Тихие летние сумерки спускались на Ташкент. В новой части города было шумно. Ярко освещены витрины еще немногочисленных государственных магазинов, широко открыты двери десятков частных лавок и лавчонок. На улицах полно молодежи; одни со связками книг и тетрадей в руках торопятся в вечерние школы, другие, принаряженные, спешат в кино или театр. Стучат колеса пролеток, чуть слышно шуршат шины экипажей; торопливо бегут по направлению к вокзалу переполненные трамваи: едет ночная смена, в основном — рабочие железнодорожных мастерских.

Зато в старогородской части Ташкента стояла тишина. По узеньким, мощенным крупным булыжником улицам, мимо высоких глинобитных стен-дувалов и наглухо запертых калиток неторопливо плыли к мечети правоверные. В большинстве случаев это состоятельные люди. Распустив по шелку халатов то седые, то ярко-рыжие от хны бороды, они важно и покровительственно взирали на окружающих из-под белоснежных, искусно завязанных чалм. Но изредка попадались и другие люди — молчаливые, изможденные тяжелым трудом, одни — в дешевых бумажных халатах, на других — подвернутые до колен штаны.

Эти люди не плыли важно по самой середине улицы, а незаметно, словно стыдясь своей бедности, пробирались около самых дувалов.

Из узкого переулка медленной походкой усталого человека вышел на главную улицу высокий, худощавый узбек лет сорока пяти. Темная ситцевая рубашка, заправленная в брюки, порядком засаленный пиджак, кепка и старые сандалии на босу ногу составляли его костюм. Он в нерешительности остановился на углу, словно не зная, как быть: повернуть ли налево к мечети или идти направо — домой.

— Почтенный Саттар Темирчи, кажется, забыл дорогу в дом молитвы? — с елейным ехидством проговорил важно шагающий по середине улицы тучный старик в шелковом халате и зеленой чалме. Зеленая чалма напоминала всем, что ее хозяин принадлежит к высокочтимым потомкам самого пророка Магомета. На лице старика расплылась благожелательная улыбка, но в глазах горела откровенная злоба.

— Молитва, идущая от сердца, всегда угодна богу, где бы ни молился правоверный — дома или в мечети, — независимым тоном ответил Саттар Темирчи, но в его голосе все-таки послышалось смущение. Потомок пророка, не удостоив Саттара ответом, проплыл дальше.

— Салям аликум, Саттар-ака, — почтительно поздоровался с Саттаром невысокий, дочерна загорелый человек в ситцевом халате.

— Здравствуй, Гулям, — приветливо улыбнулся Саттар. — В мечеть?

— Да, хозяин приказал обязательно сходить.

— На молитву гонят чуть не палкой… — неодобрительно усмехнулся Саттар. — А сам-то хозяин где?

— Уже с час как ушел в мечеть. Только кончили укладываться, он ушел.

— Укладываться?! Куда это собрался уезжать твой хозяин? — спросил Саттар, направляясь вместе с Гулямом к мечети.

— Ох! Ты ведь не знаешь, — оглянувшись по сторонам и понизив голос, ответил Гулям. — Всех жен с детьми хозяин отправил в Той-Табе, к брату, а сам завтра уезжает в Наманган!

— Припекло, значит, — удовлетворенно кивнул головой Саттар. — И сад, и дом — все бросает, живоглот проклятый, лишь бы шкуру спасти.

— Зачем бросает? — удивился Гулям. — Где ты видел, чтобы богатый человек отказался от своего имущества? Дом хозяин отдал своему старшему сыну Самигу. Самиг теперь большим человеком стал. Должность высокую получил.

Саттар нахмурился, но ничего не ответил. Так в молчании они дошли до конца квартала и повернули к мечети.

Это была одна из небольших старогородских мечетей Ташкента. Прямо с улицы несколько широких каменных ступеней вели к невысокому портику, поддерживаемому четырьмя приземистыми кирпичными столбами. В глубине портика темнела резная, старинной работы, деревянная дверь в мечеть. Под потолком висел большой старинный фонарь. Обычно закоптелый и пыльный, сейчас он был чисто протерт, и в нем горела не простая коптилка, а хорошая лампа со стеклом. При свете фонаря человек двадцать собравшихся на молитву правоверных столпились около одного из столбов портика. Болезненного вида юноша в пестром ферганском халате и большой чалме негромко, но проникновенно читал наклеенное на столб воззвание. Глаза его возбужденно блестели. «…Эти кяфиры и ренегаты-коммунисты не верят в бога, пророка и день страшного суда. Верующих они лишают всего и обрекают их имущество и жизнь на гибель…» — громко звучал в тишине высокий голос.

— Истинно так. Святые слова, — утробно вздохнул пожилой безбородый узбек с тупым, заплывшим жиром лицом и вытер струящийся из-под чалмы пот. Но его никто не поддержал. Многие, нахмурившись, отошли в сторону, остальные, испуганно переглядываясь, топтались на месте.

«…Теперь наша Родина превратилась в арену борьбы. Священная война стала обязательной и насущной потребностью сегодняшнего дня…» — продолжал читать воззвание молодой узбек.

Саттар и Гулям остановились за спинами столпившихся около столба людей и внимательно прислушались.

«Мусульмане! Смело начните священную войну… — донесся до них голос чтеца. — Сам бог вам помощник и покровитель. Вам будут помогать четыреста миллионов мусульман, обитающих на земном шаре, и все религиозные нации. Бог даст…»

— Что?! — загремел под сводами портика возмущенный голос Саттара. — Какая собака снова завыла о священной войне?!

В мгновение люди разбежались в стороны, и у столба остались только юноша в чалме и заплывший жиром безбородый. Человек пять-шесть из тех, кто был недоволен воззванием, подошли и встали за спиной Саттара. Это были бедно одетые люди.

— Откуда взялась эта пакость? — взглянув на воззвание, спросил молодого фанатика Саттар.

— Этого никто не может знать, а тем более ты!.. — вызывающе ответил тот. — Слова божественной правды…

— Знаем мы эту божественность, — сердито ответил ему Саттар и сорвал со столба воззвание. — Впутываете бога в свои грязные делишки.

— Что ты делаешь!.. — закричал толстяк, наливаясь яростью. — Разве ты не мусульманин, не правоверный!..

— Я-то правоверный, а вот ты… — спокойно начал Саттар и вдруг, придя в ярость, поднес к самому носу опешившего жирного чалмоносца тяжелый и костистый, со следами плохо отмытого мазута, кулак. — Только осмельтесь лапу поднять, шакалы! В порошок сотрем. Даже могил ваших никто не найдет. Так и знайте!..

Круто повернувшись, он почти бегом спустился со ступенек мечети и ушел в глубину улицы.

Толстяк с ненавистью посмотрел ему вслед, но, встретившись взглядом со стоявшим около столба Гулямом, спохватился и вместе с юношей торопливо юркнул в мечеть.

Обширный, просто обставленный кабинет тонул в полутьме. Настольная лампа под зеленым абажуром освещала только середину стола. Вся боковая стена кабинета была занята картой советского Востока. У противоположной стены стоял вместительный сейф. На стене портреты — Ленина и Дзержинского. За большим письменным столом, погруженный в чтение бумаг, сидел человек лет тридцати. Окна раскрыты настежь, но в кабинете жарко. Не отрывая глаз от бумаг, человек за столом расстегнул ворот гимнастерки. Звонок телефона оторвал его от работы.

— Я, Лобов, — проговорил он густым, звучным голосом. Выслушав, улыбнулся. — Саттар Темирчи?.. Конечно, пропустите.

Положив трубку, Лобов взглянул на часы, удивленно вздернул брови и, встав из-за стола, сделал несколько шагов навстречу посетителю.

— Здравствуй, Саттарджан, — приветливо проговорил Лобов, пожимая руку вошедшему. — Откуда так поздно?

— Из мечети, — здороваясь с Лобовым, коротко ответил Саттар. — Помолиться хотел.

— Понимаю, — добродушно улыбнулся Лобов, усаживая Саттара. — Мой старый друг, гроза кишлачных богатеев, а ныне прославленный бригадир слесарей Саттар Темирчи все еще любит по секрету переговорить с аллахом о своих земных делах. Ну и как, помогает?

— Где там, Александр Данилович, — невольно заражаясь настроением Лобова, шутливо ответил Саттар. — Все время прошу его, чтобы дал выиграть по займу тысяч десять на свадьбу Тимуру, — не дает.

— Ну, нет, — расхохотался Лобов. — На чекистскую свадьбу аллах денег не подкинет. Значит, сегодня он тебе окончательно отказал. Но тут уж я тебе помочь не смогу. Аллах — это не по нашему ведомству.

— Нет, сегодня я даже не зашел в мечеть, — уже серьезно ответил Саттар. — Сегодня совсем другое дело получилось. Плохое дело. Вот смотри.

Саттар подал Лобову воззвание. Лобов, бросив взгляд на воззвание, тоже сделался серьезным. Наступила короткая пауза.

— Понимаешь? — нетерпеливо спросил Саттар.

— Понимаю, — после паузы проговорил Лобов и, подойдя к сейфу, достал из него несколько пакетов. — Вот смотри.

Взяв первый пакет, он вытащил из него пачку точно таких же воззваний.

— Это из Намангана, а это из Коканда, — достал он воззвание из второго пакета. — Это из Самарканда… Из Андижана… Из Маргелана… Из Аулиэ-Ата… Из Чимкента… Из Ферганы.

— Ой, бой! — изумился Саттар. — Кругом напакостили! Кто же это?! Или, может, нельзя говорить?

— Тебе — можно. Вообще-то всю эту кашу заваривают националисты. А конкретно, думаю, старается один из наших старых знакомых.

— Кто такой? — нетерпеливо спросил Саттар. — Я его знаю?

— Конечно, знаешь. Бывший министр кокандского горе-правительства муддарис Насырхан-Тюря.

— Муддарис Насырхан? — недоверчиво прищурился Саттар. — Но ведь он в Самаре. Его еще в двадцать пятом году сослали.

— Недавно отбыл ссылку и вернулся, — пряча пакеты с воззваниями, сообщил Лобов. — Жил в Кассан-Сае. С месяц тому назад смылся в горы. Созвал совещание басмаческих курбашей. Тех, которые уцелели и в горах скрывались. К нему приехали: Истамбек, Мадумар, Дадабай… Ну, и еще кое-кто.

— Зачем разрешил совещание шакалов? — возмутился Саттар. — Надо было ловить. Кто не хочет сдаваться — рубить, кто сдастся… пусть суд решает, куда его девать.

— Насырхан собрал эту свору в самой трущобе, в Сумсаре. Как говорится, у чертей на куличках. Мы сами только на второй день узнали.

— А почему Насырхан-Тюря сейчас свободно ходит?

— В том-то и дело, что не ходит. Насырхан-Тюря после совещания в Сумсаре вообще исчез. Где он находится сейчас — неизвестно, — хмурясь, сообщил Лобов, и после паузы, пристально глядя на собеседника, добавил: — Слушай, Саттар, а ведь он может вынырнуть и у вас, в Старом городе.

— Пусть попробует, — угрожающе сжал кулак Саттар. — Однако думаю, в Старый город он не приедет. Богатеи отсюда сами к нему побегут. Мансурбая знаешь? Ну, того, который сына в Турцию учиться посылал? Мансурбай завтра уезжает в Наманган. А ведь Мансурбай — мюрид Насырхана.

— В Наманган… — задумчиво повторил Лобов. — Что ж, возможно, Насырхан кружит где-то около Намангана. Но Наманган у нас прикрыт крепко, туда он не сунется.

— И с чего опять этот старый шайтан начал воду мутить? — сердито заговорил Саттар. — Что ему неймется? Ведь пробовал — и уже получил, что положено. — Саттар помолчал и, словно поправляя себя, продолжал: — Нет, мало он тогда получил. Надо было не высылать, а расстрелять Насырхана.

— Нельзя было тогда расстреливать Насырхана, — поправил Саттара Александр Данилович.

— Почему?! Ведь он враг, ярый враг.

— Это мы с тобой знаем, а многие узбеки считают его святым человеком, борцом за веру. Ты знаешь, сколько мюридов у Насырхана?

— Много, — согласился Саттар и, помолчав, добавил: — Очень много.

Вот то-то и оно. Их у него более десяти тысяч. Богатеев сотни полторы, не больше, а остальные простые дехкане, беднота, обманутые люди, наивно верящие, что Насырхан действительно потомок Магомета — святой человек.

— А сколько таких насырханов у нас в Туркестане, — горько усмехнулся Саттар.

— Немало, — согласился Лобов. — Но сейчас, дружище, дело поворачивается для них круто. Круче, чем в первые годы революции. Тогда мы у них власть отобрали, а сейчас становой хребет ломать им будем. Всю землю и накопленные богатства, основу их жизни, народ заберет. Коллективизация — петля для таких, как Насырхан.

— Для Насырхана петля. Но сам-то он в эту петлю не полезет. Он драться будет.

— А для чего мы с тобой? Ты, я, твой Тимур. Разве мы им позволим грязнить нашу жизнь? Если Насырхан и ему подобные поднимут лапу на Советскую власть, мы нанесем такой удар, что от них и следа не останется.

Несколько мгновений собеседники молчали.

— Александр Данилович, — прерывая молчание, проговорил Саттар. — Может, ты меня пошлешь в горы? Я найду след Насырхана и его верных псов Атантая и Истамбека. Найду и скажу тебе, где они, что думают, что замышляют.

— Нет, дорогой Саттарджан, — ласково взглянув на собеседника, отказал Лобов. — В горы тебя я не пошлю. Незачем. Сейчас не девятнадцатый год. В горы полетят молодые орлы, которых мы с тобой вырастили.

— А я что, старик? — с обидой в голосе спросил Саттар.

— Ну какой ты старик, — улыбаясь, успокоил его Лобов. — Просто ты нужен в другом месте. Ведь ты мастер. Таких, как ты, в нашей республике мало. Учи узбекскую молодежь своему искусству превращать холодный металл в нужные для народа вещи. Выращивай первое поколение узбекского рабочего класса!

— А если Насырхан соберется с силой… — начал Саттар.

— Да, я уверен, что он скоро покажет когти. К сожалению, неизвестно, где и когда. Но сил больших у него не будет… — перебил Лобов. Негде ему этих сил набраться. Да и скажу тебе по секрету… Нам было бы легче, если бы все сторонники Насырхана сбились в одну свору. Собери он сейчас хоть десять тысяч конников, мы его в первом же бою расколошматили бы в хвост и в гриву. Никуда бы он от нас не спрятался. А вот сейчас, когда у него и сотни басмачей не наберется, нам трудно его разыскать. Ведь сейчас его шакалью стаю каждый распадок, каждая долинка в горах укроет. Сейчас Насырхан — змея не из крупных. Но яду много накопил, исподтишка жалить сможет крепко. Кишлаки грабить, колхозы разгонять, в общем, геройствовать там, где нет ни одного вооруженного человека. Так-то оно, брат Саттарджан. Сейчас обстановка много сложнее, чем в девятнадцатом году. Не скомандуешь: «Руби!» — и не бросишь полусотню конников в сабельную атаку на пятьсот басмачей.

— Да-a, не девятнадцатый! — с сожалением согласился Саттар. — Значит, не пошлешь меня?

— Не пошлю.

— Жаль. Тогда скажи, пожалуйста, почему мой Тимур вторую неделю дома не ночует? Никак его женить не могу. Невеста хорошая, скучает очень.

— Ничего, пусть поскучает невеста. Крепче любить будет, — улыбнулся Лобов. — Твой Тимур сейчас очень занят. Он идет по следу бешеного шакала. Делает то же, что делали мы. Только мы — в девятнадцатом, а он — в двадцать девятом.

Над благословенной Ферганской долиной вставало раннее утро знойного летнего дня. Луч солнца только позолотил вершины снеговых гор и еще не успел заглянуть в наполненные темнотой и прохладой ущелья. Не проснувшиеся поля были затянуты густой пеленой тумана. Даже сады, прославленные по всему Востоку сады Ферганской долины в этот ранний час были безмолвны, были до краев налиты тишиной.

На отдаленной окраине одного из древнейших городов Ферганской долины раскинулся большой тенистый, обнесенный высоким дувалом, сад. Несмотря на ранний час, в самой глубине сада, укрытые от посторонних глаз густыми зарослями, беседовали три человека. Двое были русские, одетые в военную форму, хорошо вооруженные. На петлицах у обоих были прямоугольники — шпалы. У старшего по три красных, у того, что помоложе, по одной зеленой. Третьим собеседником был молодой узбек, на вид чуть старше двадцати лет. На нем поверх белой с открытым воротом рубашки был надет цветной ферганский халат, перехваченный в талии вышитым платком. На голове щегольская, хотя и не совсем новая, тюбетейка. В стороне от собеседников, под деревом, пощипывал сочную траву крупный, хорошо откормленный ишак. Тщательность седловки и туго набитые седельные сумки-хурджумы свидетельствовали о том, что хозяин ишака собрался в длинную и трудную дорогу.

— Будь осторожен, Тимур, — проговорил, обращаясь к молодому узбеку, старший по званию военный. — В самое логово забираешься. Малейший промах…

— Ничего, Борис Михайлович, — улыбнулся Тимур, — промаха не будет. Я знаю, каким я должен быть, чтобы мне поверили. Вот смотрите. — Юноша отступил на шаг и, опустив глаза, замолк. Вдруг лицо его исказилось гневной гримасой. Веселые черные глаза, только что дружески смотревшие на собеседников, сузились и стали злыми. Из поджатых, судорожно искривленных губ вырвалось яростное: — Собаки!.. Они отняли у меня все!.. Отца… Землю… Дом!.. Сделали меня безродным, нищим. Я не успокоюсь, пока в родном Туркестане останется хоть один коммунист!.. Я хочу мстить! Я их буду резать как собак!..

Молчавший до сих пор второй военный даже отшатнулся от неожиданности, а Борис Михайлович, одобрительно улыбнувшись, потрепал юношу по плечу.

— Хорошо. Просто здорово, Тимур! Ты сумел перенять повадку того звереныша. Но все же не перебарщивай.

— Все будет так, как надо, товарищ Бельский, — снова стал веселым Тимур. — Мы поможем аллаху восстановить справедливость на земле, как любит говорить мой дорогой отец.

— Не смейся над стариком, Тимур, — улыбнулся Бельский. — Саттарджан хоть и верит в аллаха, но только самую чуточку. На всякий случай.

— Разве можно смеяться над отцом, — смутился Тимур, — особенно над таким, как мой. Увидите его, Борис Михайлович, скажите, что я уехал с друзьями на охоту в горы. Вернусь, привезу ему целого горного козла. Пусть не беспокоится обо мне.

— А больше никому ничего не передавать? — лукаво прищурился Бельский. — Чтобы тоже не беспокоилась.

Тимур вспыхнул как зарево, но ответить не успел. Молчащий до сих пор второй командир вступил в разговор:

— А все же лучше бы тебе ехать не одному, — с сомнением в голосе проговорил он. — Взял бы у меня десятка полтора конников…

— И вернулся бы, так и не выполнив задания, — продолжил за него фразу Бельский. — Нет уж, товарищ Ланговой, пусть твои конники делают то, что и должны делать бойцы Красной Армии, а мы, чекисты, будем действовать по-своему. И твоим конникам дел хватит, когда Тимур свое задание выполнит.

— Ладно уж, действуйте, — махнул рукой Ланговой. — Только помни, Тимур, все основные дороги контролируются моими конниками. Случится нужда, опирайся на них. Командиры все предупреждены. Пароль знают.

— Есть, товарищ командир, — щелкнул задниками мягких сапожек Тимур. — Ну, солнце скоро встанет, мне пора ехать.

Бельский и Ланговой по очереди обняли Тимура. Отвязав ишака, юноша потянул его за собой и скрылся за воротами сада. Командиры молча проводили его глазами.

— Ну, люди посланы по всем маршрутам, — после очень большой паузы проговорил Бельский. — Насырхану не проскочить сквозь такую частую сеть.

— Тимур идет по самому трудному, — снова с ноткой сомнения в голосе сказал Ланговой. — Все-таки я бы…

— Так нужно, друг, — перебил его Бельский. — Как говорят в народе: «Дорогу осилит идущий». Тимур ее осилит. Правда, этот труд не каждому по плечу, но Тимур… Из таких и вырастают настоящие чекисты.

— Коммунисты, ты хочешь сказать.

— А это одно и то же, — рассмеялся Бельский. Только настоящий коммунист может быть чекистом.

С минуту командиры молчали, внимательно прислушиваясь. Но из-за ворот и серой земляной стены не донеслось ни звука. Мягкая дорожная пыль приглушила легкий топот ослиных копыт.

Бушуя между скал, яростно прыгая с камня на камень, вся в белой пене, вырывается из гор студеная от ледниковой воды речка Кассан-Сая.

Надежно укрытая правым крутым берегом реки, по мелким камням, нанесенным в половодье, вдоль Кассан-Сая двигалась вереница хорошо вооруженных всадников. Их было много — человек полтораста. По берегу реки, над обрывом, на небольшом расстоянии друг от друга шли цепочкой несколько человек, одетых так же, как и всадники, в темные халаты, но без оружия. Это были дозорные. Много раз битые Красной Армией, басмачи усвоили кое-какие военные навыки. Отряд медленно приближался к броду через реку. Здесь крутой обрыв берега был срыт, размят колесами арб, копытами коней и превратился в пологий спуск.

Не доходя сажен двадцать до спуска, вереница всадников остановилась, все еще укрытая обрывом. На берег, низко наклонясь к передней луке седел, выехали двое и осадили коней в зарослях ветловника. Один из всадников, сухощавый и жилистый мужчина лет сорока пяти, был одет в темный, поношенный халат, перетянутый в талии широким ремнем. Вооруженный богато отделанной шашкой и маузером в коробке, он сидел в седле с непринужденной грацией прирожденного конника. На втором, плотном, немного сутулом всаднике, несмотря на жару, топорщился атласный, стеганый на вате халат. Пышная зеленая чалма говорила о том, что ее владелец «сеид» — прямой потомок посланца аллаха, пророка Магомета. Лицо «сеида» рассмотреть было невозможно, его плотно закрывал кусок белой кисеи. Но торчащие над повязкой нависшие седые брови и склеротические руки, крепко сжимавшие повод, выдавали его возраст.

— Кассан-Сай, — проговорил первый всадник, осадив коня. — Проскочили.

— Аллаху угодно дело, начатое нами. По его соизволению ангелы своими одеждами прикрыли нас от взоров нечестивцев и гяуров, — глухо, из-под повязки, прозвучал голос второго. — Кассан-Сай должен стать нашей опорой, — продолжал он. — Здесь мы развернем зеленое знамя священной войны. Сюда к нам стекутся тысячи воинов, поднявшихся на борьбу с неверными. Веди войско на Кассан-Сай, мой славный Мадумар.

— Атантай!.. — крикнул Мадумар, повернувшись в сторону обрыва.

На берег выехал широкоплечий рябой детина, вооруженный старинным, необычной длины клинком и винтовкой.

— Бери, Атантай, двадцать джигитов, скачи через базар и встань на наманганской дороге. Всех, кто будет сопротивляться, руби, — приказал Мадумар.

Атантай молча склонился к передней луке, приложив правую руку к груди, и отъехал к обрыву.

— Не мало ему двадцати джигитов? — с сомнением в голосе спросил всадник в зеленой чалме, глядя на рысящих мимо него всадников.

— Хватит, — ответил Мадумар. — В Кассан-Сае нас не ждут. Да и Атантай только всполошит всех, на себя оттянет, а тут и мы с тыла ударим.

В Кассан-Сае, одном из самых крупных кишлаков округа, действительно не ждали налета басмачей. Пожалуй, только самый бдительный наблюдатель мог бы заподозрить неладное в том, что около трех десятков байбачей прискакали верхами на площадь Кассан-Сая. Они, торопливо спешившись, словно по предварительному сговору привязали лошадей в одном и том же месте. Байбачи — дети богатейших кулаков Кассан-Сая, к тому времени в большинстве уже раскулаченных, были здоровенными парнями лет двадцати — двадцати пяти. Они смешались с народом, толпившимся на площади, но держались кучно, переглядываясь друг с другом.

А на площади шумел большой пятничный базар. Двери пяти кооперативных магазинов, окружавших площадь, были широко распахнуты. Расторговавшиеся дехкане спешили запастись всем, что нужно по хозяйству. Они с большой охотой покупали ситцы и гвозди, веревки и мешковину, лемехи и яркий местный шелк и сразу тут же, у дверей магазина, навьючивали покупки на спины ишаков или грузили на арбы, чтобы отвезти домой в самые отдаленные горные кишлаки района. Но еще далеко не все дехкане распродали привезенные продукты. Базар был в самом разгаре. Расстелив прямо на землю циновки или обрывки мешковины, дехкане выложили для продажи все, что созрело на их полях и в садах. Белели, желтели и зеленели целые горы дынь и арбузов. Матовые, словно покрытые изморозью, огромные грозди винограда лежали на рваной мешковине чуть ли не под ногами суетливой шумной толпы продавцов и покупателей. Сочные душистые персики и тугие сливы скромно ютились в разнокалиберных корзинах и ящиках у подножия арбузных и дынных гор.

