На пыльной улице деревни Вязовки показалось пятеро всадников. Впереди на красивом рыжем коне скакал человек в военной гимнастерке.

Деревенские ребята сразу узнали его:

— Чапай… Чапай приехал!

У двора с высокими тесовыми воротами всадники остановились.

Из ворот выбежал мальчик лет семи.

— Батя, — закричал он, — а у нас ярмарка!

— Видал, сынок, — ответил Чапаев и соскочил с седла наземь.

Был он невысокого роста, но ладный, статный. Зеленая гимнастерка, перетянутая кожаными ремнями, сидела на нем ловко. У пояса с правой стороны висел револьвер, а с левой — шашка, богато украшенная серебром.

Он тронул рукой свои усы и оглядел деревенскую площадь синими ясными глазами.

На площади стояли возы с сеном. Девчата в ярких, праздничных кофтах гуляли, взявшись за руки. Приезжий горшечник громко расхваливал свой товар. Гармошка играла веселую плясовую песню:

— Ну что ж, пойдем в избу, Бубенец, — сказал Чапаев.

Потом обернулся к самому молодому из всадников и велел:

— Петя, коней во дворе поставишь.

Четверо приезжих вошли в избу, а пятый взял лошадей под уздцы и провел их во двор.

Войдя в избу, Чапаев взял со стола кринку, налил в стакан молока и быстро выпил. Потом пододвинул кринку своим спутникам.

Ребятишки жались к столу и рассматривали гостей.

На пороге показался плечистый старик с кудрявой бородой.

— Здоро́во, Василий! — сказал он. — Все воюешь?

Чапаев усмехнулся и ответил:

— Воюю!

Старик подал каждому из приехавших руку и сел на лавку.

— Я на ярмарке был, когда ты по деревне…пропылил. Я тебя издалека, сынок, признал.

— Ну, как нынче ярмарка — удалась? — спросил старика один из приезжих, которого звали Бубенцом.

— Да как сказать… Знакомых никого не встретил. Все больше какие-то чужие, дальние.

Бубенец нахмурился:

— Зачем дальним в Вязовку ехать? — Он повернулся к Чапаеву и проговорил: — Василий Иванович, в уезде неспокойно. Не понаехали бы непрошеные гости — беляки. Напрасно мы от отряда так далеко отбились.

Чапаев спокойно ответил:

— Неужто мне и ребятишек своих нельзя повидать? Вот погостим до утра, а там и в поход.

Он подошел к окну и стал глядеть на улицу. По улице медленно двигались большие возы с сеном. Один воз остановился недалеко от ворот.

— Иди-ка сюда, Бубенец, — позвал Чапаев. — Сено на возах мне что-то не нравится.

Бубенец посмотрел в окно и сейчас же схватился за револьвер.

Чапаев тоже вынул револьвер и проверил шашку — легко ли вынимается из ножен.

На улице из-за воза с сеном торчали дула винтовок, выглядывали чьи-то чужие злобные лица.

Чапаев крикнул ребятишкам:

— Ложись на пол!

Он схватил младшего сынишку и сам уложил его подальше от окна. Двое других, постарше, легли рядом.

Чапаев быстро повернулся к Бубенцу.

— Ну, если это за моей головой приехали… — начал он, но не успел договорить: на улице раздались выстрелы.

В соседней комнате со звоном посыпались на пол стекла.

— А где Петя? — крикнул Чапаев.

Но Петр Исаев и два других бойца уже стояли у порога избы с наганами наготове.

— Василий Иванович, — проговорил Петр быстро, — коней я не расседлывал. Нам бы только к коням пробиться.

— Пробьемся!

Петр Исаев был парень лет двадцати двух. Он состоял при Чапаеве для поручений, всюду ездил с ним и видал немало сражений.

Снова загремели выстрелы, потом на минуту затихли, и чей-то сиплый голос заорал:

— Выходи-и! Выходи-и, Чапай!..

Теперь все пятеро приезжих во главе с Чапаевым и Бубенцом стояли у окон и дверей с револьверами в руках.

Как только в ворота просунулась чья-то рыжеусая голова, из окошек избы раздался залп. Голова исчезла.

— Во двор! — скомандовал Чапаев.

Чапаевцы выскочили во двор, легли у избы и стали отстреливаться.

Во дворе оказался и отец Чапаева.

— Становись к воротам, — сказал ему Василии Иванович. Когда нужно будет, откроешь их по команде.

Нападавшие не прдходили теперь близко к воротам. Они кричали издали:

— Выходи-и! Выходи-и живей!..

Потом они столпились у возов с сеном и стали обсуждать, как бы зажечь со всех сторон избу и выкурить оттуда чапаевцев.

В это время Чапаев, согнувшись, подбежал к своему коню и вскочил в седло. За ним бросились к лошадям остальные.

— Открывай ворота! — негромко скомандовал Чапаев и выхватил шашку из ножен; в левой руке он держал револьвер.

Ворота распахнулись… Пятеро конников вылетели на улицу и врезались в толпу врагов. Те не ждали нападения.

В воздухе сверкнули шашки, послышались крики и стоны раненых. Белогвардейцы попятились назад, стараясь укрыться за возы с сеном.

В это время к Чапаеву подскакал офицер на белой лошади. Он уже занес шашку над головой Чапаева, но тот ловко увернулся, поднял коня на дыбы и выстрелил из револьвера.

Офицер повалился на бок, ухватился было за гриву лошади, но не удержался и пополз с седла на землю.

Под Петром убили коня. Конь, тяжело рухнув, придавил ему ногу.

Чапаев увидел это.

Он соскочил с коня, подбежал к Исаеву и помог ему освободить ногу. Потом кинулся на выручку к Бубенцу. И пора было: Бубенца окружили враги. Он уже расстрелял все пули и теперь еле отбивался шашкой. Кровь тоненькой струйкой бежала по его лбу.

Чапаев рубил направо и налево, а позади него Петр стрелял в белых из нагана.

Враги не выдержали натиска и бежали.

Пять всадников долго преследовали их, потом вернулись назад. Исаев первый подбежал к возам и сунул в сено свою шашку. Шашка наткнулась на что-то твердое и глухо звякнула. Бойцы раскидали сено и нашли под ним пулемет.

По степной дороге мчался красный автомобиль.

В нем сидели двое: шофер и Чапаев.

Чапаев, перегнувшись за борт машины, зорко вглядывался в даль. Позади него стоял пулемет, дулом назад.

Кругом лежала ровная, выгоревшая от солнца степь. Далеко впереди виднелась колокольня.

Шофер повел машину быстрей.

— Ну, — сказал Чапаев, — скоро будем пить чай.

Шофер поднял голову.

— Чайку неплохо бы теперь, товарищ Чапаев! — проговорил он весело…

Скоро показались и крестьянские избы.

Еще минута — и машина понеслась по деревенской улице.

Мелькнули зеленые огороды, покосившиеся плетни, желтые подсолнухи у чьего-то крыльца… Деревенская пыль поднималась клубами за пролетевшим автомобилем.

На площади, недалеко от церкви, шофер остановил машину.

Чапаев встал.

— Смотри, мальчишек к моей пушке не подпускай, — кивнул он на пулемет.

На улице появилась какая-то женщина. Чапаев крикнул ей:

— Где тут у вас сельсовет?

Женщина испуганно взмахнула руками и скрылась.

Чапаев оглянулся вокруг и понял, что дело неладно. У церкви стоял и вглядывался в автомобиль человек с погонами на плечах. В нем нетрудно было признать белого офицера. Не сводя глаз с машины, он расстегнул висевшую у пояса кобуру и вынул наган.

Из переулка показалось трое солдат.

— Ну, товарищ, крути, — проговорил Чапаев негромко, — закручивай мотор: в деревне белые.

Шофер стал быстро заводить не остывший еще мотор, а Чапаев припал к пулемету. Он одним взмахом повернул его дулом к церкви и прицелился.

Шофер присел как можно ниже к земле и крутил изо всех сил ручку мотора.

— Не успеешь закрутить — пропали мы, — сказал Чапаев.

В это время у церкви, где стоял офицер, раздался револьверный выстрел. Пуля пропела над самым ухом шофера. Но он уже завел мотор и вскочил в кабину.

Машину сильно рвануло — шофер сразу взял самую бешеную скорость.

Теперь со всех сторон бежали к ним белые. Но скоро остановились: машина круто повернула, Чапаев открыл стрельбу из пулемета.

Пули полукругом легли по всей улице.

В конце деревни уже показались скачущие во весь дух конные белогвардейцы.

Машину трясло на ухабах. Чапаев, прильнув к пулемету, стрелял без остановки.

Опять метнулись мимо зеленые огороды, старые плетни… Вот уже степь дохнула в лицо сухим и горьким запахом полыни… А сзади неслись белые кавалеристы.

Шофер нагнул голову к самому рулю и боялся оглянуться. С минуты на минуту он ждал, что пуля пробьет шину — и тогда конец. А позади, заставляя дрожать весь кузов машины, отрывисто и часто стучал пулемет Чапаева. И вдруг замолк.

Шофер услыхал чуть охрипший голос Чапаева:

— Патроны кончились.

Автомобиль был уже среди ровной степи. Белые кавалеристы скакали далеко позади. Скоро они и сами поняли, что им не догнать сильную машину, и повернули назад — подбирать убитых и раненых.

