Звонкий ручеёк,

Путь твой так далёк!

Средь лесов, полей

Лейся, не робей!

Пой, сияй, сверкай!

Помни, что наш край

Родине — хоть мал —

Космонавта дал.

Мчись, как горн певуч,

Через Светлый Ключ!{1}

Вкус лекарства — очень горький!

Но Егорка любит мёд.

А с лекарством мать Егорке

Мёда ложечку даёт.

(Басня)

Белочку любила очень мать!

Орехами кормила и грибами.

— Пускай попрыгает, пока

                                       живёт при маме,

Придётся ли потом ей поиграть?

Однажды к Белке, вся в слезах,

В дупло влетела дочка:

                                    — Ах!

Меня обидел Дятел старый.

«Ты белоручка», — он сказал.

Нет, я теперь трудиться стану,

Чтоб так меня никто не звал.

Грибов и я смогу найти в бору.

Увидишь, сколько наберу!

(Рассказ)

Пришла весна. Солнце растопило снега. Побежали ручьи.

Деревья покрылись маленькими листочками, словно с тёплым ветром прилетели стаи зелёных птичек и расселись на голых ветках.

В лесу зазвенели птичьи голоса. С утра до вечера пролетают в синем небе стаи журавлей, диких уток.

Ночью, если выйти на крыльцо, слышно, как перекликаются в вышине птичьи стаи.

К озеру, что недалеко от школы, наши гуси в первый раз привели своих гусят. Гусята спустились к воде и вслед за взрослыми поплыли на середину озера. Издали казалось, будто жёлтые одуванчики покачиваются на волнах. Только старый гусак остался на берегу. Он посмотрел в одну сторону, в другую. Постоял, подумал, а потом вытянул шею, захлопал крыльями и с громким гоготом взлетел. Сделал над озером один круг, второй, всё выше, выше.

— Смотрите, смотрите, — закричали ребята, — гусак полетел!

— По воле стосковался, — сказал наш учитель Павел Петрович. — Вон дикие гуси летят, и ему хочется вместе с ними; ведь когда-то домашние гуси тоже были дикими и зимовать улетали на юг.

Мы посмотрели, куда показал Павел Петрович.

И верно, высоко-высоко в небе пролетали дикие гуси. Слышно было, как они переговариваются: «Квик! Квик!» В тишине серебристыми, манящими кажутся их голоса.

Они сделали круг над озером и, видимо, хотели сесть. Но испугались нас и полетели дальше.

Так и не догнал их гусак! Сел на озеро и стал плавать вместе со своими гусятами.

Но мы над ним не смеялись, все ребята молчали… Нам и самим захотелось туда, куда полетели гуси, — на север, где синие леса и широкие реки.

(Рассказ)

Весной в деревню прилетает много скворцов. А поют они как! Весело, громко! От радости, как в ладоши, хлопают крылышками!

Мы для них каждую весну делаем новые скворечники. В этом году я целых три смастерил. Один на ветлу приладил, другой — во дворе на клён, а третий — в огороде на берёзу.

Напротив нас живёт дед Нилыч. Старый он уже, дед Нилыч. Ему, наверно, лет восемьдесят! А может, и больше. У него тоже есть скворечник, перед домом на ветле висит. Дед Нилыч сделал его давно, привязал верёвкой к ветке, верёвка за много лет сгнила. И вот однажды подул сильный ветер, верёвка порвалась, и скворечник упал на землю.

Я это в окно увидел и быстренько выбежал. Смотрю, у скворечника донышко отлетело. Четыре птенчика лежат на земле, пищат, рты раскрывают. Они совсем маленькие, вместо пёрышек на крыльях пробились белые трубочки. Скворцы, их папа и мама, так и налетают на меня, кричат, ругаются. Наверно, думают, что это я их домик разорил…

Я прибил донышко к скворечнику и привязал на старое место, только покрепче. Скворцы успокоились и опять стали своим птенчикам таскать гусениц.

Летом птенчики выросли. Однажды вылетел один птенчик из скворечника, сел на ветку. За ним второй, третий… Крылышки у них большие, сами теперь летать могут. Позже вылетел ещё один. Попробовал было полететь, да не может. Одно крылышко раненое, наверно, сломал, когда из скворечника вывалился. Звали его скворцы за собой, звали… Хотел он за ними полететь и в огород упал. Лежит в траве, крылышки раскинул. Пожалел я его, клетку построил из прутиков, и стал он жить у меня.

Сначала он ничего не ел: боялся. На второй день дождевого червяка склевал. А потом совсем привык, и только давай ему червяков. Наступит лапкой на червяка, раз- два — и нету. А потом так привык, что всё стал клевать, особенно любил вермишель; он, наверно, думал, что это тоже червяки. И петь стал. Да ещё как! Целый день свистит. А однажды услышал, как бабушка на кухне ножик об ножик точит, притих, а потом как залязгает, точь-в-точь как бабушка ножами. Нашего кота Мурлышку передразнивал. Мурлыш войдёт в комнату, а скворец его увидит и замяукает, замурлычет. Мурлыш сразу хвост трубой и бегом обратно на кухню.

Настала осень; все скворцы улетели на юг, только наш скворец остался. Куда ж он полетит с больным крылом? Так у нас и жил.

Зимой в нашу деревню приехал корреспондент из радио, записывать доярок, как они так много молока надаивают. Моя сестра Валя тоже доярка. К ней корреспондент пришёл домой. Только вошел, а скворчик как запоёт! Корреспондент удивился, слушает и даже не верит, что это скворец так поёт на разные голоса.

— Прошу, — говорит корреспондент, — минутку посидеть тихо, записываю выступление вашего певца…

Нажал на кнопку своего чемоданчика, все притихли, а скворчик заливается. И лягушкой, и какой-то птицей, которую он в окно услышал. А под конец как замяукает! Кот Мурлыш из комнаты вон. Корреспондент выключил свой чемоданчик и говорит:

— Через несколько дней слушайте его голос по радио.

И правда. Как-то утром слушал я детскую передачу, и вдруг выступает этот корреспондент. Сначала он рассказал, как я спас скворчика, а потом включил плёнку, которую у нас записал.

Ох, и запел тогда мой скворчик! Ещё громче, чем дома. Я скорее бабушку позвал. За ней прибежал кот Мурлыш. Все стали слушать. Скворчик переступил с лапки на лапку, нагнул голову набок и замер. От удивления даже клюв раскрыл. Все сидели тихо. Когда скворчик по радио замяукал, кот Мурлыш кинулся бежать на кухню, все засмеялись.

А скворчик нахохлился и весь день не пел, наверно, все думал: кто это, кроме него, так может петь? Зато на другой день с утра запел ещё лучше.

(Рассказ)

— Ребята, ребята! — вбежал в школу Никита. — Знаете, что я нашел?

— Что?

— На нашем огороде, в черёмухе, какая-то птичка гнездо свила. Снесла четыре яичка. Эх, какие красивые яички! Синие, с зелёными точками!

— В руки брал? — спросил Павел Петрович.

— Немножко потрогал. Чуть крупнее орешка!

— А птичку видел?

— Нет, не видел. Вот вернусь домой — увижу, — с гордостью сказал Никита.

— Не увидишь ты птички!

— Не увижу? Почему? — удивился Никита.

— Потому что птицы покидают гнёзда, если до них человек дотронулся, — пояснил Павел Петрович.

— Нет, не покинет, не покинет! — закричал Никита.

Прошла неделя, другая. Все птицы давно уже вывели птенцов. А маленькие синие яички в гнезде на черёмухе лежали остывшие, нетронутые. Так и не узнал Никита, какая это была птица.

(рассказ)

Жил я тогда на пасеке у деда Палюка. Как-то вечером собрался дед Палюк в баню и попросил меня залезть на чердак, достать веник. Дед Палюк ещё летом нарубил берёзовых веток, связал в веники и повесил сушить.

Поднялся я по лестнице на чердак и в темноте вожу рукой, ощупываю. В руку попало что-то мягкое, мохнатое. Что это? Боюсь — больше не трогаю этот мягкий комочек. Висит он на веревке. Что ж это такое?

Позвал я деда, спросил про комочек.

— Не знаю, — говорит. — Кроме веников, я ничего туда не вешал.

Поднялся он с фонарём на чердак.

— Хэй, — говорит дед Палюк, — как только сова их не заметила?

— А что это такое?

— Летучие мыши.

— Летучие мыши? А кто же их повесил сюда?

— Сами повисли. Видишь, как крепко вцепились в верёвку коготками. Спят они всю зиму, — говорит дед Палюк. — Не сидят и не лежат, а вот висят вниз головой и опят.

Я удивился. Птиц знаю, зверей всяких видел, а вот мышей, которые летают, да ещё вниз головой на чердаке спят, первый раз вижу! Вот чудеса!

