Аэропорт Рованиеми представлял собой хаотическое нагромождение камней и песка. Впрочем, этим летом в любом аэропорту Финляндии творилось то же самое. Реконструкция была в самом разгаре и должна была закончиться к тому моменту, когда поток туристов возрастет настолько, что сделает целесообразным использование на внутренних линиях реактивных самолетов. А тем временем вполне приличный аэродром был превращен в руины.

В порыве лихорадочного энтузиазма они умудрились перепахать все пространство между стоянкой самолетов и зданием аэропорта — деревянной постройкой с контрольной башней в одном углу и кофейным баром в центральной части. Чтобы добраться до бара, нужно было преодолеть около пятидесяти миль по деревянному настилу с навесом, проложенному поверх грязного песка.

Он ждал меня почти в самом конце этого тротуара. Я вполне смог бы принять его за архангела Гавриила, будь он чуть повыше ростом. В светлом плаще и шляпе он выглядел таким щеголем; свои роскошные чемоданы он сложил под навесом вдоль тротуара таким образом, чтобы они оставались сухими, а мне предоставил мокнуть снаружи.

Покрой и цвет одежды свидетельствовали об их нефинском происхождении, и я обратился к нему по-английски:

— Вы наверняка не слишком-то огорчитесь, если я, перебираясь через ваш багаж, сломаю себе шею.

— Мистер Кэри? — спросил он.

— Да, это я, — ответил я и прищурился, чтобы рассмотреть его внимательней. Поначалу я никак не мог сфокусировать на нем взгляд, он виделся мне как бы сквозь пелену тумана, но в тот день это, пожалуй, касалось всего увиденного мною.

Он был невысоким и несколько грузноватым, но не низкорослым. Его однобортный плащ без пояса цвета слоновой кости смотрелся гораздо дороже своих кипенно-белых собратьев массового пошива. Плащ выглядел безупречно чистым, но при этом не производил впечатления только что купленной вещи. Его шляпа — американская версия островерхой шапочки для гольфа — была из того же материала. Легкие, начищенные до блеска коричневые туфли с тиснением довершали картину. Одежда говорила об изысканном вкусе и состоятельности ее владельца и, похоже, он чувствовал себя в ней комфортно.

Весь облик этого человека и особенно его лицо казались чем-то совершенно инородным на этом перепаханном летном поле на широте Полярного круга. Оно было круглым и мягким, с каким-то ангельски-детским выражением больших серых глаз. Но сам он вряд ли разделял подобное мнение о себе, и среди его багажа можно было заметить четыре ружья, в изрядно потертых ружейных футлярах.

— Извините, сэр. Я — Фредерик Уэллз Хоумер, — сказал он, протягивая руку. У него был слегка приглушенный американский акцент. Свое имя он произнес так, как, видимо, привык его произносить, не делая ни малейшей попытки произвести на меня впечатление. Я пожал ему руку. Она была изящной, холеной, но крепкой. — Мистер Кэри, не могли бы вы доставить меня на самолете в одно место?

Эта мысль глухо и больно отозвалась в моей черепной коробке. Я замахал руками.

— Потом, потом. Поговорим, скажем, после завтрака.

— После завтрака, сэр? Сегодня? Боюсь, что для завтрака уже слегка поздновато, — вежливо возразил он. Мягкая, сдержанная мимика выдала его возраст — около тридцати пяти. На несколько лет моложе меня по возрасту и на целый век по нынешнему самочувствию.

Надо сказать, его замечание было не лишено смысла: наша встреча состоялась около четырех часов дня.

— Я только что прилетел из Стокгольма и пребываю в состоянии сильнейшего похмелья. Перед вылетом мне не хотелось ни есть, ни пить, и сейчас, по правде говоря, не хочется. Но если я собираюсь остаться в живых, то надо все-таки выпить хотя бы чашечку кофе.

При мысли о кофе его лицо стало вновь расплываться у меня перед глазами. А в моем сознании возник вопрос:

— Как вы узнали, что это я?

Он мягко улыбнулся:

— Мне сказали искать высокого, худощавого англичанина, который летает на амфибии «Бивер» и одетого так же, как вы.

Этому человеку определенно нельзя было отказать в воспитании. «Одетого как вы» означало бейсбольную кепку, промасленные тиковые брюки цвета хаки, кожаную куртку, выглядевшую так, словно я в ней удалял нагар с поршневых колец (а скорее всего, так оно и было), и американские десантные ботинки, к правому из которых крепился нож «фарберин», какими были оснащены коммандос.

Я понимающе ухмыльнулся в более или менее правильном направлении и заявил:

— Вы меня не обманете. Вы же настоящий Ли Роберт Э.[1], знаменитый джентльмен с Юга.

— Мне не хотелось бы вас разочаровывать, но по крайней мере мы — выходцы из одного штата.

— Вирджиния, — сообразил я. Мы удовлетворенно кивнули друг другу, и я стал пробираться через его багаж к кофейному бару.

Пока Рованиеми оставался в зоне нашей видимости, я держал курс точно на север. Справа от меня сидел Хоумер, который к этому времени уже успел снять плащ и шляпу. У него были тонкие, вьющиеся, почти совсем светлые волосы, которые удивительно подходили к его детской физиономии. Серые, венецианского сукна, широкие спортивные брюки и черно-коричневая кашемировая спортивная куртка красноречиво свидетельствовали о размере его счета в банке. Он перехватил мой взгляд и отстегнул привязные ремни. Сиденья «Бивера» — отнюдь не клубные кресла, но он довольно хорошо к ним приспособился.

Я закурил, а он отказался и через некоторое время спросил:

— Где именно вы собираетесь меня высадить, сэр? — Ему пришлось кричать довольно громко, чтобы перекрыть шум воздуха, врывавшегося внутрь через щели дверей пилотской кабины.

Я протянул ему карту и ткнул в то место, куда мы направлялись.

— Вот здесь. Маленькое озеро неподалеку от реки Вариойоки. Вам нужно будет отыскать старую хижину примерно в миле к северу, а пятью милями дальше за рекой должны быть медведи.

Некоторое время он изучал карту, но для него масштаб ее был слишком мелким, чтобы можно было составить хоть какое-то представление о местонахождении медведей, но было сразу видно, что это один из пустыннейших уголков Финляндии.

Тогда Хоумер спросил:

— А местность там такая же, как и здесь, сэр?

Я выглянул из окна.

— Очень похожа. Возможно, природа там еще более дикая, а в принципе все места вокруг примерно одинаковы.

Мы летели вдоль невысокой гряды, протянувшейся с востока на запад. Деревья, большей частью ели, были редкими и чахлыми и изо всех сил боролись за выживание. Канадская ель способна прижиться на клочке мха, если нет ничего лучшего, однако вершины некоторых гор так и остались голыми. Кое-где виднелись серые стволы деревьев, рухнувших во время зимних бурь. Мы находились внутри Полярного круга.

— Вы считаете, я буду там совершенно один? — поинтересовался Хоумер.

— Да, скорее всего, на двадцать пять миль вокруг там нет ни души.

Эти Кемийоки-Вариойоки расположены в той части Финляндии, которая на карте выглядит широким клином, вдающимся в территорию России. Фактически изменение границы произошло иначе: уже после войны Россия вклинилась севернее и южнее этого выступа. Среди причин, послуживших поводом для этого, явились никелевые рудники Петсамо; вот почему поиски новых месторождений никеля считались столь приоритетной работой.

Русские не заявили притязаний на этот «клин», потому что не видели в этом пользы. Лесоматериал здесь слишком тонок для распиловки, а земля слишком каменистая, чтобы ее возделывать. И никто не обнаружил в ней хоть каких-нибудь полезных минералов. Пока. И единственное, чем может привлечь человека такая земля, это скалы и медведи.

Мы летели, разделенные грохотом стремительно стареющего «Бивера». Потом я спросил:

— Вы прибыли сюда, только чтобы поохотиться на медведей? Мне казалось, что медведей полно и в Штатах, и в Канаде.

— Они есть там, сэр, и я собственноручно подстрелил несколько штук. Но теперь хочу попытаться добыть европейского бурого медведя.

Тщательно подбирая слова, я как можно более заурядным тоном спросил:

— Что вы делаете в свободное время? У вас свой бизнес?

Он мягко улыбнулся:

— Нет, я только охочусь. Я растрачиваю свою жизнь на охоту, ну и одновременно путешествую. Это мое любимое занятие.

Я ухитрился просто кивнуть, удержав глаза на измерителе давления масла. Всякие бывают виды безработицы. Потом повернул голову направо, посмотрел на него и спросил:

— Вы в самом деле охотитесь? Вы не идете по следу Волкова?

Он выглядел искренне озадаченным.

— Не думаю, что я вас понял, сэр.

Я кивнул.

— Извините, не знал. Волков — это наша легенда о кладе, спрятанном здесь, в Лапландии. Обычно один-два доброхота разыскивают его здесь каждое лето.

— В самом деле, сэр? — Он выглядел заинтересованным, но только так, из вежливости. — Не знал, что тут спрятан клад.

— Ну, по-моему, его тут нет. А даже если он когда-то и был, то, думаю, давно исчез; более того, лично я считаю, что никаким кладом тут никогда и не пахло. Однако есть сорт помешанных людей, которым нравится верить в легенду.

— Вы когда-нибудь расскажете мне эту историю?

— Кошмар! Историй столько, сколько и людей, его ищущих; у всех своя точка зрения. Поначалу считалось, что Волков был выходцем из приполярной России, богатым инженером или кем-то в этом роде, из Мурманска, на северном побережье. Во время революции, зимой 1917–1918 года, он задумал сбежать и взял курс на Финляндию, которая тогда только что получила независимость. Он тоже захотел независимости для себя с женой и своего состояния. Жена сюда добралась, а он и драгоценности — нет. Так что где-то здесь, — я очертил рукой угол около 270 градусов, — лежит его выбеленный временем скелет, скрывающий в груде костей мешочек золотых дублонов[3] и царские запонки.

— Так это и есть весь клад, сэр?

— Только Бог знает, что он представляет собой; те, кто приезжает на поиски, ничего толком не знают. Рассчитывают узнать, когда найдут.

— А миссис Волков, что случилось с ней?

— Волкова, — машинально поправил я. — В русском языке фамилии имеют и женские окончания. Да, это хороший вопрос. Никто никогда не встречал ее. Считается, что она покинула Финляндию; и вместе с тем каждый новый слух возникал тогда, когда она где-нибудь обнаруживалась. Не забудьте, все это происходило сорок лет назад. Она давно могла умереть.

Я бросил окурок на пол и раздавил его носком ботинка. Я давно собирался установить на своем «Бивере» пепельницу: в один прекрасный день пол провалится, и тогда уже без нее не обойтись.

— Что до меня, то я не понимаю, почему, если клад находился здесь, она не вернулась и не забрала его в двадцатых годах. Или почему, когда старина Волков погибал, она просто не сунула хотя бы часть золота себе в карман.

Он сочувственно покачал головой:

— Вас нанимали, чтобы попытаться найти его, сэр?

— Время от времени. Я не люблю такую работу: в конце концов, когда не находят клада, у людей отпадает желание платить.

Хоумер улыбнулся. Вскоре я повернул на восток и начал снижаться, чтобы оказаться ниже зоны действия радаров, прежде чем войти в запретную зону.

Озеро, на которое я держал курс, находилось в запретной зоне, и теперь до него оставалось около двадцати миль. Оно простиралось ярдов на четыреста с запада на восток и достигало в ширину пятидесяти ярдов. Проблемы для посадки создавал островок на расстоянии двух третей длины озера от восточного берега. Островок образовывал пролив в форме бутылочного горла шириной всего в двадцать ярдов, в результате чего посадка на озеро представлялась сомнительной затеей.

Для начинающих пилотов, возможно, так все и было, но я успел стать матерым волком и уже вдоволь накрутился в этих краях, сажая гидроплан в самых сомнительных местах. А то, что место выглядело непривлекательным, было одним из его преимуществ: на этом острове под грудой хвороста у меня хранилась куча канистр с бензином, так что я мог заправляться горючим, не возвращаясь для этого в Ивало или Рованиеми. Зная длительность моих полетов, Вейкко и Оскар Адлер могли заподозрить, что у меня где-то был промежуточный склад, но я надеялся, что по виду озера они не догадаются, где он.

Я сделал круг над хижиной в лесу, чтобы показать Хоумеру, в какой стороне от озера она находится, затем пошел на посадку. На восточном краю озера был небольшой песчаный пляж, я выпустил под водой колеса и загнал «Бивер» на него, чтобы можно было выгрузиться, не замочив ног.

Первое, что сделал Хоумер, — открыл один из своих ружейных футляров и вытащил тонкую одноствольную складную винтовку с предохранительными кольцами вокруг мушки. Достав коробочку патронов, пять из них он вставил в магазин, потом забросил винтовку на плечо. И только тут заметил, как пристально я слежу за ним.

Он улыбнулся:

— Вы говорили, что в здешних местах есть медведи, сэр. Я не могу вам не доверять.

Вполне справедливо. Почему медведям нужно было ждать до завтра, чтобы свести с ним счеты, если он уже был под рукой?

Я принялся сбрасывать его багаж.

— Какими ружьями вы пользуетесь? — спросил я.

— Все от фирмы «Парди» из Лондона. Не помню, чтобы стрелял из каких-то других. Для медведя у меня «Магнум-300». — Он тронул винтовку на своем плече. — Затем винтовка 7,62 на случай, если найду лосей. И еще пара ружей.

— Каких?

— Вы, вероятно, назвали бы их дробовиками, сэр.

— Мне кажется, что «Магнум-300» немного легковесен для стрельбы по медведю, — сказал я просто так, чтобы поддержать беседу.

Я знал охотников, любящих поспорить о весе и калибре пуль. Моим же единственным способом спасения от медведя был немедленный при его появлении взлет.

Он мрачно покачал головой:

— Бытует точка зрения, вполне совпадающая с вашей, сэр. И если бы вы вознамеривались застрелить из такого ружья зверюгу с твердой шкурой, то я согласился бы с вами. Но у медведя шкура мягкая, и вы конечно же знаете, что существуют специальные патроны «магнум». Разумеется, если к тому же вы будете стрелять с достаточно близкого расстояния.

— С близкого расстояния?

Он посмотрел на окружающие тонкоствольные серо-зеленые деревья и огромные валуны, сливавшиеся с подлеском и опавшими ветками, которые не расчищались с незапамятных времен.

— В такого рода местности, — сказал он, — и с двадцати ярдов было бы достаточно.

— Боже, — вздохнул я.

Я не мог себе даже представить Фредерика Уэллза Хоумера, с его ангельски-детским личиком, даже вооруженного «Магнумом-300» от Парди, стоящим в двадцати ярдах от медведя. Но поразмыслив, пришел к выводу, что, может быть, его невозмутимость — именно то, что нужно в поединке с медведем.

Он сказал почти примирительно:

— Возможно, вы догадываетесь, сэр, что смысл охоты, как рискованной игры, заключается в том, чтобы оказаться как можно ближе к зверю.

— Конечно, — тут же ответил я, словно и впрямь догадывался, и продолжал сбрасывать багаж.

Но тут я вспомнил о решении, к которому пришел пару лет назад.

— Не сможете ли вы помочь мне советом? — спросил я. — Я подумываю приобрести какое-нибудь ружьишко, исключительно на случай вынужденной посадки. Знаете, чтобы подстрелить, к примеру, какую-нибудь дичь на ужин и тем более если ненароком доведется повстречать медведя, которому захочется съесть на ужин меня. Могу ли я обезопасить себя с помощью одного ружья?

Он сразу же ответил:

— Для этого необходим двенадцатый калибр.

— Дробовик? А он способен одолеть медведя?

Хоумер улыбнулся:

— Несомненно, сэр. Если правильно выбрать позицию и подобраться как можно ближе к цели, двенадцатый калибр сразит медведя наповал.

— В таком случае я не хотел бы подбираться близко.

Он снова улыбнулся:

— Но вы же можете взять для двенадцатого калибра литую пулю. Та поразит медведя на расстоянии шестидесяти ярдов, а то и больше. С пулей в одном стволе и дробью на дичь в другом вы получаете максимум того, что можно получить от одного ружья. Вы позволите мне написать фирме «Парди» от вашего имени, сэр? И когда в следующий раз вы будете в Лондоне…

— Минуточку, — сказал я. — Для этого требуются деньги, верно?

Он казался слегка огорченным.

— Стоимость ружья зависит от выбранного вами дизайна, но я полагаю, она составит около тысячи долларов за штуку.

Я ухмыльнулся:

— Я всего лишь пилот сельскохозяйственной авиации, и оружие мне необходимо для самозащиты в каких-нибудь чрезвычайных ситуациях. Возможно, я смогу подобрать двенадцатый калибр в Рованиеми или Ивало, но здесь я никогда не слышал о литых пулях. Так что если вы объясните мне, где их заказать, я буду вам признателен.

Он опять просиял.

— Если вы мне позволите, я буду счастлив заказать их для вас. Полагаю, вам потребовалась бы лицензия на импорт, а раз у меня она уже есть…

— Спасибо.

Мы выгрузили остатки его багажа, теперь уже сложенного стопкой на берегу. Будь я сам джентльменом из штата Вирджиния, я, возможно, выразил бы готовность помочь перенести его прямо в хижину. Но до нее было больше полумили, а время шло к закату; я не хотел расплачиваться там, в Рованиеми, издержками ночной посадки.

Он, без сомнения, на помощь и не рассчитывал, потому что вытащил нечто похожее на чековую книжку в темном переплете из змеиной кожи и сказал:

— Я обязан вам за рейс, сэр. Сто долларов покроют все расходы?

Я быстро сделал в уме небольшой пересчет — в Лапландии не часто встретишь доллары — и сказал:

— Это примерно вдвое больше, чем требуется.

Он кивнул, заполнил чек и вручил его мне. Это был дорожный чек «Бэнк оф Америка» на сотню долларов.

— Но все же это вдвое больше, чем требуется.

— Вы не просто доставили меня сюда, сэр, но сделали это, не привлекая чьего-либо внимания и, полагаю, в свободное от работы время. Вы были очень добры. — Он сунул чековую книжку в карман. — Не смогли бы вы, сэр, навестить меня в ближайшие две недели, если сумеете найти кое-что из этих вещей? — с этими словами Хоумер протянул мне клочок бумаги. Это был листок почтовой бумаги с грифом «Фредерик Уэллз Хоумер», выведенным мелким каллиграфическим почерком в одном углу, и адресом какого-то вашингтонского банка под ним. Он содержал перечень всяческого консервированного хлама и прочего провианта, который в Рованиеми или Ивало можно приобрести, не переходя на другую сторону улицы.

Я спрятал листок в карман. Хоумер тем временем быстро писал что-то в блокноте поменьше с тем же самым грифом. Когда он вручил листок мне, я увидел, что это письмо адресовано фирме «Парди» в Лондоне.

— Если вы вложите это в конверт с таким же адресом, то литые пули будут доставлены в течение нескольких дней.

— Спасибо. Я наведаюсь к вам в ближайшие две недели. Вы будете здесь совершенно один; до ближайшей дороги больше двадцати миль, и вас от нее отделяет совершенно непроходимая местность. Так что если прострелите себе ногу или вас изувечит медведь, никто не узнает об этом даже тогда, когда будет уже слишком поздно. Это вы понимаете?

Он улыбнулся:

— Мне приходилось бывать одному в безлюдных местах, сэр.

— Ладно. Но эти места куда более дики, чем кажется. И нельзя позволить снегу захватить себя. Снег ожидается только через месяц, но если он пойдет, вам не следует оставаться в этих лесах. Озеро замерзнет, и я не смогу сесть. Так что, если пойдет снег, то на следующее же утро возвращайтесь на берег, и я вас заберу.

— Так я и сделаю, сэр.

Я чувствовал себя неловко в роли наставника, но было еще нечто, о чем мне следовало сказать ему напоследок.

— Русская граница приблизительно в двадцати пяти милях к востоку отсюда. Старайтесь держаться от нее подальше.

Он только кивнул в ответ и сказал:

— Спасибо, что напомнили, сэр.

Я не протянул ему на прощанье руки, поскольку это не принято у американцев, хотя он наверняка отнесся бы к этому вполне нормально. Он культивировал в себе образ некоего англичанина в начищенных до блеска коричневых ботинках, с ружьями от «Парди» и с тягой к жизни среди дикой природы. Согласно моим представлениям о социальной истории, и в этом тоже проявляется специфика «английской души».

На этот раз Микко снял для нас комнаты в дешевом пансионе. На ужин можно было выбрать вареное мясо или пустой желудок, впрочем, так кормили в большинстве пансионов Финляндии. Ужин мы пережили, но позже меня начала мучить жажда.

У Микко была девушка, с которой ему хотелось повидаться, так что я прошелся до «Полары» и выпил в одиночестве пару стаканов ликера из морошки. Улицы были пусты: в Рованиеми почти нет ночной жизни, за исключением субботы, когда сюда прибывают ребята с местного военного аэродрома.

Я уже собирался свернуть за угол последнего перед пансионом дома, когда на меня напали. Их было трое. Один, подбежав ко мне сзади, обвил рукой мою шею и крикнул еще двоих своих сообщников. Когда они приблизились ко мне, я заметил сверкавшие у них в руках «пууко» — разновидность миниатюрных финских ножей с изогнутым лезвием.

Будь они мастерами своего дела, все закончилось бы прежде, чем я сообразил, что случилось. Но стараясь не привлекать постороннего внимания, они держались чуть поодаль и, несмотря на отсутствие опыта, страстно желали попрактиковаться.

Тот, кто держал меня за шею, был немного ниже меня ростом. Я рывком как можно сильнее наклонился вперед, так, что тот оказался у меня на спине, а затем резко рванулся в обратную сторону. Он рухнул на тротуар, я — на него. Незадачливый бандит взвыл от боли, а обвивавшая мою шею рука повисла как плеть. Я скатился с него, когда первый тип с ножом, споткнувшись о его ноги, пытался дотянуться до меня. У меня тоже имелся нож «ферберин», укрепленный на правом ботинке, но до этого момента не было возможности его достать. Лежа на земле, я пытался ударить ногой ему по лодыжке, но промахнулся. В какой-то момент он изловчился и полоснул ножом сверху вниз, целясь в мою ногу, но тоже промахнулся.

Третий бегал вокруг, пытаясь достать меня сзади.

У меня еще оставалась моя бейсболка. Я сдернул ее с головы, обернул ею левую руку в надежде ухватиться за нацеленный на меня нож и, держась за него, попробовать подняться на колени. Нож попортил мою бейсболку, но жесткий козырек защитил мне руку. Тут я уже не растерялся и правой рукой ударил противника в солнечное сплетение. Затем поднырнул у него под рукой и, оказавшись сзади, заставил его захрипеть и сложиться пополам. Теперь у меня было время. Я отстегнул от ботинка свой нож и принялся помахивать им перед собой, для устрашения третьего бандита. Тот остановился. Я двинулся на него, походя пнув первого с ножом по щиколотке. Пнул очень сильно, так что он рухнул с грохотом на землю, вздымая тучу пыли.

Третий, как оказалось, был юнцом с длинными светлыми волосами, в темной кожаной куртке, не слишком умелым в поножовщине. Но в его расчеты и не входило участие в серьезной схватке, разве что в легкой забаве… Нож он держал слишком высоко, я же приближался к нему, пригнувшись и выбросив левую руку вперед, провоцируя на удар. Он клюнул на мою уловку, и я сделал выпад, нацелив низкий колющий удар ему в промежность. Нож не достиг цели на каких-нибудь полфута, но мысленно он представил возможный результат, непроизвольно взвизгнул и отскочил на целый ярд.

Я злобно захохотал, и отнюдь не из желания оказать на врага психологическое воздействие, я и впрямь был злобен и мстителен. Шок от внезапного нападения сменился холодной яростью и жаждой крови. Я двигался на него боком, нацелив нож все в то же самое место. И он дрогнул. Широко размахнувшись, он нацелился мне в руку и, не успей я вовремя ее убрать, наверняка отсек бы ее, затем обратился в бегство.

Когда я обернулся назад, желая заняться двумя другими, оказалось, что на «поле брани» остался всего один — тот, которого я ударил ногой по щиколотке.

Неплохо было бы перекинуться с ним словечком без свидетелей, чтобы выяснить, с чего это вдруг они на меня напали, но улица Рованиеми не лучшее для этого место.

Я снял свой головной убор с лезвия его «пууко», пожелал ему доброй ночи и направился в пансион. Уже почти дойдя до места, я вдруг сообразил, что на голове у меня шапочка с семидюймовой прорехой вместо кокарды и что я продолжаю держать нож перед собой.

Бейсболку пришлось сунуть в карман, нож закрепить в ботинке и шагать прямехонько в свою комнату, где меня ждет шотландское виски, привезенное из Швеции.

Даже после двух внушительных глотков я остался при том же мнении: на меня напали три не слишком умелых бандита.

Скорее всего, это была какая-нибудь бродячая банда, впрочем, было очевидно, что они именно меня поджидали в засаде. Но почему? Имя Билла Кэри достаточно известно по многочисленным передрягам, в которых мне довелось побывать, но я определенно не тот тип, который носит при себе большие деньги.

Похоже, кто-то их нанял. Но снова — почему? В число подозреваемых прежде всего попадал Вейкко, однако после очередной консультации со скотчем я не нашел какого-либо мотива для этого. Кто-то еще мог выяснить мой адрес, поскольку я оставил его в диспетчерской с просьбой сообщать всем, кто спросит. Чтобы клиентам легче было меня отыскать.

Я отправился спать с тем мерзким ощущением, которое возникает каждый раз, когда тебе известно, что в самолете что-то не в порядке, а ты не можешь с этим ничего поделать, и в то же время не находишь поводов для отмены полета. Если против меня действительно что-то затевается, то стычкой на улице дело не кончится.

Целых одиннадцать дней погода оставалась хорошей, и нам удалось провести обследование зоны в шестьсот квадратных миль, прежде чем самописец магнитометра опять задурил и стал рисовать одни грязные каракули.

Я отвез прибор в Рованиеми и поручил Микко приводить его в чувство, а сам целый вечер возился с графиками магнитометра и сцинтиллометра, стараясь выяснить, не попался ли нам никель.

Я не специалист по горному делу, но умею достаточно хорошо разбираться в графиках и в состоянии определить, пролетал ли я над горой, состоящей на девяносто процентов из никеля, или же в этом районе абсолютно ничего не было. Подтвердилось последнее.

Графики и крупномасштабную карту я упаковал, предполагая отправить их рейсом в 6.45 на «Дакоте», чтобы теперь могла огорчаться и компания «Каайя».