Чапаев вдруг засмеялся:

— Вот так напились чаю!

Шофер не расслышал: скорость была бешеная, ветер свистел в ушах.

А когда машина пошла тише, шофер услышал:

По морям, по волнам, Нынче — здесь, завтра — там… По-о моря-ам…

Шофер оглянулся. Положив ладонь на горячее дуло пулемета, Чапаев пел и задумчиво щурил синие свои глаза.

Однажды Чапаев отправился в рзаведку.

Он и четверо бойцов ехали верхом. А позади, на тачанке с пулеметом, сидели Петр Исаев и восьмилетний сын Чапаева, Аркадий.

Наступил вечер. Чапаевцы увидели небольшой лесок и рядом с ним речку. Далеко за речкой виднелась деревня Клинцовка.

Около речки паслось десятка три лошадей. Их стерегли деревенские ребята. Чтобы не испугать ребят, Чапаев послал вперед своего сына Аркадия.

— Ты кто? — спросили ребята Аркадия.

— Чапаев, — ответил тот.

Ребята засмеялись:

— Ну да! Чапаев небось на громадном коне, и шашка у него серебряная.

В это время Василий Иванович закричал издали:

— Ребята! Вы клинцовские?

— Клинцовские, — ответили они и стали понемногу подходить ближе.

— Что вы тут делаете?

— А мы коней караулим, чтоб их враги не угнали.

— В деревне, значит, белые?

— Ага.

— Много их там?

— Много.

Чапаевцы сошли с коней и стали совещаться.

Тени от деревьев становились все длинней, солнце стало опускаться за верхушки деревьев.

Ребята нарубили было сучьев для костра, но как только увидали пулемет — про костер забыли. Они все ближе подходили к тачанке.

— А вы смелые? — спросил их Чапаев.

— Ну понятно, смелые, — ответил самый старший парнишка; было ему лет четырнадцать.

— Белых из деревни выгнать хотите?

— Хотим.

— Ну, тогда слушайте меня, — сказал Василий Иванович. Он велел ребятам нарубить ивовых палок и содрать с них кору.

Потом Чапаев приказал:

— Когда станет совсем темно, садитесь на коней и скачите к Клинцовке. Да палками, как саблями, повыше размахивайте. А как услышите выстрелы, тикайте по домам. Ясно?

— Ясно, — ответили клинцовские ребята.

Пока стругали ивовые палки, примеряли их — годятся ли для сабель, — пока садились на лошадей и выстраивались в ряды, наступила ночь.

Ребята помчались на конях к деревне.

А Чапаев со своими бойцами подъехал к Клинцовке с другой стороны.

Он выстрелил в темноте из револьвера и бросил вверх ракету. Ракета с шипеньем взвилась высоко в воздух и рассыпалась синими искрами.

Сонные враги выбежали на улицу и при свете ракеты увидели: скачут к ним конные с поднятыми саблями. Потом ракета погасла, и всадники скрылись в темноте.

А в это время с другой стороны деревни застучал пулемет, загремели револьверные выстрелы.

Едва успели белогвардейцы схватить оружие, как на них налетели конники с Чапаевым во главе.

Белоказаки растерялись. Теперь они видели, что красные несутся на них со всех сторон.

И враги побросали оружие, начали прятаться по дворам.

Чапаев со своими пятью бойцами стал объезжать дворы и забирать пленных.

А в это время клинцовские ребята с ивовыми палками сидели уже по своим избам. Как велел Чапаев, они при первом выстреле бросились бежать в разное стороны.

Отряд Чапаева увеличивался с каждым днем. В нем было уже несколько тысяч бойцов — целая дивизия.

И стал Чапаев начальником дивизии.

А комиссаром к нему прислали Дмитрия Фурманова.

Однажды ночью пошел Фурманов проверять красноармейские посты. Он увидел посреди деревни костер и подошел поближе.

У костра сидели красноармейцы, кипятили в ведре воду и вполголоса вели разговор.

— А кто он будет?.. Из каких он, Чапаев-то?..

— Из таких, как мы с тобой. Плотник он. До войны с пилой и топором всю Саратовскую губернию обошел да всю Уральскую область. Он тут каждую деревню знает. Без карты все пути-дорожки, все тропочки до самого Урала помнит. А сам он крестьянин, бедняцкого роду, Балашовского уезда, Саратовской губернии. С малых лет работать пошел. Было ему лет двенадцать, отдали его к купцу — товар отвешивать на весах. И стал его купец учить, как обвешивать да людей обманывать. А он не хочет, купец его за это и прогнал.

— Прогнал?

— Выгнал вон из своей лавки. А Чапаев — сам знаешь, какой он, — неужто стерпит?! Он и тогда за правду стоял. Купец богатый, а Чапаев не испугался. «Жулик ты!» — говорит…

— О?!

— Купец тут от злости чуть не задохнулся. Не привык к правильному разговору. Я, говорит, знаешь что с тобой по закону сделаю? А у буржуя какой закон? «Захочу — в гроб заколочу» — вот какой у него закон. «Я тебя, — кричит купец Чапаеву, — не только из моего дома, я тебя и из села выгоню!» Василий Иванович поглядел на него да и отвечает: «А совсем с земли прогнать меня не можешь? И то ладно. А тебя, гляди-ко, выгоню, дай срок!» И вот, видно, срок этот настал!.. Вот с каких пор Чапаев вражду с буржуем ведет…

Разговор на минуту умолк.

Фурманов присел к огню на корточки, достал уголек и раскурил им свою трубку.

Один красноармеец проговорил негромко:

— Расскажи, Еремеев, про часы.

Плечистый боец в черной папахе откликнулся:

— Да ведь рассказывал уже…

— А ты еще раз расскажи. Вон товарищ, — красноармеец кивнул на Фурманова, — небось не слыхал.

Еремеев помолчал немного и потом начал:

— Было это, когда мы белоказаков выбивали из станицы Сломихинской. Не дошли еще до станицы — ранили меня в голову. Минут десять я, должно быть, без памяти пробыл. Ну, а потом сделали мне перевязку, взял я винтовку, опять пошел вперед. Иду, а сам шатаюсь. Погляжу на небо — солнце мне черным кажется.

— Ослабел, значит?

— Ослабел. И не то чтоб от боли, а скорей всего — много крови потерял. Да. Иду, шатаюсь. Подпираюсь винтовкой. Долго ли шел, и не помню. Гляжу — Чапаев передо мною. «Ты куда? — спрашивает. — Тебе в госпиталь надо, отдыхать, рану залечивать». Поглядел я на Василия Ивановича, и вроде веселей мне стало. Отвечаю я ему громким голосом: «Нет, говорю, товарищ Чапаев, отдыхать мне еще не пора». Глянул он на меня, помолчал. Потом вынимает из кармана часы и подает мне: «Носи! Помни Чапаева». Я заробел было, не беру часов: «Что ты, Василий Иванович! Часы тебе самому нужней…» А он как осерчает: «Бери, говорю, заслужил награду! А Чапаев своего слова никогда не менял!»

— А дальше? — спросил Фурманов.

— Что ж дальше… Взял я часы, пошел в бой.

Вода в ведре закипела. Еремеев вынул из костра жженую хлебную корочку и бросил ее в ведро — заварил чай.

— А давно ты знаешь Чапаева? — опять спросил Еремеева Фурманов.

Давно. Да по всей земле пройди — небось везде его знают. Про Чапая слава далеко идет.

Один из красноармейцев зашевелился у костра и сказал:

— Чудно́ мне другой раз покажется: такой же вот простой человек, как мы с тобой, а смотри, чего достиг.

— Простой-то он простой, а все ж таки особенный. Я по своему званию плотник. И Чапаев плотник. А выходит: таких, как мы с тобой, много, а Чапаев — один.

Еремеев замолчал.

Фурманов курил и думал о Чапаеве: любят и уважают его бойцы. Да и не только бойцы, а и крестьяне, все население. Поговорит крестьянин с Василием Ивановичем и сразу увидит, поверит: побьет Чапаев белогвардейцев! Выступит Чапаев с речью — все кругом затихнет. Как будто и обыкновенные, простые слова говорит, а слушают его так, что боятся дышать громко.

Любит народ своего героя.

Молодой красноармеец перебил думы Фурманова:

— Вчера подивился я на Чапаева, как он вышел в круг плясать. Пояс на себе поправил, шашку подхватил да как пойдет! Только шпоры звенят да папаха назад валится.

— За то и люб он бойцам, — ответил Еремеев. — Сегодня он из одного котелка с тобой похлебает, под гармонь вместе спляшет, а завтра в бой поведет — гроза-командир. И тут уж ему слова напротив не скажешь. Да и что говорить! С ним идешь — не боишься. Знаешь, что у Чапаева все обдумано, все рассчитано да на карте размерено. Ошибки у него в бою не бывает.

Начинался рассвет.

Фурманов поднялся от костра, жалея, что не может дослушать до конца разговор красноармейцев. Он решил, что бойцы его так и не узнали.

Но как только он ушел, Еремеев проговорил:

— Новый комиссар. Фурман — фамилия. Василий Иванович его признал, да не сразу. Тот приехал: «Вот мои бумаги». А Чапаев ему: «Я командира и комиссара в бою признаю». Бумаги, мол, бумагами, а ты покажи себя под пулями. Ну, а теперь признал Василий Иванович комиссара. Теперь они друзья-товарищи.