(Рассказ)

В народе часто говорят: «Журавли танцуют», или: «Журавли свадьбу справляют». Это я давно слышал. Но как они танцуют, как справляют свадьбу, до сих пор своими глазами не видел.

Летом я часто слышу их голоса, иногда вижу их в поле, но только издалека.

Журавли — очень осторожные птицы. К ним никак нельзя приблизиться. Садятся они в поле, на гороховых посевах; одному журавлю поручают караулить, а другие в это время спокойно расхаживают и собирают горох.

Журавль-«караульщик» совсем не опускает головы, всё высматривает вокруг приближающихся людей или хищных зверей своими острыми глазами. Заметит и крикнет: «Курлы, курлы! Надо бежать! Опасность приближается!..» Тогда журавли все, один за другим, с криком взлетают. Сразу они не могут от земли оторваться и потому сначала, развернув крылья, бегут, подпрыгивая на своих длинных ногах.

Однажды летом мне всё-таки удалось понаблюдать за танцами журавлей. Случилось это вот как. На полях нашего колхоза есть болото. Там круглый год не высыхает вода. Поэтому на болоте часто можно видеть водоплавающих птиц. Другой раз и журавли садятся. И вот как-то утром я услышал их крики.

«Постой! — подумал я. — А не танцуют ли они?»

Быстренько собрался и побежал.

До самого болота поле было засеяно рожью. И хотя рожь уже была довольно высокой, но еще не успела зацвести. Я вышел в поле и, чтобы не заметили журавли, стал подкрадываться вдоль ржи.

Приблизился к болоту, смотрю — журавли, должно быть, уже напились и выходят из болота на более сухое место. Вышли и собрались в одно место в кружок. В это время журавль, оказавшийся посередине, вдруг закурлыкал и несколько раз весело подпрыгнул. Потом другой стал проделывать то же, за ним — третий. Подпрыгивают они и кричат. Окружавшие их журавли, тоже стали кричать и хлопать крыльями. Эх, прыгают! Эх, кричат!

Некоторые приседают да подпрыгивают, с места на место перескакивают, становятся друг другу под крыло. Подумаешь, что это не птицы, а артисты танцуют.

Увидев пляску журавлей, я так обрадовался, что совсем перестал прятаться от них. Встал во весь рост и поверх ржи наблюдаю. Очень уж интересно плясали журавли, и я не стерпел — захохотал.

Конечно, журавли меня заметили и, поднявшись с земли, улетели…

(Рассказ)

В липовом лесу находится пасека нашего колхоза. На этой пасеке вот уже несколько лет живут дедушка Ивусь и тётушка Натуся. Для них построен там домик. Летом дедушка Ивусь следит за пчёлами и ловит в реке рыбу. А зимой ходит на охоту.

Однажды я со своим приятелем Петей пошёл в этот лес за грибами. Когда мы подходили к пчельнику, стало уже смеркаться. А чтобы вернуться домой, нужно было несколько километров пройти тёмным лесом. Петя начал побаиваться. Я и сам немного робел, но решил не показывать этого: стыдно — я же старше его.

— Ты, наверно, боишься идти домой, — говорю я Пете. — Давай заночуем на пасеке. Может, дедушка Ивусь нас мёдом угостит…

Пошли мы к дедушке. Увидев нас, тётушка Натуся удивилась.

— Куда вы, ребятки, на ночь глядя идёте? — спрашивает.

— За грибами пошли, — отвечаем мы с Петей в один голос, — да вот заблудились…

— Грибов-то хоть нашли? Когда блуждают, обычно их находят много, — говорит тётушка Натуся.

— Найти-то нашли, да собирать не стали: всё искали дорогу домой, — отвечаем мы, снимая с плеч пустые кузовки.

И правда, мы несколько раз натыкались на грибные места, но ни одного гриба не сорвали. Петя не поспевал за мной и даже собранные до этого грузди растерял.

— Ах вы, детки, детки! — распекает нас тётушка Натуся. — Хорошо, что сюда попали. А то ведь ночью в лесу какого угодно зверя можно встретить. И волки, и медведи есть…

Через некоторое время подошёл и дедушка Ивусь.

— Э-э!.. — сердито произнёс он, увидев нас. — Вот, оказывается, кто это наделал! Сегодня здесь никого больше не было. Нет, ребятки, так нельзя, без спросу… Попросили бы, я и сам бы вам дал…

Мы никак не можем понять, о чём говорит дедушка.

— Нет, — отвечаю я, — мы ничего вашего не трогали.

— А не вы трясли яблоню, что за пасекой?

— Не-ет, мы и не видели эту яблоню.

— Удивительно! Кто же это сделал? — сокрушается пчеловод. — Я семь лет назад это дерево привил. Привитая ветка большая уже стала. В этом году яблоки уродились, но кто-то прошлой ночью сорвал их. Сильно, видать, трясли дерево: много яблок попадало. Сладкие все съедены, только кислые остались. А главное — ветки поломаны.

Мне показалось, что дедушка Ивусь всё ещё не верит нам. После этого и ночевать у пчеловода расхотелось. И хотя слова тётушки Натуси о том, что в лесу есть волки и медведи, испугали нас, мы всё же решили возвращаться домой. Очень уж задело за живое то, что сказал дедушка Ивусь про озорство.

Взяв свои кузовки, мы собрались было покинуть пасеку. Хорошо что вступилась тётушка Натуся.

— Ты, Ивусь, — сказала она, — не расстраивай ребят из-за своих кислых яблок. Видишь, на ночь глядя домой собрались идти?

— Нет, нет, я их не отпущу! Яблок не только кислых, а и сладких я не жалею. Но что ветки поломали — вот жалко, — принялся успокаивать нас дедушка Ивусь.

Потом он велел тётушке Натусе накормить нас и сам принёс плошку меда.

— Вот, — сказал он, — мёду отведайте. В этом году много собрали.

Мы поужинали, попили чаю с мёдом и устроились спать. Утром я проснулся ещё на заре, лежу и слушаю птичьи голоса. Совсем недалеко, где-то за пасекой, сова кричит: «Тьвик, тьвик!» Вдруг где-то рядом раздался треск сухих сучьев. Потом показалось, будто кто-то грузно упал. Я прислушался. Зашумело дерево, как в бурю. Что же это может быть такое? Наверно, заслышав этот шум, залаяла собака.

Я поднялся, посмотрел в окно. На дворе уже светало, и можно было кое-что разглядеть. Собака залаяла еще сильней и побежала за ограду. Гляжу — яблоня трясётся. Тогда я быстренько разбудил дедушку.

— Дедушка Ивусь! — кричу. — Вашу яблоню кто-то трясёт! Наверно, яблоки крадут!

Дедушка проснулся и выбежал во двор. За ним — я. Видим — под яблоней копошится кто-то лохматый, а потом привстал и принялся трясти дерево.

— Э-э, — сказал дедушка Ивусь, — вот, оказывается, кто озорует. Теперь всё понятно.

— Кто?

— Друг Михайло. Медведь! — пояснил дедушка Ивусь. — Давно он бродит в этих местах, косолапый. Нет, так спать не годится: скоро он приловчится и мёд красть!

Услышав наши голоса, медведь медленно повернулся и скрылся за кустами. А дедушка принёс ружьё и, чтобы испугать медведя, выстрелил.

Утром мы с Петей собрали около пасеки много грибов и вернулись домой с полными кузовками.

В лесу,

За Волгою-рекой,

Нашёл я колобок.

Хотел его я взять рукой,

Но взять никак не смог.

Тот колобок

Был не простой,

Был на репей похож.

И я спросил:

— Ты кто такой?

Он мне ответил:

— Ёж!

Перекладина у дома

Всем давно уже знакома.

Я её построил сам,

Сделал спортплощадку.

Здесь всё лето по утрам

Делаю зарядку.

Мама охает, вздыхает,

Удивляется сосед:

— И когда он отдыхает,

Или больше дела нет?..

Но доволен мой отец.

Говорит, что молодец!

— Как летает он, смотрите!

Словно спутник на орбите!

Я на радость всем друзьям

И врагам на горе

Свой корабль построю сам

И отправлюсь в море!

Скачет юный бригадир

Каждый день верхом.

Он объехал целый мир

На коне лихом!

На полях теперь покос.

На полях — народ!

Он спешит!

Ведь весь колхоз

Бригадира ждёт.

Под навесом

Древней ели

Дед устроил мне

Качели!

Я не плакса,

Я не трус!

Быстрой качки

Не страшусь.

Пусть порой

Захватит дух,

Вверх и вниз

Лечу, как пух!

У-у-х!

Ждёт врача Маринка,

Сидя у окна…

У Маринки кукла

Третий день больна.

Кто не знает петушка —

Петьку-забияку?

Сам от пола два вершка —

С каждым лезет в драку

Знают все уже его,

Нет к нему доверья.

