poetry Аллен Тейт Стихи

Тейт, Аллен (Tate, Allen). Поэт, теоретик литературы, вместе с Р. П. Уорреном и Дж. К. Рэнсомом разрабатывал в США доктрины «новой критики». Род. в 1899 г. в округе Кларк, Кентукки. В 1932 г. окончил Университет Вандербилта, один из основателей группы «Беглецы». В 1939-1942 гг. - преподаватель в Принстоне, в 1951-1968 гг. - профессор английской литературы в университете Миннесоты. Член Американской академии и Национального института искусств и литературы. Опубликовано 18 книг стихов, критических работ, художественной прозы. Сборник «Мистер Поп» (“Mr. Pope”) вышел в 1928 г., «Три поэмы» (“Three Poems”) - в 1930 г., «Средиземноморье» (“The Mediterranean”) - в 1936 г., в 1960 г. издан однотомник стихов А. Тейта. В 1956 г. ему была присуждена премия Боллингена.

 ru Kos1 Book Designer 5.0, FB Editor v2.0 07.01.2010 BD-7FE8FA-1C00-784C-599F-3774-462C-C3C62A 1.0
<p>Пловцы</p>

(Место действия - округ Монтгомери, Кентукки, июль 1911 года)

 Кентуккских вод прохлада ключевая! С четверкой сорванцов к речной волне Спешит малыш, от зноя изнывая, Здесь лозы льнут к деревьям в тишине, И у щеки лист лопуха ворсится Ладошкой Навсикаи. Вновь во мне Скупой слезинкой детство золотится, И, высохшие, ожили ручьи Любви и страха. Вновь былое длится, И дрозд, качнувший ветку в забытьи, Насторожил под деревом тюльпанным Пружину мокасиновой змеи… Тропа над плесом поросла бурьяном, С небес течет расплавленный свинец, И мы шагаем в полусне дурманном - Билл, Чарли, «ниггер» Лейн (его отец Был врач), тиликавший на флейте Гарри И Аллен - я - прославленный пловец. Сумах поник листвой, как на пожаре, Заждавшись подаянья облаков, И мы бредем в полуденном угаре К воде, чей и в ночи не молкнет зов. Лейн закричал: «Передохнем немного!» И тут - глухою дробью - стук подков… Одиннадцать гнались по краю лога За тем, кто изнемог и был темней Щербатых плит у старого порога. И как спешат подобием теней Лунатики по скрошенным карнизам, Когда инстинкт всех навыков верней,  Мы очутились у реки, и низом Брели, от страха проглотив язык, По узкой тропке над потоком сизым - Нам слух глазами стал. И вновь возник Отряд, но с ним не появился снова Тот, кто бежал. И я ослеп на миг,  Увидев это воинство христово - Позором изнуренные тела… Потом тропа вдоль берега крутого  Пошла ровней и к бухте привела. Мы на песок присели сиротливо, Вода рябой прохладою влекла.  Но, словно водоросли в час прилива, Зашевелились волосы, и весь Поджался я, услышав, как с обрыва  Слова скатились - горестная весть, Как будто горсточка земли упала В могилу: «Этот мертвый ниггер здесь». Шериф, на явор опершись устало, Травинку отломил не торопясь И, ковырнув в зубах, отметил вяло:  «Мы опоздали», - нехотя склонясь Над мертвецом остывшим, чью сорочку Кровь запятнала и сухая грязь.  Слепень куснул удавленного в мочку. Шериф легонько голову носком Подвинул, поместив ее на кочку.  Друзья бежали под уклон гуськом, И я был рад их бегству. Вечерело. Подъехал всадник. Спешившись, рывком  За ноги потянул большое тело. Набросив петлю на ступни, шериф К луке веревку привязал умело,  Труп изогнулся, будто был он жив, Напрягся - словно леска со стремниной Сражалась, уступая… уступив…  Шериф бранился, но тому причиной Был не мертвец, а пыль, ее поток Над кавалькадой, мчавшей по пустынной  Дороге в городок. Я здесь не мог Остаться дотемна! По теплой пыли, Босой, я припустил, не чуя ног,  Как жаба, прыгал через рвы, в бессилье Хватая воздух ртом, а сам глядел, Как всадники к суду свой груз тащили -  Труп, над которым, точно саван, рдел Закат, а пыль, клубясь, преображала В толпу три смутных тела. Я летел,  И с каждым вздохом в грудь вонзались жала. Потом один стоял, а голова Безликая на площади лежала…  Столь личная, когда была жива, - Отныне всем она принадлежала. Но плакала над нею лишь трава.