Красноармейцы замолчали и стали прислушиваться.

— Поет… — сказал вполголоса парень. — Ух, и любит песню!

И в самом деле, в избе затянули песню.

Это была любимая чапаевская: «Сижу за решеткой в темнице сырой».

Запевал сам Василий Иванович.

Командиры и красноармейцы дружно подтягивали: эту песню знали в дивизии все.

Но пели недолго.

Чапаев на рассвете уезжал вместе с командирами на передовые позиции: ждали большого боя.

Чапаев подошел к своему коню и легко вскочил в седло.

Вольный ветер прилетел из степи, донес запах цветов и скошенной травы. Солнце подымалось над росистой, остывшей за ночь землей.

Впереди виднелась станица.

Она была занята уральскими белоказаками. Слева от станицы, на холмах, стояли высокие ветряные мельницы.

Чапаевцы наступали с трех сторон: два полка обходили станицу с боков, а посередине, в самом опасном месте, шел полк иваново-вознесенских рабочих.

Белые начали пулеметный обстрел раньше, чем можно было ожидать. Но пули неслись не из станицы. Пулеметы противника били с высоких ветряных мельниц, стоявших в стороне на холмах. Чапаев привстал на стременах и зорко глядел в бинокль. Рыжий конь горячился под ним, не хотел стоять на месте. Чапаев повернул его и поскакал в ту сторону, где стояли наши тяжелые орудия. На всем скаку он махнул рукой командиру батареи, и тот подбежал к нему выслушать приказ.

— Бить по ветрякам! — закричал Чапаев.

Командир бегом бросился к своей батарее. Теперь орудия гремели с обеих сторон. Казалось, само небо готово расколоться.

А Чапаев скакал уже в другом конце поля. Черная бурка его распласталась по ветру, как крылья.

Иваново-вознесенцы услышали позади себя его голос:

— Пулеметы в порядке? Патронов хватает?..

И бойцы, чувствуя, что Василий Иванович неподалеку, смотрели веселей, старались подтянуться, выглядеть молодцами, походить на него самого.

Бой разгорался.

Вдали пылала ветряная мельница — ее зажгли снаряды нашей артиллерии. Сквозь шум боя с холмов доносился громкий треск: взрывались в огне пулеметные ленты.

То тут, то там с оглушительным грохотом вырастал черно-рыжий куст огня. Санитары подбирали первых раненых.

Вдруг бойцы замерли: неприятельский снаряд разорвался на том самом месте, где находился Чапаев.

Все видели, как поднялся на дыбы его рыже-золотистый конь и пропал из глаз вместе с всадником.

Но рассеялся черный дым, и видят бойцы — скачет вдоль цепи Василий Иванович невредимый. Осколки снаряда пролетели вокруг него дождем, а его самого не задели.

Со стороны станицы слышались крики, гиканье, топот: то летела в атаку конница белых.

Красные пулеметчики припали к пулеметам и ждали. Раздалась команда:

— Огонь!

Грянул залп. И тут же застучали пулеметы.

Вот упал один белогвардеец, другой, взвилась на дыбы раненая лошадь и запрокинулась на спину. Другая лошадь носилась как безумная по полю под выстрелами и тащила за собой казака: видно, он, когда падал, не успел вынуть ногу из стремени.

— Огонь!!

Снова залп. И сухой треск пулемета.

— Огонь!!!

Над холмом поднялось огромное багровое пламя: сбита была нашим орудием и запылала вторая мельница.

Еще два залпа дали чапаевцы. И белые не выдержали — один за другим стали поворачивать коней назад к станице.

В это время послышался тяжкий гул: с левой стороны станицы показались два неприятельских броневика. Они были посланы, чтобы смять красноармейские цепи и расстрелять бегущих.

Но случилось то, чего никак не ожидали враги.

Броневики были уже близко, а цепь иваново-вознесенцев не дрогнула. Она только слегка раздвинулась и пропустила их. Когда один из броневиков был совсем рядом, красноармеец Андрей Крутов поднялся во весь рост и кинул гранату под колеса. Раздался треск, и броневик застрял на месте, окутанный черным дымом. А другой круто повернул назад.

Теперь горели уже все три ветряка. Ветер раздувал пламя. Пулеметы со стороны мельниц замолкли.

Из станицы снова вылетела конница противника. Теперь, на близком расстоянии, она была для пехоты страшной.

Но тут в цепи красных послышались радостные возгласы: Чапай! Чапай!..

Отведя в сторону правую руку с остро отточенной шашкой, он весь перегнулся вперед и как будто хотел опередить своего скакуна, который и так летел далеко впереди эскадрона.

Не только наши бойцы узнали Чапаева. Узнали его и белые. И вот, один за другим, белоказаки стали поворачивать коней назад.

Напрасно размахивал саблей офицер. Напрасно старался он остановить своих всадников.

Еще минута — и вслед за конницей иваново-вознесенцы ворвались в станицу.

За станичной улицей расстилался степной простор. И увидели герои-бойцы, как далеко в степи скачут, подымая пыль, всадники: то спасались бегством остатки белых.

Отряд Чапаева стоял на отдыхе в большом селе.

Рядом с избой, где остановился Василий Иванович, был двор Лагутиных. В семье Лагутиных самым младшим был Гриша. Ему шел пятый год.

Однажды Гриша отправился к Чапаеву один, тайком от сестры. Сестра казалась ему большой — ей пошел уже тринадцатый год, играть в войну она не хотела и вообще была девочкой, с ней даже разговаривать было скучно.

Гриша вошел во двор и неторопливо зашагал вперед.

Кругом было много интересного. У хлевов стояли две оседланные лошади, мотали головами, звенели уздечками. Седла на них были желтой кожи, стремена висели высоко, по-казачьи.

В пыли бродил одинокий петух. Он гордо выгнул шею и поглядел на Гришу желтым сверкающим глазом.

В самом конце двора, около сарая, росли лопухи. Вот бы порубить их ивовым прутом так, чтобы они легли наземь, как беляки под саблей Чапаева!

Но недалеко от лопухов сидел на широком бревне Петр Исаев. Ворот рубахи у него был расстегнут, стальная потемневшая цепочка вилась через всю его грудь и кончалась большим кольцом. Кольцо было приделано к ручке нагана, а сам наган торчал из-за широкого кожаного пояса.

По-особенному сидела на нем и папаха, сдвинутая на затылок так далеко, что вот-вот свалится. К папахе была наискось пришита красная лента.

Петр Исаев лениво притопывал каблуком, позвякивал шпорой и глядел на Гришу Лагутина.

— А вам куда, гражданин?! — строго закричал он.

Гриша остановился.

— Где был? — уже тише спросил его Петька, сел на бревне поудобней и положил на колени длинную шашку в черных ножнах.

Гриша оробел, но не очень. Он ни в чем не был виноват. С самого утра он вел себя смирно. А на петуха с желтым глазом даже и не замахнулся.

Помолчав немного и пососав палец, Гриша решился ответить:

— Ходил на речку с тетей Настей.

— А почему?

— Белье полоскать.

— А почему?

Гриша поглядел искоса, боком. Петра Исаева он знал уже с неделю, но понять его не мог: то смеется, то пытает всякими вопросами, а то и сахару даст.

Сейчас Петр грозно хмурил свои реденькие, выгоревшие на солнце брови.

Грише и боязно стало и уйти не хотелось от мужчины, увешанного оружием.

— Почему? — повторил Исаев.

— Чтоб чистое было, — ответил наконец Гриша.

— А как тебя зовут?

— Небось знаешь: Гришкой.

— А почему Гришкой?

Гриша уже начал расстраиваться, но тут Петр вскочил с бревна:

— Доброго здоровья, Василий Иванович!

Гриша оглянулся: от ворот шел к дому Чапаев. Он весело похлопывал хлыстом по своим запыленным сапогам.

— Эй, орел, с чего загрустил? — спросил он Гришу.

Тот пыхтел и ничего не отвечал.

Чапаев стоял перед ним ладный и красивый, как всегда. Коричневые ремни пересекали его гимнастерку, револьвер висел в тяжелой деревянной кобуре, сапоги были ловко подтянуты у колен ремешками.

— А сабля твоя где? — сказал наконец Гриша.

— Дома оставил. Придешь в гости — покажу.

— А когда?

— В гости-то? Да хоть сейчас. Я тебя на саблю верхом посажу: тут тебе и конь, тут тебе и оружие.

Чапаев взял Гришу за руку и повел его к избе.

Часовой, стоявший у крыльца, пропустил их, улыбаясь. Но только они прошли, как через двор пролетела к избе Гришина сестра Лида.

— Пришел Чапаев? — запыхавшись, спросила она часового и поднялась было на крыльцо.

Часовой загородил дверь винтовкой:

— А зачем тебе товарищ Чапаев?

— Я к нему в отряд хочу.

Часовой захохотал:

— В отряд? Погоди, дочка, годов семь. Подрасти. А тогда и в отряд.

— Да, подрасти! Пока подрастешь, и война кончится.

— Не кончится. Мы без тебя не справимся.

Девочка вдруг быстро нагнулась и под дулом винтовки прыгнула к двери.

— Стой! — закричал часовой.

На крыльцо выглянул Чапаев:

— Что за шум?