Утро я провел, делая покупки. Разыскал дробовик 12-го калибра, прошедший через руки как минимум пятнадцати владельцев, за 27 500 финских марок — чуть больше тридцати фунтов. Изготовлен он был в Лондоне, и продавец пытался втолковать мне, что некогда то ружье принадлежало английскому лорду-спортсмену. Он понапрасну терял время, демонстрируя свое красноречие: просто это была самая дешевая двустволка в лавке. Что еще можно было сказать о дробовике? Стволы казались прямыми и ударники щелкали, когда я нажимал курки. В том, что оно не рванет мне в лицо, убеждали следы недавнего пользования им. Финны не держат ружей, как, впрочем, и всех других вещей, если не намерены ими пользоваться. Затем закупил для Хоумера все в соответствии с его списком и ближе к полудню вылетел его навестить.

За прошедшие двенадцать дней я пять раз садился на озеро, но ни разу не обнаружил каких-либо признаков его присутствия там. Правда, искать я не ходил. Теперь большая часть обследуемого района находилась южнее Вариойоки — и в разговорах с Микко даже не упоминал об озере.

Не по какой-то особой причине, а просто из-за смутного ощущения, что, поделившись с Хоумером своей тайной, я должен хранить и его тайну.

Особых резонов считать, что у него имеются секреты, у меня не было, по-видимому, просто в силу каких-то обстоятельств он вынужден был удалиться в пустынный уголок Финляндии — скорее из желания оказаться подальше от людей, нежели поближе к медведям. Перед отлетом я зашел на почту в Рованиеми. Для Фредерика Уэллза Хоумера там ничего не было.

Стоило мне сделать круг над его хижиной, как через десять минут после моей посадки он уже был у озера.

Хоумер вышел из сосняка в охотничьей куртке со вставками толстой кожи на плечах, защищавшими ткань от трения ружейного ремня, в саржевых бриджах, охотничьих ботинках и, разумеется, с «Парди-300». Я помахал ему рукой и крикнул:

— Как дела? Не возражаете, если я перекушу с вами?

Он улыбнулся так, словно действительно рад был меня видеть, и сказал:

— Буду очень рад, сэр. Пойдемте в мою резиденцию.

— Ну как вам хижина?

— Вполне нормально, сэр. Кое-где пришлось проконопатить мхом от сквозняков и дождя, но срублена она на совесть. Тут добротно строят.

— Отлично.

Я уже выгрузил на берег коробки с продуктами. Он распаковал их, рассортировал и отложил две.

— Захватим эти, если вы не против мне помочь.

— Сочту за честь.

И тут я, вспомнив о своем приобретении, полез обратно в «Бивер».

— Что вы думаете об этой штуке, имея в виду, что пользоваться ею будут только в исключительных обстоятельствах?

— Вы из него стреляли?

Я отрицательно покачал головой. Он взял ружье, легко переломил его, заглянул в стволы, щелкнул замком, немного повертел его в руках, попробовал навскидку. Еще раз проделал все снова, затем кивнул:

— Весьма надежное оружие, сэр. Для меня немного длинновато ложе, ружье явно делалось для человека с более широкими плечами, но должен сказать, вам оно как по заказу. Конечно, вы не сможете как следует его почувствовать, пока не обстреляете, но, думаю, в экстремальной ситуации оно вас не подведет.

В экстремальной ситуации мне однажды уже довелось оказаться, и в весьма серьезной, вспомнилось мне. Забрав ружье, я сунул его обратно в кабину, после чего мы подхватили по коробке и зашагали к хижине.

— Совсем забыл спросить, — спохватился я, — как дела с антимедвежьей кампанией? Я переброшу вас еще куда-нибудь, если ошибся насчет этого места.

— Вы доставили меня точно куда надо, сэр. Я встретился с тремя и добыл одного.

— Что же произошло с двумя другими?

— Первой была медведица, сэр, а ко второму я не смог подобраться достаточно близко, чтобы стрелять наверняка.

После этого мне оставалось только умолкнуть и сосредоточиться на своем ящике.

До хижины мы добрались минут через двадцать. Ее, должно быть, построили лет пятьдесят назад. Простой квадратный сруб из полуошкуренных сосновых бревен, рубленных внахлест. Скат крыши образовывали те же самые нетесаные бревна, плотно проложенные мхом, который теперь разрастался по собственной прихоти. Дверь находилась на лицевой стене хижины, окно — на противоположной. Прочее благоустройство зависело исключительно от самих обитателей.

Хоумер проследовал в дальний угол и принялся хлопотать возле ящиков, вернувшись затем ко мне с тарелками, столовыми приборами и примусом. Вдоль стены справа на подстилке лежал свернутый стеганый нейлоновый спальный мешок защитного цвета; сложенные под окном один на другой четыре чемодана служили столом. Единственным нововведением в хижине за двенадцать дней его пребывания здесь были вбитые в стенку над спальным мешком крючки для ружей.

— А где же добытый вами медведь? — полюбопытствовал я. — Может, хотите, чтобы я отвез шкуру для выделки? Пару раз я делал это для других охотников.

— Я не храню трофеи, сэр. Это моя особенность. Я считаю, что животное, особенно такое благородное, как медведь, заслуживает быть должным образом похороненным.

— Так вы его похоронили?

— Да, сэр. Вы знаете, что лапландцы, убив медведя, совершают особый обряд, обращаясь к отлетающей душе животного с просьбой простить их. Они охотятся ради добычи, пищи и одежды. Естественно, у меня цель иная. И я не испытывал необходимости в каких-то искупительных церемониях. Простите, вы, должно быть, знаете о лапландских обычаях гораздо больше меня, сэр.

Я ничего подобного о лапландцах прежде не слышал. У местных жителей не было необходимости прибегать к моим услугам. Хоумер же, по всей видимости, всего лишь начитался книжек о Лапландии. Но каким образом, черт возьми, можно убедить приятелей в своем клубе, что добыли медведя, если его шкура не лежит у вас в кабинете перед камином? Может, он не придавал этому значения или просто не нуждался в доказательствах? В конце концов я все-таки поверил, что одного-то медведя он точно подстрелил.

Я еще раз огляделся в хижине. На одном из штабелей коробок были аккуратно сложены стопкой футляры из темно-зеленой конской кожи, явно изготовленные на заказ. Здесь они служили их хозяину подставкой для бритвенного прибора. Наверху красовался несессер из темной свиной кожи и футляр с парой так называемых «армейских» расчесок для волос, прозванных так, вероятно, за то, что обладали едва ли не двойным количеством ненужных причиндалов и требовали гораздо больше усилий, чем нормальные. Вопреки укоренившемуся во мне за долгие годы отвращению к любому вынюхиванию и подсматриванию, я приоткрыл крышку несессера. Обычная безопасная бритва стоимостью в три шиллинга, крем для бритья, зубная щетка, помазок с ручкой из слоновой кости, украшенной двумя толстыми серебряными пластинами. Может ли серебро окисляться в воде? Скорее всего нет, раз этот тип пользуется украшенной им кисточкой для бритья.

Я занялся изучением натуры Хоумера по принадлежащим ему вещам. Таким путем можно многое проведать о человеке, если только знать точно, на какие предметы следует обратить внимание. Пока что единственными ориентирами служили Сент-Джеймс-стрит и лесная глушь. Но при более внимательном рассмотрении личность Хоумера оказывалась куда сложнее. У него все было самое превосходное, самое изысканное. И это все, что можно было сказать о его вещах. Они не несли на себе печати личности владельца. Да он и не пытался придать своим вещам некую индивидуальность или личностный характер. Но в то же время он отнюдь не казался эдаким закоренелым холостяком, который лепит свои инициалы на все и вся.

Я вышел наружу. Хоумер разжег печку, и теперь открывал консервы.

— Надеюсь, вы не против трапезы на свежем воздухе, сэр? — спросил он. — Я пользуюсь противомоскитной пастой.

— Я тоже. Здешние комары не являются переносчиками малярии, но кровопийцы отъявленные. Одну вещь вы не упомянули в своем списке, но я ее все-таки привез.

Из кармана брюк я извлек бутылку шотландского виски в форме фляжки. Хоумер улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Боюсь вас огорчить, сэр, но я не пью. Вы же не смущайтесь, если не возражаете, могу предложить вместо стакана консервную банку.

Я пожал плечами и налил себе обычную для ленча дозу.

Хоумер приготовил тушеную солонину, печеные бобы, красный перец, после чего последовали консервированные персики и кофе из кофейника, видимо, уцелевшего во время гибели Помпеи.

Мы ели молча. Я управился первым и, закуривая, судорожно придумывал, о чем бы мне таком заговорить нейтральном, наподобие: «Хорошая погода, верно?», или «Черт побери, как это вам удалось так разбогатеть?» — когда он сказал:

— Вы, кажется, обмолвились, что еще не стреляли из вашего ружья?

— Так точно.

— Полдень — самое время. Не желаете спуститься к озеру попробовать?

— С огромным удовольствием.

Я допил виски. Он сложил чашки и тарелки в парусиновое ведро с водой, снял со стены ружье и патронташ для дробовика. Я взял коробку с пустыми банками, и мы двинулись в путь.

Пока я доставал ружье из «Бивера», Хоумер выбрал плоскую скалу, которая вдавалась в воду.

У меня было несколько собственных патронов, и я их зарядил, прежде чем он успел предложить свои. Хоумер захватил с собой все, что было у него для дробовика. Потом поднял обрубок высохшего дерева.

— Не возражаете, если будем стрелять по этой мишени? Может, предпочитаете, чтобы вначале попробовал я?

— Но я сам выбрал это ружье. Давайте уж ему позволим рвануть мне в лицо, — возразил я.

Он кивнул и забросил деревяшку в воду ярдов на тридцать. Я напомнил:

— Я говорил вам, что должен быть в городе до захода солнца, не так ли? — Вскинул ружье и спустил курок.

Прошло немало времени с тех пор, как я стрелял в последний раз, и теперь поймал себя на том, что, вместо того чтобы целиться, впился глазами в мушку и ждал ее рывка. В результате продолговатое пятно взбаламученной воды оказалось гораздо дальше мишени. Я покосился на Хоумера. Он сосредоточенно вглядывался в круговорот от дроби, словно пытаясь что-то вычислить. Я вскинул ружье и выстрелил еще раз.

Теперь заряд накрыл деревяшку, рассыпав по воде вдоль линии выстрела рябь с расходящимися кольцами.

Хоумер кивнул и сказал:

— Кучность неважная, но я уверен, это то, что надо. Оно… оно, как я полагаю, будет очень эффективно на расстоянии, которое вас интересует. Конечно, вы стреляли прежде, сэр, мне это очевидно.

— Очень давно, далеко отсюда и в несколько иную цель.

— Можно я? — спросил он, и я передал ему ружье, не забыв переломить стволы.

Он перезарядил его, я бросил банку в воздух, и он сшиб ее на лету. Запросто, как бы играючи. Не было ничего сногсшибательного в том, как он это сделал, ничего такого, что можно было бы назвать стилем стрельбы. Стиль — это для сцены. Настоящий охотник просто прицеливается и стреляет.

Я бросил вторую банку, он сбил и ее тоже. Я спросил:

— Где это вы так набили руку? У вас в Вирджинии?

— Так точно, сэр. — Он вернул мне ружье и в свою очередь подбросил банку. Я выстрелил, когда она оказалась на подходящем расстоянии. — Так получилось, что я из семьи, владевшей некоторым количеством земли.

— Теперь ее нет?

Я передал ему ружье.

— Мои родители умерли, сэр. Теперь земля принадлежит мне.

— Вы рассказывали, что проводите время, охотясь и путешествуя. А книги вы не пишете — об этом или о чем-нибудь еще?

— Нет, сэр, я не пишу книг. Я люблю только охоту.

Он сделал пару выстрелов.

— Достаточно категорично заявлено, — заметил я, — сам я не нахожу в ней особой привлекательности, но кто знает…

— Вы принципиально против охоты, сэр?

Я быстро взглянул на него, так как эти слова прозвучали непривычно резко в его устах.

— Я? Нет. Я просто никогда не думал об этом.

Он поспешно кивнул:

— Естественно. У всех находятся для размышлений вещи поважней. Жизнь, которая тратится на охоту, особой ценности не представляет.

— Сожалею… — пробормотал я. — Я не имел в виду…

Он не был раздражен или рассержен. Он просто стоял и внимательно вглядывался в даль поверх озера.

В перерывах между нашими выстрелами вокруг царила мертвая тишина. Ветра не было, и вода лишь плескалась у подножия нашей скалы, не забрызгивая ее. Вдоль берега росли ели — тощие доходяги, чудом извлекавшие скудное пропитание из каменистой почвы; изредка встречались уже погибшие деревья серовато-зеленого цвета, покрытые чем-то вроде грибовидной плесени и ожидавшие зимы, чтобы окончательно свести счеты с жизнью.

— Я вам даже завидую, сэр, — мягко заметил Хоумер. — Трудно поверить, что стать пилотом вам было написано на роду. Скорее всего, это ваш собственный выбор. У меня же никогда не было возможности выбирать. Как оказалось, мое появление на свет было обусловлено необходимостью в будущем управлять большим куском Вирджинии и некоторым количеством недвижимости.

Может, я и вправду стал пилотом по собственной воле, но никто и не предлагал мне альтернативу в виде половины Вирджинии. Однако я предпочел умолчать об этом.

Между тем Хоумер продолжил:

— Я обнаружил, что такая жизнь для меня не представляет интереса или я просто не приспособлен к такой жизни. Так что, когда родители умерли, у меня уже не было необходимости делать вид, что меня это хоть в малейшей степени интересует.

— Вы все продали?

— Нет, сэр. Мне повезло — моя сестра вышла замуж за человека, который по призванию стал специалистом в этом деле. И я предоставил им всем заниматься.

— А сами отправились охотиться.

— Вот именно, сэр. — Он неожиданно улыбнулся. — Полагаю, что для домашних я являюсь источником дополнительных хлопот.

— Где вы еще успели побывать?

— В самых обычных местах, где доступна игра по-крупному. В Африке, где есть львы, носороги, водяные буйволы, слоны и некоторые виды крокодилов. Затем в Индии и в Непале — там тигры; на Аляске меня интересовал кадьяк — североамериканский бурый медведь. Ну и еще в Южной Америке. В Англии, естественно, я был совсем недолго.

— Можете назвать какого-нибудь зверя, на которого вы еще не охотились?

Он слабо улыбнулся:

— Из животных, входящих в категорию так называемых «опасных», — нет, ну, исключая, конечно, змей и все подобное.

— Отстрел медведей, видимо, завершает этот список? Что дальше?

Хоумер уже не улыбался.

— Трудно сказать, сэр, — тихо проговорил он. — Мне кажется, я завершаю дело своей жизни. — И передал мне дробовик.

— Берите свое ружье, — сказал я, — и начинаем очередной раунд.

Он не проявлял былого энтузиазма, вероятно опасаясь, что его отличная стрельба может быть расценена мною как бахвальство. Но если он и впрямь так искусен в стрельбе, я с удовольствием буду смотреть.

— Идите вперед, — сказал я и снова закурил, пока он заряжал ружье и доставал из коробки банки.

— Я буду бросать, — предложил я, — а вы стреляйте.

Попасть в летящую банку из тяжелого ружья не так-то легко, как это происходит в ковбойских фильмах. Поразить ее при резком изменении траектории — таком, как произойдет, если я попаду в нее из дробовика, — в тысячу раз сложней. На это способен один стрелок из миллиона.

Я взглянул на Хоумера, желая убедиться, что он меня понял. Он одарил меня равнодушным невинным взглядом и передернул затвор.

Я бросил банку, и он неожиданно сказал:

— Ваш выстрел.

Я чертыхнулся, выстрелил и попал. Банка сбилась со своей дугообразной траектории. Он вскинул ружье, повел его за целью какую-нибудь долю секунды и выстрелил — банка снова рванулась в сторону.

Один из миллиона.

Дробовик у меня был опущен, поэтому я выстрелил от бедра. Банка замерла на мгновение в воздухе и рухнула в воду. Эхо выстрелов прокатилось по озеру подобно хлопкам двери в другом конце барачного коридора. Клочки дыма от выстрелов висели между нами. Мы скалились через них друг на друга.

В стрельбе было нечто прекрасное, очень простое и задористое. Вы попадаете или промахиваетесь. Неудача, старина, или чертовски хороший выстрел — и вы можете пить чай с герцогиней.

Жизнь должна быть такой.

Я сказал:

— Чертовски хорошая стрельба.

Он ответил:

— Уверен, никогда не видел такого выстрела с бедра.

— Это мой трюк для пикника. — И мы оба опять осклабились.

Эхо затихло, дым рассеялся и растаял, рябь от банок на озере разгладилась. Я сказал:

— Отлично, мы оба молодцы. Не слишком многие люди, посвящая всю свою жизнь чему-нибудь одному, достигают вот такого совершенства!

Он ответил абсолютно серьезно:

— Я часто задаюсь вопросом, сэр, как бы я сам ощущал себя под огнем. Если бы какой-нибудь лев или медведь вдруг принялся стрелять в меня. Я понимаю, главная трудность при стрельбе таится в прицеливании, и человек, как правило, стреляет излишне поспешно.

Я уставился на него:

— Разве не происходит то же самое, когда вы подпускаете медведя на два десятка ярдов?

— Я так не думаю, сэр. Ведь у вас всегда есть эти два десятка ярдов форы, которой нет, когда вступает в дело пуля.

Он освободил затвор и отвел его назад. Гильза выпрыгнула и зазвенела, катясь по скале.

— Может быть, но я не стал бы пытаться выяснить это, — посоветовал я.

— А вам приходилось бывать под огнем, сэр? — быстро спросил он.

— Что? — возмутился я. — С какой стати?

— Мне казалось, что вы служили в королевских военно-воздушных силах, сэр. А судя по вашей стрельбе от бедра, я решил, что вы обучались там ведению огня из армейского стрелкового оружия.

— В королевских воздушных силах подобных тренировок нет. Это всего лишь трюк для пикника, — парировал я.

— А… — протянул он и снова кивнул, словно это все объясняло и он вдруг вспомнил про такой пикник, где можно было научиться подобной штуке.

Атмосфера школьных каникул развеялась без следа. Наша пальба и болтовня стихли, и озеро опять стало торжественноспокойным. Ощущение одиночества, свойственного Северу, обволакивало нас подобно легкому дуновению холодного ветерка. Деревья, казалось, были поглощены собственными думами, а мы представляли собой всего лишь тихий шепот на дне колодца, которого никто не слышит.

Подойдя к краю скалы, я сбросил пустые гильзы в озеро и долго следил, как они, подобно золотым рыбкам, медленно погружаются в воду, когда вдруг увидел нечто.

Это был крест. Квадратный крест, обрамленный белой полосой. Затем набежала рябь, и я принялся крутить головой, стараясь его разглядеть. Рябь постепенно исчезла, и крест обрел четкую форму — старый крест Люфтваффе.

Я слез со скалы, направился к «Биверу» и извлек из него резиновую лодку… Хоумер удивился, притащил свое ружье и дробовик.

— Могу я чем-нибудь помочь, сэр?

— Думаю, там, под водой, самолет. Если хотите, можете помочь грести.

Я спустил лодку на воду и греб, стараясь удерживать ее в пяти ярдах от скалы, затем позволил ей дрейфовать и лег лицом вниз, стараясь не двигаться. Хоумер орудовал веслом. На дне озера я разглядел контур какого-то продолговатого предмета, слегка заросшего водорослями.

Затем я увидел скалящийся череп. Абсолютно белый и чистый среди ила и грязи, которые скапливались на дне. И зубы были белыми и ровными, за исключением одной стороны, где неожиданная пустота создавала впечатление кривой ухмылки. Видно, он пребывал здесь достаточно долго, если научился находить в этом мире что-то забавное.

Лодка медленно дрейфовала. Я видел узкое пространство между стенками кабины, заиленные круги приборов на панели, бесформенный куль тела, или, вернее, то, что от него осталось, поблескивающую белую кость у нижнего края куртки и голову, возлежащую на его коленях. И это совершенно естественно, если сидеть несколько недель, месяцев или лет — не важно, сколько минуло, — пока рыбы достаточно не осмелеют, чтобы начать растаскивать вас по кусочкам.

И коль скоро рыбам некуда спешить, а они очень дотошны, то со временем вряд ли найдется убедительный повод голове оставаться там, где ей полагалось бы быть. Пройдут еще годы, и умиротворяющее мягкое илистое покрывало озерного ложа накроет все и все вберет в себя.

Я поднял голову. Скала, с которой мы стреляли, находилась немного впереди и чуть в стороне. Крест, который я увидел сначала, скорее всего, был нарисован на конце крыла. Я прикинул, как самолет был расположен относительно берега, затем опять взглянул вниз.

Мы сдрейфовали на несколько футов к одной стороне самолета. Теперь я мог различить длинную прямую линию фюзеляжа, большой горб кабины с крышей, напоминающей теплицу, и сразу за ней другой крест между буквами «J» и «О».

Я помахал Хоумеру — мол, греби обратно, — и он переместил лодку к кабине. Задний люк был открыт, и обрывки лестницы свисали как водоросли. Пока нас снова сносило течение, опять мелькнула белозубая кривая ухмылка, но обращенная уже не ко мне, а только к небу, где не было рыб.

Я снова выпрямился и вытер лицо рукой.

Было мокро и холодно.

— Я должен был узнать, — пробормотал я, — я должен был узнать…

Затем я вспомнил о Хоумере, который терпеливо и внимательно следил за мной. Я взял у него весло, указывая, куда следует смотреть.

Я греб взад-вперед, пока он вглядывался в останки самолета, потом направил лодку к берегу.

Хоумер задумчиво, словно смиряясь с увиденным, заметил:

— Я полагаю, сэр, это немецкий самолет и, вероятно, он лежит здесь больше семнадцати лет.

— Вынужденная посадка на лед, — кивнул я. — Озеро было замерзшим, он проскользнул по льду и врезался в скалу. А потом, когда лед растаял, пошел ко дну.

Хоумер вопросительно приподнял бровь.

— Вы пришли к такому заключению на основании увиденного?

— Это «Мессершмитт-410». Человек в нем — сержант-пилот Клебер. Он поднялся с взлетной полосы Люфтваффе в Ивало 26 марта 1944 года и, по-видимому, с тех пор считался без вести пропавшим. А мы с вами впервые обнаружили сегодня его останки.

Хоумер внимательно смотрел на меня. Его вежливая мина была непроницаема. Если он и полагал, что в голове у меня завелся короед, то не в его обычаях было заявлять об этом.

Я направил резиновое суденышко к берегу.

— Я встречался с человеком из аэропорта Ивало, у которого сохранился тогдашний журнал прилета и вылета самолетов Люфтваффе. Кто-то же должен был его прибрать, когда вышибли немцев. Помню, что видел запись об этом полете: тип самолета, опознавательные индексы, имя пилота. В графе прибытия отмечено: «Пропал без вести».

Мы вылезли на берег. Хоумер спросил:

— Как получилось, что вы запомнили именно этот рейс?

— Я разыскивал того пилота. Дело в том, что человек, которым я интересуюсь, мог оказаться на борту этого самолета. Он единственный в те дни отправился в полет с пассажиром инкогнито.

— Я не заметил никаких признаков присутствия второго человека.

— Он был там. Задний люк открыт, и лестница спущена. Ни один пилот не полетит на самолете с открытым люком и болтающейся лестницей. И сам пилот… Он мог погибнуть при такой посадке, только если бы разбил вдребезги самолет о скалу. Вы заметили, у него отсутствует часть челюсти?

Хоумер кивнул.

— Такое может произойти, если пассажир с заднего сиденья приставит пистолет к затылку пилота и спустит курок. И это очень похоже на пассажира, который меня интересует.

Хоумер задумчиво проговорил:

— Очень неспортивный выстрел.

Пришел мой черед уставиться на него. И вероятно, я сделал это не столь деликатно, как он. Но он на меня не смотрел. Он смотрел вдаль, вероятно, стараясь себе представить, что произошло восемнадцать лет назад.

— Да, — кивнул я, — и впрямь неспортивный выстрел.

Хоумер вернулся к действительности из своей дали, улыбнулся и сказал:

— Вы думали, что ваш знакомый… пассажир… мертв?

— Да, думал так шестнадцать лет. А надо было продолжить поиски.

— Он может быть все еще жив?

— Надеюсь.

— Он был вашим боевым товарищем, сэр?

— Нет. Если быть абсолютно точным, мне всегда хотелось его убить собственноручно.

Хоумер только чуть заметно кивнул, как бы в ответ на собственные мысли, и больше к этой теме не возвращался.

Я открутил клапан резиновой лодки, выпустил воздух и свернул ее.

— Ну, ладно, я закругляюсь. Вернусь дней через десять — двенадцать с таким же грузом. Правильно?

— Это будет очень любезно с вашей стороны, сэр. Я выпишу чек.

Он полез за чековой книжкой.

— Не беспокойтесь, сделаете это в следующий раз.

Но он все-таки вручил мне второй стодолларовый дорожный чек. Я поблагодарил его и спрятал чек в карман.

— Кому-нибудь что-нибудь передать?

— Да нет, сэр. Спасибо, что вы наведались ко мне. Я получил огромное удовольствие от общения с вами.

— И я тоже.

Я собрался было идти, но вдруг остановился и спросил:

— Кто-нибудь знает, где вы находитесь?

— Обычно меня отыскивают. — Он чуть застенчиво улыбнулся.

— Хорошо, предположим, кто-то будет вас разыскивать и выйдет на меня. Что в этом случае я должен говорить?

— Почему вы спрашиваете меня об этом, сэр?

Я и сам этого не знал. Вероятно, потому, что я не представлял себе, как человек, обладающий немалым куском мира, может надолго исчезнуть из него неизвестно куда. И потому еще, что его решение как можно дольше оставаться в никому не ведомом месте предполагало, что кто-то непременно будет его разыскивать. Я неопределенно покачал головой.

— Если честно — не знаю, но все-таки, что мне говорить в этом случае?

— Я предпочитаю держать всех в неведении на этот счет. Разве что в случае каких-то чрезвычайных обстоятельств… Тут я полагаюсь целиком на ваше благоразумие.

— Да-а, — неуверенно протянул я.

Такая ситуация была для меня подобна бомбе в кармане и какого-либо выбора мне не оставляла.

Я кивнул, махнул на прощанье рукой и пошел к «Биверу». Когда я захлопнул дверь кабины, возникло странное чувство возвращения в привычный мир. Но я еще не сознавал, что уже с ним расстался.

Оглянувшись назад, я увидел мелькающую среди деревьев приземистую фигуру Хоумера с винтовкой на плече, несущего последнюю из привезенных мною коробок с продуктами.

Я знал, что дюжины других пилотов и, может быть, пара дюжин белых охотников и проводников в разных уголках мира умели с ним общаться и беседовать. Это мог быть единственный возможный вариант общения с Хоумером. Стоять, стрелять по очереди по пустым банкам над гладью озера, а потом уходить прочь со странным чувством возвращения к реальности, наблюдая, как всего в нескольких ярдах от тебя он шагает среди деревьев в какой-то другой мир.

Среди прочего Хоумер отличался тем, что был богат. Но главное отличие было гораздо глубже и состояло в том, что Хоумер был совершенно одинок. Впрочем, в Арктике все чувствуют себя одинокими и именно поэтому в частности нас так туда влечет.

