Весной 195… года я вернулся из дальнего плавания, побывав на Яве и Бали, на архипелаге, соединяющем Южную Азию с Австралией. Я решил написать книгу о своем путешествии и поселился для этого в горном краю между Савойей и Юрой, избрав своим местожительством деревню Гранж-о-Ван.

Селение Гранж-о-Ван, его луга и пашни словно прогалина среди густых дубовых и буковых лесов, где охотники нередко поднимают целые стада свирепых кабанов и семейства пугливых диких коз. Единственная дорога, которая ведет в этот глухой угол, вьется вверх по крутому склону горного кряжа, отрога Юры, доходит до деревенской церкви, поднимается дальше, а через полтора километра, у гребня каменной гряды, превращается в козью тропу. Словом, это не шоссе, а по административной терминологии «грунтовая дорога». Во многих местах лес смыкает над нею верхушки деревьев, в дождливое лето она зарастает травой. Церковная площадь расположена на уступе горы, нависшем над угрюмым ущельем, где бурлит быстрая горная речка, а далеко внизу раскинулась подернутая мглистой дымкой широкая, как море, равнина, где Эн впадает в Рону.

Живет в Гранж-о-Ване человек сто, занимаются они разведением скота и хлебопашеством, но засевают свои тощие поля лишь для собственных нужд, да еще собирают в лесах каштаны и орехи. Мне думалось, что тут я окажусь далеко от мира и его беспощадных битв, дальше, чем на островах Индийского океана, откуда я вернулся. Мог ли я предвидеть, что всего через полгода совсем близко от меня, в соседней долине, произойдут трагические события, которые заденут также Гранж-о-Ван и станут известны во всем мире. События эти и являются предметом моей книги.

В начале моего пребывания в Гранж-о-Ване я каждый вечер заносил в тетрадь накопившиеся за день впечатления. Предлагаю вниманию читателей некоторые свод заметки. Факты описаны в них совершенно точно. А суждения свои мне впоследствии пришлось во многом пересмотреть.

Дом, в котором я поселился, стоит на самом краю деревни, между двумя крестьянскими дворами, — это последний обитаемый уголок Верхних выселок; в начале века в них насчитывалось с десяток домов.

Из окна спальни мне виден двор Эрнестины и Жюстена, молодых супругов, поженившихся только три года назад, а из окна кабинета открывается просторный двор Амаблей, старых хлеборобов, самых крупных землевладельцев во всей коммуне, хотя у них не больше двадцати гектаров земли — пастбищ и леса. Мои окна приходятся как раз напротив крыльца того и другого дома; порой я смотрю из-за оконных занавесок, и мне прекрасно видно, что делается у соседей.

Амабли сами обрабатывают свою землю, не нанимая батраков; иногда к ним приезжает пособить их дальний родственник, железнодорожник, который живет в маленьком городке на равнине. Амабли мало что продают на рынке — только молочные продукты; они держат пять коров, правда непородистых, со скудными удоями. Зато и покупают они в лавках тоже мало. Эме Амабль сам месит тесто и печет хлеб, сам давит в точиле виноград со своего маленького виноградника; жена его Адель Амабль сбивает масло, прядет и вяжет, а шерсть они стригут со своих овец. Старик Амабль к тому же неплохой кузнец и превосходный охотник — словом, настоящий Робинзон Крузо, хотя от его деревни до Лиона всего один час езды в автомобиле.

Единственный сын Амаблей погиб на войне в июне 1940 года где-то на севере Франции во время отступления французской армии. У жены Амабля нет родственников, у него самого был только брат, который смолоду бросил крестьянствовать и стал «фабричным» — поступил на шелкопрядильную фабрику в соседней долине; в 1944 году он ушел в маки́́, не желая быть угнанным в Германию по «закону об обязательном труде», и погиб в стычке с петэновской милицией. Жена его, тоже работавшая на фабрике, умерла в родах через несколько недель после смерти мужа, оставив круглой сиротой дочку Пьеретту. Это единственная близкая родственница стариков Амаблей.

Пьеретта Амабль, племянница моих соседей, тоже стала «фабричной», как ее отец и мать. После войны она вышла замуж, а через три года разошлась с мужем. От этого брака у нее есть пятилетний сынишка Роже, его растят двоюродные дед и бабка — старики Амабли.

Малыш целый день играет во дворе под моими окнами, но о степени его родства со стариками Амаблями я узнал только в деревне — в Нижних выселках, как у нас здесь говорят, — а сами Амабли никогда не упоминают ни о своем погибшем сыне, ни о своей здравствующей племяннице. Пьеретту в деревне именуют «мадам Амабль» и, чтобы отличить ее от тетки, прибавляют «молодая». Так обычно называют здесь снох. «Мадам Амабль молодая» навещает сына один раз в месяц, в воскресный день. Я еще ее не видел.

В местной газете сообщалось о моем приезде, ко мне явился из Гренобля репортер и расспросил меня о моих планах в области литературы и политической деятельности. Статью репортера читали в деревне, и теперь, конечно, Эме Амаблю известны мои взгляды. Вероятно, и у него самого есть какие-то «взгляды», но мы с ним об этом никогда не говорим. Обходим мы такие вопросы молчанием не из недоверия, но из естественной сдержанности и взаимного уважения. Жители деревни Гранж-о-Ван, ребятишками вместе бегавшие в школу, теперь, встретившись на улице, обмениваются степенным приветствием, титулуют друг друга «мсье» и «мадам», незваными не ходят в гости, наносят друг другу визиты в большие праздники и вообще по части этикета более щепетильны, чем герцог Сен-Симон. Что ж, как-никак землевладельцы и с 1793 года не знали помещичьей власти. Словом, эти крестьяне больше «вельможи», чем придворная знать.

После первой мировой войны, в которой Эме Амабль участвовал в качестве пехотинца, он не вылезал из своей деревни, если не считать поездок на рынок в главный город департамента. Он никогда не читает газет, не имеет радиоприемника. Вечерами, поужинав и уложив спать внучонка, Адель Амабль садится на скамейку, прядет или вяжет. Эме Амабль садится на другую скамейку, напротив жены, посматривает на охотничью собаку, лежащую у его ног, и ничего не делает. Денег у стариков очень мало, так мало, что горожане даже и представить себе не могут подобного безденежья; из экономии у них горит только одна, и то очень слабая, электрическая лампочка. Сейчас я приподнял оконную занавеску и при бледном, замогильном свете тусклой лампочки увидел старика Эме: он сидел, положив руку на голову своего пса, безмолвный, неподвижный, застыв в величавом бездействии. Вот такими в детстве воображение рисовало мне королей Меровингов.

В этом году весна удивительно ранняя, и те крестьяне, у которых было мало сена, уже гоняют свой скот на «поскотину», то есть на пастбище.

Эрнестина и Жюстен погнали сейчас на «поскотину» свое маленькое стадо и шли вслед за ним обнявшись. Такие повадки в деревне считаются верхом чудачества; совершенно так же в прошлом веке смотрели во Франции на англичан, приезжавших из-за Ла-Манша, чтобы пожить в свое удовольствие. Нежности молодых супругов здесь терпят лишь потому, что Жюстен не крестьянин, он рабочий и сын рабочего. Для жителей Гранж-о-Вана рабочие текстильной фабрики маленького городка Клюзо, в соседней долине, — чужаки, и к ним следует относиться так же, как к чужестранцам, — с почтительной иронией.

Эрнестина — коренная жительница Гранж-о-Вана, единственная дочь зажиточного крестьянина, замуж вышла по любви; Жюстен работает механиком в Клюзо — на той же фабрике, что и племянница Амаблей; до Клюзо горными тропинками два часа ходу, а по шоссе идти километров двадцать. На фабрике Жюстен числится в отделе техники безопасности и надзора за оборудованием; работает он в разные смены — то с четырех часов утра до полудня, то с полудня до восьми часов вечера, то с восьми вечера до четырех часов утра; и это вносит разнообразие в быт моих молодых соседей. Случается, что Жюстен, возвращаясь с работы, привозит жене букетик цветов, привязав его к рулю своего мотоцикла; эту любезность местные жители тоже считают весьма эксцентричной.

Эрнестина получила в приданое дом, огород и плодовый сад, расположенные весьма удачно — по южному склону холма, несколько гектаров луга, две коровы, десяток овец, козу и всякую живность; поэтому молодым супругам кров и пища обходятся недорого, и двадцать две тысячи франков ежемесячного заработка Жюстена почти целиком уходят на их незамысловатые прихоти.

Жюстен мечтал стать машинистом, водить поезда. Но к тому времени, когда он (не так давно) отбыл военную службу, Национальная компания железных дорог уже всеми силами стремилась «сжаться» — уменьшить сеть эксплуатируемых путей, сократить персонал — и перестала подготовлять новые кадры машинистов. Работа, которую Жюстен нашел на текстильной фабрике, не требует большой квалификации. В утешение себе парень собственноручно собрал трактор: купил мотор от «Б-12», колеса от американского тягача, а все необходимые части разыскал у торговцев железным ломом. Он выкрасил свое сооружение в красный и зеленый цвета и теперь учит жену водить трактор.

В часы ученья Эрнестина надевает ловко сшитый синий комбинезон, обрисовывающий ее ладную фигурку. А для пастушеских обязанностей она заказала себе у портнихи в Клюзо костюм с «полудлинной» юбкой-шестиклинкой, выбрав фасон в модном журнале, где он рекомендовался парижанкам для летних поездок в деревню.

Хотя у Эрнестины довольно крутые бока и пышный бюст, походка у нее легкая. Поднимаясь и спускаясь по ступенькам крылечка, она откидывает назад плечи, гордо выставляет крепкую, упругую грудь и покачивает бедрами — настоящая опереточная королева. А когда она выходит из ворот, подгоняя прутиком двух своих коров, а вокруг теснятся овцы и ягнята и снует длинношерстая собака, мне вспоминаются пастушеские затеи Марии-Антуанетты.

В конце двора громоздятся развалины старого дома — остатки замшелых стен, обвитые плющом, над ними тянутся вверх три вековые сосны, а на углу этого былого жилища возвышается каменный крест, поставленный в 1823 году в память краткого пребывания здесь миссионеров из конгрегации «Сердца Иисусова», — словом, пейзаж в духе Юбера Робера. У подножия этого креста обычно усаживается Эрнестина и читает иллюстрированные журналы, которые муж привозит ей из Клюзо: «Признания», «Мы вдвоем», «Интимная жизнь».

Старики Амабли — оба высокие, худые и крепко сбитые. Родители Эрнестины, которые живут неподалеку от нашей кучки домов, но в стороне от проселка, тоже отличаются немалым ростом — сажень без малого; отцу Эрнестины сорок семь лет, у него есть любовница в Сент-Мари-дез-Анж, маленьком городке на равнине. Раз в неделю он навещает ее, проделывая для этого пешком путь в сорок километров туда и обратно. Однако большая часть населения Нижних выселок — народ низкорослый, жилистый и нескладный; уже с сорока лет они ходят сгорбившись, и кажется, будто руки у них висят ниже колен.

Сегодня я беседовал об этом с местной учительницей. Она собирается выйти на пенсию и ничем не интересуется, кроме своей коллекции цветных почтовых открыток времен зарождения авиации; по этому поводу она ведет оживленную переписку, и у нее есть корреспонденты во всех частях света. Однако во всем, что не касается ее мании, она не лишена здравого смысла.

— Это верно, крестьяне здесь низкорослые, — сказала она, — а все потому, что они мяса не видят.

У большинства жителей Нижних выселок земли два-три гектара, да столько же они арендуют. Для пахоты и для перевозок они берут волов у хозяев позажиточней, у таких, как Амабли или родители Эрнестины, и за это отрабатывают в страдную пору в их хозяйстве. Питаются они хлебом, картошкой и супом из овощей или из крапивы; единственным источником доходов является для них продажа молока от своих коров — они сдают его все целиком на сливной пункт сыроваренного завода; свиней не откармливают, потому что в хозяйстве нет обрата и мало отрубей.

Закончив свои объяснения, учительница показала мне цветную открытку, изображавшую митинг в связи с первыми успехами авиации, состоявшийся в 1909 году в Маньчжурии, в городе Мукдене. Эту открытку ей прислал австралийский летчик, бывший доброволец в армии одного из китайских «военных феодалов».

— С тех пор как я составляю коллекцию, моя жизнь обрела смысл, сказала мне учительница.

Встретил сегодня Жюстена за рулем трактора; в сущности, он просто совершает прогулку для собственного удовольствия. Земли у него с Эрнестиной так мало, что трактору не хватит там работы и на десять часов в году. И стоит он дороже, чем вся полоска земли, которую им вспахивают.

Деревня Гранж-о-Ван с ее королем Меровингом, с фантазером-механиком, с королевой-пастушкой, с трудолюбивыми карликами и коллекционершей-учительницей кажется мне сегодня вечером самым диковинным уголком земли из всех тех, что мне довелось увидеть во время моих странствований по белу свету. И мне даже стало грустно. Я убежден, что мало найдется на свате людей, так плохо, как мои соседи, осведомленных о тех чудесах и о тех ужасах, которыми чреват мир в нынешнем, 195… году, и боюсь, что мало найдется людей, так плохо вооруженных для предстоящих им неизбежных битв.

Ежедневно в семь часов утра меня будит сборщик молока. Он подъезжает на своем грузовичке, дает гудок и, не выходя из кабины, кричит: «Молоко! Молоко!» Тон у него самый насмешливый, так как Эрнестина всегда просыпает и коровы у нее еще не подоены.

Она выскакивает на крыльцо, откидывая со лба растрепавшиеся за ночь белокурые кудряшки.

— Красавчик, — молит она. — Красавчик, заверните к нам на обратном пути, я так крепко спала, что не слышала будильника.

Грузовичок разворачивается во дворе, проезжает мимо миссионерского креста. Накинув старый плащ поверх халата с мелкими букетиками роз, Эрнестина бежит в хлев. Через три четверти часа Красавчик (таково прозвище сборщика) возвращается из Нижних выселок. Он помогает Эрнестине донести ведро с молоком до грузовика, потом «принимает» у нее молоко — наливает его меркой через цедилку в бидон. Количество сданного молока Эрнестина отмечает в нескольких графах квитанционной книжки «Общества сыроварения и молочной торговли» и старательно выводит цифры.

— А складывать-то вы не умеете, — каждое утро шутит Красавчик.

Эрнестина досадливо топает ножкой и, смеясь, смотрит на него из-под белокурых кудряшек, упавших ей на глаза.

Сегодня утром у нее во время этой игры слетел с ноги деревянный башмачок, весь в сквозных прорезях и с ремешком из тисненой кожи, — такие башмаки́ выделывают в здешних краях для продажи туристам. Сборщик поднял упавший башмачок. Эрнестина протянула ногу, чтоб он обул ее, и, наблюдая эту сцену из-за оконной занавески, я заметил, что у молодой щеголихи ногти покрыты ярким лаком. Сборщик не поцеловал стройную ножку, но, должно быть, крепко сжал ее в щиколотке; я увидел, что Эрнестина густо покраснела. Она вообще то и дело краснеет до корней волос.

Немного позже, встретив Эрнестину, я спросил, почему она не красит себе ногти на руках.

— Отец с матерью да и муж рассердятся, скажут: «бесстыдница», ответила она.

— А на ножках, значит, можно, Эрнестина?

— А вы уж и доглядели! — воскликнула она. — Не то что мой Жюстен, он у меня тихоня, ничего такого не замечает.

За последние дни мне пришлось немало поездить по железной дороге, и я всегда добирался до станции или со станции домой на грузовике сборщика молока, сидя в кабинке рядом с ним.

Сборщик молока, по прозвищу Красавчик, — итальянец, уроженец Пьемонта; его фамилия Бельмаскио, что означает по-итальянски «красивый мужчина», но здешние жители, верные традициям французов, которые превращают город Кельн в Колонь, Лондон — в Лондр, а Базель — в Баль, именуют его то Бомаском, то просто Красавчиком.

Наружность Красавчика на первый взгляд не соответствует ни его итальянской фамилии, ни ее французскому переводу. На лице у него резкие складки, хотя ему немногим более тридцати лет, черты неправильные, нос с горбинкой, а глаза запавшие; взгляд прямой и смелый, но не мягкий пронзительный, в зеленовато-серых глазах блещет искорка лукавства. Роста он довольно высокого, худощав, с прекрасно развитой мускулатурой, на груди курчавятся черные волосы.

Путешествуя с ним до станции и от станции до дому, я скоро изучил его маршрут. В четыре часа утра он выезжает из Клюзо — того промышленного городка, где работает племянница стариков Амаблей. Кроме Гранж-о-Вана, он обслуживает еще несколько горных деревень и поселков, часть бидонов отвозит в Клюзо, в молочную, а остальные должен до двенадцати часов дня доставить на сыроваренный завод в Сент-Мари-дез-Анж.

Красавчик рад оказать людям услугу. Он охотно выполняет поручения крестьян, покупает по их просьбе и привозит то, что почтарь не взял бы на свою тележку: мешки с семенами, запасные части для сельскохозяйственных машин. Заболеет у кого-нибудь корова — Красавчик дает полезный совет. Вздумают в приюте для престарелых увеличить плату за содержание чьей-нибудь бабушки — у него спрашивают, кому можно подать жалобу. «Справлюсь у секретаря профсоюзного комитета», — говорит Красавчик и на другой день привозит от секретаря ответ и образец заявления, которое надо подать. Речь у Красавчика краткая, движения быстрые, уверенные, физически он очень силен, с легкостью взваливает на плечи шестипудовый мешок и с такой же легкостью разбирается в сложном переплетении проводов электрического насоса. Мужчины почтительно говорят ему «мсье», хотя он итальянец.

Женщины величают его попросту Красавчик и любят посмеяться с ним. Нельзя сказать, что он развлекает их веселой болтовней — разве только с ласковой насмешкой бросит на ходу девушке с круто завитыми локончиками: «Здорово! Поздравляю с перманентом!» А другой моднице, обновившей красную кофточку, скажет забавную чепуху: «Осторожнее, бык забодает!» Но всякий раз, как этот парень говорит с женщинами, он чуть-чуть понижает голос, в самых простых словах его приветствия: «Здравствуй, Мари-Луиза» — звучит какая-то нежность, и Мари-Луиза, отвечая вполголоса: «Здравствуй, Красавчик», словно поверяет ему заветную тайну. Выражение глаз у него и тут остается лукавым и даже жестким, но он тотчас уловит женский взгляд. Красавчик и любая женщина понимают друг друга с первого слова, как заговорщики. Меня это немного раздражает, да, наверно, и не только меня одного.

Иной раз я невольно слышал, как наспех, полушепотом назначалось свидание. После полудня, сдав молоко на сыроваренный завод, Красавчик совершенно свободен. И тогда он встречается со своими подружками, то в риге за околицей горной деревушки, то они сами под предлогом покупок приезжают к нему в Клюзо. Но он никогда не хвастается своими победами, и мы с ним ни разу не говорили «про женщин».

Ночью я приехал скорым поездом Париж — Турин, и нынче утром Красавчик доставил меня из Клюзо в деревню на своем грузовичке. В разговоре я случайно упомянул о верфях «Ансальдо» [1] в Генуе одном из самых больших в мире центров морского судостроения. Он тут же сообщил мне, что несколько лет работал клепальщиком на верфях «Ансальдо», и в голосе его прозвучали такие же мягкие нотки, как в разговоре с женщинами.

Я был на верфях «Ансальдо», когда там шла забастовка «с занятием предприятия». Меня провели туда и все показали руководители профсоюза. Я писал в те дни статьи об этой забастовке: двадцать тысяч рабочих заперлись в ограде морских верфей, будто в крепости. Тогда-то я узнал, как и что делает клепальщик корабельного корпуса.

Я сказал ему об этом, и он сразу стал называть меня просто по имени.

— Ах, Роже! А ты видел верфи, когда там работа на полном ходу? Видел ты, как спускают на воду корабли?

Да, я все это видел, и все это очень меня увлекло.

— Послушай, Бомаск, как же ты сюда попал? Ты ведь клепальщик, строитель океанских кораблей. Зачем ты забрался в эти скучные горы и возишь молоко на какой-то таратайке? Что у тебя общего со здешними крестьянами? Ведь они отстали от современности на целое тысячелетие!

Мой собеседник ответил, что у него были неприятности с властями и ему пришлось бежать из Италии.

Постепенно Красавчик рассказал мне всю свою жизнь. Разговоры происходили у нас в течение нескольких недель, в те дни, когда он возил меня в своей кабинке. Я не стану отвлекаться в сторону и передам вкратце только те события, которые помогут лучше понять мой рассказ.

Родился он в пьемонтской деревушке. Из поколения в поколение мужчины в его роду уезжали во Францию, работали там каменщиками; на склоне лет они возвращались на родину и доживали свой век возле старухи жены, которой аккуратно высылали все, что могли сберечь из своих скудных заработков. Французскому языку научился от деда и говорил по-французски с тех самых пор, как вообще начал говорить. Но даже и тогда, когда мы познакомились с ним, он не умел писать по-французски, так как учился только в итальянской школе; впрочем, он уверял, что скоро будет писать и по-французски — «мадам Амабль молодая» дает ему уроки, он пишет у нее диктанты и изучает грамматику.

С самого юного возраста он питал отвращение к профессии каменщика.

— Вот возьми, скажем, коров, — говорил он мне. — Они ведь тоже из рода в род, испокон веков своим делом занимаются — дают молоко, и молоко у них всегда одно и то же. Нет никакой перемены в ихнем коровьем ремесле. Так вот и у каменщиков — никаких перемен нет.

— Что ты! — возражал я. — Техника строительного дела очень прогрессирует.

— Верно, прогрессирует! Только не для итальянцев. Если каменщикам-итальянцам удается найти во Франции работу, они не смеют ничего требовать, должны соглашаться на любые условия, и подрядчикам гораздо выгоднее все делать их руками, чем разными механизмами.

Еще в детстве Бомаск решил стать механиком и до сих пор считает свое решение разумным. У слесарей, у механиков ремесло не коровье, оно развивается из поколения в поколение. Вот, например, на судостроительных верфях вместо автогенной сварки теперь применяют электрическую клепку. А будь у него сын, очень хорошо было бы, если бы малый работал по использованию атомной энергии или стал был одним из тех смельчаков, которые вызовутся первыми полететь в ракете на Луну.

Красавчик решил не ходить на заработки во Францию. И дед и отец частенько говорили ему, что пьемонтца в Савойе зовут «пьяфа», а в Лионе итальянцев называют «макаронщиками», так как они любят макароны, и что если пьяфы и макаронщики работают за гроши, то французские рабочие упрекают их за это, а если итальянец потребует, чтобы его уравняли в заработной плате с французами, то хозяин уволит его да еще добьется, чтобы власти отобрали у итальянца удостоверение. Но все равно лучше работать за гроши во Франции, чем быть безработным или полубезработным в Италии, и потому вот уже многие поколения Бельмаскио покорно тянули свою лямку. Но сам Бомаск, как только подрос, решительно сказал: «Нет!» — и восстал против этого унизительного благоразумия.

В сельской начальной школе, где он учился, мальчишки на переменах кричали девочкам грубости, а девочки отвечали ехидными насмешками. Но в одно прекрасное весеннее утро Красавчик, выбежав на школьный двор, застыл на месте и с замиранием сердца глядел, как двенадцатилетняя Рита и тринадцатилетняя Мария, взявшись под руку, прохаживаются под платанами. На черноволосой Рите было красное платьице, а на белокурой Марии — голубое в белую горошинку; у обеих уже формировалась грудь; Рита шаловливо переступала своими тоненькими голыми ножками, а Мария смеялась, запрокидывая голову, и ее белокурые волосы, позолоченные лучами утреннего мартовского солнца, пушистым облаком спускались до пояса. «Как все складно у девочек», — подумал он, и от волнения у него задрожали ноги.

— Я, знаете ли, неверующий, как и все у нас в семье, — сказал он мне, а то, право, возблагодарил бы господа бога за то, что он создал девушек, за то, что есть в мире женщины.

Откровение это пришло ему в возрасте одиннадцати лет. У него навсегда запечатлелось воспоминание о первом ощущении восторга перед прелестью женщин, их красиво поднятой грудью, яркими красками лица, атласной нежностью кожи и волнами пышных волос. Как восхищала его мысль, что на свете существуют такие ласковые создания, с таким добрым сердцем и такими милосердными руками. Рита сделала ему перевязку, когда в драке мальчишки подбили ему глаз. Ни один из его приятелей не мог бы так ухаживать за раненым. Впрочем, его мать говорила, что он начал заглядываться на девочек гораздо раньше, когда был еще совсем маленьким, и соседки, смеясь над его ухватками, твердили: «Ну, этот малый докажет, что не зря он носит свою фамилию!»

Четырнадцати лет от роду, получив свидетельство об окончании начальной школы (licenza elementare), он бежал из родной деревни с ее строгими нравами и отправился в Милан, так как не желал работать каменщиком во Франции и надеялся стать на родине механиком. Его влекло также желание поближе узнать женщин. Было это в 1934 году.

До своего совершеннолетия он перепробовал самые различные профессии, но механиком так и не стал, потому что тут требуется специальное учение, а у него ломаного гроша за душой не было. Больше всего он приблизился к желанной специальности, когда работал машинистом сцены в одной провинциальной труппе, с которой разъезжал по Италии от Венеции до самого юга Сицилии, деля ее славу и нищету. Был он и сельскохозяйственным рабочим — в зависимости от спроса батрачил то на рисовых полях в долине реки По, то на виноградниках в крупных поместьях Кампаньи. Но он предпочитал жить в городах и ради этого даже соглашался замешивать известь для каменщиков, хотя и дал себе зарок, что никогда не станет строительным рабочим. То безработица, то молодое любопытство гнали его из одних краев в другие. Служил он и матросом на паруснике, перевозившем мрамор из Каррары в Северную Африку для мастерской надгробных памятников. К восемнадцати годам у него накопились кое-какие сбережения, и в компании с приятелем он открыл в Тунисе мелочную лавочку. И тут он столкнулся со сложными национальными проблемами: французы-колонисты косо смотрели на него как на макаронщика, а в глазах арабов он был чем-то средним между французом и евреем; тогда он бросил торговлю и уехал из колоний. В 1940 году он работал официантом в ресторане большой гостиницы в Палермо.

Я уже говорил, что он по-рыцарски умалчивал о своих победах над женскими сердцами. Из всех своих любовных приключений он рассказал мне лишь об одном, случившемся в Генуе. Однажды он ехал в троллейбусе, около него стояла девушка. Красота ее так поразила молодого итальянца, что он бросился к ней и, протягивая руки, восторженно воскликнул: «Какая вы красивая! Как вы мне нравитесь!» Она вся вытянулась в струнку от негодования. Он опустил глаза и сказал тихонько: «Простите меня». Тогда она прижалась к нему. Они, не расставаясь, провели неделю вместе.

Мне казалось, что и теперь, пятнадцать лет спустя, его отношение к женщинам не изменилось. Он подходил к ним с таким искренним волнением, так ясно было, что он не презирает женщин, когда они сдаются, и так мало было у него замашек победителя, что они и не думали защищаться. Как-то раз я спросил:

— Слушай, Бомаск, а ты был когда-нибудь несчастлив в любви?

Он удивился:

— Несчастлив в любви? Как это может быть? — И, задумавшись на мгновение, добавил: — Да разве я мог бы влюбиться в женщину, которая… Он замялся, подыскивая слово. — Ну, которая была бы неласкова со мной?

И я подумал тогда, что, как и большинство сердцеедов, вызывающих у мужчин зависть своими успехами, не столько он первый делал выбор, сколько выбирали его.

Когда Италия вступила в войну, Красавчика отправили в Ливию, и тут ему вдруг повезло: его назначили в ремонтные мастерские моторизованной дивизии, находившиеся в тылу. В мастерских он приобрел начатки познаний в слесарном деле, что и позволило ему позднее поступить на верфи «Ансальдо». И там же он возненавидел гитлеровцев, для которых итальянцы были макаронщиками, помесью евреев и негров; возненавидел он также итальянских фашистов (их он, кстати сказать, всегда презирал наравне с карабинерами и полицейскими, а теперь еще воочию увидел, как они продавали немцам своих соотечественников). После взятия Тобрука, когда ремонтные мастерские эвакуировали в Италию, он дезертировал и вступил в отряд бойцов Сопротивления Лациума, а затем — в другой партизанский отряд, действовавший в горах Абруццо.

В маки́ он быстро стал настоящим бойцом. Во время Освобождения уже командовал отрядом в несколько десятков человек, ему пришлось также взять на себя политическое руководство отрядом. Когда война кончилась, он поступил на верфи «Ансальдо», прошел технические курсы, стал клепальщиком. Был профсоюзным активистом.

— Ты коммунист? — спросил я.

— Всегда голосую за коммунистов.

Почему же он не вступил в Италии в коммунистическую партию? Он это объяснял как-то путано. Однако мне казалось, что я понял причину. Должно быть, его прошлые скитания оставили кое-какие следы в папках сыскного отделения, и ему было неловко рассказывать об этом коммунистам; опасался он и того, что эти пятна в его биографии могут дать врагам повод для нападок на партию. А может быть, просто чувствовал себя еще слишком легкомысленным, склонным поддаваться порывам своей бурной натуры и поэтому не решался взять на себя такие серьезные обязательства.

Вдруг он узнал, что судебные власти Акуилы, главного города Абруццо, повели следствие, решив припомнить ему одну из его партизанских вылазок. Меж тем он был убежден, что ему не приходится краснеть за свои поступки, совершенные в этот период жизни. Дело, которое ему теперь вменяли в преступление, было серьезной боевой схваткой: в городке, занятом многочисленным немецким гарнизоном, он убил двух чернорубашечников, выдававших партизан, и в перестрелке получил пулю в плечо. Его привлекали к суду под партизанской кличкой; полиция повсюду его разыскивала; спасаясь от преследований, он перешел французскую границу. Я с ним познакомился как раз через год после этого события.

Он нанялся на земляные работы на электрифицируемой железнодорожной ветке около Клюзо. Бригада их состояла наполовину из итальянцев, наполовину из североафриканцев. При помощи мелких подачек то макаронщикам, то черномазым бригадир подбивал их состязаться друг с другом в работе; их соперничество приводило к высокой выработке, а он получал за это премию как лучший бригадир на линии.

Итальянцы и африканцы жили в товарных вагонах, стоявших на параллельных запасных путях. Итальянцы спали на тюфяках, африканцы — прямо на соломе. Почти каждую ночь между обитателями двух товарных составов происходили побоища. Ночью в вагонах чувствовали себя, как в осажденной крепости, и спали, заложив двери тяжелыми железными засовами.

Через день после своего поступления на работу Бомаск отправился к африканцам. Он подошел к их линии, заложив руки в карманы и насвистывая песенку. Тотчас из ближайшего вагона выскочили человек десять и молча окружили его. Они стояли, скрестив на груди руки и сжимая в кулаке стальной болт или камень. «Вот что итальянцы решили, — сказал он. — Если вы объявите забастовку, чтобы добиться для себя тюфяков, мы будем бастовать вместе с вами». После двухчасового обсуждения вопроса выработали в общих чертах программу действий и список совместных требований.

Бомаск не уведомил итальянцев о своих замыслах и когда вернулся к себе в вагон, то застал товарищей за сборами: они уже готовились двинуться целым отрядом ему на выручку, полагая, что он попал в западню и стал жертвой африканцев. «Вот что африканцы решили, — сказал им Красавчик. Если мы захотим добиться, чтобы на подъем рельсов ставили столько же итальянцев, сколько ставят африканцев, и для этого объявим забастовку, они будут бастовать вместе с нами».

В самом деле, одна из уловок бригадира состояла в том, что на работу, которую выполняли шесть африканцев, он ставил только пять итальянцев. «Сил-то у вас побольше, чем у черномазых», — говорил он; и это было верно, ведь итальянцы ели больше. Африканцам же он говорил; «Зря вам платят столько же, сколько макаронщикам. Всю свою получку вы отсылаете родным, а сами сидите на одном хлебе. От хлеба мускулов не нагуляешь! Вам в выработке не сравняться с макаронщиками. Вы нас обкрадываете». Читателям, пожалуй, покажется это невероятным, но итальянцам льстило признание их физического превосходства над африканцами. Однако путем трехчасовой дискуссии Бомаску удалось убедить соотечественников присоединиться к тому списку требований, который с его помощью составили африканцы.

На следующий день по всему участку землекопы прекратили работу за полчаса до обеденного перерыва и двинулись колонной к конторе. Бомаск выступил от имени всех. Десятник побледнел, но не осмелился прикрикнуть: на него пристально смотрели сто пятьдесят пар суровых глаз. Он попросил отсрочки для ответа и с первым же поездом выехал в Лион, спеша доложить начальству о неожиданном бунте. В Лионе его прежде всего распекли за то, что у него нет «щупалец». Как это он не проведал, что назревает бунт? Сообразительный человек пресек бы мятеж в зародыше.

Тем временем Бомаск дошел по шпалам до станции Клюзо и спросил у повстречавшегося ему железнодорожника: «Где тут профсоюзный комитет?» Его послали к Пьеретте Амабль.

Так я узнал от него, что племянница моих соседей, «мадам Амабль молодая», — секретарь местного Объединения профсоюзов, входящих в ВКТ, является также членом комитета секции коммунистической партии.

Итальянец все рассказал Пьеретте. Через несколько дней из Лиона прибыл инженер, сын французского колониста в Алжире, славившийся своим умением разговаривать с черномазыми и макаронщиками. Инженер привез ответ правления, и для переговоров к нему явились Бомаск и Пьеретта Амабль. «Вы-то зачем вмешиваетесь? — возмущенно сказал Пьеретте инженер. — Наши рабочие не состоят в профсоюзе». Однако он ошибся. Пьеретта Амабль и Бомаск с толком воспользовались отсрочкой, которую попросил десятник, и землекопы были уже организованы в профсоюз. Пришлось уступить почти по всем пунктам требований, так как правление запаздывало против договорного срока с выполнением земляных работ и боялось в этих условиях забастовки. Пьеретта Амабль знала это и не сочла нужным скрывать от инженера свою осведомленность.

— Она, значит, опытный руководитель? — спросил я.

— Ей еще и двадцати пяти не исполнилось, — ответил Красавчик.

Через несколько месяцев Бомаска уволили со строительства, и он не мог конфликтовать, как рабочий-иностранец, у которого и документы вдобавок не в порядке. Товарищи также не могли выступить на его защиту электрификация ветки уже заканчивалась, и вскоре им всем грозило увольнение и безработица. Пьеретта Амабль устроила его на сыроварню, где у нее были друзья.

В моем дневнике имеется следующая запись, сделанная 8 апреля:

Вчера Жюстен работал на фабрике в ночную смену. Утром я не слышал сигнала сборщика молока. Я подошел к окну. Грузовичок стоял около трех сосен, бидон с молоком дожидался Красавчика у каменного креста. Через некоторое время он появился на крыльце, с ним вышла и Эрнестина, положив руку ему на плечо.

Я вознегодовал. Может быть, я просто-напросто позавидовал итальянцу? Но я старался убедить себя, что мне хочется только защитить счастье Жюстена и Эрнестины, свидетелем которого я был повседневно.

Сегодня я ездил в Клюзо за покупками, пристроившись в кабинке Красавчика.

— Ты что же, так и будешь всю жизнь собирать молоко для сливного пункта? — спросил я его.

— Нет, конечно, — ответил он. — Скоро будет разбираться мое дело. Товарищи с «Ансальдо» пригласили хорошего адвоката. Когда все уладится, я вернусь в Италию.

— Франция велика, — заметил я, — мир велик. Ты и в слесарном деле, и в политике можешь многому научиться в любом другом месте. У тебя нет ни жены, ни детей. Что тебя здесь держит? Ты на все руки мастер и мог бы заработать себе кусок хлеба где угодно: и в марсельских доках, и на каком-нибудь заводе в Бийянкуре, и в джунглях Бразилии. Ну что ты киснешь тут и трясешься по дорогам на разбитом драндулете? Разве ты не понимаешь, что эти горы — царство Спящей Красавицы. Ты проснешься через сто лет и будешь дряхлее старика Амабля.

Итальянец, смеясь, поглядел на меня.

— Я ведь учусь тут французской грамоте, — сказал он. — Дело полезное, раз живешь во Франции. Вот когда не буду больше делать грубых ошибок в диктанте, обязательно отправлюсь поразмять ноги.

— Да разве одна только мадам Амабль знает французскую грамматику? Везде найдутся товарищи, с которыми ты можешь писать диктовки.

— Не все ли равно, где ждать — там или здесь? — сказал он.

Я уже начал терять терпение.

— Послушай, — воскликнул я, — ведь каких женщин ты любил? Генуэзок! Огневых женщин! Не понимаю, что тебе может нравиться в здешних вялых крестьянках.

— Ну что ты, они славные, — возразил Красавчик, — очень славные… — И, помолчав, добавил: — Да почти все женщины очень славные. Меня не женщины здесь удерживают… Женщины, что ж… Я им помогаю время скоротать, и они мне в том же помогают…

— Эрнестина совсем не нуждается в твоей помощи. Она очень счастлива со своим мужем.

— А ты откуда знаешь? — спросил итальянец, пристально глядя на меня, и в зеленовато-серых его глазах заискрилось лукавство.

За поворотом шоссе вдруг замелькали черепичные кровли Клюзо, разбросанные ниже дороги; и сверху нам, словно с самолета, виден был весь старый город, расположенный ярусами по склону холма с округлой верхушкой, возвышавшегося на стыке двух глубоких долин; видны были белые высокие дома рабочего поселка, построенного на узкой полосе земли между скалой и берегом Желины, быстрой горной речки, где, говорят, водится форель; четко вырисовывались зубчатые коньки крыш фабричных корпусов и огромные буквы АПТО (Акционерное прядильно-ткацкое общество) — по одной букве на крыше каждого корпуса. Выше и ниже городка, переплетаясь между собой, точно пряди волос в длинной косе, шли две дороги — шоссе и железнодорожная линия — да сверкали плесы речки, а с двух сторон теснились высокие голые скалы, где в обрывах ясно выступали пласты земной коры.

— Верно ты говоришь, — сказал вдруг он. — Надо мне отсюда уезжать. Уж очень кругом горы безобразные — прямо скелеты какие-то!

Мы спустились ниже, одолев еще две петли шоссе, извивавшегося по склону горы.

— АПТО на все наложило свое клеймо, как мясник на ободранную тушу, продолжал он. — Не могу я больше выносить здешних краев, тут никто никогда не смеется.

Сегодня утром с юга дул теплый ветерок и по небу тихонько плыли белые и розоватые круглые облачка. Я вышел прогуляться. Во дворе Амаблей я увидел Красавчика — он явился раньше обычного. Так как Жюстен в то утро был дома, Красавчик не торопился взять бидон Эрнестины, и мы немножко поболтали.

Он мне рассказал, что Пьеретта Амабль, племянница моих соседей, добилась того, чтобы на фабрике в ее цехе каждая ткачиха работала только на одном станке. В остальных цехах работницы наблюдают за двумя станками. А в главном цехе, который называют Сотенным, потому что в нем работают сто ткачих, каждая работница следит за тремя станками.

— Но это же адские темпы! — сказал я (и сказал, конечно, наугад, потому что ровно ничего не смыслю ни в прядильном, ни в ткацком деле).

— Адские? — переспросил Красавчик. — Ну это как сказать. — Он бросил на меня быстрый взгляд, как всегда светившийся огоньком насмешки. — Все зависит от работницы, от ее возраста, от ловкости, от смекалки… Словом, не только в количестве станков дело… Конечно, есть много способов жульничать… Возьмут, например, и оборвут нитку — как раз когда идет с обходом техническая комиссия, которая определяет норму выработки и расценок… Но вот это-то и отвратительно — изволь жульничать, чтобы защитить свои интересы. У меня бы вся душа изболелась, если б ради лишнего гроша я стал вести клепку спустя рукава.

Он сразу оживился, заговорил с воодушевлением. Постараюсь передать его мысль. По его мнению, никакая работа сама по себе не может быть «адской», надо только приноровиться к ней, как следует пошевелив мозгами. Если бы мой итальянец оказался на месте Сизифа, уж он бы придумал какое-нибудь приспособление, которое автоматически вкатывало бы на гору вечно падающий с нее камень. Гораздо труднее бороться с людьми — тут нужна просто сверхчеловеческая энергия.

По его словам, целый год мастера, инженеры, дирекция, члены правления АПТО пытались сломить волю Пьеретты Амабль, прибегая и к угрозам и к хитростям. Все это еще ничего — Пьеретта женщина с сильным характером. Но ведь ей надо было убедить своих товарок, добиться того, чтобы они день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем действовали единым фронтом, чтобы ни одна из них не пала духом, не соблазнилась бы посулами начальства, не поддалась бы усталости или страху. И Пьеретте удалось этого достигнуть. Вот что Бомаск считал настоящей победой, огромной победой.

Входит, например, в цех главный инженер, подзывает двух работниц и ведет с ними в сторонке разговор. «Попробуйте вы вдвоем работать на трех станках. Вот увидите, как это легко. Я вам сейчас покажу…» Обе работницы опускают головы. Пьеретта издали тревожно следит за ними. Наконец одна из соблазняемых заявляет: «Поговорите, пожалуйста, с нашей делегаткой. Как она скажет, так мы и сделаем». Все смотрят на Пьеретту. Она вздыхает с облегчением: выиграно еще одно сражение.

Я пытаюсь представить себе, какова с виду эта молодая воительница.

— Какая она? — спрашиваю я у итальянца. — Ну вот она работает в профсоюзе… А вообще-то в жизни что она собой представляет?

Красавчик, смеясь, смотрит на меня:

— Да, наверно, ты встретишься с ней когда-нибудь. Сам увидишь.

Красавчик передал мне от имени Пьеретты Амабль приглашение на бал, который ежегодно устраивает в Клюзо местная секция Коммунистической партии Франции.

Несколько месяцев спустя, когда обстоятельства свели нас, Натали Эмполи, дочь крупного лионского банкира Валерио Эмполи, рассказала мне, как случилось, что и она тоже попала на этот бал в Клюзо, и как прошел для нее этот вечер.

В сопровождении своей дальней родственницы Бернарды Прива-Любас, с которой Натали была почти неразлучна, она приехала в тот день из Лиона в гости к своему сводному брату Филиппу Летурно, решив провести воскресный день в тихом маленьком городке.

Филипп Летурно по отцу — родной внук Франсуа Летурно, бывшего владельца прядильно-ткацкой фабрики в Клюзо, а по матери он внук Амедея Прива-Любас, ардешского банкира, пасынок лионского банкира Валерио Эмполи; он был прислан правлением АПТО для прохождения стажа в должности директора по кадрам на фабрику в Клюзо — одно из многих предприятий этого акционерного общества во Франции и за границей.

Филипп долго не мог смириться с таким назначением, ибо имел склонность к искусству, к литературе, к философии. Но мать предъявила ему твердое требование: один год в Клюзо и один год в американском филиале АПТО; о дальнейших планах относительно сына она пока умалчивала.

Филипп упорно сопротивлялся, но, когда ему пошел двадцать четвертый год, мать перестала давать ему средства на содержание и он попал в полную зависимость от Натали, дочери его отчима Валерио Эмполи от первого брака, двадцатитрехлетней девицы, которая сама распоряжалась своим состоянием. Натали была больна чахоткой, но отказывалась лечиться; Филиппу она давала денег и взамен требовала только одного — чтобы он сопровождал ее в ночных вылазках в увеселительные заведения; но, так как она пила мертвую, обязанность участвовать в ее похождениях стала для него обузой. Он предпочел покориться матери и вот уже месяц занимал назначенный ему пост.

Работа директора по кадрам заключалась в подписывании отношений и распоряжений, которые приносил к нему в кабинет господин Нобле, начальник личного стола, прослуживший на фабрике больше тридцати лет. Все свободное время Филипп Летурно читал, мечтал или сочинял стихи. В конторе он проводил три-четыре часа в день. Но даже если бы он вообще там не бывал, никто бы этого не заметил. Его предшественник заглядывал в контору только два раза в неделю, всякий раз на два часа, да и те посвящал чтению брачных объявлений во «Французском охотнике»; говорили, что он вел деятельную переписку с многочисленными дамами, сообщавшими о себе через газету сведения вроде следующих: «Брюнетка, довольно полная, тридцати пяти лет, имеющая состояние, желает выйти замуж за жандарма или отставного железнодорожного служащего». Впрочем, он вполне довольствовался подробным выяснением в письмах взаимного сходства во вкусах и склонностях. Пост директора по кадрам на фабрике в Клюзо принадлежал к числу тех традиционных синекур, которые предназначались для ставленников правления АПТО.

Натали привезла бутылку виски и, одна выпив половину, пожелала непременно «что-нибудь предпринять».

— Ну что ты обычно делаешь по воскресеньям? — допытывалась она у Филиппа.

— И в воскресенье и в будни ложусь спать в девять часов вечера, читаю, пока не засну.

— Поедем обратно в Лион, — предложила Бернарда. — Возьмем с собой Филиппа. Он выпьет с нами в каком-нибудь веселом местечке, а завтра утром вернется поездом…

— Ах нет! В Лионе все ужасно скучные, не лучше немцев, — запротестовала Натали. — Таких закоренелых провинциалов только в Мюнхене еще увидишь. Mitteleuropeische [2] нравы начинаются в Лионе…

И Натали принялась распространяться на эту тему. Она уже немало попутешествовала на своем веку и любила насмешничать по поводу тех стран, в которых побывала.

— Ну тогда поедемте в Шарбоньер, попытаем счастья в рулетку, соблазняла Бернарда.

Бернарда, особа двадцати восьми лет, принадлежала к обедневшей ветви семейства Прива-Любас. Она никогда не играла на собственные деньги, которые с трудом зарабатывала в своем родном городе перепродажей антикварных вещей. Натали была азартным игроком, и, когда ей везло, Бернарда, нахально воруя у нее жетончики, тоже делала ставку; ей случалось таким манером без малейшего для себя риска срывать солидные куши. Она называла этот способ «играть дуплетом».

— Я уверена, что и в Клюзо найдутся какие-нибудь развлечения, упрямилась Натали. — Неужели здесь даже по воскресеньям заваливаются спать в восемь часов вечера?

— Давайте спросим у Нобле, — сказал Филипп.

Мысль была вполне логичная. Нобле выполнял за него всю работу в конторе, Нобле нашел для него приходящую прислугу и подыскал ресторан, Нобле оберегал его покой, так как попасть в кабинет директора по кадрам можно было только через комнату, где сидел начальник личного стола, и поэтому господина директора никогда не тревожили.

— Ладно, — сказала Натали. — Кстати, посмотрим на твою нянюшку Нобле.

В своих письмах Филипп, разумеется, мог рассказывать Натали и Бернарде лишь о тех, кого он видел, а видел он в Клюзо одного Нобле, и Филипп подробнейшим образом описывал его целлулоидные воротнички и манжеты, «какие носили еще до первой мировой войны», рассказывал о карточках, заведенных Нобле на каждого рабочего и служащего, с таинственными значками всех цветов и всех форм, по которым можно было сразу узнать все, что угодно: усердие в работе, политические и религиозные взгляды, принадлежность к профсоюзу, семейное положение, количество детей, любовные связи — словом, всю жизнь человека.

— Это шпик, — с брезгливой гримасой сказал Филипп своим дамам. — Но ко мне он относится с почтением, потому что я внук Франсуа Летурно, «великого Летурно», как он выражается. — Все трое весело хохотали и, намекая на пьесу Жан-Поля Сартра, дали Нобле прозвище «Почтительный» [3].

— Едем сейчас же к Почтительному, — потребовала Натали.

Они застали Нобле за обедом. Жил он на окраине города, у Лионской дороги, в домике дачного типа, построенном по стандартному образцу, утвержденному АПТО для квартир административного персонала. Мадам Нобле носила кольцо с маленьким бриллиантом — подарок мужа ко дню их серебряной свадьбы, плод огромных жертв, так как начальник личного стола после тридцатилетней службы на фабрике получал только сорок пять тысяч франков жалованья в месяц. Филиппу Летурно платили шестьдесят пять тысяч, да мать давала ему сорок.

Мадам Нобле тотчас предложила сварить для гостей кофе.

— Нет, нет, ни за что! — ответила Натали, решив, что в таком доме кофе, вероятно, отвратительный.

Мадам Нобле так и поняла ее отказ. У этой седовласой женщины был свежий цвет лица, как и подобает провинциалке, которая не пьет вина и вовремя ложится спать. Она густо покраснела и тотчас ретировалась на кухню.

— Что можно предпринять нынче вечером в вашей пустыне? — спросила Натали.

— Сходите в кино, — посоветовал Нобле. — Сегодня идет…

— Я признаю только старые немые фильмы, — отрезала Натали.

Натали была очень худа, но бюстом своим могла гордиться: грудь у нее была небольшая, округлая, упругая и высокая; поэтому Натали почти всегда носила, как и в тот вечер, широкую юбку со сборками и очень облегающую вязаную кофточку из тонкой шерсти; шея у нее была длинная и гибкая, голова маленькая, с целой шапкой курчавых, коротко подстриженных волос, как будто взлохмаченных порывом ветра; на худом лице резко выделялся горбатый нос и ярко намазанные губы, казавшиеся толще от подрисовки губной помадой. Когда она пила, ее узкие карие глаза темнели, казались черными и блестели, как два осколка антрацита; тогда она сверлила своих собеседников пристальным взглядом, и выражение ее глаз ясно говорило: «Не верю ни одному слову, лучше уж выкладывайте карты на стол».

Натали ужасно не понравилась Нобле, он принял ее за потаскушку из-за обтягивающей грудь кофточки и кроваво-красных губ. «Намазалась, как в кино», — подумал он. Но когда Филипп Летурно, представляя ему своих спутниц, назвал одну «мадемуазель Эмполи», а другую — «мадемуазель Прива-Любас», он сразу насторожился. Ему было хорошо известно, что Эмполи и Прива-Любасы — члены правления АПТО, но, какую роль они играют в руководстве фабрикой, он не знал. С тех пор как предприятие Франсуа Летурно было поглощено акционерным обществом, Нобле не знал хорошенько, кто же его хозяева. Когда он приезжал в Лион в правление АПТО за указаниями, его всегда принимал главный директор господин Нортмер — такой же служащий, как и он сам.

— Нет ли у вас тут какой-нибудь танцульки? — приставала к нему Натали.

— Да, да, — подхватил Филипп, — какого-нибудь кабачка, где можно потанцевать и выпить стаканчик под музыку?

— Представьте, такая незадача — нынче вечером в Клюзо потанцевать можно только на балу, который ежегодно устраивают здешние коммунисты.

— Туда пускают только коммунистов? — спросил Летурно.

— Да нет, — ответил Нобле. — Танцевать придет все та же молодежь, которая пляшет каждое воскресенье в том же самом зале на балах местных обществ: «Товарищество бывших альпийских стрелков», «Игроки в кегли», «Пожарная дружина», «Взаимопомощь садоводов».

— Взаимопомощь садоводов? Вот забавно! — воскликнула Бернарда Прива-Любас.

— Идемте к коммунистам, — решила Натали.

Нобле повернулся к Филиппу:

— Пожалуй, для вас это не совсем подходящее место…

Филиппа очень удивило неожиданное возражение Почтительного. Он сухо заметил:

— Может быть, мне представится наконец случай встретиться хоть там с моими рабочими.

— А вы не хотите пойти с нами? — спросила Бернарда у дочери господина Нобле.

Мари-Луиза Нобле, девица в лыжных брюках, слушала разговор, не проронив ни слова. Вид у нее был угрюмый.

— Я нигде не бываю в Клюзо, — ответила она.

Нобле решил сопровождать молодых людей. «А то, пожалуй, хлопот с ними не оберешься», — подумал он.

Оркестр расположился на маленькой сцене, где иногда ставились спектакли силами двух любительских трупп: «Общества содействия светской школе» и «Патронажа св. Иосифа». В тот вечер над сценой, во всю ее длину, был протянут плакат: «Единство действий в борьбе за мир и требования трудящихся».

Был киоск, где продавали книги и брошюры, был буфет, в котором активисты исполняли обязанности официантов. За порядком наблюдали специально выделенные молодые люди, стоявшие у входа в зал и на маленькой площади у подъезда. В буфете за столом, украшенным красными гвоздиками, на почетном месте сидел в окружении членов комитета секции и их семей рабочий Кювро, герой большой забастовки 1924 года, в настоящее время председатель фракции коммунистов в муниципальном совете Клюзо, где они составляли меньшинство.

Появление внука «великого Летурно» и Нобле не вызвало особого удивления. В первые годы после Освобождения почти вся городская верхушка бывала на праздниках, которые устраивались коммунистами. Тогда в моде были благотворительные базары на американский лад — продажа с аукциона. Владелец скобяной лавки, фамилия которого неизменно возглавляла список реакционных кандидатов на муниципальных выборах, каждый год жертвовал для аукциона старинное кресло стиля Людовика XV и сам же выкупал его на торгах, набавляя одну тысячную кредитку за другой. Он перестал бывать на этих праздниках лишь после того, как в результате блока реакционных партий коммунисты департамента лишились депутатских мест в Национальном собрании. Но в апреле 195… года еще не все мосты между противными сторонами были сожжены, и предполагалось, что сам мэр, радикал-социалист, пожалует на бал около полуночи и чокнется с рабочим Кювро.

Филипп Летурно и его спутники сели недалеко от оркестра — Филипп между двумя своими дамами, лицом к залу, а Нобле напротив них, спиной к публике.

Как только я показался в зале, меня усадили за стол, украшенный красными гвоздиками. Я прислушивался к разговорам. Речь шла о Филиппе Летурно. Кювро — «рабочий Кювро», как его звали во всех окрестных промышленных городах, — старик лет семидесяти, говорил:

— Франсуа Летурно никогда не пришел бы на бал к рабочим. Но уж если бы пришел, то, конечно, без галстука бы не явился.

Филипп Летурно был без пиджака, в пуловере, какие носят велосипедисты на гонках или спортсмены-лыжники.

— Старик вел лютую борьбу против нас, но он нас не презирал, продолжал Кювро. — Он бы никогда не привел к нам потаскушек…

— У блондинки совершенно приличный вид, — возразила Раймонда Миньо, жена инспектора почтового ведомства. Ее муж был секретарем местной секции компартии, но она сама никогда не выражала желания стать коммунисткой.

Бернарда Прива-Любас гладко зачесывала назад свои белесые волосы, не красилась, носила блузки и английский костюм строгого покроя. Тощая фигура, одинаково плоская спереди и сзади. Под сердитую руку Натали говорила про нее: «Линялая — как будто целый век простояла под проливным дождем».

— Блондинка вырядилась под мужчину, — заметил Кювро. — Видали мы таких в Лионе лет двадцать пять назад. Я бы свою дочь и близко не подпустил к такой девке.

— Ты же не знаешь ее, зачем так говорить? — запротестовал Миньо.

— Вот они каковы, твои товарищи! — сказала Раймонда. — Увидят какого-нибудь приличного человека и сейчас же наскажут про него всяких гадостей.

Миньо пожал плечами.

Кювро не сводил с Филиппа и его компании пронзительных, живых глаз, смотревших зорким взглядом из-под лохматых седеющих бровей.

— А этот малый, — продолжал он, — хоть и невежа, однако сразу видать породу Летурно. Ростом вон какой вымахал, но сырой, поди, слабогрудый. Помрет в санатории, как его папаша. А шея толстая, как у деда. Бычья шея. Такие в работе выносливы, будто быки в ярме, и вдруг сразу — хлоп! Старик Летурно так и не оправился после нашей забастовки двадцать четвертого года.

— Нет, что ни говорите, по-моему, он красавец, — воскликнула Раймонда Миньо. И, повернувшись к мужу, добавила: — Какая у него шея!.. Ну вот, знаешь, как в твоей книжке у этого, как его… Юпитера Олимпийского.

Миньо в негодовании встал и ушел от нас.

На другом конце стола молча сидела Пьеретта Амабль, «мадам Амабль молодая». Я даже хорошенько не разглядел ее черт — так меня поразили ее глаза, громадные черные глаза. «Не видать лица — одни глазищи», — говорили в Клюзо. Она сидела, сложив руки на коленях, держалась очень прямо, но свободно, так же как сидел в минуты отдыха ее дядя, мой сосед в деревне Гранж-о-Ван, похожий на королей Меровингов.

Миньо сходил узнать, сколько выручили в буфете и каков сбор в кассе: за входной билет с мужчин брали по сто франков, а с дам по пятьдесят. Вернувшись, он сел возле Пьеретты и занялся подсчетами.

— Ну, как дела? — спросила она.

— Плохо.

Сбор далеко еще не покрывал расходов за аренду помещения и оплату оркестра. А ведь бал устроили с целью поправить финансовые дела секции — у нее накопилось долгов на девяносто семь тысяч франков: федерации департамента — семьдесят пять тысяч и книготорговой фирме за брошюры и газеты — двадцать две тысячи.

— Да почему же это товарищи не идут? — с беспокойством говорил Миньо.

Всякий раз, как у секции случалась какая-либо неудача, Миньо лишался сна и аппетита.

Оркестр играл медленное, тягучее буги-вуги. Танцевали только три пары одни девушки. Иногда та, которая танцевала за кавалера, отодвигалась от своей партнерши, и она, сгибая колено, проскальзывала под ее поднятой рукой мягким, плавным движением, должно быть похожим на тот «малый реверанс», о котором писал герцог Сен-Симон.

У буфетной стойки толпились молчаливые молодые люди, уже взиравшие на мир посоловевшими глазами и чувствовавшие потребность опереться на плечо соседа; время от времени они «вкалывали еще» и передавали друг другу стаканы красного.

— Это что же такое делается? Видать, нынче только девушки с девушками танцуют, — сказал пожилой рабочий, сидевший за ближайшим столом.

— А пусть кавалеры поменьше пьют, — отозвалась его соседка.

— Кавалеры, разбейте-ка парочки! — крикнул старик.

Двое юношей отделились от кучки приятелей и двинулись наперерез танцевавшим девушкам.

— Убери лапы, — сказала одна.

— Пойди проспись, — сказала другая, глядя через плечо партнерши.

Один парень все не отставал. Танцорки круто повернули, и он мешком свалился на пол. Девушки сделали три скользящих шага, та, которая вела, отодвинулась, а вторая проплыла под ее рукой, склонив колено в «малом реверансе». Они повторили это па. Парень тем временем медленно поднялся и возвратился к приятелям, которые, хихикая, глядели на него; ему поднесли еще стакан красного.

— Вот свиньи! — возмущался Фредерик Миньо. — Покати сейчас шар им под ноги — все и повалятся, как кегли.

— Просто сердце переворачивается смотреть на них, — сказала Пьеретта.

Я сидел напротив нее, но не решался слишком бесцеремонно ее рассматривать, хотя она вызывала у меня сильнейшее любопытство. Ее огромные черные глаза поражали какой-то необыкновенной чувствительностью: они отражали малейшую игру света и тени, когда она поворачивала голову к эстраде или к дальнему концу зала, и так живо передавали все движения ее души, все впечатления от того, что она видела и слышала вокруг; право, ее глаза напоминали море, когда смотришь на него с самолета или с высокой скалы и видишь, как скользят по нему мимолетные тени бегущих в небе облаков. В каждом ее движении сквозили и смелость и застенчивость, что-то похожее на зарождавшийся и тотчас подавляемый порыв чувства; да, в ней было то, что некогда называли «сдержанностью», — слово, ныне уже вышедшее из употребления.

Оркестр заиграл вальс. Пьеретта повернулась к соседнему столику и поглядела на ту самую девушку, которая ответила старику, что молодые люди слишком много пьют и потому недостойны танцевать с девушками.

— Маргарита! — тихонько окликнула ее Пьеретта.

Девушка кивком головы выразила согласие и тотчас встала. Пьеретта обняла ее за талию и повела на середину зала. Они вальсировали безупречно, в чисто французской манере, еле переступая ногами, держа корпус немного напряженно, и, четко делая каждый поворот, кружились почти на месте. Кроме них, никто не танцевал, весь зал следил за ними взглядом. Обе танцорки были прелестны — тоненькие, стройные, с гордой посадкой головы, с ярко накрашенными губами; на обеих были прямые облегающие юбки и легкие блузки: у Пьеретты — светло-зеленая, у Маргариты — красная.

После вальса Пьеретта познакомила меня со своей партнершей.

— Это Маргарита, — сказала она. — Моя товарка, мы работаем в одном цехе. Она хорошая подружка, но ужасно бестолковая.

— Я политикой не занимаюсь, — заявила Маргарита и тотчас добавила: — А нашу Пьеретту я все-таки очень, очень люблю.

Подруги стояли передо мной, обняв друг друга за талию.

Я знал от Красавчика, что Пьеретте Амабль двадцать пять лет. Маргарита, как я понял, была ее школьной подругой и, значит, приблизительно ее ровесница. Но сейчас обе они, разрумянившиеся от танцев, казались гораздо моложе, у них был тот торжественный и задорный вид, какой отличает юных девушек, впервые попавших на бал.

— Маргарита у нас капитан баскетбольной команды, — сказала Пьеретта. Она защищает знамя наших хозяев по всему департаменту.

— Вот когда я состарюсь и меня уже не примут в команду, я встану под знамена Пьеретты, — ответила Маргарита.

— А пока что, — заметила Пьеретта, — она предоставляет мне бороться за нее и ни чуточки не помогает.

— Вот уж неправда! — возмутилась Маргарита. — В цехе я слушаюсь ее больше, чем мастера.

Но этими фразами, в которых звучали намеки на какие-то старые или недавние споры, они перебрасывались очень весело, с заговорщическими подмигиваниями и тихим смешком.

Пока Пьеретта Амабль и Маргарита кружились в вальсе, Натали Эмполи внимательно смотрела на них.

— Здесь только одна девчонка в форме.

— Кто же? — спросила Бернарда Прива-Любас.

— Вон та, черноглазая, в зеленой блузке.

— Фи! У нее красные руки.

— У работницы такие и должны быть, — сказал Летурно. — Руки, исполненные жизни. Совершенно такие же, как у той фигуры, что вырезана из дерева на носу ладьи, плававшей некогда по озеру Неми…

— Хороши вы оба! — воскликнула Натали. — Увидели шикарную девчонку. Чего бы, кажется, лучше? Так нет, Бернарда язвит, а Филипп… Несчастный ты этакий! Ну когда женщина будет для тебя женщиной, а не только предметом сравнения с какой-нибудь картиной или статуей?

Пьеретта и Маргарита, вальсируя, упорхнули на другой конец зала, потом снова приблизились.

— По-моему, она просто совершенство, — восторгалась Натали.

— И по-моему, тоже, — согласился Филипп.

Нобле обернулся посмотреть, о ком идет речь.

— Вам, наверно, еще представится случай познакомиться с этой особой, сказал он Филиппу. — Это мадам Амабль, рабочая делегатка.

— Нобле, Нобле! — воскликнул Филипп с деланной игривостью. — Почему вы до сих пор не доставили ее мне, связанную по рукам и ногам? Вы, верно, хотите держать ее в своем монопольном владении?

— А что ты будешь с ней делать? На что она тебе, спрашивается? съехидничала Натали.

— В первый раз вы выражаете желание войти в непосредственное общение со своими рабочими, — довольно сухо заметил Нобле.

Слова «со своими рабочими» он произнес таким тоном, будто поставил их в кавычки.

Нобле был обижен заявлением Филиппа, что он пойдет на вечер для того, «чтобы иметь наконец случай встретиться со своими рабочими». Ведь это был косвенный упрек по адресу начальника личного стола. Возвратившись домой, он всю ночь проговорил о такой обиде с женой, и та только разбередила его рану: «Ты за него всю работу делаешь, а он тебя еще и упрекает…»

— Нобле, — сказал Филипп, — вы, я вижу, злопамятны.

— В следующий раз, как мадам Амабль придет в контору, я немедленно представлю ее господину директору по кадрам.

— «Мадам»?.. — удивилась Натали. — Такая девчурка и уже замужем?

Нобле замялся. Очевидно, ему не хотелось отвечать Натали. Но, поразмыслив, он решил, что вежливое обращение с носительницей фамилии Эмполи входит в его обязанности.

— Да, — сказал он, — мадам Амабль была замужем. Но она развелась или разводится сейчас с мужем. По правде сказать, она выгнала его.

— Люблю энергичных женщин! — заметила Натали.

— Досадная история, — продолжал Нобле. — Муж ее оказывал нам небольшие услуги…

— Нам? — переспросил Филипп. — Кому это «нам»?

— Ну дирекции. Он сообщал некоторые сведения относительно личной жизни руководителей профсоюза. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Нет, — отвечал Филипп.

— Ничего, постепенно вы научитесь разбираться в этой кухне. Муж Пьеретты Амабль был нам очень полезен в момент раскола профсоюзов.

— Не понимаю.

— Скоро поймете. Дирекция фабрики должна знать нужды каждого. Какие у кого заблуждения, неприятности. Ваш дедушка часто говорил мне: «Удивительное дело, Нобле, до чего дешево обходится покупка человеческой совести!» И вы сами убедитесь, насколько он прав…

— Потрясающе! — воскликнула Натали.

Нобле бросил на нее недоверчивый взгляд, но желание похвастаться своей профессиональной опытностью взяло верх, и он продолжал:

— Наши осведомители… (мы их так называем) помогают нам также выявить несговорчивых… А таких немало.

— Что же вы делаете с несговорчивыми? — спросил Филипп.

— По нынешним законам мы не можем, как прежде, уволить их без дальних разговоров. Ну так мы стараемся их изолировать… И тут возникают всякие проблемы…

Нобле снова бросил на Натали косой, недоверчивый взгляд. Она вызывающе смотрела на него своими узкими глазами.

— Продолжайте, продолжайте, — сказал Филипп.

— Ваш дедушка был бы очень счастлив видеть, что вы начинаете проявлять интерес к делам фабрики, — заметил Нобле.

Филипп открыл рот, хотел возразить, но удержался.

— Ну рассказывайте, рассказывайте, это очень увлекательно, — воскликнул он.

— Всякие проблемы, — продолжал Нобле. — И эта самая Пьеретта Амабль, по вашему мнению такая очаровательная…

— Конечно, очаровательная, — вставила Натали.

— Дорого она нам стоит. Ведь она что устроила! Добилась, что в ее цехе каждая работница работает только на одном станке, а по нашим правилам работница должна работать на двух-трех станках. И вот встал вопрос: не перевести ли эту самую мадам Амабль в Сотенный цех? Я вам его показывал, мсье Филипп. В Сотенном цехе нерушимо держатся обычаи и дисциплина еще тех времен, когда хозяином фабрики был ваш дед… Помните, вас поразило, какая там тишина? Никто голосу не подаст. Станки смазаны отлично и только чуть-чуть пощелкивают. Помните, вы мне еще тогда сказали: «Прямо как в церкви». И вот мы, знаете ли, поостереглись переводить туда Пьеретту Амабль. Хорошо, если она покорится тамошним порядкам, а что как она перемутит всех своих товарок по работе? Я высказался за осторожность. Лучше с огнем не шутить. Так что мадам Амабль осталась в своем цехе.

— She is tough [4], — сказала Натали. — Крепкая. Она мне нравится.

— Когда Пьеретта Амабль узнала, что ее муж время от времени приходит потолковать со мной, она захлопнула дверь перед его носом, заперлась и выбросила его пожитки в окно. Она всполошила всех красных в Клюзо, и бедняге пришлось уехать подальше отсюда.

— Интересно бы с ней познакомиться, — сказал Филипп.

Нобле, очевидно прекрасно знавший повадки хозяев в отношении красивых работниц, внимательно поглядел на молодого директора, но из благоразумия промолчал.

— Что ж, — проговорил он наконец, — надо знать своих врагов. Ваш дедушка на днях говорил мне, что, по его мнению, у нас во всем департаменте нет такого опасного врага, как эта молодая женщина.

Филипп наклонился к Нобле.

— «У нас»? — резко сказал он. — Почему дед всегда говорит «у нас»? Ведь его давно отставили от дел. Чего ж он суется?

— Ваш дедушка принимает близко к сердцу все, что касается фабрики.

— АПТО украло у нас фабрику, — сказал Филипп. — Деду следовало бы дружить со всеми недругами АПТО.

— Браво! — воскликнула Натали. — Не стесняйся, излей свою наболевшую душу господину галерному надсмотрщику.

