью оглядывая гостей. — Жалеют меня... А я не хочу! Дать им!
— Во, — Дмитрий показал кулак, — на лекарство потом денег не хватит! Знаешь меня?
— Знаю, — уныло согласился Сергей и принялся покорно жевать винегрет.
— С удовольствием, — произнес вдруг Аввакумов и встал, направляясь к Светлане. Возле двери, на которой висели пальто, прикрытые простыней, уже топтались две пары.
— Вы только не вздумайте жалеть Сергея, — говорил Аввакумов, осторожно придерживая Светлану, — а то вовсе край ему будет... Искушение счастьем — самая опасная штука...
Светлана внимательно посмотрела на Аввакумова, затем отвела взгляд, сказала:
— А все-таки жалко его, знаете. Только вот помочь ему не знаю как. Он вообще-то ведь хороший парень...
— Вот-вот. — Дмитрий ловко увернулся от танцующих. — Тут ему вовсе плохо будет! Только начните уговаривать, молить, напоминать о счастье — он ведь его видит в том, чтобы снова в институт вернуться, — и погубите его.
— Как это? — вскинула голову Светлана.
— А так... Он сейчас как рассуждает? Если, мол, я поддамся уговорам, уступлю, пойду к директору, просить буду, значит, променяю свое достоинство на счастье. А он не может, характер у него не позволяет...
— Какой вы, Дима, — благодарно улыбнулась Светлана.
— Какой?
— С вами легко как-то...
— Ладно. — Дима снял руку с талии девушки. — Сергей обижается... Вон как набычился! Станцуйте с ним!
Светлана хотела было позвать Сергея, но ее подхватил дипломник Барабаш. Аввакумов с досадой сказал Сергею:
— Ворон ловишь, парень!
Сергей промолчал, а Витька Селезнев, который сидел с ним рядом, участливо вздохнул и сказал:
— Сердце красавиц склонно к измене...
— Ворон, говорю, ловишь, — сердито повторил Аввакумов, — если не нравится, какого черта пришел сюда и меня зачем привел? Встань, станцуй! Ну-ну, смелее! Вот это другое дело, — похвалил он, когда Сергей направился к Светлане.
— Переживает же, — заступился Витька за друга.
— Правильно, — ответил Аввакумов, — человек должен переживать... Но одни из этого делают проблему, а другие решают ее. Одни называются рохлями, а другие — настоящими парнями...
— Это уж точно, — поддакнул Витька и предложил: — Кинем по единой?
— Давай. А если хочешь, я этому дипломнику могу по бороде...
— Ну, что вы, — Витька поморщился, — разве это метод?
— Лучше всего помогает. Враз отвадим...
— Нет, нет, не нужно!.. Он так поймет!
Аккордеонист Генка Овечкин играл какой-то медленный танец. Под него было легко и весело шагать, ощущая на плече легкую руку Светланы. Шагать и молчать. Молчала и Светлана. Она все еще никак не могла понять, как ей нужно вести себя после тех слов, которые сказал ей Аввакумов. «Как же его не жалеть? — думала она, покачиваясь в такт мелодии. — С человеком произошла беда... Его нужно утешить, а этот бригадир толкует, что жалость погубит Сергея. Непонятно. Хоть бы заговорил, что ли?» — подосадовала Светлана.
— Предложение тебе еще не сделал? — Сергей кивнул на дипломника Барабаша.
— Как тебе не стыдно! — отпрянула Светлана, но Сергей не отпустил ее.
— А чего же? Дело житейское. Да и ты видная...
— Хочешь ссоры? — серьезным тоном осведомилась Светлана.
— А у нас мир?
— Я предполагала...
— Что? Жалеешь?
— Ни капельки!
— Значит, я тебе не нужен?
— Сережа...
— Что Сережа? Думаешь, я вовсе конченый? Вот увидишь, я еще вернусь в институт, я еще...