В стороне на невысоких прилавках под камышовыми навесами багровели куски свежего бараньего мяса. Пока бойкий продавец в измазанном кровью переднике продавал очередную порцию мяса, тут же, около столика, привязанный обрывком веревки, покорно ждал своей очереди тучный меланхоличный баран. Совсем рядом с мясниками, прямо под открытым небом, развернули свои немудреные кухни шашлычники. Синеватый, возбуждающий аппетит дымок от жаровен разносился по базару.

Веселый шум многотысячной толпы, собравшейся на базарной площади, был слышен по всему Кассан-Саю. Только вблизи в этом шуме можно было различить, как азартно торгуются покупатели, кричат шашлычники, зазывая отведать зажаренного на углях бараньего мяса, кудахчут перепуганные куры, принесенные из кишлаков на продажу, дико вопят свое: «Ях-ху-у-у! Я-хак!.. Ля илляхи илля-ху-у!..» оборванные мусульманские монахи-дервиши, шныряющие в толпе. Словно соревнуясь с дервишами, то там, то тут заводили свои пронзительные песни ишаки.

Молодой узбек, присев на корточки около продавца, долго со знанием дела выбирал себе дыню. Дикие вопли дервишей, прорывавшиеся сквозь базарный шум, привлекли его внимание. Несколько мгновений он внимательно прислушивался к ним, а затем с глубоким убеждением сказал хозяину дынь, почтенному седобородому дехканину:

— А ведь у ишаков лучше получается.

— Почему у ишаков? — недоуменно воззрился на юношу дехканин.

— У ишаков, говорю, лучше, чем у дервишей получается, — пояснил тот. — У ишаков на большую трубу, на карнай похоже, а те просто воют, как шакалы.

Дехканин осмотрелся кругом и, убедившись, что никто их не слушает, ответил, улыбаясь:

— Это, наверное, потому, что ишаки много потрудились и кричат, радуясь отдыху, а дервиши воют, выпрашивая милостыню, чтобы жить не работая.

Вывернувшись из толпы, к дехканину подскочил дивана — сумасшедший. Его грязные лохмотья развевались и вздрагивали от конвульсивных движений худого, но жилистого и сильного тела. На длинные, висящие черными космами волосы был надвинут рваный войлочный шлык. У пояса болталась тыквенная бутылка и чашка из кокосового ореха — предметы, присущие только дервишам. На лице, до черноты обожженным солнцем, выделялись длинные, широкие, как у лошади, желтоватые зубы и синего отлива белки глаз. Неестественно расширенные зрачки наркомана горели мрачным фанатичным огнем. Вытянув вперед черную от грязи и загара руку, дивана гнусаво затянул:

— Во имя бога милостивого и милосердного… — и затем деловым тоном нормального человека добавил: — Не скупись, хозяин, жертвуй на святое дело!..

Дехканин, покопавшись в поясе, подал диване пятачок. Тот, взяв монету, презрительно и зло уставился на дехканина.

— Во имя бога ты приносишь такую жертву? — понизив голос, угрожающе проговорил он. — Разве ты не знаешь, на какое дело пойдут эти деньги? Разве мулла не читал вам воззвания славного муддариса Насырхана-Тюря?!

Испуганный дехканин торопливо достал рублевую бумажку и с поклоном подал ее диване. Юноша, сидя на корточках и продолжая выбирать дыню, внимательным взглядом приглядывался к дервишу и не спускал с него глаз, пока тот, сунув полученный рубль под лохмотья за пазуху, не скрылся в толпе.

— Отец! О каком воззвании Насырхана говорит этот потомок шакала? — спросил юноша хозяина дынь.

— Я ничего не знаю, сынок, — замялся дехканин. — Я не читал этого воззвания. Я неграмотный.

— Зачем вы скрываете, отец? — укоризненно покачал головой юноша. — Разве вы недовольны Советской властью?

— Что ты! Что ты! — испуганно зашептал дехканин. — Разве я недоволен? Я от Советской власти видел только хорошее.

— Значит, ею недоволен Насырхан, — догадался юноша. — Этот старый шайтан снова начал щелкать зубами? Не так ли, отец?

— Я ничего не знаю. Если кто-нибудь донесет Насырхану, что я говорил против него, то он прикажет убить меня и моих детей. Никто в нашем маленьком кишлаке не осмелился говорить против Насырхана. Наш мулла — ученик Насырхана.

— Но ведь Советская власть и Красная Армия сильнее всех мулл, всех насырханов… — принялся горячо убеждать старика юноша.

— Э-э-э, сынок! — махнул рукой дехканин. — Красная Армия есть в Фергане, есть в Намангане, а у нас в кишлаке ее нет. Поэтому нам нельзя не бояться Насырхана, хотя мы и любим Советскую власть. Да и у вас в Кассан-Сае нет Красной Армии, — пристально взглянув на юношу, подчеркнул голосом значение фразы, дехканин. — Сегодня в Кассан-Сае нет даже милиционеров. Их вызвали на совещание в Наманган.

— Откуда вам известно это, отец? — насторожился юноша.

— Я ничего не знаю, сынок, — уклончиво ответил старик, — но вчера об этом говорил наш мулла.

Положив облюбованную было дыню обратно, юноша быстро встал и, кивнув на прощание старику, незаметно смешался с базарной толпой.

В это время из настежь распахнутых дверей небольшого магазина с вывеской «Кассансайский женский кооператив» вышла немолодая узбечка, одетая в обычное широкое узбекское платье. Но на ее голове, вместо чачвана, по примеру русских женщин была повязана косынка из выгоревшего под солнцем красного ситца.

— Гавахон-апа, — окликнул женщину в косынке юноша, покупавший дыни, — где Турсун Рахим?

— Где ему сейчас быть, наверное, в сельсовете, — ответила Гавахон и, заметив необычную взволнованность юноши, спросила: — Что ты такой встревоженный, Алим-ака.

— Нехорошо, Гавахон-апа, — понизив голос, заговорил взволнованный Алим. — На базаре слишком много дервишей… больше, чем обычно бывает. Все байские сынки тоже собрались на площадь… Смотри, какая жара, а они все в халатах, и под халатами что-то прячут. Наверное, с оружием приехали.

— Да-а, — окинув взглядом базарную площадь, согласилась Гавахон. — Сегодня базар какой-то не такой. Народ словно боится чего-то.

— Ни в ячейке, ни в сельсовете никого нет, кроме Турсуна Рахима, — напомнил Алим. — В милиции только Юлдаш Дадабаев.

— К вечеру все должны вернуться.

— К вечеру… Кто знает, что будет до вечера. Я хочу предупредить Турсуна-аку и поеду в Наманган. Извещу.

— А о чем ты будешь извещать? Может быть, мы ошибаемся? — нерешительно спросила Гавахон, но, подумав, решила: — Лучше всего, Алим, иди к Турсуну, посоветуйся и делай, как он скажет.

— Басмачи-и-и!! — неожиданно раздался на противоположной стороне площади чей-то крик, и шум на базаре сразу стих.

В наступившей тишине стали слышны удары конских копыт, приближающиеся с каждой секундой.

— Беги, Алим! — успела крикнуть Гавахон. — Я в магазине запрусь.

Алим растерянно оглянулся. Неподалеку у коновязи стояли лошади байбачей. Юноша подбежал к лучшей из лошадей, вытащил из-за голенищ нож, обрезал повод и вскочил в седло.

— Держи его! — заорал толстый и неповоротливый парень лет двадцати пяти, видимо, хозяин лошади. — Это Алим, комсомольский секретарь.

Но на его вопль никто не обратил внимания. На площадь дикой ватагой с бранью и воем ворвались басмачи. Впереди ватаги мчался Атантай. Он первым увидел бегущую к магазину Гавахон и, подскакав к ней с криком: «Без паранджи, с открытым лицом бегаешь! Получай, развратница!» — обрушил на голову женщины свой клинок.

Передовой отряд басмачей не задержался на площади. Вслед за Атантаем с гиканьем, улюлюканьем и дикими воплями: «Алла!.. Алла!..» — басмачи пролетели через базар, сшибая с ног не успевших отбежать в сторону дехкан. Они растоптали привезенные на продажу овощи и фрукты, разогнали баранов, закупленных шашлычниками, и через полминуты скрылись в улице, по которой только что ускакал Алим.

Перепуганные дехкане, в панике бросая привезенные на продажу продукты, заторопились по домам. Но в этот момент со стороны реки снова послышался конский топот. По нарастающему глухому грохоту можно было определить, что подходит крупный отряд конницы. Дехкане, сгрудившись в середине площади, замерли. На окруженную байбачами высокую арбу взобрался дервиш и, указывая на лежащий около магазина труп Гавахон, громко завопил:

— Правоверные! Смотрите, как рука всевышнего карает тех, кто осмеливается идти против корана и шариата. Смотрите, правоверные, ужасайтесь и радуйтесь. Наступают дни отмщения, дни священной войны с неверными.

Толпа угрюмо молчала. В гнетущей тишине, воцарившейся на площади, особенно грозным казался приближающийся топот конницы.

Через полчаса на базарной площади захваченного басмачами Касан-Сая погром был закончен. Дехкане, согнанные к одному краю площади, толпились около высокого крыльца здания сельсовета. Охраняя крыльцо от толпы, плотной стеной стояли байбачи и спешенные конники. Байбачи распахнули ранее старательно подпоясанные халаты. Под халатами оказались обрезы винтовок и заржавленные наганы. Все выходы с площади охранялись конными басмачами. Из окон сельсовета летели пачки бумаг, налоговые списки и списки лишенцев — там тоже хозяйничали басмачи. Из магазинов мобилизованные басмачами дехкане выносили товары и укладывали их на арбы. Нагруженные арбы немедленно отъезжали и в сопровождении конвоиров направлялись по дороге в горы.

Через площадь к зданию сельсовета в сопровождении трех басмачей не спеша подъехали Мадумар и человек с повязкой на лице. Толпа угрюмо расступилась перед главарями басмачей. Мадумара узнали все и не ждали от него хорошего. Но кто скрыл свое лицо под марлевой повязкой, было неизвестно. Спешившись, оба главаря неторопливо поднялись на крыльцо, причем Мадумар почтительно подхватил под локоть человека в повязке. Поднявшись, тот обернулся к толпе и медленно, величественным движением обеих рук снял повязку.

— Муддарис Насырхан!!. Насырхан-Тюря! — пронеслись по толпе удивленные и испуганные возгласы.

Насырхан, сделав шаг вперед и вперив в толпу умные, злые глаза, гулким, слышным по всей площади голосом заговорил:

— Помолимся, правоверные! Возблагодарим бога за то, что он даровал нам победу над лютым врагом!..

Насырхан опустился на колени и, подняв вверх лицо, зашептал слова молитвы. Вслед за ним нерешительно начала опускаться на колени и толпа дехкан. Недогадливых заставили поторопиться нагайки басмачей.

— Мусульмане, — снова заговорил Насырхан, поднимаясь с колен, — сегодня мы, покорные воле всевышнего, начали священную войну с неверными: с коммунистами и теми, кто, ослепленный их дьявольской пропагандой, свернул с пути, предначертанного аллахом. В святом коране, в суре «Семейство Имрана», сказано: «Вы, мусульмане, самый лучший народ из всех, какие возникли среди людей: повелевайте…» Так неужели мы, мусульмане, осмелимся противоречить святому корану, забудем о том, какую великую, господствующую роль уготовил нам всевышний и будем терпеть поношение от иноверцев и ренегатов! В коране, в суре «Мохамед», всевышний наставляет нас: «Когда встретитесь с неверными, то ссекайте с них головы дотоле, покуда не сделаете совершенного им поражения». А в суре «Покаяние» сказано: «Ревностно воюй с неверными, будь жесток к ним». Мусульмане! Всегда помните, что неверными являются не только все русские, но и те, кто вчера был с нами, ходил в мечеть и почитал коран, а сегодня завел дружбу с русскими, стал покорным слугой коммунистов, отдал своих детей в советскую школу под руководством безбожных учителей. Всех, кто принял на себя греховное название «колхозник», ждет в этом мире мучительная смерть от рук людей, почитающих коран, а за гробом — геена огненная. Уничтожайте таких, правоверные, уничтожайте без всякой жалости. Тот не мусульманин, кто сейчас будет стоять в стороне, кто не поддержит всем своим достоянием и собственной жизнью святого дела, начатого нами.

Раздавшийся неподалеку винтовочный выстрел прервал речь Насырхана. Он настороженно прислушался. Прозвучал второй выстрел, и сразу же вслед за ним началась оживленная винтовочная трескотня. Насырхан вопросительно посмотрел на Мадумара, тот недоуменно пожал плечами и подозвал к себе одного из басмачей.

— Узнайте там, из-за чего шум! — приказал он. — Что не поделили? Быстро!

Басмач ускакал. Насырхан, стараясь перекричать грохот несмолкающей стрельбы, продолжал:

— Тот не мусульманин, кто не вступит в число джигитов газавата. Поэтому по окончании базара разъезжайтесь спокойно по домам, а к полудню завтрашнего дня присылайте сюда по одному джигиту от каждых десяти домов. Кишлаки, не подчинившиеся моему приказу, будут уничтожены как гнезда предателей и отступников от корана.

Насырхан помолчал, оглядывая толпу злым, требовательным взглядом. Но в ответ ему не раздалось ни одного приветственного возгласа. Толпа настороженно затихла. Насырхан нахмурился и подошел к самому краю крыльца. В этот момент из толпы неожиданно вышел дехканин и остановился перед Насырханом. Дехканин был стар. Седая, узенькая, клинышком бородка обрамляла впалый, беззубый рот. Одет он был бедно, но опрятно. На голове аккуратно намотана холщовая, когда-то, вероятно, синяя, но теперь выгоревшая чалма. Подойдя к крыльцу, он почтительно наклонился и с благоговейным видом поцеловал полу халата Насырхана.

— Дозволь узнать, праведный Муддарис, — спросил он, — куда завтра посылать джигитов? Где они будут вас искать?

Насырхан подозрительно вгляделся в старика, но у того на лице ничего нельзя было прочесть, кроме почтительного внимания.

— Меня незачем искать, — гордо ответил Насырхан. — Мы никуда отсюда не уйдем. Джигитов посылайте в Кассан-Сай. Отсюда мы поедем на Наманган.

— Под конвоем? — донесся из толпы чей-то голос.

Окружающие толпу басмачи кинулись было разыскивать крамольника, но Насырхан величественным жестом остановил их.

— Под конвоем мы поведем отступников, чтобы повесить их на площади в Намангане, — угрожающе проговорил он, и, обращаясь к старику, задавшему вопрос, продолжал: — Иди, старик, и посылай…

Прервавший винтовочную трескотню взрыв заглушил окончание фразы, Насырхан сердито обернулся к Мадумару.

— Кто там осмеливается сопротивляться? — спросил он. — Немедленно схватить и сжечь!

Мадумар, почтительно поклонившись, сбежал с крыльца, но, не отойдя и десяти шагов, остановился. Из-за угла дома на площадь выехал басмач, он тянул за собой на веревке человека со связанными руками. Человек был одет в поношенное красноармейское обмундирование.

— Что там происходит? — спросил Насырхан. — Кто стрелял?

— Милиционер, — почтительно ответил басмач.

— Этот? — кивнул Насырхан на связанного.

— Нет. Милиционер успел взобраться на крышу и утянул за собой лестницу. К нему не подойдешь. А он бьет без промаха. Троих наших уже нет.

— Почему не подожгли дом? — раздраженно взглянул на басмача Насырхан.

— Он каменный. Да и не подступиться. Наши было подбежали, так он гранатой… троих ранило… не выживут.

— Ишаки! — сердито бросил басмачу Мадумар и кинулся в сторону гремевших выстрелов.

— А это что за падаль? — спросил Насырхан, вглядываясь в связанного.

— Это Турсун Рахимов! — объяснил Насырхану ближайший байбача. — Председатель сельсовета.

— Коммунист?

— Самый вредный. Житья от него нет.

— К милиционеру на помощь бежал, — сообщил басмач. — Хорошо из нагана стреляет. Двух наших уложил, пока связали.

— А милиционер русский? — спросил байбачу Насырхан.

— У нас в милиции одни узбеки, — ответил тот. — Все утром уехали в Наманган. Один Юлдаш Дадабаев остался. Он больной был… малярия. Значит, это Юлдаш и стреляет.

— Коммунист?

— Нет. Из Красной Армии недавно вернулся.

— Слушай, собака, — крикнул Насырхан пленнику. — Сейчас ты подохнешь. Жалеешь теперь, что пошел против своего народа?

Турсун Рахимов, собрав остаток сил, с трудом открыл единственный уцелевший глаз.

— Я шел только со своим народом, — еле шевеля разбитыми губами, ответил он Насырхану. — А жалеть действительно жалею…

— А, значит, раскаиваешься, — торжествующе усмехнулся Насырхан. — Вы слышите, правоверные?

— Нет, не раскаиваюсь, а жалею, что не увижу, как тебя расстреляют, старый шакал, — неожиданно окрепшим голосом ответил Рахимов.

Насырхан вздрогнул, попятился и махнул одному из байбачей рукою. Тот из обреза в упор выстрелил в председателя, и Рахимов тяжело упал на ворох бумаг, выброшенных из окон сельсовета. Толпа испуганно ахнула и после короткой паузы встревоженно загудела. А Насырхан резко повернулся к толпе и с неприкрытой угрозой заговорил:

— Так мы будем расправляться со всеми коммунистами, учителями и потаскушками, снявшими паранджу и оголившими лицо. Запомните это и расскажите всем правоверным. А завтра к полудню джигиты по одному от десяти домов должны быть здесь. Иначе…

В нестихавшую ружейную перестрелку неожиданно вмешались пулеметные очереди. Насырхан, оборвав фразу, прислушался…

Из-за угла вылетел басмач и, подскакав к крыльцу, о чем-то шепотом доложил Насырхану.

— Ни за что, — оборвал его Насырхан. — Скажи Мадумару — пусть держится. К вечеру подойдет Истамбек. Мы не можем уходить из Кассан-Сая.

Басмач ускакал обратно.

Из-за угла на полном скаку вылетел Атантай. Подъехав к крыльцу и не обращая внимания на толпу, он вслух доложил:

— Один эскадрон красных атакует в лоб, второй обходит по берегу. Мадумар отходит. Медлить больше нельзя, — и, повернувшись к байбачам, закричал: — Коня его превосходительства ляшкар баши священного воинства ислама господина Насырхана-Тюря. Быстрее, шайтаны!..

Байбачи подвели лошадь Насырхана. Торопливо взобравшись в седло, Насырхан, задыхаясь от ярости и грозя плетью, пообещал радостно оживившейся толпе дехкан:

— Сегодня торжествуют гяуры… Но это ненадолго… Мы вернемся с войсками, пришедшими из Китая и Афганистана. Мы зальем кровью…

Атантай схватил повод лошади Насырхана, ударил ее плеткой и галопом вырвался из толпы. Байбачи начали торопливо разбирать своих лошадей.

— Так куда же мы теперь пошлем наших джигитов по одному от десяти домов? — лукаво прищурившись, спросил старик дехканин в синей выгоревшей чалме. — Его превосходительство ляшкар баши Насырхан-Тюря удрал, как заяц!

— Молчи ты, старая кляча, — угрожая плетью, двинулся на него один из байбачей, уже вскочивший на лошадь, но камень, пущенный из толпы, ударил его по голове и сбил байбачу на землю. Он сразу же исчез под ногами рванувшей вперед толпы.

— Правоверные! — призвал толпу чей-то молодой звонкий голос: — Бей этих толстозадых, пока не удрали. Поможем Красной Армии!

Толпа кинулась на байбачей. Их начали избивать палками, камнями, стаскивали с лошадей и топтали ногами. А мимо, не обращая внимания на свалку, кипящую на площади, мчались остатки конницы Насырхана во главе с Мадумаром, и, приближаясь, с каждой секундой все громче и громче гремело красноармейское «Ура-а-а!»

По самой середине пыльной кишлачной улицы, устало повесив уши и спотыкаясь, семенил ишак. Утомленный длинной дорогой не менее своего длинноухого спутника, Тимур сидел боком в неудобном седле, перекинув ноги на одну сторону. Халат и лицо юноши были обильно припудрены желтой дорожной пылью.

Стоявшее в зените солнце, казалось, стремилось спалить все живое. Улицы большого, густо населенного кишлака были пустынны. И со дворов из-за высоких земляных стен не доносились ни звуки человеческих голосов, ни крики домашних животных. Кишлак словно вымер. Только в самом конце улицы, опираясь на палку, ковылял древний старик в белом легком халате и чалме. Тимур придержал ишака и огляделся. После короткого раздумья он уселся в седле по-настоящему и погнал ишака навстречу старику. Поравнявшись с ним, юноша почтительно поклонился.

— Салям алейкум, отец!

— Алейкум ва-а-с салам, — проскрипел в ответ старик.

— Как ваше здоровье, отец? Все ли благополучны и здоровы в вашем доме?

— Милость аллаха не оставляет нас, недостойных. Куда путь держишь, молодой джигит?

— Не скажите ли вы мне, отец, где живет почтенный Байрабек Мирза Рахим? — понизив голос, спросил Тимур.

— Еще год-два тому назад Байрабек был одним из самых уважаемых людей Янги-Базара, — усмехнулся старик. — Но времена переменились. Власть нашла нужным отобрать богатство, неправедно нажитое Байрабеком и его предками. А что человек без богатства? Всего лишь жалкая тень, а не человек.

— Я слышал о несчастии, постигшем Байрабека, — дипломатично ответил Тимур. — Но все мы лишь пылинки в руке всевышнего, и милость аллаха сегодня может возвысить того, кто вчера был в несчастье. Как же мне найти его дом?

— Поезжай прямо, джигит, — указал старик. — Когда переедешь мост через арык, поверни направо, и первые же ворота с правой стороны будут воротами усадьбы Байрабека.

— Благодарю, отец, — попрощался со стариком Тимур.

Через четверть часа, держа ишака на поводу, он уже стучал в высокие тесовые ворота. В ответ из-за ворот раздался оглушительный лай собак. Подождав с минуту, Тимур повторил стук.

— Кто стучит? Кого нужно? — послышался из-за ворот грубый мужской голос.

— Почтенный Байрабек? — спросил Тимур.

— Да, — донеслось из-за ворот. — Чего нужно?

— Откройте, уважаемый Байрабек, — громко попросил Тимур и, понизив голос, добавил: — Я к вам от муллы Таджибая.

Ворота чуть приоткрылись, и в щель выглянула заплывшая жиром физиономия Байрабека. Он подозрительно ощупал юношу взглядом, осмотрел пустынную улицу и, приоткрыв пошире ворота, пропустил Тимура и его ишака во двор.

— Я Сабир, сын Мухамеда Палвана, — отрекомендовался Тимур запирающему ворота Байрабеку.

Тот, кивнув головой на навес в углу двора, сказал:

— Привяжи своего карабаира вон туда. О нем позаботятся. Говорить будем в михманхане.

Михманхана — комната для гостей в доме Байрабека — совсем не соответствовала былому богатству хозяина. Ни сюзане, ни ковров, ни одеял, ни подушек. Голые стены и пол. Окна плотно закрыты ставнями. В комнате царил прохладный полумрак. На единственный дырявый ковер уселись за чай с лепешками Байрабек и Тимур.

— Значит, ты сын Мухамеда Палвана, да упокоит аллах его душу в селениях праведных, — проговорил Байрабек, отхлебывая из пиалы чай. — Знавал его. Хороший был воин, лучший курбаши у Рахманкула, да встретят они друг друга в раю. Значит, за отца и тебе пришлось отвечать?

— После расстрела отца нас пять лет не трогали, а потом неожиданно приехало ГПУ и сделало обыск. Нашли в саду оружие, которое еще отец закопал, и арестовали меня. Много оружия нашли и у муллы Таджибая. Мы с ним вместе сидели в Фергане в тюрьме. Потом нас повезли в Ташкент. Мне удалось бежать, а мулла Таджибай не смог.

— Да, в его годы не побегаешь, — согласился Байрабек. — Он ведь лет на десять постарше меня.

— Мулла Таджибай советовал мне сразу же прийти к вам и просить вас, чтобы вы помогли мне сделаться воином газавата под знаменами достопочтенного Насырхана-Тюри. Он даже успел написать вам.

Тимур стащил с ноги ичиг, вывернул голенище и, вытащил из-под надрезанной подкладки лист бумаги. Байрабек, прочитав письмо, задумчиво погладил подбородок.

— Так ты говоришь, что ты сын Мухамеда Палвана? — наконец заговорил Байрабек. — Кажется, у него был всего один сынок. Я не помню, как его звали, но он был вместе с отцом, когда мы воевали с неверными.

Тимур понял, что сейчас начнется проверка, о которой его предупреждали и к которой тщательно готовили друзья перед отправкой на задание.