Нобле немного отодвинул свой стул, желая показать, что он разговаривает только с одним Филиппом.

— Господин Летурно, — сказал он, — вы еще очень молоды и не знаете важных событий в истории фабрики. В тысяча девятьсот двадцать четвертом году у нас была долгая и ужасная забастовка. Она весь город довела до нищеты. Ваш дедушка был оскорблен поведением своих рабочих, и, как только забастовка кончилась, он тут же уступил фабрику АПТО, а сам отошел от дел.

— Вот здорово! — сказала Натали. — Врет и сам себе верит, совсем как твоя мать, Филипп.

— Бросьте, Нобле, — сердито оборвал его Филипп. — Вы прекрасно знаете, что после забастовки двадцать четвертого года дед не мог заплатить в срок по векселям, АПТО этим воспользовалось и задушило его.

— При участии мамаши Филиппа, — спокойно добавила Бернарда.

— Которая потом вышла за моего отца, — продолжала Натали. — Так что теперь АПТО — это я!

— Хвастунья! — проворчала Бернарда.

— Ну конечно, АПТО — это я. Хотите, приведу доказательство? А почему же, скажите, пожалуйста, я всегда за всех плачу?

Бернарда наклонилась к Нобле и, показывая пальцем на Натали, прошипела:

— Сразу сказалась еврейка.

Нобле отодвинул свой стул.

— Я не желаю ничего знать о личных делах моих хозяев.

— Нобле, — сказала Натали, — АПТО истомилось жаждой. Закажите нам что-нибудь, только поживей.

Натали с интересом следила за стариком Нобле. Оказывается, его рачьи глаза могли принимать выражение ненависти. Она ждала взрыва. Но привычка взяла верх, и Нобле подчинился представительнице АПТО. Он поманил старушку буфетчицу.

— Ну как, тетушка Тенэ? — сказал он. — В буфете хозяйничаете?

— Помогаю, чем могу. Ведь праздник-то устроила наша партия, — ответила буфетчица.

Нобле повернулся к Филиппу.

— Вот, полюбуйтесь на нее! — сказал он. — Тридцать лет проработала на фабрике и на старости лет не нашла ничего лучшего, как сделаться коммунисткой!

— Значит, она оказалась понятливее вас, — заметил Летурно.

— Пожалуйста, не говорите так! — взмолился Нобле. — Только не здесь!

— А вы разве не знаете, что Филипп — коммунист? — спросила Натали и, обратившись к буфетчице, добавила: — Да, да, ваш директор по кадрам коммунист. Разумеется, не из опасных. Коммунист в той мере, в какой он вообще может быть кем-нибудь. Коммунист на словах. Не очень-то на него рассчитывайте.

Старуха буфетчица стояла не шевелясь, с бесстрастным выражением лица.

— Что желаете заказать? — спокойно спросила она.

— Бутылку красного, — ответил Филипп.

— Ваш директор по кадрам совсем потерял голову! — воскликнула Натали. Вообразил, что раз мы в гостях у коммунистов, то все должно быть красное, даже вино. Скажите, что у вас есть по части спиртного?

— Коньяк имеется, — ответила старушка.

— Тащите сюда коньяк.

— Для всех четверых? — спросила буфетчица.

— Бутылку коньяку и четыре рюмки, — скомандовала Натали. — АПТО умирает от жажды. И знаете ли, очень интересно получится: господин Нобле немножко выпьет и, набравшись храбрости, ругнет меня. Ведь ему этого безумно хочется.

Нобле встал.

— Позвольте пожелать вам всего хорошего.

Он поймал взгляд Филиппа.

— Завтра я должен к восьми утра быть в конторе.

И он широким шагом пошел через зал.

Несмотря на старомодные черные брюки в полоску, жесткий воротничок с закругленными кончиками и узенький пиджак, этот старый служака не был смешон. У него вдруг появилась уверенная поступь и смелая осанка, как у горцев-крестьян.

— Смотри-ка, а проститутка-то оказалась не такой уж почтительной, как ты думал, — воскликнула Натали.

И все трое весело расхохотались.

Зал постепенно наполнялся.

За одним из столиков в буфете сидели африканцы-землекопы, работавшие на строительстве железной дороги. Они заказали себе лимонаду. На всех были рубашки ярких цветов, пестрые галстуки, праздничные костюмы. Но пригласить девушку потанцевать никто из них не осмеливался, боясь услышать насмешливый отказ: «Ходи-ка лучше по дворам: „Ковры, циновки продаем! Ковры, циновки!“»

Явились на бал парни из местной команды регбистов, все трезвые. Они стали танцевать. Женских пар теперь было уже немного, но они по-прежнему танцевали лучше всех.

К нашему столику подсели Блэз и Мари-Луиза Жаклар, чета педагогов, которых я уже встречал на съезде федерации партии. Их деятельность в качестве активистов заключалась главным образом в том, что во время выборов они предоставляли себя и свой маленький автомобиль в распоряжение партийной организации, помогали устраивать предвыборные собрания, развозили агитаторов по всей округе; на такой работе эти добровольные шоферы ежегодно «накручивали» тысяч двадцать километров. Супруги много читали, подписывались на несколько журналов, коммунистических и других, от «Нувель критик» до «Тан модерн». Когда я встретился с ними в первый раз, они сделали для себя открытие — прочли роман Алексея Толстого «Хождение по мукам».

На балу в Клюзо они тотчас заговорили со мной о своем новом увлечении, о книге Сафонова «Земля в цвету». Мне нравилась их восторженность.

На другом конце стола Миньо и его жена сердито спорили о чем-то вполголоса.

Вдруг Раймонда Миньо вскочила, вся бледная, и схватилась за бедро.

— Боли! Опять боли! — воскликнула она.

Миньо и Кювро подхватили ее под руки — она стояла на одной ноге, другую ногу свело судорогой, — потом у Раймонды началось удушье.

— Мы ее отвезем домой на машине, — тотчас предложила Мари-Луиза Жаклар.

Раймонда простонала, задыхаясь, останавливаясь после каждого слова:

— Доктор… доктор… предупреждал… чтобы не раздражали меня… иначе опять вернутся боли…

Миньо и один из распорядителей повели ее на улицу к автомобилю.

— Зачем ты с ней споришь? — упрекал его потом Кювро.

— Не могу я выносить, чтоб моя жена и вдруг называла африканцев «черномазые обезьяны».

— Это правильно, конечно… — согласился Кювро. — Но ведь ты же ее знаешь…

— Как только вошли в зал наши африканцы, она принялась меня шпынять, зачем я вожу ее в такие места, где бывают «черномазые обезьяны». Не мог же я это спустить.

— Ты ведь ее знаешь, — повторил Кювро. — Не надо было приводить ее сюда.

— Она постоянно пилит меня, что я никуда ее не беру, что она скучает дома одна.

Народу набралось много. Мари-Луиза Жаклар кое-что рассказала мне о супругах Миньо. Раймонда — дочь богатых крестьян, родители ее живут в деревне в Брессе. Ее братья и сестры все крепыши, здоровяки, только она одна уродилась хворая. В годы войны она жила спокойно, читала бульварные романы, покупая их целыми охапками, по пятьдесят выпусков, на ярмарке в палатке странствующего букиниста. В дни Освобождения ей исполнилось двадцать лет; она только и мечтала, как бы распроститься с родительской фермой, избавиться от черной работы; отец заставлял ее откармливать на продажу уток и гусей. Когда Фредерика Миньо назначили начальником почтового отделения в главном городе кантона, он основал там местную секцию СРМФ [5]; на организационное собрание была приглашена молодежь из всех окрестных сел. Раймонда, заметив, что она приглянулась Фредерику, решила вступить в Союз. Они поженились в тот год, когда Миньо, сдав конкурсный экзамен, получил место инспектора почтового ведомства и был назначен в Клюзо. Раймонда надеялась завязать знакомство о местной знатью. Однако Миньо приводил к себе домой только коммунистов; три раза в неделю он уходил по вечерам на собрания, в остальные вечера читал или готовился к выступлениям. В первый раз «боли» появились у Раймонды в то воскресное утро, когда у нее в доме сел за стол рабочий Кювро, приглашенный к обеду. Раймонда ненавидела Кювро за то, что он резал правду в глаза, как ее родной отец, брессанский крестьянин. Припадки ее выражались в блуждающей судороге, сводившей то руку, то ногу; однажды боль подкатила к сердцу, Раймонда впала в глубокий обморок; боялись, как бы она не умерла. Миньо стал возить жену к докторам, объездил с ней всю область, даже лечил ее у какого-то знахаря в Сент-Мари-дез-Анж.

— Недавно мы возили ее в Лион, к невропатологу, — сказала Мари-Луиза.

Вернулся Миньо.

— Тебе бы следовало выступить, — сказал он Пьеретте Амабль.

— Только не сейчас, — возразила Пьеретта. — Одни увлечены танцами, а другие пьяны и ничего не поймут.

— Но ведь так нельзя! Коммунисты устраивают вечер, и никто из нас не выступит с речью! — возмущался Миньо.

— О чем, по-твоему, я должна сказать? — спросила Пьеретта.

— Скажи о необходимости единства между трудящимися.

— Выступи сам, если у тебя хватит храбрости.

— Нет, говори лучше ты, — настаивал Миньо.

— Не понимаю — почему?

— Потому, что меня не любят, — заявил Миньо.

— Ну что ты выдумываешь? — воскликнула Пьеретта, и на мгновенье тень затуманила ее большие черные глаза.

В зал вошел Красавчик и направился прямо к нашему столу.

— Добрый вечер, мадам Амабль, — сказал он, энергично встряхнув ей руку.

Я глядел на него с удивлением. Пожимая Пьеретте руку, он расправил плечи и слегка откинул назад голову: так итальянцы здороваются, когда хотят выразить кому-нибудь особое свое уважение (немцы в таких случаях низко склоняют голову, а поляки сгибают стан). Но меня удивило не только то, что он как будто вытянулся во фронт перед Пьереттой. Изменился даже звук его голоса, и в его приветствии: «Здравствуйте, мадам Амабль» — не было нежных или чуть насмешливых заговорщических ноток, которые обычно проскальзывали в его разговорах с женщинами и, случалось, раздражали меня; теперь в его тоне я даже усмотрел некоторую чопорность. И почему он сказал «мадам Амабль», когда все здесь называют эту молодую женщину просто Пьереттой?

— Добрый вечер, Красавчик, — ответила Пьеретта. — Что ж ты так поздно?

— Нынче весь день я провел с земляками в горах, выше Гранж-о-Вана. Они там жгут в лесу уголь.

Он говорил свободно, уверенно, словно вел беседу в светской гостиной. Я лишний раз восхитился учтивой непринужденностью манер, свойственной итальянскому народу.

— …Последние три километра там даже и дороги нет никакой. Товарищи вышли меня встречать и привели с собой оседланного мула. В деревне они не живут — только раз в неделю посылают кого-нибудь туда за провизией.

— А я и не знал, что в здешних краях жгут уголь, — сказал Миньо.

— Ну разумеется, где ж тебе знать! — уколола его Пьеретта. — Ты про наш край знаешь только то, что услышишь в комитете секции.

— Красавчик, — сказала Маргарита, — пригласи меня танцевать.

И она поднялась с места. Итальянец обнял ее за талию, они двинулись скользящим шагом по валу.

— Красавчик… — задумчиво сказал Миньо. — Почему вы все зовете его Красавчик?

— Да ведь это почти что его имя, — сказала Пьеретта. — К тому же он, по нашему женскому мнению, очень хорош, хотя и далеко не красавец. Ты не понимаешь самых простых вещей, бедный мой Фредерик.

— Верно, не понимаю, — согласился Миньо. — Такое несчастье! Отсюда все мои политические ошибки.

— Довольно, довольно! — воскликнула Пьеретта. — Нашел время каяться.

В эту минуту прибыла еще одна группа регбистов, они явились прямо с пирушки, где праздновали победу, одержанную ими в тот день над командой Лион-Вилербан в матче игроков второй категории. Впереди шествовал капитан команды, сын торговца Бриана, в клетчатой рубашке с расстегнутым воротом, стянутой кожаным поясом с медной пряжкой. У него был особый стиль: полуковбой, полудесантник. Регбисты не любили его и терпели только потому, что его отец, лесоторговец, первый богач в Клюзо, оплачивал майки, бутсы и разъезды команды (женскую баскетбольную команду субсидировало АПТО).

Оркестр заиграл танго. Красавчик и Маргарита были почти одни на кругу. Он ловко вел свою даму, касаясь щекой ее щеки.

Сын Бриана стоял в зале, засунув руки в карманы и широко расставив ноги. Он разглядывал танцующих.

— Ай да макаронщики! Первые кавалеры у наших девчонок! — сказал он очень громко, желая привлечь внимание всего зала.

Красавчик сразу остановился.

— Прошу тебя, — взмолилась шепотом Маргарита. — Ну прошу тебя… Не затевай драки.

Красавчик покружил свою партнершу и оказался как раз напротив Бриана, но на другой стороне зала.

— Прошу тебя… — шептала Маргарита. — Не затевай драки. Ведь этот бал устраивают коммунисты. Полиция только того и ждет… у наших друзей будут неприятности.

Красавчик через каждые два шага тянул свою даму к краю круга и, глядя через ее плечо, старался поймать взгляд молодого Бриана. Маргарита, откидываясь назад, пыталась увести своего кавалера в глубину зала.

— Не смей этого делать, не смей! — шептала она. — Слышишь? Подумай о Пьеретте. Подумай о всех наших товарищах коммунистах.

Они опять принялись скользить, прижавшись друг к другу, но Маргарита чувствовала, что ноги Красавчика дрожат, и поняла, что дрожит он от сдерживаемого гнева.

Бриан медленно пересек зал, расталкивая на пути танцующие пары. Все остановились, кроме Маргариты и Красавчика. Бриан подошел к ним и положил руку на плечо Маргариты. Итальянец немного отодвинулся от девушки. Она побледнела. Зато у Красавчика больше не дрожали ноги. Он весь сжался. «Как будто перед прыжком в воду», — подумала Маргарита.

— Этакая милочка, — сказал Бриан, нажимая ладонью на плечо Маргариты, этакая милочка не для твоего носа, макаронщик!

Маргарита вырвалась от него. В то же мгновенье Красавчик дал ему оплеуху и ударил под ложечку. Бриан свалился.

— Регбисты, ко мне! Ко мне, регбисты! — заорал он, поднявшись на ноги.

Из носу у него текла кровь, он вытирал ее тыльной стороной руки и стряхивал с пальцев красные капли. Красавчик ждал, весь подобравшись, напружинив мускулы. Бриан ринулся на него.

Но уже подоспели распорядители, разняли, растащили противников. Тут прибежали и другие парни, болтавшие у подъезда или сидевшие в соседнем кафе, так как на балу им было скучно.

Регбисты стояли в нерешительности. Всыпать макаронщику? Ладно, это еще куда ни шло. Но вот как пойти против коммунистов? Тут уж другое дело. Коммунисты ни за что не позволят сорвать их собрание или бал, живо дадут отпор. В Клюзо это всем было известно. К тому же в команде регбистов, субсидируемой папашей Брианом, было несколько «сочувствующих», а один даже получил недавно партийный билет. Они держались немного в стороне от остальных. Конечно, неловко, особенно после выигранного матча, смотреть сложа руки, как колошматят капитана твоей команды, но и неохота лезть в драку со своими же ребятами. И регбисты стояли в полном смятении.

Как раз тут в зал вошел железнодорожник Визиль, бывший командир партизанского отряда.

Два парня-распорядителя схватили в охапку Бриана, а тот совсем остервенев, норовил лягнуть их и все пытался расстегнуть пояс, чтобы пустить его в ход.

Красавчик стоял немного поодаль, не сводя глаз с Бриана.

— Ко мне, регбисты! — вопил Бриан, лягаясь изо всех сил.

— Бей макаронщика! Франция для французов! — заорал о другого конца зала колбасник Морель, у которого были неприятности в дни Освобождения, потому что он оказывал «услуги» петэновской милиции. Морель пришел вместе с командой регбистов, он был одним из ее болельщиков.

— Заткнись, колбасник! — прогудел кто-то над его ухом.

Морель вздрогнул и, повернувшись, очутился лицом к лицу с Визилем.

— Ты что? Хочешь, чтоб я еще разок заглянул в твою лавочку? — спросил Визиль.

На лбу у колбасника сразу выступил пот.

— Извините, господин майор! — забормотал он. — Извините!..

У него тряслись отвислые пухлые щеки, тряслись толстые ляжки, тряслось все его жирное тело.

Визиль спокойно прошел через зал. Тот самый Визиль, который освободил Клюзо за неделю до прибытия американцев. Целую неделю для всего кантона в его лице воплощалась власть административная и судебная. Визиль — член коммунистической партии с 1929 года, но с 1946 года он перестал участвовать в демонстрациях, не бывал на собраниях, даже не ходил на собрания ячейки и выписывал лионскую газету «Прогресс». Первого января он платил все членские взносы разом — и партийные, и в профсоюз, — а потом его больше в глаза не видели, появлялся он только на ежегодном балу компартии и всякий раз угощал рабочего Кювро бутылкой шампанского. «Когда я действительно понадоблюсь, — заявлял Визиль, — я опять буду с вами, как во времена Сопротивления». Служил он обходчиком на железнодорожном переезде выше Клюзо, жил у самого леса; говорили, что он занимается браконьерством. В добровольной пожарной дружине он состоял помощником брандмейстера. Он не принимал участия даже в муниципальных выборах, и это обстоятельство особенно возмущало Миньо — в комитете секции он не раз требовал исключить Визиля из партии. Пьеретта Амабль и Кювро возражали против исключения и склонили на свою сторону большинство; решено было крепко поговорить с ним, но так и не поговорили. Визиль не спеша прошел через зал, и, когда его увидели, наступила тишина.

— Это что такое? — спросил он, не повышая голоса. — Что здесь происходит? Что все это значит?

Регбисты расступились, давая ему дорогу, но неугомонный Бриан рвался из рук державших его парней. Визиль подошел поближе, остановился, свернул сигарету, закурил и только тогда окинул взглядом эту живописную группу. Бриан притих, из носу у него все еще шла кровь и капала на клетчатую ковбойку. Визиль сделал знак регбистам.

— Отведите его к фонтану, пусть умоется, а потом доставьте домой к отцу.

Распорядители, державшие Бриана, передали его регбистам, и те повлекли капитана к выходу.

— Трусы поганые! — орал Бриан своим регбистам. — Подлецы! Теперь ни гроша от отца не получите, ни гроша! Слышите? Не будет у вас больше ни бутсов, ни маек, ничего не будет!

— Стоп! — крикнул Визиль.

Регбисты, волочившие Бриана, остановились.

— Если наткнетесь на жандармов, — приказал Визиль, — скажите, что он буянил в пьяном виде и вы сами его стукнули, чтобы он утихомирился.

— Будет сделано, господин Визиль, — ответили регбисты.

Регбисты вытащили Бриана на улицу. Визиль похлопал по плечу и назвал молодцами обоих распорядителей, укротивших команду регбистов.

И тут вдруг Натали Эмполи вскочила, с шумом отодвинула свой стул и, крикнув: «Браво! Браво! Браво!», изо всей мочи захлопала в ладоши.

Зааплодировала и Бернарда Прива-Любас, но более сдержанно, не поднимаясь с места. Филипп Летурно тихонько посмеивался. Он уже выпил несколько рюмок коньяку и раскраснелся, по не казался пьяным.

Все взгляды обратились в их сторону. Визиль спокойно посмотрел на Натали, вытянул руки и, подмигнув ей, похлопал кончиками пальцев раза три.

— Браво, умница! — крикнул он.

Потом Визиль отправился в буфет и заказал бутылку шампанского, Кювро присоединился к нему, пригласили и Бомаска.

— Ну что, видишь? — сказал Пьеретте Фредерик Миньо. — Разве я не был прав? У твоего Визиля все повадки гангстера. Да он еще к тому же и браконьер. Сущий анархист! Вот посмотришь, у нас еще будут из-за него неприятности.

Пьеретта ничего не ответила и, улыбаясь, искоса поглядывала на Визиля. Со времени Освобождения он обрюзг, отрастил себе брюшко. Пьеретта представила себе, как летним утром, на рассвете, он осматривает свои силки, пыхтя и обливаясь потом, карабкается в гору, обшаривает кусты. Миньо, может быть, и прав. Однако воображение так ясно нарисовало ей картину: хорошо знакомый дуб, под ним, задорно поглядывая вокруг, сидит Визиль, на его седеющих кудрявых волосах блестят капли росы, а в руках у него вынутый из силка кролик. Ей захотелось расцеловать старика в обе щеки.

— Ну, после такой истории, — сказала она, — мне действительно надо взять слово.

Пьеретта поднялась на сцену. Чтобы привлечь внимание публики, дирижер трижды ударил палочкой по большому барабану. Сразу наступила тишина. После драки все ждали еще какого-нибудь происшествия.

Пьеретта начала свою речь. Говорила она, почти не повышая голоса, останавливалась, подыскивала слова.

— Тут сейчас оскорбили трудящегося человека, — сказала она, — только за то, что он итальянец.

Она спрашивала, видел ли кто-нибудь из находящихся в этом зале товарные вагоны — в них раньше возили скот, а теперь живут итальянцы и североафриканцы, которые работают на прокладке железнодорожной ветки. Видели? Хорошо. А почему подрядчики не нанимают на эту работу французов? Потому что французы не согласились бы жить в таких условиях и работать за такую плату… Хорошо.

Пьеретта говорила не спеша, подыскивая нужные, правильные слова. Видно было, что она еще не привыкла выступать на больших собраниях. Если слово не сразу приходило ей на ум, она останавливалась посреди фразы. Тогда все выжидающе смотрели на ее молодое лицо с большими глазами, устремлявшими куда-то вдаль серьезный, сосредоточенный взгляд; в зале стало еще тише, ясно было, что все здесь любят эту черноглазую молодую женщину. Даже пьянчуги умолкли и сидели не шелохнувшись. Пьеретта сопровождала свои рассуждения многочисленными вводными словами: «и вот», «хорошо», «значит», «следовательно», «далее», «спросим себя».

Мысли ее, естественно, обратились к фабрике. Она поставила вопрос: на каких станках там работают, давно ли они служат? Двадцать пять, а то и тридцать лет. А как известно, АПТО — международное акционерное общество. Какими же станками оборудованы его фабрики в Германии и в Америке? Сколько времени пользуются ими? От двух до пяти лет. И Пьеретта стала сравнивать производительность станков… «Ну вот… Хорошо…»

— Так почему же тогда АПТО, — сказала она, — все же заставляет нас работать на этих устаревших станках? Потому, что заработная плата у нас ниже, чем у немецких и американских рабочих, и потому, что мы соглашаемся жить в худших условиях, чем они. АПТО платит нам так мало потому, что ему выгоднее, чтобы мы работали на устаревших, малопроизводительных станках, чем покупать для фабрики новые машины. Мы с вами для АПТО дешевый вьючный скот, так же как итальянцы и африканцы!

А в заключение она сказала, что для крупных международных монополий и французы, и итальянцы, и североафриканцы, и немцы, и даже американцы словом, рабочие люди любой национальности — просто дешевый вьючный скот.

— Объединимся же все в борьбе против мировых монополий, против всех и всяческих АПТО, которые готовят новую войну и насаждают фашизм, чтобы еще больше эксплуатировать нас.

Под бурные рукоплескания Пьеретта сошла со сцены и села рядом с Миньо. Заключительные слова своей речи она произнесла очень громким голосом, но ей стало стыдно этого ораторского приема, и она покраснела. Щеки ее еще горели, когда она села за наш столик.

— А ты почему не аплодировал? — спросила Натали Филиппа Летурно.

— Я тут волей-неволей являюсь представителем АПТО, — ответил Филипп. Не могу же я смиренно подставлять и левую щеку, когда меня ударили по правой.

— АПТО вовсе не ты, а я, — возразила Натали.

Она хлопала в ладоши, пока не выбилась из сил.

— Я строго осуждаю АПТО, еще строже, чем эта малютка, — продолжал Филипп. — Но у нее очень упрощенный подход к делу. Прежде всего неверно, что немецким рабочим платят больше, чем французам…

— Ну вот, сразу видно хозяйского сынка, — прервала его Натали.

— А ты кто? — вскипел Филипп.

— Я — Эмполи. С четырнадцатого века все Эмполи были банкирами. Бернардо Эмполи довел герцогов Медичи до разорения. А когда банкротство грозило Карлу Пятому, его спас Джулио Эмполи. Эдинбургские Эмполи повелевали в Шотландии гораздо чаще, чем английские короли. Моя нью-йоркская тетушка вышла за Дюран де Шамбора, и у нее теперь атомные заводы. Я принадлежу к одному из семейств, которые правят миром.

Она резко повернулась к Филиппу.

— Для меня ты «простолюдин», такой же простолюдин, как любой из этих парней… А черноглазой я аплодировала, потому что она мне нравится…

Она налила коньяку себе и Филиппу и, подняв рюмку, заглянула ему в глаза. Бутылка была уже почти пуста.

— За твое счастье! — сказала Натали.

Она залпом выпила рюмку. Филипп тоже поднял рюмку и одним духом выпил коньяк. Взгляды их встретились. Глаза у Натали чуть потускнели, на щеках горели красные пятна.

— Ты мне тоже нравишься, — глухим голосом сказала она. — И ты это прекрасно знаешь… Хочешь, повторим?

— А к чему это привело? — бросил Филипп.

— Тогда мы оба были пьяны.

— Мы нравимся друг другу только в пьяном виде.

— Мне ты нравишься во всяком виде, — сказала она.

Послышался холодный голос Бернарды, донесшийся как будто издали.

— А я? — спросила она. — Что же мне-то остается делать?

Натали быстро повернулась к ней.

— Компаньонки не имеют права голоса, когда речь идет о серьезных делах.

И она снова обратилась к Филиппу.

— Любопытная штука, — сказала она, — это влечение семейства Эмполи к представителям вашего семейства: у моего отца — к твоей матери, а у меня к тебе… Непременно поезжай в Америку, уверена, ты сделаешь там карьеру через мою тетушку Эстер.

И, помолчав, она добавила:

— Наверное, твоя матушка как раз об этом и мечтает.

Поднявшись со стула, Филипп искал кого-то взглядом на другом конце зала. Потом наклонился к Натали.

— В конечном счете я предпочитаю черноглазую, — сказал он. Черноглазая лучше.

Оркестр заиграл медленный фокстрот. Пары еще не начали танцевать. Филипп пересек по диагонали весь зал, направляясь к столу с красными гвоздиками. Он был высокого роста, с массивными плечами и толстой шеей, как у всех Летурно. Движения его отличались непринужденностью, совершенно естественной для молодого человека, видевшего начальство Только за родительским столом. Несмотря на выпитый коньяк, он шел твердой поступью, настолько он чувствовал себя хозяином в этом городке. Все следили за ним взглядом.

Подойдя к Пьеретте Амабль, он склонился перед ней и пригласил танцевать.

Пьеретта медленно подняла на него свои большие черные глаза.

— Благодарю вас, я очень устала. Сейчас не могу танцевать, — сказала она.

Филипп еще раз поклонился и, с прежней непринужденностью пройдя через зал, вернулся на свое место. Натали разлила коньяк по рюмкам.

— За твою черноглазую, — сказала она.

— У нее в самом деле дивные глаза, — заметил он.

— Почему ты не пошла с ним танцевать? — спросил Миньо.

— Потому, что он мой хозяин, — ответила Пьеретта.

— Мы устроили бал не только для рабочих, — поучал Миньо. — Мы пригласили все население Клюзо. Зачем же делать различие?

Пьеретта встрепенулась.

— Ты окончательно поглупел! — воскликнула она. — Как же это я завтра буду защищать интересы моих товарищей и сражаться с директором по кадрам, если нынче вечером я буду с ним любезничать?

— Она верно говорит, — поддержал старик Кювро.

— По-моему, у вас обоих неправильная точка зрения, — возразил Миньо.

— Тогда пойди и пригласи его подружку, — сказала Пьеретта.

— Я не умею танцевать, — ответил Миньо.

Пьеретта кивнула Красавчику, он пригласил ее, и они пошли танцевать.

Филипп Летурно, Натали Эмполи и Бернарда Прива-Любас возвратились в особняк около часу ночи.

Когда Филипп получил назначение на фабрику, дед отдал в его распоряжение флигель, где прежде жили сторожа. Их уволили, как только Франсуа Летурно отошел от дел, продав свою фабрику АПТО; оставив при себе из всей прислуги одну кухарку, старик жил в главном корпусе, который называли «замок». Здание это, имевшее больше двадцати комнат, не считая мансард, было построено в восьмидесятых годах прошлого века, в пору наибольшего процветания предприятий Летурно. Старик занимал только нижний этаж; все остальные комнаты с 1925 года были заперты; ставни там отворялись только раз в году в день генеральной уборки, и для такого случая директор АПТО посылал бывшему владельцу фабрики на сутки двух уборщиц.

Филипп и его гостьи направились кратчайшим путем из города в рабочий поселок и вошли в парк через калитку; еще издали они увидели свет в оранжерее. Очутившись не у дел, «великий Летурно» от скуки занялся садоводством, задавшись целью вывести синюю розу — единственный вид, который ботаники считают противоречащим самой природе семейства розовых. И вот его стараниями с каждым годом все шире становилось ярко-синее пятнышко на лепестках пурпурных роз. Старик Летурно высчитал, что, если только не помешает какой-нибудь прискорбный случай, первая синяя роза должна расцвести около 1970 года; он надеялся дожить до этого времени и увидеть синюю розу собственными глазами. Нередко он вставал ночью и шел в теплицу полюбоваться на свои детища.

— Пойдемте поздороваемся с дедушкой, — предложила Натали.

— Он ненавидит мою мать, — сказал Филипп, — а от нее рикошетом это чувство распространяется и на все твое семейство Эмполи.

— Ну, меня-то он любит, — сказала Натали.

Филипп пожал плечами.

— Если хочешь, зайдем, — сказал он.

Они вошли в ярко освещенную теплицу.

— Филипп нынче вечером получил щелчок, — сказала Натали, — пригласил танцевать делегатку работниц вашей фабрики, а она ему отказала.

— Кто? Кто? Малютка Амабль? — спросил старик. — Молодец девчонка! Она вам всем еще задаст перцу.

На следующее утро, около одиннадцати часов, в цех, где работала Пьеретта Амабль, явилась секретарша дирекции. Девица носила длинную черную блузу с узким белым воротничком, гладко зачесывала назад волосы и не красилась; этот стиль, обязательный для мелкой сошки, обслуживавшей дирекцию, оставался неизменным с того времени, когда фабрика принадлежала еще Жоржу Летурно, отцу «великого Франсуа Летурно»; мелких служащих набирали по рекомендации приходского священника.

Секретарша направилась прямо к Пьеретте, стоявшей у своего станка, и довольно громко, так, чтобы все кругом слышали, сказала:

— Директор по кадрам просит вас немедленно явиться к нему в кабинет.

Обычно рабочую делегатку вызывали в дирекцию совсем иначе. Курьер вручал ей нечто вроде повестки — узкую полоску бумаги (сберегай грош миллион наживешь!) с отпечатанным на машинке текстом:

Слева в верхнем углу приписывалось от руки: «Мадам Амабль». Принимал ее всегда Нобле, и всегда в пять часов, после окончания работы, ибо дирекция не желала нести убытки, позволив Пьеретте Амабль потратить хотя бы час рабочего времени на защиту интересов своих товарищей. Так обычно начинались серьезные схватки. На сей раз враг, видимо, решил вести бой на совсем иной подоплеке.

Маргарита, работавшая на соседнем станке, замурлыкала: «Когда любовь волнует кровь…»

Пьеретта подумала, что Филипп Летурно, должно быть, только что встал и лишь сейчас явился в контору.

Она остановила станок. Секретарша направилась к выходу, повторив еще раз:

— К самому директору по кадрам… немедленно.

— Дать тебе губную помаду? — спросила Маргарита, стараясь перекричать грохот станков.

Глаза у нее возбужденно блестели. «А ведь и в самом деле начинается, как в „Признаниях“!» — подумала Пьеретта; она знала, что ее подружка прилежная читательница этого журнала. На мгновение Пьеретте подумалось, не придется ли ей защищать свое достоинство женщины и работницы. Но она не испытывала никакого беспокойства; вчера на балу она разглядела Филиппа Летурно, и он не внушал ей ни малейшего страха.

Здание конторы, находившееся в самом центре Клюзо, стояло напротив ворот фабрики, отделенное от нее неширокой площадью, и представляло собой весьма красивое строение из тесаного камня; приезжие нередко принимали его за городскую ратушу. Они не очень ошибались: с 1818 года, то есть со времени основания фабрики, и до 1934 года мэром города всегда бывал или сам фабрикант, или директор фабрики.

Около крыльца конторы резко запахло хлоркой, которую употребляли для дезинфекции; этот едкий запах связывался у Пьеретты с воспоминанием о том дне, когда она впервые, робея и волнуясь, явилась сюда в качестве рабочей делегатки. Да нет, это шло еще с детских лет. Ведь если рабочие говорили: «Надо идти в контору», значит, дело касалось очень важных вопросов: увольнения, готовящегося сокращения, хлопот о пособии, просьбы о выдаче вперед заработной платы; приходили сюда с протестом — такого бунтовщика обязательно заносили в черный список.

В нижнем этаже помещались бухгалтерия и касса. В первые годы работы на фабрике Пьеретте было неловко и даже стыдно стоять в очереди «за получкой», как будто она делала что-то нехорошее, продавала себя; чувство это совершенно исчезло, как только она стала активисткой в профсоюзе; теперь, когда она приходила на фабрику, у нее уже не было ощущения, что она продает свое время, свою жизнь, все свое существо, — нет, она шла туда, как на битву. У окошечка кассы она тщательно проверяла ведомость и расписывалась твердым и четким почерком.

Она быстро поднялась по каменной лестнице. На этот раз она не испытывала никакой тревоги, скорее была заинтригована и посмеивалась в душе. Она отворила дверь с матовым стеклом, на котором белыми эмалевыми буквами было написано: «Управление кадров», а ниже: «Входите без стука». В комнате стрекотала пишущая машинка, на которой печатала секретарша. В глубине, спиной к окну, сидел за письменным столом Нобле. Пьеретта направилась к нему.

— Вызывали меня? — спросила она.

Нобле вскинул на нее глаза и снова принялся писать.

Пьеретта сказала:

— Я пришла.

— Я вас не вызывал, — буркнул Нобле, не поднимая головы, и продолжал строчить.

Самая молоденькая из секретарш фыркнула. Пьеретта хорошо ее знала, они жили в одном корпусе рабочего поселка, знала также Пьеретта, что мать этой девицы занимается репетиторством — дает детям уроки катехизиса.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — спросила Пьеретта.

Девушка вся вспыхнула и ничего не ответила. Пьеретта прошла в угол комнаты, где блестела покрытая лаком двустворчатая дверь с медной дощечкой, на которой было выгравировано: «Директор по кадрам». Пьеретта постучалась. Послышались быстрые шаги. Филипп Летурно отворил дверь и посторонился, пропуская Пьеретту.

— Прошу вас, мадам Амабль.

Пьеретта вошла. Филипп Летурно затворил дверь.

Комнату заливал солнечный свет. Пьеретта удивилась. Все знакомые ей служебные кабинеты АПТО представляли собой неприглядное зрелище: полумрак, грязные стекла в единственном окне, которое мыли лишь два раза в год весной и осенью, засиженные мухами стены, облупившиеся потолки.

Кабинет Филиппа Летурно занимал угловую комнату в три окна, солнечный свет весело играл на белых, недавно выкрашенных стенах, где сверкали яркими красками картины в светлых рамах.

— Садитесь, пожалуйста.

И Филипп Летурно указал рукой на так называемое «клубное кресло», поставленное наискось около его письменного стола. Пьеретта хотела было отказаться и сесть у стенки, где выстроились шеренгой деревянные стулья того казенного стиля, который царил на фабрике. Но тут же она спохватилась, досадуя на себя. Разве она, рабочая делегатка, не имеет права сидеть в «клубном кресле» в директорском кабинете?

Итак, она села в глубокое кожаное кресло, слегка выставив одну ногу вперед, а другую согнув в колене, держась, как всегда, прямо и положив руки на подлокотники. Потом она подняла глаза на Филиппа Летурно. Он сидел за письменным столом в кресле, обитом очень светлой кожей, — нечто весьма дорогое и шикарное. И тут же она заметила, что на письменном столе стоит ваза с букетом роз. Летурно торопливо переставил вазу, чтобы цветы не мешали им видеть друг друга.

— Вы удивлены, — спросил он, — что в кабинете фабричного администратора благоухают розы?

— Вы меня вызывали? — не отвечая ему, сказала Пьеретта.

— Да, да… — подтвердил Филипп и стал перебирать бумаги и книги, лежавшие на столе. — Вот, — сказал он. — Господин Нобле дал мне на подпись приказ об увольнении трех чернорабочих со склада, явившихся на работу в нетрезвом виде.

Он улыбнулся, как будто извиняясь перед Пьереттой.

— Это я цитирую докладную записку…

И он отчеканил деревянным тоном, как жандарм из комедии:

— …каковые явились на работу в складское помещение в нетрезвом виде, что замечено за ними уже четвертый раз за последний месяц, за каковое нарушение правил им в указанный период времени было сделано последовательно одно за другим три предупреждения…

«„Последовательно“ — это уж он от себя прибавил, — подумала Пьеретта, хорошо знавшая стиль приказов фабричной администрации. — Будто хочет сказать: я не такой, как Нобле, я человек образованный, в университете учился».

— Ну-с, так что вы об этом думаете? — спросил Летурно.

— Я не в курсе дела, — ответила Пьеретта. — Надо сначала выяснить факты, разобраться. Скажите мне, пожалуйста, фамилии трех провинившихся рабочих.

— Это лишнее, — произнес Летурно. — Я отказался подписать приказ.

И он, смеясь, взглянул на Пьеретту.

«Сколько ему лет? — думала Пьеретта. — Говорят, двадцать четыре, а смех у него совсем детский. Очевидно, даже не понимает, что такое ответственность. Такие люди никогда взрослыми не становятся».

— Спасибо, — сказала она с бесстрастным видом.

— Если к ним опять будут придираться, — продолжал Летурно, — я их вызову… И мы поговорим с ними… Мы, то есть вы и я… Мы вдвоем поговорим с ними.

Пьеретта встала.

— Благодарю вас от их имени, господин директор.

Она кивнула ему на прощание и, повернувшись, направилась к двери.

— Подождите, мне надо еще кое-что сказать вам, — быстро проговорил Филипп.

Пьеретта опять подошла к столу. Филипп встал с кресла.

Одно мгновение они молча стояли друг против друга. Он поднял руку и, не поворачиваясь, указал большим пальцем на картину, висевшую за его спиной.

— Что вы скажете о такой живописи? — спросил он.

«Как поступить? Повернуться и уйти? — думала Пьеретта. — Или же сухо ответить: „Мне платят деньги на фабрике не за то, чтобы я разглядывала картины“. Но зачем обижать парня, он ведь до сих пор…» У нее вдруг мелькнула мысль: «А что если картина какая-нибудь непристойная? Ну уж тогда получишь, голубчик, пощечину!» Она подняла глаза, взглянула на картину и расхохоталась.

— Ну как? Что вы думаете?

— Ничего, — ответила она. — Ничего я об этом не думаю.

— Это превосходная репродукция картины Пикассо того периода его творчества, который я больше всего люблю. Вы не находите, что от нее веет счастьем?

— Не знаю, право, — сказала Пьеретта.

— Вам, конечно, известно, что Пикассо — член коммунистической партии.

— Он, бесспорно, хороший человек… — проговорила Пьеретта.

— Но его картины вам не нравятся? Да? — допытывался Филипп Летурно.

— Я не такая образованная, чтобы судить об этих вещах, — ответила Пьеретта.

— Вот это-то и интересно! — воскликнул Филипп. — А как вы хорошо сказали: «Я не такая образованная…» Нет, вы и представить себе не можете, какая вы чудесная…

Пьеретта удивленно посмотрела на него, широко раскрыв свои огромные черные глаза. Он заметил ее удивление.

— Да, да, — подтвердил он, — и самое чудесное в вас — это ваша простота. Я уверен, что вы понимаете живопись гораздо лучше, чем вам это кажется.

— Но я совсем не разбираюсь в живописи, — сказала она. — Попадались кое-какие картинки в почтовом календаре, а других я, можно сказать, никогда и не видела.

— Простите, — сказал он. — Извините меня…

— За что? — спросила Пьеретта.

Он помолчал немного и вдруг выпалил:

— За что вы меня ненавидите?

Пьеретта засмеялась.

— Вот выдумали! Никакой ненависти я к вам не испытываю.

Он стоял перед ней, смущенный, неловкий.

— Я даже думаю, — добавила она, — что вы славный малый.

— Я не враг рабочим, — торопливо проговорил он и замотал головой. — Вы же видите, я отказался подписать приказ о наказании трех ваших товарищей. Нобле, конечно, донесет об этом в правление АПТО. Впрочем, мне в высокой степени наплевать на них на всех.

— Не верится, — сказала Пьеретта.

— Вы не верите, что мне наплевать на АПТО?

— Да нет, — сказала Пьеретта. — Я убеждена, что вы можете позволить себе такую вольность — подразнить дирекцию АПТО. Я только хотела сказать, что вряд ли господин Нобле сердится на вас. Думаю даже, что он воспользуется случаем и станет воспевать снисходительность дирекции к рабочим. А те трое пьянчужек, из-за которых вы меня вызвали, возможно, и заслуживают наказания.

— Как! Вы согласны с тем приказом, который я отказался подписать?

— Нет. Разве я могу соглашаться с хозяйским судом и наказаниями? Если рабочие пьют, это в конечном счете вина вашего АПТО. Позвольте вам только указать, что господин Нобле всегда был милостив к пьяницам.

— Значит, он лучше, чем я думал о нем, — сказал Летурно.

Они все еще стояли друг против друга — по обе стороны стола.

— Правление треста, — продолжала Пьеретта, — обычно закрывает глаза на служебные провинности, если причиной их является пьянство.

— Вот уж не ожидал такой гуманности!

Мгновение они молчали. Пьеретте вспомнилась старуха работница из ее цеха: она всегда была пьяна и все же работала равномерно, как машина; за долгие годы работы она сама стала придатком к машине. Проходя мимо нее, инженеры подмигивали друг другу: «У старухи Вирье неутолимая жажда!» Ей прощали опоздания, прогулы — ведь только она одна из всех рабочих фабрики не принимала участия в последней забастовке.

Пьеретта в двух словах рассказала об этом Филиппу Летурно.

— Я защищаю пьяниц совсем по другим причинам, чем Нобле, — торопливо заговорил он. — «Будемте вечно пьяны», — сказал Бодлер… Вы вчера видели мою сводную сестру? Так вот, она каждый вечер напивается… И уж тем более я понимаю ваших товарищей… ведь такие ужасные условия…

Пьеретта молча смотрела на него. Он запнулся и умолк.

— Ох, каких глупостей я наговорил… — пробормотал он. — Просто я хотел доставить вам удовольствие и оттого не подписал приказ.

Она нахмурила брови.

В эту минуту кто-то постучался и тотчас отворил дверь.

— Ах, простите, — раздался голос Нобле.

Дверь закрылась.

— И главное, не думайте, пожалуйста… — сказал Летурно.

Она смотрела на него, не улыбаясь, вопрошающим, почти суровым взглядом.

— Я презираю таких людей… таких хозяев, — продолжал он, — которые пользуются своим положением… Впрочем, вы, конечно, и не допустили бы этого…

По лицу Пьеретты скользнула улыбка. И тотчас Летурно заговорил увереннее:

— Я хотел доставить вам удовольствие и — возможно, это эгоистично с моей стороны, — но я хотел доказать самому себе, что я не такой, как люди моего класса. Вот именно… Мне всегда хотелось доказать себе самому, что я на стороне рабочих.

Пьеретта снова улыбнулась.

— И не только это, — торопливо добавил он. — Мне хотелось заслужить ваше уважение… Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Понимаю, — ответила Пьеретта.

— Присядьте еще на минутку, — попросил он.

— Не могу, — ответила она. — Если я задержусь в вашем кабинете, пойдут сплетни.

— Ну что для вас мнение какого-то Нобле?

— Нет, мне нужно, чтоб он уважал меня. Только тогда я могу сражаться с ним на равных.

— Хотите, я распахну дверь?

— Если я задержусь у вас, то и в цехе пойдут разговоры. Наши работницы имеют право никому не доверять… Их столько раз предавали. До свиданья, господин Летурно…

— Вы, значит, отказываетесь помочь мне, — проговорил он, — и дать мне возможность помочь вашим товарищам?

Пьеретта лукаво улыбнулась.

— Что ж, — сказала она, — в таком случае завтра мы кое-что у вас попросим. К вам придут от имени нашей партии.

— Что-нибудь важное? — спросил он.

— По нашему мнению, очень важное.

— Можете рассчитывать на меня, — сказал он.

— Увидим, — ответила Пьеретта.

Она протянула ему руку и, простившись, пошла к двери.

— Мадам Амабль! — окликнул он ее.

— Ну что еще? — строго отозвалась она.

— Позвольте подарить вам на память одну вещь… Это так, пустячок…

— Смотря какой пустячок, — сказала она.

Он порылся в ящике стола и достал оттуда тоненькую книжечку форматом чуть поменьше брошюр с «Лекциями по истории коммунистической партии». Раскрыв книжечку, он разрезал страницы, что-то написал на титульном листе и протянул ее Пьеретте.

Она прочитала на обложке: «Филипп Летурно. Гранит. Мел. Песок. Стихи. Издатель Пьер Сегер», а на титульном листе было написано крупным детским почерком: «Мадам Пьеретте Амабль, чье уважение мне очень хотелось бы завоевать».

— Прочтите когда-нибудь на досуге, — сказал Филипп. — Стихи немножко необычные, как вот эта картина. Но все-таки возьмите, в знак дружбы.

— Спасибо, — сказала Пьеретта.

И на этот раз в ее улыбке не было ни насмешки, ни лукавства. Филипп в ответ тоже улыбнулся.

— Значит, завтра мне будет испытание? — сказал он, пожимая ей руку.

Пьеретта бегом сбежала по лестнице. Разговор и так уж занял сорок с лишним минут. Вернувшись в цех, она положила книжечку около станка; пока она налаживала станок, Маргарита подошла посмотреть и прочла надпись Филиппа.

— Ерунда! — сказала Пьеретта.

— А чего ж ты покраснела? — съехидничала Маргарита.

— Дура! — вскипела вдруг Пьеретта. — Я знаю, что у тебя дурацкие мысли, оттого и покраснела.

За воротами фабрики Маргарита взяла Пьеретту под руку.

— Сердишься на меня? — спросила она.

— И не думаю. За что мне сердиться? — ответила Пьеретта.

Они подошли к дому родителей Маргариты. Пьеретта терпеливо слушала пространный рассказ своей влюбчивой подруги о ее новом романе. Ее поклонник работал в Дорожном управлении и ждал, что его вот-вот переведут в окрестности Лиона. «Ах, если б он увез меня с собой!» — мечтала вслух Маргарита, жаждавшая удрать из Клюзо.

Домой Пьеретта вернулась только к семи часам вечера. На кухне у нее сидели Фредерик Миньо, Красавчик и Кювро.

— Здравствуйте, мадам Амабль, — сказал, поднявшись со стула, Красавчик.

— Меня все зовут Пьереттой, — поправила она.

— Здравствуйте, Пьеретта, — повторил он.

Эта сцена повторялась при каждой встрече. Красавчик не хотел называть ее просто по имени, как все остальные в Клюзо, и осмеливался на такую вольность, лишь повинуясь ее приказу.

Он предложил ей сигарету с золотым ободком: он курил только «Султаншу», за что товарищи над ним подсмеивались.

Миньо читал последний номер «Франс нувель» и делал заметки в блокноте.

— Что с тобой нынче? Опять дома не клеится? — спросила Пьеретта.

— Да, — буркнул он, не поднимая головы.

— Ох и задам же я им! — воскликнул вдруг Кювро. Он готовился к выступлению в муниципальном совете и писал конспект своей речи на листке бумаги, вырванном из школьной тетрадки. — Ох и задам! — И он прочел вслух одну фразу.

— Невозможно работать! — возмутился Миньо.

Апрель 195… года выдался в долине Клюзо холодный, и Кювро, не дожидаясь хозяйки, сам затопил в кухне плиту. Пьеретта оставляла ключ от входной двери в ящике для писем, висевшем в нижнем этаже, или просто в дверях. Товарищи могли прийти к ней в любой час, если им нужно было прочесть какую-нибудь брошюру, порыться в комплектах журналов и газет, навести справку в папках с профсоюзными делами, а иной раз просто спасаясь от домашних неприятностей.

— Раз ты затопил печку, надо было отворить двери в комнаты, — сказала Пьеретта. — Наверно, у меня в спальне холодище, как в погребе.

И она распахнула двери во всех трех комнатах, расположенных анфиладой. Спальня помещалась в глубине; из окна, обращенного на север, открывался вид на каменистый холм, возвышавшийся над долиной.

Рабочий поселок был построен в начале века, когда на фабрике Жоржа Летурно работало до пяти тысяч человек. При современной технике она давала больше продукции, чем прежде, хотя заняты на ней были только тысяча двести человек, и поэтому в рабочем поселке существовало правило: по одной комнате на каждого жильца. (Пьеретта получила квартиру в то время, когда она поселилась здесь с мужем и ребенком.) Однако на каждом этаже имелась только одна уборная для всех десяти квартир с номерками на входных дверях, которые тянулись в ряд вдоль открытой галереи, и во всем поселке не было ни одной ванны. Душевая, устроенная в середине прямоугольника, образованного жилыми корпусами, действовала только летом. Когда Пьеретта выставила требование, чтобы душевую топили и зимой, Нобле ответил ей так:

— Слишком дорого обойдется. Да и зачем топить? Вы же прекрасно знаете, что зимой никто не пойдет мыться в душевую. И правильно сделает! Скажите, пожалуйста, какую моду завели — в любую погоду водой себя поливать. Так недолго ревматизм схватить или чахотку.

Нобле говорил совершенно искренне. Кстати сказать, ни ванн, ни душа не было и в тех домиках, где жил административно-технический персонал фабрики. Не было их и в квартире Нобле, и его дочь, двадцатитрехлетняя девица, закончившая заочный курс литературного факультета, раз в год закатывала отцу сцену, требуя, чтобы он оборудовал в кредит ванную комнату. Но делала она это только для standing [6], ведь она читала журнал «Селексьон». Если бы отец уступил ее требованиям, она все равно не стала бы мыться в ванне зимой — такова сила воспитания. Во всем городе было одно-единственное исключение — технический директор инженер Таллагран, мужчина тридцати пяти лет, окончивший Училище гражданских инженеров и женатый на дочери директора горнорудной компании, разбогатевшего при национализации копей. Таллагран устроил за свой счет ванную комнату, и его жена купалась каждое утро, о чем говорил весь город. Такого рода штрихи свидетельствовали о глубоком различии между двумя поколениями административно-технического персонала АПТО. Различие это сказывалось и в их методах работы на фабрике.

В обстановке спальни Пьеретты чувствовались вкусы зажиточных крестьян: ее дядя, мой сосед в Гранж-о-Ване, дал племяннице в приданое кровать вишневого дерева в форме «ладьи», пуховое стеганое одеяло красного цвета, массивный шкаф орехового дерева. Матрас был набит чистой шерстью и стоил больше месячного заработка Пьеретты.

В другой комнате, расположенной между спальней и кухней, стоял нарядный, блестевший лаком буфет со стеклянными дверцами — безумная прихоть мужа Пьеретты, его «подарок» к первой годовщине свадьбы; он купил буфет в рассрочку, а в конечном счете выплачивать за него пришлось Пьеретте. Долгое время ей было противно смотреть на этот буфет, как и на все, что напоминало ей о негодяе муже, которого она выгнала. Теперь она держала в злополучном буфете папки с делами профсоюза.

Пьеретта поставила на плиту суп. Спросила у Миньо, ужинал ли он.

— Нет, — ответил Миньо, — но это неважно.

— Что, опять с женой рассорился?

— Я сам был виноват. Упрекнул ее за то, что она на вечере восхищалась хозяйским сынком Летурно. Ну, она, конечно, разозлилась. «В кои-то веки встретился на ваших вечерах приличный человек, и ты уж недоволен. Тебе хочется, чтобы я водилась с черномазыми…» Опять ее схватила судорога. Я хлопнул дверью и ушел.

— Разве можно так грубо обращаться с женой? — возмутился Кювро.

— А разве с ней можно поладить? Она только об одном мечтает; познакомиться с мадам Таллагран, бывать у нее в доме. Нас всех она ненавидит, мы ей помеха.

Раймонда Миньо плохо разбиралась в укладе местного общества. Жена главного инженера ни за что бы не пригласила ее к себе. Из страха прослыть провинциалкой мадам Таллагран ни у кого в Клюзо не бывала и к себе никого не приглашала. Она гордилась тем, что все ее друзья живут в Париже, и дважды в год ездила туда на две недели. Ей и в голову не приходило, что это высокомерие было самой настоящей провинциальной чертой. По той же причине ни у кого не бывала и дочь господина Нобле.

— Не надо было на ней жениться, — продолжал Кювро. — Или уж разведись, что ли. Но нельзя же день и ночь корить женщину: «Ты мещанка, ты мещанка».

Красавчик улыбался. Он придерживался своих собственных, итальянских понятий относительно правил поведения мужа, желающего быть хозяином в доме. Его насмешливый взгляд приводил Миньо в смущение. Поеживаясь, он подошел к плите и встал спиной к огню, как будто хотел погреться. На глаза ему попалась книжечка стихов Филиппа Летурно — войдя в комнату, Пьеретта положила ее на стол. Миньо раскрыл ее и прочел надпись.

— Ну вот, — сказал он, — и ты тоже готова пасть в объятия красавца Летурно.

Пьеретта спустила ему эту дерзость. Все снисходительно относились к выпадам Миньо. Как человеку не быть желчным и раздражительным, если его замучила сварливая жена? Пьеретта пересказала со всеми подробностями свой разговор с Филиппом Летурно.

— Ты будь с ним поосторожнее, — сказал Миньо. — Он провокатор.

— Ты действительно так думаешь? — спросила она.

— Ну конечно. Он старается влезть к тебе в доверие, хочет, чтобы ты все ему выбалтывала. Наверняка шпик, подосланный к нам правлением.

— Нам скрывать нечего, — сказала Пьеретта.

— Чего там, он просто-напросто гага, — вставил Красавчик.

Все засмеялись. Что это значит? Почему гага?

Красавчик объяснил: «гага» в Италии называют молодых щеголей, которые носят длинные волосы и коротенькие брючки дудочкой.

— В наших краях говорят хлыщи, — пояснила Пьеретта.

— А еще их называют у нас фертиками, — заметил Кювро. — В давние времена таких шалопаев именовали щеголями и невероятными.

— А по-моему, он просто несчастный малый, — сказала Пьеретта.

— Если у него действительно добрые намерения, — добавил Кювро, — пусть займется работой среди сторонников мира. Он ведь может общаться с докторами, нотариусами, директорами школ — для нас они пока что были недоступны.

— Я вот что подумала, — сказала Пьеретта. — Надо ему предложить подписаться под протестом против ареста ***. Это будет для него первым испытанием. А фамилия внука «великого Летурно» произведет известное впечатление.

— Отличная мысль, — сказал Миньо.

— Хорошо. А кому мы поручим поговорить с ним? — спросила Пьеретта.

Определять задание, назначать ответственного и требовать отчет о выполнении стало у Пьеретты второй натурой.

— Тебе поручим, — сказал Миньо.

— Нет, тебе, — возразила Пьеретта.

— А почему же не тебе? — настаивал Миньо. — Вы так подружились.

— Если я пойду к нему еще раз, то не только тебе, но и другим придут в голову разные глупости, вроде тех, какую ты сейчас сморозил.

— Она правильно говорит, — сказал Кювро. — К тому же ты у нас человек ученый, всякие экзамены прошел. Ты лучше столкуешься с поэтом.

Пьеретта достала из ящика кухонного стола школьную тетрадь и карандаш. Помусолив карандаш, она записала в тетрадку:

«Задание: Получить подпись Ф. Летурно под протестом против ареста ***.

Ответственный: Миньо».

— Ты когда пойдешь к нему? — спросила она.

— Завтра, — ответил Миньо.

Она снова помусолила карандаш и записала:

«Отчет: 28 апреля».

Потом налила супу себе и Миньо — два других ее гостя уже поужинали дома. После супа она приготовила омлет и открыла коробку рыбных консервов. Такое угощенье стоило много дороже, чем обычный обед рабочих в Клюзо. Пьеретта позволяла себе покупать яйца и консервы, потому что терпеть не могла заниматься стряпней, и в конце недели, перед получкой, ей приходилось питаться только кофе с молоком и хлебом — впрочем, ее настроение от этого ничуть не портилось.

Пьеретта Амабль получала, считая и пособие на сына, двадцать пять тысяч франков в месяц, но ребенок ее жил у деда и ничего ей не стоил. Она чувствовала себя менее стесненной в средствах, чем Миньо, — тот получал пятьдесят тысяч франков в месяц, но его жена тратила деньги на сравнительно дорогие вещи, внушавшие ей обманчивую иллюзию ее принадлежности к привилегированному классу: то она покупала холодильник, то цигейковое манто.

Словом, Пьеретте жилось относительно легче, чем Миньо, хотя она была куда беднее; она никогда не ездила в вагоне второго класса, никогда не видала моря, никогда не бывала в Париже, не носила шелкового белья. Четыре раза в год она ездила в Лион на собрания профсоюзных делегатов от рабочих различных предприятий АПТО и, проходя по улицам города, с любопытством рассматривала в витринах роскошных парфюмерных магазинов флакончики и баночки со всевозможными косметическими средствами, об употреблении которых она знала только со слов Маргариты; но покупала она себе самую обыкновенную губную помаду и самый обыкновенный крем в магазине стандартных цен или у парикмахера в Клюзо. Раза два она была в театре «Селестэн» на галерке. Она никогда не имела возможности «не считать деньги» — ужасное выражение! Словом, она хорошо знала бедность, ту трагическую границу, которая отделяет друг от друга социальные классы и резко разграничивает слои внутри классов. Между тем Миньо, имевший в дополнение к основному окладу наградные, прибавку за выслугу, и получивший небольшое наследство, мог иной раз позволить себе не очень «считать деньги» — то съездить на Юг, то купить хороший костюм.

Ежемесячный бюджет педагогов Жакларов, считая пособие для семейных (у них было трое детей), состоял из ста двадцати тысяч франков с лишним. Жаклары тоже были коммунистами, но по материальному своему положению они так же отличались от Пьеретты, как инженер Таллагран отличался от Нобле. Жаклары безотказно предоставляли в распоряжение партийной организации свой автомобиль, если в нем была нужда, а Пьеретта не смела и помыслить о покупке автомобиля, пока «не изменится лик земли»; но это не могло повлиять на нее, как не влияет движение в небе звезды четырнадцатой величины на устойчивость железобетонного моста. Но всякий раз, как она просила у Жакларов автомобиль для кого-либо из товарищей, она изо всех сил старалась поблагодарить Жакларов как можно «естественнее» и очень боялась «дать им почувствовать», что они люди другого круга, чем она, характерное проявление такта рабочего человека.

Нельзя сказать, чтобы Пьеретта очень страдала от своей бедности. Именно в эту полосу жизни для нее перестали существовать вопросы личного благополучия и важнее всего сделалась общественная деятельность — она уже становилась профессиональной революционеркой, хотя очень удивилась бы, если бы ей это сказали; само выражение она узнала лишь из русских романов и себя считала бесконечно ниже испытанных борцов за рабочее дело.

После ужина, занявшего немного времени, Пьеретта стала заниматься с Красавчиком. Ученик еще не сделал больших успехов: уроки шли нерегулярно из-за многочисленных обязанностей учительницы. Пьеретта села в плетеное кресло, он устроился напротив на деревянном стуле и, положив листок на колени, а под него картонный календарь-численник, приготовился писать. Пьеретта устроила ему диктовку на правила употребления дифтонгов — вопрос очень трудный для итальянцев, так как в итальянском языке нет таких дифтонгов.

«Кот Тити играл с котенком. Котенок прыгал, катался по полу…» диктовала Пьеретта.

— Как пишется «по полу» — вместе или отдельно? — спрашивал ученик.

— Отдельно, конечно. Мы же только что проходили.

— Верно, мадам Амабль. Зря вы на меня время тратите.

— «Кот бранил шалунишку-котишку, — продолжала Пьеретта. — Из норки выскочила мышка. Ни кот, ни котенок ее не заметили…»

— При таких диктовках вы оба скоро превратитесь в полных идиотов, проворчал Миньо.

В одиннадцать часов Пьеретта отправилась спать. Она заперла дверь своей комнаты. Гости посидели еще немного, побеседовали и пошли домой. Ключ от входной двери они оставили в ящике для писем. Клюзо был пересадочной станцией двух железнодорожных линий; не раз случалось, что кто-нибудь из работников федерации партии или департаментского Объединения профсоюзов ночью прибывал в Клюзо, и, выйдя утром из спальни, Пьеретта обнаруживала, что в смежной комнате мирно спит на диване приезжий товарищ. Ни в рабочем поселке, ни на фабрике никто не сплетничал по этому поводу. Но во многих рабочих семьях целый вечер обсуждалось то обстоятельство, что Пьеретта Амабль провела в кабинете Филиппа Летурно целых сорок минут. Ведь опыт научил людей, живущих в рабочих поселках, что надо быть бдительными и остерегаться худшей формы эксплуатации — совращения жен и дочерей трудящихся.

Как-то раз на профсоюзном собрании Пьеретта разгорячилась до того, что пригрозила пощечиной одному из выступавших ораторов, который предложил примириться с решением администрации, несправедливо уволившей работницу. После собрания старик Кювро сказал, с любопытством глядя на нее:

— Ты какая-то нервная стала за последнее время.

— Такая же, как всегда, — сухо ответила она.

— А может, причина есть? Нехорошо молодой женщине в одиночестве жить.

— Еще как хорошо быть одной! — воскликнула Пьеретта.

Прошло уже три года, как Пьеретта прогнала мужа, и она не могла нарадоваться, что ей больше не надо переносить его общество.

— И никогда тебе не бывает тяжело без мужа жить? — допытывался Кювро.

Она посмотрела на него открытым, ясным взглядом.

— Мне омерзительно все, что напоминает Люсьена.

Кювро заговорил о другом, но Пьеретта чувствовала, что он не верит ей. А ведь она пока что действительно отстраняла от себя вопрос о своей личной жизни. Фабрика, профсоюз и партийная работа занимали шестнадцать часов в сутки, и она крепко спала по ночам.

На следующий день, когда почтальоны вернулись из очередного обхода, Миньо вышел из почтового отделения и направился в контору фабрики.

— Я хотел бы видеть господина Летурно, — обратился он к старичку сторожу, который сидел у входа за простым сосновым столом, побуревшим от грязи и чернильных пятен.

— Вам назначено?

— Нет.

— Заполните карточку.

Миньо заполнил:

«Имя, фамилия: Фредерик Миньо.

Цель посещения: По поручению секции Французской коммунистической партии города Клюзо».

— Придется подождать, — заявил сторож и заковылял вверх по лестнице.

Миньо почудилось, что старичок как-то растерянно взглянул на него, но он ошибался — старик, и смолоду страдавший глазами, не мог теперь читать даже в очках. Потому-то у него и был такой испуганный вид.

— Введите немедленно, — распорядился Летурно, поджидая посетителя с бьющимся сердцем.

«Вот оно, — подумал он, — то таинственное посещение, о котором говорила Пьеретта. Она сдержала слово». Филипп твердо верил, что, «вводя в дом врага», он совершает чуть ли не героический поступок. «Вот он, — шептал Филипп, — мой первый акт мужества».

Миньо подготовил десятки доводов, имеющих целью убедить Летурно поставить свою подпись под петицией об освобождении ***. Но Филипп, даже не дослушав первой фразы, схватился за перо.

«Только-то», — подумал он. А он боялся, что Пьеретта потребует от него публичной демонстрации своих взглядов — вдруг возьмет да и пошлет его продавать «Юманите» в воскресенье утром у церкви к моменту окончания мессы. Он боялся оказаться в смешном положении. Конечно, не в глазах обывателей города Клюзо; мнение этих жалких мещан интересовало его меньше всего; кроме того, он знал, что его парижские или лионские друзья сочтут очень забавной подобную ситуацию — Филипп Летурно стоит и выкрикивает на улицах главного города кантона: «Покупайте „Юманите“! Покупайте „Юманите“!» Филипп боялся другого — оказаться смешным в глазах рабочих: «У меня это не получится так, как у них. Я буду чересчур „не на месте“». С тех пор как Филипп поселился в Клюзо, он ни разу не выходил из дома в воскресное утро и не знал поэтому, что никто на улицах «Юманите» не продает; те немногие товарищи, которых удалось привлечь Миньо и Пьеретте, разносили газету по домам постоянным читателям. Таким образом, воскресным утром, пока не наступал час посещения кафе и кабачков, на улицах Клюзо попадались только рабочие, шедшие в церковь, которую они посещали в угоду Нобле.

В равной мере Филипп опасался и того, что публичная продажа «Юманите» помешает ему получить визу в Америку, куда обещала его отправить мать после окончания стажировки на фабрике. «Независимо от любых политических взглядов нельзя в наши дни быть полноценным человеком, не пожив некоторое время в Соединенных Штатах. Французская полиция обо всем осведомляет их консульство, они меня просто не пустят». Всю ночь Филипп обдумывал, в каких выражениях всего удобнее отказаться от продажи «Юманите». «Я могу быть гораздо полезнее вам, не будучи чересчур открыто связан с вами».

Миньо настаивал, чтобы Филипп хотя бы прочитал текст петиции об освобождении ***.

— Нет, нет, — отказывался Филипп. — Я вам вполне доверяю.

На этом беседа прервалась — оба не знали, о чем говорить дальше.

— А в каком отделе вы работаете? — осведомился Филипп.

— Если бы я работал у вас в АПТО, я бы не явился сюда в означенном качестве, — ответил Миньо, указывая на графу карточки «Цель посещения».

(«А почему бы нет?» — непременно спросила бы Пьеретта. Но в глазах Миньо АПТО было учреждением куда более опасным и загадочным, нежели в глазах Пьеретты.)

— Я работаю почтовым инспектором, — пояснил он.

— Заходите ко мне как-нибудь вечерком, — начал Филипп. — Я привез сюда часть своей библиотеки, можете взять все, что вам угодно… У меня есть полное собрание сочинений Карла Маркса.

— Вы читали Карла Маркса?

— Ну, не все, конечно. Я, видите ли, больше интересуюсь поэзией.

С таким же успехом Филипп мог дать любой другой ответ. Ему хотелось одного — «сломать лед».

— Знаю, знаю, — сказал Миньо, — я видел у мадам Амабль вашу книжечку.

Но сейчас Филиппу совсем не улыбалось переводить разговор на такую скользкую тему, как свои поэтические опыты.

— Я достаточно читал Карла Маркса и пришел к убеждению, что он прав, заявил он. И во внезапном порыве добавил: — Я убежден, что вы, коммунисты, переоцениваете противника. Вы даже представления не имеете, до какой степени разложился мой класс.

Ничего подобного Миньо не ожидал. Он уцепился за слова «мой класс» и ответил:

— У вашего класса еще достаточно силы, чтоб подвинтить гайку, когда дело касается рабочих. И доказательство этому…

Он показал на петицию, которую только что подписал Филипп.

— Верно, — согласился Филипп, — эту сторону вопроса я еще недостаточно продумал.

Лоб у него был высокий, гладкий — ни морщинки, ни складочки между широко разлетающимися бровями. Он задумчиво поднес ко лбу руку. Казалось, он старается нахмурить брови и это никак ему не удается. Он посмотрел на Миньо с таким обескураженным видом, что тот с трудом удержался, чтобы не наговорить ему любезностей.

— Многое до меня еще просто не доходит, — признался Филипп. — Так загляните как-нибудь ко мне… Я буду очень, очень рад.

Миньо горячо поблагодарил Филиппа за то, что он подписал петицию. Вечером он застал у Пьеретты рабочего Кювро и Бомаска и отдал отчет «о проделанной работе».