— Да вот, Василий Иванович, девчонка чапаевцем хочет стать. А я говорю: мала, подрасти сперва.

— Ты чья? — спросил Чапаев девочку. — Как тебя зовут?

— Лидкой. По фамилии Лагутина.

Василий Иванович знал историю семьи Лагутиных. Павел Лагутин сражался против белых в Уральске. Дети его жили у тетки Насти. Тетка не очень-то была рада, что ей пришлось кормить двух детей: в то время в деревнях близко от франта хлеба не хватало.

— А, теперь я тебя узнал. Это твой отец — Павел Лагутин? — спросил Василий Иванович.

— Ага.

— Ну, заходи, Лида. Твой брат Григорий Павлович у меня гостит.

Лида вошла в горницу и сразу стала сердитой.

— Гринька, ступай домой сейчас же! — крикнула она брату.

Гриша стоял около скамейки, где лежала шашка Чапаева. Он как раз собирался потрогать пальцем серебряную рукоятку.

— Как же, «ступай»! — проговорил он басом. — Умная какая! Сама ступай!

Василий Иванович покрутил усы, походил по комнате, подумал.

— Ну ладно, Лида, — сказал он наконец. — Мала-то ты мала, да, знать, шустра. Придумаем тебе в отряде дело.

Так и осталась в отряде Лида Лагутина.

Бойцы скоро ее полюбили и прозвали «чапаёнком». Один раз даже позволили ей пойти в ночной дозор.

И там ночью, уже под самое утро, когда человека особенно одолевает сон, Лида заметила какие-то тени, мелькавшие далеко впереди. Она потихоньку поползла назад, к своему батальону, и разбудила красноармейцев. Те быстро вскочили, взяли оружие и встретили врага дружным огнем из винтовок.

Так и не удалось белым напасть на чапаевцев врасплох.

После этого бойцы еще больше полюбили «чапаёнка» Лиду.

Но однажды был случай, когда она рассердила Василия Ивановича.

Как-то сломалась у нее походная деревянная ложка. Она не долго думая забежала в пустой казачий дом, схватила со стола чью-то ложку и вернулась в батальон.

А когда сели обедать, Чапаев спросил:

— Откуда у тебя такая ложка? Я твою помню — та деревянная была, а эта — железная.

Лида покраснела.

— Да дом-то ведь брошенный, Василий Иванович, — сказала она.

Василий Иванович ударил кулаком по столу.

— На коня! — закричал он.

Лида очень гордилась тем, что она мигом может исполнить любую команду, а команду Чапаева — тем более.

Она вскочила, выбежала во двор и через минуту уже подъезжала к крыльцу верхом на коне.

Чапаев вышел на крыльцо, поглядел на Лиду сердито и сказал:

— Скачи и положи ложку там, где взяла. Разве может чапаевец брать чужое? Смотри, чтоб в другой раз не пришлось тебе это повторять!

Чапаев даже покраснел — до того он рассердился.

Лида скорей поскакала, разыскала пустой казачий дом и положила ложку на место.

С тех пор она ни разу ни в чем не провинилась и с честью носила свое звание «чапаёнка».

А брат ее, Гриша Лагутин, вступил в Красную Армию тоже добровольцем — лет на пятнадцать позже.

Победили чапаевцы белоказаков и в начале 1919 года двинулись в поход против Колчака.

Царский адмирал Колчак шел в то время из Сибири на Москву. У него была огромная армия.

Но скоро колчаковцы почувствовали на себе удары Чапаева. Колчак отступил за реку Белую и укрепился там на высоком берегу, у города Уфы. А на другом — низком — берегу реки стояла дивизия Чапаева.

Чапаев не терял ни минуты. Бойцы вязали из бревен плоты, готовились к переправе. Раздобыли несколько лодок. А тут из села Красный Яр прибыла радостная весть: там отбили у белых два парохода.

— Ну, теперь Колчаку не зацепиться, — сказал один из красноармейцев. — Так теперь и покатится из Уфы в Сибирь.

Он поглядел вперед. Там, за рекой, высилась песчаная гора. На ней видны были дома, казавшиеся издали совсем крошечными. Среди них коричневым столбиком торчала пожарная каланча.

Чапаев подошел тихо и глядел, посмеиваясь, на красноармейцев.

— Что, высокая гора? — спросил он.

Красноармеец быстро повернулся и увидел Василия Ивановича. Он покраснел, глянул опять на уфимскую гору и ответил:

— Ну что ж, что высокая! Все равно не зацепится Колчак за нее.

Над берегом, где стояли чапаевцы, появился вражеский самолет и принялся обстреливать переправу.

Как раз в это время приехал командующий фронтом товарищ Фрунзе. Он привез приказ Ленина — во что бы то ни стало взять Уфу и отбить у Колчака Урал с его заводами и железными дорогами.

Чапаевцы были уверены в победе.

Первым переправился через реку у Красного Яра рабочий Иваново-Вознесенский полк. Но скоро ему пришлось остановиться: нужно было подождать подкрепления, помощи.

А в это время Колчак повел наступление.

Ивановцы, обороняясь, расстреляли почти все патроны и стали отходить назад, к реке. Вдруг к ним подскакали несколько всадников. Один из них быстро соскочил с коня, схватил винтовку и пошел впереди полка. Бойцы узнали в нем Фрунзе.

И таким бешеным был на этот раз натиск героев-ивановцев, что колчаковцы дрогнули и снова отступили.

Однако Колчак не хотел отдавать Уфу без решительного сражения. Целый день шел кровавый бой. Успех был то на одной, то на другой стороне.

В этом бою Чапаева опасно ранили.

Вот как это было.

Над берегом, где переправлялись чапаевцы, кружил вражеский самолет. Спустившись как можно ниже, он открыл огонь из пулемета. Одна из пуль попала Чапаеву в голову. Кровь залила ему лоб. Он пробовал шутить: «Ничего, мне кровопускание полезно», а сам зубы стиснул от боли.

Шесть раз пытались вытащить пулю — и шесть раз она срывалась: так крепко засела. Наконец кончили перевязку. Хотели Чапаева отправить в лазарет на лечение, но он отказался и остался в строю.

Тогда же чуть не погиб Фрунзе: взрывом бомбы под ним убило лошадь, а его самого оглушило.

Вечером к чапаевцам пробрался через фронт один уфимский рабочий. Он рассказал, что ему удалось подслушать разговор белых генералов. Генералы решили рано утром бросить против красных самые сильные колчаковские части.

Это были самые отборные части — они состояли сплошь из офицерских полков, ни одного солдата в них не было: офицеры шли в бой как рядовые, а командовали ими генералы. Они должны были на рассвете прорваться через позиции красных, окружить дивизию Чапаева и уничтожить ее.

Всю ночь чапаевцы готовились к встрече неприятеля. Никто из бойцов не спал в эту ночь.

Рано утром тихо-тихо, без единого возгласа, без лязга оружия, стали приближаться к нашим позициям офицерские полки. Они надеялись незаметно подойти к сонным заставам, переколоть, напугать, уничтожить… Но, когда они были уже близко от наших цепей, со всех сторон, по команде, заработали десятки готовых к бою пулеметов.

Лучшие полки Колчака были уничтожены этим огнем. Офицеры частью полегли в поле, среди спелой истоптанной ржи, а частью бежали.

9 июня 1919 года чапаевцы выполнили приказ Ленина: Уфа была взята.

Но борьба еще не была закончена. С юга снова начали наступать вражеские войска. Они окружили город Уральск, и Чапаев снова пошел на них в поход. Он отогнал белых от города Уральска и занял город Лбищенск. За Лбищенском на сотни верст кругом тянулась степь.

Белоказаки, отступая, уничтожали все на своем пути. Колодцы засыпали землей или отравляли ядом. Бойцы Чапаевской дивизии мучились от голода и жажды. Хлеб сюда не подвозили по неделям.

Красноармейцы собирали в степи зерно, размалывали его прикладом винтовки на камне или на колесе тачанки и ели. От голода и жажды начались болезни.

И все-таки чапаевцы шли вперед.

Дальше начинались пески.

Белые хорошо понимали, что если они отступят дальше, то им конец: в песках не найдешь ни корма лошадям, ни глотка воды. Тогда они решились на отчаянную попытку — уничтожить Чапаева.

Победить его в открытом бою они не надеялись. Поэтому составили план — захватить его врасплох, ночью.

Василий Иванович со своим штабом остановился в Лбищенске, а всю дивизию послал вперед. С ним остался только небольшой отряд бойцов.

И вот однажды ночью разъезды белых тихо подобрались к Лбищенску и перебили часовых. За разъездами появились казачьи полки. Потом выяснилось, что белым помогла чья-то измена в штабе Чапаева: кто-то предательски снял с ночного дежурства роту курсантов.

Опасность поздно была замечена чапаевцами — белые уже скакали по улицам, стреляя во все стороны.

Чапаев выскочил во двор полуодетый, с винтовкой в одной руке и револьвером — в другой.

Возле него сразу скопилась кучка бойцов. Они стали отстреливаться. Это был неравный бой, но кончился он не скоро.

Чапаевцы и не думали бежать, хотя врагов было во много раз больше. Они напали на казаков-пулеметчиков. Это нападение было таким решительным и неожиданным, что враги не выдержали и бежали. В руках чапаевцев оказались два пулемета. Они были повернуты против белых.