В Рованиеми я приземлился около половины пятого, поставил машину поближе к ремонтному ангару и отправился на поиски Микко с самописцем магнитометра. Но вместо него нашел Оскара Адлера.

Хотя в том году он был единственным, кроме меня, пилотом, работавшим в Лапландии на чартерных рейсах, в аэропорту я с ним встречался редко. Адлер был хозяином гидросамолета «Цессна-195» и предпочитал стоянку на воде, то есть почти в самом Рованиеми в трех милях южнее аэропорта.

Завидев меня, он подскочил ко мне и схватил за руку. Я подумал было, что естественным продолжением подобного приветствия станет драка, но потом понял, что он намеревался лишь побеседовать со мной, не вызывая подозрений у окружающих.

— У тебя могут возникнуть неприятности, Билл, — сообщил он хриплым шепотом, слышным на весь аэропорт. — Ты залетал в запретную зону?

— Возможно, срезал где-то уголок.

Мы говорили по-шведски. Оскар принадлежал к малочисленной горстке финнов с преобладанием шведской крови, считавших себя избранной частью нации. Немного ниже меня ростом, с острыми чертами лица и прямыми волосами мышиного цвета — характерного для шведов, хотя в кино их представляют исключительно блондинами.

— Послушай, я просто хотел тебя предупредить, понимаешь?

— Да успокойся, все в порядке.

— Не занялся ли ты контрабандой спиртного? Ящик виски? Туши лосиного мяса или дичи, отстрелянной не в сезон?

Я отцепил его руку от своего плеча.

— Да нет, все лето я провел за вязкой носков в богадельне Ивало. В чем, собственно, дело?

— СУОПО здесь. — Он изобразил победоносную улыбку и чуть отстранился, чтобы лучше оценить результат своего сообщения.

Я попытался сделать вид, что обеспокоен гораздо меньше, чем это было на самом деле.

СУОПО — это контрразведка сил внутренней безопасности. Полет в запретной зоне, способный вызвать международный скандал, был делом СУОПО, и, видимо, не самым пустяковым.

Кивнув как можно более небрежно, я спросил:

— А я-то тут при чем?

Его худое угловатое лицо выглядело разочарованным.

— Они расспрашивали всех пилотов, и я подумал, что тебе надо знать… теперь мы можем по крайней мере согласовать наши версии. Со мной инспектор уже беседовал.

Я облокотился на верстак и закурил.

— Да нечего нам согласовывать, Оскар. В чем проблема?

— Послушай, — теперь его лицо стало серьезным, — я сказал ему, что не знаю, кого ты в этом году перевозил. Ты тоже говори, что не знаешь, кого возил и зачем. Ладно?

Замечательный ответ! Способный ввести опытного охотника за шпионами в заблуждение и заставить спокойно вернуться домой. У меня складывалось впечатление, что Оскар специально постарался, чтобы моя работа на «Каайю» выглядела подозрительной.

Я пожал плечами:

— Ну ладно. Я действительно не знаю человека, которого ты возил. Кто он?

— Это не имеет значения, — сказал он, но тут же понял, что такой ответ выглядит не слишком убедительно, и продолжил: — Я возил только охотников и местных. И вообще, работы было мало. Неважный год.

Так оно и должно быть, если с ним не заключили контракт на поисковые геологические работы, а я действительно не слышал, чтобы такой контракт с ним существовал.

— Ну хорошо, — кивнул я. — Где я могу найти этого типа из СУОПО?

На этот раз он действительно выдавил шепотом:

— Прямо у тебя за спиной.

Я повернулся, постаравшись не выглядеть при этом слишком суетливым. Он стоял в воротах ангара, против света был виден только силуэт человека в шляпе и с портфелем.

— Пилот Кэри? — спросил он по-фински. Работники этого департамента всегда вежливо обозначают вашу профессию.

— Слушаю вас.

Он подошел, протягивая руку, и я пожал ее. Когда свет из дверей перестал мешать, я смог разглядеть, что он высок, лишь чуть пониже меня, и на несколько лет старше. У него было худощавое лицо с умеренным количеством бородавок, присущих большинству финнов, крупный клювообразный нос и серые глаза.

Его однотонный темно-серый костюм и светло-серая шляпа-борсалино выглядели бы более уместно на улицах Рованиеми. Однако на лице у него отсутствовал загар, которым все обязательно обзаводились длинным лапландским летом. Значит, прислан он из Хельсинки, и это исключало всякую надежду на то, что предстоит всего лишь рутинное, формальное выяснение каких-то обстоятельств.

— Вы хорошо говорите по-фински? — вежливо поинтересовался он.

— Не достаточно хорошо для разговора с полицейским, — ответил я по-английски.

Как вскоре выяснилось, с английским у него было все в порядке. Он дружелюбно покивал и заговорил на безупречном английском:

— Очень хорошо. Будем говорить по-английски. Я Аарни Никканен из СУОПО. Можем мы побеседовать где-нибудь в другом месте?

Он улыбнулся через мое плечо Оскару, затем зашагал из ангара, а я потащился за ним следом.

— Сегодня вы летали? — спросил он.

— Доставил кое-какие продукты американскому охотнику.

— Мистеру Хоумеру?

— Да.

— A-а… Удивляюсь, как ему удалось вас зафрахтовать?

Никканен остановился у передвижного трапа и плюхнул портфель на верхнюю ступеньку. С одной стороны портфеля была выпуклость, судя по всему, сверток с сандвичами. Или пистолет. Сняв шляпу, он прикрыл ею ту самую выпуклость. Полицейский был почти лыс, но не пытался спрятать лысину под седыми прядями, сохранившимися на висках.

— А где вы его высадили?

— Около восьмидесяти миль к северо-западу отсюда. На краю запретной зоны.

— Но не в ней?

— Нет.

Другого ответа он и не мог от меня ожидать. Но в конце концов, у него теперь был факт, который без особого труда можно проверить. Если только именно это ему нужно было выяснить.

Новый вопрос:

— И район, который вы обследуете для «Каайи», тоже находится не в запретной зоне?

— Нет, не в запретной.

Он смотрел на меня с печальной дружеской улыбкой.

Я сказал:

— Могу показать место на карте. Она у меня в самолете.

У меня было два экземпляра карты, один с подробными пометками на фиктивных площадях геологоразведки, как раз для такого случая. Настоящую работу я выполнял, используя целлулоидную накладку с отметками, сделанными восковым карандашом, которые стирал после каждого полета.

— Простите, — его улыбка сделалась еще печальнее, — но я уже видел карты в вашем самолете. Боюсь, трудно выяснить правду, полагаясь лишь на устные свидетельства. Так что я заглянул в ваш самолет.

Я молча кивнул. Парень был не промах. Да и с чего ему им быть. Но я все еще не мог понять, почему из Хельсинки послали человека, который суетится тут, интересуясь возможными случаями вторжения в запретную зону.

Никканен достал пачку сигарет особого сорта, с картонным мундштуком. Закурив, он вынул сигарету изо рта, внимательно осмотрел ее и с легкой грустью сказал:

— Существует теория, что именно те частички табака, которые превращаются в дым при очень высокой температуре и ее сохраняют, вызывают рак легких. Вы об этом слышали? Считается, что надлежит охлаждать дым, прежде чем он попадет в горло. — Пожав плечами, он снова сунул сигарету в рот и спросил: — Вы когда-нибудь летали через границу?

— Через русскую границу? Клянусь Богом, нет.

Полицейский кивнул, потом порылся в левом кармане брюк.

— Все, о чем мы сейчас говорим, не совсем то, что мне нужно. Теперь перейдем к делу.

Он наклонился и жестом игрока в покер, повышающего ставку, высыпал на ступеньку трапа возле моего локтя небольшую кучку золотых монет.

Соверены. Восемь штук. Любопытно, что, когда вы некоторое время их не видите, потом они всегда кажутся меньше размером, чем сохранились в вашей памяти. Возможно, это как-то связано с тем, что они золотые.

Я взглянул на него:

— И что?

— Их нашли в Рованиеми у одного человека.

— Да? Законом запрещено их иметь, что ли?

— Нет. Но этот человек сам сильно не в ладах с законом. Мелкий жулик, участник всяческих афер. — Он слегка мне улыбнулся. — Естественно, сам он не смог вспомнить, кто их дал ему и для чего. Но нас это очень интересует.

— И тогда вы обращаетесь к ближайшему британцу? Но как раз у британца вы едва ли сможете найти соверены.

— Да нет, — он покачал головой, — интересуемся мы не потому, что монеты британские, а потому, что они служат валютой контрабандистов.

Слабый сухой ветер взбивал пыль у наших ног. Где-то на юге жужжал самолет тренера-инструктора ВВС Финляндии Пемброка, приближавшегося к аэродрому. Кроме него слышалось только мое гулкое дыхание, когда я выпускал изо рта густую струю сигаретного дыма.

Он внимательно наблюдал за мной все с той же скупой и печальной улыбкой, которая так же была атрибутом его профессии, как и сверток в портфеле.

Я переспросил:

— Валюта контрабандистов? Как это?

Он легонько постучал сигаретой по горке монет:

— Они золотые и потому имеют собственную денежную стоимость. Насколько помню, где-то около 3100 финских марок. Кроме того, их принимают всюду. Это единственная реальная международная валюта. Таким образом, они становятся идеальным платежным средством для контрабандистов.

— Так эти монеты не ваши?

— Нет. — Он покачал головой. — Да, пожалуйста, покажите, что у вас в карманах.

Я все еще не научился понимать по интонации собеседника, шутит он или говорит серьезно. Это было большим моим минусом. И неумение или тупость тут ни при чем. Вы можете потратить уйму времени, пытаясь прочитать сокровенные мысли в глазах человека, и совершенно забыть о пистолете у него в кармане.

Я принялся выгребать из карманов всякую всячину и складывать ее на ступеньки. Это не слишком помогло решению проблемы: сигареты, спички, портмоне, паспорт, кольцо для ключей, немного финской мелочи, носовой платок, пара документов, касающихся двигателя «Бивера», и зажигалка, которая давно вышла из строя.

Он ни к чему не прикоснулся, только сказал:

— Мне кажется, вы одинокий человек, мистер Кэри.

Сначала я не понял смысла его слов. И понял, только оглядев собственное барахло: никаких писем, только два ключа и открывалка для бутылок на кольце. Многое можно сказать о человеке по содержимому его карманов. Пожав плечами, я ответил:

— Да. Но соверенов нет. Хотите обыскать самолет?

Потом я вспомнил, что он это уже сделал. Я начал злиться. Может, именно этого он и добивался, но как бы то ни было, я разозлился. После того как он перевернул все вверх дном в самолете и заставил меня вывернуть карманы, практически не осталось ни одной вещи, ускользнувшей от пристального внимания полицейского. Я принялся рассовывать вещи по карманам, даже не подумав спросить у него разрешения.

— Теперь вы удовлетворены? — спросил я. — В любое время готов отвезти вас на самолете в Ивало, порыщете в моей квартире. Конечно, если вы не предпочтете заняться этим в мое отсутствие.

Полицейский внимательно слушал, ни разу не подняв на меня глаза. Затем спросил:

— Но что же это такое может быть, что стоит ввозить контрабандой в Рованиеми… или вывозить? Откуда здесь могла появиться золотая валюта?

— Станьте лицом к востоку, — сказал я. — Вон откуда приходят в Финляндию все неприятности, если я правильно понимаю их историческую подоплеку.

— Россия? Да, совершенно верно. Именно поэтому я опрашиваю тех, у кого есть возможность и способ легко переправляться через границу.

Я уставился на него:

— На самолете? Вы с ума сошли.

— Да нет. — Он улыбнулся чуть шире и еще печальней, как будто я забыл что-то совершенно простое и очевидное. — Пожалуйста, не надо, мистер Кэри. И вы, и я уже давно не мальчики.

Я взглянул на него очень внимательно. Русские без труда могут пересечь границу, было бы только желание. У финнов отсутствовала сплошная радарная сеть вдоль границы. Большинство русских пилотов знали точно, где расположены финские станции, и диапазон их действия. Я, между прочим, тоже знал. Еще я знал, что большинство дел по обвинению в полетах в запрещенные районы было возбуждено именно по жалобам русских, по результатам их радарного контроля.

Если им заблагорассудится перелететь через границу, то единственное, что от них потребуется, это не предъявлять никаких претензий к пограничникам. А с мотором, работающим на малых оборотах, да еще в ветреную ночь, шум маленького самолета может просто не прослушиваться.

— Это возможно, — задумчиво проговорил я, — но такое спортивное мероприятие можно проводить исключительно весной или осенью. Летом помехой служит незаходящее до полуночи солнце и чистое небо. А весной и осенью это проделать гораздо легче.

— Есть более простые пути.

— Несомненно есть, но на их осуществление требуется больше времени.

Машина Пемброка, сипя и кашляя, плюхнулась на посадочную полосу.

Я неопределенно хмыкнул, изобразив согласие с полицейским, и взял из кучки верхний соверен. Он был датирован 1918 годом, но даже при тщательном осмотре невозможно было заметить никаких признаков износа. Не особо утруждаясь раздумьями по этому поводу, я поднял монету так, чтобы свет упал на барельеф монеты и ее нижнюю часть, где на передних копытах лошади Святого Георгия можно было рассмотреть крохотную буковку «I».

— Отчеканено в Бомбее, — сказал я. — Русская граница почти рядом с Индией.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Мне следовало выяснить, что означает эта маленькая буква. Кажется, вы кое-что знаете о соверенах, мистер Кэри?

— Не забывайте, все мы выходцы из одной империи.

Я поднял к свету вторую монету.

— Чуть больше половины отчеканены в Индии, — заметил полицейский, — но есть и другие. Думаю, из Лондона. Где их чеканят, не имеет значения. Они ходят по всему миру.

Он уронил окурок и раздавил полый мундштук ногой.

— Но в Финляндии они большая редкость. И опять-таки, что можно переправлять сюда контрабандой?

Я пожал плечами и подвинул стопку соверенов к нему. Он их собрал, взвесил на ладони и опустил в карман… И тут же снова закурил.

— Неужели это помогает? — спросил я.

В самом ли деле курение подобных сигарет гарантирует от рака?

Он взглянул на меня, удивился, вынул сигарету изо рта и воззрился на нее так, словно не мог вспомнить, как она туда попала.

— По крайней мере, они помогают мне удерживать жену от постоянных сетований по поводу моего курения, — сказал он. — Так что можно сказать, они выполняют свою функцию.

Сняв портфель со ступеньки, он держал его выпуклой стороной обращенным к бедру.

— Если услышите что-нибудь стоящее о контрабанде или о чем-то с ней связанном, дайте мне знать.

— Позавчера в Рованиеми на меня напали три молодых головореза с финскими ножами.

Он выдержал паузу, держа свою мягкую шляпу в руке, и странно на меня взглянул.

— Но почему сейчас вы вдруг об этом вспомнили? Есть какая-то связь с соверенами?

Я не знал, почему упомянул об этом, если, конечно, не считать, что это позволяло мне предстать в его глазах пострадавшим… и в надежде, что он может объяснить причину случившегося.

— Вы сообщили в полицию?

— Нет.

— Почему?

— Ну… мне не захотелось.

— И вы еще подумали, что потерпи вы поражение, то были бы уже не в состоянии что-либо сообщать, верно?

Я ничего не ответил. Он одарил меня еще одной скупой печальной улыбкой и сказал:

— Рад был убедиться, что ваше мастерство пилота воздушной геологической разведки включает умение управляться с тремя молодыми головорезами.

Он надел шляпу и отправился в кофейный бар, даже не попрощавшись. Полицейские обычно говорят «до свидания». Этакий вежливый эквивалент прощальных слов, означающий «он еще не прощается».

Ивало — это просто мост на арктической трассе и небольшой поселок в его окрестностях, населенных людьми особого сорта. Там имеются муниципальные учреждения, новый отель для туристов, заправочная станция, несколько магазинчиков, а в летнее время здесь иногда обретаются еще и северные олени. Олени бродят по поселку, предоставляя туристам возможность угощать их печеньем и пирогами, а лапландским пастухам — экономить деньги на их кормежке и пребывать среди людей, а не на пастбище.

Но даже северные олени не способны превратить Ивало в Монте-Карло, так что самой главной достопримечательностью здесь был все-таки мост.

В это время года туристы в основном разъехались, и северным оленям пришлось щипать скудную траву. Гребные лодки были вытащены на берег, как раз за отелем, и единственным признаком жизни на улицах оставалась парочка такси, до сих пор не отправившихся зимовать на юг, да двое полицейских, сидевших в старом американском автомобиле на пыльной площади у южной оконечности моста.

В этом году я снимал комнату в бунгало, расположенном неподалеку от отеля, к востоку от него, и каждое утро шагал по улице, чтобы съесть яичницу в баре «Майнио», потом отправлялся на площадь, чтобы встретиться с Микко и в надежде увидеть кого-нибудь из служащих аэропорта, кто подбросит нас туда на своем автомобиле. От Ивало до аэропорта была добрая четверть часа быстрой езды.

И вот я торчу на площади в томительном ожидании, ощущая осеннюю прохладу, ползущую с озера вдоль реки, и подбиваю таксиста на пари, что он сегодня мне не понадобится, когда вдруг появляется трейлер. Передняя часть его уже вписывалась в кривизну южной части площади, а прицеп все еще следовал по прямой. Фургон был добрых шестидесяти футов в длину и десяти — в ширину, и, судя по всему, тот, кто приволок эту штуку на арктическую автостраду, был слишком привержен к домашнему комфорту.

«Арктическая автострада» звучит внушительно, на самом же деле она представляла собой обычное гравийное шоссе. Шесть месяцев суровых морозов превратили бы асфальтовое покрытие в пыль.

Автофургон остановился посреди площади. Это было громадное прямоугольное сооружение из гофрированного алюминия. Нижняя часть его была выкрашена светло-голубой краской — цвета утиных яиц, верхняя — белой. Если бы он остановился здесь навсегда, то считался бы самым большим зданием в Ивало, и даже грузовик-тягач по сравнению с этим сооружением выглядел как-то невзрачно. Редкий случай для такого тягача, как «Фасел-Вега II». Тягач со шведскими регистрационными номерами окрашен был в алый цвет.

Таксист проворно вылез из машины, восклицая:

— На это стоит посмотреть!

Водитель «фасел-веги» неторопливо вышел из кабины и закурил, хотя у него и в кабине хватало для этого места, — на переднем сиденье «Фасел-Веги II» можно устраивать вечеринки. Затем он прошествовал взглянуть на мост.

Шофер одет был так, как и полагается экипироваться человеку, управляющему таким тягачом с автоприцепом. Кожаная куртка, скроенная на манер спортивного пиджака, ослепительно белая рубашка с желтым шелковым шейным платком, изящные темные брюки и белые автомобильные туфли из тонкой оленьей кожи.

Он оценил ширину моста, затем, поскольку мост имел слегка дугообразную форму, прошел до середины, чтобы взглянуть на другую, пологую его часть. Потом сделал вторую затяжку и выбросил оставшуюся часть сигареты в реку, вытащил из набедренного кармана ярко-желтые перчатки из свиной кожи и, натянув их, прошествовал обратно к машине.

В мгновение ока громадное сооружение превратилось в стремительно мчащуюся ракету. Таксист подпрыгнул, словно от укола булавкой. Один из полицейских выскочил из машины и побежал на мост взглянуть, все ли там в порядке. В дальнем конце моста клубилось облако пыли. Потом оно рассеялось, и автофургон исчез из виду. Проходя мимо, полицейский удивленно воскликнул:

— Никогда в жизни не видел, чтобы по мосту мчали груз с такой скоростью.

— Пусть он попробует тащить на буксире жену и четверых детишек, тогда узнает, почем фунт лиха, — пробормотал таксист, юркнул в машину и сердито хлопнул дверцей.

Полицейский ухмыльнулся и, уже обращаясь ко мне, заметил:

— В этом тягаче должна быть специальная коробка передач, чтобы так быстро набрать огромную скорость.

Я согласно кивнул.

— Так или иначе, — продолжал он, — я видел его раньше именно здесь. Пару лет назад. Вас не было в то лето?

— Тогда я базировался в Рованиеми.

— Дела слегка пошатнулись, а?

Я неопределенно пожал плечами, потом спросил:

— Вы знаете человека, который управлял автоприцепом?

— Его? Нет, не помню. Но машина мне нравится: американский мотор и французское шасси. Именно такими должны быть автомобили.

— Может быть, и женщины тоже, — буркнул я.

Я вернулся назад и облокотился на перила моста в ожидании Микко. Весь эпизод казался каким-то нереальным. Человек, которому по карману такой автомобиль с трейлером и такая одежда, должен бы заранее проверить мосты, по которым ему предстоит проезжать. Впрочем, он уже проезжал по этому мосту два года назад. Так что проверка моста была не чем иным, как демонстрацией, устроенной специально для нас, хотя он делал вид, что вообще никого не замечает.

То, как держался владелец — или водитель — автофургона и его одежда, не говоря уже о самом автофургоне, поглотили все мое внимание, и я как-то упустил из виду, что человек был высоким, крепко сбитым темноволосым субъектом с неподвижным непроницаемым лицом и взглядом словно через прорезь боевой бронированной машины.

Полицейский тоже всего этого не заметил. А может, должен был именно так поступить.

Вскоре после этого появился Микко, и мы занялись своими делами.

Когда мы вернулись вечером, в диспетчерской меня ждало сообщение. Мне нужно было позвонить в компанию «Каайя» по ее хельсинскому телефону до шести часов вечера или по местному телефону еще через полчаса. Вернулись в город мы уже после семи, так что сразу направились в отель выпить и заодно позвонить.

К телефону подошел один из директоров компании, не посчитавший нужным представиться: он являлся олицетворением «Каайи», покровительствуемой самим Господом Богом.

Разумеется, он пожелал узнать, как далек я от завершения разведки.

Я пояснил, что работы осталось на полдня, если, конечно, компания не захочет расширить площадь разведуемого района и продолжить поиски, пока стоит благоприятная для этого погода.

Моя идея ему не понравилась. Уверен ли я, что ничего не пропустил?

Пришлось парировать:

— Вы ознакомились с записями приборов и образцами породы, не так ли?

Он их не видел. К такому выводу я пришел, судя по паузе и покашливанию на другом конце линии. Его выводы явно основывались на лабораторном анализе данных авиаразведки.

Я спросил:

— Прежде всего, что вас заставило предположить наличие никеля на исследуемом участке? Судя по записям, там даже намека нет на породы, в которых может содержаться никель. Обычно он встречается вместе с железом и медью, как в Петсамо и в канадском Судбери. В записях нет ничего похожего.

Он еще долго покашливал, затем сказал:

— Мы не хотели бы разглашения этих сведений. Вы понимаете? Но много лет назад некий горный инженер провел обстоятельное обследование Юго-Восточной Лапландии. Большая часть документации утеряна, но одним из документов мы располагаем, а в нем сказано, что никель встречается вблизи долины Кемийоки.

Это площадь в сто миль в длину и пятьдесят в ширину, то есть примерно пять тысяч квадратных миль, даже если «вблизи» означает «в непосредственной близости». Что-то вроде этого я сказал и добавил:

— Для обследования вы дали только треть этой площади. Кто выбирал именно эту часть?

— Наши эксперты решили, что это самая перспективная часть района.

— И ошиблись, не так ли?

Он опять обошел вопрос покашливанием.

Я спросил:

— Ну ладно. Почему не попробовать обследовать часть оставшегося района до снега?

Компания решила этого не делать. К сожалению, все было именно так. Условия контракта будут считаться выполненными, как только я доставлю записи магнитометра по последней квадратной миле обозначенной в контракте площади. В заключение он сказал, что будет рад встретиться, если мне доведется оказаться в Лапландии следующим летом, но, конечно, он ничего не обещает. А сейчас благодарит за хорошую работу. Естественно, мол, я сделал все, что в моих силах.

Мною и правда было сделано все возможное, но, отходя от телефона, я уже ясно осознавал две вещи: во-первых, «Каайя» наймет какого-нибудь более авторитетного, по ее мнению, и более высокооплачиваемого специалиста для перепроверки полученных мною результатов. А во-вторых, если мне вздумается совершить самоубийство, они меня отговаривать не станут.

Я вернулся в обеденный зал к Микко и выпивке.

— Ну вот, — сказал я, — к завтрашнему ленчу работа для «Каайи» будет закончена.

— Продолжения не последует?

— Не последует.

Микко уставился в свой стакан.

— Мы могли бы сказать, что есть места, которые стоит перепроверить.

— Зачем? Думаешь, мы что-нибудь упустили?

— Не-ет. Но все же работа…

— В этом году. Но сейчас самое время думать о работе на следующий год. Вряд ли на них произведет благоприятное впечатление сфабрикованная приманка, которая в конце концов не принесет результата…

Вероятно, я вводил Микко в заблуждение, убеждая, что наша порядочность в отношениях с «Каайей» оставляет нам шанс на работу следующим летом. Как бы тщательно я ни старался делать свою работу, в следующем году они меня не наймут.

Микко осушил стакан и строптиво уставился на меня:

— Значит, вы хотите рассчитать меня, да?

— Мы же условились рассчитываться понедельно. Сожалею, Микко, но ты только что получил все, что причитается.

— И что вы теперь будете делать?

— Останусь здесь на неделю-другую с единственной целью — разыскивать и обслуживать охотников, если удастся. Другого ничего не предвидится.

— Я уже больше не нужен?

— Послушай, Микко, лето кончилось. Через две-три недели, как только выпадет снег, прекратятся все полеты. Чем скорее ты вернешься на юг, тем больше у тебя будет шансов найти хорошую работу на зиму. Я заплачу тебе за неделю, но ты можешь считать себя свободным, как только будет завершено обследование последнего метра. Это все, что я могу для тебя сделать.

Он только хмуро смотрел на меня.

Я продолжил:

— Давай-ка закатим шикарный обед здесь, в отеле. За мой счет. Лосось и бифштекс, а также лучший рейнвейн, который только можно найти. Хоть как-то отпраздновать бы конец еще одного лета, в течение которого я так и не стал миллионером.

Микко вскочил и пожал плечами более темпераментно, чем можно было ожидать.

— Нет, я перехвачу что-нибудь у «Майнио» и пойду спать. Увидимся завтра утром.

— Микко, — сказал я, — давай пообедаем. Пусть это станет традицией. В конце каждого лета. Только надо помнить, что работа пилота — это высший класс. Мы владеем весьма высокооплачиваемым ремеслом, используем дорогостоящую технику. Не многие могут нас нанять. Наша работа не нужна, если есть хоть какая-то возможность обойтись без самолета и, черт возьми, с этим ничего не поделаешь до тех пор, пока кому-нибудь зачем-то не понадобится куда-то лететь. Давай пообедаем и все забудем.

Он решительно покачал головой и ушел.

