Я остановил свой «форд» на уступе пологого холма и, выйдя из машины, потянулся. Солнце уже не по-утреннему сильно припекало. И на душе у меня тоже потеплело — я был почти дома.

Стоял октябрь, и разноцветные краски сбегали с гребня холма вдоль маленьких ручейков, как языки пламени, вольные рваться куда им вздумается.

О легком ночном морозце теперь напоминали лишь темные холодные тени от столбиков старой изгороди да дышащий холодом заброшенный карьер возле пыльной дороги.

Листья с плетей ежевики и стелющиеся побеги, отороченные белым в тени, черные и влажные, там, где их коснулось солнце, походили на спутавшийся клубок.

Часть большого поля занимали длинные ряды хлопка, извивавшиеся по контуру холма и террас. Черенки хлопка были сейчас мертвы и голы, а остроконечные коробочки пусты и влажны после ночного морозца. Это было старое поле Эйлеров, и я невольно подумал о Сэме Харли. Фермерствует ли он по-прежнему?

Остальное поле, давно никем не обрабатываемое, заросло сорняками, кустами сассафраса и японской хурмы.

Вдруг на склоне холма я увидел охотничью собаку, пробирающуюся сквозь заросли к дороге. Это был большой черно-белый пойнтер. Он рыскал по полю длинными прыжками, высоко подняв голову. И глядя на него, я одновременно испытывал тоску по дому и счастье оттого, что вернулся. Я с ненавистью думал о годах, проведенных вдали отсюда. Появился хозяин пса, и пойнтер замер в великолепной стойке. Держа наготове ружье, человек спустился в заросли, и тут внезапно с шумом вспорхнула стая птиц. В утренней тишине это прозвучало оглушающе. Мужчина плавным движением поднял ружье и выстрелил. Одна птица упала, сложив крылья в воздухе. Он выстрелил снова, но на этот раз промахнулся. Стая рассеялась, и я, почти механически, заметил пару птиц в клубке побегов и кустов сассафраса возле дороги.

Когда мужчина двинулся по склону холма к дороге, в его крупной фигуре и размашистой неуклюжей походке мне почудилось что-то знакомое. На нем была выгоревшая синяя рубашка, поношенное выцветшее пальто, надетое поверх старого синего саржевого пиджака, и пятнистые джинсы, заправленные в высокие зашнурованные ботинки. На плече у него висела связка маленьких холщовых сумок, в каких мы в свое время носили учебники в школу.

Расстояние между нами быстро сокращалось. Да, конечно, это Сэм Харли. Пойдя ему навстречу, я пересек дорогу и перелез через изгородь. На первый взгляд он не сильно изменился. А почему, я тут же усмехнулся про себя, он должен был измениться? Что такое два года для мужчины, которому за сорок? У него все тот же несколько приплюснутый нос, высокие скулы и очень яркие черные глаза, придававшие его лицу выражение некой примитивной силы.

Я помахал ему рукой и крикнул:

— Привет! Как охота?

— Привет, — ответил он достаточно вежливо, но без особой теплоты или большого интереса. Из-под полей бесформенной шляпы он смотрел на меня с некоторой подозрительностью. Он явно не узнал меня.

— Я Боб Крейн. — Я протянул ему руку. Взгляд его подобрел, и он широко улыбнулся, продемонстрировав крепкие, хорошей формы, но потемневшие от табака зубы. Он перевесил ружье на левое плечо и тепло пожал мне руку:

— Я совсем не узнал тебя. Боб! Ты, право, возмужал. А брата твоего. Ли, я встречаю. Когда же мы виделись с тобой в последний раз?

— Думаю, года два назад.

Теперь он улыбнулся несколько сдержанно. Что выдавало в нем нелюдима, привыкшего общаться, только с давно знакомыми ему соседями.

— Да, кажется, чуть более двух лет, — продолжал он, чувствуя необходимость что-то сказать. — Помнишь, как мы готовили сироп у Сюдли, а потом все отправлялись охотиться на опоссумов? Это было как раз два года назад, где-то в первых числах месяца.

— Правильно, — согласился я, оглядываясь в поисках собаки и желая, чтобы она подошла.

Пойнтеры — моя слабость. Пес в этот момент спускался по склону.

— Это старый Бак? — спросил я.

— Да. — Он вздохнул. — Белл умерла. Прошлой весной. Совсем одряхлела.

Я показал собаке, махнув рукой, на кусты, что росли примерно в шестидесяти — семидесяти ярдах вверх по холму, ближе к дороге. Взвизгнув, она бросилась вперед, затем замерла в солнечных лучах, выпрямив хвост, подняв ногу и повернув голову направо.

В ответ на мою улыбку Сэм тоже улыбнулся, и в его глазах засветилось торжество. Затем мы оба рассмеялись, и я с тайной завистью проговорил:

— Прекрасная собака, Сэм. Я дал бы за нее двадцать пять долларов.

Сделав вид, что серьезно обдумывает мое предложение, он сдвинул назад свою старую зелено-черную шляпу, почесал затылок и только после этого ответил:

— Понимаешь, Боб, я, право, не думаю, что могу уступить тебе его за такую цену. Он так хорошо натаскан и вообще…

Я покачал головой разочарованно и недоверчиво, как бы удивляясь, что он отвергает такое щедрое предложение. Хотя прекрасно знал, что он не взял бы за собаку и пятисот долларов. А ведь эта сумма, возможно, равнялась тому, что он выручал на земле Эйлеров за год. Но все дело в том, любите вы охотничьих собак или не любите.

— Ты лучше сходи вон туда. — Я махнул рукой в сторону Бака. — Он не будет их караулить целый день!

— Да, Боб, похоже, ты неплохо знаешь его повадки! — Он улыбнулся, пытаясь скрыть нотки гордости в своем голосе, не желая показаться хвастуном чужому человеку. Кроме того, я ведь приехал из города!

— Возьми! — протянул он мне ружье. Наверное, он заметил, что я смотрел на него голодными глазами.

Я начал было возражать, но ружье все-таки оказалось в моих руках, и я направился к Баку. Я очень шумел, пробираясь по старым песчаным кучам через кусты и высокую траву. Прямо из-под ног, как ракета, вылетела птица и бросилась направо, вниз. Я мгновенно повернулся к ней, выстрелил, но промахнулся. Я никогда не мог попасть в птицу, если она летела направо, сам не знаю почему.

При выстреле вылетела и другая птица, поднявшись надо мной на пятнадцать ярдов. Хлопанье ее крыльев слилось с шумом выстрела. Я невольно отпрянул. Но потом выстрелил из левого ствола. Тут у меня редко бывает промах. И она замерла в воздухе. Будто на нее накинули петлю и тянут за веревку вниз. И тогда у меня возникло полузабытое острое чувство, чувство сильного возбуждения и внезапной жалости или чего-то похожего. Белоснежный перепел — изящный маленький комочек. Никто не смеет убивать! В то остановившееся мгновение, когда он застывает в воздухе, вы испытываете гордость за ловкое убийство и одновременно что-то похожее на резкий толчок сожаления. Потом это проходит и остается только чувство гордости.

Впервые с тех пор, как мне помогли вылечиться в Джерси-Сити, некоторая горечь и саднящий привкус поражения начали проходить. Это был мой дом, и я радовался своему возвращению.

Вынув из ружья гильзы, я поднес их к носу и понюхал сгоревший порох. Потом погладил Бака по голове, взяв у него птицу. И он, похоже, счел вполне нормальным, что отдает птицу мне, а не своему хозяину. Я передал птицу Сэму, и он бросил ее в холщовый мешок.

— Хороший выстрел, Боб, если учесть, что пару лет ты ни разу не стрелял. — Потом, поколебавшись, словно не желая ранить мои чувства, он добавил:

— Но твой брат попал бы в обеих.

Я кивнул, вспомнив, что Ли и Сэм часто охотились вместе.

— Ли — самородок. Прирожденный охотник. Талант, — согласился я. — Он редко промахивается.

— Кстати, я видел его в прошлую субботу.

— Да? Ну и как он?

— О, он выглядел здорово. Это было не дома. — Он ничего больше не добавил, будто было само собой понятно, почему Ли приезжал.

У Сэма, у истоков Черного ручья, за его домом, был самогонный аппарат. Я знал, где он находится, еще будучи ребенком, когда жил с бабушкой здесь, по другую сторону ручья. Но я никогда никому об этом не говорил: за такую осведомленность по головке бы не погладили.

— Мне жаль было узнать о твоем отце, Боб, — сказал Сэм через некоторое время. Майор умер почти шесть месяцев назад.

— Почему? — удивился я. — Разве он не выкачивал из тебя все, что только можно?

Сэм вспыхнул и взглянул на меня пораженно. Он лихорадочно пытался что-нибудь придумать для перемены темы.

— Вскоре думаю поохотиться на енотов, Сэм, — выручил я его. — Что, если как-нибудь вечером я зайду и мы поищем внизу за домом?

— Ну, это было бы здорово! В любой вечер, только предупреди заранее.

Я поблагодарил его за предоставленную возможность пострелять и вернулся к машине.

Внизу, у подножия холма, пришлось с треском преодолевать разъехавшиеся доски маленького мостика через ручей. Но мысль о скорой встрече с Ли и Мэри делала утро превосходным, и я улыбался. Никто не мог сравниться с Ли. Может быть, он был необузданным, но это свойственно молодости, и со временем он наверняка остепенится. Смешно, но когда я думал о некоторых его поступках, мне казалось, что он мой младший брат. На самом же деле он старше меня почти на четыре года. Он всегда вел себя как старший брат и все же гораздо чаще, чем я, попадал во всякие неприятности. Он служил хорошим буфером в моих отношениях с Майором. И если бы не Ли, я покинул бы дом значительно раньше. Это не значит, что он сражался за меня, с Майором я вел свою собственную войну. Просто Ли прекрасно знал, как вести себя с людьми. Знал, что обаянием, но никак не упрямством, можно добиться многого. А неприятности, в которые он попадал, были всегда эффектными. В семнадцать лет он сбежал из дома с замужней женщиной…

Было около десяти часов, когда я медленно поднимался вверх по Южной улице, направляясь к площади. Как обычно, в пятницу город тих и площадь почти пуста. Зато завтра здесь будет полно «фордов», припаркованных крыло к крылу. И фермеры со своими женами будут толпиться на тротуарах и сновать из магазина в магазин. Сейчас же город, казалось, дремал под ярким синим небом, впитывая солнечное тепло.

Я притормозил у стоянки, где Южная улица переходит в площадь, и взглянул на старое здание городского суда, красное, пыльное и уродливое. Высоко под богато украшенными карнизами кружили ласточки и воробьи, и все стены здания были покрыты белыми пятнами птичьего помета.

Обогнув площадь справа, я свернул на улицу Северного вяза. Здесь деревья почти смыкались над улицей, образуя тоннель, а все дома представляли собой памятники старины. Лужайки перед ними были большими и ухоженными.

Через восемь домов я свернул с улицы налево, на покрытую гравием дорожку, которая вела к центру здания. Почти все прочие дома вдоль улицы стояли близко к тротуару на небольших участках. Они были построены здесь значительно позже старого дома Крейна. Дом возвышался в дальнем углу, образованном двумя склонами, такой же большой, как городские дома. Перед ним росли два огромных дуба, отделяя дом от тротуара.

Это был один из самых уродливых домов, который только можно было себе представить. Построенный примерно в 1910 году, он был разукрашен как имбирный пряник: орнамент из завитушек и прочие отвратительные декоративные детали того времени. Последнему слою побелки сейчас около шести лет, и она местами растрескалась. Мой дед, широко признанный мастер едкого юмора и при этом всеми уважаемый человек, называл его не иначе как «архитектурный выкидыш». Дом построил Майор, будучи еще молодым.

В день новоселья, как рассказывают, он спросил моего деда, что тот думает о гостиной. «Не знаю почему, сын, — ответил старик, — но мне все время кажется: вот-вот войдет мадам и скажет, что девочки спустятся через минуту».

Выйдя из машины, я направился по дорожке между большими дубами к дому, на душе у меня было тепло. Удивительно, почему, когда я рос, подобные ощущения никогда не связывались у меня с этим зданием?

Я постучал большим медным молотком в дверь, и через минуту появилась девушка-негритянка.

— Миссис Крейн дома? — спросил я. — Скажи ей, что у меня ордер на обыск.

Глаза ее расширились, сверкнув белками, и она удалилась по темному коридору. Я вошел; здесь мало что изменилось. Около вешалки для шляп висело все то же мутное старое зеркало. Скамейка на широкой подставке, соломенная дорожка на полу.

Из гостиной в конце коридора раздался стук острых каблучков и показалась хозяйка дома.

— Привет, Мэри!

Она быстро шла по холлу ко мне своей грациозной походкой, которую я так хорошо помнил. И очарование ее рыжеватых волос снова согрело мне душу.

Я никогда, кажется, не был влюблен в Мэри. Скорее, я всегда гордился тем, что она мой друг и я ей нравлюсь.

Она подошла ко мне вплотную, и я взял ее за обе руки.

— Ну здравствуй, большой конек! — сказала она. — Только не наступи на меня!

— Я рад видеть тебя, Мэри!

— А ты разве не поцелуешь меня? — требовательно спросила она. — Не стой как столб и не ухмыляйся.

Я слегка коснулся губами ее щеки и прочел насмешку в холодных зеленых глазах, оказавшихся так близко от моих.

— Ну хорошо, — сказала она. — Давно пора поставить меня на место. Домашняя хозяйка средних лет.

В свои двадцать три года она была замужем за Ли чуть менее года.

— Ты здорово выглядишь! — заметил я. — Как дела?

— Все хорошо, Боб. Пойдем на кухню, расскажешь о себе. Роз только что сварила кофе.

Пройдя через гостиную, где в большом камине горел огонь, мы вошли в кухню и сели за стол.

— Черт возьми, Боб, я рада тебя видеть! Как жаль, что ты упустил Ли. Он только что ушел и будет через час или два. Как ты? На этот раз ты вернулся домой насовсем?

— Да.

— Я рада, что ты закончил колледж. Но мне никогда не нравилось, как ты уехал.

Я отхлебнул кофе и отломил кусочек пирога, который поставила на стол Роз.

— Почему? Мне это понравилось. Она откинулась, посмотрела на меня и вздохнула, слегка покачав головой:

— Наверное. Удивительно, что ты не стал профессионалом, как прочие мастодонты.

Мне не хотелось рассказывать ей, что я все-таки стал профессиональным боксером и сколь ко ударов мне пришлось принять. Я предпочел бы об этом забыть. Я достаточно хорошо выступал в соревнованиях между колледжами и поэтому вообразил себя боксером. Однако вскоре обнаружилось, что у меня слишком медленная реакция и для тяжеловесов я очень удобная мишень. И им абсолютно несложно меня покалечить, хочу я того или нет. Я проиграл шесть из восьми профессиональных поединков и бросил это занятие, не дожидаясь, пока меня изуродуют. Для второсортного боксера это нелегкий заработок.

— Я вижу, твой нос опять сломан. — Мэри оперлась локтями о стол и положила подбородок на руки. — Думаю, тебе за это засчитали не менее шести лекционных часов при изучении романских языков!

— А что делает сейчас Ли? Мое лицо казалось мне неподходящей темой для обсуждения.

— Ничего. — Она внезапно улыбнулась:

— Неужели ты думаешь, что он способен чем-нибудь заниматься?

— Ну, вообще говоря, люди обычно работают.

— Да, он, конечно, работает. Я просто женщина, да еще циничная. Он чем-то занят; я бы назвала это «участием в мелких делишках». Весьма распространенное занятие среди современных мужчин.

— Думаю, он продал остатки владений Майора, когда все дела с поместьем уладились.

— Майор сам продал большую часть владений, Боб. Он проиграл крупный судебный процесс из-за полосы леса и очень много потерял. Впрочем, я никогда не пыталась в этом разобраться. Он продал лесопилки и джин{Джин — хлопкоочистительная машина. (Примеч перев).}, заявив, что зарабатывание денег не для него. Ты ведь знаешь, каким он мог быть!

— Да, знаю.

Достав пачку сигарет, я вытряхнул одну. Мэри протянула руку, и я взглянул на нее удивленно.

— Да вот начала покуривать где-то полгода назад. Что, нельзя?

Я прикурил для нее сигарету. Она затянулась и задумчиво посмотрела на облачко дыма.

— Ты смешной, — произнесла она, — ты смешной. Боб.

— Почему?

— Почему ты никогда не пытался оспаривать завещание?

— А почему я должен был это делать?

— Ли сказал, что поместье, дом и все прочее стоит около тридцати тысяч. А тебе он не оставил ни одного доллара. И ты не стал это оспаривать, почему?

— А ты хотела бы, чтобы я это сделал? Ты же знаешь, из чьего кармана я стал бы вынимать деньги, да?

— Глупый. Я знаю, как ты всегда любил Ли. Но любовь любовью, а деньги деньгами.

— Нет, — возразил я. — Дело не в этом. Я просто никогда ничего не хотел от Майора при жизни. Почему я должен был захотеть чего-то, когда он умер?

— Но ведь, в конце концов, ты его сын.

— Тут больше не о чем говорить.

— Но ты тоже во многом виноват. Боб. Мы так хорошо знаем друг друга, что я могу сказать тебе то, чего никто не скажет. Ты такой же жестокий, как он.

— Ладно, давай забудем об этом.

— Он всегда был так добр к Ли. Он давал ему все, что тот хотел.

— Да, я знаю. Я просто не умел найти с ним общий язык. Может быть, я недостаточно старался. Но я вполне доволен. Давай оставим эту тему!

— Ты никогда не изменишься. Боб! Ты предпочитаешь быть упрямым, чем правым. И так всегда.

Она протянула руку и погладила меня:

— Я все равно люблю тебя, ты мой любимый медвежонок! Я улыбнулся:

— А ты мой любимый рыжик! Когда устанешь от Ли, скажи мне!

— Боже упаси! С меня достаточно и одного Крейна!

Вскоре мы перешли в гостиную и уселись на софу, протянув ноги к огню.

— Что ты собираешься теперь делать, Боб?

— Заняться фермой.

— Я так и думала, — улыбнулась она. — Ты всегда этого хотел, правда?

— Мне всегда казалось, что мой дом там. Странно, ведь я жил там только три месяца в году, во время школьных каникул.

— А может, это из-за твоей любви к деду? Возвращаясь сюда, ты не… ну… — Она недосказала, будто не смогла найти слов.

— Да, наверное, отчасти и поэтому. Но в любом случае, мне больше нравится жить в деревне.

Ли вернулся около полудня. Мы все так же сидели на большой софе перед огнем, когда услышали шум подъезжающей машины.

— А знаешь, большинство притормаживают, когда сворачивают на дорожку, ведущую к дому, — произнесла Мэри задумчиво.

Я услышал его шаги в холле, его твердую и быструю, как всегда, поступь. Я мог представить себе, как он идет. Ли остановился в дверях, и я поднялся с софы.

— Сэр, — проговорил я торжественно, — ваша жена и я любим друг друга. И как цивилизованные люди, мы должны это обсудить. Мы хотим получить развод и три сотни в месяц.

Хлопнув меня по плечу, он схватил мою руку и окинул меня прежним шальным, счастливым взглядом.

— Ах ты большой, славный негодяй! Я так и подумал, что это ты, когда увидел перед домом кучу железного хлама! Я приглашу рабочего, чтобы он оттащил ее подальше!

Никто никогда не принимал нас за братьев. Сколько себя помню, люди говорили: «Удивительно, как мало сходства между мальчиками Крейн. Они совсем не похожи».

Ли всегда был дьявольски красив. Скорее всего он даже не проходил через этот нелепый прыщавый период, который перестрадали мы все. Уже в детстве девочки не отрывали от него глаз. Он был ровно шести футов ростом, на целый дюйм ниже меня, но всегда казался выше за счет своей стройной фигуры и твердой походки. И несмотря на его необузданный нрав, на несдержанность и энергию, тратившуюся, как правило, впустую, в нем была какая-то мягкость. Может быть, всех привлекала самоуверенность в его взгляде и манера одеваться. У него была сравнительно темная кожа и тонкое лицо с высокими скулами, а глаза — карие и необычайно живые. Обычно в них отражалось безрассудство и насмешка. Но если он хотел на кого-то воздействовать, взгляд мог стать суровым и спокойным, совсем как приговор Верховного суда. Когда же он выбирал почтительный светский тон и пускал в ход шарм, перед ним не могли устоять и пожилые дамы. Он умел одними лишь взглядами воспламенить страсть девушки. И это искусство выводило меня из себя, когда дело доходило до той, что мне нравилась.

Что касается меня, то я думаю, что в семью Крейн некогда затесался некий швед и мне все досталось от него.

Одна девушка, забыл ее имя, она обычно сидела рядом со мной на занятиях, как-то сказала, что я выгляжу как коллективный портрет всех футбольных защитников Миннесоты, начиная с 1910 года. У меня квадратное лицо с приплюснутым носом, и я, черт побери, выгляжу чересчур здоровым. Это как раз то, что выбирают, когда хотят пробить брешь в правой линии защиты. В средней школе из-за цвета волос и бровей меня называли Хлопок. Другое мое прозвище — Мак — было сокращением от Мак-грузовик.

— Слава Богу, как здорово, что ты вернулся! — сказал Ли в третий раз.

Он стоял прислонясь к камину, куря сигарету и улыбаясь мне. Он, как всегда, прекрасно выглядел. На нем был серый твидовый костюм, сшитый на заказ и явно стоивший очень дорого. Он никогда не покупал дешевой одежды.

— Позор, что ты не смог приехать на похороны отца! Но я всем сказал, что это из-за выпускных экзаменов.

— И никто не рассмеялся тебе прямо в твое классическое лицо?

— Черт побери, Боб, не будь таким дикобразом! Существует такое понятие как уважительная причина. Не зли меня!

— Ну хорошо, я не мог приехать из-за выпускных экзаменов. Это в апреле-то! Он раздраженно покачал головой:

— Ты просто безнадежен!

— Я только что говорила, — вмешалась Мэри, — что ему следует поступить на дипломатическую службу. Он, несомненно, там преуспеет!

— Ага, через неделю мир превратится в большое поле боя!

— Я по натуре застенчив и чувствителен, — запротестовал я, — и не люблю, когда мою особу обсуждают таким образом в моем присутствии. Мы не можем поговорить о чем-нибудь другом?

— Можем, Красавчик, — улыбнулся Ли. — Идем, я покажу тебе новое ружье. Я только что его купил. Извини нас, Мэри.

Через холл второго этажа он провел меня в комнату, когда-то бывшую его детской.

Там он выудил из ящика комода бутылку виски.

— Это твое ружье? — искренне удивился я.

— Сделай-ка глоток и заткнись! — Он усмехнулся. — А затем дай мне. Ружье вон там, в углу.

Я выпил, передал ему бутылку и подошел к ружью. Выглядело оно прекрасно. Двустволка системы Паркер. Оно оказалось таким же прекрасным и на ощупь. В нем было то великолепное равновесие, которое свойственно всем охотничьим ружьям, стоящим баснословные деньги.

— Я могу предложить тебе за него свое старое ружье.

— А ты станешь следующей королевой Румынии. Послушай, давай пойдем завтра на охоту. Мы не охотились с тобой черт знает сколько времени!

— И не говори! Кстати, я только что подстрелил птицу. — И я рассказал ему о встрече с Сэмом Харли.

— Говорить о Сэме! — Поставив бутылку, он всплеснул руками и присвистнул. — Господи Иисусе!

— Я не знал, что вы с Сэмом в таких отношениях.

— Заткнись, урод, и слушай. Помнишь его старшую девчонку — Анджелину?

— Не знаю. А, такая девчушка с карими глазами?

— Да, когда-то она была тоненькой девчушкой, это правда. Тебя не было два года, зубрила! О, какого цвета у нее глаза! Любой, кто посмотрит в них, тотчас же упадет замертво, сам того не заметив!

— Здорово, должно быть! Ей, вероятно, около пятнадцати?

— Около пятнадцати, дьявол тебя побери! Ей восемнадцать, и она в самом расцвете.

В пятнадцать лет такого не может быть. Я отдал бы семьсот долларов и левую лодыжку только за один ее кусочек!

— Ладно, не поднимай крика! Чего ты хочешь? Женить меня? Это шикарное ружье. Ли. Вот бы попробовать его как-нибудь утром!

Он забыл про ружье.

— Какое ружье? О, конечно. И не беспокойся, Анджелина не про тебя. Лучше держись от нее подальше. Я ее первый заметил.

Я непонимающе взглянул на него. Он ухмылялся. Мне не нравилось выражение его глаз. Все это неспроста.

— Ты что, ненормальный? Мне почему-то казалось, что ты женат. Или я ошибаюсь? Он протянул мне бутылку:

— Глотни еще, бабушка! И не читай мне проповедь. Сегодня не церковный день.

Я сделал еще глоток и постарался забыть об этом разговоре. Но он прочно засел в моей башке. И кроме того, я знал Сэма Харли лучше, чем Ли.

Вечером за ужином Ли внезапно обратился ко мне:

— Послушай, Боб. Я собирался написать тебе об этом сразу после смерти Майора, но все никак не мог придумать, как это выразить. Он поступил с тобой довольно жестоко в своем завещании. Но ты должен знать, мне ничего не было об этом известно, пока нотариус не зачитал его.

— Забудь об этом, — сказал я, кивая в сторону Мэри, которая наблюдала за мной несколько обеспокоенно. — Мы, образованные люди, не думаем все время о деньгах. Есть вещи поважнее.

Он рассмеялся:

— Вы, образованные люди! Все, чему ты научился за четыре года в колледже, сводится к тому, как вывернуть руку какому-нибудь бедняге, а затем сделать ему еще больнее, если тебе кажется, что никто не видит.

Мы проговорили до полуночи, и я отправился наверх спать, преисполненный счастьем оттого, что снова дома. Я радовался их налаживающейся супружеской жизни. Хотя, конечно, они были женаты менее года. Но я всегда сомневался, что Ли вообще когда-нибудь женится или, если это произойдет, сумеет сохранить брак. Он как-то не был создан для домашней жизни, хотя больше всего в ней нуждался. Ему нужна была жена, которая обеспечила бы надежный тыл, ему нужна была именно Мэри.

Но нужно ли это Мэри? Бесспорно, она давно ждала предложения Ли. Для нее никогда не существовало никого другого. У Ли были дюжины девчонок, и все же почему-то он всегда возвращался к ней. Она была его прибежищем, его гаванью, той, что всегда выручала его из любых трудных ситуаций. И хотя я сам никогда не был по-настоящему влюблен в Мэри, я считал ее самой хорошенькой девушкой в городе. И кроме того, самой лучшей. Я всегда гордился знакомством с ней.

В детстве Мэри пережила несчастье, которое могло бы сломать многих других девушек, но она вышла из этой беды с честью.

Когда ей было двенадцать лет, ее отец покончил с собой. Некрасивая история, одна из тех, что частенько происходят в маленьких городах. Не раскрытая до конца, она вечно у всех на слуху.

Джон Истерли был одним из самых уважаемых людей в городе, почти со всеми дружен. Не весельчак и не фамильярный человек, а, наоборот, спокойный, трезвый, надежный и честный. Говорил он всегда разумно и взвешенно. Джон Истерли был, по нашим масштабам, довольно богат. То есть владел своим делом и домом, и его семья ни в чем не нуждалась. Его жена вызывала симпатию, и все знали, что она предана семье. Он регулярно посещал церковь и принимал активное участие в церковных делах. Вел размеренную, отнюдь не блестящую жизнь, которую ведут миллионы подобных ему людей, но, по-видимому, ему это нравилось. И тем не менее он тихо вышел под сень деревьев за домом, когда жена и дочь легли спать, и повесился. Это случилось весенней ночью. Ни записки, ни объяснения он не оставил. Никто не знал причины происшедшего.

Конечно, город был в ужасе. А затем начался шепот. Эти его «деловые» поездки в Даллас. Не слишком ли он зачастил туда в последнее время? Вот увидите, похороны не обойдутся без «незнакомки в черном». И действительно, женщина появилась. Правда, не в черном. Ли, я и Майор разглядели ее в задних рядах. Молодая, очень бледная, а в глазах читалась горькая безнадежность. Сидя во время службы в последнем ряду, она смотрела прямо перед собой, игнорируя шепот и осторожные повороты голов в свою сторону и враждебные взгляды. Она была не в трауре и ушла сразу после отпевания. И никто никогда так и не узнал, откуда она пришла и куда отправилась.

Мать Мэри умерла менее чем через год после этого. Магазин и большой дом были проданы. И Мэри стала жить с бабушкой в небольшом белом домике на улице Чероки, недалеко от средней школы. Денег хватало на вполне сносную жизнь, и после школы Мэри поступила в колледж, а затем еще два года изучала музыку.

В ней она не чаяла души. Музыка была такой же неотъемлемой ее частью, как рыжие волосы и холодные серо-зеленые глаза, все время будто над чем-то посмеивающиеся.

Я слегка ухмыльнулся, представив себе, что она, при ее любви и понимании музыки, могла думать о семье, в которую вошла, выйдя замуж. По ее словам, Крейны были в музыкальном смысле совершенно безграмотны. После смерти моей матери в семье не осталось никого, кто знал бы и любил музыку. Ни я, ни Ли не могли отличить хорошую от плохой, а Майор вообще не испытывал ничего, кроме безграничного презрения, к любым музыкантам. «Длинногривая шайка сосунков» — вот как он определял их.

Надев пижаму и выключив свет, я долго лежал, вспоминая те дни, когда Ли и я росли в этом старом доме. Будучи старше и мягче, чем я, он много раз сглаживал последствия моего упрямого бунтарства и жестокой авторитарности Майора. Почему-то Майор, обычно весьма подозрительный, безгранично доверял Ли и часто смотрел на события его глазами.

Я помню случай, когда в тринадцать лет вместе со сверстником отправился на целый день за город охотиться на кроликов. С собой я взял ружье двадцать второго калибра и недавно приобретенную Майором суку сеттера. Мы совершили два непростительных проступка, но были слишком малы и слишком легкомысленны, чтобы понимать это.

Я вернулся домой на закате, и Майор ждал меня у черного входа. Лицо его потемнело от ярости. Ли вышел из кухни в тот момент, когда Майор ударил меня наотмашь раскрытой ладонью. Удар оказался таким сильным, что у меня зазвенело в ушах, а на глазах выступили слезы. Я покачнулся и зажмурился от боли.

— Кто тебе разрешил охотиться на кроликов с этой сукой?! — проревел Майор. — И как ты думаешь, дьявол тебя побери, почему я запер ее на заднем дворе, ты, маленький болван? Ты что, не знаешь, что у нее течка и ее может покрыть любой ублюдок! Если у нее будут нечистокровные щенки, весь этот чертов приплод я повешу тебе на шею!

Онемев от страха и беспричинной злобы, которые у меня всегда вызывали его нападки, я лишь пятился, пытаясь отойти от него подальше. Но Ли пришел мне на выручку.

— Думаю, здесь нет большой беды, — заметил он с присущим ему редким хладнокровием, хотя ему было всего семнадцать лет. — У этой суки не очень хороший нюх.

Майор немедленно переключил свое внимание на Ли.

— Кто это сказал? — свирепо потребовал он ответа.

— Я дважды брал ее на охоту, и оба раза она прозевала птиц. С ней не все в порядке.

— Ты уверен?

— А как же, старый пойнтер Билли Гордона оба раза находил птиц, которых она не замечала. Я знаю еще три таких случая… — Ли пожал плечами, не считая нужным ставить точки над "i".

Майор что-то подозрительно пробурчал. Мол, надо будет, в таком случае, избавиться от нее. Затем еще раз гневно окинул меня взглядом и вошел в дом, хлопнув дверью.

Ли улыбнулся мне и потрепал по плечу. Я прекрасно знал, что он никогда не охотился с этой собакой. Просто, когда пахло жареным, он быстро соображал.

Только однажды Майор действительно разозлился на Ли — когда в том же году он сбежал в Новый Орлеан с Шарон Рэнкин, замужней женщиной.

Этой женщине было всего двадцать три года, и скорее всего она сама была довольно сумасбродной. Ее муж служил кассиром в банке, вместе они прожили всего около года.

Она была из тех миниатюрных блондинок, что выглядят такими эфемерными, с невинными глазами, нежной прозрачной кожей и изящной комплекцией. Они способны довести обычного мужчину до глухоты, немоты и слепоты, а на другое утро выглядеть по-прежнему свежими, как бутон лилии.

Я никогда, впрочем как и остальные, не мог понять, почему ей захотелось убежать с семнадцатилетним мальчишкой. Но полагаю, она знала, что делает. Во всяком случае, она подняла большой скандал, когда их поймали и увели от нее Ли.

Полиция схватила их в Новом Орлеане, где они жили в гостинице «Сент-Чарльз», ежедневно посещая скачки. Ни Рэнкин, ни она никогда больше не возвращались в наш город. Да и Ли никогда не вспоминал о ней. Только один раз, будучи очень пьяным, он обмолвился:

— Шарон любила лошадей!

Мы сидели вдвоем в глубине кафе Билли Гордона, и я пытался увести его оттуда, пока так называемая хлебная водка Билли не прикончила его.

— Она говорила, что лошади самые прекрасные животные в мире.

После этой истории кончилось его обучение в средней школе. Майор сунул его в первое попавшееся военное училище посреди семестра, а затем в разные другие. Ли умудрялся выскользнуть из них быстро, как ртуть из соломенной шляпы, оказываясь в самых непредсказуемых местах.

Я вспомнил холодную декабрьскую ночь во время моего второго года обучения в средней школе, когда я, проснувшись, увидел его. Он склонялся надо мной в темной комнате, с зажженной спичкой в руке, тряс меня за плечо и улыбался. Когда я окончательно проснулся и сел, он сделал знак, чтобы я молчал. Он был в форме военного училища, весь в грязи и угольной пыли от вагонетки, на которой ехал. Он хотел занять денег и забрал весь мой Капитал — десять долларов. Затем собрал несколько пар бриджей и сапог, тяжелый дождевик, взял из своей комнаты винтовку тридцать второго калибра, револьвер и исчез. Он взял с меня обещание, что я никому не скажу, куда он отправился. Я не сразу сообразил, что никак не могу его выдать, ведь он не сообщил, куда пошел. А Ли уже скрылся под порывами черного северного ветра и хлещущим дождем.

На этот раз его нашли через две недели. Он жил с полусумасшедшим охотником, который ставил капканы в низовьях реки Сабины. Старик напоминал вечно пьяную болотную крысу. Он отсидел пятнадцать лет за то, что убил в драке фермера из-за гребной лодки.