От него, от самого

Полетели перья.

У него ободран бок.

Так ему и нужно!

Будет помнить он урок —

Жить со всеми дружно!

Поставил я чучело

В свой огород.

Но плохо оно

Коноплю стережёт.

Ничуть не боятся

Его воробьи

И делают часто

Налёты свои.

Ведь знают,

Что вкусное

Это зерно!

Им нравится,

Видимо, очень оно.

Я зёрна такие

Не меньше люблю.

Поэтому сам

Стерегу коноплю.

(Рассказ)

Зимний день слишком короток. Пока Санька и Тимка разыскивали подходящие ёлки для новогоднего праздника, стало смеркаться. Волоча их за собой, лыжники вышли из леса на большак. Теперь уж не заблудишься: вдоль дороги тянутся телефонные столбы, и ребята сбавили шаг.

С утра было тихо. После обеда пошёл сильный снег и дорогу занесло. Снег прилипает к лыжам, они плохо скользят, да и ёлки будто тяжелеют. Ребятам стало жарко.

За спиной послышался гул автомашины, на дорогу упал свет.

Грузовик, поравнявшись с лыжниками, остановился.

— Ребята, садитесь, подвезу! — шофёр открыл кабину.

Санька с Тимкой устроились на каких-то ящиках в кузове.

Машина тронулась, от радости Санька запел: «Капитан, капитан, улыбнитесь…»

Но радоваться пришлось недолго. Проехав полкилометра, машина вдруг угодила в яму, занесённую снегом. Мотор заревел сильнее, а задние колёса завертелись на одном месте.

Выйдя из кабины, шофёр осмотрел машину и стал лопатой отбрасывать снег из-под колёс. Потом шофёр сел за руль, а ребята стали толкать грузовик сзади. Но он не двигался с места.

— Ну, ребята, вы меня не ждите, — вздохнул шофёр. Кто знает, сколько я тут прокопаюсь. Замерзнуть можете, да и дома за вас будут беспокоиться…

Встав на лыжи, мальчишки двинулись дальше. Шли, прислушиваясь и останавливаясь: не гудит ли машина? Гудели только телефонные провода. Значит, машина стоит на том же месте.

— Слушай-ка, Санька, — сказал Тимка.

— Что?

— Нам надо было подождать. Один ведь он, кто ему поможет?..

— Но он сам велел нам идти…

— Это он нас жалеючи сказал… Пойдем назад!

Санька согласился.

Заметив ребят, шофёр удивился:

— Что случилось? Не волка ли встретили?

— Нет, может, поможем чем-нибудь?..

— Чем же вы поможете? — шофёр вытер шапкой вспотевший лоб. — Надо что-нибудь подложить под колеса, но в поле ничего нет.

— Тимка, — тихо сказал Санька. — А если подложить ёлки?

— А сами с чем останемся?

— Завтра успеем…

Из-за кузова вышел шофёр:

— О чём, хлопцы, разговор?

Санька признался.

— Хорошо бы, да ведь дома вас ждут с ёлками.

— Мы завтра ещё срубим!

— Если так, то можно…

Шофёр положил ёлки под колёса и залез в кабину. Машина чуть подвинулась вперёд. Шофёр вылез из кабины, поправил ёлки и опять сел за руль. Грузовик, взревев мотором, рванул и выскочил из ямы.

Машина быстро мчалась к городу. Впереди показались огни. На окраине шофёр остановился и, высунув из кабины голову, спросил:

— Вы где живёте, ребята?

— Около почты! — крикнул Санька.

— Ладно! Довезу вас прямо до дома.

Проехав почту, машина остановилась. Ребята выпрыгнули из кузова.

— Спасибо вам, дядя шофёр!

— Вам спасибо! Помогли мне. Я боялся, как бы продукты на машине не помёрзли, они для новогодних подарков. А насчёт ёлок не беспокойтесь, привезу…

Машина скрылась за углом улицы.

— Новогодние подарки сказал? — спросил Тимка. — Какие, интересно?

— Яблоки, наверное. Я чувствовал запах яблок…

— Значит, Дед-мороз угостит яблоками…

На другой день школьников распустили на зимние каникулы. Санька с Тимкой поспешили домой: пообедать — и за ёлками!

Санька обмёл с валенок снег, вошёл в избу и от удивления даже язык прикусил: в середине комнаты стояла высокая ёлка!

— Кто принёс? — спросил он у матери.

— И сама не знаю, — удивлённо ответила она. — Кто- то на машине приехал и прямо внёс в избу. «У вас мальчик есть?»— спросил он. «Есть», — отвечаю. — «Тогда не ошибся. Вот, для него привёз».

— Это тот шофёр! — догадался Санька и выбежал во двор. А навстречу бежит Тимка.

— Мне ёлку привезли! — закричал он ещё издали.

— И мне!.. — сказал Санька.

…Новый год ребята встретили очень весело. А на ёлке в Доме пионеров Дед-мороз вручил им подарки. И были в тех подарках душистые свежие яблоки.

(Рассказ)

По утрам, встав с постели, Ванюша и Лёва подходят к кроватке маленькой сестрёнки Тани и смотрят, насколько она выросла за ночь. Им хочется, чтобы Таня скорее стала большой, но сестрёнка, как нарочно, растёт очень медленно.

Родители Ванюши и Лёвы работают на заводе. Когда у матери кончился отпуск, из деревни нянчиться с Таней приехала бабушка. В их доме стало теснее. Дом стоит над оврагом. Отец построил его, когда вернулся с войны. Сколотил он его из досок, обмазал глиной…

Однажды вечером отец и мать вернулись с работы очень весёлые, расцеловали Ванюшу, Лёву, Таню и бабушку.

— Вот он, наш новый дом! — сказал отец, показывая какую-то бумагу. — Радуйтесь все, танцуйте и пойте!..

Это был ордер на новую квартиру.

На широкой асфальтированной улице стоит четырёхэтажный большой дом. Новый, красивый! В него и переехали Ванюша с Лёвой. Квартира на третьем этаже, три комнаты, широкие окна смотрят на восток. Хочешь постоять на свежем воздухе — пожалуйста, балкон! Стены каждой комнаты покрашены, двери и оконные рамы блестят от светлой краски. И печки не нужно — железные батареи всегда одинаково греют. За водой с вёдрами не надо ходить — из кранов течёт и горячая, и холодная. А на кухне горит голубоватый газ.

— Вот красота, какая красота! Хоть ещё сто лет живи, — говорит бабушка, переходя из одной комнаты в другую.

Купили новую мебель: стулья и стол, шкаф и диван. В квартире стало ещё уютнее.

— Наверное, и царь так не жил, — радуется бабушка.

— Правильно, в те времена не было газа, — заметил отец.

Ванюша с Лёвой живут в одной комнате, спят на отдельных кроватках. Ляжешь вечером и всю ночь читай книги или разговаривай, никто не увидит.

На новоселье собралось много гостей, все пришли с подарками. Сначала гости сидели за столом, а потом отец включил радиоприёмник.

— А ну, попляшем, Лизук! — сказал он маме. — Кому же теперь плясать, как не нам? Государство нам построило каменный дом! — и притопнул ногой.

Он пошёл вприсядку, а мать плясала плавно-плавно, гости дружно хлопали в ладоши. Бабушка на коленках покачивала Таню.

Ванюша и Лёва с другими детьми играли в своей комнате, а потом им захотелось погулять. Во дворе затеяли стрельбу из рогаток. И Лёвин камешек попал в чьё-то окно. Зазвенели стёкла. Ребят как ветром сдуло…

Ваня с Лёвой остановились только на своем этаже. К счастью, за ними никто не гнался. Ваня достал из кармана цветной карандаш и, как это делали ребята во дворе, стал разрисовывать стены.

…Через несколько дней в школе устроили встречу со строителями города. За столом рядом с директором сидели двое незнакомых мужчин. Один молодой, высокий, другой с большими, как у Чапаева, усами, с виду сердитый.

— Прежде всего мы предоставим слово товарищу Строгову, — сказал директор школы. — За сорок лет он построил много домов…

— Дорогие ребята! — начал пожилой, с чапаевскими усами. — Мы привезли вам привет от всех строителей города. Мы желаем вам хорошо учиться и расти крепкими, здоровыми гражданами!..

Когда стихли аплодисменты, он заговорил о будущих огромных стройках, о том, что эти стройки являются стройками коммунизма.

— Как видите, у нас ни на один день не останавливается работа. Мы хотим быстрее переселить наших людей в новые, хорошие дома.

Помолчав, он расправил тёмные усы.

— Однако среди вас, ребята, некоторые не ценят наш труд. В одном, недавно построенном новом доме так понапачкали, раскрасили стены третьего этажа, что хоть сейчас же ремонт делай.

— Это не я, Ванюша… — сказал Лёва тихим дрожащим голосом.