— Вы говорите про моего старшего брата Миртемира, достопочтенный Байрабек, — спокойно ответил он. — Он на восемь лет старше меня и действительно был вместе с отцом. Я был мал и оставался дома с матерью.

— А где теперь твой старший брат? — искоса, но внимательно вглядываясь в Тимура, спросил Байрабек.

— В далеких краях, где полгода не заходит солнце, а полгода стоит ночь, — печально ответил Тимур. — Его отправили туда на десять лет.

— Я слышал, что Миртемиру удалось бежать, — как бы между прочим заметил Байрабек. — Скоро он должен быть здесь.

— К сожалению, аллах, да святится вечно имя его, рассудил иначе. Когда я еще сидел в ферганской тюрьме, друзья сообщили мне, что Миртемир действительно бежал, но неудачно. Через несколько дней их поймали. Сейчас он будто бы не ходит на работу, а лежит в тюремной больнице, лечит простреленную ногу.

— Истинно так, — с удовлетворением подтвердил Байрабек, а затем быстро спросил: — По-прежнему ли плохо слышит мулла Таджибай правым ухом?

Тимур с изумлением взглянул на Байрабека.

— Почтенный мулла Таджибай и правым и левым ухом слышит, как мыши шуршат зернами в амбарах соседа. Аллах послал мулле Таджибаю другое испытание. У него постоянно болит поясница.

— Истинно так. Истинно так, — снова подтвердил Байрабек и, решив, видимо, что Тимур именно тот, за кого он себя выдает, заговорил откровенно.

— В неудачное время ты посетил мой дом, джигит, — печально, но с постепенно разгорающейся злостью заговорил он. — И дом этот уже не мой. Правда, его еще не отобрали, но я знаю, что кишлачные голодранцы уже наметили его под контору своего развратного колхоза. А, каково? Меня, законного хозяина, выслать в холодную Сибирь, а дом, нажитый еще моим отцом, превратить в гнездо разврата и безбожия. Пусть они подавятся моим домом, моим садом, моей землей, но меня они так легко не возьмут. Видишь, — показал Байрабек на голые стены михманханы. — Все уже снято и упаковано. Сегодня ночью я уезжаю из родного дома, из своего кишлака. Бегу. Но я еще вернусь. Пока я жив, колхоз не соберет ни одного пуда хлопка с отобранной у меня земли. Я еще напомню им о себе. Кровью заплатят мне отступники за все: и за землю, и за сад, и за дом.

— Истинную правду говорите вы, почтенный человек, — в тон Байрабеку ответил Тимур. — Мстить за все горе, причиненное нам неверными, святая обязанность мусульманина. Я тоже хочу мстить.

— Отдыхай пока, джигит, — резко оборвал разговор Байрабек. — Ночью один из моих людей проводит тебя через перевал. Запомни кишлаки, через которые будет лежать твой путь. За перевалом ты найдешь кишлак Шайдан. Будь осторожен. Там райком и ГПУ. Из Шайдана через кишлаки Дахана и Хост-и-Имам проедешь в кишлак Чаркесар. Дорога не прямая, дальняя и трудная, но наиболее безопасная. Главное — проскочить Шайдан, а там за неделю легко доберешься и до Чаркесара. В Чаркесаре найдешь Абдурахима Нурмухамеда. Он сделает все. Я ему напишу. Отдыхай. Сейчас тебе принесут подушку и одеяло.

— А разве сами вы не хотите стать воином Насырхана? — удивленно спросил хозяина дома Тимур.

— Все мы воины Насырхана, — уклончиво ответил Байрабек. — Каждый идет к цели путем, указанным аллахом и мудрым толкователем его воли муддарисом Насырханом. Отдыхай.

В самую глухую пору ночи Тимур и данный ему Байрабеком проводник карабкались по каменистой горной тропе на перевал, ведя в поводу ишака и малорослого молодого коня.

— Проклятая дорога, — ворчал проводник. — Тут и днем того гляди шею сломаешь, а ночью можно только ощупью пробираться.

— Ничего, — подбодрил проводника Тимур. — Один мой хороший друг любит говорить в трудную минуту: «Дорогу осилит идущий».

— Вот и тащил бы сюда своего друга. Зачем один идешь? — съехидничал проводник и облегченно вздохнул: — Слава аллаху, дошли.

Путники стояли на высшей точке перевала. Внизу потонул во мраке спуск и только где-то далеко в глубине долины тускло мерцала горстка огней.

— Видишь огни? — спросил проводник Тимура. — Это кишлак Шайдан. Его тебе ночью надо пройти. Там райком, ГПУ, милиция.

— Знаю, — кивнул Тимур, — мне Байрабек говорил об этом. Давай посидим, отдохнем перед спуском.

Оба, тяжело дыша, уселись на камни. Несколько мгновений царила тишина. Затем Тимур как бы между прочим сказал:

— А напрасно все-таки Байрабек вместе со мною не поехал к Насырхану-Тюре.

— Ты один приедешь, джигитом будешь, Байрабек пятьдесят джигитов приведет, курбаши будет, — рассмеялся проводник. — Немного повоюет — в Афганистан уйдет. Богатым в Афганистане хорошо живется.

— Говорил он мне об этом, — безразличным тоном ответил Тимур. — Только откуда он их так скоро наберет, джигитов-то?

— Они у него уже есть.

— И ты один из них? — насмешливо спросил Тимур.

— Да, я один из его джигитов.

— Какой из тебя джигит? — невольно удивился Тимур. — Ты же говорил, что у тебя четверо детей.

— Да, — вздохнул проводник. — Четверо.

— Ты раньше басмачил? В революцию?

— Нет. В первый раз иду.

— Да. Плохи твои дела. Поймают — судить будут, расстрелять могут.

— А ты? Тебя, думаешь, не могут поймать? — сердито спросил проводник.

— Эх, друг… — слезливо начал Тимур. — Меня советская власть обидела. Отца расстреляли, ладно. Он был джигитом Рахманкула, сам многих убил. А зачем земли сто двадцать танапов отобрали, сады и дом отобрали, мельницу отобрали? — вдохновенно врал Тимур. — Мне советская власть поперек горла стоит. Мы с ней враги и до самой смерти врагами останемся. А ты поссорился с советской властью? У тебя она богатство отняла?

— Нет. Советская власть — правильная власть.

— Так чего же ты, дурак, лезешь не в свою драку? — не выдержав роли, раздраженно спросил проводника Тимур.

— Хозяин велел, — жалобно ответил тот. — Мулла на коране клятву с меня взял.

Разговор оборвался. Несколько мгновений стояло тяжелое молчание.

— Послушай, домулла, — робко заговорил проводник. — Ты ученый человек, коран читал. Можно спросить тебя об одном… Только Байрабеку не говори.

— Спрашивай.

— Поклянись, что Байрабеку не скажешь.

— Клянусь святым именем аллаха, что об этом нашем разговоре не узнает никто, — торжественно пообещал Тимур.

— Скажи, если я нарушу клятву и не пойду с Байрабеком, аллах сразу покарает меня? И детей не даст вырастить?

— Видишь ли… — озадаченно начал Тимур, не ожидавший такого поворота разговора. — В коране, в суре «Пчелы», — а это очень важная сура, — сказано: «От бога зависит направить кого-либо на прямой путь, когда он уклоняется от него». А это значит, что бы ты ни сделал, все это будет сделано только по воле аллаха. Уйдешь ты в басмачи — в этом будет воля аллаха. Вступишь в колхоз и будешь сеять хлопок, — значит, так захотел аллах. Без его воли, как сказано в коране, человек ничего не может сделать. И клятва на коране тут ни при чем, потому что в твоем решении будет выражена воля аллаха. Подумай, посоветуйся со своим сердцем, оно подскажет тебе, что хочет от тебя аллах. — И, явно уклоняясь от дальнейшего богословского разговора, Тимур поднялся с места, соображая про себя, не слишком ли вольно для понимания этого забитого нуждой и религией бедняка он сейчас истолковал коран.

Вглядываясь в ночную темноту, Тимур, отсекая возможность дальнейшего разговора, сказал:

— Пожалуй, пора в путь. Тебе ведь надо еще догнать Байрабека. Где ты его будешь разыскивать?

— Хозяин на день остановится в Кок-Булаке, — неохотно поднимаясь с места, ответил проводник. — Есть такая долина под Телляу. Догнать успею.

— Ну, что ж, благодарю тебя за помощь, друг. Передай мой привет Байрабеку. Желаю удачи.

— И я тебе желаю удачи, домулла, — прижав руку к сердцу, низко поклонился проводник. — Значит, я буду действовать так, как лучше для меня и детей. Это и будет проявлением воли аллаха!

В кромешной темноте, почти на ощупь Тимур начал спуск с перевала.

Иногда он останавливался, внимательно прислушивался. Полная тишина. Тимур снова нетерпеливо гнал ишака вперед. Но вдруг перед мостиком через широкий арык из густых кустов неожиданно раздалось негромкое, но властное: «Стой!»

— Наконец-то! — радостно вырвалось у Тимура. — А я уж думал, вы передвинулись. Командира мне.

— Я командир, — ответил ему второй голос. — Что нужно?

— Угневенко?

— Что за черт? — удивленно воскликнул командир и выехал из кустов на дорогу. Подъехав вплотную к Тимуру, он вгляделся в него и удивленно присвистнул: — Ты? Какими судьбами. A-а! Так это про тебя и говорил Ланговой? Ладно. Валяй без пароля.

— Посылай к Ланговому гонца, — негромко сказал командиру Тимур. — В долине Кок-Булака, недалеко от кишлака Телляу, сегодня делает дневку Байрабек, с ним сорок девять джигитов. Идут к Насырхану. Пропускать нельзя.

Когда после горячего, как раскаленная печь, дня солнце висело над самым горизонтом, Тимур подъехал к окраине крупного кишлака Чаркесар. Похлопывая ишака палкой по шее, он ласково сообщил ему:

— Торопись, длинноухий! У почтенного Абдурахима Нурмухамеда, если его за последние два-три дня не раскулачили, найдется для тебя пара снопов душистого клевера. Торопись.

Услышав позади себя приближающийся цокот копыт, Тимур оглянулся и вдруг, кубарем скатившись с седла, склонился в самом почтительном низком поклоне.

А мимо него крупной рысью прошла целая кавалькада. Впереди на прекрасном вороном ахалтекинце ехал плотный холеный старик в пышной зеленой чалме. На нем была надета рваная одежда дервиша, но внимательный глаз мог бы заметить, что это не изношенные грязные лохмотья, а хорошо сработанная подделка под одежды нищенствующего монаха. Когда, проезжая мимо Тимура, старик благославляюще поднял руку, из-под рваного рукава халата высунулся обшлаг белоснежной шелковой рубахи.

Почти рядом со стариком, отстав на полкорпуса, ехал дородный ишан. Позади духовных лиц следовали двое верховых. Один — человек лет пятидесяти, с черными длинными усами, второй — значительно моложе, лет 35–36, бритый. В посадке обоих чувствовалось, что это опытные кавалеристы. Еще дальше, из почтительности отстав шагов на двадцать, ехало с десяток всадников, одетых в дехканские халаты.

Едва лишь головные всадники проскакали мимо, Тимур выпрямился и внимательно посмотрел им вслед. Когда же кавалькада скрылась за первыми домиками кишлака, он снова уселся на осла и задумчиво проговорил:

— Сам Миян Кудрат Хозрет[1] со своими мюридами. Но ведь он должен быть в Коканде. Зачем этого святошу понесло в такую трущобу, как Чаркесар?

В Чаркесар Тимур приехал уже на закате. Он сразу заметил, что в кишлаке царит необычное оживление. Из обрывков услышанных разговоров он понял, что это оживление вызвано приездом Миян Кудрат Хозрета — человека, уважаемого среди правоверных, с самого рождения окруженного ореолом святости.

— Да, видимо, здешний сельсовет не торопится ликвидировать своих кишлачных мироедов. Поэтому и наш жирный святоша Миян приехал в Чаркесар, как в собственное поместье, — за неимением других собеседников сообщил Тимур своему мохнатому спутнику.

Осел, услышав голос хозяина, устало покачал головой и чуть двинул длинными ушами.

— Ну, вот, видишь, — усмехнулся Тимур, — и ты со мною согласен. Хотя нас сейчас это не касается. Наше дело тихое, незаметное. Поехали лучше вон туда, где народ собрался.

Действительно, около высоких деревянных ворот богатой усадьбы собралось чуть не все население кишлака. Ворота были широко распахнуты, но в них дежурили два здоровенных молодца, беспрепятственно пропускавшие только избранных. Тимур, ведя ишака в поводу, подошел к толпе. Остановившись около бедно одетого дехканина средних лет, он некоторое время молча наблюдал, как в ворота один за другим проходили упитанные чалмоносцы, затем спросил своего соседа:

— Значит, Миян Кудрат Хозрет избрал дом этого почтенного человека местом своего отдохновения?

Дехканин окинул Тимура пристальным взглядом и ответил, не скрывая иронии:

— Святой Миян знает, где ему остановиться. В доме Абдурахима Нурмухамеда плов жирнее, чем у всех жителей нашего кишлака, вместе взятых.

Теперь Тимур в свою очередь внимательно оглядел собеседника и, улыбнувшись, назидательно сказал:

— Определить, в каком доме самый жирный плов, тоже нелегкая задача. Это может почуять только очень святой нос, на котором почиет особая милость аллаха.

Дехканин с удивлением взглянул на Тимура, но тот, кивнув ему на прощание, уже начал протискиваться к воротам усадьбы. Однако в самых воротах его задержал один из сторожей.

— Куда лезешь, отродье шайтана! — прикрикнул он на Тимура, грубо оттолкнув его.

Не говоря ни слова, Тимур сильно ударил сторожа палкой по голове. Тот упал. К Тимуру подбежал второй сторож.

— Этой палкой я обычно бью своего осла, когда он заупрямится, — спокойно сообщил сторожу Тимур. — Но и на посторонних ослов она тоже хорошо действует. Пойди и скажи почтенному Абурахиму, что я приехал от почтенного Байрабека Мирзы Рахима по очень важному делу, — закончил он свое сообщение тоном, не терпящим возражений.

Тем временем поднялся сбитый Тимуром сторож. Косясь на палку и ворча себе под нос ругательства, он остановился в воротах. Второй сторож убежал в глубь двора.

— Эй, Халимджан, — насмешливо крикнул побитому кто-то из толпы. — Молодой байбача учит тебя наравне со своим ослом. Это большая честь для тебя.

— Осел скорей поймет истину, чем Халимджан, — высказался второй. — Халимджану одной палки мало.

— Палки можно найти, — предложил третий, — было бы только, кому учить ослов уму-разуму.

Из ворот выбежал второй сторож и почтительно ввел Тимура в ворота.

— Эй, — крикнул сторож замурзанному, почти голому мальчишке-слуге, передавая ему повод осла, — поставь в тень и накорми хорошенько. Идем, господин.

— Подождите здесь, — с поклоном попросил он Тимура, приведя его в одну из внутренних комнат дома Абдурахима. — Хозяин сейчас придет.

Тимур огляделся. Небольшая, похожая на келью комната, видимо, использовалась как хранилище ненужных вещей. В одном из углов была свалена большая куча седел, уздечек и потников. Стены комнаты скрывались под свернутыми коврами и сюзане, а в стенных нишах лежали большие стопы стеганых одеял и подушек. На полу был постлан ковер, но очень старый, с совершенно стертым ворсом. Откуда-то доносился шум многих голосов. Осмотревшись, Тимур обнаружил, что в стенной нише, где сложены подушки и одеяла, выбит порядочный кусок ганчевой стенки и прикрыт стопой одеял. Голоса из соседней комнаты доносились через это отверстие. Тимур прильнул к нише.

— Угощайтесь, дорогие гости, — услышал он чей-то голос. — С вашего разрешения, святой отец, я удаляюсь отдать распоряжение по хозяйству и тотчас вернусь.

Замаскировав поплотнее отверстие одеялами, Тимур отошел от ниши и сел на корточки у самых дверей. Скоро в комнату вошел Абдурахим Нурмухамед. Это был еще не старый, сильный и, видимо, очень энергичный человек, одетый по случаю приезда знаменитого гостя в богатый парчовый халат. На Тимура глянули умные, глубоко посаженные глаза. Взгляд был мрачный и недоверчивый.

— Счастливо ли доехали, дорогой гость? — проговорил Абдурахим, окинув Тимура изучающим взглядом.

— В дороге все было хорошо, — ответил Тимур. Достав из-за пазухи листок бумаги и протягивая его Абдурахиму, он добавил: — Уважаемый Байрабек Мирза Рахим приветствует вас, почтенный Абдурахим Нурмухамед, и шлет вам это письмо.

Хозяин дома взял письмо и неторопливо, внимательно прочел его. Затем снова оглядел Тимура.

— Когда ты видел Мирзу Рахима? — наконец спросил он.

— Шесть дней тому назад я был у него в доме. Его человек проводил меня через перевал, а затем я шел один.

— А кто тебя направил к Байрабеку?

— Один мулла по имени Таджибай.

— Где ты встретился с Таджибаем?

— В тюрьме. Он помог мне бежать.

— Значит, это о тебе предупреждал меня Байрабек, — удовлетворенно проговорил Абдурахим и, заметив недоумевающий взгляд Тимура, объяснил: — Провожавший тебя через перевал человек не вернулся обратно. Байрабек заподозрил, что он переметнулся к красным, и прислал гонца узнать, что случилось с тобой.

Отметив про себя, что у врагов связь налажена неплохо, Тимур с улыбкой ответил Абдурахиму:

— Можно успокоить почтенного Байрабека насчет меня. Я прошел благополучно.

— Боюсь, что Байрабек об этом никогда не узнает, — мрачно усмехнулся Абдурахим.

— Что с ним? — изобразил на своем лице тревогу Тимур.

— Чекисты каким-то образом узнали, что Байрабек ведет своих воинов к Насырхану, ну, и по их указке…

— Надеюсь, сам-то почтенный Байрабек спасся? — видя, что Абдурахим не думает заканчивать фразу, спросил Тимур. Но его собеседник не ответил. Поглощенный уже другими мыслями, он несколько раз прошелся по комнате, а затем, остановившись против Тимура, проговорил:

— Сегодня я очень занят. Обо всем поговорим завтра. Сейчас тебе принесут поесть и приготовят постель. Спи спокойно, здесь тебя никто не потревожит.

В михманхоне Абдурахима Нурмухамеда было душно и дымно. Высокие стрельчатые окна, несмотря на жару, плотно закрыты.

Абдурахим Нурмухамед старался доставить гостям возможно больше удобств и удовольствий. Конечно, при тех разговорах, которые велись в комнате для гостей, широко окно не откроешь. Поэтому Абдурахим не мог обеспечить своих гостей прохладой. Зато уж всем остальным они должны быть довольны. Пол застилали великолепные ковры, ярко расписанные стены украшали шелковые сюзане искусной работы. Всю середину комнаты занимал дастархан — скатерть с угощением. Правда, сейчас от угощения остались только жалкие объедки. Гости сидели вокруг скатерти на полу, поджав под себя ноги и облокотившись на подушки. Они уже насытились обильным угощением и теперь медленно отхлебывали из маленьких «кашгарских» пиал душистый чай и дымили чилимами.

Гостям прислуживал сам хозяин. Впрочем, сейчас его заботы проявлялись только в том, что время от времени он брал чайники с горячим чаем, которые ему подавали, чуть приоткрыв дверь, чьи-то руки. Приняв чайники, Абдурахим плотно прикрывал дверь и с поклоном просил дорогих гостей отведать свежего, только что заваренного чая. Но Миян Кудрат Хозрету он прислуживал отдельно с особым, почти рабским почтением. Сам наливал чай в его пиалу, навевал прохладу, обмахивал его куском легкой шелковой материи. Остальные гости пользовались чилимами из обычных тыкв, а перед Мияном стоял курительный прибор изумительно тонкой индийской работы.

За дастарханом, кроме Мияна Кудрат Хозрета и Абдурахима, сидели приехавшие с Мияном ишан и два всадника, местный мулла и десятка два самых богатых людей из Чаркесара и соседних кишлаков. Все время шел оживленный общий разговор, но как только начинал говорить Миян, все почтительно умолкали.

— Величественная идея газавата с восторгом встречена всеми правоверными, — закатывая от умиления глаза, слащавым тенорком напевал Мияну Кудрату мулла. — Мы отправили всеми нами уважаемому Насырхану-Тюре более пяти тысяч рублей добровольных пожертвований от жителей нашего кишлака.

— А сколько джигитов отправлено Насырхану? — непочтительно прервал муллу один из приехавших с Мияном всадников. — Пять тысяч рублей — это хорошо, но для того чтобы воевать, нужны люди.

— Восемнадцать самых уважаемых людей кишлака готовы встать под знамена газавата, — с готовностью сообщил мулла.

— Уважаемые люди… — недовольно проворчал черноусый. — А сколько послано простого мяса?

— Но почтенный Насырхан-Тюря не испытывает недостатка в мясе, — удивился мулла. — В любом кишлаке он может получить сколько угодно баранов.

— Уважаемых людей, вроде вас, дорогой мулла, не бросишь с саблями в атаку на красноармейские пулеметы, — насмешливо скосившись на муллу, процедил сквозь зубы усатый. — Для этого нужны одуревшие от водки, анаши и желания райских гурий простые джигиты и мясо.

— А-а-а! — догадался мулла и смущенно развел руками. — С простыми джигитами гораздо труднее говорить. Коммунистов в кишлаке всего шесть человек, но это очень вредные люди. Сейчас колхоз…

— Ясно, — пренебрежительно кивнул усатый. — И это везде так.

— Камчинбай говорил мне… — начал мулла.

— Я сам скажу… — перебил его Камчинбай, высокий, худощавый седой человек в простом темном халате, большой чалме и с четками на руках. При взгляде на Камчинбая трудно было понять, кто он — переодетый воин или фанатик, готовящийся поступить в дервиши. Во время разговора Камчинбай все время перебирал четки, словно молясь про себя, но говорил властно, отчеканивая фразы, как человек, привыкший командовать. — Мой родной кишлак Ашова по окончании полевых работ весь уйдет к Насырхану. Дома останутся только старики со старухами, женщины и дети. По воле аллаха нам удалось уберечь кишлак от коммунистической заразы. Мои односельчане ни о каком колхозе и слышать не хотят. Было два человека колеблющихся, но их по воле аллаха придавило камнями на горной дороге.

Внимательно следивший за разговором Миян Кудрат Хозрет удовлетворенно кивнул головой и отставил пиалу.

— Вы всегда были одним из самых лучших моих мюридов, мой верный Камчинбай, — милостиво улыбнулся он. — Но почему я не слышу голос Шадыбая? Все ли благополучно у вас в Кокташе? Нет ли каких новостей?

Шадыбай — плотный, угрюмый человек лет сорока, со шрамом от сабельного удара от уха до подбородка. Искоса взглянув на Камчинбая, он заговорил низким, глухим голосом:

— В Кокташе все благополучно. Когда наши джигиты уйдут под знамена славного Насырхана, в кишлаке останутся только женщины и старики. Мы подготовили семьдесят джигитов, но это не орда вроде ашавцев, которые пойдут с саблями и мултуками. Наши джигиты будут иметь винтовки, наганы, сабли и даже два легких пулемета. Они хорошо обучены воинскому делу потому, что большинство служило у Рахманкула.

— Хорошо, очень хорошо, — благосклонно кивнул Миян. — И все они кокташцы?

— Разные, — уклончиво ответил Шадыбай и, заминая неприятный вопрос, продолжил — Кроме того, в кишлаке Гава есть один мой человек. Он сейчас советский работник, и ему доверяют коммунисты. Но по первому моему сигналу он уйдет к Насырхану. С ним уйдут еще два человека. Их всего трое, но они унесут с собою три нагана и десять винтовок с патронами.

— Отлично, отлично, — еще более благосклонно повторил Миян. — Вижу, что святой ислам имеет в вас верных и ревностных защитников. Всех желающих принять участие в газавате необходимо держать наготове. К вам будут приходить люди от нашего славного Насырхана-Тюри. С ними вы будете отправлять джигитов. Остерегайтесь предательства. Доверяйте только тем, кто прибудет с письмом самого Насырхана, да и в этих письмах джигиты будут называться не воинами, а уракчами-жнецами. Допустим, в письме будет сказано: «Прошу прислать десять уракчи». Значит, вы посылаете десять джигитов в то место, которое будет указано в письме.

— Прошу простить меня, святой отец, — почтительно вмешался в разговор Абдурахим. — Разве первоначальный план изменился? Ведь мы должны были послать джигитов в Кассан-Сай.