Через несколько лет я встретился с помощником шерифа, отправившимся тогда за Ли. На старика Эпса властей навел какой-то мальчишка.

Помощник шерифа, воевавший в Первую мировую войну, сравнивал поход к полуразвалившейся хижине старика со второй битвой на Марне.

Ему пришлось оставить машину в нескольких милях из-за опасности провалиться на болотистой дороге. При подходе к лачуге он совсем ошалел от страха. Его оглушил грохот ружейных выстрелов, и он увидел, как с крыши под дождем слетают куски гнилых дубовых досок.

Когда он наконец собрался с духом и решился заглянуть в окно, то увидел, что Ли и старый Эпс лежат бок о бок на двух парусиновых койках. Эпс был пьян как свинья. Они оба стреляли: Ли — из револьвера тридцать второго калибра, а Эпс — из армейского ружья сорок пятого калибра, по бешено мечущейся по стропилам крысе.

После каждого выстрела в крыше появлялась новая дыра и хижину все сильнее заливало дождем. Старик Эпс грязно ругался, а Ли хохотал.

Когда помощник шерифа уводил Ли, старик так и лез на рожон:

— Только слово скажи, Бак, и я разбросаю вонючие кишки этого законника по дну Сабины. Ты не должен возвращаться в проклятое училище, если не хочешь этого!

Я улыбнулся в темноте, вспоминая про все это. Люди любили Ли! От похожей на цветок Шарон и до этого старого козла. Он был шальной и независимый, но он знал, как нравиться людям.

Спидометр большого «родстера» показывал в момент, когда переваливали хребет холма Пяти миль, шестьдесят. Потом его стрелка доползла до шестидесяти пяти, потом — до семидесяти и наконец остановилась на семидесяти пяти. Ли сидел за рулем развалясь, в своем широком охотничьем пальто. Он поискал в кармане сигарету, щелкнул зажигалкой, и на мгновение маленькое пламя осветило его склоненное индейское лицо и гладко причесанные темные волосы. Он улыбнулся мне поверх сигареты:

— Мы перестреляем их всех, сынок.

Затем он начал напевать «Милашку из Сигма Чи». Так же как и я, он не мог правильно напеть ни одной мелодии.

В холодном полусвете зари, с расширяющейся на востоке розовой полоской, «бьюик» казался единственным живым существом. Вокруг все было тихо, призрачно и морозно. Боковые стекла машины были подняты, но я все равно держал руки в карманах, чтобы они не мерзли. Когда мы пересекли маленький ручеек ниже владения Эйлеров, повсюду виднелись лоскутья тумана, низкого и похожего на пелену. Мы разрывали его, поднимая облака красной пыли.

В тихом утреннем воздухе под нашими шинами жалобно пощелкивали расшатанные доски очередного деревянного мостика. И вот уже мы бесшумно поднялись на холм, где я встретил Сэма Харли. Причем машина поедала мили глинистой и песчаной дороги, как краснохвостый снаряд.

Перед тем как отправиться в путь, у нас возник спор. Я хотел поехать на старую ферму Крейнов, чтобы поохотиться и одновременно взглянуть на постройки и на землю. Ферма была теперь моей, и я хотел выяснить, в каком она сейчас состоянии. Однако Ли настоял, чтобы мы выбрали именно этот путь. Не понимая почему, я все же уступил. Только позднее я понял, что его привлекало.

Майк сидел между нами, с интересом глядя сквозь лобовое стекло на мелькавшие за ним картины. Думаю, эта собака была бы сильно удивлена, если бы ей пришлось ехать с кем-нибудь другим и она обнаружила, что машины могут двигаться со скоростью тридцать или сорок миль в час. Он повернулся и лизнул Ли в лицо. Тот похлопал его по голове. В этот момент мы как раз совершали длинный объезд по крутой кривой и шины под нами жалобно завизжали.

— Ах ты, старый негодяй с холодным носом! Вот сейчас выброшу из машины и пойдешь пешком! — воскликнул он ласково.

На вершине холма Ли съехал с дороги и развернул машину. Я вылез на обочину, а старый Майк, выскочив, начал энергично рыскать вокруг.

— Давай ищи, Майк! — крикнул Ли и шутливо ткнул пса в ребра.

Майк посмотрел на него с явным обожанием и, перескочив через канаву возле дороги, исчез внизу среди стеблей кукурузы и сухих плетей гороха. Зарядив ружья, мы последовали за ним.

Солнце только-только поднималось над вершиной далекого гребня на востоке, но я чувствовал, как оно начинает пригревать мне спину. Оно осыпало бриллиантами замерзшие ветви кустарников. Его красно-золотые лучи падали на холм впереди нас, экстравагантно расцвечивая деревья кизила, гикори и красного дуба. В воздухе висела голубая октябрьская дымка, и ее особый незабываемый запах проникал в наши ноздри. Пар от нашего дыхания слегка шевелил совершенно неподвижный воздух.

— Он нашел птиц! — обрадовался Ли. И я увидел, что Майк замедлил бег и, крадучись, приближался к кромке поля. Поза его яснее всяких слов выражала: «Они здесь. И близко». Затем он сделал стойку и замер.

Небольшая стайка вспорхнула из сплетенных стеблей гороха почти у нас из-под ног. Полдюжины или около того маленьких коричневых комочков разорвали тишину утра, как взрыв. Ли безо всяких усилий сбил одну, просто вскинув ружье. Но я оказался неловок и промахнулся из обоих стволов. Промахнулся грубо, не задев даже ни одного перышка, как, впрочем, всегда и бывает, когда промахиваешься.

— Я знал одного парня, — изрек Ли, когда Майк принес ему добычу и он засунул ее в ягдташ.

— Да? Ну и что?

— Он был, этот парень, настоящим охотником. И что он всегда делал? Он стрелял в птиц. Или, по крайней мере, в их направлении.

— Ну ладно, ладно, — усмехнулся я, — что делать, не попал в одну!

— В одну? — Он сгреб меня за воротник пальто и встряхнул. — Эх ты, большой швед! Ты не попадешь даже в задницу коровы!

И так продолжалось почти все утро. Майк находил птиц, мы их поднимали, Ли сбивал одну, а иногда и двух, а я каждый раз промазывал. Я никак не мог приноровиться, и Ли безжалостно надо мной подтрунивал.

К полудню в моем ягдташе было всего две птицы.

— Они полетели вон туда, мистер! — весело кричал Ли, указывая на улетающую стаю, когда я дважды промахнулся при ее взлете.

У всех охотников бывают такие дни с пустыми выстрелами, даже у исключительных стрелков. Вот и со мной случилось то же самое, поэтому я не очень огорчался. Стоял чудесный день, и мне было просто хорошо здесь, рядом с Ли, после двухлетней разлуки.

Ли пребывал в отличном настроении.

— Черт возьми. Боб, — сказал он, — я, право, рад, что ты вернулся. Нам тебя не хватало. Я не понимаю, почему ты не мог поступить в какую-нибудь школу рядом с домом? Их везде полно, таких, как твоя. И мне всегда хотелось, чтобы вы с Майором наконец нашли общий язык и договорились.

— Ну, это как раз одна из причин, почему я уехал.

— Мне кажется, что в прошлом году его это начало беспокоить. Я имею в виду то, как вы расстались. Он довольно часто спрашивал, знаю ли я что-нибудь о тебе.

— Неужели? — Я попытался изобразить хоть малейший интерес, но это у меня не очень-то получилось.

— Ты много потерял. Боб, — продолжал Ли. — Ты знаешь, как много денег он давал, когда я отправлялся в Райе! А вечеринки, которые мы устраивали в последние годы перед его смертью! Это было, уже когда я у него работал. Эта последняя, в Хьюстоне, Боже мой! Он занимал целый этаж в гостинице «Райе», и я просто не знаю, сколько там было виски, настоящего виски «Мак-Кой», не самогона! А у меня сохранились все телефоны с тех пор, как я ходил там в школу. И для человека старше пятидесяти он был для девчонок вполне подходящим. Немного вредным, особенно если малость перебирал. Иногда они не знали, как следует его воспринимать. Но все же он был вполне славным малым! Помнишь, как он, когда перекладывал, вспоминал про Францию, про инженерные войска? Он даже иногда разговаривал с девчонками по-французски, а они ни черта не понимали. А потом он пел песню военных инженеров, знаешь, эту: «О, инженеры с волосатыми ушами! Они живут в пещерах и ямах». А когда он подходил к третьей строке, им это казалось слишком грубо, если только они не были тоже навеселе. Но если они начинали морщиться, он издавал рев и говорил: «Ли, забери этих чертовых девиц, привыкших к бивачному костру. Отправь их обратно в их общину. А сам сходи на Конгресс-авеню и приведи нам настоящих баб, с кишками!» Ну, тогда мне приходилось всех ублажать.

— Да, у тебя, похоже, было много дел! — произнес я рассеянно.

Я следил за Майком, который вертелся возле куста черной смородины.

— Я тебе об этом и говорю. И знаешь, если обсуждать вопрос о девчонках…

— Мы обсуждали этот вопрос? — удивился я. — Ну и что они собой представляют?

— Если говорить о девчонках, дурень, то я хочу в ближайшее время сводить тебя к Сэму, чтобы ты увидел Анджелину. Поверь мне, пока ты ее не видел, ты еще вообще не жил на свете!

— Осади, — поморщился я. — Забудь об этой Анджелине. Ты знаешь, что сделает Сэм Харли, если узнает, что ты крутишь с его девчонкой?

— Какой ты младенец! Если мне удастся что-нибудь там получить, не думаешь же ты, что я буду делать это на лужайке перед домом, раздав предварительно приглашения всем вокруг?

— Ради Христа, Ли, перестань говорить так! Я, кажется, скоро поверю, что ты это всерьез!

— Ладно, ладно, бабуся! Но когда ты увидишь ее, не говори, что я тебя не предупреждал. За обтягивающими панталончиками скрыто очень много приятного для парня, только бы это получить!

— Кстати, о спорте. Ты охотился когда-нибудь на перепелов? Там, откуда я приехал, это любимое развлечение. У тебя, видишь ли, есть собака и ружье. И эта собака отлично находит птиц…

— Ну хорошо, хорошо! Давай, пожалуй, лучше пойдем, а то я начну корчиться и лапать землю, думая о ней! Пошли!

Мы поохотились на поле и затем съехали на машине с дороги на хороший грунт и прошли по нему. К полудню мы были близко от места, где я накануне встретил Сэма Харли.

Мы пересекли пастбище возле дороги, направляясь к ручейку. Здесь можно было присесть и съесть сандвичи, прихваченные с собой. Майк обнаружил большую стаю перепелов в кустах смородины, что росли вдоль старой изгороди, и Ли снова поднялся. Выстрелив, я опять промахнулся.

— Знаешь что, начни-ка ты лучше играть в крокет. Хорошая игра, рекомендую, — сказал Ли, когда мы уселись под большим дубом у ручья. — Я знал одного человека, очень похожего на тебя. У него было одиннадцать пальцев и три левые ноги, и он был великолепным игроком. Может быть, лучшим в Америке.

— Ты, вероятно, знаешь очень много людей. А не знаком ли тебе кто-нибудь по имени Джо?

— Конечно знаю. Всех их. Джо — хорошее имя.

— У одного из них был здоровый синяк прямо под левым глазом.

— Нет, это не тот. У этого была тетка по имени Ирма. Она обычно танцевала на холостяцких вечеринках лосей.

Я покачал головой:

— Нет, это тоже не тот.

— Ты просто псих. Я рад, что ты вернулся, но ты псих.

Я бросил в него кусок гнилушки. Ли увернулся, и та упала в ручей. Брызги слегка обдали Майка. Пес недовольно смотрел на нас, сидевших на земле и хохочущих, как гиены, и нетерпеливо скулил. Потом выскочил из лощины и, бесшумно ступая, пошел по засохшим коричневым листьям, там, где растаяла изморозь. Всем своим видом он показывал, что ему надоело торчать в грязи и нам давно пора вернуться к неотложному делу — охоте на птиц.

Ли свистнул:

— Не надо так усиленно трудиться, Майк. Подожди. Настоящему делу свое время.

Ли лежал, растянувшись во весь рост на спине; чтобы не касаться головой сырой земли и листьев, он подложил под нее руку. Сквозь ветви деревьев прорывались теплые лучи осеннего солнца, и брат нежился в них, откусывая огромные куски сандвича.

— Вот это жизнь! — произнес он.

Действительно хорошо, молча согласился я. И я был счастлив, видя, что он так наслаждается. Хотя прекрасно знал, что ему все наскучит еще до того, как кончится день. Охота на перепелов не так захватывает, чтобы интерес к ней сохранился на целый день.

После завтрака мы спустились по дороге и остановились поохотиться на том поле, где я встретил Сэма. Ли больше не поддразнивал меня по поводу моих промахов. Сам он получал все меньше удовольствия от своих удачных выстрелов.

Молчание между нами затягивалось. Я заставлял его идти дальше, затевая разговор о наших знакомых, вспоминая смешные случаи, происходившие в прежнее время. Я пытался развлечь его, но это было бесполезно. Настроение у него окончательно испортилось, и он стал раздражительным.

К двум часам мы подошли к маленькому ручейку у края большого поля Эйлеров. Машина оказалась далеко позади, на расстоянии мили или даже больше. За ручьем лежали наваленные деревья и несколько песчаных полян, а дальше — открытые пастбища. Все это не подходило для птичьих гнездовий. Но Ли почему-то упорно продолжал идти в этом направлении.

— Нет смысла переходить через ручей. Вернемся к машине.

— Нет, пойдем дальше. Там наверху, возле дома Сэма Харли, есть птичьи поляны.

Я начал понимать, в чем дело, но последовал за ним. Ничего другого мне не оставалось, ведь ключи от машины были у него. А он уже переходил по бревну ручей и шел дальше по болотистой земле, не оглядываясь.

— Вот что. — Меня вдруг осенило. — Ты и Майк идите здесь вдоль лощины по направлению к шоссе, а я вернусь, возьму машину и вас встречу.

— Нет, — отрезал он. — Всего четверть мили до дома Сэма. Пойдем туда и выпьем. Потом он довезет нас до машины. Я хочу взять кварту.

Я пожал плечами:

— О’кей.

Теперь ясно, куда ведет дальше охотничья тропа.

Выйдя из соснового молодняка, мы увидели дом Сэма — тихий и явно безлюдный. Мимо дома шла песчаная дорожка, поворачивавшая налево за амбар. Она спускалась к большому полю за домом и вела к проволочным воротам. За ними находилось скошенное пастбище, окружавшее дом, и различные фермерские постройки.

Дом был выстроен по-старому: из необтесанных сосновых досок, серебристо-серых от времени и непогоды. Большая труба из глины и камня прочно прислонена к южной стене, а длинная «галерея» делала переднюю часть дома шире.

За домом находился хлев, в котором хранили ссыпанную кукурузу. Коров держали в загоне, отгороженном полосатыми досками из молодой сосны. Во дворе под навесом стоял фургон. И еще там находился покосившийся сарай, используемый как дровяной склад. А над колодцем красовался маленький домик из серых дубовых дощечек.

В доме, казалось, не было никаких признаков жизни. Дверь сарая закрыта, и не видно, стоит ли там машина.

Мы остановились у ворот и огляделись.

— Эй там, внутри! Эй, Сэм! — попробовал позвать Ли.

— Вероятно, они все в городе, — предположил я, — сегодня ведь суббота.

— Не похоже на Сэма. — Ли покачал головой. — Он редко ездит в город.

— Ладно, пойдем, — ответил я, — нет смысла болтаться здесь.

— Интересно, где он держит виски?

— Ну конечно не в доме. Это точно.

— Мы могли бы поискать, — предложил Ли.

— Ну да! Шериф пытается поймать его на этом деле уже в течение десяти лет, а мы так сразу и найдем!

Ли грязно выругался, и мы повернулись, чтобы уходить. Но тут я услышал, что открывается наружная дверь.

Стоя в дверях, Анджелина смотрела на нас. Я не знаю, как я догадался, что это она. Возможно, по выражению лица Ли, когда он обернулся. И я понял, что он шел сюда не ради Сэма.

Она вышла на крыльцо.

— Что вам нужно? — обратилась она к нам. В глазах ее не было ни дружелюбия, ни даже приветливости. Никаких тебе «здравствуйте», лишь грубый вопрос.

Она глядела на Ли, и я сомневаюсь, заметила ли она меня вообще. Но я посчитал своим долгом ей ответить. Ответ Ли в любом случае был бы излишним. Она видела, чего он хочет, и, кажется, не возражала.

— Мы ищем Сэма, — сказал я, — он дома? Итак, это была Анджелина. Я помнил ее худенькой маленькой девочкой с широко раскрытыми пугливыми карими глазами, с тоненькими ручками и ножками и вечно расцарапанными коленками. Я почувствовал себя неловко и попытался отвести от нее глаза.

Нельзя сказать, что она очень выросла. Крупной ее никак не назвать. Просто казалось, что она получила по почте добавку в двадцать пять фунтов с инструкцией, как разместить их там, где это больше всего нужно.

На ней было легкое бумажное платье, из которого она во всех направлениях выросла. Окончательно утратив свою дешевую бесформенность, оно плотно облегало бедра и груди, послушно уступая их натиску. Было ясно, что под ним на ней практически ничего не надето, никакой стесняющей и требующей рабского подчинения нижней одежды. В ней она не нуждалась.

Волосы ее были светлыми, но не настолько, чтобы их можно было назвать золотыми. Они ниспадали на плечи. Прямые, шелковистые и слегка влажные. Она наверняка только что их вымыла и сушила на солнце на заднем дворе. На ее плечи было накинуто банное полотенце.

Оказывается, Сэм не разрешал ей постричься. Он был довольно строг в вопросах всяческих правил, за исключением, конечно, самогоноварения. В его «правилах» ничего не говорилось о том, что женщины могут стричься. Мне пришлось узнать это, как и многое другое об этой девушке, значительно позже.

Глаза у нее миндалевидной формы, карие. Но в них не было мягкости, обычно свойственной карим глазам. Напротив, в них виделся какой-то скрытый вызов. Глаза эти казались одновременно угрюмыми и застенчивыми. Лицо ее было несколько широким, а губы слишком полными и как бы надутыми, так что их трудно назвать красивыми. Кроме того, вся она была лишена живости, и поэтому ее нельзя было назвать очаровательной. Но она была чертовски хорошенькой, вернее, была бы, если бы ее взгляд выражал хоть что-нибудь, кроме «идите вы к черту!».

Она ответила, продолжая глядеть на Ли:

— Нет, он заготавливает дрова. Но он должен скоро вернуться.

Странно, но Ли просто молча пожирал ее глазами. Хотя обычно сразу шел к цели, наступая, как кавалеры Стюарта. Но в ней было что-то, что сдерживало его. Лицо его покрылось испариной, и он никак не мог закрыть рот.

— Ты не будешь против, если мы его подождем? — спросил я.

— Ждите, если хотите.

Мы протиснулись через калитку и сели у порога, бок о бок, на ступеньках лестницы, спиной к четырем столбикам, поддерживавшим крышу крыльца.

— Ты не дашь нам по глотку воды? — снова заговорил я.

Мне почему-то хотелось ее разговорить. Я не мог понять ее, и потом, молчание втроем становилось утомительным, а откровенное разглядывание заставляло меня испытывать неловкость.

Но ее, по-видимому, совершенно не волновал мой слишком любопытный взгляд, хотя сам я смущался.

— Могу, — довольно нелюбезно ответила она. — Подождите, я принесу.

Когда она исчезла в доме, двигаясь с природной грацией. Ли взглянул на меня.

— Иисусе Христе, — прошептал он. — О Иисусе!

— Пойдем-ка отсюда. Ты можешь зайти к Сэму в другой раз!

Он не слышал меня.

Она появилась с деревянным ведерком, полным воды, и ковшом с длинной ручкой и поставила все это на крыльцо между нами. Затем повернулась и шагнула за порог, рассеянно и бесполезно одернув платье. Обутая в старые домашние шлепанцы, она была без чулок. Слишком короткое платье нисколько не прикрывало длинных, гладких и слегка загорелых ног. Я посмотрел в сторону пастбища, где Майк исследовал сусликовую нору. Мне больше не хотелось сидеть и глазеть на нее, уподобляясь лысым старикам в партере на бурлескном спектакле.

Вновь воцарилось молчание, и я сделал вид, что меня интересует исключительно собака. Но я чувствовал, что эти двое смотрят друг на друга. И мне это не нравилось. Не то чтобы мне было дело до того, как они друг на друга глядят и как себя ведут, но я кое-что знал о мужчинах из глуши, таких, как Сэм. Я знал, как они реагируют, если кто-то чужой начинает хороводиться с их женщинами. Да, Сэм разговаривал тихо и был немного застенчив в присутствии посторонних. Но я отлично помнил, как мальчишкой видел в суде (дед был присяжным) людей, говоривших очень тихо и выглядевших застенчивыми, но их судили за жестокие и зверские убийства.

Я помнил также и другое. Однажды ночью, давно, когда мы охотились на енотов и сидели с Сэмом у костра возле Черного ручья, он говорил, что Анджелина будет школьной учительницей. Она была неглупой девочкой и преуспела, занимаясь по своим учебникам. «Она чего-нибудь, да достигнет», — сказал он своим спокойным тоном, боясь показаться хвастливым перед посторонними, но все же с плохо скрытой гордостью. Сэм был высокого мнения о своей старшей дочери и всякий, особенно женатый мужчина, пойманный им на ухаживании за ней, был бы очень быстро отправлен к чертям. У меня между лопатками пробежал холод. Хотелось, чтобы Сэм поскорее пришел, тогда бы, взяв виски, мы отсюда убрались.

Молчание на этот раз нарушила Анджелина:

— Зачем вам папа?

— Мы хотели спросить у него разрешения поохотиться здесь, — нашелся я.

— Да знаю, что вам нужно. Вы пришли за виски.

Я быстро оглянулся на нее. Я знал, Сэм всегда старался скрыть от семьи, что он гнал самогон. Однако она произнесла это открыто и невозмутимо. И в глазах ее читался скрытый вызов, будто она предлагала мне опровергнуть этот факт.

— С чего ты взяла?

— А все вы из города приходите сюда за этим. Все приходят сюда за виски.

— Откуда ты знаешь?

— О, я все об этом знаю. Он думает, что я не знаю, но я давно все узнала. Самогонщик!

В ее голосе прозвучали едкое презрение и гнев.

— Ну и что здесь особенного? — спросил я. — Очень многие занимаются этим. И мало кто — так хорошо, как твой отец.

— А твой занимался этим?

— Нет, — ответил я, — но он всегда пил гораздо больше, чем Сэм.

— Ну, думаю, есть небольшая разница.

— А я, право, никогда об этом не думал.

— Ты прекрасно знаешь, черт побери, что разница есть. Как бы тебе понравилось жить здесь, на этой ферме, в глухом лесу и никогда не ездить в город, потому что твой папа — самогонщик! И у тебя никогда не может быть друзей, потому что все знают об этом и шушукаются за твоей спиной!

Черт возьми, подумал я! Я начал немного уставать от Анджелины. Имея тело, способное вернуть к жизни даже мертвого, она разговаривала так, что вызывала лишь одно раздражение. Сама мысль, что с ее внешностью можно себя жалеть, казалась просто нелепой.

— Сколько тебе лет? — спросил я, просто чтобы переменить тему разговора.

— Восемнадцать.

Я был уверен, что она немного прибавляет себе, но ничего не сказал.

— А когда ты поступишь в учительский колледж?

— Не знаю. У меня еще недостаточно знаний, да и денег пока накоплено мало.

Она стала несколько менее угрюмой, словно учительский колледж действительно представлял для нее интерес.

Может быть, у нее есть и другие хобби, кроме того, чтобы вертеть перед глазами у мужчин этими своими «шасси» и ненавидеть отца, подумал я. Но она мне явно не нравилась.

Через минуту она спросила:

— Кто-нибудь из вас бывал когда-либо в учительском колледже? — Она немного поколебалась, не зная, следует ли продолжать. Потом уставилась в пол. — Мне просто хотелось узнать, как одеваются девушки, которые там учатся.

Я почувствовал обычную мужскую беспомощность перед таким вопросом. Но прежде чем я смог придумать, как ей ответить, она проскользнула, виляя бедрами, между нами в дом, сверкнув голыми ногами.

Она вернулась почти тотчас же, неся присланный по почте каталог какой-то компании, рекламирующей одежду. Она уселась между нами на ступеньках и сразу открыла его на нужных ей страницах. Каталог был смят и затерт, видно, его постоянно листали.

— Они выглядят вот так? — спросила она нерешительно.

Черт возьми, ее близость волновала меня. И я не решался открыть рот, боясь себя выдать.

Когда она нагнулась над каталогом, выбившиеся пряди ее светлых волос почти коснулись моего лица. Чтобы видеть картинки, которые она показывала, мне приходилось перегибаться. И тогда мой взгляд невольно падал на ее грудь, выпиравшую из платья.

Я попытался сосредоточиться на картинках. На них были изображены обычные манекены, стоявшие в стандартных позах, почему-то отставив в сторону одну ногу. И платья и костюмы на них, казалось мне, выглядели совершенно одинаково.

— Ну, — сказала она, — какие тебе нравятся? Какие носят девушки из колледжа?

Я пробормотал что-то нечленораздельное и сделал вид, что снова их рассматриваю. Я мог не думать о ней, когда она была угрюмой и позволяла рассматривать себя или когда жаловалась. Однако когда она была от меня так близко, бросая молчаливый вызов, она выглядела просто девочкой, просящей о помощи. Этим она, что называется, доставала меня и задевала глубоко. То, что она мне не нравилась, не помогало.

— Дай-ка мне взглянуть, — вдруг сказал Ли и слегка к ней придвинулся.

Она переложила каталог на его сторону и с надеждой посмотрела на него. Я же соскользнул со ступенек крыльца и вышел во двор, вынув и закурив сигарету. Пальцы мои дрожали. Черт бы ее побрал! — ругнулся я про себя.

Легкий ветерок, который дул во дворе, приятно освежал мне лицо. Я мог слышать за спиной голос Ли, усиливавший с каждым словом стремительность атаки и завоевывавший доверие.

— Ну, возьмем вот это, — говорил он, и казалось, что это говорит крупнейший специалист в вопросах девичьей одежды. — Это не твоего типа, эти линии не годятся. Это платье чересчур консервативно. Тебе нужно что-то более броское и живое.

Какой умелый подход к соблазну, думал я. Ну что ты понимаешь в женской одежде? При чем здесь эти проклятые броскость и живость?

Зачем так пугаться? Ведь ты хорошо знаешь Ли. Конечно, он старался произвести на нее впечатление. Казалось, к нему вернулась некоторая доля трезвости. Он не напоминал мне больше так сильно жеребца, готового разнести свой денник. Когда-нибудь он постарается ее завоевать, но может быть, у него хватит здравого смысла не доводить до того, чтобы его убили. Если только не напьется. И при этой мысли меня снова обдало холодом.

Наконец уладив, к общему удовольствию, вопрос о платьях, они продолжили разговор уже под навесом. Я же вновь вернулся на ступеньки. Больше пойти было некуда, а Ли совсем не собирался уходить.

— Тебя зовут Ли Крейн, да? — спросила она, взглянув на него искоса.

— Да. — Он кивнул. — Я знаю, как зовут тебя, но откуда ты меня знаешь?

— О, я много раз видела, как ты приходил сюда к папе. А одна моя знакомая девушка как-то сказала мне, как тебя зовут, когда я увидела тебя в городе. Ты сидел в большой машине.

— Жаль, что я не видел тебя. Я бы взял тебя прокатиться.

— Мне тоже жаль, — сказала она. — А он кто? — Она имела в виду меня.

Любезная маленькая кошелка, подумал я. Удивительно еще, что она не указала на меня и не спросила: «А это что такое?»

— Это мой родной братец Боб, — ответил Ли.

Когда он взглянул в мою сторону, я увидел в его глазах насмешливый блеск.

— Твой брат? Но он совершенно на тебя не похож!

То, как она это произнесла, не оставляло сомнений, что она подразумевала: как такой маловыразительный тип мог быть родным братом великолепного Ли Крейна? Да, мне нравилось, когда обо мне говорят так в третьем лице. Я видел, что мы с Аиджелиной можем стать большими друзьями.

— Ты часто ходишь на вечеринки? — спросил Ли.

— Нет.

— Почему? Там очень весело.

— Я никогда нигде не бываю. Пока меня не пускают, — горячо пожаловалась она.

Ли выразил некоторое сочувствие, нежно проговорив:

— Ну, это просто стыд! Очаровательная молодая девушка, такая, как ты, должна постоянно ходить на вечеринки. Тебе не кажется, что это позор. Боб?

— Да, — поддержал я, — какой позор! Она сердито посмотрела в мою сторону:

— Ты, наверное, считаешь, что очень весело все время сидеть взаперти на этой проклятой вонючей ферме!

— Я не говорил этого. Но есть места и похуже!

— Думаешь, девушке не надо повеселиться?

— Ой, ну какое мне дело!

— Ладно, Боб, прекрати, — вмешался протестующе Ли. — Не обращай на него внимания, Анджелина. Он вообще-то ничего, когда его получше узнаешь.

— А я вовсе не хочу узнавать его. У него не больше соображения, чем у мула.

Я встал с крыльца и снова вышел во двор. Не знаю почему, но она действовала мне на нервы.

На задний двор въехал Сэм с большой поклажей дров. Анджелина забрала свой каталог и ушла в дом.

— Здорово, Сэм, — сказал я.

— Здорово, Боб, — спокойно ответил он. — Охотился на птиц?

Он бросил быстрый взгляд через двор на выходившего из-за дома Ли.

Мы предложили ему сложить дрова, пока он сходит за квартой виски. Он никогда никому не позволял ходить вместе с ним туда, где припрятывал самогон.

Когда мы, поднявшись на фургон, стали перекладывать большие поленья вниз, из дома вышла Анджелина и направилась к колодцу с ведром. Она прошла мимо нас молча. Но, почувствовав на себе взгляд Ли, окинула его искоса медленным и внимательным взором.

— Она должна быть объявлена вне закона! — проговорил Ли тихо и неуверенно, когда она снова исчезла в доме.

— Она и так вне закона, — заметил я. — Существует закон, карающий за преступления против несовершеннолетних.

— Но ей восемнадцать. Ты слышал, как она сказала это. Она не малолетняя. Я пожал плечами:

— Сэм убьет тебя.

— Ну, ради такого стоит рискнуть!

— Черта с два стоит! Ничто на свете не стоит этого!

— Да, не стоит, если об этом не думать. Но как можно не думать, когда ее видишь? Я ничего не ответил.

— Только не говори, что она не действует так же и на тебя. Я видел, как ты встал и ускользнул. Ты тоже не мог этого вынести!

— О’кей, — согласился я, — о’кей. Итак, она действует и на меня. Но ведь можно погибнуть!

— Ну, черт возьми, не будь таким идиотом! Я готов поспорить, что она не девушка. По тому, как она крутит задом, это сразу видно.

— Да, — сказал я, — возможно. Но кто объяснит это Сэму? Кто ему объяснит это, если тебя поймают или если она влипнет? Учти, объяснять придется тебе. Или ты думаешь, она сама сделает это? Возьмет и скажет: «Ой, папа, он просто один из многих. У меня ведь столько друзей!» Черта с два она скажет это!

— Ладно, заткнешься ты, наконец? Мне уже надоели твои бесконечные проповеди!

Мы уже сбросили все дрова, когда Сэм вернулся из своего тайника. Он остановился около амбара с кукурузой, так что его нельзя было увидеть из дома, и сделал нам знак рукой.

— Я не хотел наливать вам на открытом месте, — сказал он, когда мы подошли к нему, и кивнул в сторону дома, где была Анджелина.

Я вспомнил, с каким презрением она произнесла: «Самогонщик!» — и мне стало его немного жалко. Такую девушку не обманешь.

— Один из вас может спрятать этой в свой ягдташ.

— Конечно, — кивнул Ли. Он расплатился с Сэмом. — Но давай зайдем сюда и хлебнем по глотку, как ты, Сэм?

Сэм немного поколебался, но затем кивнул. Мы прошли через узкую дверь в амбар и закрыли ее за собой.

Интересно, к чему вся эта таинственность. Что должна была думать Анджелина: чем мы занимаемся здесь? Играем втроем в бридж?

Амбар был построен из расколотых бревен. Внутри — их плоские стороны. Здесь было прохладно, сыро и пыльно. Только слабый луч солнца проникал сюда с запада сквозь узкую щель между бревнами. Неочищенная кукуруза, сложенная в высокую пологую кучу, занимала почти все пространство. Лишь у двери оставалось небольшое свободное место. Тут мы и примостились. Когда мы сели, прислонившись спиной к кукурузе. Ли отвернул крышку банки из-под фруктов. Он протянул банку Сэму.

— Давай! — вежливо предложил он ему. — Это сегодня первая, — сказал Ли и сделал большой глоток, держа банку с широким горлышком обеими руками. Он поморщился и сделал глубокий выдох:

— Ух!

Я сделал глоток без всякого желания. Мне не нравилось ощущение, когда перехватывает дыхание, не нравился и слегка затхлый запах самогона, но я должен был блюсти ритуал. Если трое мужчин берут бутылку, все трое должны пить. Что касается самогона, то он был хорош. Просто не понятно, зачем нужно делать это в такое время дня, на улице, во время охотничьей вылазки.

Сэм принял банку и сделал большой глоток, не меняя выражения лица. Он мог бы с таким же видом пить воду. Ли быстро сделал еще один глоток и снова передал банку мне.

— Много настреляли?

— Около дюжины, — сказал Ли. — Этот большой урод делал дыры в воздухе, и мне пришлось наверстывать за него.

Сэм кивнул и улыбнулся:

— Ну что ж, у каждого время от времени бывает пустой день.

— Давай еще по глотку, — предложил Ли.

— Ну, я, право, не знаю, — медленно ответил Сэм. Потом он все же взял банку. — Только один, потом мне надо распрягать мулов.

— Ты кончил на сегодня с дровами? — удивился Ли. Было всего половина четвертого.

— Понимаешь, я думал привезти еще один фургон, но, наверное, уже не получится. Пожалуй, тогда не успею сделать другую домашнюю работу. Я лучше распрягу.

«Точно, так будет лучше, — подумал я. — Распрячь мулов и остаться дома. Ты больше не поедешь в низину и не оставишь двух пьяных валяться в твоем кукурузном амбаре с квартой самогона и с этой девушкой, которая тут расхаживает. Это все равно как уйти, оставив непогашенный костер возле очищенного бензина. Я готов поспорить, что ты будешь счастлив сплавить ее замуж, чтобы какой-нибудь другой бедняга следил за ней».