— Непременно сходи, — посоветовал Кювро. — Полезно узнать, чем он там дышит. А может, и действительно славный парень.

Недели через две после бала, устроенного коммунистической секцией Клюзо, ко мне явился Фредерик Миньо. Он приехал в Гранж-о-Ван по шоссе на мотоцикле и привез бумаги, которые ему вручил Филипп Летурно; по мнению Миньо, они могли пригодиться мне для газетных статей.

После своей первой встречи с Филиппом Летурно в конторе фабрики Фредерик Миньо все-таки выждал несколько дней. «Мне вовсе не хотелось, пояснял он, — чтоб у него создалось впечатление, будто я так сразу к нему и побежал». Наконец как-то вечером часов около девяти он отправился в «замок».

Филипп занимал флигель, где прежде жили сторожа. В каждой комнате было по два окна, одно выходило на шоссе, другое — в парк. Железные ставни со стороны шоссе не открывались даже днем.

— Если вы увидите сквозь ставни свет, смело стучитесь, — предупредил его в первую встречу Филипп.

Миньо постучался в ставень. Филипп тотчас же отпер калитку, пробитую рядом с широкими решетчатыми воротами парка.

— Как мило с вашей стороны, что вы зашли! — воскликнул он.

Около флигеля на аллее Миньо заметил длинный спортивный автомобиль «альфа-ромео». Из дома доносились взрывы смеха и женский голос. Миньо попятился:

— Я вам помешал, я лучше зайду в другой раз…

— Да нет же, совсем напротив, — сказал Филипп, подталкивая гостя к дверям флигеля.

Миньо сразу узнал двух молодых женщин, которые были с Филиппом на балу. Натали Эмполи лежала на железной раскладушке, рядом на стуле стояла бутылка виски и три рюмки. Белый вязаный свитер обтягивал ее костлявые плечи и красивые маленькие груди. Бернарда Прива-Любас, все в том же костюме строгого английского покроя, рылась в пластинках, наваленных прямо на кресло.

Миньо с удивлением оглядел жилище молодого директора — стены выбелены известкой, кресла в полотняных чехлах. Из настоящей обстановки один только книжный шкаф, и тот без дверок; на полках в беспорядке валяются книги, бумаги, и тут же лежит электрическая бритва. Дверь в соседнюю комнату была открыта, и Миньо заметил пружинный матрас, свернутый тюфячок, смятые одеяла (здесь после того бала ночевали Натали и Бернарда) и прямо на полу стопки книг. С потолка свисала веревка, при помощи которой открывался люк на чердак.

От Летурно не укрылось удивление гостя, и, показав на раскладушку, он заявил:

— Если бы я вообще мог быть счастливым, я был бы вполне счастлив и на этой раскладушке. Я велел обставить свой служебный кабинет лишь в знак протеста против скаредности АПТО, а картины моих любимых абстрактных художников должны вносить смятение в душу Нобле.

Затем он представил гостя дамам.

— Виски?.. — предложила Натали.

— Спасибо, но…

Миньо хотел добавить: «Но не знаю, понравится ли мне виски». Однако он воздержался, фраза так и осталась незаконченной.

— А как поживает черноглазая? — спросила Натали.

— Черноглазая? — с удивлением переспросил Миньо.

— Ну да, черноглазая, — настойчиво повторила Натали. — Та молоденькая женщина, которая отказалась танцевать с Филиппом.

— Ах, да, — протянул Миньо.

— Она красивая, — продолжала Натали. — А вот от меня остались кожа да кости.

Явно дурачась, она оттянула ворот свитера и затем тихонько отпустила его; пузыри набравшегося внутрь воздуха постепенно опадали; шерстяное джерси снова плотно обтянуло ее костлявые плечи.

— Вот вам, — сказала она, одергивая свитер.

— Господину Миньо плевать, — вдруг закричала Бернарда.

— Правда? — спросила Натали, приподнявшись на локте.

Миньо счел за благо промолчать.

— Значит, вы тот самый «красный», о котором нам рассказывал Филипп? снова начала Натали.

Филипп, перебиравший связки бумаг на полке книжного шкафа, обернулся.

— Отстань от него, — крикнул он.

— Извините меня, — обратилась Натали к Миньо, — но боюсь, что я уже пьяна.

Наконец Филипп отыскал нужные бумаги.

— Здесь у меня есть кое-что интересное для вас, — обратился он к Миньо. — Пройдемте в соседнюю комнату.

— Почему в соседнюю комнату? — запротестовала Натали.

— Потому что нам надо поговорить о серьезных вещах.

Натали вдруг произнесла тоненьким голоском:

— Филипп, ну, Филипп, миленький, ну прошу тебя, Филипп, мне будет так приятно, если ты хоть раз в жизни поговоришь при мне о серьезных вещах.

Филипп молча пожал плечами, однако пододвинул гостю кресло в чехле, а сам сел напротив на раскладушку в ногах Натали. Он держал четыре связки бумаг.

— Я тут рылся в архивах фабрики, — сказал он, — и вот, видите ли, обнаружил кое-какие документы… Хотя они представляют только историческую ценность, однако могут пригодиться в той борьбе, которую вы ведете… — И, помолчав, он мрачно произнес: — Наше семейство уже издавна было настоящим разбойничьим гнездом.

В конце XVIII века некий Летурно основал в долине в десяти километрах от Клюзо шелкопрядильную фабрику, машины которой приводились в действие водами реки Желины. В 1820 году на лионском рынке произошло катастрофическое падение цен на шелковую пряжу, поскольку эльзасские промышленники ввели новые способы обработки шелка. Три брата Летурно, сыновья основателя фабрики, очутились перед угрозой полного разорения; тогда младший брат под чужим именем нанялся в качестве простого рабочего на эльзасскую шелкопрядильную фабрику.

Первая связка бумаг, врученная гостю Филиппом Летурно, содержала письма, которыми обменивались в ту пору три брата. Подглядеть и похитить чужой производственный секрет отнюдь не считалось у них предосудительным. «А главное, — наставлял старший брат меньшого, — не забудьте о тех машинах, о которых вы нам писали, сделайте все возможное и невозможное, но непременно выясните все технические подробности. Лучше вам пока не возвращаться домой, ежели, повременив, вы сможете обнаружить еще что-либо для нас полезное», и прочее и прочее.

В последующие годы прядильная фабрика «Летурно и сыновья» разрослась чуть ли не в десять раз против прежнего. Но где и как найти за сходную цену рабочие руки — по примеру эльзасских конкурентов, которые использовали труд уголовных преступников, или по примеру конкурентов швейцарских, которые эксплуатировали труд «кающихся Магдалин», посаженных за решетку попечениями духовных властей? Тогда-то братья Летурно и додумались нанимать на фабрику детей из соседних горных деревушек.

Вторая пачка, переданная гостю Филиппом Летурно, содержала «служебные распоряжения», касающиеся использования детского труда. В частности, там хранился следующий документ: «Надсмотрщику вменяется в обязанность каждое утро обходить вверенную ему деревню с цветным фонарем в руках (каждой деревне присвоен свой особый цвет) и играть зорю… Перед отправкой тот же надсмотрщик дает сигнал, по которому дети строятся в следующем порядке: мальчики впереди, затем сам надсмотрщик, колонну замыкают девочки… Рабочий день не должен превышать двенадцати часов. Вечером после гудка, извещающего об окончании работ, дети должны приготовиться, почиститься… второй сигнал оповещает о начале молитвы… По окончании молитвы дети расходятся по мастерским, к месту сбора своей деревни, название которой обозначено на стене мастерской; является надсмотрщик…» и так далее.

В тридцатых годах прошлого столетия заведение Летурно уже так разрослось, что бок о бок с прядильными мастерскими выросли и ткацкие. Тем временем некий Пьер Амабль, коренной житель Клюзо, открыл свою небольшую ткацкую мастерскую, всего на двенадцать рабочих. Пряжу он покупал у братьев Летурно и, по существу, держал полукустарную мастерскую. Однако сын его прошел курс учения и, возвратившись в родные края, изобрел машину, которая и поныне применяется в ткацких цехах любой части света и известна под названием «ротационный станок Амабля».

— Может быть, этот Амабль — отдаленный предок Пьеретты Амабль? спросил Филипп.

— Вполне вероятно, но сама она об этом, конечно, ничего не знает, надо бы порыться в архивах мэрии.

Благодаря ротационному станку Амабля «Ткацкая мастерская Клюзо» в скором времени стала опасным конкурентом «Ткацкой фабрики Летурно». Тогда братья Летурно вдруг прекратили снабжение конкурента сырьем и заключили негласное соглашение о том же со всеми прядильными мастерскими, куда обращались Амабли. Но для полного торжества семейства Летурно понадобилась эпидемия брюшного тифа, унесшего чуть ли не половину обитателей Клюзо, и в числе первых своих жертв — самого Пьера Амабля; его сын, молодой Амабль, сдался на милость победителя, за что и был назначен техническим директором двух объединившихся ткацких фабрик; умер он в бедности, но увешанный медалями за многочисленные изобретения. Братья Летурно перенесли в Клюзо управление объединенными предприятиями и распространили сферу своего влияния на всю округу.

Третья пачка документов относилась к эпидемии тифа, опустошившей Клюзо в 1836 году (в ту пору словом «тиф» именовали все виды горячки, включая паратиф). Здесь хранились жалобы жителей города Клюзо, которые, не имея иных источников водоснабжения, вынуждены были пользоваться для питья водой из Желины, отравленной отходами фабрики Летурно, лежавшей выше города по течению реки, жалобы муниципалитета, адресованные префектуре, свидетельства о пригодности питьевой воды, услужливо выданные врачами, связанными с Летурно, и, наконец, рескрипт Луи-Филиппа, милостиво разрешающий «указанному выше господину Летурно сохранить на прежнем месте шелкоткацкую фабрику, коей он владеет на берегу реки Желины». Рескрипт относится к 1834 году, эпидемия — к 1836 году.

В конце прошлого столетия Амадей Летурно, прапрадед Филиппа, фактически уже контролировал все шелкоткацкие и прядильные фабрики, расположенные по берегам Желины и в соседних долинах. Семейство Прива-Любас в результате примерно таких же махинаций прибрало к рукам большинство прядильных и ткацких фабрик департамента Ардеш. Но в первую четверть двадцатого столетия две эти фирмы шли различными путями. Франсуа Летурно заботился об усовершенствовании оборудования своих фабрик и достиг того, что они стали образцом для всей Европы. А тем временем Иоахим Прива-Любас преобразовал свои предприятия в акционерное общество под названием «Акционерное прядильно-ткацкое общество» (АПТО) и основал банк, который контролировал АПТО и мало-помалу распространил свое влияние на ряд предприятий смежных отраслей промышленности во Франции и за границей.

Брак Жоржа Летурно, единственного сына Франсуа, с девицей Эмили Прива-Любас, единственной дочерью старика Иоахима, казалось, предвещал счастливое объединение двух фирм, слияние промышленности и финансов, католического капитала и протестантского банковского капитала, основание всеевропейской шелковой династии. Появление на свет маленького Филиппа было встречено как рождение наследного принца. Отец его Жорж, хилый отпрыск болезненной эльзаски, которая никак не могла прижиться в горном ущелье, умер в 1927 году. Его жене Эмили в то время было тридцать лет. Она отличалась железным здоровьем, и единственным ее интересом были дела.

Четвертая связка содержала переписку между матерью Филиппа и его дедом с материнской стороны Иоахимом Прива-Любасом, относящуюся к периоду большой забастовки 1924 года и к более позднему времени. Ясно было, что Филипп не мог обнаружить этой переписки в архивах АПТО, однако не счел нужным объяснить, где и как нашел или стащил эти письма. С каждым письмом все ярче обрисовывался облик Эмили, которая с неутомимым упорством, пустив в ход целый арсенал хитростей, старалась ожесточить своего свекра против бастующих рабочих, а также убедить его взять ссуду, предложенную банком Прива-Любас. Прива-Любасы не имели обыкновения держать данное ими слово, если таковое не было своевременно зафиксировано на бумаге. И через несколько месяцев после окончания забастовки АПТО поглотило предприятия Летурно.

Старик Летурно лишен был даже удовольствия изгнать из дома невестку-предательницу. Ровно через три месяца после смерти мужа она сочеталась браком с Валерио Эмполи, крупным лионским банкиром, происходившим из знаменитого рода еврейских финансистов, обосновавшихся во Флоренции. Отголоски мирового экономического кризиса, начавшегося в Америке, помогли Эмили повернуть против своего собственного отца то самое оружие, которое она с успехом применила против свекра, и в 1932 году АПТО уже окончательно попало под контроль банка Эмполи.

— Вот какова наша семейка, — заключил Филипп Летурно. — Теперь вы знаете, что в основе нашего благосостояния лежит воровство, эксплуатация детей, нам на руку все, даже тиф. Мы беспощадно уничтожаем любого конкурента и склонны к предательству в собственной семье… И поверьте, моя мать самая отъявленная злодейка среди всей нашей родни…

Пока Филипп исповедовался перед гостем, Натали все время пила. Правда, маленькими, как наперсток, рюмками. Алкоголь не усилил блеска ее пронзительных глаз. Бернарда выпила несколько больших рюмок виски, и по ее лицу и рукам пошли красные пятна. Было уже за полночь.

— И поверьте, моя мать самая отъявленная злодейка… — сказал Филипп.

Натали вдруг прервала его с неожиданной страстностью:

— Твоя мамаша сейчас как раз старается прикончить моего отца.

Она порывисто села на койке и, вызывающе выпятив грудь, повернулась всем корпусом к Филиппу.

— Твоя мамаша и моя тетушка Эстер готовятся выкинуть подлейший трюк, сказала она.

— Эстер Дюран де Шамбор, — уточнила Бернарда, очевидно специально для Миньо. Слова «Дюран де Шамбор» она насмешливо протянула.

— Дюран де Шамбор, — повторил Миньо. — Как будто я слышал эту фамилию…

Натали повернулась к нему и сухо отчеканила:

— Мой отец читает речи Сталина. Вам тоже не мешало бы знать имена ваших злейших врагов.

— Дюран де Шамборы — французское семейство, эмигрировавшее в восемнадцатом веке в Америку, — выпалила Бернарда. — А сейчас американский трест: химическая продукция, атомная промышленность и, что важнее всего для нас, искусственный шелк…

— Ах да, знаю, — проговорил Миньо. Он действительно вспомнил, что как-то в прессе встречал эту фамилию, вот почему она и показалась ему такой знакомой.

Натали снова набросилась на Филиппа:

— Если ты не осадишь свою мамашу, то в один прекрасный день очутишься на улице, и твоему будущему американскому братцу достанется все, что… она замялась, подыскивая нужное слово, — …все, что успели награбить обе наши семейки, — заключила она со смехом.

— Не беспокойся, Филипп, — вдруг медленно и холодно произнесла Бернарда.

Она воинственно выпрямилась и стояла, прислонясь к стене. Миньо с удивлением заметил, что ее серые глаза вдруг загорелись ненавистью.

— Не верь ей, — продолжала Бернарда. — Эмполи хитрее всех нас, в конце концов они всегда выигрывают.

Бернарда сделала эффектную паузу. Филипп повернулся к ней. Он был явно изумлен внезапным вмешательством вечной молчальницы Бернарды.

— Единственный, кто погиб окончательно и бесповоротно, — так это ты, бедный мой Филипп. Побит, как Летурно, побит, как Прива-Любас, сражен по всем пунктам. Да ты взгляни на себя в зеркало — у тебя уже и сейчас физиономия человека побежденного, даже походка и та, как у побежденного…

В голосе ее вдруг зазвучали металлические нотки.

— Побежденный, — повторила она веско. — Вот почему ты сейчас заигрываешь с красными. Блеешь вместе со всем стадом.

— Ты сама побежденная, — отрезал Филипп.

Он поднялся с койки, налил себе большую рюмку виски и жадно, одним духом выпил ее. Он стоял, прислонившись к стене, напротив Бернарды. Теперь сидел один только Миньо, немножко в стороне от спорящих. Впрочем, хозяева забыли о нем.

— Да, я проиграла, но лишь временно. Погоди, я еще выберусь, — твердо произнесла Бернарда.

Филипп взглянул на нее.

— Я-то буду биться до последнего, — злобно проговорила Бернарда. — И никогда не стану унижаться, не стану подлаживаться к коммунистам и выбалтывать им свои семейные истории.

— Дрянь! — закричал Филипп. — Конечно, ты предпочитаешь лизаться с Натали и выманивать у нее деньги!

Натали расхохоталась. Смех у нее был визгливый.

— Филипп, Филипп, — воскликнула она. — Я тебя обожаю… Как ты здорово ее отбрил.

Она с наслаждением повторила слова Филиппа и снова захохотала.

— Почему ты не хочешь меня любить? Ведь ты единственное существо в мире, с которым мне весело.

— Оба вы дегенераты, — сказала Бернарда.

Филипп вдруг вспомнил, что Миньо сидит в комнате, и повернулся к нему.

— Бернарда — фашистка, — пояснил он.

Натали тоже повернулась к Миньо.

— Знаете, почему Бернарда бесится каждую ночь?

— Меня это мало интересует, — ответил Миньо.

— А я знаю, я знаю, — повторяла Натали. — Когда у нее бессонница, она мне все рассказывает. Она вспоминает, как умер…

— Замолчи! — крикнула Бернарда.

— Она знает, — упрямо закончила Натали, — что она умрет так же, как ее брат…

— Не смей! — закричала Бернарда.

Она бросилась в соседнюю комнату и громко хлопнула дверью. Натали побежала за ней, и тотчас до слуха мужчин донеслись гневные выкрики, рыдания, что-то с грохотом упало на пол.

— Каждую ночь одно и то же, — вздохнул Филипп.

Он налил две рюмки виски и протянул рюмку Миньо. Миньо выпил.

— А как умер ее брат? — спросил он.

— Он служил в петэновской милиции, — ответил Филипп. — Ардешские крестьяне закололи его вилами на глазах у Бернарды. Он так и умер на навозной куче. Он, видите ли, был осведомителем гестапо и выдал гестаповцам несколько ардешских партизанских отрядов. Вся деревня прошла мимо трупа, и каждый плюнул ему в лицо… А Бернарда сейчас состоит в организации, которая объединяет бывшую петэновскую милицию, нацистов, осужденных как военные преступники и выпущенных на свободу, агентов ОВРА, которых итальянские партизаны не удосужились вздернуть. В прошлом году она таскала Натали в Испанию именно в связи с этим грязным делом.

А из-за дверей неслись злобные возгласы: «Поганая жидовка!» — «Вот увидишь, сдохнешь, как твой братец». — «Сначала ты сдохнешь… Не посмеешь больше сунуться в Америку».

— Так вот и будет до трех часов утра, — пояснил Филипп. — Просто ума не приложу, что лучше: прятать ли от них виски или, наоборот, так их накачать, чтобы они поскорее свалились с ног.

— Но почему, — спросил Миньо, — почему мадемуазель Натали проводит все ночи с этой фашисткой?

— Так ей, знаете ли, удобнее, — ответил Филипп. — Когда она с Бернардой, она обходится без мужчин. А отказывать мужчинам Натали не способна.

— Вот как! — произнес Миньо.

— Когда Натали живет с мужчинами, она всякий раз попадается. Она уже счет потеряла абортам.

— Вот как! — произнес Миньо.

Филипп снова налил виски.

— Вы понимаете, — продолжал он, — Бернарда для нее и секретарша, и шофер, и горничная, и к тому же проводит с ней ночи. Согласитесь, такой порядок упрощает жизнь.

— Вот как! — произнес Миньо.

— Кроме того, Бернарда еще и сиделка при Натали. Просто удивительно, как Натали еще дышит, у нее почти не осталось легких.

Вдруг в окно, выходящее в парк, постучали. Бернарда тут же выскочила в переднюю комнату. Грудь ее бурно подымалась, она с трудом переводила дух. В ставню постучали снова.

— Иду! — крикнула Бернарда.

Она вышла в сад. Громко заскрипел на дорожке гравий. Филипп потушил свет и приотворил ставни.

— Что там такое? — с недоумением спросил Миньо.

— Тише, молчите, — прошептал Филипп.

В просвет между ставнями Миньо разглядел старика Летурно — облитый ярким лунным светом, он стоял возле капота «альфа-ромео», держа в руках какой-то объемистый тюк.

— Там кто-нибудь есть? — спросил старик, ткнув больший пальцем в сторону флигеля.

— Там Натали, — послышался ответ Бернарды.

— Я слышал мужской голос.

— Это я, — крикнул Филипп.

Франсуа Летурно положил свою ношу прямо на землю, перед машиной. Зажглись фары. Непомерно огромная тень старика пробежала по аллее и уперлась в самом конце ее в ствол высокой липы.

— Потуши сейчас же фары, — закричал старик. — А то увидят.

— Все спят, — ответила невидимая в темноте Бернарда.

Щелкнула дверца машины, и в полосе света, бьющего из фар, появилась Бернарда. Она ловко содрала простыню, в которую был упакован тюк, и опустилась на колени перед маленькой шифоньеркой.

— Подделка, — заявила она.

— Вещь подлинная, удостоверено экспертами, — возразил Франсуа Летурно.

— Да посмотрите сами…

— Не желаю. Я не купчишка какой-нибудь. Я привык, что мне верят на слово.

— Подделка, правда прекрасная, — повторила Бернарда, — но все-таки подделка.

— Сколько? — осведомился старик.

— Десять.

— Иди ты к черту, — сказал старик.

Бернарда поднялась с колен, и темнота тотчас поглотила ее.

— Сколько? — крикнул старик.

— Пятнадцать, — ответила Бернарда.

— Убирайся ты, и чтоб ноги твоей у меня больше не было!

Дверца машины захлопнулась, и фары потухли. Филипп подошел к окну.

— Сколько ты хочешь за шифоньерку? — спросил он деда.

— Тридцать пять тысяч.

— Пятнадцать, — ответил из темноты голос Бернарды. — А хотите получить больше, добавьте еще севрский сервиз.

— Все Прива-Любасы воры, — закричал старик.

К окну подошла Натали.

— Бернарда, — окликнула она, — дай тридцать пять тысяч.

— Ни за что, — ответила Бернарда.

— Я покупаю за тридцать пять тысяч, — крикнула Натали. — Расплатись за меня.

Фары снова зажглись. При свете их было видно, как Бернарда подошла к старику и вручила ему три билета по десять тысяч франков и пять по тысяче франков. Летурно не спеша пересчитал деньги, молча отошел и исчез во мраке.

Филипп закрыл ставни и зажег электричество. Натали выпила еще рюмку виски.

— Он же ничего не понимает, — сказал Филипп, указывая на Миньо движением подбородка.

— А ты бы на его месте много понял? — возразила Натали.

— АПТО оставило моему деду только небольшую ренту, а розарий ему обходится недешево, — начал Филипп. — Надо поддерживать в оранжерее определенную температуру, освещать ее специальными лампами. Вот дед и продает фамильные вещи. Он вбил себе в голову, что обязан вывести перед смертью синюю розу. Все это делается тайком от его старой служанки, чтобы, не дай бог, не узнали люди… Летурно только покупают и никогда не продают. Так по крайней мере издавна считается в Клюзо.

— Они продавали пряжу и ткани, — возразила Натали.

— Они продавали труд своих рабочих, — подхватил Миньо.

— Совершенно справедливо, — ответил Филипп. Он стоял посреди комнаты, бессильно свесив руки, слегка раскачиваясь всем телом, и смотрел пристальным взглядом то на Миньо, то на Натали. Миньо подумал, что хозяин, должно быть, немножко пьян.

— И все-таки, — произнес вдруг Филипп, — сегодня вечером нам всем окончательно изменило чувство юмора.

Эта фраза прозвучала так неожиданно, что Натали и Миньо не могли удержаться от смеха.

— Сейчас ты увидишь, изменило ли мне чувство юмора, — вдруг сказала Натали.

Ее узкие глаза загорелись. Она направилась к двери. Шагала она не особенно твердо. Мужчины вышли вслед за ней в парк. Бернарда уже сидела за рулем машины, шифоньерка была аккуратно упакована и уложена на заднее сиденье.

— Едем домой, — скомандовала Натали.

— Я тебя жду, — ответила Бернарда.

— Пусти меня, — потребовала Натали. — Я поведу машину.

— Нет, не поведешь, — возразила Бернарда.

— Катись отсюда! — завопила Натали.

Она всей тяжестью тела налегла на ручку дверцы, которую изнутри придерживала Бернарда.

— Филипп, Филипп, — закричала Бернарда. — Не пускай ее, Филипп. Она ведь совершенно пьяна. Она разобьет машину.

Филипп захохотал и ничего не ответил. Миньо стоял позади него в густой тени, отбрасываемой стеной флигеля.

Вдруг дверца машины подалась. Бернарда обеими руками ухватилась за баранку, но Натали бросилась на подругу и с силой столкнула ее с сиденья. Бернарда упала прямо на песок. Натали уселась в кабину и живо захлопнула дверцу.

Филипп по-прежнему хохотал, не произнося ни слова. Бернарда поднялась и отряхнула костюм, запылившийся при падении.

— Ну а теперь садись, — скомандовала Натали.

Бернарда не пошевельнулась.

— Если ты сейчас же не поедешь со мной, — медленно проговорила Натали, — мы больше никогда не увидимся. А ты знаешь, я умею держать слово… даже в пьяном виде.

— Садистка! — злобно буркнула Бернарда.

— Помочь тебе? — спросил Филипп, подходя к Бернарде.

Бернарда круто повернулась к нему.

— Убийца! — крикнула она.

— Вот тебе действительно изменило чувство юмора, — сказал Филипп.

Он протянул было руку, чтобы поддержать ее.

— Не смей меня трогать, — огрызнулась Бернарда.

Без посторонней помощи она обогнула машину и села рядом с Натали.

— Отвори ворота, — приказала Натали Филиппу.

Филипп пошел к воротам. Миньо последовал за ним.

— Как по-вашему, — спросил он, — не опасно отпускать их в таком состоянии?

— Натали в пьяном виде прекрасно ведет машину, — ответил Филипп.

Он распахнул ворота и снова подошел к машине. Натали завела мотор и включила фары. Она высунулась из окна.

— Поцелуй меня, — попросила она Филиппа.

Филипп нагнулся и поцеловал ее, затем отошел.

Натали рванула с места, но не выехала в ворота, а погнала машину по главной аллее парка, идущей к подъезду «замка». Она объехала вокруг дома, резко тормозя, машину сильно заносило на каждом повороте.

— Это только так, репетиция, — вполголоса пояснил Филипп. — Бернарда просто умирает со страху, когда Натали садится за руль после нескольких стаканов виски. А моя сестрица пользуется этим, чтобы мстить Бернарде.

— За что же она ей мстит? — поинтересовался Миньо.

— Видите ли, Бернарда внушает ей отвращение — вот она и мстит ей.

— И так у них каждую ночь? — спросил Миньо.

— Во всяком случае, очень часто, — ответил Филипп.

«Альфа», свернув под прямым углом, вылетела на главную аллею и проскользнула мимо стоящих мужчин.

— Посмотрите на нее, — крикнула Натали.

Бернарда сидела бледная как мертвец, судорожно ухватившись одной рукой за дверцу, а другой за спинку сиденья. Натали зажгла в машине лампочку для того, чтобы Филипп и Миньо могли насладиться этим зрелищем.

Затем Натали так круто вывернула машину, что Бернарда закусила губу. «Альфа» выскочила на шоссе. В это время мимо парка на огромной скорости неслась встречная машина. Шофер резко затормозил. «Альфа» проскочила перед самым носом автомобиля, проехалась двумя колесами по противоположному тротуару, понеслась, как вихрь, и исчезла в темноте.

— Она непременно убьется, — сказал Миньо.

— Почему убьется? — удивился Филипп. — Ей с детства везет.

Он запер ворота, Миньо помог ему.

— Еще по рюмочке, на прощанье, — предложил Филипп. — Нет? Заходите как-нибудь ко мне. Буду рад вас видеть. Покойной ночи.

Чувствовалось, что; ему очень хочется придать последним словам как можно больше сердечности. И все-таки это «покойной ночи» было сказано тоном хозяина, желающего дать понять подчиненному, что разговор окончен. Это уж всасывается с молоком матери.

Филипп вернулся в парк через калитку, хватаясь за красные кирпичные пилястры, ибо он тоже немало выпил виски.

Миньо закончил свой рассказ.

— Безумцы, — заключил он.

— Да, — подтвердил я, — это общество кончит безумием.

И в ту же самую минуту я вспомнил о «болях» жены Миньо, о страхах самого Миньо, о тракторе Жюстена, который выполнял роль парадного выезда, о модном домашнем халатике Эрнестины, о молодых людях из Клюзо, которые каждое воскресенье являются на танцы, но никогда не танцуют, потому что безбожно напиваются. Противоречия правящего класса неизбежно отражаются на всех социальных слоях. Но меня слишком взволновал рассказ Миньо, и я не мог сейчас развить эту мысль.

К тому же Миньо непременно обвинил бы меня в снисхождении к противнику. В 1943 году он ушел в маки́, как раз в то время, когда сдавал экзамен на аттестат зрелости. После Освобождения, находясь уже на службе, он готовился к конкурсным экзаменам для чиновников почтового ведомства и одновременно посещал партийную школу. В общем, он только-только закончил учение, а, как известно, школьники склонны величать циниками тех, кто им рисует жизнь без прикрас.

— Тебя интересуют документы Филиппа Летурно? — спросил он меня.

— Крайне интересуют.

— Значит, ты собираешься написать серию статей об истории АПТО?

— Ну знаешь ли, это скорее тема для трагедии…

Я наспех набросал генеалогическое дерево семьи Летурно со всеми его новыми ответвлениями.

И вдруг я увлекся.

— Взгляни, — сказал я Миньо, — Эмили Прива-Любас находится в самом центре, в центре всего… предположим, что она состояла в интимных отношениях с Валерио Эмполи еще до тысяча девятьсот двадцать седьмого года… предположим, что она постаралась сократить дни своего первого супруга… предположим, что она сейчас старается занять место Эстер Эмполи… Вот главное действующее лицо трагедии. По сравнению с ней леди Макбет просто ангел небесный.

Но в течение последующих недель трагедии суждено было пойти иным путем.

В первых числах мая Филипп Летурно, Нобле и инженер Таллагран, технический директор, были вызваны в правление АПТО в город Лион. Их принял сам господин Нортмер — главный директор Общества.

В недвусмысленных выражениях он сразу же ввел своих посетителей в курс дела. Производство тканей из натурального шелка, выпускаемых фабрикой в Клюзо, стало убыточным. Из-за прекращения торговли с Китаем, происшедшего с началом войны в Корее, значительно повысились цены на шелк-сырец. Станки, установленные Франсуа Летурно в период между 1910–1920 годами, новинка по тем временам — сейчас безнадежно устарели. Швейцарские и немецкие конкуренты работают более быстрыми темпами и с меньшей затратой рабочей силы. Посему АПТО решило коренным образом перестроить свое предприятие в городе Клюзо (а также и все свои прочие предприятия во Франции, находящиеся в аналогичном положении).

Натуральный шелк больше не будет поступать в обработку. Ткацкие цеха вообще решено закрыть.

Все цеха будут переоборудованы и отныне займутся исключительно обработкой искусственного волокна и выделкой вискозной пряжи. (Ткани будут изготовляться на других предприятиях, специально оснащенных для этой цели.)

Операция эта рассчитана на три года и будет проводиться по этапам. Начнется она в тот самый день, когда акционеры утвердят увеличение капиталовложений.

Таллаграну поручается связаться с техническими отделами дирекции АПТО, дабы в кратчайший срок представить проект реорганизации. Сейчас подготовляется контракт с одним германским машиностроительным заводом, с тем чтобы большой ткацкий цех, так называемый Сотенный, мог уже в октябре приступить к обработке волокна искусственного шелка. Итак, дело не терпит отлагательств.

Что касается Летурно и Нобле, то им поручается соответственно пересмотреть и сократить наличный состав рабочих.

Свой доклад Нортмер начал словами:

— Вы знаете, какова конъюнктура на мировом рынке в отношении шелка-сырца…

Тут Филипп перестал слушать. Он уже давно из принципа «выключался», когда при нем произносили слово «шелк», слово «рынок» и любое другое слово, имеющее отношение к промышленности или к финансам; подобрать для Миньо материалы об истории предприятия Летурно стоило ему немалых усилий. И если он довел свою работу до конца, то лишь потому, что его вдохновляла мысль, что он предает своих. Однажды, когда Филиппу сказали, что его отчим Валерио Эмполи очень умный человек, Филипп искренне удивился: в течение десяти лет, присутствуя в среднем один раз в день на семейных трапезах, он никогда не прислушивался к словам отчима; войдя в столовую, Филипп тут же замыкался в себе и, как только мать взглядом отпускала его из-за стола, поспешно уходил. Он гордился своей способностью «думать о другом», недаром же он увлекался учением йогов и старательно в течение нескольких месяцев проделывал их упражнения. Пока Нортмер разглагольствовал, Филипп пытался вспомнить начало третьей «Песни Мальдорора» [7]. И вспомнил целые куски:

Таллагран повез обратно Летурно и Нобле на своей машине. Нобле сел рядом с инженером, а Филипп устроился на заднем сиденье. Таллагран и Нобле тут же начали оживленную беседу, а Филипп думал. Для своих снов наяву он изобрел бесшумную летательную машину, которая была чуть-чуть легче воздуха, что представляло немалые удобства для бегства. Вдруг он был сброшен с небес на землю громкими голосами своих спутников.

— …если эта реорганизация вообще еще произойдет, — сказал Нобле.

— Она непременно произойдет, — ответил Таллагран.

— Нортмер говорил, я нарочно записал его слова: «Перестройка начнется, когда будут увеличены капиталовложения…»

— Ну, если он нам так сказал, значит, решение принято.

— Вы еще молоды, а я, извините, стреляный воробей и знаю АПТО как свои пять пальцев. Не в первый раз меня приглашают для рассмотрения проекта, которому суждено мирно почивать под сукном.

— Вы, по-моему, просто мечтаете о провале реорганизации.

— Совершенно верно, мечтаю.

Филипп начал прислушиваться внимательнее. Он заметил на щеках Нобле красные пятна, как в тот вечер, когда на балу его раздразнила Натали.

— Модернизация производства бьет по вашей рутине, — сказал Таллагран.

— Обойдутся половинным составом рабочих! — проворчал Нобле. — А что прикажете делать другой половине?

— Если бы все так рассуждали, как вы, мы бы до сих нор работали на ручных станках.

— Нельзя одним росчерком пера ставить под угрозу судьбу сотен и сотен семей, — возразил Нобле. — Надо подумать, надо поискать выход… Франсуа Летурно в тысяча девятьсот тринадцатом году…

— Времена меняются, ничего не поделаешь. Уволенные рабочие устроятся в другом месте, и, в конце концов, им же самим пойдет на пользу увеличение продукции. Сейчас рабочий может купить больше рубашек, чем в те времена, когда полотно ткали вручную. Уровень жизни рабочего подымается из года в год.

— Это неверно, — заявил Нобле. — В Клюзо рабочие сейчас живут гораздо хуже, чем в начале века.

— Зато тогда они работали по двенадцать часов в сутки.

— Но все сады были обработаны уже к пятнадцатому мая. А вы посмотрите сейчас, когда мы поедем по берегу Желины, — добрая половина садов еще даже не взрыхлена.

— Что же это, по-вашему, доказывает?

— Доказывает то, что предписываемые нами темпы работы слишком велики. За восемь часов рабочий устает больше, чем раньше уставал за двенадцать. И у него не хватает сил копаться в своем саду.

— Ах, я совсем забыл! — со смехом произнес Таллагран. — Вы ведь состоите председателем Общества взаимопомощи садоводов.

— Сады кормят рабочих, считайте, наполовину, — продолжал Нобле, примерно это составляет треть их заработка на фабрике. Неужели вы думаете, что старик Летурно отвел каждому семейству сад на своих собственных землях из любви к бегониям и что АПТО только ради этого поддерживало его начинание?

— Когда они будут больше производить, они и заработают больше, и незачем будет ковырять землю на берегах Желины и попусту тратить время.

— А ведь именно из-за садов, — произнес Нобле, — у нас в последние пятнадцать лет не было серьезных стачек. Ковыряют они землю, как вы выражаетесь, потому что земля их кормит и служит им, сверх того, занятием, а раз они заняты, им не до профсоюзов. Заметьте, у нас куда больше хлопот с женщинами, чем с мужчинами, потому что женщины не занимаются садоводством.

— Сейчас, — прервал его Таллагран, — в нашем распоряжении имеются другие методы для привлечения рабочего класса. Если бы вы сами занимались спортом, вы бы лучше понимали настроения молодых рабочих.

— Вернее, молодых работниц, — сердито сказал Нобле.

Таллагран захохотал.

— Вы стареете, друг мой, — отозвался он, — и просто завидуете.

В смотровом зеркале он заметил, что Филипп прислушивается к их разговору.

— В самом деле, Летурно, — сказал инженер. — Почему бы вам не организовать футбольную команду в противовес регбистам Бриана? Как правило, наиболее смышленая часть молодежи вступает в спортивные общества. Футбольные команды — это рассадник будущих старших мастеров.

— Из всех видов спорта я интересуюсь только охотой на китов, — отрезал Филипп. И он продекламировал: — «Я зовусь Измаил. Пусть так. Несколько лет назад, не помню в точности сколько, ни гроша не имея в кармане или имея всего только грош, не ведая, чем мне заняться на этой проклятой земле, задумал я вновь пуститься в плаванье, чтобы вновь увидеть вселенную вод».

— Ах, верно, — сказал Таллагран. — Мне ведь говорили, что вы поэт. Я лично предпочитаю баскетбол.

— Баскетболисток, — язвительно заметил Нобле.

— А почему бы и нет? — возразил Таллагран. — Я мужчина и горжусь этим. А разве хорошенькой девушке повредит, если я шепну ей в уголке словечко-другое.

И он беззвучно рассмеялся.

— Я, видите ли, изобрел свой собственный способ прививать дух АПТО нашим будущим старшим мастерицам.

Он снова рассмеялся. Нобле упрямо молчал, он сидел, напряженно выпрямившись, уткнув подбородок в галстук. Филипп решил, что Маргарита, наверное, была любовницей Таллаграна. Эта мысль возмутила его. Почему? спрашивал он себя. Он вспомнил Маргариту и Пьеретту Амабль в вечер бала, с улыбкой кружившихся по залу. Пьеретта сказала тогда: «Мы давно дружим» или что-то в этом роде, и ему была неприятна мысль, что подруга строгой Пьеретты уступила Таллаграну. Вульгарные повадки инженера вызывали в нем отвращение.

— А я согласен с Нобле, — вдруг произнес он, — я буду протестовать против увольнения рабочих.

Из всего спора Нобле с Таллаграном Филипп понял только одно, а именно что старый начальник личного стола обеспокоен предстоящим увольнением половины рабочих. Но почему именно собрались их уволить, он не знал, так как не прислушивался по обыкновению к деловым разговорам. Нобле не удивился этой неожиданной поддержке, и не удивился не потому, что принимал всерьез громкие фразы, которые любил бросать игравший в сторонника коммунизма Филипп, — сынки богатых родителей могут позволить себе и не такую фантазию, — но потому, что Филипп был внуком «великого Летурно», а тот говорил «мои рабочие» и измерял свое благосостояние количеством занятых на фабрике рабочих рук.

Таллагран молча пожал плечами. В качестве питомца Училища гражданских инженеров он почитал вопросом чести не уважать мнение какого-то хлыща, к тому же навязанного фабрике правлением Общества.

Они приближались к Клюзо. Таллагран все так же молча сидел за баранкой. Он вел машину быстро, но осторожно, не прибавляя скорости на подъемах и спусках, не срезая поворотов, — словом, вел, как человек рассудительный и зрелый, хорошо владеющий собой, вел совсем в ином стиле, чем Натали.

И это тоже раздражало Филиппа. Ведь у него никогда не было приличного автомобиля. Всю жизнь он разъезжал на каких-то разбитых таратайках, которые к тому же пожирали непомерное количество бензина и из которых нельзя было выжать больше девяноста километров; знал он, что случайные приятели по бару бессовестно обкрадывали его, стараясь всучить ему дрянную машину, да еще советовали при этом не упускать «редчайшего случая». Но Филипп считал, что позволять себя обкрадывать таким способом вполне «в его стиле». Его последняя машина, «форд» модели 1928 года, застряла где-то на полпути от перевала Лотаре из-за перегрева мотора. Филипп столкнул свою калеку в кювет и даже не потрудился вернуться за ней.

В конце разговора Нортмер вручил каждому из представителей фабрики Клюзо решение, отпечатанное на машинке и носящее название «Предварительный проект реорганизации». Таллагран и Нобле положили бумагу в свои пустые портфели, а Филипп сунул ее в карман и тут же забыл, в какой именно. Но, очутившись у себя в конторе, он стал искать документ и наконец обнаружил злосчастный проект, сложенный вчетверо, отыскался среди начатых и неоконченных стихотворений, каталогов книжных магазинов и рисунков, которые Филипп царапал от скуки во время сообщения Нортмера и которые ничего, в сущности, не изображали.

Несмотря на свое полное невежество в технических вопросах, он все же понял, о чем идет речь, и первой его мыслью было известить рабочих. Он всерьез принял свои собственные слова, сказанные на прощанье Пьеретте Амабль во время ее первого и последнего посещения директорского кабинета. «Можете рассчитывать на меня», — сказал он. «Увидим», — ответила она.

Но как же их предупредить? Он не смел вторично вызвать Пьеретту к себе в кабинет. Ему не улыбалось прослыть хоть на мгновение в глазах Нобле, в глазах служащих и рабочих, а особенно в глазах самой Пьеретты вторым Таллаграном. Пойти на почту к Миньо? В этом случае весь Клюзо будет знать, что Филипп Летурно имел свидание с «коммунистическим лидером», через час все станет известно Нобле, через день — Нортмеру, а тогда, думая. Филипп, за каждым моим шагом будут зорко следить.

Он долго сидел в глубоком унынии. «В сущности, — твердил он про себя, здесь, в своем директорском кабинете, я так же одинок, как заключенный в одиночке». Но узники изобретают тысячи способов сообщаться друг с другом Филипп знал это из прочитанных им романов и мемуаров, — случалось даже, что некоторым несчастным удавалось установить дружеские отношения с тюремщиком. По правде говоря, его одиночество скорее уж схоже с одиночеством тюремщика: «Если у тюремщика есть сердце, он, должно быть, так же не смеет разговаривать со своими узниками, как я с Пьереттой Амабль… Но положено ли тюремщику иметь сердце?» И он вдруг решил написать Пьеретте. Поперек листа бумаги он нацарапал от руки: «Прилагается при сем проект реорганизации фабрики Клюзо, который был мне вручен сегодня утром. В результате его осуществления последует сокращение половины всего числа рабочих. Располагайте мной, я готов бороться бок о бок с вами против подобного злодеяния».

Он подумал с минуту, затем разорвал лист и написал снова тот же самый текст, но на этот раз закончил словами «бороться бок о бок с вами» и опустил слова «против подобного злодеяния», так как последняя фраза показалась ему чересчур напыщенной. Подписался он «Филипп Летурно». Письмо было адресовано мадам Пьеретте Амабль, в поселок Амедея Летурно, ибо рабочий поселок в Клюзо носил имя его прапрадеда. Письмо он сам отнес на почту.

Возвращаясь с почты, он испытывал небывалый энтузиазм. «Я написал, я поставил свою подпись, — твердил он. — Я предался им безоговорочно. Теперь они не могут не верить мне… Я первый из Летурно перешел на сторону пролетариата». Он взбежал по каменной лестнице, перескакивая через две ступеньки, и вихрем ворвался в свой кабинет.

Вскоре к нему постучался Нобле.

— Вот, смотрите, — сказал он. — Чтобы покрыть дефицит фабрики, существует средство, которое, несомненно, менее накладно для самого АПТО и менее тягостно для наших рабочих. Раньше мы производили только дорогие товары, мы прославились высоким качеством нашего панбархата, шелка и так далее…

Нобле принялся излагать свой проект реформы и в качестве доказательств быстро выводил на четвертушке листа колонки цифр. Филипп не слушал, но лицо его сияло, он вспоминал свое письмо к Пьеретте и чувствовал себя героем. В свою очередь Нобле ликовал тоже, видя, что его проект произвел столь сильное впечатление на Филиппа Летурно. Когда он закончил свой доклад, Филипп произнес «браво» и добавил:

— Я не сомневался, что вы сумеете найти нужное решение. Завтра же я отвезу вас в Лион, и мы изложим ваш план моему отчиму Валерио Эмполи.

— Я рассчитывал сделать доклад господину Нортмеру.

— Нортмер — пешка, — возразил Филипп. — Ныне АПТО — это Валерио Эмполи.

Все возражения, которые выставлял Нобле, были отметены одно за другим, и они условились встретиться завтра в семь часов утра на вокзале.

Нобле провел ужасную ночь. Жена, узнав о положении дел, сразу внесла полную ясность. Что они, в сущности, знают о Филиппе Летурно? Только одно — что он ставленник правления, и все. А ведь высшие сферы АПТО — подлинное поле битвы, где сталкиваются такие силы, о которых они, Нобле, и понятия не имеют. А этот самый молодой Летурно, в чьих руках служит он орудием? Положением своим он, во всяком случае, обязан не дедушке, которого самого теперь отстранили от дед. По материнской линии он Прива-Любас, но в последние годы этих Прива-Любасов, по всей видимости, сильно прижали. Филипп Летурно утверждает, что банкир Эмполи теперь глава всему делу, пусть так. Они, Нобле, готовы поверить этому. Но, если Валерио Эмполи действительно занимает такое положение, как утверждает молодой Летурно, он, конечно, удивится, что старый, опытный начальник личного стола, человек уравновешенный, позволил увлечь себя желторотому юнцу и выскочил с каким-то опрометчивым проектом. А если, напротив, Эмполи представляет лишь меньшинство, которое борется против большинства, представляемого Нортмером, крайне неблагоразумно создать впечатление, будто мы переходим в лагерь Валерио Эмполи. Словом, в результате всей этой авантюры ни за что ни про что пострадает репутация Нобле, а репутация у него незапятнанная ведь он единственный служащий на фабрике Клюзо, который за сорок лет службы ни разу не имел ни одного взыскания.

— Ну скажи, как ты выпутаешься из этой истории?

С другой стороны, и речи не могло быть о том, чтобы отказаться от поездки в Лион, — чего доброго, может оскорбиться Филипп Летурно. А вдруг он, Филипп, как раз и представляет реальную силу!

К рассвету супруги Нобле выработали программу действия, так сказать, на крайний случай. Нобле всем своим видом, всем своим поведением должен показывать, что приехал с Летурно только почтительности ради. Пусть проект излагает сам Летурно, а Нобле пусть не выходит из роли начальника личного стола — совершенно естественно, что он обеспокоен тем, какую общественную реакцию вызовет проект Нортмера; массовое сокращение заставит профсоюз «Форс увриер» стать на позиции Всеобщей конфедерации труда, таким образом, получится, что АПТО только укрепит единение рабочих, а это на руку коммунистам, этого они и добиваются. Всем известно, какую роль играл Нобле в связи с расколом профсоюзного движения, и никто не поставит ему в вину заботу о том, чтобы пять долгих лет усилий, наконец-то увенчавшихся успехом, не пошли прахом из-за одного неловкого шага. Вот и все. Упаси боже поддаться Филиппу и позволить увлечь себя на другую стезю.

Филипп Летурно и Нобле прибыли в Лион в восемь часов утра. Поскольку Филипп купил билеты на обоих, Нобле решил пригласить его в какое-нибудь кафе по соседству с вокзалом и угостить завтраком. Там бы они и дождались открытия банка Эмполи. Но, выйдя на привокзальную площадь, Филипп Летурно вдруг заявил:

— Мой отчим никогда по утрам не бывает в банке, вернее, почти никогда там не бывает. Нам надо захватить его дома, пока он еще не успел глаз продрать.

— Не знаю, должен ли я… могу ли я… — запротестовал Нобле и с тоской подумал, что, захватив Эмполи дома, «пока тот еще не успел глаз продрать», он ввяжется в историю, куда более серьезную, нежели при официальном свидании в банке.

Но Филипп уже втолкнул его в такси и велел шоферу везти их на виллу Эмполи, расположенную в пригороде Лиона, в Калюире.

Когда машина пробежала по мосту Моран и покатила по дороге в Калюир, Филипп вдруг насупился. Насупился оттого, что тысячи раз проезжал по этой дороге и сейчас ясно видел перед собой Валерио. Заметив его нахмуренную физиономию, Нобле еще пуще затосковал. А Филипп Летурно думал, удастся ли ему заставить Эмполи на этот раз принять его, Филиппа, всерьез…

Сдав экзамен на бакалавра, а затем получив звание лиценциата, Филипп не раз менял свои увлечения: сначала он заинтересовался одной театральной труппой, которая ставила своей задачей воплотить на сцене «Театр жестокости» Антонена Арто, затем школой йогов, которую открыла в живописном уголке Савойи балерина, уже несколько устаревшая для танцев, потом книгоиздательством. Всякий раз Филипп восторженно излагал свой проект отчиму и требовал необходимую для поддержки начинания сумму. «Почему бы и нет?» — всякий раз отвечал Эмполи и, проверив через банк надежность затеваемого предприятия, давал десятую часть просимого. Когда Филипп охладевал к своему очередному детищу, банк старался спасти остатки. От издательства сохранилась типография, где теперь печатались каталоги по садоводству, а от «Театра жестокости» — выгодный контракт на помещение, в зале которого устраивали выставки тканей филиала АПТО. Самую скромную сумму Эмполи дал на йогов, и не потому, что считал, что изучать или преподавать их учение — занятие более нелепое, чем всякое другое, а просто потому, что балерина слишком уж была подозрительна; когда Филипп расстался с ней, банк оставил за собой уютное шале в Савойе и устроил там летнюю колонию для детей своих служащих.

«Почему отчим должен на этот раз отнестись ко мне серьезно?» — с тревогой спрашивал себя Филипп. Он думал также, что совсем не знает Валерио Эмполи, так как никогда в жизни не говорил с ним по душам. Когда такси остановилось перед воротами виллы, он совсем помрачнел. Вид этого дома леденил его. Его почему-то всегда охватывало здесь чувство вины.

— Мадам Эмполи вчера вернулись, — доложил сторож.

— Вот как, — ответил Филипп.

Когда они с Нобле шли по саду, примыкавшему к вилле, Филипп пояснил:

— Никто никогда не знает, где находится в тот или иной момент моя матушка. — И уже на крыльце добавил: — Она теперь живет больше в Америке, чем во Франции.

Вилла Эмполи была построена в 1935 году в классическом стиле вилл Лазурного берега: белые прямоугольники стен, зеленые прямоугольники газонов, плоские крыши террасами, висячие сады. Валерио Эмполи держал двух садовников, расходовал три миллиона в год на поддержание газонов и сада во французском стиле, который спускался за домом к самому берегу Соны и заканчивался террасой, возвышавшейся на тридцать метров над рекой; сам Эмполи вряд ли был там хоть раз. Лионская буржуазия поначалу сурово осудила всю эту роскошь, ибо быть шикарным по-лионски значило иметь великолепную машину, устраивать пышные охоты и прочие увеселения, а жить полагалось без всяких удобств в старых виллах, построенных еще в конце прошлого века. Но банкира Эмполи боялись, так как при любом кризисе или буме он заранее предвидел конъюнктуру и оказывался в выигрыше при всякой ситуации. В Лионе не было ни одного промышленника, который в известные минуты не нуждался бы в нем. Пожалуй, никого в Лионе так не ненавидели, как Эмполи. В июне тридцать девятого года он уехал из Франции, заключив предварительно соглашение со швейцарскими банками, и устроил все так ловко, что петэновскому комиссариату по еврейским делам удалось захватить только пустое помещение банка, которое и было возвращено владельцу после Освобождения. Но сейчас, когда Эмполи через родную сестру породнился с Дюран де Шамборами, роскошь, окружавшая его, вдруг показалась всем вполне оправданной.

— Мадам Эмполи приехали вчера утром, — доложил Филиппу лакей.

По распоряжению Валерио Эмполи первый завтрак ему подавали в десять часов утра. Каждое утро он два часа проводил в своей ванной комнате; душился он крепкими английскими духами «специально для мужчин» и, сидя в ванне, подолгу мечтал — это стало известно через прислугу. Валерио весьма «заботился о своей особе», и этого тоже было вполне достаточно, чтобы внушать недоверие лионцам 195… года.

Филипп провел Нобле в свою комнату, где они решили дождаться десяти часов. Все стулья были завалены книгами, гантелями, гирями. Филипп сдвинул к спинке кровати груду холстов без рам и освободил место для Нобле. Он раз и навсегда запретил прислуге прибирать комнату в его отсутствие. Взяв книгу, он сделал вид, что углубился в чтение. Неожиданное возвращение матери смутило его. Нобле окончательно расстроился при мысли, что позволил увлечь себя в такую опасную авантюру.

— Разве вы не пойдете поздороваться с матушкой? — спросил он Филиппа.

— Если я нужен матери, она пришлет за мной, — холодно отчеканил Филипп.

Вошла горничная, молоденькая, сильно намазанная, с красиво уложенными волосами. Даже в центре Лиона, на улице Республики, она легко могла сойти за парижанку, посетившую проездом провинциальный город. Она спросила Филиппа, нужно ли приготовить ему постель.

— Не нужно, — ответил Филипп, — я пробуду здесь только несколько часов. Сестра встала?

— Мадемуазель Натали вчера вернулись очень поздно. Но мадам уже заходили к ней…

Горничная оглянулась на Нобле и замолчала. Опытным взглядом она сразу определила: лицо подчиненное, а при служащих в откровенности не пускаются.

Филипп пожал плечами.

— Натали еще не протрезвилась?

— В спальне такой крик подняли!.. Мадам сразу же ушли. И хлопнули дверью.

— Кто хлопнул? Натали или мадам?

— Мадемуазель Натали, — ответила горничная.

Она снова искоса посмотрела на Нобле. Филипп знаком велел ей продолжать.

— Еще вчера вечером начался спор, — сказала горничная.

— А из-за чего спор?

— Не знаю. Кажется, мадемуазель Натали не захотели согласиться, хотя ваша мамаша очень добивались.

— Чего?

— Кажется, о какой-то подписи шла речь. Но о какой, я толком не знаю… Ваша мамаша сказали, что для этого нарочно приехали из Нью-Йорка.

— А почему сестра отказалась?

— Да они не то чтобы совсем отказали. Они сердились, зачем их беспокоят, когда они развлекаются, им, мол, нет охоты сейчас говорить о делах. У них вчера были друзья мадемуазель Бернарды. Очень много выпили, потом ушли…

— Значит, речь шла только о делах?

Раздался звонок.

— Мне звонят, — сказала горничная и бесшумно исчезла за дверью.

В десять часов лакей доложил, что господин Эмполи ждет в летней столовой.

— Идите, — сказал Нобле, — а меня велите позвать, когда господин Эмполи пожелает меня видеть.

— Нет, нет, — возразил Филипп, беря его под руку, — вы позавтракаете с нами.

Нобле уже перестал возражать. Он знал, что рано или поздно придется сдаться. С той минуты как он переступил порог этого дома, обычаи и нравы которого он никак не мог уловить, он уже действовал не по своей воле. Ничего не поделаешь: дал себя увлечь юнцу — теперь пришло время расплачиваться.

Летняя столовая, огромная комната с тремя застекленными стенами, как нос корабля, выдавалась над садом во французском стиле, спускавшимся к Соне. Отсюда открывался восхитительный вид на гряду Мон дʼОр.

Валерио Эмполи, грызя поджаренный ломтик хлеба, ходил взад и вперед по столовой. Трудно было определить его возраст, хотя чувствовалось, что моложавость его какая-то не совсем естественная. В отличие от лионских буржуа, больших любителей виноградного вина, ни малейшей красноты в лице. Почти полное отсутствие морщин и очень белая кожа без намека на румянец, поэтому возраст самый неопределенный. Стройная фигура, костюм из твида, мягкая фланелевая рубашка, галстук из тонкой шотландки. Волосы аккуратно зачесаны назад, в них ни седины, ни ее предвестника — подозрительного сероватого оттенка. Нет, не таким воображал себе Нобле таинственного властелина АПТО.

Валерио подошел к пасынку и, протянув ему руку, сказал:

— Здравствуй, Филипп.

Уловив теплую нотку в голосе Валерио Эмполи и его благожелательный взгляд, Нобле приободрился. Но Филипп ничего не заметил. Уже долгие годы он просто «не видел» своего отчима.

— Здравствуйте, мсье, — ответил он.

Филипп привык обращаться к отчиму с официальным «мсье», и вовсе не потому, что ревновал к нему мать. Это обращение должно было лечь лишним камнем в ту стену, которую он воздвиг между собой и своим окружением. Нобле не мог разобраться в таких тонкостях: решив, что молодой Летурно отдалился от своих родных не по доброй воле, он снова упал духом.

Филипп представил Нобле хозяину:

— Бессменный начальник личного стола фабрики Клюзо.

В эту самую минуту дворецкий подал завтрак. Нобле пригласили откушать, и он присел к столу. Эмполи, не прерывая своей прогулки по столовой, брал на ходу то сухарик, то яблоко. Филипп уселся на угол стола и начал:

— Мы с Нобле хотим сделать вам одно очень важное сообщение по поводу фабрики.

Нобле меньше всего предвидел такой оборот событий. О делах он привык говорить в конторе или на худой конец, как с предшественником Нортмера, в ресторане за столиком.

— Сначала Нобле изложит вам факты, — продолжал Филипп.

Эмполи повернулся к Нобле.

— Слушаю вас…

Нобле растерялся, забыл о том, что условился с женой взвалить все на Филиппа, пробормотал несколько слов о значении предполагаемой реорганизации и тут же, отступив на заранее подготовленные позиции, выдвинул в качестве извинения за свою смелость следующий довод: реорганизация создает для дирекции трудности в отношении профсоюза «Форс увриер» и для профсоюза «Форс увриер» в отношении рабочих.

— Ты тоже так сильно интересуешься «Форс увриер»? — спросил Эмполи своего пасынка.

— Ничуть не интересуюсь, — ответил Филипп. — Совсем не в этом дело…

— Так я и думал, — сказал Эмполи.

И он тотчас же засыпал Нобле вопросами: принялся расспрашивать об условиях работы в Клюзо, о заработной плате в соответствии с возрастом и полом, о сроках службы станков, о теперешних темпах работы, о ценах на продукты, на квартиры и прочее. Нобле только дивился, что великий владыка АПТО, как выражался Филипп, может интересоваться такими вопросами или быть в курсе их, но особенно его поражало, что хозяин задает вопрос за вопросом. Нобле не знал и не мог знать, что Эмполи отчасти был обязан своим успехом и в больших и малых делах тому, что умел расспрашивать, и, когда собеседник считал, что наконец-то припер его к стене, что теперь настал черед отвечать Эмполи, Эмполи отвечал градом новых вопросов. Впрочем, он действительно не знал большинства вещей, о которых осведомлялся у Нобле, и был восхищен точностью ответов старика. Эмполи всегда интересовался теми проблемами, с которыми в силу обстоятельств ему приходилось сталкиваться.

Вопросы следовали один за другим с такой быстротой, так естественно, просто, логично и так очевидно не таили в себе никакой ловушки, что Нобле отвечал не задумываясь. Как ни был искушен Филипп, прекрасно знавший за своим отчимом эту черту, которую он называл про себя «однобокой диалектикой», и тот по обыкновению попался на удочку: время от времени он бурно вмешивался в разговор, желая подчеркнуть ту или иную мысль, когда ответы Нобле казались ему недостаточно исчерпывающими. Через четверть часа Эмполи уже точно знал, какой ему линии держаться: Филипп сообщил ему даже об «исключительном достоинстве» молодой делегатки рабочих и о почтовом инспекторе, «главе местных коммунистов, совестливом, как Гамлет».

При этих словах в столовую вошла мать Филиппа.

— А я думала, ты в Клюзо, — обратилась она к сыну.

— Ваш сын приехал по делам фабрики, — пояснил Эмполи.

Эмили подняла на мужа глаза, и взгляд ее ясно говорил: «Не верю ни слову».

— Очень рада, что ты интересуешься своей работой, — снова обратилась она к сыну. И тут же, повернувшись к почтительно поднявшемуся Нобле, добавила: — Кажется, мы знакомы…

— Имел честь неоднократно встречать вас еще в вашу бытность мадемуазель Прива-Любас, потом в бытность супругой господина Летурно…

Тут Нобле побелел как полотно — совершить такую бестактность: упомянуть о покойном Жорже Летурно в присутствии нового мужа. Раздосадованный неожиданным поворотом разговора («настоящего допроса», как думал он про себя), Нобле решил привлечь на свою сторону хозяйку, напомнив ей то время, когда она, еще невеста Жоржа Летурно, в первый раз посетила фабрику: он сам тогда водил гостей по всем цехам.

— Ах да, — рассеянно бросила Эмили. — Мой свекор всегда относился к вам с большим уважением.

С тех пор как Эмили оттягала у старика Летурно его фабрику в Клюзо, она говорила о нем не иначе как в прошедшем времени. И она тут же забыла о Нобле.

Эмили Прива-Любас, Летурно в первом браке, Эмполи во втором браке, было пятьдесят три года, но время не наложило на нее следов, так же как и на Валерио Эмполи. Ей можно было дать и тридцать лет и все пятьдесят три года или любые другие годы между тридцатью и пятьюдесятью тремя, а иногда и больше; лицо ее, уход за которым был поручен лучшим специалистам обоих полушарий, было как бы вне возраста. Эмили и смолоду была плоскогрудой. Сейчас это была маленькая, хрупкая, великолепно одетая женщина. Филипп часто спрашивал себя, что могло привлекать к ней мужские сердца. Лично он считал ее слишком черствой.

— Филипп возражает против реорганизации фабрики в Клюзо, — сказал Эмполи.

— Филипп? — удивилась Эмили. Она живо повернулась к сыну. — Что это с тобой случилось?

— Мы с Нобле подготовили контрпроект, гораздо более выгодный.

— Чудесно, хотя, к сожалению, ты на этот раз опоздал, — сказала мать. Но я советую тебе показать свой проект Нортмеру. Я попрошу его обсудить проект с тобой. Это будет тебе очень полезно для твоей дальнейшей карьеры.

— Я не согласен с тобой, — сказал Валерио Эмполи.

Расхаживая взад и вперед по столовой, он подошел к восточному окну и зашагал обратно.

— Я не согласен с тобой, — повторил он, приблизившись к жене. Соображения Филиппа против теперешнего проекта показались мне довольно интересными.

— Поздно, — отрезала Эмили.

— Административный совет еще не высказался окончательно, — заметил Эмполи, опять поравнявшись с женой.

— Негласно решение уже принято, — сказала она.

Эмполи дошел до западного окна и повернул обратно. Повернулась в кресле и жена, взгляд которой неотступно следовал за ним.

— Господин Нобле, — произнес Валерио Эмполи, вновь приблизившись к ней, — господин Нобле прекрасно изучил вопрос и, насколько я могу судить, во многом поддерживает позицию Филиппа.

Нобле решил, что наступила подходящая минута оправдать свое вмешательство.

— Профсоюз «Форс увриер»… — начал было он.

Эмили презрительно пожала плечами, и он умолк. Валерио Эмполи остановился у стола, взял из вазы апельсин и направился к восточному окну. Эмили повернулась к сыну.

— Я очень рада, мой мальчик, что ты так близко принимаешь к сердцу дела, с которыми тебе как стажеру приходится сейчас сталкиваться. Но, сидя в своем кабинете в Клюзо, ты просто не можешь понять, какие задачи возникают перед администрацией такого крупного предприятия, как АПТО.

— А что мы будем делать с нашими безработными? — воскликнул Филипп.

Эмполи снова приблизился к жене. Он улыбался. Она заметила эту улыбку и испытующе поглядела на обоих мужчин: сначала на мужа, а затем на сына.

— Нет, нет, — сказал Эмполи. — Мы с Филиппом не в заговоре. Он только что приехал.

— Бросьте, пожалуйста, кружить около нас, как лев в клетке, раздраженно проговорила Эмили. — Вы мне действуете на нервы.

Эмполи молча зашагал дальше.

— Не понимаю, — воскликнул Филипп. — Не понимаю, куда вы оба клоните?

— Рано или поздно поймешь, — бросил на ходу Эмполи.

— Надеюсь, никогда не пойму, — свирепо возразил Филипп. — Меня одно только интересует: что будет с нашими безработными в Клюзо.

— Неужели ты воображаешь, что мы об этом не подумали? — спросила Эмили. — Но у нас нет выбора. Акционеры АПТО не намерены терпеть такого положения, когда прибыли идут целиком на покрытие убытков наших предприятий во Франции. Или мы проведем реорганизацию и будем иметь при этом пятьдесят процентов безработных… Или же мы вообще закроем фабрику, и тогда безработных будет уже сто процентов. Ну, что ты выберешь?

Филипп обратил молящий о поддержке взгляд к отчиму, но тот продолжал свою прогулку, очищая апельсин и чуть заметно улыбаясь. Эмполи промолчал.

— Но проект Нобле, по моему мнению, позволяет… — возразил Филипп.

— Ни о каких проектах не может быть больше и речи, — с досадой возразила Эмили. — Американские акционеры потеряли всякое терпение. Мне удалось отстоять наши интересы in extremis [8].

— Понятно, — процедил сквозь зубы Филипп.

В комнату бесшумно вошла Натали. Она услышала конец разговора последнюю фразу мачехи и «понятно» Филиппа. Она лукаво улыбнулась отцу и вдруг заметила начальника личного стола фабрики в Клюзо, того самого старичка, который был на балу.

— Добрый день, Нобле! — бросила она гостю.

— Добрый день, мадемуазель, — ответил Нобле.

Эмили подозрительно оглянулась в их сторону.

— Значит, вы знакомы?

— Конечно, мы танцевали на коммунистическом балу в Клюзо.

— Надо вам объяснить… — начал было Нобле.

— Я вижу, что я весьма кстати вернулась во Францию, уже давно пора навести порядок в доме, — сказала Эмили, пристально глядя на мужа.

— Нам вас, как всегда, очень недоставало, — заметил Эмполи.

Натали была в халате, короткие волосы беспорядочно падали ей на лоб, она позабыла стереть перед сном губную помаду, краска за ночь размазалась и сейчас забавно изменяла ее лицо.

— Тебе не мешало бы хоть причесаться, прежде чем выходить к столу, заметила ей мачеха.

— После пьянки мне больно даже прикоснуться к волосам…

Натали упала в плетеное кресло, стоявшее у стола.

Нобле поднялся и пошел вслед за Эмполи к восточному окну.

— Прошу прощения… — начал он.

— Да за что же… — почти ласково улыбнулся Валерио Эмполи.

— Вы представить себе не можете, мамочка, — сказала Натали, — сколько я сегодня ночью выпила.

— В каждой семье свои неприятности, — пояснил Эмполи, обращаясь к Нобле.

— Разрешите мне… — произнес Нобле.

— Я с огромным интересом выслушал ваши объяснения, — сказал Эмполи. От души благодарен вам. Вы просветили меня насчет таких вещей, о которых я даже не подозревал. По основному же вопросу, по которому вы приехали сюда, я полагаю, более разумным для вас будет обратиться непосредственно к господину Нортмеру.

— Надеюсь, — с трудом выдавил из себя Нобле, — что я могу уйти не попрощавшись, как говорится — по-английски.

— Вот именно, по-английски, — с улыбкой повторил Эмполи.

Никем не замеченный, Нобле потихоньку вышел из комнаты.

— Я не совсем поняла, даже просто не поняла, о чем тут шел спор, говорила тем временем Натали мачехе, — однако у меня создалось впечатление, что вы «обрабатываете» Филиппа…

Она пригубила чай, но тут же отодвинула чашку.

— Чай остыл, — крикнула она лакею.

Ее отец приблизился к Эмили.

— Филипп, — начал он со своей обычной полуулыбкой, значение которой ускользало от всех, за исключением, пожалуй, одной Натали, — Филипп начинает по-настоящему входить в роль директора по кадрам. И сюда к нам он явился защищать интересы своих рабочих.

Натали расхохоталась резким смехом.

— Ну как, двигаются дела с черноглазой? — спросила она Филиппа.