Я подозвал официантку и заказал обед, который планировал, плюс шнапс, чтобы мобилизовать и сохранить хоть остатки оптимизма. Это, конечно, не слишком поможет: к завтрашнему вечеру я окажусь без работы. Но за все эти годы я научился не впадать раньше времени в уныние от грядущих неприятностей.

Мой торжественный обед успешно продвигался, и я взялся уже за второй бокал ликера из морошки, когда появился Оскар Адлер. Я приветливо помахал ему, поскольку уже достиг стадии, когда ощущаешь, что в полночь наступит конец света, и совершенно забываешь, что мир снова начнет функционировать в семь часов утра. Сейчас я в каждом видел друга…

Оскар появился не один, а с приятелем, с темноволосым, крепко сбитым молодчиком из прибывшего утром трейлера. Оскар не теряет времени зря в поисках мест, где водятся большие деньги.

Они направлялись прямо ко мне. Оскар сказал, медленно и тщательно подбирая английские слова:

— Мсье Клод, это мистер Билл Кэри. Кэри, это мсье Клод. Что вы пьете?

Я буркнул:

— Ликер из морошки.

Клод торопливо пожал мою руку и пристроился по соседству.

Его рука была теплой и жесткой. Выражение лица оставалось холодным и отчужденным. Холеное французское лицо, одно из тех, по выражению которых нельзя составить впечатление о его владельце. Словно остановившиеся часы.

Сейчас он был одет более сдержанно, чем утром: легкий синий макинтош поверх темно-серого костюма, белая рубашка, черный вышитый галстук.

Оскар заказал выпивку для всех: два шотландских виски и ликер из морошки. Затем осведомился:

— Ты уже закончил дела с «Каайей»?

— К тому идет, — ответил я, и это было правдой. Вот уж точно.

— Скоро освободишься?

— Скоро. А в чем дело?

— Наклевывается работенка. Интересуешься?

Официантка принесла напитки. Пока она их расставляла, я изучал Оскара. Сейчас он выглядел посолиднее: вместо привычных джинсов, рубашки из шотландки и летной куртки, сейчас на нем были довольно щеголеватые коричневые брюки и кремовое спортивное полупальто, застегнутое на все пуговицы. Но сидел он за столом как-то неуклюже, облокотившись левой рукой о стол, на лице — озабоченный вид. Подняв бокал, он произнес: «Kippis!»[4], демонстрируя тем самым знакомство с финскими обычаями.

Я ответил:

— Kippis! Да, я не против получить работу, при условии, что кто-нибудь объяснит мне что, где, когда и сколько.

Оскар сразу расслабился и посмотрел на Клода. Теперь заговорил тот:

— Прежде всего вам следует знать, что наше предприятие держится в строгом секрете, мистер Кэри. Мистер Адлер выполняет для меня определенную работу, и я, возможно, захочу, чтобы вы ему помогали.

В свои слова он не вкладывал никаких эмоций, просто открывал рот. Но говорил на хорошем английском, с едва заметным французским или, скорее, женевским акцентом.

— Я намерен разыскать сокровище Волкова, — добавил Клод.

Несколько раньше я принял бы во внимание чувства Оскара и ограничился бы неопределенным мычанием, изображая вежливое понимание. Но последние два бокала сделали свое дело.

— Нет, — твердо заявил я. — Определенно нет. Только не это. Сокровища не существует. Его здесь нет. И быть не может. Нет, нет и нет.

— Так вы в него не верите? — спросил Клод.

— Можете истолковать мои слова и так.

— Даже если у меня есть доказательства обратного?

— Я все равно не верю.

Проглотив остатки ликера, я принялся обосновывать свое мнение, как заправский эксперт.

— Во-первых, если история о бегстве Волкова из России — не выдумка, почему за прошедшие сорок лет никто сокровище не обнаружил? Конечно, пока оно не обнаружено, легенда не умрет. Но в то же время, если кто-то все-таки нашел его, то вряд ли будет хвастать этим: тогда пришлось бы поделиться им с государством, с наследниками Волкова и еще Бог знает с кем. Во-вторых, я не верю, что у человека типа Волкова вообще могли быть крупные сокровища. Предполагается, что он был инженером, правда? Подобного рода русские никогда не интересовались драгоценными камнями, золотом и тому подобным. И вообще, мало кто из русских, кроме церкви и царского двора, владел такими драгоценностями. Будь у него большие деньги, он, скорее всего, купил бы поместье, дачу или что-то в этом роде. Вряд ли в его семье драгоценностей было больше, чем у чеховских героев. Одни вишневые сады.

Я заглянул в свой бокал — пусто. Помахал официантке. Потом взглянул на Оскара. Тот не казался расстроенным, как я ожидал, сидел все в той же неуклюжей позе, и только слабая улыбка блуждала по грубому лицу.

Клод возразил:

— В ваших рассуждениях есть логика, мистер Кэри. Но разыскивать подобные вещи — мое хобби. И если за потраченное впустую время вам заплатят, надеюсь, вы не откажетесь помочь мне?

Я пожал плечами:

— Отлично. Теперь вы знаете, что я об этом думаю. Чем мне предстоит заняться?

— Когда вы будете готовы, мистер Кэри?

— В любое время. Мне потребуется всего лишь несколько часов для завершения дел с нанимателем.

— Очень хорошо. Как вас найти?

— Оскар знает. В крайнем случае это можно всегда узнать в диспетчерской вышке Ивало.

Официантка принесла новую порцию спиртного.

Я буркнул: «Kippis!» — и принялся за дело. Немного погодя спросил:

— Ну ладно, в чем будет состоять моя работа?

Клод медленно потягивал виски.

— Я все объясню при нашей следующей встрече.

Я повернулся к Оскару и заговорил с ним исключительно сдержанно, почти по-дружески:

— Как тебе это нравится? Нам настойчиво предлагают секретную работу, неизвестно когда начинающуюся и неизвестно за какие деньги. Такое впечатление, что нас просто дурачат.

Лицо Оскара снова стало напряженным и очень серьезным. Он хотел было что-то сказать по-английски, но сорвался на шведскую скороговорку:

— Заткнись, тупица! Я хотел оказать тебе услугу, ты даже не подозреваешь, насколько это выгодное дело. Только замолчи.

Клод остановил на нем свой холодный, отчужденный взгляд. Он не любил, когда его не понимали.

— Пошел к дьяволу, Оскар, — сказал я тоже по-шведски. — Если ты скрываешь, что затевается, то не рассчитывай, что я буду играть по твоим правилам.

Странная поза Оскара беспокоила меня. Конечно, он мог застудить плечо, но как он будет летать с больным плечом? В другой ситуации я позволил бы своему беспокойству тлеть и дальше. Но нынче вечером во мне уже плескалось вполне достаточное количество шнапса, рейнвейна и ликера, чтобы разозлиться по столь таинственному обстоятельству.

Я опустошил свой бокал, резко его поставил, перегнулся через стол, дотянулся до Оскара, рванул полу его спортивного полупальто и распахнул его. Под мышкой левой руки у него была кобура для револьвера.

Он хотел схватить меня за руку, но промахнулся и лишь наградил взглядом, полным ненависти, однако было в нем и что-то еще, похоже, страх.

Клод наблюдал за нами с безмятежным интересом, как будто я показывал ему фотографию своей любимой собаки.

Я обратился к Оскару:

— И ты достаточно ловок в обращении с этой штукой?

— Пошел к черту!

— Если нет, я посоветовал бы оставлять ее дома.

— Пошел к черту.

— Ношение оружия увеличивает шанс самому нарваться на пулю. Во-первых, ты всегда можешь подстрелить сам себя, а во-вторых, это заставит других быть чуточку расторопнее, чтобы опередить тебя в перестрелке. Они же будут думать, что ты наверняка знаешь, как пользоваться этой штукой.

Оскар кое-как застегнул свое полупальто, встал и повернулся к Клоду:

— Прошу прощения за случившееся.

Потом опять послал меня по-шведски и гордо удалился, чопорный и оскорбленный, ухитряясь при этом сохранять некую видимость достоинства.

Клод поднялся одним плавным движением.

— Не желаете заглянуть под мое пальто, мистер Кэри?

Будь у него там что-то подобное, такой тип позаботился бы проделать все это поаккуратнее и уж во всяком случае не позволил бы никому ничего проверять.

Я отрицательно покачал головой. Клод повернулся и отправился вслед за Оскаром. Через некоторое время я перестал размышлять о том, какого только что свалял дурака, и снова махнул рукой официантке.

Утренний туман расползался между деревьями вокруг аэропорта. Я просто сидел в самолете и наблюдал за манипуляциями собственных рук… Они что-то проверяли, включали, выключали, а я надеялся, что они делают то, что нужно. В то утро мои вены были наполнены песком, а мозги битым стеклом, и вообще я чувствовал себя обитателем болота. Но мои руки знали свое дело, и лучше было не вмешиваться. Триммеры на взлет, заслонка карбюратора зафиксирована, обогащенная смесь, воздушный фильтр включен… Они могут делать все, днем и ночью, с похмелья или на трезвую голову.

Но сколько это может продолжаться, Кэри? До тех пор, пока руки однажды не промахнутся. Только малюсенький малозначительный промах — для начала. А пока ты знаешь, что живешь в кредит у времени. Давно? В будущем году мне будет уже сорок. И позади летных часов больше, чем можно ожидать впереди. Я уже одолел перевал, как одолел его этот год. Теперь остался только длинный пологий спуск к зиме.

Долго еще?

Только следующее лето — вот все, что тебе нужно. Потому что именно тем летом ты пролетишь над горой из никеля. И заработаешь большие деньги, и станешь знаменит; и тогда можно выбросить все это старое дерьмо, нанять пару замечательных, безопасных двухмоторных самолетов-разведчиков, и молодые, умные пилоты с ясными глазами будут летать на них. И Билл Кэри сможет сидеть за столом мореного дуба в Хельсинки, или Лондоне, или, на худой конец, в Торонто, потягивая спиртное и сразу после завтрака, и позже, а при желании — до полной невменяемости.

Сегодня же все явно пошло наперекосяк. С утра возникли проблемы с моей головой, потом не появился в условленное время Микко, и в довершение всего последний прогноз обещал сильный северный ветер.

Я кое-как заставил «Бивер» оторваться от земли и направил его на юг. Когда ведешь разведку без помощника, тут уж не до смеха. На «Бивере» нет автопилота, так что приходится настраивать триммеры на режим полета с утяжеленным носом и потом ползать по кабине, надеясь, что твои перемещения не нарушат балансировку всего самолета.

Затем все, что от тебя требуется, это включить самописцы сцинтиллометра и магнитометра, раскрутить лебедку, которая опускает магнитометр через грузовой люк, чтобы он оказался на достаточном расстоянии от самолета, исключающем воздействие его металлической обшивки, удостовериться, что самописцы прогрелись и работают как следует, — и тут же быстро ползти вперед, чтобы предотвратить переход самолета в пике или штопор.

И все это с похмелья, когда небо с овчинку кажется.

Затем попасть в обследуемый район, сделать контрольный проход над точкой с известным магнитным уровнем, вернуться обратно и забраться чуть-чуть повыше, сбегать в хвост — убедиться, что с аппаратурой все в порядке и графики показывают то, что нужно.

Шторм где-то на востоке пересекает русскую границу, отчего возникают электрические помехи. Сильный северный ветер все время напоминает о себе, чтоб ты не задремал. Я только что выбрался из обследуемого района и собирался повернуть на север, когда диспетчерская Рованиеми вышла в эфир, вызывая меня. С радиовызовами я всегда очень осторожен, где-то на уровне инстинкта, мне требовалась секунда или две, чтобы сообразить, могу ли я ответить и не засветиться, если нахожусь в запретной зоне.

Из Рованиеми сообщали, что меня ждет работа.

Я спросил, кто меня фрахтует и в чем состоит предстоящая работа. Диспетчерская ответила, что у них находится молодая леди, которая желает, чтобы я отвез ее куда-то. Я поинтересовался, знает ли она, во что ей это обойдется. После паузы последовал ответ:

— Ей безразлично, сколько это будет стоить.

Такие молодые леди мне нравятся. Я развернулся и направил машину на юго-запад.

Мы как раз только что миновали Соданкайлю, когда диспетчерская Рованиеми вышла в эфир с моими позывными. Их интересовало мое местонахождение. Я использовал обычный свой прием и ответил только на повторный вызов, после чего сообщил координаты.

Рованиеми передало на четком медленном английском:

— Есть сообщение об аварии в нескольких километрах северо-восточнее вас. Можете уточнить, что там такое?

— Вас понял. Сообщите подробности.

После некоторой паузы послышалось:

— Это английский самолет — гидроплан «Остер». Пилот сообщил, что у него горит мотор.

— Вы не узнали поточнее, где это?

— Он сказал, что пытается приземлиться на берегу большой реки. Мы предполагаем, что имеется в виду Луиройоки.

Я тоже так подумал. К востоку от нас была лишь одна большая река. И ее длинный берег, вытянувшийся в западном направлении, сейчас как раз появился в моем поле зрения милях в пятнадцати. Я повернул туда и пояснил миссис Бикман:

— Тут недалеко произошла авария.

Потом спросил Рованиеми, есть ли еще с ними связь.

— Последние пять минут мы их не слышим. Вероятно, самолет опустился слишком низко.

С горящим двигателем он явно старался спускаться вниз как можно круче. Даже если удалось сбить пламя и выровнять машину, на аппарате типа одномоторного «Остера» возможно только пологое планирование.

Но если радио работает, он может находиться в зоне моего приема.

Я включил радиостанцию на прием, перешел на частоту для аварийных сообщений и стал вызывать:

— «Остер» с горящим двигателем, вы меня слышите?

В лингафонах только трещали помехи. Я попытался снова, но связь не удавалась. Тогда я повернулся к миссис Бикман:

— Наблюдайте за землей со своей стороны. Пытайтесь обнаружить черный дым.

Я надавил педаль акселератора. «Бивер» слегка качнулся, в общем грохоте появилась какая-то новая тональность, и можно было уловить едва заметный намек на нарастание скорости.

Когда мы приблизились на расстояние, с которого можно было добраться до реки с выключенным мотором, я сбавил газ и стал снижаться, покачиваясь с крыла на крыло, чтобы обеспечить себе обзор по курсу. Не было никаких признаков столба дыма, который должен непременно появиться, если охваченный пламенем «Остер» рухнул на землю пять минут назад. Я полетел зигзагами, чтобы можно было взглянуть назад, если самолет окажется скрытым растущими на берегу деревьями.

Миссис Бикман сказала:

— Я ничего не вижу на реке.

Наконец я его обнаружил: яркий блик среди сосен и в полумиле западнее реки. Вот теперь я прибавил газу и вошел в глубокий вираж со снижением.

«Остер» не горел и не развалился на куски, но то, что случилось, тоже заслуживает упоминания. Пилот, должно быть, понял, что до реки при встречном северном ветре ему не дотянуть, и развернулся, чтобы попытаться долететь до пустынной лесной дороги. Но сотни ярдов все же не дотянул, и он сделал самый разумный шаг в подобной ситуации: посадил самолет на поросль и кусты, прямо перед могучими соснами.

Но даже после этого маневра самолет почти перевернулся на спину. Поплавки гидроплана зарылись в землю, а хвост задрался вверх, уткнувшись в макушку крупного дерева. Пожара, однако, не возникло.

Я сделал широкий вираж на трех сотнях футов и увидел, что кто-то машет мне из кустов. Тогда, покачав крыльями, я стал снова набирать высоту.

Миссис Бикман спросила:

— Вы не можете приземлиться?

— Об этом я и думаю. Вы хотели бы, чтобы я сел?

— Да, конечно.

Она, казалось, была даже возмущена моим вопросом.

— Хорошо, я только сообщу в Рованиеми, что намерен предпринять. На этой высоте они меня не слышат.

Мне удалось пробиться к ним на высоте две тысячи пятьсот футов и описать все как можно точнее. Мне ответили, что самолет военно-воздушных сил Финляндии будет над нами в течение получаса. Не предпочту ли я покружить на месте аварии, чтобы помочь ему сориентироваться.

Я взглянул на миссис Бикман. Она резко кивнула в сторону места аварии. И я ответил Рованиеми, что спускаюсь. А прибывающий самолет может транслировать сообщения от меня к ним.

Я стал спускаться по спирали, выпуская колеса ниже поплавков для приземления. На полностью опущенных закрылках, резко форсируя мотор, чтобы выравнивать машину. Мы плюхнулись на дорогу, между рядами высоких деревьев, и утонули в облаке пыли и мелких камней в двух сотнях ярдов от «Остера».

Как раз когда мы выбирались из самолета, из кустов вышел человек. У него была вспорота одежда на правом боку, одна штанина ниже колена изорвана в клочья, он выглядел отнюдь не радужно, но передвигался достаточно легко.

— Я думаю, мой пилот сломал ногу. Рад, что вы прибыли так быстро.

— Так получилось, что мы пролетали рядом, ну и подумали, что следует помочь. Вы англичанин?

— Да. А вы?

— У нас объединенная англо-американская команда. Вы его вытащили из самолета?

— Я провожу вас.

Он шел впереди, указывая путь. Мужчина был дородный, но двигался сквозь заросли довольно легко. И на нем не было ничего сверх того, в чем он был перед аварией, — замечательная мохеровая куртка.

Пилот — долговязый парень лет двадцати пяти, лежал там, где должен был бы оказаться хвост «Остера», если бы не зацепился за макушку дерева. Парень был бледен, а слабое затрудненное дыхание внушало опасение за его жизнь.

Левая нога ниже колена представляла собой кровавое месиво. Толстяк, слава Богу, остановил кровотечение из глубокой раны с помощью пары носовых платков. Но перелом был весьма серьезный.

Больше ничем помочь мы не могли, если не считать того, что я на всякий случай наложил на сломанную ногу лубок в виде толстой ветки и вытащил парня из-под обломков самолета, пока он окончательно не ослабел от шока. Потом отстегнул нож «фарберин» от креплений на ботинке и, вручая его толстяку, сказал:

— Попытайтесь найти пару прямых жердей фута по три длиной и достаточно крепких.

— Ладно.

Тот взял нож и заковылял в сторону сосен.

Миссис Бикман взглянула на беднягу через мое плечо и спросила:

— Могу я хоть чем-нибудь помочь?

— Можете одолжить ему пальто. От шока он начнет замерзать.

Она сняла пальто, и я укрыл им парня. Он качнул головой и открыл глаза.

— С тобой все в порядке, сынок, — сказал я ему. — Просто перелом ноги. Через несколько минут я отвезу тебя на самолете.

Он прошептал:

— С ним все в порядке?

— По-моему, ни царапины. Ты выбрал для посадки лучшее место.

— Не смог дотянуть ни до реки, ни до дороги.

— Ты все сделал правильно. Как это у тебя приключился пожар?

Он закрыл глаза, передвинув голову только на миллиметр-другой.

— Даже представить себе не могу, как это получилось.

— Давление масла было в порядке?

— Чуть ниже и неустойчиво. Но в пределах. Пока не появилось пламя.

— Температура головок цилиндров?

— Чуть ниже, чем обычно. Я перед этим немного переохладил машину.

— Не беспокойся…

Но сам я был несколько обеспокоен услышанным. Пожары в двигателе в наши просвещенные времена ни с того ни с сего не возникают.

В это время вернулся толстяк, волоча жерди, и мы приступили к работе. Привязали жерди к ногам еще парой носовых платков, потом я связал обе ноги вместе привязными ремнями, которые срезал в «Остере». Затем мы просунули под него пальто миссис Бикман, оттащили парня на сотню ярдов и остановились перевести дух.

Толстяк пропыхтел:

— Между прочим, меня зовут Алекс Джад.

— А меня Билл Кэри.

Мы пожали друг другу руки, потому что мне показалось, что он этого хочет.

Толстая физиономия Джада формой напоминала персик. Все существенные ее детали сконцентрировались точно посередине. В более благоприятных обстоятельствах она выглядела бы добродушной и веселой. Светлые волосы явно начали редеть, трудно было определить его возраст, пожалуй, где-то между 23 и 29. Галстук в широкую полосу был слишком грязен, чтобы определить его изначальный цвет.

— Мы его доставим в Рованиеми, — сказал я. — Вы тоже полетите?

— Мы летели в Ивало, но я лучше побуду с ним.

— Багаж?

— Около сотни фунтов.

Он и сам, похоже, весил добрую сотню.

Я подсчитывал взлетный вес и расстояние, пока мы тащили пилота последнюю сотню ярдов до «Бивера». А когда дотащили, я все подсчитал: без багажа миссис Бикман и желательно без нее самой взлетный вес будет не столь рискованным. И я сказал откровенно все, как есть.

— Вы окажетесь в Ивало достаточно быстро, но для этого миссис Бикман придется провести полтора часа здесь, в глуши, в полном одиночестве. Поэтому все зависит от ее согласия.

— Меня это не слишком беспокоит, — заявила она, и, судя по тому, как это было сказано, она и впрямь не возражала.

Я принялся выгружать ее багаж. Для большей гарантии удачного взлета я заодно размонтировал и выгрузил магнитометр.

Потом мы погрузили на борт пилота, Джада, его багаж, развернули «Бивер» в ту сторону, откуда я заходил на посадку, — при взлете следовало учитывать боковой ветер, и я желал только одного, чтобы дорога была поровнее. Мотор набрал обороты, и мы взлетели.

Когда «Бивер» лег на курс, я связался с Рованиеми и попросил для экономии времени подогнать «скорую» прямо к реке. Они обещали: «Будет сделано».

Покосившись на Джада, сидящего рядом, я спросил:

— Деловая поездка?

С кислой миной он согласно кивнул:

— И еще я надеялся порыбачить.

Действительно, среди багажа были два удилища.

— Смотрел, где можно добыть дешевой древесины… Здесь, для производства мебели.

— Вам действительно для этого нужен самолет?

— А что, этот можно нанять?

— Это моя работа.

Он помолчал немного, видимо прикидывая что-то в уме, потом сказал:

— Я подумаю об этом.

Я приземлился на дороге около Луиройоки как раз через полтора часа, как и обещал миссис Бикман. Я случайно увез с собой пальто миссис Бикман, и она сидела на поставленном торчком чемодане в своем безупречном темно-сером костюме, — ни дать ни взять — рекламная картинка шикарной одежды на фоне дикой природы.

Пожалуй, это не все, что можно было сказать по этому поводу. Она как-то естественно вписывалась в этот кусочек Лапландии, и в то же время возникало ощущение, что она здесь законная владычица. Во всяком случае, подобным свойством наделена не всякая женщина.

Я подрулил и резко остановил самолет в шести футах от нее — еще чуть-чуть, и ей могло снести голову пропеллером.

Она даже не повела бровью при этом.

Я спустился вниз.

— Простите, запоздал.

— С ним все в порядке?

— С пилотом? Все обойдется.

Теперь я принялся водружать ее багаж на борт. Затем установил магнитометр, прибор, напоминающий по форме бомбу, закрепив его зажимами на приводе лебедки в хвосте фюзеляжа.

— К полету почти готов, — бодро отрапортовал я. — Не хотите спрятаться внутрь от москитов?

— Что вы собираетесь делать?

— Хочу осмотреть разбившийся самолет.

Она нахмурилась, но потом сказала:

— Я иду с вами, а то совсем закоченела в этом нейлоне.

Я прокладывал путь через заросли.

Самолет модели «автокар» был зарегистрирован в Англии, о чем свидетельствовали зеленые буквы на хвосте, на бледно-голубом фоне цвета утиных яиц. В последние годы в Британии гидропланами никто не пользуется, потому что во время войны понастроили множество аэродромов. Джаду пришлось для себя заказать специальное дополнительное оборудование. Выглядела машина весьма печально. Придется основательно потрудиться, чтобы заставить ее снова летать и плавать. Стойки поплавков заклинило в направляющих пазах, сами они сильно помялись, когда машина переворачивалась, оборвались передние растяжки креплений, так что поплавки раскинулись в стороны как огромные ступни. Нос уткнулся в землю. Одна лопасть деревянного пропеллера отлетела, но не расщепилась, значит, пилот выключил мотор в воздухе, перед тем как врезаться в землю. Дверь кабины висела открытой на уровне моих плеч. На приборной панели запекся сгусток крови пилота. Привязные ремни, которые я не срезал, свисали вниз, как лозы дикого винограда. Я захлопнул дверь, чтобы непогода не завершила процесс разрушения.

Миссис Бикман нетерпеливо спросила:

— Что вы там так долго изучаете?

— Ничего никому не говорите, но я думаю, то, что я изучаю, называется аэроплан.

Признаки пожара как такового не особенно просматривались, не считая черного нагара в нескольких дюймах позади капота и густого, устоявшегося запаха сгоревшего масла, резины и просто гари. Машина была теперь холодна как лед. Я повернул монеткой винты крепления, и капот, щелкнув, открылся. Внутри двигатель выглядел как кусок говядины, лежавшей на солнце не меньше месяца. Он был покрыт грязной затвердевшей пеной углекислотного огнетушителя, пронизанной обожженными проводами, похожими на съежившиеся вены и сухожилия.

Среди хаоса в почти скапотировавшем самолете мне понадобилось некоторое время, чтобы сориентироваться. Я установил местоположение карбюратора, обследовал идущую назад, через переборку, топливную магистраль, но нигде не обнаружил повреждений. Потом проследил масляные трассы. Сам бак был перевернут. Основная масса содержимого образовала липкую дорожку на земле под самолетом. Я сбил ссохшуюся корку углекислой пены и извлек масляный футляр наружу. В нем скопилось много шлака, большая часть на стенках сетки фильтра. При открытой системе распространялся сильный запах бензина. Я установил масляный фильтр обратно на место, счистил корку пены с остальных частей двигателя, чтобы скрыть следы моего вторжения. Затем открыл крышку масляного бака, намереваясь слить из системы остатки масла, и тут обнаружил, что крышка бака была закрыта неподобающим образом.

Миссис Бикман, наблюдавшая за происходящим через мое плечо, произнесла:

— Боже, как же воняет!

— Готов поклясться, что запах появился еще в воздухе. Но у них возникли другие, более серьезные трудности.

Захлопнув капот, я завернул винты.

Она снова заговорила:

— Прощу прощения. Я не имела в виду чего-то определенного… Просто искала повод завязать какой-никакой разговор.

— Да… Простите, я был несколько резковат.

— Что, такого рода аварии часто случаются?

— Нет, я знаю несколько случаев вынужденных посадок, и никогда по причине пожара мотора в полете. Пилот — новичок в этой стране.

Она только кивнула. Она выглядела исключительно привлекательной в туалете с Пятой авеню и с солнечными лучами, запутавшимися в ее волосах. И в моем мозгу мелькнула мысль, что на много миль вокруг ни одной живой души. И уж во всяком случае в пределах слышимости человеческого крика.

Мысль мелькнула и исчезла. Но я ощутил сожаление, расставаясь с нею.

Однако я еще не закончил с «Остером». Что-то еще должно быть не так, не знаю что, но теперь я в это окончательно уверовал.