Враги поняли, что открытой атакой им чапаевцев не взять. Тогда они стали пробираться через сады и огороды, по задворкам, чтобы окружить красноармейцев.

Когда белогвардейцы показались сзади, чапаевцам пришлось отступать. Отстреливаясь, они стали отходить к берегу реки Урала.

Идти туда надо было в гору, на виду у белых. С горы берег обрывался прямо в волны Урала.

Но больше отступать было некуда: всюду пулеметы врагов.

Чапаев ушел последним — когда кончились патроны. Пуля пробила ему руку. Он вытер этой рукой свое разгоряченное лицо и оставил на лбу кровавые следы.

Петр не отходил от него ни на шаг. Он заметил кровь на лице Чапаева и сказал:

— Василий Иванович, голову бы перевязать…

— Голова цела, — отрывисто ответил Чапаев.

Вот и высокий обрыв над рекой. Бойцы помогли Чапаеву спуститься по песчаному крутому обрыву вниз, к реке. Несколько человек отстреливались, задерживая наступление белоказаков.

А как глянули чапаевцы в быстрые волны Урала — у всех замерло сердце: ясно стало, что усталым, израненным бойцам не переплыть реку, не уйти от вражеских пуль.

Но Чапаева надо было спасти во что бы то ни стало. Четыре человека охраняли его со всех сторон.

Двое были скоро убиты — пули белых настигли их у самой воды. Двое других поплыли рядом с Чапаевым.

Петр остался на берегу Урала и вступил в перестрелку с казаками. Стреляя, он все оглядывался: видна ли еще в волнах Урала голова Василия Ивановича. И видел — плывет Чапаев. С трудом взмахивая здоровой рукой (другая, раненая, висела как плеть), Чапаев медленно уходил от врагов.

Белоказаки притащили к реке пулемет и поставили его наверху, на высоком обрыве.

Пулеметные очереди вспенили воду. Все вернее брали прицел белые пулеметчики, все ближе к голове Чапаева падали вражеские пули…

Был убит один из плывущих рядом с Чапаевым бойцов. А Чапаев плыл все дальше; слабел, выбивался из сил, но плыл.

Петр на берегу оглянулся в последний раз назад и отшвырнул в сторону свою винтовку: кончились патроны. Враги кинулись с обрыва к нему, но он выхватил заветный свой наган, шесть пуль выпустил в наседавших белых, а седьмую — себе в сердце.

А Чапаев все еще держался в волнах Урала. Не бежал он! Он уходил от врагов, чтобы на другом берегу собрать подмогу и снова ударить по ним.

Казалось, опасность была уже позади. Близок был берег. Шумела на берегу зеленая осока…

И в это время пуля попала ему в голову…

Уцелел только один спутник Чапаева — второй боец, что плыл через Урал рядом с ним.

Выбиваясь из сил, он вылез на берег и оглянулся назад: бурлил позади Урал, и никого не было видно в его мутных волнах.

Так погиб народный герой Василий Чапаев.

Красные части скоро отплатили врагам за смерть Чапаева. Без остановки гнали они белых по безводным степям до самого Каспийского моря и, разгромив их, освободили от вражеских войск Советскую землю.

Снова проходили бойцы по тем местам, где воевали они когда-то вместе с Василием Ивановичем Чапаевым. Не верилось им, что нет больше Чапаева: слишком жива была память о нем.

И жить эта память в народе будет до тех пор, пока жив сам народ.

А народ бессмертен.

Иван Егорович, старый конюх из колхоза имени Ленина, прожил долгую жизнь. Он был пастухом, солдатом, плотником, воевал за советскую власть и видел самого Чапаева.

Ребята из колхоза знали об этом. И вот как-то раз пристали к Ивану Егоровичу:

— Расскажи нам про Чапая.

— Это правда, что он утонул?

А Иван Егорович был не только знаменитый конюх — он славился еще тем, что знал много сказок и песен. Он сам любил слушать сказки, любил и рассказывать их.

И в тот вечер, когда ребята уж очень пристали к нему — расскажи да расскажи про Чапая, — старик уважил их просьбу.

— И вовсе не утонул Чапай в реке Урале. Не могло этого быть. Чапай был ловкий. И недаром его хорошим пловцом считали. Урал-то он переплыл… А вот когда переплыл он Урал, слышит — погоня за ним, казаки летят следом на быстрых конях.

Видит Чапаев — впереди, у самого берега, лес как стена стоит, глухой, темный. Укрылся он в лесу, а казаки не отстают, догоняют. Слышно, как позади сучья трещат, кони храпят, казаки переговариваются. Некуда Чапаеву податься.

И встретилась тут ему в темном том лесу медвежья берлога. Он и залез в нее.

Казаки мимо проехали. Тогда Чапаев вылез и пошел в другую сторону. Шел, шел — вышел в степь. А уж вечер: солнце на край земли село.

И видит он в степи палатку. У палатки сидит старик киргиз. Чапаев ему и говорит:

— Я — Чапаев, красный командир. Укрой меня от врагов.

Старик киргиз ему отвечает:

— Слыхал я про тебя, сокол ясный. Тебя вся земля знает. Ты за бедных сражался, жизни своей не жалел.

И поцеловал Чапаева три раза. Потом свистнул на всю степь. А в степи был табун лошадей. И летит из этого табуна жеребец. Ни у одного царя таких коней не бывало. А может, и не давались они в руки царям?

Подводит старик киргиз этого жеребца к Чапаеву:

— Вот тебе конь, он тебя от всех бед унесет.

Глянул Василий Иванович: стоит перед ним жеребец — весь огненный, на груди звездочка белая, а глаза умные, как у человека.

Подарил киргиз Чапаеву на прощание серебряную шашку да золоченое ружье.

— Улетай, сокол ясный. Садись на коня и скачи мимо леса вправо. Пять ночей и пять дней будешь ты скакать на коне, и принесет он тебя к высокой горе: будет там твой стан, и никто тебя оттуда не возьмет.

Сел Чапаев в дорогое седло, вскинул на плечо золоченое ружье, повесил у пояса серебряную шашку. Взялся за поводья. Тут конь как ветер понесся вдоль леса. Только пыль по земле стелется…

В это время солнце за землю упало, наступила ночь, темная-темная. Из-за леса белые выехали. Все кругом обыскали — и лес и степь, а Чапаева не нашли. Ну, что тут им делать? Вернулись они к своему начальству да и доложили: утонул, мол, Чапаев в Урале. Вот как дело-то было…

Иван Егорович замолчал.

Ребятам жалко стало, что рассказ кончился.

— Дяденька, а дальше что?

— Что ж теперь Чапаев делает на горе-то?

— Дядя Иван Егорыч, а кто тебе рассказал про это?

Иван Егорович усмехнулся:

— Кто рассказал?.. Про Чапаева народ рассказывает. А я как умел, так и передал вам. Может, всего и не упомнил. Что Чапаев теперь делает, спрашиваешь? А вот что. Идет где-нибудь сильное сражение. Опять, стало быть, с белыми битва происходит. Бывает и так — нашим трудно приходится. Окружат их со всех сторон враги. И сил мало, и патронов больше нет.

Откуда ни возьмись, появляется Чапаев. Летит он на огненном коне, как птица, только бурка по ветру расстилается. Саблей серебряной помахивает. «За мной, товарищи!» — закричит, да прямо на беляков и ударит. Пропадет у бойцов страх, разгорятся у них сердца, в атаку за Чапаем кинутся. Да так рубятся, что ни одного врага не останется. А потом, как опомнятся, — глядь, а Чапая-то и нет. Да и был ли он тут на самом деле? Ну, ясное дело — не был. Это для подъема духа кто-нибудь крикнет: «Чапай впереди!» И только имя его назовут, как бросятся бойцы в бой и рубятся не хуже, чем, бывало, при нем…

— Дядя Иван Егорыч, — спросил кто-то из ребят, — разве теперь битвы с беляками бывают?

Иван Егорович помолчал и потом разъяснил:

— Это же сказка, что я вам рассказал. Ну только скажу по совести: в каждой хорошей сказке много правды. Только надо подумать над ней, и тогда правда эта откроется…

У пыльной дороги, на дне высохшей канавы, лежали бойцы испанского батальона. Далеко впереди, за деревьями, блестела на солнце вода. Там протекала речка.

Еще с утра был получен приказ: к часу дня опрокинуть фашистов и отогнать их к реке.

Фашисты стреляли без перерыва. На дороге тут и там взлетали кверху клубки пыли: то падали неприятельские пули. Казалось, нельзя поднять из канавы голову — таким частым был огонь фашистских винтовок.

Вправо от испанского батальона засела в такой же канаве международная бригада. Она состояла из итальянцев, французов, англичан, поляков, шведов. В ней бились против фашистов рабочие разных стран, студенты, писатели, учителя — все те, кто приехал сюда издалека сражаться за правое дело, за испанский народ.

Сейчас они направили огонь из пулемета на белый домик за деревьями, где засели фашисты. Окна домика были прикрыты деревянными ставнями. Но в них, должно быть, были сделаны дырочки, из которых фашисты обстреливали дорогу.

Командир отдал приказ идти в атаку.

Бойцы испанского батальона и международной бригады пошли вперед с винтовками в руках. Но первые ряды их были сражены пулями фашистов.