Миян Кудрат Хозрет помрачнел. Несколько мгновений он сидел молча, перебирая четки. Затем, понизив голос, заговорил:

— По воле аллаха не все сложилось так, как мы рассчитывали. Доблестный Насырхан-Тюря вчера в полдень победоносно занял Кассан-Сай. К вечеру его войска увеличились бы вдвое с подходом отряда курбаши Истамбека. Но красные дьяволы успели подбросить несколько тысяч красноармейцев. Джигиты доблестного Насырхана дрались, как львы, нанося врагу неисчислимые потери. Насырхан-Тюря несколько раз сам водил в атаку своих храбрецов. Но силы были слишком неравны. Доблестному Насырхан-Тюре пришлось отступить, а затем в Кассан-Сай ворвались красные дьяволы и начали свое кровавое дело. Они разграбили Кассан-Сай и зарубили множество правоверных, виновных лишь в том, что они родились мусульманами и приветствовали приход доблестного Насырхана.

— Ой, бой!.. — горестно воскликнул мулла.

Остальные молчали, подавленные неприятным сообщением.

— Где же сейчас находится Насырхан-Тюря со своими воинами? — первым нарушил тяжелое молчание Шадыбай.

— Воины газавата после жестокой битвы с неверными в полном порядке отступили из Кассан-Сая. Наши потери незначительны — человек пять-шесть, не более. Население Кассан-Сая со слезами на глазах провожало борцов за веру и почти поголовно хотело уйти вместе с ними. Но доблестный Насырхан-Тюря мудро разрешил присоединиться к своему отряду только тем, кто имеет оружие и хорошего коня. И все же его силы после боя значительно пополнились. Сейчас он находится в горах Хазретша и готовится к будущим победоносным боям.

Миян Кудрат Хозрет внимательно оглядел угнетенных собеседников и заговорил — теперь уже резко, властно:

— Победы и поражения неизбежны в той великой войне, которую мы начинаем. Пока что отряд доблестного Насырхана — всего лишь небольшой комок снега, но он лежит на самой вершине покрытой снегом горы. Сейчас этот шар начинает медленно катиться с вершины горы вниз, от него отлетают и пропадают бесследно целые куски. Но в то же время он сам с каждым шагом становится все крупнее, обрастает новыми пластами снега и в конце концов рухнет с гор в долины, сметая все на своем пути. Мы должны всеми силами наращивать величину этого снежного шара, ускорять его движение вперед, быстрее превращать его в лавину. Только эта лавина может спасти нас от неверия и красного разврата, грозящего полностью уничтожить ислам.

Ведь поражение Насырхана будет означать полную победу коммунистов в Ферганской долине. Вы, уважаемые люди, превратитесь в презренных париев, и ваш вчерашний батрак в награду за ваши отеческие заботы о нем плюнет вам в лицо. В кишлаках не будет дехкан, будут только колхозники. Не будет богатых, средних или маленьких хозяйств, будет одно колхозное хозяйство, куда войдут все земли, в том числе и ваши земли, уважаемые. Земли, доставшиеся от дедов или приобретенные в результате неусыпных трудов. Вы понимаете, что это значит? У вас не останется более правоверных прихожан, мой дорогой мулла. В вашем прекрасном доме, Шадыбай, разместится контора колхоза, а сам вы вместе с почтенным Камчинбаем, у которого тоже отберут сады и земли, будете высланы из Ферганы куда-нибудь на север, в холодную Сибирь.

По мере того как Миян развивал свою мысль, лица его собеседников стали принимать все более жесткое выражение, глаза загорелись недобрым огнем. А Миян, довольный произведенным впечатлением, продолжал:

— Мы не будем одиноки в своей священной борьбе. Как только зажженное вами пламя разгорится, к нам на помощь придут мусульмане Афганистана и Кашгара, к нам на помощь придет великая Англия. Государственные мужи Англии, верные наши друзья, всегда поддерживали нашу борьбу с русскими. Достопочтенный Эффенди, прибывший сюда со мною, проделал большой и опасный путь, чтобы передать нам привет наших английских друзей, — благосклонно указал Миян на усатого мужчину. — Военный опыт Эффенди будет очень полезен нашему доблестному Насырхану.

Во время панегирика в честь Англии второй, более молодой спутник Мияна сидел нахмурившись, явно недовольный и обиженный. Заметив это, Миян Кудрат Хозрет спохватился и тем же благосклонным тоном продолжал:

— Отвага наших борцов за веру вызвала симпатию многих офицеров старой русской армии. Уважаемый Игнатий Гунбин, — указал Миян на второго своего спутника, — до революции — большой офицер, почти генерал, приехал сюда, чтобы установить связь с нашими друзьями в России и за рубежом, в Европе.

Все были поражены. Только Шадыбай недовольно проворчал:

— Как же так, газават против русских — и русские помогать будут…

— Не все русские стали коммунистами и хотят строить колхозы, — успокоил его Миян. — Если русский ненавидит коммунистов, он наш друг. А почтенный господин Гунбин к тому же не совсем русский. Он почти наш единоверец — крещеный татарин.

— Я из Казани, — объяснил Гунбин. — В детстве меня звали Абдуллой.

— Завтра они с надежным проводником уйдут в отряд доблестного Насырхана-Тюри. Необходимость помочь этим двум нашим друзьям пройти сюда, не вызывая подозрений ГПУ, и послужила причиной моего приезда к вам.

— Соблаговоли, святой отец, выслушать просьбу своего верного слуги, — склонившись перед Миян Кудрат Хозретом, попросил Абдурахим Нурмухамед.

— Говори, — милостиво кивнул Миян.

— Разреши вместе с этими почтенными господами направить еще одного джигита.

— Что за спешка? — удивился Миян. — Уйдет в другой раз.

— Это опасно, святой отец. Молодого джигита ищет ГПУ. Бежал от расстрела.

— Бежал от расстрела… из ГПУ, — изумился мулла. — Такое может совершить только человек, особо избранный аллахом.

— А надежен этот джигит? Не выдаст? — заколебался Миян.

— Он сын Мухамеда Палвана. Его отец был любимым курбаши Рахманкула, да примет его аллах в селениях праведных.

— Видать, на самого Мухамеда Палвана милость аллаха не распространилась, — лукаво поблескивая глазами, елейным тоном проговорил Таджибай. — Не удалось ему, бедняге, удрать от ГПУ. Сынок-то более смекалистым оказался.

— Мухамед Палван? — укоризненно взглянув на Шадыбая, проговорил Миян. — Помню, помню. Славный был воин-мученик за веру. Хорошо. Пусть сын мученика идет вместе с господами. Я упомяну о нем в своем послании к Насырхану.

— А не пронюхает, святой отец, ГПУ об истинных целях вашего приезда сюда? — внешне почтительно, но с большой долей иронии спросил Мияна Шадыбай.

— ГПУ знает, что я здесь, — сделав вид, что не замечает иронии, ответил Миян. — Официально я поехал для того, чтобы уговорить Насырхана сдаться и распустить воинов по домам. Но, — с лукавой усмешкой добавил он, — я не мог разыскать доблестного Насырхана, и потому моя поездка оказалась безрезультатной.

Все захохотали. Переждав смех, Миян сказал, поднимаясь с ковра:

— Мы порядочно засиделись. Почтенному хозяину пора отдохнуть.

— Прошу вас, святой отец, — склонился перед Мияном Абдурахим. — Для вашего отдыха все приготовлено.

Поддерживаемый под руку Абдурахимом и муллой, Миян Кудрат Хозрет вышел из комнаты. Следом за ним потянулись на отдых и остальные гости.

Проводив глазами торжественно шествовавшего через комнату Мияна, Тимур отошел от отверстия в стене. Тело, долгое время скрюченное в неудобной позе, ныло.

«Все идет как надо, — подумал Тимур, размахивая руками и наклоняясь, чтобы размяться. — Если Миян упомянет обо мне в своем письме к Насырхану, это обеспечит мне полное доверие Насырхана. Да, все идет хорошо, даже лучше, чем мы рассчитывали».

И все же сердце Тимура сжималось от предчувствия близкой и неотвратимой опасности. В самом деле, до сих пор он в любую минуту мог уклониться от беды. Достаточно было свернуть с безлюдных межкишлачных дорожек на магистральную большую дорогу, контролируемую конниками Лангового, и он оказался бы в полной безопасности. Да и в любом, самом захолустном кишлаке он, в случае нужды, успел бы укрыться у людей, на которых мог полностью рассчитывать… Но с завтрашнего утра ничего этого не будет. С завтрашнего утра он полностью отрежет себе все пути отхода, на долгое время надев на себя личину басмача, слепо ненавидящего коммунистов…

Тимур тяжело вздохнул. Надо — значит, надо. Хорошо, что под халатом и рубашкой, согретый теплотой тела, притаился до поры старый, верно послуживший еще его отцу, наган. Если все же придется держать последний бой, этот надежный друг не подведет. А если в эту минуту поблизости будет Насырхан, уж тут-то Тимур промаху не даст. Первую пулю получит старый шакал. Промаха не будет.

Полутьма позднего вечера отступала перед натиском ночной темноты. Холодный ветер то налетал шумными яростными порывами, то, стихая, тревожно шелестел в листве деревьев. На обочине дороги, пролегающей среди пустынных полей, стояли двое дехкан. Одетые в серые от пота и пыли матерчатые рубахи и подвернутые до колен штаны, они, казалось, не замечали ни холода, ни яростных наскоков ветра. Один из дехкан стоял, устало опершись на кетмень, другой, вскинув его на плечо, вытянулся, как струна. Оба с тревогой вглядывались в полутьму и настороженно прислушивались.

Километрах в двух от них горел кишлак. Оттуда, из пылающего кишлака, доносились крики мужчин, вопли женщин и глухие одиночные выстрелы.

— Жгут Зоркент, — негромко проговорил молодой дехканин с кетменем на плече. — Снова началось. Скоро и до нас черед дойдет.

— Аллах милостив, — расстроенно пробормотал другой. — Может, и не допустят…

— Не допустят… — недовольно повторил молодой. — Да эти негодяи везде кричат, что они выполняют святую волю аллаха. Слыхал, что они в Кассан-Сае наделали? Настоящий разбой. А по-ихнему это воля аллаха!

— Не горячись, Турсун. Ведь вас, комсомольцев, в кишлаке всего пять человек, — попытался успокоить его пожилой дехканин. — Что вы можете сделать, если попустительством аллаха сейчас творятся черные дела. Мы ведь самые маленькие, самые слабые люди на земле.

— А в отрядах Насырхана великаны, что ли? — горячился Турсун. — Такие же, как ты и я. Только, может, поглупее. Эх, если бы был у нас в кишлаке хоть один коммунист… Постарше, чтоб его старики уважали. Мы бы тогда поприжали наших толстозадых. Слышал, что наш мулла вчера потребовал?

— Слыхал. Наш кишлак должен поставить Насырхану-Тюре пятьдесят джигитов.

— Если откажемся, не пришлем — сожгут кишлак, — напомнил Турсун и насмешливо добавил: — И это совершится по святой воле аллаха. Но придет день, когда нашего муллу расстреляют — по воле Советской власти.

В этот момент со стороны горящего Зоркента послышалась оживленная стрельба. Или к защитникам кишлака пришла помощь, или грабители, отходя, стремились оторваться от преследования.

— Вот перебьет их Красная Армия, — оживился Турсун, — и это будет сделано действительно по воле аллаха.

— Зульфия все еще не вернулась? — переменил тему пожилой дехканин.

— Нет. У дяди гостит, — мрачно ответил Турсун.

— Зря она задержалась, — неодобрительно проговорил пожилой. — Племянница председателя Совета…

— Все сердце изболелось за нее, — тоскливо проговорил Турсун. — Единственная в нашем кишлаке комсомолка. Вдруг попадется этим собакам… — и неожиданно решил: — Пойду в Зоркент.

— Ты с ума сошел! — схватил его за руку пожилой. — В Зоркенте сейчас такое творится… И сам погибнешь и ее не спасешь.

— Пойду! — повторил Турсун.

Звуки отдаленного расстоянием конского топота оборвали его слова. Несколько секунд оба тревожно прислушивались. Всадники, видимо, сильно спешили в Зоркент, топот приближался с каждым мгновением. Переглянувшись, Турсун и его спутник кинулись в глубину поля. Пробежав с полсотни шагов, они легли в борозду и совершенно слились с землей. В тот же момент по дороге галопом пронеслись четверо всадников.

На окраине горящего, разграбленного басмачами Зоркента было шумно и людно. У самого выезда из кишлака, на холмике возле дороги, стояли двое верховых — главарь восстания Насырхан-Тюря и его правая рука курбаши Мадумар. Позади холмика, выстроенные по трое в ряд, стояли человек двадцать всадников — личная охрана Насырхана-Тюри.

За эти несколько дней внешний вид главаря газавата изменился. Сейчас Насырхан был одет в дорогой халат из парчи, расшитый бухарскими мастерами. Старинная сабля в богатых ножнах и маузер висели на широком поясе, украшенном ценными камнями. Всем своим видом Насырхан-Тюря старался подчеркнуть, что именно он командует газаватом и, как «главком газавата», пропускает мимо себя колонну своих войск. Перед холмиком четверо спешенных басмачей держали ярко пылающие факелы.

А мимо Насырхана нестройной вереницей, то группируясь по десять-пятнадцать человек, то растягиваясь редкой цепочкой, проезжали всадники. Действительно, после налета на Кассан-Сай шайка значительно выросла. В ней сейчас было не менее четырехсот всадников, правда, очень пестро вооруженных. Основным родом оружия были русские трехлинейки и японские винтовки, но попадались и охотничьи ружья и даже самодельные пики — длинные деревянные палки с набитыми на них острыми железными наконечниками. Редкий из всадников не вез узел с награбленным добром. В середине колонны двигалось десятка два арб с товарами, взятыми из разграбленных магазинов Зоркента. На одной из арб Насырхан-Тюря увидел фигуру связанной девушки без паранджи.

— Это что за негодница? — негромко спросил он Мадумара. — Откуда взялась?

— Председателя Совета дома не оказалось, — негромко ответил тот. — Нашли только жену и девчонку — то ли дочку, то ли племянницу. Старуху зарубили, а девчонку взяли с собой.

— Кто взял?

— Атантай.

— Красива?

— Как персик.

— Атантай взял, ему и владеть. Только пусть далеко с собой не возит. В лагере эта мерзость не нужна, — приказал Насырхан-Тюря.

— Повинуюсь. Вернемся в горы — и Атантай отошлет ее к знакомому в дальний кишлак.

— Веди, мой Мадумар, джигитов в урочище Токей. Пойдем на соединение с Истамбеком.

Мадумар приподнялся в стременах, готовясь подать команду, но в этот момент из темноты поля выскочил всадник и на галопе подлетел к холмику.

— Доблестный Ляшкар-баши, — обратился он к Насырхану-Тюре, — задержаны четыре неизвестных джигита. Мчались нам навстречу. Говорят, что ищут вас.

— Где они? — нетерпеливо спросил Насырхан-Тюря.

— Ведут.

В освещенное факелами пространство вступила группа всадников. В центре группы, окруженные дозорными басмачами, ехали Тимур, Гунбин, Эффенди и один из мюридов Миян Кудрат Хозрета. Очутившись перед Насырханом-Тюря, все, не слезая с седел, низко поклонились.

— Кто такие? — отрывисто спросил Насырхан-Тюря.

— Твои верные слуги, доблестный защитник ислама, — льстиво ответил, склоняясь во вторичном поклоне, мюрид Мияна. — Мне, недостойному, приказано привести этих людей в твой стан.

— Кем приказано?

— От благородного Миян Кудрат Хозрета, да продлятся дни его, — не отвечая прямо на вопрос Насырхана, мюрид протянул главарю газавата письмо.

Один из басмачей приблизил свой факел к Насырхану. Недовольно хмурясь, Насырхан внимательно прочитал письмо.

— Кто из вас Сабир Мухаммед? — спросил он, закончив чтение письма и спрятав его за пазуху.

— Я, — ответил Тимур, выступив вперед.

— Будешь в моей личной охране, — кивнул на стоящих позади него всадников Насырхан. — Побудь пока и ты с ними, — приказал он мюриду. — Завтра я напишу письмо, и ты отвезешь его святому отцу. А вас, достойные господа, — обратился Насырхан к Гунбину и Эффенди, — я прошу быть моими дорогими гостями. — Затем, повернувшись к Мадумару, громко скомандовал: — Веди мои войска на Токей, доблестный Мадумар!

Узкое ущелье круто поднималось к перевалу. Уступы серых каменных громад, уходивших высоко вверх, к самым тучам, только кое-где были покрыты чахлым, исхлестанным ветром кустарником.

По усыпанному мелким щебнем и валунами ущелью, растянувшись длинной цепочкой двигался к перевалу отряд Насырхана. Лошади и люди, измученные долгой дорогой и крутым подъемом, еле передвигали ноги. Арб с награбленным добром уже не было — их пришлось бросить у подножия гор, перегрузив товары на вьючных лошадей. Джигиты хмурились и злились. Там, где ширина проезжей части ущелья позволяла двигаться по нескольку человек в ряд, то и дело возникали короткие, похожие на перебранку, разговоры.

— Забрались, — сердито ворчал один из джигитов, налегая плечом на повод и этим помогая взбираться на кручу еле двигавшейся лошади. — Скоро на небо залезем.

— Дорога храбрецов, вставших за веру, ведет прямо в небесные чертоги, — явно подражая голосу проповедующего муллы, язвительно улыбаясь, ответил ему второй джигит в порванном халате. Из множества дыр халата торчали серые куски ваты.

— И сами голодные, и кони второй день даже снопа клевера не видели, — вздохнул третий.

— Довоевались! — скривился первый. — Кзыл-аскеры нас как зайцев гоняют.

— Отстать бы… да обратно в свой кишлак, — робко предложил третий.

— Отстань, попробуй, — с горечью ответил джигит в рваном халате. — Рябой Азраил увидит и сразу освободит твою душу от тела.

Вое трое оглянулись назад, туда, где замыкающим ехал Атантай с полудесятком всадников. Все джигиты Атантая сидели на отборных, способных к долгим перегонам лошадях.

— На наших клячах далеко от Атантая не ускачешь, — безнадежно махнул рукой первый, и все трое уже молча продолжали свой трудный путь к перевалу.

А во главе цепочки, опередив шайку шагов на двести, ехал Насырхан-Тюря со своей свитой и конвоем. Рядом с Насырханом, как прилепленные, не отставая ни на шаг, ехали по одну сторону Мадумар, по другую Эффенди.

— Все же я остаюсь при своем прежнем мнении, доблестный Насырхан, — продолжил давно начавшийся разговор Эффенди. — Вы несколько поторопились с объявлением газавата. Если бы я приехал на неделю раньше…

— Так почему же вы, уважаемый, не приехали неделей раньше? — недовольно поморщился Насырхан. — Ведь меня известили, что вы приедете, еще в июне.

— Если бы в Узбекистане не было двух дьявольских изобретений большевиков — Красной Армии на границах и ГПУ везде и всюду, я, безусловно, приехал бы вовремя.

— Но раз дело начато, надо его продолжать.

— Безусловно, — согласился Эффенди. — Сейчас надо накапливать силы. Время работает на нас. Коммунисты с каждым днем будут все сильнее нажимать на кулаков… виноват, на самых уважаемых людей кишлаков и сел. А следовательно, сопротивление с их стороны будет все возрастать… Сколько джигитов у Истамбека?

— Было сто пятьдесят, — уклончиво ответил Насырхан и после паузы добавил: — Вчера в Соракамыше он дрался с кзыл-аскерами. Одному аллаху известно, сколько теперь у него джигитов.

— Все же у вас и у него наберется два полных эскадрона. Надо сформировать их. Разбить на взводы и отделения с опытными и храбрыми командирами во главе.

— Опытных командиров у меня двое: Мадумар и Истамбек.

Эффенди окинул взглядом фигуру Мадумара, и по его лицу было видно, что он не только не разделяет мнения Насырхан-Тюри, но убежден как раз в обратном. После короткой паузы он дипломатично ответил:

— Храбрый Мадумар слишком драгоценен для нас, чтобы мы могли рисковать им даже в должности командира эскадрона. Эскадроном должен командовать человек, потеря которого не несет ущерба нашему святому делу.

Мадумар был одновременно польщен и встревожен. Он недоверчиво покосился на Эффенди. Эффенди успокоил его:

— Когда мы будем сводить эскадроны в полки, господин Мадумар будет незаменимым командиром полка, — с подчеркнутым уважением в адрес Мадумара пояснил свою мысль Эффенди, — у него будут помощники, и ему не придется самому обучать джигитов или водить их в бой, рискуя собственной, драгоценной для нас жизнью.

Мадумар расплылся в улыбке и благодарно прижал руку к сердцу.

— Но где же мы найдем такое количество командиров? — недоумевающе спросил Насырхан.

— Один уже есть, — указал Эффенди на едущего за его спиной Гунбина. — Но если вы, доблестный Насырхан, найдете возможным прислушаться к моему совету, его следовало бы послать обратно в Россию.

— Зачем? — удивился Насырхан.

— Тысячи офицеров старой царской и белой армии сейчас не у дел. Работают где придется и старательно скрывают свое прошлое от большевиков. Среди них немало татар, кавказцев… вообще мусульман. Господин Гунбин мог бы завербовать их для нашего дела.

— А-а-а! — протянул Насырхан и после паузы небрежно добавил: — Я уже думал об этом. Кроме офицеров, он должен найти мне людей, умеющих заряжать выстреленные патроны, делать порох, изготовлять пули.

Гунбин, которому надоело ехать в одиночестве, оглянулся и подозвал к себе Тимура. Тимур пришпорил коня и поехал стремя в стремя с Гунбиным.

— Ты знаешь эти места, джигит? — спросил Гунбин. — Скоро выберемся на перевал?

— Еще часа полтора — и перевал, — ответил Тимур. — Здесь очень плохая дорога, и перевал плохой. Льда много, снега на горах много накопилось, лавина засыпать может. Никто здесь много лет не ходил, только благородный Ляшкар-баши решился провести своих воинов через этот перевал.

— Почему же мы не пошли другим ущельем?

— Наверное потому, что у других перевалов стоит Красная Армия. Она знает, что этот перевал очень тяжелый, через него никто не ходит и кзыл-аскеров здесь держать незачем.

— Значит, нас ожидает еще миллион удовольствий. Эквилибристика на льду и путешествие напролом по снежным тропам. И то, если красные не додумались закрыть и этот перевал. Иначе может получиться очень веселая игра.

— Да, — коротко ответил Тимур.

Некоторое время всадники ехали молча. Затем Тимур спросил:

— Скажите, господин, правда, что вы умеете стрелять из пушки?

— Из пушки? — удивился неожиданному обороту разговора Гунбин. — Кто это тебе сказал?

— Джигиты наши между собой говорили.

— Прапорщик горно-егерского имени наследника цесаревича полка должен хорошо знать винтовку, пулемет и все виды горных орудий, — снисходительно объяснил Гунбин и хвастливо добавил: — А я был на хорошем счету у командира полка лейб-гвардии полковника Зудина.

— Какой вы счастливый, — простодушно проговорил Тимур. — Из чего захотите, из того и стрелять можете. Я вот кроме как из винтовки ни из чего не умею.

— Ничего, — покровительственно потрепал Гунбин Тимура по плечу: — Держась поближе ко мне, многому научишься.

— Спасибо, господин, — поблагодарил Тимур.

Сильный порыв пронизывающего ветра заставил Гунбина плотнее завернуться в теплый халат.

— О, черт, — сердив проворчал он. — Дунуло как из погреба.

— Наверное, лес впереди, — высказал предположение Тимур.

— Собрать кошмы! Десять человек с кошмами в голову колонны!.. — донеслась зычная команда Мадумара.

— Кошмы? — удивился Гунбин. — Зачем кошмы?

— Скользко. Снег, лед, — объяснил Тимур, — кошмы под ноги лошадям стелить будем. Иначе не пройдем.

В укрытой среди гор маленькой долине за перевалом горело несколько костров. Около костров расположились лагерем с полсотни басмачей.

К натянутой между двумя кольями веревке были привязаны расседланные лошади. Они аппетитно хрумкали ячменем, насыпанным перед каждой из них на потнике или попоне. Около лошадей дежурил басмач в рваном халате, но при шашке, привешенной через плечо на куске волосяной веревки.

Несколько в стороне от лагеря, под присмотром старика в таком же рваном халате, паслось стадо баранов голов в семьдесят. Неподалеку от стада сидели арестованные дехкане. Было их человек сто.

В середине лагеря, на пригорке, около векового карагача, на разостланном ковре, опираясь спиной о ствол дерева и одновременно облокотившись на мягкое, богато отделанное седло, сидел Истамбек. Это был мужчина лет пятидесяти пяти с небольшим скуластым лицом киргиза. Одетый в гладкий темно-коричневый халат, перетянутый в поясе широким ремнем, он, довольно посапывая, отдыхал после обильного обеда. На ковре перед Истамбеком стоял большой жестяной поднос с остатками жареного мяса и валялось несколько пустых водочных бутылок. По краям ковра сидели участники недавней трапезы, собеседники Истамбека — мулла Мадраим и четверо баев из близлежащих кишлаков.