— Я с тех пор ее ни разу не видел, — сердито буркнул Филипп.

— Ах да, ты и не знаешь, — проговорила Натали, обращаясь к отцу. Филипп влюблен в вождя коммунистов Клюзо.

— Ага, теперь все ясно! — сказала Эмили.

Филипп вскочил со стула, подошел к западному окну и демонстративно повернулся к присутствующим спиной.

— Молодая? — осведомился Эмполи.

— Лет двадцати пяти, — ответила Натали.

— Миловидная?

— Огромные-огромные черные глаза. А что касается всего прочего, то сложена она куда лучше, чем твоя супруга или я.

— Умная?

— Она произнесла там целую речь, и, надо признаться, очень неглупую.

— Ну что ж, я очень рад за Филиппа, — заметил Эмполи.

— Если девушка действительно хороша, — сказала Эмили, — то ей совсем не место в Клюзо, во всяком случае не место на фабрике. Раз у Филиппа возникли новые потребности, я считаю вполне возможным увеличить ту небольшую сумму, которую я приплачиваю к его окладу. — И, возвысив голос, добавила: — Я довольна, что у него наконец появилась любовница.

Филипп быстро повернулся к ней.

— У меня нет ничего общего с вами! — закричал он. — Я вас всех презираю. Вы мне отвратительны.

Он отвернулся к окну, распахнул одну половину, и все благоухания свежеполитого сада ударили ему в лицо.

Лакей бесшумно прислуживал за столом. Натали закурила сигарету и тут же громко, надрывно закашлялась. Эмполи с тревогой склонился над дочерью. Эмили молча намазывала маслом поджаренный ломтик хлеба.

Когда приступ кашля прошел, Натали обратилась к мачехе:

— Вы ведь знаете, что я люблю Филиппа, — произнесла она вполголоса.

Эмили окинула ее недоверчивым взглядом. Карие глаза Натали блестели своим обычным, а не тем неестественным блеском, как в часы опьянения. Она дерзко и вызывающе взглянула на мачеху. Разговаривая, обе женщины в упор смотрели друг на друга.

— Но Филипп меня не хочет, — продолжала Натали. — Он влюблен в эту хорошенькую коммунистку. То есть я надеюсь, что он действительно в нее влюбился. Поэтому я решила устроить его счастье. У нее есть характер, так мне по крайней мере показалось, и она потребует от вашего сына, чтобы он публично доказал, что он «не имеет с нами ничего общего», как он только что выразился. Я разрешаю ему доказывать это и, следовательно, тоже возражаю против реорганизации фабрики в Клюзо.

— Ну а дальше что? — спросила Эмили.

— А дальше то, что я дам вам все полномочия, которых вы вчера вечером от меня требовали, лишь при том условии, что АПТО откажется от проекта реорганизации фабрики в Клюзо, — отчеканила Натали.

— Это ребячество.

— Нет, каприз.

— Ты просто хватаешься за первый попавшийся предлог, лишь бы отказаться от своих же собственных обещаний.

— Согласитесь на предложение Филиппа, и я в ту же минуту подпишу доверенность.

— Но ты же отлично знаешь, что невозможно отменить уже принятое решение.

— Устройте это как-нибудь.

— Твоя тетка Эстер никогда в жизни не простит тебе такой измены.

— У меня у самой есть состояние, с меня вполне хватит.

— Мерзавка! — прошипела Эмили.

Натали откинула со лба взлохмаченные пряди волос и захохотала. Хохотала она долго, удобно раскинувшись в кресле.

— Просто грандиозно, — заявила она, — до чего же я все прекрасно соображаю по утрам. Откровенно говоря, давно я так не веселилась. Я хлопочу о счастье Филиппа и в придачу оказываю услугу трудящемуся населению Клюзо… Добродетель всегда вознаграждается…

— Ты окончательно рехнулась, — сказала Эмили.

— Я и это предвидела, — проговорила Натали. — Я ведь вроде вас, я все заранее предвижу. Но вы зря стараетесь. Отец никогда не позволит запрятать меня в желтый дом.

Эмили взглянула на мужа.

— Хоть бы вы ее образумили, — сказала она.

— Вы же сами прекрасно знаете, — возразил Эмполи, — что, когда Натали закапризничает, ничто в мире не в силах ее образумить.

Эмили сосредоточенно грызла сухарик. Она размышляла. Действует ли Натали, как обычно, по одной только злобе или же по предварительному сговору с Валерио, который, очевидно, намеревается взорвать финансовое соглашение, хотя как будто пошел на него по доброй воле. У Эмполи дальний прицел, он сумеет извлечь в нужный момент выгоду даже из притворных капризов своей дочери — это вполне в его стиле.

Филиппа никогда особенно не интересовали семейные дела. Он знал, что у Натали есть собственное состояние и что при случае у нее всегда можно перехватить денег, но он как-то никогда не задумывался, велико ли это состояние. Поэтому он не понимал, о чем идет спор, хотя смутно чувствовал, что он сам является лишь предлогом ссоры. Стоя у раскрытого окна, откуда открывался вид на французский сад и на Мон дʼОр, он рассеянно вслушивался в голоса спорящих и спрашивал себя, почему он так ненавидит свою мать.

— Ну, я ухожу, мне нужно заняться своей корреспонденцией, — сказала Эмили и, оглядев с головы до ног падчерицу, добавила: — Когда ты приведешь себя в порядок, мы еще поговорим.

— Нет, не поговорим, — возразила Натали. — Сейчас за мной заедет Бернарда. Мы уезжаем на Баскское побережье. А вернусь я лишь тогда, когда Филипп сообщит мне, что он удовлетворен по всем пунктам… — И она крикнула Филиппу: — Слышал? Согласен со мной?

— Плевать я хотел на все ваши грязные комбинации, — огрызнулся Филипп. — Но я не желаю, чтобы за них расплачивались трудящиеся Клюзо. Я пойду на все что угодно, лишь бы не допустить реорганизации фабрики.

— Вот видите, — обратилась Натали к мачехе. — Ваш сын заодно со мной.

Эмили быстро сообразила, что ее кузина Бернарда Прива-Любас, из ветви разорившихся Прива-Любасов, не посмеет ей ни в чем отказать. Надо попросить Бернарду, чтобы она обуздала взбунтовавшуюся Натали и заставила ее отказаться от своих планов при помощи солидной порции виски; тогда они вдвоем без труда добьются нужной подписи. А побуждения Филиппа ее мало интересовали. И, не сказав ни слова, Эмили вышла из комнаты.

Так как Эмили была от природы лишена чувства юмора, то она даже не улыбнулась при мысли, что, взяв себе в любовницы работницу с фабрики (Эмили не сомневалась, что это так и есть), Филипп только следует семейным традициям, против коих он, по его мнению, восставал. Не кто иной, как его дед Франсуа Летурно, поселил в Экс-ле-Бэн, в вилле на самом берегу озера Бурже, красавицу ткачиху из Клюзо, и именно с целью более удобного сообщения с виллой и ткачихой он приобрел в 1912 году свой первый автомобиль марки «шенардэ уолкер».

— Ах, как я бываю проницательна, особенно до первого глотка виски! произнесла Натали потягиваясь. — Держу пари, что сейчас милая мамочка звонит Бернарде.

Она легко поднялась с кресла.

— Ну, иду укладываться, — сказала она. — Прощайте.

Она быстро прошла через столовую и захлопнула за собой дверь. Но начавшийся приступ кашля задержал ее в коридоре.

Оба мужчины в молчании слушали ее сухой кашель, а Натали все кашляла. Повернувшись к Валерио, Филипп вдруг заметил, что его отчим напряженно, чуть не со слезами на глазах прислушивается к доносящемуся из коридора кашлю. Филипп был потрясен и подумал, что он столько лет прожил возле Валерио Эмполи, а, по сути дела, совсем его не знает. Кашель Натали и ему тоже разрывал сердце.

— Почему вы не запретите Натали пить? — вдруг спросил он отчима.

— А что мы можем предложить ей взамен? — ответил вопросом Эмполи.

— Ну знаете! — сурово ответил Филипп. — Теперь уж вы говорите, как ребенок.

— В нашем мире все — только дети, — сказал Эмполи. — Но Натали славная девчушка, вся разница лишь в этом.

Они снова замолчали. Натали уже ушла из коридора. Теперь она, должно быть, в своей комнате деятельно готовилась к отъезду: все звонки ко всем слугам звонили одновременно. То, что Натали назвали при нем «славной девчушкой», вдруг открыло Филиппу глаза.

— Что тебя связывает с этой работницей из Клюзо? — внезапно спросил Эмполи.

— Ничего, — быстро ответил Филипп. — Этот роман существует только в воображении Натали.

— Значит, она не твоя любовница?

— Конечно, нет, — ответил Филипп.

— Так я и думал… Кто же тогда побудил тебя так яростно выступать против реорганизации фабрики?

— В Клюзо есть известное количество честных мужчин и женщин, — твердо ответил Филипп. — Эти люди совершенно не похожи на нас, — упрямо продолжал он. — И я пытаюсь заслужить их уважение.

— Ты имеешь в виду коммунистов? — спросил Эмполи.

— Да, — ответил Филипп.

— И ты тоже, — сказал Эмполи. — Мы теперь судим о событиях в зависимости от них, от коммунистов… даже когда по нашему приказу их убивают или сажают в тюрьмы. Ты газеты читаешь?

— Нет, не читаю.

— Ты бы понял тогда, что мы пользуемся их словарем, даже когда затеваем против них крестовый поход. Они уже выиграли битву.

Валерио произнес эти слова самым безразличным тоном, как будто бы он откуда-то издалека наблюдал и описывал забавное зрелище, никакого отношения к нему, Эмполи, не имеющее. И это обстоятельство тоже открыло Филиппу глаза на многое.

— Что вас привязывает к моей матери? — вдруг без всякого перехода спросил он.

— Здоровье, я имею в виду душевное, — не задумываясь ответил Эмполи.

Очевидно, он не раз задавал себе этот вопрос, потому что тут же заговорил:

— У нее нет ни сердца, ни души. Обыкновенная французская мещаночка, которая упорно, изо всех сил «создает себе положение» и не замечает ничего и никого, кроме поставленной перед собой ближайшей цели. Она совершенно не понимает того, что происходит в мире, ничем не интересуется. Она постепенно и обдуманно подымается по ступенькам общественной лестницы — я пользуюсь ее собственным выражением — и не видит, что ступеньки-то уже давно сгнили.

— Ее отец был банкир, — напомнил Филипп.

— Подумаешь, ардешский Крез! — усмехнулся Эмполи.

— А при жизни моего отца она была вашей любовницей? — в упор спросил Филипп.

Но Валерио, не ответив на этот вопрос, продолжал начатую мысль:

— А ты заметил, что, когда твоя мать входит в гостиную, за ней всегда начинают ухаживать самые богатые из присутствующих мужчин?

— Я не посещаю гостиных, — отрезал Филипп.

— Мужчин, которые все могут купить, привлекают холодные женщины, продолжал Эмполи. — Холодность, когда она достигает такой высокой степени, что исключает всякую мысль о притворстве, — единственный вид гордыни, которая не склоняется ни перед чем. А ведь мужчины постоянно ищут женщину, о которой они могли бы сказать: «Вот мое первое и последнее поражение».

— Оказывается, Натали гораздо больше похожа на вас, чем я думал, произнес Филипп.

Эмполи пропустил это замечание мимо ушей.

— Твоя мать, — продолжал он, — воспользовалась мной, как раньше она пользовалась твоим отцом и дедом. А сейчас она использует мою сестру. Если ей удастся войти в семейство Дюран де Шамбор, она сделает одну из самых головокружительных карьер нашего времени.

Он взял Филиппа под руку и увлек в соседнюю комнату. Там они стали у окна, выходившего в английский сад; отсюда были видны ворота и Лионское шоссе.

— Лет через десять, — вдруг сказал Валерио, — Советский Союз и Китай будут производить стали больше, чем все остальные страны, вместе взятые. Никто не решится на них напасть. Тогда даже в Америке начнется развал… А Эмили будет слишком стара, чтобы начать новую жизнь с народным комиссаром.

Он не отходил от окна и не спускал глаз с аллеи сада. Вдруг он повернулся к Филиппу.

— Но твоя мать до последнего своего вздоха будет пытаться делать карьеру. — Он улыбнулся и сказал, слегка декламируя: — «Мы усваиваем науку жизни лишь тогда, когда жизнь уже прошла. Сто учеников успели схватить дурную болезнь прежде, чем приступили к изучению взглядов Аристотеля на воздержание».

— Что это? — удивился Филипп.

— Монтень… Ты разве не читал Монтеня?

— Нет, — признался Филипп.

— «Как, — продолжал Эмполи, — как утолит человек свои желания, которые растут по мере того, как их удовлетворяют? Пока я мыслю о предмете, он удаляется, и мысли уже нет».

Филипп прервал отчима:

— Как по-вашему, она помогла моему отцу отправиться на тот свет?

— Существует немало способов помочь ближнему отправиться на тот свет, ответил Эмполи.

Филипп даже не был потрясен словами отчима. Уже давно он приучил себя к этой мысли, хотя ни разу она не представала перед ним так ясно. Впрочем, он совсем не помнил отца.

Эмполи опять повернулся к окну и поднял занавеску. Филипп проследил за его взглядом. Из виллы вышла Натали в непромокаемом плаще, с маленьким чемоданчиком в руках и косынкой на голове.

— Даже причесываться не стала, — вздохнул Эмполи.

Натали направилась к гаражу. Через минуту «альфа-ромео» развернулась на аллее французского сада и скользнула к воротам, которые распахнул сторож. Натали поставила машину у обочины тротуара. Почти тут же подъехало такси, из него выскочила Бернарда.

— Твоя матушка, — сказал Эмполи, — сейчас стоит у окна своей спальни и наблюдает.

Бернарда подошла к «альфа-ромео». Натали высунулась из окна, и несколько минут они о чем-то оживленно спорили. Потом Бернарда села рядом с Натали, машина рванулась с места — в обычном стиле дочери Валерио.

В гостиную вошла Эмили.

— Бернарда меня надула, — обратилась она к мужу. — Я только что говорила с ней по телефону, и она обещала удержать Натали.

— Значит, ты пожалела дать настоящую цену, — нежно произнес Валерио. Моя дочь щедрее тебя.

Эмили подошла к мужу и с ненавистью посмотрела на него.

— Ты только тогда чувствуешь себя счастливым, — отчеканила она, — когда я попадаю в нелепое положение.

— Но ведь это единственное счастье, которое ты мне можешь дать, ответил он.

Эмили вышла из комнаты, даже не оглянувшись на сына.

Только сейчас Филипп заметил, что Нобле ушел. Сначала его отвлек спор матери с Натали и собственные переживания, связанные с этим спором, потом он слушал отчима и совсем забыл о старике.

— Где Нобле? — вдруг спохватился он.

— Я послал его к Нортмеру, пусть поговорит с ним по вашему делу, ответил Эмполи.

— Вот трус-то! — закричал Филипп.

— Неужели ты считаешь необходимым его присутствие при семейных объяснениях?

— Все равно трус, — упрямо повторил Филипп. — Бросил меня одного на поле боя.

— Не думаю, чтобы он был трус, — возразил Эмполи. — Я редко встречал даже молодых инженеров, которые имели бы мужество так откровенно говорить со мной об условиях жизни наших рабочих в Клюзо.

— Он боится, что погорят его комбинации с «Форс увриер».

— По-моему, он ссылался на «Форс увриер» только для того, чтобы оправдать себя в наших глазах, а возможно, и в своих собственных. Но мне кажется, что в глубине души он куда более гражданин города Клюзо, чем служащий АПТО.

— Вы так думаете? — спросил Филипп. — Значит, вы считаете, что…

Он с удивлением услышал от Валерио Эмполи такие слова, как «в глубине души», но почему-то был твердо убежден, что это не игра, не комедия.

— А теперь, — добавил Эмполи, — мне пора идти работать.

Филипп пожал протянутую ему руку.

— До свидания, мсье, — произнес он.

— А почему не просто Валерио? — спросил отчим, задержав его руку в своей.

— До свидания, Валерио, — сказал Филипп, отвечая крепким пожатием на пожатие Эмполи.

На следующее утро Эмили получила письмо от падчерицы:

Раз в месяц Пьеретта Амабль приезжала в Гранж-о-Ван к своему дяде и моему соседу навестить сынишку. До перекрестка, от которого отходила грунтовая дорога, она добиралась на автобусе, а оттуда шла пешком.

Но в последнее воскресенье мая, солнечное как никогда, она решила вместе с Раймондой и Фредериком Миньо идти в деревню пешком по горным тропкам, хорошо знакомым ей с детства. Об экскурсии договорились еще за две недели, старики Амабли были предупреждены о прибытии супругов Миньо, которых они знали. В последнюю минуту решили пригласить и Бомаска (по воскресеньям его деревни объезжал другой шофер компании).

Вышли они рано и зашагали все четверо мимо ограды парка Летурно. Взглянув на закрытые ставни комнаты Филиппа, Миньо бросил:

— Все-таки парень молодец, не испугался послать тебе проект АПТО о реорганизации фабрики.

— Вот видишь! А ты недостаточно доверяешь людям, — отозвалась Пьеретта.

Заговорили о другом. Никто из них не знал, что Филипп ездил специально по этому вопросу в Лион, не знали они и того, что Натали и Бернарда прикатили в Клюзо, и уж вовсе не подозревали о том не совсем обычном шантаже, где ставкой якобы было избавление от безработицы половины рабочих, занятых на фабрике.

Пройдя парк, они двинулись по каменистой дороге, извивавшейся среди виноградников. Раймонда Миньо напевала куплеты из оперетт, которые она запомнила, слушая радио, когда еще жила у родителей в период между окончанием монастырской школы и замужеством. Бомаск в ответ затянул итальянскую песню, и Раймонда пришла в восхищение: именно так она и представляла себе настоящую экскурсию.

За околицей первой же деревушки они свернули с шоссе на узкую неровную дорогу с крутыми откосами, которая вела к соседней долине. Раймонда Миньо стала хныкать и, на свое горе, заявила, что по таким каменистым тропкам только пастухам ходить.

— Что-то ты не так задавалась, — отрезал Фредерик, — когда пасла коров у своего папаши.

Вслед за этой колкостью последовала вторая, затем еще и еще, а через четверть часа с общего согласия было решено, что Пьеретта и Красавчик одни одолеют подъем, который становился все круче. Супруги Миньо спустятся обратно в Клюзо и приедут в Гранж-о-Ван по шоссе на мотоцикле. За неимением автомобиля мотоцикл с коляской был включен в то число предметов, которые получили одобрение супруги Миньо, — в их деревне мотоцикл до сих пор еще считался неслыханной роскошью.

Дорога круто поднималась к буковой роще. Кроны молодых деревьев образовывали сплошной свод, и под ними лежала густая прохладная тень.

Красавчик шагал впереди. Время от времени, боясь, как бы Пьеретту не оцарапали колючки, он осторожно отодвигал молодые побеги кустарника, который рос по откосу и тихонько покачивал над дорогой нежно-зелеными ветвями.

Пьеретта шла чуть позади, она была без чулок, в сандалиях на веревочной подошве, в бумажном платьице без рукавов. Оба легко брали подъем, не теряя дыхания. Пьеретта смотрела на шагавшего впереди Красавчика: он снял пиджак и накинул его на плечи; держался он прямо, не пригибался на подъеме и только сильнее пружинил ноги, слегка покачивая бедрами. Вдруг Пьеретте пришла на память детская песенка, которую они пели еще в школе: «Ловок ты в своих сабо, увалень несчастный». Чувствовалось, что Красавчик никогда не носил деревянных сабо, никто из парней в Гранж-о-Ване не ходил так непринужденно и свободно. «Вот еще и поэтому, — подумала Пьеретта, рабочие гораздо больше нравятся нашим девушкам, чем деревенские парни».

Она подняла глаза и посмотрела на его черную курчавую шевелюру; завитки лежали плотно один к другому и блестели на солнце. «Настоящий итальянец», — подумала она. Ей вспомнилось, что она где-то читала о прекрасных ночах на Капри. «Южанин», — подумала она. Кровь горячей волной обожгла вдруг все тело. Пьеретта рассердилась на себя. «Такая же идиотка, как читательницы журнала „Мы вдвоем“», — решила она с досадой. Уже долгие месяцы не испытывала она подобного чувства. И чтобы разом покончить с такими глупостями, она обратилась к Бомаску:

— Они приедут раньше нас.

— Не приедут, — отозвался он. — Они до вечера из дома не выберутся, все будут ругаться. Нет, Миньо не мужчина…

— Не говори вздора, — оборвала его Пьеретта.

— Миньо хороший товарищ, — договорил Красавчик, — но с женой он ведет себя не как мужчина.

— Что ж, он ее, по-твоему, бить должен? — спросила Пьеретта.

— Да, должен бить, — ответил он, не повышая тона, не замедлив шага.

— Ты говоришь, как настоящий мелкий буржуа, — возмутилась Пьеретта.

Красавчик остановился, обернулся к Пьеретте и захохотал. Хохотал он долго и с удовольствием.

— Чего ты? — недовольно спросила Пьеретта.

— Я же тебя уважаю и не хочу спорить с тобой о некоторых вещах, ответил он.

И он снова стал взбираться по дороге широким шагом, ловко перепрыгивая с одного плоского камня на другой.

Так подымались они еще с полчаса, пока дорога не повернула круто к опушке буковой рощи. Красавчик вдруг остановился и низко нагнулся над купой кустов. Когда Пьеретта подошла к нему, он сделал ей знак молчать, приложив палец к губам.

— Посмотри! — шепнул он.

Между кустами пробиралась лиса.

— Какая золотистая! — шепнула Пьеретта.

— Рыжая, — поправил Красавчик. — Здесь все лисы рыжие.

— А по-моему, золотистая, — настаивала Пьеретта.

— Пусть будет золотистая, — ответил Красавчик.

Лиса трусила неторопливой рысцой по полянке, поднимавшейся к сосняку. Молодая травка с трудом пробивалась сквозь спутанную и засохшую прошлогоднюю растительность. Когда-то здесь был луг, потом летнее пастбище, потом его перестали расчищать от густых зарослей шиповника и можжевельника, разросшихся на подступах к лесу; теперь уж ни коров, ни коз не гоняли на это пастбище, покрытое бурьяном, забившим все просветы между рядами колючих кустов, — так из года в год все больше дичала эта гора, покинутая человеком.

— Твоя лисица даже не желает оглянуться, — сказала Пьеретта.

— Очевидно, ты ее не особенно интересуешь, — ответил Красавчик.

Лиса исчезла в зарослях трехлетнего можжевельника, затем снова появилась у первых сосен. На мгновение она остановилась, оглянулась и, посмотрев на Пьеретту и Красавчика, исчезла, скрытая от их глаз стеной кустарника, опоясывавшего лес.

— А она на меня все-таки поглядела, — усмехнулась Пьеретта.

— Лисы в это время смелые, — ответил Красавчик. — Весь остальной год они охотятся только по ночам. Но сейчас они кормят детенышей и не боятся даже среди белого дня забираться в курятник.

— Откуда ты-то знаешь? — спросила Пьеретта.

— Я ведь и в fondi тоже работал, — ответил Красавчик.

Они присели и закурили. Бомаск начал описывать fondi — огромные поместья у него на родине, поселки сельскохозяйственных рабочих посреди необъятных владений знати; он говорил о забастовках, о стычках с карабинерами. Пьеретта слушала рассеянно. Она думала о лисице, которая вышла на охоту для своих лисят и так дерзко взглянула на нее.

— Когда я была еще девчонкой, мы ходили здесь с мамой, — сказала Пьеретта. — Мы как раз тут сворачивали с дороги и пробирались тропинками прямо через перевал. Гранж-о-Ван находится перед нами, по ту сторону хребта. Но теперь все тропинки заросли кустарником.

— Давай пойдем напрямик, — предложил Красавчик, — может быть, наберем в лесу сморчков.

— Ну, сморчки уже сошли.

— Колючек боишься?

— Что ж, пойдем по следам золотистой лисы, — сказала Пьеретта.

Теперь она шла впереди. Она смело раздвигала упрямый бурьян, огибала можжевельник, осторожно схватив кончиками пальцев ветку шиповника между двух колючек, отстраняла ее и легко преодолевала крутой подъем.

Красавчик держался шагах в десяти позади, боясь, как бы потревоженные Пьереттой ветви шиповника не ударили его по лицу. Он любовался ее тонкой талией, высокой грудью, крепкими, стройными ногами. Ему нравилось, что она такая тоненькая, хрупкая и вместе с тем сильная. Он подумал, что Пьеретта замечательная девушка, очень замечательная, это уж наверняка. И ускорил шаг, стараясь ее догнать.

В сосновом лесу они обнаружили тропку, которая полого подымалась вверх, огибая выступы горы. Веревочные подошвы упруго пружинили на толстом ковре сосновых игл и мха.

— Хорошо идти в тени, — сказала Пьеретта.

— Хорошо идти здесь, — отозвался Красавчик.

Тропинка круто повернула, пошла вверх и вдруг оборвалась, дойдя до границы букового леса.

— Ну а теперь куда? — спросил Красавчик.

— Пойдем прямо по лесу, — ответила Пьеретта. — Тут недалеко до гребня.

Первым пошел Красавчик. Молодая буковая поросль разрослась на диво. Теперь они продвигались медленно. Красавчик подымал ветку, наклонившись, пролезал под ней; тогда ветку из его рук подхватывала Пьеретта, нагнувшись, проходила под ней и отпускала. Так они пробирались по лесу, словно исполняя сложную фигуру кадрили.

В поисках просеки они петляли то влево, то вправо. Направо они обнаружили прошлогоднюю вырубку. Но колючий кустарник лез отовсюду, так что идти здесь было еще труднее, чем по зарослям. Зато налево часть горы осыпалась, деревья росли не так густо, и взбираться по склону, поросшему старым и пушистым мхом, было сравнительно нетрудно. Но передышка оказалась коротенькой: выше осыпи пришлось метров десять двигаться чуть ли не ползком под молоденькими тоненькими буками, шатром переплетавшими свои ветви. Прозрачная листва бросала скудную тень; лес, пропустив их вперед, сразу же замкнул за ними кольцо стволов, где неподвижно стоял горячий воздух.

Проходя мимо буков, Пьеретта вдруг споткнулась о корень и упала бы, если б не ухватилась за плечо своего кавалера. Под пальцами она ощутила мокрую от пота ткань голубой рубашки, прилипшей к телу.

Он улыбнулся и даже не вытер крупных капель пота, стекавших со лба прямо на темные веки. Ей захотелось обтереть ему лицо.

— Привал? — предложил он.

— Нет, нет, — запротестовала Пьеретта, — пройдем еще немножко. Мы уже почти добрались до вершины. Посмотри…

Она указала на синюю полоску неба, перерезанную волнистой линией гребня примерно на половине высоты стволов.

— Ну что ж, двинулись, — согласился он.

Подъем становился все круче. Красавчик по-прежнему пробирался под ветками, а Пьеретта подхватывала их. Иной раз ей приходилось прижиматься к нему. Она слышала теперь его тяжелое дыхание.

Внезапно они выбрались из леса и очутились среди гигантских папоротников, выше человеческого роста. Пьеретта прибавила шагу и обогнала Красавчика.

— Осторожнее, смотри, гадюка укусит, — крикнул он.

— Наш луг без гадюк, — шутливо крикнула она в ответ.

По мере приближения к гребню крутизна подъема уменьшалась. Чувствовалось, что там, за гребнем, лежит огромная лощина; ничто не указывало на ее присутствие, но оно ощущалось так же явственно, как ощущаешь порой во сне, что ровное пространство, по которому ты бежишь, не равнина, а плоскогорье.

Над невидимой отсюда лощиной высоко в небе парил коршун.

Коршун был очень крупный, и на нижней стороне его широко раскинутых коричневых крыльев отливали золотом светло-кофейные пятна. Он описывал круги, с каждым разом все уже и уже, и наконец испустил пронзительный крик, словно мяукнул.

— Это он пугает добычу, — воскликнула Пьеретта.

Должно быть, ложбина по ту сторону гребня была населена множеством живых существ. Пьеретта с Красавчиком бросились вперед, Пьеретта обогнала Красавчика.

Стебли папоротника хлестали их по лицу. И хоть хлестали они крепко, зато обдавали такой свежестью и таким резким запахом, что хотелось бежать еще быстрее. Пьеретта по-прежнему неслась впереди. Заросли папоротника окончательно преградили им путь, и Пьеретта всей своей тяжестью нарочно рухнула на эту колыхавшуюся стену; она задыхалась от острого запаха папоротников; стебли медленно поддались, а она, смеясь, вскочила на ноги и побежала еще быстрее.

Из-за близкого уже гребня поднялись вдруг три ворона. Коршун пошел на них и снова мяукнул. Потом три ворона и коршун исчезли за гребнем.

— Вороны всегда верх возьмут, — крикнула Пьеретта.

— Потому что они стаей летают, — крикнул ей в ответ Красавчик.

— Трусы! — крикнула Пьеретта.

Ближе к гребню подъем становился все более и более пологим. Они пробежали еще несколько метров. Пьеретта и сейчас бежала первой. Достигнув гребня, она упала на низкую траву. Красавчик догнал ее и упал с ней рядом.

Они лежали в низкой траве ничком, совсем близко, но не касаясь друг друга. И слушали, как постепенно становится все ровнее их прерывистое дыхание. Пот и кровь, разгоряченная бегом, жгли их, словно укусы целого полчища рыжих муравьев.

Ища прохлады, Красавчик зарылся лицом в траву. Вдруг он повернулся к Пьеретте и заметил, что, чуть приподнявшись на локтях, она внимательно глядит на него. Он нашел взглядом ее взгляд, она не отвела глаз, и он увидел, как в них проступило безмерное смятение. Он потянулся к ней со смущенным и робким видом. Тогда она прижалась к нему, спрятала лицо у него на плече и почувствовала на губах соленый вкус пота, смочившего рубашку.

Коршун отбивался теперь от десятка воронов. Их яростные крики воинственно и гулко отдавались в небе. Черные и коричневые перья вперемешку, медленно кружась, как снежинки, осыпали сплетенные в объятии тела.

Красавчик привык к тому, что женщины медлят покинуть его объятья, удерживают его, когда он пытается потихоньку выскользнуть. Он нежно ласкал их, потому что очень любил женщин и был благодарен им за подаренную радость. Но как только проходила вспышка страсти, он начинал думать о постороннем: об очередной боевой вылазке, когда был в партизанском отряде, о клепке судового корпуса, когда работал на верфях «Ансальдо»; а в объятиях подруги мавританки в те годы, когда он перевозил мрамор из Карарры в Северную Африку, он думал о чудесном изобретении парусных судов, позволяющих моряку использовать силу ветра, чтобы идти против ветра. Ему тут же приходили в голову самые различные мысли, соображения, целые картины, словно он выпил большую чашку крепкого кофе. И все же он ласкал свою подругу, отвечал на ее нежные речи милыми итальянскими словечками, называл ее уменьшительными именами, а сам думал совсем о другом.

Но Пьеретта тут же вырвалась из его объятий.

— Солнце уже высоко, — сказала она. — Я обещала, что мы придем к десяти часам.

Она отряхнула травинки, приставшие к платью, а он все еще лежал, сплетя на затылке пальцы, и с удивлением глядел на нее.

— Сын будет ждать, — пояснила Пьеретта.

Красавчик поднялся.

— Пойдем, — сказал он.

Ложбина, покрытая молоденькой травкой и мхом, мягко спускалась вниз, а за зеленой дубовой рощицей начиналась тропинка. Красавчик шел следом за Пьереттой. Она шагала крупным шагом, но так легко, словно летела на крыльях.

В рощице бежал ручей, и оба опустились возле него на колени. Пьеретта погрузила лицо в прохладную воду, затем выпрямилась и тряхнула головой. Во все стороны полетели мелкие брызги.

Бомаск глядел на Пьеретту. Впервые в жизни он чувствовал себя неловко. Он потянулся к ней, хотел обнять, но она мягко отвела его руку.

— Ты не сердишься? — спросил он.

Она улыбнулась ему сквозь дождь капель, стекавших по ее лицу.

— А почему я должна сердиться? — ответила она вопросом.

Красавчик нагнулся к ручью.

— Нет, нет, — воскликнула Пьеретта. В сложенные горсточкой ладони она зачерпнула воды и протянула свой дар Красавчику. И он пил воду из этих сложенных горсткой рук. Вдруг она быстро поцеловала его в лоб и тотчас вскочила на ноги.

— Опаздываем, — сказала она. — Иди за мной, мы спустимся через пастбища.

У края ложбины прямо под их ногами краснели черепичные крыши, вздымала свой шпиль крытая шифером колокольня деревушки Гранж-о-Ван; десятка три домиков забилось в расселину горы, а сама гора спускалась вниз круто и обрывисто: будто неприступный утес, царила она над долиной, еле различимой в дымке тумана.

Теперь они шли по высокой траве, доходившей им до пояса. Пьеретта быстро шагала, преодолевая самые крутые спуски, слегка откинув назад голову, и по свободным движениям ее рук и ног видно было, что ходьба по горам не стоит ей никаких усилий. Ведь сотни раз бегала она здесь еще девочкой! Красавчик тоже был из горной местности. Они спускались не останавливаясь, и даже не разговаривали, чтобы не потерять дыхания.

В это воскресенье меня не было в Гранж-о-Ване, и только потом мало-помалу из рассказов Бомаска, Пьеретты и Миньо я узнал, как прошел этот день у моих соседей Амаблей.

Супруги Миньо на своем мотоцикле прибыли значительно раньше Пьеретты и Красавчика. Эме Амабль сразу же пригласил Миньо в подвал выпить стаканчик вина. Вслед за гостем выпил и сам старик.

— Не ахти какое, — сказал он с гримасой отвращения.

— Да нет, ничего, — из вежливости возразил Фредерик.

— Чистый уксус! — сказал старик.

— Может быть, чересчур молодое? — спросил Миньо.

— Просто кислятина, — ответил старик.

— Его стоило бы обработать, — заметил Миньо.

— И виноград такой же стал, как все прочее, — сказал старик. — Все к черту идет. Ты пойди на орешники погляди, листьев на них осталось не больше, чем волос у тебя на голове. Знаешь, что с ними такое случилось? Я нынешней зимой две штуки спилил — вся сердцевина сгнила. А на дубы, которые растут вдоль дороги, ты обратил внимание, когда сюда ехал? Сплошь покрыты маленькими такими голубенькими бабочками: гусеница все молодые побеги пожрала. А дуб, он теперь не умеет защищаться.

— Надо бы их обработать, — посоветовал Миньо.

— Обработать, обработать, ей-богу, ты словно учитель стал, — сказал старик. — Думаешь, все дело в химикатах. Пятьдесят лет назад не требовалось ни виноградники серой опылять, ни сады ядами опрыскивать, а к нам сюда из самого Лиона за вином и фруктами приезжали. Ты наши яблоки пробовал? Раньше такими свиней кормили. Теперь у нас и ранет-то на ранет не похож, и кальвиль совсем не тот стал. Только и годятся яблоки что на сидр…

Миньо рассеянно внимал сетованиям старика Амабля по поводу всех этих апокалиптических ужасов. Он не раз слышал в округе подобные рассказы и уже составил себе мнение по этому вопросу. Жалобы соответствовали фактам. Там, где население становится менее плотным, где за счет посевов расширяются пастбища, а пастбища вытесняет лес, — в таких местах вся природа дичает.

— Погодите, — говорил Эме Амабль, — лет через пятьдесят в наших краях не станет больше ни орешника, ни яблонь, ни дубов, одни колючки будут расти.

— Вот какое дело, — прервал его Миньо, — Пьеретта просила предупредить, что она приведет с собой к обеду еще одного гостя.

Старик Амабль поглядел на него.

— Значит, дружка наконец себе завела?

— Нет, что вы! — запротестовал Миньо. — Это просто товарищ, и только.

— А вы все политикой занимаетесь? — спросил старик.

— Придется заниматься, пока не перестроим мир, — сказал Миньо.

— Конец миру настанет, пока вы его перестроите.

Раймонда чувствовала себя прекрасно в доме Амаблей и частенько проводила у них воскресные дни. У стариков была землица, так же как и у ее родителей, а землевладельцы всегда поймут друг друга. Разве дружки-приятели Фредерика могут понять чувства женщины, выросшей в семье землевладельца? Родители Раймонды жили около шоссе, не то что Амабли, домик которых ютился в глуши, в конце пустынной проселочной дороги. Словом, с одной стороны, наличествовало относительное равенство двух землевладельческих семей, а с другой — Раймонда имела все основания чувствовать свое превосходство. Ей казалось, что она приехала навестить людей одинакового с ней общественного положения, но неудачливых. В ней заговорила старая крестьянская закваска. Через полчаса после приезда она уже подвязалась фартуком, оберегая прошлогоднее «пляжное» платье, нарочно надетое для сегодняшнего путешествия, и, принявшись помогать на кухне тетке Адели, усердно ощипывала курицу, которая предназначалась для жаркого. Однако старуха нет-нет да и бросала на гостью критический взгляд и находила, что руки у нее чересчур пухлые, а ноги «как тумбы». «У них там в Бри, на равнине, все женщины такие, — думала она. — Кормят их маисом, будто каплунов, вот они и жиреют где не надо».

— Автобус давно прошел по нижней дороге, — сказала она. — Пора бы уж Пьеретте быть.

— Ах да! — воскликнула Раймонда, приберегавшая волнующее сообщение напоследок. — Я и забыла вам сказать, что Пьеретта пошла пешком через горы.

— Что ж так? — удивленно спросила старуха.

— Да, да, — подтвердила Раймонда. — Как же это я забыла!.. Пьеретта просила предупредить вас, что она приведет к обеду своего хорошего знакомого, с которым она пошла вдвоем.

— Кто ж он такой? — спросила старуха.

— Вы его знаете, — ответила Раймонда. — Тот самый итальянец, который приезжает к вам за молоком.

— Ну и диво! — сказала старуха. — Что ж это Пьеретте вздумалось водиться с макаронщиком?

Пьеретта не захватила с собой зеркальца. Перед уходом на фабрику она всегда проводила пуховкой по лицу и подкрашивала губы, как того требовала своего рода вежливость перед товарками по работе. Но в этот весенний воскресный день, отправляясь в горы, она только умылась холодной водой. В волосах у нее запутались былинки. Красавчик, пораженный безмолвием Пьеретты, расстроенный внезапной ее отчужденностью, позабыл ее предупредить об этом. Когда они добрались до дома Амаблей, старуха Адель сказала:

— Долго же вы шли!..

Пьеретта не заметила иронии — она обнимала своего сына.

— Вы что, на травке соснули? — спросила Раймонда.

Пьеретта густо покраснела.

Желая прервать наступившее молчание, Миньо, который никогда не понимал такого рода намеков, вдруг запел:

Раймонда визгливо засмеялась.

— Чему ты смеешься? — спросил Миньо.

Пьеретта круто повернулась и сказала сыну:

— Пойдем посмотрим твоих ягняток.

Она взяла сынишку за руку и повела его во двор. Лишь только Пьеретта вышла за порог, краска опять залила ей лицо: она подумала, что Красавчику может показаться, будто она стыдится его, так как он итальянец.

В хлеву Роже деловито объяснял маме: «У Белянки только один ягненочек, и он, знаешь, совсем черный. А Чернушка объягнилась тремя, и все три беленькие-беленькие. Один был такой малюсенький, меньше всех, и его стали поить из рожка молочком, и он стал толще всех…» Но Пьеретта не слушала малыша; рассеянно поглаживая его по головенке, она думала о своем. Она страшно досадовала на самое себя. Нельзя сказать, чтоб она придавала очень уж большое значение тому, что произошло утром в горах, ведь с тринадцати до восемнадцати лет она каждое лето проводила в деревне у дяди, ее посылали пасти скот на горных лугах, и так же, как у других пастушек, у нее были дружки среди юных пастухов, ее сверстников. Однако по своему собственному опыту и по опыту других работниц фабрики она хорошо знала, какой ценой приходится платить за любовь. Вновь «зажить по-семейному», «завести свое хозяйство» — это значило, что после восьмичасовой работы на фабрике тебя ждет дома уборка, стряпня, стирка на себя и на мужа.

Не будет времени на чтение, да еще, пожалуй, придется отказаться от той большой работы, в которой теперь для нее весь смысл жизни. А мимолетные романы обычно обрывает рука акушерки или деревенской знахарки, кончаются они страданиями и женскими болезнями. Пьеретта знала, что когда-нибудь все будет совсем иначе, и это тоже было целью ее работы, но сейчас дело обстояло именно так. Она надеялась, что окончательно избавилась от всех ловушек любви. С тех пор как она выгнала мужа, ей без труда удавалось смирять волнения крови; она сердилась на Красавчика за то, что он опять пробудил их, и досадовала на себя, зачем она сердится на него.

Роже обошел с мамой все дедушкины владения. Ульи в саду оказались старательно починенными и заново выкрашенными. Упавшую местами изгородь подняли, заменив подгнившие столбы новыми. Яблони были очищены от побегов омелы, которую старик Амабль уже сколько лет не удосуживался вырвать с корнем. Пьеретте с детства был знаком тут каждый кустик, и она не могла не заметить всех этих перемен. Мальчик объяснил ей:

— Ульи поправил братец Жан… И печку тоже починил братец Жан… А еще у Жана есть мотоциклетка, и Жан меня катал.

Пьеретта вспомнила, что в числе ее родственников есть троюродный брат, но не могла припомнить, кто он и какой он с виду. Что представляет собой этот незнакомый Жан? Малыш без умолку твердит о нем, на каждом шагу видны следы его хозяйственных забот. Обычно Пьеретта не очень беспокоилась о сыне. Материнские ее тревоги успокаивала мысль, что ему хорошо в Гранж-о-Ване, где она сама и в детстве и в юности находила приют в трудные дни жизни и где весь уклад оставался таким же, каким она помнила его с малых лет. Но то, что Роже возил на мотоцикле какой-то чужой человек, ей не понравилось. Она сразу повернула к дому.

— Какой это Жан катал Роже на мотоцикле?

— Как какой? — удивилась старуха Адель. — Ты разве его не помнишь?

И она сообщила: сын такого-то, внук такого-то.

— Он теперь в депо на железной дороге служит в Сент-Мари-дез-Анж, сказал старик Амабль. (Сент-Мари-дез-Анж — городок на равнине, километрах в пятнадцати от Гранж-о-Вана, крупный сортировочный узел юго-восточной железной дороги.)

— Уж больно Жан подружился с твоим сыном. Когда он у нас бывает, мальчишка не отходит от него.

— Жан иной раз приезжает помочь нам. На мотоцикле сюда за четверть часа доберешься.

— Да неужели ты его не помнишь? Ты ведь на вечеринках с ним плясала…

На проселочной дороге затрещал мотор, и в ворота влетел большой мотоцикл, окрашенный в зеленый и красный цвета и сверкавший на солнце никелированными частями. Как свой человек в доме, Жан отвел машину под навес и направился к крыльцу. Это был рослый, белокурый и румяный парень, несколько мешковатый.

— Не узнаешь, Пьеретта?

— Нет, как же, как же, узнаю… — ответила Пьеретта. — А почему же ты один приехал? Ты ведь был женатый. Помнится, жену себе взял из Аннонэ…

— Жена у него в прошлом году померла, — сказала старуха Адель.

С минуту все молчали из уважения к памяти покойницы. Потом Жан сел на краешек деревянной скамьи и взял к себе на колени сына Пьеретты.

— Ну как, парень, значит, решено? Ты у нас будешь гонщиком на мотоцикле?

Пьеретта сразу разгадала замысел дяди и тетки. В Гранж-о-Ване все девушки мечтали выйти за железнодорожника — жалованье хоть и небольшое, но получают его каждый месяц неукоснительно, и, стало быть, в доме появятся наличные деньги, а их-то как раз и не хватало в мелких крестьянских хозяйствах.

Жан играл с маленьким Роже. «Он уже ведет себя как папаша», — подумала Пьеретта, и глаза ее засверкали от гнева. Красавчик любовался блеском ее глаз, ярким румянцем, заигравшим на ее щеках, но не мог понять, какие чувства волнуют всех этих людей и почему они как будто сердятся друг на друга; ему думалось, что он в какой-то мере виновник их недовольства, и у него было тяжело на душе. Обед прошел в угрюмом молчании, только Миньо да старик Амабль поддерживали разговор за столом.

После обеда дядя с племянницей пошли прогуляться в поле.

— Тебе шибко полюбился этот парень? — спросил вдруг старик Амабль.

— Какой парень?

— Да твой дружок!

Пьеретта поглядела ему прямо в глаза.

— Он вовсе мне не дружок.

— Нехорошо для молодой женщины долго жить одной.

— Мне это уже говорили, — сердито заметила Пьеретта.

Ей вспомнились слова Кювро, сказанные им после собрания. Но тогда Пьеретту растрогала забота старика, а поучения дяди ее раздражали. «Ему-то какое дело? Что он вмешивается?» В тех редких случаях, когда дядя пытался оказать на нее давление, она весьма бурно давала отпор. Когда-то Эме Амабль уговорил своего младшего брата, отца Пьеретты, бросить горы и поступить на фабрику в Клюзо, а сам поспешил выкупить по дешевке у брата его надел, который тот уже не мог обрабатывать. «Так чего же он теперь вмешивается?» — думала Пьеретта. Впрочем, она, не отдавая себе в этом ясного отчета, считала, что фабричная работница лучше разбирается в новых условиях жизни, чем старик крестьянин, что умом она зрелее его и сама найдет разумное решение любого вопроса.

— Говорили тебе? — продолжал старик. — А как же не говорить-то? Вон ты какая у нас стала. Красивая да нарядная, прямо хоть под венец. Все знают, что у тебя золотые руки. Поди, немало вокруг тебя женихов вьется, хотят тебя в дом хозяйкой взять.

— Я и без них в своем доме хозяйка, — сухо ответила Пьеретта.

Довольно долго они шли молча. И молчание это становилось тягостным. Дорога тянулась мимо той луговины, которая за тридцать лет постепенно стада собственностью Амабля — он собирал эту землю полоску за полоской: что обменял, что получил по наследству, что прикупил. Как долго он присматривал эти клочки земли, как упорно торговался! Лет пятьдесят назад, когда в деревне еще было больше ста дворов, в этой лощине сеяли коноплю, и до сих пор ее по-прежнему называли Конопляниками. Историю этих Конопляников Пьеретта сто раз слышала от дяди.

— Конопляники-то какие зеленые! — сказала она. — Даже в засуху трава не выгорела.

— Да уж таких лугов во всей округе не сыщешь… А сена мне все равно нынче не хватит. Кроме Конопляников, только в Молларе еще можно будет клевера скосить. Да и то… Прошлой осенью я там не успел пройтись косой, а нынче по весне некогда было выжечь солому. А на Гнилушках люцерна совсем никудышная, потому что там земля удобрения просит, а мы ее не удобряем.

Вдруг он остановился:

— Послушай, бросила бы ты фабрику. Ну что ты потеряешь?

— Работу потеряю, — ответила Пьеретта.

— Да ведь у вас не то что на железной дороге, пенсию все равно не выслужишь.

Пьеретта вспомнила о Кювро.

— Нет, почему же! АПТО платит старым рабочим пенсию — тысяча триста пятьдесят франков в месяц.

— Да разве это деньги?

— Конечно, не деньги, — согласилась Пьеретта.

— Нам одним со старухой уже не под силу с хозяйством управляться, продолжал Амабль.

Пьеретта понимала, что дядя хитрит. Уже лет десять, как он распахивал только небольшой участок для собственных нужд. Вся остальная земля отводилась под пастбище и сенокосы. Для мелких покупок, которые делались в базарные дни, по пятницам, он добывал деньги продажей телят и молока.

— Состарились мы! — продолжал он.

— Вот уж неправда. Оба вы еще молодцы!

Но Амабль отрезал напрямик:

— Работы в хозяйстве хватит и на два семейства. Землю и двор я отпишу твоему сыну.

— Вы хотите, чтобы я опять сошлась с Люсьеном? (Так звали ее мужа.)

— Нет, — сказал старик, — Люсьен — лодырь. Но ты ведь можешь второй раз выйти замуж.

— Ежели это случится, тогда посмотрим, — ответила Пьеретта.

И тут же она подумала: «Не пробыла в деревне и пяти минут, а уже хитрю, как деревенская». Ведь эти слова: «Ежели это случится, тогда посмотрим» означали: «Говори яснее. Я прекрасно вижу, куда ты гнешь, но говори яснее».

— Жан с охотой бы на тебе женился.

— За вдовца идти?! — воскликнула Пьеретта.

Ей вспомнилось, как в деревне высмеивали невест, выходивших замуж за вдовцов.

— Да ведь и ты уж не девушка, — заметил старик Амабль.

— Но он мне родней приходится, — сказала Пьеретта.

Опять она выставила возражение в чисто крестьянском духе. В этой деревушке на лесной прогалине, которая еще недавно, пока не провели шоссе, была оторвана от всего мира, словно малый островок в беспредельном океане, страх перед черным злом кровосмешения все еще был сильнее расчетов на наследство и сердечных склонностей. Дочь одного из соседей Амабля так и осталась старой девой, потому что десять лет назад родители не позволили ей выйти замуж за двоюродного брата, которого она любила без памяти.

Но, выдвинув это важнейшее возражение, Пьеретта тут же упрекнула себя за свои крестьянские уловки. Ну зачем она позволяет старику дяде заводить такие речи. Нехорошо это, недостойно ее. Надо было сразу оборвать разговор. Отчего она ведет эту игру? Может быть, оттого, что в открытом поле в три часа дня очень уж знойно и она разомлела от жары. Или оттого, что ей стыдно, что она разочаровалась в себе. Как она могла так вдруг распуститься и поддаться нынче утром тому, что считала навсегда укрощенным в себе? А может быть, ей просто не хотелось огорчать старика, сразу разрушить все его планы, которые он, вероятно, долго обдумывал.

— Да вы с Жаном только троюродные, — продолжал Амабль уговоры.

И он стал перечислять знакомых им обоих крепеньких, здоровых ребятишек, у которых отец и мать были в родстве друг с другом.

— Так вот почему Жан повадился сюда ездить, — сказала Пьеретта. — Роже мне показывал и ульи и починенную изгородь. А ты ведь никогда не любил возиться с изгородями…

— Да, Жан теперь часто к нам ездит, — сказал старик. — Помаленьку помогает мне — то в том, то в другом.

— Найми лучше работника, — сказала Пьеретта.

— Работники нынче больно много просят. Подавай им такую же плату, какую получают батраки в Босской долине или в Бри. А там ведь настоящие зерновые фабрики. — Слово «фабрики» было произнесено с глубоким презрением. — У них там и машины, и химические удобрения. Урожай они собирают по сорок центнеров с гектара. А мы и в добрые-то годы больше пятнадцати центнеров не берем. Нам не по карману платить батракам такую же цену.

— А почему они должны брать с тебя дешевле, чем с других?

— Да я и не корю их, а только…

И он стал объяснять, что батрак в конечном счете обходится дорого, а доходу приносит мало. Они дошли до дороги, где она упиралась в гору и превращалась в узкую тропинку. Оттуда были видны все угодья Амабля.

— Как же так! — сказал старик, глядя вокруг. — Тридцать лет я по клочкам собирал свою землю, а теперь, стало быть, пускай она терновником зарастет?

А Пьеретта думала о том, что таков уж закон конкуренции: крупные экономии в Босе и Бри разорят ее дядю и отнимут у него землю так же, как в свое время он отнял землю у бедных крестьян Нижних выселок. Крупным экономиям это под силу, потому что у них есть тракторы, есть деньги на покупку удобрений, а ее дядя в течение тридцати лет прижимал мелких хозяев, давал им своих волов для пахоты и требовал за это отработки в его хозяйстве. Пьеретта не высказала вслух своих мыслей, потому что ей было жаль старика, которому грозила беда. Но кое-что ей было непонятно: дядя никогда не нанимал батраков, неужели он вдруг так одряхлел, что не может управиться один?

— Жан поступил на железную дорогу сразу после военной службы, — сказал старик Амабль. — Через двадцать лет он может выйти на пенсию. Он еще будет тогда не старый. Я к тому времени помру или уж совсем развалиной стану, и вы будете тут хозяевами, все вам даром достанется.

«Через двадцать лет!» Пьеретта даже вздрогнула. Она была убеждена, что через двадцать лет в Гранж-о-Ване будет колхоз. Знакомый агроном сказал ей, что здешние земли больше всего подходят для плодовых садов. Она часто об этом думала, потому что любила деревню, где прошло ее детство, единственное счастливое время ее жизни до поступления на фабрику. И она мысленно рисовала себе, как крутые склоны, окружавшие долину, будут засажены шпалерами вишен, груш и яблонь. Сады поднимутся до того родника, из которого она пила сегодня воду вместе с Красавчиком; колючего кустарника и в помине не будет, а сосновая роща превратится в парк, и посредине его построят дом отдыха. В июне месяце по шоссе вереницами покатят грузовики, доставляя на станцию корзины вишен. И когда ей рисовались в мечтах такие картины, она задавалась вопросом, как лучше подступиться к дяде, чтобы убедить его войти в колхоз. «Так просто его не уговоришь, ведь он целых тридцать лет собирал по лоскуткам свою землю. Советские люди тоже прошли через такие трудности, — думала Пьеретта, — их опыт поможет нам разрешить самые сложные задачи и избежать тех ошибок, которые случались у них». Пьеретта плакала, читая «Поднятую целину». Но сейчас совсем не время говорить старику о будущем. Пропустив мимо ушей его реплику «через двадцать лет», она резко сказала:

— За Жана я не пойду.

Они молча повернули к дому. Возле старой липы, укрывавшей в своей тени колодец, старик Амабль остановился, решив довести до конца откровенный разговор с племянницей.

— А ведь покойная-то жена Жана держала лавку…

— Вот оно что! — ответила Пьеретта. — Я и не знала. Лет пять ничего о них не слышала.

— Да, лавку держала, — повторил старик. — Скобяным товаром они торговали в Сент-Мари.

— Так вот почему у него такой прекрасный мотоцикл. На жалованье железнодорожника не очень-то разойдешься…

— В прошлом году в декабре, — продолжал старик, — моей старухе операцию делали, так мне пришлось волов продать, чтобы заплатить докторам. А Жан нынче весной продал лавку своей жены и дал мне взаймы двести тысяч франков, я на эти деньги купил новую упряжку волов. Жан с меня взял закладную на нашу землю.

— Он берет с тебя деньги за работу, когда приезжает пособить?

— Нет, не берет. Ведь он свое собственное добро бережет. Если еще недели две не будет дождей, нечего и думать сена на продажу накосить, для своих коров и то не хватит. А если сена не продадим, значит, нечем будет даже проценты по закладной заплатить. Жан понимает, что когда-нибудь он нас прижмет.

Они снова пошли по дороге, и, когда были уже около дома, Амабль сказал:

— Ты подумай, поразмысли. От тебя зависит, чтобы все хозяйство перешло к твоему сыну, а не к Жану.

Пьеретта отрицательно покачала головой.

— Может, ты боишься?.. — спросил Амабль.

Пьеретта вопросительно поглядела на него.

— Боишься, вдруг с тобой что случится и Жан в третий раз женится. Конечно, бывает так. Может, у него дети пойдут… Так я уж все обдумал. По завещанию все отпишу твоему сыну, а вам, значит, чтобы доход только шел.

Пьеретта опять покачала головой.

— Нет, — сказала она, — не выйду я за вашего толстого Жана.

Дядя заглянул ей в лицо.

— Неужто пойдешь за голодранца макаронщика?

Глаза у Пьеретты загорелись гневом.

— Он такой же рабочий, как и я, — сказала она.

Жан был уроженцем Юры и, как все его земляки, искусно вырезал ножом из дерева забавные игрушки. Роже не отходил от него. Когда Пьеретта, вернувшись с прогулки, вошла в кухню, она застала их за работой: Жан мастерил колесо с лопастями, которое предполагалось установить на ручейке, чтобы оно приводило в действие миниатюрную лесопилку.

— Ну, теперь пойдем к ручью, испробуем, как наша машина действует, сказал Жан.

— Идем, идем скорее! — закричал малыш.

— А ты не пойдешь с нами? — спросил Жан Пьеретту.

Очевидно, все было предусмотрено заранее.

— Нет, мне не хочется, — ответила Пьеретта.

— Ну что ж ты, Жан? Пойдем скорей! — молил маленький Роже.

— А может, останешься, сыночек, побудешь немножко с мамой? — спросила Пьеретта.

— Не знаю… — уныло протянул Роже, которому было гораздо веселее с Жаном, чем с матерью.

— Да иди уж, иди, — сказала Пьеретта.

Жан отправился с мальчуганом к ручью, но почти тотчас же Роже побежал за Пьереттой.

— Пойдем с нами, мамочка, — сказал он с умильной рожицей. — Мне так хочется, чтобы и ты пошла…

Было совершенно ясно, что его подослал Жан. Пьеретта притянула малыша и, стиснув в объятиях, расцеловала его. Потом подтолкнула к двери.

— Ступай играть, — сказала она.

Бомаск куда-то исчез. Старуха Адель повела Раймонду Миньо в заброшенный сад церковного дома, где можно было нарвать роз. Пьеретта кивнула Миньо: «Посиди, мол, здесь» — ей не хотелось оставаться с дядей с глазу на глаз. Миньо принялся читать старые номера «Французского охотника». Эме Амабль молчал, погрузившись в свои мысли. Так прошел целый час. Пьеретту обуревали самые разноречивые чувства. Чтобы успокоиться, она взялась за вышиванье, к которому не притрагивалась с тех пор, как вышла замуж.

Бомаск тем временем дошел до церковной площади, где находилось две пивных, одна против другой: в одной было пусто, в другой четверо молодых парней играли в карты. Парни поздоровались с Бомаском — в окрестных деревнях все знали сборщика молока, — но не пригласили его к своему столику. Он сел у окна, украшенного каким-то чахлым вьющимся растением, захиревшим оттого, что его ни разу не пересаживали в свежую землю.

Старуха хозяйка подошла к столику.

— Так вы, значит, с Пьереттой пришли из Клюзо? — спросила она итальянца.

— Мадам Амабль показала мне, как можно пройти кратчайшим путем, через горы.

— Поди устали. По кручам карабкаться не то что на грузовичке ездить.

— Ну понятно, — ответил Бомаск.

— Ничего. В приятной компании время незаметно идет, — заметила хозяйка и хитрым взглядом посмотрела на итальянца.

— Мы отправились целым отрядом, но остальные на подъеме сдали.

— Бедняжка Пьеретта, нелегко ей живется! — продолжала хозяйка.

— Да, на фабрике работниц не кормят сосисками, а то растолстеют да обленятся.

— Ха-ха-ха, — рассмеялась старуха. — Вот уж шутник, право. Всегда что-нибудь выдумает. А только Пьеретте не век бедовать… У дяди-то, кроме нее, нету родни, он, верно, ей все и оставит.

— Я уж этого не увижу, — сказал Бомаск, — собираюсь в скором времени на родину вернуться.

— У вас там, может, семья есть? — спросила хозяйка.

— Какая ни на есть, у каждого есть, — ответил Бомаск. (Он узнал это выражение недавно, когда писал диктовку с Пьереттой.)

— И жена есть?

— И даже не одна.

— Ха-ха-ха! С вами по-серьезному, а вы все смеетесь. Может, и детки есть?

— Я вижу, вы любите.

— Что люблю?

— А это самое занятие.

— Какое занятие?

— Деточек делать.

Хозяйка закатилась смехом и долго не могла уняться.

— Куда мне, небось не молоденькая, — сказала она.

Красавчик посмотрел на нее, лукаво прищурив глаз.

— А вы тряхните стариной, глядишь, и помолодеете.

Старуха смеялась от души. Красавчик отпустил еще несколько шуточек и, расплатившись, вышел.

Он не спеша поднимался к Верхним выселкам. В огородах стеной стояли сорняки, заглушая овощи; стволы плодовых деревьев были покрыты мхом и лишайником, перезрелые вишни гнили на веточках. Он хорошо знал: здесь, на этой лесной прогалине, сады умирали от нехватки рабочих рук, а рук этих не было потому, что крестьянский труд уже не мог прокормить человека; но сам-то Бомаск был из такой страны, где рабочим рукам не хватает земли и где приходится крепко стеречь огороды и сады, так много кругом голодных ртов, и оттого все это запустение было для него особенно неприятно. Навстречу ему попалась компания молодых парней, они шли молча: ни смеха, ни песен, ни шуток. Никогда еще Бомаск не чувствовал себя таким чужаком во Франции… «Вот даже с Пьереттой… — думал он. — Ничего понять нельзя!..» Он вдруг страстно затосковал по родине.

Когда он проходил по Верхним выселкам, над его головой отворилось окно.

— Здравствуй, Красавчик!

Он поднял глаза и увидел Эрнестину с аккуратно уложенными кудряшками и в праздничном наряде — в белой шелковой блузке и красной безрукавке.

— Здравствуй, — ответил он.

— А у меня как раз кофе варится, — сказала Эрнестина. — Может, зайдешь?

Он вошел в ворота, в которые каждое утро въезжал на грузовичке, собирая молоко. Эрнестина выбежала на крылечко встретить его. В кухне никого не было.

— Что, разве мужа дома нет?

— Нынче у него на фабрике дежурство.

Он сел на скамью. Совсем близко от него Эрнестина варила на плите кофе, по капельке подливая кипятку в кофейник. Как очаровательна молодая миловидная женщина, когда она деловито хозяйничает на кухне. Она снует туда-сюда, быстрыми уверенными движениями берет то одно, то другое из знакомой до мелочей утвари; платье ее колышется, шелестит, задевая за ножки столов и шкафы, особенно трогательно шуршат шерстяные платья. Мужчина сидит, смотрит и думает, что стоит ему слово сказать, и это ласковое существо, что хлопочет сейчас ради него, скользнет к нему в объятия, но он молчит, он длит сладость ожидания. Красавчик обычно был чувствителен к такого рода незатейливым утехам. Но сейчас его мысли были далеко.

— Так ты, значит, теперь с Пьереттой гуляешь? — спросила Эрнестина.

— Что ты глупости говоришь!

— Я сама видела, как вы с горы спускались.

— Ну и что тут такого? Пьеретта Амабль — хороший товарищ.

Эрнестина подала на стол кофе и села на скамью рядом с гостем. Он молча выпил чашку, потом подошел к окну и, облокотившись на подоконник, стал смотреть на обвитые плющом развалины и миссионерский крест. Во дворе шел яростный петушиный бой. Два петуха, взлетая одновременно вверх, наносили друг другу бешеные удары и клювом и шпорами; в воздухе кружилось облако пыли и выщипанные перья; потом противники падали камнем на землю один против другого, подстерегали, хитрили, старались выклевать друг другу глаза. К окну подошла Эрнестина и облокотилась на подоконник рядом с Красавчиком. Вдруг один из петухов оставил поле боя, но удалялся он не спеша, степенным шагом, пытаясь сохранить достоинство.

— Удирает! — сказал Красавчик.

— Ну и драчуны эти петухи, чисто мужчины! — сказала Эрнестина.

Она не кормила как следует свою птицу. Жюстен был неважным хлеборобом, и в хозяйстве вечно не хватало зерна. Но Эрнестина не запирала свою живность, и куры ее бегали на воле, отыскивая себе пропитание в полях, на пастбище и даже в лесу. Неслись куры плохо, а петухи стали тощие, жилистые, сухопарые. Случалось, что какая-нибудь исчезнувшая курица, которую не видели несколько недель и уже считали погибшей в когтях ястреба, вдруг появлялась во дворе и за ней стайкой бежали цыплята, вылупившиеся в лесу. С каждым годом петухи становились все воинственнее, взлетали все выше, все стремительнее. В Гранж-о-Ване дичала даже домашняя птица.

Перелетев через каменный крест, с кудахтаньем, с шумом на землю опустилась стайка молоденьких кур — видимо, их вспугнул какой-нибудь хищный зверек. У этих кур были какие-то странные крапинки на перьях.

— Смотри, настоящие фазаны! — сказал Красавчик.

— А хорошенькие, правда? — воскликнула Эрнестина.

В противоположность селекционерам, которые добиваются чистоты породы, Эрнестина радовалась, когда в выводке появлялись цыплята с новым оттенком оперения.

— Говорят, когда куры забредают в лес, их топчут фазаны.

Она стояла вплотную к нему, прижимаясь грудью к его плечу. Он отстранился.

— Больше не хочешь? — спросила она.

Он пожал плечами.

— Так я и знала, что тебе все только забава.

— Я ведь тебе ничего не обещал, — сказал он.

— Не оправдывайся, — сказала она.

Он повернулся к ней и улыбнулся, чуть прищурив глаза, что придавало его взгляду выражение ласковой насмешки.

— Я не сержусь на тебя, — сказала она.

Отойдя от него, она села на прежнее место. Он сел напротив нее и положил обе ладони на стол. Она прикрыла его руки своими.

— А все-таки я тебя люблю. Очень люблю, — сказала она.

Приняв руки, она встала и выразительно взглянула на него. Он отвел глаза и, взяв лежащий под рукой нож, воткнул его в трещину стола. Эрнестина подошла к буфету.

— Выпьешь рюмочку? — спросила она.

— Не откажусь.

Она налила ему стаканчик виноградной водки. Он закурил сигарету.

— А меня что ж не угостишь? — спросила Эрнестина.

— Не люблю, когда женщины курят.

— А Пьеретта курит.

— Ну, это дело другое, — заявил он.

— Ты влюбился в нее, — сказала Эрнестина.

Он вскинул на нее глаза.

— Ты так думаешь?

— А ты, что ж, сам не знаешь?

— Не знаю, — ответил он.

— Скоро узнаешь, — прошептала Эрнестина.

Он поднялся.

— Ну прощай, — сказал он и, охватив ладонями ее лицо, крепко поцеловал в губы. Потом вышел и направился к дому Амаблей.

Вскоре собрались все: старуха Адель и Раймонда Миньо, толстый Жан и маленький Роже. Напились кофе со сдобными булками. Потом мужчины налили себе в теплые еще чашки виноградной водки — каждый сколько хотел. Говорили мало. Всем было как-то невесело.

В пять часов вечера Пьеретта стала собираться домой, Жан предложил довезти ее до Клюзо на своем мотоцикле.

— Поезжай, Пьеретта. Бомаск и без тебя найдет дорогу в горах, — сказала старуха Адель.

— Ноги у него длинные, — подхватила Раймонда, — один он скорее дойдет, не надо будет тебя поджидать.

— Ну конечно, — сказал племяннице старик Амабль. — Поезжай лучше на мотоцикле, все маленько подольше здесь посидишь, с сыном побудешь.

Пьеретта положила руку на плечо Красавчику.

— Нет, — сказала она, — я пойду пешком с моим другом.

И почти тотчас же они отправились.

Лишь только деревня скрылась из виду, Красавчик взял Пьеретту под руку.

— Оставь! — сказала она.

Он прошел вперед, и так как дорога становилась все уже и нельзя было идти рядом, то он и не стал возобновлять своих попыток.

Сначала они шли тропинкой, которая вилась по горе через пастбища до сосновой рощи, потом, петляя, спускалась к лесу и углублялась в него как раз в том месте, где они утром видели лису.

Они не спеша поднимались к сосновой роще, маячившей у них перед глазами с самого начала пути, иногда напрямик пересекали луга. Красавчик шел впереди с мешком за плечами — дядя и тетка Пьеретты надавали ей припасов на целый месяц: яиц, масла, сыру. Пьеретта молча шла позади своего спутника. Каждый думал о своем.

Красавчик и не пытался истолковать перемену в настроении Пьеретты. Он клял себя самого. Клял себя из-за Эрнестины и еще больше — из-за Пьеретты. Живи он в другие времена и в другой среде, он, наверно, бил бы себя в грудь и каялся, проклиная свою слабость, вовлекавшую его все в тот же смертный грех.