Светлана увидела Аввакумова. Тот ободряюще кивал, словно знал, о чем они говорят.
— Конечно, вернешься, — сказала она и взглянула в глаза Сергею. — Кто в этом сомневается?
— Да ты в первую очередь! — произнес Сергей.
— Хочешь, поцелую? — перебила его Светлана. — При всех?
Сергей осекся, растерянно заморгал. Тогда Светлана, привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку.
— Ура! — дурашливо закричал Витька. — Генка, шпарь!
Дипломник Барабаш натянуто улыбался и снисходительно хлопал в ладоши, потому что все в комнате кричали и аплодировали, поглядывая на Сергея и Светлану, стоявших возле дверей.
Аввакумов нагнулся к Барабашу через стол, протягивая пачку сигарет. А когда дипломник закурил, Дмитрий сказал ему:
— Пошли выйдем, а то жарко тут.
Дипломник вызывающе наклонил голову, словно собирался боднуть Аввакумова, затянулся, решительно ответил:
— Идемте!
Увязавшегося было за ними Витьку бригадир довольно невежливо оттолкнул и подмигнул: не лезь!
О чем они говорили с дипломником, Аввакумов так и не сказал никому, но Барабаша потом среди гостей не было.
На трапе перед входом на судно стоит большой лист фанеры, изображающий листок календаря. На нем громадная десятка. Десять дней осталось до спуска дизель-электрохода.
Спуск... Одно из трех важнейших событий во время постройки. Закладка, спуск на воду и подъем флага. Спуск — это рождение судна. Пройдет после этого несколько месяцев, и судно уйдет из заводской гавани. Спуск — дело хлопотное.
Судно будет спускаться на салазках по деревянным дорожкам стапеля. Спустится, словно на санках с заснеженной горы скатится. Для этого дорожки намажут толстым слоем насалки.
Бригаде Аввакумова и плотникам поручили полозья левого борта. Полозья — шесть брусьев по три в ряд — надо скрепить болтами, связать по длине металлическим тросом.
Внизу, под днищем, крашенным суриком, сыровато и сумрачно. Приходится работать согнувшись — это непривычно. Боязливо косится Сергей на деревянные кильблоки, на которых покоится судно. Без малого десять тысяч тонн, а кильблоки не внушают доверия.
Но виду Сергей не показывает. Зато ремесленник трусит. Он шепчет Сергею:
— Тяжело тут, даже дышать трудно... Говорят, ни один спуск без жертв не обходится...
— Чепуха это. — Сергей говорит громко и ободряюще. — Я знаю, нам в институте говорили, всего один случай был с жертвами... Англичане в сорок третьем году авианосец спускали. Он вырвался из носовых задержников. Были жертвы действительно...
У ремесленника зеленовато-серые глаза округляются от страха. Цигипало остервенело сплевывает и ругает парнишку последними словами.
...Наконец на щите вывели единицу. Завтра спуск дизель-электрохода. Дима собрал после смены бригаду.
— Нам завтра поручают упорную стрелу. Спуск в девять утра. Выспаться, побриться... Кинохроника будет снимать. Чуете?
— Чуем! — гаркнули ребята.
Из проходной, как обычно, вышли все вместе. Обычно и домой тоже шли вместе. Аввакумов и Цигипало жили неподалеку от Сергея. Но на этот раз ребята свернули направо.
— Вы куда же? — поинтересовался Сергей.
— Так сегодня комсомольское собрание в клубе, — ответил бригадир, — хотя ведь ты же... — он не договорил. — Ну, в общем, будь здоров!
— Пока, — попрощался Ленчик. Они торопливо зашагали к клубу, а Сергей побрел домой.