— Я человек, посвятивший свою жизнь одной великой цели — борьбе с большевиками, — самодовольно говорил Истамбек, продолжая начатую беседу. — Как хвастливый Ибрагимбек, испугавшись красноармейцев, как собака, поджав хвост, трусливо бежал в Афганистан, я не сложил оружия. Я ушел в горы с небольшой кучкой верных мне джигитов и все-таки продолжал борьбу. Это были тяжелые годы. Многие отказывали нам в поддержке. Они хотели прожить в мире с Советской властью и отшатнулись от нас.

Баи смущенно закряхтели и переглянулись. Заметив обмолвку Истамбека, мулла Мадраим кинулся на выручку своих приятелей.

— Не принимайте эти слова доблестного Истамбека на свой счет, почтенные господа, — льстиво обратился он к баям, — доблестному Истамбеку хорошо известно, что вы, хотя и тайно, всегда содействовали ему, чем могли.

— Да, да! — милостиво кивнул Истамбек. — Я веду речь совсем не о вас. Но и вы, и все другие сейчас убедились в том, что настоящим уважаемым людям, настоящим правоверным мусульманам жить в мире с Советской властью невозможно. Сейчас наступили дни последней и решительной борьбы. Во главе всех мусульман, поднявшихся на защиту ислама, встал мудрейший из улемов, человек святой жизни, потомок пророка, Насырхан-Тюря. Он единогласно избран нами ляшкар-баши. Могу сказать вам по секрету, что перед тем как взять в свои руки все нити борьбы с большевиками, благородный Насырхан побывал в Афганистане и Китае. И не только побывал, но и договорился с нашими друзьями. Нам будет оказана большая поддержка, если мы зажжем огонь всенародной борьбы.

— Хорошо бы английские войска… из-за границы… для помощи святому делу ислама, — поблескивая азартно глазами и захлебываясь, вслух размечтался Якуббай.

— Из Синь-Цзяна киргизов позвать бы, — пробасил Тойчибай. — Головорезы что надо и все-таки мусульмане.

— И англичане помогут, и киргизов из Синь-Цзяна позовем, — пообещал Истамбек. — Самое главное — нужно наших всех поднять. Всех — и почтенных людей и голытьбу.

— Поднимешь таких вот, как эти…

— Трусливые собаки…

— Им бы только ковыряться в земле да набивать брюхо пловом, — сокрушенно возвел к небу глаза мулла Мадраим. — А о попранной вере отцов они и не думают.

К лагерю галопом мчался всадник. Собеседники Истамбека всполошились. Мулла Мадраим, вскочив, наклонился к уху Истамбека:

— Что там?! Красноармейцы?..

— Сейчас узнаем, — недовольно бросил Истамбек. Чувствовалось, что и он сильно встревожен.

Всадник подскакал, спешился и подбежал к Истамбеку, бросив поводья одному из басмачей.

— С дальнего перевала спускается отряд, — громко доложил он. — Джигитов триста, не меньше.

— Красноармейцы? — повысив голос, нервно спросил Истамбек.

— Неизвестно. Далеко еще… — растерянно ответил гонец. — Не разглядишь…

А в долине уже началась паника. Первым прямо по ковру, по остаткам угощения рванулся к лошадям мулла Мадраим, а за ним и остальные собеседники Истамбека. Хрустнул поднос под медвежьей стопой Тойчибая, брызнули соком куски недоеденного мяса. Басмачи торопливо, с руганью кинулись разбирать и седлать лошадей. Оставленная без присмотра толпа дехкан нерешительно топталась на месте, а наиболее смелые и сообразительные начали разбегаться. Паника все нарастала, но в это время, покрывая крики перепуганных басмачей, по всей долине раскатился рев Истамбека:

— Чего разорались?! Кто приказал седлать?! Каждую собаку, которая сядет в седло, сам сниму пулей!

Все замерли, понимая, что эти слова — не простая угроза.

Истамбек, сделав шаг навстречу гонцу, яростно ударил его нагайкой его лицу. На лице гонца вспыхнула багровая полоса, из рассеченной губы полилась кровь.

— Грязная собака! — выдохнул Истамбек. — Немедленно узнать, какой отряд спускается с перевала. Через полчаса я должен знать все. Поезжай.

Гонец, пошатываясь и отирая с лица кровь, пошел к своей лошади.

— Еще один скачет! — раздался чей-то испуганный голос. — Беда!!!

По долине действительно скакал второй всадник. Среди басмачей вновь готова была вспыхнуть паника, но Истамбек потемневшими от ярости глазами оглядел своих подчиненных и вынул из коробки маузер. Этот молчаливый жест заставил всех, даже самых трусливых, остаться на местах. Гонец подскакал и, не слезая с лошади, крикнул:

— Благородный ляшкар-баши Насырхан-Тюря и его воины спускаются с перевала!.. К вечерней молитве будут здесь!

— Ты принес хорошую весть, — едва справившись с радостным волнением, сказал Истамбек. — Дайте этому доброму джигиту одного жирного барана.

Обрадованные вестью, басмачи выхватили из стада барана и, связав ему ноги, взвалили на седло гонца. Истамбек, подойдя вплотную к гонцу, понизив голос, сказал:

— Будьте внимательны. Сейчас особенно зорко следите за всеми тропами. За ляшкар-баши могли увязаться красные собаки. Смотрите, чтобы сало жареной баранины не ослепило ваши глаза, иначе участь этого барана будет легкой и радостной по сравнению с тем, что ожидает тебя и твоих товарищей. Скачи к ним, обрадуй их этой вестью.

Гонец, приложив руку к груди, поклонился и повернул коня, Истамбек крикнул басмачам:

— Эй, джигиты! Поставьте для ляшкар-баши благородного Насырхана самую лучшую юрту, — затем с пренебрежительной вежливостью обернулся к своим недавним собеседникам: — А вы, почтенные, чего всполошились? Если бы красные решились заглянуть сюда, мы прогнали бы их, как собак. Мулла Мадраим своими огненными словами вдохновил бы моих джигитов, — закончил он с нескрываемой насмешкой.

— Дух мой силен, но плоть немощна, — сконфуженно пробормотал мулла Мадраим.

Собеседники Истамбека начали снова усаживаться на ковер. Опускаясь на свое место, Истамбек негромко, так, чтобы слышали только его собеседники, проговорил:

— А в бою для нас главное — плоть. Дух-то у красноармейцев покрепче нашего. Плотью мы их должны победить, плотью.

На другой день после прибытия Насырхана-Тюри объединенная шайка готовилась покинуть долину. Басмачи увязывали вьюки, разбирали и седлали лошадей… Мадумар, Истамбек и Атантай, распоряжаясь сборами, криками и руганью подгоняли подчиненных. Только арестованные дехкане по-прежнему сидели на своих местах, под неусыпной охраной. Сейчас вид их был еще более жалок. Холодная горная ночь, проведенная без сна, не прошла для них даром.

В юрте, поставленной по распоряжению Истамбека, на ковре около тлеющего костра сидели Насырхан-Тюря, Эффенди, Гунбин и мулла Мадраим. За их спинами в почтительных позах стояли Тойчибай, Якуббай и Умарбай. Около юрты с четырех сторон несли охрану часовые-басмачи. Часовым у входа стоял Тимур. Ему было слышно все, что говорилось в юрте.

— Вы, почтенный Тойчибай, сейчас же поезжайте к Гаип Пансату, — негромко, обдумывая каждое слово, приказывал Насырхан-Тюря, обращаясь к толстяку. Тот, несмотря на огромное брюхо, склонился в низком почтительном поклоне. — Курбаши Гаип Пансат с джигитами сейчас скрывается в горах под Хаджиабадом. Передайте ему мое благословение и скажите, что я жду его к себе ровно через две недели. Я буду в кишлаке Ренжит. Пусть соберет как можно больше джигитов и идет. Главное, пусть не дает красноармейцам поймать себя, пусть уклоняется от всяких стычек и сам не нападает. От Хаджиабада ему лучше всего двигаться на Чангырташ и пробираться горами. Дальний путь тогда будет коротким путем. Я сказал все. Да сопутствует вам милость аллаха.

— Ваши молитвы послужат мне защитой в пути, — снова склоняясь в почтительном поклоне, ответил Тойчибай и, выбежав из юрты, кинулся к своей лошади.

— А вы, почтенный Якуббай, спешите в кишлак Узок к мулле Ахуну. Я повелел, чтобы кишлак Узок выслал мне по одному джигиту-добровольцу с каждых пяти дворов… Вот мое письмо. Я пишу, чтобы мулла Ахун выслал мне всех жнецов-уракчей, но он поймет, в чем дело. Людей приведете в кишлак Ренжит.

— Через два дня все джигиты будут приведены в Ренжит, — склонился в поклоне Якуббай и направился к выходу из юрты.

— Вам, почтенный Умарбай, с таким же письмом придется съездить в кишлак Ак-су. Успеете за два дня? — подавая письмо, спросил Насырхан-Тюря.

— Мой скакун не уступит лошади Якуббая в резвости, а моя приверженность святому делу вам хорошо известна. — Умарбай взял письмо и вышел из юрты.

— Я долго думал сегодня ночью и нашел, что совет благородного Эффенди — правильный совет, — дождавшись, когда шаги Умарбая стихли за юртой, обратился Насырхан-Тюри к Гунбину. — Вам необходимо выехать в Россию. Зовите всех, кто может быть полезным газавату. До Коканда доберетесь вместе с ним, — кивнул он на вошедшего в юрту мюрида Миян Кудрат Хозрета, — святой отец поможет вам выбраться из Туркестана и снабдит деньгами. Вот письмо, которое вы передадите лично моему другу Миян Кудрат Хозрету. Сколько времени вам нужно на поездку?

— Я думаю, что управлюсь в две недели, но на всякий случай давайте условимся о двадцати днях.

— Хорошо, — согласился Насырхан-Тюря. — Через двадцать дней я жду вас с людьми. К этому времени я буду в Кассан-Сае, а возможно, и в Намангане.

— Главное, не забудьте, — вмешался в разговор Эффенди, — нам не нужно людей вообще. Солдат мы найдем сколько угодно и здесь. Вербуйте и везите сюда бывших офицеров, участников гражданской войны с красными. Найдите таких хотя бы десять-двенадцать человек и обязательно одного-двух оружейных мастеров.

— Да, да, — подтвердил Насырхан-Тюря, — привезите обязательно людей, умеющих перезаряжать патроны к винтовкам и ремонтировать оружие.

— Если со средствами все будет в порядке… — начал Гунбин.

— О деньгах не беспокойтесь. Святой отец по моему письму обеспечит вас полностью, — перебил его Насырхан и вопросительно взглянул на мюрида Мияна.

— Лошади готовы, господин, — низко поклонившись, ответил тот на безмолвный вопрос Насырхана.

— Поезжайте, сын мой, — благославляюще поднял руку Насырхан, — и помните, вам доверено очень многое. Успех святого дела во многом зависит от того, когда и с каким результатом вы вернетесь.

— Главное, помните, — снова напомнил Гунбину Эффенди, — нам нужны боевые офицеры, умеющие заставить людей драться.

— Будет исполнено, господа, — по-военному козырнув, ответил Гунбин и, отвесив низкий поклон Насырхану, вместе с мюридом вышел из юрты.

Кажется, все, — устало прикрыл глаза Насырхан. — Из Ренжита пошлю гонцов к Джаныбеку-казы, Дадабаю и Алакулу. Сейчас я не повторю кассансайской ошибки. Восстание в Туркестане запылает сразу с четырех сторон.

— Нужно, чтобы оно, кроме того, запылало одновременно, — вставил Эффенди.

— Так и будет. Я, Дадабай и Гаип Пансат пойдем отсюда на Наманган и дальше, Джаныбек поднимется в Оше, Алакул в Каратегине. Это будет огненное кольцо, так как между нашими большими кострами запылают сотни маленьких костров газавата. Велик аллах!.. Я отомщу неверным собакам за позор Кассан-Сая.

— Но пока мы должны накапливать и экономить силы, — напомнил Эффенди.

— Две недели я спокойно буду жить в Ренжите, — самоуверенно ответил Насырхан-Тюря. — Пока ГПУ разнюхает, пока Красная Армия выступит, мы уже будет готовы к боям.

В юрту вошел Атантай и, склонившись в поклоне, доложил Насырхану-Тюре:

— Все сделано, господин, как вы приказали. Лошади навьючены, джигиты готовы идти в поход.

Насырхан поднялся с места. Атантай, помогая ему надеть снаряжение, сказал:

— Пятеро, которых красные собаки ранили перед перевалом, не могут быть воинами. Трое из них уже слышат звук трубы Азраила, а двое, даже выздоровев, смогут только жрать. Воинами они не будут.

— Трех, которые очень плохи, отдать дехканам. Пусть похоронят их в своем кишлаке, как честных воинов газавата. А два остальные откуда?

— Один из Кассан-Сая, другой из Тюря-Кургана.

— Пусть возвращаются домой и передадут кассан-сайскому и тюря-курганскому муллам мое распоряжение: выслать взамен каждого из них по два джигита. Идем.

В сопровождении Эффенди, муллы Мадраима и Атантая Насырхан вышел из юрты и сел на подведенного ему коня. Атантай почтительно и осторожно подсадил его. Джигиты начали сворачивать юрту, а тем временем Насырхан-Тюря со своей свитой подъехал к толпе дехкан. Увидев подъезжающего главаря газавата, дехкане покорно опустились на колени.

— Мусульмане! — обратился Насырхан-Тюря к толпе. — На вас еще не обрушилась десница воинов газавата, но вы уже почувствовали, что она может жестоко карать тех, кто нерадив в вере, кто не будет поддерживать нашего святого дела. Вчера вы непочтительно отказались выполнять требования моего уважаемого друга Истамбека, не дали джигитов в мое войско, и в наказание вас привели сюда. Ваш кишлак еще не сожжен. Жены и дочери еще не обесчещены, они еще не познали ярость воинов газавата? Ваши дети еще смеются, а не плачут кровавыми слезами?

По коленопреклоненной толпе пронесся вопль ужаса. Дехкане на коленях поползли к Насырхану-Тюре, начали целовать стремена и полы его халата:

— Смилуйся!.. Мы будем покорными!.. Не жги кишлак!.. Не мучь детишек!..

Насырхан-Тюря несколько мгновений с удовлетворенным видом слушал мольбы дехкан. Затем, вытянув вперед руку с зажатой в кулаке нагайкой, громко заговорил:

— Я тогда поверю, что вы опомнились и встали на правильный путь, когда вы торжественно пообещаете выполнить то, что я от вас потребую.

— Все выполним! — пронеслось по толпе.

— Приказываю завтра же послать от вашего кишлака в мое войско сорок джигитов на хороших конях, вооруженных саблями. Слышали?

— Слышали, — покорно ответили дехкане.

— Джигитов передадите мулле Мадраиму. Он приведет их ко мне.

Тимур, освободившись от обязанностей часового у юрты, подошел к двум отдельно стоящим около своих лошадей басмачам. У первого из них голова была забинтована так, что виднелся только один глаз, у второго, кроме повязки на голове, перевязана рука. Этот немолодой басмач, одетый в сильно поношенный халат, был бос.

— Кто из вас из Тюря-Кургана? — громко спросил Тимур басмачей.

— Я, — ответил немолодой.

— Когда думаешь приехать домой?

— Как велит аллах! Если будет все благополучно, завтра к вечерней молитве.

— Что ж ты так босой и приедешь домой после похода?

— Такова воля аллаха.

— Слушай. У меня к тебе просьба. Если исполнишь — получишь сапоги.

— Говори.

— Поезжай вначале в Наманган, там на въезде с Кассансайской дороги, первая калитка справа, живет брат муллы Таджибая, Ахмедбай. Скажи ему, что тебя прислал Сабир, сын Мухаммеда Палвана. Скажи ему, что исполнились все самые лучшие мои мечты, что я воин газавата, и благородный Насырхан-Тюря приблизил меня к своей особе. Скажи, что если он хочет повидаться со мною, то пусть через два дня приезжает в Ренжит, но пусть привезет богатые подарки благородному Насырхану-Тюре, его друзьям Мадумару и Истамбеку, а также новому другу Насырхана-Тюри — Эффенди. Не забудешь?

— Не забуду, — заверил Тимура басмач. — Ты Сабир, сын Мухаммеда Палвана, достиг всего, чего хотел. Пусть приезжают к тебе на свидание в Ренжит и везут подарки благородному Насырхану-Тюре и его друзьям Мадумару, Истамбеку и Эффенди.

— Эффенди, новому другу Насырхана-Тюри, — поправил басмача Тимур.

— Новому другу Насырхана-Тюри — Эффенди, — повторил басмач.

— А про сапоги?

— Не торопись. Ахмедбай угостит тебя пловом и будет расспрашивать обо мне. Можешь рассказать все, что знаешь, Ахмедбай — наш человек. Скажи ему, что я подарил тебе сапоги, которые стоят в дальней комнате в большой нише. Понял?

— Все понял. Исполню все, как ты велел, — уверил Тимура обрадованный басмач.

— Не забудь напомнить, что подарки должны быть богатыми.

— Не забуду. Чтобы быстрее обрадовать своего друга, я буду в Намангане не к вечерней, а к полуденной молитве, — пообещал басмач, карабкаясь в седло. — Так сапоги-то, говоришь, не очень рваные?

— Почти новые, полгода не носил, — помогая басмачу сесть в седло, успокоил его Тимур. — Носи на здоровье. Не забудь, что через два дня я жду Ахмедбая с подарками.

— Не забуду, — отъезжая, крикнул на прощание басмач и ударил коня нагайкой.

В предгорьях Чаткальского хребта было не по-осеннему тепло. Холодные ветры еще не прорвались сюда, и дожди, постоянные спутники осени, задержались где-то по ту сторону горного хребта.

Стояло раннее утро. Дорога в предгорье была пустынна. Тишину нарушало только звонкое чириканье птиц.

За привалком, в густых зеленых зарослях укрылась большая группа спешенных кавалеристов. Красноармейцы молча лежали на земле около своих лошадей, держа в руках поводья. Не было слышно ни говора, ни смеха, ни дымились самокрутки. Бойцы внимательно прислушивались к тишине, готовые при первом сигнале тревоги взлететь в седла.

На вершине привалка с биноклями в руках, скрытые кустами пихтача, лежали Бельский и Ланговой. Шагах в трех позади них прикорнули двое связных.

Из-за отдаленных вершин горных гигантов неторопливо поднималось солнце. Бельский, взглянув на часы, встревожился:

— Угневенко что-то задерживается. Не запорет ли он операцию?

— Не запорет, — хладнокровно ответил Ланговой. — Угневенко мужик опытный.

— Лучше бы нам самим в обход пойти, — усомнился Бельский.

— Наоборот, — не отрываясь от бинокля, бросил комбриг, — Угневенко лучше меня проведет людей по крутизне, в обход Насырхану. Он здешние горы хорошо знает, а я в этом районе впервые.

— Да и здесь-то ты напрасно. Комэск в строю поедет, а ты людей в атаку поведешь.

— Ну это ты брось, — опустив бинокль, обернулся к Бельскому Ланговой. — Со мной бойцы в сабельную атаку дружнее пойдут. Ведь у Насырхана человек триста сейчас, а у нас всего полусотни. Неожиданным ударом надо брать. На клинок… — Чуткое ухо комбрига уловило какой-то звук. Отвернувшись от Бельского, он поднес к глазам бинокль и внимательно вгляделся в дальний конец дороги.

А там втягивалась в предгорье группа конников человек в пятьдесят. Некоторое время Ланговой молча рассматривал приближающийся отряд, затем сообщил Бельскому, хотя тот и сам прильнул к биноклю:

— К Насырхану подкрепление идет. Уже вторая группа. Какой-то старый хрен за командира.

— И эту пропускать будешь? — спросил Бельский.

— Обязательно. Не начинать же сабантуй без времени! — Опустив бинокль, Ланговой повернулся к одному из связных и приказал:

— Жарь вниз к бойцам. Чтоб ни звука! Пусть замотают головы лошадям, зажмут храпы.

Связной соскользнул вниз, к отряду.

— Значит, сейчас у Насырхана наберется человек четыреста, — пересчитав в бинокль подъезжающих басмачей, проговорил Бельский.

— Хрен с ним, — отрывисто бросил Ланговой. — Соберутся в кучу — бить легче. Надоело по ущельям за мелкими бандами гоняться.

А басмачи, занявшие горный кишлак Ренжит, были уверены в своей полной безопасности… Насырхан-Тюря твердо знал, что за его спиной, в горах нет ни одного красноармейского отряда. Нападения можно было ожидать только из долины, со стороны кишлака Хозрет-ша или Пишкорана. Но в обоих этих кишлаках Насырхан имел немало надежных людей, которые успели бы предупредить его, появись красные отряды на дорогах предгорья. Только сегодня утром из Хозрета-ша пришел с пополнением «жнецов» Якуббай и клятвенно заверил, что о красноармейцах ничего даже не слыхал.

«Напугались, — язвительно усмехаясь, думал Насырхан-Тюря. — Или след потеряли. Нет, скорее всего напугались. Боятся, что ударю по Намангану, и стянули все силы к городу».

В просторной мечети было полутемно и прохладно. Насырхан-Тюря полулежал на ковре около правой от входа стены, прислушиваясь к голосам Мадумара, Истамбека и Эффенди, доносившимся из противоположного угла мечети. Легкая дремота постепенно овладевала Насырханом. Мысли текли неторопливо, готовясь отступить перед вступавшим в свои права сном.

…«Этот турецкий офицер, — аллах ведает его настоящее имя, раз хочет, чтобы его звали просто Эффенди, пусть будет Эффенди, — оказался настоящим военным человеком. Не полководцем, нет. Полководцем газавата будет только он, Насырхан-Тюря. Недаром в свое время он был министром Кокандской автономии. Не разгроми тогда большевики кокандское националистическое правительство, Насырхан-Тюря был бы сейчас очень известным человеком. Известным во всем мире. Дипломатом. Послом, а может быть, и главой правительства. Нет, он Насырхан, своего не упустит. Он заставит всех признать свою власть. Только с ним, с Насырханом-Тюрей, начнут переговоры посланцы горных инглизов, когда города Ферганской долины будут в руках правоверных воинов газавата. Эффенди займет подобающее ему место, как оно называется на военном языке?.. У русских в армии тоже есть такая должность. Да, вспомнил… Начальник штаба. Начальник штаба из него получится хороший, даже тогда, когда под командованием всеми избранного ляшкар-баши соберутся сотни тысяч воинов газавата. Да он уже и сам взялся за это дело. Сейчас он составляет списки воинов газавата. Что ж, это очень хорошо. Всегда можно будет знать, сколько у нас людей, кого куда надо послать. Разбить отряд на два эскадрона — тоже очень умная мысль…»

— Разрешите отвлечь вас от высоких размышлений, благородный ляшкар-баши, — услышал Насырхан сквозь сон почтительный голос Эффенди и с усилием открыл глаза.

Около ковра стояли Эффенди и оба курбаши. В руках турка была пачка бумаг. Насырхан сел. Рядом с ним на ковре расположились Эффенди, Мадумар и Истамбек.

— Разрешите докладывать? — спросил Эффенди, когда все уселись.

— Я готов выслушать все, что вы хотите мне сказать, — кивнул Насырхан-Тюря.

— На сегодняшний день под вашим высоким командованием состоят триста шестьдесят восемь человек. Из них имеют хотя бы относительное понятие о бое, то есть уже участвовали в схватках с красноармейцами, двести одиннадцать человек; совершенно необученных — сто пятьдесят семь, — заглядывая в записи, начал докладывать Эффенди. Затем, пристально глядя в глаза Насырхану-Тюре, турок продолжал: — Вчера вы соизволили приказать мне произвести организационную перестройку всех вооруженных сил газавата.

— Как вы намереваетесь это сделать? — неуверенно спросил Насырхан, припоминая, давал ли он такое приказание.

— Вы были совершенно правы, указав на необходимость иметь хорошо сколоченные боевые группы. Отныне у нас будут два… ну, скажем, два эскадрона, только из опытных воинов, по сто пять человек в эскадроне под временным командованием доблестных военных начальников Мадумара и Истамбека. Конечно, высокородные господа Мадумар и Истамбек вправе командовать дивизиями или на худой конец полками, но пока они великодушно согласились на малое, чтобы не наносить ущерба святому делу. Третья группа, вернее, эскадрон в сто пятьдесят семь человек, будет являться резервом и в то же время начнет в спешном порядке военное обучение. Этой группой будет командовать уважаемый Атантай. Обучением займусь я сам. Впрочем, пока не будет боев, и два первых эскадрона будут учиться. Списки на все три эскадрона готовы.

— Что ж, — благосклонно улыбнулся Насырхан-Тюря, — я вижу, вы хорошо поняли мои желания.

— Ближайшие две-три недели необходимо всеми силами уклоняться от боев. Необходимо накопить силы, большие силы для нанесения сокрушительного удара. Поэтому вновь прибывающие воины газавата по мере их обучения в третьей группе будут передаваться в эскадроны или господина Мадумара или господина Истамбека, пока мы не доведем численный состав каждого из этих эскадронов до полка. Это необходимо закончить к возвращению из России господина Гунбина.