Два глотка меня согрели. Тут же мне вспомнилась старая сказка о том, что два глотка дают возможность видеть окружающее в более ясном свете. И что я действительно видел теперь яснее, так это то, что пора уводить Ли, пока он не слишком набрался. Никогда не знаешь, что он выкинет в таком состоянии.

— Нам пора возвращаться, — сказал я, — до машины довольно далеко.

— У нас еще много времени. Осади, — ответил Ли с легким раздражением.

Сэм поднялся и вышел, чтобы заняться своими делами. Уходя, он бросил на нас обеспокоенный взгляд. Ему все это совсем не нравилось. Это легко читалось на его лице, хотя он пытался скрыть свое недовольство.

И я знал почему. Если вы гоните виски и продаете его в штате, где сухой закон, нет более верного способа попасть в тюрьму, чем позволять своим клиентам выпивать в твоем доме. Тогда легче пареной репы обнаружить, где они взяли самогон. Кроме того, Сэм держался многих строгих, старомодных правил, касавшихся его семьи. Он не считал, что его дом — место, где люди могут напиваться, но ему не хотелось ничего говорить. Ведь Ли, помимо всего, хороший клиент, и, кроме того, правила гостеприимства не позволяли такому человеку, как Сэм, указывать кому-нибудь на дверь. Деревенские люди не могут так поступать. Они могут вспороть тебе живот, если случится что-нибудь плохое, но они не могут предложить тебе убираться.

— Ты раздавишь птиц в своем ягдташе! — воскликнул я.

Ли лежал спиной на кукурузной куче, а ягдташ с птицами был под ним.

— К черту птиц! Мир полон птичек!

— Знаешь, что я тебе скажу. Мы истощаем гостеприимство нашего хозяина. Уже истощили. Сэм гонит самогон, но он не держит бар. Давай лучше пойдем.

— Я расплатился с ним за самогон, так? Неужели я должен спрашивать у него, где мне пить? — Лицо его побагровело от начавшего действовать алкоголя.

Я молчал.

— Ты видел когда-нибудь в жизни такие формы?

— Как у Сэма? Боюсь, что он не в моем вкусе.

— О Господи! Черт побери тебя с твоими дурацкими остротами! Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду.

— Хорошо. Я знаю, кого ты имеешь в виду.

— Интересно, правда ли ей так хочется? А она просто не говорит?

— Почему бы тебе не спросить Сэма?

— Послушай, — Ли поставил банку и взглянул на меня с отвращением, — меня начинает уже тошнить от разговоров о Сэме. Вонючий козел. Почему он не продолжает свою работу, а ходит здесь и шпионит?

Дело начинало принимать плохой оборот. И я ничего не мог с этим поделать. Меня беспокоило, что он становился безобразным. Он мог начать ссору с Харли, ругаться, пытаясь вызвать того на скандал. Сэм, возможно, отнесет это за счет того, что Ли пьян и не умеет в таком виде управлять собой. Я, по крайней мере, надеялся на это. Но меня пугало то, что он продолжал сидеть, пьянея все сильнее, и это вблизи девушки, которая воспламеняла его мозг. А пьяному если что в голову взбредет, то потом ничем не выбьешь. Очень скоро в сознании Ли все вокруг начнет исчезать, все, кроме этой девушки.

Ничего не стоило протянуть руку и забрать у него банку с самогоном, чтобы выбросить за дверь. Меня не зря прозвали Мак-грузовик. Только непонятно, чего я жду, почему медлю. Нет, я знал почему. Мне мешала мысль о том, что мне придется потом, когда он протрезвеет, столкнуться с его насмешкой и объяснять свои действия. Тогда все будет выглядеть глупо и по-старушечьи. Это смешно. Я подумал еще и о том, как многого в жизни мы боимся, но больше всего мы боимся выглядеть смешными.

Тут мы услышали, как снаружи проходит Сэм, неся воду мулам.

— Эй, Сэм, — позвал Ли. Ответа не было. Он позвал еще громче:

— Сэм, иди сюда!

Он повернулся и пристально посмотрел на меня, будто хотел запечатлеть мое лицо в своем мозгу. Он хмурился и слегка покачивался и никак не мог поймать меня в фокус. Алкоголь быстро действовал на него, а он выпил-то всего около шести глотков.

— Иисусе, но ты просто кошмарный ублюдок! Откуда ты умудрился раздобыть себе такое лицо?

«Пожалуй, мне лучше сдержаться», — подумал я. Я взял банку и сделал глоток.

— Тебе следовало бы снять эту твою рожу и закопать. Ты похож на гориллу. Что, неприятно?

— У меня такое лицо, которое считается хорошим, чистым и здоровым. Я хороший, чистый и здоровый американский юноша.

— Ты хороший, чистый, здоровый сукин сын! Вечно ты о чем-то беспокоишься. О чем ты, бабушка, тревожишься сейчас?

— Правильно. Я всегда о чем-нибудь тревожусь.

— Но сейчас? О чем ты тревожишься именно сейчас?

— Ни о чем.

— Нет, о чем-то ты беспокоишься. Ты, со своим лицом, не был бы совершенен, если бы постоянно о чем-нибудь не беспокоился.

Я промолчал. Он продолжал осоловело смотреть на меня, безуспешно стараясь сосредоточиться.

— А почему ты не беспокоишься об этой сиське? Может быть, у нее выскочит одна из этого ее платья. А может быть, она получит то, чего хочет!

«Понятно, почему ты так часто ввязываешься в драки, — подумал я. — Под винными парами ты можешь далеко зайти, если сталкиваешься с кем-либо, кому не по нраву твое поведение».

— Ты видел когда-нибудь что-нибудь подобное?

Он что-то говорил в течение минуты, а затем повторял то же самое снова. И так несколько раз.

— А почему бы тебе и Сэму не взять ружья и не пойти поохотиться?

В эту минуту дверь приоткрылась и в амбар заглянул Сэм. В его черных глазах светилось прежнее беспокойство.

— Сэм, старый черт, где ты был? Иди сюда и выпей!

Сэм влез в амбар и остановился в дверях.

— Ты, старый ублюдок! Ты, старый черт! — продолжал Ли, протягивая ему банку из-под фруктовых консервов.

Сэм попытался улыбнуться мне понимающей и извиняющейся улыбкой. Уголком глаза он посмотрел на меня так, как два трезвых человека обмениваются взглядами по поводу буянящего пьяницы. Но улыбка у него получилась довольно слабой и напряженной.

— Сэм, старик! Я хочу показать тебе лучшее в Соединенных Штатах охотничье ружье! — громко произнес Ли, протягивая руку за кучу кукурузы за своим ружьем.

И только тут я вспомнил, что он его не разрядил.

— Да, действительно хорошее ружье, — вежливо сказал Сэм.

— Очень хорошее! Я же говорил тебе, что у меня очень хорошее ружье! С ним не промахнешься. Спроси вот этого уродца-затычку, сколько раз я сегодня промахнулся? Ну, спроси его!

— Да, — послушно произнес Сэм, — я, конечно, хотел бы иметь такое! Это, право, прекрасное ружье!

— Ты вынеси его да посмотри, каково оно в деле. Стрельни во что-нибудь. Оно заряжено. Слушай, я тебе вот что скажу. Слушай, старый зануда, что я тебе скажу. Почему бы тебе не пойти и не найти выводок куропаток и не сделать пару выстрелов? Я хочу, чтобы ты попробовал. Этот дуб пойдет с тобой, а я останусь здесь и пока немного вздремну.

Сэм с сожалением покачал головой:

— Мне бы очень хотелось. Ли, но скоро надо кормить скотину.

— О, черт побери! Иди, сейчас еще не поздно!

— Нет, мне, право, хотелось бы. Как-нибудь в другой раз.

Слегка остекленевшие глаза Ли остановились на его лице тяжелым взглядом.

— В чем дело, ты, тупой ублюдок? Ты что — боишься?

Сэм вопросительно посмотрел на меня. Затем он снова перевел взгляд на Ли, как будто не мог решить, как поступить. Я не успел произнести и слова, как Ли сорвался:

— О, я знаю, о чем ты. Ты шнырял здесь весь последний час, боясь, что я могу подойти к этой твоей маленькой сучке! Ну ты не так уж умен, черт побери! Она получает сколько хочет и от кого хочет, запомни это!

У Сэма в руках все еще было заряженное ружье. Я боялся пошевельнуться, зная, что любое движение может оказаться запоздалым.

Я видел в глазах Ли горячее, сумасшедшее, настойчивое желание. И кожа на моей спине сжалась и напряглась до боли. Так бывает, когда у вас сильная простуда и кажется, что каждый волосок пронзает и колется. Так бывает, когда вы перебираетесь на коньках по тонкому льду. А вода под вами очень глубока, и вы слышите, как лед под вами начинает трещать. Вы стараетесь как бы уменьшить свой вес одной только силой воли, задерживаете дыхание и молитесь: "Пусть он «не проломится! Пусть не проломится!»

Сэм медленно поднял ружье, и я почувствовал, как лед подо всеми нами начинает ломаться. Однако он поставил ружье в угол, повернулся ко мне лицом, и из глаз его ушла жажда убийства. В них появилась какая-то боль, острая и стыдная боль, которую он не мог скрыть.

— Сэм, — сказал я спокойно и положил руку на его плечо, — выйдем на минуту!

Он молча кивнул, и мы вышли, оставив Ли ругаться у нас за спиной. Но перед тем как выйти, я вынул из ружья патроны и прихватил с собой также те, что лежали у Ли в кармане.

— Прости, Сэм. Мне чертовски жаль, — проговорил я, когда мы медленно отходили от амбара.

Я понимал, как тщетно извиняться в подобном случае. Сэм молчал, и я боялся, что он не ответит, но он сказал:

— Ладно, Боб. Это ничего не значит. Он просто пьян.

В глазах его все еще оставалась эта ужасная боль, и руки его дрожали. Наверняка он думал сейчас о том, как близок был к убийству человека.

— Я постараюсь увезти его отсюда. Но лучше всего дать ему еще выпить, и он заснет.

— Ему вообще нельзя пить. Боб.

— Я знаю.

— Это на него плохо действует.

— Я знаю.

— С этим парнем когда-нибудь произойдет что-нибудь ужасное. — Сэм произнес это тихо, и в его голосе звучало сожаление.

— Я знаю это, Сэм. — Даже самому себе я впервые признался, что понимаю это. Я опустил глаза и бесцельно пихнул ногой кусок дубовой коры.

— Ты скажи ему от моего имени, что я больше не буду ему продавать.

— Я скажу.

— Ему вообще никогда не надо больше пить. И кроме того, мне не хотелось бы, чтобы он снова сюда приходил.

Я промолчал. Сэм постоял какое-то время в замешательстве, а затем пошел прочь, сказав, что ему пора кормить скотину. Я глядел ему вслед и думал, что он настоящий мужчина. Если бы это было иначе, мой брат сейчас лежал бы в амбаре с кишками, разбросанными поверх семидесяти бушелей кукурузы.

— О, Сэм, — позвал я, — я знаю, что прошу очень многого, но не подбросишь ли ты нас до трассы к нашей машине? Я хочу сказать, что, когда он совсем отключится, я перенесу его.

— Хорошо, я сделаю это для тебя. Боб, — проговорил Сэм несколько неуверенно, — но моей машины здесь нет. Один из ребят Раккер повез на ней мать и двух маленьких в город. Здесь осталась его машина, но это просто развалюха. Она может перевезти только двоих.

Я вернулся в амбар с кукурузой. Ли сидел на прежнем месте. У него был мертвый, пустой взгляд сильно пьяного человека.

— А, вот и мой красавец братец! — Он произнес «красавец» так, что я мог лишь догадываться, что он имел в виду. Он начал снова цепляться к моей внешности.

— Ты на этот раз действительно устроил черт знает что, — вспылил я.

— Иисусе, но ты просто глупый ублюдок! Да уж, разговаривать с ним сейчас — это все равно что кататься на карусели.

— Сэм не может отвезти нас до машины. Все, что у него сейчас есть, — это маленькая полуигрушечная машинка.

— Я сказал ему, что ее уже раздевали! Любой разговор был бессмысленен. Мы продолжали снова и снова крутить одну и ту же пластинку.

— Давай что-нибудь решать!

— Иди ты к черту!

Я вспомнил про утро, когда все было так прекрасно. Старый Майк упрямо занимался поиском птиц, и Ли был самим собой, и вообще все было великолепно. Черт побери, в очередной раз подумал я.

— Почему бы тебе не выпить еще? Хорошо, если бы он выпил еще и отключился.

— Ты хочешь меня напоить, чтобы получить это самому?

Просто смешно, как пьяные могут сосредоточить свои мысли только на одном.

Но он все же сделал глоток. Когда он поставил почти пустую банку, она опрокинулась и остаток самогона вылился через щель в полу. Он снова улегся на кукурузу и закрыл глаза.

— Лошади, — пробормотал он. Я сел и вынул сигарету.

— Что ты там о лошадях?

Не знаю, слышал он меня или нет. Казалось, что он спал, но время от времени он тупо повторял:

— Шарон любила лошадей. Лошадь — благородное животное!

Я сидел, задумчиво куря сигарету, стараясь быть осторожным, чтобы огонь не попал на сухую кукурузу.

— Бедная Шарон. Всегда умела словчить. Умела проявить сноровку.

— Кто? Лошадь?

Право, великолепная беседа, подумал я.

— Нет.

Он замолчал, а я сидел и смотрел на него минут пять. Он не шевелился. Это случилось быстрее, чем я ожидал. Обычно он не отключался так быстро. Но ведь прошло немногим более полутора часов, и он выпил за это время почти кварту самогона. Я вышел и нашел Сэма.

— Он заснул, — сообщил я, — отключился. Сэм кивнул.

— Я пойду на шоссе за машиной, а потом вернусь за Ли.

— Это далеко, — произнес Сэм задумчиво, — три или четыре мили.

Он молча направился к кукурузному амбару. Я последовал за ним. Он открыл дверь и взглянул на Ли, который храпел, разинув рот. В облике его было что-то странное, но я никак не мог понять, что именно.

— Я отвезу тебя к твоей машине. Боб, — сказал Сэм. — Туда слишком далеко идти пешком.

— Это будет прекрасно, Сэм. Я очень тебе благодарен.

Он вывел машину из гаража и завел ее ручкой. Я влез в нее вместе с ним, и мы выехали на дорогу. Уже оказавшись за проволочными воротами, я увидел Анджелину, выходившую из дома с ведром молока.

Машина, на которой мы ехали, представляла собой просто колеса со старым мягким сиденьем, брошенным на бензиновый бак. Это был очень старый «форд», без крыльев и капота. Только главные части. Теперь понятно, что имел в виду Сэм, говоря, что не сможет погрузить туда отключившегося пьяного Ли. Места хватало только для нас двоих.

Не знаю, почему эта мысль не пришла мне в голову раньше. Может быть, я просто не был чересчур сообразительным, особенно после того, что пришлось сегодня пережить. Как бы то ни было, но только после того, как мы доехали до «бьюика» и Сэм повернул назад, у меня возникло ужасное подозрение. Ли слишком быстро и слишком легко отключился.

Я проклял хитрость пьяного, зациклившегося на одной мысли. Он все правильно рассчитал. Сэму ничего не оставалось, как спокойно везти меня к машине. И Ли оставался наконец наедине с девушкой. И тут-то я понял, что было странным в его облике. Он лежал, повернув голову набок, открыв рот. Впервые я видел пьяного, который спал бы так и слюна не текла бы у него из угла рта.

К тому моменту, когда я просчитал все возможные варианты, моя машина набрала скорость пятьдесят миль. Я обогнал Сэма, ехавшего так, будто у него сломана ось. С протяжным скрипом, подняв облако пыли, я резко свернул с шоссе на дорогу, ведущую к дому Сэма. Проносясь на гребне холма среди сосен, я молился, чтобы никто не попался мне навстречу. Ему бы несдобровать. Но на дороге, к счастью, никого не было. Перед въездом в усадьбу Сэма я изо всех сил нажал на гудок. Пронесясь через ворота и остановившись перед домом, я увидел, как девчонка промчалась из кукурузного амбара в дом.

Даже не взглянув на нее, я кинулся к амбару. Завернув за его угол, я чуть было не опрокинул ведро с молоком, брошенное прямо посреди дороги. Проклятая, глупая, сумасшедшая маленькая сучка! Проклятый дурак! Через открытую дверь амбара я слышал, как Ли ползает там, ругаясь, и зовет:

— Вернись сюда! Вернись!

Он кричал во весь голос.

Схватив ведро с молоком, я бросился к дому и ворвался в кухню. Она была там, по ту сторону покрытого клеенкой стола, прислонившись к нему и вцепившись руками в его край, тяжело дыша и глядя на меня во все глаза.

— На, ты, дуреха! — сказал я, ставя ведро. — И, ради Христа, застегни свое платье или надень другое, пока тебя не увидел Сэм. Быстро!

— Иди к черту! — бросила она мне в ответ, как плевок.

Ее глаза, подернутые какой-то пеленой, пылали, волосы растрепались, и тонкое обтягивающее платье было разорвано спереди почти до живота.

Я вернулся в амбар как раз в тот момент, когда «форд» въехал на дорогу к дому. Ли уже пытался вылезти из амбара. Я слышал, как Сэм остановился перед домом, и, по тому, как он двигался, понял, что он спешил.

Я пихнул Ли назад в амбар, без всяких нежностей, просто вдвинул его в дверь, как мешок тряпья.

— Где она? Где эта маленькая хорошенькая сучка? Скажи ей, чтобы она вернулась сюда! — продолжал он твердить.

Сэм быстро приближался, и мне ничего не оставалось, как ударить Ли. Я ударил его сильно, сбоку в челюсть, и он свалился около кучи кукурузы. Я быстро уложил его так, как он лежал, когда мы уезжали.

Сэм открыл дверь и заглянул в амбар.

— Может быть, мне помочь тебе. Боб, — спросил он, после того как внимательно осмотрел Ли.

Что бы он ни думал, но в данный момент был удовлетворен увиденным. Ли лежал в прежней позе.

И тут я почувствовал некоторую слабость.

Пока мы несли его в машину, он не пошевелил ни одним мускулом. Я вернулся за ружьем, свистнул Майку, а затем просто простоял одну-две минуты, приходя в себя. Ли, пожалуй, не скоро очухается.

Мне хотелось задержать Сэма еще на несколько минут. Пусть эта проклятая девчонка успеет переодеться и погасить этот бешеный блеск в глазах. Мы поговорили возле машины несколько минут, но я даже не могу припомнить, о чем шла речь. Я просто не слышал ни одного слова.

Прежде чем выехать на шоссе, я остановил машину возле маленького ручейка. Принеся в своей шляпе немного воды, я вымыл лицо Ли. Еще минут пять он не приходил в себя, а когда наконец очнулся, то был совершенно белым. Я помог ему выйти из машины, и его вырвало. Я вытащил из его ягдташа раздавленных птиц, начавших вонять. Их было девять штук, и я бросил их на землю. Майк посмотрел на меня вопросительно, и мы оба взглянули на птиц. Я чувствовал себя ужасно.

На западе собирались большие грозовые тучи. Когда мы выехали на шоссе, солнце спряталось за ними. Похоже, ночью будет дождь. Ни один из нас не проронил ни слова за всю дорогу домой.

Следующим утром шел дождь. Не внезапный ливень при голубом небе, а свинцовый моросящий дождик, который мог продолжаться несколько дней.

Было воскресенье и еще очень рано. Все еще спали. Выпив на кухне чашку кофе с Роз, я вышел к машине. Хотелось поехать на ферму уже сегодня. Да и разборку вчерашнего происшествия не мешало бы отложить до утра понедельника.

Когда мы вчера вернулись. Ли все еще был неподвижен и очень пьян. Мне не хотелось присутствовать при ссоре, которую затеет с ним из-за этого Мэри.

Я позавтракал в кафе Гордона и отправился на ферму. Она находилась в семи милях от города, прямо против долины Черного ручья, около поместья Эйлеров, где жил Сэм.

Остановившись против дома, я присел на несколько минут под прекрасные могучие деревья, чтобы рассмотреть строения.

Ферма находилась примерно в ста ярдах от дороги, и к ней вела песчаная дорожка. Через дорогу на голом песчаном холме стоял домик арендатора. Перед ним росло большое дерево.

Дом оказался в лучшем состоянии, чем старый городской. Мой дед всегда очень гордился тем, что следил за ним. После его смерти на ферме в течение трех лет из четырех жил арендатор. Сейчас дом казался заброшенным и пустым, и окна мертво поблескивали под дождем.

Я грустно прислушивался к шуму воды, лившейся в бочку, стоявшую у переднего крыльца. Потом я пробежал под дождем до дома, доставая ключ. В прихожей было темно и тихо. Я прошел в столовую, думая о дедушке и бабушке и о том, как весело мне бывало здесь в детстве.

Комната слева в начале прихожей — это гостиная, там был камин, а комната напротив — спальня, которую я занимал летом во время каникул. Дальше шел холл, а из него вела дверь в столовую, направо от нее располагалась кухня, а налево — вторая спальня, где был еще один камин.

Я вошел в эту комнату и зажег огонь, чтобы несколько рассеять холодную сырость в помещении.

Мои дед и бабка умерли в течение нескольких месяцев, один за другим. Бабушка — в апреле, а дед вслед за ней — в июле. Ему уже стукнуло семьдесят восемь, но я никогда не верил, что причина его смерти в старости. Они с бабушкой прожили вместе более пятидесяти лет, и после ее смерти он скончался просто от одиночества.

Он оставил мне ферму и примерно восемь тысяч долларов, размещенных в различные банки. Кроме того, мне достался лес и кое-какое имущество в городе. Все это стало моим, когда мне исполнился двадцать один год. Это случилось около года тому назад. Он завещал все это мне, потому что мы были всегда так близки и я подолгу жил с ним. А потом он знал, что Майор отрезал меня совершенно, когда я ушел из дома.

Мой отец воевал в Первую мировую войну в инженерных войсках и вернулся домой в чине майора; позже его всегда так называли. Ему это нравилось.

Майор был человеком упрямым и необузданным. Полагаю, что его единственная любовь была такой же всепоглощающей, как и все его прочие страсти. Я всегда слышал от людей, но никогда от самого Майора, что он был безгранично привязан к моей матери. Хрупкая и нежная, она отличалась от него по темпераменту, насколько это только возможно. Значительно моложе его, она умерла совсем молодой. Он не стал соблюдать траур, но окунулся в работу, еще более неумело и при этом упорнее, чем когда-либо. Говорили, что на другой день после похорон он уволил двоих за то, что они прохлаждались на работе. Когда же они стали возражать, он пригрозил, что застрелит их, если они не уберутся через пять минут.

Он был большим мужчиной с громким голосом. Он всегда много работал, но пил еще больше, и с ним было трудно иметь дело из-за его характера. Ли оказался единственным человеком из всех, кого я знал, который мог с ним ладить. Что бы Ли ни делал, а он вытворял многое, ему всегда удавалось перетянуть Майора на свою сторону.

Ли был исключен из колледжа в первый же год за дикий уик-энд, проведенный им в Галвестоне. Там фигурировала и украденная машина — такси, и девица с Постофис-стрит. Ли всегда утверждал, что он не крал такси. Просто водитель был еще более пьян, чем они, он вылез из машины и бросил их. Как бы то ни было, полиция задержала Ли и девчонку в воскресенье на рассвете, когда они купались голыми. Машина находилась в семидесяти пяти ярдах от берега и застряла в песке. Они ехали на ней, пока не заглох мотор, по песку, при слабом приливе.

Майор оплатил убытки и погасил все обвинения, в том числе и в краже. Он простил Ли, но никогда больше не пытался отправить его назад в колледж.

С этого времени Ли стал младшим партнером в фирме. В его обязанности главным образом входило вождение машины на предельно возможной скорости по скверным загородным дорогам. Ли знал, как ладить с отцом, а Майор, думаю, всегда в душе гордился им. Ли умел носить хорошую одежду, знал, как производить впечатление на людей, и имел много подходящих телефонных номеров различных злачных мест. Майор любил развлечения.

Я до сих пор не могу понять, почему мы с ним не могли ужиться. В эти годы я часто думал, что он подсознательно ненавидел меня за то, что мое появление на свет убило мать. Я никогда не мог по-настоящему поверить в это, ведь он слишком умен, чтобы поддаться такому нелепому болезненному чувству. Скорее, как сказала однажды Мэри, в нас обоих слишком много одинакового тупоголового упрямства, чтобы мы могли жить вместе. Боже мой, страшно даже вспомнить, каким ужасным поркам он меня подвергал. А провокации, которые ему устраивал я, могли вывести из терпения даже святого.

В тот последний год, когда я был дома, произошло очень многое. В апреле умерла бабушка. В мае домой вернулся исключенный из колледжа Ли. И в том же месяце отношения между мной и Майором дошли до окончательного разрыва.

В конце мая я закончил среднюю школу и начал собираться на ферму на лето, как бывало каждый год. Мой дед ждал меня более, чем когда-либо, теперь, когда умерла бабушка и он остался один.

Никогда не забуду Майора, каким он был в тот день. Конечно, он не всегда бывал таким, но этот случай врезался в мою память навечно.

В тот день я вел себя не лучше, чем он, и хотел бы теперь об этом забыть, но, вероятно, никогда не смогу.

Он встретил меня в гостиной, когда я выходил из своей комнаты с чемоданом. Он брился и выглянул из ванной. На нем были серые твидовые брюки с болтающимися подтяжками. Щека под одним ухом оставалась намыленной. Лицо его потемнело, и я заметил, что правое веко нервно подергивается, что всегда выдавало его гнев.

— Куда это ты собрался? — спросил он требовательно.

— На ферму.

— Отнеси назад свой чемодан и распакуй. Этим летом ты не поедешь ни на какую ферму.

— Почему?

— Потому, что я так сказал. Ни один из моих сыновей не станет работать помощником на ферме всю жизнь. С этим покончено.

— Но ему ведь нужен кто-то.

— Но не ты. У него достаточно помощников. А если нужны еще, он может их нанять.

Или я найму их ему.

Мне было тогда восемнадцать, и я был крупнее его. Я почувствовал, что наша вечная ссора достигла высшей точки. Именно в таких случаях Ли всегда притворялся, что соглашается с ним, пускал в ход свое обаяние и, в конце концов, уговаривал его. Я никогда не мог поступать так. И тогда меня подвергали порке или осыпали грубой руганью за мое непокорное поведение. В результате мне приходилось делать то, что мне приказывали. Но сегодня, я знал, этому пришел конец.

— Я еду на ферму, — упрямо повторил я.

— Черт побери, ты что, не повинуешься мне?

Не отвечая, я повернулся и пошел.

— Остановись! — прорычал он. Он выскочил из ванной, держа в руке ремень, которым правил бритвы.

— Ты ударишь меня в последний раз!

— Посмотрим, молодой человек! — ответил он и злобно замахнулся.

Ремень полоснул меня по плечам. Я поймал его и вырвал из его руки. Я забросил его далеко в холл. Он отпрянул, будто хотел ударить меня правой рукой — его левую руку ампутировали во время войны.

— Не трогай меня, — сказал я. — Я убью тебя! Впредь тебе понадобятся две руки, чтобы со мной справиться!

Об этих словах я буду после жалеть всю свою жизнь, но я произнес их, и он остановился.

Теперь его голос прозвучал негромко, так, будто он задыхался. Его широкая грудь поднялась, словно он хотел задержать дыхание.

— Уходи и не возвращайся. Здесь с тобой покончено!

— Я не вернусь, — спокойно ответил я. Я взял чемодан и вышел за дверь. После этого я видел его всего один раз, очень недолго, в июле вечером, на похоронах моего деда. Но мы не разговаривали.

Когда дождь немного поутих, я прошел в амбар и осмотрел конюшню для мулов. Все постройки находились в хорошем состоянии. Затем я направился к домику арендатора. Он не использовался со времени смерти деда, так как человек, работавший на ферме, жил в большом доме. А домик арендатора одно время использовался для хранения сена. Однако он не очень пострадал. Его вполне легко привести в порядок, сделав небольшой ремонт и вставив с полдюжины разбитых оконных стекол.

Мне хотелось поскорее навести в нем надлежащий порядок. Теперь все здесь принадлежало мне. Я намеревался сделать все таким же, как было при деде. Меня всегда восхищало то, как он жил. Если меня спросить, почему я хочу стать фермером, я не смог бы объяснить. Здесь не предвиделся большой доход, и, конечно, быть фермером не считалось престижным, как, скажем, быть врачом, или хорошим адвокатом, или издателем газеты. Но мне нравилось находиться все время на воздухе и нравилась тяжелая физическая работа, сезонная смена труда и независимость. А главное — я буду одним из хороших людей, таких, как дед.

Первый раз я увидел Джейка в середине января дождливым холодным вечером. Было около семи часов. Я сидел перед камином в глубине спальни, строгая ножом черенок для мотыги. Мне было немного грустно и одиноко. В этот момент около дома остановилась машина.

— Эй! — раздался окрик со двора. Я прошел по темной прихожей, прислушиваясь, и выглянул наружу. Под голыми деревьями примостился старый туристский «форд».

— Входи, — позвал я.

Он вошел и, улыбаясь, представился:

— Мое имя Хобард, Джейк Хобард, а вы — мистер Крейн.

— Да, мое имя Крейн, только я не мистер, а Боб Крейн.

Он рассмеялся, и я пододвинул ему стул, чтобы он мог сесть. Он был примерно моего возраста, может быть немного старше, но менее крупный, чем я. Движения его были быстрыми и решительными, и в глазах его читалась спокойная уверенность. За правой щекой он держал большой кусок жевательного табака. Усевшись на самый краешек стула, как птица, готовая взлететь, он протянул руки к огню и сплюнул коричневую слюну в золу.

Одет он был в новый комбинезон, старую кожаную куртку с заплатами на локтях и шапку с опускающимися ушами. Сейчас уши были опущены. В лице его была какая-то приятная простота, хотя у него был слишком большой нос и он давно, видно, не брился и зарос жесткой щетиной. У него были также длинные бачки, доходившие почти до ушей.

— Я слышал, ты собираешься заниматься здесь фермерством?

— Правильно.

— Здесь хорошая земля. На ней можно получать по полтора веса хлопка, по сравнению с тем, что посеешь.

Я, выжидая, кивнул. Я примерно догадывался, куда он клонит.

— Я заглядывал сюда пару раз, — продолжал он, потирая руки и снова протягивая их к огню.

— Ты живешь поблизости? — уточнил я.

Раньше я его никогда не видел.

— Нет, я из округа Грег. Просто навещал здесь знакомых — Харперсов, которые живут вон там, примерно в четырех милях от дороги.

Я закурил сигарету и терпеливо ждал. Он закурить отказался, указав, улыбаясь, на свою раздутую щеку.

— Я ищу землю, где бы я мог работать за половину урожая. Пару лет я, правда, не занимался обработкой земли. Я работал на коммунальной службе, главным образом на строительстве шоссе возле Минеолы. А потом крыл крышу на мельнице. Но это совсем не то, что снимать урожай. Я вижу, у тебя хороший дом для арендатора. Во всяком случае он будет хорошим, если его привести в порядок и вставить несколько оконных стекол. Кроме того, у тебя больше земли, чем ты в состоянии обработать один. Я подумал, что мы могли бы договориться.

Он замолчал и вопросительно посмотрел на меня.

— Мне нравится твоя идея. Арендатор мне нужен. Ты, наверное, занимался раньше сельским хозяйством?

— Всю свою жизнь, за исключением последних нескольких лет. Только дай мне пару хороших мулов. Никто не вспашет за один день больше земли, чем я.

— Думаю, мы можем заключить с тобой сделку.

— У тебя уже есть скотина? Какие у тебя мулы?

Я покачал головой;

— Еще не купил. Не было времени поискать. Да и не нужны они мне пока.

— Хорошо, — сказал он. — Если мы договоримся, я помогу тебе выбрать таких, каких нужно. Я знаю мулов, как самого себя. А нам понадобятся мулы с хорошими ослиными задатками. Ни один из них, мелких чертей, не перестает окончательно быть ослом.

— Хорошая мысль, — ответил я. Он резко поднялся:

— Я, пожалуй, двинусь. Вернусь завтра, и мы обо всем договоримся. А сейчас, пожалуй, лучше пойду, пока моя старуха там совсем не замерзла.

— Боже мой, у тебя там мать? Почему же ты не привел ее сюда?

— Нет, это моя жена, — рассмеялся он. — Я просто зову ее старушкой. Она постеснялась зайти, не зная тебя.

— Ну приведи ее сюда, я сварю кофе!

Он вышел, и я слышал, как он крикнул от двери:

— Эй, старушка, давай сюда!

Я принес из кухни кофейник и поставил его на тлевшие угли в очаге.

Она оказалась крупнее его. Крепкая женщина с черными вьющимися волосами и веселыми темными глазами. На ней было старое шерстяное платье и вязаные чулки. Сверху было надето пальто красноватого оттенка с меховым, потертым и потравленным молью, воротником. Можно было предположить, что со временем она располнеет, но ее это, по-видимому, не беспокоило. Ибо на ее лице было выражение доброты и покоя; в общем, это была здоровая женщина, которую любят. В ней чувствовалась также чистоплотность. Лицо ее порозовело от холода и, может быть, еще от смущения. Стоя в дверях, она смотрела то на меня, то на Джейка. И когда она переводила взгляд на мужа, я сгорал от зависти, таким был ее взгляд.

— Милая, это мистер Крейн. Мы, кажется, с ним сговоримся.

— Я очень рада познакомиться с вами, мистер Крейн, — проговорила она несколько смущенно, по-мужски протягивая мне руку.

— Мне очень жаль, что мы продержали вас столько времени на холоде.

— Ничего, — рассмеялась она успокоительно. — Я холода не очень боюсь. Да и входить я не хотела. Мужчины обычно, когда о чем-то договариваются, не любят присутствия женщин.

Я принес ей стул, налил кофе.

— Вы живете здесь совсем один, мистер Крейн? — Она села.

— Да. Кстати, меня зовут Боб. Давайте отбросим формальности.

Ее звали Хелен, однако муж никогда ее так не называл.

— Он просто зовет меня старушкой, — продолжила она, с гордостью улыбаясь Джейку. — А кто же вам готовит?

— Я сам, причем довольно плохо.