Из-за своего влечения к женщинам и их влечения к нему он становился героем всяческих историй, одни из них были забавные, а другие печальные. Познав на опыте, какими опасностями чревато легкомыслие в любовных делах, он заставлял себя быть осмотрительным. В Генуе, где он долго работал и жил по-холостяцки в меблированных комнатах, он старался держаться с квартирной хозяйкой или с какой-нибудь ее молоденькой родственницей как можно холоднее. В густонаселенных домах больших итальянских городов всегда живет много молодых женщин. В один прекрасный день он, не выдержав, бросал какую-нибудь ласковую шуточку, здороваясь утром с соседкой, ему отвечали в том же тоне, и тотчас устанавливалось приятное взаимное понимание (которое завистники называли сговором). Поскольку Красавчик не проявлял никаких завоевательных намерений, женщины даже не пытались защищаться. Держал он себя с ними очень просто, и они сразу проникались уверенностью, что, будет или не будет тут любовь, воевать с ним не придется. Непринужденность, царившая в их отношениях, была плодом безмолвного мирного соглашения. Они сходились, если обстоятельства толкали их на это или позволяли это.

Эрнестину ему тоже не пришлось «завоевывать». Она отдалась без всякой борьбы в первый же раз, как он пришел в отсутствие Жюстена проверить расчеты. Вслед за физической близостью наступил час интимных признаний. Оказалось, что до женитьбы Жюстен «гулял» с Эрнестиной два года, а через полгода после свадьбы перестал быть ее мужем. Он никогда с ней не ссорился, даже бывал с ней ласков, особенно на людях, и соседи завидовали их счастью, но как женщина она для него больше не существовала. Эрнестина страдала из-за этого отчуждения.

Бомаск старался помочь ей найти объяснение такой странности. Жюстен не любил крестьянской работы, тем более что она была для него дополнительным бременем к рабочему дню на фабрике, он не раз предлагал Эрнестине послать Гранж-о-Ван ко всем чертям и переехать в Клюзо. Она тоже поступит на фабрику, оба будут зарабатывать, и денег им хватит на городское житье. Эрнестина и слышать не хотела о переезде в город, не желала расстаться с деревней, фабрика ее пугала, ей казалось ужасным, что придется жить в рабочем поселке; ей приятно было чувствовать себя хозяйкой своего маленького стада и своих одичавших кур. И вот, может быть, Жюстен перенес на жену то отвращение, которое он питал к деревне. «Если ты любишь мужа, твердил ей Бомаск, — брось все. Живи возле него, там, где ему по душе придется». Но любила ли мужа Эрнестина? «Понятно, люблю», — говорила она. Красавчик не так уж был уверен, что Эрнестина любит Жюстена, но не опровергал ее слов, не имея на этот счет твердого мнения; он так любил женщин, что считал себя полным невеждой в сердечных делах.

«Наверно, мой муж завел себе любовницу в городе, сошелся с какой-нибудь работницей», — говорила Эрнестина. Стараясь утешиться, она усерднее занялась хозяйством, читала душещипательные романы, шила платья, а потом в ее жизни появился Красавчик.

Ведь даже те женщины, которые весьма щепетильно оберегали честь своих супругов или по крайней мере щадили их самолюбие и старались не причинить им боли, как-то легко обманывали своих мужей с этим итальянцем. Они уступали ему, как уступают пассажирки в железнодорожном купе или в пароходной каюте домогательствам своих случайных спутников, — в такой обстановке даже самые добродетельные женщины иной раз поддаются искушению, ибо уверены, что краткое любовное приключение не превратится в длительную связь. Но и после расставания женщины мечтали о нем. Красавчик оставался для них героем романа. Некоторые трезво отдавали себе отчет, а некоторые лишь смутно догадывались, что женщина имеет право хотя бы на такой роман. Они годами думали о нем с нежностью, и воспоминание о нем было их заветной тайной.

Покидая женщин, Бомаск вносил в разлуку не меньше очарования, чем в невольное их обольщение. Оставленные им женщины никогда на него не сердились. При встречах с ним прежние его возлюбленные радовались от души. Драмы же обычно разыгрывались из-за вмешательства мужей, братьев, родителей, друзей дома. Бомаску было очень неприятно причинять огорчения ревнивцам, ему было противно лгать и жить двойной жизнью. Не раз ему приходилось по этой причине менять квартиру, переезжать из города в город; однажды он даже переселился с одного берега Средиземного моря на другой. Всякий раз он давал себе клятву никогда больше не поддаваться соблазну легких побед. Но тщетно он клялся!

В 1943 году, когда он работал в подпольной группе в Лациуме, его послали с женой одного из партизан считать немецкие грузовики, перевозившие солдат по Неаполитанской дороге. Он и его спутница должны были изображать влюбленную парочку, отправившуюся на прогулку. По безмолвному соглашению оба облеклись в броню холодности. Восемь долгих дней они крепились, а на девятый не выдержали. И в тот же день вечером его спутница, особа интеллигентная, сочла своим долгом оповестить об этом мужа и всю группу партизан. Бомаска вызвали и потребовали от него честного признания. «Это нечаянно вышло», — мог бы он сказать в качестве единственного и, по его мнению, вполне законного оправдания. Ему дали нагоняй. Муж потребовал, чтобы жена выбирала между ним и любовником, хотя жена вовсе не собиралась менять спутника жизни; но и она не посмела сказать: «Это нечаянно вышло», ей даже на ум не приходили такие слова, она была женщина интеллигентная. Она немножко поломалась, потом бросилась в объятия вновь обретенного супруга. Гордясь своей сознательностью, позволившей ему преодолеть чувство ревности как пережиток феодализма, столь еще живучий в Италии, муж великодушно протянул обольстителю руку.

В своих отношениях с Пьереттой Бомаск крепко держал себя в узде, куда крепче, чем с любой другой женщиной. Разговаривая с ней, он не позволял себе ни малейшей ласковости ни в голосе, ни во взгляде. Поэтому-то он и не хотел называть ее Пьереттой, а говорил «мадам Амабль» или же «товарищ». Он восхищался Пьереттой как отважным и стойким борцом за интересы рабочих, восхищался ее начитанностью — она так много узнала из книг и охотно делилась с ним своими знаниями. Он восхищался и целомудренностью Пьеретты, и не потому, что считал целомудрие само по себе таким уж ценным качеством, но в данном случае целомудрие казалось ему одной из самых необыкновенных черт внутреннего облика его героини. То, что Пьеретта вдруг лишилась этой черты, не умаляло ее достоинств в его глазах — ведь он прекрасно знал, как уязвима эта добродетель, как тут многое зависит иногда от чисто внешних обстоятельств. Всю вину за случившееся он возлагал на одного себя: как человек более опытный в таких делах, он должен был отказаться от прогулки вдвоем с нею по горным тропкам в прекрасное майское утро или уж по крайней мере не отдаляться от шоссе. Теперь он боялся, что Пьеретта возненавидит его.

Вот о чем размышлял Бомаск, поднимаясь к сосновой рощице с мешком за плечами. Он мучительно думал, как ему вести себя, чтобы Пьеретта простила его и предала забвению то, что произошло между ними в горах.

Два раза в неделю — по четвергам и воскресеньям — Пьеретта занималась с ним французской грамматикой. Эти уроки, на которых диктовки переходили в беседы, стали самой большой радостью в его жизни. А вдруг она сейчас скажет, чтоб он не приходил сегодня вечером, побоится, что он вздумает после урока остаться у нее. Он прекрасно понимал, что она не пожелает пожертвовать ради него своей свободой. Как же дать ей понять, что он вовсе не хочет злоупотребить ее минутной слабостью, пусть уж лучше все будет как прежде. С другими женщинами он никогда не ломал бы голову над таким вопросом, потому что они были такие же люди, как и он. Но в Пьеретте он видел героиню, впервые в жизни ему встретилась настоящая героиня, и он не знал, как себя держать после случившегося. С того мгновения, как она на гребне горной гряды первой разжала объятия, он чувствовал себя очень неловко: впервые женщина лишала его спокойной самоуверенности.

Когда они отправились из Гранж-о-Вана в обратный путь, Красавчик попытался взять ее под руку. Но это вышло у него как-то неестественно, принужденно; он сомневался, позволит ли она, и все-таки попробовал, так как был человек многоопытный, знавший, как мужчине полагается вести себя с женщиной, которая всего лишь несколько часов назад впервые отдалась ему; однако он почувствовал облегчение оттого, что она отвергла его галантное предложение. Но когда дорожка, постепенно сужаясь, превратилась в узкую тропку, он пошел впереди, так как знал, что, если у него перед глазами все время будет стройная фигура Пьеретты, его снова охватит желание и, если придется заговорить, ответить на какой-нибудь ее вопрос, она по звуку его голоса обо всем догадается. А от таких мыслей, даже в эти минуты, когда он с ношей за плечами широким шагом поднимался в гору, его вновь томило влечение к ней, и гораздо сильнее, чем в первый раз. И он проклинал себя.

А Пьеретта думала совсем о другом. Мысли ее неслись быстро. Она всегда думала быстро, ела мало, почти совсем не пила вина; кровь легко бежала у нее по жилам. В тот вечер мысли проносились в ее мозгу особенно быстро, так как ее взволновал разговор с дядей, его признание в своей беде.

Земли крестьян в Гранж-о-Ване некогда принадлежали аббатству, в 1793 году они были конфискованы и проданы участками как национальное имущество. С тех пор в течение всего XIX столетия и до войны 1914 года крестьянские владения в Гранж-о-Ване все больше дробились из-за разделов при наследовании. Поэтому-то в местных крестьянских семьях отцы постоянно требовали восстановления права первородства и на выборах голосовали за реакционеров.

К 1914 году в деревне ни у кого из крестьян уже не было больше десяти гектаров земли, но делились крестьянские хозяйства на две категории: у одних, несмотря на разделы при наследствах, все-таки еще было от пяти до десяти гектаров, и владельцы их могли кое-как перебиваться «на своей земле»; у других же было меньше пяти гектаров, им приходилось арендовать землю, а часть года наниматься в батраки.

Когда Эме Амаблю было двадцать лет, он, не желая делить отцовское наследство — около двенадцати гектаров земли, — уговорил младшего брата, отца Пьеретты, пойти работать на фабрику в Клюзо: ведь легче было столковаться с фабричным рабочим — взять в аренду его часть надела, а потом постепенно выкупить ее, скрывая фактические урожаи и ссужая его во время безработицы деньгами по ростовщическим процентам.

Женившись, Эме Амабль во избежание раздела земли после своей смерти решил иметь только одного ребенка. Он наложил на себя строгое воздержание, ибо приходский священник запретил его жене применять какие-либо предохранительные средства. В ярмарочные дни он для облегчения ходил в публичный дом, имевшийся в главном городе кантона.

После 1914 года положение в корне изменилось, конкуренция районов крупного землевладения разорила во всей области карликовые крестьянские хозяйства, производившие коноплю, вино и хлеб. В Гранж-о-Ване хозяева, имевшие более пяти гектаров, воспользовались этим и скупили за бесценок землю у обнищавшей мелкоты, которая вынуждена была уйти в город. Таким путем Амабль постепенно и приобрел себе двадцать гектаров.

Но на войне убили его сына и брата, землю пришлось заложить, и теперь участь хозяйства была решена: или все пойдет с молотка, или попадет в руки толстого Жана.

Пьеретта знала, что ее дядя поступал беспощадно с крестьянами-бедняками из Нижних выселок. И все-таки ей было жаль его, ведь он всю жизнь сколачивал свое хозяйство, даже и помыслить не смея ни о чем ином. Ей жалко было всех этих мелких собственников, миллионы мелких хозяев, разоренных дотла или стоящих на пороге разорения. Крупные экономии убивали крестьянскую парцеллу, как в свое время паровая машина убила кустарный ткацкий промысел.

Толстый Жан нашел наконец свой «фарт». Многие железнодорожники искали себе «фарт» — кто в выгодной женитьбе, кто в садоводстве, кто батрачил в зажиточных хозяйствах, рубил лес, занимался слесарными поделками. Для тех, кому «пофартило», кто нашел выгодное ремесло, оно становилось основным источником дохода, а в депо они служили только ради пенсии. В конечном счете они трубили по шестнадцать часов в сутки, и если сосчитать, сколько каждый зарабатывал за этот двойной рабочий день, то окажется, что за час они получали меньше, чем оплачиваемый по самому низкому тарифу чернорабочий. Но французские рабочие — народ смекалистый, легко овладевают всякой техникой, они по природе своей, так сказать, политехники и, изобретая различные способы грошового заработка, так гордятся своей изворотливостью, что, случается, забывают даже о необходимости коренной перемены своего положения. «„Фарт“ — самая большая для нас опасность» — вот о чем думала Пьеретта.

Пьеретта ненавидела ловкачей, а в данную минуту она больше всего ненавидела толстого Жана. Он вызывал в ней физическое отвращение. Взглянешь на его физиономию, и сразу видно — ловкач. Пьеретте противно было даже то, что он умел вырезать из дерева игрушки, забавлявшие ее сына. Ей тошно было смотреть, как Жан своими толстыми, точно сосиски, пухлыми и розовыми пальцами осторожно собирает колесо с лопастями для миниатюрной плотины на ручейке. Как натура непосредственная и цельная, она не могла подавить свое отвращение к ловкачам, что иной раз осложняло ей работу в профсоюзе. Кювро справедливо упрекал ее за это. «Да что ты в самом деле!.. Они защищаются, как могут, — говорил он ей. — Не смей на них кричать. Лучше постарайся толком объяснить, что никакое ловкачество им не поможет, все равно у них одна судьба со всем рабочим классом, так что пусть они не забывают о солидарности».

У Пьеретты дед был крестьянин, дядя — крестьянин, и она не замечала, что в душе у нее гораздо больше снисходительности к старому хищнику Амаблю, чем к Жану, который, собираясь ограбить старика Амабля, выказывал себя таким же хищником, и только. Такова была Франция в 195… году с происходившим в ней очень сложным взаимопроникновением разных социальных слоев, с живучестью старой психологии, безотчетно сохранявшейся даже у коммунистов. А с другой стороны, в какой бедности жили рабочие! Даже самые большие ловкачи не в состоянии были представить себе, что такое богатство — огромное богатство, каким владели Эмполи, или мадам Эмили Прива-Любас, или же семейство Дюран де Шамбор.

Однажды Пьеретта разругала двух чернорабочих фабрики за то, что они вышли из профсоюзной организации ВКТ, поступив так из страха лишиться дополнительного заработка: им поручали ухаживать за цветниками, разбитыми возле цехов, которые выходили на шоссе и привлекали взор бордюром из бегоний и гераней. Обоим садовникам платили по девяносто франков в час меньше, чем поломойке. Это было их ловкачество, совсем маленькое ловкачество. «Понимаешь, ведь есть, пить надо, — объясняли они Пьеретте. А тут еще младшая девчонка заболела и жена на сносях и т. д. Но ты не бойся, все равно на выборах мы будем голосовать за делегатов ВКТ, голосование-то ведь тайное». Пьеретта обозвала их тогда изменниками и трусами. А вернувшись домой, плакала и жестоко корила себя за то, что посмела обрушиться на них.

За три года до этого случая она спросила у члена Центрального Комитета ФКП, проезжавшего через Клюзо: «А когда же будет революция?» Он улыбнулся и посоветовал ей прочесть «Мать» Горького: «Ты поймешь тогда, что такое терпение!» Теперь у нее стало больше политического опыта, и она не задала бы столь наивного вопроса. Она знала также, что после захвата власти понадобятся еще долгие годы и гигантский труд Для того, чтобы построить новый мир. Но вопрос этот по-прежнему жил в ее душе и оставался все таким же жгучим.

Красавчик и Пьеретта все ближе подходили к сосновой роще, еще один поворот тропинки — и глубоко внизу, в горном ущелье, они увидят зубчатые крыши фабрики и огромные буквы — АПТО: так бывает видно с самолета название столичных городов, выложенное на поле аэродрома.

Подъем становился все круче, и они взбирались теперь медленно.

В дни детства, когда Пьеретту после каникул или после забастовки на фабрике приводили из деревни в Клюзо, у нее всегда щемило сердце, когда, миновав эту сосновую рощу, зеленевшую на гребне горы, она замечала внизу крыши фабричных корпусов. Почти такое же чувство тоски вызывал у нее тот едкий запах, который осенью встречал ее у порога школы в первый день занятий, а позднее обдавал в прихожей фабричной конторы — в школе и на фабрике употребляли для дезинфекции хлорку.

В приготовительном классе учительница била учеников по рукам линейкой. Весь день она вела учет провинностей и подлежащих за них наказаний согласно изобретенной ею таблице, которую она неустанно совершенствовала. За полчаса до окончания занятий шестилетние без вины виноватые преступники обязаны были выстраиваться перед кафедрой и по очереди протягивали ручонки, а наставница била их по крепко стиснутым пальцам дубовой линейкой с медными уголками. Дети редко жаловались родителям — в этой карательной церемонии унижение было сильнее, чем боль, а ведь никто не любит рассказывать о пережитых унижениях. По этой самой причине и бывшие заключенные фашистских концлагерей избегают рассказывать, как над ними там издевались.

Таким образом, в возрасте шести лет Пьеретта смутно ощущала некое сходство между отношениями рабочих с хозяевами фабрики и своими собственными отношениями с учительницей-садисткой. Она подметила, что, когда ее родителей или соседей вызывают в фабричную контору, они испытывают чувство страха и стыда — такое же чувство охватывало и ее самое, если учительница произносила ее имя в час наказаний. Только сознательные рабочие, активисты, реагировали на эти вызовы иначе, каждый сообразно своему характеру: одни входили в контору, подобравшись и напружив мышцы, как борцы, готовые выйти на арену; другие стискивали зубы от ненависти, а иные, как Кювро, который всегда знал, где и что сказать, хитро щурили глаза; и у тех и у других не было чувства подавленности и стыда, они шли сражаться с врагом. Именно эти наблюдения и побудили Пьеретту, когда она подросла, вступить в Союз коммунистической молодежи, а затем товарищи и сама жизнь помогли ее политическому воспитанию.

Самым унизительным было просить помощи у мадемуазель Летурно, старой девы, сестры «великого Летурно», ныне уже покойной. Она велела прорубить калитку в ограде парка, в стороне от дороги, в узком проходе, заросшем крапивой, и таким образом встречи с благодетельницей проходили в относительной тайне. У калитки висела цепочка, надо было дернуть за эту цепочку, тогда в хозяйском доме дребезжал звонок, и через некоторое время в приоткрывшуюся калитку выглядывала мадемуазель Летурно: «Что вам нужно, дитя мое?» К ней обращались лишь в самых важных случаях: если рабочему грозило увольнение или кого-нибудь в семье необходимо было положить в клинику, которую субсидировало АПТО (больницу в Клюзо построили только после 1934 года, когда власть в муниципалитете принадлежала блоку социалистов и коммунистов). Мадемуазель Летурно всегда обещала просителям похлопотать за них, и обычно ее хлопоты увенчивались успехом, но взамен она, радея о земных и небесных интересах рабочей семьи, требовала, чтобы родители ходили в церковь, посылали детей к священнику изучать катехизис, исповедовались и причащались под Пасху; это было обязательным условием хозяйской помощи, а чтобы торг не показался слишком уж бесстыдным, старая дева авансом выдавала бесплатные талоны на хлеб, а иной раз даже и талон на обувь, если грешник проявлял склонность к раскаянию.

Красавчик и Пьеретта добрались до сосновой рощи. Глубоко внизу, в долине, ясно видны были деревья и лужайки парка Летурно, выделявшегося зеленым пятном среди крыш фабричных корпусов и домов рабочего поселка. Ограда парка казалась с высоты белой полоской, но Пьеретта ясно представляла себе калитку в этой ограде и цепочку звонка к благочестивой мадемуазель Летурно. И тотчас ей вспомнился покойный отец. С каким угрюмым видом он однажды вечером вернулся от исповеди — в тот год ему грозило увольнение и безработица, и он скрепя сердце пошел к мадемуазель Летурно просить ее предстательства. Придя из церкви, отец не смел взглянуть в глаза своей семилетней дочке.

Не слыша позади себя шагов Пьеретты, Красавчик обернулся и увидел, что она стоит у самой толстой сосны, бледная как полотно; тоска стеснила ей грудь и наполнила глаза слезами.

Он тотчас спустился вниз и торопливо подошел к ней. И так естественно было, что порыв души он выразил на родном своем языке:

— Che cosʼai, piccolina? Что с тобой, моя маленькая?

Ей хотелось прижаться к нему и выплакаться, уткнувшись в его плечо. С первого же дня знакомства она угадала, что он честный человек, что на него можно положиться, можно ему довериться, излить свое горе. Но тотчас взяло верх обычное недоверие, которое в католических странах женщины питают к мужчинам, ибо мужчина смотрит там на женщину как на свою собственность, раз она, как говорится, отдалась ему.

Он наклонился, заглянул ей в лицо и, видя, что глаза ее полны слез, из деликатности отвел взгляд. Но слезы не брызнули из черных глаз.

— Не обращай внимания, — сказала она. — Я просто идиотка.

Начался спуск. Красавчику было грустно. Он умел грустить, не доискиваясь причины своей печали. Он только сказал вполголоса:

— Il cuore mi pesa.

— Что ты сказал? — спросила Пьеретта.

— Ничего, так, — ответил он. И через минуту добавил: — Есть такие вещи, которые невозможно выразить на французском языке.

Пьеретта попыталась улыбнуться.

— Все можно выразить на французском языке, надо только знать его.

— Давит на сердце, — сказал он.

Она поправила:

— Тяжело на сердце. У обоих нас тяжело.

Они пошли кратчайшей дорогой, через луга. Пьеретта думала о том, что завтра надо мобилизовать товарищей на борьбу против увольнений, о которых ей сообщил в своем письме Филипп Летурно; это сообщение подтвердил и Нобле, вернувшийся в субботу из Лиона. (Однако Нобле ничего не сказал о тех шагах, какие он предпринял, отправившись вместе с Филиппом к банкиру Эмполи.)

Нобле знал, что отец Пьеретты ходил к исповеди, и поэтому при первом столкновении с заведующим личным столом ей пришлось собрать все свое мужество. С тех пор так много было схваток, в которых закалилась ее гордая душа, что теперь она уже нисколько не боялась скорбно-иронического взгляда, оживлявшего иногда рачьи глаза старика Нобле.

Прежде чем созвать общее собрание, надо будет поговорить с одним, с другим, узнать настроение рабочих. Начать с Маргариты… Она, конечно, заявит сперва: «Что ты все о других печалишься?» Маргарита только и думает, как бы ей удрать в Париж: там у ее родственников своя молочная, и они обещали взять ее в лавку, когда их приказчик устроится на другое место. Маргарита уверена, что в Париже она непременно найдет себе мужа, который подарит ей свое любящее и верное сердце, холодильник, манто из цигейки и, может быть, даже автомобиль. Ведь теперь на фабрике в Клюзо работают лишь те, кто не может бежать отсюда, — по большей части женщины и девушки.

Из мужчин те, кто посмелее, нанялись на строительство гидроэлектростанций в соседние департаменты — там заработная плата в пять-шесть раз выше, чем на текстильной фабрике в Клюзо. Другие пошли на металлургические заводы лионского промышленного района. Менее решительным удавалось после многих хлопот и терпеливого выжидания поступить на казенную службу в почтовое ведомство, в жандармерию, на железную дорогу. На фабрике оставались только рабочие, женившиеся на крестьянках из окрестностей Клюзо, как, например, Жюстен, муж Эрнестины, но они не отличались боевым духом, так как имели в деревне и кров и пищу; да еще оставались тут люди вялые, слабохарактерные, вечно откладывающие серьезные решения «до завтра», потому что сегодня голова трещит от вчерашней выпивки. Как раз таких людей дирекции легче всего уговорить, что частичные увольнения производятся в интересах самих же рабочих и не следует противиться такой мере. «А иначе, — скажет им Нобле, — правлению АПТО придется уволить всех, потому что фабрика работает в убыток». У женщин больше боевого духа. Но разве мало найдется таких, как Маргарита, которых надо еще убедить, что бежать им некуда, да и бесполезно. Вот о чем думала Пьеретта, и, чем ближе она подходила к Клюзо, тем больше ее мучила тревога.

Они быстро спустились с горы, не обменявшись ни словом. Дошли до виноградников, которые давали такое же кисленькое вино, какое выделывали крестьяне в Гранж-о-Ване. Было шесть часов вечера. Жара еще не спа́ла. Рабочие, которым завтра утром надо было идти на фабрику, сейчас мотыжили землю на своем крошечном винограднике. Почти у каждого рабочего был свой крохотный виноградник. Одни получали его в наследство, другие — в приданое за женой. Вино им обходилось дешево — расходовались только на химикалии для борьбы с вредителями. В кабаках за местное вино брали тоже недорого: по двадцать — двадцать пять франков за литр; кабатчики покупали его контрабандой у мелких виноделов. Итак, каждому было по карману напиваться ежедневно.

Перед дверьми подвалов, где хранилось в бочонках вино последнего урожая, галдели пьяницы, отчаянно размахивая руками.

— Проклятое вино! — сказала Пьеретта, стискивая зубы.

— Когда на душе легко, и вина немножко выпить неплохо, — сказал Красавчик.

Они подходили к рабочему поселку.

— Я устала, — сказала Пьеретта, — отложим урок до четверга.

В то самое время, как Пьеретта и Красавчик подходили к городу через виноградники, Эмили Прива-Любас подъезжала к нему на машине по шоссе. В субботу утром она получила наглую записку Натали. Она подождала до воскресенья — до середины дня, надеясь, что Бернарда Прива-Любас хитростью привезет ее падчерицу в Лион. В пять часов, видя, что никто не едет, она решила сама отправиться в Клюзо посмотреть, что там происходит. Ей было необходимо получить от Натали доверенность, чтобы добиться от правления АПТО увеличения капиталовложений, при котором большинство акций оказалось бы в руках Эстер Дюран де Шамбор и у нее самой.

Эстер нервничала. Ее муж неохотно вкладывал деньги во французские предприятия, считая, что в стране, где столько красных, капиталам грозит опасность, и она боялась, что он Передумает. Она бомбардировала Эмили телеграммами и то и дело звонила ей по телефону через Атлантический океан.

Весь городок немедленно узнал о приезде мадам Эмили, ибо такого автомобиля, как у нее, не было больше ни у кого. И во Франции и в Америке она разъезжала в «роллс-ройсе» старого образца, с высоким кузовом. Лет десять назад она прочла в американском журнале, что отличительными признаками английской аристократии являются превосходное, но непременно перепачканное дорожное пальто и «роллс-ройс» старомодного образца. Такие сведения она усваивала мгновенно и тотчас применяла их на практике. Ей хотелось, чтобы никто (особенно в Америке) не считал ее выскочкой, и важно это было по следующим соображениям.

Во-первых, опорой всем планам мадам Эмили было ее родство, вернее, свойство с семейством Дюран де Шамбор, предки которых эмигрировали из Франции во время войны за независимость; все семейство Дюран строго соблюдало аристократический стиль, особенно женщины, безжалостным оком подмечавшие малейший промах.

Во-вторых, мадам Эмили вошла в это благородное семейство окольным путем — через свою золовку, и, поскольку та была еврейка, мадам Эмили заранее считалась особой подозрительной.

В-третьих, надо было сразу же усвоить тон, принятый семейством Дюран де Шамбор в отношении других американцев, с которыми она поддерживала знакомство, а те по большей части были выскочками.

Итак, желая прослыть в Америке французской аристократкой, она подражала манерам, которые американцы считали обязательными для английской знати. Это имело успех. Иллюзии аристократизма в известной мере способствовала и двойная фамилия — Прива-Любас, хотя она произошла в результате промышленного союза двух небогатых ардешских прядильщиков шелка, деда и бабки мадам Эмили, связавших себя затем священными узами брака. Мадам Эмили требовала, чтобы газеты в светской хронике именовали ее Прива-Любас-Эмполи; однако у нее была тайная надежда рано или поздно избавиться от фамилии Эмполи, хотя лишь немногие посвященные знали, что эта фамилия, происходящая от названия маленького тосканского городка, была чисто еврейской.

Мадам Эмили приказала везти себя прямо к Нобле. Она никогда ничего не предпринимала, не выяснив предварительно сил и возможностей противника. Как истая дочь фабриканта, она считала вполне естественным, что заведующий личным столом исполняет при хозяевах обязанности шпика.

Доклад Нобле подтвердил ее предположения: Филипп увлекся рабочим движением так же, как он увлекался когда-то театром, изданием книжек, учением йогов; увлечение это угаснет еще до зимних холодов. Она велела Нобле рассказать во всех подробностях, что произошло на балу. Итак, коммунистка отказалась танцевать с Филиппом, это его раззадорило, она его дразнит, он бегает за ней. Все вполне понятно и вполне безопасно. В каждой причуде Филиппа была замешана женщина; сначала студентка, мечтавшая играть на сцене, потом лионская поэтесса, стихи которой никто не хотел печатать, потом отставная балерина, преподававшая учение йогов. Коммунистке не удастся удержать Филиппа при себе дольше, чем ее предшественницам. Эмили Прива-Любас подозревала, что все романы ее сына были платоническими. И она с гордостью думала: «Он такой же холодный, как я».

Досадно было только то, что подпись Натали требовалась немедленно, а Натали упрямилась и не хотела давать своей подписи, пока не удовлетворят желания Филиппа, и Натали так поступала лишь потому, что была «зловредная». Один врач объяснил мадам Эмили Прива-Любас, что «зловредность» — несомненный психоз. Когда он достигает определенной стадии, зловредных запирают в сумасшедший дом. Он рассказал ей историю некоего господина Дюпена, инспектора средних учебных заведений, который в течение двенадцати лет терроризировал своими зловредными выходками преподавателей физики и химии в двенадцати департаментах. Как-то раз на банкете, когда провозглашали тосты, он взял да и помочился под столом в бокал своего соседа, директора лицея. Скандал вызвал много шуму, и: господина Дюпена удалось наконец упрятать в сумасшедший дом. Мадам Эмили презирала свою падчерицу за то, что она пьет, как солдат, не вылезает до обеда из халата, слишком любит женщин и страдает психозом зловредства. По мнению мадам Эмили, ее падчерица приобрела чересчур уж американский стиль. Она с нетерпением ждала минуты, когда у Натали психоз перейдет тот «порог», как выразился психиатр, за которым следует заключение в палату для душевнобольных.

Валерио Эмполи тоже иной раз поступал зловредно в отношении мадам Эмили. Она предполагала, что зловредство — наследственная болезнь семейства Эмполи, типично еврейский порок. Она ликовала в душе, что психиатр дал ей в руки оружие против семьи ее второго мужа, которая славилась своим богатством еще и эпохи Возрождения и редко упускала случай подчеркнуть мещанские привычки мадам Эмили, недостаток культуры и отсутствие чувства юмора.

Натали она ненавидела, а Филиппу все спускала, хотя и считала его бесхарактерным, — она полагала, что у нее характера хватит на двоих. От природы чуждая нежности, она держала себя с сыном так же холодно, как и со всеми, но очень много думала о нем и заботилась о его будущности: она собиралась сделать его властителем мира. Она не считала настоящими монархами тех марионеток, тех лишившихся трона королей, которых она встречала за границей в чужих дворцах; не относилась к настоящим властителям, по ее мнению, и эта бедняжка Елизавета Английская, которой предстояло вырядиться в чуть ли не маскарадный костюм ради церемонии коронования, о чем уже начала говорить пресса.

Настоящих королей, подлинных властителей, она узнала лишь с тех пор, как была допущена в тесный кружок Дюран де Шамборов. Вот таким будет и ее сын, и она сама возложит корону на его голову. А до тех пор пусть просвещается в любой области и веселится сколько может.

Мадам Эмили была уверена, что, если бы ей удалось потолковать с сыном наедине, она без труда уговорила бы его не противиться коренной реорганизации фабрики в Клюзо.

Вот почему Натали, вполне разделявшая мнение мачехи о бесхарактерности Филиппа, водворилась в Клюзо. О их времяпрепровождении Нобле сообщил мадам Эмили самые точные сведения, которые получил от своих осведомителей, доносивших о каждом шаге Филиппа.

В пятницу Филипп возвратился из Лиона, только во второй половине дня и нашел у себя во флигеле Натали и Бернарду, уже расположившихся, как дома. Они сейчас же повезли его обедать в гостиницу соседнего городка, а вечер все трое провели в Эксе; на следующее утро Натали хвасталась приходящей прислуге Филиппа, что выиграла в баккара много денег — сотни тысяч франков. «Ей везет из-за ее зловредства», — думала Эмили, которая неизменно проигрывала за зеленым сукном. Вернулись игроки только на рассвете, спали чуть не до обеда, Филипп в конторе не появлялся. Около семи часов вечера автомобиль «альфа-ромео», выехав из Клюзо, помчался по Гренобльской дороге, а куда ездили — неизвестно; вернулись рано, но сквозь ставни видно было, что в комнате Филиппа свет горел до глубокой ночи. («Верно, она ездила в Гренобль за виски», — решила мадам Эмполи.) Сегодня, в воскресенье, после завтрака они совершали обход питейных заведений Клюзо. Натали пила коньяк. («А ночью виски глушила… Ни на одну минуту не отпускает его от себя», — сделала вывод мадам Эмили.)

Она намеревалась тотчас атаковать «красную девчонку», считая, что роман Филиппа как раз и есть наиболее уязвимое место в позиции противника. Подкупить профсоюзную делегатку, а потом сказать Филиппу: «На, смотри, вот тебе бесспорные доказательства ее продажности». А раз его нимфа Эгерия лишится своего ореола, Филипп отступится и махнет рукой на фабричные дела.

В разговоре с хозяйкой Нобле все время именовал Пьеретту «мадам Амабль». Когда же он говорил о ней у себя в конторе с секретаршами, то называл попросту Пьереттой, и вовсе не из презрения, а потому, что знал ее с детства.

Хозяйка потребовала curriculum vitae [9] Пьеретты Амабль, надеясь, что Нобле намекнет, какими средствами можно оказать давление на эту рабочую делегатку, — ведь такого рода сведения были специальностью Нобле.

Но прицепиться было не к чему. Тогда она спросила о ребенке Пьеретты. Издавна считалось классическим приемом воздействовать на одинокую мать щедротами в отношении ребенка, которого ей приходится растить без мужа. Словом, Эмили Эмполи, бывшая мадам Летурно, с легкостью и даже с некоторым удовольствием обращалась к хитроумным рецептам, проверенным на кухне предпринимателей, с которой она познакомилась двадцать лет назад. Однако оказалось, что ребенку только пять лет и живет он у дяди Пьеретты, зажиточного крестьянина.

— А работница она хорошая?

— Превосходная.

— Так что же вы не догадались сделать ее старшим мастером?

Это тоже был испытанный прием тонкой хозяйской стратегии.

— Мадам Амабль — особа, можно сказать, необыкновенная, — сказал Нобле и, подумав, добавил: — Полагаю, что в дальнейшем она не уступит Кювро.

Эмили тотчас подумала, что рабочий Кювро, который целых двадцать лет портил жизнь фабрикантам Летурно и в конце концов разорил их, лично ей оказал услугу, о чем он, понятно, и не подозревает. В 1924 году Кювро был руководителем большой забастовки, длившейся тринадцать недель и в результате упорной борьбы рабочих увенчавшейся их победой. Эмили Прива-Любас подбивала своего свекра Франсуа Летурно ни за что не уступать, а своего отца уговорила дать Летурно денег в долг для уплаты по срочным векселям. Долг так и не был возвращен, и, проникнув в эту лазейку, семейство Прива-Любас прибрало фабрику к рукам.

Все человеческие свойства: и порядочность, и непорядочность, и смелость, и трусость — мадам Эмили всегда умела повернуть к своей выгоде и называла себя за такое уменье «реалисткой». Она испытывала вполне искреннее и столь беспредельное презрение к людям, что порой удивляла даже Валерио Эмполи. Он тоже презирал людей, но от этого ему было грустно.

Прежде всего Эмили решила все-таки попробовать подкупить Пьеретту Амабль. Пусть она честная-расчестная, какой ее рисует Нобле, но попытаться все же не мешает. Ей всегда казалось, что Франсуа Летурно просто не сумел подойти к рабочему Кювро. А если «красная девчонка» устоит перед соблазнами, можно будет извлечь выгоду даже из ее неподкупности. Но первым делом надо на нее посмотреть. Мадам Эмполи доверяла только собственному суждению о людях и считала, что необходимо своими глазами взглянуть на тех, кого собираешься атаковать.

— Мне надо поговорить с этой женщиной, — сказала она Нобле. — Пошлите за ней.

— Если угодно, я могу вызвать ее завтра в контору, — ответил Нобле, но ко мне на дом она не пойдет. — И, помолчав, добавил: — Ни в коем случае! — Выразительно подчеркнутые слова «ни в коем случае» означали: «Даже если этого потребует мадам Прива-Любас-Эмполи, вдова Жоржа Летурно».

— Ну что ж, — сказала мадам Эмили. — Тогда я сама к ней пойду.

— Но ведь весь город об этом узнает. Разве вам подобает идти к простой работнице, ронять свое достоинство!

— О, мое посещение куда больше опорочит ее, нежели унизит меня, ответила мадам Эмили.

— Верно, — согласился Нобле, поразмыслив минутку.

Живость ума и сообразительность хозяйки привели его в восторг. Ну конечно, Пьеретте очень повредит, если к ней пожалует мать Филиппа: как бы потом Пьеретта ни объясняла это посещение, будут говорить, что она забеременела и мать ее соблазнителя пришла, чтобы добиться полюбовной сделки.

Мадам Эмили узнала у Нобле номер дома и квартиры Пьеретты и одна пешком направилась в рабочий поселок. Дорогой она решила: «Если эта девчонка в самом деле умна, увезу ее в Америку».

В ее глазах Пьеретте придавали цену тот страх и та ненависть, которые внушал фабрикантам Летурно рабочий Кювро: мадам Эмили уважала только силу характера. У нее была одна-единственная политическая доктрина собственного изобретения: коммунистов следует посадить на должности управляющих крупных предприятий; социалисты провалились в этой роли, по ее мнению, только потому, что они «тряпки». У этой «мадам Амабль», очевидно, есть характер. Можно будет отправить ее для обучения на одно из американских предприятий АПТО, а тем временем у Филиппа появится новая прихоть. Если девочка окажется понятливой, то, присмотревшись к ней, неплохо будет сделать ее своим личным секретарем. Мадам Эмили всегда мечтала обзавестись своего рода адъютантом, но ее помощница непременно должна была быть француженкой и похожей на нее самое, то есть толковой, уравновешенной, ограниченной и жестокой, как она сама. Лишь о таких вещах и позволяла себе мечтать мадам Эмили, по горло занятая неотложными делами. Очутившись в Клюзо, где развертывались когда-то ее первые сражения, она почувствовала, как в ней оживают эти давние мечты.

Мадам Эмили была убеждена, что Пьеретта Амабль извлекает выгоду из своего романа с Филиппом, но нисколько не сердилась на нее за это. Напротив, это говорило в пользу Пьеретты. Несомненно, девица решила «выйти в люди» и удачно принялась за дело.

Всю дорогу мадам Прива-Любас обдумывала свой план и сама восхищалась им. Уже много лет не предавалась она мечтам с таким увлечением.

Дверь в квартиру Пьеретты оказалась незапертой — ключ торчал в замке. Мадам Эмили постучалась и тотчас же вошла в комнату.

— Эмили Прива-Любас, — представилась она.

Пьеретта только что возвратилась домой. Она устало опустилась на стул и сидела у большого стола, заваленного папками с профсоюзными материалами. Перебирая в памяти события минувшего дня, она старалась разобраться в своих чувствах. Услышав фамилию посетительницы, она не сразу поняла, кто стоит перед ней, и, удивленно подняв брови, смотрела на гостью вопрошающим взглядом. Мадам Прива-Любас сочла такой взгляд в высшей степени дерзким и восхитилась Пьереттой. «В подобных обстоятельствах, — подумала она, — я посмотрела бы точно таким же взглядом».

— Господин Нобле только что говорил мне о вас, — заявила она, — и отзывался о вас с большой похвалой.

— Да?.. — рассеянно заметила Пьеретта.

Она пыталась угадать, кто же к ней пожаловал. Не мешает напомнить, что она не видела Филиппа после его поездки в Лион, что вообще она разговаривала с ним только один раз, в конторе фабрики, и что ей ничего не было известно о той странной сделке, которую Натали предложила мачехе.

Мадам Прива-Любас оглядела комнату и осталась довольна. Буфет, превращенный в канцелярский шкаф, папки с делами на столе, голые стены, единственным украшением которых был отрывной календарь «Альманаха для рабочих и крестьян», полное отсутствие женских безделушек — все это напоминало ей служебные кабинеты самых солидных лионских фирм.

«Прива-Любас?» — мысленно повторила Пьеретта. И вдруг она поняла: перед ней вдова Жоржа Летурно, вышедшая вторым браком за лионского финансиста, та самая особа, о которой ей говорил Миньо после своего посещения Филиппа.

— Что вам угодно? — холодно спросила она.

«Притворяется, будто не знает, какую комбинацию придумали Филипп и Натали», — с восхищением думала мадам Прива-Любас.

И только тут, вспомнив внезапно рассказы Миньо о семействе владельцев фабрики, Пьеретта поняла, что ее посетительница — мать Филиппа. «Ну разумеется, ведь она же вдова Жоржа Летурно. Как я устала — ничего не соображаю».

А мадам Прива-Любас тем временем разглядывала Пьеретту и нашла, что одета она бедно — в платье из бумажной материи, — но с безупречным вкусом. Прическа довольно стильная — волосы зачесаны назад и тяжелым узлом спускаются на шею. Мадам Прива-Любас любила принимать решения быстро, как она выражалась, «по-генеральски». Любопытно, что эта ардешская мещанка, учившаяся только в монастырской школе, совершенно не интересовавшаяся литературой: ни современными писателями, ни классиками, — прочла все опубликованные мемуары генералов, участников войны 1914–1918 годов. Если б она позволила себе иметь свое хобби, то им оказалась бы, конечно, Kriegspiel — «военная игра». И тут она без всякого вступления спросила у Пьеретты:

— Вы согласны поехать со мной в Америку?

Красавчику не хотелось идти домой. Медленным шагом брел он по набережной Желины. Ах, если б можно было перенестись вдруг к Пьеретте, побыть с Пьереттой. Ни о чем другом он не мог думать. Впервые в жизни он испытывал такое чувство, и оно казалось ему просто несравнимым с тем обыденным желанием, которое влекло его к стольким женщинам. На сердце у него было тяжело; он удивлялся, почему не проходит тоска, не понимал ее причины и знал только, что тут замешана Пьеретта.

На глаза ему попалась стоявшая у тротуара «альфа-ромео», и на минуту это отвлекло его от грустных переживаний. Он любил красивые машины и гордился тем, что самые прекрасные, по его мнению, автомобили были итальянских марок.

Роскошные автомобили редко заезжали в Клюзо. Кому принадлежала эта «альфа-ромео», Красавчик не знал. Он повертелся вокруг машины и, если б хватило смелости, с удовольствием поднял бы капот, чтоб еще разок полюбоваться на мотор этой марки — однажды он самым внимательным образом разглядывал его на выставке автомобилей в Милане.

Из кафе, около которого стояла «альфа-ромео», вышла молодая женщина. Она подошла к автомобилю и, взявшись за ручку дверцы, улыбнулась Красавчику. Глаза у нее блестели, взгляд был какой-то шалый. Красавчик сразу же догадался, что она пьяна, но не почувствовал к ней презрения. Он никогда не относился к женщинам сурово, за исключением предательниц, встречавшихся в годы Сопротивления.

— Опасно такой игрушкой править, — сказал он, легонько поглаживая светло-зеленый капот.

— Здравствуйте, Красавчик, — сказала женщина.

Он с удивлением посмотрел на нее.

— Не узнаете? — спросила она. — А я-то вам так аплодировала. Помните, на том балу, когда вы расквасили нос капитану регбистов? Как он смешно вопил: «Регбисты, ко мне!.. Ко мне, регбисты!»

Она залилась смехом и снова стала изображать, как сын лесоторговца Бриана звал на помощь.

Красавчик решил, что она гораздо пьянее, чем показалось ему на первый взгляд.

— Вы механик? — спросила она.

— Немножко, — ответил Красавчик.

— Дайте совет, — сказала женщина.

— Пожалуйста, — ответил он.

Он молча ждал. Она шагнула в его сторону, открыла было рот, желая что-то сказать, но ничего не сказала и еле удержалась на ногах. Потом сделала еще шаг и, пошатнувшись, ухватилась за крыло машины.

Увидев, как сильно она пьяна, Красавчик подумал, что следовало бы сесть за руль вместо нее и отвезти ее туда, куда она направляется, вероятно в «замок»: ему вспомнилось, что на вечере он ее видел в компании Филиппа Летурно. А какое это было бы удовольствие вести «альфа-ромео» даже на такое короткое расстояние!

— Вот тут, тут, — сказала она, постучав по капоту, та посторонилась. Он поднял капот, погладил никелированные части мотора гоночной машины. Все детали были новенькие, чистенькие и сверкали, как витрина ювелирного магазина. Женщина в упор смотрела на итальянца, а он разглядывал великолепный мотор.

— Что же тут не ладится? — спросил он.

— Все ладится, — ответила Натали и глазами улыбнулась ему.

Красавчик нисколько не удивился. Такого рода приключения бывали у него не раз. В Италии нередко иностранки без стыда бегают за красивыми парнями. На Капри лодочная пристань Пиккола Марина, где берут напрокат лодки для прогулок вокруг острова, — настоящий рынок красивых мужчин; сделка заканчивается в какой-нибудь уединенной бухточке между скал. В восемнадцать лет Красавчику льстило внимание богатых иностранок. Но уже давно он воспринимал подобную благосклонность как оскорбление и давал отпор заигрываниям женщин, которые стекались на его родину из стран с высоким курсом валюты, чтобы полакомиться по дешевке запретными удовольствиями.

Он отвернулся от Натали и аккуратно опустил капот. Как раз в эту минуту из кафе вышли Бернарда и Филипп и направились к автомобилю. Прекрасно, значит, можно распрощаться, не обидев самолюбия молоденькой пьяной дурочки. Красавчик не любил унижать женщин, даже когда сталкивался с senza vergogna — бесстыжей девкой. Он еще держал руку на капоте машины, как вдруг у него мелькнула ужасная мысль: а что, если и Пьеретта вздумала воспользоваться им как красивым самцом, и только. Иностранки, с которыми он знался в ранней молодости, совершенно так же, как она, после грехопадения делали вид, что уже все позабыли. Он повернулся к Натали.

— Lo insudicierci per lei, — в ярости сказал он.

Это было самое страшное оскорбление, которое итальянец может кинуть проститутке. Натали Эмполи прекрасно знала итальянский язык. Черты ее исказились, как будто в лицо ей ударил брошенный камень.

Красавчику тотчас стало стыдно. Он повернулся и пошел по набережной большими шагами, кипя гневом против самого себя, против Натали, против Пьеретты.

Натали, вся похолодев, стояла как вкопанная. Филипп и Бернарда втащили ее в машину. Бернарда села за руль, и «альфа» тронулась. Натали, казалось, спала с открытым ртом, при каждом толчке голова ее падала на грудь.

Не помня себя от ярости, он шел куда глаза глядят и перебирал свои обиды. В Клюзо итальянцев берут только на черную работу, которой избегают французы; их нанимают в качестве землекопов, лесорубов, батраков в сельском хозяйстве. Ну пусть его считают парией, но разве можно примириться с мыслью, что для Пьеретты он только поденщик в любви.

На предложение мадам Эмили Прива-Любас Пьеретта ответила наобум:

— Условия труда в Америке не такие, как здесь.

Она хотела выиграть время по примеру старика Амабля, посмотреть, куда клонит противник. Зачем явилась к ней мадам Прива-Любас и почему делала ей такое необычное предложение, она, конечно, не догадывалась. А мадам Прива-Любас по-прежнему была убеждена, что Пьеретта все знает и ловко пользуется своим стратегическим преимуществом. Однако холодный ответ на сверхсоблазнительное предложение поехать в Америку показался ей просто наглостью.

«Деревенщина! — подумала она. — У мужланов никогда нет чувства меры. Очевидно, мне придется повозиться, прежде чем я ее вышколю». Мадам Эмили и мысли не допускала, что возможность побывать в США не вызывает у молодой работницы восторга; сама она презирала американцев, за исключением членов семейства Дюран де Шамбор, но была убеждена в полнейшем их превосходстве над всеми прочими смертными; когда ее муж выражал уверенность в неизбежном провале западного блока, она считала его слова проявлением еврейского зловредства. Услышав ответ Пьеретты, она перешла в наступление.

— Вы железная, — сказала она. — Но много ли вы от этого выиграете, как вы думаете?

Пьеретта устремила на нее внимательный взгляд.

— Вам, конечно, хочется сделать политическую карьеру, — продолжала мадам Прива-Любас, — но вы лучше моего знаете, что после войны никто из молодых в вашей партии не «выдвинулся». У вас выдвигают в порядке старшинства. Вы надеетесь стать депутатом? Однако в Национальном собрании выступают с речами все одни и те же — старая гвардия. Вам, вероятно, известно, что, если вас изберут депутатом, ваша партия будет отбирать у вас три четверти депутатского жалованья — вам оставят только тридцать пять тысяч франков в месяц. А сколько времени надо еще ждать даже такого жалкого успеха! Кончим наш разговор. Я не угрожаю вам увольнением. Мне кажется, к вам такие методы неприменимы. При желании вы могли бы занять видное положение на фабрике. В данный момент вы мне мешаете. Воспользуйтесь этим обстоятельством. Ставьте свои условия.

— Я вас не понимаю, — совершенно искренне ответила Пьеретта.

— Мои дети прибегли к шантажу, но ведь это лишь игра, и долго она не продлится. Не злоупотребляйте таким положением. Вы идете ва-банк смотрите, проиграете.

Пьеретта не знала никаких азартных карточных игр и соответствующих терминов и, кроме того, не сразу догадалась, что слова «мои дети» относятся к Филиппу и Натали. Она поняла только, что визит хозяйки и ее странные речи объясняются каким-то недоразумением. Как человек честный и глубоко убежденный, что проблемы рабочего движения не могут разрешаться личными сделками, она сказала самым простым, естественным тоном:

— Я уверена, что здесь какое-то недоразумение.

Мадам Прива-Любас теперь и не знала, восхищаться ли этой работницей за твердость характера, проявленную в столь важных для нее переговорах, или презирать за то, что глупышка не спешит воспользоваться своими преимуществами. Она закурила сигарету и, желая выиграть время и поразмыслить, удобнее уселась в кресле.

«Боже мой, она устраивается у меня всерьез и надолго!» — с раздражением подумала Пьеретта.

— Да что это такое? — воскликнула она. — Кто вас уполномочил прийти ко мне? Я вас не знаю и не имею желания знать. Как делегатка рабочих и служащих фабрики я должна иметь дело только с дирекцией.

«Нет, она просто дурочка, — подумала Прива-Любас. — Нобле стареет и переоценивает силы противника».

— Знаете что? — сказала она. — Совершенно напрасно вы делаете ставку на Филиппа, а не на меня. Он никогда долго не увлекался одной женщиной…

Только, тогда Пьеретта поняла наконец, откуда идет недоразумение, в звонко расхохоталась.

Но тут вдруг послышались чьи-то быстрые шаги. Дверь распахнулась. Вошел Красавчик.

— Мне надо с тобой поговорить allʼistante stesso [10], — сказал он, схватив Пьеретту за руку.

Он заметил, что в комнате сидит посторонняя женщина, но не обратил на нее внимания, решив, что к Пьеретте зашла какая-нибудь товарка.

— Mi scusi [11], — сказал он. — Мне надо объясниться с Пьереттой.

Галстук у него развязался, волосы растрепались, по раскрасневшемуся лицу сбегали капли пота. Он до боли сжимал Пьеретте руку.

Пьеретта мягким движением высвободила свою руку. Ее бледность и спокойные жесты подействовали на него умиротворяюще. Он затих. Пьеретта пристально посмотрела на чужую женщину, потом указала рукой на Красавчика.

— Мой любовник, — сказала она.

Мадам Прива-Любас поднялась.

— Как видно, для удовольствий вы предпочитаете сицилийцев, — прошипела она и торопливо направилась к выходу.

Красавчик хотел броситься за ней, но Пьеретта остановила его. С порога мадам Прива-Любас крикнула:

— Я поделом наказана. Как я могла забыть, что иду в разбойничий притон!..

Хлопнула дверь, потом с улицы донеслись быстрые удаляющиеся шаги.

Пьеретта повернулась к Красавчику. Она смеялась.

— Если бы ты знал… — сказала она и не могла удержать смеха. — Если б ты только знал, — все повторяла она. — Если б ты знал, кто эта женщина…

Она прижалась к нему. Вот так же ей хотелось в сосновой роще прильнуть к нему, но тогда она не позволила себе этого. И так же, как тогда, глаза у нее полны были слез, но теперь они брызнули из черных глаз. Пьеретта тихонько заплакала. Красавчик крепко обнял ее.

В ту ночь они уснули вместе на широкой кровати в форме ладьи, покрытой красным пуховым одеялом, подарком старика Амабля.

В первое воскресенье июня, то есть в следующее воскресенье после посещения Гранж-о-Вана, Пьеретта Амабль вышла из дома около десяти часов утра вместе с Красавчиком. Они отправились на рынок. Красавчик нес продуктовую сумку. Так они дали знать всему Клюзо, что отныне поселились вместе, «по-семейному».

На следующий день, в пять часов, у ворот фабрики Пьеретту нагнала Маргарита.

— Я пойду с тобой, — сказала она Пьеретте, беря ее под руку.

Пьеретта молча прижала к себе руку Маргариты. Она была растрогана до слез. А почему — это мы сейчас увидим.

Пьеретта и Маргарита — обе дочери рабочих, жили со дня рождения в одном и том же бараке рабочего поселка. Они вместе бегали в школу. Отец Маргариты, так же как и отец Пьеретты, ходил к исповеди, чтобы заслужить расположение барышни Летурно. Но если Маргариту только огорчало унижение отца, Пьеретте отцовский позор нанес глубокую рану, которой так и не суждено было зарубцеваться. Маргарита старалась не думать о таких вещах и преуспела в этом. Но Пьеретта целый год, ложась в постель, долго не могла уснуть и на все лады представляла себе, как она убьет барышню Летурно.

Обе девочки в одном возрасте в один и тот же год поступили в один и тот же цех и все время работали на соседних станках. Но домой они уже все чаще и чаще возвращались порознь: то одну, то другую поджидал у ворот фабрики какой-нибудь паренек. В обеденный перерыв они рассказывали друг другу свои романы. Маргарита то и дело меняла поклонников: она была влюбчива. А Пьеретта в шестнадцать лет привязалась к Люсьену и через два года вышла за него замуж. Она не одобряла легкомыслия Маргариты; ревнивые поклонники Маргариты досаждали Пьеретте своими жалобами и просьбами, и она жалела их от всего сердца. Маргарите в свою очередь не нравилось, что Пьеретта встречается с Люсьеном, поскольку она заметила, что Люсьен брал у Пьеретты взаймы деньги и водил ее на эти деньги в кино или на танцы. Однако каждая боялась причинить подруге боль и не хотела открыто выражать свое неодобрение. Но постепенно интимные излияния стали все реже, а когда Пьеретта вышла замуж, и вовсе прекратились.

Целую неделю после бегства Люсьена (его разоблачила в профсоюзной секции как шпика сама Пьеретта) Маргарита каждый вечер ходила домой вместе с подругой. Говорила она только о своих личных делах — уже тогда она мечтала уехать из Клюзо и все свои надежды возлагала на инженера Таллаграна, организатора баскетбольной команды, который возил ее на своей машине по окрестным кабачкам. Но все эти полупризнания Маргариты имели одну-единственную цель — быть вместе с Пьереттой, выказать свое молчаливое одобрение подруге, так решительно порвавшей с Люсьеном.

Однако по прошествии некоторого времени они почти совсем перестали встречаться. Пьеретта все больше сил и времени отдавала профсоюзной и партийной работе. Маргарита в целом вполне одобряла деятельность Пьеретты, но ей уже не хотелось посвящать в свои дела подругу, отказавшуюся от личной жизни.

Пьеретта с каким-то даже упорством держалась за свое одиночество, никто не мог назвать ее любовника; она сумела избежать общей участи, но в глазах своих подружек по фабрике и своих соседей по поселку, равно как и в глазах самой Маргариты, стала немного чужой. Никто не сказал о ней худого слова. Все дружно признавали, что Пьеретта делает важное дело, защищая общие интересы, но то обстоятельство, что она посвятила этой задаче всю свою жизнь без остатка, казалось просто непостижимым. Когда, возвращаясь из кино, молодые работницы замечали в ее окнах свет, кто-нибудь непременно говорил: «Опять Пьеретта сидит за своими профсоюзными делами». И если рабочий постарше уточнял — «нашими делами», никто не спорил, все соглашались, что это именно так и есть, но потихоньку пожимали плечами, считая про себя непрошеного наставника сухарем.

На выборах в фабричный комитет или в Объединение профсоюзов все по-прежнему единодушно голосовали за Пьеретту, но никому и в голову не приходило оповестить ее, когда рожала соседка или умирал сосед. Постепенно ей перестали рассказывать о побоях, полученных от пьяного мужа, о слезах, которые были пролиты, когда ушел любимый человек. Если по соседству заболевала какая-нибудь женщина или ребенок, никто не решался попросить Пьеретту помочь по хозяйству, сварить обед или постирать. Поэтому, когда Пьеретта случайно узнавала о каком-нибудь печальном происшествии и считала, что обязана помочь, она являлась сама, по собственному почину.

Но в понедельник, после того как весь Клюзо увидел Пьеретту Амабль направлявшуюся на рынок в сопровождении Красавчика, который нес сумку для провизии, Маргарита при выходе с фабрики подхватила Пьеретту под ручку. Поболтав несколько минут о каких-то пустяках, она вдруг сказала:

— Знаешь, Пьеретта, моя тетка, помнишь, та, которая уехала в Париж, оставила мне массу барахла, разных там кастрюль, тарелок и прочего, ну, как бы мне в приданое, когда я буду замуж выходить. Но когда-то я еще соберусь… Мама велела тебе сказать, что если что-нибудь нужно, ты бери…

Так Пьеретта узнала, что Маргарита и весь поселок одобряют ее за то, что она поселилась с Красавчиком «по-семейному».

А затем последовали и другие доказательства.

— Здравствуй, Пьеретта, — поздоровался какой-то мальчуган, когда Пьеретта вышла из дому под руку с Красавчиком.

— Надо сказать: «Здравствуйте, тетя и дядя», — поправила его мать, глядя на молодую чету с приветливой улыбкой.

В другой раз Маргарита тоже шла с Пьереттой до самого поселка и, уже прощаясь, спросила:

— А ты его любишь?

— Да, — серьезно ответила Пьеретта.

— Он как будто хороший, — заявила Маргарита.

Она нежно поцеловала подружку и, уже уходя, добавила своим обычным тоном:

— И потом, красивый мужчина.

Кое-кто из соседок сокрушался: «Жаль все-таки, что макаронщик». Но никто не передал этих слов Пьеретте. Вскоре, впрочем, это досадное обстоятельство забылось, и причиной тому была полуласковая, полунасмешливая улыбка, игравшая где-то в уголках глаз нового соседа, а также его готовность оказать услугу любому.

Я уехал из Гранж-о-Вана в конце апреля и вернулся туда только в сентябре. Но как-то я заехал в Клюзо, чтобы собрать материал для серии статей о фабрике.

Само собой разумеется, я зашел к Пьеретте Амабль. Мне открыл Красавчик. Пьеретта, Миньо и Кювро работали в соседней комнате. Не успели мы сесть, как Красавчик крикнул Пьеретте:

— Принеси-ка бутылку вина для нашего друга.

Сказано это было ласково, но все же тоном приказания, так, чтоб дать мне почувствовать: «Пьеретта моя жена. А хозяин в доме я». Я так и понял.

Пьеретта тут же поднялась с места. Она накрыла стол скатертью и расставила стаканы. Потом принесла бутылку. Красавчик откупорил бутылку и разлил вино в стаканы. Словом, все, как полагается в семейном доме. А вот скатерть была явным новшеством в жизни Пьеретты.

На подоконнике стоял горшок с геранью, а на стене висели две хромолитографии, обе изображающие Лигурийский берег. Тоже новость.

На этот раз мы ни словом не обмолвились ни о Филиппе Летурно, ни об Эмили Прива-Любас, ни о Натали Эмполи. Только потом я узнал о событиях, которые произошли в конце мая и начале июня. Но зато уже через несколько минут я был в курсе борьбы, начатой ВКТ и коммунистической партией против «Рационализаторской операции», подготовляемой АПТО в Сотенном цехе.

Борьба начиналась при неблагоприятных обстоятельствах. Ни одного рабочего еще не уволили. Зато рабочие, выделенные для «Рационализаторской операции», «РО», как ее называли, стали даже пользоваться кое-какими преимуществами. Было совершенно очевидно, что АПТО, идя на эту операцию, готово понести известные убытки. Как в таких условиях убедить людей, что тут кроется ловушка?

Миньо изучил и подытожил все материалы о росте производительности труда в условиях капитализма. Старик Кювро привел примеры из своего личного опыта. Пьеретта Амабль написала в конфедерацию профсоюзов и запросила сведения о передвижной выставке американских профсоюзов, прибытие которой приурочивалось, как стало известно, к открытию цеха «РО», а также просила сообщить, как отнеслись к выставке рабочие других текстильных предприятий. Все это была лишь подготовительная работа, и велась она, как мне показалось, довольно вяло.

— За нами никто не пойдет, — сказала Пьеретта.

Было очень жарко. Пьеретта расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Крупная капля пота медленно ползла по ее щеке. Вид у Пьеретты был утомленный.

— Условия для выступления неподходящие, — уточнил Кювро. — Надо подождать, пусть сначала созреет возмущение…

— Вам не хватает доверия к массам, — возразил Миньо.

Красавчик сидел в плетеном кресле, закинув ногу на ногу, и курил одну за другой свои любимые сигареты.

— Не надо никогда подгонять ребят, — сказал он. — Они только тогда хорошо действуют, когда поймут, что к чему. Вот, например, в сорок шестом году на «Ансальдо»…

— Если они не поняли до сих пор, — перебил Миньо, — значит, вы плохо им объяснили.

— Говоришь ты, словно газету читаешь, — сказал Красавчик.

Пьеретта поднялась и стала возиться у газовой плиты.

— Пойдем, — сказал старик Кювро. — Пусть люди спокойно поужинают.

Но Красавчик ни за что не пожелал меня отпустить. Миньо и старик Кювро ушли.

Когда за ними захлопнулась дверь, Пьеретта снова повеселела. Она сообщила нам о последнем приключении Маргариты — рассказывала она забавно и чуть-чуть зло: впервые я слышал, как Пьеретта сплетничает.

— Маргарита тебе не подруга, — вдруг заявил Красавчик.

Я ждал, что Пьеретта рассердится, но она со смехом сказала:

— Вы послушайте только — говорит, как настоящий муж.

Ужин получился почти роскошный — без вечных консервов и яичницы: был суп и картошка по-савойски. Пьеретта еще до моего прихода поставила ее в духовку «томиться», обваляв предварительно в сухарях.

После ужина Пьеретта стала мыть посуду, а мы с Красавчиком распили еще бутылку вина. Он поделился со мной своими планами. Как только развод Пьеретты будет оформлен, они поженятся и возьмут к себе маленького Роже. На этом, как мне показалось, настаивал Красавчик.

Они проводили меня до ворот поселка. Красавчик был без пиджака, в одной рубашке с короткими рукавами — по итальянской моде.

— Добрый вечер, Пьеретта, добрый вечер, Бомаск, — говорили встречавшиеся нам по пути люди.

Выйдя на шоссе, я оглянулся. Пьеретта стояла, прижавшись к Красавчику и обвив его рукой.

Они помахали мне на прощанье.

В конце июля Пьеретта убедилась в своей беременности. Ребенка решили оставить. Красавчик даже мысли не допускал, что может быть иначе. Да и у самой Пьеретты сохранились мерзкие и мучительные воспоминания о визите к некоей особе, к услугам которой ей пришлось прибегнуть еще при жизни с Люсьеном, через год после появления на свет Роже.

В начале августа фабрика закрылась на две недели. Первую свободную неделю Пьеретта провела в Гранж-о-Ване. Ее все время тошнило. Она подходила к зеркальному шкафу стариков Амаблей и подолгу рассматривала свои набрякшие веки и темные круги под глазами. Даже самый пустяковый подъем стал ей теперь не под силу. Она не гоняла на пастбище коров, хотя обещала помочь тетке. Теперь ей хватало сил только на прогулки с сыном. Роже явно предпочитал играть со сверстниками. Он дичился мамы, которая всегда занята какими-то своими делами и совсем чужая. Да и сама Пьеретта не знала, о чем с ним говорить. С сыном она чувствовала себя словно гостья, которую пригласили на бал, а она не умеет танцевать и ей стыдно за свою неумелость.

Два раза были сильные грозы, наутро все луга покрылись пухлыми белыми грибами, будто отсыревшая и теплая земля пошла пузырями. Впервые в жизни Пьеретта с отвращением глядела на родной Гранж-о-Ван.

Сейчас, ожидая второго ребенка, она чувствовала себя беззащитной, словно часовой, которого захватили врасплох и вырвали у него из рук оружие. Она удивлялась — ведь она должна бы быть счастлива. Потом она вспоминала, что почти для всех ее знакомых женщин беременность и материнство были несчастьем, первым шагом к покорности, концом борьбы. «Когда-нибудь все это станет иначе, ведь это уже и стало иначе на одной трети земного шара», — думала она; но она слишком устала, и ей не удавалось, как обычно, связать события своей личной жизни с социалистическим будущим. И Пьеретта порой спрашивала себя, уж не урод ли она.

Сдав на сыроварню молоко, Красавчик возвращался на своем грузовичке в Гранж-о-Ван, но уезжал оттуда с вечера, так как работа его начиналась еще до зари. Пьеретта радовалась, что снова проводит ночи в одиночестве. Было жарко. Она сбрасывала с себя все, даже простыню. Но сон не приходил, читать не хотелось, она впадала в полудремоту, и сразу же ей представлялось, как огромные грибы, заполонившие все вокруг, внезапно начинают бесшумно лопаться; она просыпалась в холодном поту, натягивала на себя одеяло и еще долго дрожала в белом отсвете зарниц. Ее часто мучил один и тот же кошмар; она превратилась в гору, а гора превратилась в нее, Пьеретту. Их обоих подтачивала вода, размывала какая-то жидкость; ей хотелось крикнуть, но ее давила тяжесть лежащей на ней земли и утесов.

Когда старики Амабли узнали, что у Пьеретты будет еще ребенок, они смирились и стали принимать Красавчика как будущего зятя. Они не теряли надежды посадить его на землю: итальянцы хорошие работники, значит, беда невелика. В субботу вечером Красавчик остался ночевать в Гранж-о-Ване, так как в воскресенье объезд совершал другой шофер. За обедом ему удалось развеселить стариков. Он рассказывал, как в Кампанье виноградные лозы сажают под деревьями и побеги взбираются высоко по стволу, как на амальфитенском побережье рыбаки ловят осьминогов: спускают на песчаное дно клубок булавок и потом дергают за веревку, чтобы он вращался волчком.

Пьеретта медлила идти спать. Голова и сердце властвовали над ее страстями. Она испытывала наслаждение только тогда, когда страсть неожиданно переполняла ее, как в то утро, на вершине горы, когда Красавчик стал ее любовником. Тем не менее она и сейчас чувствовала себя счастливой оттого, что он с ней. Такой сильный, спокойный и уравновешенный человек, к тому же он мастер на все руки, любая профессия ему по плечу, из любого положения найдет выход; так хорошо прижаться к нему, идти с ним под руку, особенно на глазах всего Клюзо: ведь благодаря ему она вновь сдружилась с Маргаритой, сошлась ближе с соседями, и Пьеретта испытывала признательность к Красавчику за то, что стала наконец такой же женщиной, как и все прочие.

Пока Бомаск не знал Пьеретты, он любил стольких женщин, всех, всех женщин, так легко добивался их любви, что придавал мало значения самому обладанию. Сплошь и рядом оно было для него лишь своего рода подтверждением, как бы подписью, которой скрепляют нотариальный акт, доказательством того, что отныне он может ни в чем себе не отказывать. Он вел себя как и всякий другой мужчина, но особенно ценил непринужденные отношения, доверительный шепот, шуршанье юбок, которые он имел теперь право измять, радость от прикосновения к нежной женской коже, кудрям, к которым было так приятно прильнуть лицом. Однако, когда он поселился с Пьереттой как с женой, итальянские привычки взяли верх, и он считал вопросом чести исполнять свой долг, который, по его мнению, состоял в ежедневном отправлении супружеских обязанностей.