Укрыться от пуль было негде. Даже окопаться землей нельзя: земля здесь была ссохшаяся от жары, потрескавшаяся, похожая на камень.

Бойцы не вынесли жестокого обстрела врага и снова отступили за дорогу.

Теперь было ясно: если сделать вперед хоть десять шагов, смерти не избежать. А пройти под огнем врага надо было не десять, а полтораста шагов.

Бойцы легли на землю, боясь поднять голову.

И тут случилось неожиданное. Впереди колыхнулось высокое знамя, на котором был нарисован человек в бурке и косматой папахе. Это было знамя четвертого испанского батальона. Бойцов этого батальона за отвагу прозвали чапаевцами. И они после этого нарисовали на своем знамени портрет Чапаева.

И теперь все увидели: бежит вперед по полю человек с этим знаменем. Знамя развернулось по ветру, и на его шелку показалась голова Чапаева в косматой папахе.

По рядам пронеслось:

— Чапаев впереди!

Каждую минуту фашистская пуля могла скосить знаменосца, но он смело бежал вперед…

И бойцы, забыв про смерть, кинулись за ним.

Они бежали не останавливаясь, перепрыгивая через тела убитых товарищей:

— Чапаев с нами!

Фашисты с ужасом увидели, что ни огонь пулеметов, ни подоспевшее из-за реки подкрепление их не спасут.

Республиканцы бежали вперед, а перед ними колыхался на знамени портрет человека с ясными глазами, в косматой бурке.

Из-за белого домика показались трое фашистских солдат; они бросили на землю винтовки и подняли кверху руки.

К ним подбежал офицер, что-то крича и размахивая револьвером, но пуля республиканца сбила его.

Через минуту домик, где засели фашисты, был взят. У его входа бойцы испанского батальона поставили свое знамя.

На нем был нарисовал человек в бурке и папахе.

Мерно постукивают колеса. В полутемном вагоне дремлют бойцы, не выпуская из тяжелых натруженных рук винтовки. Стараясь не разбудить спящих, Анатолий осторожно прошел по вагону и вышел в тамбур. Сразу ударило холодом и сыростью — стекла в тамбуре были выбиты. Анатолий поправил бескозырку и улыбнулся, вспомнив, как не хотел начальник станции давать вагоны и паровозы. Еще бы! Ведь вагоны нужны были для революционных матросов, спешащих из Петрограда на помощь московским рабочим. А начальник станции не очень-то радовался революции. В Петрограде уже взяли власть в руки рабочие и революционные солдаты, а в Москве еще шли жаркие бои…

Ленточки на бескозырке трепетали на ветру, будто хотели оторваться и улететь, холодный воздух забирался под бушлат, но Анатолий не замечал этого. Он смотрел на проносящиеся мимо деревья, будки, телеграфные столбы, но думал совсем о другом. Впереди Москва — город, где он впервые понял, что за счастье надо бороться, и не в одиночку, а сообща.

Москва… там живет мама, сестра… Потом мысли снова вернулись в Петроград. Штурм Зимнего дворца, товарищи-кронштадтцы, Балтика.

Кто-то вышел в тамбур. Вспыхнула спичка, на секунду осветив спокойное, усталое, немолодое лицо. Попыхивая своей неизменной трубочкой, начальник эшелонов, идущих на помощь Москве, член Военно-Революционного комитета К. С. Еремеев подошел к Железнякову и тоже молча стал смотреть в окно.

— Думаешь? — наконец спросил он.

Железняков кивнул.

— Я вот тоже все думаю, — продолжал Еремеев, — все уснуть не могу. Власть мы взяли. Это главное. Но этого мало — надо удержать ее. Ты думаешь, будет легко? Думаешь, нас, большевиков, оставят в покое?

— Справимся.

— Справимся, — кивнул Еремеев. — Но будет трудно. Очень. — И вдруг неожиданно спросил: — Ты давно в революции?

Анатолий ответил не сразу.

— Даже не знаю, как сказать, — усмехнулся он. — Бунтовать начал с детства. За это выгнали из Военно-фельдшерского училища. Стал работать — чуть не избил за жестокость хозяина фабрики. Уволили. Плавал кочегаром на Черном море — хотел утопить самодура-капитана… Пришлось бежать. Но это все глупости, мальчишество, — перебил он сам себя. — Впервые, в 1915 в Москве, на Бутырском снарядном заводе, по-настоящему понял, что в одиночку ничего не сделаешь. Стал помогать большевикам — на фронт листовки в снарядных ящиках посылали. Потом — Балтика. Там охранка напала на след — выдал провокатор. Бежал. Снова Черное море. Жил под чужим именем. Но и там не удержался. Попал в тюрьму, и если бы не революция… После февральской революции вернулся на Балтику…

Еремеев молча слушал, изредка кивая, и непонятно было — думал ли он о судьбе своего собеседника, который, вернувшись на Балтику, стал одним из руководителей революционных моряков, или еще о чем-нибудь.

Анатолий умолк. Некоторое время было лишь слышно, как стучат колеса, свистит за окном ветер, да посапывает трубка Еремеева.

— Все правильно в твоей судьбе, Анатолий, — неожиданно сказал Еремеев. Железняков понял, что тот слушает его очень внимательно.

— Все правильно, — повторил Еремеев. — В революцию приходят не сразу, часто через мучения, сомнения, ошибки. Но уж придя, поверив, мало кто сворачивает на другой путь… — но не успел закончить фразы: лязгнув буферами, поезд почти сразу остановился.

Кто-то, спрашивая начальника эшелонов, пробежал вдоль перрона. Еремеев и Железняков соскочили на землю. К ним подбежало несколько человек. Один из них, видимо начальник станции, протянул Еремееву телеграфную ленту, другой поднял большой железнодорожный фонарь. Еремеев быстро пробежал ленту глазами.

— Впереди идет неизвестный бронепоезд, вырвавшийся на Николаевскую дорогу с Полоцкой ветки, — Еремеев в упор посмотрел на Железнякова. — Это белогвардейский бронепоезд. Надо догнать!

Началась погоня. Эшелоны шли с предельной скоростью, но догнать бронепоезд не могли. Легко прорывал бронепоезд и заслоны, которые на станциях устраивали железнодорожники.

Железняков пришел в купе к Еремееву и сказал:

— Разрешите попробовать догнать бронепоезд мне.

— Как же ты его догонишь?

— На паровозе, без вагонов. Прицепим только одну платформу.

Еремеев молча раскуривал трубку.

— У них пушки да броня, — наконец сказал он, — а у нас только винтовки да гранаты.

— И еще — революционный долг, — быстро ответил Анатолий.

Еремеев пристально посмотрел на него и коротко кивнул:

— Действуй!

Паровоз с прицепленной платформой, на которой разместились несколько десятков матросов, мчался вслед за бронепоездом. Теперь расстояние быстро сокращалось. Дымок от идущего впереди бронепоезда уже можно было разглядеть без бинокля.

И вдруг бронепоезд исчез.

— Не иначе, как на Куженкино свернул, — заметил машинист, обращаясь не то к Железнякову, находящемуся тут же, в будке паровоза, не то к самому себе. — Ветка здесь идет на Куженкино, — пояснил он.

— Так надо и нам за ним, — заволновался Анатолий.

Машинист с сомнением покачал головой.

— А ну как засада? В лоб нас артиллерией встретят?

— Что же делать? Не упускать же его!

— Ты меня не агитируй за советскую власть! — вдруг разозлился машинист, — я хоть и беспартийный, а мне советская власть, может, дороже, чем тебе. Вот! Я и сам знаю, что беляков упускать нельзя!

— Что же ты предлагаешь?

— А вот что, — уже спокойнее ответил машинист, — тут есть еще одна ветка. У станции Куженкино обе ветки сходятся. Если поднажать, можно успеть раньше беляков.

Железняков улыбнулся и крепко пожал руку машинисту.

План белогвардейцев был прост. Увидев, что им не уйти от погони и не желая вступать в бой с противником, численность которого они не знали, белогвардейцы пустились на хитрость. Они решили, свернув на боковую ветку, пропустить эшелоны и неожиданно ударить им в тыл.

Медленно, не торопясь, подходил бронепоезд к станции. Еще немного и… вдруг лязгнули буфера, и бронепоезд замер: впереди виднелся завал.

И в тот же миг из-за насыпи поднялись два человека. Лучи заходящего солнца блеснули на светлых пуговицах бушлатов. Два моряка — Железняков и Берг — подошли к бронепоезду. Они хорошо были видны сквозь смотровые щели амбразуры.

— Матросы! — пронеслось по бронепоезду. — Откуда они взялись?

Анатолий рукояткой маузера постучал по стальной обшивке одного из вагонов.

— Сдавайтесь! — крикнул он. — Вы окружены!

— Нас пять тысяч! — добавил Берг.

Бронепоезд ответил молчанием.

— Даем на размышление десять минут! — снова крикнул Анатолий, и, повернувшись к насыпи, добавил: «Пулеметы и гранаты — к бою!»

Лежащие за насыпью матросы переглянулись: гранат у них было очень мало, а пулеметов — ни одного.