— Вы все сделали именно так, как этого желал я, — сказал Насырхан-Тюря.

— Разрешите произвести разбивку людей по эскадронам?

— Идите, — кивнул Насырхан-Тюря.

Эффенди в сопровождении Мадумара и Истамбека поднялся с ковра и направился к двери.

— Да, дорогой Эффенди, — окликнул турка Насырхан-Тюря, — нужно, чтобы ядро эскадрона Мадумара составляли те люди, которых привел Мадумар, так же и в эскадроне Истамбека.

— Я знал, что вы пожелаете сделать именно так, — поклонился Эффенди. — Списки эскадронов составлены с учетом прежнего состава отрядов.

Оставшись один, Насырхан-Тюря опять прилег. Снова легкая дремота начала одолевать ляшкар-баши. Но и на этот раз Насырхану-Тюре не удалось уснуть.

Со скрипом отворились двери, и вошел Атантай. Яркий луч восходящего солнца, прорвавшись в полумрак мечети, упал на лицо Насырхана-Тюри и заставил его открыть глаза.

— Что там? — с неудовольствием спросил он, увидев остановившегося около ковра Атантая.

— Мулла Мадраим пришел, — сообщил Атантай, — человек пятьдесят привел. Хочет вас видеть.

Насырхан-Тюря сел, раздраженно погладил бороду и после короткого раздумья приказал:

— Давай оружие. Сам выйду. Посмотрю воинов.

Надев богато расшитый золотом парчовый халат, Насырхан-Тюря в сопровождении Атантая вышел из мечети. Крытая галерея перед входом в мечеть была занята кишлачной аристократией — баями, разодетыми в яркие халаты. Все они пришли приветствовать Насырхана, и сейчас, увидев, что он вышел, проворно вскочили на ноги и столпились вокруг него, громко выкрикивая приветствия. Басмачи личной охраны Насырхана, стоящие у дверей мечети, были оттеснены в сторону. Лишь Тимур протиснулся вперед и встал позади Насырхана-Тюри.

— Рад вас видеть в добром здравии, уважаемые господа, — приветливо обратился Насырхан к баям. — Сейчас я занят важными делами и не могу уделить вам время. Но здесь, в Ренжите, мы простоим не один день. Найдем время и для разговоров.

Насырхан не спеша спустился с галереи во двор. Следом за ним, отступив на шаг, шли Атантай и Тимур, а уже за ними потянулась пестрая байская цепочка.

А на дворе распределение басмачей по отрядам подходило к концу. Две группы, человек по сто каждая, стояли в левой части двора. Около одной из них суетился Мадумар, около второй — Истамбек. В правой половине двора, почти за мечетью, стояла третья группа, численностью превышающая две первые. Около нее, не сливаясь с нею, держали лошадей в поводу пятьдесят человек, приведенных муллой Мадриамом. Насырхан-Тюря прежде всего подошел к этой группе.

— Вижу, вижу! — ласково улыбнулся он мулле. — Вы прекрасно выполнили свой долг, благочестивый Мадраим. Привели отборных людей, способных постоять за веру своих отцов.

— Служить вам и святому делу — первейший долг каждого мусульманина, — кланяясь, льстиво ответил Мадраим.

Он хотел продолжить свое приветствие, но Насырхан-Тюря властным тоном, указав на Эффенди, беседующего с Истамбеком, резко изменив тон, приказал:

— Людей передайте моему начальнику штаба, доблестному Эффенди. Он распорядится ими.

Затем, повернувшись к большой группе, таким же властным тоном заговорил:

— Правоверные! Вы уже вступили на путь газавата. Но вы еще недостаточно опытны в военном деле, чтобы стать победителями неверных. Поэтому я приказал хорошо обучить вас обращению с винтовкой, саблей и конем. Нерадивых, тех, кто вздумает уклониться от этого благородного дела, я буду уничтожать как недостойных великого звания гази — борца за веру. Послушных и доблестных возвеличу. Вы хорошо поняли, что я сказал?

— Поняли… Поняли… — нестройно, вразнобой прозвучал ответ.

Во время речи главаря газавата молодой высокий паренек из толпы необученных с удивлением и недоверием рассматривал Тимура, стоящего чуть позади Насырхана-Тюри. Тимур, заметив этот взгляд, тоже обратил внимание на паренька, и на лице его отразилось величайшее изумление. Но потом, спохватившись, он сделал ему знак глазами, который можно было понять только как приказ: «Молчи».

Насырхан в сопровождении Атантая пошел к «эскадрону» Мадумара, а Тимур, незаметно отстав, направился в глубь двора мечети за спины «необученных». Паренек начал пробираться туда же. Скрытые толпой от постороннего взгляда, они остановились в двух шагах друг от друга. Тимур начал копаться в затворе и подающем механизме винтовки, а паренек, сев на землю, занялся переобуванием. Негромко прозвучали короткие, как выстрел, фразы:

— Турсун!

— Тимур?!

— Т-с-с, молчи! Сейчас я не Тимур. Меня зовут Сабир. Я сын курбаши Мухаммеда Палвана. Понял?

— Понял, — нерешительно протянул Турсун, хотя и по тону голоса и по выражению его глаз было видно, что он ничего не понял. — Значит, ты Сабир. А зачем?

— Так надо, — коротко ответил Тимур. — Задание Лобова. Слушай, как, по-твоему, из тех, кого привел сейчас мулла, есть такие, которые могут меня узнать?

— Не думаю, — поразмыслив, ответил Турсун. — Там все из горных кишлаков. С равнины один я, и то по дороге пристал.

— Тебя мобилизовали?

— Нет! Доброволец.

— Ты что, с ума сошел?..

— Зульфию ищу. Насырхан, когда грабил Зоркент, Зульфию увез. Я голову положу, а Зульфию выручу. Если не удастся — убью этого живоглота Насырхана. Пусть что хотят со мною делают.

— Знаю. Ей пока ничего не грозит. Она в горном кишлаке.

— Где?!

— Молчи! Не сейчас. Скоро начнется драка. Так что ты держись около меня. Понял?

— Понял.

— Ты, Турсун, мне помочь должен. Товарищ Лобов будет тебе очень благодарен. Потом все объясню.

Тем временем Насырхан-Тюря подошел к «эскадронам» Мадумара и Истамбека. Сейчас оба эскадрона стараниями Мадумара, Истамбека и Эффенди приобрели более приличный, с военной точки зрения, вид. Создалось некоторое подобие воинского строя. Басмачи стояли с винтовками и ружьями к ноге. Насырхан остался очень доволен. Стоящие позади него баи высказывали свое удовольствие.

— Воины газавата! Вот и вы стали настоящими воинами — борцами за веру. Перед вами будут отступать и бежать красные собаки, — радостно блестя глазами, начал речь Насырхан-Тюря. — Вы победоносно…

Неожиданно все заглушила длинная пулеметная очередь. Мадумар, стоявший неподалеку от Насырхана, схватившись за бок, начал медленно оседать на землю. Свалились несколько баев. Откуда-то левее раздалась вторая пулеметная очередь. На эскадроны Мадумара и Истамбека обрушился прицельный перекрестный огонь двух станковых пулеметов, и они потеряли почти половину убитыми и ранеными, прежде чем успели разбежаться.

— Красные!!! — заорал кто-то. — Кзыл-аскеры!

Насырхан-Тюря, изумленный и испуганный, на несколько мгновений замер на месте, затем, круто повернувшись, со всех ног кинулся к мечети. За ним, не отставая ни на шаг, помчался мулла Мадраим. Истамбек и Эффенди руганью и побоями старались навести порядок среди басмачей. Первые мгновения их попытки были малоуспешными. Толпа необученных уже растаяла, удрав под прикрытие мечети.

На галерее мечети из личной охраны Насырхана-Тюри остался только Тимур, залегший около двери. К нему присоединился Турсун, успевший подобрать брошенную кем-то винтовку.

— Что будем делать? — прерывающимся от волнения голосом спросил он Тимура.

— Наших ждать. Насырхана не выпускать.

— Убить?

— Нет. Живым нужно. Он много знает.

— Живого я его не отпущу, — упрямо ответил Турсун. — Пусть знает, старый шакал, как наших девушек увозить.

Тимур внимательно посмотрел на Турсуна.

— Вот что, друг. Я тебя не прошу, я тебе приказываю. Насырхана брать живым во что бы то ни стало. Таков приказ Лобова, — и, помолчав, добавил: — Жива твоя Зульфия. Пока идет драка, Насырхану не до нее. Выручим твою Зульфию. Насырхан сам прикажет ее вернуть, когда в наших руках будет.

К галерее подбежал Атантай и скрылся в дверях мечети. Под прикрытием мечети человек полтораста басмачей садились в седла. Охрипшему от ругани Истамбеку все же удалось подчинить их себе. Двор мечети был густо усеян трупами. Из дверей мечети выскочил Атантай, вмешался в толпу конных и, найдя тех, кого искал, возвратился обратно в мечеть. Человек пятнадцать верховых, отозванных Атантаем, остались ждать у галереи. Один из них — седой, но еще крепкий на вид старик спешился и следом за Атантаем вошел в мечеть.

— Что они задумали? — встревоженно проговорил Тимур.

— Наверное, имущество Насырхана выносить будут, — предположил Турсун.

— Нет, тут что-то другое. Где твоя лошадь?

— Зачем мне эта лошадь? — усмехнулся Турсун. — Она у меня совсем плохая. Смотри, сколько лошадей без хозяев осталось. Любую выбирай, самую лучшую.

— На всякий случай запомни. По дороге на Хозрет-ша стоят наши. Теперь они, наверное, уже скачут сюда. Если будет нужно, поедешь им навстречу. Скажешь, что послал я…

Распахнулись двери мечети, и оттуда, поддерживаемый Атантаем, вышел человек в парчовом халате Насырхана-Тюри. Лицо человека так же, как и лицо Насырхана в день налета на Кассан-Сай, было закрыто тканью. Атантай почтительно подсадил человека в седло, и тот с сопровождающим его отрядом басмачей галопом вылетел со двора мечети. Атантай подвел к галерее трех скакунов.

— Вот, собаки, что задумали, — яростно прошептал Тимур. — Пробирайся к нашим, Турсун. Скажи, что старик в халате — приманка. Он не Насырхан-Тюря. Пусть его не ловят. Наших и так мало. Я буду все время с Насырханом. Пусть смотрят, где я. Беги! Быстро!

Турсун соскользнул с галереи и, незамеченный в царящей кругом сумятице, вдоль стены мечети начал пробираться к лошадям.

Через минуту горячий скакун уносил его по дороге, ведущей из кишлака в долину.

На галерею вышли Насырхан-Тюря, мулла Мадраим и Атантай. Насырхан, увидев, что из всей его личной охраны только Тимур несет службу, нашел время благосклонно кивнуть и бросить на ходу:

— Я не забуду твоей верности. Следуй за мной.

Насырхан сел на коня. К нему подъехал Истамбек. Остатки двух эскадронов — все, что удалось уберечь от паники и пулеметного огня, — столпились под защитой здания мечети. На побелевших лицах басмачей застыло выражение страха и растерянности.

— Эффенди ранен, — негромко доложил Истамбек Насырхану-Тюре, — привязали к седлу.

— Эффенди во что бы то ни стало надо вывезти, — снова входя в роль ляшкар-баши, приказал Насырхан-Тюря. — Веди воинов, мой Истамбек, по дороге на Хозрет-ша. Если дорога закрыта красными, нужно прорваться. После боя сбор в распадке у горы Босбутау. Иди.

— Воины! — обратился к басмачам Истамбек, подъехав к отряду. — Благородный ляшкар-баши приказал: разбить врага, осмелившегося напасть на нас. За мной! Нас ждут почести и богатство!

Во главе с Истамбеком шайка на карьер вынеслась из-за здания мечети и помчались вниз, к выходу из предгорья на равнину. На дворе мечети остались только Насырхан, Атантай, мулла Мадраим и человек пятнадцать басмачей, отобранных Атантаем для личной охраны Насырхана. Тимур был среди них.

Едва лишь басмачи под командой Истамбека вылетели на улицу кишлака, как снова начался стихший было пулеметный огонь. Но теперь он был значительно слабее, хотя по звуку выстрелов можно было судить, что по-прежнему работают два станковых пулемета. Но один из них вел огонь не по мечети, а по какой-то другой цели.

— Враги попались на удочку, — усмехнулся Атантай. — Одна шайтан-машина стреляет по старому Умару, думая, что это вы.

— Пора и нам, — приказал Насырхан.

Точно так же, как и шайка Истамбека, Насырхан с охраной помчался вниз по улице. Первое время пулеметный огонь не задевал их, но вот один из басмачей, охнув, шлепнулся с коня. Под вторым пуля убила лошадь, и всадник, перелетев через коня, тяжело ударился о землю.

— Скорей! Скорей! — истерически выкрикивал Насырхан-Тюря, полосуя плетью несущегося во весь дух скакуна.

Вылетев из кишлака, басмачи несколько минут мчались по дороге между привалками. Вдруг Насырхан-Тюря на полном скаку осадил своего коня. Чуть не смяв главаря, басмачи остановили разгоряченных коней и на мгновение замерли в полной растерянности.

На сотню саженей дальше, там, где дорога пересекала небольшую котловину, кипел сабельный бой. Шайка Истамбека рубилась с конниками Лангового. Всадники, сойдясь вплотную, рубились ожесточенно, без стрельбы, без ободряющих или панических криков, рубились, как могут рубиться только кровные враги, не ждущие и не дающие друг другу пощады. Опытным глазом определив, что, несмотря на численный перевес, Истамбеку не удалось смять отряд красных конников, и через минуту басмачи побегут, Атантай скомандовал:

— Обратно! Пойдем через привалки! За мной!

Но время было упущено. Насырхана уже увидели. Вырвавшись из общей свалки, несколько конников во главе с Бельским кинулись к нему.

Насырхан и его басмачи бросились обратно, но, выскочив из-за привалка, снова попали под пулеметный огонь. Круто свернув влево, Насырхан-Тюря, мулла Мадраим, Тимур и двое басмачей помчались в привалки. Атантай с остальными басмачами остановился, чтобы задержать погоню.

Все реже и реже свистели пули около удирающего главаря газавата, еще один поворот, и Насырхан скроется в предгорье. И снова на много дней заберется он в горную трущобу, чтобы плести новую сеть заговоров и восстаний. Нескоро тогда удастся напасть на его след чекистам.

Скакавший позади всех Тимур сорвал с плеча карабин и, убедившись, что около Насырхана-Тюри только мулла и двое басмачей, а Атантая не видно, выстрелил в скакуна Насырхана. Сопровождавшие Насырхана басмачи и мулла Мадраим, услышав близкий выстрел, удрали вперед, не заботясь о главаре.

Тимур подскакал к Насырхану и спешился. Главарь газавата лежал, оглушенный падением. С трудом подняв Насырхана, Тимур взвалил его на седло своего коня. Еще пять-шесть минут — и, свернув в любой боковой распадок, Тимур со своим пленником затерялся бы в предгорье! Но в этот момент появился Атантай с двумя басмачами.

— Убит?! — испуганно выкрикнул он, подъехав к Тимуру.

— О землю ударился, — с трудом скрывая разочарование, ответил Тимур, — лошадь убита.

— А где остальные?

— Удрали.

— Собаки! Вперед! Красные идут следом. Истамбек бежит. Спасайся!

Схватив поводья коня Тимура, Атантай повел его за собою. Тимур, вскочив на лошадь позади седла, стал поддерживать бесчувственного Насырхана.

В небольшой долине, у подножия горы Босбутау, собрались басмачи, уцелевшие от разгрома шайки в бою под Ренжитом. На нескольких потниках, с седлом под головою, лежал пришедший в себя Насырхан-Тюря. Около ложа Насырхана стояли Истамбек, мулла Мадраим, Атантай и Тимур. Человек двадцать басмачей — все, что осталось от двух «эскадронов», — сидели где попало, держа в руках поводья нерасседланных лошадей. Лошади торопливо щипали траву, басмачи молчали, хмурые, озлобленные и в то же время испуганные, готовые в любую минуту сорваться в паническое бегство.

— Где Мадумар? — скорее простонал, чем спросил Насырхан.

— Ранен в самом начале, — ответил Атантай. — Удалось ли ему от красных уйти, знает только один аллах.

— А Эффенди?

Все промолчали. Истамбек безнадежно махнул рукой. Насырхан, борясь с приступом боли, закрыл глаза и тихо проговорил:

— Наклонись ко мне, мой Истамбек.

Истамбек опустился на колени у изголовья Насырхана. Остальные отошли в сторону. Насырхан чуть слышно спросил Истамбека:

— По-прежнему ли ты тверд в нашем деле, мой Истамбек?!

— Война всегда война, благородный Насырхан, — суровым тоном ответил Истамбек. — Сегодня они нас, завтра, если захочет аллах, мы их. Я буду тверд до конца.

— Сейчас ты останешься один. Я пока не воин. Но и лечась у табиба, я остаюсь ляшкар-баши. Я прикажу моим мюридам, и у тебя снова будут сотни воинов. Мои посланцы будут искать тебя здесь, около Босбутау. Будь тверд и продолжай борьбу, но береги людей, собирай силы. Скоро сюда приедет Гаип Пансат со своими воинами, да и я к тому времени смогу держаться в седле. Запрети своим джигитам даже между собой говорить о том, что я разбился. Весть о несчастье, случившемся со мною, не должна просочиться в народ. Пусть мусульмане думают, что я здоров и сам веду в бой воинов газавата. Понял?

Истамбек вопросительно взглянул в глаза Насырхана-Тюри. Он хотел переспросить, но вдруг, уловив невысказанную Насырханом мысль, в знак согласия приложил руку к груди и поклонился.

Насырхан приказал:

— Позови сюда молодого джигита, который спас меня.

Истамбек жестом приказал Тимуру приблизиться. Так же, как и Истамбек, Тимур встал на колени около изголовья Насырхана.

— Ты храбр, предан мне и достоин награды. Скажи, чего ты хочешь? — спросил Тимура Насырхан-Тюря.

— Я хочу всегда быть с вами, — ответил Тимур.

— Пока я болен, со мною будет только Атантай, — искривился в болезненной улыбке Насырхан. — Не к лицу молодому воину сидеть без дела в хижине табиба. Служба мне — это твой долг, а не награда. Скажи еще.

— Когда вы покорили Зоркент, — вдруг вспомнил Тимур, — кто-то захватил девушку по имени Зульфия. Я давно люблю ее. Отдайте ее мне.

— Вот это награда воина, — снова улыбнулся Насырхан-Тюря. — Девушка сейчас у муллы в Ак-су. Она принадлежит Атантаю. Но я скажу, и он отдаст ее тебе, когда ты возвратишься, выполнив мое поручение.

— Слушаюсь и повинуюсь, — склонился в поклоне Тимур.

— Поезжай, найди Гаип Пансата. Немедленно приведи его сюда, к Босбутау. Через десять дней Гаип Пансат и его воины должны быть здесь. Сможешь ты сделать это?

— Сделаю, учитель.

— Приведешь Гаип Пансата, девушка будет твоя. Возьми лучшего скакуна из уцелевших после боя. Я жду тебя, мой верный мюрид.

В кабинете Лобова, кроме Бельского, Тимура и Лангового, было всего человека четыре — ближайшие помощники Лобова. У Бельского была забинтована голова, у Лангового — правая рука.

— Все, что ты нам рассказал, Тимур, очень интересно, — после долгой паузы заговорил Лобов. — И действовал ты правильно. То, что ты не смог уйти с Насырханом дальше, конечно, осложняет дело. Но тут уж ничего нельзя было сделать. Самое опасное положение у тебя было в момент отступления в привалках, когда ты раздумывал, стрелять тебе в Насырхана или в его лошадь. Правильно сделал, что не застрелил Насырхана. В глазах темных, обманутых им людей он тогда остался бы мучеником за веру, святым человеком. Наша задача — до конца разоблачить его в глазах народа. Это лучше всего можно будет сделать тогда, когда он сядет на скамью подсудимых. Да и кроме того, пристрели ты Насырхана, пристрелили бы и тебя. Атантай или кто-нибудь другой с удовольствием сделали бы это. А отдавать жизнь чекиста за жизнь подлеца, даже такого крупного, как Насырхан-Тюря, — слишком дорогая цена.

Наступила короткая пауза. Тимур был смущен и обрадован похвалой Лобова.

— Но ты уверен, Тимур, что у Насырхана тяжелый перелом руки? — задал вопрос Лобов.

— Уверен! — вскочил с места Тимур. — Я, когда поднимал его с земли, пощупал руку, а потом видел, когда у Босбутау Насырхана Атантай перевязывал. Вот здесь сломана, — показал он на плечевую кость, — и вот здесь, — показал на предплечье. — Верно — сломана. Рука два раза согнулась там, где не сгибается.

— Насырхану за пятьдесят. Значит, рука должна не менее полутора месяцев находиться в лубке, — подсчитал вслух Лобов. — Как-то негладко получается. Какие у вас данные, товарищ Кадыров?

Нияз Кадыров — помощник Лобова, человек лет сорока, черноволосый и дочерна загорелый, сверясь с записями, лежащими перед ним, доложил:

— Насырхан сломал себе руку в бою под Ренжитом, это было двадцать пятого числа. Сегодня у нас тридцать первое. За это время Насырхан двадцать седьмого был в Ала-Буке, это от Босбутау километров пятьдесят, двадцать восьмого совершил налет на окраину поселка Нефтяников, двадцать девятого его появление зарегистрировано почти в одно и то же время в Кассан-Сае и Янги-Кургане, а сегодня он появился в Ак-су.

— Не может быть, — загорячился Тимур. — Насырхан сейчас такой… в седле сидеть не может. Он и пяти верст верхом не проедет.

— По твоему, он пяти верст не проедет, а по оперсводкам — по пятьдесят отмахивает, — с сомнением в голосе проговорил Бельский.

— А это фигуры не вроде того Насырхана, по которому Угневенко огонь вел под Ренжитом? — усмехнулся Ланговой. — Надо весь огонь по банде Насырхана сосредоточить, а на него как затмение нашло. Из одного пулемета по банде, а из другого по старому козлу в парчовом халате жарит. Ну, и задал я ему по первое число. До сих пор от комэска Угневенко паленым пахнет.

— Возможно, что и так, — согласился Лобов. — Подставные «Насырханы» пытаются спутать карты.

— Конечно так, — горячо заговорил Тимур, обрадованный поддержкой Лангового и Лобова. — Насырхан руку лечит, а другие басмачи наденут его одежду, кисеей лицо закроют — и под его именем ездят. Это Насырхан нас обмануть хочет.

— А вот в этом ты ошибаешься, Тимурджан, — поправил его Лобов. — Насырхан не дурак, и знает, что его хитрость мы быстро разгадаем. Это он не нас, а дехкан обманывает. Не хочет, чтобы весть о его ранении подорвала среди религиозных мусульман идею газавата. Ведь святой, ставший во главе газавата, должен быть неуязвимым, ему любые удары нипочем.

— Проверим, что за Насырханы еще появились, — сделал в блокноте заметку Бельский.

— Что слышно о новых сподвижниках Насырхана? — спросил Лобов Бельского.

— О Гунбине и Эффенди?

— Да.

— Гунбин сегодня днем выехал из Коканда. Двое суток был у Миян Кудрата. Билет взял только до Ташкента. А о Эффенди врачи говорят…

— Об Эффенди потом. Он в наших руках, да и фигура ясная, старый знакомый, — перебил его Лобов. — Главное — Гунбин. Смотри, чтобы не улизнул.

— Глаз не спустим, Александр Данилович. Дадим по Ташкенту походить, а когда все явки покажет, возьмем.

— Брать только тогда, когда он попытается уехать из Ташкента.

— Ясно. Ох, и будет нам мороки с этим самым Гунбиным!

— Почему ты думаешь? — спросил Лобов.

— Судя по материалам, он прошел огонь, и воду, и медные трубы… Его уже два раза привлекали за контрреволюцию, и оба раза сумел отвертеться.

— На этот раз не отвертится. Увяз крепко.

Не решаясь спорить с Лобовым, Бельский промолчал, но видно было, что он не разделяет уверенности своего начальника.

— Я думаю… — нерешительно начал Тимур и смущенно умолк, не договорив.

— Давай, давай, Тимур, — подбодрил его Лобов. — Выкладывай свои соображения.

— Я думаю так, — набрался решимости Тимур. — Гунбин знает, что я джигит из охраны Насырхана. Надо меня в одну камеру с ним посадить. Он мне многое может рассказать.

— Что же, это мысль хорошая, — согласился Лобов.

— А как же Ак-су и Гаип Пансат? — спросил Бельский.

— С Гаипом Пансатом вообще торопиться не следует, — решил Лобов. — Надо, чтобы его связь с Насырханом на время прервалась.

— Пусть для начала его Угневенко как следует пощиплет, — рассмеялся Ланговой. — А уж Угневенко ему сейчас поддаст пару. Разозлился мужик за обманный трюк с Насырханом, плюнь — зашипит.