Опять надвигалась гроза. «Я себя неважно чувствую», — сказала Пьеретта. Когда Красавчик проснулся, он увидел, что она лежала на коврике у постели, плотно закутавшись в одеяло. Такое необычное поведение жены он объяснил беременностью.

В понедельник пришел толстяк Жан помочь старикам на уборке. Он взял на железной дороге недельный отпуск. Дверь в комнату Пьеретты не запиралась; она заснула, но вдруг ее разбудило грубое прикосновение чьих-то рук. Она вскочила, вырвалась из чужих объятий и только тут заметила, что стоит полуодетая на коленях в смятой постели, и различила в сиянии луны нескладную фигуру Жана.

— А ну убирайся, — прошипела она.

— Чем я хуже твоего макаронщика? — возразил он.

Жан изрядно выпил со жнецами и еле ворочал языком.

— Вот я скажу своему макаронщику, он тебе живо мозги вправит, — сердито бросила Пьеретта.

За дверью раздался хохот. Оказывается, Жан побился об заклад со жнецами, что он поладит с Пьереттой.

— Ну что ты, что ты? — примирительно твердил он. — Я же ничего дурного тебе не сделал. Почему ты не хочешь? Ведь как-никак ты мне родня.

Спотыкаясь на каждом шагу, он вышел прочь. Пьеретта заставила дверь комодом. Она думала: а вдруг дядя, спальня которого помещалась в другом конце дома, тоже был посвящен в тайну этого пари? На следующее утро Пьеретта уехала в Клюзо.

Конец лета выдался неустойчивый, жаркие дни сменялись грозовыми, ночью густые туманы скатывались в долину Клюзо. Вечерами Красавчик и Пьеретта, обнявшись, подымались по узенькой тропке, вившейся вокруг виноградников, по пути им попадались другие парочки, и это были самые прекрасные минуты.

В сентябре все болезненные явления, связанные с началом беременности, исчезли. Красавчик и Пьеретта по-прежнему ходили каждый вечер в виноградники; внизу, у их ног, стены фабричных корпусов, залитых лунным сиянием, отражались в зеркале Желины, а река, полноводная, как канал, текла меж двух набережных, построенных попечениями АПТО. По возвращении домой приходилось удовлетворять мужское самолюбие Красавчика. Но к Пьеретте вернулся сон, и она засыпала счастливая, прижавшись к его мускулистому плечу, обыкновенная женщина, такая же, как и все прочие женщины. Она даже полюбила возиться на кухне.

Фредерик Миньо, почтовый инспектор и секретарь секции коммунистической партии в Клюзо, взял отпуск во второй половине августа. Он решил поехать вместе с Раймондой к своему товарищу по партизанскому отряду, ныне виноградарю и муниципальному советнику маленького городка в департаменте Эро.

Битвы, шедшие там, показались Миньо куда более напряженными, чем в Клюзо. Коммунисты возглавляли борьбу, которую повели сельскохозяйственные рабочие и мелкие землевладельцы против политики правительства, ущемлявшей интересы виноградарей. За две недели Фредерик участвовал чуть ли не в шести демонстрациях. Местные жители организовали пикеты на дорогах. Союз республиканской молодежи Франции покрыл огромными надписями все стены. Миньо присутствовал на собрании, посвященном речи Маленкова на XIX съезде КПСС; прения длились до часу ночи — словом, «идейный уровень» был здесь несравненно выше, чем в районе, лежащем между Роной и Эн.

Миньо, человек, как мы уже видели, крайне добросовестный, упрекал себя в том, что в их промышленном городке господствует застой, и обвинял в этом также и секретариат секции Клюзо, то есть Пьеретту Амабль, и рабочего Кювро, и учителя Жаклара, который, впрочем, почти никогда не являлся на собрания.

— Дай только вернуться домой, — говорил Фредерик жене. — Я уж сумею теперь встряхнуть наших ребят, да и себя самого тоже. Настало время для суровой критики и самокритики.

Раймонда целиком одобряла намерения мужа. По ее мнению, уже давным-давно граждане города Клюзо заслуживают самой суровой «критики». Она охотно осталась бы жить в Эро. Пока супруг сидел на многочисленных собраниях, она в обществе аптекарского ученика посещала казино в Палавасе. Кавалер возил ее на мотоцикле. На полдороге он останавливал машину и молча щупал свою пассажирку; Раймонде это не доставляло ни малейшего удовольствия, но она терпеливо сносила эти маневры, считая, что за все надо платить. Как-то вечером фармацевт, по ее настоянию, стал играть в рулетку и просадил свое двухмесячное жалованье. Раймонда подумала о том, как раскричалась бы ее мать — бросать такие деньги на ветер, да еще было бы за что, а то, подумаешь, прижал ее немножко — с какой девушкой после вечеринки не шалит ухажер! Раймонду переполняла гордость. Она уж и не надеялась познать такую красивую жизнь.

Миньо верил в магическую силу критики и самокритики. В 195… году это было своего рода поветрие. В начале собрания ячейки какой-нибудь активист поднимался с места и заявлял: «Товарищи, разрешите мне выступить с самокритикой. Вчера я грубо обошелся со своей женой. А это прямая отрыжка мелкобуржуазных нравов…» Пришлось вмешаться руководству федерации, разъяснить, что критика и самокритика заложены в основу всякого научного метода: ученый подвергает критике ту или иную гипотезу и на основании опыта вносит исправления в полученный результат, учитывая свои собственные ошибки; а политическое действие не что иное, как практика, требующая знания законов социальных явлений, и т. д. и т. д. Однако во многих округах еще несколько месяцев, а то и больше продолжались такие публичные покаяния. Как видно, в католической стране даже атеисты больше тяготеют к магии, нежели к научной точности.

В начале сентября, сразу же по возвращении в Клюзо, Миньо был вызван в главный город департамента к секретарю федерации.

Шардоне, секретарь федерации, был единственным освобожденным работником в департаменте, где насчитывалось 2775 коммунистов, за которых голосовали десятки тысяч избирателей. Другие члены секретариата, бюро, политической комиссии могли посвящать партийной работе только свободные часы.

Шардоне находился, таким образом, в положении генерала, командующего дивизией, которая вся целиком, включая и главный штаб, состоит только из резервистов. Он получал в месяц восемнадцать тысяч франков на свои личные расходы, ездил только в третьем классе и во время поездок ночевал и обедал у товарищей — сегодня у одного, завтра у другого; словом, этот генерал дивизии был лишен транспортных средств и интендантства.

Его департамент, как и большинство французских департаментов, состоял из нескольких округов, совершенно различных по экономической и социальной структуре и еще более различных по политической обстановке: что ни округ, что ни коммуна, то свои особые условия. Поблизости от Лиона находились крупные предприятия металлургической и текстильной промышленности, железнодорожные мастерские. На равнине преобладало земледелие, в горах скотоводство. Ремесленные поселки лежали в высокогорных равнинах. Клюзо стоял несколько в стороне и находился в самом центре скотоводческого района. Каждая секция ставила перед секретариатом федерации свои вопросы, отличные от вопросов соседних секций. Меблированная комната, которую снимал Шардоне в главном городе департамента, превратилась в настоящее «картографическое бюро», где на многочисленных картах соответственно большими или малыми красными кружками отмечалось количество членов партии, синими крестиками — местонахождение секций, а все поля были исписаны замечаниями экономического, социального и политического характера.

Шардоне, сын архитектора-франкмасона, бросил юридический факультет в 1943 году и ушел в партизаны. Командир партизанского отряда, член партии с 1923 года, железнодорожник, занимался его политическим воспитанием и в ходе вооруженной борьбы, и в дни вынужденного затишья. В феврале 1944 года железнодорожника убили, и Шардоне занял его место. Он показал себя настоящим боевым командиром и дальновидным политическим руководителем. После войны он стал посещать партийную школу, блестяще учился и по окончании курса был назначен освобожденным секретарем партийной организации. В тридцать лет он был уже руководящим работником — секретарем федерации, ответственным за целый департамент, но ни разу в жизни он не вел низовой работы ни на одном предприятии. Этот молодой дивизионный генерал никогда не служил рядовым. Весь первый год он знакомился с вопросами сельского хозяйства. Его переизбирали год за годом. Разъезжая по департаменту, он выбивался из сил. Он просто надрывался.

Секретарь федерации фактически вспоминал о секции Клюзо лишь в моменты выборов. Секция работала неплохо. Газеты распродавались аккуратно, членские взносы поступали без опоздания. Только иногда, изучая свои «карты», Шардоне удивлялся разительному несоответствию между количеством рабочих, занятых на фабрике в Клюзо, и незначительным числом имевшихся там членов партии. «Что-то у них не клеится», — думал он, но его тут же отвлекал какой-нибудь более неотложный вопрос. К тому же, как известно, текстильные предприятия — вообще трудный участок, а Шардоне никогда не приходилось руководить борьбой рабочих текстильной промышленности.

Он узнал о «Рационализаторской операции АПТО — Филиппа Летурно» из реакционных газет, которые изображали эту «операцию» как некий образец того, чем могло бы стать в государственном масштабе франко-американское сотрудничество. Вслед за этим газеты сообщили, что сам господин министр «торжественно откроет в Клюзо „Цех высокой производительности“, а также передвижную выставку американских профсоюзов». Шардоне получил запрос из Центрального Комитета, его спрашивали, какие меры принял секретариат федерации, чтобы помешать маневру, который мог получить серьезный политический резонанс не только в национальном, но и международном плане. Шардоне срочно вызвал к себе Фредерика Миньо.

Они вместе наметили план борьбы: листовки, плакаты, митинги, кратковременные стачки, демонстрации. В заключение Шардоне сказал Миньо:

— Твоя честь коммуниста поставлена на карту.

С вокзала Миньо направился прямо к Пьеретте Амабль и застал дома только Бомаска.

Пьеретта задержалась у Маргариты, сначала проводила подругу, а там заболталась с ее матерью и вернулась домой, неся под мышкой кастрюлю, так называемую скороварку. До сих пор у Пьеретты не было скороварки, и только теперь она сможет полностью оценить все ее преимущества.

Подымаясь по лестнице, Пьеретта услышала стук молотка. В свободные от разъездов и ловли форели часы Бомаск мастерил полки, на которых предполагалось расставить папки с профсоюзными делами. Поперечные планки он выкрасил в зеленый цвет, а стойки — в красный. Целую неделю он расписывал ребра полок розами.

Пьеретта толкнула полураскрытую дверь. Миньо сидел у кухонного стола и нервно барабанил пальцами. Она и раньше замечала, что Миньо раздражает возня Бомаска по дому, и подумала сейчас, что Фредерик, конечно, смягчится, когда привыкнет к тому, что она говорит «у нас дома», а не «у меня дома», как говорила раньше, пока еще не жила с Бомаском. Ей доставляло огромное удовольствие говорить «у нас дома», и она немножко сердилась, на Миньо, когда замечала его надутую физиономию.

— Ты о чем это думаешь? — набросился он на нее. — Почему ты ничего не предусмотрела? Что ты делала целых три месяца?

Пьеретта нетерпеливо вскинула голову.

— О чем ты говоришь? Объясни, пожалуйста, — потребовала она.

В дверях, ведущих в столовую, вдруг показался Красавчик.

— Боюсь, что мой capriolino, того и гляди, начнет бодаться, — сказал он и, беззвучно рассмеявшись, потрепал Пьеретту по волосам.

— По-моему, объяснять нечего, если до открытия цеха осталось меньше месяца. А ты чем занята? — воскликнул Миньо.

— Покурим, козочка, — предложил Красавчик, протягивая Пьеретте сигарету с золотым ободком.

Пьеретта запрокинула голову и прижалась к плечу Красавчика.

— Козочки щиплют траву, — сказала она. — А сигарет не курят.

Она еще сильнее запрокинула голову, ища глазами глаза Красавчика. Оба рассмеялись.

«Скоро они впадут в полный идиотизм», — сердито подумал Миньо.

— Ты намерена со мной разговаривать? — спросил он Пьеретту.

— Ну конечно, — ответила Пьеретта.

Они прошли в соседнюю комнату и сели по обе стороны стола, заваленного папками.

Красавчик снова взялся за свои полки. Но как только он застучал молотком, Пьеретта взмолилась:

— Перестань, пожалуйста…

Красавчик молча уселся в плетеное кресло и взял какой-то роман.

Миньо рассказал Пьеретте о разговоре, состоявшемся с Шардоне.

— Из чего явствует, — заключил Фредерик, — что ты должна организовать кратковременную стачку, прекращение работы на двадцать четыре часа. Само собой разумеется, стачку всей фабрики.

— Это невозможно, — твердо ответила Пьеретта.

И она изложила причины, которые нам уже известны.

Миньо возразил, что ежели секции Клюзо не удастся поднять рабочее население города против так называемой «Рационализаторской операции», то, значит, секция плохо работала последние месяцы, вернее, даже последние годы.

Пьеретта в свою очередь сказала, что надо считаться с фактами. Что рабочие Клюзо обмануты пропагандой АПТО, а христианские профсоюзы работают на пользу Акционерного общества, не лучше ведет себя и профсоюз «Форс увриер». Если бы даже коммунисты добились от ВКТ — чего в действительности еще нет, — чтобы ВКТ дала сигнал к забастовке, то все равно большинство рабочих, даже члены ВКТ, не поднимутся. Коммунисты, таким образом, могут оторваться от рабочих масс, вместо того чтобы увлечь их за собой. Что перейти к действию и быть уверенным в успехе можно будет лишь в том случае, когда огромное большинство рабочих на своем опыте убедится в правоте лозунга ВКТ против «Рационализаторской операции» АПТО.

Миньо заявил, что дело выходит за рамки Клюзо, что оно приобрело национальное значение, что они обязаны любой ценой поднять трудящихся.

— Такова точка зрения Шардоне и секретариата федерации, — заключил он.

— Пускай Шардоне явится на фабрику и сам посмотрит, — возразила Пьеретта. — Приказами условий борьбы не изменишь.

Спор, подкрепленный с обеих сторон самыми разноречивыми доводами и доказательствами, затянулся до часу ночи. Каждый остался при своем мнении.

— Я непременно приду на ближайшее собрание профгруппы, я сам поговорю с товарищами, я тебе докажу… — твердил Миньо.

Красавчик задремал над книгой, но в конце концов проснулся от крика… Он сварил кофе, чтобы окончательно прийти в себя, и, не вмешиваясь, молча слушал спор. Когда Миньо ушел, Красавчик вдруг сказал Пьеретте:

— Такие люди приносят партии больше вреда, чем любой враг…

Пьеретта даже рассердилась. Миньо, возразила она, человек исключительно преданный, все свое время он отдает партии, у него к тому же солидный политический багаж. И когда он критикует, пусть даже неправильно, как, например, сегодня, он ведь старается расшевелить людей, нарушить раз заведенную рутину, ему приходится находить решения, и по-своему он полезен…

— Как муха в басне, — сказал Красавчик.

Эта бестолковая муха, суетившаяся без пользы, упоминалась на последнем уроке — Красавчик писал про муху под диктовку Пьеретты. Уроки французского, правда, продолжались, но гораздо реже, чем раньше. Целыми вечерами они сидели, почти не разговаривая, любуясь игрой зарниц, или считали секунды между вспышкой молнии и ударом грома: «Гроза приближается… уже над Гранж-о-Ваном… удаляется… идет в сторону Сент-Мари-дез-Анж». Иногда они даже играли в карты с соседями.

Но Пьеретта категорически отвергла «муху».

Несмотря на свои двадцать пять лет, она уже знала, как это знают опытные полководцы и крупные предприниматели, что всякий преданный делу человек полезен и может стать поистине незаменимым, если найти ему подходящее место. Она пыталась объяснить это Красавчику, но вдруг заметила, что он спит.

По правде говоря, Пьеретта была не так уж сильно уверена, что Миньо находится на подходящем месте.

В конце сентября я возвратился в Гранж-о-Ван. Как-то утром Красавчик сообщил мне, что тридцать три рабочих уволены с фабрики и что собрание с целью организовать их защиту состоится сегодня по окончании работы — в пять часов в зале для праздничных церемоний.

— Помнишь тот зал, куда ты пришел на бал, устроенный коммунистами?

Я подумал, что собрание даст интересный материал и поможет завершить мою историю АПТО очерком о сегодняшней борьбе рабочих, и поэтому с утра отправился через горы в Клюзо.

На лугах после частых и обильных грозовых ливней ярко зеленела трава. Косые солнечные лучи золотили легкую дымку, окутывавшую вершины сосен. Я без труда добрался до ручейка — это здесь зачерпнула тогда Пьеретта полную пригоршню воды и напоила Красавчика. Вся ложбина была усеяна грибами на высоких ножках с остроконечными шляпками, испещренными серыми и охряными пятнами — словно их расписывали Гойя и Брак, — так называемыми пестрыми скрипицами.

Надо сказать, что скрипица — весьма изящный гриб. Я не спеша подымался по, склону и думал — думал уже не в первый раз, — как определить понятие изящества. Обычаи, мода дают на этот вопрос столь же маловразумительный ответ, как и «золотое сечение» Пифагора. Изящество отражает гармоническое соотношение качеств, присущих данному существу, в их единстве и неповторимой индивидуальности. Опытный животновод сообщит вам куда более ценные сведения об изяществе и породе, нежели социолог или профессор эстетики. Эта область знаний и идей просто завораживала меня. Низкий зад, вздернутый вместе с верхней губой нос, короткие ноги, длинные руки больше говорят мне о человеке, чем тридцать страниц его биографии. Я обязан спасением своей жизни тому, что научился не доверять жирной коже и срезанному подбородку.

Я уже подходил к вершине. «Пьеретта Амабль, — думал я, — в своем черном заштопанном платьице, без всякого сомнения, самая изящная женщина из всех, кого я знал». Впрочем, «изящная» не совсем то: в ней чувствуется порода, в том смысле слова, в каком употребляют его лошадники.

Пусть у нее несколько тяжеловатая нижняя часть лица, тяжеловатые челюсти, зато нос тонкий, чуть орлиный, кисти рук у нее сильные, пожалуй даже мальчишеские, линия плеч слегка покатая и удивительно соответствующая линии носа и лба; но даже эта грубоватая нижняя часть лица, эти мальчишеские руки придают Пьеретте не только изящество, но и подлинную породистость. Почему? Шагая по тропке, я проклинал в душе теперешних художников, которые пользуются цветом и линией ради забавы, вместо того чтобы попытаться передать эту гармонию, раскрыть ее, как это делали Гойя, Веласкес и Рембрандт.

Я добрался до гребня. Здесь кончалось владение коммуны Гранж-о-Ван, здесь была граница нашего «острова». По ту сторону вся земля принадлежала АПТО, и отсюда я уже различал неровную, как зубья пилы, полоску крыш в глубине узкой долины реки, в расселине, ощетинившейся голыми скалами.

Я решил миновать лесосеку, где в прошлый раз блуждали Пьеретта и Красавчик, и пошел прямо по гребню. Затем я спустился по каменистому склону, густо поросшему колючим кустарником. Лощину уже окутывал мрак. На главную площадь Клюзо я попал к моменту окончания работы на фабрике. Огромные ворота табельной были открыты; перед воротами стоял горбун вахтер, который, как говорили, делал девицам кое-какие поблажки, а взамен оставлял за собой право прижать красотку в углу позади своей каморки. Чуть подальше виднелась огромная афиша, извещающая о вечере отдыха, который устраивал христианский профсоюз.

Я стоял и глядел, как выходили из ворот последние рабочие. Значит, вот она, их пресловутая фабрика, о которой толковали по всей округе и даже на забытом «островке», где я так надеялся обрести тихое пристанище вдали от бурь и битв нашей эпохи. Табельная напоминала разом и тюрьму, и школу, и богадельню.

В клубном зале, где легко могло поместиться пятьсот зрителей, насчитывалось не более десяти человек. На танцевальной площадке были расставлены стулья для предстоящего вечера отдыха, организуемого христианским профсоюзом.

Пьеретта Амабль и какой-то рабочий, которого я не знал в лицо, — как оказалось потом, тоже профсоюзный делегат — сидели за столом, приставленным почти вплотную к первому ряду стульев. Перед Пьереттой на пустом столе лежала открытая ученическая тетрадка, где ее четким почерком были записаны имена уволенных, их должность, год рождения, срок работы на фабрике и принадлежность к профсоюзу.

Я уже знал большинство рабочих и работниц, сидевших в первом ряду, знал и тех, что стояли у стола, переговариваясь с Пьереттой и другим делегатом: это все были активисты.

Я спросил Пьеретту Амабль, не их ли уволили с фабрики.

— Нет, — ответила Пьеретта, — уволенные еще не пришли.

— Они ждут там, на площади, — входя в зал, сказал старик Кювро.

— Должно быть, не смеют войти, — пояснил кто-то.

— Непременно сходи за ними, — сказала Пьеретта делегату, — если к ним обратится женщина, они, чего доброго, застесняются.

— Подождем еще немного, — предложил делегат.

Мне уже приходилось, правда не в Клюзо, а в других городах, и, правда, не часто, присутствовать на профсоюзных собраниях, устраиваемых по поводу увольнения рабочих. Знал я также, что уволенный рабочий стесняется даже своих собственных товарищей, собравшихся защищать его. Почему все-таки выбор дирекции пал на него, а не на его соседа? Он знает, что, по мнению одних, его уволили потому, что он не бог весть какой работник, и что другие в душе радуются, что уволили его, а не их; и, если бы даже на него просто пал жребий, законы конкуренции на рынке труда столь неумолимы, что человек невольно испытывает стыд за собственное невезение.

Получив на руки расчетный лист, рабочий чувствует себя словно выброшенным за борт коллектива, он отныне уже не имеет никакого отношения к их предприятию; даже те, что собрались здесь, чтобы встать на его защиту, и по-прежнему относятся к нему как товарищи, даже они теперь уже не его товарищи по работе; он принадлежит отныне к необъятному миру безработных, попрошаек — словом, к тем, кому лавочник не желает отпускать товар в кредит. Когда его спрашивают: «Где ты работаешь?», он уже не может ответить «у Рено», «на проволочном заводе» или «в АПТО»… Одни только испытанные активисты, выброшенные с завода по политическим мотивам (официально или нет), не подвержены этому чувству стыда, как правило сопутствующему любому остракизму.

Я знал все это, но я никак не мог представить себе, что уволенные рабочие до такой степени стыдятся своего положения, что не осмеливаются даже появиться на собрании, устроенном в их защиту.

Прошло еще четверть часа. Делегат отправился на площадь. Вскоре отворилась дверь и вошли трое. Первый хромал, и одно плечо у него было значительно выше другого. Второй, юноша алжирец, втянул голову в плечи и боязливо оглядывался кругом, как будто ему снова предстояло изведать силу полицейских кулаков, с которыми он уже успел познакомиться в метрополии. Третий был седовласый старик, он шел мелкими шажками — типичный обитатель богадельни; садясь, он снял очки и аккуратно протер их. Его костлявые руки, обтянутые морщинистой кожей, тряслись.

Все трое уселись в глубине зала под разноцветными гирляндами, уже развешанными для предстоящего вечера отдыха.

Потом вошли две женщины, обе лет под пятьдесят, обе ширококостные, раскрасневшиеся, растрепанные. Одна из них слегка пошатывалась и судорожно цеплялась за руку подружки. Войдя в зал, она крикнула:

— Здорово, честная компания!

Обе женщины уселись в глубине зала рядом с тремя мужчинами.

Потом появились два итальянца с характерной наружностью южан, калабрийцы или жители Апулии; оба смущенно мяли в руках свои кепки. Они тоже устроились позади, но немного в стороне от других.

Потом ввалился пузатый гигант с круглой смеющейся физиономией. Маленькая кепочка еле держалась у него на самой макушке, не прикрывая курчавых волос. Он промаршировал прямо к первому ряду, уселся, раздвинул толстые ноги и громко хлопнул себя по колену.

— Ну и ну! — сказал он. — На этот раз, видно, они меня доконают.

Потом вошел очень худой, очень бледный юноша в пиджачке — крахмальный воротничок, галстук бабочкой, фетровая шляпа; он сел в стороне от всех посреди зала.

Потом двумя группами вошли несколько молоденьких девушек и старух, они сели в последнем ряду у стены.

Наконец явилась группа работниц из цеха Пьеретты, и в их числе Маргарита. Эти прошли прямо в первый ряд и приветливо помахали Пьеретте. Среди них уволенных не было.

Пьеретта не ответила на дружеский жест товарок. Она стояла у стола и смотрела в зал. В ее глазах светилась огромная печаль.

— Прошу вас, товарищи, — начала она, — прошу вас, займите места поближе. Нам же нужно поговорить.

Никто не пошевельнулся.

В зал вошел делегат.

— Никого больше нет? — спросила Пьеретта.

— Никого, — крикнул с порога делегат.

— Прошу, товарищи, сесть ближе, — повторила Пьеретта. — Нас не так-то уж много!

— Подвигайтесь, товарищи, — сказал делегат.

Никто не пошевельнулся.

— Прошу вас, товарищи, — настаивал делегат. — Ведь нас мало. К чему же нам надрывать горло…

— И верно, почему не идете в первый ряд? — крикнула пьяная работница, тяжело подымаясь с места с помощью своей подруги. Обе торжественно проследовали по главному проходу. Никто не засмеялся.

Остальные постепенно приблизились к столу, за исключением молодого человека с галстуком бабочкой, который не тронулся с места и не произнес ни слова за все время собрания.

— АПТО официально заверило нас, — сказала Пьеретта, — что реорганизация Сотенного цеха не повлечет за собой ни одного увольнения. Многие рабочие поверили этим обещаниям. Кое-кто даже позволил себя убедить, что «Рационализаторская операция» будет выгодна трудящимся Клюзо. Однако тридцать три рабочих только что получили расчет, и это лишь первая партия.

Затем Пьеретта зачитала список уволенных, в числе которых было несколько чернорабочих, две уборщицы, ночной сторож, старичок, в обязанности которого входила в зимнее время топка печей в конторе, а в летнее время поливка палисадника перед зданием конторы, кое-кто из обслуживающего персонала, стекольщик, который целыми днями ходил по цехам в поисках разбитой форточки, — это и был тот самый старик, что, усевшись, снял очки и протер их; был среди увольняемых и один мастер, но он не пожелал явиться на собрание, боясь скомпрометировать себя общением с рабочими, — он еще надеялся выкрутиться из беды. Нобле был его школьным товарищем, и мастер решил попросить начальника личного стола замолвить за него словечко; наконец, несколько молодых девушек, которые еще вчера были ученицами, и несколько пожилых женщин, почти достигших пенсионного возраста.

На сей раз дирекция АПТО нанесла удар по наиболее слабым, наиболее робким, наиболее неловким, наиболее беззащитным — словом, выбрала таких, чтобы при случае можно было сослаться на то, что их держали до сих пор только из милости или просто терпели. Дирекция одним взмахом вымела «двор чудес», ибо при каждом крупном предприятии где-нибудь в закоулках всегда ютится свой «двор чудес». Большинство уволенных были «неорганизованные». Только один был членом ВКТ. Короче, дирекцию АПТО нельзя было сейчас упрекнуть в политическом пристрастии.

— АПТО, — продолжала Пьеретта, — утверждает, что оно сдержало свое слово и никто из работниц, работающих на станках, не уволен. На первый взгляд это кажется правдоподобным, но это ложь, так как известное число работниц ткацкого цеха переведено на подсобные должности для замены увольняемых товарищей.

Пьеретта разоблачила маневр дирекции; время от времени она, как обычно, останавливалась, подыскивала нужное слово и возвращалась к уже сказанному, чтобы уточнить факты. Как и большинство активистов из рабочих, она не боялась длинных фраз; «период» начинался с короткого и ясного предложения: «Дирекция нанесла удар преимущественно по неорганизованным», затем следовала целая серия «служебных слов» — ибо… так как… вы знаете, что… ввиду того что… Предложения развертывались медленно-медленно, как будто следовали за переживаниями аудитории, которые во всех оттенках улавливала Пьеретта. Если ей казалось, что ее недостаточно хорошо поняли, она старалась еще раз уточнить, добавить, повторить фразу почти в тех же самых выражениях. При этом она ни на минуту не забывала основную мысль, и после многочисленных поворотов «период» возвращался к первоначальному предложению, и затем уж следовало заключение: «Дирекция нанесла удар преимущественно по неорганизованным, но мы будем защищать их так же, как и всех наших товарищей».

Такого рода ораторское искусство, надо сказать, искусство своеобразное, рассчитанное на близость с аудиторией; изучать его весьма трудно, так как оно характерно для «низовых собраний», которые только в редчайших случаях стенографируются или записываются; красноречие это с величайшей тонкостью отражает в самом построении фраз, в самой расстановке слов пробуждение сознания и строгое целомудрие сердца, познавшего слишком много унижений.

После вступительного слова Пьеретты Амабль был намечен ряд мер, в большинстве классических для подобных случаев. Например, посылка делегации в мэрию, в префектуру, в генеральный совет; в принципе все были согласны, но никто из уволенных не желал быть в числе делегатов, даже в окружении своих товарищей, которых они знали как испытанных бойцов; побежденные всячески старались уклониться от непосредственной встречи с представителями класса победителей. Потом делегат внес предложение: пусть уволенные явятся на фабрику и займут свои места. Если дирекция все-таки удалит их, тогда все цеха бросят работу, рабочие выступят, помогут, не допустят, чтобы их выгнали из цеха.

Слово попросил старик стекольщик.

— Ради нас ни один рабочий палец о палец не ударит, — сказал он.

— Верно, — крикнула с места женщина.

— Верно, верно, — подхватили разом несколько голосов.

— Небось еще радуются, что не их увольняют, — крикнула другая женщина.

Затем воцарилось молчание, оживившиеся было взгляды вновь потухли.

Рабочие, сидевшие в первом ряду, в основном активисты, из которых никто не попал под увольнение, возражали, но довольно вяло.

Пьеретта молчала. Она, по-видимому, не верила, что в данных обстоятельствах предложения делегата вызовут подъем рабочей солидарности.

А делегат тем временем рассказал собранию о том, что произошло на заводе, расположенном в соседней долине. Там тоже уволили рабочих, но они против воли администрации вернулись к станкам, и в конце концов дирекции пришлось уступить. Спор в зале продолжался.

Делегация, отправившаяся к мэру, пересекла площадь и тотчас вернулась обратно: мэра не оказалось на месте; решили его подождать. Из соседнего зала доносился оглушительный и заунывный рев трубы: трубач репетировал свою партию перед балом. Служитель развешивал трехцветные гирлянды.

Я ушел, не дождавшись конца собрания. В Гранж-о-Ван я доехал на такси. В лучах заходящего солнца я заметил старика Амабля — он стоял на пригорке посреди своих двадцати гектаров и в сотый раз озирал свои владения, которые он округлял целых тридцать лет. Я подумал, что старик Амабль наверняка одобрил бы действия АПТО, решившего избавиться от «лишнего хлама». Но он еще не понимал, что с помощью таких же махинаций свекловоды из Уазы, владельцы зерновых хозяйств Боса и виноградари Алжира вот-вот избавятся от него самого.

Секретарь департаментского Объединения профсоюзов ВКТ явился на собрание после моего ухода, уже перед самым закрытием. Несмотря на свою молодость, он успел проявить себя с самой лучшей стороны на постройке гидроэлектростанции, где ему поручено было организовать и объединить несколько тысяч рабочих различных национальностей, расселенных по отдельным баракам и настроенных весьма воинственно. Узнав о предложении делегата, он весь загорелся, ведь именно он добился победы в деле рабочих, уволенных с завода электроприборов в соседней долине. Он рассказывал о всех перипетиях борьбы с такой горячностью, что увольняемые обещали вернуться на фабрику — будь то мирным путем, будь то силой — 15 октября, то есть в тот самый день, когда истекал срок, указанный в извещениях. Пьеретте Амабль поручили связаться с профсоюзом «Форс увриер» и христианскими профсоюзами, а также и с неорганизованными, добиться их поддержки и сотрудничества.

Но как только секретарь ушел, воодушевление разом упало. Рабочий Кювро, Пьеретта, Маргарита и несколько товарищей пошли в кафе. «В текстильной промышленности условия борьбы совсем другие, — твердил старик Кювро, — у нас нужно подождать, чтобы возмущение созрело». Пьеретта вернулась домой с твердым убеждением, что профсоюзы отвергнут ее предложения, что если уволенные и явятся в цех 15 октября, то, стоит только горбатому вахтеру грозно нахмурить брови, они, опустив головы, робко поплетутся прочь и что даже у себя в цехе она в лучшем случае добьется пятнадцатиминутной приостановки работы — другими словами, чисто внешней демонстрации солидарности.

Красавчик уже спал. Пьеретте очень хотелось поделиться с ним своими опасениями: не суждено ли пролетариату Клюзо, в рядах которого находятся преимущественно молоденькие девушки, женщины и старики, слишком беспомощные, чтобы пытать счастья на стороне, не суждено ли им тут, в Клюзо, тащиться в хвосте рабочего движения, тем более что и расположены они на отшибе, в стороне от крупных промышленных центров, где выковывается новый мир. Вот какой вопрос задавала она себе. Но она не решилась разбудить Красавчика, ведь он вставал до рассвета. Ужинать Пьеретта не стала и долго еще сидела перед раскрытой тетрадкой, куда она не записала ни строчки, и все грезила о больших городах, где в грохоте металлургических заводов, прокатных станов и пневматических молотов закаляется воля настоящих борцов.

Дежурный шпик дирекции наутро после собрания явился к начальнику личного стола. Нобле был в отпуске; после тридцатипятилетней беспорочной службы в АПТО ему была дана единственная привилегия — брать отпуск не в первой половине августа, как все прочие, а в сезон открытия охоты: от своих предков-крестьян Нобле унаследовал страсть к охоте. Шпик отдал отчет о собрании секретарше Нобле, которая всей душой ненавидела Пьеретту.

Секретарша побежала к инженеру Таллаграну, замещавшему Нобле. Она постаралась сгустить краски. Пьеретта, по ее словам, подняла чуть ли не весь город, чтобы добиться насильственного возвращения уволенных. Фабрику непременно захватят силой. Красавчик обещал привести на подмогу итальянских рабочих и североафриканцев с железной дороги — словом, своих подручных.

Будь Нобле на месте, он только пожал бы плечами. Кто-кто, а он не хуже старого профсоюзного работника умел разобраться в настроении рабочих. Но Таллагран, молодой инженер, почти поверил россказням секретарши. Он даже порадовался в душе, что такое важное событие произошло в отсутствие Нобле и, следовательно, представился превосходный случай показать правлению АПТО, что у него, Таллаграна, хватка покрепче, чем у старика. И он тут же почти дословно сообщил в Лион главной дирекции донесение секретарши.

Сведения Таллаграна встревожили главную дирекцию сильнее, чем можно было предположить это, сидя в Клюзо. Там пребывали в уверенности, что, во-первых, «Рационализаторская операция АПТО — Филиппа Летурно» проводится ради рекламы и имеет непосредственную цель подготовить почву для увеличения основного капитала Общества, что, в сущности, и соответствовало действительному положению вещей; во-вторых, что Валерио Эмполи, у которого, по-видимому, был контрольный пакет акций предприятий АПТО, придает огромное значение успеху операции. А это не отвечало действительности. Но по вполне понятным причинам верхушка служащих АПТО считала эту версию более чем вероятной.

«Рост производительности в первую очередь выгоден самим рабочим». И было весьма важно избежать даже малейшего инцидента, который мог бы поколебать веру в эту непреложную истину. А тут вдруг пошли разговоры о стачке с занятием предприятия, о вмешательстве иностранных рабочих, что делало неминуемым обращение за помощью к полиции. Поэтому в дирекцию спешно вызвали рабочую делегатку Пьеретту Амабль.

Как только она перешагнула порог Лионского отделения АПТО и протянула швейцару вызов, ее сразу же направили на второй этаж.

— Господин Нортмер вас ждет.

Господин Нортмер, главный директор всех предприятий АПТО, расположенных на территории Франции, никогда не принимал лично рабочих делегатов. О его существовании Пьеретта знала лишь со слов Нобле, который в затруднительных случаях ссылался на авторитет главного директора: «Так решил господин Нортмер».

— Нет ли тут ошибки? — спросила Пьеретта швейцара.

— Ведь вы мадам Амабль? — в свою очередь спросил швейцар.

— Я, — ответила Пьеретта.

— Вот вас и вызывает господин Нортмер.

Швейцар позвонил по внутреннему телефону, немедленно явилась секретарша и провела Пьеретту к начальнику.

Ковры, кресла, на стенах в рамках и под стеклом фотографии предприятий АПТО. Кабинет господина Нортмера казался не таким старомодным, как все прочие помещения главной дирекции, где по части обстановки строго придерживались классического лионского делового стиля. Но господин Нортмер все же оставался верен темным тонам. Какая огромная разница между его сумрачным кабинетом и нарядным кабинетом Филиппа Летурно!

Нортмер поднялся навстречу Пьеретте из-за стола, покрытого зеленым сукном, предложил ей присесть у овального столика, на котором лежала одна-единственная папка, и сам сел напротив.

Директор был высокий и стройный мужчина в синем, безукоризненно сшитом костюме. Хотя Пьеретта мало что смыслила в мужских туалетах, даже ее поразила непринужденная элегантность господина Нортмера. На вид ему казалось лет сорок, не больше. Глаза у него были живые, смеющиеся. Указав на столик, он начал:

— Я велел принести ваше личное дело и, признаюсь, прочел его с огромным интересом. Вы коммунистка. Я, понятно, ни в малейшей степени не разделяю ваших убеждений, но я уважаю вас, ибо все ваши действия доказывают вашу искренность. Посему я выкладываю карты на стол.

Пьеретта ничего не ответила, лицо ее было бесстрастно спокойным, и лишь неприметная складочка, залегшая между бровей, показывала, с каким вниманием она слушает слова директора.

— Я вынужден, — продолжал Нортмер, — уволить с фабрики Клюзо шестьдесят рабочих. Тридцать три человека уже получили предупреждение. В ближайшие дни последует вторая очередь. И мне было бы весьма нежелательно, чтобы увольнение рабочих послужило причиной каких-либо инцидентов…

Пьеретта вся подалась вперед. Это движение означало начало атаки. Однако Нортмер жестом остановил ее.

— Я знаю, что вы мне ответите: «Если инциденты вам нежелательны, не увольняйте рабочих».

— Совершенно верно, — подтвердила Пьеретта.

— Вы мне скажете также: «Если сейчас стачка доставит вам особенно большие неприятности, тем больше у нас оснований объявить стачку именно сейчас».

— Совершенно верно, — подтвердила Пьеретта.

— Вы скажете также: «Если стачка доставит вам серьезные неприятности, тем больше шансов, что она закончится для нас успешно».

— Совершенно верно, — подтвердила Пьеретта.

Нортмер скрестил на груди руки.

— Ваши рассуждения вполне логичны, — сказал он, — однако в данном случае они неправильны. Видите ли, в сложившейся ситуации для нас важнее уволить шестьдесят рабочих, чем избежать стачки. И я вам сейчас объясню, почему это так…

Ссылаясь на цифры годовых отчетов, Нортмер пояснил Пьеретте, что уже несколько лет АПТО работает себе в убыток. Увеличение капиталовложений необходимо для того, чтобы модернизировать устаревшие методы производства.

— Наша «Рационализаторская операция» имеет целью доказать новым акционерам, что предусмотренная реорганизация позволит значительно уменьшить эксплуатационные расходы как раз в части рабочей силы… Я говорю с вами, как говорил бы с членом административного совета…

Пьеретта снова подалась вперед и раскрыла было рот.

— Знаю, знаю, — живо перебил Нортмер. — Вы сейчас скажете, что рабочие отнюдь не желают, чтобы наши капиталы росли за их счет.

— Совершенно верно, — сказала Пьеретта.

— И что вас мало интересует мнение наших будущих акционеров. И что, наконец, интересы трудящихся, которых вы представляете, находятся в противоречии с интересами АПТО. — Нортмер улыбнулся. — Я угадал? — спросил он.

— Угадали, — ответила Пьеретта. И тоже улыбнулась.

— Видите, как мы отлично понимаем друг друга, — произнес Нортмер с улыбкой. Пьеретта тоже ответила ему улыбкой.

Не раз в течение последующих недель Пьеретта подолгу думала об этих улыбках, которые как бы задали тон их беседе.

Возможно, скажут, уж чересчур она строго, с излишней щепетильностью осуждала себя за то, что улыбнулась. Но Пьеретта впервые в жизни улыбнулась представителю хозяев — и улыбнулась во время разговора о своих делегатских делах. «Почему, почему? — допытывалась она у себя самой. Почему я вдруг ответила улыбкой на улыбку Нортмера?» Может быть, потому, что ее противник сам выложил все те доводы, которые собиралась привести в качестве аргументов Пьеретта, и спор вследствие этого принял слегка комический оборот, и, строго говоря, улыбка в данном случае была даже уместной. Но Пьеретта хорошо знала, что дело тут не в комичности положения. Если уж быть до конца искренней перед самой собой, следовало признать, что каждой своей улыбкой она как бы молчаливо одобряла то высокое мнение, которое сложилось у Нортмера о ее уме. Улыбаясь ему, Пьеретта как бы хотела сказать: «Вы говорите со мной, как с равным по уму противником, и вы правы, хотя я всего-навсего простая работница». Нобле и прочие служащие фабрики, когда ей доводилось вступать с ними в бой, прибегали к прямым угрозам или к хитростям; а Нортмер сумел оценить ее, и, следовательно, ее улыбка подразумевала: «Я польщена тем, что вы видите во мне достойного противника!» Так Пьеретта позволила вовлечь себя в игру. Ей хотелось доказать Нортмеру, что и она тоже способна вести изящную игру. Ей хотелось доказать, что он прав, выказывая ей уважение. Подобная опасность неизменно грозит самым испытанным борцам за рабочее дело. Отсюда соблазн, неизменно встающий перед социал-демократами. Отказываясь от непримиримой борьбы «класса против класса», они тем самым переходят в лагерь противника.

Не слишком ли много рассуждений по поводу какой-то улыбки? — возразят мне. Если мы уподобим борьбу классов известной игре, заключающейся в перетягивании каната, и вообразим себе две партии игроков, которые, крепко упершись ногами в землю, стоят друг против друга, и стоят долго, то победу подчас решает минутная заминка в рядах противника — кто-то чуть-чуть расслабил мускулы, кто-то не вовремя перевел дыхание. А это, согласитесь, куда меньше, чем улыбка. Борьба между представителями рабочих и хозяев идет именно на этом предельном уровне напряженности.

Нортмер не преминул воспользоваться своим преимуществом.

— Вы неудачно начали борьбу, — сказал он. — Может увенчаться успехом стачка, начатая, скажем, за увеличение заработной платы. Может увенчаться успехом стачка, начатая для защиты рабочих делегатов. Если бы, к примеру, я уволил вас, стачка за восстановление вас на работе, возможно, увенчалась бы успехом. И политические стачки бывают для вас удачны. Но никто еще не слыхал, чтобы стачка в защиту уборщиц, ночного сторожа, учеников и стариков, которые достигли предельного возраста, могла бы принять такой размах, чтобы привести к победе. Признайтесь же, что вы согласны со мной…

Пьеретта молчала.

— Ваша стачка или любое другое ваше выступление, — продолжал Нортмер, обречены на провал, и вы это прекрасно знаете сами. Разве не так?

Пьеретта молчала.

— Эта стачка, — говорил Нортмер, — поставит меня в затруднительное положение, так как я хочу, чтобы открытие цеха «РО» прошло без сучка без задоринки. Да и вы тоже поставлены в затруднительное положение, так как стачка, не приведшая к победе, во всех отношениях невыгодна для рабочих. Так давайте же вместе поищем какого-нибудь выхода…

Пьеретта по-прежнему молчала.

— В кои-то веки наши интересы совпадают, — продолжал Нортмер, — давайте же воспользуемся этим. Случай, согласитесь, из ряда вон выходящий…

Он улыбнулся в третий раз. И его улыбка, столь недвусмысленная, говорила: «Вы слишком умны, и мне незачем играть перед вами комедию сотрудничества классов. Нам с вами бесполезно пытаться обмануть друг друга». Пьеретта в третий раз ответила на его улыбку.

— Могу вас заверить, — говорил Нортмер, — что каждый случай увольнения будет рассмотрен нами особо и мы постараемся возместить каждому с лихвой то жалкое место и ту небольшую заработную плату, которую он получал. На этой неделе Нобле возвращается из отпуска, он сообщит вам наши предложения.

Нортмер поднялся и чуть заметно наклонил голову, давая понять, что аудиенция окончена. Пьеретта тоже поднялась.

— Я передам своим товарищам наш разговор, — сказала она.

— Разумеется, — подхватил Нортмер. — До свидания, мадам Амабль.

На следующий день, выходя с фабрики, Пьеретта окликнула делегатку профсоюза «Форс увриер»:

— Луиза, подожди, мне нужно с тобой поговорить.

— А ты все такая же тощая, — ответила Луиза. — Смотри, помрешь скоро со своей политикой.

Луиза Гюгонне (возраст — сорок пять лет, рост — метр восемьдесят) работала старшим мастером в Сотенном цехе. На ней была кофточка с коротенькими рукавчиками, и над тесной резинкой, стягивающей у плеча толстую руку, вздулся багровый валик. И зиму и лето Луиза делала на велосипеде три километра на фабрику и обратно. «Чтобы не толстеть», заявляла она.

— Ну-с, — спросила она Пьеретту, — мы по-прежнему ничего не признаем, кроме кофе и сигарет?

— Мне нужно с тобой поговорить, — повторила Пьеретта.

— Что ж, пойдем, я, так и быть, поставлю тебе стаканчик.

— Если тебе так хочется, пожалуйста, — ответила Пьеретта.

Без сомнения, именно из-за этих стаканчиков на щеках Луизы вечно пылал завидный румянец. Но пьяной ее никогда не видели. Она пила так, как пьет благоразумный мужчина. В кафе гостиницы для проезжающих Луиза уселась, усадила Пьеретту и заказала по своему обыкновению бутылку красного вина.

— Почему ты не зайдешь ко мне как-нибудь в воскресенье? — спросила она Пьеретту. — Можешь привести с собой своего обожаемого макаронщика. Я сварю курочку, для начала закусим горяченькими сосисками. Небось любишь горячие сосиски? А может быть, и мой Жан-Пьер поймает на наше счастье форель. Тебе бы неплохо раздобреть. Но скажи-ка ты мне, что это у тебя такие глаза странные — веки набрякли. Уж не ждешь ли ты наследника?

— Жду, — призналась Пьеретта.

— Ну, я рада за тебя, — проговорила Луиза, — очень, очень рада.

— У нас это нечаянно получилось, — улыбнулась Пьеретта.

— Даже не смей так говорить. Тебе как раз это и нужно. Совсем другая станешь. Давно тебе пора подумать о себе, о муже, о мальчугане. Значит, решено, вы приходите к нам в воскресенье, такое событие надо спрыснуть.

— В воскресенье мне нужно быть в департаментском Объединении профсоюзов по поводу «Рационализаторской операции», — ответила Пьеретта, — об этом я и хотела с тобой поговорить.

— Да после, после… Вот ты ждешь сейчас малыша, а я уверена, даже не знаешь, куда его положить. И о чем ты только думаешь? Дерешься за эту пьянчужку Жермену, которая о тебе бог знает какие сплетни распускает, потому что ты живешь с макаронщиком, за Гюстава, который совсем ослеп и за день больше перебьет стекол, чем вставит, — ведь ему давно в богадельню пора; хлопочешь о каких-то девчонках, которые и на фабрику-то пошли затем, чтобы купить лишний тюбик губной помады, и строят глазки твоему же милому, когда он за тобой заходит, — что я, не вижу, что ли!.. Пора тебе, доченька, образумиться.

Луизе Гюгонне досталось по наследству пять гектаров прекрасной плодородной земли на самом берегу Желины, в трех километрах от Клюзо, как раз там, где долина расширяется; муж сам обрабатывал участок, у них было четыре коровы. На свое жалованье старшего мастера Луиза смогла приобрести необходимый сельскохозяйственный инвентарь и даже грузовичок. Пока она работала на станке, она состояла в профсоюзе ВКТ, была одной из самых рьяных активисток и обзывала прочих работниц «рохлями»; при ее богатырском здоровье после восьмичасового стояния у станка у нее еще оставалось достаточно силы для профсоюзной работы. Луиза любила поспорить с инженерами. Но жизнь обернулась к ней такой приятной, такой умиротворяющей стороной, что порой она даже дивилась, почему это нельзя, в конце концов, жить в мире с хозяевами. В момент профсоюзного раскола она, вполне естественно, возглавила фракцию «Форс увриер», где ее деятельность отныне не была стеснена «политикой». И через несколько месяцев она сочла вполне законным то, что дирекция, оценив ее организаторские способности, назначила ее старшим мастером.

Луиза и восхищалась Пьереттой, и презирала ее за непримиримость. «Хорошо еще, что есть такие, как ты», — говорила она порой. Но то обстоятельство, что Пьеретта добровольно взяла на себя всю тяжесть борьбы, казалось Луизе самым красноречивым доказательством отсутствия благоразумия, своего рода умственным изъяном. Через своего мужа она посылала Пьеретте то картошки, то свежих овощей, то цыпленка, то кусок гуся, то баранью ножку, желая таким способом выразить свое уважение перед этим беззаветным героизмом и в то же время пытаясь свернуть самое героиню с правильного пути, принизить ее до себя, привив ей вкус к основному своему пороку — чревоугодию.

На собраниях Луиза Гюгонне ополчалась на коммунистов и охотно повторяла те аргументы, которые черпала в брошюрах, получаемых от руководства «Форс увриер»; но, когда Пьеретта предлагала ее вниманию подписной лист на постройку Дома компартии в главном городе департамента, на «Народную помощь», на коммунистическую печать, Луиза подписывалась обычно на такую сумму, о которой на фабрике никто не мог и подумать. В момент ареста Жака Дюкло она отказалась подписать протест против его ареста. Но вместе с тем именно тогда, когда в Клюзо считали, что коммунистическая партия вот-вот будет объявлена нелегальной, она отозвала в сторону Пьеретту и сказала: «Если у тебя или у твоих ребят будут какие неприятности, вы прямо ко мне приходите. Уж где-где, а у меня жандармы вас искать не станут». Впрочем, подобные противоречия были более чем обычным явлением во Франции 195… года.

Но сейчас Луиза наотрез отказалась принимать участие в любом выступлении против «Рационализаторской операции» в защиту увольняемых.

— Если ты хочешь, — предложила она Пьеретте, — я тебя устрою в цех «РО». Теперь там получают премиальные, а тебе деньги нужны, не забывай, в каком ты положении… Не строй дурочку. Ничего ты, у работниц не отнимаешь, а с хозяев сорвешь.

И заключила:

— А главное, ешь! Побольше ешь! Теперь тебе за двоих есть надо.

Пятнадцатого октября никто из уволенных не явился на фабрику. Даже бюро ВКТ вопреки мнению Пьеретты высказалось за принятие компромиссных предложений, исходящих от Нобле.

По ходатайству АПТО богадельня согласилась принять еще до достижения установленного возраста стекольщика Гюстава. Жермену пристроят прислугой к инженерам. Мэрия договорилась с дорожным ведомством, чтобы уволенных чернорабочих взяли на постройку нового шоссе. Семьи уволенных девушек получат небольшое пособие, для того чтобы в течение года молодежь могла обучиться какой-нибудь профессии. Помощника счетовода устроят в летнюю колонию для детей, организованную католиками и субсидируемую АПТО.

Оба калабрийца и алжирец уехали в Лион на поиски работы. Никто о них даже не вспомнил. Прибыли в Клюзо неизвестно откуда, пусть и уезжают, если хотят, — скатертью дорога. Обычно Пьеретта горячо протестовала против подобных проявлений шовинизма, которым грешили даже многие ее товарищи. Но на этот раз она не посмела возразить, боясь упреков — начнут говорить: живет, мол, с итальянцем, значит, действует из личных побуждений.

Теперь Пьеретта снова тяжело переносила свою беременность. У нее бывали минуты странного полузабытья. Ей казалось, что она барахтается в мутной воде и скользкие рыбешки вьются вокруг ее ног, касаются ее тела. Красавчик каждый вечер возвращался все позднее и позднее, валился в плетеное кресло и молчал. Пьеретта считала, что ему опротивели его бидоны, сыроварня и мучит тоска по родине. «Подумаем об этом потом, после родов». Сама не признаваясь себе, она искала предлога, лишь бы убежать из Клюзо. Ей виделась Генуя и огромные краны «Ансальдо», вскинувшие к небесам лес красных флагов.

В оправдание своих отлучек Красавчик ссылался на то, что они с Филиппом Летурно ездят на рыбалку куда-то в отдаленные места. То, что Красавчик проводил сейчас время с Филиппом, не нравилось Пьеретте, но она скрывала досаду, зная, что не сумеет объяснить ее своему другу. Как-то вечером он принес несколько форелей, но они были так похожи на тех рыб, которые чудились Пьеретте теперь во время беременности, что она схватила их, выбросила в окно и залилась слезами.

Фабричная ячейка, секретарем которой была Пьеретта, собралась за две недели до торжественного дня, на который было назначено открытие цеха «РО». В 1946–1947 годах собрания проводились еженедельно, а потом стали проходить раз в месяц. В октябре собрание откладывалось дважды. Первый раз потому, что многие рабочие после окончания трудового дня на фабрике нанимались на виноградники, так как уже начался сбор винограда, а во второй раз потому, что назначенное число совпало с днем традиционного праздника в соседней долине.

В этот, третий раз Пьеретта разослала на дом двадцати трем коммунистам специальные приглашения, подчеркнув в повестках особую важность предстоящего собрания, на котором обещал присутствовать секретарь секции; кроме того, во время перерыва она обегала все цеха и переговорила с каждым коммунистом лично; почти все обещали прийти; обычно только в редких случаях приглашенный набирался духу и прямо заявлял, что он не придет. Причины для непосещения собрания изобретались уже потом, на досуге.

Собрания ячейки проходили в задней комнате кафе, владелец которого сочувствовал коммунистам. Пьеретта и Миньо пришли сюда ровно в восемь тридцать, то есть в точно назначенное время.

В девять часов пришла работница, исполнявшая обязанности казначея ячейки, она работала в одном цехе с Пьереттой, и трудовой ее стаж в АПТО исчислялся тридцатью годами; в ожидании остальных она надела на нос очки, разложила на столе марки, ведомости, подписные листы. Миньо перечитывал вступительное слово, которое он набросал заранее. Пьеретта сидела возле печурки, зябко кутаясь в большой черный шерстяной платок.

Пробило десять — ни один приглашенный еще не явился. Казначейша дремала, опустив голову на сложенные на столе руки. Пьеретта упорно молчала. Миньо ходил взад и вперед по комнате, заложив руки за спину.

После десяти явилась молоденькая работница. Она осторожно приоткрыла дверь, боясь потревожить собравшихся. Пьеретта молча вскинула на нее глаза.

— Извиниться пришла, — пояснила работница. Но, окинув быстрым взглядом комнату, добавила: — Ага, вы уже кончили.

Казначейша проснулась.

— Подожди меня, — сказала она работнице, — пойдем домой вместе.

И обе женщины вышли из комнаты.

— Почему товарищи перестали ходить на собрания? — спросил Миньо.

— А я почем знаю? — ответила Пьеретта. Она сидела все в той же позе у печурки, по-прежнему кутаясь в черный вязаный платок.

— А тебе не кажется, — начал Миньо, — что с тех пор, как ты живешь с Бомаском, товарищи уже не так тебе доверяют, как прежде. Ведь вы не женаты. Я-то, конечно, знаю, что вы все равно что муж и жена. Но не забудь: ответственный товарищ обязан быть безупречным и в личной жизни.

Пьеретта вдруг вскочила со стула.

— Идиот, — бросила она Миньо. — Ты окончательно стал идиотом.

И быстрым шагом вышла из комнаты.

На следующий день после окончания смены Маргарита поджидала Пьеретту у дверей цеха. Взявшись под ручку, они вместе пошли домой. Против обыкновения Маргарита была на редкость молчалива. «Каких еще глупостей она натворила, — думала Пьеретта, — должно быть, что-нибудь уж совсем из ряда вон выходящее, раз она мнется и молчит».

— Мне нужно с тобой поговорить, — вдруг произнесла Маргарита…

И она запнулась.

«Так я и знала», — подумала Пьеретта. Ее подружка, несмотря на солидный жизненный опыт, отличалась поразительным легкомыслием. Большинство ее любовных приключений оканчивалось для нее печально. Пьеретта всякий раз удивлялась, как это воспоминание об операционном столе не отбило у Маргариты раз навсегда охоту заводить романы. Поэтому она прижала к себе локоть Маргариты и заглянула ей в лицо, стараясь облегчить трудное признание.

— Ты на меня ужасно рассердишься, — начала Маргарита.

— Ну говори, говори уж, — ласково отозвалась Пьеретта.

Пожалуй, впервые в жизни она испытывала чувство такой щемящей нежности к своей подруге. Много есть в Клюзо, да и вообще на белом свете товарищей, хороших товарищей, есть товарищи чуть похуже, есть совсем плохие, и, наконец, существуют просто изумительные люди, которых Пьеретта не знала или видела только мельком, о чьих подвигах читала в книгах и газетах. Но подруга у нее одна-единственная, и это — Маргарита. И до чего же прекрасно иметь подругу.

— Я боюсь, что тебе будет больно, — сказала Маргарита.

— Да говори же, — ласково настаивала Пьеретта.

— Ну ладно, тогда слушай, — решилась Маргарита. — Я сегодня попросилась, чтоб меня перевели в цех «РО».

Пьеретта молчала.

— Я знаю, что это нехорошо с моей стороны, — продолжала Маргарита.

В конце июня, когда пошли разговоры о «РО», Пьеретта несколько раз во время перерыва проводила беседы. Она предупреждала своих товарок, что дирекция приложит все усилия, лишь бы перетащить в цех «РО» любую из них. «Наш цех единственный, где каждая работница обслуживает только один станок, — поясняла она, — недаром наш цех зовут „стальным“. И верно, он стальной, не сгибается, да и только, к великому огорчению Нобле и дирекции. Но помните, нас будут пытаться разъединить. Впрочем, решайте сами». Работницы единодушно уверяли, что откажутся от всех возможных предложений. Цех дружно охранял свою коллективную честь, завоеванную годами борьбы.

— Пойми, — говорила Маргарита, — нет, ты пойми, не могу я больше здесь киснуть. Дядя и тетка, видно, никогда меня в Париж не вызовут. Не верю я больше их обещаниям. Их надо поставить перед свершившимся фактом. А в цехе «РО» я за три месяца прикоплю тридцать тысяч франков. С этими деньгами можно ехать в Париж, а там будет видно.

Пьеретте исполнилось только двадцать пять лет, но за ее плечами было восемь лет профсоюзной и политической борьбы. Предательство как таковое уже не потрясало ее теперь. Давно прошли и те времена, когда она чуть не заплакала, узнав, что великий Горький, великий писатель, свято веривший в счастливое будущее человека, самый любимый ее писатель, по доброй воле взял себе псевдонимом слово, означающее горечь. Она молча слушала Маргариту, только уголки губ чуть-чуть опустились книзу; ничем больше не выразила она своих чувств.

— Ты меня презираешь? — допытывалась Маргарита, она ждала упреков, уговоров, но только не этого молчания.

— А что ты будешь делать в Париже с тридцатью тысячами франков? спросила Пьеретта.

Она даже не огорчилась, она только всем существом своим почувствовала, что очень устала, устала сильнее, чем вчера, чем позавчера, чем за все эти дни, посвященные борьбе, исход которой вдруг показался ей таким далеким, таким бесконечно далеким, что у нее потемнело в глазах и она пошатнулась.

— Что с тобой? — испуганно проговорила Маргарита. — Да что с тобой?

— Ничего, — ответила Пьеретта. — Ты же знаешь, что я беременна.

В то же самое время Миньо вышел из почтового отделения и направился домой. Но по дороге он решил посмотреть, как идут приготовления к торжественному открытию цеха «РО».

Бывший Сотенный цех был построен Франсуа Летурно на купленном у муниципалитета участке земли вдоль левого берега Желины. Новый цех отгородили от реки стеной, по гребню которой натыкали осколки бутылок. Такой оградой была обнесена вся территория фабрики. Мимо цеха шла внутрифабричная дорога, по которой курсировали грузовики, доставлявшие изделия из цеха в цех.

Начальник отдела рекламы АПТО приказал снести ограду перед фасадом цеха. По обе стороны образовавшегося прохода воздвигли пилоны, а между ними протянули длинное коленкоровое полотнище, на котором огромными буквами, в рост человека, было выведено:

В цехе были распахнуты обе высокие и широкие двери, на одной красными буквами по белому фону было написано «Вход», а на другой «Выход».

Жители Клюзо по приглашению администрации группами стекались посмотреть на переоборудование цеха, они проходили по всему корпусу — от двери с надписью «Вход» до двери с надписью «Выход», — куда вела специально проложенная дорожка, по обе стороны был натянут канат, выкрашенный в алый цвет. Для инженера Таллаграна, руководившего всеми работами, построили специальную конторку — всю стеклянную, высоко поднятую над полом и похожую на корабельную рубку. Техники — американцы и немцы — распоряжались установкой оборудования. Девицам, которые с утра до вечера вертелись у окрашенного в алый цвет каната, они говорили по-английски и по-немецки всякие гадости, а те хихикали, считая, что с ними заигрывают.

Отрезок дороги, лежащий между цехом и площадью, перекопали под сад. Мадам Таллагран в вельветовых брюках, в ковбойке, с сигаретой в зубах командовала целым отрядом садовников. В память «Маленького арпана господа бога» Кодвила, который супруга инженера прочитала захлебываясь, она потребовала, чтобы вдоль всей стены посадили вьюнок; приглашенный специально для этого случая агроном объяснил ей, что, если бы даже сюда свезли удобрения со всего света (он прекрасно знал, что АПТО не постоит за десятком килограммов суперфосфата, но количество в данном случае не играло роль), — даже вопреки успехам, достигнутым агробиологией в деле повышения плодородия почвы, вьюнки все равно не успеют обвить стену ко дню открытия цеха: вьюнки полагается сажать весной. Пришлось помириться на цветущих олеандрах. Их привезли на грузовиках из садоводства; если зарыть кадки в землю, никто даже не догадается, что они выросли не здесь, у стены, прямо в грунте.

Как только кадки были зарыты, их обложили кругом кусками дерна, дерн укатывали, поливали, подстригали. Ответственной за газон назначили Раймонду Миньо. Ничего не подозревавший муж вдруг заметил в цветнике свою жену, которая командовала садовниками и в подражание мадам Таллагран тоже надела вельветовые брюки и тоже не выпускала сигарету изо рта. Миньо схватил ее за лямку комбинезона и закричал:

— Какого черта ты здесь делаешь?

Раймонда резко вырвалась из рук мужа. Она была куда сильнее его.

— Сам не видишь? — огрызнулась она. — Мадам Таллагран попросила всех женщин доброй воли помочь ей. Ты посмотри только, какой шик! — добавила она. — Траву и ту пересаживают, будто какие-нибудь орхидеи…

На них оглядывались. Раймонда вызывающе смотрела на мужа. Она решила пойти на любой скандал, ибо всей душой, безоговорочно примкнула к лагерю мадам Таллагран, уже подходившей к супругам с фальшиво-равнодушным видом, примкнула к лагерю важных дам Клюзо, которые наконец-то снизошли до нее. И Раймонда злобно, дерзко захохотала.

— Я же для твоих товарищей рабочих стараюсь, — съязвила она. — Как видишь, им ни в чем не отказывают. Может быть, среди цветов они будут лучше работать, перестанут лодырничать…

Мадам Таллагран тоже засмеялась. Садовники захихикали — они презирали и ту и другую, — но Миньо вообразил, что они издеваются над ним: хорош секретарь секции, который не способен внушить уважение к рабочему классу даже в своем собственном доме.

Он повернулся и поспешил к Пьеретте.

Когда Пьеретта вошла в столовую, Красавчик уже сидел в плетеном кресле.

Он вскинул на нее глаза и тут же потупился, но Пьеретта успела уловить его затуманенный, словно подернутый дымкой взгляд и поняла, что это означает: ведь и ее родной отец к концу жизни начал пить.

Вот уже две недели Пьеретта подозревала, что Красавчик пьет, но только сейчас ее догадки превратились в уверенность, и она упрекнула себя, что раньше не обратила на это внимания. Впрочем, она была, пожалуй, удивлена: уж очень не вязалось представление о пьянстве со всем его обликом.

— Почему ты пьешь? — в упор спросила она.

— Каждый развлекается, как может, — ответил Красавчик.

— Что это ты себе в голову забрал? — сказала она.

Пьеретта говорила с Красавчиком тем самым тоном, с теми же интонациями, как некогда говорила ее мать со своим мужем, тоном терпеливой сиделки, которая, даже падая с ног от усталости, все-таки жалеет своего больного. Женщины Клюзо с самого рождения знают, как нужно обращаться с пьяницей. Фабричный цех, фабричная контора, звонок к мадемуазель Летурно, неприветливый поселок, прилепившийся к голой скале, муж, который вдруг запил, — все это было здесь, в Клюзо, тесно связано одно с другим, и надо было ко всему этому приспособиться, чтобы существовать.

— Что это ты выдумываешь? — спросила она.

Как раз в эту минуту вошел Миньо.

— Прости меня, Пьеретта, — быстро проговорил он. — Прости. Я вчера вечером действительно не то сказал.

— Значит, одумался все-таки, — отозвалась Пьеретта.

— Не имею я права вмешиваться в личную жизнь других, раз у меня самого черт знает что творится.

И Миньо в двух словах рассказал Пьеретте, что Раймонда, как он сейчас имел случай убедиться, добровольно трудится для открытия цеха «РО».

— Все женщины — шлюхи, — вдруг заметил Красавчик.

— Моя-то, во всяком случае, шлюха, — охотно подтвердил Миньо.

— Нет, все, — настаивал Красавчик.

— Не обращай на него внимания, — посоветовала Пьеретта, — он пьян.

Миньо поочередно взглянул на обоих.

— Ах вот оно что, — запинаясь, пробормотал он, — значит, и вы, вы тоже…

Он круто повернулся и подошел к окну. Разодранные ветром тучи цеплялись за голые вершины гор. Моросило. Мимо окна в полном составе проследовала рабочая семья, возвращавшаяся с осмотра цеха «РО»; впереди, заложив руки за спину и сердито хмурясь, шагал муж, в двух шагах позади плелась жена с четырьмя малышами. Меньшой, не поспевая, спотыкался и хныкал. Из-за угла выскочил фабричный грузовик, подняв колесами фонтаны грязи. Рабочий остановился и пустил вслед шоферу ругательство. Потом зашагал дальше, еще больше сутулясь, еще сильнее нахмурившись. Жена вытерла забрызганное лицо тыльной стороной ладони.

— Не могу я больше жить в этой дыре! — вдруг воскликнул Миньо.

— Все женщины — шлюхи, — повторил Красавчик. — Уж поверь мне, Миньо, я-то знаю, что говорю.

Миньо снова перевел взгляд с Красавчика на Пьеретту.

— Значит, и вы тоже… — горько произнес он.

И он вышел из комнаты, не прибавив ни слова.

— Что это вчера у вас такое произошло? — спросил Красавчик. — Почему он вдруг решил у тебя прощения просить?

— Я тебе завтра скажу, когда ты проспишься, — ответила Пьеретта.

— Не нравится мне твой дружок Миньо, — вдруг заявил Красавчик.

— И ты тоже ему не особенно нравишься, — сказала Пьеретта.

— Не желаю… Пусть этот тип к нам больше не ходит, — упорствовал он.

— Я здесь у себя дома, — отрезала Пьеретта.

Красавчик вдруг поднялся с кресла.

— Я сейчас тебе покажу, — проговорил он, — как у нас в Италии обращаются с такими, как ты.

Пьеретта шагнула вперед и приблизила свое лицо к его лицу.

— А ну, иди проспись! — проговорила она, указав на дверь спальни.