— Послушай, — вступил в разговор Джейк, — это тоже можно учесть при наших расчетах. Мужчине, когда он приходит вечером после работы, надо поесть хорошенько. Он слишком устает, чтобы заниматься готовкой.

— Да, я думал об этом, но пока не нашел решения. Но подожди, кажется, я придумал! Я передаю тебе половину земли, чтобы ты обрабатывал ее исполу, на обычных условиях. То есть я достаю орудия труда, семена, скот и так далее. А жить мы, все трое, будем в этом доме. Он достаточно большой. Здесь есть еще одна спальня. Хелен будет готовить на троих, и я буду оплачивать половину расходов на питание. Как вам это подходит? Она улыбнулась с энтузиазмом.

— Правда, неплохо звучит, и старушка умеет готовить. Вот погоди, увидишь! — сказал Джейк.

Но затем одна и та же мысль пришла им почти одновременно. Они слегка нахмурились и переглянулись.

— Право, я не знаю, — смущенно начал Джейк, — звучит эта идея прекрасно, но видишь ли…

— В чем же дело? — Я просто не мог представить себе, что на них нашло.

— Видишь ли, нам не очень хотелось бы жить с кем-нибудь в одном доме. Нет, мы не имеем ничего против тебя, Боб. Но мы вынуждены были жить первое время с родственниками, и нам это как-то не очень понравилось. Ты пойми, не в тебе дело! — Он посмотрел на меня очень серьезно.

Я начал понимать, что их беспокоит.

— Давно вы женаты?

— Около полугода, — сказала Хелен, покраснев.

— Ну, если хотите, мы можем уладить это следующим образом. Вы будете жить в доме напротив. А кухня и столовая будут у нас здесь. Это вам подходит?

Им это понравилось, и мы так и решили. Затем я нашел колоду карт, и мы играли в дурака до десяти часов вечера. Хелен сварила нам еще кофе. Это был первый по-настоящему хороший кофе, который я пил с тех пор, как поселился здесь.

На следующее утро они приехали рано, и мы сразу начали приводить в порядок дом через дорогу. Уже спустя два дня мы все сделали, и еще через неделю они переехали совсем.

На следующий день после их приезда я купил подержанную поперечную пилу, и мы с Джейком начали трудиться на земле. Мы работали с утра до позднего вечера. Когда же мы приходили в холодные сумерки домой, то вдыхали запах дыма — у Хелен уже был готов ужин.

Анджелину я встретил в феврале. Я отправился к Сэму с деталями плуга, чтобы попросить его наладить их для меня в своей кузнице. Я застал семью за разделкой свиной туши. Стоял ясный день с холодным северо-западным ветром. Сэм занимался разделкой туши на столе, за южной частью дома. Миссис Харли помогала ему, вырезая плоские полоски сала для того, чтобы растопить их. Рядом стояли две маленькие девочки с сопливыми носами, закутанные в тяжелые пальто. Когда я подошел, они отодвинулись и стали молча и испуганно меня разглядывать.

— Ты как раз вовремя. Здесь есть пара лишних ребер. Ты можешь их взять для своих.

Он уже видел Хобардов, к тому же Джейк оказался хорошим охотником на лис.

Я показал принесенные с собой детали плуга, и Сэм согласился их починить. Когда я собрался уходить, он подал мне ребра и сказал:

— Загляни в кухню. Там есть коричневая бумага, в которую их можно завернуть.

На кухне за столом сидела Анджелина и разрезала ножницами большой лист газеты. На ней было плотное синее шерстяное платье с длинными рукавами, большое и просторное, оно плохо на ней сидело. Но все равно, даже оно не могло скрыть ее фигуры. Ее светлые волосы были заплетены в две косы, завязанные на концах узенькими розовыми ленточками. На этот раз она не производила такого впечатления, что готова спровоцировать изнасилование. Но глаза ее были прежними. Она угрюмо посмотрела на меня и ничего не сказала.

— Привет, — произнес я.

— Привет.

— Сэм сказал, что здесь есть коричневая бумага.

— Вон там. — Она коротко кивнула на конец стола.

Я подошел и взял один лист. В кухне было тепло и чисто. Сосновые доски пола побелели от длительного мытья и скобления. Стоял запах варящейся в горшке на плите ботвы репы.

Слышалось тиканье часов в комнате и, время от времени, треск и шипение из очага. Я замешкался, довольный тем, что вошел сюда с холода.

И во мне вновь возникло необъяснимое желание заставить ее заговорить. Перед ней я почему-то терялся. А потом, она была девушкой. Когда тебе двадцать два года и ты четыре месяца живешь один, ее присутствие волнует, даже если она тебе не нравится.

Она совершенно игнорировала меня и продолжала работать ножницами.

— Что это ты вырезаешь?

Вряд ли это были просто полоски бумаги. Она резала по диагонали через столбцы, в разных направлениях.

— Не слишком ли ты взрослая, чтобы вырезать из бумаги кукол?

Подняв глаза, она взглянула на меня с ненавистью.

— Это выкройка.

— Выкройка чего?

— Блузки, которую я собираюсь сшить.

— А какого она будет цвета?

Меня очень мало интересовали платья и меньше всего — ее платья, но, странное дело, мне хотелось продолжать разговор.

— Не знаю.

— Ты научилась этому в школе?

— Чему научилась в школе? — спросила она, не глядя на меня.

— Как шить платья и все такое.

— Нет.

Я вышел и закрыл дверь. Разговорить ее было невозможно.

В апреле дни становились длиннее, еще длиннее — в мае, еще длиннее — в июне, но они никогда не бывают достаточно длинными. Дни начинаются с росы на траве и длинных теней во время восхода солнца и заканчиваются жалобными криками козодоев в долине и ласточками, которые кружатся и ныряют в воздухе в сумерках. И весь день в течение жарких, потных часов продолжается работа.

Я похудел и стал крепче. Но я чувствовал себя лучше, чем когда-либо, лучше, чем когда учился в колледже, лучше даже, чем когда играл в футбол и занимался боксом. Я начал снимать рубашку сначала на несколько минут, постепенно продлевая время, пока не загорел дочерна. Уже в детстве мне нравилось работать. Я любил уставать как собака и испытывать мирное чувство приятного изнурения в конце дня. Мысли становились спокойными, и, потягиваясь в темном коридоре и слушая, как Хелен и Джейк разговаривают на кухне, я испытывал ощущение абсолютного комфорта. А после того как они уходили в свой маленький домик, я шел к колодцу. Там, раздевшись, я наливал ведро холодной воды, смывал с себя пот и пыль. Прямо под открытым небом, в темноте июньской ночи. Потом я возвращался в дом, голый, в одних ботинках. Вытягиваясь на чистой простыне, решал вопрос, действительно ли я так хочу выкурить сигарету, что ради этого стоит вставать, или лучше заснуть? Иногда я думал о Ли и Мэри, о том, что будет с Ли дальше. Но это были короткие мысли, и посреди них я засыпал, даже не успев подумать об Анджелине. Это было чудесное чувство изнеможения.

Я снова встретил ее в июне. Я работал с культиватором, и, когда дошел до конца полосы и повернулся, она стояла на опушке леса. В шляпе с большими, защищавшими от солнца полями, она держала в руках бадейку, наполовину наполненную ежевикой. На ее голых загорелых ногах виднелись красные полоски царапин.

Я остановил мулов и вытер с лица пот.

— Привет, — сказал я.

Она взглянула на меня с отвращением. С непокрытой головой, я был голым по пояс, загоревшим до черноты и блестящим от пота. Мои руки посерели от толстого слоя пыли.

— Тебе, похоже, это нравится.

— Да, и что?

— Заниматься фермерством без особой на то нужды просто ненормально. Наверное, твои мозги спеклись на солнце. Если они только у тебя вообще когда-нибудь были.

— А тебе никто никогда не говорил, — спокойно спросил я, — что тебя стоит как следует отхлестать ремнем по хорошенькой заднице?

— А не пошел бы ты сам в задницу, — ответила она злобно. — Тебе подходит быть фермером.

— По-твоему, фермер — это вроде как преступник?

— Нет, скорее идиот. Ли прав, говоря, что ты зря потратил четыре года на учебу в колледже.

Тут она поняла, что сказала лишнее. Но было уже поздно.

Я оставил культиватор и направился к ней.

— Кто? Кто тебе это сказал? Где ты видела Ли?

Она отпрянула:

— Это не твое собачье дело!

— Как сказать! — возразил я. — Ты, проклятая маленькая телка! Ли женат. И он пока жив. Но если он будет с тобой валандаться, и то, и другое перестанет быть правдой.

Она выглядела как загнанная старая енотиха. Прислонившись к высокому ясеню и выставив вперед, как оружие, бадейку, она готова была ударить меня, если я подойду.

— Кто сказал, что я его видела? Может быть, я получила от него письмо!

— Да, как же! Ли в жизни не написал ни одного письма!

— Почему ты лезешь в мои дела?

— Маленькая шлюшка! Я оборву тебе уши! Она посмотрела на меня с открытой неприязнью и быстро скрылась в кустах.

Шла первая неделя июля, и мы почти закончили откладывать хлопок. Оставалось не более двух дней работы. Вспахать середину поля — и все с этим покончено вплоть до сбора урожая. Стояла жаркая летняя ночь. Джейк и Хелен ушли в свой домик примерно в половине девятого. А я, как всегда, вымылся во дворе и отправился спать. Однако я чувствовал какое-то беспокойство и не мог уснуть. За последнюю неделю работы стало меньше, но я все равно ощущал перенапряжение. По-видимому, я настолько выдохся, что перестал испытывать приятную усталость с наступлением ночи. Я слишком яро взялся за работу и слишком надолго отказался от девушек и от танцулек. Пока работа целиком занимала мое время и я чувствовал к ночи изнеможение, все было в порядке. Теперь же я начал ощущать, что мне чего-то не хватает.

Я вдруг проснулся. Часы, лежавшие на столике рядом с кроватью, показывали один час ночи. Я лежал потный из-за духоты в комнате, чувствуя беспокойство, ненавидя себя за то, что проснулся, зная, что больше не усну.

В конце концов, я выругался, встал и не одеваясь вышел на заднее крыльцо. Напившись колодезной воды, я опрокинул ведро себе на голову, окатив себя всего. Вода была великолепно холодной. Я стоял в жаркой тьме босыми ногами на стриженой, колючей траве и слышал, как в хлеву топчутся мулы. Один из них стукнулся обо что-то так, что доски хлева бухнули.

Вернувшись в дом, я натянул шорты, зажег керосиновую лампу и сел за покрытый клеенкой стол, собираясь почитать. Однако я не мог сосредоточиться на книге. Я уже хотел погасить лампу и пойти покурить на крыльце, когда услышал, что от дороги в мою сторону мчится машина. На короткое мгновение фары осветили холл, потом завизжали тормоза, и машина остановилась перед домом. Я не успел подняться, как входная дверь открылась и кто-то быстро зашагал по коридору. Это был Ли. В белом полотняном костюме и белых ботинках он, как всегда, выглядел патрицием. Однако лицо его было почти таким же белым, как костюм, а в глазах застыл ужас. Он остановился в дверях столовой.

— Боже, как мне повезло, что ты дома. Я боялся, что ты куда-нибудь ушел!

— Да, тебе очень повезло, — ответил я. — Я только что вернулся со Средиземного моря, где катался на своей яхте. Где, черт побери, я мог быть?

— Ладно, ладно. Сейчас не время для острот, Боб. — Он не мог спокойно стоять на месте и нервно ходил взад-вперед. Лишь иногда он останавливался, чтобы прислониться к притолоке. Он закурил, но, сделав пару затяжек, выбросил сигарету через заднюю дверь во двор. — У тебя есть при себе какие-нибудь деньги? Мне нужно не много, но позарез. И поскорее.

— В чем дело? Ты что, уже все просадил из наследства Майора?

Он сделал нетерпеливый жест:

— Да нет, у меня есть деньги, я верну тебе. Но банк до девяти закрыт, а мне не на что купить бензин. Мне бы поскорее выбраться отсюда. Есть у тебя десять или двадцать долларов?

Я вынес из спальни бумажник и дал ему двадцать пять долларов — все, что у меня было дома. Он нервно сунул их в карман. В глазах его все еще таился страх, но он все же немного успокоился, получив деньги. Он коротко поблагодарил меня и повернулся, чтобы спешно уйти. Но от дверей вернулся назад.

— Что, плохи дела?

Он снова сел за стол и закурил сигарету:

— За мной гонится Сэм Харли. Спичка обожгла мне пальцы.

— Он что, наконец поймал тебя?

— Поймал? Я был бы рад, если бы только поймал. Это было просто ужасно!

Он задрожал. Потом сел напротив меня под светом керосиновой лампы и начал барабанить пальцами по столу.

Я вспомнил о старом поверье, что животные чуют запах страха. Интересно, какой запах исходил сейчас от него? Почувствовали бы его животные?

Ему, по-видимому, надо было выговориться. И ни к чему задавать вопросы. Это пустая трата времени. Особенно если учесть, что Сэм Харли гонится за ним. Случилось то, о чем я пытался предупредить его уже давно. Но он оставался глух к моим словам. Теперь все происходило в самом дурном варианте. И необходимо выкарабкиваться. А что дело очень плохо, ясно из того, как ему хотелось поговорить.

— Только ради Бога, Боб, не читай мне проповедей. Я признаю, что подъезжал к этой Анджелине и ты меня предупреждал, но, ради Бога, не читай нотаций!

Я не произнес ли слова.

— Он уже однажды чуть не поймал меня. Или это был не он, а кто-то другой. Но тогда я успел уехать. У меня не хватило здравого смысла держаться подальше. Господи, если бы я только мог! Я говорю тебе, эта девушка — ведьма!

— Очень похоже, — согласился я.

— Он хитрый. Чтобы поймать меня, на этот раз он затаился. Но я оставил машину подальше от дома, и мы вышли из нее. Я расстелил одеяло прямо на сосновых иголках в пятнадцати или двадцати ярдах от машины. Понимаешь, ей это нравится! Боже, как ей это нравится! Она просто может затрахать тебя на сиденье машины! Ну, я взял это одеяло. Она мне шепнула раньше, что в эту ночь Сэм отправится на охоту и она сможет улизнуть. У нее есть своя комната, а мать спит крепко. Но на этот раз он никуда не пошел. А выждав, пробрался назад и обнаружил, что ее нет. Потом скорее всего он отыскал машину. Но нас он никогда бы не нашел, если бы эта проклятая девка не наделала такого шума. Можно подумать, что ее убивают.

— Послушай, — перебил я, — я живу здесь один уже долгое время, по-настоящему один. Будь любезен, опусти подробности о том, как ей это нравится и какой шум она поднимает.

Он меня даже не услышал. Он попытался закурить сигарету, но руки его так дрожали, что он не мог чиркнуть бумажной спичкой.

Мне пришлось прикурить ее для него. Он продолжал отрывисто говорить:

— Первое, что я услышал, когда мы затихли, — это внезапно раздавшиеся шаги позади нас и щелканье затвора ружья. Сэм сказал:

«Выходи, Крейн. Я не хочу убивать и ее!» О Боже мой. Боже! Я выскочил и бросился бежать. Он выстрелил дважды, но было страшно темно среди сосен, и он оба раза промахнулся. Один раз пуля скользнула по дереву и взвизгнула рядом со мной. Я совсем ошалел. Наткнулся на дерево, ободрал бедро. А потом еще и упал. Уж не помню почему, но, к счастью, я оставил ключи в машине, а не в брюках. Я был голым. В одной рубашке. Вся одежда осталась на одеяле. Если Сэм нашел сначала машину, я не понимаю, почему он не вынул ключи. Если бы он это сделал, он поймал бы меня. Наверное, он просто не сообразил. Во всяком случае, я завел машину и дал газу, даже не закрыв дверцу. Думаю, когда тронулся, я разбросал песок на сто ярдов вокруг. Он выстрелил еще раз и прострелил сзади крышу машины и пробил дырку в ветровом стекле. Раньше бы я не поехал с такой скоростью по этой дороге даже за тысячу долларов.

Дома я проскользнул через окно и надел вот это. Потом собрал чемодан и только тогда вспомнил, что все деньги остались в кармане брюк в лесу. Мэри спала, я не стал ее будить. Но в ее кошельке я нашел всего два доллара. Тогда я поехал к Билли Гордону, а потом еще в несколько других мест, но никого не оказалось дома. Но я не могу уехать совсем без денег. Вот я и примчался сюда. Да, когда проезжал по площади, встретил машину Сэма, ехавшего в город. Он меня не видел.

— Он приедет сюда. Лучше уезжай! Я не представлял его себе таким. Он был напуган до смерти. Если Харли поймает его, то убьет. Единственное, что может его спасти, — это расстояние. Но он никак не мог подняться и уйти. Казалось, ему хотелось еще что-то сказать.

— Думаю отправиться утром в Даллас. А потом, как только получу деньги из банка, отправлюсь в Калифорнию или еще куда-нибудь… на время.

— На время? — переспросил я. — Ты имеешь в виду, навсегда. Если ты вернешься сюда даже через пять лет, Сэм все равно убьет тебя.

— Ты просто дразнишь меня. Он скоро все забудет.

Я покачал головой:

— Я что, разыгрывал тебя, когда предупреждал раньше? Дразнил? Когда я говорил, что ты вляпаешься в ужасную историю, если не бросишь все это, я знал, что говорю!

— Думаешь, Сэм никогда не забудет?

— Послушай. С тобой здесь покончено раз и навсегда. Ты не сможешь вернуться, пока Харли жив. И я думаю, что с Мэри у тебя тоже все кончено. Как ты ей все объяснишь?

— Не знаю, может быть, я что-нибудь придумаю.

— Ладно. Но ты лучше уезжай поскорее. Сэм приедет сюда, как только убедится, что тебя нет в городе.

И тут мы оба услышали, как вниз по дороге едет машина. Было понятно, что она мчится на предельной скорости. Она свернула на боковую дорогу. Фары осветили холл сначала слабо, потом очень ярко, когда она переезжала песок. Я видел лицо Ли при этих вспышках, и это было не очень приятное зрелище. Человек, охваченный тошнотворным страхом, выглядит непривлекательно.

— Беги через задний ход. — Я схватил его за руку. — Я попытаюсь его задержать, пока ты не доберешься до машины. Ключи у тебя?

Он кивнул и похлопал по своему карману. Он не мог говорить. Выйдя через заднюю дверь, он исчез в темноте. А я сел за стол, глядя на дверь в холл. Какая нелепая шутка — быть одетым в белый костюм, когда тебе приходится играть в прятки с человеком, который гонится за тобой с ружьем!

Хлопнула дверца «бьюика», и я понял, что Сэм влез в машину за ключами. Он уже раз промахнулся сегодня, забыв о них. Слава Богу, на этот раз они были у Ли с собой. А затем я услышал что-то иное. Бесспорно, это подняли капот.

Понятно, Сэм возится с проводами зажигания. Теперь «бьюик» не сможет тронуться с места.

Я слышал, как открылась входная дверь, затем медленные шаги Харли по коридору. Он вошел в столовую и пристально посмотрел на меня. Затем шагнул в сторону и прислонился к стене.

— Привет, Боб, — спокойно сказал он.

— Привет, Сэм.

Он был в комбинезоне, заправленном в большие башмаки со шнурками, без рубашки. Выцветший голубой джемпер, мокрый от пота под мышками, плотно обтягивал широкие плечи. Я мог видеть его спутанные черные волосы на груди в вырезе комбинезона, там, где джемпер был расстегнут. Из правого кармана джемпера на груди выпирал большой пистолет тридцать восьмого или сорок пятого калибра. Лицо его лоснилось от пота, а глаза были влажными и блестели в свете лампы, как черный мрамор. Он зарос двух— или трехдневной щетиной. Когда он провел по лицу, чтобы вытереть пот, я услышал, как эта щетина шуршит под жесткими мозолями его ладони.

— Где он. Боб? — Он не повысил голоса и говорил так, будто спрашивал у чужого человека, как найти мужской туалет.

— Кто?

Я спросил его спокойно, хотя мне было неприятно играть в эту игру. Интересно, как он воспримет эту попытку задержать его? Он охотился не за мной, но трудно сказать, как он воспримет эту простодушную находчивость при том, что он сейчас чувствовал и был вооружен.

— Я не хочу с тобой ссориться, Боб. Мы всегда были в хороших отношениях. Мне нужен твой брат, и я знаю, что он здесь. Пусть слышит, он не сможет сдвинуть машину с места. Я позаботился об этом.

Кажется, я принял решение еще до того, как он кончил говорить. Может быть, даже до того, как он вошел. Другого выхода не существовало. Рано или поздно он найдет Ли. Сэм такой человек. И очень вероятно, что это произойдет сегодня ночью. А ведь еще есть Мэри. Что будет с ней? Я чувствовал себя круглым дураком.

— Ли здесь нет, — проговорил я, — он уехал в Даллас неделю тому назад.

Мне по-прежнему не нравилось это вранье. Волосы у меня на затылке встали дыбом, и я покрылся гусиной кожей. Я представлял себе, что он испытывает, в таком состоянии очень трудно рассуждать холодно и разумно. Все было очень плохо. Нельзя предугадать, согласится ли он поторговаться со мной и как быстро поворачиваются его мозги. Даже поверив мне, он сможет выстрелить до того, как сообразит, в чем дело.

— Боб, я еще раз говорю, что не хочу с тобой ссориться, но лгать бессмысленно. Его машина стоит перед домом.

— О, машина! Он оставил ее мне, потому что моя еле тянет. Тормозные колодки совсем износились. Я езжу на его машине.

Как скоро он сообразит, куда я гну?

— Но это проклятая ложь! И вдруг до него дошло. Он все понял. Ну что ж, брат, ты получишь, чего добивался!

Прежде чем что-нибудь произнести, Сэм постоял с минуту, пытаясь принять решение. Тишина в комнате становилась гнетущей. Я предпочитаю более шумные конфликты.

— Ты ездил на этой машине сегодня вечером?

Кажется, между нами возникло взаимопонимание.

— Ну да. Надеюсь, ты не очень ее сейчас повредил?

— Да нет, — медленно ответил он, — думаю, мы сможем ее быстро починить. Только зачем? Ты что, собираешься куда-нибудь ехать?

— Да, я планировал небольшую поездку. Может быть, в Шриверпорт. Видишь ли, Сэм, я решил больше не ждать, то есть, — продолжал я быстро, — не ждать твоего благословения. Надеюсь, ты дашь нам свое разрешение?

«Осторожнее, Сэм, ты понятливый сукин сын, — подумал я. — Давай не разыгрывать слишком большого удивления и не портить этот прекрасный спектакль. Ты ведь помнишь, я всегда был поклонником Анджелины».

— Ладно, Сэм, садись. У меня где-то есть бутылочка. Может, нам следует обмыть это дело?

Он сел за стол. И я заметил, что он старается не поворачиваться спиной к открытой двери и окну. Я достал бутылку и принес стаканы.

— Ну, за вас. Боб! — сказал он, поднимая свой стакан.

Я предложил ему выпить по второй и вынул свою безопасную бритву. Потом принес кувшин воды и поставил на стол зеркало. Я повернул лампу так, чтобы видеть себя, и начал бриться. Мое лицо выглядело очень забавно в мыльной пене. За месяц работы под солнцем оно загорело до черноты, а волосы выгорели и были белыми, как хлопок.

Интересно, где в это время находился Ли? Под крыльцом? Или в амбаре? Вероятно, он слышал, как Сэм отключил провода зажигания в машине, и знал, что выходить бесполезно.

Я упаковал чемодан, вынул из гардероба серый фланелевый костюм и почистил ботинки. Мы с Сэмом поговорили об урожае, о погоде и о куропатках, гнездящихся возле его усадьбы.

Мы вышли вместе. На востоке становилось светлее. На другой стороне долины Черного ручья появились розовые полоски. Утро было безоблачным, без малейшего дуновения ветра. Ясно, что день будет жарким.

Мы снова подключили зажигание в «бьюике». Но, как я и предполагал, после этого Сэм не ушел из машины. Он прекрасно знал, что Ли где-то поблизости, и не хотел давать ему шанс. Сэм боялся, что мы можем перехитрить его и сбежим вместе. Он остался сидеть в машине, а я вернулся в дом, сказав, что мне надо взять чемодан и ключи. Я прошел дом насквозь и отправился к амбару, расположенному вблизи пастбища. Я был уверен, что Ли побежит именно туда, когда станет слишком светло, чтобы прятаться около дома.

И он действительно был там. Сидел на сене и курил.

— Ради Бога, выброси сигарету! Ты что, хочешь сжечь амбар вместе с мулами? Ли мрачно выбросил сигарету наружу:

— Где Сэм?

— Перед домом. В машине. Дай ключи!

— Куда ты собираешься ехать?

— На свадьбу, — сказал я. Он посмотрел себе на ноги:

— Прости, Боб!

— Давай ключи!

Он достал их и подал мне:

— А как же я вернусь в город?

— Мне совершенно наплевать на это. Иди пешком или бери мою машину. Она в сарае для инструментов.

— А почему бы тебе не поехать на своей и не оставить «бьюик» здесь?

— И потом сказать Сэму, что твой «бьюик» выехал отсюда сам? Он ведь знает, что ты здесь. Ты что, хочешь столкнуться с ним лицом к лицу? Особенно сейчас, когда у него в руках ружье?

— Ну ладно.

— И кроме того, не забывай, что я еду на свадьбу. Только самое лучшее для молодой невесты! Возможно, она будет чувствовать себя уютнее в этом «бьюике».

— Прости.

— Ты просто заставляешь меня прослезиться! — сказал я и пошел вниз по лестнице.

Он молча смотрел мне вслед.

Около дома я встретил Джейка и Хелен, которые шли готовить завтрак. Когда они подошли и сказали «Доброе утро», обращаясь к нам обоим, я увидел в их глазах недоумение и тревогу. Они поняли, что произошло нечто серьезное. Джейк, вероятно, знал, что именно.

— Джейк, я уезжаю на несколько дней. Если ты закончишь вспахивать между полосами, я рассчитаюсь с тобой за свою половину, когда вернусь.

— О, не беспокойся об этом. Боб! Здесь не больше трех дней работы для одного человека.

Входя в дом, они оглянулись на нас с любопытством. Глаза Хелен были полны тревоги. Она беспокоилась, чтобы со мной не случилась беда.

— Ну, поехали, — сказал я.

Сэм вылез из-за руля моей машины.

— Я поеду впереди. Боб, а ты в «бьюике» за мной.

— Черта с два я поеду за тобой. Я сказал тебе, что еду туда, и этого достаточно.

Мне надоело, что меня все время подталкивают, и будь я проклят, если поеду за этой девчонкой под конвоем папаши с ружьем в руках.

— Когда ты приедешь, я буду уже на месте.

Он понял. Я сел в машину и выскочил на дорогу. Я смотрел на дыру от пули в ветровом стекле. И надо сказать, это было зрелище не из приятных.

Я гнал всю дорогу, получая удовольствие от быстрой езды и от ровного хода большой машины. Я хотел договориться с этой чертовой девкой до того, как приедет Сэм. Трудно было предположить, что выкинет эта маленькая дурочка.

Солнце только начало освещать верхушки сосен, когда я въехал в ворота. Передняя дверь дома была распахнута, и из печной трубы на кухне поднимался дым. Стоял горячий запах летнего утра. Хотелось отправиться в поле или пойти удить рыбу с Джейком, как мы собирались после работы.

Я прошел через парадный вход. Миссис Харли и две маленькие девочки завтракали. Анджелины не было видно. Девчушки были так напуганы моим приходом, что мне стало их ужасно жалко. Они настороженно смотрели на меня — какая таинственная история, папа в бешенстве бросается куда-то ночью, а сюда является этот незнакомый большой мужчина. Их огромные карие глаза рассматривали меня со страхом. Они даже забыли о еде.

— Доброе утро, миссис Харли, — сказал я.

— Доброе утро, мистер Крейн, — тихо ответила она. В ее лице угадывалось, что происходило с ней всю ночь. За последние несколько часов она пережила настоящий ад.

Каково же быть женой человека, который может провести остаток своей жизни в тюрьме за убийство! А ты все остальные годы будешь жить с обесчещенной и опозоренной дочерью и маленькими детьми без отца, который содержал бы их.

— Сэм будет здесь через минуту, — пояснил я.

— Он… я хочу сказать, он… — Она не могла больше выговорить ни слова.

— Все в порядке, миссис Харли, ничего страшного не случилось, — успокоил ее я.

Она облегченно вздохнула. Слезы выступили на ее глазах.

— Может быть, вы позавтракаете с нами, мистер Крейн?

— Спасибо, я не голоден. Но от чашки кофе я бы не отказался. Только сначала мне надо повидать Анджелину.

— Она в своей комнате. Это справа от входа.

Я постучал в дверь.

— Кто там? — спросила Анджелина.

— Боб Крейн.

— Что тебе надо?

— Ничего особенного. Я хочу войти. Ты одета?

— Да, но я не хочу разговаривать с тобой. Я вошел, закрыл дверь, чтобы в кухне не было слышно. Анджелина сидела на своей постели в белом купальном халате и мрачно смотрела на меня.

— Одевайся, — приказал я, — и собери вещи.

— Зачем?

— Мы едем с тобой в Шриверпорт. Сегодня день нашего счастливого бракосочетания.

— Ты что же думаешь, что я выйду за тебя? — Она плюнула в мою сторону.

— Да. Теперь оденься и заткнись.

— Но я не выйду за тебя даже… даже… Убирайся отсюда!

Я сел на большой сундук, закурил и посмотрел на нее. Она была очень хорошенькая: эти растрепанные светлые волосы, нежный румянец и карие глаза, метавшие в меня молнии.

Комната ее выглядела мило, с легкими бело-зелеными занавесками на окнах и сделанными вручную тряпичными ковриками на полу. Стены украшали картинки, вырезанные из журналов, и три печатные репродукции с картин Фредерика Ремингтона, обрамленные коричневым картоном.

Я затянулся и стряхнул пепел на коврик:

— Вдолби это в свою дурацкую голову раз и навсегда. Ты начала эту историю, и теперь закончим ее единственно возможным путем. Мне наплевать на то, что ты думаешь и чего ты хочешь. Уж не знаю, что происходит в этом твоем так называемом мозгу, но думаю, ты понимаешь, что после того, в каком виде Сэм застал вас этой ночью, твое положение здесь довольно паршивое. Он может тебя избить до смерти или вышвырнуть вон из дома. Мне совершенно безразлично, что он сделает с тобой. Но есть невинные люди, которые могут пострадать, если поскорее не умиротворить Сэма.

— Что же ты предлагаешь? — Она бросила на меня сердитый взгляд.

— Ничего особенного. Сэм будет здесь через десять минут. Ты лучше собирайся, пока он не появился. Боюсь, до твоей башки еще не дошло, в какую историю ты и Ли вляпались. Сэм поймал тебя в кустах, распластанной на спине. Ты думаешь, он напишет об этом письмо в «Тайме»? Попробуй сообрази. Либо мы поженимся сегодня же, либо Сэм убьет Ли. И не обманывай себя, что шериф или какая-нибудь другая власть остановит его.

— Если он думает, что это был ты, зачем он хочет застрелить Ли?

— Он не думает, что это был я. Но я не женат, и он предпочитает иметь жениха, а не покойника!

Она поерзала на кровати, потом повернулась ко мне спиной и стала смотреть в окно.

— Хорошо, — произнесла она с горечью. — Я согласна. Но жить с тобой я не буду. Даже если ты будешь мне платить.

— Ты мне об этом как-нибудь напиши! Дети вышли, а миссис Харли все еще сидела за столом. Она налила мне кофе.

— Миссис Харли, — сказал я, — не знаю, как сообщить вам, но Анджелина и я сейчас едем в Шриверпорт, чтобы пожениться.

— Да, я догадалась.

Она вспыхнула и отвернулась. Я тоже почувствовал себя неловко. Ей понадобилось довольно много времени, чтобы решиться сказать правду. Она начинала несколько раз, но все время прерывалась в смущении. Наконец она произнесла:

— Я знаю, это были не вы. Я хочу сказать, этой ночью. Сэм говорил…

Я промолчал. Мне казалось, что на это нечего ответить. Не было смысла врать ей, потому что она все знала. Да и я ничего не выиграл бы, лишний раз подтверждая тот факт, что ее дочь валялась в лесу с женатым мужчиной.

Она начала плакать, положив руки на стол и уронив на них голову. И мне стало очень плохо. В ее горе была такая бесконечная безнадежность, что ясно виделось: утешить ее ничем нельзя. Успокоившись, она проговорила:

— Все не так, как вы думаете, мистер Крейн. Это не ее вина и не вина вашего брата. У нее не было… Ведь Сэм был всегда так строг с ней, и она никогда не получала никаких удовольствий, как другие девушки. Он был с нею так суров!

В тот момент, когда к дому подъехал Сэм, Анджелина вышла из комнаты с маленькой сумочкой из искусственной кожи. Она была одета в плохо сшитое дешевое платье, и на ногах у нее были бумажные чулки и стоптанные, грубо починенные туфли. Но даже эта ужасная одежда не могла скрыть ее превосходной фигуры.

Она даже не попрощалась с матерью и только холодно взглянула на Сэма. Тот, когда мы выходили, пожал мне руку. Миссис Харли попыталась что-то сказать, но лицо ее сморщилось. Она убежала в комнату и тяжело упала на кровать. Оттуда раздались сдавленные рыдания, заглушенные одеялом.

Всю дорогу она сидела молча, глядя прямо вперед и полностью меня игнорируя. Она заговорила, когда мы уже почти въехали в город.

— Где ты меня выбросишь?

— «Выбросишь»? Откуда у тебя такая мысль?

— Но ты же не собираешься все это проделать по-настоящему?

— Конечно собираюсь.

— Но почему? Я не думала, что тебе нравлюсь.

Я закурил сигарету:

— Не нравишься.

— Тогда почему, объясни, ради Бога…

— По-моему, мы уже недавно все обсудили.

— Но если это только ради Ли, то он уже успел скрыться. И если папа такой дурак, что отпустил нас с тобой одних…

— Это было соглашение. И свою часть он выполнил, а я не собираюсь его обманывать. Может быть, ты не знаешь, с чем играешь, но я знаю.

Она фыркнула, и я стал объяснять ей ситуацию. Но вдруг подумал: «О, черт возьми, зачем пытаться вдолбить что бы то ни было в ее тупую башку? Зачем пытаться объяснить ей, что, если бы Ли уехал этим утром, это ничего бы не изменило. Ему все равно нельзя было бы вернуться. Сэм Харли никогда не перестал бы его преследовать. И я тоже, если он мне теперь встретится. Зачем пытаться втолковать ей, как важно, чтобы Мэри ничего не узнала?»