<p>Осень</p> О стекла осень бьется, И мне открылось вдруг, Что я на дне колодца, И юность канула во мрак, И на губах паук. Был воздух чуждым, словно Песок в мясном ряду, Он в горле саднил, как наждак. А я кого безмолвно В пустынном зале жду?  Над головою сизо Круглится потолок, Ни лепки, ни карниза. И без ковра был пол не пол, И взгляд ничем не мог Насытиться. Лишь двери - Я их пересчитал И ждал, чтоб кто-нибудь вошел: Пусть тень по крайней мере Скользнет в пустынный зал!  Уйду! - себе сказал я, - Здесь осень, мрак и прах, Ни смерть, ни жизнь. Из зала Уйду я в город, там огни. А страх - всеобщий страх. Опасливой улитой Я зал переползал, Боясь упасть, и мчались дни, Я к двери полз закрытой Через пустынный зал.  Но дверь была обманом: Ни ручки, ни замка, Был этот дом капканом, И все же видел я, что дом По мне. Я брел века, А был я неизменно В начале всех начал. Вдруг дверь открылась, и в проем Седой старик степенно Вошел в пустынный зал.  Как ночью от испуга Не убыстряют шаг, Вводя в обман друг друга, А лишь украдкой поглядят Сквозь беспросветный мрак - Так мой отец явился, Ни слова не сказал, А только бросил робкий взгляд, Поправил плед и скрылся, Покинув мертвый зал.  А следом вереницей Расплывчатая рать Старух и старцев, а потом Сестер и братьев лица, И я увидел мать В простом домашнем платье, Глаз голубых овал, Не задержавшихся на том, Кто к ней, раскрыв объятья, Шел через мертвый зал.
<p>Последние дни Алисы</p> Большая, но не тучная Алиса На свой закатный возраст оперлась. Кот склабится сквозь дремлющие листья, От гнева беспричинного трясясь.  Изменчив вечный свет над страшной рамой, Там сгорбилась навек трава в стекле, Застигнутая дребезжащей драмой В неколебимой зазеркальной мгле.  Наморщив носик, умница Алиса Весь день решает с каменным лицом, Как подсластить последствия каприза Каким-нибудь магическим словцом.  Окутанная вечностью двойница Чихнуть боится: только рот скриви - И Все-Алиса мигом раздробится Под натиском предательской любви -  Любви к себе (земной и в зазеркалье), Чей холод домогается тепла, А губы - губ своих же (не она ли Их рассекла, уйдя во мглу стекла?).  Дитя душевного кровосмешенья, Безвольная, как берег меловой, Она - головоломка и решенье, Костер, с душой бесплотно-огневой:  Как в космосе, здесь ночь без дней, вернее - День без ночей, и мир развоплощен Так сладостно, и стынет перед нею Ленивый прах людей, сгущенных в сон!…  Мы тоже не вернемся в мир разбитый - Толпа теней, бесформенный поток, Расплывчатая взвесь и монолиты, Неисчислимой вечности итог -  Слепая пыль, которой все простилось! Но лучше бы - о нашей плоти бог! - Твой гнев навеки, лишь бы эта милость - Живая боль среди земных дорог.
<p>Средиземноморье</p> Там, где на лодке плыли мы тесниной - Вся ширина в бросок пращи была, - Был голый берег старины пустынной, Заждавшейся усталого весла.  Там свет недвижным был над белокрылым Снованьем чаек возле темных скал, Где бриз, чей пыл сравним с любовным пылом, Как верный раб, скорлупку нашу гнал.  Там водоросли, расступясь, открыли Шуршащий берег, и среди камней Мы, втайне наслаждаясь, ели, пили То, что когда-то ел и пил Эней.  Там берег зеленел в глухом укрытьи Утесов, он манил, и паруса Хотелось опустить, на берег выйти Под сладостные эти небеса.  Там бражничали мы, воображая, Что мы пираты - океанский сброд У древних скал. Чья ворожба чужая Свершалась нами среди этих вод?  Там вечность я вкусил. Ее участье Во всем сквозило. И открылось вдруг: Мы гневом утоляем жажду власти, А жажду древних утолял бурдюк.  Лечь там, где дремлют пращуры живые, Как будто снова в месяц шириной Пространство, как во времена былые (Пусть плачет Атлантида под волной!).  Какой предел за голубым раздольем В столетьях обескровит наш порыв? Мы шар на полушария расколем, За Геркулесовы столбы уплыв  На запад, в даль, где варварским рассолом К маису нас прибьет, к большим бобам И к нежным лозам, что на склоне голом Сопрели… Тут-то и родиться нам.