— Ты тоже рисовал. — огрызнулся Ваня.

В зале засмеялись.

— Друзья, здесь не смеяться, а плакать надо! — сказал рабочий. — А вот в другом доме ещё больше напроказничали: стрельбой из рогаток испортили штукатурку на потолке, испачкали стены… У нас, строителей, из-за этого душа болит. Обидно, — сказал он напоследок.

— Как же так, ребята? — поднялся за столом директор. — Люди для нас дома строят, а мы ломаем, пачкаем… За это вам придётся держать ответ!

Дети сидели не дыша. Виновные краснели, от стыда не поднимая глаз.

— Можно мне слово? — сказала какая-то девочка из задних рядов.

— Говори, Тамара, — кивнул директор.

— Среди нас сидят те, которые так безобразничают. Из-за них всей школе стыдно. По-моему, надо их исключить из пионеров!

Подняла руку вторая девочка, соседка Тамары.

— Прямо удивительно, как это можно портить дом, где ты сам живёшь? Эх, если б я жила в таком замечательном доме, даже не вошла бы с грязными ногами…

Ванюша и Лёва сразу вспомнили, как они жили над оврагом в маленьком домике и как обрадовались, когда переехали в новую квартиру… А они в тот день…

— Никогда больше так делать не буду. Я буду учиться на строителя, — еле слышно сказал Ванюша Лёве.

— Кто испортил, пусть сам исправит! — закричал кто-то.

На сцену поднялся вожатый:

— Уход за новыми домами — наше, пионерское дело. Мы не только сами должны бережно относиться к ним, но и других к этому приучать…

Наконец, на собрании решили: что испорчено — исправить, в дальнейшем таких проступков не допускать.

Ванюша и Лёва с этим согласились…

А как думает тот, кто не был на этом собрании?

Дёргает Иринка

Листики берёзки.

И берёзке больно —

Побежали слёзки.

Я жалел свою козу,

А теперь не стану!

Забралась она в чулан,

Пролила сметану.

— И куда же ты спешишь,

Душенька-лиса?

Может, волка навестить

В тёмные леса?..

— Нет, — ответила лиса,—

Серый мне не рад.

Говорят, что на селе

Много есть цыплят.

— Ах, я слышал про тебя

От других зверей.

Ну, тогда и я в село

Полечу скорей.

— А зачем же ты в село,

Мне б хотелось знать?

— Як охотникам лечу

Про тебя сказать.

Отчего же наш телёнок

Ходит, плачет, как ребёнок?

Как ему не надоест?!

Дал конфетку — он не ест.

Играют яркие огни

Над городом родным.

Горят и светятся они

Желанием одним.

В них ясность

Ленинской мечты!

И каждая свеча

Полна великой чистоты,

Той правды Ильича.

Приметы века моего,

Моей Отчизны свет.

И смотрят люди на него

В дни битв и в дни побед.

Полны бессмертия они.

Их каждый видеть рад!

Над каждой улицей огни!

Во всех домах горят!

Над городами в синеве

От них светло, как днём.

Огни над башнями в Москве!

И над родным Кремлём!

Зайка маму потерял.

   Вот беда!

Оглянулся и туда,

   И сюда.

Наша Катя-Катеринка —

Как игрушка,

Как картинка:

У неё рабочий вид.

Всё ей делать хочется.

Мама часто говорит:

— Вот моя помощница!

А на ферме сто телят:

Чёрных, пегих, белых,

Ждут помощников-ребят,

Добрых и умелых.

Каждый крутит мордочкой.

Все — на лбу со звёздочкой.

От жары укрылись в тень

И стоят рядком.

Их Катюша каждый день

Поит молоком.

Потому у Катеринки

Все телята, как картинки!

Ира встала утром рано,

Вышла на крыльцо.

И водою из-под крана

Вымыла лицо.

Наша Ирочка опрятна.

Каждый видеть рад.

— На неё смотреть приятно! —

Люди говорят.

Почему же у Ванюши

Непригляден вид?!

Чёрный нос, не мыты уши.

Стыд!

Дыбом волосы торчат.

Думает, что чист.

Дети вслед ему кричат:

— Ваня-трубочист!

Лес, дорога, рощица

И простор полей.

На ветру полощутся

Листья тополей.

Песня не кончается,

Путь её далёк.

На ветвях качается

Тёплый ветерок.

И трава колышется.

Где-то на суку

То и дело слышится

Вечное «ку-ку!».

Стало ярче солнышко,

   И ручьи поют.

Старики на брёвнышке

   Лета ждут.

Сняли шапки, валенки:

   Им тепло.

Солнце на завалинке

   Припекло.

Пьют из лужи курицы,

   И синицы пьют.

Наш Петюк на улице

   Сделал пруд.

Пруд водой наполнится —

   Не беда!

Лёд на речке тронется —

   И тогда

Вновь весной обильною

   Капитан

Поведёт флотилию

   В океан!

Ходит утка по траве,

По зелёной мураве:

   Кря! Кря!

Как-то встретил петуха

   И спросил мой брат:

— Что ты громко так поёшь

   И чему ты рад?

На окошке, в клетке,

Синяя синица.

Ей на голой ветке

Лес зелёный снится.

Под окном берёзку белую

Я весною посажу.

Сам вокруг ограду сделаю,

Сам её огорожу.

Я её в погоду жаркую

Буду щедро поливать.

И она листочки яркие

Будет к солнцу поднимать.

А потом она, зелёная,

Станет ветками махать,

Под её широкой кроною

Будут люди отдыхать!

За леском берёзовым,

На краю села,

Над широким озером

Даль светлым-светла!

(Легенда)

Может, легенду придумали эту,—

Но ходит такая легенда по свету!

Папа на заводе,

Мама у родни…

Бабушка с Володей

Целый день одни.

Дома у старушки

Дело есть своё.

У него — игрушки:

Лодка и ружьё.

У него игривый

И крылатый конь!

Встряхивает гривой,

Только стремя тронь.

Что ему овраги?—

Мчит, как ветер, он!

Гончие собаки

С двух сторон!

Он охотник смелый!

Опытный рыбак!

Купол неба ясный,

Голубой, бездонный!

Кисть рябины красной

Тянется в ладони.

Я — лесная птичка,

Ростом невеличка.

Я снесла лишь два яйца —

Появилось три птенца.

Два красивы, хлопотливы,

А один — рябой, крикливый

Он и вырос всех крупнее.

Только знал он — ел и ел.

Из гнезда лететь не смея,

Петь, как эти, не хотел.

Я из силы выбивалась,

Прокормить его старалась.

И его растила долго.

Столько было с ним хлопот!

Улетел птенец за Волгу,

В стороне от нас живёт.

Поселился на суку

И поёт: ку-ку, ку-ку!

Чей он птенчик, не пойму?

Кто был матерью ему?

Словно облако белое,

В небо вновь улетает

Перелётная смелая

Лебединая стая!

(Лирическая поэма)

Что же это?

Видно, до беды

Он дошёл. И жизнь проходит мимо.

Только мать подаст ему воды —

Снова жажда душит нестерпимо.

(Рассказ)

— Все вы уже большие, учитесь в седьмом классе, и у всех вас есть свои неповторимые дни, — сказал учитель на занятии литературного кружка. — И поэтому каждый из вас должен написать о своей незабываемой радости. Лучшие сочинения мы поместим в школьном журнале, — добавил он, обращаясь к нам.

Соблазнительное дело — журнал! Я всегда читаю журналы, но писать для них мне ещё не приходилось. О чём писать? И я позавидовала сидящей рядом со мной Ане: она уже побывала в Москве на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке, была в Артеке. Петя тоже счастливый — ему довелось съездить на Байкал. Витя видел Андрияна Николаева и Валентину Терешкову. У них найдётся о чём рассказывать! А я никуда не выезжала из своей Деревни и, кроме односельчан, никого не знаю. Но ведь Учитель сказал, что у каждого есть свои незабываемые Дни.

Значит, и у меня есть такой день. Взяла я чистую бумагу и, облокотившись, села за стол. Думаю, перебираю одно событие за другим из своей маленькой жизни, и все они кажутся простыми и неинтересными. Стала вспоминать из прошлого всё, что сохранила моя память.

Я была маленькой. Жила с бабушкой. Стой, стой… не только с ней, с нами жил ещё дядя Сандор. Я его звала «дядей» лишь потому, что так велела моя бабушка. На самом деле его звали просто Саней. Ведь он и сам был ещё мальчишкой, всего на четыре года старше меня. Саня был сирота, матери у него не было. Его отец, мой дядя, был на войне. Мой отец — тоже.