Вскоре все выяснилось. Под панелью приборов со стороны пассажирского места я обнаружил свисающую электрическую розетку и пару зажимов с резиновым покрытием, которые явно предназначались для чего-то, чего в кабине не было. Я начал шарить в траве возле самолета.

Миссис Бикман спросила:

— Ну, что теперь?

Я продолжал поиск. Не прошло и десяти минут, как я наткнулся на искомый предмет. Если бы его действительно хотели спрятать, то в здешних зарослях его можно было бы искать неделями. Это была коробка, начиненная электроникой размером с большой словарь, соединенная длинным проводом с устройством, включающим в себя трубку из легированной стали с ручкой, круглую шкалу с градусным делением с одной стороны и небольшой квадратный металлический раструб — с другой. Я вытащил прибор на открытое место и тщательно осмотрел. Он не выглядел поврежденным, хотя никогда нельзя быть уверенным в исправности электроники, пока ее не включишь.

Миссис Бикман спросила:

— Что это вы нашли?

Я приподнял прибор, чтобы она взглянула.

— Часть оборудования, которое вывалилось из самолета.

— Вывалилось? Просто выскочило наружу и само спряталось за дерево?

Я ласково улыбнулся:

— Должно быть, так все и было. Зачем бы понадобилось им прятать такую безделицу? Разве что из опасения, что другой пилот ее сцапает?

И я повел ее обратно к «Биверу», предоставив возможность поразмыслить о том, что я просто дешевый воришка, мародерствующий на развалинах. Она была права только наполовину. Я планировал положиться на этот аппарат, и весьма серьезно; черта с два здесь добудешь лицензию на ввоз радарного приемника — вещи, единственное назначение которой — определять местоположение радарных станций. Между прочим, особенно трудно ее добыть, если летаешь близко к русской границе.

Кроме того, оставался неясным вопрос, почему это Джад считал нужным таскать с собой такое оборудование. И как это связано с аварией «Остера».

Микко так и не появился, однако в диспетчерской мне передали от него послание: заболел, мол, надеется прийти завтра, но обещать не может.

Ожидая, когда закончат заправку, я вскрыл бандероль с патронами и зарядил дробовик.

Патроны были с латунными гильзами, около двух с половиной дюймов в длину. Из гильзы торчало только острие свинцовой пули. Я пообещал себе, что как-нибудь разряжу один патрон, чтобы только увидеть величину и определить вес самой пули. Чувствовалось, что она действительно должна быть громадной и ужасной по своей разрушительной силе.

Ружье я вернул на прежнее место, решив про себя непременно купить какие-нибудь ремни или парусиновый ружейный чехол и укрепить ружье на потолке, чтобы оно не мешало передвигаться по кабине и в то же время всегда находилось под рукой. А пока я сделал надрез в звукоизоляционной обшивке над дверью для пассажира и запихнул ружье за нее.

Маленький желтый грузовичок, отчаянно гудя, носился по взлетной полосе, пытаясь прогнать оленя. Я вырулил и взлетел где-то около половины четвертого.

Облет хижины Хоумера и прилегающей к ней местности я совершил дважды, намеренно покачивая крыльями, чтобы привлечь его внимание. Потом пошел на посадку.

Я выкурил две сигареты и уже начал жалеть, что не задержался в Ивало, чтобы перекусить, когда он появился из леса и зашагал мне навстречу, как и прежде, в охотничьем костюме и с ружьем.

— Как охота? — поинтересовался я.

— Встретился еще с двумя и завалил одного, сэр.

— Прекрасно. У вас нет ощущения, что этого уже достаточно?

— Почему бы это?

Вопрос в его устах прозвучал довольно резко.

— Вы не желаете покинуть Лапландию?

— Так или иначе, вскоре мне придется это сделать.

— Дело в том, что к вам пожаловала гостья. Она в Ивало. — Я передал ему письмо от миссис Бикман со словами: — Думаю, это все объяснит.

Пока он читал, я прошелся вокруг «Бивера» и попинал ногой покрышки передних колес, решив, что их тоже следует заменить к следующему лету. Осматривая самолет, я с тоской отмечал и прочие детали, находящиеся в плачевном состоянии.

Когда я возвратился к Хоумеру, он уже закончил чтение письма и выглядел слегка обеспокоенным.

— Вы видели Элис? — спросил он. — С ней все в порядке?

— Я отвез ее в Ивало. И она выглядит великолепно, если не принимать во внимание развод.

— Развод? — Он казался озадаченным.

— Да. Разве она не написала об этом? Она разводится с мужем, или он разводится с ней.

Я стал шевелить извилинами, пытаясь вспомнить, как она выразилась и как меня угораздило доставить плохие новости из Ричмонда на Вариойоки.

— Разве не по этой причине она хочет, чтобы вы вернулись и сделали что-то с имуществом?

— А… Да, конечно, — пробормотал он и еще раз быстро пробежал глазами тонкий листок письма.

Я снова закурил и стал прикидывать, не мешают ли мне все еще оставшиеся последствия похмелья достаточно остро оценивать замечательные события в жизни Хоумеров.

Помолчав немного, я добавил:

— Я ей сказал, что слетаю к вам и спрошу, хотите ли… хотите ли вы с ней встретиться.

— Она хочет, чтобы я вернулся в Америку? — резко вопросил он.

— Создается впечатление, что все обстоит именно так.

— Она рассказала вам зачем? — И опять его слова прозвучали довольно резко.

— Наверное, проблемы с имуществом. Допускаю, что ее муж не принял нужных решений до того, как перестал быть супругом.

Он кивнул, потом сказал:

— И все же, сэр, я думаю, что это занятие не для меня.

Я бросил сигарету и наступил на нее, затем взглянул на озеро.

Северный ветер рябил водную гладь и раскачивал верхушки деревьев. Заходящее солнце превратилось в оранжевый шар как раз над дальним концом озера. Ветер очистил воздух и принес с собой прохладу. Я снова закурил и неохотно вернулся к семейным проблемам Хоумеров.

— Я полагаю, она ведь не желает, чтобы вы вернулись навсегда. Но вы могли бы передать ей права попечителя или что-то в этом роде и поручить стряпчим управлять имуществом?

Казалось, он меня не слушал.

— И тем не менее я не хочу возвращаться в Америку. Я еще не закончил здесь свои дела.

— Ну хорошо, может, вы повидаетесь с сестрой, если я доставлю ее сюда?

Он рассеянно улыбнулся:

— Скорее мне этого не хотелось бы, сэр. Я планирую отправиться в небольшое путешествие — поохотиться. И двое-трое суток буду ночевать в пути.

— Она проделала дальний путь из Штатов, чтобы встретиться с вами. Я мог бы привезти ее сюда завтра прямо с утра.

— И все-таки я не хотел бы этого, сэр.

Я разозлился вдруг без всякой на то причины, если не считать раздражения из-за его упрямства.

— Вы явились сюда ради большой игры, лишь для того, чтобы померяться с силами природы и подстрелить европейского медведя. Жаль, если это делает вашу жизнь бесцельной, но это ваш выбор. Я, правда, это не очень понимаю, может быть, потому, что никогда не стрелял, кроме как в людей. Теперь-то почему бы вам не поехать домой и в кои-то веки не сделать работу, требующую всего лишь одного дня, не больше?

Двинь он меня прикладом, я бы понял. Но он только озадаченно нахмурился:

— Вы в кого-то стреляли, сэр?

— Да, но не об этом сейчас речь. Вы встретитесь с сестрой?

Он кивнул, и на мгновение я подумал, что пробился сквозь его скорлупу. Но потом он сказал:

— Я понял, что вы бывший военный, по тому, как вы в тот полдень управлялись с ружьем.

Я вспылил:

— Черт бы вас побрал! — И чтобы не заткнуть его глотку его же собственным ружьем, предпочел немного пройтись.

Вскоре я успокоился и вернулся к нему:

— Ладно, все в порядке. Вы не хотите ее видеть. Мы живем в демократическом обществе — значит, всякое насилие исключается. Вы напишете ей записку?

Он задумался.

— Вероятно, я увижусь с ней через несколько дней, сэр. И передайте, что она может взять на себя обязанности попечителя, если ей так этого хочется.

— Хорошо. Я возвращаюсь. — Тут я повернулся, чтобы идти, но остановился. — Все-таки, думаю, вы чего-то избегаете, Хоумер.

Он выпрямился — плотный, невысокий, но спокойный и полный достоинства.

— Могу вас заверить, сэр, что я ничего не избегаю. Я охотник. Вероятно, вы этого не понимаете, сэр.

— Будь я проклят, если понимаю.

Я зашагал обратно к «Биверу», столкнул машину в воду и прыгнул на борт.

Я все еще был зол, но в основном на себя. Я проделал невообразимую работу, пытаясь остаться невтянутым в семейные проблемы Хоумеров.

На следующее утро, вскоре после семи, я был уже в баре «Майнио» и ждал, не объявится ли Микко, когда кто-то позвал меня к телефону. Звонок был из аэропорта Ивало.

— Пилот Адлер только что связывался с нами по радио и спрашивал, не сможете ли вы его встретить на месте приземления, — сообщил диспетчер. — Он предполагает сесть на реке через три четверти часа. Вы все поняли?

— Нет, но все равно спасибо.

— Он сказал, что это очень важно. Ему нужна ваша помощь.

— Что ему нужно? Ладно, забудем об этом. Где он сейчас?

В голосе диспетчера чувствовалось недоумение, как будто, передавая это сообщение, он пожимал плечами.

— Он находится к югу отсюда. Думаю, около Рованиеми.

Я поблагодарил и поспешил к заказанной мною яичнице. Моим первым побуждением было послать Адлера ко всем чертям вместе с его проблемами. Но потом я решил, что так нельзя. Слишком одиноко и неприятно станет в Лапландии, если все станут посылать друг друга к черту с их трудностями, ведь когда-нибудь и у любого из них могут возникнуть неприятности. Так и рождается между пилотами круговая порука.

Однако лучше бы я не был убежден, что Оскар хочет, чтобы я вытащил его из передряги, которая возникла по его же собственной вине.

Микко все еще не объявился, и я подумал, не зайти ли в его пристанище узнать, в чем дело. Это следовало сделать, если бы не уверенность, что болезнь — просто камуфляж поиска другой работы, так что если я вдруг явлюсь и посоветую ему ставить компрессы на воспаленный лоб, ничего, кроме общего смущения, не получится. В конце концов я выпил еще две чашки и без четверти восемь отправился на мост.

Солнце только-только вставало, лениво выплывая из дымки на горизонте. То ли это был первый осенний туман, то ли дым от лесного пожара на русской стороне. Оскар обычно заходит на посадку с востока, против течения, перед мостом. Это ему обеспечивает широкую и длинную посадочную площадку, течение, помогающее тормозить, чтобы не ткнуться носом в мост, и эффективное приводнение, прекрасно видное из обеденного зала отеля. Неплохая реклама.

Я закурил, облокотился на парапет и стал внимательно разглядывать воду внизу. Под водой все еще были видны остатки старого моста, уцелевшие с тех времен, когда немцы взорвали его в 1944 году, во время отступления.

Должно быть, Адлер здорово сбросил газ, так что я не услышал и не увидел «Цессну», пока она не появилась всего на высоте в две сотни футов в полумиле вниз по течению. В этом парне многое может не нравиться, а мне, например, очень многое в нем просто претит, но следует признать, что летать он умеет.

Вираж был точен и экономен, так что ему не пришлось использовать хоть какую-то дополнительную мощность. Закрылки выпущены наполовину. Все, что оставалось, — это полностью выпустить закрылки и посадить самолет на поплавки.

Вдруг неожиданно самолет перевернулся на спину. Он дико метался над речкой вверх шасси всего в десяти футах от воды. Пилоту удалось справиться с машиной и удержать ее в таком положении, и теперь она неслась прямо на меня, следовательно, на мост, — как в некоем фантастическом фильме — с проклятыми огромными поплавками, торчащими прямо в небо.

В какой-то миг я оцепенел, и этот миг растянулся, как это бывает в замедленном кадре кино. Такое случается раз или два за всю вашу летную жизнь. Вы видите терпящий бедствие самолет и понимаете, что он и сидящий в нем летчик стремительно несутся к гибели. И в данной ситуации знаете, что летчик тоже это знает.

Но Адлер не сдавался. Он был молодец. Он не мог попробовать вернуть самолет в нормальное положение, не обломав крыло, поэтому сделал единственное, что еще было возможно в данной ситуации: дал полный газ и попытался перелететь через мост в положении вверх шасси. И это ему почти удалось. Двигатель взвыл, и нос приподнялся. Затем медленно и уверенно его потащило вниз, пропеллер коснулся воды, и ее гладь взорвалась высоким фонтаном. Хвост резко взлетел вверх, самолет подпрыгнул над водой, и пропеллер, должно быть, сломался, потому что двигатель взвыл и сорвался на визг. Визг становился все более пронзительным, когда самолет крутанулся и рухнул набок. В следующий момент его накрыла масса падающей воды.

Я поймал себя на том, что спокойно изрекаю:

— Он должен был держать нос высоко, но не успел сообразить, когда прибавил газу и находился «вверх ногами»…

Затем я помчался к месту аварии.

Пятно взбаламученной воды тянулось четверть мили вниз по течению.

Пока я, с трудом переводя дыхание, бежал по берегу, мимо меня промчалась полицейская машина, подпрыгивая на ходу, как плоскодонка, спущенная в реку с переката. Впереди меня бежали к берегу какие-то люди. Некий человек тащил маленькую лодку. Когда я добрался до места, одна лодка была уже почти на середине реки, вторую спускали с противоположного берега. Если даже не учитывать мое состояние после забега на четверть мили, не слишком-то я мог помочь, разве что поплыть туда и предоставить им возможность спасать еще одного тонущего. Так что я просто стоял, глотая воздух и переводя дух.

Один из поплавков «Цессны» отломился и лениво дрейфовал по течению. Конец другого торчал над поверхностью, и это указывало, что самолет так и висит «вверх ногами» чуть в стороне от берега.

Один из полицейских был в лодке. Другой увидел меня, узнал и подошел.

— Вы знаете, кто это был? — спросил он.

— Оскар Адлер. Но я не знаю, был ли он один.

— Знаете, что случилось?

— Я видел, как это произошло.

— Но вы не знаете, в чем причина?

— Могу только догадываться. Может быть, Адлер вам объяснит.

Толпа вокруг загомонила, и мы уставились на лодки. Два человека втаскивали чье-то тело в одну из лодок. Кто-то склонился над ним. Полицейский, находящийся там, встал и отрицательно покачал головой, сообщая результаты на берег.

Его партнер на берегу снова повернулся ко мне и хотел что-то сказать.

Я его опередил:

— По-шведски я говорю лучше…

Он мрачно глянул на меня, затем медленным уверенным движением извлек блокнот.

Этот человек все делал подобным образом: медленно, но уверенно, не тратя лишних усилий. Крупный мужчина плотного телосложения, с неизбывно усталыми голубыми глазами на бугристом лице. Через несколько лет он обзаведется огромным, как бочка, животом, а сейчас он мог сгрести меня одной рукой и спокойно перебросить через реку, но ему понадобилось бы слишком много времени, чтобы принять такое решение. Его маленькая, лихо заломленная белая фуражка была сильно сдвинута на затылок, и огромные пятна пота растекались под мышками на выцветшей форменной рубашке.

Он сказал по-шведски:

— Если они вытащили Адлера, он нам уже ничего не расскажет. Вы — пилот, и вы, наверное, единственный, кто видел, как это случилось. Можете вообще ничего не рассказывать мне сейчас, через некоторое время вам придется объясняться с шефом или чиновниками из управления гражданской авиации. Но я не хотел бы, чтобы вы что-нибудь забыли или начали выдумывать. Ясно?

Толпа зашумела опять: в лодку втащили второе тело.

Полицейский на борту проделал тот же ритуал и снова отрицательно покачал головой.

Толпа отозвалась гомоном, как мне показалось, с явным оттенком ужаса. Ныряльщики забрались во вторую лодку.

Полицейский с усталыми голубыми глазами спрятал блокнот и сказал:

— Вы бы лучше помогли их опознать.

И зашагал сквозь толпу. У него это здорово получилось — шагать сквозь толпу.

Лодка причалила к берегу, и пожилой тип в деревянных башмаках, загорелый до черноты, шустро спрыгнул на песок, придерживая ее за нос.

Мой полицейский одним движением отмел жаждущих помочь, взялся за корму лодки и просто вытряхнул все ее содержимое на берег в трех футах от воды.

Его напарник едва успел выпрыгнуть. Он был меньше, худее, с острым птичьим лицом, наполовину скрытым солнечными очками.

— Кто это? — деловито осведомился он.

Здоровяк ответил:

— Он может их опознать.

Коротышка снял очки и окинул меня с ног до головы быстрым, подозрительным взглядом.

— Один из них — Адлер, — заявил он. — Другого я видел, но кто он — не знаю. А вы?

Я протиснулся вперед и взглянул на трупы.

У Оскара была сломана шея: никому не советую смотреть на человека со сломанной шеей, не призвав для этого на помощь все свое мужество. Другой был весь изранен, лицо тоже сильно пострадало, но все же было узнаваемо.

— Я его знаю, — заявил я. — Микко Эскола. Он работал у меня.

— У вас?

Солнцезащитные очки снова были водворены на место, что сделало его похожим на холодного, въедливого следователя.

— Вы знали, что он находился в этом самолете?

Коп-здоровяк сказал:

— Нет нужды сейчас в этом копаться. — И повернулся ко мне: — Где вас можно найти?

— У меня сегодня полет.

Коротышка фыркнул. Здоровяк сказал:

— Если вы вернетесь к ленчу, можете лететь.

Я кивнул и стал пробираться сквозь толпу, которая возбужденно обсуждала случившееся по крайней мере на четырех языках, так как большинство зевак были постояльцами отеля.

Кто-то осторожно взял меня за руку. Я мгновенно стряхнул руку и только потом взглянул, кто это был.

Алекс Джад, толстяк.

— Еще раз приветствую, — улыбнулся он. — У вас все в порядке, и вообще как дела?

Он определенно не выглядел человеком, за день до этого побывавшим в авиационной катастрофе. На нем был новый отглаженный светло-серый костюм, кремовая рубашка и полосатый галстук, но уже другой. Теперь он выглядел солидным, представительным господином, готовым купить Лапландию по сходной цене. Но здесь он был не для этого.

— Откуда вы взялись?

— О, моего парня поместили в госпиталь, и надолго. И поскольку там мне больше нечего делать, то вчера вечером последним рейсом я прибыл сюда. Что тут случилось?

— Финский пилот и еще один парень погибли в катастрофе.

— Кто они?

Было ли в его голосе беспокойство?

Я ответил:

— Молодой финн. Делал кое-что для меня… прежде.

— А… — Он кивнул. — Я уж было подумал, не случилось ли чего с вами.

— Держу пари, это так и было, — угрюмо буркнул я.

Он взглянул на меня в явном замешательстве, отчетливо запечатлевшемся на толстом лице.

— Я не совсем…

— Давайте-ка отойдем в сторонку.

Мы прошли немного по берегу.

— Я хочу, чтобы это была наша последняя встреча, Джад. Именно так, я не хочу видеть вас снова.

Озадаченное его лицо выглядело презабавно, однако он не обиделся.

— Я не понимаю, что вы…

— Отлично. Объясняю вам без околичностей. Вы — из департамента иностранных дел, который в народе называют секретной службой. Я не знаю, какие у вас тут дела, и не хочу знать, но зато я прекрасно знаю, что вы под колпаком у кого-то, кто также замешан в этом деле. Если у вас еще остаются на этот счет сомнения, будьте уверены, что вчерашний пожар в моторе — отнюдь не случайность. Вернувшись за своей клиенткой, я взглянул в «Остер», и у меня не осталось сомнений в справедливости моих суждений.

Лицо Джада расползлось в симпатичную открытую улыбку.

— Я ужасно сожалею, мистер Кэри, мне действительно очень бы хотелось быть секретным агентом, но я всего лишь бизнесмен, специалист по древесине. Если желаете, можете удостовериться.

И он захихикал, издавая сочные бодрые звуки.

— Бьюсь об заклад, вы способны это доказать. Департамент иностранных дел можно было бы считать сонными бездельниками, если бы вы не могли ничего доказать. Но вот что доказать невозможно, так это что в реальной жизни существует деревообделочная фирма, способная пойти на безумные расходы, чтобы переделать «Остер» в гидроплан, а я-то знаю приблизительно, сколько это стоит. Дороговато для единственного полета в Финляндию. Так что его переделывали для вполне определенной цели. В Британии теперь гидропланы вообще не используют.

Он достал из нагрудного кармана металлический контейнер с парой сигар и предложил одну мне.

Я отрицательно покачал головой:

— Благодарю, сигареты непоправимо испортили мой вкус.

Я наблюдал за тем, как он вытащил сигару из контейнера,

тщательно осмотрел ее и сунул в рот. Подождал, пока он щелкнул зажигалкой, и лишь потом сказал:

— Кроме того, я обнаружил ваш радарный детектор там, где вы его спрятали. У него десятисантиметровая антенна-приемник, а это длина волны, которую русские используют в своей пограничной радарной сети, так что, как я полагаю, вы планируете в одну из ночей пересечь границу.

Пламя зажигалки даже не дрогнуло, он просто поднял на меня глаза, в которых были и печаль, и скрытое удивление, потом вынул сигару и сказал:

— Сожалею, мистер Кэри, но это выше моего понимания.

— Послушайте, Джад, я не пытаюсь вас раскрыть как агента. Так или иначе, вы это сами уже сделали. Когда вы вчера взлетали, ваш масляный бак был полон бензина. Все, что рассказал пилот о том, как вел себя мотор, с этим точно согласуется: в среднем давление низкое, но с прыжками: блокируемое шламом и саморазблокирующееся бензином, как растворителем. Между прочим, когда я открыл бак на вашем самолете, все вокруг провоняло бензином. Трюк старый, но не без недостатков. Он может вызвать заклинивание или пожар мотора, но не гарантирует, что вы погибнете. Так что в следующий раз ваши противники попытаются использовать что-то поэффективнее. Именно это подводит черту нашим коммерческим переговорам: я не хочу из-за вас погибнуть. Все предложения по использованию моего самолета отклоняются, и я больше не желаю иметь с вами никакого дела. Никаких личных отношений — у меня и своих собственных трудностей предостаточно.

— Уверен, их у вас хватает, мистер Кэри.

Сигара отлично тлела, и казалось, это единственное, что его заботило.

— И все-таки, я думаю, экспертиза установит, что у нас просто перегрелся мотор.

— О да, конечно. — Я кивнул и тоже закурил. — Даже отбросив на минутку соображения по поводу радарной аппаратуры, Джад, вспомните, что я пилот. У самолетов типа «Остер» двигатель воздушного охлаждения, и практически невозможно перегреть такой мотор в Лапландии осенью. Но и это можно не принимать во внимание, если вам угодно. Просто я хотел объяснить вам, что кто-то пытается вас убить. Мне приходилось прежде встречаться с людом, торгующим лесом. Если бы я вот так же доказал одному из них, что кто-то намеревается его убить, он бы немедленно оказался на верхушке ближайшего дерева и стал бы орать благим матом «Мама!». Так вот, в следующий раз вас наверняка попытаются убить, и нечего, черт возьми, так нахально улыбаться.

Я повернулся и, оставив его «облагораживать» осенний воздух сигарным дымом, зашагал в город.

Следующие двадцать минут я провел за приобретением нескольких ярдов провода и звонка на двадцать четыре вольта, а затем поймал попутную машину до аэропорта. Там одолжил на время инструменты и приспособил провод и звонок так, что, когда перодержатель самописца магнитометра отклонится на определенную величину, звонок зазвенит у меня над ухом.

Я просто хотел не пропустить момент, когда разбогатею.

Затем я занялся тщательным осмотром самолета. Потратил куда больше времени, чем на обычную утреннюю проверку, зато в итоге был уверен, что в масляном баке именно масло, а не подстроено ничего такого, что перевернет меня вверх дном в десяти футах от земли.

Какие резоны кому-то расправляться со мной, представить я не мог, но не мог и не принять во внимание, что за последние двадцать четыре часа Лапландия потеряла два гидроплана. Теперь мой «Бивер» остался единственным. И чувству одиночества нечего было противопоставить.

Утро плавно переходило в полдень, а звонок пока что не сработал. Все, чего я достиг, — рубашка, насквозь пропитанная потом, прилипла к телу спереди и сзади, а коллекция окурков вокруг на полу походила на первый снег, который символизировал конец контракта с «Каайей». Я теперь был то ли свободным человеком, то ли безработным, как посмотреть.

Здоровяк кивнул через мое плечо:

— Близкая знакомая?

— Просто новый клиент, миллионерша. Она хочет купить мне новый самолет.

Тот, что поменьше, окрещенный мною коротышкой, смерил меня своим быстрым птичьим взглядом и наморщил нос.

— Ты один из этих, да?

Я повернулся к нему, чтобы получить удовольствие, демонстрируя свою почти безграничную неприязнь.

Здоровяк примирительно вмешался:

— Мы не собираемся устраивать здесь скандал. — И положил свою клешню мне на плечо, чуть не раздавив его. — Если хочешь честно, то я просто тебе не верю.

Я обдумал его слова и кивнул:

— Пожалуйста, я и сам не верю.

Мы двинулись из зала.

— Куда направляемся?

— Куда-нибудь, где потише. Кое-кто хочет тебя видеть.

Мы подошли к конторке в вестибюле. Он облокотился на стойку и спросил дежурную:

— Не могли бы мы получить комнату на пару часов? Просто побеседовать спокойно.

Она не изъявила особого желания позволять полицейскому и типам вроде меня обретаться в отеле, но в конце концов, сверившись с регистрационным списком, вручила ему ключ на пару часов.

Я воскликнул:

— На пару часов? Я должен пойти прихватить еще выпивки.

Здоровяк кивнул:

— Хочешь выпить — годится. — Он повернулся к дежурной: — И пришлите нам бутылку шнапса.

Она возмутилась:

— Мы не можем доставлять алкогольные напитки в номера. Закон…

Его мягкая улыбка очень напоминала огромный разлом в скале.

— Это только для нашего приятеля. Он перенес сильный шок. Вы же нас знаете, — он распростер руки, как корни огромного дерева, — мы-то не можем пить на работе, верно?

Он кивнул мне и повел по коридору, затем опять обернулся к девушке:

— И три стакана.

Мы прошли в комнату на первом этаже, маленькую, опрятную, чисто выбеленную, с простенькой новой мебелью и тяжелыми шторами, чтобы можно было отгородиться от полуденного солнца.

В комнате были два кресла и маленький стол. Я уселся в одно, здоровяк втиснулся во второе, при этом его зад вылез за подлокотники. Коротышка же прислонился к двери, приняв чопорный и официальный вид.

— Ну хорошо, — спросил я, — так кто же хочет меня видеть?

Ответил здоровяк:

— Скоро узнаете.