Прошла минута, две, три… пять. Что происходило внутри бронепоезда? Сдастся ли он или придется вести неравный бой? Прошло еще три минуты. Но вот на землю упала узкая полоска света, дверь одного из вагонов приотворилась, затем широко распахнулась, и из вагона с поднятыми руками один за другим вышли солдаты и офицеры. Тотчас же открылись двери остальных вагонов…

Пленных окружила небольшая группа матросов.

— Это весь ваш отряд? — растерянно спросил один из офицеров.

— Каждый за сто — как раз пять тысяч будет! — ответил Железняков.

Через несколько часов бронепоезд вновь вышел на магистральную линию. Над головным вагоном в лучах холодного осеннего солнца ярко горел красный стяг.

Накинув бушлат, Анатолий вышел из вагона. Разгоряченные боем матросы, многие в одних тельняшках, прыгали на замерзшую землю и, жадно закуривая, вглядывались в едва различимые вдали домики города Чугуева.

Москве помощь матросов не понадобилась — в городе власть была уже в руках трудящихся. Но в других городах белогвардейцы поднимали головы.

Железнякова — теперь помощника командира захваченного им бронепоезда — направили из Москвы в Донбасс. Однако уже под Белгородом бронепоезд столкнулся с белогвардейскими частями, продвигавшимися на Дон. Там, на Дону, в городе Новочеркасске, генерал Каледин начал собирать войска, чтоб разгромить революцию.

Несколько дней бронепоезд почти не выходил из боев, уничтожив основную массу белогвардейцев, продвигавшихся на Дон.

Но теперь дело было гораздо сложнее. Там, под Белгородом, противник был в эшелонах, а здесь, в Чугуеве — небольшом городке, стоявшем на пути бронепоезда, — он хорошо подготовился к обороне. В Чугуеве находились юнкерские части, заседала городская дума. «Что делать? — размышлял Железняков. — Идти назад или в обход — глупо, штурмовать — мало сил…»

Но Чугуевские власти тоже медлили. То ли они не были уверены в своих силах, то ли выжидали чего-то.

И Железняков решился — в город был послан ультиматум: белым частям немедленно сложить оружие, ликвидировать городскую думу и всю власть передать трудящимся.

Ответ пришел не скоро. Лишь к вечеру, когда начал истекать срок ультиматума, к Железнякову явилась делегация городской думы.

— Мы обсуждали ваши предложения, — сказал один из членов делегации, — и, к сожалению, не можем полностью принять их…

— Срок истекает в двадцать три ноль-ноль, — резко перебил Железняков, — или вы принимаете ультиматум или…

— В таком случае мы просим ваших представителей пройти в город, — заторопился другой делегат. — Мы сами не можем решить этого вопроса. Пусть решит дума.

Идти в логово врага было опасно, озверевшие белогвардейцы могли пойти на все. Но другого выхода не было. Да и не такой был человек Анатолий Железняков, чтоб отступать перед опасностями.

Вместе с двумя матросами он отправился в город.

Перед уходом Анатолий сказал своему помощнику:

— Через час подгони бронепоезд по возможности ближе. Обо мне не беспокойся. Но если я не вернусь к двадцати трем — начинай обстрел. Бей только по центру города.

Темными безлюдными улицами, наглухо закрытыми ставнями встретил город трех революционных матросов. Но Анатолий знал — рабочие окраины не спали. И это придавало ему уверенность.

В центре города было оживленнее — сновали солдаты и юнкера, торопливо проходили или проезжали на извозчиках укутанные в шубы богатые чугуевцы.

В самом здании думы, в большом зале, было полно народу. Здесь собрались не только члены думы, но и вообще вся чугуевская знать — зажиточные горожане, купцы, офицеры, чиновники. Матросов они встретили злобными выкриками. Но Железняков не обратил на это внимания. Решительно пройдя в центр зала, он резко повернулся и спокойно сказал:

— Почему вы собрались здесь? Или, может быть, вы не знаете нашего ультиматума? Тогда я повторяю: немедленно сложить оружие и всю власть в городе передать в руки рабочих и солдатских депутатов!

Страшный шум покрыл последние слова Анатолия. Одни кричали, другие свистели, третьи улюлюкали. Многие требовали немедленно арестовать «матросню». Анатолий спокойно ждал. Но шум не прекращался — спокойствие матросов бесило Чугуевскую знать. Вдруг в зал вбежали юнкера и бросились к Железнякову.

— Сюда! — крикнул Анатолий товарищам и, вскочив на стул, поднял над головой гранату.

Юнкера застыли на месте. Шум сразу стих.

— Убив нас, вы все равно не спасете свою призрачную власть. Она обречена! — в наступившей тишине голос Железнякова звучал отчетливо, слова ложились спокойно и уверенно. — Вам не остановить революцию! — он замолчал. Кругом была удивительная тишина. Прошло несколько минут. В зале по-прежнему слышалось лишь напряженное дыхание нескольких десятков людей. Анатолий неподвижно стоял на стуле, держа над головой гранату.

Кто-то в дальнем углу, у двери, зашевелился, пытаясь выскользнуть из зала.

— Назад! — крикнул один из матросов, стоящих рядом с Железняковым, вскидывая винтовку.

И снова — тишина. Медленно тянутся минуты. Где-то, должно быть на городской башне, пробили часы. И в ту же секунду, совсем рядом с думой, разорвался снаряд. За ним — другой, третий…

— Слышите?! — крикнул Железняков, соскакивая со стула. Слышите? Это наши наступают!

Первыми сложили оружие юнкера, ворвавшиеся в зал.

А через час Железнякову доложили:

— Весь гарнизон сдался. Дума распущена. В городе установлена советская власть.

Путь на Донбасс был свободен. Но Анатолию не пришлось двигаться дальше — срочная телеграмма вызвала его в столицу.

4 января 1918 года Железняков во главе отряда матросов прибыл в Петроград. В Центральном Комитете большевиков его уже ждали.

— Партия знает вас, товарищ Железняков, и поручает вам ответственное дело, — высокий человек с небольшой острой бородкой и пристальным взглядом ясных серых глаз прошелся по комнате. — Завтра в Таврическом дворце открывается Учредительное собрание. Что такое Учредительное собрание, вы знаете. Это сборище меньшевиков, эсеров и прочих врагов советской власти. Поэтому все наши враги очень ждут завтрашний день. Нам известно, что на завтра намечено массовое выступление контрреволюции. Вашему отряду поручается охрана подступов Таврического дворца и несение его наружной и внутренней охраны.

Утром 5-го января в Таврическом дворце открылось Учредительное собрание. Но еще до его открытия на площади перед дворцом появилась враждебно настроенная толпа. Студенты из богатых семей, переодетые офицеры, лавочники и бывшие царские чиновники шли к Таврическому дворцу.

Железняков один вышел навстречу толпе. Высокий, широкоплечий, с тяжелым маузером в деревянной кобуре, он спокойно стоял и ждал.

— Кто вы такие и зачем здесь? — спросил он, когда толпа была уже близко.

— Мы пришли на охрану Учредительного собрания! — ответили из толпы. — И вообще — мы демонстрируем нашу силу!

— На охране нового революционного порядка стоят матросы, — ответил Железняков, — и вы нас не опрокинете. Поэтому, во избежание неприятностей, прошу разойтись. Быстро! Ну! — и он сделал шаг вперед.

Толпа попятилась.

А в это время в Таврическом дворце Яков Михайлович Свердлов читал написанную Лениным «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа».

Едва Свердлов кончил, как в зале поднялся страшный шум.

Депутаты Учредительного собрания отказались принять Декларацию. Они вообще отказывались признать советскую власть.

— В таком случае большевики покидают Учредительное собрание, — перекрывая шум, объявил Свердлов.

Проходя мимо Железнякова, Яков Михайлович тихо сказал:

— Оставайтесь здесь. Порядок должен быть сохранен, что бы ни произошло.

Часы тянулись удивительно медленно. Но заседанию не видно было конца. Один оратор сменял другого, выдвигались все новые и новые проекты уничтожения большевизма. Некоторые же считали, что с большевиками вообще уже покончено. Пробило полночь, а ораторы все говорили, говорили…

В четыре часа утра к столу президиума подошел начальник охраны. Положив руку на плечо председателя собрания Чернова, он спокойно сказал:

— Караул устал. Прошу покинуть зал!

— Вы с ума сошли! — задыхаясь от бешенства, закричал Чернов.

— Рабочие и крестьяне не нуждаются в вашей говорильне, — так же спокойно ответил Железняков, — поэтому прошу очистить зал.

— Это безобразие! — завопил Чернов. Я…

— Наоборот — полный порядок, — перебил его Железняков и, обернувшись к одному из матросов, приказал: — открыть окна, проветрить помещение!

Так бесславно закончилось Учредительное собрание — одна из вылазок контрреволюции.

А через несколько дней в этом же зале открылся 3-й съезд Советов.

На трибуну поднялся Анатолий Железняков.

— У революционной армии и флота, у всех «чернорабочих революции» еще не заржавели винтовки и хватит сил для того, чтоб довести революцию до конца и одержать всемирную победу над угнетателями!

Зал ответил Железнякову громом рукоплесканий. Чуть повернув голову, Анатолий увидел, что, подавшись вперед, улыбаясь, ему аплодирует Ленин.