Глаза ее горели. Никогда еще Красавчик не видел у нее таких огромных, таких черных глаз.

— Прости… — начал было он.

— Иди сейчас же спать, — произнесла Пьеретта.

Цепляясь за стулья, Красавчик побрел в спальню. На пороге он обернулся.

— Не могу я, — проговорил он, — не могу я больше жить в этой дыре.

— А я могу? — закричала Пьеретта. — А я могу? Ты хоть раз подумал неужели я ради собственного удовольствия убиваю свою молодость, стараюсь хоть немного встряхнуть людей, которым на все наплевать.

Красавчик вошел в спальню. Пьеретта захлопнула за ним дверь. Потом открыла окно и облокотилась на подоконник. Разорванные ветром тучи низко нависли над городом. Надвигалась ночь. Большинство лавочек было уже заперто. Только в окнах кафе, откуда вырывался неясный гул голосов, светились огни. Пьеретта вздрогнула. Она подошла и приоткрыла дверь в спальню: Красавчик в пиджаке и в ботинках лежал на кровати и громко храпел.

Торжественное открытие цеха «РО АПТО — Филиппа Летурно», а также передвижной выставки американских профсоюзов было назначено на последний четверг октября.

В понедельник почти все рабочее население Клюзо получило заказные письма на бланке со штампом «АПТО, Главная дирекция, город Лион». Почтальоны до самого вечера разносили адресатам письма. Сорок процентов этих посланий содержало увольнительные извещения, остальные сообщали о сокращении рабочих часов с сорока до тридцати двух и даже до тридцати часов в неделю.

Утром во вторник большинство рабочих и работниц, занятых в первую смену, собрались у фабричных ворот за полчаса до гудка. Полученные накануне письма переходили из рук в руки.

Раньше срока явились и служащие, хотя увольнение их почти не коснулось. Но каждый вышел из дома с мыслью поскорее увидеть сослуживцев, посоветоваться, узнать, что происходит и чего еще следует ждать. Служащие быстро проходили в маленькую калитку рядом с главными воротами. И, очутившись в помещении, сразу же подбегали к окнам, следя за все увеличивающейся толпой рабочих.

Только накануне вечером Нобле получил из Лиона от главной дирекции специальное извещение, где без всяких комментариев сообщалось о предстоящих увольнениях и сокращении рабочих часов. В контору он прибежал в семь часов утра. До половины восьмого он три раза подряд звонил в Лион, но все три раза ему отвечал только швейцар.

— Может быть, лучше сейчас открыть ворота, — посоветовала секретарша, которая тоже явилась в контору спозаранку. — Пока они окончательно не разбушевались…

Обычно ворота открывали в семь часов пятьдесят минут, по первому гудку, а запирали в восемь часов две минуты, сразу же после второго гудка. Опоздавшие проходили через калитку, предназначавшуюся для служащих, и горбун вахтер пробивал их карточку.

Нобле пожал плечами. Он в десятый раз перечитывал список уволенных и ничего не понимал. Ведь всего три дня назад он виделся с Нортмером и тот даже не счел нужным поставить его в известность.

Рабочие толпились в самом конце площади, ближе к городу. Механики и слесари разбились на маленькие группы, чернорабочие держались все вместе. Все остальное свободное пространство заполнили женщины. С десяток молодых людей стояли, опершись на рамы велосипедов — они еще не успели завести их в гараж, — и болтали с работницами. Гул голосов становился все громче. Когда промелькнула фигура инженера Таллаграна, руководившего цехом «РО», кто-то улюлюкнул. И тут же вся площадь заревела:

— Ро-ро-ро! — орали женщины.

— О-го-го! — не отставали от них мужчины.

— Ро-ро! Го-го!.. — все слилось в оглушительный и нестройный рев. Служащие бросились к окнам.

Пьеретта Амабль явилась ровно в семь сорок пять вместе с делегатами слесарей и чернорабочих, которые зашли за ней домой.

Рабочие расступились, давая им дорогу. В толпе заговорили:

— А ведь она права оказалась, предупреждала нас тогда.

Какая-то женщина крикнула:

— Даешь польскую забастовку!

— Польку танцевать захотелось, — крикнул из толпы какой-то озорник.

Но никто не засмеялся шутке. Снова все стихло.

Луиза Гюгонне примчалась на велосипеде, но против обыкновения не свернула в гараж, а, отчаянно сигналя, стала пробираться сквозь толпу к Пьеретте Амабль.

Четыре делегата — две женщины и двое мужчин — быстро обменялись мнениями о происходящем.

— Видно, АПТО окончательно потеряло голову, — сказала Луиза Гюгонне, беря Пьеретту под руку. — Погоди, мы им покажем, что мы не робкого десятка, — добавила она.

Вокруг них образовался кружок. Люди прислушивались к разговору делегатов, стараясь поймать хоть слово.

Отчаянно завыл гудок, и горбун распахнул ворота. Несколько рабочих вошло в фабричный двор, но толпа осталась на площади.

Пьеретта, Луиза Гюгонне и еще два делегата быстро наметили план действий. К ним присоединились делегаты других цехов. Когда раздался второй гудок, какая-то девушка бегом бросилась к фабрике. Но никто не последовал ее примеру. Горбун взялся рукой за створку ворот, однако не закрыл их.

Группа делегатов пересекла площадь и направилась к воротам.

— Сейчас будет митинг, — говорили они на ходу рабочим.

Делегаты поднялись на три ступеньки, которые вели к воротам, и обернулись лицом к толпе.

— Говори первая ты, — обратилась Пьеретта к Луизе Гюгонне.

— Нет, ты говори, — возразила та, — они тебя хотят послушать.

Толпа действительно скандировала:

— Пье-ре-тта! Пье-ре-тта!

Пьеретта сделала рукой знак, что сейчас будет говорить. Все замолкли.

— Товарищи, вот что решили наши делегаты, — начала она. — Сейчас мы разойдемся по своим рабочим местам…

— Нет, нет! — раздались крики.

— …и соберем все письма, извещающие об увольнении и сокращении часов работы. Вы вручите письма своим цеховым делегатам.

— Стачка! Стачка! — кричали в толпе.

— Собрав письма, — продолжала Пьеретта, — ваши делегаты направятся в дирекцию. Тем временем каждый цех решит, считает ли он необходимым немедленно начать стачку. А в одиннадцать часов все соберутся здесь, на площади.

К одиннадцати часам сходились рабочие второй смены, так что время было выбрано удачно. В этот час все рабочие собирались на территории фабрики.

В толпе раздались рукоплескания.

— И тогда, — продолжала Пьеретта, — вы скажете своим товарищам из следующей смены, чтобы они не ходили в цех.

Снова рукоплескания, еще более оглушительные, чем в первый раз.

— В одиннадцать часов, — продолжала Пьеретта, — ваши делегаты здесь же на площади дадут вам отчет о переговорах с дирекцией. И тогда мы все вместе решим, какой нам следует дать ответ.

Послышался одобрительный гул. Слово взяла Луиза Гюгонне.

— Профсоюз «Форс увриер», — начала она, — целиком присоединяется к ВКТ. Мы все вместе пойдем в дирекцию…

— Ты ведь еще ни с кем из нас не посоветовалась, — запротестовал другой делегат «ФУ», столяр, который, как говорили, состоял в наушниках у Нобле.

— У-у-у! — заулюлюкала толпа.

Столяр пожал плечами и направился к дверям цеха.

— Всем собраться здесь в одиннадцать часов, — крикнула Луиза Гюгонне. И вот вам мой совет, начинайте стачку немедленно.

Ее слова тоже были встречены взрывом аплодисментов.

Горбун куда-то исчез, и, лишь когда рабочие разошлись по цехам, он запер ворота. Было уже восемь часов тридцать минут.

Пьеретта обошла всю фабрику и только тогда заглянула в свой цех, «стальной» цех, где было принято единодушное решение — бросить работу. Когда она пробиралась между станками, работницы кричали ей вслед:

— Привет Пьеретте! Пьеретта, держись! Не сдавайся! Мы все тебя поддержим!

Затем делегаты отправились в контору. Теперь их было уже четырнадцать человек. И по каменной лестнице они поднялись твердым, уверенным шагом.

Инженер Таллагран и Гаспар Озэр, начальник отдела рекламы АПТО, приехавший в Клюзо в связи с торжественным открытием цеха «РО», сидели в кабинете Нобле. Нобле первый услышал топот ног поднимающихся по лестнице делегатов. Недаром он проработал в АПТО тридцать пять лет. Опытным ухом, только по шагам делегации, он безошибочно определял степень накала возмущения на фабрике.

— Ну, на сей раз, — обратился он к обоим инженерам, — придется туго. И, повернувшись к секретарше, приказал: — Немедленно впустите их.

Пьеретта положила на письменный стол Нобле пачку заказных писем.

— Рабочие отказываются принимать их в расчет, — твердо произнесла она.

Нобле пожал плечами.

— Я сам знаю не больше вашего, — проворчал он.

Он не скрывал, что не был извещен о предстоящем сокращении, и, вынув бумаги, которые были вручены ему лишь накануне, заявил, что готов присоединить их к письмам, принесенным делегацией. С семи часов утра, добавил Нобле, он пытается связаться по телефону с главной дирекцией, только что он застал господина Нортмера, который подтвердил приказ об увольнениях, но не пожелал ничего объяснить.

— Хорошенькую же вы затеяли операцию, нечего сказать, — заявила Луиза Гюгонне.

— Другого выхода нет, — живо перебил ее Таллагран. — Ведь фабрика в теперешних условиях работает в убыток. Все население Клюзо в конечном счете выиграет от этой реорганизации и т. д. и т. п.

— А пока что вы нам прикажете жрать? — спросил кто-то из делегатов.

— А что будет с нашими детьми? — подхватил делегат христианского профсоюза.

Остальные делегаты не вмешивались в беседу, ожидая, что скажет Пьеретта. Пьеретта сказала всего несколько слов:

— Мы не принимаем ни увольнений, ни сокращенной недели. И мы посоветуем нашим товарищам объявить стачку и не прекращать ее до тех пор, пока АПТО не откажется от своих решений.

Нобле бессильно махнул рукой.

— Не советую валять дурака, — проговорил инженер Таллагран, — только зря себе лоб разобьете.

— Прошу прощения, — перебил его Нобле, — но вести переговоры с рабочими — это моя прямая обязанность.

— А что думает по поводу действий АПТО директор по кадрам? — спросила Луиза Гюгонне.

— Он спит, — ответил Нобле.

Нобле уже посылал курьера за Филиппом, но тот даже не отпер дверь, ничего не стал слушать и крикнул сквозь закрытые ставни: «Оставьте меня в покое».

Пьеретта молча взглянула на делегатов, и они вышли из конторы.

Как только за делегацией захлопнулась дверь, Нобле заявил инженерам:

— Необходимо отложить открытие цеха «РО».

Таллагран горячо запротестовал, упрекнул Нобле в мягкотелости, в «попустительстве подстрекателям».

Не дослушав его, Нобле обратился к Гаспару Озэру:

— Увольнение рабочих за три дня до торжественного открытия нового цеха фактически является провокацией, в которой я не могу принимать участие. Если дирекция будет настаивать на своем, я не поручусь, что в четверг не начнется настоящая драка… Я-то, слава богу, знаю здешний народ.

Гаспар Озэр принял сторону Нобле. Он был даже склонен преувеличивать важность событий. Весь подготовленный им спектакль пойдет насмарку. Он ломал себе голову, зачем дирекции понадобилось вводить в его пьесу еще такой момент, как волнения рабочих. Вместе с Нобле они снова позвонили Нортмеру и объяснили ему положение дел: в десять часов утра большинство рабочих уже прекратило работу и так далее.

— Открытие состоится в назначенный день, — ответил Нортмер и повесил трубку.

Как только делегация вышла из конторы, Пьеретта вдруг сказала:

— Что-то есть хочется.

— Наконец-то! — обрадовалась Луиза Гюгонне.

Прежде чем пойти по цехам, они завернули в ресторанчик позавтракать и выпить по стакану красного.

— А тебя наш народ любит, — сказала Луиза.

«И правда любит», — подумала Пьеретта. Товарищи, которые еще вчера избегали оставаться с ней наедине, опасаясь вопросов, требующих прямого и точного ответа: «Что ты сделала, чтобы помешать „РО“? На какой день ты назначила собрание?» — те самые товарищи сегодня утром первые пришли к ней, сами попросили ее взять их судьбу в свои руки.

— Народ верит партии, — ответила Пьеретта.

— И тебе тоже, — добавила Луиза.

«И это верно», — подумала Пьеретта. Еще недостаточно быть дисциплинированным членом партии и повторять лозунги, чтобы увлечь за собой массу. Надо делом доказать, что ты тверд духом. И Пьеретта порадовалась, что всегда была тверда духом.

— Ребята тебе доверяют, — настаивала Луиза.

— Это верно, — согласилась Пьеретта.

Обе ели теперь в сосредоточенном молчании. Совсем неплохо передохнуть и набраться сил перед боем.

— А твой макаронщик все еще пьет? — спросила Луиза, которая знала все, что делается в городе.

— Нет, — сказала Пьеретта.

С того самого вечера, когда неделю назад Красавчик сказал: «Не желаю больше видеть у нас Миньо», он вдруг бросил пить. И тогда же перестал встречаться с Филиппом и ни разу не заглянул в кабачок. Вечерами Пьеретта читала, а он мастерил миниатюрный кораблик. Время от времени он вскидывал на нее сумрачный взгляд, но она не подымала глаз от книги. Говорили они мало и ни разу даже намеком не упомянули о своей первой «семейной сцене». Хотя Пьеретта скрыла происшедшее от Миньо, он и сам больше к ним не заглядывал.

— Нет, — повторила Пьеретта, — не пьет. — (Женщины в Клюзо без малейшего стеснения говорят друг с другом о таких вещах.) — И все-таки он какой-то странный.

Луиза кинула на нее быстрый взгляд.

— Потом я тебе все объясню, — произнесла она.

— Что ты мне объяснишь? — заинтересовалась Пьеретта.

Луиза снова взглянула на Пьеретту и, не отрывая от нее своего взгляда, сказала:

— Красавчик — славный малый. Вот он увидит, какая ты, боевая, и образумится.

— Ведь я всегда была боевая, — сказала Пьеретта.

— Надо всем вместе в бой идти, — отозвалась Луиза.

Они поговорили о стачечном комитете, который создавался по их инициативе. Пьеретта тоже заказала вина. Уже давно она не чувствовала себя такой бодрой.

В одиннадцать часов она выступила перед тысячной толпой, собравшейся на большой площади у ворот фабрики. Она указала на непосредственную связь, существующую между открытием цеха «РО», выставкой американских профсоюзов, политикой правительства, находящейся в зависимости от Соединенных Штатов, и увольнениями. За утро в цехах успел назреть гнев, и Пьеретта сказала также и об этом, ибо знала по опыту борьбы, что осознанный гнев вдесятеро усиливает его накал, Она предложила «бастовать до победного конца», а также призвала все население Клюзо принять участие в демонстрации против торжественного открытия цеха «РО», назначенного на четверг, и объявить бойкот американской выставке.

Примерно то же самое повторила и Луиза Гюгонне.

Каждое предложение делегаток встречалось одобрительными возгласами.

После собрания с супругой инженера Таллаграна случился конфуз — ее освистали рабочие, и ей пришлось под дружное улюлюканье толпы покинуть на произвол судьбы отряд садовников, разбивавших под ее командой сад у цеха «РО». Толпа сорвала флаги и выворотила из земли кадки с олеандрами. Инженер Таллагран успел вовремя дать распоряжение вахтерам запереть двери нового цеха.

Владелец кафе, где обычно происходили собрания фабричной ячейки, согласился предоставить большую комнату, смежную с залом, под помещение стачечного комитета; в комитет вошли представители всех профсоюзов, председателем его избрали Пьеретту Амабль.

Пьеретта тотчас же расположилась за столом со всеми своими бумагами. В шесть часов явился Миньо.

— Послушай-ка, что мы решили… — начала она.

— Слишком спешишь, слишком спешишь, — удивленно заметил Миньо. — А главное, ни с кем не посоветовалась.

Его тоже поразило, что увольнение произошло за три дня до торжественного открытия цеха «РО АПТО — Филиппа Летурно».

— АПТО, — наставительно произнес он, — ведет себя так, будто само желает этих инцидентов. И не играем ли мы ему на руку? Почему, прежде чем начинать забастовку, ты не узнала мнения департаментского Объединения профсоюзов? Возможно, они располагают более полными сведениями, которых мы просто не имеем.

— Самое главное то, что рабочие наконец объединились для защиты своих прав, — возразила Пьеретта.

— Спешишь, спешишь, — с беспокойством произнес Миньо. — Ты обязана была посоветоваться с партийными организациями…

— Да, мы спешим, спешит вся фабрика, — ответила Пьеретта. — И прекрасно делаем, что спешим. Если бы мы стали дожидаться до завтра, те, которые меньше прочих пострадали от махинаций АПТО, — короче, все ловкачи, все комбинаторы, чего доброго, передумали бы и отказались бы от борьбы: с какой стати, мол, рисковать всем и распинаться за своих товарищей? А теперь повсюду выставлены забастовочные пикеты, и даже последние трусы не осмелятся пойти против единодушно принятого решения. Сейчас мы сумели создать такое положение, при котором страшнее пойти против своего же брата рабочего, чем против хозяев; следовательно, сейчас даже трусость и та нам на руку.

И Пьеретта в качестве доказательства своей правоты привела слова делегата христианского профсоюза, который только что обратился к ней с вопросом: «А ты не боишься, что, если мы устроим в четверг демонстрацию, АПТО ответит на это локаутом?»

— Размышлял, как видишь, с самого утра, — продолжала Пьеретта. Возможно, дирекция найдет средство оказать на него соответствующее давление. Он, конечно, в душе не прочь уклониться. Но его парни так воодушевлены нашим собранием и инцидентом, который произошел возле цеха «РО», что, если даже делегат «раздумает», за ним никто не пойдет.

Пьеретта открыла школьную тетрадку, куда так и не занесла ничего после памятного разговора с Маргаритой. Своим ясным и убористым почерком она записала на чистом листке первые пункты плана:

«Поставить в известность федерацию.

Использовать для борьбы местную демократическую печать».

— Ты бы не мог съездить в город на мотоцикле? — обратилась она к Миньо.

— Хорошо, поеду, — согласился Миньо.

— А потом зайдешь сюда, расскажешь, что думают товарищи. Если меня здесь не будет, загляни ко мне домой, в любой час.

— Ладно, — ответил Миньо.

Два этих задания Пьеретта объединила фигурной скобкой и приписала сбоку:

«Ответственный: Миньо».

«Срок отчета в проделанной работе: сегодня ночью».

И ниже строчкой:

«Мобилизовать для предстоящей демонстрации железнодорожников из Сент-Мари».

— Можешь туда съездить? — спросила она Кювро, который, с самого полудня не покидал стачечного комитета.

— Конечно, могу, — отозвался тот. — Сейчас и отправлюсь. Через пятнадцать минут идет поезд. Я всех парней из депо наперечет знаю…

— Отчитаешься в проделанной работе завтра утром, — предупредила Пьеретта.

Затем она записала:

«Составление плакатов и листовок».

— Этим я сама займусь, — произнесла она. — Но мне понадобится подпись Луизы и делегата христианского профсоюза.

Она написала:

«Ответственная: Амабль».

Кювро направился к выходу.

— По дороге загляни к Жаклару, — крикнула она ему вслед. — Предупреди его, что он нужен в стачечном комитете, — пусть приезжает со своим автомобилем. Надо отвезти сегодня вечером тексты плакатов и листовок в типографию А *… [15] А завтра заехать за материалами.

Она написала:

«Ответственный за печатание плакатов и листовок, а также за транспорт: Жаклар».

И строчкой ниже:

«Расклейка плакатов».

— Хорошо, чудесно, вполне с тобой согласен, — вдруг сказал Миньо.

Во вторник Филипп Летурно обнаружил среди адресованной ему тощей корреспонденции бандероль, в которой лежали два номера «Эко дю коммерс», финансового еженедельника. Филипп с удивлением взглянул на неожиданную посылку — впервые в его адрес поступало подобное издание.

Две заметки были обведены синим карандашом. Первая в номере от 15 сентября:

Вторая заметка в газете (от конца октября) гласила:

— Какой кретин мог вообразить, что меня интересует вся эта волчья грызня? — проворчал Филипп.

Было уже два часа пополудни. Филипп только что встал с постели. Приходящую прислугу он отослал, даже не открыл ей двери. Теперь он старался спать как можно больше, в надежде хотя бы таким путем убить бесконечно длинные часы. Газеты он швырнул на полку книжного шкафа без дверец. Об увольнениях и стачке он еще ничего не знал.

Вот уже целую неделю Красавчик не являлся на их ежедневные свидания, и Филипп выходил из дому только в кафе, где можно было поиграть в шары. Заведение это стояло в стороне от Клюзо, на Лионском шоссе, посещали его барышники, владелец скобяной давки и старшие мастера фабрики.

В послеобеденные часы, когда посетителей не было, официантка принимала клиентов в зале второго этажа, облюбовав для этой цели диван, помещавшийся в уголке между буфетом в стиле Генриха II и креслом, обитым оливково-бурым плюшем. Филипп угощал хозяйку вином, играл в шары со старшими мастерами и в карты с барышниками. К закрытию кафе он каждый раз до того напивался, что хозяйке с официанткой приходилось отводить его домой, причем во избежание скандала и пересудов они выбирали самые глухие переулки.

Официантке не исполнилось еще и восемнадцати лет, у нее было весьма заманчивое декольте и наглый взгляд. Филипп все чаще и чаще подымался в верхний зал. Это вдруг стало для него настоятельной потребностью. Девица вела себя с ним крайне грубо, бесцеремонно обшаривала и очищала его бумажник и карманы и притом непрерывно его поносила. Филипп бросался на нее, но, даже уступая ему, девица не прекращала брани и щипала его до крови. Филипп наслаждался, открывая в себе мужские достоинства. Вопреки мечтам наяву или, быть может, благодаря им он вдруг стал бояться, что очутится в дурацком положении, если Пьеретта в один прекрасный день приблизит его к себе, — словом, повторится та же история, в которой он в свое время с отчаянием и страхом признался матери, а она направила его к специалисту по психоанализу.

Только во вторник вечером от одного старшего мастера он узнал об увольнениях и стачке. Но он уже достаточно выпил и выслушал это известие рассеянно.

В среду его разбудил стук — это стучал дедушка в ставни окна, выходившего в парк. Валерио Эмполи с самого утра пытался связаться по телефону с Филиппом и в конце концов решился позвонить старику Летурно. Рассыпаясь в извинениях и любезностях, он попросил позвать к телефону пасынка.

Филипп, как был в халате, пошел в «замок» и вызвал банк.

— Ты прочел газеты, которые я тебе прислал? — спросил Эмполи.

— Нет, — ответил Филипп. — А какие газеты?

— Два номера «Эко дю коммерс».

— Ах, эти. Да, прочел две заметки, отчеркнутые синим карандашом.

— Вот именно, — отозвался Эмполи. — Надеюсь, эти заметки заинтересуют твоих друзей.

— Каких друзей? — спросил Филипп.

— Ну, этого почтового служащего и молодую женщину…

— Ах да… — протянул Филипп.

— Ты по-прежнему с ними встречаешься?

— Ну конечно, — ответил Филипп.

— Так вот что, — сказал Валерио, — если ты не желаешь показаться подозрительным в их глазах, советую тебе ничего не говорить о нашей теперешней беседе…

— Не понимаю… — прервал Филипп.

— Я говорю, чтобы не показаться подозрительным в их глазах.

— А-а, — протянул Филипп.

— Ну, как там у вас в Клюзо?

— Плохо, — ответил Филипп.

— Вот как?

Последовало молчание.

— Значит, до четверга…

— Почему до четверга? — спросил Филипп.

— Да как же… — сказал Эмполи.

— Ах да… до четверга.

— До четверга, — повторил Эмполи и повесил трубку.

В продолжение всего разговора старик Франсуа Летурно не отходил от внука.

— Из-за чего вы тут торгуетесь? — спросил он.

— Я вовсе не торгуюсь, — ответил Филипп. — Я даже на это не способен.

— Хорошенькое вы затеяли дельце, — яростно крикнул старик Летурно.

Филипп пожал плечами.

— Я никогда ничего не затеваю, — огрызнулся он.

Дедушка оглядел его с головы до ног.

— Уже полдень, — сказал он, — а ты еще до сих пор из халата не вылез. Будь я хозяином, я бы тебя немедленно турнул, не посмотрел бы, что ты мой родной внучек.

— Я бы вам только спасибо сказал, — ответил Филипп.

— Ты лишь на одно способен, — продолжал старик, — морить голодом моих рабочих.

— Ну знаете, и вы в свое время их поморили немало, — возразил Филипп.

— Я? — закричал старик. — Я делом своей чести считал занять как можно больше рабочих рук.

— Чем больше волов в стойле… — начал было Филипп.

— А вы, — кричал дед, — вы лишь тогда успокоитесь, когда у вас на фабрике будут только машины и ни одного человека.

— Однако ж, когда рабочие старели и вы не могли больше извлекать с их помощью прибыли, вы выгоняли их прочь, как отслужившую клячу гонят на живодерню.

— А ты гонишь их на живодерню в расцвете сил, — орал старик.

— Я?.. — сказал Филипп, отступая на шаг. — Я? — повторил он. — Я?.. Вы, значит, до сих пор не поняли, что я заодно с рабочими против АПТО.

— А что ты для них сделал? — спросил дедушка.

— Во всяком случае, не благодетельствовал им через свою сестру и в обмен за свои благодеяния не посылал их к исповеди, — отрезал Филипп.

— Моя бедная сестра выполняла свой долг, она, как могла, старалась мне помочь.

— Ах! — воскликнул, не слушая его, Филипп. — Если бы они захотели меня допустить…

— Кому это ты нужен, такой никудышник? — заметил дедушка.

— Если бы рабочие захотели иметь со мной дело… — продолжал Филипп.

Старик Франсуа Летурно долго и молча глядел на внука, затем сказал:

— Ты еще до сих пор ничего не понял в жизни. Ты все переворачиваешь вверх ногами, все видишь навыворот. Вот что мне уже давно хотелось тебе сказать.

И дедушка заговорил. Филипп слушал его с нескрываемым удивлением. Говорил старик очень громко, вдруг замолкал, ворчал себе что-то под нос, иной раз раскатисто пускал крепкое словцо, изливал, должно быть, то, что накипело у него на душе, то, о чем шепотом разговаривал сам с собою, когда возился в розарии. Дедушка признал, что «часто обходился круто» с рабочими. Недаром говорили, что у него есть хватка — так тогда принято было выражаться о некоторых хозяевах. Ведь он вынужден был защищаться от конкурентов, которые с ним самим обходились весьма круто, и, главное, защищаться против банкиров, спекулянтов, биржевиков — против финансистов, а у них, как известно, нет ни стыда, ни совести, ни родины.

И что же! В конце концов финансисты его одолели.

А сейчас финансисты обрекают его рабочих на голодную смерть. Он подсчитал, что в 1900 году на те деньги, которые рабочие получали у него на фабрике, они могли купить куда больше всякой всячины, чем при теперешних заработках, и после двенадцатичасового рабочего дня они не так тупели, как теперь, с этими американскими темпами, хоть и заняты всего восемь часов в сутки.

Из-за этих господ финансистов он, Франсуа Летурно, вынужден теперь копаться в саду, будто какой-нибудь железнодорожный чиновник в отставке. Но с рабочими у них не пройдет — зубы сломают. Теперь сила на стороне рабочих, и, если они бросят вертеть эти проклятые машины, пусть биржевики не пытаются играть на понижение, дабы пополнить свой дефицит, — все равно не поможет, все равно сдохнут, как скорпион, который кусает себя самого. И вот если бы он не был так стар, он, Франсуа Летурно, «великий Летурно», первый возглавил бы борьбу своих рабочих и прогнал бы вон всю эту безродную сволочь, которая и у него и у рабочих отняла фабрику.

Вот что выложил, примерно в этих самых выражениях, Франсуа Летурно своему внуку. Он повторялся, начинал сызнова, он говорил о финансистах, биржевиках и прочих с тем же презрением, с каким о них говорили его деды, основатели первой шелкопрядильной мастерской, поставившие себе на службу воды Желины.

Филипп вернулся домой, в бывший флигель для сторожей. Первым делом он отыскал номера «Эко дю коммерс», полученные накануне, и внимательно перечел заметки, отчеркнутые синим карандашом. Затем принял холодный душ (в соседней комнате Натали установила переносный душ) и снова перечел обе заметки. После этого он отправился в горы и долго бродил в одиночестве. Около пяти часов он вернулся в Клюзо и побежал к Пьеретте.

Но дома он застал только Красавчика, который беспокойно шагал взад и вперед по всем трем комнаткам квартиры. Ему страстно хотелось присоединиться к рабочим АПТО и принять участие в завтрашней демонстрации, но, с другой стороны, он не мог преодолеть неприязни к Миньо, который торчит теперь возле Пьеретты и с которым придется — хочешь не хочешь разговаривать как с товарищем.

— Где Пьеретта? — спросил Филипп.

— А зачем она тебе понадобилась?

Филипп взмахнул газетами.

— Видишь ли, я хочу сообщить секции крайне важные сведения.

С тех пор как Филипп стал дружить с Красавчиком, он в подражание ему тоже говорил просто «секция».

— Она дежурит в стачечном комитете вместе с товарищами, — ответил Красавчик.

Филипп поспешил туда.

О событиях, разыгравшихся в Клюзо, я узнал от своей соседки Эрнестины.

Когда в среду утром я открыл окно, Эрнестина уже была за работой усердно подметала крылечко. Этой осенью она ходила в узеньких брючках, на манер лыжных, и кожаной курточке на бараньем меху.

— Там, внизу, тоже дела плохи, — крикнула она мне.

Для вящей наглядности Эрнестина ткнула большим пальцем через плечо в направлении гор и перевала на Клюзо.

Накануне Жюстен получил повестку, извещавшую об увольнении, но все-таки поехал в Клюзо на мотоцикле только затем, чтобы присутствовать на собрании, устроенном стачечным комитетом. Для себя лично он не так-то уж сильно жаждал победы рабочих, больше того, увольнение было ему на руку наконец-то волей-неволей придется принять давно обдуманное решение. Всю ночь он вслух строил планы их будущей жизни: усадьбу продать, трактор продать, двух коров тоже продать и уехать в Гренобль или в Лион; конечно, он там найдет себе работу, не будет больше гнуть спину, как простой чернорабочий, а подыщет что-нибудь более подходящее для такого квалифицированного механика, каким он себя считал. Эрнестина тоже поступит на завод, и на заработки обоих они будут жить куда лучше, чем в Гранж-о-Ване.

— Придется, видно, расставаться с моей живностью, — вздохнула Эрнестина.

При слове «живность» она описала рукой широкий круг, куда попали коровы, овцы, ягнята, индюшки, цесарки, одичавшие куры, а дальше и весь пейзаж, словно выписанный кистью Юбера Робера, — все, что окружало двор, все, что жило и дышало на территории «островка», всех людей и всех животных.

— Там, внизу, тоже дела плохи, — сказала она, ибо дела и здесь, в Гранж-о-Ване, шли все хуже и хуже. Весна и начало лета выдались засушливые, а во время сенокоса пошли дожди, и скошенная трава гнила на лугах. От грозовых ливней полегла уже созревшая рожь, град побил виноградники. С наступлением осени цены на скот в соседних округах окончательно упали. И в довершение всего работы по электрификации железнодорожной ветки кончились, железнодорожники из Сент-Мари-дез-Анж получили уведомление о скорой переброске их в другое место; паровозное депо было накануне закрытия, ремонтные мастерские тоже закрывались, людей предполагалось рассовать кого в другие депо, кого на сортировочные станции в соседние департаменты. А ведь большинство девушек из Гранж-о-Вана выходили замуж за железнодорожников и продолжали сами крестьянствовать. Теперь для многих семей, где и муж и жена имели свою копейку, наступал конец относительному благополучию.

— А знаете, — сказала мне Эрнестина, — Жюстен даже доволен, что его уволили. Но завтра он все равно пойдет на демонстрацию против американцев; они издеваются над нами и устроили в самом центре Клюзо, да еще в такой момент, свою поганую выставку. Я бы, конечно, тоже пошла, да Жюстен не хочет, потому что у меня слабые бронхи, а там, говорят, пожарники будут обливать демонстрантов из шлангов. Тоже американское изобретение, как атомная бомба, а вы знаете, что из-за этой бомбы все времена года перепутались, пролетит самолет — п-ш-ш! — а дубы кругом умирают…

Я попал в Клюзо после обеда.

Происходившие там события особенно интересовали меня теперь, когда я почти закончил серию статей об АПТО. По существу, у меня получился скорее исторический очерк, в основу которого легли документы, доставленные мне Миньо, а последнему их в свою очередь вручил Филипп Летурно. Я описал первые французские шелкопрядильные фабрики, выросшие на берегах Желины, накопление капиталов, имевших своим источником труд детей из горных деревушек и «кающихся Магдалин», соперничество шелковых магнатов, воровство, банкротство, самоубийства, затем концентрацию предприятий, вмешательство финансистов, образование монополий, постепенное превращение их в международные картели и, наконец, вмешательство американцев и подготовку войны как фактор нового передела мировых рынков. Мои предположения о роли семейства Дюран де Шамбор в американской атомной промышленности полностью подтвердились.

Мне указали помещение стачечного комитета. В заднюю комнату доступ для клиентов был закрыт. В первом зале с утра сидели пикетчики, в основном члены СРМФ. Миньо договорился с хозяином кафе, чтобы молодым людям подавали только пиво или лимонад. Все покорились.

Из заднего зала вынесли столы, за исключением трех, которые составили «покоем». Когда я вошел, я сразу же заметил Пьеретту. Она сидела за средним столом, а перед ней лежала открытая школьная тетрадка. Учитель Жаклар отчитывался в выполнении задания.

Делегат раскладывал на соседнем столе доставленные Жакларом из главного города департамента плакаты и листовки.

Секретарь федерации Шардоне, Миньо и Луиза Гюгонне правили черновик новой листовки.

По стенам зала сидели на скамьях рабочие и работницы и ждали своей очереди поговорить с Пьереттой, председателем стачечного комитета.

Все время в комнату входили и выходили молодые рабочие, которых посылали с различными поручениями. Накурено было ужасно. Курили все. Кювро скручивал сигарету за сигаретой и немилосердно дымил. Перед Пьереттой Амабль стояла полная доверху пепельница, рекламирующая знаменитый абсент «чинзано». Все прочие бросали окурки прямо на пол.

Шардоне попросил меня выправить листовку, которую предполагалось раздать завтра демонстрантам. По его словам, товарищи из Клюзо недостаточно ясно подчеркивали в листовке связь их местной борьбы с общей борьбой за мир и национальную независимость. Кто довел их до безработицы? АПТО, связанное с американским трестом Дюран де Шамбора. Мы являемся жертвой политики подготовки к войне. Вот что надо было подчеркнуть в первую очередь.

Луиза Гюгонне не соглашалась «говорить о политике» в листовке, цель которой — воодушевить рабочих на борьбу против увольнений и открытия цеха «РО» как непосредственной причины увольнений.

Пьеретта, окончив беседу с Жакларом, вмешалась в разговор. В принципе она была согласна с доводами Шардоне. Но она полагала, что листовка составлена им в слишком общих и недостаточно ярких выражениях.

— Вот упрямица-то, — пожаловался мне Шардоне. — А все-таки молодец, что добилась здесь у них, в Клюзо, объединения рабочих.

Затем он спросил меня, какого я мнения о его листовке. Я тоже считал, что звучит она слишком отвлеченно. Вместе с Пьереттой мы стали набрасывать новый вариант.

Старик Кювро недавно приехал из Сент-Мари-дез-Анж. Железнодорожники обещали принять участие в завтрашней демонстрации — они все вместе прибудут с тринадцатичасовым поездом. И еще сегодня к вечеру пришлют отряд в помощь забастовщикам для расклейки плакатов.

— А кто обеспечит охрану расклейки? — обратилась Пьеретта к Миньо.

— Я думаю поручить это дело членам СРМФ, — ответил тот.

— Вот как! — заметила Пьеретта.

Один товарищ, служащий префектуры, только что позвонил в комитет и сообщил, что несколько машин с полицейскими уже отправлены в Клюзо. А молодежь всегда не прочь побузить, Поэтому Пьеретте хотелось, чтобы расклейкой плакатов занялись «серьезные товарищи, которые спокойно и невзирая ни на что довели бы работу до конца».

— Пьеретта права, — подтвердил Шардоне.

— А ты кого предлагаешь? — спросил Миньо.

— Попросим-ка Визиля организовать отряд для защиты расклейщиков, вдруг предложил старик Кювро.

— Он даже не потрудился сюда явиться, — сказала Пьеретта. — Но мысль хорошая.

— Нет, нет и нет, — запротестовал Миньо.

Визиль был тот самый железнодорожник и помощник брандмейстера добровольной пожарной дружины, бывший командир партизанского отряда, который тогда на балу, выступив на защиту Бомаска, помог навести порядок и проделал это, надо признаться, не без некоторого фанфаронства.

— Это настоящий анархист! — воскликнул Миньо.

— Правда, с ним столковаться нелегко, — согласилась Пьеретта, — но, во всяком случае, это не мальчишка.

— Ну, пошла… — прервал ее Миньо и, повернувшись к Шардоне, начал перечислять секретарю все провинности Визиля против партийной дисциплины.

Шардоне вопросительно взглянул на Пьеретту.

— Самая подходящая для него работа, — сказала она.

— Пускай Пьеретта делает как знает, — заключил Шардоне, повернувшись к Миньо.

Весь этот вечер Шардоне предоставлял Пьеретте полную свободу действий. Не то чтобы он делал это с заранее обдуманным намерением, но все присутствующие, и я в том числе, невольно прониклись уважением к Пьеретте: достаточно было видеть, как внимательно она выслушивает каждого, кто бы что ей ни говорил, как умеет в двух словах изложить смысл расплывчатого предложения, а затем подсказать правильное решение. И все так спокойно, так понятно, что каждый отходил от стола в полное уверенности, что Пьеретта лишь выразила его собственную мысль.

Шардоне почти ничего не знал об особенностях борьбы в Клюзо. Публично он вообще выступал с трудом. Будучи по натуре человеком холодным, он не умел увлечь за собой ни отдельных людей, ни массы. Но сначала в партизанском отряде, а затем на посту секретаря федерации он в совершенстве овладел техникой руководства, которая больше чем наполовину складывается из умения незаметно предоставлять свободу действия тому, кто оказался на уровне порученных ему задач, и терпеливо, исподволь отстранять тех, кто не справляется, заменяя их более подходящими людьми: так действуют великие полководцы, великие предприниматели и великие революционеры.

— Сходи за Визилем, — попросила Пьеретта старика Кювро.

В эту минуту в зал вошел молодой пикетчик.

— Филипп Летурно хочет с тобой поговорить, — обратился он к Пьеретте. Что нам с ним делать?

— Делать с ним ничего не надо, — смеясь, ответила Пьеретта. — Одно из двух: ты или впустишь его, или не впустишь, вот и все…

— Визиль имеет последователей, — не унимался Миньо.

— Впусти Летурно, — сказала Пьеретта пикетчику.

Филипп одним рывком распахнул дверь, огляделся в накуренном зале, ища взглядом Пьеретту, и направился прямо к ней.

— Тут у меня для вас кое-что есть, — сказал он и стал судорожно шарить по карманам, как всегда набитым бумагами.

На Филиппе был спортивный пиджак из клетчатой материи желто-оранжевых тонов, из-под расстегнутого ворота рубашки виднелась грудь, поросшая густой белокурой шерстью.

Так как поиски не увенчались успехом, Филипп вывалил на стол все бумаги и с минуту нервно рылся в их беспорядочной куче. Как только он появился, в зале воцарилось молчание. Молодые пикетчики вошли вслед за ним и встали полукругом за его спиной. Рабочие, сидевшие вдоль стен на скамьях, тоже поднялись и приблизились к столам, составленным «покоем». Все взгляды были устремлены на Филиппа.

Наконец Филипп обнаружил оба номера газеты, которые он, выходя из дому, свернул чуть ли не в десять раз, так что их трудно было отличить по формату от обыкновенного конверта. Неловким жестом он развернул газету.

— Вот, посмотрите, — сказал он, — я тут обвел синим карандашом две заметки. По-моему, они могут представить для вас интерес.

Пьеретта внимательно прочитала обе заметки. Филипп стоял перед ней, подавшись вперед всем телом, положив обе ладони на край стола.

— Этих сведений нам как раз и не хватало, — обратилась Пьеретта к Шар доне. — Теперь можно переделать твою листовку.

Миньо поднялся с места и стал читать заметки через плечо Шардоне.

— Садитесь, — предложила Пьеретта Филиппу.

Делегат, тот, который раскладывал плакаты на столе, пододвинул Филиппу стул, и Филипп сел в самой середине составленных столов напротив Пьеретты. Круг пикетчиков и работниц еще плотнее сомкнулся за его спиной.

— Прекрасно, — произнес Шардоне.

— Вы читаете финансовую прессу? — спросил Миньо Филиппа.

— Я принес газеты вам, — ответил Филипп.

— А вы знаете, чьи интересы защищает «Эко дю коммерс»?

— Представления не имею.

— Ваши, — отрезал Миньо и обратился к Шардоне. — Я как раз вчера говорил Пьеретте, что, по моему мнению, все это дело с самого начала весьма подозрительно. Почему АПТО не подождало трех дней, чтобы уволить половину рабочих? Они действуют так, как если бы сами хотели сорвать торжественное открытие своей Же собственной «Рационализаторской операции АПТО — Филиппа Летурно».

Слова «Филиппа Летурно» Миньо произнес особенно выразительно, с расстановкой и добавил:

— А кто же является к нам и дает нам оружие против своей же операции, против себя самого? Филипп Летурно собственной персоной.

— Разрешите же мне сказать… — начал было Филипп.

— Разрешите мне закончить, — прервал его Миньо. — А кто такой Филипп Летурно? Во-первых, директор по кадрам фабрики Клюзо — иными словами, лицо, ответственное за увольнение.

— Правильно, правильно, — раздались голоса.

Филипп оглянулся и увидел группу женщин, загородивших ему дорогу.

— Надо вам сказать… — обратился он к Пьеретте.

— Во-вторых, — продолжал Миньо, повысив голос, — во-вторых, Филипп Летурно является внуком Франсуа Летурно, бывшего владельца фабрики, одного из самых жестоких предпринимателей, каких мы только знали. В-третьих, он пасынок Валерио Эмполи, владельца банка Эмполи и Кº — банка, который контролирует почти всю французскую шелковую промышленность. В-четвертых, он сын вдовы Прива-Любас, невестки Джеймса Дюран де Шамбора, главного акционера американского треста атомной промышленности…

— Ведь это же я вам сам рассказал, — воскликнул Филипп.

— Дайте же говорить, — запротестовал Миньо. — Поэтому, на мой взгляд, мы имеем все основания считать Филиппа Летурно провокатором и обязаны соответственно расценивать принесенные им документы.

— Совершенно верно, — подхватила Луиза Гюгонне и обратилась к Филиппу. — Ты зачем сюда пожаловал?

— Выгнать его! — закричали в толпе.

— Отправляйся к своему дедушке, — крикнула какая-то женщина.

— А заодно и к своей мамаше, — подхватила другая.

— Дать ему пинка под зад, пусть катится к своим американцам, — звонко прокричал из толпы мальчишеский голос.

Я увидел, как на лбу Филиппа проступили крупные капли пота. С минуту он сидел понурив голову, потом вдруг выпрямился и хлопнул ладонью по газетному листу.

— Да дайте же, черт побери, мне объясниться, — воскликнул он.

— Не стоит, — мягко проговорила Пьеретта. — Мы уже и так все поняли.

Она улыбнулась. Меня поразила бесконечная доброта ее улыбки. Только в этот день, в эту минуту, я начал по-настоящему понимать Пьеретту Амабль.

— Дайте нам спокойно поговорить, — обратилась она к женщинам и молодым пикетчикам.

Послышался недовольный ропот.

— Мы не на общем собрании, — добавила Пьеретта, — а на рабочем заседании стачечного комитета.

В зале стало тихо.

— Кто вам прислал эти газеты? — обратилась она все так же мягко к Филиппу.

— Мой отчим Валерио Эмполи.

— И это он отчеркнул заметки синим карандашом?

— Да, — сказал Филипп.

— Видите, он совсем запутался, — закричал Миньо. — Только что говорил, будто он сам отчеркнул.

— Он говорит правду, — спокойно сказала Пьеретта и обернулась к Филиппу. — Ваш отчим ничего больше не поручил нам передать?

— Нет, ничего, — ответил Филипп.

— Ну что ж! — сказала Пьеретта. — Нам остается только поблагодарить вас за оказанную услугу.

Она протянула Филиппу руку. Филипп поднялся и крепко пожал ее. Пьеретта ответила пожатием.

— До свидания, Филипп Летурно, — произнесла она. — Еще раз спасибо.

И она снова улыбнулась.

— Спасибо, — сказал Филипп. — Большое спасибо!

Он повернулся и вышел. Круг работниц и пикетчиков разомкнулся и пропустил его. Ропот смолк.

— Ты что-нибудь поняла во всей этой истории? — спросил Шардоне у Пьеретты.

— Поняла только одно, что в АПТО творятся странные дела.

— А еще что?

— Я же не специалистка по финансовым вопросам и не берусь тебе объяснять, почему банк Эмполи, который до сих пор контролировал АПТО, вдруг саботирует операцию, затеваемую Обществом, и даже дает нам в руки оружие против себя. По-моему, в этой истории важно только то, что противоречия в лагере противника, уже позволившие нам восстановить единство трудящихся Клюзо, теперь помогает нам укрепить наше единство.

— Но к нам подослали провокатора, — проворчал Миньо.

— А ты какого мнения об этом Филиппе Летурно? — спросил Шардоне Пьеретту.

— Характера у него нет никакого, но добрых намерений достаточно, ответила Пьеретта.

Они снова внимательно перечитали заметки, принесенные Филиппом.

— А кто нам поручится, что эти сведения соответствуют истине? спросила Луиза Гюгонне.

— Во всяком случае, на первый взгляд они весьма правдоподобны, возразил Шардоне. — Рабское повиновение приказам американского посольства вполне в духе нашего правительства.

— Надо использовать эти материалы для листовки, — сказала Пьеретта, — и объяснить как можно яснее…

— Нет, — прервала ее Луиза Гюгонне. — Это уже будет политика.

— Да разве АПТО не из политических соображений проводит увольнение рабочих? — спросил Шардоне. — Если бы экспорт паровозов не был запрещен…

— Но кто же поручится, что эти сведения верные? — воскликнул Миньо.

— А мы сошлемся на источники, — сказал Шардоне.

— Мы-то за эти материалы не отвечаем, ведь это их пресса, — подхватила Пьеретта.

— Все равно, — упорствовала Луиза, — мы должны вести дело так, чтоб каждый сразу понимал: стачечный комитет политикой не занимается.

Пока шел спор, Пьеретта уже начала писать.

— Не поможешь? — обратилась ко мне Пьеретта. — Ведь это по твоей части.

Мы сели за работу. В эту минуту вернулся Кювро.

— Майор Визиль, — объявил он, — отказывается прийти.

— А я что говорил! — торжествующе воскликнул Миньо. — Видите, Визиль совсем отходит от нас.

Старик Кювро лукаво оглядел присутствующих.

— Мне показалось, — произнес он, — что наш Визиль готовит маленькую, так сказать индивидуальную, демонстрацию в своем обычном духе.

— Ладно, — сказала Пьеретта, — расскажи все, что тебе известно.

— Ничего он мне не говорил, — ответил Кювро и подмигнул Пьеретте.

— Расскажешь потом, — согласилась Пьеретта, — только смотри не забудь.

— Знаете что, — вдруг сухо произнес Шардоне. — У вас здесь, на мой взгляд, довольно странные методы работы.

— Мы работаем с теми товарищами, какие у нас есть, — возразила ему Пьеретта. — Это ведь не коммунисты из романа.

— Значит, ты берешь на себя ответственность за действия твоего Визиля? — спросил Шардоне.

— Вот узнаю, тогда и скажу.

— Ну ладно, поступай как хочешь, — ответил Шардоне. — Но помни — ты отвечаешь.

Пробило семь часов. Стачечный комитет работал с утра. Работа эта состояла в спорах, в улаживании вдруг возникающих конфликтов, в принятии быстрых решений. К вечеру у членов стачечного комитета начало подниматься глухое раздражение друг против друга. Шардоне наблюдал это уже не раз.

— Давайте спокойно обсудим вопрос, — предложил он.

Но в эту самую минуту возвратился Жаклар. Автомобиль он поставил у дверей кабачка.

— Ну, какова программа действий на вечер? — осведомился он.

Предвиделось немало разъездов. Пьеретте и Миньо необходимо было выступить в Турнье и Бийоне — небольших промышленных городках, расположенных в соседней долине, — и поговорить там с рабочими. А Шардоне собирался поехать в окружной центр выступить у металлургов: надо было призвать рабочих присоединиться к завтрашней демонстрации в Клюзо. Кроме того, требовалось доставить текст новой листовки в Гренобль в типографию, а готовые листовки привезти обратно в Клюзо этой же ночью.

Решили, что Жаклар отвезет Шардоне в центр и оттуда проедет в Гренобль, а Миньо доставит на своем мотоцикле Пьеретту в Турнье, отправится в Бийон, выступит там и на обратном пути захватит Пьеретту.

Жаклар и Шардоне сразу же уехали. Пьеретта задержалась, так как ей пришлось давать указания насчет завтрашней демонстрации.

В восемь часов явился Красавчик.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он.

— Сиди смирно, — посоветовал старик Кювро. — Зачем давать полиции такой козырь в руки? Они же тебя сразу вышлют…

— Porca miseria! — воскликнул Красавчик. — Раз в жизни в Клюзо зашевелились, а вы хотите, чтобы я сидел сложа руки.

И он обвел присутствующих лукаво-торжествующим взглядом, прищурив левый глаз, совсем как прежде.

Красавчику поручили обойти тех, кто работал на электрифицированной железнодорожной ветке, и пригласить их принять участие в завтрашней демонстрации трудящихся Клюзо.

Пьеретта проводила его до дверей.

— Только смотри, будь осторожен, — сказала она, — жандармы за тобой следят с тех пор, как мы поселились вместе.

— А когда ты вернешься? — спросил он.

— Поздно вернусь, мне нужно провести собрание в Турнье.

— Кто же тебя отвезет?

— Ну конечно, Жаклар, — ответила она. — Как всегда.

Всего десять минут назад я собственными ушами слышал, что Пьеретту в Турнье отвезет Миньо. Да и Жаклар уже уехал и вернется только к утру. Меня в высшей степени озадачила ложь Пьеретты. Но я давно не виделся со своими друзьями и не знал еще, что Красавчик ревнует Пьеретту к Миньо.

В среду, во второй половине дня, как стало известно впоследствии, начальник канцелярии министра внутренних дел позвонил в Лион к Валерио Эмполи.

Он сообщил Эмполи о полученных от префекта донесениях, сигнализирующих о том, что в Клюзо рабочие сильно возбуждены вследствие массовых увольнений, предпринятых АПТО, и что лично он опасается, как бы не произошли досадные инциденты завтра, во время торжественного открытия цеха «РО».

— Префект — социалист, — ответил Эмполи. — Он переоценивает своих друзей из «Форс увриер», которые тоже втянулись в драку.

— Вы можете поручиться нам, что во время церемонии не произойдет никаких инцидентов?

— Я ни за что не могу поручиться, — ответил Эмполи. — Поддерживать порядок не мое дело. Пусть ваши люди выполняют свои обязанности.

Но начальник канцелярии настаивал. Само собой разумеется, министру известно о тех прискорбных обстоятельствах, которые вынудили АПТО уволить сорок процентов наличного состава рабочих, хотя, откровенно говоря, можно было бы действовать не так грубо. Но, принимая во внимание идущие сейчас переговоры, будущую международную конференцию, было бы желательно во избежание инцидентов отложить торжественное открытие цеха «РО». Потом, когда волнение уляжется… когда ясно будет значение великолепной «Рационализаторской операции»… короче, мы были бы весьма благодарны АПТО, если бы по причинам каких-нибудь технических неполадок церемонию отложили.

Валерио Эмполи отверг благой совет. Министр, без сомнения, поймет, что невозможно выставлять в качестве причины технические неполадки. Это бросило бы тень на кадры АПТО в тот самый момент, когда Общество ведет, как то известно правительству, переговоры, и крайне щекотливые переговоры, с весьма влиятельными американскими фирмами.

Через полчаса банкира Эмполи вызвал: к телефону начальник канцелярии министра промышленности. Он сообщил, что непредвиденные обстоятельства помешают его патрону прибыть завтра в Клюзо, как предполагалось ранее, и что, исходя из всего вышеизложенного, будут приняты кое-какие меры с целью убедить мистера Джонатана Джонстона, американского представителя в ОЕЭС [16] отложить свою поездку.

— Я жду мистера Джонстона с минуты на минуту, — мягко возразил Эмполи. — Он уже выехал из Парижа на машине и скоро будет в Лионе. Сегодня вечером я буду иметь честь принимать его у себя. И я охотно передам ему сообщение министра. Но буду вынужден объяснить (этого требует престиж АПТО), что торжественное открытие цеха откладывается из страха перед демонстрацией рабочих. Будет неплохо, если американцы получат лишнее доказательство того, что чрезмерная грубость при осуществлении тех или иных начинаний приводит во Франции к самым прискорбным последствиям… и может только усугубить их непопулярность, на что они и так уже сетуют.

— Хорошо, я доложу министру, — сказал начальник канцелярии.

Через четверть часа состоялся третий телефонный разговор, аннулировавший два предыдущих. Министр промышленности прибудет в Клюзо, как и обещал, никаких инцидентов не произойдет. Порядок поручено поддерживать соответствующим властям.

Тем временем министерство внутренних дел вновь связалось с префектом, а тот в свою очередь успел переговорить с мэром города Клюзо, комиссаром полиции и жандармским капитаном. Все были настроены гораздо менее пессимистично, чем утром.

Мэр-социалист, прошедший на выборах как кандидат антикоммунистической коалиции, владелец картонажной мастерской, расположенной выше Клюзо по течению Желины, где было занято пятьдесят рабочих, уверял, что префект и его осведомитель, жандармский капитан, преувеличивают серьезность положения.

— У нас в Клюзо, — заявил он, — имеется всего три коммуниста, с которыми приходится считаться: рабочий Кювро, почтовый инспектор Миньо и одна женщина по фамилии Амабль. Засадите их троих за решетку, и, ручаюсь, никаких инцидентов не произойдет.

Комиссар полиции придерживался того же мнения. Уроженец Юга, недавно назначенный в Клюзо, он пребывал в уверенности, что городок погружен в спячку. «Это не то что у нас… там бы уже давно все разнесли в щепы».

— Если засадить вожаков, никто не шелохнется, — подтвердил он.

Предлог было найти нетрудно. Ночью на кладбищенской ограде, идущей вдоль шоссе, по которому должны были проследовать гости на открытие цеха «РО», появилась надпись: «US go home». Префект решил просить прокуратуру начать следствие по поводу «порчи общественных сооружений» и немедля подписать ордер на арест Кювро, Миньо и Пьеретты Амабль.

— Пообещайте им, — сказал он комиссару полиции, — что вы их послезавтра же выпустите на свободу, если торжественное открытие цеха «РО» пройдет без инцидентов.

Затем для предотвращения возможных неприятностей он договорился с полковником «отрядов республиканской безопасности», чтобы в Клюзо послали солидный отряд охранников.

Мадам Эмили Прива-Любас гостила в Америке у своей золовки Эстер Дюран де Шамбор.

Натали уже несколько дней как вернулась в Лион. Никогда еще у нее не было такого свежего цвета лица. Она не разлучалась с отцом.

Во вторник они провели вечер в Шарбоньерском казино, играли в баккара. Натали сидела, отец стоял за ее стулом, положив руку ей на плечо. У обоих был очень довольный, счастливый вид, и все смотрели на них. Натали сорвала баснословный куш, играла она азартно, держала банк по восемнадцать раз; кругом удивлялись, что при такой дерзкой игре ее не оставляет удача. За каждым ее ходом следили затаив дыхание зрители, потом вдруг раздавался гул восхищения. Никто уж больше не верил зловещим слухам, ходившим о банке Эмполи, про который стали поговаривать, что он не сегодня-завтра попадет под контроль американского концерна. Впрочем, эти слухи не принимались всерьез, ибо за три столетия Флоренция, Лион, Париж, Гамбург и Лондон прониклись убеждением, что банкиры Эмполи непобедимы.

В среду Эмполи угощал Джонатана Джонстона обедом в самой интимной обстановке; за отсутствием мачехи обязанности хозяйки исполняла Натали.

Подали раков, привезенных из Нанта, кнели из домбской щуки и карпа в сухарях, прибывшего из Дофинэ.

— По нашему лионскому обычаю, — пояснила Натали, — сначала полагается подавать овощи и рыбу, а потом жаркое.

— О-о! Будем покоряться, — сказал американец, — будем хранить наши очаровательные провинциальные обычаи. Вот у нас, американцев, на Юге…

Затем подали нежнейшую пулярку с трюфелями.

Джонатан Джонстон столько же понимал в вопросах производительности труда, сколько Филипп Летурно в вопросах выработки шелка. Его назначение в ОЕЭС было мелкой взяткой при заключении сделки между двумя металлургическими трестами. Но, будучи чиновником более добросовестным, чем Филипп, он прочел несколько книг по технологии, несколько трудов по «геополитике» и в соответствии с ними составлял свои доклады. У него хватало догадки замечать во Франции только те факты, которые подтверждали две-три идеи, приятные государственному департаменту, и развивать эти идеи в итоговой части своих обзоров. Начальство находило, что у него хороший стиль, ибо он умея, патетически восхваляя великое прошлое Франции и заявляя о своем глубоком уважении к стране «столь высокой культуры», вместе с тем подвергать беспощадной критике французские методы труда; в его докладах почти ничего не приходилось подправлять перед тем, как показывать французским министрам. Он был еще молод, лет тридцати, и ему предрекали блестящую будущность.

По-французски он не понимал ни слова. Сначала он досадовал на это обстоятельство, но со временем сумел обратить свое незнание в принцип: в наше время, когда Америку все настойчивее станут призывать к leadership[17] делами всего мира, чиновник государственного департамента рискует оставаться вечным учеником, если он вздумает изучать языки всех стран, куда его будут посылать с дипломатическими поручениями; лучше уж отказаться от таких попыток раз и навсегда. Он был «весьма счастлив» попасть в общество таких французов, как господин Эмполи и его дочь, в совершенстве изъяснявшихся по-английски.

Натали надела очень простое, изысканно скромное черное платье от Скьяпарелли «для интимных званых обедов». Виски она выпила в меру и была ошеломительно остроумна, рассказала множество забавных историй о нравах на острове Капри, о Сен-Жермен-де-Прэ, о гамбургском зоологическом саду и о гостеприимстве шотландских рыбаков. «Вот настоящая французская девушка», думал Джонстон.

Когда пили коньяк «Наполеон», Эмполи объяснил, что коньяки можно по-настоящему выдерживать только в бочонках, сделанных из каштана определенной породы, которая встречается лишь в двух-трех коммунах Лимузина. Американец решил использовать эти сведения для своего ближайшего доклада как типичный образец тех познаний, где французы непобедимы и чему следует у них поучиться.

От коньяка Джонстона под конец развезло. Его отвели в спальню, серую с розовым, и он заснул под картиной Мари Лорансен. Эту подробность он отметил в своем ближайшем письме к невесте.

О «Рационализаторской операции Филиппа Летурно» вопрос не поднимался.

— Я терпеть не могу, когда говорят о делах, — сразу же предупредила Натали.

Валерио Эмполи только любезно улыбался.

— Завтра вас ожидает в Клюзо такой радушный прием, — сказал он, — какой можно найти лишь у жителей наших гор.

Филипп ушел из стачечного комитета глубоко потрясенный. Пьеретта Амабль вступилась за него вопреки всем и против всех. Вот что было для него самым главным.

Он хотел было зайти в соседнее кафе, подождать, пока она выйдет на улицу, и поговорить с ней. Но ему стало страшно, как бы его не приняли за шпика. Да и что он мог ей сказать? Он с завистью смотрел на молодых пареньков, которые имели право находиться близ рабочего штаба; Пьеретта иногда подзывала то одного, то другого, просила отнести пакет, сходить за кем-нибудь; эти юноши поглядывали на него с подозрением.

Он дошел до берега Желины и долго бродил по набережной. Все его мысли вертелись вокруг великого события: «Пьеретта Амабль относится ко мне с уважением и не стесняется выразить его перед всеми своими товарищами. Напрасно я поддавался отчаянию. Красавчик совершенно справедливо боится, что он для нее только поденщик в любви, — так оно и есть. Эта женщина будет моей». Мало-помалу он взвинтил себя и пришел в то исступленное состояние, о котором мы знаем из его писем к Натали.

Около восьми часов вечера он сел за столик в кафе на площади нового города, именовавшейся площадью Франсуа Летурно: она находилась между зданием фабричной конторы и главными воротами фабрики. На площади уже натягивали парусиновые навесы и устанавливали фанерные стенды для передвижной выставки американских профсоюзов. Вокруг поставили защитную цепь охранников. Поодаль кучками стояли рабочие и смотрели на эти приготовления. Филипп заказал себе коньяку и принялся писать пространное письмо Натали, думая, что она еще не уехала из Сестриера.

В половине девятого поблизости затрещал мотоцикл, Филипп поднял голову: Миньо с Пьереттой, сидевшей позади него на багажнике, медленно проследовали мимо цепи охранников, дважды объехали всю площадь и остановились около группы рабочих; Пьеретта им что-то сказала, а потом мотоцикл двинулся к мосту, перекинутому через Желину справа от здания конторы. Протарахтев по деревянному настилу моста, мотоцикл помчался через поле и скрылся из глаз. Но по усилившемуся реву мотора Филипп догадался, что мотоцикл поднимается по откосу, который выходил за городом прямо на Гренобльское шоссе.

Филиппа кольнуло, когда он увидел Пьеретту в столь близком соседстве с Миньо. Но он не придал этому большого значения. Было вполне естественно, что накануне боя два руководителя делают смотр своим войскам. Филипп заказал вторую рюмку коньяку и снова принялся за письмо.

К десяти часам он уже выпил шесть рюмок коньяку. Организм его не был так проспиртован, как у его сводной сестры, он не чувствовал томившей Натали потребности глотать водку с первой минуты пробуждения. Он мог прожить «всухую» весь день, не испытывая от этого особых неудобств. Но вот уже несколько недель, как положение изменилось: стоило ему выпить рюмку, его тянуло выпить вторую, а за ней третью и так далее до потери сознания.

В тот вечер, когда в кафе зашли Визиль и Красавчик, он еще сохранял контроль над собой, за исключением непреодолимого желания пить рюмку за рюмкой.

Красавчик остановился на минутку около него, пожал ему руку.

— Пьеретта вернулась? — спросил Филипп.

— Собираешься еще кого-нибудь разоблачить? — спросил смеясь Красавчик.

— Может, и собираюсь, — ответил Филипп и, похлопав ладонью по исписанным листочкам, лежавшим перед ним на столе, добавил: — Пытаюсь разгадать подлые замыслы АПТО.

— Если разгадаешь, — сказал Красавчик, — расскажи об этом Пьеретте завтра утром.

— А сегодня нельзя?

— Она поздно вернется, уехала в Турнье, будет выступать там на собрании рабочих.

Филипп покачал головой.

— Как же она ночью оттуда поедет? По такой дороге опасно на мотоцикле ехать — темно.

— Она в автомобиле поехала, Жаклар ее повез в своей машине, — сказал Красавчик и, отойдя, сел за столик с Визилем.

«Значит, она солгала ему, — тотчас подумал Филипп. — Неужели он прав, ревнуя ее к Миньо?»

Он попытался продолжить письмо к Натали, но не мог сосредоточиться. Да и все, что он написал, потеряло теперь всякий смысл. Воображение рисовало ему, как Пьеретта и Миньо несутся по шоссе. Ему вспомнилось, как один из его школьных товарищей, долговязый Рип, у которого был свой мотоцикл, рассказывал, будто толчки и тряска мотоцикла возбуждают женщин до безумия. «Они сами умоляют меня остановиться и готовы отдаться в придорожной канаве», — уверял Рип.

В другом углу кафе Визиль о чем-то шептался с Красавчиком. Потом схватил сифон с содовой водой, нажал клапан и пустил струю в пол. Красавчик расхохотался и хлопнул Визиля по плечу.

Филипп заказал еще рюмку коньяку. А на листке письма к Натали он написал вдоль страницы:

«Да как же Пьеретта может целоваться с этим гнилозубым Миньо? Неужели ей не противны его зловонное дыхание, его нечистая кожа? У Красавчика по крайней мере хоть свежий цвет лица и губы как вишни. Но когда в женщине заговорит похоть, разве для нее имеет значение цвет лица?..»

Красавчик подозвал официантку и расплатился. Потом широким жестом протянул руку Визилю, как будто хотел сказать: «Согласен! Договорились, На жизнь и на смерть!» И опять захохотал.

«Дурак! — думал Филипп. — Где твоя Пьеретта? Отдается сейчас другому, взвизгивает, как сука».

Визиль ушел. Красавчик подсел к Филиппу.

— Выпей что-нибудь, — предложил Филипп.

Красавчик заказал стакан красного, а Филипп — еще рюмку коньяку.

— Почему ты сейчас говорил о мотоцикле? — спросил Красавчик.

— А я думал, что Пьеретта поехала на мотоцикле с Миньо.

— Видишь, как можно ошибаться, — сказал Красавчик и умолк на мгновение. Потом сказал тихонько: — Я много передумал за последние дни. Неправ я перед Пьереттой. А все оттого, что очень уж тоскую по родине. Я уверен, что Пьеретта — честная женщина.

— Тебе лучше знать, — заметил Филипп.

Красавчик поглядел на стопку блюдечек из-под выпитых Филиппом рюмок коньяку.

— Пьешь ты много, — сказал он.

— А интересно, как она называет Миньо, — сказал Филипп, — Фредерик или Фред? А может, «миленький»?

— Ты пьян, — сказал Красавчик, — пойдем я тебя доведу до дома.

— Смотри лучше за своей Пьереттой, а меня оставь в покое, — лепетал Филипп.

Красавчик молча взглянул на него, потом сказал задумчиво, как будто говоря сам с собой:

— Мерзко я вел себя с Пьереттой! И отчасти по твоей вине. Но я на тебя не сержусь. Ты о ней судишь по вашим женщинам, по тем дамам, каких ты видел в своей среде. Ты ничего не понимаешь в работницах.

— А ты ничего не понимаешь во француженках, — возразил Филипп и, наклонившись к Красавчику, забормотал: — Молодая женщина, француженка, красивая, умница, смелая и гордая, такая обаятельная, что в этой ужасной дыре ни одна бабенка ей в подметки не годится… Такая прелестная женщина, что даже мою мамашу она поразила, женщина, которая была бы на своем месте в любой гостиной… Да ведь ей стоит только пожелать выйти замуж, и от женихов отбоя не будет — и в Клюзо, и в других местах… А она с тобой сошлась. Как ты думаешь, почему она выбрала тебя?

Красавчик посмотрел ему прямо в глаза, Филипп отвел взгляд.

— Куда ты клонишь? — спросил Красавчик.

— Ты ведь и в политической работе помеха для нее, — продолжал Филипп. Тебе не хуже моего известно, что в Клюзо не уважают женщину, которая связалась с макаронщиком.

Красавчик схватил его за плечо и прорычал:

— Vuota il sacco!

Потом, вспомнив французское выражение, крикнул:

— А ну выкладывай! Живо, живо! Выкладывай!

— От Клюзо всего два часа езды до Моданы, а там вашего брата очень даже хорошо знают… Недаром треть населения носит итальянские имена… Помнишь, что говорят о женщине, если она сойдется с итальянцем?.. «Ей, говорят, загорелось…» Понимаешь, что это значит? Твоей Пьеретте загорелось!

— Уходи, — сказал Красавчик, — а не то морду разобью.