Он снял фуражку и пригладил рукой свои редкие рыжие волосы.

— Паршивое дело. Много суеты.

— Чего это вдруг? Разве произошла не обычная катастрофа?

Кто-то постучал в дверь.

Коротышка отпрыгнул в сторону и рванул дверь, распахивая ее, — и все это одним молниеносным движением.

Официантка прошествовала по комнате и с грохотом опустила на стол бутылку шнапса и три стакана. Потом обвела нас взглядом:

— Кто платить будет?

Воцарилась тишина, затем я пробурчал:

— Нужно было догадаться.

Я заплатил, она ушла.

Здоровяк улыбнулся и разлил на троих.

— Kippis!

Все трое залпом опорожнили стаканы. Он заметил:

— Положим, выкорчуем мы напрочь все нарушения «сухого закона» в округе. Что за этим последует?

— Не знаю. Может быть, полиции придется покупать выпивку самой?

— Ну уж такого никогда не будет. А будет вот что: каждый будет пить втихомолку зелье домашнего приготовления. И наконец правительство установит на это налог. Kippis!

Мы залпом выпили.

— Ты говоришь, что это обычная авиационная катастрофа. Может быть. Но почему-то тебя желает видеть сотрудник СУОПО.

Напарник здоровяка резко повернулся и опалил его взглядом.

Я спросил:

— Никканен?

Коротышка требовательно осведомился:

— Знаешь Никканена?

— Немного. И уж конечно хуже, чем он меня.

Я встал и подошел к окну. Река текла величественно и плавно. И в полуденном солнечном свете, казалось, поверхность ее была смазана жиром. Маленькие беленькие дома с красными крышами на противоположном берегу выглядели детскими игрушками.

Но справа на берегу вниз по течению видна была небольшая толпа и против нее на середине реки — лодка.

Я прокомментировал:

— К нам! К нам! Великолепный новый аттракцион для туристов! Всего двадцать финских марок за возможность лицезреть могилу в пучине реки!

Коп-коротышка взорвался, выплеснул плотный сгусток ругани, правда по-фински, и выскользнул из комнаты.

Здоровяк мрачно улыбнулся и обернулся к столу, чтобы долить себе шнапса.

— Нервный парень, — сказал он. — Но имея дело с тобой, кроме меня необходим кто-то вроде него. Вот я бы даже никогда не заподозрил, что ты, например, русский шпион.

Я вернулся в свое кресло и произнес:

— Kippis, товарищ!

Время близилось к половине шестого, я выпил в «Майнио» уже три чашки кофе, а Вейкко все не появлялся.

Я думал было позвонить ему, но потом решил этого не делать. В Ивало редко говорили по телефону, и на станции знали мой голос.

Конечно, репутация моя была не блестящей, но все же пока лучше, чем у Вейкко. По этой же причине я не стал брать такси.

Вейкко жил в миле отсюда, по восточной дороге в Акуйярви. Место было глухое, как всюду тут. Стоит лишь отъехать от Ивало, и вы попадаете в унылую глухомань. И в каких-нибудь двадцати ярдах от дороги — девственный лес, куда не ступала нога человека.

Хвоста за мной вроде бы не было, и я надеялся, что никто не заметил, куда я направился.

Я был уже на полпути, когда увидел мчащийся мне навстречу огромный грузовик. Он мчался слишком быстро для такой узкой песчаной дороги, вздымая за собой облако пыли, подобное завесе из густого тумана. Я укрылся среди деревьев, пока он не проехал мимо.

Это был алый «фасел-вега» с Клодом за рулем. Я не заметил, был ли кто-нибудь еще в машине, но ручаться не стал бы. Если в кабине был Вейкко, мне предстояло оказаться простофилей, которого не хотят видеть и водят за нос.

Но тут уж я действительно решил его найти. Теперь мне было не так важно, полетим мы с ним куда или нет, хотя дело все равно есть дело. Но очень уж хотелось мне узнать, почему это он жаждал куда-то улететь. Так что я продолжал шагать по дороге.

Его огромный дом, огромный по крайней мере по меркам Лапландии, в стиле швейцарского шале. Скаты широкой, массивной крыши опускались почти до окон первого этажа. Так что на втором этаже окна были только на фасаде и тыльной стороне дома.

Дом был срублен «в лапу» из огромных бревен, на манер лесной хижины, но с удлиненными концами. Бревна не были покрашены, а только пропитаны олифой и покрыты лаком, чтобы придать им янтарный цвет виски.

Огромные рамы из металла были разделены на мелкие сектора, так что окно казалось защищенным крупной решеткой.

Входная дверь являла собой воплощение старины, возможно даже, была вывезена из Центральной Европы. Массивное сооружение из дубового бруса со множеством литых металлических деталей и больших кованых гвоздей. Проще проделать брешь в стене, нежели одолеть такую дверь.

Все это выглядело достаточно причудливо, если не знать Вейкко и доводов, заставивших его выбрать именно такую резиденцию. Если кто-нибудь станет бушевать около двери и кричать: «Откройте, или вышибем ее к чертовой матери!» — он может разбить о нее обувку и кулаки, пока Вейкко будет совать в печь очередную порцию документов. Чтобы проникнуть внутрь через окно, пришлось бы выставлять металлические рамы целиком.

Сгущались сумерки, только крыша еще освещалась солнцем, но в доме было темно. Я напрямик прошел к дому по небольшому пустырю, который, по всей видимости, считался бы лужайкой, если бы кто-нибудь удосужился выкосить ее этим летом. Подойдя к двери, я нажал кнопку. Затем отступил назад, чтобы меня было видно из окон, и Вейкко убедился в желательности посетителя. Немного погодя я позвонил снова.

Спустя еще некоторое время я стал кричать под окнами:

— Эй, кто вызывал первоклассного вольного пилота?

Деревья всей округи подхватили мой крик, изменили его на свой манер, разнося во все концы, и он, удаляясь, постепенно затихал в лесу, а тот отзывался глухим эхом. Мой одинокий голос среди лесной глуши рождал щемящее чувство одиночества. Я обошел дом. Окна были закрыты и плотно завешены шторами. Задняя дверь была почти столь же несокрушимой конструкцией, что и передняя, и тоже накрепко заперта. Голубой «сааб» Вейкко стоял на подъездной дорожке. Я вернулся к парадному входу и позвонил в последний раз перед тем, как пуститься в обратный путь в надежде столкнуться с ним нос к носу через какие-нибудь полчаса в «Майнио». И просто чтобы еще раз убедиться в неприступности сей крепости, толкнул дверь.

К моему удивлению, она со стуком открылась.

Я вошел внутрь крадучись и затаив дыхание, на цыпочках двинулся по коридору, стараясь уловить какие-либо признаки присутствия хозяина. Это было абсолютно бессмысленно после многократных звонков в дверь и орания до хрипоты под окнами.

В коридоре, между обшитыми панелями стенами, царил глубокий мрак. Я добрался до двери кабинета и распахнул ее.

Здесь было чуточку светлей. Достаточно, чтобы увидеть, что по комнате пронесся смерч.

Все книги были сметены с полок, содержимое ящиков двух огромных комодов, в которых Вейкко хранил свою огромную картотеку, валялось на полу, все картины сорваны со стен, бумаги, подобно снегу, застилали весь пол.

Неправдоподобно огромный датский письменный стол темным мрачным островом громоздился в центре комнаты. Высоченное черное кожаное кресло с внушительным подголовником позади стола было повернуто ко мне спинкой. Я передвинулся от двери в сторону и облокотился на высокую керамическую печь в углу. Печь была теплая. Я сунул сигарету в рот, но не закурил, и стал обозревать царящий вокруг беспорядок.

По прошествии некоторого времени кое-что стало складываться в определенную картину. Некто обработал комнату до основания, быстро и профессионально. Меня сильно беспокоило кресло за столом. Я сунул сигарету обратно в карман рубашки, осмотрительно переставляя ноги, приблизился к креслу и резко развернул его вокруг оси. Вейкко мягко сполз на пол, и его лицо уткнулось в мою ступню. Я не мог прыгнуть на два фута вверх и на двенадцать футов назад, так как состояние комнаты не давало такой возможности. И все же я отпрыгнул.

Вновь я обнаружил себя возле печки с сигаретой, возвращенной в рот и притом засунутой очень глубоко. Я опять ее не закурил, снова положив в карман, медленно вернулся к телу и перевернул его. Лицо Вейкко было умиротворенным, чуть ли не блаженным.

Одного этого было достаточно, чтобы понять: он, безусловно, мертв.

На нем были тот же темный костюм, белая рубашка и серебристый галстук, но с тремя пулевыми отверстиями поперек него. Кровотечение оказалось небольшим и уже практически прекратилось. Коричневые пятна остались на бумагах, которые он смахнул со стола, сползая с кресла. Я прощупал его карманы и, не найдя ничего интересного, отступил назад.

Затем увидел револьвер, соскользнувший с кресла вместе с ним. В первый момент я подумал, что обнаружил орудие убийства, затем понял, что из этой штуки никто не стрелял многие годы. Он был почти такой же громадный и старый, как пушка времен Ватерлоо: металл стал темно-коричневым и пятнистым от ржавчины.

Я полагал, что кое-что знаю о стрелковом оружии, но мне понадобилось долго напряженно вглядываться в оружие, чтобы определить, что это пистолет образца 1874 года, когда-то бывший на вооружении французской армии. Если выстрелить из него сейчас, скорее всего, вам оторвет руку. Но похоже, Вейкко пытался это сделать.

Должно быть, выхватил его из ящика — но нельзя же мгновенно достать и навести на цель полевую пушку вроде этой, так что, пока он ее вытаскивал и потихоньку поднимал в позицию прицеливания, некто быстренько выхватил что-то более современное и проделал три кругленькие дырки в его серебристом галстуке.

Все кончилось тем же, мы оказались в том же номере, в том же отеле, и, как тогда, ждали Никканена.

Сначала это меня просто озадачило: я ожидал, что меня засадят за решетку. Затем пришла в голову мысль, что, вероятно, на «Дакоте» из Рованиеми нагрянуло немало газетчиков, которые стали осаждать полицейских в надежде добыть хоть какую-то информацию по поводу двух авиакатастроф за два дня.

Будучи инспектором СУОПО, Никканен не хотел, чтобы его застукали где-нибудь поблизости от полицейского участка. Он отправился в Рованиеми чартерным рейсом в 4.10 и не мог вернуться раньше 11.20. Так что мы ждали.

Никто мне не сообщил, арестован я или нет. А я был не в том расположении духа, чтобы выяснять это самому. Мы все просто ждали.

На этот раз — никакого шнапса. Все, чем я располагал, — это старый еженедельник, подобранный в полицейском автомобиле. И я делал вид, что внимательнейшим образом его читаю.

Прямо напротив меня за столом сидел полицейский-здоровяк.

Револьвер Вейкко лежал перед ним, дулом глядя прямо мне в грудь и своей назидательностью напоминая указующий перст.

Напарник-коротышка сидел на кровати.

— Три выстрела! — сказал он. — Всего три выстрела — бах-бах-бах, кучно, как три пальца на руке. Он, должно быть, просто снайпер.

Говорил он по-шведски, так что его слова, очевидно, предназначались мне.

Я продолжал изображать внимательное чтение газеты.

Здоровяк в свою очередь заметил:

— Твой дружок Оскар был не такой уж невинной овечкой, между прочим. У него имелся револьвер. Ты об этом знал?

— Что-то я такого не помню.

Коротышка проворчал:

— Он не помнит. Ха!

Я заметил:

— Может быть, как раз из него застрелился Вейкко.

Коротышка привстал с кровати со словами:

— Мы и не думали…

Вскоре, однако, до него дошло, что Оскар был мертв и его револьвер лежал в полиции, когда Вейкко убили. Он озлобленно и угрожающе посмотрел на меня. Будь достаточно светло, он наверняка надел бы свои солнцезащитные очки и одарил меня непроницаемым взглядом.

Здоровяк откинулся на спинку стула, но только слегка, чтобы суметь мгновенно схватить револьвер, если я вдруг начну проявлять признаки гражданского неповиновения.

— Лично я не думаю, что ты убил Вейкко, — сказал он, — но, думаю, никто и не станет в это вникать.

Коротышка фыркнул:

— Чего мы понапрасну тратим силы? Мы его поймали в доме с еще теплым трупом, он пытался угрожать нам револьвером жертвы. Вынести приговор не составит труда.

Как мне казалось, здоровяк уже прокручивал в уме этот вариант.

— Мы, конечно, можем так и сделать. Но я предпочитаю докопаться, как все было на самом деле.

— А чего суетиться? Он нам помогать не собирается. Зачем же нам с ним возиться?

Они посмотрели на меня. Им ничего не оставалось, как разыгрывать весь этот спектакль по-шведски, дабы быть уверенным, что я все понимаю, и в то же время делать вид, что идет всего лишь обмен мнениями.

Я продолжал внимательно изучать газету.

Коротышка заговорил снова:

— Он рассчитывает, что сможет выпутаться, когда прибудет Никканен. Ха! Чего ради Никканен станет его выгораживать!

Он пожал плечами так сильно, что головы совсем не стало видно.

— Продолжайте в том же духе, — заметил я, — и вы замучаете себя до смерти.

— Ты думаешь, мы не можем связать тебя с делом Адлера, верно? Преотлично можем. И в ближайшем будущем так и сделаем. Ты ничего не знаешь о револьвере, который был у Оскара?

Опять оба наблюдали за мной с чуть заметной выжидательной улыбкой. Они подготовили для меня нечто невообразимое, и, как видно, считали, такое смачное, что я должен был немедленно впасть просто-таки в физиологический шок.

Я сказал:

— Держу пари, что, кроме всего прочего, он был заряжен.

— Да, он был заряжен, — подтвердил здоровяк.

— И клянусь, с этим пистолетом связано еще что-то.

— Да, еще кое-что. — Он выдержал драматическую паузу. — Номер у него спилен.

Воцарилась мертвая тишина.

Настал тот момент, когда я, по их мнению, должен был сильно побледнеть и завопить: «Значит, он был таким чудовищем?! О, если бы я только знал!»

Все, Кэри раскалывается и исповедуется до дна. Местная полиция решает проблему. СУОПО отправляется восвояси и присылает им медаль.

Вместо этого я тихонько спросил:

— И что это значит?

Коротышка завопил:

— Что это значит?! Только то, что он был профессионалом… настоящим профессионалом. Ну, а теперь выкладывай, что за игру он вел?

Я заявил:

— Номер можно восстановить. Просто отполируйте место, где он был, протравите соляной кислотой, а затем обработайте этиловым спиртом.

Здоровяк хмуро посмотрел на меня.

— И откуда ты это знаешь?

— Вы когда-либо слышали об угнанных автомобилях или ворованных авиационных моторах? Вот таким способом устанавливаются их заводские номера.

Он тяжеловесно развернулся к своему напарнику:

— Слишком он ученый, этот тип. Придется применить к нему силу.

Коротышка вдохновился:

— Мы просто обязаны затащить его в какое-то тихое местечко, где никто не услышит его визга. Я бы расколол его.

Впервые за все время коротышка высказался искренне и от души.

— Вы, ребята, перенапрягаетесь понапрасну, — сказал я. — Ни один профессионал не будет таскать при себе оружие со спиленным номером именно потому, что это выглядело бы профессионально. Пойманные с обычным оружием, вы почти всегда сумеете отговориться, но не ждите, что вас отпустят, если обнаружат револьвер со спиленным номером. Все это лишь доказывает, что Оскар настолько нуждался в оружии, что не стал обращать внимания, какого оно сорта, — или просто не знал, чем это чревато. Но очень интересно, зачем вообще ему нужно было оружие.

Они опять на меня уставились.

— Да, и кроме того, — добавил я, — что вам действительно предстоит сделать, так это отловить шведский «фасел-вегу».

Я видел, как, затаив дыхание, полицейский что-то обдумывает. Они-то знали этот автомобиль как нельзя лучше. Затем здоровяк очень спокойно спросил:

— Какой это?

Я пожал плечами, поднял упавшую на пол газету и нервно ее свернул.

— Если вы позволите ему смыться, я ничего не скажу.

Коротышка энергично наклонился вперед.

— Он все еще находится к северу от реки. Кто в нем?

Здоровяк хмуро покосился на него, как бы о чем-то предупреждая.

Я развернул газету, затем снова ее свернул.

— Мне неизвестно, на кого Оскар работал этим летом. Авиаразведкой он не занимался. — Я пожал плечами.

Здоровяк задумчиво осмотрел меня с ног до головы. Он не доверял мне ни на йоту. Однако другого источника информации, более надежного с его точки зрения, у них тоже не было.

Видимо, Никканена не поставили в известность относительно «фасел-веги». Что он скажет, когда выяснится, что я предупреждал насчет автомобиля, а ему дали спокойно уйти?

Он быстро что-то бросил по-фински, так, чтобы, как он полагал, я не понял, но по-моему, речь шла о том, чтобы кому-то из них пойти и присмотреть за мостом. Телефона в доме не было. Коротышка не желал сдвинуться с места. Он предпочитал остаться сторожить меня.

Я продолжал раскатывать и скатывать газету.

Наконец здоровяк поднялся со словами:

— Я отойду только в конец коридора, так что смогу услышать, если что-то тут будет не так.

Казалось, что предупреждение предназначалось не только мне, но и напарнику.

Коротышка скорчил кислую мину и сгреб огромный револьвер со стола.

— Ты не услышишь отсюда и шороха.

Здоровяк поколебался, затем вышел и закрыл за собой дверь.

Когда мы остались одни, коротышка дернул головой в сторону двери и сказал:

— Стареет. Не понимает, что твой случай весьма важен, как и все дела, которые ведет СУОПО. Ты же не думаешь, что Никканен возвращается сюда пить с тобой шнапс?

Я внимательно смотрел ему под ноги.

— Ты не знаешь, чего Никканен хочет, так что не пытайся решать за него задачи. Он тебя не отблагодарит, даже если ты кое-что за него и сделаешь. Пусть он сам отрабатывает свой хлеб.

— Ты нас считаешь просто деревенскими простаками, да? — взвился коротышка.

Я поднял на него глаза.

— Да.

Револьвер обрушился на мою левую щеку. Я потрогал ее кончиками пальцев. Револьвер был направлен мне прямо в лицо.

— Сопротивление при аресте, — произнес он задумчиво. — Если не найдут еще кого-нибудь, Никканену понадобятся какие-то зацепки, чтобы свести концы с концами. Нам достаточно лишь видимости этого. Так, несколько царапин. Впрочем, ты, конечно, можешь сделать заявление.

Я по-прежнему рассматривал его ботинки.

Он продолжал:

— Ты должен рассказать нам все — просто факты, которые мы все равно выясним так или иначе. Я имею в виду информацию, позволяющую вести дальнейшие расследования. Мы не очень-то любим, когда большие чины СУОПО приезжают из Хельсинки и указывают нам, что и как делать. А мы можем даже замолвить за тебя словечко.

Одно саркастическое замечание, и он ударит меня еще раз. Я это знал.

Ситуация, в которую он сам себя загнал, была неблагоприятной для него, потому что я просчитал его действия еще до того, как он на них решится.

Я сказал:

— Тронут до глубины души.

Револьвер взлетел вверх, чтобы обрушиться на меня. Я, словно рапирой, ткнул коротышку в солнечное сплетение скрученной газетой. Туго свернутая, она была тверда, как дерево.

Он сложился пополам, револьвер шлепнулся на пол. Я вскочил, отпрыгнул в сторону и рубанул его ниже уха ребром ладони. Он свалился с кровати на пол с грохотом, который сотряс комнату. Но мы находились на первом этаже, так что ничей потолок не обрушился.

Подобрав револьвер, я подошел к двери, слегка приоткрыл ее и стал ждать. Ждать мне не хотелось, но другого выхода не было.

Казалось, прошла целая вечность. Отель жил своей жизнью в атмосфере присущих только отелям шумов и гомона, а на полу довольно громко дышал мой противник. Я напрягся, подобно пружине будильника, когда услышал телефонный звонок в холле и шаги возвращающегося здоровяка в коридоре.

Захлопнув за ним дверь, я успел нанести ему удар револьвером по челюсти снизу, прежде чем он понял, что ситуация полностью изменилась.

Если говорить откровенно, глупо демонстративно направлять пистолет на человека. Ни один профессионал такого не сделает. Но профессионалы никогда не убивают полицейских. А я хотел, чтобы этот подумал, что я на такое способен.

Он ничего не сказал и ничего не предпринял.

Я отступил в сторону.

— Садись.

Здоровяк двинулся к стулу, затем оглядел меня и увидел ссадины на моем лице.

— Он подошел слишком близко к тебе и облегчил задачу.

— У меня была масса возможностей. Садись.

Он сел спиной ко мне.

— Я не должен был оставлять тебя с ним наедине. Думаю, у тебя немалый опыт обращения с оружием, да и по другой части тоже.

— Есть немного. Побольше, чем у вас обоих, между прочим.

— Что, «фасел-вега» был просто блефом?

— Вы поехали к Вейкко потому, что кто-то позвонил, верно?

— Может быть.

— С «фасел-вегой» я не блефовал.

— Так или иначе, неплохо было бы иметь кого-нибудь за решеткой, когда Никканен заявится, как ты считаешь?

Я рубанул его ниже уха, по месту, которое считал оптимальным для этого. И в результате на моих руках оказались два оглушенных полицейских в ситуации, когда наставления по этикету вряд ли сильно мне помогли бы. И когда они придут в себя — один Бог знает. Этого никогда заранее не скажешь. Стремясь только отключить кого-то, всегда надеешься соблюсти четкую грань между безопасным обмороком и убийством.

Теперь нужно было связать им руки и ноги и заткнуть кляпы, и для всего этого я располагал только двумя простынями с кровати. Но я не собирался уподобиться сестре братьев-лебедей[5], так что пришлось оставить все как получилось.

Выждав, когда в коридоре никого не будет, я запер за собой дверь и отправился в противоположную сторону, надеясь найти запасный выход. И нашел. Никто не видел, как я выходил.

Ночь дышала свежестью и благолепием и навевала странное умиротворение, словно я уже имел все, чего пытался достичь.

Боль в щеке нарушила это благостное настроение: щека распухла, кровь начала пульсировать, и это отдавалось в каждом зубе, будь они прокляты.

Я обошел отель сзади, поднялся по темному берегу реки к площади у моста. В наличии было только одно такси — потрепанный «Мерседес-220» с забитыми тряпьем боковыми воздухозаборниками, которое хоть как-то удерживало быстро уходящее тепло мотора.

Пряча левую щеку от света фар, я спросил шофера:

— Буксировочного троса не найдется?

Трос у него был.

— У меня не заводится машина, здесь недалеко. — Я махнул рукой в южном направлении. — Сможете подбросить меня к ней и отбуксировать сюда?

Он согласился.

Когда я влез внутрь, полицейская машина подкатила к мосту и расположилась так, чтобы заблокировать дорогу с севера, лучи фар были направлены в северную сторону вдоль моста. Мы отъехали на полмили от города в сторону аэропорта, когда я приказал остановиться. Затем показал шоферу револьвер и предложил прогуляться до дома пешком.

Тот попытался возразить, но я убедил его, что мы с револьвером обладаем большинством голосов, и он поплелся в город.

Проехав еще пару сотен ярдов, я остановился, набросил буксировочный трос на телефонные провода и дернул. Потребовались значительно большие усилия, чем я предполагал, но в конце концов мне удалось их оборвать. Теперь, если сообщение еще не прошло, в аэропорту ничего не будут знать. И я погнал машину дальше.

Можно было затратить уйму времени на запутывание следов моего бегства, но в этом не было необходимости. Всем и так было ясно, что я направлюсь к «Биверу», иначе Лапландия оказалась бы листом липкой бумаги, а я — прилипшей к ней мухой. Запихав комок финских марок в перчаточный ящик, я оставил «мерседес» прямо у аэропорта.

По пути к «Биверу» никто не пытался меня остановить.

Я летел в юго-западном направлении, по основной трассе в Швецию, с полными огнями, так, чтобы с диспетчерской вышки видели это ложное направление ясно и четко.

Спустя четверть часа я спустился на триста футов, выключил огни и на самых малых оборотах повернул на север.

Была тихая, почти безветренная ночь с редкими рваными перистыми облаками и молодой луной, блистающей на западе. Клочья тумана вставали над озерами и реками, но пока ничего серьезного не намечалось.

Я пересек арктическую трассу как раз южнее Инари и дальше следовал над озером, на этот раз набрав высоту, чтобы никто не услышал звука мотора. Затем повернул обратно, еще сбавил обороты и начал скользящее планирование к югу, в направлении огней Ивало, мерцающих в дымке милях в пятнадцати впереди. Я искал семидесяти футовый трейлер.

Это было не таким трудным делом, как может показаться. Такое громоздкое сооружение далеко от основной дороги не отгонишь. А между Ивало и Инари не было других дорог достаточной ширины. Такой фургон не спрятать под деревьями, как невозможно спрятать большой дом.

При слабом лунном свете он должен был выглядеть как собор Парижской Богоматери. И я его нашел. Примерно в сотне ярдов от дороги, на просеке, быть может, старой лесовозной трассе, за полосой деревьев, которая его скрывала от шоссе. Я пытался запомнить его местонахождение, затем направился к озеру.

Ближайшее пригодное для посадки место я отыскал в миле с лишним от трейлера, но даже там посадка оказалась нелегким делом. Это был узкий залив с натыканными там и сям островами. Зато острова помогали мне определить высоту, о которой трудно было судить по гладкой воде и при слабом освещении. Я выбрал два острова и ориентировал машину так, чтобы острова оказались на одной линии и в стороне от линии пробега, затем отдал штурвал вперед и плюхнулся, вздымая брызги.

Моей первой мыслью было, что меня одурманили наркотиком. Вторая мысль оказалась чисто рефлекторной: у меня приступ вселенского похмелья. Должно быть, я отправился в постель, перегруженный под завязку. Третья мысль формировалась во мне медленно, вместе с появлением ощущения, что кто-то жжет старую покрышку на моем языке.

Да, я был одурманен наркотиком.

Я лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к собственному дыханию; оно было медленным и глубоким. Руки и ноги замерзли почти до оцепенения. Не оставили же они меня в диком лесу на съедение медведям. Все, что от тебя требуется, Кэри, это открыть глаза и взглянуть. Это человеку-то в моем состоянии? Это несерьезно. Лучше просто спокойно лежать и не двигаться.

Тяжелое дыхание и холодные руки и ноги — что-то очень знакомое. Старинное зелье, сшибающее с ног одной каплей. Вы в состоянии учуять его и ощутить вкус во рту за милю, если только оно не подмешано во что-нибудь крепкое, наподобие виски, и еще качественней это получается здесь, в Лапландии, где привычен вкус виски, слегка отдающего самодельным. Древнейший трюк в игре. А я ведь сам просил виски. Единственное, что остается, — это выкопать могилу, и тогда Билл Кэри сам пойдет и рухнет в нее, если только сумеет до нее дойти.