«Вот так и будет всегда. — Мысли у Сергея были колючие, словно обломок стружки. — Какое им дело до меня? Был, есть и буду для них белой вороной... От тех отстал, к этим не пристал... Ну, а кто же мешает тебе пристать? В институте в комсомол не вступал, потому что считал комсомольскую работу скучной, вечно одни и те же разговоры об успеваемости, о взносах, о хвостистах... А здесь другое, интересное. Сейчас ребята будут говорить о том, как лучше провести спуск. Все равно как перед боем... Когда у них трудность впереди, они привыкли собираться все вместе. Наверное, они смогут и без меня обойтись. Кому я нужен?»
Утро выдалось пасмурное. Накрапывал мелкий дождь. Но на улицах, прилегающих к заводу, чувствовался праздник. Сергея обогнал грузовик, на котором сидели музыканты со смутно поблескивающими трубами.
У проходной стояло несколько черных лимузинов с белыми ободками на шинах: приехал кто-то из областного начальства. Мягко шурша, подкатила «Волга». Из нее тяжело выбрался ректор института Тузиков.
Сергей слышал, как он, просунувшись к окошку бюро пропусков, спросил, готовы ли пропуска на студентов индустриального института. Голос у ректора был заискивающий, и Сергею это понравилось: знай наших! Но он ускорил шаг, чтобы не попасть ректору на глаза.
Подходя к стапелю, где высилось трехпалубное судно, украшенное гирляндами разноцветных флагов, Сергей услышал свою фамилию, Он обернулся. Его догнал Цигипало.
— На, держи! В получку отдашь.
— Здорово, Ленчик!
Цигипало окинул Сергея насмешливым взглядом, сказал:
— Ну что? Так и думаешь в поле обсевком оставаться? Вчера на тебя смотреть жалко было...
— Ты о чем это? — вскинулся Сергей, но умолк, догадавшись. — А разве меня примут? Меня же из института выгнали с треском, разве таких берут в комсомол?
— Во-первых, отчислили, а не выгнали... А во-вторых, какой это ты такой? Не до старости же тебе в детских штанишках ходить...
— А ты откуда про это знаешь? — не сдержался Сергей.
— Вчера секретарь комитета института был на собрании. Когда Димка кончил рассказывать, кому из нас какое дело поручено на спуске и фамилии назвал, секретарь к нему подошел. Поинтересовался, что это за Мокшанов.
— Ясно, — перебил его Сергей, — наплел он, наверное, вам с три короба...
— Погоди — Ленчик хохотнул. — Тут мы с Димкой и взяли секретаря в оборот... Как, говорим, — вернее, это Дима говорил, а я поддакивал только, — можно человека из института выгонять за то, что у него временное расстройство мозгов произошло? Димка разгорячился, ужас! — Ленчик восхищенно замотал головой. —Потащил комсорга к секретарю райкома, он тоже был на собрании... Хвалит тебя, живого места не оставил: умный, смелый, старательный... Тут же договорились, что будет разговор с ректором, Собачкиным вроде, а?
— Тузиков, — усмехнулся Сергей, — Трофим Петрович.
— Вот-вот, — продолжал Ленчик, — чтобы, значит, тебя приняли в институт на будущий год и чтобы снова ты стал студентом...
Аввакумов уже был на месте. Сдержанно поздоровались. Димка прикрикнул на Ленчика:
— Ну, что ты, юла, крутишься! Стой спокойно, вон сколько на нас глядят...
Народ прибывал. Люди взбирались на соседние суда, на краны, стоящие по бокам стапеля, выстраивались вдоль спусковых дорожек. На высоком помосте появились директор завода, главный инженер— он будет командовать спуском, — еще какие-то люди.
Без четверти девять. Репродукторы, установленные для трансляции команд, хрипло откашлялись, видимо, прежде времени включили микрофон, и над стапелем разнесся голос главного инженера:
— Внимание! Спусковые кильблоки вон!
Валятся на землю деревянные брусья, их сразу же оттаскивают в сторону. Судно остается на салазках. Теперь нужно пройти под днищем, осмотреть дорожки.