— Но с Ак-су дальше откладывать нельзя, — настойчиво повторил Бельский.

— Да, — согласился Лобов. — Надо передать Тохта-Назару, чтобы он глаз не спускал с дома этого муллы.

— И о Зульфие надо предупредить Тохта-Назара, — вставил Тимур. — Она в Ак-су у Амина-ходжи.

— Знаем, — улыбнулся Бельский. — Девушка, которую ты выпросил себе у Насырхана. Ох, Тимурджан, узнает твоя невеста… В общем, я тебе не завидую.

— Зачем вы так говорите, Борис Михайлович, — вскочил со стула густо покрасневший Тимур. — Вы все сами знаете. Зульфия невеста Турсуна. Турсуна вы тоже знаете.

— Садись, Тимур, — вмешался в разговор Лобов. — Все знаем. Борис Михайлович пошутил, а ты как бензин, сразу вспыхнул.

— Ну и горяч, — усмехнулся Бельский. — Настоящий жених.

— Хватит, Борис Михайлович, прекрати разыгрывать Тимура, — сказал Лобов. — Тимур и так как зарево красный.

На минуту установилась неловкая пауза, но вдруг на лице Лобова появилась лукавая усмешка, и он, поблескивая глазами, продолжал:

— Операцию по Ак-су назовем условно «жених», поскольку главную роль в ней будет играть Тимур, а внешним поводом будет Зульфия. Итак, ход операции будет таков: Тимур как посланец Гаип Пансата…

Обстановка этой просторной темноватой комнаты была проста. Мебели в обычном смысле слова не было. Направо от входа тянулись голые деревянные нары, на которых могло улечься человек десять-двенадцать. Единственное большое окно забрано тяжелой железной решеткой, да и само окно на три четверти заложено кирпичами. Перед нарами стоял узкий дощатый стол и скамейка. Сразу было видно, что помещение не строилось специально для тюрьмы: обычную жилую комнату пришлось кое-как приспособить под временную камеру.

На нарах, с головой закрывшись халатом, лежал человек. Он, видимо, спал. Спал очень крепко. Даже звон отпираемого замка не смог разбудить его. Растворились двери, и в комнату ввели упирающегося Гунбина. Он был одет в потрепанное красноармейское обмундирование без петлиц. Не было на нем и ремня.

— Черт знает что, — прерывающимся от ярости голосом вопил он на ходу. — Я буду жаловаться. Это незаконно. Хватают, обыскивают, сажают. Хорошо же в Ташкенте встречают демобилизованных краскомов!

— Добре, добре, гражданин краском, — добродушно проговорил один из доставивших Гунбина людей. — Вот будешь на допрос вызван, там все и обскажешь, и протест заявишь.

Увидев, что конвоир и дежурный собираются уходить, Гунбин, уже севший было на нары, вскочил и снова закричал, явно рассчитывая быть услышанным не только в соседних камерах, но и за стенами здания:

— Слушай ты, тюремщик. Доложи сейчас же своему начальнику, что незаконно арестованный краском Савельев требует немедленного допроса и объявляет голодовку.

— Добре, добре, — закрывая за собой дверь, пообещал дежурный.

Звякнул запираемый замок, зачем в прорезанном в дверях отверстии появилось лицо дежурного.

— Поголодай пока, — иронически проговорил он. — Проголодаться успеешь. Обед уже раздали, а ужин будет только в шесть часов.

— Скотина! — закричал Гунбин и кинулся к дверям, но в отверстии уже никого не было видно. — Какие скоты, — закончил он уже спокойнее. — Что им от меня надо?

Повернувшись к лежащему на нарах человеку, Гунбин некоторое время недоверчиво присматривался к нему, затем потянул незнакомца за ногу:

— Эй, сосед! Хватит спать. Ночью выспишься!

— Не мешай, пожалуйста! — послышалось из-под халата. — Голова болит, бок болит, когда спишь — легче бывает.

— Били, что ли, тебя? — соболезнующе спросил Гунбин.

— Зачем били? Это я бил, — ответил лежащий, откидывая халат, и Гунбин изумленно вскрикнул, увидев перед собой Тимура.

— Сабир?!

На лице Тимура появилось хорошо разыгранное удивление.

— И-и-и! — воскликнул он, — господин?!.

— Т-с-с! — перебил его Гунбин. — Не надо никаких фамилий. Старайся не показывать, что мы знакомы. Как ты сюда попал?

— Бой был. Большой бой был в кишлаке Ренжит, — хвастливым тоном ответил Тимур. — Я двух застрелил, одного шашкой ударил. Коня убили, конь упал, я тоже упал, разбился. В плен взяли.

— А Насырхан-Тюря?

— В горы ушел.

— Разбили его?

— Зачем разбили? В плен только я попал. Убили наших человек семь. Красных больше убили.

— Значит, пощипал Насырхан-Тюря краснопузых, — довольно потер ладони Гунбин. — Я слышал, что под Ренжитом был бой. Говорят, Насырхан-Тюря после Ренжита еще кое-где дал по зубам красным.

— Не знаю. Я три дня один здесь сижу.

— Допрашивали?

— Допрашивали.

— Что обещают?

— Судить повезут.

— Куда?

— В Наманган. Скоро повезут.

— Расстреляют, наверное?

— Так я им и дался, видишь? — Тимур откинул полу халата и поднял рубашку. Гунбин увидел нож, подвешенный через плечо на ремешке. — Повезут в Наманган, зарежу конвоира, убегу. Опять к Насырхану-Тюре уйду.

— Молодец, парень, — одобрил Гунбин. — Только сумеешь ли?

— Сумею. Умирать не хочу. Жить хочу. Значит, сумею.

— Слушай, парень. — Гунбин круто повернулся к Тимуру и сел на нары, поджав под себя ноги. — Из всей охраны доблестного Насырхана ты мне понравился больше всех. У тебя есть голова на плечах. Если сумеешь выкрутиться из рук гепеушников и на этот раз, то далеко пойдешь. Хочешь мне помочь в одном деле?

— Ты гази — и я гази. Мы как одна рука, как один меч, — заученно, тоном фанатика ответил Тимур. — Говори, что делать надо. Может, вместе конвой резать будем, бежать будем?

— Эх, друг, если бы меня повезли вместе с тобой в Наманган… — мечтательно проговорил Гунбин. — Мы бы с тобой из-под конвоя ушли. Только не выйдет это. Не повезут меня в Наманган. Здесь мое дело подведут. А помочь ты мне сможешь, если захочешь.

— Ты друг ляшкар-баши, благородного Насырхана-Тюри, — горячо прошептал Тимур. — Я его мюрид и верный воин. Спасением души своей клянусь, прахом моего отца, расстрелянного большевиками, клянусь, что помогу тебе всем, что будет в моих силах.

— Слушай, парень! — зашептал Гунбин. — Мою настоящую фамилию ГПУ знать не может. О том, что я был у Насырхана-Тюри, оно тоже не догадывается. Я сейчас Анисим Фадеевич Савельев, русский, недавно демобилизованный из армии командир красного эскадрона. Меня по липе взяли.

— По липе? — удивленно переспросил Тимур. — По какой липе? Что такое липа?

— Э-э! — с досадой отмахнулся Гунбин. — Не поймешь ты этого. В общем, меня арестовали не за то, что я был у Насырхана-Тюри. Я думаю, что меня спутали с кем-то. По чужому делу взяли, по липовому.

— А-а-а! — обрадованно закивал головой Тимур. — Понимаю.

— Если удастся тебе сбежать, поезжай в Коканд. В Коканде всякий укажет тебе дом, в котором живет светильник разума и веры Миян Кудрат Хозрет. Скажи святому, что я арестован, что при аресте со мною не было ни денег, ни писем, которыми он снабдил меня. Деньги и письма хранятся в доме Мансурбая в старом городе. Место, где они хранятся, знает, кроме меня, еще и Самигбек, сын Мансурбая. Святой Миян знает, что, хотя Самигбек и пользуется доверием большевистского руководства, занимает высокий пост и состоит в партии, — все это только внешне. Он остался настоящим мусульманином и помогает нашему святому делу. Запомнил?

— Запомнил. Деньги и письма лежат в доме Мансурбая. Где они лежат, знает Самигбек, — повторил Тимур.

— Передай святому, что я умоляю его ходатайствовать перед мусульманами, занимающими высокие посты, об облегчении моей участи. Понял?

— Понял. Что еще передать святому Мияну?

— Больше ничего. Если ты выполнишь мою просьбу, то Миян Хозрет не оставит тебя без награды. А когда я выйду отсюда, я награжу тебя особо.

— Благодарю, господин.

— Не забывай, что мы с тобой не знаем друг друга, — понизив голос до шепота, еще раз напомнил Гунбин и отвернулся от Тимура, услышав шаги за дверями камеры.

Тимур снова лег на свое место. Некоторое время стояла тишина, нарушаемая лишь звуками шагов в коридоре.

Первым нарушил молчание Тимур.

— Ты хочешь, чтобы ГПУ поверило, что ты русский, а сидишь как мусульманин, — с немалой долей ехидства прошептал он, не поднимаясь с места.

— О, черт! — спохватился Гунбин и спустил ноги с нар, — и в самом деле… хорошо, что никто не видел.

Тимур повернулся на спину, закинул руки за голову и, мечтательно глядя в потолок, запел:

— Ты что? — испугался Гунбин. — Сейчас прибегут, орать начнут. Привяжутся.

— А ну их к черту, — беззаботно отмахнулся Тимур и еще громче запел:

Лязгнул замок двери, в комнату вошел дежурный.

— Ну ты, певун, — приказал он Тимуру. — Собирайся с вещами. Отправляют тебя.

— Уже?! — вырвалось у Гунбина.

— Вещей нет, — легко вскочил с нар Тимур. — Один халат только и есть. Готово, собрался.

— Не забудешь о моей просьбе? — тревожно зашептал Гунбин.

— Все будет так, как захочет всемогущий аллах, — улыбнулся ему Тимур, направляясь к двери.

— Скоро меня вызовут?! — раздраженно закричал Гунбин на дежурного. — Голодовку объявляю!

— Теперь, наверное, скоро вызовут, — усмехнулся дежурный. — Не успеешь проголодаться.

Кадыров, заместитель Лобова, заранее подготовился к разговору с Гунбиным. Перед ним лежала стопка чистой бумаги. На подоконнике, почти скрытый полузадернутой портьерой, примостился Тимур, уже одетый в чекистскую форму. Посередине комнаты, как раз против стола Кадырова, стоял стул. Человеку, севшему на этот стул, были видны только колени и сапоги Тимура.

Конвоир ввел в кабинет Гунбина.

— Садитесь, — пригласил его Кадыров, указывая на стоящий посередине комнаты стул.

— На каком основании меня задержали? — усаживаясь, вызывающе спросил Гунбин, — что у вас в Туркестане за порядки? Хватают людей и сажают за решетку просто так, за здорово живешь.

— Все это сейчас мы выясним, — спокойно ответил Кадыров. — Как ваша фамилия?

— Не знаете? Даже фамилии не знаете! — разгорячился Гунбин. — Так какого черта ваши подручные хватают человека, даже не установив его фамилию?

— Вот в этом-то я и должен разобраться, — с прежним спокойствием ответил Кадыров. — Как ваши имя и фамилия?

— Савельев Анисим.

— Год рождения?

— 1892-й.

— Место рождения?

— Город Тула.

— Когда и зачем приехали в Узбекистан?

— Вчера приехал. Как демобилизованный из Красной Армии, хотел устроиться на работу, да раздумал.

— Не понравилось?

— Да, климат не подходит. Да и русских здесь мало. Русского слова почти не услышишь.

— А вам-то что? Ведь узбекский язык вы хорошо знаете.

— За два дня язык не выучишь, — настораживаясь, ответил Гунбин. — Да и учить его я не собираюсь. Не для чего.

— Так ли? — усмехнулся Кадыров. — Ну вот что. Подумайте хорошенько и рассказывайте всю правду. Как видите, я эти ваши сказки даже в протокол не записал. Будете говорить правду?

— Я сказал то, что есть, — угрюмо ответил Гунбин. — Другого ничего сказать не могу.

— Ну, что ж. Придется, видимо, вам помочь. Итак, начнем. Во-первых, вы не Анисим Савельев, а Гунбин Игнатий, во-вторых, не русский, а татарин, в-третьих, родились не в Туле, а в деревне Комаровка в Татреспублике. Вы не красный, а бывший прапорщик царской армии. В Красной Армии никогда не служили. После гражданской войны, во время которой вы служили в белой армии, до приезда сюда вы арендовали буфеты на пароходах, плавающих по Волге. Правильно я излагаю основные факты вашей биографии?

— Никакого Гунбина я не знаю, — закричал арестованный, вскакивая со стула. Он был поражен, испуган, но старался скрыть это.

— Сидеть! — резко приказал Кадыров. — Вы на допросе, а не на совещании у Насырхана-Тюри.

— У какого Насырхана? — бессильно опустился на стул Гунбин. — Не знаю я никакого Насырхана.

— Может быть, вы и Миян Кудрат Хозрета не знаете? — насмешливо прищурившись, взглянул на Гунбина Кадыров.

— Не знаю, — запинаясь, прошептал побелевшими губами Гунбин.

— И это не вы оставили письмо и деньги в одном из тайников дома Мансурбая?

— Я никогда в глаза не видел Мансурбая, — на мгновение нашел лазейку Гунбин.

— Мансурбая не видели, это правда. А вот с сыном его Самигбеком вы последний раз дружески беседовали сегодня утром. Перед тем как пойти на вокзал.

Растерявшийся Гунбин молчал, пытаясь собраться с мыслями.

— Как видите, — продолжал Кадыров, — мы хорошо знаем, чем вы занимались в Ташкенте. Подробности вы нам сами расскажите. Особенно подробно попрошу описать вашу поездку к Насырхану-Тюре и переговоры, которые вы там проводили.

— У Насырхана-Тюри я не был, — начал Гунбин и, спохватившись, добавил: — Да и не знаю я, кто такой Насырхан.

— Ай-яй-яй! — укоризненно покачал головой Кадыров. — Даже об этом забыли. К счастью, мы имеем возможность восстановить то, что исчезло из вашей памяти. Тимур-ака, прошу.

Тимур, откинув портьеру, спустился с подоконника и подошел к Гунбину. Увидев Тимура, Гунбин долго и недоверчиво смотрел на него и вдруг, не веря собственным глазам, закрыл лицо руками.

— Не ожидали, господин Гунбин? — улыбаясь спросил Тимур.

Услышав голос Тимура, Гунбин снова пристально вгляделся в него. Вдруг лицо авантюриста искривилось в улыбке, с губ сорвался звук, похожий одновременно на всхлипывание и приглушенную икоту. Звук этот повторился несколько раз и неожиданно перешел в визгливый истерический хохот.

— Дай ему воды, Тимур, — приказал Кадыров. — Нервишки не выдержали у господина прапорщика.

— Насырхан, старый дурак, — сквозь истерический хохот и слезы с трудом выговорил Гунбин, — в свою личную охрану чекиста приспособил. Ну, додумался! Надежная охрана, дальше некуда!

— Враги Советской власти не могут обижаться на отсутствие внимания с нашей стороны, — вежливо ответил Кадыров и, не выдержав, звонко рассмеялся: — А уж с таких, как Насырхан, Миян Кудрат Хозрет или ваша милость, мы глаз не спускаем.

— Не стоит запираться, господин Гунбин, — улыбнулся Тимур. — Ведь если вы что-нибудь скроете, то вас поправят я, Миян, Байрабек, Мадумар, да и сам ляшкар-баши Насырхан-Тюря. Да, забыл, еще один мулла из Ак-су кое-что сообщит о вас. Я как раз сейчас поеду к нему в гости.

— Да и Самигбек, сынок Мансурбая, спасая свою шкуру, рассказал о вас очень интересные подробности, — дополнил Кадыров.

Арестованный, сникший и безвольный после припадка истерики, отдал Тимуру пустой стакан и устало проговорил:

— Да, я Игнатий Гунбин…

Ночь опустила свой черный полог над маленьким горным кишлаком Ак-су. Все жители кишлака давно уже спали. Тишину нарушали только порывы холодного осеннего ветра, срывающегося с горных вершин и жалобно воющего в оголенных ветвях тополей и карагачей, да несмолкаемый лай собак. Впрочем, жители кишлака не слышали ни воя ветра, ни злобного лая собак — свирепых пастушьих овчарок с обрезанными ушами. Тяжелый дневной труд налил такой усталостью тела аксуйцев, что их не мог разбудить привычный лай овчарок. А в кишлаке в эту ночь должны были совершиться два необычных события. Если о первом событии — о том, что мулла Амин-Ходжа, самый богатый житель кишлака, сегодня ждет к себе гостей и в честь этого зарезал двух жирных баранов из своего стада — аксуйцы все-таки знали, то о втором, о том, что беднейший из жителей кишлака Тохта-Назар тоже ждет гостей, причем очень большое количество гостей, — никто в Ак-су даже не подозревал.

А между тем Тохта-Назар ждал гостей нетерпеливо, ждал одновременно со страхом и радостью. Каждые полчаса он выходил во двор, по приставной лестнице взбирался на крушу своей мазанки и долго к чему-то прислушивался, не обращая внимания на холодные порывы горного ветра.

Но вот, наконец, ожидание Тохта-Назара кончилось. Он услышал, как подъехали к воротам муллы те, для кого готовил плов и шашлык Амин-Ходжа. Чуткое ухо Тохта-Назара различило топот верховых лошадей, звон удил и стремян, негромкий говор всадников, и он безошибочно определил: «Не меньше десяти верховых и две лошади под вьюками».

Теперь Тохта-Назар занял на крыше постоянный наблюдательный пост. Он сбегал в мазанку, притащил кусок старой кошмы и, накрывшись, лег на крыше так, чтобы слышать все, что доносится со двора муллы. В то же время он не оставлял без наблюдения дорогу, ведущую из кишлака в сторону равнины.

Хотя с крыши, на которой лежал Тохта-Назар, до стен двора Амин-Ходжи было не больше пятнадцати-двадцати метров, расслышать полностью все, что там говорилось, было просто невозможно. Но и то, что услышал Тохта-Назар, рассказало ему о многом.

Во-первых, чей-то голос прокричал, чтобы быстрее резали кур и готовили плов из курицы. Затем второй голос сообщил кому-то, что необходимо принести клеверу: «Здесь всего двенадцать снопов. По снопу на лошадь, а стоять будут целую ночь». Наконец, визгливый голос женщины, явно желавшей, чтобы ее услышали находящиеся в доме, начал расхваливать привезенные подарки: «Такое богатство только жених невесте подарить может, да и то, если жених богат».

Из всего услышанного Тохта-Назар сделал вывод, что всадников действительно было десять-двенадцать, что пиршество, видимо, будет длительное, и что среди приехавших находятся люди, привыкшие хорошо покушать, люди, которым обычный плов из свежей баранины не в диковинку, и лакомством они считают только плов из курицы.

Занятый этими соображениями, Тохта-Назар так и не заметил, что около его дома остановилась тихо подъехавшая группа конников человек в десять. Конники спешились, поставили лошадей вдоль стены и совершенно слились с темнотой, царящей на улице. Один из конников подошел к калитке, и неожиданный визг кем-то обиженного щенка прорезал тишину.

Услышав визг, Тохта-Назар отбросил покрывавшую его кошму и скатился вниз. Он осторожно, не стукнув запором, открыл калитку и через минуту закрыл ее за последним из приехавших ночных гостей.

В первую из двух комнат, составлявших мазанку Тохта-Назара, вошел только один из приехавших — Тимур, остальные остались с лошадьми на дворе.

— Новости есть? — спросил Тимур, едва лишь Тохта-Назар закрыл за собою дверь.

— Есть, — торопливо начал рассказывать Тохта-Назар. — Гости к Амин-Ходже приехали. Человек десять-двенадцать. Амин-Ходжа их ждал и готовился. Два барана зарезал, плов сделал, из курицы плов велел готовить.

— Кого из соседей пригласил к себе Амин-Ходжа?

— Никого. Только приезжие, — заверил Тохта-Назар и после короткой паузы нерешительно спросил: — Почему вас только десять человек? Ведь в доме Амин-Ходжи стрелять нельзя, рубиться нельзя, веревками врагов вязать надо. Их двенадцать, вас десятеро.

— Их все-таки не двенадцать, а больше, — думая о чем-то другом, поправил хозяина Тимур. — Слушай, друг! А Насырхана-Тюри среди приехавших нет?

— Разве ночью разглядишь, где ишан, где ишак, на котором ишан едет, — ответил Тохта-Назар.

— Ну вот что, дорогой Тохта-Назар, не придется тебе сегодня спать. Тебя ждет Борис Михайлович с бойцами. Он у маленького мостика. Нужно помочь ему добраться до сада Амина-Ходжи. Только тихо, чтобы в кишлаке никакого шума не поднялось. Через пятнадцать минут я подъеду к воротам Амина-Ходжи и буду громко стучать. Все внимание Амина-Ходжи будет привлечено к воротам. В это время Борис Михайлович должен подъехать к задней стене сада. Понял?

— Понял, будет сделано, — кивнул Тохта-Назар и, запахнув поплотнее дырявый халат, первым направился к двери.

Тимур вышел следом за ним. Из темноты к Тимуру метнулась фигура одного из всадников.

— Не опоздали, Тимур? Все идет правильно?

— Все идет, как надо, Турсун, — коротко ответил Тимур. — Сегодня ты увидишь свою Зульфию.

К высоким, из крепких арчевых досок, резным воротам Амина-Ходжи подъехали десять всадников, возглавляемые Тимуром.

Подъехав к усадьбе муллы, Тимур попытался рассмотреть, что творится во дворе, но в воротах не оказалось даже маленькой щели. Тогда, остановив коня вплотную у стены около ворот, Тимур приподнялся в седле и заглянул через гребень стены. Во дворе, кроме возящихся около костров стариков и босоногих подростков, никого не было. Некоторое время Тимур изучал расположение двора, исследовал взглядом большую, сейчас пустую веранду перед домом муллы и сам дом. Большие, как двери, окна дома, выходящие на веранду, были закрыты ставнями, но сквозь щели ставен просачивался свет.

Тимур с размаху ударил рукояткой нагайки в ворота. Сухие доски ответили звонким гулом, но к воротам никто не подошел, хотя со двора доносились встревоженные голоса. Не дождавшись ответа, Тимур снял с плеча винтовку и забарабанил прикладом по воротам. Получился отчаянный грохот, способный разбудить половину кишлака.

— Что надо?! Какой сумасшедший ломает ворота? — послышался со двора озлобленный голос.

— Откройте, уважаемый мулла, — крикнул в ответ Тимур. — Не заставляйте посланца благородного Насырхана-Тюри третий раз стучать в ваши гостеприимные ворота.

За воротами некоторое время царило безмолвие, затем донесся топот лошадей, шум тревожной возни, звон сбруи.

— Где же вы, уважаемый мулла? — сердито повысив голос, крикнул Тимур. — Мне надоело ждать.

— Не торопись, воин газавата, — ответил из-за ворот второй голос. — Ворота сейчас откроют.

Над стеной, как раз в том месте, откуда Тимур осматривал двор, появилась голова в папахе и тут же исчезла. Через некоторое время ворота приоткрылись настолько, что в них смог бы проехать лишь один всадник. Но по знаку Тимура один из конников подъехал вплотную к воротам и, упершись плечом в полотнище, полностью распахнул его. На дворе, освещенном двумя кострами, около самой веранды, Тимур увидел десяток уже вскочивших в седла басмачей с винтовками, лежащими поперек седла. Маленький отряд возглавлял Атантай. Он сидел в седле, низко наклонившись вперед, с полувынутым из ножен клинком, готовый в любое мгновение бросить своих головорезов на прорыв. Несколько секунд царила напряженная растерянность. Тимур жестом приказал своим спутникам стоять на месте, один въехал в ворота и лишь на середине двора остановил коня.

— Привет славному Атантаю, самому бесстрашному воину газавата, — громко выкрикнул он, прижав руку к сердцу и склонившись в седле.

— Шайтан!!! — обрадованно воскликнул Атантай, узнав Тимура. — Из какой преисподней ты вылез?!

Он соскочил с коня и, подбежав к Тимуру, тоже успевшему спешиться, обнял его. Спешились и басмачи Атантая. Во двор въехали спутники Тимура и, соскочив с седел, перемешались с басмачами. Всех лошадей увели под навес. Ворота снова крепко заперли.

— Ты неосторожен, — начал дружелюбно выговаривать Атантай Тимуру. — Барабанишь в ворота, как будто аллах лишил тебя разума. Наших здесь мало, а кишлачная голытьба сразу же кинется предупреждать красных собак.

— Красные сюда не сунутся, — хвастливым тоном ответил Тимур. — Видел, с какими джигитами я приехал? Таких у меня сейчас пятьсот человек.

— Пятьсот?! — недоверчиво переспросил Атантай. — Откуда ты их взял? Где они сейчас?

— В Зеленом распадке ночуют. А я вперед проскочил.