И все же настало время открыть глаза, и черт с ними, с последствиями.

На поверку это стоило огромных усилий, тут уж без дураков, и в результате в поле моего зрения оказался светильник из нержавеющей стали на голубовато-сером фоне потолка.

Итак, по крайней мере, меня не бросили в лесу. Напротив, если я еще в прицепе, то нахожусь в плену. Эта мысль мгновенно меня отрезвила. Я перекатился на бок и приподнялся на локте.

Как оказалось, я лежал поперек огромной двуспальной кровати, слегка укрытый красно-белым полосатым, как государственный флаг, шелковым стеганым одеялом.

Голос сзади предупредил меня:

— Не надо спешить, Libchen[8].

Я ответил:

— Ради Христа, кто тут спешит?

Затем взглянул, кто говорил.

И увидел Ильзе, стоящую в дверном проеме, с маленьким автоматическим пистолетом в одной руке и сигаретой в другой.

— И кого это, черт возьми, ты зовешь Libchen, скажи на милость? — спросил я и резко сбросил ноги на пол.

Это было ошибкой. Приступ кашля едва не выдавил мой желудок через уши…

— Сигарету, — прохрипел я.

— Если ты принес с собой, то все еще имеешь право ими пользоваться.

Я нашел пачку сигарет, вытащил одну и закурил, удерживая спичку обеими руками.

Дневной свет проникал сквозь венецианские жалюзи на окнах.

Когда я взглянул на часы, то оказалось, что уже около десяти утра.

Но я в принципе был готов к этому: если мне скормили дозу, которая вывела меня из строя, насколько я понимаю, исключительно быстро, то требовалось время, чтобы она выветрилась.

Ильзе сказала, поддерживая светскую беседу:

— Пожалуйста, не пытайся быть умнее всех. Я буду стрелять, а герр Кениг в соседней комнате.

— О да, я тоже тебя люблю. Как насчет того, чтобы что-нибудь выпить, и на этот раз с чуть меньшей добавкой хлоралгидрата?

Она долго меня изучала. На ней был свободный оранжевый жакет из джерси, почти доходящий до колен, с цветными полосами вокруг левого рукава, вроде знаков различия у моряков. И черные слаксы. Волосы забраны назад, что делало ее лицо тоньше и одновременно моложе, и тем не менее выглядела она усталой.

Она покачала головой:

— Не думаю, что они дадут тебе работу.

Она сказала это так, будто идея подлежала обсуждению.

Я согласно кивнул:

— Никто в здравом уме, как они считают, не предоставит мне работы. Как насчет выпивки?

— Не думаю, что это пойдет тебе на пользу.

— Гм?.. — это все, что я смог на это ответить.

— Почему ты сюда заявился? Конечно, они могут быть очень обходительны…

Я медленно провел рукой по лицу. Быть может, та часть мозга, которая позволила бы мне понять, о чем толкует женщина, была все еще в наркотическом трансе.

— Послушай, — выдавил я из себя, — я обсуждал вопрос насчет виски. А теперь поясни мне, о чем толкуешь ты?

— Никакого виски. И если ты не понял, о чем я говорила, то это не имеет значения. Потому что тогда я права.

Я последовал за ее мыслью и проделал уже полпути, как вдруг она запрыгнула в автобус и была такова.

Пришлось еще раз потереть лицо и попытаться думать о чем-нибудь другом.

К этому времени полиция, должно быть, проверила шоссе, по крайней мере до Инари. Теперь они прочесывают боковые дороги. И могут натолкнуться на «Бивер».

Я спросил:

— Вы проработали вопрос о том, как будете перебираться через реку?

Она слегка улыбнулась.

Я продолжал:

— Знаете, наслаждения от похода вы не получите. Я не уверен, что вы когда-нибудь выглядывали в окно. Эта земля слишком груба и корява для высоких каблуков. Тем более когда вас ищет полиция. Кроме того, медведи… — добавил я, возможно, слишком переигрывая.

Она возразила:

— Не будь дураком, Libchen. Здесь никогда не слышали о герре Кениге и обо мне. Они даже не знают, что мы в Финляндии. Клод пригнал сюда трейлер исключительно для своих собственных потребностей.

Я должен бы это знать. Вы можете прибыть в одну из скандинавских стран: Швецию, Норвегию, Данию или Финляндию, — и когда будете переезжать из одной в другую, никто даже не спросит у вас паспорта. Форма туризма, основанная на доверии, дьявольски удобна для жуликов. Пришлось сохранять угрюмую мину.

— В Ивало будут сильно раздражены тем, что упустили меня. И каждого иностранца станут подвергать тщательной проверке. Вам следует придумать объяснение, как вы тут оказались. Версия о прибытии из Норвегии или Швеции не пройдет…

— Они ищут тебя, Libchen, не нас.

Она улыбнулась, протянула руку куда-то за дверь, достала стакан с коктейлем и пригубила его.

Я стал внимательно рассматривать свои ботинки. Они были старыми, грязными, в пыли и трещинах. Я почти физически ощутил, как должны себя чувствовать мои оппоненты. Вытащил сигарету и снова оказался под прицелом.

— Им нужно еще разобраться с двумя убийствами, причем про одно известно точно, что я его не совершал. Они продолжают разыскивать «фасел-вегу» с трейлером, и чем дольше не находят, тем больше убеждаются, что они им совершенно необходимы.

Я медленно встал с кровати и осторожно потянулся. Оружие в ее руке последовало за мной.

— Ты расколешься, — упорно продолжал я, — именно ты. Работать они будут только с тобой, и ты расскажешь все. Теперь этим делом занялось СУОПО, и лучшие контрразведчики из Хельсинки станут тебя потрошить. А когда выпотрошат, упрячут лет на десять — пятнадцать в одну из дальних каталажек на свежем воздухе. Когда же ты выйдешь оттуда, то поймешь, что ни одна душа на свете не нуждается в химической блондинке. Спасибо за внимание.

Если она и была хоть как-то задета моими словами, я этого не заметил. Она сделала последнюю затяжку, поискала глазами, куда бы выбросить сигарету, потом просто уронила ее на ковер и растерла ногой. Это меня шокировало.

Она взглянула на меня и улыбнулась:

— Не переживай за ковер, Libchen. Мы собираемся спалить весь трейлер перед отъездом… вместе с тобой.

Говоря это, она воистину испытывала наслаждение.

Снаружи послышался сигнал автомобиля.

Я скатился с кровати, подошел к окну и раздвинул двумя пальцами планки жалюзи.

Никаких признаков «фасел-веги» я не обнаружил, зато синий «фольксваген» как раз выруливал на площадку перед трейлером.

— Вы ожидаете какой-нибудь синий «фольксваген»? — поинтересовался я.

— Отойди от окна!

Судя по достаточно резкой ее реакции, появление «фольксвагена» было для нее полной неожиданностью. Я обернулся и насмешливо взглянул на нее, а затем опять на машину.

— Я сказала, прочь от окна!

Из «фольксвагена» вылезала миссис Элис Бикман.

Жалюзи дернулось, и окно взорвалось. Грохот автоматического пистолета был слишком громок для помещения, я отскочил от окна.

Ильзе смотрела на меня сквозь кольца дыма, исходящего из ствола.

— Вы должны понять, Libchen, что мы серьезные люди.

Голос миссис Бикман проник через разбитое окно:

— Эй, кто здесь валяет дурака с оружием?

Я насмешливо ухмыльнулся Ильзе, но был в легком шоке, видимо потому, что, когда пуля летит в вас или очень близко от вас, трудно прикидываться, что это вам безразлично.

Но ухмылка была искренней.

— Продолжай в том же духе. Будь серьезна и с ней тоже. И все это приведет к тому, что до твоей шеи будут добираться все — от ФБР до Стратегического командования воздушными силами.

Зазвенел звонок на двери.

Ильзе свирепо воззрилась на меня.

Я уже решил было, что она собирается пристрелить меня, просто чтобы избавиться от одной проблемы, прежде чем заняться следующей. Думаю, такая мысль у нее мелькнула.

В этот момент Кениг позвал:

— Ilse, komm schnell![9]

— Вон отсюда и прикинься, что ты просто гость, — прошипела она и отступила назад за дверь.

Я медленно двинулся из комнаты и дальше по коридору. Ильзе с ее маленьким пистолетом оказалась достаточно далеко, вне пределов досягаемости.

Тем временем миссис Бикман как раз появилась из-за штор, с другого конца жилой комнаты.

Кениг стоял прямо перед ней.

— А, вы здесь… — Она улыбнулась мне.

Она была в белом костюме с длинным жакетом, который, казалось, сшит из старой мешковины, но на самом деле скорее всего из шерсти овец, вскормленных первосортными хлебами и вспоенных шампанским.

Вокруг шеи изящно повязан шелковый коричневый шарф.

— Доброе утро, миссис Бикман, — кивнул я. — Сожалею, что прошлым вечером…

— Все в порядке. Я все узнала у полицейских. Кто же все-таки стрелял?

Кениг смиренно ответил:

— Я демонстрировал мистеру Кэри одно из моих охотничьих ружей. К несчастью, в нем оказался забытый патрон. Надеюсь, это не слишком перепугало вас.

Миссис Бикман ухитрилась посмотреть на меня одним глазом. Я кивнул:

— Они мне действительно показывали оружие, можете не сомневаться.

Ильзе, стоявшая за мной, теперь шевельнулась. Внезапно чувство полной беззащитности моей спины весьма обострилось.

Миссис Бикман кивнула:

— Я принимаю во внимание, что очень рано, но все же кто-нибудь собирается предложить мне выпить?

Кениг махнул рукой в сторону буфета. Левой рукой. Его правая покоилась, конечно же случайно, в кармане темно-синей куртки с капюшоном.

— Пожалуйста, угощайтесь самостоятельно, — предложил он.

Я ждал взрыва, но его не последовало, более того, можно было предположить, что ей понравилось предложение самой приготовить себе выпивку. Так что она просто продефилировала через всю комнату к буфету, достала стакан и бутылку виски и стала наливать себе.

Кениг наблюдал за ней с обычными своими гримасами и ухмылками. Наконец он спросил:

— И чем же мы можем быть вам полезны, мисс?..

— Миссис Бикман. Элис Бикман.

Кениг кивнул. Он прекрасно знал это имя. И осознавал масштаб возникших перед ним проблем.

Миссис Бикман пояснила:

— Я пришла повидаться с Кэри. Мне нужна лишь кое-какая информация от него.

Она пригубила виски, затем наполнила стакан до краев. Я был озадачен. Когда хватаются за бутылку в десять утра, чаще всего дело кончается лечением от алкоголизма. Но я-то видел прежде, как она относится к спиртному. Спокойно может его игнорировать.

Кениг спросил:

— Что навело вас на мысль, что он здесь?

— А он вчера о вас рассказывал. Поэтому я предположила, что он здесь. И приехала.

Ее объяснение было таким простым и логичным, что вспороло толстую кожу самоуверенности Кенига, словно ножом для свежевания туш. Он-то думал, что надежно и уютно укрылся в этой глуши, а на поверку оказалось, что он сидит на открытом месте, где его может видеть каждый, кому не лень.

— И кто сказал вам, где находится наш трейлер?

— У меня был короткий разговор с этим Ник… что-то в этом роде.

Она взглянула на меня.

— Никканен, человек из СУОПО.

— Вот именно. Он сказал, что трейлер где-то между Ивало и Инари, так что мы просто поехали искать. И вот я здесь.

Кенигу понадобилось некоторое время, чтобы уразуметь смысл сказанного миссис Бикман на чужом для него языке. К тому же он еще не оправился от шока, вызванного самим ее появлением. Но а когда, наконец, уразумел, эффект был потрясающим.

— Мы? — Он дернул головой. — Вы не одна?!

Она держала бутылку, собираясь снова наполнить стакан. Взгляд ее полыхнул огнем.

— Одна? Естественно, я не одна, ты… деревенщина! Неужели ты думаешь, я буду сама вести машину?

Это было великолепно! Кениг заглотнул наживку, крючок и половину лески от крючка до удилища. Он подскочил к окну, судорожно пытаясь попасть рукой в карман.

Она взмахнула бутылкой, как хлыстом, и обрушила ее ему на затылок. Он уткнулся лицом в оконное стекло, затем стал медленно сползать на пол, разбрызгивая кровь и виски.

Мне пришлось надолго отвлечь свое внимание от этого великолепного зрелища, чтобы перехватить руку Ильзе с пистолетом, движущимся к спине миссис Бикман. Одной рукой я вцепился ей в запястье, затем второй рукой крутанул запястье наружу. Оружие упало на ковер. Ильзе ударила меня ногой. Я толкнул ее на стену и вновь взглянул на миссис Бикман, как раз в тот момент, когда ее высокий тонкий каблук вонзился в тыльную сторону ладони Кенига, в которой тот до этого держал пистолет. Я многое пропустил и не знал, что тем временем происходило с Кенигом.

Миссис Бикман ногой подтолкнула ко мне пистолет. Я подобрал и его, и оружие Ильзе.

— Думаю, — заметила она, — что это делает вас новым главным церемониймейстером. — Потом оперлась бедрами на спинку кресла и пригубила виски.

Я обратился к Ильзе:

— Садись и веди себя тихо.

Она усмехнулась:

— А если я не подчинюсь? Ты меня застрелишь?

— Да нет, но она может и тебя хватить по голове бутылкой.

Ильзе села. Миссис Бикман ухмыльнулась мне поверх стакана.

Я сказал:

— Если нужны слова, то я вам благодарен. Но, между прочим, не могли бы вы в качестве ударного инструмента использовать что-нибудь другое вместо виски?

— У них, должно быть, виски здесь достаточно.

Она направилась к буфету и принялась обследовать его содержимое.

Я перевернул Кенига, чтобы ему лучше дышалось. Он отключился не полностью, но не проявлял большого интереса к происходящему вокруг.

— Сейчас его состояние совсем не соответствует статусу крутого парня, — обратился я к Ильзе. — И между тем в нем дьявольская уйма всяких снадобий.

И действительно, от него пахло как в кабачке лесорубов в субботний вечер.

— Забинтуй ему затылок, чтобы остановить кровотечение.

Она встала и вышла из комнаты. Я передвинулся таким образом, чтобы видеть, как она идет по коридору.

Миссис Бикман отыскала в буфете непочатую зеленую бутылку с этикеткой «Коллекционное».

Кениг разбирался в виски, ничего не скажешь, даже если предположить, что напитки довольно часто употреблялись не по назначению.

— Налей себе, — предложил я, — но может оказаться, что большинство питья напичкано наркотиками.

— На самом-то деле у меня нет ни малейшего желания глотать что-то в такую рань.

Она отставила свой стакан, открыла бутылку и налила немного в другой, который принесла для меня.

— Благодарю. Что там произошло в Ивало этим утром? Как удалось найти трейлер раньше полиции?

— «Фасел-вегу» обнаружили на северном берегу пару часов назад. Это навело на мысль, что владельцы бросили машину и переправились на противоположный берег, так что поиск ведется по ту сторону реки.

Я кивнул:

— Так вот почему обошли это место вниманием. Полиция установила наблюдение за озером?

— Не знаю. Мне показалось, что у них трудно с людьми, и потому они не прочесали дорогу здесь. Я сказала Никканену, что сообщу ему, если что-нибудь обнаружу.

Ильзе вновь появилась в коридоре. Она несла аптечку первой помощи и бинты.

— Бьюсь об заклад, что Клода послали утопить автомобиль и раздобыть лодку. — Говоря это, я наблюдал за Ильзе, но она никак не отреагировала на мои слова. — После переправы им пришлось бы идти пешком или угнать чью-нибудь машину, — продолжал я. — Но будь у них хоть капелька здравого смысла, они не стали бы этого планировать, ведь тогда пришлось бы ехать по прямой до первого перекрестка — то есть до первого шанса скрыться, — около восьмидесяти миль. Сцапали бы их задолго до этого.

И опять никакой реакции со стороны Ильзе не последовало.

Я пожал плечами и допил виски. Это не помогло мне обрести форму, необходимую для участия в Олимпийских играх, и если учесть, что я не ужинал накануне и не завтракал сегодня, а вместо этого принял дозу хлоралгидрата, то мне, несомненно, требовалось нечто большее, чем глоток виски.

Зато теперь я чувствовал готовность глотнуть свежего воздуха.

Я оглядел комнату. Мне надлежало бы пробудить в себе желание обыскать прицеп, и будь я один, вероятно, так бы и поступил, несмотря на риск встретиться с Клодом, если тот в это время вернется.

Но будь я один, все так бы еще и сидел на кровати с Ильзе и ее пистолетом, нацеленным в меня. И без виски.

— Я готов.

Прихватив бутылку виски, я кивнул Ильзе, которая бинтовала голову Кенига.

— Передайте Клоду заверения в моем искреннем почтении.

Она подняла на меня глаза, пылавшие ненавистью.

— После всего случившегося, я уверена, что ты все-таки один из них.

Так или иначе, на этот раз меня ее слова не задели.

До моего озера было почти девяносто миль, так что сели мы там незадолго до полудня. Я покружился над хижиной Хоумера, давая понять, что мы здесь, если, конечно, сам он был на месте. Затем высадил миссис Бикман на берег — дожидаться прихода брата, а самолет погнал к острову для дозаправки.

Я помнил, что там было около ста двадцати галлонов, и мне не хотелось ничего оставлять. Поэтому я решил сначала залить баки до отказа, а остальное загрузить в задний отсек.

Но ста двадцати галлонов я не насчитал: в моем распоряжении оказалось лишь восемьдесят пять. Тридцать пять кто-то умыкнул.

Сначала я подумал о Хоумере, но тот никак не мог истратить тридцать пять галлонов, даже если катастрофически нуждался в топливе для освещения и обогрева. Затем я обнаружил на берегу кучу пустых канистр. Единственным для этих мест средством переправить куда-то тридцать пять галлонов высокооктанового бензина, причем без канистр, была «Цессна» Оскара, вернее, была до вчерашнего дня.

И рассказать Оскару о моем тайнике мог только Микко.

Я залил баки под завязку, они смогли вместить около двадцати галлонов. Остальное в канистрах разместил за переборкой в хвосте. Потом проделал дыры в днищах пустых канистр и утопил их в озере, дабы не оставлять лишних следов.

Затем направил самолет обратно к берегу, с запасом в баках горючего на четыреста морских миль, и все же с неприятным, зудящим чувством, что кто-то украл мой бензин.

Миссис Бикман пребывала на берегу в одиночестве.

— Никаких признаков его присутствия, — доложила она.

— Пошли к хижине.

— Будь он там, пришел бы сюда.

— Правильно. Но на худой конец, мы можем у него разжиться какой-нибудь едой. Я и не завтракал и не обедал сегодня.

Она стояла на песке, слегка расставив ноги, руки уперев в бока.

— Ты уверен, что привез меня куда следует?

— Какого черта иначе мне нужно было тащить вас сюда?

— Начинаю догадываться, и причем с отвращением.

До меня стал доходить смысл ее слов.

— Вы, видимо, предполагаете, что, утолив голод, я планирую небольшое изнасилование. Должен сознаться — это единственный вид преступлений, в котором за последние несколько дней меня не заподозрили, так что с успехом можно наверстать упущенное.

По тропинке я зашагал к хижине. Когда я оглянулся, она продолжала стоять все там же.

— Если все это из-за того, что вы не умеете стряпать, то не волнуйтесь — я умею.

— Это звучит весьма обнадеживающе. А то я на сегодня уже досыта навоевалась.

В ее голосе звучала горечь. Я поморщился и зашагал дальше. На полпути я вдруг вспомнил, что это в общем-то медвежий край, а я забыл в «Бивере» дробовик. Правда, у меня был пистолет Кенига… и его виски.

Если тринадцать пуль из «Браунинга-HP» не остановят медведя, я всегда смогу предложить ему выпить.

Элис варила кофе, когда у самого входа хижины кто-то упал, стукнувшись о дверь. Она резко повернула голову в мою сторону, в глазах у нее мелькнула надежда и, может быть, слабая тревога. Я отрицательно покачал головой: Хоумер не тот человек, чтобы падать перед собственной дверью, — а сам шагнул туда, где висела моя куртка с пистолетами в карманах. Дверь распахнулась, и Джад, приветливо улыбаясь, заявил:

— Ну вот, я как раз надеялся вас здесь застать. — Он сказал это так, словно заскочил всего лишь в бар клуба. — Пришлось очень долго добираться, — добавил он, переступив порог хижины и закрывая за собой дверь.

По части длительности путешествия он был прав. По-видимому, проделанный им путь составлял больше двадцати миль по прямой, причем последние четыре часа — в темноте. На нем была рыжая куртка из плащевой ткани поверх темно-серого костюма, на ногах вымазанные в грязи замшевые ботинки на толстой подошве. Джад поклонился миссис Бикман:

— Здравствуйте. Надеюсь, я не помешал?

Она взглянула на него, потом на меня:

— Ты ждал гостей?

— Я — нет, — твердо заявил я и повернулся к Джаду: — Как это ты узнал, что я здесь?

— Да я и не знал. Полицейские считают, что ты улетел в Швецию. Я не надеялся отыскать тебя там и решил, что скорее всего ты явишься к своему тайнику с топливом. А больше, собственно, и искать-то негде.

— Как ты узнал о тайнике?

— Кто-то упомянул о нем при мне. Не помню кто. — Он хмыкнул. — Секретная служба не делится источниками информации с посторонними.

Миссис Бикман спросила меня:

— Он тоже часть этого бизнеса?

— Полагаю, скорее всего так оно и есть.

Я задумчиво оглядел Джада.

— Он представляет британскую секретную службу. Я не могу уразуметь, какая у них-то корысть в этом деле.

Джад одарил меня печальной, укоряющей улыбкой:

— Упоминание профессии и все такое — признак дурного тона.

— Ну, ладно, — сказала миссис Бикман, — если хочешь звездануть бутылкой этого типа, действуй сам. Я не собираюсь встревать в дела двух англичан. Не желаете кофе? — обратилась она к Джаду.

Тот расстегнул «молнию» своей куртки.

— Очень мило с вашей стороны. Не откажусь от чашечки.

Джад достал пристегнутую к поясу фляжку в кожаном футляре с преогромной крышкой-чашкой, открутил ее и протянул миссис Бикман. Поблагодарив за кофе, он бесцеремонно уселся на нераспакованный чемодан Хоумера.

— Хорошо, — угрюмо буркнул я, — чего ты хочешь?

— Только задать пару вопросов.

Он потягивал кофе и ухмылялся, поглядывая в мою сторону. Обнаружение Кэри достойно завершило его трудовой день. Я все еще не знал, как это может сказаться на моей судьбе.

— Может, мне прогуляться? — осведомилась миссис Бикман.

— Нет, — мгновенно отреагировал я. — У меня с этим типом нет ничего общего.

Джад пожал плечами, улыбаясь с покорной безнадежностью:

— Как тебе угодно… Ну ладно, сам факт твоего ареста заставляет предположить, что ты, должно быть, знаешь кое-что о делах, которые здесь творятся. — Знак вопроса он обозначил поднятием бровей.

— Я знаю о функционирующем канале перевозки соверенов и что этим занимались Кениг, Вейкко и Адлер.

— Да, что-то в этом роде. Ладно, ты, очевидно, знаешь столько же, сколько и мы, — оптимистично заявил он. — Могу я спросить: ты в какой-то мере содействовал этому бизнесу?

— Ни в коей мере.

Джад задумчиво кивнул:

— Ты должен дать мне честное слово, что все именно так.

Эти его слова задели меня за живое.

— Ты можешь принять мои слова на веру или считать их пустым блефом, мне это абсолютно безразлично.

— Ну, ладно. — Он уставился в чашку с кофе. — Вот второй мой вопрос: ты можешь нам помочь?

Внезапно я почувствовал легкий озноб, казалось, что-то знакомое всплыло из давних-давних лет.

— В чем дело? — спросил я.

Он покосился на миссис Бикман. Ему ненавистна была мысль объясняться со мной в ее присутствии, но я не предоставил ему выбора. Кроме того, теперь понадобился бы бульдозер, чтобы сдвинуть ее с места.

Она с неподдельным любопытством наблюдала за происходящим и, судя по всему, ничего не понимала.

— Так в чем дело? — повторил я, и Джад наконец объяснил:

— Есть некий человек по ту сторону границы, его мы предполагали забрать сегодня ночью. Я намеревался воспользоваться «Остером». Теперь меня интересует, не возьмешься ли ты перебросить нас туда?

В хижине воцарилась мертвая тишина, какая обычно возникает при обнаружении неразорвавшейся бомбы.

В разговор снова вступила миссис Бикман:

— Вы предлагаете ему лететь через русскую границу?

— Э… да. Вы все поняли правильно. — Он улыбнулся ей и продолжал: — Это не составит особого труда.

Я решительно вскинул голову.

— Не вижу в этом смысла. Зачем для выполнения этой задачи нужно забрасывать человека через границу? Вы не в силах перекрыть русскую часть канала, как бы ни старались.

— Это очень длинная история. — Он махнул рукой, давая понять, что искренне желал бы поведать ее нам, да времени на это сейчас нет. — Так… тебе понятна суть проблемы?

— Да, понятна, — ответил я. — И предвижу еще одну: лететь я не собираюсь.

Он кивнул:

— Ты же знаешь, как это важно.

— Но не для меня.

— Ты решительно против?

— Да, я против. И кое-что еще: ты, видимо, просил Лондон навести обо мне справки, прежде чем обратиться с этим предложением.

— Да, это так. И выяснилось, что прежде ты служил в нашей системе. Недурное совпадение, верно?

Некоторое время никто не произносил ни слова. Джад внимательно рассматривал свой кофе. Миссис Бикман с любопытством изучала меня, словно я был образчиком новой весенней моды, а она не уверена, что уловила ее основную идею.

— А я думала, что ты просто раскаявшийся контрабандист или что-то в этом роде, — заявила она. — Ты же, оказывается, скрытная бестия с двойным дном, Кэри.

Джад захихикал.

— Приятно слышать! — Он встал и налил себе еще кофе.

— Напомни-ка мне о золотых денечках молодости, — угрюмо бросил я. — Так же ли весело сверкает солнце, отражаясь от массивных моноклей чиновников, устремляющих свой взор через Сент-Джеймс-парк? Они все еще именуют заведение «фирмой», тебя — купцом, а прочих — запасными игроками?

Джад улыбнулся:

— Там бережно хранят старые традиции.

— Ты был шпионом? — вопросила миссис Бикман.

Джад замигал, и я вспомнил извечную ненависть к этому слову.

— Не совсем так, — ответил я. — Во время войны я был одним из их пилотов, доставлявших агентов в любую точку Европы и забиравших их обратно.

— И что случилось? — не унималась миссис Бикман.

— Я сгорел.

— Почему?

— Спросите его, — буркнул я. — Он только что получил сообщение из Лондона.