Мы поднимались по Южной улице в молчании. Я остановил машину в переулке за банком и вышел.

— Мне надо получить деньги по чеку. Может быть, ты хочешь что-нибудь купить или позавтракать? А может, что еще?

— Нет, — резко ответила она, — я ничего не хочу.

— Как угодно, — пожал плечами я. Когда банк открылся, я выписал чек на триста долларов. Прочитав указанную сумму, Джулиан Крид в удивлении поднял свои аккуратные брови.

— Что ты собираешься делать. Боб? Покупать новых мулов? — спросил он тонким голосом.

— Можно сказать, да.

Я вернулся в переулок. Уже становилось жарко. Я снял фланелевый пиджак и бросил его на заднее сиденье. Потом влез в машину.

— Ну, как себя чувствует страстно жаждущая свадьбы невеста?

Глаза ее пылали ненавистью.

— Иди ты к черту!

Затем мы остановились в начале переулка и я увидел Мэри с какой-то девушкой. Они шли по другой стороне улицы. Она была в белом льняном платье и белых туфлях. Она не видела нас, так как направлялась в другую сторону. За ее грациозной походкой было просто любо-дорого наблюдать. Она помахала через улицу кому-то, кого я не видел, и я нажал на газ так, что резиновые прокладки загорелись. Мы пролетели по переулку и повернули на восток.

— Ты мчишься как сумасшедший, — сказала Анджелина.

Я молчал, и она продолжила:

— Кто эта девушка?

— Какая девушка? Где?

— Та, на которую ты смотрел. Рыжеволосая, в белом. Ты должен ее знать, ты на нее так пялился!

— Ты что, хочешь сказать, что не знаешь ее?

— Я бы не спрашивала тебя, если бы знала.

— Вам следовало бы познакомиться. Ты выполняла значительную часть ее работы. Это была миссис Лиленд Крейн.

— О! — произнесла она и помолчала. — Я не считаю, что она очень хорошенькая, а ты?

— Я должен считать иначе?

— Мне наплевать, что ты считаешь. Я просто спросила.

— Спроси меня о чем-нибудь еще. Давай поиграем в вопросы и ответы. Например, спроси меня, какой город — столица штата Омаха?

— Иди ты к черту!

— Ты что, не хочешь быть образованной девушкой? Считаешь, что достаточно просто уметь вертеться?

Она посмотрела на меня и ничего не сказала. Следующий час пути мы провели в полном молчании. Я ехал быстро и внимательно следил за дорогой, а она, сидя прямо, сложив руки на коленях, смотрела только вперед. Мне все время казалось, что она вот-вот расплачется. Но она не плакала, и я начал чувствовать к ней нечто вроде уважения. Она пережила достаточно для восемнадцатилетней и воспринимала все стойко и мужественно, без слез и истерик. Все это уже не было для нее развлечением, как, впрочем, и для меня. А я не облегчал ее положения, обращаясь с ней так. Мне становилось стыдно. Мне хотелось выместить зло на ком-нибудь или на чем-нибудь, и я вымещал его на ней, потому что она была рядом. Я осуждал ее за всю эту вонючую историю еще и потому, что она мне не нравилась. Но ведь осуждать за все надо было только Ли, и я это знал.

— Я сожалею, что был таким противным, — сказал я через какое-то время.

— А ты думаешь, что не всегда был противным? — ответила она рассерженно.

Ну, теперь сдержись, не давай ей повода снова разозлиться! Может быть, она напугана и весь этот стойкий антагонизм — просто защитная реакция? Может быть, она разговаривает так, вместо того чтобы плакать, как это сделала бы другая девушка?

— Нет, я не всегда такой. Бывают моменты, когда я даже добрый.

— По тебе этого не скажешь. Ты слишком большой и слишком уродливый, чтобы быть добрым!

— Да, ты, безусловно, любезная маленькая паршивка! — воскликнул я, начиная забывать о своих благородных намерениях. — Что тебе требуется, так это хорошая порка!

— Только тронь, большая обезьяна, и я пну тебя туда так, что ты этого долго не забудешь!

— Ладно, ладно, маленькая специалистка по мужской анатомии. Этому теперь учат девушек в десятом классе?

— Я просто не понимаю, как такой, как Ли, может иметь такого брата? Я, право, не верю, что вы родные. Ты уродливый и злобный!

«Какой смысл, — подумал я, — стараться вести себя цивилизованно? Это ведь пустая трата времени».

Мы въехали в Шриверпорт до полудня. Сначала я отыскал врача, чтобы получить медицинское свидетельство. Затем мы приобрели лицензию на вступление в брак. Но тут пробило двенадцать часов, и все мировые судьи отправились обедать.

Не зная, как убить целый час, мы немного потоптались перед зданием суда. А потом медленно направились в закусочную, чтобы съесть по сандвичу и чего-нибудь выпить.

Мы проходили мимо большого магазина готового платья, рассеянно и бесцельно разглядывая витрины. Анджелина приостановилась на минуту напротив дамских платьев. А я, закурив, наблюдал за проезжающим мимо транспортом. Она снова пошла вперед, оглядываясь через плечо на витрину, полную платьев. И только на одно мгновение я увидел ее глаза без этой мрачной воинственности. Они были голодными и безнадежными, и мое сердце дрогнуло.

Она со скучающим видом ждала, пока я подойду, а я смотрел на ее одежду. Пожалуй, я впервые обратил на это внимание с тех пор, как она вышла из комнаты утром, и внезапно остро почувствовал нелепую бесформенность ее дешевого платья и то, как грубо были починены ее стоптанные башмаки.

— Подожди минутку, — сказал я, — на что ты смотрела?

— Ни на что. Пошли.

В витрине стояли четыре манекена, одетых в разные платья. Один демонстрировал коричневую бумажную юбку и маленький жакетик. На костюме была указана цена — тридцать пять долларов.

— На это?

— Ну, я просто так посмотрела.

— Тебе нравится?

— Какая разница?

Я взял ее за руку и пошел к дверям. В магазине, после яркого солнца, было несколько сумрачно и пахло новой одеждой и составом, которым чистили пол. Из-за стеклянного прилавка к нам подошла седая продавщица.

— Я могу быть вам полезна? — улыбнулась она.

— Да, — ответил я, — моя жена хотела бы взглянул" на этот коричневый полотняный костюм, который выставлен у вас в витрине.

— Конечно, — сказала она, бросая быстрый взгляд на Анджелину. — Кажется, у нас есть как раз ее размер.

Я заметил женское одобрение в серых глазах продавщицы и полускрытую зависть к поразительной фигуре Анджелины.

— Сюда, пожалуйста. — Она направилась в глубь магазина.

Лицо Анджелины горело. Мне кажется, единственное, что она увидела во внимательном взгляде продавщицы, было презрение к тому, как она одета.

— Я не могу купить это, — прошептала она растерянно и сердито. — У меня всего около семи долларов.

Я вынул пять купюр по двадцать долларов, сунул их в ее сумочку и вернул ее ей:

— Теперь у тебя сто семь. Пожалуй, хватит, чтобы купить все самое необходимое. И ради Бога, когда дойдет до чулок, купи нейлоновые и самые лучшие. Для девушки с такими ногами преступление носить чулки, которые надеты на тебе.

Она снова вспыхнула:

— Я не думала, что тебе во мне что-то нравится!

— Ладно, давай сейчас в этом не разбираться. Просто смотри на меня как на покровителя искусства. Я люблю прекрасное. — Я пошел к двери. — Вернусь где-то через полчаса. Давай беги. Продавщица ждет тебя.

Анджелина изумленно посмотрела мне вслед. Смущенной улыбки у нее не получилось, и она, повернувшись, быстро пошла между рядами.

Оказавшись снова на улице, я вдруг вспомнил, что мне нужно обручальное кольцо. Купив его, я с нашими вещами отправился в гостиницу. На регистрационной карточке значилось: мистер и миссис Роберт И. Крейн. Поднявшись в комнату, я дал коридорному денег и попросил найти мне бутылку. Он вернулся с ней буквально через пять минут. Выпив большой стакан, я сел в кресло у окна и стал смотреть на залитую солнцем улицу. Я кисло думал о том, какой я дурак. Зачем я дал этой грубой девчонке сто долларов? Я столько не истратил за последние четыре месяца. «Сладкий папочка из страны хлопка», — усмехнулся я, делая большой глоток и содрогаясь от огненного вкуса. Я называл себя тупоголовым идиотом, и в то же время передо мной стоял ее убитый взгляд, когда она отвернулась от витрины.

Черт возьми, оправдывал я сам себя, разве девушка не должна получить что-нибудь к свадьбе? Даже если она упрямая маленькая грубиянка, которая не имеет никакого понятия о цивилизованных отношениях, и даже если свадьба состоится по милости «Винчестер рипитинг армс компани». Она все же должна получить при этом что-то, о чем могла бы вспомнить без желания перерезать себе горло. Правильно. Давай поплачем. Давай придумаем ее. Ты знаешь, что происходит, когда ты начинаешь жалеть Анджелину, свою молодую невесту? Анджелина — юная невеста! Дурак!

Я вылил остаток напитка в раковину в ванной и вернулся в магазин. Анджелина еще не освободилась. На прилавке были разбросаны открытые пакеты и коробки. Анджелина стояла ко мне спиной и не видела, что я подхожу. Но продавщица улыбнулась, и она повернулась ко мне.

Такой Анджелины я никогда не видел. Она оставалась все еще в прежнем платье, и в ней ничего не изменилось, кроме выражения глаз. Они стали совершенно иными. Конечно, ничего особенного, кроме того, что они были счастливыми. Я никогда раньше не видел их такими.

Она улыбнулась несколько смущенно:

— Тебе это нравится. Боб?

Она впервые назвала меня по имени. Она держала в руках пару очень прозрачных нейлоновых чулок, держала их так бережно, как только мать может держать дитя.

— Очень милые, — сказал я, стараясь преодолеть традиционное мужское безразличие к чулкам.

— И взгляни на туфли, которые я купила. — Она порылась в куче товаров и подошла ко мне с парой белых туфель на шпильках и очень тонких подошвах.

Каждый раз, когда она извлекала что-нибудь из кучи товаров, она счастливо глядела на меня, ожидая одобрительных комментариев.

Но я не успевал произнести и слова, как она уже отправлялась за следующим предметом.

Уходя, я попросил доставить все покупки в гостиницу. Лицо Анджелины слегка потемнело.

— А мы не можем отнести их сами. Боб? — спросила она с надеждой. — Они ведь не очень тяжелые.

— О’кей, — ответил я.

Мы собрали все свертки и вышли из магазина. На улице, глядя поверх пакетов в руках, она просто сказала:

— Спасибо. Я не знаю, почему ты это сделал, но никто никогда не доставлял мне такого удовольствия! С тех самых пор, как я появилась на свет!

— Очень рад, Анджелина, — ответил я неловко.

«Глаза ее прекрасны, — подумал я, — когда она не пользуется ими, как оружием».

Мы поднялись в номер, чтобы она могла переодеться в свои новые вещи до церемонии. Она сразу же бросила покупки на кровать и начала возбужденно их распаковывать. Она вынула комбинацию и с восторгом ее рассматривала. Потом она повернулась ко мне:

— Я просто не могу прийти в себя. Боб. Но я все же не понимаю, почему ты это сделал.

— Я тоже не очень хорошо соображаю. Меня слишком часто били по голове, когда я играл в футбол.

— Нет, ты не такой противный, каким притворяешься!

— В душе я член женского общества «Костер», — сказал я рассеянно, наливая себе выпивки. Я сдвинул часть покупок на край постели, чтобы можно было лечь поперек нее.

Я лежал нахмурившись, опираясь на локоть, потягивал виски и наблюдал за Анджелиной. Никто никогда не поймет их. Они представляют собой какой-то особый класс. Вы включаете их в каталог, подбираете этикетки, но не успеваете эту этикетку нацепить, как она уже другая. Мрачная маленькая девочка, которая была зажата оттого, что топала на круглых толстых каблуках, и которая попалась. А теперь это — молодая девушка с широко раскрытыми глазищами, собирающаяся отправиться на свой первый бал. И она решает, какое из своих новых платьев надеть.

Теперь Анджелина не выглядела ни сердитой, ни вызывающей. Мне просто хотелось проанализировать все это. Я с любопытством смотрел на нее. Она была возбуждена и счастлива, и ее глаза сияли, когда она раскрывала очередной пакет. Интересно, не забыла ли она, зачем мы здесь?

Она вбежала в ванную и открыла кран.

— О, здесь такая чудесная ванная! — сказала она взволнованно. — Как ты думаешь, я успею принять ванну?

— Конечно, — ответил я и подошел к телефону. Я заказал содовой и льда и, когда их принесли, приготовил себе хороший напиток.

Было жарко, даже несмотря на работающий над головой вентилятор. Я снял пиджак и размешал лед в стакане. Я слышал, как Анджелина плещется в ванной, и сердито думал, почему она там так долго? Я проклинал жару, и ожидание, и Шриверпорт. А затем я начал проклинать Анджелину, Сэма и Ли. А потом снова жару.

Что там, черт побери, задерживает молодую невесту? Скорее бы выбраться отсюда и покончить со всем этим. Я сразу уеду в Новый Орлеан или еще куда-нибудь. Это будет здорово. Я слишком долго жил один, слишком долго для двадцатидвухлетнего парня, со своей болью и мечтами. Жить в деревне и заниматься фермерством — удовольствие, но нужно когда-нибудь и расслабляться. И все страсти необходимо время от времени утолять, или ты просто сойдешь с ума. Ты перестарался. Ты становишься злым, и тебе хочется со всеми драться. Нет, не со всеми, ты, болтливый ублюдок. Ты ведь не хочешь убить Сэма, не так ли? Нет, и не потому, что у него ружье. Чтобы сдержать тебя, потребовалось бы не менее шести-семи человек. Ну, не начинай думать об этом. Ты влез в эту вонючую историю не потому, что испугался Сэма. Ты влез в нее, потому что не хотел, чтобы Мэри узнала о Ли и Анджелине. И кроме того, ты не хотел, чтобы Ли оказался застреленным из винтовки тридцать восьмого калибра. По крайней мере, так оно звучит лучше. И твой поступок принесет много хорошего, но что дальше? Что потом? Ты что, собираешься на всех них жениться? Ли твой брат, и ты любишь его, и он чудесный парень, но он не муж. Он жеребец.

Я снова подумал о Новом Орлеане. Надо было проглотить черт-те сколько выпивки, чтобы изгнать из моего рта вкус всего этого.

«Ладно, — думал я, — у меня есть деньги, к которым я почти не притрагивался, есть у меня и время, и ничто меня не останавливает. Кроме жены, конечно! Не забывай о молодой невесте!»

Я услышал сзади шлепанье босых ног. Молодая невеста вышла из ванной.

Голос ее прозвучал счастливо:

— Ты не хочешь обернуться и посмотреть? Я хочу показать тебе мою остальную одежду.

Я обернулся. Анджелина стояла рядом с моими вытянутыми на постели ногами. Я выронил сигарету прямо на покрывало, и оно начало гореть. Я схватил ее и не почувствовал горящего пепла между пальцами.

Остальная одежда Анджелины оказалась не слишком обременительной. На ней были очень маленькие трусики и тоненькая рубашонка. Волосы ее рассыпались по плечам. Она нежно мне улыбнулась:

— Мне кажется, они невероятно хороши, правда?

Я отвернулся к окну:

— Да, очень хороши! — Я должен был что-то сказать, но голос изменил мне. Меня словно душили.

Не забывай, что это Анджелина. Она сопливая маленькая девчонка и тебе абсолютно не нравится. И ты здесь для того, чтобы жениться на ней и развязать этот поганый узел, потому что не хочешь ухудшения ситуации! Ты не можешь выносить ее вида! Клянусь жизнью, братец! Ты не можешь больше выносить ее в таком виде!

— Пойди и надень свое чертово платье! — сказал я.

Интересно, как прозвучал для нее мой голос? С моей точки зрения, он звучал не очень многообещающе.

Она схватила меня за лодыжку и потрясла ее.

— Оглянись, Боб, что ты думаешь об этих вещах? Ты не сказал ни слова. Но ты ведь купил их мне, и я хочу, чтобы они тебе нравились!

Оглянувшись, я увидел ее дразнящую улыбку. Из моих рук выпал стакан с выпивкой и разбился. Лед рассыпался по ковру. Я встал с кровати и грубо сгреб Анджелину, как какой-то старый мешок. Я не вполне сознавал, что делаю, не испытывал ничего, кроме дикого желания схватить ее. Первый поцелуй она восприняла довольно спокойно. Но потом ударила меня, и довольно больно, своим сжатым кулачком. А затем начала колотить меня по лицу обеими руками и вырываться. Я отпустил ее. Она отбежала, схватила со столика стакан и швырнула в меня. Он попал мне в шею и, отскочив, стукнулся о стену, но не разбился.

Глаза ее горели, и она смотрела на меня, как дикая кошка.

— Я тебя научу, я научу тебя, как бросаться на меня как сумасшедший!

— О’кей, — сказал я, — оставайся в своей рубашке. Мне надо было свернуть твою чертову шею!

Я снова лег поперек кровати, закурил и стал смотреть в окно.

Последовало долгое молчание. Казалось, она не сдвинулась с места. Что она там делает за моей спиной? Я был так зол, что мне стало все безразлично. К черту ее!

Внезапно она оказалась рядом со мной на кровати, глядя на меня с раскаянием и положив голову на согнутую руку.

— Прости, — проговорила она, — мне очень жалко, Боб. Ты меня простишь?

— Ладно, забудем об этом!

— Нет, я хочу, чтобы ты сказал, что простил меня!

Глаза ее смотрели на меня умоляюще, и волосы ее, рассыпавшиеся по руке, были всего в нескольких дюймах от моего лица. Это были прекрасные волосы, немного темнее золота, и я подумал, что это цвет дикого меда.

— Да пустяки, — отмахнулся я, — я сам виноват.

— Нет, это я виновата. Но ты напугал меня. И меня взбесило, как ты дико вел себя. Ты был так груб!

— Прости.

Она рассматривала меня одно мгновение широко раскрытыми глазами, а потом мягко произнесла:

— Не надо быть таким грубым, ладно?

На этот раз она меня не ударила. Она обхватила мою шею руками и притянула мою голову вниз, словно пловца, который тонет.

Потом мы долго лежали рядом, ничего не говоря и просто испытывая спокойствие под ветерком вентилятора.

Через какое-то время она вздохнула и что-то пробормотала.

— Что ты говоришь? — спросил я.

— Я сказала, что здесь хорошо. Боб. Тебе нравится? — И тут же добавила:

— Ты понял, что я имею в виду? Хорошая у нас комната.

— Зачем ты это сделала? — спросил я. Я начинал думать, что никогда не пойму Анджелину. В ней было слишком много всего, разного.

— Сделала что? — тихо переспросила она.

— Ты что, ничего не сделала?

— Я просто хотела, чтобы ты посмотрел на мои новые вещи, потому что ты был таким милым и купил их мне.

— Да, я знаю, — ответил я. — И затем произошла странная вещь. Похоже, ты за это не в ответе!

Она повернула ко мне лицо и лениво улыбнулась.

— Если тебя действительно интересует беспристрастная критика этих тряпок, то позволь дать тебе один совет. Демонстрируй их не на себе. Когда ты их надеваешь, ты только смущаешь.

— Я не думала, что я тебе нравлюсь. — Она все время возвращалась к одному и тому же.

— Дело не в том, нравишься ты мне или нет. Но это все равно как получить удар кувалдой между глаз. Эффект тот же самый.

— Знаешь что? — Она внезапно поднялась и оперлась локтями о мою грудь. В глазах ее прыгали бесенята. — Когда-нибудь ты сорвешься и все же скажешь мне что-нибудь хорошее!

— Несомненно.

— Мы станем с тобой добрыми друзьями, да?

— Конечно, конечно, — охотно согласился я, — особенно если будем ломать лед вот такими дружескими поступками, как сейчас. Можно мне называть тебя теперь по имени? Раз мы спим с тобой? Мне кажется, мы с тобой уже немного знакомы.

Я готов был треснуть себя за эти слова. Зачем я продолжал задевать ее? Но она не вспыхнула, как я ожидал.

— По-твоему, я очень испорченная, да? Она не сердилась. Напротив, она была тихой, и глаза ее немного погрустнели. Я ненавидел себя, потому что из глаз ее исчезла улыбка.

— Нет. И прошу извинить меня за эту последнюю остроту.

— Ничего. Не стоит притворяться, правда? После долгого молчания я произнес:

— А как ты относишься к замужеству? Ты думала об этом раньше?

— Какая девушка не думает?

— За кого-нибудь определенного?

— Нет, — сказала она задумчиво, — я ведь знаю мало мужчин. Папа никогда не разрешал мне нигде бывать или ходить на свидания. Единственное, как я могла встречаться с мальчиками или даже видеть их, — это выскользнув из дому потихоньку. И ты знаешь, чего они ожидают, если ты делаешь это.

— А что бы он сделал, если бы ты просто сказала, что идешь на танцы или куда-нибудь еще вопреки его приказу?

— Он выпорол бы меня кожаным ремнем.

— Когда ты была маленькой?

— Нет, в последние два месяца. — Она произнесла это спокойно, но с затаенной горечью.

— Он что, не знает, что так нельзя воспитывать девушку? Так нельзя обращаться даже с собакой!

— Я знаю. Он понимает собак. Он говорит, что нельзя ломать характер собаки, если хочешь, чтобы из нее получился хороший охотничий пес.

— По-моему, ему не удалось сломать твой характер.

— Нет. Ему бы это никогда не удалось. Мне кажется, я такая же несгибаемая, как он. Да, я убегала и не стыжусь этого. Я не думаю, что я хорошая, в том смысле, как ты это понимаешь. Но я предпочитаю быть плохой, чем такой, как он хотел. Я туда больше никогда не вернусь.

— А твоя мать? Она ведь никогда так с тобой не обращалась? А ты даже не сказала ей «до свидания», когда мы уезжали.

— Мне ее жаль. У нее нет никаких своих мыслей. И я с ней не простилась только потому, что боялась расплакаться. Я ненавидела тебя и его, и я скорее умерла бы, чем один из вас увидел бы меня плачущей.

— Но ты ведь не ненавидишь меня так теперь?

— Нет, потому что ты был добр ко мне. И потому, что ты купил мне всю эту одежду. Может быть, дело даже не в самой одежде, а в том, что кто-то поступает со мной по-доброму. Ты можешь подумать, что купил меня этими вещами. Наверняка это приходит тебе в голову. И может быть, это в какой-то мере правда.

— Неужели эти тряпки имеют для тебя такое большое значение?

— Да, Боб. Что мне сделать, чтобы ты понял, как много они для меня значат. Чтобы понять это, надо быть женщиной.

— Ты влюблена в Ли?

— Нет.

— Нет? Совсем нет?

— Он мне нравится, и он может быть удивительно ласковым. Но это все.

— По-твоему, он в тебя влюблен?

— Он говорил, что разведется и женится на мне.

— И ты ему поверила? Как же, разведется он!

— Нет, конечно, не поверила.

— Совсем не поверила?

— Ты что думаешь, у меня совсем нет мозгов? Конечно, я ему не поверила. Я знала, чего он добивается. Он хотел только этого.

— Тогда скажи, ради Христа, зачем ты делала это?

Она долго молчала, так что я потерял надежду на ответ. В конце концов, это не мое дело. Но она вдруг спокойно произнесла:

— А разве для этого нужны какие-то причины?

— Но, черт побери, причины есть у всего!

— Может быть, мне просто хотелось, чтобы кто-то сказал, что любит меня. Даже если бы он лгал. Для меня это не имеет значения.

Я лежал и думал, как это может не иметь значения, если тебе восемнадцать лет?

Пока она собиралась, я смешал себе еще один напиток и сел на стул у окна. Выпив, я переоделся в чистую рубашку. Потом привел себя в полный порядок и стал нетерпеливо ходить по комнате, ожидая Анджелину. Жара раздражала, но все же не так, как недавно.

Когда она вошла, я оторопел. Не знаю, было ли дело в ее новой одежде или в новом выражении ее глаз, но Анджелина казалась совсем иной.

Коричневый полотняный костюм ей очень шел. Так же как и тонкая желтая блузка. На ногах ее красовались очень тонкие нейлоновые чулки и белые туфли на шпильках.

Она выглядела как девушка из колледжа, за исключением, пожалуй, волос. Она туго собрала их в «хвост» на затылке, и не верилось, что у нее длинные волосы. Все же не понимаю, зачем женщины стригутся?

Она повернулась на каблуках, склонив голову, чтобы я мог как следует ее оценить. В ее миндалевидных глазах сияла дразнящая улыбка.

— Ну и как я выгляжу?

— Великолепно!

— А как тебе нравятся мои чулки?

— Блеск. У тебя такие красивые ноги!

— Спасибо. Знаешь, Боб, — продолжала она, — ты милый, но почему к тебе так трудно подступиться?

— Я антисоциальный человек. Давай идем. Ты не забыла, нам надо к мировому судье!

— Ты еще не передумал?

— Что значит — не передумал? Я никогда этого не хотел.

— Ну, спасибо. Если я вызываю у тебя такое отвращение, почему ты настаиваешь?

Кажется, мы начинаем все снова, устало подумал я.

— Идем, ради Христа! Идем поженимся! Она посмотрела на меня неприязненно и повернулась к двери:

— Хорошо, я уступаю. Никогда, наверное, не пойму тебя. Чуть скажешь что-нибудь хорошее, как тут же, на одном дыхании, говоришь гадости!

Еще не пробило трех часов, и улицы были опалены послеполуденным солнцем. Мы медленно шли к зданию суда, и Анджелина то и дело выгибала шею, заглядываясь на свое отражение в витринах. Она никак не могла привыкнуть к своему новому облику.

В офисе мирового судьи было жарко и не очень чисто. Он что-то долго бормотал сквозь небрежно подстриженные усы, коричневые от табака, при двух свидетелях, приглашенных нами с улицы. Когда процедура закончилась, я вручил судье конверт с десятью долларами и мы вышли на улицу. На ступеньках крыльца, в тени здания, я медленно начал сознавать, что больше не холост. Я был женат. Я рассмеялся, и Анджелина взглянула на меня удивленно:

— Что тебя так рассмешило?

— Я просто вспомнил одну смешную историю. Вот и все. Были два ирландца. Одного звали Пат, а как звали другого, я забыл. Кажется Моррис.

— А ты понимаешь, что мы женаты? — прервала она меня.

— Знаешь, нет. Я как-то не подумал об этом.

— Мне кажется иногда, что ты просто сумасшедший!

— Ну и куда мы отсюда? — спросил я. Она посмотрела на меня озадаченно. Никто из нас не представлял, что делать после церемонии. Все это было нам как бы навязано, и мы торопились пройти через формальности, по крайней мере я. Теперь же, когда все позади и женитьба — свершившийся факт, мы испытывали чувство пустоты. Теперь некуда было торопиться.

— Я думаю, что мы уже пришли, — проговорила Анджелина взволнованно. Она смотрела на улицу.

— Наверное, да. Ты вернешься домой?

— Нет.

— Ну, ты теперь сама себе хозяйка.

— Да, я знаю.

Мы помолчали с минуту. Потом она спросила:

— А ты куда поедешь?

— Думаю, что в Новый Орлеан. Но эта идея уже потеряла для меня свою привлекательность. Я не мог вызвать у себя по этому поводу прежнего энтузиазма.

— Я хочу поехать сегодня вечером. А ты можешь остаться в гостинице. Я только заберу свои вещи и уеду.

Она покачала головой, все еще не глядя на меня:

— Нет. Это твоя комната, и я не хочу быть тебе обязанной. Я уже и так слишком много тебе должна. — Она показала на полотняный жакет.

— Ты мне ничего не должна.

— Нет, должна. Я бы рада обещать тебе вернуть долг, но не знаю, смогу ли когда-нибудь.

«В ней есть какая-то упрямая честность», — подумал я. Мы постояли в некотором замешательстве еще какое-то время. Затем она обернулась ко мне:

— Ну, спасибо за все. Прощай.

— Прощай, — беспечно ответил я.

Она медленно спустилась по ступеням на тротуар, постояла несколько мгновений, будто решая, в какую сторону повернуть, и затем уверенно пошла по улице.

Я смотрел ей вслед, чувствуя себя почему-то ужасно. О, эта прямая спина, эти упругие, прекрасные линии ее ног, эта гордо поднятая голова!

Анджелина, бесспорно, очаровательная девушка, такая гордая и упрямая и, может быть, более одинокая, чем кто-либо на свете. И у нее, возможно, осталось всего около двадцати долларов. Конечно, она ни за что не вернется домой, хотя не знает, как заработать себе на жизнь. И существует только один-единственный путь, на который она может вступить. И при этом она была слишком твердой, чтобы заплакать.

Ну, подумал я, меня это не касается. Не открывать же мне женскую школу. Она сама впуталась в эту историю, пусть сама и беспокоится. Но беспокоилась ли она?

Что с Ли? Да, что с Ли? В такую историю попадают двое. Если бы она не захотела, он один, вероятно, не влип бы так. Да, после всего пережитого у нее очень много претензий к Ли, не так ли?

К чему все это морализирование, прервал я себя. Какая разница? Если в такой неприятности никто не виноват, то что же мне беспокоиться? Ведь для меня она никто, так почему я должен волноваться? Пусть идет.

Я догнал Анджелину посреди следующего квартала.

— Подожди минутку, Анджелина. — Я взял ее за руку. — Ты не можешь уйти одна. Давай вернемся в гостиницу и все обсудим.

Анджелина не сбросила мою руку, а просто остановилась и холодно посмотрела на меня.

— Зачем?

— Откуда я, черт побери, знаю? Конечно, это неразумно, но я просто не могу отпустить тебя так. Что с тобой будет?

— А какое тебе дело?

— Не знаю. Сам в толк не возьму. Но она пошла со мной, не сказав больше ни слова. Мы промолчали весь путь до отеля. Войдя в номер, она села у окна и выглянула наружу.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Честно говоря, я ничего еще не придумал. Мы вместе попробуем принять какое-нибудь решение. Единственное, что я знаю, — я не могу оставить тебя так: без средств, без всего. Куда ты пойдешь без денег?

— Мне не нужны твои деньги. Я сел и закурил сигарету:

— Мне наплевать на то, что тебе нужно или не нужно. Факт, что я не могу оставить тебя скитаться одну.

Она не ответила. Только раздраженно пожала плечами, продолжая смотреть в окно. Черт побери эту упрямую девчонку! Ну почему мы не можем не ссориться?

— Послушай, ты была когда-нибудь в Галвестоне? Может быть, нам съездить туда на недельку и пожить в гостинице" на берегу? Мы могли бы отдохнуть и решить дальнейшее. Смотришь, и придумаем, что делать с тобой. А может быть, ты передумаешь и вернешься домой?

Она обернулась. Взгляд ее стал несколько дружелюбнее.

— Я никогда не была в Галвестоне, но мне всегда хотелось увидеть океан. Я даже мечтала об этом. Но я заранее тебе говорю, пытаться уговорить меня вернуться домой — зря терять время. Я не вернусь.

— Точно?

— Я скорее умру.

— Ну хорошо. Что же ты собираешься делать? Ты явно не захочешь жить со мной притом, как мы ссоримся.

— У меня нет никаких планов. Я даже не собиралась выходить за тебя замуж. Это ведь была твоя идея, не так ли?

— Послушай, сестренка. Если ты думаешь, что я мечтал о тебе в своих одиноких грезах все эти годы, то позволь мне прямо сказать тебе, что это не так. Ты знаешь, почему мы поженились, и давай оставим это.

— Ты все время будешь напоминать мне об этом, да?

— Нет, не обязательно. Но мне кажется, мы постоянно будем ссориться, пока находимся в одном штате. Почему мы не можем ладить, черт побери? Кто в этом виноват — ты или я? А как с другими людьми? Ты с ними тоже ссорилась? Ты ссорилась с Ли?

— Конечно нет. Он славный и знает, как обращаться с девушками.

— Ну, значит, дело во мне. Я сел рядом с ней на кровать. Она повернулась ко мне, вопросительно подняв брови.

— Ну ладно. Скажи, что во мне не так? Почему мы начинаем ругаться сразу, как только оказываемся один на один?

— Хорошо. Я скажу тебе. Ты все время нарываешься на неприятности. Ты большой и сильный, по крайней мере внешне, и в тебе много сарказма. Ты никогда не стараешься относиться к людям по-дружески и не хочешь, чтобы люди относились к тебе так же. Ты просто хочешь, чтобы тебя оставили в покое, и начинаешь воевать, если кто-то не делает этого. Сегодня ты впервые попытался быть милым, но это продолжалось не более часа. Ты умеешь говорить девушке приятные вещи, если хочешь. Но беда в том, что ты не хочешь. Ты все время делаешь мне гадкие замечания и несешь какую-то бессмыслицу. Пытаешься дать понять, что я — маленькая сучка. А мне безразлично, что ты обо мне думаешь. И кроме того, у тебя нет никакого права судить. Вот так. Ты удовлетворен?

— Да, это, пожалуй, ответ на мой вопрос.

— Ты упрям. По-твоему, ты единственный, кто может быть прав. И ты слишком крутой, чтобы ладить с кем бы то ни было. Тебе безразлично, что думают люди. И ты можешь говорить вещи, которые причиняют другим боль, только потому, что считаешь правильным говорить такое.

Ладно, добился чего хотел. Глаза ее сверкали гневом, и я поймал себя на мысли, что даже такие они прекрасны.

— И еще одно.

— Ты что, еще недостаточно наговорила?

— Нет, было бы нечестно, если бы я не сказала еще и это. Ты мог бы быть лучше всех, если бы хотел. В тебе есть что-то необыкновенно приятное, но ты стараешься тщательно скрыть это, будто боишься. Вот, теперь ты тоже можешь сказать, что обо мне думаешь. Это будет справедливо. Что тебе во мне не нравится?

Я задумался на минуту, глядя на нее, ожидающую ответа.

— Ну?

— Будь я проклят, если знаю! Может быть, то, что ты такая упрямая маленькая девчонка? И кроме того, я боялся тебя.

— Боялся? — переспросила она недоверчиво.

— Боялся, что ты можешь причинить несчастье Ли и Мэри, если не отстанешь от него. Они — два человека, которых я очень люблю, и я не хотел, чтобы между ними произошел разрыв из-за тебя. Мэри ему необходима.

— С каких пор ты стал заниматься чужими делами?