Всё же Саня был счастливее меня: он знал своего отца, а я своего папу не видела ни разу. Он меня и не узнает. Я часто думаю о нём. Какой же он? Какой? Только закрою глаза, а он стоит передо мною сильный, высокий, в военной форме. И, конечно же, с орденами на груди! Я очень люблю своего папу. А открою глаза и говорю: эх, хоть издали бы увидеть его!

— Расти большая, чтобы до возвращения его ты смогла поехать в город, а если получим письмо, — пойдёшь сама встречать папу, — ласково гладя по голове, говорит мне бабушка.

Моя мама работает агрономом в колхозе и дома бывает очень редко. Зато к нам часто заходят соседи. Бабушка всегда радушно разговаривает с ними. Из их разговоров я узнаю, что родилась после того, как папа ушёл служить в армию, и что потом на нашу страну напали фашисты. Мой папа, как и многие другие отцы, стал солдатом и теперь на фронте защищает нас и наших матерей, наши города и сёла. А меня он и в глаза не видел, а я расту и расту!

От папы давно нет писем. Бабушка часто плачет, приговаривая: «Сиротой, наверно, осталась моя внучка. Где тут в таком страшном аду сохраниться человеку живым?»

Однажды мы сидели дома вдвоём с бабушкой. Саня ещё не вернулся из школы. В сенях звякнуло кольцо, и в комнату вошёл почтальон дядя Матвей.

— Ну, Дина, пляши, тебе письмо! — сказал он и достал из своей сумки голубой треугольный конверт. Я подбежала к нему, догадываясь, что письмо от папы. Но почтальон медлит и не отдаёт мне его. Высоко поднимая, он приговаривает: пляши, пляши.

Я стараюсь достать его и тянусь на цыпочках, подпрыгиваю, но он всё равно не отдаёт мне. Пляши, говорит, и только. Потом сунул конверт в сумку, взял висевшую на стене балалайку и, притопывая ногой, начал играть плясовую. Поневоле мне пришлось плясать, хотя я ещё совсем не умела.

— Молодчина! Такой девочке и письмо послать не стыдно, — хвалит меня почтальон, вручая мне его. Вот оно! Долгожданное папино письмо. Оно у меня в руке, но как его прочитать?

О чём в нём написано, как узнать? Мне очень обидно, на глаза навёртываются слёзы. Кручу я его в руках и ничего не могу придумать. Сколько раз я просила Саню, чтобы он научил читать! А он всё отвечал: ты ещё маленькая, да и зачем тебе. Вот пойдёшь в школу, научишься. А я сама знаю, что когда пойду, то научусь. Мне бы теперь…

Распечатала я конверт, достала письмо, разложила его на стол: А, У, О — эти буквы я читать умею, но в письме их почти не видно, да и других, незнакомых, уж очень много.

— Бабушка, прочитай ты! — прошу я чуть не плача от обиды. Но она без очков совсем плохо видит и тоже не разберёт ни слова. Говорит, что все строчки сливаются вместе. А мне кажется, что это у неё от слёз. Она хоть и не показывает, но я всё равно вижу…

А зачем плакать, ведь папа прислал письмо, значит, жив и здоров и скоро приедет. Смешная бабушка!

Ах, как хочется узнать, что написал папа и когда он вернётся домой. Когда?

Пока мы рассматривали письмо со всех сторон, вернулся Саня. Мы все трое уселись за стол, и Саня начал читать письмо. Прочитал два раза, и мы поняли, что скоро будет победа и папа сможет вернуться. Мне он шлёт пожелание вырасти большой.

Я заволновалась: вдруг, если я вырасту, а он меня не узнает? Не догадается, что я — это я! Он ведь ещё ни разу меня не видел. Может не признать, не поверить. В письме папа об этом и не вспоминает. И я пожалела, что не спросила у почтальона. Ведь дядя Матвей всё знает, не зря же он всем письма носит, он, наверно, и папу видел?! Сане — ему что? Он только посмеивается надо мной. Его-то папа узнает, вот он и смеётся.

— Постой-ка, постой, — говорит мне Саня. — Вы с отцом встретитесь всем на удивление! Мы сделаем так…

И мы начинаем писать папе ответное письмо. Пишем долго и подробно, потом несём его на почту и отправляем с дядей Матвеем на фронт.

Опять потянулись медленные дни и недели. Папа всё ещё не приезжал. Незаметно пришла весна. Растаял снег. Зазеленели лужайки, деревья покрылись листвой.

И вот однажды Саня принёс домой радостную весть.

— Победа! Победа! Война кончилась!.. — кричал Саня, размахивая кепкой. Бабушка даже не поверила, настолько была обрадована этой вестью. Мы вышли на улицу. С верхней улицы с песнями и возгласами спускались жители села. Они обнимали друг друга, смеялись, плакали. Ребятишки кидали вверх кепки. Перед конторой колхоза собрались все жители села. Провели митинг. Через несколько дней начали возвращаться с фронтов солдаты. А моего папы всё не было. Я с нетерпением ждала его, выходила за ограду, глядела на дорогу, забиралась на лестницу и глядела, глядела…

Далеко-далеко, за деревней, виднелся зелёный лес, ветряная мельница. Где-то за рощей слышались паровозные гудки, проходили поезда. На каком из них приедет папа?! Рядом с лесом деревня Эльбусь, а чуть подальше — большое озеро. По нему и дали название нашей деревне. А речка, которая вытекает из этого озера, называется Эль! Я еще ни разу не видела это прозрачное озеро. Вместе со школьниками Саня взял и меня на экскурсию.

Речка Эль протекает совсем рядом с нашей деревней, по низине. По правую сторону речки — дорога. По другой стороне тянется тропинка. И мне кажется, что из леса вот-вот выйдет человек в военной форме с чемоданом и зашагает по этой тропинке мне навстречу. И это будет мой папа. Потому я смотрю туда, не отрывая глаз.

— Дина! Дина! — кто-то позвал меня громким голосом. — Папа твой телеграмму прислал! Пойдём скорее домой!.. — Это кричал Саня.

Я быстро спрыгнула с плетня и прямо ему на шею:

— Правда, Саня? Когда приедет?!

— Совсем скоро! — ответил он мне…

Через несколько дней после этого, собираясь встречать папу, мама о чём-то пошепталась с Саней и выехала в Канаш.

Днём к нам начали собираться соседи и дети. У многих ребят в руках были музыкальные инструменты. Я удивилась: зачем они несут их к нам?

— Дина, знаешь, ведь победителей встречают с оркестром! А мы ансамблем встретим, — говорит мне маленький дядька. Я понимаю, что слово «победитель» относится и к моему папе, и сердце мое радостно бьётся, готовое вырваться. Я надела самое красивое платьице, белое, с бантиком, цветастый передник. Ботинки мои сверкают, как новые галоши: их Саня начистил до блеска.

— Надо спешить, а то гости застанут нас врасплох, — говорит, выстраивая ребят, Саня. — Выходи! — даёт команду горнист. Мы все выходим к берегу озера. Там, под развесистой ветлой, уже расставлены скамейки. На них сидит детвора — наш сельский оркестр.

Встречать победителя пришли все деревенские дети. А тех, кто танцует и поёт, поставили сзади них. Удивляюсь, почему сегодня нашего Саню все слушают, даже взрослые…

Меня тоже усадили среди ребят.

— Тихо! Внимание, — сказал Саня, высоко поднимая дирижёрскую палочку.

— Для Дининого отца у нас будет сюрприз. Он ещё никогда не видел Дину! Мы предложим ему, чтобы он среди всех наших ребят угадал свою дочь.

Все оживились. А я встревожилась, заволновалась: а вдруг папа и вправду не узнает меня? Не узнает и уйдёт обратно.

— Отец своего ребёнка всегда и везде узнает…

— Если раньше не видел, откуда узнает? — заспорили ребята.

— Вот и мы узнаем, угадает он или нет?! — радовался Саня. — Только, чур, чтоб никто не глядел на Дину и не оборачивался в её сторону. Особенно спокойно должна сидеть Дина! А то все наши старания будут напрасны, и всё будет неинтересно…

Мне не было понятно, что задумал Саня, но я готова была выполнить любое его требование, лишь бы только скорее увидеть папу. Сколько прошло времени, я не знаю. Но вот смотрю — к нам идет моя мама и с ней человек в военной форме…

«А, может, это и не папа, а кто-нибудь другой из нашего села?» подумала я. И в то же мгновение ансамбль запел песню под громкий марш мальчишечьего оркестра.

— Привет победителю-герою! Слава нашей армии! — звучали слова песни. Сняв с головы фуражку, военный поприветствовал ребят. А сам быстрыми глазами пробежал по рядам, отыскивая кого-то среди нас.

— Видите, товарищ капитан, сколько детей? — сказал председатель колхоза. — Среди них ваша дочка. Найдите и узнайте её!