Белые чайки, взлетая, вдруг становились розовыми в лучах поднимающегося солнца. На секунду забыв обо всем, Анатолий залюбовался чайками. Море! Третий раз он здесь, на Черном море. В 1913 приезжал он сюда из Богородска почти мальчишкой, искателем правды, мечтающим в одиночку перевернуть весь мир. Тут скрывался он в 1916 от царской охранки. И вот сейчас в 1918 он снова здесь. На этот раз он приехал в занятую врагом Одессу по заданию партии…

Резкий окрик заставил Анатолия вздрогнуть. Обернувшись, он увидел офицера и двух солдат.

— Кто такой? Документы!

— Пожалуйста! — Анатолий небрежно подал паспорт.

— Анатолий Эдуардович Викторс, — прочел офицер и, подозрительно оглядев могучую фигуру, вернул документ.

Анатолий проводил патруль глазами и снова повернулся к морю. На рейде четко вырисовывались силуэты англо-французской эскадры: 6 броненосцев, 2 крейсера, 11 эскадренных миноносцев и 15 транспортов. Что и говорить — сила немалая. А тут еще недавно присоединилась к ним американская флотилия. Город был наводнен иностранными солдатами и матросами.

А в порту, в пустом пакгаузе, собирались моряки с торговых судов; в рабочих районах Одессы и ее пригородах — на Пересыпи, на Фонтанах, на Молдаванке, на Дальних Мельницах собирались по ночам рабочие и рыбаки Одессы. Они не боялись грозных орудий, наведенных на город, их не страшили штыки оккупантов. Пролетарская Одесса готовилась к восстанию.

Штаб восстания — подпольный комитет большевиков — работал днем и ночью. Сюда, на Степную улицу, в торговое помещение под вывеской «Мануфактурный магазин» часто приходил Железняков. Даже близкие друзья не знали, какую огромную, напряженную и опасную работу ведет этот высокий, широкоплечий, не очень разговорчивый человек. Зато его хорошо знали в порту, и на заводах, и на рабочих окраинах. Знали «комрада Анатолия» и французские моряки. Многим из них надоела война, многие поняли, что их обманули, заставили сражаться с такими же рабочими и крестьянами, как они сами. Но это понимали пока еще далеко не все.

Анатолий оглянулся. Набережная была по-прежнему пустынна. «А ведь пора бы», — подумал он.

Прошло еще несколько минут. Наконец показался чумазый паренек. Не останавливаясь, он шепнул Анатолию:

— Все в порядке. Водопровод испорчен.

Постояв еще некоторое время, Анатолий не торопясь зашагал в противоположную сторону. Через час он уже подходил к дому, где разместились французские солдаты.

— Я водопроводчик, — сказал он часовому, указывая на сумку с инструментами.

В казарме часа два назад испортился водопровод, и часовой свободно пропустил Железнякова.

Не мешкая, Анатолий принялся за дело. Он работал быстро, и скоро вода уже зажурчала в кранах. Французы благодарили Анатолия. Но кто мог сказать — за починенный водопровод благодарили его солдаты или за листовки, которые он, рискуя жизнью, успел раздать им…

На улице Анатолий увидел небольшую группу людей, читающих какое-то объявление. Подойдя ближе, Анатолий прочитал: «400 000 тому, кто поймает матроса Анатолия Железнякова или представит его голову». Анатолий дочитал объявление до конца и не спеша пошел дальше.

Одесса была освобождена от оккупантов, но бои продолжались. И Железняков снова на передовой линии — он командует бронепоездом имени погибшего в боях командира армии Худякова.

…Редкие цепи красноармейцев с трудом сдерживали бешено рвущиеся вперед офицерские части. Опьяненные ненавистью деникинцы, казалось, не замечали ружейного и пулеметного огня. Впрочем, огонь был не так уж силен — у красноармейцев кончались патроны. Еще немного — и белогвардейцы прорвут фронт.

И вдруг из-за леска, со стороны красных, ударили пушки. Белогвардейцы знали, что у красных в этом районе не было артиллерии. А снаряды все продолжали лететь и точно ложиться в цель. Прошла минута, другая — из-за поворота, стреляя на ходу из всех орудий и пулеметов, вылетел бронепоезд. Не замедляя хода, он пролетел позиции красных и ворвался в самую гущу белогвардейцев. Не выдержав, деникинцы дрогнули и побежали. А со стороны красных уже неслось мощное «ура» — красноармейцы перешли в контрнаступление.

Из командирской рубки бронепоезда высунулся черноволосый человек и, тряхнув чубом, весело крикнул:

— Жмите, братишки, бейте гадов!

— А вы куда же?

— Есть дельце. Еще кое-кому помочь надо!

И через несколько часов бронепоезд имени Худякова громил белоказаков уже на другом участке фронта.

Слух о героическом, непобедимом бронепоезде быстро разнесся по красноармейским частям. И всюду, где было трудно, где грозил прорыв или захлебывалось наше наступление, появлялся бронепоезд имени Худякова. Одного его появления было достаточно, чтобы красноармейцы с новыми силами бросались в бой и начинали громить врага.

На одном из полустанков, где остановился только что вышедший из боя бронепоезд, Анатолий получил телеграмму: под станцией Запорожье большое скопление неприятеля, теснящего наши части.

Через минуту бронепоезд уже мчался к станции Запорожье.

Весь день продолжался бой. Бронепоезд помог красноармейцам остановить врага. Но хорошо замаскированная батарея противника наносила красным большой урон, мешала перейти в контрнаступление. Бронепоезд пытался нащупать вражескую батарею, но безуспешно. Ночью Железняков выстроил команду перед бронепоездом.

— Необходимо пробраться в тыл беляков, разыскать батарею и помочь ей замолчать, — сказал он. — Кто со мной?

Весь строй, как один человек, сделал шаг вперед.

— Ну, зачем же так много, — улыбнулся Железняков. — Это слишком большая честь для них. Со мной пойдут четверо.

Пятеро моряков бесшумно исчезли в темноте. Вернулись они под утро, и, когда началось наступление, вражеская батарея молчала. Лишь после боя разведчики рассказали, как разыскали батарею, сняли часовых, уничтожили прислугу и повредили орудия.

— Это называется небольшой морской десант, — улыбнулся Анатолий. — К сведению тех, кто не служил на флоте.

Станция Эрастово — база бронепоезда имени Худякова. Здесь он должен ремонтироваться, здесь должна отдыхать команда. Но бронепоезд на базе бывал редко: умело маневрируя, Железняков всегда сохранял его невредимым. А отдыхать команде было некогда.

Но сегодня бронепоезд вынужден был прийти на базу: прямое попадание разворотило одну из башен.

Однако отремонтировать бронепоезд не пришлось. Ночью Анатолия вызвали к телеграфному аппарату. Штаб армии передал Железнякову телеграмму одного из комбригов: «Противник, сосредоточив огромные силы, перешел в наступление, теснит наши части. Отступаем с большими потерями. В рядах красноармейцев беспокойство: куда девался бронепоезд имени Худякова, где Железняков. Прошу немедленной помощи!»

— Передайте, — быстро сказал Железняков, — бронепоезд имени Худякова немедленно выходит на помощь.

Но было уже поздно. Офицерские полки и отборные части Шкуро яростно теснили красноармейцев. Подошедший бронепоезд с ходу вступил в бой, пытаясь прикрыть отступающих. На него тотчас же обрушился бешеный шквал артиллерийского огня.

Одно за другим выходили из строя орудия бронепоезда, умолкали пулеметы.

— Нас окружают, — доложил Железнякову помощник, — впереди путь перерезан, станция Верховцево занята!

— Сколько орудий уцелело?

— Одно.

— Полный вперед!

На полном ходу влетел бронепоезд на станцию. Под пулеметным и ружейным огнем команда разобрала завал — путь к своим был свободен. Вдруг недалеко от станции Анатолий увидел группу пленных красноармейцев, окруженных плотным конвоем. Решение пришло мгновенно.

— Орудийным и пулеметным расчетам остаться и вести огонь, — приказал Железняков. — Остальные — за мной! — и выскочил из вагона.

Белогвардейцы не ожидали такой дерзости от окруженного малочисленного отряда. Воспользовавшись этим, команда бронепоезда перебила конвой и освободила пленных.

Но враг уже снова окружил бронепоезд. Замолчало последнее орудие. Умолкли пулеметы.

— Гранаты к бою! — скомандовал Анатолий. — Гранатами огонь!

Высунувшись из командирской рубки, он метко швырнул гранату в скопившегося противника.

— Вперед! Прорваться во что бы то ни стало!

Отстреливаясь из винтовок и револьверов, отбиваясь гранатами, моряки не подпускали врага близко, а бронепоезд тем временем начал выходить из окружения.

— Прорываемся, — оглянулся на бойцов Анатолий и вдруг покачнулся. Тяжелый маузер выпал из рук и с грохотом покатился по железным ступенькам.

Бойцы бросились к своему командиру.

— Я ранен в грудь, — тихо сказал Анатолий. — Пробивайтесь. Бронепоезд не сдавать! — и потерял сознание.

Долго пробивался бронепоезд из окружения. И хоть молчали орудия и пулеметы — для врагов он был неприступен.

Несколько часов боролся со смертью могучий организм Железнякова. Но рана была смертельна. Последний раз придя в сознание, Анатолий на секунду открыл глаза и, собрав последние силы, тихо сказал:

— Я умираю… Да здравствует Советская Социалистическая Россия!