— Это не важно, — буркнул я. — Но мы пытаемся выяснить, почему не можем провести не ссорясь даже остаток дня. Давай сделаем вид, что мы молодожены и у нас медовый месяц.

— Но это так и есть!

— Давай сделаем вид, что мы молодожены, — снова повторил я и тотчас же себя одернул. Может быть, она права? Я все время напрашиваюсь на ссору. Если перестать ее под девать, может быть, у нас появится шанс мирно сосуществовать?

— Думаю, мне все же стоит постричься, — внезапно сказала она. Она явно собиралась проигнорировать мои последние остроты. — Первое, что я сделаю утром, — это пойду и постригусь. Мне уже до смерти хочется этого многие годы, но папа не разрешал.

— Это глупо. У тебя красивые волосы, зачем ты хочешь их остричь?

— Тебе они правда нравятся?

Она быстро вынула несколько шпилек из своей прически, тряхнула головой, и волосы рассыпались по ее плечам, окутав ее, как облако.

— Но они слишком длинные.

Приблизившись, Анджелина заглянула мне в лицо. Она взяла мою руку и засунула ее в массу своих волос. На ощупь они были прохладными, мягкими и приятными. Они струйками сбегали между моими пальцами.

— Так ведь лучше, чем ссориться? — Она придвинулась еще ближе и улыбнулась.

Я зарылся лицом в каскад ее белокурых волос и прижался к ее шее. Кровь сильно билась в моих висках, вызывая такой шум, словно колотили по большому мешку: раз-два, раз-два!

— И я куплю духи. Какие тебе нравятся? Никогда в жизни их у меня не было.

— Тебе они не нужны.

— Почему?

— Это будет все равно как стрелять птиц на земле.

— Кто говорил о птицах?

— Не знаю, — пробормотал я. — Кто-то говорил.

Шум на улице становился далеким, и в мире не оставалось никого, кроме нас двоих. Я почему-то не мог вздохнуть. Казалось, что в моей груди просто нет места для вдоха. То, что говорила Анджелина, звучало где-то далеко. Я с трудом разбирал ее слова.

— Ты можешь быть таким чудесным, когда хочешь, Боб!

Я обхватил ее, потом встал, обошел кровать. Откинув голову, она спокойно смотрела на меня темными и широко раскрытыми глазами.

— Ты не такая уж твердокаменная!

— Я и не хочу быть жесткой. Ты делаешь меня мягкой!

— Ты и не очень взрослая. Не такая взрослая, чтобы все время напрашиваться на неприятности. Ты просто маленькая, и я мог бы выбросить тебя из окна!

— Выброси меня из окна. Боб! Только после.

— Может быть, я так и сделаю. Она обхватила мою шею рукой и, подтянувшись, коснулась губами моего лица.

— Скажи мне что-нибудь хорошее. Боб, — прошептала она. — После ты опять скажешь гадость, но сейчас скажи хорошее! Хоть немного хорошее!

— Ты самая проклятая девчонка, которую я когда-либо встречал!

Глаза ее вопросительно рассматривали меня на расстоянии трех дюймов, очень нежные, широко раскрытые и прекрасные.

— Это хорошо, что ты сказал?

Мне было трудно говорить, и я просто кивнул. Она поразила меня сильнее, чем что бы то ни было до сих пор.

Что-то разбудило меня в темноте. Я взглянул на светящийся циферблат своих часов. Три часа ночи. И затем я снова почувствовал то, что вывело меня из сна. Это была рука, нежно поглаживающая мое плечо. Мягкая и прохладная маленькая ручка, которая ласкала.

— Ты не спишь. Боб? — спросила Анджелина тихо.

— Нет.

— Мне жаль, что я тебя разбудила.

— Но все равно слишком жарко, чтобы спать.

— Сколько сейчас времени?

— Три. Я, вероятно, спал пару часов. После того как мы вернулись, перекусив, было около одиннадцати.

— Не знаю. Мы сами определяем для себя время. Но я, право, жалею, что разбудила тебя. У тебя большие мускулы на руке. И у них такие красивые линии. Почему ты такой сильный?

— Правильный образ жизни. Избегал алкоголя, табака и женщин легкого поведения.

— Ты все время шутишь, да? Боб, ты решил, что же мы будем делать? Ты отправишься сегодня в Новый Орлеан?

— Нет, я больше не хочу туда ехать.

— Почему? Ты же хотел.

— Теперь не хочу.

Все было спокойно, только время от времени по улице проезжала одинокая машина. Мы лежали, ничем не прикрытые, в темноте, слушая жужжание вентилятора над головой.

— Боб, — позвала она через несколько мгновений.

— Что?

— Я хочу знать, почему ты передумал.

— Не знаю почему. Просто потерял к этому интерес.

— Потому что считаешь, что должен позаботиться обо мне? Но ты знаешь, что не обязан.

— Нет, дело не в этом.

— Но ты ведь не хочешь, чтобы я осталась с тобой?

— Не знаю.

— Ты ведь никогда не врешь, правда? Ты никогда не врешь только ради того, чтобы не задеть чувства людей. Ты ведь мог сказать, что должен заботиться обо мне. И это звучало бы приятно, хотя ничего бы не значило.

— Прости, — сказал я. — Я, вероятно, не очень умею говорить приятное.

— Но мы не должны притворяться друг перед другом, правда? Меня вроде как навязали тебе, и ты не должен делать вид, что я тебе нравлюсь. Или я нравлюсь тебе?

— Нравишься.

— Очень нравлюсь. Боб?

— Может быть.

— А сегодня утром ты сказал, что не нравлюсь.

— Это было очень давно. Похоже, с тех пор прошли годы.

— Да, мы оба с тех пор изменились, верно?

— Не думаю. Может быть, мы просто друг друга получше узнали.

— Ну и что же ты узнал обо мне?

— Что многое, что я думал о тебе, — не правда.

— По-твоему, нам может быть хорошо вместе? Будет хорошо, если мы поедем в Галвестон, как ты говорил? Я имею в виду, если мы сделаем вид, что мы как другие женатые пары и у нас медовый месяц?

— Думаю, что да, а ты?

— Но ты уверен, что тебе будет хорошо именно со мной? Ты уверен?

— Нет, не знаю. А ты? Ты думаешь, тебе понравится?

— Да, конечно. Мне всегда хотелось увидеть океан. И когда ты не бываешь насмешливым и гадким, я больше всего хочу быть с тобой.

— Прости меня, что я бываю таким.

— Значит, мы поедем, да?

— Да. Сегодня же.

— А почему бы нам не отправиться прямо сейчас? Тебе не кажется, что это будет здорово? Двинуться в путь в темноте. Я имею в виду, пока прохладно. В этом есть даже что-то волнующее!

— Ты сама достаточно волнующая! Разве нам нужно еще что-нибудь?

— Я вовсе не волнующая. Почему ты так думаешь?

— У меня есть кое-какие основания.

— Ну, так как насчет того, чтобы отправиться в Галвестон прямо сейчас? Я бы хотела, а ты?

— Вообще-то это сумасшедшее время, чтобы отправляться в путь. Но может быть, мы и есть сумасшедшие? Поехали!

Солнце поднялось и начало припекать. Мимо меня время от времени проезжали автомобили, грохоча по мосту и поднимая красную пыль. Она щекотала мне ноздри. Где-то зажужжала саранча. Я чувствовал и слышал все то, что всегда раньше наполняло меня ощущением счастья и радости оттого, что я живу в деревне в середине лета. Я вспоминал о зреющих арбузах и белых окунях на дне реки. Но сейчас это не вызывало у меня прежних ощущений. Я долго просидел в машине, куря одну сигарету за другой. А затем спустился с моста и смыл кровь с лица в канавке у реки.

Я подобрал несколько кусков дерева и бесцельно швырял их в реку. Лениво текущая вода расходилась от них кругами и выплескивалась через загородку плотины. Мои мысли все время крутились, как эти куски дерева, и никак не могли перейти в другое русло. Они все время возвращались к склоненной белокурой головке и голосу, безнадежно повторявшему: «Ладно, ладно».

К склоненной белокурой головке! И почему ты не ударил ее топором? Самое подходящее оружие. Я слышал и другой голос: «Боже, как ей это нравится! Она может затрахать до смерти в машине!» И снова голос, произносящий с горечью: «Ладно, ладно».

Братья Крейн — действительно уверенные в себе ребята и очень способные. Вдвоем они вполне могут справиться с восемнадцатилетней девушкой. Совершенно без труда, так же легко, как, играючи, поднять стофунтовую гирю! Вы сотворили хорошее дело! Вы все уладили. Теперь вам не о чем беспокоиться. Впредь тебе не должно причинять боль то, что говорил о ней Ли. Конечно нет. И ее это тоже не будет тревожить, верно? Возможно, ее вообще никогда ничто не будет тревожить. Ты влюбил ее в себя, заставил выбраться из-под защитной скорлупы и поверить тебе, а затем ударил наотмашь всем этим. Ее теперь уже ничто не взволнует. Нет, теперь все здорово и тебе не надо вспоминать, какая она хорошая. Ты не влюбишься в нее. И больше не будешь испытывать этого разъедающего чувства ревности к Ли. К черту!

Я сел в «бьюик» и тронулся в путь. Стоило вернуться в Шриверпорт, вот только зачем? Машина ехала в другом направлении, и разворачиваться было слишком сложно.

Поздно вечером я оказался в Бьюмонте; бесцельно объехав его несколько раз, я все же вернулся на шоссе в Галвестон. Около девяти часов я поднялся в свой номер в гостинице, принял ванну и переоделся. Я не мог больше находиться в пустой комнате и спустился вниз. Я провел всего одну ночь с Анджелиной, и теперь мне казалось, что без нее повсюду пусто.

Потом я поехал на такси до Рыночной площади, решая, пойти мне в кино или нет. Но понял, что там я не высижу. Снова взяв такси на городской стоянке, я сказал:

— Вперед, по улице!

— Какой-нибудь точный адрес?

— Нет, — отрезал я.

Шофер высадил меня у маленького кафе на углу. Когда Ли жил в Раисе, мы иногда заходили на Почтовую улицу. И вот много лет спустя я опять здесь.

Поднявшись по ступенькам большого двухэтажного дома, я позвонил. Служанка-негритянка, посмотрев на меня в окно, открыла дверь. Гостиная была направо от холла. Она пустовала. В углу стоял фонограф, пол был голым, а около стен стояли софы. Сверху свисали две яркие лампы. Я сел на одну из соф и закурил.

Вошли две девицы. Одна из них, высокая блондинка в коротком платье и золотых босоножках, курила сигарету в длинном мундштуке. Другая была темноволосой, менее крупной и весело улыбалась мне.

— Привет, дорогой! Купи мне выпить! — сказала она.

— Конечно, — охотно согласился я. Они обе сели, причем маленькая брюнетка — ко мне на колени, а блондинка — напротив. Короткое платье ее задралось, и я заметил коричнево-красный кровоподтек на ее ноге, под коленом. Вошла негритянка:

— Что вы хотите, хлебной водки или пива? Мы все заказали виски, и я равнодушно спросил, хотят ли девушки холодного чая.

— Ты какой-то очень тихий. Что тебя беспокоит? — проговорила блондинка.

— Мне просто интересно, почему у блондинок в публичных домах всегда бывают синяки?

— Ну, — сказала она, — я легко переношу кровоподтеки. Ты не хочешь подняться со мной наверх, папочка, и поставить пару синяков?

— Оставь его, Пегги, — прервала ее маленькая, — он мой милый. Ведь верно, беби?

— Конечно.

— Пойдем со мной наверх, милый. Я люблю крупных мужчин. У меня еще никогда не было такого большого!

— Уверен, что не было!

— Что ты хочешь этим сказать, ты, большой ублюдок?

— Да так, черт с ним, забудь!

Она слезла с моих колен и поставила на фонограф пластинку. Под музыку вышла на середину комнаты и стала ритмично пристукивать каблуками и вертеть бедрами.

Я присоединился к ней.

— Как тебя зовут, великан? — Она глядела на меня снизу вверх. Ее голова доставала мне только до плеча.

— Белобрысый.

— А меня зовут Билли. Я тебе нравлюсь?

— Да, очень.

— Да, похоже, я тебе действительно нравлюсь. Вот только что у тебя на уме?

— Ничего. Просто я еще не разогрелся. Надо еще выпить!

Мы выпили еще, и я потанцевал с Пегги. Она была бы хорошей танцовщицей, если бы не профессиональное усердие, с которым она ко мне прижималась. Она слишком заботилась о том, чтобы заработать, а не о том, чтобы получить удовольствие от танца.

Вошел матрос береговой охраны и составил пару Билли. А когда мы перестали танцевать и выпили, он уселся в углу, посадив Пегги себе на колени. Полупьяный, он настаивал на том, чтобы угостить нас выпивкой. Итак, мы выпили еще по одной, а потом по одной, которую купил я. Он меня все время спрашивал, нет ли у меня брата в береговой охране. Видите ли, он служил на патрульном судне на Аляске с парнем, очень похожим на меня.

Мы еще послушали музыку, и моряк с Пегги попытались изобразить танец апачей. Но моряк упал, а она отлетела и плюхнулась в углу на софу. Они разразились хохотом и отправились наверх.

— Это ее парень, — пояснила Билли. — Он все время приходит к ней. И они дерутся прямо черт знает как. Это он наставил ей синяков. А в прошлом месяце она съездила ему туфлей между глаз и он ходил с подбитым глазом.

— Очень мило, — усмехнулся я.

— Ты брюзга, беби. Пойдем развлечемся немного. Ты поднимешься со мной наверх?

— Конечно.

Почему бы нет, подумал я. Когда мы вошли в ее комнату, она сняла туфли, достала из комода полотенце и легла на кровать, глядя на меня. Она была худенькой девушкой, довольно хорошенькой и милой, в мальчишеском стиле. Я сел на край постели и закурил сигарету.

— В чем дело, белобрысик? Ну, давай!

— Не торопи меня.

— Ну, я, кажется, промахнулась. Это впервые, чтобы я сняла платье, а мужчина просто сидел и курил! — пожаловалась она.

— Нет, ты не промахнулась, Билли. — Я положил на постель около ее руки пятидолларовый банкнот. Потом встал. — Как-нибудь увидимся!

Когда малышка закрыла за мной дверь, я услышал, как она произнесла:

— Будь я проклята! Они все сумасшедшие ублюдки!

На следующий день около трех я отправился в бар на Двадцать четвертой улице. На этот раз я был в своей машине. Не помню зачем, но я возвращался в отель. С тех пор как приехал в город, я постоянно пил, но это плохо помогало. Мне становилось только хуже.

Это было дешевое заведение с баром из грубых досок и несколькими неуклюжими столиками. У стойки приземлилась компания матросов, беседуя и громко смеясь. Я сел у другого конца и заказал виски. Бармен, крупный мужчина, примерно моих габаритов, выглядел довольно крепким. Весь его облик указывал, что он бывший боксер.

— Оставь здесь бутылку, приятель. Может, я захочу еще.

— А откуда мне знать, есть у тебя деньги или нет? — процедил он с подозрением.

— Правильно. Ты не знаешь. Оставь, и все. Он оставил бутылку и оперся руками о стойку бара.

— Больно ты умный. Ладно, дам тебе небольшой совет. Не устраивай здесь ничего!

— Ты напиши мне как-нибудь письмо на эту тему. Будет очень приятно услышать о тебе.

Он сурово посмотрел на меня. А я спокойно налил себе еще и бросил несколько монет на стойку бара. Тогда он отошел, искоса глядя на меня.

Где Анджелина может быть сейчас, в эту самую минуту? Где угодно, только не дома. Она никогда не вернется домой. Сколько у нее осталось денег? Как она сможет заработать себе на жизнь? Ты прекрасно понимаешь, что у нее для этого только единственный путь. И после твоего хамского обращения ей, возможно, все равно, когда начать. Чего вообще можно ожидать от людей после той великолепной демонстрации, которую ты ей устроил. Ты, право, здорово помог ей! И себе тоже, не так ли? Почему бы тебе не вернуться в отель, не принять душ и хорошенько не выспаться? Но ты прекрасно знаешь, почему это немыслимо. Но ведь, как бы то ни было, ты же не влюблен в нее? Конечно нет. Ты сидишь в этих маленьких модных кафе только потому, что тебе нравится их обстановка и особенно общество этого симпатичного бармена. Сукина сына. Ты мог бы отправиться в центр и посмотреть какой-нибудь фильм. Ты бы получил удовольствие. Еще бы! Или мог бы вернуться на ферму. Так приятно жить одному и проводить часы в предположениях о том, где Анджелина и что делает. И о том, что она должна думать о тебе. Не забывай об этом! Это очень важно. Ну все же тебе есть что вспомнить приятного из суток, проведенных с ней. Склоненная белокурая головка и убитый голос: «Ладно, ладно». Сэм Харли не смог сломить ее характер за восемнадцать лет, а тебе это удалось как никому, всего за десять минут. Ты просто исключительный парень, правда?

На соседний табурет сел человек с очень большими подложенными плечами. Приблизительно моих лет, он выглядел как какой-то «мелкий стрелок» — шулер или, может быть, сводник.

— Парень, ты не против, если я налью себе из этой бутылки?

— Можешь даже вылить ее себе на голову, если хочешь.

Он налил виски в стакан, который бармен поставил перед ним.

— Эй, Джек, здоровый черт! Как делишки? — поприветствовал он бармена.

По-видимому, они были старыми знакомыми. Не обращая внимания на их беседу, я закурил сигарету. Этот, с квадратными плеча ми, налил себе еще. Джек остановился передо мной.

— Это будет восемьдесят центов, — сказал он, расставив свои огромные веснушчатые лапы на стойке бара.

— Что будет восемьдесят центов?

— Два стакана. — Он кивнул на пустой стакан широкоплечего.

— Хорошо. Пусть восемьдесят центов. И что дальше?

— За тобой восемьдесят центов. Плати.

— Знаешь, что ты можешь сделать со своими восьмьюдесятью центами?

— Минутку, белобрысый, — сказал человек с квадратными плечами, — ты, может быть, не понимаешь, во что ввязался. Джек славный малый, но не надо поступать с ним плохо. Я прав, Джек?

— Ты будешь платить? — спросил Джек. Я почувствовал, что он не собирается долго толковать. После первых нескольких выпадов разговор надоедал ему.

— Давай, белобрысый, — произнес широкоплечий, кладя руку мне на плечо. — Ты же предложил мне выпить с тобой оба раза, да?

— Покупай себе сам свою выпивку, ты, проклятый сводник, — ответил я и ладонью оттолкнул его.

Он упал, опрокинув на себя табуретку. Джек вышел из-за стойки, и я поднялся ему навстречу. Он выглядел очень большим. Пожалуй, фунтов на двадцать тяжелее меня. Но содержание бара не очень полезное дело, и на его животе нарос жирок. По крайней мере, я надеялся, что это жир.

Я нанес ему удар первым, и это, похоже, очень его удивило. Он, несомненно, колотил пьяниц и скандалистов в баре так давно, что уже забыл, что может произойти, если противник выходит из-под его контроля. Он двинулся перед и ударил меня. Для человека его габаритов он оказался довольно подвижен.

Он ударил меня еще пару раз, и я понял, почему он предпочитал держать бар, а не заниматься боксом. При его размерах он не мог протиснуться из картонной коробки. Я позволил ему ударить себя еще раз, а затем подошел поближе и начал молотить жирную складку на его животе. Самое слабое его место. Он втягивал живот каждый раз, когда я наносил удар. Широкоплечий попытался улизнуть, но я выставил ногу, и он упал лицом к двери. С окровавленным ртом и носом ему наконец удалось скрыться.

Конечно, пока я им занимался, Джек сбил меня с ног. Нельзя все-таки отвлекаться на боковые движения, когда дерешься с профессионалом, пусть даже слабым.

Когда прибыли полицейские, все в кафе стояло вверх дном. Они растащили нас и сунули меня в патрульную машину. Все лицо у меня было в крови, но я не знал, сколько там моей крови и сколько — Джека. Он здорово разбил мне физиономию в нескольких местах, и у меня очень сильно болела левая рука.

На следующее утро в суде меня приговорили к штрафу в десять долларов за нарушение общественного порядка в пьяном виде. Учитывая общий ущерб, нанесенный бару, это было не много. Я понял, что заведение Джека не пользуется особенным уважением и никого не волновало, что там произошло. Я отказался платить штраф. Хотя в этом не было никакого смысла. Уже потому, что расходы на гостиницу окажутся больше, чем этот штраф, к тому времени, когда я выйду. Но я чувствовал себя плохо, и мне все было как-то безразлично.

Около двух часов дня пришел тюремщик.

— Эй ты, великан!

— Что тебе?

— Выпускаю тебя. Твой штраф уплачен. Ворча, я пошел за ним. Что он, спятил? Или просто спутал своих «посетителей»? В Галвестоне не было ни единой души, которая могла бы заплатить за меня штраф. И даже, между прочим, никого, кто знал бы, что я в тюрьме. Но в конце концов, это его проблемы, а не мои.

У выхода мне вернули мой нож, часы и конверт с деньгами. Там лежало около восьмидесяти долларов.

— Забавно, — сказал сержант, наблюдая за тем, как я пересчитываю деньги. — У тебя такая пачка денег, а ты заставляешь жену платить за себя штраф!

Я мельком подумал о том, что чья-то жена будет разочарована, когда ее старик не вернется домой.

— Подожди, вот обрею волосы, и мы с тобой тогда поплачем!

— Ладно, убирайся, умник, пока мы снова не забрали тебя!

И я убрался. Я спускался с крыльца, когда увидел ее. Анджелина стояла в дверях дешевого ресторана, расположенного на противоположной стороне улицы. Почти скрытая, она наблюдала за выходом из участка.

Я не подал вида, что заметил ее, и занялся бессмысленным делом — закурил последнюю сигарету. Я решал, как мне поступить. Если я махну рукой и направлюсь к ней, она может попытаться скрыться, так как явно не хотела, чтобы я ее видел. А потом ищи ее! И это с моим-то разбитым лицом и в одежде, которая выглядела так, что меня задержали бы как сексуального маньяка или сумасшедшего, сбежавшего из лечебницы, не успею я пройти и трех кварталов. Или меня стукнет по голове какой-нибудь возмущенный гражданин еще до того, как схватит полиция.

Медленно перейдя улицу, глядя прямо перед собой, я подошел к ресторану. Я не смотрел в ее сторону, но был уверен, что она поспешит войти внутрь. Она так и сделала. Когда я внезапно быстро повернулся ко входу, она была там, и мы оказались лицом к лицу.

— Здравствуй, Анджелина! — окликнул я ее, понимая, что ставлю новый рекорд по глупости, но ничего другого придумать не мог.

В ответ она молча взглянула на меня, а потом, отведя глаза, направилась мимо меня к тротуару. Я догнал ее и взял за руку. Она остановилась.

— Прямо не знаю, что сказать. Давай немного пройдемся по улице, Анджелина. Может быть, я что-нибудь придумаю.

— Давай.

Мы медленно шли под палящим солнцем, и люди с ужасом оглядывались на меня. Я все время держал ее за руку, словно боясь, что она каким-то образом исчезнет. Но мне никак не давались слова. Мы продолжали идти по Двадцатой улице к берегу, проходя в молчании квартал за кварталом. Наконец она сказала:

— Ты очень крепко сжимаешь мне руку. Она начинает затекать.

— Прости. — Я ослабил хватку. — Как ты попала в Галвестон?

— Мужчина и его жена довезли меня до Бьюмонта. Оттуда я приехала автобусом.

— А откуда ты узнала, что я в тюрьме?

— Я была вчера у моря недалеко от отеля и видела, как ты отъехал на машине в сторону города. Я долго смотрела на воду. А около полудня я снова увидела твою машину. Она стояла там. — Она махнула рукой в сторону Двадцать четвертой улицы. — И сегодня утром она оказалась стоящей на том же месте. Я спросила у мужчины на стоянке такси через улицу, не видел ли он тебя. И мне рассказали, что полицейские увезли тебя в своей карете. Я не знала, что такое полицейская карета, но сообразила, что, вероятно, тебя забрали в тюрьму. Там мне сказали, что тебя освободят, если я заплачу штраф. Я заплатила.

Я не мог спокойно смотреть на нее.

— Но почему ты это сделала?

— Не знаю, — просто ответила она.

— Но ведь должна же быть какая-то причина!

— Я подумала, что тебе, может быть, нужна помощь. Может быть, у тебя нет денег на штраф. А я должна тебе.

— Да уж! Ты мне глубоко обязана!

— Но ведь ты потратил очень много денег на мою одежду и ты был со мной иногда удивительно милым.

Я почувствовал, что больше не могу этого вынести. Она действительно так думала. Я глубоко ранил ее, и все же бескомпромиссная честность не позволяла ей забыть мои хорошие поступки.

— Ты не хотела встречаться со мной у тюрьмы? Она долго молчала, прежде чем ответить:

— Я не знаю, Боб. Все так перепуталось. Я хотела снова увидеть тебя и даже, может быть, быть с тобой, но в то же время и не хотела. Ведь быть с тобой — прекрасно, когда ты ведешь себя как влюбленный. Но ты можешь вдруг стать гадким и ужасно жестоким. И то, что ты говоришь, причиняет такую боль!

Остановившись на углу, я взял ее за обе руки и повернул лицом к себе. Мы стояли перед афишей на открытом месте под палящим солнцем. Мимо нас по улице проезжали машины, но мне было все равно. Я должен был сказать ей это:

— Я обещал тебе однажды, что никогда не буду больше злым с тобой, да? И на следующий же день нарушил свое обещание. Поэтому я не буду больше ничего обещать, но попытаюсь объяснить тебе, что случилось у реки. Я не знаю, как сказать тебе, не уверен, что сам все точно понимаю… Единственное, что приходит мне в голову, — это была ревность.

Меня просто всего перекорежило.

— Но из-за чего? Я не понимаю, из-за чего твоя ревность?

— Из-за Ли и прочих дел. Из-за машины. Ты знаешь, что я имею в виду. Я не пытаюсь сейчас причинить тебе боль, Анджелина. Я просто стараюсь объяснить.

— Но почему это вдруг подействовало на тебя? Раньше ведь такого не было.

— Но это было раньше. Очень давно.

— Не очень. У нас ничего не было давно. Мы провели вместе всего три дня.

Она смотрела вниз, чертя носком туфельки узор на тротуаре. И я заметил, какими потертыми и грязными были ее туфли. Белые туфли не приспособлены для путешествия на попутных машинах.

— Да. Всего три дня. Но тогда я не любил тебя. А теперь люблю.

Она ответила после минутного раздумывания:

— У меня то же самое. Боб.

— Ты уверена?

— Да. Вот почему я сюда приехала. Я надеялась увидеть тебя снова. Я считала, есть шанс, что ты все же приедешь сюда, а не отправишься в какое-нибудь другое место.

— Ты не ненавидишь меня за то, что я сказал и сделал?

— Нет. Теперь нет. Думаю, я наконец поняла, в чем дело. И поэтому я здесь. Но ты больше так не поступишь. Боб? Я не переживу этого больше.

— Нет. С этим покончено.

Я скрыл от Анджелины страх, но себя не обманешь. Где гарантия, что это больше не случится? Как можно быть уверенным?

Дежурный посмотрел на меня с подозрением, когда я пришел снова зарегистрироваться, на этот раз с Анджелиной, и попросил двойной номер. Мое заросшее, разбитое лицо с очевидными следами двухнедельного пьянства и жена, которая появилась неожиданно без всякого багажа, — все это было немного чересчур, чтобы не вызывать сомнений. Однако он преодолел их и поселил нас в комнате с видом на берег.

Когда мальчик, провожавший нас, ушел, я поднял Анджелину на руки и сел в кресло у окна, держа ее на коленях. Мы долго молчали, прижавшись друг к другу, прислушиваясь к морскому прибою.

— Ты будешь обнимать меня всегда, да? — спросила она наконец. — Вот так, чтобы я забыла про прошлую ночь и про предыдущую.

— Они были плохими?

— Ужасными! Я пыталась не думать о том, что больше не увижу тебя. Но ведь нельзя заставить себя не думать, верно?

— Да. Невозможно выбросить из головы мысли.

— Тебе не хватало меня, Боб?

— Да.

— Очень?

— Очень. И кроме того, я винил себя в том, что причинил тебе боль. И я думал, что с этим мне придется жить.

— Не думай теперь больше об этом. Она откинулась на мою руку и легко пробежалась пальцами по рубцам и синякам на моем лице:

— Бедное, бедное милое лицо, все разбитое!

— Мне не больно.

— Скажи мне, кто это сделал, и я выцарапаю ему глаза!

— Давай забудем про мое лицо и поговорим о чем-нибудь более приятном. О твоем например!

— Нет, это нельзя забыть. И я вылечу все твои синяки. У тебя прекрасное лицо, и я его люблю!

Мое лицо меня нисколько не интересовало, и я поцеловал Анджелину. Это изменило сразу предмет обсуждения для нас обоих. Интересно, почему, когда я ее целую, это сразу все затмевает так, как виски не может никогда?

Зазубрины, которые оставили факты и острые углы реальности, становились расплывчатыми и смягчались, и шумы становились приглушенными.

— Я так тебя люблю!

— Что ты чувствуешь. Боб? Тебе не кажется, что мы куда-то мчимся? Будто летим среди разноцветных облаков?

— Сейчас мне кажется, что у меня высокая температура и я наглотался хинина. Все в каком-то тумане, и мои уши горят.

— Ну, это звучит не очень красиво. А может быть, тебе нужен доктор?

— Ладно. Позови доктора.

— Нет. Но я хочу, чтобы тебе стало лучше. Я хочу, чтобы ты увидел краски. Большие цветные облака, которые парили бы вокруг и перетекали друг в друга. Я не думаю, что мужчины получают удовольствие оттого, что влюбляются. Ты не видишь красок?

— Нет. Прости, но не вижу.

— Даже если закроешь глаза?

— Я не закрывал. Кажется, не закрывал.

— Поцелуй меня, закрыв глаза.

Я поцеловал ее снова, не закрывая глаз, но это не имело значения. В этом поцелуе сочетались страсть и удивительная нежность. У меня перехватило дыхание, но все было по-прежнему.

— Видел цветные облака?

— Нет. — Я покачал головой.

— Бедные мужчины! Они не получают удовольствия. Не видят красок!

— Я вижу все краски в тебе. Твои волосы дивного цвета. Они лишь немного светлее дикого меда.

— Это очень здорово, но все же не то же самое. Ты не видишь красок. Ты их чувствуешь.

— Я могу видеть твои волосы и чувствовать их. Они касаются моего лица.

— Мне это тоже нравится. Завтра я постригусь, и тебе это понравится еще больше.

— Нет, не понравится. Лучше, чем сейчас, быть не может. И давай не будем говорить о завтрашнем дне. Сейчас не время строить планы на будущее.

— Почему?

— Составление планов требует очень большого напряжения мыслей.

— Я не хочу слышать ничего о мыслях. Я просто хочу, чтобы ты меня целовал.

— Правильно. Больше поцелуев — меньше планов.

— Ты не можешь строить планы, когда целуешь меня?

— Честно говоря, не могу.

— Почему?

— Как я могу целовать тебя и делать одновременно что-нибудь еще?

— Тогда не будем строить сейчас планы относительно моих волос. Сейчас не будем.

— Точно.

— Ты испытывал что-нибудь подобное с другими, Боб?

Закрыв глаза, я прижался лицом к ее шее и молился, чтобы никогда больше не видеть Ли и не слышать о нем. Неужели недостаточно было услышать все это один раз? Теперь это уже не имеет значения. Все это было тысячу лет тому назад, в другом месте и с другой девушкой по имени Анджелина, но не с этой.

В этот день мы больше никуда не выходили, впрочем, как и вечером. Мы ужинали в номере под прохладным ветерком, а потом глазели на людей, гулявших по берегу.

Когда мы уже лежали в темноте, Анджелина внезапно напряглась в моих объятиях:

— О, Боб, а машина?

— Что — машина?

— Мы ведь не пригнали ее. Она все еще в центре, там, где мы ее оставили.

— Ну и что? — рассмеялся я.

— А вдруг ее кто-нибудь угонит?

— Это было бы очень здорово!

— О! — Минуту стояла тишина. Потом она сказала:

— Тебе не нравится эта машина, да?

— Да, вроде того, наверное. Мне не нравится быть в ней с тобой.

— Из-за этого мы поссорились с тобой у реки, да? Эта машина внезапно заставила вспомнить то, что привело тебя в бешенство?

— Давай не говорить об этом.

— Хорошо, если ты не хочешь. Но лучше бы поговорить, чтобы это не стояло между нами. Мне жаль, что так было, но я не стыжусь.

— Тебе и не надо стыдиться. Я думаю, что я все понял, Анджелина. Давай похороним все это.

На следующее утро я проснулся на заре. Стало немного прохладнее. От воды дул легкий ветерок, и низкие облака указывали на то, что день будет ясным. Берег моря был пуст и тих, и шум прибоя был спокойным. Анджелина тихо спала рядом со мной, положив голову на согнутый локоть. Ее окружало рассыпавшееся на подушке облако волос. Я наклонился и поцеловал ее в шею. Она открыла глаза и улыбнулась:

— Тебе надо побриться. Твои колючки поцарапали мне шею.

— Сегодня чудесный день. Нам предстоит очень много дел.

— О, теперь можно строить планы?

— В данный момент да. — Я рассмеялся.

— Ладно. Что мы должны сделать?

— Во-первых, мы должны выписать чек и получить деньги. Нам нужны деньги.

— О, я тебе забыла сказать. У меня осталось еще около пятнадцати долларов от твоих денег. Я отдам их тебе.

— Моих денег? Ты что, не поняла, что бормотал там, в Шриверпорте, этот человек? Теперь это не мои, а наши деньги.

— Ладно, пижон, я оставлю их у себя. Но ты говоришь, что нам нужны еще деньги. Зачем? И где мы их возьмем?

— Нам нужны деньги потому, что у меня осталось всего около семидесяти пяти долларов, а мы проведем здесь неделю. И нам надо купить тебе еще кое-что из одежды: дорожную сумку и купальный костюм и… — я стукнул по простыне рукой, — ночную рубашку. Ты только посмотри на себя!

Она лениво улыбнулась и открыла грудь:

— Ты считаешь, мне нужна ночная рубашка? Зачем?

Взглянув на нее, я почувствовал, что уже не в состоянии строить планы.

— Будь я проклят, если знаю зачем!

— Продолжай. Скажи, зачем?