Мне в эту минуту самой хотелось крикнуть: папа, вот я, я здесь! Но я затаила дыхание и тихо сидела, втянув голову в плечи. Теперь я была уверена, что папа обязательно узнает меня! Обязательно узнает и возьмёт меня на руки! Ведь он же меня любит! Глаза его бегали по рядам от одного к другому и все ещё не находили меня. Он останавливался перед каждой девочкой и пристально смотрел в глаза. Я начала ёрзать на месте: а вдруг пройдёт мимо?.. Но вот руки, широкие и теплые, коснулись моей головы, и он сказал:

— Вот она, моя дочка! Вот она! — и поднял на руках высоко над собой.

— Папа! — вскрикнула я и прижалась к нему всем моим маленьким телом. Он обнял и поцеловал мои глаза, щеки.

Ребята захлопали в ладоши, оркестр заиграл марш. Папу усадили на почётное место. Мама села с ним рядом, а я у него на коленях. Я никогда не была такой счастливой, как в тот день.

— Играйте, смейтесь, ребята! Мы отстояли это право, — сказал папа ребятам.

Вот он, мой незабываемый день! Я беру ручку, кладу перед собой лист белой бумаги и начинаю писать. Первые строки торопливые и неровные. Иногда я спешно перечёркиваю их, пишу снова, снова перечёркиваю…

Часы, что висят на стене, спокойно и чётко отбивают: тик-так, тик-так. И мне кажется, что они понимают меня, что они смотрят на меня и одобряют мою работу: так-так, так-так.

Исписанных страниц становится всё больше и больше. На них трудно разобрать мой почерк. Но часы на стене продолжают тикать: так-так, так-так.

Завтра утром я прочту в классе своё сочинение. И совсем не обязательно, чтобы его поместили в школьный журнал. Для меня важнее всего то, что у меня есть свой незабываемый день… И я уверена, что у всех моих подруг тоже есть свои незабываемые дни.

(Из поэмы)

Ветер метёт порошей,

Деревья гудят за окном.

И снова я вспомнил о прошлом,

О давнем друге своём…

Мы вместе книги читали,

Ходили на берег лесной…

И Волгу переплывали

В рыбацкой лодке весной.

Вступали с ним в пионеры,

Давали клятву одну…

Решали одни примеры

И вместе ушли на войну…

А жил он просто и смело:

Война, разведка и бой!

(Рассказ)

Зазеленели лужайки, запели скворцы, обрадовавшись теплу и солнцу, закружились над вербами шмели, и первый раз после долгих зимних холодов вышли на пастбища стада. Их вечернего возвращения с нетерпением ждут хозяйки, особенно — ребятишки. Мальчишки и девчонки уже вышли за ворота и ожидают появления бурёнок, козочек, овец…

Особенно восхищает ребят породистый колхозный скот. Впереди стада важно вышагивает величественный Бугай. Передние ноги Бугая короткие, а шея широкая. С этим Бугаем во всей деревне справляется только скотник Антон.

Как только Бугай вступает в деревню, он поворачивает по сторонам свои огромные рога и угрожающе мычит: му-у-у! И это грозное «Му-у-у!» означает: «Берегись!»

Кроме Бугая, есть в колхозном стаде породистый баран. И, хотя клички у него нет, он очень храбрый. Идёт по деревне и из озорства стучится в калитки рогами. Сегодня баран особенно настроен пошалить: ведь он первый раз в этом году вышел на волю.

Между тем пастухи свернули свои длинные бичи, остановившись поговорить с колхозниками. Они сообщили, что на лугу воды всё ещё много и что ягнят пришлось переносить на руках, что трава прорастает хорошо и корма будут обильные.

В это время подошёл к пастухам мальчишка лет двенадцати, черноглазый, в солдатской фуражке со звездой… Он прислушивается, что говорят старшие. Его зовут Васёк. Живет он на Верхней улице. Васёк очень любит ухаживать за животными. Со своими товарищами — пионерами он вырастил для колхоза двух жеребят.

«Как только начнутся каникулы, пойду в подпаски» — мечтает Васёк, никому пока не говоря об этом.

Правда, он спросил у дяди Матвея, но определённого ответа не получил. Пастух отговорился от него, утверждая, что ещё не кончились в школе занятия и что он, Васёк, ещё молод для этого нелёгкого дела…

Откровенно говоря, Ваську более всего по душе конский табун, но его ещё не выгнали в поле…

«Пока не поздно, надо поговорить со старым табунщиком дядей Ехремом, — думает Васёк. — У него правое плечо ниже левого, наверное, оттого, что дядя Ехрем целых тридцать лет держал на нем рукоять длинного пастушьего кнута».

Дядя Ехрем подошёл к Степану Вороне и хлопнул его по плечу.

— Ну, как?! Нынче опять будем с тобой соревноваться?..

— А то как же! Обязательно будем, — ответил дядя Степан, посмеиваясь и пуская синие колечки дыма. По старой привычке, разговаривая с кем-нибудь, дядя Ехрем любит передвигать на голове свою видавшую виды папаху. И на этот раз он приподнял её, слегка надвинул на темя, но порывистый ветер сорвал её и, отбросив в сторону, покатил по улице.

Васёк бросился за шапкой, поймал её, отряхнул и подал дяде Ехрему в руки.

— Спасибо, сынок! — сказал старый табунщик, одевая шапку. Немного погодя Васёк осмелился и спросил:

— Дядя Ехрем, возьми меня в подпаски к себе?

Тот внимательно посмотрел на мальчика:

— А ты думаешь, из тебя получится табунщик?

— Я в прошлом году выработал сорок два трудодня… на сенокосе.

— Ну, хорошо. Если так, попробуй ударить вот этим снарядом, — с иронией произнёс дядя Ехрем. Он снял с плеча Вороны тяжёлый, просмолённый, пропитанный дождями кнут и подал его Васюку, робко стоящему рядом.

Кнут Вороны у рукоятки толще песта, и весит он килограммов пять-шесть, а на конце его в пол-аршина виток из конского волоса. Васёк распустил его и хотел ударить, но кнут не повиновался и наматывался вокруг ног. И взрослые, и мальчишки засмеялись, а Васёк смотал и отдал его Степану Вороне. Густая краска залила лицо и щёки паренька, и он, смущённый, стоял, опустив голову, ни на кого не смотрел.

— Мало каши ел, не спеши в подпаски, ещё успеешь, — сделал вывод дядя Ехрем, улыбаясь…

«Всё кончилось», — думал Васёк с досадой.

Старый табунщик Ехрем — человек своенравный. Он всегда бракует то, что предлагают, а потом противоречит себе, одобряет то, что сделано против его воли. Однажды на ферме проводили водопровод, он заявил: «Зря тратят средства колхоза! До сих пор обходились, не умирали от жажды». А когда провели трубы, привинтили краны, то он первым побежал к конюшне: «Сам открою кран — у меня рука легкая». Но в общем-то дядя Ехрем добрый и отзывчивый.

Однажды, когда занятия в школе закончились и Васёк сдал экзамены, ему повстречался дядя Ехрем. Васёк посторонился и хотел пройти мимо, но табунщик ласково подозвал его и сказал:

— Не спеши, подожди малость, разве тебе со мной не о чём поговорить, разве ты не знаешь меня?..

— А чего ждать? — равнодушно ответил Васёк.

— Смотри, какой гордый! Можно подумать, что ты не хочешь идти со мной сторожить коней… Хочешь, я возьму тебя сегодня?

— Правда? Честное слово, правда?.. — просиял Васёк. Вернувшись домой, он влез на чердак, разыскал там свой кнут и вечером отправился на конный двор к дяде Ехрему. Оттуда они погнали лошадей к Тростниковому оврагу, в ночное…

Первая ночь с табунами не была спокойной. Со стороны леса показались чёрные тучи. Дядя Ехрем лёг и задремал на меже. Слышно было, как кони старательно жуют сочную траву.

— Пожалуй, будет гроза, — сделал вывод дядя Ехрем, поглядывая на небо.

— Но если будет большая гроза, мы табун загоним под мост, дядя Ехрем, — деловито ответил Васёк.

— Это верно, — согласился табунщик, — лошадь — скотина не глупая, сама понимает, где лучше скрываться от ливня. Летний дождь скоро проходит, и возвращаться в деревню не стоит… А может, и не будет…

Васёк отогнал коней от посевов. Молнии вспыхивали всё ярче и ярче. Погромыхивал гром, хотя дождя ещё не было, и кругом стояла тишина. Только однообразно журчал ручей в овраге.

— Ой, наверное, молния ударила в дуб! — вскрикнул Васёк, когда сверкнула ослепительная вспышка.

— Не бойся! Ночная гроза обманчива. Всякая молния кажется близкой, — ответил дядя Ехрем, кутаясь в свой поношенный дождевик.

— В такие грозовые ночи я никогда ещё не бывал в открытом поле, — оправдывался Васёк, подсаживаясь к лежащему дяде Ехрему. — Страшно всё-таки.