— Да где ты их взял? — нетерпеливо допытывался Атантай. — Уж не стал ли ты курбаши?

— Доблестный Гаип Пансат поручил мне привести его головной отряд на помощь ляшкар-баши, благородному Насырхану-Тюре. Сам он идет следом, — важно ответил Тимур.

— Гаип Пансат скоро будет здесь? — ахнул Атантай.

— Да, — подтвердил Тимур, — мы идем налегке. А у Гаип Пансата большой обоз и больше двух тысяч воинов.

Этот разговор с Атантаем Тимур вел полным голосом, так что его хорошо слышали все басмачи. Весть о прибытии пятисот воинов газавата привела их в отличное настроение. Раздались обрадованные возгласы. Но Атантай все еще не верил Тимуру.

— Если бы я не видел, как ты держался в Ренжитском бою, я бы подумал, что ты сумасшедший, — пробормотал он. — Почему же ты не привел сюда всех своих воинов?

— Разве в таком паршивом кишлаке, как Ак-су, можно хорошо разместить пятьсот воинов, — презрительно ответил Тимур. — Кроме того, у меня-то в Ак-су есть дело, а всему отряду зачем такой крюк делать. Завтра из Зеленого распадка пройдем прямо на Босбутау, к Истамбеку.

— На Босбутау тебе делать нечего, — понизив голос, чтобы не слышали басмачи, проговорил Атантай. — Истамбека там нет.

— Как нет?! — сделал изумленное лицо Тимур.

— Об этом поговорим в комнатах, — прекратил разговор Атантай. — Пойдем.

— Надо, чтобы хозяин позаботился о пище и для моих джигитов, — намекнул Тимур.

— Об этом не беспокойся, — фамильярно обнял Тимура Атантай. — Сегодня мы пируем. Но теперь, пожалуй, надо послать дозор. Мы-то сидели тихо, а ты поднял такой шум, что красные могут услышать.

— Красные не придут, — усмехнулся Тимур, — они не могут миновать Зеленый распадок, а там мои джигиты. И дозоры там стоят надежные.

Мулла Амин-Ходжа — высокий, поджарый, похожий на старого исхудавшего козла старик, — вначале был смертельно перепуган приездом Тимура. Но, услышав, что юноша ведет на помощь Насырхану-Тюре пятьсот басмачей, мулла воспрянул духом:

— Всякий гость — это милость аллаха, — заюлил он около Атантая и Тимура, — но, видно, я, недостойный, чем-то особенно угодил аллаху, и он сегодня послал мне величайшую радость — сразу двух знаменитых гостей. Прошу вас, дорогие гости, не обижать меня и разделить со мной мою скромную трапезу.

— Пойдем, Сабир, — пригласил Тимура Атантай, — в комнате поговорим. О джигитах и лошадях не беспокойся. Все будут накормлены.

Атантай и Тимур в сопровождении муллы поднялись на веранду и вошли в михманхану. Опрокинутые пиалы и рассыпанные по скатерти конфеты говорили о том, насколько поспешно вскочили из-за достархана Атантай и мулла, вспугнутые неожиданным приездом Тимура.

— Так что же случилось с Истамбеком? — спросил Тимур, войдя следом за Атантаем в комнату.

— Три дня тому назад у Истамбека было полтораста джигитов, добровольно пришедших к нему по призыву благородного Насырхана, чтобы восполнить потерю, которую мы понесли в Ренжитском бою, — ответил Атантай, опускаясь на ковер перед достарханом. Продолжая рассказывать, он взял со скатерти бутылку водки и налил до краев две пиалы. — А вчера к полудню Истамбек с тремя джигитами удрал в горы. Остальные же… — Атантай безнадежно махнул рукой… — Остальных проклятые кзыл-аскеры сделали мучениками за веру и отправили к престолу всевышнего, как говорит мулла Мадраим. Пей!

— Куда же ускакал Истамбек? — делая вид, что не особенно верит этому сообщению, спросил Тимур, поднимая пиалу с водкой.

— В горы!.. В Таласс! К своим киргизам!.. Набирает новых джигитов, — пренебрежительно ответил Атантай, наливая в пиалы новую порцию водки. — Эх, потеряли мы Мадумара, — горестно покачал он головой. — Вот это был воин. Не чета Истамбеку.

— Ой, бой!!! — сокрушенно схватился за голову Тимур. — Истамбека разбили!.. Благородный Насырхан-Тюря не знаю где!.. Куда же я завтра поведу воинов?!

— В Яс-Тепе, — подсказал ему Атантай.

— В Яс-Тепе? — поднял голову Тимур. — Разве благородный Насырхан-Тюря в Яс-Тепе?

— Приводи своих джигитов в Яс-Тепе. Оставь их, как и сегодня, километрах в трех от кишлака в каком-нибудь распадке, а сам приезжай в дом почтенного Мама-Закира Шукурбаева. Там найдешь того, кого тебе надо. Пей! — протянул он Тимуру пиалу с водкой.

В двери вошел Амин-Ходжа с блюдом дымящегося плова и поставил его перед Атантаем и Тимуром. Сам тоже подсел к блюду. Все трое, подтянув вверх рукава халатов, запустили руки в плов. Некоторое время в комнате было слышно только сосредоточенное чавканье проголодавшихся людей. Однако, если бы кто-нибудь внимательно вгляделся в лицо Тимура, тот заметил бы, что жадность, с которой он набросился на плов, лишь маска. Юноше было явно не по себе. Поддевая в горсть плов и выбирая себе куски мяса, Тимур чутко прислушивался к тому, что творится на дворе. Но оттуда не доносилось ни звука. Как бы между прочим Тимур передвинул кобуру нагана вперед и незаметно расстегнул ее.

— Да, ты сказал, что у тебя какое-то дело в Ак-су, — утолив первый голод, спросил Атантай Тимура. — Скажи, какое это дело, может, я помогу.

— Помогать-то тут не-е-чего, — протянул Тимур, делая вид, что опьянел. — Благородный Насырхан-Тюря обещал: если я приведу сюда джигитов Гаип Пансата, он отдаст Зульфию, девушку, которую вы захватили, наказывая Зоркент.

— Что-о-о! — рявкнул Атантай, от неожиданности поперхнувшись пловом. — Ты с ума сошел?

Со двора донесся винтовочный выстрел, шум. Атантай замер, прислушиваясь, но Тимур с подчеркнутым спокойствием сказал:

— Напрасно, почтенный мулла, вы дали водки и рядовым джигитам. Мой Турсун, как выпьет, так и начинает винтовку пробовать, не разучился ли стрелять. По звуку слышу, Турсун стрелял.

— Ишь ты, какой ученый, — с ненавистью взглянув на Тимура, процедил сквозь зубы Атантай. — Винтовки по выстрелам различаешь. Смотри… — угрожающе закончил он и, повернувшись к Амину-Ходже, сердито приказал:

— Посмотрите, кто там не выполняет моего приказа. Виновника сейчас же накажем плетями, чтобы навсегда запомнил.

Амин-Ходжа бегом кинулся из комнаты, бросив на остающихся собеседников испуганный взгляд.

— К этой девчонке лап не протягивай, — уже успокоившись, но с мрачной угрозой в голосе проговорил Атантай, — я ее захватил, я ее и возьму себе.

— Разве приказ благородного Насырхана для тебя не закон? — удивленно спросил Тимур.

— Насырхан — в Яс-Тепе, а нас здесь только двое, — мрачно усмехнулся Атантай. — Отсюда джигитов Гаип Пансата поведу я, а тебя закопают в саду Амина-Ходжи.

Он ударил Тимура ногой в грудь. Тот опрокинулся на спину. Атантай вскочил, одновременно расстегивая кобуру маузера, но, увидев, что Тимур лежа целится в него из нагана, растерялся.

— Не торопись, доблестный Атантай, — насмешливо проговорил Тимур, не опуская нагана. — Лучше посмотри, что творится у тебя за спиной.

Атантай оглянулся. В дверях стояли Бельский и несколько конников. За ними — радостный Турсун и Зульфия. Атантай медленно поднял руки.

Тимур отобрал у Атантая оружие. Еще не догадываясь, какую роль играет Тимур, Атантай зло зашипел на него:

— Почему не стрелял? Струсил, собака.

— По своим не стреляют, — смеясь, громко ответил Тимур, — ишак!

Двое красноармейцев увели Атантая. В комнате остались только Тимур и Бельский.

— Ну вот и все, — проговорил Тимур. — А я волновался, думал, не справитесь.

— Плохо справились, — хмуро ответил Бельский. — Один ушел. Стреляли, но не попали. Темно.

— Ушел! — встрепенулся Тимур. — Ведь он предупредит Насырхана!

— Ясно, предупредит. Снова волынка начнется.

— Поедем в Яс-Тепе, — предложил Тимур.

— Зачем в Яс-Тепе? — удивился Бельский. — Не близкий конец…

— Насырхан в Яс-Тепе, у муллы…

— А-а-а! Все равно ничего не выйдет, — махнул рукой Бельский. — Басмач уже километров шесть отмахал.

— Все равно надо ехать, — настаивал Тимур. — Следом за Насырханом поедем.

— Не-е-е-т! — после нескольких мгновений колебания, еще нерешительно проговорил Бельский и, предупреждая возражения Тимура, спросил: — Ты говорил, что привел пятьсот бойцов от Гаип Пансата?

— Говорил.

— И все басмачи слышали?

— Конечно, — рассмеялся Тимур. — Я ведь как азанчи с минарета вопил.

— Вот и хорошо. Как ты думаешь, куда побежит Насырхан, когда узнает, что Атантай схвачен нами?

— Ну, куда, куда, — недоумевающе проговорил Тимур. — Почем я знаю, куда побежит Насырхан. Я не Насырхан…

— Подожди, не горячись. Сдается мне, что этому шакалу бежать всего выгоднее в одном направлении.

И торопиться он будет так, что подметки загорятся.

— Куда? Думаешь, на Иркештам, на Кашгар пробираться будет?

— Вряд ли, — не согласился Бельский. — Он ведь знает, что там все тропы и перевалы перекрыты, что мы его на рубеж не выпустим. Сдается мне, что Насырхан побежит в Зеленый распадок.

На некоторое время установилась тишина.

— Правильно! — весело воскликнул Тимур, ударив ладонью по колену и заливаясь смехом. — Насырхан подумает, подумает и решит: пробираться за рубеж опасно. Красная Армия надежно закрыла границу, в Яс-Тепе оставаться нельзя, тут Красная Армия поймает, лучше всего бежать к воинам Гаип Пансата. Самое надежное… Значит, и нам надо ехать в Зеленый распадок.

— Едем. С дороги я пошлю гонца Лобову с сообщением, — поднялся Бельский. — Беспокоится, наверное, что с нами. Ох, всыплет мне Александр Данилович, если Насырхана упустим!

Самая удобная комната в доме муллы кишлака Яс-Тепе была занята Насырханом-Тюрей. В целях лучшей конспирации мулла поселил высокого гостя в ичкари — женской половине дома. Все женщины были заблаговременно отправлены к родственникам погостить.

Поздняя ночь. В комнате, убранной с претензией на роскошь, на нескольких, положенных друг на друга ватных одеялах, лежал Насырхан-Тюря. В длинной белой рубахе из шелка и белых штанах, заправленных в мягкие ичиги, он совсем не походил на вожака басмачества. Истомленный болезнью старик лежал на кровати, поверх рубахи на его плечи был накинут легкий шелковый халат. Заранее намотанная чалма лежала рядом на высоком, ярко расписанном столике. Около чалмы — десятилинейная лампа и маузер, перед столиком — прибор для курения.

Насырхан-Тюря лежал, откинувшись на высокое изголовье. Правая рука его, туго перебинтованная, была зажата в лубок. Опершись на левую руку, Насырхан-Тюря задумчиво смотрел на огонь лампы.

Около ног Насырхана на ковре сидел мулла Мадраим. Перед ним стоял такой же низенький расписной столик и такая же лампа, что и около Насырхана-Тюри. Но на столике перед муллой лежал не маузер, а стопка бумаг и стояла чернильница с воткнутой в нее ручкой.

— Борьба оказалась значительно сложнее, чем я рассчитывал, — словно советуясь сам с собою, негромко заговорил Насырхан-Тюря. — Истамбек не скоро оправится. Раньше, чем через две недели, нового отряда ему не собрать. Да и то это будет совсем слабый отряд. Он не сможет стать грозной военной силой, устрашающей большевиков. Он будет налетать на небольшие кишлаки и грабить в них магазины и лавки. Ничего, я ему добавлю джигитов. Прав был Эффенди. Надо собирать силы и бить тяжелым кулаком. Но собрать силы в одном месте мне не удастся. Красная Армия уничтожает их в самом зародыше. Надо сделать одновременное выступление, пусть небольших, но боевых отрядов в разных местах и затем эти отряды стянуть в один кулак.

Насырхан-Тюря взял со стола лист бумаги и, просматривая список известных ему людей, бормотал про себя:

— В Намангане Саммиулла Сагдуллаев — у него шестьдесят пять человек. В Намангане ему подниматься нельзя. Пусть пока сидит тихо. Поможет нам, когда будем наступать на Наманган. Ударит с тыла на красных. В Уйчи мулла Фазыль — тридцать человек, в Кзыл-Кияне Мансурбай — двадцать восемь человек, в Кзыл-Равате Абдугафур — шестьдесят человек, в Кум-Кургане Ходжаберды — сорок два человека. — Просмотрев все списки, Насырхан-Тюря удовлетворенно подытожил: — Всего восемнадцать очагов газавата, и в них около девятисот надежных джигитов. Это не зеленая молодежь, а опытные воины, побывавшие в отрядах Истамбека и у других. Если зажечь одновременно восемнадцать костров из школ, правлений колхозов, кооперативов — большевики растеряются. А если еще в этот момент здесь будет Гаип Пансата со своими джигитами и Игнатий Гунбин с офицерами, то получится как раз тот кулак, о котором говорил Эффенди. Значит, так хочет всевышний. Назначу срок — и все одновременно поднимутся.

Насырхан-Тюря медленно положил список на столик и, вдруг вспомнив о мулле Мадраиме, окликнул его:

— Так на чем мы остановились, почтенный Мадраим?

— Вы изволили продиктовать мне следующие исполненные мудрости слова… — почтительно начал мулла Мадраим и, взяв со столика лист бумаги, прочитал: — «Правоверные мусульмане! Не выпускайте из рук дорогую родину Ислама…»

Неожиданно с улицы донесся топот примчавшейся карьером лошади и чьи-то взволнованные голоса. Мулла Мадраим тревожно прислушался.

В этот момент широко распахнулись двери, и в комнату не вошел, а ввалился человек. Он был без чалмы, в халате, залитом кровью. Опершись рукой о стену, вошедший молча оглядывал комнату.

Сжав в левой руке маузер, Насырхан-Тюря испуганно уставился на вошедшего, мулла Мадраим с отвалившейся от страха челюстью в безмолвном ужасе переводил взгляд то на Насырхана, то на вошедшего человека.

— Рахметкул?! — наконец узнал вошедшего Насырхан-Тюря. — Что с тобою! Где Атантай?

— Беда!.. — прохрипел Рахметкул. — Атантая взяли!..

— Как взяли? — воскликнул Насырхан-Тюря, вскакивая на ноги. — А вы куда смотрели?! Где остальные?

— Всех взяли… один я ушел…

— Садись и рассказывай, — усилием воли подавив испуг, приказал Насырхан.

Рахметкул, сделав несколько шагов, повалился на ковер около муллы Мадраима.

— Вначале все шло хорошо, — начал он, — господин Атантай и мулла ушли в комнаты, а нам дали чай и лепешки под навесом около амбара. Плов был уже почти готов, когда пришли еще десять джигитов.

— Откуда? — перебил Рахметкула Насырхан-Тюря.

— Господин Атантай знал человека, который командовал джигитами. Он назвал его Сабиром. Этот Сабир ведет к вам, благородный ляшкар-баши, от Гаип Пансата пятьсот джигитов. Сам Пансат с двумя тысячами джигитов идет следом.

— Гаип Пансат идет с двумя тысячами джигитов?! О, аллах! — радостно воскликнул Насырхан. — А где эти пятьсот джигитов, которых привел Сабир?

— Он сказал, что джигиты ночуют в Зеленом распадке. Оружие и лошади у них очень хорошие. У всех винтовки, и патронов сколько хочешь.

Насырхан и мулла Мадраим переглянулись.

— Плов уже сварился, и нам положили целое большое блюдо, — продолжал рассказывать Рахметкул.

— Что ты все о плове, — прикрикнул на него мулла Мадраим. — Сразу видно, что обжора. Говори о деле.

— Я успел съесть только пол-лепешки, — устало ответил Рахметкул. — С утра ничего не ел. Плов уже принесли, но вдруг мой жеребец подрался с конем Азиза. Я побежал к лошадям, и в это время откуда-то из сада выскочили красные. Много красных.

— Ну, ну, дальше?! — нетерпеливо крикнул Насырхан-Тюря.

— Красных было много. Наши сразу сдались. Я очень испугался. Вскочил на моего Бурана и ускакал. Стреляли… Вот руку задело…

— Откуда же появились красные? — недоумевающе посмотрел Насырхан на Рахметкула, — тем более целый отряд. Сколько их было?

— Много! — затряс головой Рахметкул. — Человек двести, не меньше. Они и сюда скоро придут.

— Откуда ты это знаешь? — взвизгнул мулла Мадраим.

— Слышал, как один крикнул мне вслед: «Все равно не уйдешь. Догоним!..»

— Значит, ты не видел своими глазами, как красные схватили Атантая? — переспросил Насырхан-Тюря.

— Не видел, но уйти им некуда. Дом сразу окружили.

Поддерживая здоровой рукой забинтованную руку, Насырхан-Тюря зашагал по комнате.

— Пятьсот вооруженных джигитов уже есть, — громко, словно перед толпой, заговорил он, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Две тысячи идут следом. О-о! Теперь мы начнем настоящий газават. Теперь я не буду бегать от красных, а красные побегут от меня.

— Благородный Насырхан, — семеня за Насырханом, запричитал мулла Мадраим, — красные могут прийти и сюда. Надо бежать, прятаться.

— Никуда я больше не побегу, — гордо ответил Насырхан-Тюря, — пусть теперь красные бегут от моих воинов. Сейчас мы поедем… Сколько у нас здесь воинов?

— Какие тут воины! Осталось всего пять джигитов, — пренебрежительно ответил мулла Мадраим.

— Хватит, — решительным тоном отрезал Насырхан-Тюря. — Один поведет в поводу мою лошадь, четверо будут охранять меня. До рассвета мы будем в Зеленом распадке. Поутру мои новые джигиты отобьют Атантая и Сабира.

— Куда же мы поедем? — испугался мулла Мадраим. — Лучше спрячемся здесь. Сейчас ночь. Незаметно перейдем в дом Мунаварбая. Если даже красные и знают, где вы начало ночи провели, то не застанут вас здесь. Не будут же они обыскивать весь кишлак, тем более обыскивать женские половины. Ведь это вызовет всенародное возмущение. Послушайте меня, благородный…

— Иди, — приказал Насырхан Рахметкулу, — там тебя перевяжут. Готовься в путь. О том, что случилось в Ак-су, никому ни слова, иначе вырву язык. Через полчаса мы должны незаметно выехать.

Рахметкул, пошатываясь, вышел из комнаты.

Зеленый распадок — это узкая расселина между двумя возвышенностями в том месте, где всхолмленное предгорье переходит в настоящий горный кряж. В темноте раннего утра в устье распадка были еле видны фигуры людей, спящих около потухших костров. Где-то в глубине распадка слышалось фырканье лошадей, перестук копыт и звяканье уздечек. Ближе к выходу из распадка, за огромным, острым, как клык, камнем горел костер. Около него сидели вооруженные люди, одетые в халаты. Это были спутники Тимура по операции в доме аксуйского муллы. Лошади стояли тут же около костров. Повод каждой из них был накинут на переднюю луку седла рядом стоящей лошади. Тишина. Джигиты дремали. На небольшом камне, у самого костра, глубоко задумавшись, сидел Тимур. Однако он почти автоматически следил за всем окружающим. Малейший звук или крик ночной птицы, донесшийся со стороны предгорья, заставлял его насторожиться.

Но вот какой-то новый, долетевший из предгорья звук привлек внимание Тимура. Он поднял голову. Да, на этот раз он не ошибся. К распадку подъезжали всадники. Послышался невнятный оклик, и топот коней смолк. Затем он возобновился. Через мгновение в распадок влетел всадник и осадил коня метрах в пятидесяти от костра.

— Бошлик-ака! Эй, бошлик-ака!! — закричал он так, что его звонкий голос разнесся далеко по предгорью. — К нам идут люди — пропускать?!

— Сколько их? — нарочито громко спросил Тимур.

— Пятеро! — ответил дозорный.

— Чего им надо?

— Хотят видеть тебя! Один из них — перевязанный старик, говорит, что он Насырхан-Тюря!

— Ишак! — что есть силы закричал Тимур на дозорного. — Ты достоин плетей за то, что задержал благородного Насырхана! С почетом проводи его сюда.

— Хоп! — сверкнув улыбкой, ответил дозорный и умчался.

Тимур в сопровождении десятка джигитов вышел навстречу въезжающему в распадок Насырхану-Тюре. Отобрав у басмача повод насырханского коня, он сам подвел его к костру, помог Насырхану-Тюре спешиться и усадил главаря басмачей на тот камень, с которого сам только что поднялся. Мулла Мадраим сел рядом на землю.

— Благополучна ли была ваша дорога, святой отец? — почтительно осведомился Тимур у Насырхана-Тюри.

— Все было хорошо, — ответил Насырхан. — Я вижу, сын мой, что ты отлично выполнил возложенное на тебя поручение. Но скажи мне, как ты очутился здесь? Что произошло с Атантаем?

— Может быть, вы разрешите вашим воинам дойти отдохнуть? — дипломатично спросил Тимур.

— Конечно, мне они не нужны. Пусть идут, — согласился Насырхан-Тюря.

— Назир, — приказал Тимур одному из своих, — отведи спутников благородного Насырхана к моим джигитам. Пусть они их примут так, как полагается встречать подобных гостей.

— Осмелюсь спросить вас, святой отец, — обратился к Насырхану-Тюре Тимур, — когда прибудут остальные ваши джигиты? На сколько вы их опередили?

— Больше никто не прибудет, сын мой, — недовольный любопытством Тимура, сварливо ответил Насырхан-Тюря. — Так где же мой Атантай?

Между тем джигиты Тимура окружили сидящих у костра. Прячась в тени, к костру подошел Бельский и остановился в двух шагах за спиной Насырхана-Тюри и муллы Мадраима.

— Атантай здесь, сейчас вы его увидите, — улыбаясь, ответил Тимур.

— Значит, и ему удалось вырваться? — обрадовался Насырхан-Тюря. — Велика милость аллаха! Мы еще разожжем огонь газавата на страх всем неверным.

— Ну, уж нет, — вмешался в разговор Бельский, — это вам никогда не удастся.

Услышав незнакомый голос, Насырхан-Тюря круто повернулся к Бельскому и, увидев перед собой человека в форме чекиста, вскочил с места.

— Сидеть, старый шакал! — сурово прикрикнул Бельский, и Насырхан растерянно опустился на камень, но сразу же, словно обжегшись, вскочил и, судорожно царапая колодку маузера скрюченными пальцами, крикнул, захлебываясь от ярости:

— Хватайте его, правоверные!.. В костер слугу дьявола!.. На медленный огонь его, рогатого!..

Пораженные приливом этой иступленной ярости, все на минуту растерялись. Даже Бельский сделал шаг назад. Но Тимур, достаточно изучивший характер главаря газавата, подошел к Насырхану и сорвал с его пояса маузер. Насырхан, еще ничего не понимая, воззрился на него.

— Нет здесь обманутых вами правоверных, господин, — негромко проговорил Тимур, глядя в побелевшие от ярости глаза Насырхана. — Ваша дорога кончена. Газавата не будет.

Насырхан безумными глазами обвел столпившихся вокруг, схватился руками за голову и в отчаянии рухнул вниз лицом на каменную землю.

Но его сразу же подхватили под руки и заставили встать.

Яркие лучи солнца залили окрестности. Из распадка вышел чекистский отряд и захваченные в плен басмачи. Впереди отряда ехали Бельский и Тимур. Навстречу им со стороны долины двигалась группа всадников. Бельский, вглядевшись в приближающихся, весело сказал Тимуру:

— Гляди-ка, сам Лобов здесь. Поехали докладывать.

Оба бросили коней внамет. Подъехав, Бельский доложил:

— Операция под условным названием «Жених» закончилась успешно. Среди чекистов потерь нет.

— Благодарю, — поднеся руку к козырьку фуражки, ответил Лобов. — Ну что ж… — улыбнувшись Тимуру, продолжал он. — Операция «Жених» закончена. Старый шакал Насырхан сделал свой последний прыжок — и упал в пропасть. Разжечь газават ему не удалось.

Хозрет (узбек.) — святой.