— Ладно, мы можем купить тебе рубашку длиной в восемь футов, сшитую из парусины, с бечевками со всех сторон, чтобы я мог придумать нам расписание.

Она натянула простыню себе на голову и выглядывала из-под нее только одним карим глазом.

— Давай продолжай. Я вижу, что ход твоих мыслей очень легко прервать. Самая незначительная мелочь выбивает тебя из колеи!

— Когда закончим со всем этим, пойдем поплаваем в прибое.

— А утром нельзя? Я читала на пирсе объявление, что они дают купальные костюмы напрокат.

— Что? Засунуть тебя в один из этих холщовых мешков? Ни за что! Это будет святотатством. Все равно как одеть в это Елену Троянскую!

— Я знала, что ты так скажешь! — Карий глаз лукаво смотрел на меня.

— Что ты знала?

— Когда ты хочешь, то можешь говорить такие приятные вещи, как никто другой!

— Дурочка! Я великий оракул и говорю только истину!

— Да, ты великий пророк. И ты просто чудесный!

— Как ты со мной разговариваешь! Я должен сообщить это своему союзу!

Она высунула голову из-под простыни:

— А в твоем расписании есть пробел, когда я могла бы пойти и постричься?

— Ты что, серьезно хочешь постричься?

— Конечно, глупенький! Разве я не говорила тебе об этом в течение последних двух или трех дней? Я постригусь очень коротко. Вчера я видела на улице девушку с такой прической, как мне хочется. Волосы у нее завиты маленькими локонами, и это просто очаровательно. А мои волосы вьются от природы, их совсем легко укладывать. Я чуть не подошла к ней и не спросила, где она это сделала, и…

Она говорила все быстрее и начала садиться, захваченная своим проектом. Я закрыл ей рот рукой:

— Успокойся. Будто стрижка — самый неотложный вопрос!

— Но я смогу постричься сегодня, а?

— По-моему, тебе вообще не следует стричься. Твои волосы так прекрасны!

— Да, но откуда ты знаешь, как будет, когда я постригусь? Будет гораздо красивее!

— Нет, красивее быть не может!

— Это мои волосы, Боб Крейн, и я сделаю с ними все, что, черт побери, захочу!

Она отодвинулась от меня, закрывшись простыней до ушей и глядя на меня рассерженно. Взгляд ее казался упрямым, как у мула.

— Делай, черт побери, что хочешь, — начал было я, но вдруг замолчал. В конце концов, это действительно ее волосы. И потом, Сэм Харли все эти годы не разрешал ей постричься, запугивая ее. Но таким способом от Анджелины ничего нельзя добиться. Она нисколько не боится. Ее можно заставить силой, но как много ты при этом потеряешь!

— Прости. Мы сделаем это сегодня. Я не собирался упираться. Просто мне казалось, что они такие чудесные.

— Прости и ты меня. Боб. Я не хочу упрямиться и не сделаю этого, если ты категорически против. Ноя знаю, что тебе понравится, когда я постригусь. Всю мою жизнь мне внушали, что я должна и чего не должна делать. Мне не нравится, когда ты начинаешь говорить, как папа.

Я рассмеялся:

— Вопрос улажен. Ни за что не хотелось бы повторять твоего отца.

Мы вышли из гостиницы только около семи тридцати и долго гуляли вдоль берега. Анджелина взволнованно задавала вопросы о маленьких лодках у берега и удивлялась, почему около пирса нет больших судов. И звонко рассмеялась над собой, когда я объяснил, что здесь глубина всего лишь четыре фута. Потом, спустившись на берег, мы поискали раковины. И только после этого поднялись и взяли такси. Мы позавтракали в загородном ресторане. Она ела все, кроме нарезанных бананов, и все говорила о том, как мы смотримся в зеркале, висевшем на стене напротив нашего столика.

Оставив Анджелину в парикмахерском салоне, я отправился в банк за деньгами. Но перед расставанием она спросила:

— Ради Бога, Боб, на что ты смотришь?

— На твои волосы. Я вижу их в последний раз и очень хочу запомнить. Она рассмеялась:

— Ты вернешься через час, да? Мне не хочется, чтобы ты уходил.

— Да, — ответил я, — но ты, возможно, пробудешь здесь часа два или даже больше. Наверное, придется подождать, так как надо было записаться заранее.

По дороге мне встретился старый приятель Майора, работавший в хлопковой фирме. Он отправился со мной в свой банк, чтобы помочь мне получить по чеку. Я купил дорожную сумку для Анджелины, попросил написать на ней ее инициалы и отправить в отель. Затем зашел в цветочный магазин и заказал цветы. Покончив с этим, я прошел через рынок к Двадцать четвертой улице. Машина по-прежнему стояла перед баром. Один из водителей такси, стоявший около своей машины рядом с баром, улыбнулся мне:

— Послушай, это не ты ли сцепился позавчера с Джеком?

— Да, а что?

— Он всем рассказывает, что сделает с тобой, если ты появишься здесь. Он говорит, что ты не забрал свою машину, потому что боишься прийти.

Нетерпеливое желание таксиста увидеть драку мне не слишком понравилось. Против бара я приостановился, но вовремя вспомнил, что должен встретиться с Анджелиной где-то через полчаса. Поэтому я перешел улицу и сел в «бьюик». Я отъехал от бара, испытывая некоторую гордость оттого, что я женатый человек и у меня есть чувство ответственности. Я немного даже удивлялся себе. Раньше перспектива новой драки с большеротым Джеком была бы для меня соблазнительной приманкой.

Я остановился напротив парикмахерской, на противоположной стороне улицы, и стал ждать. Вскоре появилась Анджелина и стала оглядываться. Я почувствовал, что, когда я гляжу на нее, по мне разливается тепло и ощущение счастья. Я не сразу нажал на гудок и помахал ей рукой.

Коротко постриженные волосы вызвали у меня, как я и ожидал, некоторый шок. Однако, видя ее озаренную солнцем головку с рыжеватыми кудрями, я понял, что с этим можно жить. И когда она захочет переменить прическу, я, вероятно, буду так же поражен, как сейчас.

Я перешел через улицу. Она с нетерпением меня ждала.

— Ну что?

— Ты права. Я зря все это время был против. Это прелестно.

— Потрогай! — сказала она.

Я очень осторожно дотронулся до колечек на ее голове.

— Пойдем скорее в гостиницу!

— Нет, ты слишком много времени потратил, вырабатывая свой план, — улыбнулась она. — Давай останемся в центре, пока не сделаем всего, что ты наметил.

В одном из магазинов мы выбрали купальный костюм и махровый купальный халат канареечно-желтого цвета, сандалии и купальную шапочку. Пока она возбужденно бегала между прилавками, ища еще какую-то одежду, я купил себе плавки. Мы наполнили машину свертками и отправились в гостиницу.

Когда мы вошли, цветы уже стояли в комнате. Она обхватила мою шею руками и потянула к себе, как утопающий пловец. Прижав губы к моему уху, она страстно прошептала:

— Обними меня крепче, вот так, Боб! И никогда не выпускай!

Следующие шесть дней прошли чудесно. Рано утром, иногда даже до восхода солнца, мы плавали в полосе прибоя. Потом лежали на песке и разговаривали. Возвращались в девять или позже в предвкушении завтрака. Казалось, Анджелина никогда не устает бороться с прибоем и восхищаться им. То, что залив никогда не был спокоен, служило источником постоянного удивления, и она говорила, что это — океан.

Большинство девушек, приходивших на берег, обычно были склонны немного побарахтаться в воде, чтобы потом выйти и разлечься в привлекательных позах на песке. Но Анджелина хотела большего. Вода зачаровывала ее, и она получала какое-то особое, странное удовольствие, борясь с волнами. Чем выше они были, тем больше ей это нравилось. А ведь вначале она совсем не умела плавать. И мне пришлось давать ей уроки в бассейне по вечерам.

Когда она появлялась на берегу в своем желтом костюме, все головы поворачивались в ее сторону. Прекрасно зная это, она все же валянию на песке предпочитала плавание среди волн, вызывавших у нее трепет. Когда она наконец уставала, мы ложились, распростершись на песке. И я, закурив, не отрываясь смотрел, как она снимала белую купальную шапочку и встряхивала кудрями.

— Почему ты всегда так на меня смотришь? — улыбнулась Анджелина.

— Ну, это блестящий вопрос. Ты даже не представляешь себе, как выглядишь в этом костюме, да?

— Тебе он нравится?

— Только когда он надет на тебе. Или лучше сказать, когда ты частично в нем. У меня всегда температура повышается, когда я смотрю на тебя. Понимаешь, он очень сексуален, но в то же время очень хороший и правильный. Но может быть, эти симптомы ошибочны и мы любим друг друга платонически?

— Что значит — платонически? — спросила она, и я объяснил ей. Она рассмеялась. — Думаю, что до сих пор мы любили друг друга не очень платонически. Но теперь мы можем начать, правда?

— Немедленно.

— Это забавно. Я всегда хотела сидеть на пьедестале. Я читала об этом в книгах. Как долго, по-твоему, мы должны этим заниматься?

— По крайней мере, пока мы здесь, на берегу. Мы должны выдержать испытание.

Мы долго молчали, и наконец она бросила на мои плечи горсть песка и спросила:

— О чем ты думаешь? Ты так серьезен.

— Анджелина! Твое имя звучит так музыкально, и в то же время в нем есть какой-то журчащий звук. Почему тебя так назвали? Это не в честь реки?

— Да. Я родилась в долине реки Анджелины, когда папа арендовал там ферму. Тебе это кажется смешным?

— Я считаю, что твое имя прекрасно. Я рад, что ты родилась там. Представь себе, что ты появилась бы на свет севернее, в Пенобскоте или в Шулькил?

— А тогда ты любил бы меня?

— Я любил бы тебя, даже если бы ты родилась на северном разветвлении Янцзы-Цзяна.

Однажды, когда мы лежали в темноте комнаты, а на набережной уже утихли всякие звуки, кроме шума прибоя, Анджелина внезапно обхватила меня за шею и прижалась к ней лицом.

А я-то думал, что она спит.

— Боб, — прошептала она, — давай никогда не возвращаться! Разве мы не можем остаться здесь навсегда?

— Да, правда, здесь чудесно.

— О, не только это. Боб. Я всегда была так несчастна там, и все было так, так… Я не знаю, как выразиться. Но я просто содрогаюсь, когда думаю об этом и о тебе, и я боюсь возвращаться. Никак нельзя остаться здесь?

— Нет, — ответил я. — Я должен вернуться к своей работе.

— Но тебе ведь не обязательно работать там? Ты мог бы устроиться здесь или где-нибудь в другом месте.

— Нет. Запомни: моя ферма там, и мы должны там жить.

— Но тебе не обязательно вообще жить на ферме. Ты мог бы заниматься множеством других дел. Чему-то же тебя учили в колледже!

В темноте я ухмыльнулся. Прорывать линию и отбивать левый хук — вот все, чему я научился там. Это не слишком полезно для дальнейшей жизни, особенно если ты малоперспективен в обоих отношениях.

— Мне очень жаль, Анджелина, но мне нравится жить на ферме. Я научу тебя тоже любить это. Все будет иначе, чем раньше.

Она вздохнула:

— Я знаю это. Боб. С тобой мне везде будет хорошо. Я больше не стану говорить об этом. Просто иногда мне делается страшно, когда думаю о возвращении.

Почти каждый вечер мы отправлялись танцевать. Только здесь Анджелина узнала, что такое танцы. Я тоже на паркете не Бог весть что и очень быстро научил ее всему, что умел. С ее природной грацией и хорошим чувством ритма она скоро могла уже танцевать с более профессиональными танцорами, чем я. Другой вопрос, что ей не представлялось такой возможности.

Один скверный момент, который я пережил за это время, был как раз во время танцев. Оркестр исполнял «Звездную пыль», и мы танцевали, тесно прижавшись друг к другу, когда она подняла на меня глаза:

— Боб, знаешь, я только что подумала, скольким вещам ты меня научил. Как плавать и как танцевать и, конечно, как стать счастливее всех на свете. Похоже, ты научил меня всему.

Всему, кроме одного, подумал я, а этому ее научил Ли. Я сбился с ритма и споткнулся. Но тут же поправился и продолжал танцевать. Кажется, она ничего не заметила.

Однако в этом был и положительный момент. Промелькнувшая мысль о Ли не вывела меня из равновесия, я не взорвался, как тогда у реки. По-моему, я научился держать себя в руках. Да и мерзкий шок, вызываемый этой мыслью, перестал быть таким сильным.

Я подумал, что именно это Анджелина имела в виду, когда говорила, что боится возвращаться. Но нет, я знал, что она не влюблена в Ли. И раз так, то что бы ни сказал или ни сделал Ли, он ведь, в конце концов, был моим братом и нам не следовало его бояться. Единственное, чем я мог позже объяснить эту свою слепоту, было то, что я не понимал, насколько Ли изменился и продолжал меняться. Я редко думал о Ли и Мэри в эти шесть дней. Было слишком трудно думать вообще о ком-нибудь. Раз или два мне пришло в голову: а что происходит дома и есть ли надежда, что Сэм Харли до такой степени напугал Ли, что тот остановился и задумался. Я боялся за него. Вдруг он потеряет Мэри, а ведь это вполне возможно. Ли всегда был для нее всем, еще с того времени, когда мы были детьми, но она ведь достаточно гордая. И в один прекрасный день он может совершить такое, что ее самолюбие не позволит ей перенести.

В последний вечер мы уехали далеко по длинной пустынной полосе берега. Там сразу после заката мы остановили машину и стали собирать сухие сучья для костра. Когда костер разгорелся вовсю и от него в сгущающийся сумрак полетели искры, мы переоделись в купальные костюмы, каждый по свою сторону машины, и сбежали к воде. С юга дул сильный ветер, высоко поднимая волны. Они разбивались далеко о первую преграду со страшным грохотом, который наполнял и перекрывал все вокруг в этом мире, принадлежавшем нам одним.

Мы заплыли далеко и полностью ощутили силу прибоя и соленый вкус воды во рту. Я старался держаться к ней поближе, ни на миг не выпуская из виду белую купальную шапочку на фоне белой пены волн в темноте. Ее прибивало ко мне силой морских волн, и я ощущал теплую нежность ее тела, прижимавшегося ко мне на минуту. Потом ее снова отбрасывало в темноту и в пучину воды. Казалось, что-то шелковое касалось меня и уплывало. Я бросался за ней и ловил ее вместе с набегающей волной. И мы, смеясь, стояли, борясь с силой отбегающих волн. И я целовал ее, чувствуя соль на ее губах. Потом новая волна захлестывала нас и разлучала, бросая в бурлящую белизну пены.

Мы вернулись на берег к костру. Тот уже догорал. От него остались лишь раскаленные угли. Большое полено, положенное мной посреди костра, сгорев, развалилось на две половины. Я вбил их в тлеющие угли, и ветер раздул вокруг них пламя.

Мы достали булочки и шницели, а также проволочную вилку на длинной ручке, купленную в магазине, где все стоило пять или десять центов, и пожарили шницели на углях. Потом мы лежали на спине на желтом халате и смотрели, как ветер выбрасывает искры, выискивая их среди тлеющих углей, в пустынные дюны. Никого вокруг на мили и мили, и мы — единственные люди в этом черном, диком пространстве. Анджелина сняла купальную шапочку, и свет догорающего костра озарил кудри и мягкие линии ее тела.

— Интересно, приедем ли мы когда-нибудь опять в Галвестон, Боб?

— Да, конечно.

— Не знаю, хочу ли я этого, — медленно произнесла она. — Может быть, не стоит. Ведь так, как сейчас, уже быть не может. Лучше, наверное, если мы просто навсегда запомним все это.

Я ничего не ответил, и мы перестали смотреть на огонь. Все было так, как в то утро, когда мы не могли наглядеться друг на друга, но только на этот раз Ли отсутствовал, так же как и мысль о нем. Далеко не сразу я поцеловал Анджелину. В ней была страсть, как у моря, бушевавшего в темноте. Страсть и неистовое желание, каких я никогда не испытывал раньше. Шум прибоя мы оба будем помнить, пока живы Мы уехали на следующий день в полдень. Я вел машину по мощеной дороге. Анджелина сидела рядом и молчала. Поймав мой взгляд, она повернулась и слегка улыбнулась. Но мы ничего друг другу не сказали.

Мы вернулись в город около десяти часов. Встреча оказалась какой угодно, но только не сердечной. Когда мы подъехали к стоянке у въезда на площадь, мне помахал рукой Грэди Батлер — один из помощников шерифа. Он вскочил на подножку еще двигавшейся машины.

— Боб, — сказал он, — я хотел бы, чтобы ты и твой сумасшедший братец как-нибудь договорились между собой об этой машине.

— А в чем дело?

— В чем дело? Ну, он является в суд около трех дней тому назад и заявляет, что его машина украдена. Мы поднимаем номер лицензии и все прочее, даем повсюду объявления об этом. А затем я случайно узнаю, что машина вовсе не украдена, она у тебя. Я сообщаю об этом Ли, а он говорит, что ничего не помнит, так как был, вероятно, пьян.

— Он был пьян и на этот раз?

— Пьян? Конечно. Он был пьян оба раза. Я хотел бы, чтобы вы как-то встретились. У нас достаточно головной боли и без того, а Ли все только усложняет.

— О’кей, — кивнул я, — сейчас отведу ему машину и, может, приведу его в порядок. Ты не видел его где-нибудь с час назад?

— Нет. Слава Богу, нет.

— А что, собственно, происходит?

— Просто последние недели он в запое. Я уже устал вытаскивать его из разных неприятностей.

Кто-то сзади нас начал нетерпеливо сигналить, поэтому Батлер соскочил с подножки, и мы двинулись дальше.

Я почувствовал некоторое беспокойство, когда мы выехали на улицу Северного вяза, и мне не стало лучше, когда, наконец, мы остановились перед старым домом. Ни одного светящегося окна. Значит, никого нет дома. «А где же Мэри?» — встревожился я. Не хотелось бессмысленно терять время сегодня вечером, и мы отправились на ферму.

В домике арендатора света не было. Я и не ждал иного. Джейк и Хелен обычно в это время спали. Мы остановились под высокими деревьями, и я повернулся к Анджелине:

— Ну вот, мы дома.

Всю дорогу из города она сидела очень тихо. Мы поднялись на крыльцо, и я, открыв дверь, перенес ее через порог на руках.

— Я всю дорогу надеялась, что ты сделаешь так. Боб, — просто сказала она.

Я прошел через холл, неся Анджелину на руках, на ощупь находя дорогу, и вошел в спальню.

В запертом доме было тепло и совершенно тихо. Темнота, казалось, давила на нас.

— Держи меня, Боб, — прошептала она. — Не отпускай. Я боюсь.

Я чувствовал, что она дрожит.

— Здесь нечего бояться, — успокоил я.

— Я знаю. Я просто нервничаю, но все же что-то меня пугает.

Сев на кровать, я продолжал держать ее в объятиях, пока она не перестала дрожать. Затем я встал, открыл заднюю дверь, поднял стекла и зажег лампу. Анджелина улыбнулась мне, чуть-чуть смущенно. Я показал ей все комнаты. Живя всю жизнь напротив, за долиной Черного ручья, она видела этот дом только снаружи.

Дом ей понравился и мебель, которую я сумел собрать, тоже. Однако Анджелина выглядела несколько подавленной. Потом мы все тщательно осмотрели в кухне, ознакомившись даже с посудой и шкафами для продуктов.

— Не беспокойся о кухне, — сказал я, — утром придет Хелен и приготовит завтрак.

Я, конечно, уже рассказал ей, как у нас заведено. Мне показалось, что она смотрит на меня как-то подозрительно, но она ничего не сказала, и я забыл о своих словах. Как бы то ни было, я все думал о Мэри и Ли, мало что замечая вокруг.

Утром, когда я открыл глаза, только начинало рассветать. Было еще слишком рано, чтобы подниматься, по крайней мере в это время года, когда хлопок отложен и дел не так уж много. Я стал снова засыпать, но вдруг обнаружил, что Анджелины нет рядом. И тут я услышал стук открывающейся дверцы кухонной печи. Я прошел босиком по линолеуму в столовой и заглянул на кухню.

Анджелина, полностью одетая, разжигала огонь в плите. Лицо ее было таким невероятно серьезным и она казалась такой сосредоточенной, что я невольно рассмеялся. Она даже не слышала, как я вошел.

— Чем это ты так занята? Пойдем в постель и успокойся. Скоро придет Хелен и приготовит завтрак для нас всех.

Анджелина повернулась ко мне, ощетинившись, как разозленная дикобразиха.

— Через мой труп она будет готовить здесь завтрак! — выкрикнула Анджелина, захлопнув дверцу плиты и стукнув по дровам, лежавшим в ящике.

— Остановись, — сказал я, не задумываясь над происходящим. — Хелен хорошо готовит, и она нас не отравит.

— Боб Крейн, я и не сомневаюсь, что она хорошая повариха. Возможно, даже лучшая в мире, судя по тому, как ты о ней говоришь!

Я не мог вспомнить, чтобы я упомянул имя Хелен более двух раз с тех пор, как мы поженились.

— Может быть, я не очень хорошо готовлю и, может быть, я отравлю нас, но ни одна женщина не войдет больше в мою кухню! И не будет здесь готовить! Раньше я сожгу дом!

— Но Боже мой, — возразил я, начиная сердиться, — что же, ты считаешь, должны делать Джейк и Хелен? Ездить питаться в город? В их домике нет даже плиты.

— Ты просто сознательно хочешь извратить мои слова! Я не говорила, что они не могут есть здесь с нами. Я сказала только, что она не будет хозяйничать в моей кухне! Конечно, они могут питаться с нами. Но если ты задумаешься хоть на минуту…

— Нет, нет, нет. Похоже, я совсем разучился это делать, — рассмеялся я, начиная понимать, что она, как всегда, права. И она была такой маленькой и прелестной, и такой воинственной и готовой сражаться, что я, улыбаясь, приподнял ее над полом и поцеловал. — Хорошо, хозяйка дома, я немедленно пойду и убью Джейка и Хелен в их постели. Что у нас на завтрак?

— Бекон с яйцами. Ты любишь меня. Боб? И горячие бисквиты. — Она касалась губами моей шеи.

— Конечно, я люблю тебя и горячие бисквиты. Возьми сейчас один готовый и положи его на макушку своей горячей головы!

— Прости, — прервала она, — мне стыдно. Но мысль о том, что кто-то явится в мой дом и будет здесь готовить, заставляет мою кровь просто кипеть!

— Я знаю, маленькая дикая кошка, — засмеялся я, — у твоей крови самая низкая точка кипения по сравнению с любой жидкостью, которая только известна науке.

Одевшись и побрившись, я вышел на парадное крыльцо как раз в тот момент, когда Джейк и Хелен пересекали дорогу. Они увидели «бьюик», припаркованный под деревьями, и, вероятно, заметили дым, шедший из трубы кухонной плиты, потому что они повернулись, быстро посовещались и снова вошли в свой дом.

Меня это поставило в тупик, но вскоре они появились вновь.

Хелен надела другое платье и чулки.

Они мне обрадовались, и мы вместе вернулись в столовую, где Анджелина подала на стол завтрак. Она, конечно, знала Джейка, потому что тот ходил охотиться на лис с Сэмом. Но Хелен она раньше не встречала.

Завтрак прошел благополучно. Вначале разговаривали главным образом мы с Джейком, но постепенно Анджелина и Хелен преодолели свою вежливую сдержанность и стали вести себя приветливее. Никто не мог долго противиться простому чистосердечному дружелюбию Хелен. Анджелина установила свои права на кухню и обстановку в доме, а также поняла, что Хелен простая девушка, деревенская и поэтому славная и добродушная, — и все наладилось.

Возникло некоторое замешательство относительно кухонных дел. После завтрака Джейк и Хелен стали настаивать, что не должны стеснять нас теперь, когда я женился. Мне нужно было вернуть машину Ли, и я пообещал прихватить плиту для их дома из города.

В город я отправился один. Анджелина хотела распаковать вещи и прибраться в доме. Кроме того, мне не очень хотелось брать ее с собой, пока я не выясню, что происходит или произошло с Ли и Мэри.

Я остановился под большими дубами перед домом около девяти часов.

У дороги был припаркован мой «форд» с разбитым крылом. Вчера ночью его не было. Я постучал, но никто не вышел. Дверь не была заперта, и я прошел по темному коридору в гостиную. В тишине шаги мои отдавались эхом. Повсюду валялись окурки сигарет. На ковре в гостиной лежал пепел, и одна из подушек на софе наполовину обгорела. Вокруг были разбросаны перья. На каменной плите против камина стояла банка из-под фруктовых консервов.

Я понял, что не найду здесь Мэри, и отправился по всем комнатам в поисках Ли.

Кровать в их спальне выглядела так, будто кто-то спал на ней в башмаках. А на стуле валялось женское пальто, не принадлежавшее Мэри.

Я обнаружил Ли в кухне. Он сидел на стуле и спал, навалившись на стол. Около его руки лежал полусъеденный сандвич с сардинами, и над ним жужжала муха. Тут же валялся окурок сигареты, которая, видно, долго тлела на столе, пока не догорела до конца.

Я сел за стол напротив брата и тихонько потряс его за плечо.

— Проснись, Ли, — позвал я, — это я, Боб. Пришлось трясти его довольно долго, прежде чем он очнулся. Он выпрямился, качаясь, слегка поддерживая себя руками, и молча уставился на меня. Под его красными глазами залегли темные круги.

— Привет, — сказал я.

С минуту он тупо смотрел на меня.

— Ты, сукин сын, — произнес он медленно.

Я принес из гостиной банку из-под консервов. Вылил оттуда остатки виски в стакан и дал Ли. Руки его ужасно дрожали. Проглотив содержимое стакана, он закашлялся и передернулся, затем встряхнул головой. Но когда он взглянул на меня, я понял, что напиток подействовал. Глаза его несколько оживились.

— А, — протянул Ли, — это красавчик Боб. Значит, ты наконец вернулся. " — Вернулся.

Я снова сел за стол напротив него, закурил сигарету и передал ему.

— Где ты ее оставил? — требовательно спросил Ли.

Перегнувшись через стол, он схватил меня за руку. Он весь дрожал.

— Оставил кого?

— Ты знаешь, о ком я говорю. Где ты ее оставил? Иисусе Христе, я чуть не спятил за последние десять дней! Я все думал о том, что ты с ней.

— Успокойся, — попросил я. Но он начал говорить громче и выглядел как помешанный.

— Дьявол, разве ты не был с ней? Чем ты занимался все это время? Не мог же ты сдержаться? Я вообще удивляюсь, как ты еще стоишь на ногах или ходишь?

Я взял полусъеденный сандвич, сунул его ему в рот целиком, до последней четверти дюйма, и прикрыл его рот рукой. Он подавился, попытался отодвинуться и ударить меня по руке, но я сгреб его за воротник другой рукой и заставил притихнуть. На пол свалился стакан и разбился.

— Пожуй, — сказал я. — Заткни свой поганый рот.

Мои руки дрожали теперь так же, как его, и я почувствовал спазмы в желудке. Во рту у меня пересохло. Спокойно. Спокойно. Он пьян и не соображает, что говорит. И откуда ему знать, что произошло с того утра, когда я уехал? Откуда ему знать?

Взгляд его был прикован к моему лицу, по-видимому, ему нелегко было смотреть на меня, так как я видел в его глазах страх.

Я отпустил его, и он выплюнул хлеб, глубоко вздохнул и попытался оттолкнуться от стола и встать. Но это оказалось не так просто. Он упал назад вместе со стулом. Когда же он наконец собрался с силами и встал, то смотрел на меня, раскрыв рот.

— Что с тобой случилось? — спросил я, пытаясь дышать ровно.

— Ты псих!

— Подними свой стул, Ли, и сядь. — Я уже овладел собой. — Давай забудем все и начнем сначала. Я приехал, чтобы сообщить тебе и Мэри, что Анджелина и я вернулись из поездки и приглашаем вас к себе в гости.

— Ты хочешь сказать, что привез ее с собой? Она здесь? Ты просто ненормальный!

— Ты не наелся? Остался еще кусок сандвича!

Он сел и замолчал.

— Где Мэри?

— Откуда я, черт побери, знаю? Думаю, у своей бабки.

— Она тебя бросила?

— Да, ну и что?

— Когда?

— Примерно через два дня после твоего отъезда. Она каким-то образом узнала об этой истории с Анджелиной. Возможно, я проболтался спьяну. Она, правда, и раньше подозревала. Она не верила, что здесь замешан ты. Тебя она считала паинькой или вроде того. Короче, она сказала, что уходит. А я был пьян и сходил с ума из-за Анджелины. И ответил, что мне безразлично, пусть уходит.

— Ты даже ни разу не съездил к ней и не попытался все уладить? Он угрюмо отвернулся:

— Это ничего бы не изменило. После того, что случилось. На вторую ночь бабка, вероятно, уговорила ее вернуться и поговорить со мной. И она пришла, но не вовремя. Я как раз пригласил старую подружку из Раиса. Когда Мэри вошла, эта девчонка в ее ночной рубашке, совершенно пьяная, лежала в нашей постели. После этого, по-твоему, мне стоит ехать к Мэри? Ни за что. Так или иначе, мы расстались.

Я встал, чтобы уйти. Не было никакого смысла оставаться здесь.

— Мне жаль. Ли!

— Иди ты к черту! Ты пригнал мою машину?

— Да. Она возле дома. — Я бросил ключи на стол.

— Ну что ж, это очень мило с твоей стороны. Попользовался и хватит, теперь самому пригодится.

Я промолчал. Когда я уже выходил из кухни, Ли сказал:

— Я почти решил заявить, что ее украли. Тебя могли задержать.

— Ты. «почти решил»? — переспросил я, продолжая идти через гостиную. Когда я оглянулся, он все еще сидел за столом.

На следующий день Ли приговорили к шестидесяти дням заключения за вождение машины в нетрезвом состоянии. Он ехал ночью через площадь со скоростью сорока миль в час и врезался в стоящую машину, практически полностью ее разбив. Ремонт двух автомобилей обошелся ему почти в четыреста долларов. На этот раз дело не обошлось простым штрафом. До этого его уже слишком часто штрафовали и предупреждали. И вот его наконец отправили в тюрьму на целых два месяца. Мэри подала на развод. Я съездил к ней, хотя прекрасно понимал, что это, в общем, не мое дело и что уговаривать ее бесполезно. Она терпеливо меня выслушала и ни разу не сказала, чтобы я не вмешивался, но явно уже приняла решение. Похоже, она не винила Ли и не испытывала по поводу случившегося особой горечи, просто для нее все было кончено. Я попытался уговорить ее поехать со мной в тюрьму, но она отрицательно покачала головой.

Мы сидели в кабинке в кафе Гордона. Мэри играла двумя соломинками, поданными с кока-колой.

— Прости, Боб, но зачем? Все уже кончено. Стоит ли продлевать агонию? Мне просто неприятно видеть его, потому что я всегда начинаю думать, как все могло бы быть. Не слишком большое удовольствие смотреть на него, зная, каким человеком он мог бы стать, если бы повзрослел — Да, наверное. Я всегда надеялся, что с тобой он остепенится и перестанет влезать во все эти неприятности. Но это, вероятно, не произойдет никогда.

Она посмотрела на меня чуть насмешливо:

— Нет, я не думаю, что женщина может из любого сделать мужчину. Как, впрочем, и мужчина из любой сделать женщину. Женщина может взять мужчину и сделать из него цивилизованного человека, то есть женатого. Но для начала он должен быть все же просто человеком!

— А мне кажется, все-таки он в достаточной мере человек, чтобы преодолеть все это, — запротестовал я. — Конечно, он совершенно сумасшедший и более неистовый, чем мартовский кот, но я бы не назвал его слабаком!

— Ну, я говорю о настоящем мужчине. Разве мужчина тот, у кого много волос на груди?

И грубый голос, который как бы исходит из утробы? И он топчет своих волосатых братьев?

— Вероятно, ты права.

Когда мы встали, Мэри сказала что-то загадочное, что я понял значительно позже:

— Боб, почему ты не уедешь отсюда? Ведь Ли всегда будет здесь.

— Ты хочешь сказать, из-за этой истории? По-моему, это ни к чему. Вначале мне пришлось трудновато, но сейчас я все это выбросил из головы.

Она взяла свою сумочку, а я — счет.

— Да, я знаю, что ты все преодолел. Я знаю, что ты взрослеешь. Ты пережил это. Но пережил ли Ли?

Она больше ничего не сказала и молчала, пока я вез ее в дом бабушки.

— До свидания. Боб. Как-нибудь на днях я навещу тебя.

В начале сентября мы стали собирать хлопок на верхних полях. Сначала мы работали вдвоем, но так как коробочки хлопка раскрывались все быстрее, потребовалось больше сборщиков. Мы работали под горячим солнцем. Все еще было очень сухо, и небольшие облачка пыли носились по полю, как миниатюрные циклоны. В пыльные, жаркие полдни слышалось жужжание саранчи.

Ли выпустили из тюрьмы в середине сентября. Забот у нас все прибавлялось, и мне было некогда съездить в город. Джейк управлял фургоном, отвозя хлопок к джину, а я взвешивал собранное на поле.

Я слышал, что Ли вернулся в большой дом на улице Северного вяза и живет там один. И послал к нему сказать, чтобы он приезжал в гости. Я не очень ожидал, что он примет приглашение, поскольку он недружелюбно встречал меня в тюрьме. Поэтому сильно удивился, увидев большой «родстер», подъезжающий к нам, поздно вечером в субботу.

Ли вошел в холл, и я отметил, что он трезв и хорошо выглядит. Явно дни, проведенные в заключении, без алкоголя, сказались на нем благоприятно. Он был одет в коричневый твидовый костюм, который очень шел ему, как, впрочем, вся его одежда. Он улыбался той особой, немного печальной улыбкой, которая обезоруживала в течение его жизни многих людей. Он немного постоял в дверях, посмотрел на меня и улыбнулся:

— Привет, деревенщина! Я слышал, что меня пригласили на ужин?

В этот момент из кухни вышла Анджелина и остановилась, увидев его. Они встретились в первый раз с тех пор, как мы вернулись. Мне казалось, что все мы старались не думать о том, последнем, их свидании. По крайней мере я и Анджелина. А вот о чем думал Ли?

Он сделал шаг вперед с наигранной изысканной вежливостью.

— Привет, Анджелина!

И они пожали друг другу руки. Это выглядело так, будто судья из Верховного суда приветствует любимую племянницу.

— Привет, Ли, — ответила Анджелина, и я почувствовал гордость за нее. Я не знал, что в этой восемнадцатилетней девушке может быть столько простого достоинства.