— Ничего, сынок, — успокаивающе говорит табунщик и, позёвывая, поднимается и садится рядом с подпаском. — Такова она, жизнь-то, Васёк, — вздыхает дядя Ехрем. — А я на своём веку ещё не такое видывал, брат…

— Неужели страшнее бывает? — робко спрашивает Васёк.

— Что было, то было, и быльём поросло… В молодые годы я всякое видел, — отвечает дядя Ехрем мальчугану, встаёт и идёт к табуну.

А над лесом, совсем близко, беспрерывно сверкают яркие молнии и грохочет гром. Но лошади как ни в чём не бывало жуют траву. Лишь матери чаще обычного подают голос отставшим сосункам. А жеребята, задрав голову, тревожно ржут и бегут на зов матерей.

Над самой головой раздаётся страшный грохот; под ногами (так показалось Ваську) покачнулась земля. Вернувшись к подпаску, старый табунщик берёт свой брезентовый дождевик подмышку и решительно говорит:

— Айда, Васёк, сомкнём табун и поставим его под мост Эртемена.

Затем сильно ударил своим длинным кнутом и стал сгонять коней в плотный кружок.

Когда кони укрылись под широким мостом, оба табунщика вышли на песчаную насыпь, оглядели кругом — нет ли где ещё какой лошади? Крупные капли дождя ударили о настил; совсем близко, над головой, сверкнула ослепительная молния, потом ещё и ещё. Соседняя дубрава, речная долина, телефонные столбы и старые дубы осветились, как на экране кино, и снова исчезли.

Табунщики, спасаясь от ливня, соскочили под мост. Вдруг над головой раздался конский топот и громыханье кованой телеги. Было слышно, как ездок погоняет коня.

— Взгляни, Васёк, кто там проезжает так поздно. Доброму коню и в дождь не дают покоя…

Поднявшись на мост, Васёк заметил подводу и громко крикнул:

— Кто едет?..

— Ишь, какой голосистый! Ты лучше наблюдай за табуном, у вас одна лошадь забрела в посевы и направляется к нижнему оврагу.

Васёк по голосу узнал дядю Михея, односельчанина. Он, видимо, ездил в район и там задержался.

Услышав про отлучившуюся лошадь, Васёк оробел. Шутка сказать: лошадь может пропасть, а его, Васька, дядя Ехрем больше не возьмёт с собой. Хуже того, дядю Ехрема обвинит правление в потравах. Пересчитав коней, они оба убедились, что ушёл из табуна Одноглазый, мерин вороной масти, известный своим бродяжничеством.

— Делать нечего, Васёк, — сказал старый табунщик, вынимая из кармана своих широких штанов трубку, — съезди, пригони бродягу.

Васёк, не сказав ни слова, застегнул пуговицы своего пиджака, развязал узду, с которой не расставался, и отправился ловить Верного, чтобы оседлать его.

Дождь начал утихать, но вода, не успевшая впитаться в землю, хлюпала под ногами Верного и разлеталась по сторонам.

Долго ездил Васёк по ночному пустынному полю. Через час до старшего табунщика долетела звонкая песня.

Чей-то молодой голос, бодрый и весёлый, выражал своим пением неподдельную радость, удовлетворённость собой и всем миром!

Эх, ты, песня! Всякий, кто услышит тебя, кто поймет [I тебя в ночной глуши, невольно взволнуется и призадумается. Как прекрасна природа! Какая светлая жизнь! И как эту природу надо ценить!

Но кто это заливается в степи? Оказывается, Васёк, ведущий в табун пойманного Одноглазого.

После грозы дядя Ехрем выпустил табун из-под моста. Застоявшиеся кони просились на волю, рвались на луг.

— Долго ты пропадал, парень, — сказал недовольным голосом дядя Ехрем, увидев Васька.

— Еле разыскал, — ответил подпасок.

— А далеко он зашёл?

— Да нет! Он был у сломанной старой берёзы…

После дождя воздух особенно чист. Где-то в кустах неугомонный дергач-коростель дёргает свою ржавую цепочку. За деревней, у дальнего леса, всё еще пламенели вспышки молний. Эта гроза, видимо, напомнила старому табунщику о минувшей войне, о пушках, о страшной артиллерийской канонаде. Табунщик вспомнил, как он, находясь на войне, на изрытых снарядами полях, скучал по этим полям, по этим табунам коней, заботливо выращенным им когда-то.

— Не нужно этого больше, не нужно! — сказал он вслух.

— О чём это вы, дядя Ехрем? — спросил подпасок, со страхом подумав, что старый табунщик не разрешает ему больше пасти табун.

— Я про войну, Васёк… Нехорошая эта штука, война…

— Вы, дядя Ехрем, везде бывали, всё знаете…

— Бывал, знаю, — прервал его табунщик. — Ты лучше расскажи, как разыскал конька-бегунка?

— Да так, поездил и разыскал. Когда мы вышли с Верным в ржаное поле, ноги и колени у меня промокли насквозь. Еду по мокрой ржи, а оглянуться назад не смею: так и кажется, что кто-то пробирается за мной и вот-вот схватит за шею холодной шершавой рукой… «Ты же табунщиком хочешь стать и тебе нельзя бояться», — говорю сам себе. Потом, преодолев страх, остановил лошадь, оглянулся — никого нет… Прислушался. Что-то впереди шумит негромко: «шуп, шуп, шуп», а что это, не знаю. Неужели, думаю, забрался в рожь леший, чтобы нагнать на меня страху?

— Леших теперь нет, природа чиста и безвинна, — добавляет дядя Ехрем, поправляя свой дождевик.

— Потом всё же поехал на этот шум. А там канава, через канаву — мостик. Дождевая вода скопилась на настиле мостика и стекает на камни, шумит, шумит… Еду дальше, присматриваюсь: нет нигде Одноглазого. Только у обрыва светятся какие-то точки, будто фонарики. Сперва мне показалось, что это полевые охранники курят трубки. Но голосов не слышно, все тихо. Я к обрыву. Тут мой Верный как захрипит! Заметался из стороны в сторону. И ни шагу вперед. А «охранники» поднялись и стали удаляться попарно, в разные стороны… Только тогда я, глупый, понял, что это были волки…

— А вот, это, Васёк, уже не пустяки, — сказал, оживившись, дядя Ехрем. — Волки у нас нередкие гости, и их надо остерегаться.

— Да я и сам не на шутку струсил. Но ведь надо было Одноглазого искать. Дождь стал стихать, небо начало проясняться, и показались звёздочки. Уже можно было различать деревья. И вот там, недалеко от обрыва, где растут старые вязы, на дороге человек лежит. Я остановил коня, присмотрелся и решил: будь что будет — поеду! А мой Верный перешагнул через этого «человека» как ни в чем не бывало и даже прихватил что-то с земли. Это всего-навсего был сук вяза, сломанный грозой…

— А как ты поймал Одноглазого? — спросил, усмехаясь, дядя Ехрем.

— Да очень просто. Еду я дальше от сломанного сука, всматриваюсь в пустое поле. И вдруг ни с того ни с сего затянул песню! Пою себе во весь голос. А он услышал мой голос и отвечает мне приветливым ржаньем. Он, видно, узнал меня по голосу и сам пошёл мне навстречу. Так мы втроём и направились обратно к табуну. Страх мой прошёл, и мне захотелось петь ещё громче, на всю степь!..

Васёк хотел сказать ещё что-то, но удержался и умолк. А хотел он сказать, видимо, о том, что хочет вырастить сильных коней-аргамаков, чтобы они могли скакать, как ветер, быстрее всех и дальше всех.

— Смотри, Васёк, — указал на табун дядя Ехрем, — а Одноглазый-то пасётся со всеми вместе.

И он погладил подпаска по голове.

(Рассказ)

Гриша и его младшая сестрёнка Наташа прибрали в комнате, наскоро позавтракали и побежали в школу. Жили они у мельницы, недалеко от села.

У школьной ограды к ним подбежал Валерка Яковлев, одноклассник Гриши, и на ходу бросил: — Привет, Мельник!

Гриша дружески протянул ему руку и сказал коротко и просто: — Здравствуй!

— Слушай, ты решил задачу? — заискивающим голосом спросил Валерка.

— Решил, но сейчас я не успею тебе объяснить. Скоро звонок.

— Ну и не надо. Все равно меня сегодня не спросят. Я же отвечал вчера.

— А ты что, только тогда готовишься, когда должны спросить? — удивился Гриша.

— Ну не только… — нехотя протянул Валерка и вдруг оживился: — Приезжают артисты, и хорошо бы вместе пойти на концерт.