Он схватил Филиппа за локоть и заставил подняться.

— Разбей-ка лучше морду тому, с кем она поехала, — прошипел Филипп прямо в лицо ему.

— Не верю тебе, — сказал Красавчик.

— Да ведь и часу еще не прошло, как я их видел: проехали вдвоем на мотоцикле, будто влюбленные.

— Неправда!

— Миньо впереди, а она сзади. Ухватилась за него, ноги расставила…

— Когда?

— Часу не прошло. Прокатили по Гренобльскому шоссе. А там лесочек вдоль всей дороги.

Красавчик выпустил руку Филиппа, и тот тяжело рухнул на стул.

— Если ты лжешь, — сказал Красавчик, — я с тобой расправлюсь. Тебе уже никогда не придется разевать свою поганую пасть и говорить пакости.

— А ты подожди… Дождись, когда они вернутся, — ехидничал Филипп. Выведешь их на чистую воду… На чистую… на чистую… воду… Ха-ха-ха!

Он хихикал, и смешок его перемежался с икотой.

— А если ты не солгал, — сказал Красавчик, — я задушу эту женщину.

— Задушишь своего товарища? — спросил Филипп, подчеркивая слово «товарищ».

Красавчик плюнул на пол.

— Ты так и брызжешь злобой, — сказал он. — Не знаю, что ты замышляешь, но не хотел бы я быть на твоем месте. Мне бы казалось, что от меня смердит.

— Мы все смердим, — заплетающимся языком объявил Филипп. — Старый мир издох, превратился в падаль.

Красавчик секунду молча смотрел на Филиппа, потом отвернулся и вышел из кафе.

Вслед за ним ушел и Филипп и кое-как добрался до кабачка, стоявшего в стороне, у Лионской дороги, — он повадился проводить там вечера.

Наклонившись над стойкой, официантка налила ему коньяку, который он тотчас заказал. Она заметила, что Филипп заглядывает ей за вырез платья.

— Ты нынче при деньгах? — спросила она вполголоса.

— Как всегда. Ни больше ни меньше, — ответил он.

Она услышала его тяжелое дыхание и наклонилась еще ниже.

— Пойдем, — сказал Филипп.

— Нет, — ответила она. — Уж очень ты прижимист.

— Получишь, сколько захочешь, — проговорил он торопливо и пошел вслед за ней в столовую с буфетом в стиле Генриха II.

Расставшись с Филиппом Летурно, Красавчик долго бродил по городу. Облака, которые весь день окутывали горный кряж, туманом спустились в долину. Около полуночи стал моросить дождь.

Один отряд охранников, составив ружья в козлы, расположился вокруг павильонов американской выставки, другой патрулировал Лионскую улицу, по которой ожидалось прибытие властей. Стоял такой туман, что в десяти шагах ничего не было видно. Патрули не решались забираться в другие кварталы города, а там в полном молчании шла работа — молодежь расклеивала воззвания.

На спуске в узкой улице старого города Красавчик столкнулся с Кювро, искавшим во мгле одну из своих защитных дружин.

— Не нравится мне, что Пьеретта поехала в Турнье на мотоцикле, — сказал он. — Как она будет возвращаться в такую погоду? Дорога-то петляет у самых обрывов.

— Миньо правит своей лошадкой осторожно, — сказал Кювро.

— Ведь даже парапетов нет у края дороги. Долго ли слететь в овраг.

— Миньо не лихач какой-нибудь, — успокаивал Кювро.

— Лучше бы Жаклар повез ее в автомобиле, — ворчал Красавчик.

— Жаклар поехал в Гренобль, повез в типографию текст новой листовки.

— Как ты думаешь, успеют ее к утру отпечатать? — спросил Красавчик.

— Ну разумеется, — ответил Кювро. — Жаклар уехал в половине восьмого.

Красавчик вдруг исчез в тумане так же внезапно, как и появился.

— Эй, Бомаск! Бомаск! — звал его старик Кювро.

А Бомаск уже мчался по улице, терзаясь страшной мыслью, что Филипп не солгал. Да, Летурно, оказывается, прав. Все, все смердит на нашей проклятой земле.

Он дошел до рабочего поселка. «Как она его называет? Фредерик, Фред, миленький?..» — спрашивал сегодня в кафе Филипп. Это хотел знать теперь и Бомаск. Он решил подстеречь любовников, когда они вернутся. Миньо, наверно, проводит Пьеретту до дому. Он спрятался за дверью здания душевой.

Около часу ночи подул резкий ветер, разогнал облака, поочередно над всеми долинами между Юрой и Савойей, и над высокими скалами замерцали в небе звезды.

Только тогда Миньо выехал из Бийона. Чтобы добраться из Бийона до Турнье, надо проехать на высоте 1200 метров через перевал, дорога вьется по краю обрывов, а до часу ночи ни зги не было видно в трех шагах. Миньо весь закоченел, пока добрался до Турнье, где его поджидала Пьеретта, которую увел к себе домой один из местных коммунистов. Его усадили за стол, накормили ужином. В обратный путь выехали уже в третьем часу утра.

А Красавчик все ждал, притаившись за углом здания душевой. На следующий день утром он рассказывал Визилю, что в эти долгие часы ожидания он мало думал о Пьеретте и Миньо, хотя знал, что они сейчас где-то вместе. Он вспоминал тогда самые яркие дни своей жизни.

Вспомнилось ему, как он спасался бегством из родной пьемонтской деревни, потому что отец хотел приучить его к ремеслу каменщика; уехал он тогда на велосипеде, увозя в холщовой сумке все свое имущество: рубашку, две пары носков, гребенку и в маленькой папке свое licenza elementare.

Как ему тогда было весело! Дорогой он загадывал, какое лицо будет у первой женщины, которую он увидит в Милане. Вспомнилась ему девушка, встреченная на площадке троллейбуса в Генуе. Вспомнилось, как он весь дрожал от желания, когда положил руку ей на талию, а потом и она тоже затрепетала.

А когда ветер разогнал облака и над долиной в чистом небе засияла луна, засверкали все созвездия, ему вспомнились ночи в партизанском отряде. Однажды была светлая лунная ночь, как сегодня. Он вышел из лесу и вдруг очутился лицом к лицу с фашистским солдатом. У того был автомат, а у Красавчика только кинжал, снятый с другого фашиста. Но фашисту нужно было еще сорвать автомат с плеча, а у Красавчика кинжал был в руке. Фашист находился всего в двух шагах. Взгляды их скрестились, и это сразу решило исход встречи. Фашист повернулся, хотел бежать и упал ничком с кинжалом между лопатками. Красавчику так ясно вспомнилось то краткое мгновение, какая-нибудь сотая доля секунды, когда в глазах фашиста вспыхнул страх. Он повернулся, чтобы бежать, но упал, пригвожденный кинжалом.

Потом вспомнилось другое. Вот он за кулисами театра, в бытность свою машинистом сцены. Один из спектаклей труппы был подлинным триумфом, публика просто выла от восторга. А вот он на вышке гигантского подъемного крана на верфях «Ансальдо». Началась первая забастовка «с занятием предприятия», он водружает на вершину крана красное знамя, а кругом тридцать тысяч товарищей, и все рукоплещут ему…

В ночной тишине послышался треск мотоцикла. Миньо не подвез Пьеретту к самому дому, как думал Красавчик, а остановился у въезда в рабочий поселок.

«Боятся, что я увижу их из окна», — решил он.

Миньо поставил ногу на землю, не выключив мотора. Пьеретта легко соскочила с багажника и, подойдя к Миньо, положила руку ему на плечо. Она что-то оживленно говорила, Миньо отвечал. Диалог шел довольно долго. Пьеретта смеялась. Смеялся и Миньо. Пьеретта наклонилась и поцеловала его. Потом повернулась и направилась к дому.

Красавчик выскочил из засады и, крадучись в тени, падавшей от здания душевой, первым вошел в коридор. Бесшумно поднялся он по лестнице. Ключ, как всегда, торчал в замке. Красавчик прошел в среднюю комнату и стал ждать Пьеретту…

Соскочив с багажника, Пьеретта сказала:

— Вторая бессонная ночь. Но я гораздо меньше устала, чем на прошлой неделе.

— Бунтовщица! — улыбаясь, сказал Миньо.

— Ну и зададим же мы им! Пусть раскусят орешек.

— Ты только не нервничай. Возможно, что кое-кто сдрейфит.

Пьеретта положила руку ему на плечо.

— На прошлой неделе мы были так одиноки. Ты меня обвинял, я тебя обвиняла. Дошел до того, что стал даже упрекать меня моим Красавчиком! А теперь все, все идут вместе с нами.

— Что ж, когда массы на собственном опыте убеждаются…

— Довольно, довольно теории, — сказала Пьеретта. — Я теорию не хуже тебя знаю.

Она тряхнула его за плечо.

— Ну засмейся, — сказала она. — Научись же смеяться!

Миньо кисло улыбнулся.

Пьеретта еще раз встряхнула его.

— Нет, не так. Засмейся по-настоящему, — потребовала она.

От ее толчка он потерял равновесие и, чуть не упав, ухватился за Пьеретту. Она засмеялась, он тоже засмеялся. Пьеретта быстро поцеловала его в лоб и побежала к дому.

Она легко взбежала по лестнице, осторожно отворила дверь. В средней комнате горел свет. Красавчик поджидал ее, сидя в плетеном кресле.

— Уже встал? — воскликнула Пьеретта и стала снимать с себя канадскую куртку на меху.

— Ты слишком много работаешь, — сказал Красавчик. — Надо тебе отдохнуть.

Пьеретту удивил хриплый звук его голоса, но она сейчас же нашла этому объяснение.

— Не проснулся еще как следует, — сказала она смеясь. — Ах ты, лентяй! Спит себе в свое удовольствие, а я трясусь по дорогам.

Она прошла в спальню и достала из шкафа плечики, чтобы повесить куртку.

— Тебя, наверно, совсем растрясло, — сказал Красавчик.

— Нет, что ты!.. — воскликнула она. — Никогда еще я не чувствовала себя такой бодрой.

Она вернулась в среднюю комнату и подошла к Красавчику. Он обнял ее за талию и посадил к себе на колени. Она склонила голову ему на плечо.

— А все-таки я устала, — прошептала она.

Он положил ей под голову левую руку, а правой тихонько поглаживал ей плечо. Она еще доверчивее прильнула к нему.

— Так хорошо, что ты встал, — сказала она. — Я бы не решилась тебя разбудить… А ведь эти два дня были такие важные… и мне так много надо тебе сказать…

— Что ты делала сегодня?

— Ездила в Турнье. Выступала у металлистов, рассказала им, что у нас тут происходит. Совсем просто говорила. Даже не готовилась. Рассказала, как было дело — и все… Они обещали приехать, решили участвовать в демонстрации. Если охранники не будут пропускать в Клюзо автобусы, то они приедут поездом. Мне, знаешь, много хлопали… Приятно было. А то ведь все эти недели как ночь темная…

«А ведь верно, — думал Красавчик. — Пьеретта, если уж примется за дело — гром гремит. Но все равно она дрянь».

— И Маргарита к нам примкнула, — сказала Пьеретта. — Маргарита опомнилась… Пришла ко мне в стачечный комитет. По собственному почину решила мобилизовать всех стариков рабочих из приюта, они пойдут вместе с ней во главе шествия.

«Если полиция нападет, — думал он, — Маргарита будет драться, как львица. Но все равно она шлюха. И Маргарита и Пьеретта — обе гулящие».

— А Визиль собирается сыграть со шпиками хорошую шутку, — сказала Пьеретта. — Только он такое и мог придумать. Я поклялась никому не говорить, но тебе могу рассказать…

— Нет, нет, — остановил ее Красавчик. — Раз поклялась, не надо даже мне говорить.

«Вот! Сейчас же готова выдать тайну, — думал он. — Дала слово — и наплевать ей на это… Последняя девка из последнего борделя в Генуе и то лучше ее: уж что обещает своему коту — умрет, а сдержит слово».

— Я только то расскажу, что мне позволено, — продолжала Пьеретта.

— Ради бога, замолчи! — воскликнул Красавчик.

Она еле слышно засмеялась, потом закрыла глаза и, тихонько покачиваясь, обвила руками его шею.

— Ради бога! — повторила она насмешливо.

«Лгунья! — думал Красавчик. — Femina senza vergogna — бесстыжая женщина!.. Разохотилась. Только что отдавалась другому, сейчас ко мне липнет…»

Он опустил глаза и взглянул, как голова Пьеретты тихо покачивается на его плече.

«А как хороша! — думал он. — До чего же хороша!.. Настоящая мадонна, и такой чистый лоб. Распутная, а на лице — сама невинность. Губы свежие, словно цветок. А ведь такая подлая, такая бесстыжая!..»

— Знаешь, — сонным голосом сказала Пьеретта, — я не сержусь, что ты устроил мне такую нелепую сцену на прошлой неделе. Я рада, что ты ревнуешь. Мне нравится, что ты со мной такой глупый… Бедняга Миньо, если б он знал…

Она крепче прижалась к нему, заморгала глазами, щекоча ресницами ему шею.

— Спи, — сказал он шепотом. — Скоро рассветет. Не долго уж осталось…

Он ласково баюкал ее.

«Удушу тебя во сне, — думал он. — Ты даже недостойна знать, что тебя ждет смерть».

— Спи, — повторил он. — Усни спокойно. Ты заслужила покой. — И добавил: — Несчастный Жаклар тоже, верно, еле живой от усталости.

— Он преданный человек, — сказала Пьеретта.

— Я очень беспокоился, как бы он не заснул за рулем.

— Он ведет машину очень осторожно. Помолчи, мой Красавчик… Скоро уже четыре часа. Недолго мне нежиться в твоих объятиях.

— А о чем вы разговаривали с Жакларом по дороге? — спросил он.

— Я уж позабыла, — ответила она. — Распусти косу, я люблю, когда ты перебираешь мне волосы.

— Верно, опять он рассказывал тебе, какие у него неприятности с директором школы?

— Ну разумеется, — ответила Пьеретта. — Ты же его знаешь. Обхвати мне голову ладонями. Так приятно чувствовать твои руки.

Он обхватил ее голову ладонями, касаясь мизинцами висков, а большими пальцами сжимая шею.

— А мне Жаклар ничего не передавал? — спросил он.

— Просил, как всегда, передать тебе привет. Ты ведь знаешь, он хорошо к тебе относится… Красавчик, Красавчик мой!.. Поцелуй меня…

Притянув к себе голову Пьеретты, он приблизил ее лицо к своему лицу, сжал руками ее шею под резко очерченной челюстью и, ощущая на ладонях сладостную тяжесть сонной головки, прильнул долгим поцелуем к губам Пьеретты.

Вдруг он резко запрокинул ей голову и крепко стиснул шею.

— Мерзавка! — прорычал он.

Пьеретта сразу очнулась от дремоты.

— Troia! — крикнул Красавчик.

Пьеретта напрягла плечи и спину. Силой она была под стать своему дяде, крестьянину-хлеборобу, и такая же жилистая, как ее отец и мать — рабочие фабрики. Она вырвалась и, вскочив на ноги, отпрянула от него.

— Я солгала тебе, — крикнула она. — В Турнье меня возил Миньо.

— Хорошо он тебя распотешил?

— Я солгала потому, что ты ревнуешь. Вот как все было. В последнюю минуту Жаклару пришлось поехать в Гренобль, чтобы там отпечатали листовку. Тогда стачечный комитет решил, что в Турнье меня повезет Миньо: пока я буду выступать у металлистов, он съездит в Бийон, установит связь с рабочими завода электроприборов…

Красавчик сидел неподвижно и молча слушал.

— Ну и вот, — продолжала Пьеретта, — поднялся туман.

Красавчик оборвал ее.

— Опять лжешь! — сказал он. — Я ведь только что видел Кювро. Он мне все сказал. Жаклар уехал в полвосьмого, еще до того, как я заходил в комитет…

— Верно, — сказала Пьеретта. — Я опять солгала. Стоит только раз солгать, и потонешь во лжи. Но клянусь тебе, у меня никогда ничего не было с Миньо… Ну чем мне тебе поклясться?

— Все равно не поверю, — сказал Красавчик.

— Нет, ты должен мне поверить, — взволнованно воскликнула Пьеретта. Спроси у Миньо, он сам тебе скажет… И все товарищи подтвердят… В маленьком городке все друг про друга знают. Ничего тут не скроешь. Спроси кого хочешь…

— Да разве я могу кому-нибудь поверить, раз ты, ты мне солгала?

— Если б ты не вел себя так мерзко на прошлой неделе, мне сегодня не пришлось бы лгать.

— Ну конечно… Что тебе стоит солгать дураку макаронщику, раз он по глупости поверил, что такая распутница будет принадлежать только ему одному.

— Замолчи! — крикнула Пьеретта.

— Сколько у тебя было любовников с тех пор, как ты стала моей женой?

— Довольно! — крикнула Пьеретта. — Замолчи! Если ты не прекратишь своих подлых оскорблений, я все равно не останусь с тобой, даже после того, как ты придешь просить у меня прощения.

И она посмотрела ему прямо в лицо.

— Вон как ловко разыгрывает комедию! — заметил он. — Теперь уж никому не поверю. Теперь я знаю, что грязная шлюха, если захочет, может смотреть на человека гордым взглядом.

Она все смотрела на него в упор.

— Опусти глаза, — сказал он. — Распутная баба не имеет права смотреть таким взглядом, будто она честная женщина.

Он подошел к ней.

— Я тебя заставлю признаться, что ты распутничала.

И он замахнулся на Пьеретту.

— Женщину нельзя бить, — раздался насмешливый голос за его спиной. Нельзя бить женщину, даже цветком нельзя ее ударить…

Бомаск обернулся. В комнате оказалось четверо незнакомых мужчин. Они вошли беспрепятственно, так как дверь в квартиру никогда не запиралась.

— Мадам Амабль, — сказал полицейский комиссар, — я должен арестовать вас, у меня ордер… Судя по той картине, которую я застал сейчас, вы можете этому только радоваться. Полиция Республики о вас позаботится. Нигде вам не будет так хорошо, как в тюрьме. Полнейшая безопасность!..

Полицейский продолжал отпускать шуточки. Бомаск, задыхаясь, смотрел на него. Пьеретта несколько раз глубоко вздохнула, потом заложила руки за спину и, расправив плечи, подошла к комиссару.

— Предъявите ордер, — сказала она.

Полицейские повели ее.

Когда они выходили, Бомаск, опомнившись, бросился за ними, но они уже были на площадке лестницы. Комиссар, выйдя последним, захлопнул дверь перед его носом и запер ее на ключ, торчавший снаружи в замочной скважине.

Бомаск слышал, как все четверо полицейских дружно захохотали.

Он со всего размаху ударил плечом в дверь.

— Жена моя! — закричал он и принялся колотить в дверь кулаками, бить в нее ногой.

— Помогите! Помогите! Пьеретту арестовали, ее уводят!

Потом он подбежал к окну, распахнул его.

— Помогите! — кричал он в темноту. — Товарищи, помогите! Шпики уводят Пьеретту.

И снова он ринулся на дверь, налег на нее с такой силой, что выворотил замок.

— На помощь, товарищи! — звал он, наклонившись над лестничной клеткой. — Шпики уводят Пьеретту!

В доме поднялся глухой шум. Из квартир выбежали люди.

— Помогите! Шпики пришли! — кричал Бомаск не своим голосом, опрометью сбегая по ступенькам.

Но черный автомобиль, увозивший Пьеретту, был уже далеко от рабочего поселка.

Парадный завтрак предполагалось устроить в приемном зале фабричной конторы. Валерио Эмполи, его дочь Натали и гость их Джонатан Джонстон, американский представитель в ОЕЭС, прибыли в Клюзо ближе к полудню.

Все магазины были заперты, железные шторы на витринах и дверях спущены; на Лионской улице, по которой проехал автомобиль, приезжим не попалось ни души, кроме патрулей, состоявших из охранников.

— Словно в городе осадное положение, — удивился американец.

— Такова обычная атмосфера у нас в провинции в праздничные дни, объяснил Валерио Эмполи.

— И везде полицейские с ружьями, — продолжал свои наблюдения американец.

— Во Франции полиция — непременная участница всех празднеств.

На площади Франсуа Летурно, отделявшей здание фабричной конторы от главных фабричных ворот, закусывали охранники, собравшись около павильона американской выставки.

— Смотрите, — заметила Натали, — у них уже начался банкет.

Филиппа в конторе не оказалось. Никто его еще не видел в то утро. Эмполи попросил дочь сходить за ним.

— Он, наверно, забыл, что должен исполнять обязанности хозяина за столом, забыл, что «Рационализаторская операция» носит его имя.

Эмполи подмигнул дочери и улыбнулся. Нобле и Таллагран совсем растерялись — они никогда еще не видели, чтобы их патрон был в таком веселом настроении.

Натали застала Филиппа в халате, он, как видно, дня три не брился.

— Я мерзавец, — начал было он.

— Довольно, — оборвала его Натали. — О своих любовных делах расскажешь мне в другой раз. А сегодня мы немножко позабавимся… Если бы ты знал, какую я свинью подложила им всем: и американским компаньонам твоей мамаши, и моей тетушке Эстер, которая нам морочит голову своим Дюран де Шамбором, и даже самой мамаше, которая плюет на тебя и вздумала было отправить твою Пьеретту в Америку!

— Подложила ты свинью или не подложила, а мою мамашу тебе все равно не перещеголять. Нам не под силу с ней тягаться. Она даже твоего отца провела и украла у него АПТО…

— Ну нет, АПТО принадлежит мне, — сказала Натали.

Она взяла листок бумаги и принялась писать имена и цифры. Филиппу волей-неволей пришлось ее выслушать, она говорила еще более властным тоном, чем всегда. Впрочем, его и самого до некоторой степени заинтересовали ее разъяснения: он надеялся, что, может быть, поймет хоть теперь, чем вызваны подозрения товарищей Пьеретты Амабль.

— Вот как в настоящее время распределяются в процентном отношении акции АПТО, — говорила Натали. И она написала:

Валерио Эмполи и английские Эмполи, действующие с ним заодно — 45

Эстер Эмполи-Дюран де Шамбор и ее американские друзья — 35

Эмили Прива-Любас-Эмполи — 10

Лионская группа — 4

И я сама, Натали Эмполи — 6

Итого: 100

— Эстер Дюран де Шамбор и Эмили-Прива-Любас, то есть моя тетушка и твоя мамаша, заключили союз. Если они добьются, что АПТО согласится увеличить капиталовложения на двенадцать процентов, этот добавочный капитал будет внесен мужем Эстер, и тогда у них окажется в руках контрольный пакет акций… — Она написала:

На каждые 112 акций абсолютное большинство составляет — 56

Эстер с супругом: 35+12 — 47

Эмили — 10

Всего у них 57 > 56

— Но для того, чтобы правление АПТО согласилось на увеличение капиталовложений, необходимо мое согласие, какую бы позицию ни занимала лионская группа. В самом деле:

На каждые 100 акций абсолютное большинство — 50

Эстер — 35

Эмили — 10

Лионская группа —4

49 < 50

— Вот почему мачеха в начале июня так добивалась моей подписи. К этому времени выяснилось, что АПТО несет убытки из-за того, что с самого начала войны в Корее у нас возникли большие трудности с приобретением на Востоке шелка-сырца. А в Японии, как в стране долларовой валюты, закупать шелк-сырец невозможно. Но отец с самого начала года вел переговоры с Китаем, надеясь заключить там сделку на сырье по сходной цене, и тогда наше предприятие опять стало бы доходным.

Если бы переговоры ни к чему не привели, то для нас оставался бы только один выход — уступить твоей матери и передать контрольный пакет акций АПТО Дюран де Шамборам, которые давно уже мечтают о том, чтобы на французских фабриках ткали их искусственный шелк. Во Франции рабочая сила значительно дешевле, чем в Америке.

Итак, надо было вести переговоры с китайцами, не разрывая с американцами. Надо было выиграть время.

Вот почему я отказывалась дать мачехе свою подпись… Хоть не совсем отказывалась, а все-таки тянула время.

— Так вот почему ты встала на мою сторону и пошла против матери! — воскликнул Филипп.

— Ну конечно, я рада была также доставить тебе удовольствие, — сказала Натали.

— А я-то полагал, что ты готова бороться вместе со мной до конца… помочь мне защищать моих друзей рабочих… и сама готова защищать их…

— Перестань! Ты говоришь, как ребенок! — возмутилась Натали. — Неужели ты вообразил, что я позволю себе внести сумятицу в международную торговлю шелком только ради того, чтобы ты мог стать любовником работницы с захудалой фабрики в Клюзо?

— Да, я так думал, — ответил Филипп.

Но Натали даже не обратила внимания на его слова. Радость победы и, может быть, недавняя лихорадка оживили ее щеки румянцем.

— Ну вот. Я уехала в Сен-Тропез, а оттуда на Капри. В мое отсутствие решающим элементом в данной ситуации стала лионская группа. В самом деле, если из каждых ста акций изъять шесть моих акций, остается девяносто четыре акции и, следовательно, абсолютное большинство снижается до сорока семи. А ведь у моего отца сорок пять акций, и у мачехи с моей тетушкой тоже сорок пять. Сейчас же завязалось сражение. Отец располагает некоторыми средствами воздействия на лионских акционеров, да к тому же он втихомолку сообщил им о своих переговорах с Китаем, и в конце июня они отвергли предложение твоей матери и моей тетушки увеличить основной капитал АПТО.

Пятнадцатого июля с китайцами заключили торговую сделку на условиях, чрезвычайно выгодных для нас. Лионцы не могли нарадоваться, что послушались отца. Твоя мать в ярости улетела в Нью-Йорк.

В начале августа Дюран де Шамборы перешли в контрнаступление. Правительство США потребовало от французского правительства запрещения вывозить паровозы, которые мы должны были поставить китайцам в обмен на их шелк. Паровозы внесли в список запретных «стратегических материалов».

Отец уговорил лионских акционеров держаться стойко. Он убедил их, что война в Корее надолго не затянется, что скоро возобновятся торговые отношения между Западом и Востоком, что англичане действуют как раз в этом направлении. По его просьбе представитель одного крупного английского банка в Лионе подтвердил заявление отца. Короче говоря, лионские акционеры смирились с тем, что АПТО еще некоторое время будет работать с убытком, зато к финишу придет с выгодой… Наши личные убытки отец тотчас же возместил с лихвой, передав китайский заказ нашим родственникам в Англии. Что, тетушка Эстер? Получила по носу?

А через две недели — новая атака Дюран де Шамбора. Он вложил капиталы в итальянские предприятия и добился того, что итальянские экспортеры шелка-сырца, то есть наши главные поставщики в данное время, прекратили торговлю с нами. Ну, тут лионская группа испугалась и переметнулась в лагерь твоей матери. Созвали административный совет АПТО.

Отцу оставалось только одно: пустить в ход свою главную карту, то есть свою родную дочь, Натали Эмполи, с имеющимися у нее акциями, кои составляют шесть процентов от общего количества и, по счастью, достались мне в наследство от эдинбургского дядюшки, который держал в доме отличнейшее виски. Отец телеграфирует мне в Сестриер. Я приезжаю.

— Значит, ты не была больна, как ты мне писала? — спросил Филипп.

— Почему не была? — ответила Натали. — Была. Я и сейчас больна, я всю свою жизнь болею… Так вот, — продолжала она, — возвращаюсь в Лион. Появляюсь в самый разгар прений в административном совете. У моего отца сорок пять процентов акций, у меня — шесть, итого, значит, пятьдесят один. Следовательно, мы — господа положения. Решаем драться до конца. Раз нам закрыли поставки, мы свернем работу на наших фабриках.

Для начала уволим половину всего количества рабочих в Клюзо… Ровно за три дня до торжественного открытия цеха «РО», на которое приглашен американский представитель в ОЕЭС. Начнется драка? Тем лучше. Правительству придется уразуметь, что ему с нами ссориться невыгодно… Английские Эмполи нас всячески поддержат. Поддержат и те французские промышленники, которые столкнулись с американцами. В кредите нам не откажут, и мы сумеем продержаться до победы.

А ведь отстаивать свою линию, закрыв при этом фабрики, обойдется дешевле, чем при убыточном производстве. Если понадобится, мы закроем все наши французские фабрики. Раз нет коконов, пусть машины спят. Не будет сырья, остановим машины — и все. Мой отец горит отвагой, хочет отплатить своей супруге, то есть твоей мамаше. Надо прямо сказать, она туго соображает. Все еще делает ставку на американцев. Никак не может понять, что их время прошло, по крайней мере в Европе. Наша с папой ставка на Англию, и только на Англию.

— Так вот оно что! — протянул Филипп. — Значит, безоружные рабочие Клюзо должны подставлять головы под полицейские дубинки ради твоего папаши и ради английской королевы?

— Вот именно! Я то же самое говорила отцу. Только не так сердито, как ты. Я даже нахожу, что это довольно пикантная история.

— Как вы все омерзительны! — воскликнул Филипп.

— Старо! Ты уже десять лет декламируешь это на все лады, — сказала Натали. — А про отца могу сказать следующее: отец находит, что недовольство рабочих сейчас нам на руку, и намеревается использовать его до конца. Но папа говорит, что, если б он был руководителем рабочих и знал подлинное положение дел так, как он его знает сейчас, он повел бы сражение еще решительнее. Папа думает, что, каков бы ни был исход боя, результат окажется выгодным главным образом для рабочих — и в конце концов они используют соперничество капиталистов так же, как банкиры Эмполи на протяжении нескольких столетий умели использовать соперничество мелких финансистов и поглотили их одного за другим. Отец убежден, что, как бы мы ни старались, что бы мы ни делали, рабочие будут завтра хозяевами.

— А я-то здесь при чем? — сказал Филипп. — Я не рабочий, я не хозяин. Для меня нет места в этом мире. — И он еще долго импровизировал на эту тему.

Из всей этой истории он понял только одно: Натали, его наперсница, его сестра, единственное в мире существо, которому он всецело доверял, тоже его обманывала…

— Оденься, побрейся, — оборвала разговор Натали. — Ступай принимать гостей.

Филипп отказался наотрез.

— Ну прошу тебя, — уговаривала Натали. — В кои-то веки нашлась для меня потеха. Не порти мне удовольствия!

— Ты все лжешь! — воскликнул Филипп. — Ты уже давно и с большим азартом участвуешь в игре, где ставкой служит АПТО. Ты сама сейчас призналась…

— Это и верно и неверно, — ответила Натали. — По правде сказать, я была так взволнована сегодняшними событиями, что, пожалуй, преувеличила ту роль, которую мне пришлось играть. А если поразмыслить хорошенько, то я только и делала, что пила виски, охотилась под водой да дразнила Бернарду в ожидании того дня, когда отец вызовет меня и продиктует, что я должна делать.

— А твой отец действительно убежден, что ему так уж необходимо по-прежнему держать АПТО в своих руках?

— Не больше, чем мы с тобой убеждены, — ответила Натали. — Но он получил хорошее воспитание. Он сумеет умереть с достоинством… Ну что, будешь одеваться?

— Нет, — ответил Филипп.

— Как тебе угодно…

Натали ушла и за завтраком сама вместо Филиппа исполняла хозяйские обязанности.

Вопли Красавчика еще до рассвета подняли на ноги весь поселок. Известие об аресте Кювро и Миньо встретила гулом уже целая толпа, собиравшаяся по дворам. К восьми часам утра, когда я приехал в Клюзо, возбуждение усилилось. Торговцы, хорошо помнившие, что во время большой забастовки 1924 года в лавках поразбивали витрины, поспешно спускали железные шторы на окнах.

Около девяти часов утра десятка два охранников, решившихся проникнуть в рабочий поселок через главный вход, зашагали строем по центральному проезду. Молниеносно распространился слух, что они хотят отобрать приготовленные для демонстрации плакаты и щиты с лозунгами. Из окон понеслись улюлюканье и свист. Не успели охранники сделать и пятидесяти шагов, как перед ними упал и разбился большой горшок с фикусом. За ним последовал стул. Охранники тотчас ретировались — от префекта был получен приказ: не допускать инцидентов. В десять часов вход в поселок преградила баррикада, хотя никто не давал распоряжения ее воздвигнуть. Трое рабочих подвезли и поставили поперек прохода телегу, двое других побежали за балками, лежавшими у начатой стройки, женщины стали выворачивать булыжники из мостовой; бывший солдат-сапер давал советы, как лучше возвести баррикаду. Каждый действовал в согласии с другим, и этот незаметный для постороннего глаза порядок напоминал дружную работу муравьев. На улицу высыпало все население поселка. Пришлось даже сдерживать женщин: они готовы были перетащить на баррикады всю свою мебель; хозяйки, которые еще вчера отказывались платить членские взносы в профсоюз, потому что откладывали каждый лишний грош, мечтая купить вместо черной чугунной плиты нарядную эмалированную, сейчас сами предлагали строителям баррикады свой драгоценный буфет с зеркальными стеклами.

Я переходил от одной группы людей к другой и был просто ошеломлен этой внезапно поднявшейся волной народного гнева. Она вскипает незаметно, сразу. Вот, кажется, народ смирился, в мрачном отчаянии опустил голову и невозможно подвигнуть его на борьбу. И вдруг, словно тесто, которое прет из квашни, словно эмаль, которая внезапно затвердевает, словно каравай хлеба, покрывающийся золотистой корочкой, его воля выливается в определенную форму. Поэтому и говорят о революциях, что они «разражаются».

Топография Клюзо диктовала обоим лагерям их стратегию.

Географическим центром города является мост через речку Желину. Единственная в городе большая улица именуется ниже моста Лионской, а выше — Гренобльской. На левом берегу, вверх по течению реки, расположен рабочий поселок и дом Летурно, окруженный парком. На правом берегу, ниже моста, фабрика.

Правый берег Желины — скалистый обрыв, и такой же отвесной стеной гора подступает ниже моста к Лионской улице. На левом берегу возвышенность поднимается в виде широкого холма с округлой вершиной, по его склонам расположился ярусами старый город.

Цех, отведенный для «Рационализаторской операции», находился в корпусе, построенном на левом берегу, близ старого города; с другими фабричными корпусами он сообщался через мост, принадлежащий фабрике.

Долина в Клюзо так узка, гора стоит такой отвесной стеной, что в декабре и в январе солнце даже не заглядывает в кварталы, расположенные на правом берегу.

Фасад здания, где помещалась фабричная контора, выходил на Лионскую улицу, у въезда на мост.

Павильоны американской выставки, как мы уже говорили, поставлены были на площади Франсуа Летурно. Четырехугольник площади окаймляли: с севера набережная Желины (правый берег); с юга — жилые дома, где помещались в нижних этажах магазины и кафе; с восточной стороны — фабричные ворота, а с западной — контора фабрики.

Вдоль левого берега Желины у подножия холма тоже тянулась набережная. Обе набережные, созданные попечением господ Летурно около 1890 года, в период наивысшего процветания их предприятия, заканчивались у плотины, воздвигнутой около фабрики. Речка Желина, присмирев, тихонько текла меж каменных стен. В спокойной воде отражались густолиственные вязы.

Стачечный комитет принял следующее решение: участники демонстрации протеста построятся со своими плакатами и щитами в рабочем поселке, шествие должно направиться по Гренобльской улице, перейти мост и попытаться выйти на площадь Франсуа Летурно. На тот случай, если бы не удалось прорваться сквозь заградительный отряд охранников, предусмотрено было, что демонстрация, сохраняя полный порядок, остановится на набережной левого берега, напротив площади Франсуа Летурно, около входа в цех «Рационализаторской операции».

Министр и префект поставили себе целью во что бы то ни стало избавить Джонатана Джонстона — американского наблюдателя при ОЕЭС — от зрелища рабочей демонстрации. Поэтому требовалось установить непроницаемую преграду между левым и правым берегом Желины.

Большой мост и мостик, перекинутый через реку около рабочего поселка, были уже на рассвете заняты полицейскими отрядами.

В десять часов утра на Гренобльской улице, в пятидесяти метрах от баррикады, воздвигнутой рабочими у входа в поселок, полицейские войска устроили заграждение из грузовиков, под защитой сотни вооруженных охранников.

В полдень было установлено второе заграждение из грузовиков и отряда охранников в нижнем конце Гренобльской улицы, немного не доходя набережной. Небольшие отряды охранников расставлены были также вдоль всей набережной и у входа в цех «РО».

Предполагалось, что в половине третьего, закончив парадный завтрак и произнесение речей, власти направятся на площадь для осмотра американской выставки, а затем через главные ворота проследуют на территорию фабрики и пройдут к цеху «РО» по внутреннему мостику — наплевать, если и пострадает импровизированный цветник, устроенный мадам Таллагран вдоль набережной; обратно из цеха пойдут той же дорогой и, сев в автомобили, выедут из Клюзо по Лионской улице.

Тюрьмы в Клюзо не имелось. Пьеретту Амабль, Миньо и Кювро отвезли в жандармское управление, помещавшееся в старом городе, в бывшем здании мэрии, на вершине холма. Арестованных заперли в чьем-то служебном кабинете на втором этаже и поставили перед дверью жандарма.

Жандармский капитан, начальник местного управления, прекрасно помнил те дни, когда Визиль был председателем Комитета освобождения Клюзо; сам он был тогда лейтенантом. Предшественник его, уличенный в том, что он руководил карательными операциями против партизан, был расстрелян.

С тех пор Визиль отошел от коммунистов — по крайней мере так полагала полиция, знавшая от своих шпиков, что Миньо требовал исключения Визиля из партии. Визиль был теперь помощником брандмейстера добровольной пожарной дружины и спокойно принял приказ о привлечении пожарников к охране порядка, отданный вчера мэром города. Но ведь могли появиться новые Визили — население города вопреки всем расчетам оказалось чрезвычайно возбудимым.

Словом, на всякий случай жандармский офицер приказал обращаться с арестованными деликатно. Подчиненные выполнили его приказ с полной готовностью — большинство из них были женаты на местных жительницах и боялись возмездия. Для всех троих арестованных притащили мягкие кресла, раздобыли им бутерброды, сигареты, вино, принесли все имевшиеся в жандармерии газеты, положив сверху лионскую демократическую газету.

Все утро заключенные мало беседовали между собой, хотя на это не был наложен запрет.

С первой же минуты ареста Пьеретта и думать позабыла о перипетиях этой ночи, которые так потрясли Бомаска и вызвали такую страшную сцену. Дикие вспышки страстей оставляют в наших мыслях слабые следы, само их неистовство не укладывается в рамки обыденной жизни. Память о них стирается быстро, как воспоминания о пьяных скандалах или припадках буйного помешательства, которым и сродни эти исступленные порывы. Как только арестованных заперли в жандармерии, Пьеретта задремала, откинувшись на спинку кресла.

Миньо, напротив, нервничал, вставал, садился, опять вставал, шагал по комнате. Брал в руки газету, но не мог прочесть ни одной заметки до конца — он все время думал о жене.

— Так я и знала, что дело этим кончится! — воскликнула она, когда к ним явились полицейские.

Однажды, когда Раймонда гостила в Лионе, она проходила мимо тюрьмы Сен-Поль и видела, как у тюремных ворот толпятся со свертками и узелками жены заключенных, ожидая свидания. Ну уж нет, извините, она достаточно натерпелась и на такое страшное унижение ни за что не пойдет! Когда полицейские уводили Миньо, она крикнула ему вслед:

— Пожалуйста, не воображай, что я буду ходить к тебе в тюрьму на свидания. Пусть тебя навещают твои милые приятели, не стану вам мешать!

Миньо не мог надивиться, какая у него подлая жена! Он ловил себя на самых злых мыслях: он будет сидеть в тюрьме, а она не вынесет «позора», у нее начнутся буйные припадки, и на этот раз ее отправят в сумасшедший дом. Однако ему становилось стыдно, он корил себя. Но ведь только таким способом можно было разрубить этот гордиев узел — покончить с неудачной личной жизнью. И тут же он упрекал себя за то, что думает о своей личной жизни, в то время как местная партийная организация обезглавлена и трудящиеся города Клюзо, лишившись своих руководителей, могут выразить свой гнев какими-нибудь беспорядочными выступлениями и, чего доброго, поддадутся проискам провокаторов. Затем Миньо стал упрекать себя за свое недоверие к другим коммунистам: «В партии каждый человек необходим, а незаменимых нет». Впрочем, мы уже знаем, что он отличался необыкновенной совестливостью.

Кювро, сидя у дверей, разговаривал с жандармом, у которого дочь была замужем за слесарем, работавшим на фабрике, причем тому тоже грозило увольнение. Кювро объяснял жандарму, путем каких махинаций фабрика в Клюзо попала под контроль международного капитала, а французское правительство под контроль американцев.

— Правильно говорите, господин Кювро, — соглашался жандарм. — Очень даже правильно…

Кювро перешел к вопросу о необходимости восстановить торговые отношения между Западом и Востоком.

— Правильно, господин Кювро, — согласился жандарм. — Пускай Франция отпустит Китаю эти самые паровозы.

Пьеретта проснулась лишь в одиннадцатом часу утра. Миньо поделился с ней своими сомнениями. Пьеретта отвечала невпопад, настороженно прислушиваясь к смутному шуму, доносившемуся из города.

Окно той комнаты, где заперли арестованных, выходило во внутренний двор жандармерии. В половине двенадцатого поднялся переполох, и они увидели, как со двора двинулись жандармы — несколько взводов; все были в касках и вооружены карабинами. Жандарм, стороживший арестованных, ненадолго отлучился и, вернувшись, сообщил, что в верхнем конце Гренобльской улицы только что произошла серьезная стычка между охранниками и рабочими.

Молодые парни стали швырять камни в заграждение из грузовиков, поставленных напротив баррикады, закрывавшей вход в рабочий поселок. Охранники открыли стрельбу, желая очистить отрезок улицы перед своими грузовиками, но через некоторое время молодежь снова бросилась на заслон, вооружившись булыжниками. Охранники опять дали залп. С той и другой стороны имеются легкораненые.

Жандарм возлагал всю ответственность на охранников. Разве можно рассчитывать, что они мирно «уладят дело». Никогда еще так не бывало. Им ведь дают наградные всякий раз, как бывает стычка, вот они и стараются.

В половине первого жандарма вызвал к себе бригадир. Возвратившись, он извинился и объявил арестованным, что придется запереть их, потому что другой жандарм, который должен был сменить его, послан на подмогу охранникам и неизвестно когда вернется, ну а ему очень хочется есть, и он сбегает в казарму — перекусит на скорую руку. Отправляясь подкрепиться, жандарм действительно запер дверь снаружи на ключ.

— Теперь и нам можно будет выбраться отсюда… — сказал Кювро.

— Внизу, у лестницы, стоит караул, — заметила Пьеретта.

— Верно, — согласился Кювро, — но соседняя комната — угловая и оттуда из окна можно выбраться на крышу того дома, что стоит ниже по склону, — до нее и двух метров не будет…

— А как же мы из нашей-то комнаты выйдем?

— Приналяжем на дверь, двинем чуток плечом и высадим… Наличники-то гнилые…

— Но ведь это побег из-под стражи, — сказал Миньо.

— А легко-то как! Детские игрушки! — соблазнял Кювро. И он осторожно налег на дверь.

— Нет, нет! — воскликнул Миньо. — Побег со взломом запоров противозаконное действие. Это равносильно переходу на нелегальное положение!.. Это противоречит теперешней политике партии.

— Противозаконное действие? — повторила Пьеретта. — Наш арест — вот это действительно противозаконное действие. Давай, Кювро!

Кювро нажал поэнергичнее, и петли почти тотчас же выскочили из прогнившего дерева. Кювро поспешил подпереть выломанную створку плечом, чтобы она, упав, не загрохотала. Первой вышла Пьеретта, за ней — Миньо, а последним — Кювро; он осторожно прислонил дверь к косяку. С лестницы поднимался гул голосов — там разговаривали жандармы.

Дверь в угловую комнату была открыта; арестованные вошли и бесшумно заперли ее за собой. Кювро вылез из окна на крышу соседнего дома, потом помог вылезти Пьеретте и Миньо. Через слуховое окно все трое забрались на чердак.

Кювро знал в старом городе каждый проход, каждый перелаз, каждый дом и каждого его обитателя. Через десять минут беглецы уже были в виноградниках. Они перешли Желину по мостику у плотины, ниже фабрики. Четыре охранника, стоявшие там в карауле, не знали их в лицо и спокойно пропустили. Пробравшись переулками, они вышли на Лионскую улицу близ площади Франсуа Летурно, перебежали через улицу, вошли в подъезд и, поднявшись по лестнице, позвонили у дверей учительницы из числа «сочувствующих»; квартира ее была на четвертом этаже, и окна выходили на площадь, напротив американской выставки.

Как раз в это время я находился в квартире учительницы в обществе репортера *** газеты. Мы оба писали статьи для своих редакций и из-за тюлевых занавесок следили из окон за тем, что происходит на площади. С помощью молоденьких девушек, которых охранники пока еще пропускали через мост, мы поддерживали связь с рабочими, находившимися на левом берегу.

Мы поспешили ознакомить наших друзей с положением дел. К часу дня в рабочем поселке уже построилась колонна демонстрантов. Они попытались обойти заграждения из грузовиков, сломав ворота в парке Летурно, пройти через аллеи. Попытка не удалась — охранники ринулись на демонстрантов. Среди декоративных зарослей парка завязалась схватка. Старик Летурно вступился за женщин, которых избивали охранники, тогда они отколотили и его самого. Он тотчас нарядился в смокинг и направился в контору фабрики, решив появиться там в разгар пиршества и торжественно заявить протест… Но охранники не выпустили его из дому.

Было около двух часов. Нам сообщали, что демонстранты кучками пробираются через виноградники, намереваясь затем пройти переулками старого города и спуститься прямо на набережную.

Утром на вокзале окружного центра был арестован Шардоне, когда он садился в поезд, чтобы ехать в Клюзо.

В два часа дня в фабричной конторе, в зале для приемов, Джонатан Джонстон, выступивший на банкете последним, закончил свою речь.

Все поднялись с мест и зааплодировали, потом снова уселись и принялись за коньяк. В эту минуту с другого берега Желины донесся какой-то смутный гул.

Из кривых улиц старого города высыпали демонстранты, они прыгали с откоса и располагались вдоль всей набережной, без труда вышибив оттуда жандармов, заменивших охранников, так как тех перебросили в качестве подкрепления в парк Летурно. Жандармы без боя отступили на территорию фабрики и заперлись в помещении цеха «РО». Головная колонна демонстрантов напала с тыла на заслон, устроенный в нижнем конце Гренобльской улицы, в охранников полетели камни, крупные болты, обрезки старых труб. Полицейское воинство отхлынуло — одни побежали к мосту, другие в парк.

Группа рабочих решила опрокинуть брошенные охранниками грузовики, преграждавшие улицу, и тотчас принялась за дело.

Шум все возрастал. Натали взяла Джонатана Джонстона под руку и повлекла на балкон.

— Пойдемте посмотрим, какой прием приготовило нам население Клюзо.

Валерио Эмполи поспешил за ними. Префект не успел их остановить.

Как только они появились на балконе, свист и улюлюканье на другом берегу усилились. Речка Желина неширока. Джонатан Джонстон в клетчатых брюках для гольфа (он полагал, что едет на стройку) и в огромных черепаховых очках напоминал американцев, изображаемых на карикатурах. Толпа, собравшаяся на набережной, начала скандировать: «Go home! Go home!»

Джонстон повернулся к Эмполи. Банкир без обиняков объяснил ему, что происходит. Из-за американской политики силы он был вынужден уволить часть рабочих. Пусть представитель ОЕЭС послушает, пусть посмотрит. У него будут самые достоверные материалы для доклада государственному департаменту.

В углу разъяренный министр распекал префекта.

— Вы нам обещали, что никаких инцидентов не будет… Отдаете вы себе отчет, какие последствия это вызовет?..

Министр был мелким нормандским промышленником и стараниями супруги, удачно хлопотавшей за него в архиепископстве, оказался первым в списке МРП на выборах в Законодательное собрание, состоявшихся после освобождения Франции. Став депутатом, он удостоился чести возглавить группу промышленников, приглашенных в Соединенные Штаты для ознакомления «с новыми методами рационализации». Умело скрывая отсутствие энтузиазма у своих коллег, он прослыл человеком тактичным. Он неукоснительно посещал церковь и всегда голосовал по указке руководителей своей фракции. В награду ему дали при последней смене кабинета портфель министра. Он трепетал, боясь, что волнения в Клюзо сведут на нет плоды его десятилетнего пресмыкательства.

Префект, бывший контролер «мер и весов» в маленьком городке, административном центре кантона, сделал карьеру путем медленного и терпеливого восхождения по иерархической лестнице провинциального чиновничества, совершая этот путь под эгидой социалистов, «Общества содействия светской школе», «Лепты в пользу школы» и т. д. Достигнутое им положение превзошло все его честолюбивые мечты, и он все еще не мог прийти в себя от восторженного удивления. Теперь его терзал двоякий страх: он боялся отдать приказ охранникам «очистить» набережные — это могло бы привести к более серьезным инцидентам, а с другой стороны, если оставить демонстрантов на занятой ими позиции, не дай бог, покажешься американцам тряпкой. И префект поспешил связаться по телефону с министерством внутренних дел. Ему ответили, что, раз он не сумел ни предотвратить демонстрацию, ни скрыть ее от американца, и зло уже совершилось, только и остается, что тушить пожар — убрать с глаз долой полицейские войска, сократить все церемонии и как можно скорее увезти представителя ОЕЭС в Париж.

Сообразно с этими указаниями полковник, командовавший охранниками, предоставил левый берег демонстрантам и отступил с главными своими силами к мосту.

Из-за прозрачных тюлевых гардин, висевших в квартире учительницы, нам хорошо были видны площадь Франсуа Летурно, обе набережные Желины, мост, нижний конец Гренобльской улицы и весь старый город.

В третьем часу наступило затишье. Эмполи и Джонатан Джонстон ушли с балкона. Участники демонстрации перестали кричать. Они расположили вдоль набережной заготовленные для шествия плакаты: «Мир, хлеб, свобода» и «US go home!».

День был ясный. Поднялся сильный ветер, над павильонами передвижной американской выставки бились на высоких древках французский и американский флаги.

— Лучше бы нам остаться на том берегу, — сказал Миньо.

Пьеретта и Кювро, вполголоса разговаривавшие у окна, не ответили.

— Наше место на другом берегу, вместе с товарищами, — настойчиво повторил Миньо.

Как раз в этот момент отворились обе створки пожарного сарая фабрики, построенного слева от главного входа, у берега Желины.

— Он все-таки решился! — воскликнула вдруг Пьеретта.

— Сейчас позабавимся, — сказал Кювро.

Ясно слышно было урчанье мотора пожарного насоса. Из сарая вышли два человека. На одном был мундир пожарного, другой, одетый в синий рабочий комбинезон, держал в руках конец длинного пожарного шланга.

— Мерзавец! — вскрикнул Миньо.

Он узнал пожарного: это был Визиль.

С левого берега понеслись крики, свист, улюлюканье. Участники демонстрации, боясь попасть под водяную струю, отхлынули к косогору, спускавшемуся к набережной.

— И твой Красавчик с ним, — глухим голосом заметил Миньо.

Действительно, помощником Визиля оказался Красавчик. Но Пьеретта только засмеялась.

Пожарники прошли шагов двадцать. Заметно было, что шланг тяжелый и тащить его трудно.

— Да скорей же, дьяволы! Скорей! — бормотал Кювро.

Конец шланга, который пожарники сначала держали опущенным к земле, потихоньку поднялся и был теперь направлен на павильоны передвижной выставки.

Мощная струя воды ударила сначала в мостовую, отскочила вверх и неистовым ливнем обрушилась на парусиновую кровлю павильона, сразу же обвисшую посредине. Солнце весело засверкало в луже воды, наполнившей впадину.

Затем струя хлестнула со всего размаха парусиновую стенку внизу, у самой земли, протащила павильон на несколько метров вбок, потом приподняла. Большое полотнище парусины оторвалось и улетело.

Визиль и Бомаск не спеша двигались вперед. Обломки фанерных стендов, таблицы, макеты, пролетев через площадь, ударялись о стену каменного здания конторы. Сорванный флаг взлетел до третьего этажа и, обмякнув, мокрой тряпкой упал вниз, на перила балкона, где недавно стояли Джонстон и Эмполи. Диаграммы, сначала гонимые струей воды, а затем подхваченные порывом ветра, долетали до самого моста.

Пьеретта смеялась, Кювро хохотал до слез и хлопал себя по ляжкам, репортер торопливо делал снимок за снимком, люди, теснившиеся на другом берегу Желины, били в ладоши и радостно кричали.

От выставки «свободных» профсоюзов остались лишь жалкие обломки, мокнувшие в лужах воды.

Визиль и Бомаск направили шланг на одно из окон залы для приемов конторы, оттуда со звоном посыпались стекла.

Вдруг ликующие вопли сменились тревожными криками. Из-за угла фабричного корпуса выскочили охранники с топорами в руках и, выбежав через главные ворота, помчались к шлангу. Еще минута — и Визилю с Бомаском будет отрезан путь к отступлению. Но они повернулись вовремя и, направив шланг, смели полицейских.

Затем медленно, шаг за шагом, оба стали отступать, то и дело оглядываясь, не подбирается ли кто-нибудь с тыла.

Из окна соседней с пожарным сараем пристройки выскочили пожарники (впоследствии мы узнали, что Бомаск и Визиль заперли их там). Струя воды из шланга сбила их и отбросила к главным воротам.

Бомаск и Визиль продолжали медленно отступать.

Со всех сторон спешили охранники, они развернулись полукругом; когда водяная струя долетала до них, они бросались ничком на землю, но тотчас снова вскакивали на ноги. Двое осторожно крались по стене и уже подбирались к пожарному сараю. Стоило запереть воду, и Визиль с Бомаском оказались бы беззащитными.

В городе стояла напряженная тишина. Мы ясно слышали плеск воды, стекавшей по мостовой, слышали, как карабин, который бившая из шланга струя пронесла по воздуху, ударился о стенку дома прямо под нашими окнами.

Вдруг Визиль выпустил из рук шланг и помчался к Желине. Напором воды Бомаска шатнуло в сторону, но он тотчас справился, широко расставив ноги и крепко упершись в землю, стегнул струей охранника, который выскочил из-за двери пристройки, пытаясь нырнуть в сарай. Вода сбила его и протащила до ворот фабрики.

Бомаск отступил еще на три шага. Из окна пристройки выполз другой охранник. Струя воды хлестнула его, опрокинула и потащила к берегу Желины.

Вдруг сухо щелкнул выстрел. Бомаск выронил шланг, хрипло вскрикнул и, раскинув руки, упал ничком. Вода, вырываясь из шланга, потекла по земле, бесшумно прокладывая себе путь среди обломков американской выставки.

Визиль уже перебрался вплавь через Желину. Ему помогли взобраться на набережную. Ручей, бежавший из шланга, захлебнулся, забулькал и остановился. Четыре охранника пришли с носилками за телом Бомаска. Мы видели, как они наклонились над ним, как закрыли ему глаза. По мостовой расплывалась лужа крови.

Пьеретта ушла в соседнюю комнату и вытянулась на постели, лицом к стене. Учительница подошла к ней.

— Оставьте меня ненадолго одну, — тихо сказала Пьеретта.

— Закрыть дверь?

— Не надо. Я хочу слышать.

Примерно через полчаса после убийства Бомаска официальные гости уехали. Их выпустили из здания конторы через черный ход, усадили в машины и помчали на третьей скорости по Лионской улице, где были расставлены жандармы.

Охранникам приказали отступить за ограду фабрики. Холодный ветер дул все сильнее и рассеял последние группы демонстрантов. К шести часам вечера оживленно было только в переполненных кафе да в домах рабочего поселка, где на лестничных площадках бурно обсуждали события.

Мы с репортером вернулись на квартиру учительницы дописывать статьи. Пьеретта лежала все так же неподвижно на постели в соседней комнате. В половине седьмого возвратился Кювро, который побывал среди демонстрантов. Он перебрался на левый берег, как только сняли заграждение у моста.

— Визиль собирается натворить глупостей, — сказал он.

Оказалось, что Визиль, переплыв на другой берег, собрал несколько человек — своих старых товарищей по партизанскому отряду и рабочих, кипевших негодованием по поводу убийства Бомаска. Они захватили в ближней каменоломне взрывчатку. И теперь все двинулись по Гренобльской дороге, решив произвести в горах взрыв и обрушить каменные глыбы на первую колонну грузовиков, в которых охранники поедут из Клюзо в Изер, где находятся их казармы. От сторожей фабрики Кювро узнал, что отправка охранников начнется сразу же после ужина, которым их собираются накормить в помещений одного из цехов фабрики.

Из спальни вышла Пьеретта.

— Надо разыскать Визиля, — сказала она.

— Все равно сделает по-своему, — возразил Кювро. — Он и меня-то слушать не стал.

— Помогите мне найти Визиля, пока еще он не наделал глупостей, сказала Пьеретта. — Репортер тотчас предложил довезти ее на автомобиле своей газеты, в котором он приехал. Пьеретту устроили на заднем сиденье между репортером и мною. Кювро присел на корточки около шофера; мы боялись, что жандармы уже ищут их, — ордер на арест не потерял еще силы.

В двух километрах от Клюзо Гренобльская дорога, которая сначала идет по долине, начинает подниматься вверх по крутому склону. Кювро знал, в каком месте Визиль решил заложить мину. Мы поставили автомобиль у откоса дороги, погасили фары и двинулись по тропинке, пролегавшей между скалами. Репортер освещал дорогу электрическим фонариком. Пьеретта шла впереди, шла очень быстро.

Надо было перебраться через ручей, вздувшийся от недавних ливней. Пьеретта поскользнулась на мокром камне и едва успела ухватиться за дерево. Между каменными глыбами ревела и бурлила вода. Пьеретта оступилась еще раза два, но, к счастью, не упала. Мы устремились вслед за ней. Она выбралась на другой берег, вымокнув до нитки и продрогнув на ветру в тонком шерстяном платье, которое неприятно липло к телу.

Даже не передохнув, она принялась взбираться по тропке, которая вела к уступу скалы, нависшей над извилиной дороги; здесь и должен был находиться Визиль со своими людьми.

Когда мы очутились выше их, Визиль уже готовил мины, в трех шагах от него трое парней закладывали взрывчатку в трещину гранитного зубца, который сдерживал грозную каменную осыпь. Внизу, под отвесным склоном высотой в пятьдесят метров, ясно видна была дорога, залитая лунным светом.

— Вы что, с ума сошли? — гневно крикнула Пьеретта.

Трое минеров подошли к ней.

— Ничего не сошли. Хотим отомстить за твоего мужа, — ответил Визиль.

— Брось сейчас же свои игрушки, — приказала Пьеретта и, повернувшись к товарищам Визиля, добавила: — Ступайте за мной!

— Послушай, сколько бы мы их ухлопали! Десятка два, не меньше!.. настаивал Визиль.

— А дальше что? — спросила Пьеретта.

— Проучили бы охранников, больше оси к нам не сунулись бы.

— Так ты, стало быть, вздумал в одиночку совершить революцию? — сказала Пьеретта.

Со стороны Клюзо в темноте замерцали огоньки фонарей. Подошли остальные люди из группы Визиля. Все были вооружены кирками.

— А завтра что вы будете делать? — спросила Пьеретта.

— Уйдем в горы, — ответил Визиль. — Немцы с нами не справились, а уж полицейского воронья мы и подавно не испугаемся.

— Дурак… — выругала его Пьеретта.

— Видать, тебе все равно, что твоего друга полицейская пуля сразила.

— Дурак!.. — повторила Пьеретта. — Неужели ты не понимаешь, что правительство только того и ждет… Конечно, им в высокой степени наплевать, что два десятка охранников распростятся с жизнью. Правительство, пожалуй, готово нам еще приплатить, чтобы мы их убили… Ведь они только ищут предлога, чтобы запретить нашу партию.

— Верно она говорит, — сказал один из рабочих.

— Верно говорит, — подтвердил другой.

— Эх, черт! — воскликнул Визиль.

Он со всего размаху швырнул взрывчатку в ручей и, не промолвив больше ни слова, стал спускаться по той тропинке, по которой мы пришли. Вслед за ним двинулись остальные.

Темноту прорезали автомобильные фары. Внизу под нами с воем и урчанием проехал первый грузовик.

Пьеретта замерла на скале в мокром платье, облепившем ее на ветру. Проехал второй грузовик.

— Как горько, — простонала она, — что нельзя раздавить их тут!..

И она указала на верхушку утеса, который рухнул бы на шоссе, если б она не остановила Визиля.

Она повернулась к нам. По щекам ее каталась крупные слезы.

Мы спустились к автомобилю. Теперь мы шли очень медленно, поддерживая Пьеретту на трудных переходах.

В тот же вечер Натали, которая, точно обезумев, носилась по всему городу, удалось наконец найти нас. Нам говорили, что ее потрясла смерть Бомаска и возмутило распоряжение об аресте Пьеретты, Миньо и Кювро. Она предложила увезти их в своем автомобиле и спрятать в лионском поместье Эмполи. Нам уже сообщили, что полиция разыскивает троих беглецов. И мы решили пока что принять предложение Натали.

Мостик, переброшенный через Желину около рабочего поселка, больше не охранялся. Мы проникли в парк через угловую калитку. Натали должна была выехать через те ворота, которые выломали участники демонстрации; оттуда шла узкая дорога, выходившая за рабочим поселком на шоссе.

Таким образом, можно было избежать перекрестков, охраняемых жандармерией и полицией.

Поздним утром, сразу после ухода Натали, Филипп направился в свою излюбленную пивную у Лионской дороги. Он провел там довольно много времени, пил коньяк, рюмку за рюмкой, переживая свою горькую обиду от «предательства», как он мысленно говорил, своей сестры.

Официантка отправилась в город на торжество открытия цеха «РО». Филипп присаживался то к одному, то к другому столику. Еще никогда собственные руки и ноги не казались ему такими длинными и нескладными, никогда он не чувствовал такого отвращения к своему большому рыхлому телу.

Около трех часов дня вернулась официантка, страшно взволнованная, и, едва переступив порог, крикнула:

— Шпики стреляют!

— Есть убитые? — спросила хозяйка.

— Итальянца убили, — ответила девушка. — Нет уже на свете вашего дружка, Красавчика, — сказала она Филиппу.

И она, как умела, рассказала о том, что произошло. Сама она ничего не видела — жандармы не пропустили ее на площадь Франсуа Летурно, — но слухи о совершившемся ходили уже по всему городу.

Она рассказала, как Визиль штурмовал павильон американской выставки мощной струей воды из пожарного шланга и как искусно он отступал.

— Почему же Красавчик не бежал вместе с ним? — спросил Филипп.

— Он прикрывал отступление Визиля… Он храбрый, как лев. Ничего не боялся, не хотел идти на попятный… Сбил с ног десятки охранников и двигался вперед… Всем полицейским грозил… Подходил все ближе к зданию конторы и все сметал на своем пути… В него со всех сторон стреляют… а он идет, словно пули ему нипочем и тронуть его не смеют…

Так уже начинала складываться легенда о Бомаске.

«Это самоубийство, — тотчас решил Филипп. — Красавчик пошел на смерть из-за того, что Пьеретта изменяет ему… Я со всей очевидностью доказал ее подлость, и он не мог перенести измены женщины, которую считал самой чистой во всем мире. Он покончил с собой героически… Но ведь это я убил его…»

Филипп вернулся домой, он сидел в своей комнате, терзаясь мучительными мыслями о том, что Натали его предала, Пьеретта изменила Красавчику, а он, Филипп, убил своего единственного друга.

Около десяти часов вечера он увидел нас сквозь приотворенные ставни мы шли по аллее к гаражу, находившемуся рядом с его флигелем. Я и Натали поддерживали под руки Пьеретту, за нами брели Кювро и Миньо. Филипп подумал, что мы идем к нему.

«Они все знают, — решил он. — Перед смертью Красавчик, наверно, передал им тот разговор, который был у нас ночью».

Мы двигались очень медленно, потому что Пьеретта была едва жива. Нервы ее не выдержали стольких испытаний. Должно быть, эта медлительность придавала нам вид торжественно шествующих судей.

Филипп кинулся в соседнюю комнату, сделал петлю на конце веревки, при помощи которой открывался чердачный люк. Накинув петлю на шею, он взобрался на табурет и запер дверцу люка на засов. Потом отшвырнул ногой табурет.

Мы уехали в машине Натали.

Утром приходящая прислуга обнаружила труп последнего Летурно, повесившегося во флигеле, где жили прежде сторожа его деда. Длинное тело почти касалось ногами пола.

Пьеретта Амабль, Миньо и Кювро пробыли всего двое суток в убежище, которое нашла для них Натали Эмполи. Правительство хотело поскорее положить конец инциденту, который оно именовало «прискорбным». В субботу утром ордера на арест были аннулированы, и трое беглецов возвратились в Клюзо. Я все время был с ними, и то, что я услышал за эти два дня от них и от Натали, послужило материалом, позволившим мне написать этот роман.

Префект получил строгий нагоняй за беспорядки, случившиеся в четверг. Он опасался, что похороны Бомаска послужат поводом к новым волнениям. В пятницу на рассвете двое полицейских отправились в Италию разыскивать родителей покойного. Итальянские власти оказали им полное содействие. Нашли в горной деревушке Пьемонта отца и мать Красавчика, стариков до смерти испугало внезапное вторжение полицейских. Их просили потребовать тело погибшего сына для погребения в родной деревне. Расходы им оплатили вперед и сверх того дали еще немножко денег. Они покорно подписали все бумаги, которые привез с собой brigadiere.

В субботу вечером, когда Пьеретта, вернувшись в Клюзо, явилась в больницу и потребовала выдать ей тело убитого мужа, ей показали письмо родителей. Полиция работала проворно: труп уже был отправлен.

Пьеретту сопровождал старик Кювро. Они возвращались вместе. Ветер дул с неистовой силой, с воем врываясь в долину. Пьеретта куталась в большую черную шаль; холодный ветер резал лицо, она накинула шаль на голову и концы прихватила рукой под подбородком. Впервые в жизни она походила на итальянку, на вдову пьемонтца.

Они прошли через площадь Франсуа Летурно, мимо решетчатых ворот фабрики: ворота были заперты — забастовка продолжалась. В лунном свете над узорчатой аркой входа четко вырисовывались исполинские буквы АПТО.

— В тысяча девятьсот двадцать четвертом году мы им прищемили лапы нашей большой забастовкой, — сказал Кювро. — А ведь тогда мы многого еще не знали. Не то что теперь. Мы в то время еще ровно ничего не понимали в их финансовых комбинациях… А теперь рабочий класс достиг зрелости… Мы будем сильнее их.

— Мы уже сильнее их, — твердо ответила Пьеретта. И она тут же остановилась, с трудом переводя дыхание. Потом оперлась на руку старика Кювро, и они медленно пошли к ее дому, который ей так недолго пришлось называть «нашим домом».

Правительство не могло помешать французским и американским газетам, падким до всяческих сенсаций, поднять шумиху вокруг самоубийства Филиппа Летурно. Его принадлежность к мировой династии магнатов шелковой промышленности обратила эту трагическую смерть в международное событие. Скандальный образ жизни Натали, садоводческие причуды старика Летурно, последние дни злосчастного Филиппа — все это давало богатую пищу для всяческих толков. А когда пошли слухи о той борьбе не на жизнь, а на смерть, которую повели против Валерио Эмполи его родная сестра Эстер Дюран де Шамбор и собственная супруга Эмили Прива-Любас, Дюран де Шамборы взволновались: получившая огласку связь мадам Эмили с Джеймсом могла восстановить против семейства Дюранов пуританские лиги. Валерио делал весьма коварные признания журналистам, и, желая угомонить его, Дюраны уменьшили давление на итальянских поставщиков шелка-сырца. АПТО снова заключило с этими фирмами сделки и вернуло на фабрику Клюзо всех рабочих. Продолжать забастовку уже не имело смысла.

В день возобновления работ Пьеретта выступила на митинге рабочих и работниц, собравшихся на площади Франсуа Летурно, перед главными воротами фабрики. Вновь изложила она, какое значение для внутреннего и международного положения Франции имели истекшие события. В заключительной части своей речи она высказала следующую мысль: мы победили, мы оказались сильнее их. Впереди нас ждут еще более суровые битвы. Может случиться, что какой-нибудь буржуа покончит самоубийством. Но буржуазия самоубийством не кончит, ее надо прикончить.