Он был спокойно вежлив с ней во время ужина и ни разу не проявил никакого нарочитого внимания. Но, с другой стороны, задавая мне вопрос или обращаясь ко мне, он не забывал повернуться к ней, чтобы включить и ее в беседу, заинтересовать ее.

Я был горд и счастлив видеть его таким. Их обоих я любил больше всего на свете, и мне хотелось раз и навсегда похоронить безобразную историю, происшедшую с нами. И когда он между прочим упомянул, что хочет вернуться на работу, я почувствовал, что удовлетворен всем на свете.

— Ты ведь много знаешь о древесине, Боб? — спросил Ли, допивая кофе. Мы зажгли керосиновую лампу, и он был красив как черт, со своими гладкими черными волосами и темными глазами.

— Не очень, а что?

— О, я просто подумал… Понимаешь, прежде чем Майор решил окончательно расстаться со своими двумя лесопилками, он интересовался бизнесом, связанным с древесиной. Он никогда ничего не предпринимал в этом направлении, но собрал очень много данных и отметил места, где растут лучшие дубы и ореховые деревья. Я в последнее время стал серьезно подумывать об этом. Я мог бы вернуть одну из этих лесопилок и начать делать дубовые доски. Это может принести большие деньги, если найти хороший лес и умело вести дело.

— Но ты должен в этом разбираться, ведь столько лет провел с Майором, — ответил я.

— Возможно, я займусь этим. Нельзя же всю жизнь ничего не делать.

Он оставался у нас почти до десяти часов. Мы много говорили и иногда включали фонограф. Вечер прошел почти безупречно. Однако был один момент, когда я немного забеспокоился. Но потом решил, что это просто игра моего воображения или, по крайней мере, преувеличение. Когда я зажигал сигарету, а Анджелина зачем-то встала, я увидел, каким взглядом Ли провожал ее. Вероятно, ему казалось, что за ним не наблюдают.

— Может быть, он все же переменился? — спросил я, когда Ли уехал. — Как ты думаешь, Анджелина?

— Может быть. Боб, — ответила она тихо.

— Он ведь ничего, когда ведет себя прилично, правда?

— Да, Боб. Он был очень мил, и он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, даже в кино.

— Ну что ж, я сам напросился! — проговорил я немного кисло.

— Ты что, злишься, что не так красив, как он? — рассмеялась она.

— Нет, но, Богом клянусь, ни одному мужчине не понравилось бы сидеть и слушать, как его жена…

Она поцеловала меня, и я замолчал и успокоился.

В следующие десять дней Ли к нам зачастил. Приезжал почти всегда к ужину и всегда привозил бифштексы, или мороженое, или еще что-нибудь из города. Но я заметил, что после каждого его визита Анджелина становилась озабоченнее и у нее портилось настроение. В один прекрасный день она спросила, должны ли мы принимать его так часто?

— Ну, мы, конечно, не обязаны, — сказал я удивленно, — но ведь он, в конце концов, мой брат. И мне кажется, это помогает ему удерживаться от пьянства.

— Может быть, — коротко бросила она. Затем внезапно он перестал приезжать и не появлялся всю последнюю неделю сентября. Мы заканчивали с хлопком в долине, и Джейк, Хелен и я проводили там целый день. Анджелина хотела пойти собирать хлопок вместе с нами, но я ей не позволил. Мне не хотелось, чтобы моя жена работала в поле, как наемная сборщица. Тогда она предложила заняться взвешиванием или ездить вместе с Джейком на фургоне к джину. Ей не хотелось сидеть дома. Я решил, что это из-за чудесной погоды — бабьего лета, — и сказал, что подумаю.

В тот же день, поздно вечером, Джейк и я накладывали кипы хлопка, которые на следующий день надо было отвезти к джину, Я подавал ему хлопок в большой сетке, наполняя ее из груды на земле недалеко от станции взвешивания. Джейк складывал и утрамбовывал его. Внезапно он рассмеялся:

— Этот, твой брат, он что, всегда так гоняет машину?

— Да, — ответил я рассеянно. — Для него скорость ниже пятидесяти равносильна остановке.

— Я видел, как он выскочил с дорожки от твоего дома и так резко свернул на главную дорогу, что, могу поклясться, на земле оставались только два колеса!

— Да? А я думал, что он о нас забыл. Его так давно не было.

— Да что ты! Он приезжает каждый день. Я много раз видел его здесь на дороге. Я еще удивлялся, почему ты не позовешь его помочь собирать хлопок. Он, наверное, остается в доме, раз ты не зовешь его поработать с нами. — Джейк рассмеялся.

— Да, — тихо буркнул я.

Я наклонился над кипой, запихивая хлопок в сетку, и пытался не выдать себя голосом. Джейк стоял надо мной и не мог видеть моего лица. Когда же я набил сетку доверху, то уже овладел собой и передал ее ему с невозмутимым видом. Вскоре, нагрузив фургон, мы отправились домой. Джейк вел машину. Мы остановились недалеко от амбара, и я помог ему разгрузить фургон, работая механически и слушая болтовню Джейка вполуха. Я мог бы оставить его одного разгружать фургон, но не хотелось, чтобы он заметил что-нибудь необычное. Когда мы накормили мулов, я небрежно бросил:

— Увидимся утром, Джейк, — и направился к дому.

Анджелина накрывала в гостиной стол к ужину. Я остановился в дверях:

— Ты еще хочешь поехать завтра с нами в долину?

— Конечно. А можно, Боб? — В ее голосе звучало страстное желание.

— И будешь ездить каждый день?

— Да, пока мы все не закончим.

— Тебе не хочется оставаться дома, да?

— Да, я не люблю сидеть дома в такую чудесную погоду.

— Дело только в погоде?

Тут она, по-видимому, заметила что-то странное, потому что резко подняла голову и пытливо взглянула на меня. В глазах ее блеснула тревога. Я подошел к ней и взял за обе руки.

— Ну а теперь скажи, почему ты не хочешь оставаться дома?

— Я уже сказала тебе.

Я крепко сжимал ее руки, слыша сдавленное дыхание Анджелины. Это помогало ей справиться с болью.

— Скажи.

— Хорошо, я скажу, Боб.

Я выпустил ее руки, и она потерла их там, где я их сжимал.

— Но только, пожалуйста, ничего не делай, ладно? Обещай, что ты ему ничего не сделаешь!

— Почему ты так беспокоишься? Ты что, в него влюблена?

Мне следовало подумать, прежде чем говорить это, но я не мог спокойно рассуждать.

— Что ты выдумываешь. Боб? — Она оставалась спокойной.

— Прости, — сказал я, — я не хотел.

— Я не хотела тебе рассказывать. Вот почему я просила разрешить мне ездить с тобой в долину. Я думала сначала, что могу просто уходить и прятаться в лесу целый день, но это выглядело бы просто смешно. Он приезжал сюда каждый день, даже тогда, когда появлялся вечером к ужину. И он все время пил, и мне приходилось много раз от него отбиваться. А один раз я так сильно ударила его по лицу, что поставила синяк. Тогда он и перестал появляться у нас вечером. Я очень хорошо тебя знаю, и боялась, что может случиться непоправимое. Он все время просил меня уехать с ним куда-нибудь и намекал, что если я не соглашусь, то все узнают правду. Ну, о том, что случилось раньше и почему мы с тобой поженились. Нет, он не говорил, что расскажет кому-нибудь. Но когда я уехала с тобой, он не мог перенести этого, и очень много пил, и, возможно, проболтался где-то. Конечно, мне это безразлично, потому что он просто глуп и никто не придает значения тому, что он говорит или делает. Мы ведь тоже, не так ли? Но когда мне приходилось с ним, пьяным, бороться, это было ужасно. Когда она замолчала, я спросил:

— Это все?

— Почти. Иногда мне удавалось издалека заметить его машину, тогда я убегала и пряталась. Но он искал меня повсюду, в доме и в амбаре, пока не находил.

— И он бывал пьян?

— В большинстве случаев. Не всегда. Боб. Не можем ли мы продать эту ферму и уехать куда-нибудь в другое место? Я знаю, ты хочешь жить на ферме. Но ведь можно купить ее где-нибудь в другом месте, подальше от Ли.

— Нельзя уезжать из своего дома только потому, что какой-то человек не оставляет в покое твою жену, — резко заявил я. — Со своей земли!

— Ты понимаешь, почему я не хотела тебе рассказывать? Понимаешь, Боб?

Я направился к входной двери; она пошла за мной и поймала меня в холле.

— Не уезжай, Боб, не дав мне обещания! Она не могла плакать, как плакала бы другая девушка. Все, что она могла, — это смотреть на меня так и снова и снова просить.

И я понял, что не имею права так обращаться с ней.

— Ладно, — сказал я.

Я не представлял себе, где можно найти Ли, но для начала решил заглянуть в его дом. Возможно, он там. Уже стемнело, когда я свернул с улицы Северного вяза. На этот раз я не постучал. Дверь не была заперта, и я сразу прошел в гостиную. Ли был там с незнакомой мне девицей. Они сидели на софе и пили виски с содовой. Девица, блондинка лет двадцати пяти, вела себя так, будто была у себя дома. Она взглянула на меня холодно:

— Этого еще не хватало!

— Убирайся вон! — завопил я.

— Послушай, Ли, кто этот урод?

— Это мой тупоголовый братец, — усмехнулся он. — Послушай, ты никогда не стучишь в дверь? — Теперь он обращался ко мне. Глаза его были расширены, и я видел, что он достаточно пьян, чтобы говорить злобные гадости.

— Ну, как хочешь, — сказал я, обращаясь к девчонке. Она явно хотела остаться.

Ли встал с софы, и я ударил его. Он упал на софу, и из его разбитой губы показалась кровь. С синяком под глазом, который еще был виден, и с разбитой губой, он выглядел не слишком привлекательно. Он снова встал, и я схватил его за лацкан:

— Ты очень пьян?

— Что, черт возьми, с тобой случилось?

— Я просто хочу тебе кое-что сказать и хочу, чтобы ты как следует это понял. Может быть, я слегка отрезвлю тебя сначала?

Он бросился на меня и ударил по шее, потом ударил еще два раза так, что я даже не счел нужным ответить. Я оттолкнул его, выпустил его лацкан и ударил правой рукой в грудь. Он начал пятиться, наткнулся на софу и потерял равновесие. А я снова поймал его, на этот раз за руку. Я видел, что он слишком пьян даже для того, чтобы драться с манекеном в магазине готового платья. Тогда я втащил его на кухню. К этому времени девчонка начала визжать. Ли все еще пытался меня ударить, но я сильно толкнул его, и он, стукнувшись о стену, сел. Я нашел кружку, наполнил ее водой из-под крана и выплеснул ему в лицо.

Всякий раз, когда он делал попытку подняться, я ударял его и выплескивал на него воду.

Девица стояла в дверях, продолжая отчаянно визжать. Это действовало мне на нервы. Я сделал шаг в ее сторону с кружкой, полной воды, и она выскочила через гостиную. Я слышал, как она сбежала по входной лестнице, продолжая вопить:

— Остановите его! Остановите его! — не давая себе даже передохнуть.

Через пять минут вся кухня была залита водой, и Ли сидел, привалившись спиной к стене, не пытаясь больше встать. Вода текла с его костюма, как весенние ручейки из торфяного болота. Волосы закрывали ему лицо. Я бросил кружку на пол, подошел и присел на корточки перед ним:

— Ты протрезвел?

— Я тебя слышу.

— Я не собираюсь говорить долго. Я хочу, чтобы отныне ты перестал беспокоить Анджелину.

И тогда я увидел, что он испугался. По-настоящему испугался. Теперь ему стало ясно, что она мне все рассказала. До этого он, может быть, не был в этом уверен или алкоголь мешал ему понять. Во всяком случае, теперь он выглядел так, как в ту ночь, когда за ним гнался Сэм. Он попытался встать, но я прижал его рукой:

— С этого момента не смей появляться в моем доме. Ты можешь это запомнить?

— Я уже слышал, что ты сказал.

— О’кей.

Я встал в дверях. Он все еще выглядел напуганным, и я был рад, что у него нет ружья.

Я не торопясь ехал домой, обдумывая случившееся. Мысли мои были не из приятных. Сколько бы раз я ни возвращался к одному и тому же, выходило то же самое. Я чуть не убил собственного брата, и только Анджелина помешала мне это сделать. На этот раз все обошлось. Я его напугал, и, возможно, он оставит нас на некоторое время в покое, если не будет пить. И все позабудется. А вдруг я вернулся бы домой неожиданно, застав его там пьяным, и Анджелина оборонялась бы от него? Что тогда? Никто не знает, что бы он сделал при таких обстоятельствах. Этого даже не хотелось себе представлять.

Кроме того, сегодня ведь ничего не было улажено, абсолютно ничего. Может быть, Ли, протрезвев, и призадумался, но что будет в следующий раз, когда он напьется?

Анджелина и я сидели допоздна на заднем крыльце, рассуждая об этом. Она считала так же, как Мэри. Только теперь я понял, что имела в виду Мэри. Почему бы не уехать отсюда? И это действительно единственный выход, если мы трое не можем жить в одном месте без неприятностей.

— Я знаю, ты права. Получается, что другого выхода нет. Но ведь все не так просто. Эта ферма — единственный дом, который я когда-либо имел. Конечно, я жил здесь только летом, во время каникул, а остальные девять месяцев — в городе. Но это был мой родной дом. И я не могу смириться с мыслью, что меня отсюда выгоняют.

— Я понимаю тебя. Теперь это и для меня родной дом. Но мы оба молоды и легко привыкнем к новому месту. Я в этом уверена.

Утром надо было отвезти кипу хлопка на джин. А у Джейка несколько дней назад полетел подшипник в машине, и именно сегодня он собрался в город за прокладками и прочими запчастями. Поэтому решили, что Джейк поедет на моей машине, а я сам отвезу хлопок.

Анджелина спустилась открыть мне большие ворота и, когда я подъехал, послала воздушный поцелуй и тихо спросила:

— Ты подумаешь о том, чтобы переехать? Подумаешь сегодня?

— Да. Хорошо.

Я выехал на дорогу и посмотрел, как она вернулась в дом. Странно, я до сих пор любовался ее походкой!

Я думал об отъезде. Это будет трудный шаг, но дело не в этом. Ведь речь шла не просто о том, чтобы поменять место жительства. Взять да и переехать в город и стать клерком, или бухгалтером, или кем-то другим. Даже не о том, чтобы поселиться в тех краях, где люди занимаются фермерским хозяйством, например в Техасе. Хотя там фермерство — трудный бизнес: надо заниматься орошением земли и обрабатывать ее трактором. Такой земли сколько угодно и на юге. Также и не в Анджелине было дело. Пусть это звучало смешно и сентиментально, как слова одного из парней из Ассоциации молодых христиан, говорившего:

«Я хочу, чтобы моя жена была счастлива», — но я понимал, что это просто иной способ сказать: «Я хочу быть счастливым». Нельзя жить со счастливой женщиной, не будучи счастливым самому.

Да, мы можем уехать. Потребуется какое-то время, чтобы продать ферму, но это можно уладить с банком. Джейк присмотрит за фермой, пока ее не продадут. На Джейка можно положиться. Мне его будет не хватать. И Хелен тоже. Они люди, с которыми приятно общаться. И у нас достаточно денег, чтобы купить другую ферму, не дожидаясь, пока будет продана эта. Или, по крайней мере, чтобы внести задаток.

Я подумал о Ли. Остался неприятный осадок от вчерашнего. Ведь он всегда заступался за меня в детстве и выступал в роли буфера между мной и Майором. Этого не забыть. Хотя от воспоминаний нет никакого толка, даже становится хуже. Но я снова и снова возвращался к мысли о том, что вчера чуть не убил брата. Нет, единственное, что можно сделать, — это уехать отсюда и забыть о нем. Что бы ни случилось с ним, его никто не в силах спасти.

Когда я возвращался домой от джина во второй половине дня, воздух был прохладным, так что ночью мог ударить мороз. Я взглянул на солнце. Через час оно зайдет, и, когда я уже буду дома, голубая октябрьская туманная дымка опустится на землю. Анджелина уже приготовит к тому времени ужин и будет счастлива, услышав, что мы уедем. Я представил ее светящиеся счастьем глаза. Только ради них следовало принять такое решение.

Один из мулов остановился. А я улыбнулся, вспомнив, как мы мальчишками шутили, когда я жил здесь у деда: «Эй, мистер, лучше переверните вашего мула, из него течет!»

Меня кто-то очень быстро догонял на машине. Когда она промелькнула мимо фургона, я узнал в водителе Ли. Верх машины был опущен. Ли меня тоже узнал. Он съехал с дороги примерно в ста ярдах или немногим больше и оглянулся. Когда мы поравнялись, заняв всю ширину дороги, я остановил мулов. Он положил руки на руль и взглянул на меня. Он был трезв, но глаза его темнели, как дыры, прожженные в одеяле, и в лице было что-то мрачное.

— Я ехал к тебе, — произнес он спокойно.

— У тебя короткая память, — ответил я. Он молчал, и я продолжил:

— Ты, конечно, рассчитывал застать меня дома?

— Да.

— Ну хорошо, что мы встретились здесь.

Тебе не придется ехать дальше.

Я увидел на одно мгновение в его лице боль.

— Я хотел видеть вас обоих. — Он угрюмо посмотрел на дорогу. — Когда ты вычеркиваешь кого-то из своих близких, то это навсегда, да?

— Если человек очень этого добивался. — Я сделал паузу. — Ладно, я тебя не виню. — Я закурил и бросил на Ли взгляд. — Ты хотел меня видеть. Я весь внимание. Давай поговорим.

— Я просто хотел попрощаться.

— Ты это сделал вчера, забыл?

— Я уезжаю.

— Неужели? И надолго?

— Думаю, навсегда. Сегодня утром я переписал дом на Мэри, и юристы уладят все остальное. Я не вернусь.

— Почему?

— После вчерашней ночи. Это неизбежно повторится, пока мы здесь втроем. И кто-нибудь случайно пострадает.

— Ну ты ведь знаешь, как предотвратить это.

Он долго смотрел на меня, прежде чем ответить. Так ему не хотелось этого говорить. Я никогда не видел у него такого безнадежного и горького выражения.

— Это не так просто. Неужели ты не понимаешь, я уже и так столько пережил, что если бы мог, то оставил бы ее в покое. Но я не могу. Просто зная, что она здесь…

— Тебе не надо уезжать. Уедем мы. Он покачал головой:

— Нет, для меня это единственный выход. Я слишком много натворил здесь. У всех уже давно лопнуло терпение. А вчерашняя история оказалась последней каплей. Я совсем не спал, думая об этом. Меня здесь ничего не удерживает.

Я промолчал. Он взглянул на меня, потом на свои руки на руле, достал сигарету и закурил.

— Ну что ж, прощай, Боб!

— Прощай!

— Я обо всем сожалею.

— Ну что поделаешь! Такое бывает.

— Я хотел бы заехать и попросить прощения у Анджелины. Заодно и попрощаться.

— Нет, — отрезал я.

— Почему?

— Мне-то все равно, но она не хочет тебя видеть.

— Знаю, но я все же попробую. Мне станет лучше.

— Ну что ж, попробуй.

Немного поколебавшись. Ли включил зажигание и снова взглянул на меня.

— Ну, ладно. Больше не увидимся, Боб, — проговорил он, как будто чего-то ожидая. Я не пошевелился, только натянул вожжи:

— Прощай!

Он отпустил сцепление и медленно тронулся с места. Перед подъемом он оглянулся и потом прибавил газа.

Я смотрел ему вслед, пока он не исчез из поля зрения, стараясь не думать о том, как мы относились друг к другу прежде.

Я медленно преодолел холм и пересек Черный ручей в верховье по бетонному мосту. Солнце к этому времени зашло, и воздух в долине был довольно холодным.

Хорошо, что нам теперь не надо уезжать, раз уедет Ли. Я и радовался этому, и одновременно испытывал грусть. Мне думалось о том, куда он теперь поедет и что будет делать. Но мне, вероятно, никогда этого не узнать, потому что он не пишет писем. Он, конечно, будет поддерживать связь с банком и с юристами по поводу развода и урегулирования имущественных вопросов, но мне он никогда не напишет. Далеко отсюда, на новом месте, где его не знают, он может измениться. Далеко отсюда… Я сознательно обманывал себя, но было приятно хотя бы попытаться поверить в это.

На следующее лето мы, возможно, съездим на неделю в Галвестон. Я снова вспомнил о костре на берегу и о том, как ревел прибой, и какой она была, когда я поцеловал ее, держа в объятиях, там, на купальном халате у гаснущего огня.

Я был примерно в миле от перекрестка, где наша деревенская дорога соединяется с шоссе, когда увидел ехавший мне навстречу «форд». Когда он приблизился, я узнал мою машину. Я остановился, и Джейк открыл дверцу и вылез на дорогу. Хелен была с ним, одетая для поездки в город. Джейк неуверенно перевел взгляд с Хелен на меня:

— Мы со старушкой хотели съездить на представление.

— Прекрасно, — ответил я.

Я не мог понять, почему в его голосе чувствуется какое-то замешательство. Он не должен был спрашивать у меня разрешения на поездку куда бы то ни было, и я всегда с удовольствием предоставлял ему свою машину.

— Если тебе все равно, то я лучше поехал бы в фургоне, а ты возвращайся домой на машине. Он не смотрел на меня.

— Нет, — сказал я, — вы же опоздаете на представление, если ты еще будешь распрягать мулов.

— Я просто думал, что, может быть, ты торопишься домой к ужину.

— Ужин подождет.

Он продолжал смотреть на свои воскресные ботинки, сразу же покрывшиеся на дороге красной пылью.

— Ты видел Ли? — спросил я.

— Да, — ответил он и взглянул на Хелен. Я не мог видеть ее лица под крышей машины.

— Он уезжает, — продолжал я.

Впрочем, какое дело Джейку до того, что собирается делать Ли, подумал я. Мне просто надо было что-то сказать, потому что молчание становилось тягостным.

— Я знаю, — кивнул он. — Я видел его за минуту до того, как мы выехали.

Он замолчал. Я ждал. Джейк явно хотел сказать что-то еще, но передумал и повернулся к машине. Почти сев, он снова высунулся и на этот раз посмотрел на меня в упор:

— Ты уверен, что не хочешь, чтобы я отвел мулов. Боб? Мне это ничего не стоит.

Тут только я уловил его обеспокоенный взгляд. Я перелез через раму с хлопком и спустился вниз. Бессмысленно было задавать ему вопросы. Но он явно хотел, чтобы я ехал домой.

Хелен вылезла из машины:

— Я, пожалуй, поеду с Джейком, если ты не против. Боб. Сегодня такая великолепная ночь и так приятно будет ехать на сене со своим прекрасным кавалером. — Она попыталась рассмеяться своей шутке, но это не очень получилось.

— Когда вы управитесь со скотиной, я уже освобожу машину. Вы еще успеете на второе отделение.

Никто ничего не произнес. Все уже забыли о представлении. Я быстро сел в машину и развернулся. Сумерки сгущались, и я включил фары. Когда я свернул с главной дороги и начал подниматься вверх по холму, мне пришлось снизить скорость. Огни фар горели все ярче по мере того, как двигатель увеличивал обороты. На дороге стало светлее.

То, что испугало Джейка, еще не случилось. Иначе бы он, конечно, сказал об этом. На что-то все же могло произойти. На верху холма я снова переключил «форд» на большую скорость и всю дорогу жал на газ.

После последнего поворота я вздохнул спокойно. В кухне горел свет. Нет ничего более успокаивающего и вселяющего надежду, чем свет, который льется из кухонного окна фермерского дома.

Совсем стемнело, когда я свернул с дороги. Огни моих фар высветили «родстер» Ли, припаркованный перед домом. Почему-то, я не мог понять почему, я выключил фары и двигатель и остановил свой «форд». Одновременно с тем, как заглох двигатель, исчезли всякие звуки — наступила тишина. Я был один в ночи и только слышал, как колотится мое сердце. Я обошел дом сбоку, а не вошел напрямую. Тоже не знаю почему, будто боялся темноты и хотел идти там, где было светло.

Поднявшись на заднее крыльцо, я услышал чей-то голос. Это был Ли. Я не мог разобрать слов, так как он говорил тихо и медленно. Не похоже, что он пьян.

Лампа под темным абажуром освещала только стол, а все остальное в комнате утопало во мраке. Ли сидел по одну сторону стола, положив на него руки, а Анджелина — напротив, совершенно неподвижно. Двигались только ее глаза.

Перед Ли стояла бутылка виски и полупустой стакан, около левой руки. Но он не был очень пьян, во всяком случае не в такой степени, как накануне. Если бы он не скосил глаза в мою сторону, я мог бы подумать, что он совсем трезв. Но глаза его пьяно блестели.

— Сядь, Боб, около двери.

— Спасибо, но если ты собираешься уезжать, я тебя не задерживаю.

Когда я после темноты привык к свету, то холод пробежал по моим плечам и спине. Его руки лежали на столе в тени лампы, но из-под правой руки выглядывала рукоятка плоского уродливого ружья сорок пятого калибра. Это было мое ружье, и я знал, что оно заряжено.

Я сел медленно, как человек, который держит в руках корзину с яйцами. Казалось, в желтом конусе света лампы было некое хрупкое равновесие и любое неосторожное движение в ту или иную сторону может вызвать хаос. У меня перехватило дыхание, хотя Ли не был очень пьян, не ругался и не потрясал автоматом. Любая такая вещь напугала бы меня, потому что никогда не знаешь, как может поступить пьяный с оружием в руках. Но ничто не испугало бы меня так, как эта ситуация.

Я приложил все силы, чтобы мой голос не выдал испуга.

— Ладно, — сказал я, — все это очень драматично. Но не мог бы я теперь поужинать? Или мы будем продолжать разыгрывать эту пьесу из репертуара средней школы?

Он не ответил. Непонятно, услышал ли он меня и вообще помнил ли, что я вошел. Затем он заговорил, неизвестно к кому обращаясь, то ли к Анджелине, то ли к самому себе:

— У тебя теперь другие волосы, после того как ты постриглась. Но они все равно прекрасны и блестят под светом лампы. Не понимаю, почему я до сих пор не написал о них популярную песенку, назвав ее «Прекрасная ведьма с волосами, освещенными лампой». Я бы мог повсюду прославиться. И когда бы умер, моим именем назвали бы банановый ликер. Так было бы лучше, чем хранить прядь твоих волос, как девчонка из средней школы или сексуальный маньяк. А еще я стал бы хранить твою изношенную одежду. Для людей, которые так поступают, есть специальное название, но я не могу его вспомнить и не хочу напрягаться. Боже, сколько времени я провожу, заставляя себя не думать об этом!

Глаза Анджелины были прикованы к его лицу. Только один раз она бегло бросила взгляд в мою сторону, как бы прося быть осторожным. Я сидел очень тихо, ненавидя себя за это. Я ненавидел это спокойствие так же, как в ту ночь, когда здесь был Сэм. В этой же комнате. Всегда легче, когда шумно. Вокруг лампы глупо вертелась мошка, неистово махая серыми крылышками. Когда она наконец упала в лампу и сгорела. Ли с мрачным видом долго смотрел на нее сквозь стекло, а затем рассмеялся, будто над какой-то, одному ему понятной, шуткой. Мне никогда не хотелось бы слышать подобного смеха. Капля пота, упав со лба, попала мне в угол глаза, и я невольно моргнул от ее соли.

Ли поднял стакан, как, бы взвешивая его, и сделал глоток. Глоток был небольшим в сравнении с тем, как он пил обычно.

— Совершенно верно, — вдруг заключил он, — мое призвание в химии. А кто я сейчас? Если вам известны какие-то длинные слова, которые определяют меня, не стоит их сегодня произносить. Я должен был стать химиком, потому что знаю, как надо смешивать. Я карбюратор, который наскочил на ведьму с волосами, освещенными, светом лампы… Все сделано правильно. Если бы я смешал еще три напитка, я бы заплакал, а если бы в течение получаса не смешал ни одного, я был бы трезв. Но это в самый раз, потому что мы знаем, что мне следует сказать. Ты знаешь, каким я бываю трезвый, ведь знаешь, дорогая Анджелина, да? Я убегал от Сэма и прятался под крыльцом и испачкал весь свой прекрасный новый белый костюм. Испачкал в грязи, в грязи! Но все тогда было просто, потому что я был как все. Брал там, где находил, и что-то было хорошим, что-то лучшим. И никаких тебе сложностей вроде того, когда не можешь уйти, или не приближаться к тебе, или не спишь ночами. Тогда можно было не встречать тебя, по крайней мере, в течение какого-то времени.

Лицо Анджелины было спокойным, но глаза ее начинали наполняться влагой. Она старалась не мигать. В них были страх и оцепенение от испуга, но наравне с ними и жалость. Все это время она, как и я, знала, что Ли собирается сделать.

Я попытался осторожно подвинуться вместе со стулом к нему поближе.

— Не двигайся! — приказал он, заметив мое движение уголком глаза.

Я знал, кого он наметил первым и кто окажется первым, если даже я брошусь на него.

Поэтому я не шевелился.

— Тогда все было просто, а теперь — нет. И я не могу уехать. Сегодня утром я уехал очень далеко… на пять миль. Дальше я ехать не смог. Я тогда подумал, как было бы легко, если бы ты уехала со мной. Чтобы нас стало только двое. И это так же легко, как, скажем, тебя сфотографировать. Подними глаза и посмотри на меня. Не опускай их и не плачь. Мне жаль, что ты не любишь виски, потому что перед дорогой всегда надо выпить и, кроме того, это вообще все облегчает. Протяни мне руку через стол. Дай мне подержать ее. Ну…

Она попыталась отодвинуться и взглянула на меня, прося помощи. При этом она боялась, что я на него брошусь. Выстрелив с такого расстояния, Ли ни за что бы не промахнулся.

Он поймал ее руку своей левой и ласково притянул к себе через стол. Он сжал ее пальцы в маленький кулачок и прикрыл его своей ладонью.

Внутри меня нарастал крик, и я всеми силами старался не позволить ему вырваться наружу.

— Ли, — сказал я, пытаясь не повышать голос, не кричать, как женщина. — Ли, оставь ружье!

Мне показалось, что я произношу эти слова не в первый раз. Будто я повторял их снова и снова, как фонограф, уже несколько часов подряд.

Он посмотрел на меня, как на чужестранца, говорящего на иностранном языке. Непонятно, в каком мире он пребывал, но я там не присутствовал и он меня не знал.

— Ли, — попытался я снова окликнуть его, все еще жалобно. Но это опять не вызвало никакого интереса. Я боролся с собой, чтобы мой голос был на том же уровне звучания, что и его. — Послушай, Ли!

— Да?

Я должен был как-то пробиться к нему. Я должен был заставить его выслушать меня. Однако он уже достаточно нагрузился и был готов действовать. И если его еще можно было остановить, то делать это нужно было немедленно.

— Послушай, Ли. — Я нагнулся вперед Настолько, насколько это было возможно, чтобы у него не создалось впечатления, что я собираюсь на него броситься. — Послушай и пойми!

Позднее я вспоминал, что как заведенный продолжал повторять «Послушай!», хотя ясно сознавал, что это глупо.

— Послушай, пойми. Я хочу, чтобы ты понял. Ты пьян, но ты можешь меня слышать и понять меня, если попытаешься. Ты успеешь выстрелить только раз, прежде чем я схвачу тебя и вырву ружье. Ты это знаешь. Я сломаю тебе руку, но я вырву ружье. Ты сделаешь один выстрел, только один!

Я повторял эти слова снова и снова, как попугай. Собственный голос звучал для меня как бы издалека, будто проходил сквозь шум в моих ушах. Я не понимал, продолжаю ли визжать или стал говорить более внятно, так, чтобы он мог понять или, по крайней мере, слышать меня.

— Может быть, ты еще не сообразил, что я имею в виду, говоря об одном выстреле. Это значит, что, если ты застрелишь ее, ты не успеешь повернуть ружье на себя так, как ты собираешься сделать. А если ты сначала выстрелишь в меня, то у тебя тоже мало шансов. ТЫ пьян и не сможешь попасть с одного раза, а второго не будет.

Я вовсе не был уверен, что он обязательно промахнется. Но я надеялся, что он достаточно пьян, чтобы мне поверить.

— Но если ты застрелишь ее, я уже сказал, что выхвачу ружье прежде, чем ты сможешь выстрелить еще раз. Поэтому положи ружье и хорошенько представь себе картину, которую я тебе нарисовал. Когда ты отдашь мне ружье, мы сядем и поговорим.

Я смотрел ему прямо в глаза, чтобы видеть, доходят ли до него мои слова. Если да, то какой-то шанс существовал. Но если нет — всем нам конец. Я старался не смотреть на Анджелину, боясь этого не вынести.

— Мы будем сидеть здесь час, два — в общем, столько, сколько нужно, чтобы ты протрезвел и начал трястись от страха. И только тогда я пристрелю тебя. Трезвого.

Я замолчал. Казалось, время остановилось, хотя я слышал тиканье часов в гостиной. Я пытался перестать считать. Медленно рука Ли разомкнулась, и Анджелина отняла у него свою.

Я потянулся к ней через стол:

— Дорогая, уйди в спальню и закрой дверь. Она уже не плакала, но была белой как мел и держала руками лицо, будто это было что-то стеклянное и уже разбитое и могло в любой момент развалиться. Она поднялась очень медленно и стала обходить стол. Я следил за Ли. По-прежнему держа ружье в руке, он провожал ее взглядом, пока она не обогнула стол и не прошла через комнату за его спиной. Тогда он отвернулся, выпрямился, а потом опустил голову.

Она ушла в спальню и закрыла дверь. Я чувствовал, как она за дверью, в темноте, старается сдержаться и не заплакать и ждет.

Ли взглянул на меня. Ни один из нас не пошевелился. Прядь волос упала ему на лоб, и это выглядело как полоса, прочерченная тушью на мертвенной белизне его лица. Мои колени ослабли так, что я не чувствовал в них мускулов.

— Боб, — сказал он. Только это: Боб! Он произнес мое имя так, будто собирался еще что-то добавить, но не проронил больше ни слова. Быстро подняв ружье, он выстрелил себе в правый висок. Только в последний момент, в одну тысячную долю секунды, он немного дернулся, когда спускал курок. Поэтому пуля попала немного выше, но не настолько, чтобы это могло что-то изменить.

Я услышал, как Анджелина упала. Но сначала подошел к Ли. Он замер, навалившись грудью на стол. Я поднял его повисшую правую руку и положил на стол. Я плакал.