Они идут всей бригадой. Дима по левому, а Сергей с Ленчиком по правому борту. Тишина. Только слышится издали плеск воды о порог стапеля да торопливые возгласы маляров, подкрашивающих днище, высвободившееся от кильблоков.
У Сергея перед глазами испуганное лицо ремесленника. Он так и не пришел сегодня. «Вот трус, — негодует Сергей, — зря я его от Ленчика защищал...»
— Как у вас? — спрашивает бригадир. — Ну и у меня тоже порядок. — Он кричит наверх: — Дорожки чисты!
Громко и отчетливо звучит голос главного инженера:
— Товарищи члены государственной комиссии! Прошу разрешить спуск нового судна!
Не успевает смолкнуть скачущее эхо рапорта, как следует команда:
— Носовые стрелы вон!
Стрела — короткий деревянный брус. Одним концом он упирается в стапель, а другим — в полоз. Надо его кувалдой вышибить наружу. Но с правой руки бить неудобно.
— Ленька, — отчаянно кричит бригадир, — ну-ка с левши!
Цигипало сноровисто вышибает брус и ухмыляется довольный: пригодился!
Затем убирают кормовые стрелы. Судно теперь удерживается только двумя гидравлическими курками, вцепившимися в полозья каждого борта. Людям надо уходить. И они уходят: впереди Ленчик, за ним Сергей, последним идет бригадир.
Ой, как много солнца! Оно слепит глаза. Парни жмурятся, а кинооператор недовольно командует:
— Улыбайтесь, улыбайтесь, прошу! Вы же кадр испортите.
Ленчик говорит Сергею и Диме:
— Улыбнитесь дяде! Сейчас птичка вылетит. — И первым начинает хохотать.
— Руби курки! — громит голос в репродукторе.
Теперь ничто не держит судно. Но почему же оно не идет? Может, под полоз попал песок или кусок металла? Сергей холодеет. А вдруг проглядели, не заметили? Он начинает считать. В этот момент стоящие наверху закричали: «Ура!»
— Ура-а! — подхватывает Сергей.
А судно, набирая скорость, уже несется по дорожкам, вот оно врезалось кормой в воду, окутавшись радужным каскадом брызг. Пройдя несколько десятков метров, остановилось. Загремели якоря.
— Маленько поторопились, — ворчливо говорит бригадир, взглянув на часы, — не рассчитали... На три минуты раньше сошло судно... Ну что, хлопцы, пошли, перекурим это дело...
Они шагают к цеху.
— Погодите! — Все трое оглядываются. Их догоняют Витька Селезнев, Светлана и девушки из двести двадцатой.
Сергей критически оглядывает себя: роба, широченные брезентовые штаны, грубые тупоносые ботинки. Да, видок! Аввакумов улыбается, подмигивает Ленчику и говорит:
— Не теряйся!
Цигипало вздыхает: девчата рослые, красивые, а он что? Щуплый, да к тому же левша.
— Привет героям труда! — орет Витька и тискает по очереди руки парням. — Классно сработали! А я вам махал, махал...
— Молодцы, ребята! — серьезно говорит Светлана и берет Сергея под руку. — Я первый раз такое вижу.
— Насмотритесь еще, — утешает Аввакумов и подмигивает Светлане, — сами командовать будете... Не спуском, так мужем, который отвечать за это будет!
— Ну вас, Дима, — смущается Светлана.
Они шагают по асфальтовой дорожке мимо шумных, грохочущих цехов: нарядные девушки и парни, одетые в негнущиеся серые робы, заляпанные суриком и желтые от ржавчины.
Светлана шепчет:
— Я горжусь тобой, Сережа!
Аввакумов говорит что-то Витьке Селезневу. Сергей шагает уверенно, совсем не чувствуя сквозь робу девичью руку, не зная, что на квартире ждет мать, которая приехала навестить его и которая еще не знает о жестком контуре, в который попал ее сын.