— Он сегодня не сможет, — ответила за брата Наташа, — у нас папа и мама в город уехали. Если хочешь, приходи к нам: уроки вместе готовить будем…

Грише очень хотелось пойти посмотреть концерт, но он успокоил себя: «Не последний же раз они приезжают. Да к тому же папа велел проверить плотину, прибрать в ограде…»

Свечерело, когда Гриша пошел на плотину. Он старался во всем подражать отцу: проверил, надежно ли закрыт канал, по которому вода бежит и падает на большое мельничное колесо, попробовал, свободно ли открывается задвижка другого канала, по которому вода бежит мимо колеса, для сброса.

Домой он вернулся усталым, в комнате было душно, и он раскрыл окно. Потянуло вечерней прохладой. Вдалеке был виден закат, пламя его как бы колыхалось, спокойно и величаво… С юга тянулись тучи. Они постепенно заволакивали горизонт. Было слышно, как приглушенно погрохатывает гром. Слабые вспышки молнии беззвучно бороздили вечернее небо.

«Наверно, концерт уже начался, мальчишки сидят и смотрят, затаив дыхание», — думал Гриша, поглядывая в окно.

Наташка уже спала, раскинув руки на одеяле, и что- то бормотала во сне. Мальчик бережно прикрыл ее и почувствовал, что и сам устал.

Он подошёл к своей постели, заботливо заправленной мамиными руками. Грише почему-то не хотелось ее разбирать. Он снял с деревянного гвоздя отцовскую шубу и расстелил на полу. Укрылся тонким суконным одеялом…

Проснулся внезапно. Тревожные шорохи бегали по стенам. Он не сразу сообразил, что это. А это ветер врывался в окно и шелестел картинами, наклеенными на стенах. Григорий вскочил и бросился к окну. В это время тёмное небо ослепила яркая молния, и мальчику показалось, что весь мир объят огромным пламенем. Было светло, как при пожаре. От резкого света Григорий закрыл глаза. Но вот потемнело, загрохотал гром, как будто по небу покатили огромные железные бочки, наполненные камнями или кусками ржавого железа…

Григорий боялся грозы, и, с трудом закрыв окно, он быстро лег в постель. Шуба была еще тёплая, и ему приятно было лежать, укрывшись с головой… Он облегченно вздохнул и вспомнил, что до утра еще далеко, и что все у него к школе готово. Под блеск молний и звуки падавшего грома мальчику почему-то вспомнились школа, учитель, друзья.

На переменах сверстники всегда его называли мельником, но Гриша никогда не обижался на них за это.

«Пусть говорят, ничего плохого слово «мельник» не обозначает. Папа всю жизнь работает мельником, дед тоже работал… значит, есть причина, чтобы его так называли мальчишки, да и у мальчишек тоже ведь есть клички».

Григорий пытался вспомнить, кто же первым прозвал его «мельником».

А сегодня даже учитель назвал его так.

«Ну-ка, Мельник, — сказал он, — помоги Яковлеву решить задачу по формуле Ньютона.»

Григорий встал из-за парты, но к доске не пошел. Чувствуя, что лицо запылало от обиды, он сказал громко и с упреком: «Степан Николаевич, почему вы меня зовете Мельником, ведь фамилия моя Мельников?»

«А ты, Григорий Мельников, зря обижаешься, — сказал учитель. — Я думал, ты не умеешь обижаться, а то бы не называл тебя так».

О том, что Григорий является «чемпионом» по решению задач, в школе знают все. Это почетное звание он удержал и сегодня. Вышел к доске — и мигом решил задачу.

«Вот, Яковлев, как надо решать задачи, — сказал учитель. — Смотри на доску получше и не думай, что за тебя каждый день решать будет Мельников». Он сделал специально ударение на слове «Мельников». У Яковлева от стыда горели уши и щеки. Григорий вспомнил вчерашний разговор с Валеркой и пожалел, что не успел помочь ему. Валерий медленно пошел к своей парте и сел, ни на кого не глядя.

«Ну-ка, Мельников, реши еще одну», — неожиданно произнес Степан Николаевич.

Когда учитель прочитал условие, а задача была с несколькими неизвестными, Григорий недоумевающе посмотрел сначала на учителя, затем на доску, где он уже успел машинально записать условие.

«Решай, решай, Мельников. Чего удивляешься? — спросил Степан Николаевич, поглядев на него внимательно. — Или ты забыл, как надо?»

«Нет, не забыл. Но зачем же решать ее снова? И так все ясно».

«А ты не спрашивай, решай, решай!»

И опять Григорий не подкачал: решил быстро и правильно.

«Видите, Мельников знает математику хорошо! Он не забыл и то, что мы решали в прошлом году, — улыбнулся Степан Николаевич. — Поэтому за сегодняшнюю работу я ставлю ему «пять»!..

Он обвел взглядом притихший класс и продолжал:

«Ребята, я ведь специально дал Грише старую задачу. Помните, повторение — мать учения! Многие из вас захотят поступить в институт, на приёмных экзаменах вам могут дать и такие задачи, потому надо и их уметь решать. Это вам всегда пригодится.»

Отличная отметка по математике для Григория не была редкостью: этот предмет он действительно знал хорошо. Но похвала учителя взволновала и обрадовала…

Все так же угрожающе грохотал гром, молнии на части резали небо.

Вдруг голову прожгла страшная мысль. В одних трусах Григорий выбежал в сени, прислушался. У плотины шумела вода. Григорий босиком выскочил на улицу, — в разгорячённое лицо хлестнуло ветром и дождём, тело ощутило озноб, но мальчик, не оглядываясь, бежал к плотине. Григорий знал, что если прорвётся вода, мельница перестанет молоть, по трубам к ферме не побежит вода, не будет в домах света. Хуже и страшнее всего, если снесёт мельницу… Скорей, скорей! Успеть бы добежать и открыть задвижку. Добежав, мальчик одним махом перескочил плетень и взбежал на плотину. Не чувствуя, как дождь хлещет в лицо и волосы лезут в глаза, он подбежал прямо к задвижке и обеими руками ухватился за колесо, повис на нём. Напором воды крепко прижало задвижку, и она не двигалась. Григорий дёргал её, цепь хлестала его по рукам, звенела, но не поддавалась. Измученный и растерянный, он опустился на цементный пол и от злости не знал, что делать. Ветер шумел, рвал с деревьев листья и бросал ему в лицо. Григорий встал и снова принялся дёргать.

— Все равно открою! — чуть не плача кричал мальчик. Потом он взял камень и начал бить по задвижке. Она поддалась, вода начала помаленьку сбегать, колесо подалось и потянуло цепь, цепь потянула задвижку. Наконец, со скрипом задвижка поднялась вверх, вода зашумела, запенилась и пошла!

Когда вода начала убывать, Грише удалось открыть и вторую задвижку.

Теперь было только одно желание: прийти домой, лечь под теплое одеяло, согреться. Вспомнил, что Наташка дома одна, не проснулась бы — забоится.

Довольный своим успехом, он соскочил и кинулся бежать. Но мокрые ноги поскользнулись, и он повалился с плотины вниз головой… Падая, еще успел подумать: «Только бы не на сваи…»— и тут же почувствовал, что ударился обо что-то твёрдое. Боль обожгла все тело, вода налилась в рот, хотел встать — и не смог. Он не мог даже крикнуть: во рту было полно воды.

Когда понял, что опустился на дно, мальчик выпустил остатки воздуха — и сильно оттолкнулся ногами. Вынырнув, он набрал полные легкие воздуха и попытался удержаться на воде, чтобы хоть чуть передохнуть. Осмотревшись, заметил, что берег далеко и что он не приближается к нему, а удаляется.

Он грёб руками, усиленно работал всем телом! Мальчика охватил страх. Но, повинуясь какому-то инстинкту, Григорий в последний раз набрал полные лёгкие воздуху и опустился на дно. Там, цепляясь за камни, упираясь ногами в дно, он пополз, как черепаха.

Сердце сжалось, лёгкие давило, но мальчик полз и полз. Его выбросило прямо к берегу. Гриша ухватился за таловый куст, встал — и упал на берегу. От резкой боли в голове пошли круги.

Как что-то неясное и далекое до него доходили голоса:

— Я собственными глазами видел, как он побежал к плотине…

— А, может, тебе показалось…

— Вот он…

— Гришка… успели…

Еще Григорий почувствовал, как ласковые руки отца осторожно завернули его в ту самую шубу, на которой он спал, и понесли к телеге. Больше он уже ничего не слышал…

Вышел он из школы бойко

И домой понёсся вскачь:

— Получил я с плюсом «тройку»

За решение задач!

С плюсом три ещё не ставил

Мне учитель никогда!

Музыка АНДРЕЯ АНДРЕЕВА

Слова АЛЕКСАНДРА ГАЛКИНА

Слова АЛЕКСАНДРА ГАЛКИНА

Русский текст ПАВЛА МАШТАКОВА

Слова АЛЕКСАНДРА ГАЛКИНА