Джад улыбнулся мне скупой печальной улыбкой, затем стал объяснять — скороговоркой, абсолютно равнодушным тоном:

— Когда-то давно он доставил агента в Финляндию, а потом отказался за ним лететь, заявив, что агент был «двойником», перебежавшим к немцам. Так что пришлось послать кого-то другого, и тот так обратно и не вернулся. Тогда начальство решило, что Кэри был схвачен немцами и вернул себе свободу, выдав им агента, которого только что доставил. Кстати, подобные вещи не были редкостью, — добавил он.

Я кивнул.

Миссис Бикман взглянула на меня:

— И что? Что случилось в действительности?

— Теперь это не имеет значения. Все это происходило очень, очень давно.

— Это имеет значение для меня! — заявила она, решительно вздернув подбородок, в то время как ее глаза метали молнии.

Я повернулся к Джаду. Тот пожал плечами:

— Продолжай, если хочешь. Я бы и сам с удовольствием послушал. — Он взглянул на часы. — У нас есть время.

— У нас есть время, причем ничем на белом свете не ограниченное.

Он улыбнулся.

Меня прорвало:

— Это случилось во время так называемой операции «Противовес», до того, как ты поступил на службу, Джад, хотя, возможно, ты о ней слышал.

Он вежливо кивнул, а я продолжал:

— По мнению министерства иностранных дел, Британия должна была противодействовать расширению сферы влияния России после войны. Деятели внешнеполитического ведомства исходили в своих прогнозах из непреложного факта: все страны, освобожденные от немцев Россией, рано или поздно окажутся в коммунистическом блоке. В связи с этим во второй половине 1943 года и была предпринята операция «Противовес».

В страны, куда, по всей видимости, вскоре должны были вторгнуться русские, забрасывали агентов, которым вменялось в обязанность установление контактов с наиболее консервативными кругами и формирование правительства из этой среды, способного успеть первым заявить о своих притязаниях на власть в стране. Британия гарантировала немедленное признание этого правительства и так далее.

— Не очень-то эта затея оказалась эффективной, правда? — заметила миссис Бикман.

Я пожал плечами:

— Ну почему же? Австрия тоже вполне могла бы примкнуть к коммунистическому блоку. Возможно, и Финляндия тоже. Именно здесь я и оказался.

Несколько долгих секунд в хижине царила мертвая тишина.

Затем Джад хихикнул, как бы прося прощения, заставил себя встать и направился к моей висящей на двери куртке. Та загремела, словно куча металлолома. Он опять хихикнул и извлек из ее карманов два пистолета. Теперь он напоминал стенд для демонстрации пистолетов на распродаже.

— Я поверю на слово, что больше двух пистолетов одновременно ты с собой не таскаешь, — дружелюбно бросил он, заранее отмахиваясь дулом от, как ему казалось, восхищения его чувством юмора.

Я медленно встал и пошел налить себе еще виски. Дуло следовало за мной. Миссис Бикман справилась с шоком и спросила голосом, по твердости напоминающим алмазный резак:

— В меня вы тоже целитесь этой штукой?

Джад ответил:

— Боюсь, что да.

Я с беспокойством наблюдал за ней. Симптомы мне были знакомы. В этот момент она собиралась подойти и треснуть его по голове сумочкой, просто в подтверждение своей личной свободы и независимости.

Пришлось немедленно вмешаться:

— Он имеет в виду именно это. Обычно они не используют оружие, но если дело доходит до этого, то стреляют не раздумывая. — Затем я обратился к Джаду: — Давай проясним одну вещь: ты действительно собираешься лететь через границу, держа меня под прицелом?

Он печально вздохнул:

— Что еще мне остается делать? В подобной ситуации, когда принципы справедливости и законности, которыми ты руководствуешься, противоречат моей необходимости выполнить приказ, в действие неизбежно вступает оружие. Если, конечно, ты не готов прийти к какому-то соглашению.

Я отрицательно покачал головой:

— Никакого соглашения быть не может, Джад. Если я полечу, то только под дулом пистолета.

— Ну если ты упорствуешь… Но я очень хочу, чтобы ты ясно осознал, что я буду стрелять… в случае, если возникнет ситуация…

Все это выглядело так, словно он честно считал, что я могу вызвать огонь на себя без всякой на то нужды, а его слова прозвучали так буднично, как если бы он предлагал мне одеться потеплей.

Но, так или иначе, я ему поверил: по сравнению с таким многотрудным мероприятием, как полет через русскую границу, идея подстрелить Билла Кэри выглядела сущим пустяком.

Я снова сел.

— Ну хорошо, выкладывай свой план.

Он спросил:

— Ты прихватил тогда мой радарный приемник?

— Да, но я не знаю, работает ли он.

— Думаю, работает. И это значительно облегчит задачу.

Он покопался во внутренних карманах куртки, вытащил сложенную карту и новенький сборник новелл и бросил их к моим ногам. Карта представляла собой план местности в масштабе одна миллионная, для летчиков королевских воздушных сил, выполненный в розово-лиловом цвете для чтения при красном свете в кабине. Этот экземпляр имел порядковый номер 91 и предназначался для полетов в Хибинах, но захватывал Южную Лапландию и около ста двадцати миль русской территории — до побережья Белого моря.

Ничего подозрительного или особенного в карте не было: такую можно купить в любом приличном картографическом магазине. У меня точно такая же имелась в «Бивере».

Сборник новелл оказался в желтой суперобложке, перегруженной сверхэмоциональными отзывами критиков.

Когда вы читаете их второй раз, то осознаете, что то же самое вам уже доводилось читать о книгах других авторов.

На титульном листе размашистым, небрежным почерком было нацарапано: «Алексу Джаду с лучшими пожеланиями» и подпись автора.

Книга эта появилась явно неспроста. Я вопросительно взглянул на Джада.

— Приложи правую сторону страницы на долготе тридцать два градуса и нижний край на широте шестьдесят шесть градусов тридцать минут, — сказал он.

Я нагнулся за книгой, широко развернул ее и попытался это сделать. Он продолжал:

— Хвостик буквы «s» в конце слова «пожеланиями»[11] совпадает с точкой встречи. Это, должно быть, северный берег озера. Точки над буквами «i», как мы думаем, совпадают с расположением радарных станций.

Удивительная простота способа свидетельствовала о присущей СИС изощренности в отработке деталей операций. Если они и совершали ошибки, то только крупные. Я приподнял лист книги, чтобы уточнить, где предполагалось размещение радарных станций. Страница охватывала около сотни миль от верха до низа и содержала три «i», включая имя автора. Это означало наличие трех станций на расстоянии тридцати миль друг от друга, причем каждая находилась в пятнадцати милях от границы. Убрав книгу, я стал внимательно изучать карту. Все станции были установлены на самом высоком и удобном месте в округе, откуда осуществлялся контроль за всеми имеющимися здесь шоссе, железными дорогами и отмеченными на картах «зимниками». Карта была изготовлена несколько лет назад, и некоторые новые дороги на ней не значились, но тем не менее расположение станций отвечало требованиям раннего обнаружения целей в десятисантиметровом диапазоне волн.

Только для того, чтобы оценить степень достоверности и, стало быть, ожидаемой опасности, я спросил:

— Каков ранг точности информации?

— О, сведения вполне надежны, — ответил Джад.

— Ради Христа, я ведь не это спросил! — прорычал я. — Ты разговариваешь не с шестеркой из королевских воздушных сил. Какой ранг?

— Два.

Ранг «Два» означал, что в достоверности информации уверены, но никто не проверял ее на практике. А это означало, что несколько самолетов шныряли взад-вперед над Баренцевым морем, не проникая в территориальные воды, и при помощи радарного приемника определяли расположение следящих за ними станций. Это может быть выполнено довольно квалифицированно, но никогда не перевалит за ранг «Два», причем всего лишь в радиусе двухсот миль.

Я отыскал на карте конечную цель нашего полета. Она находилась там, где длинное узкое озеро соединялось с прямоугольным, а точнее — в северной части прямоугольного.

Цель находилась на расстоянии миль сорока пяти от российской границы. Мне не нужно было пролетать над поселками, шоссе и железнодорожными путями, по крайней мере таковых на карте не значилось. Но всего в двадцати милях от озера была Кандалакша, единственный более или менее заметный город в этом районе на берегу Белого моря.

Я оторвался от карты.

— Надеюсь, ты располагаешь информацией о второй линии радаров, которые могут работать в трехсантиметровом диапазоне?

Джад вынул окурок сигары изо рта и сказал:

— Она там есть, но не настолько близко, чтобы беспокоиться. Довольно сложно установить более точно, но в той округе все станции работают в десятисантиметровом.

— Это я знаю. Но что ты скажешь по поводу Кандалакши? Ведь там может быть аэродром и, соответственно, трехсантиметровые станции.

— Возможно, — кивнул он. — Но я считаю, рельеф местности им не позволит нас обнаружить.

Я снова посмотрел на карту и понял, что он, похоже, прав. Почти все время можно было находиться вне досягаемости локаторов, работающих в десятисантиметровом диапазоне, укрываясь в распадках и используя рельеф местности. Но оставалась все-таки пара возвышенных участков, которые предстояло пересечь и где вполне можно угодить в их зону действия.

Правда, приемник может предупредить нас, когда это произойдет. Но если нас засечет трехсантиметровый локатор, то мы об этом не узнаем.

— Кстати, — заметил я, — почему не установить приемник с расширенным диапазоном? Тогда мы располагали бы куда более полной информацией.

— Не могу не согласиться, но оборудование старого образца слишком громоздко, чтобы его можно было провезти в «Остере» без ведома финской таможни, а новейшие малогабаритные приборы строго засекречены. Никто не станет рисковать ими, слишком велика возможность провала, — подытожил он, вежливо улыбнувшись.

Я грустно кивнул. Эти ублюдки все предусмотрели, даже как выйти сухими из воды в случае возможного провала. Меня же волновало только одно — моя собственная жизнь.

— Ну ладно, — сказал я, — а как в этом районе обстоят дела с местами базирования истребителей?

— Как я понимаю, по поводу ракет тебе не стоит беспокоиться, на этих высотах от них толку мало.

— А я о ракетах и не беспокоюсь, меня волнуют истребители.

— Так. — Он извлек огрызок сигары изо рта, хмуро посмотрел на него и затушил о ботинок. — Мы склонны полагать, что несколько машин могут размещаться в Кандалакше.

Всего в двадцати милях от места моего приземления.

Я тяжело вздохнул и ничего не сказал. Оставалось только вновь углубиться в изучение карты.

— Ты и в самом деле собираешься этим заняться, Билл? — тихо спросила миссис Бикман.

Я встал и обошел вокруг чемодана.

— У меня нет выбора.

— Ты благополучно вернешься назад?

Я замер на месте. Наступило время взглянуть правде в глаза.

— Такую же работу я выполнял семнадцать лет назад, — ответил я, немного подумав. — Тот же тип самолета, тот же приемник. Беспокоит меня только то, что с тех пор обстановка в мире несколько усложнилась, а я стал старше. Нет, думаю, мы можем погореть.

Лицо Джада немного побледнело, но он наверняка не изменил своего мнения.

— Когда вылетаем? — спросил я.

Он посмотрел на свои часы:

— Операция намечена на час ночи. Сколько тут лету?

— Около часа. Я не собираюсь лететь по прямой и воспользуюсь кружным маршрутом.

Он кивнул:

— Тогда отправимся к самолету… ну, скажем, через полчаса.

— Хорошо.

Он обратился к миссис Бикман:

— Не будете ли вы столь любезны хоть чем-то покормить меня? После того как по дороге я слопал пару сандвичей с копченой олениной, во рту у меня не было ни крошки.

Миссис Бикман покосилась на меня.

— Накорми эту скотину. А то он даже на спусковой крючок нажать не сможет, — бросил я.

Она медленно встала, пронзив Джада убийственным взглядом, и направилась к коробкам у плиты.

Я закурил и вновь уткнулся в карту. Комната была маленькой, тесной и душной, в густом табачном дыму раскачивалась лампа. Скоро комнату заполнил аромат разогреваемой еды. Все было так знакомо, как старая болячка, о которой ты уже успел забыть, а она вновь о себе напомнила.

Крошечная комната для экипажей на краю взлетной полосы не то на Шетлендских островах, не то на Шпицбергене, где было так же накурено, как и сейчас, тускло светила красная лампа, и кто-то готовил в углу на плите мой последний ужин. Все старались меня не тревожить и только тихо перешептывались. Знакомая картина, все как обычно. Я сгорбился в углу над картой, стараясь проложить маршрут между горными хребтами. Информация второго ранга — расположение радаров, информация третьего ранга — позиции зенитных орудий и места базирования истребителей Люфтваффе, а пятнадцатый ранг предполагал, что я так или иначе должен был добраться до цели.

Затем я долго натягивал комбинезон, вешал на шею пистолет-пулемет «стэн», чтобы в кабине он лежал у меня на коленях как средство первой необходимости. Приклеивал пластырем клевому запястью резиновую капсулу с цианистым калием. К этому средству следовало прибегать уже после того, как воспользуешься первым…

А снаружи меня ожидало небо в виде купола гигантского собора с погашенными свечами, и моей задачей было прокрасться между церковными скамьями и ущипнуть напрестольный покров на алтаре. Основная трудность такой задачи состояла в том, что в глубине сознания всегда гнездилось предчувствие, что тебя при этом непременно схватят.

Я отодвинул карту в сторону. Джад уже опустошил свою тарелку и ободряюще поглядывал в мою сторону. Миссис Бикман вернулась в свой угол и, пуская носом табачный дым, спокойно смотрела на меня.

— Ну как ты? — поинтересовался Джад.

— Плохо. Я снова ощущаю себя шпионом. И мне это не нравится.

Он хмыкнул и достал еще одну сигару. Я подтолкнул ему карту.

— Вот маршрут. Это лучшее, что можно было придумать.

Маршрут был разбит на четыре участка. Первые три пролегали приблизительно на юго-восток, потом на восток и северо-восток, образуя плавную кривую, прорезающую долины и пересекавшую границу посередине и южнее трех радарных станций. Каждый участок был протяженностью около двадцати пяти узлов. Четвертый резко поворачивал на юго-восток и пятнадцать миль тянулся вдоль речной долины к месту нашего назначения.

Джад взглянул на маршрут с сомнением:

— Выглядит слишком сложно, а сложные планы никогда не срабатывают.

— То же можно сказать и о простых планах — таких элементарных, как сама идея перескочить границу России, чтобы подобрать какого-то типа. Если желаешь, чтобы нас поймали, можешь сам заняться разработкой маршрута.

Он по-прежнему смотрел недоверчиво.

— При более простом и коротком маршруте у них будет меньше времени для каких-либо действий в случае, если нас засекут.

— Джад, в подобном деле нужно забыть о быстрых прорывах и не полагаться на удачу, даже если раньше она тебе не изменяла.

— Ну… — тут он пожал плечами. — Ты здесь хозяин.

Эта его фраза вполне могла быть удостоена Нобелевской премии, если бы была учреждена таковая за лицемерие.

Он встал и застегнул «молнию» на куртке.

— Пора собираться.

Ко мне подошла миссис Бикман.

— Ты считаешь задачу выполнимой?

Я поскреб давно не бритую щетину на подбородке.

— Если это возможно в принципе, то у меня получится. Правда, пилоты — народ самоуверенный, всегда так считают.

— Если ты вылетишь в девять, то разминешься с ним.

— Кроме всего прочего.

Она печально улыбнулась.

— Хочется думать, что вы вернетесь, — повернулась она к Джаду. — Если я не дождусь вашего возвращения, то подниму такой шум, что все газеты только об этом и будут писать.

Джад кивнул:

— Если мы не вернемся, важные лица сразу об этом узнают.

Он вынул магазины из моих пистолетов, потом посмотрел на охотничьи ружья и винтовку на стене. Я догадался: Джад думает о том, что может случиться, когда Элис останется с ними одна.

— Она не попытается ими воспользоваться, — заверил я.

Джад вопросительно взглянул на нее:

— Обещаете?

— Я не хочу, чтобы вы открывали пальбу, — сказал я Элис. — Мне известно о них гораздо больше, чем вам. Если бы этим можно было чего-нибудь добиться, я бы давно занялся этим сам.

Она задумчиво кивнула:

— И ты тоже без полной уверенности ничего не предпринимай…

Затем я прижал к себе миссис Бикман, маленькую, но сильную и трепетную, поднял ее голову и поцеловал.

Она отступила на шаг и, стараясь сохранять спокойствие, сказала:

— Что бы ни случилось, мне не в чем себя винить.

Мне оставалось только кивнуть и отвернуться, но тут же я повернулся обратно.

— Дай мне напрокат свою губную помаду, ведь это незаменимый навигационный карандаш.

Она порылась в сумочке и, протягивая мне помаду, добавила с улыбкой:

— Не забудь вернуть ее мне.

Я улыбнулся в ответ и направился к выходу.

Ночь была не то что темной, а как бы непроницаемой. Никаких звезд. Слоистые облака сделались плотнее, и небо теперь напоминало грязный, опутанный густой паутиной потолок, нависший над самыми верхушками деревьев, отчего деревья выглядели какими-то размытыми и отбрасывали на землю тусклые, неясные тени.

Окажись я здесь лунной ночью, мне захотелось бы укрыться в тени деревьев или молить тучи заполонить небо. Не исключено, что я просто опасался получить пулю в спину.

У Джада, как мне удалось разглядеть при свете лампы, был «смит-и-вессон» 38-го калибра со срезанным курком. Прекрасное оружие — его удобно носить при себе. Однако излишне короткий ствол обеспечивает точное попадание в цель разве что при самоубийстве. Это меня отнюдь не вдохновляло. Джад вряд ли собирался застрелиться, а неточный выстрел и сомнительная меткость оружия компенсировали друг друга.

Минут двадцать одиннадцатого мы добрались до озера. Я залез в «Бивер», а Джад встал позади меня на поплавок, следя за моими действиями. Я отпустил тормоза, вылез из кабины и столкнул «Бивер» в воду.

Потом вернулся в кабину, нащупал выключатель и, включив освещение, стал рыться в кармане дверцы в поисках старого, поцарапанного угломера. Когда Джад за моей спиной протиснулся в кабину через пассажирскую дверь, «Бивер» качнуло.

— Мне лучше находиться здесь, — заявил он. — А где радарный приемник?

— Я никогда им не пользовался. Он в багажном отделении, в последнем отсеке.

Джад отправился в хвостовую часть фюзеляжа, и самолет снова закачался. Кабина «Бивера» в ширину и высоту не превышает четырех футов, так что добраться до хвостового отсека, пролезая через сиденья, было задачей не из легких. По той же самой причине мне будет нелегко завязать с ним борьбу, тем более что он сидит сзади меня. А после того как мы поднимемся в воздух и будем лететь в нескольких футах над землей, эта задача станет вовсе невыполнимой.

— А где мне закрепить антенну? — спросил Джад спустя некоторое время.

— Скорее всего, ты сейчас стоишь на решетчатом люке, просунь ее через крышку и выведи наружу, — сказал я и занялся измерением углов.

Выстрел прозвучал довольно глухо. Сообразив, что Джад меня не застрелил, я повернулся, чтобы взглянуть, что случилось.

— Извини, — сказал Джад. — Просто мне нужно было проделать отверстие в крышке. Мне следовало тебя предупредить.

И он спокойно стал разматывать антенну. Я выключил огни и посмотрел на озеро. Вода была гладкая как зеркало, вдали едва виднелись расплывчатые тени деревьев. При скорости ветра больше пяти узлов тумана не будет. И это не осложнит моей задачи при той высоте, на которой я полечу. Но лучше б я подумал о ветре, чем о тумане.

Джад протиснулся ко мне и перебросил через мое правое плечо провод.

— Ты сможешь это подключить?

Мой радиопередатчик был британского производства, и штекер приемника подходил к его разъему питания. А я во время этого полета не собирался ни принимать, ни отправлять радиограммы.

— Спасибо, — поблагодарил Джад и потащился назад.

— Включишь эту штуку только после того, как я запущу мотор, — предупредил я.

— Хорошо, — проворчал он, держа в руке ручку антенны. — Если нас зацепят, я постараюсь определить приблизительное направление и расстояние от нас. Хорошо?

— Ладно.

Джад уселся на свое место. Позади двух передних кресел стояла еще одна пара, затем небольшое пространство, где в полу имелся откидной люк, а дальше начинался хвостовой отсек. Он уселся на сиденье по диагонали от меня. Ручка антенны оказалась за его спиной, так что он мог дотянуться и повернуть ее.

— У меня все готово, — радостно улыбнулся Джад.

Часы показывали пять минут двенадцатого. Я протянул ему листок бумаги:

— С этой минуты ты — штурман. Будешь читать вслух, когда мне понадобится.

Он достал из кармана карандаш и пробежал им по строчкам.

— Выглядит несколько сложнее обычного.

— Пусть это тебя не волнует. Ведь все равно неизвестно, какой будет ветер.

Его улыбка заметно померкла.

— Как тебе будет угодно.

— Я предлагаю, давай пошлем все к чертовой матери и сразу полетим в Хельсинки попить пивка.

— Можно бы, если бы не тот тип.

Я кивнул и запустил мотор. Джад так ни разу и не оказался в пределах моей досягаемости, и теперь мне ничего не оставалось, кроме как отправиться в Россию.

— Радар сзади исчез… — сказал Джад, — и слева тоже. — Он выждал некоторое время, чтобы удостовериться. — Они нас потеряли.

— На каком курсе я должен был сейчас находиться?

Он засуетился и снова включил фонарик.

— Пятьдесят шесть градусов пятнадцать минут двадцать секунд. — И затем добавил: — Нас уже засекли?

— Если они специалисты в своем деле, то наверняка.

— Что они могут подумать?

— Только то, что мы спустились в эту долину.

На карте долина тянулась на несколько миль, все время расширяясь, пока не переходила в то, что с большей или меньшей уверенностью можно было назвать равниной, простиравшейся до самого побережья Белого моря.

Наше озеро находилось в сорока градусах справа по курсу. Я держался правой стороны долины вплотную к горному кряжу и собирался повернуть, как только он закончится. Мы уже миновали цепь радарных станций, оставив их слева и сзади. Я надеялся, что гористая местность не позволит нас обнаружить.

Река резко изгибалась в том месте, где мы ее пересекли, а затем снова продолжала катить свои воды по ровному руслу. Местность справа стала понижаться и вскоре растворилась в сумерках.

— Ты наверняка сможешь засечь радар на этом отрезке, но не думаю, чтобы они могли засечь нас, — сказал я. — Ну а если им это удастся, как насчет смертоносной пилюли для меня? Или их больше не выпускают?

— О, тебе не стоит беспокоиться. Я позабочусь, чтобы ты не достался им живым.

— Это не было предусмотрено в контракте.

— Я полагаю, что так будет лучше.

Мне оставалось только вымученно улыбнуться масляному манометру.

Впрочем, я прекрасно знал, что Джад собой представляет. Я прикурил от окурка новую сигарету.

По мере того как долина понижалась, туман становился все гуще, но сквозь белую пелену можно было различить небольшие озера и силуэты отдельных деревьев по их берегам. Я продолжал тревожно поглядывать направо, чтобы неожиданно не налететь на какую-нибудь скалу. Но местность, похоже, была пологой, если не считать привычных холмов и небольших кряжей.

Джад регулярно принимал сигналы радаров, но нас, видимо, все-таки не засекли, по крайней мере они не сужали сектор обзора. Джад в свою очередь засек слабый сигнал третьей станции, расположенной к северу от самолета.

Когда таймер отмерил очередные тринадцать минут, Джад наклонился ко мне и спокойно сказал:

— Точка поворота находится над озером длиной мили в полторы, протянувшимся с северо-запада на юго-восток. Правый поворот на один-четыре-восемь.

— Спасибо.

— Время следования на конечном участке маршрута восемь минут тридцать секунд.

Я написал на панели губной помадой 8.30 и старался как можно точнее придерживаться курса: единственный отрезок пути, где это имело большое значение. На других участках можно было не только сверяться с компасом, но и ориентироваться по местности. Но теперь мы летели над равниной, и единственным ориентиром было озеро. Если я пролечу мимо, то в нескольких милях по курсу окажется железная дорога. Скорее всего, мой самолет заметят и сообщат куда следует.

Белая пелена, окутывавшая деревья, продолжала сгущаться, а потом деревья исчезли и мы полетели в пустоте. Тогда я понял, что подо мной скрытое туманом озеро.

— Черт возьми! — выкрикнул я и положил «Бивер» на правое крыло, дважды стукнул по таймеру и взял новый курс. У меня за спиной послышалось бормотание Джада, больше походившее на тяжкий вздох.

Местность снова начала повышаться. Я смотрел направо, стараясь найти реку, которая выведет нас к нужному озеру.

— Мне это не нравится, — заметил я. — Все озеро окутано туманом. Я его не замечу, пока мы на него не сядем.

— Другие озера будут покрупнее.

— Я не боюсь их пропустить. Мне нужно только придерживаться русла реки, значит, найти ее… — Тут я ее заметил и оглянулся. — Меня волнует приземление. Если над водой будет футов десять тумана, то мягкой посадки ожидать не приходится. Мы можем воткнуться поплавками в воду и перевернуться.

— Что бы ни случилось, попытаться все равно следует.

— Если дела пойдут худо, у тебя может появиться желание пристрелить меня. Что вашему парню говорили по поводу посадочных огней?

— Зеленая ракета на северном берегу озера, когда услышит звук мотора. Потом два белых огня на воде в тридцати ярдах друг от друга, один за другим вдоль озера.

Неплохо. В хорошую ночь вообще без проблем. Огни на воде в тридцати ярдах друг от друга дадут мне необходимую информацию, под каким углом я буду заходить на посадку. Правда, в такую ночь в последний момент легко потерять их в тумане, ведь нас будет разделять не десять ярдов тумана, а, учитывая угол приземления, все восемьдесят. Второй огонь будет еще дальше. Но мне нужны оба ориентира, чтобы рассчитать свои действия.

Теперь мы скользили вдоль реки. После поворота прошло уже три минуты, а часы показывали без семи минут час.

— Ну, по крайней мере, туман скроет самолет после посадки, — проворчал Джад. — Это может оказаться полезным.

— Появляются реальные шансы, что он скроется в воде. И мы вместе с ним.

— Сначала будет длинное озеро, а потом уже мы выйдем к месту посадки. И сможем заранее оценить все условия.

— А если обстановка будет отвратительной, что тогда? Мы, наконец, отправимся в Хельсинки за пивом?

Он не ответил. Я немного снизился — мы летели над долиной, и опасности наскочить на скалу не было, но, вероятно, начинали приближаться к обжитым местам.

Сама река была быстрая и мелководная, но широкая. Туман над ней фактически отсутствовал. Так, отдельные клочья на тихих плесах в излучине да легкие облачка у подножия деревьев по берегам.

Я машинально стал готовиться к посадке.

Тормоза при посадке на воду никакой роли не играют, шасси — убраны, топливо — осталось двадцать пять галлонов, подача нормальная.

— Пристегнись покрепче, — бросил я Джаду. — Попробуй все-таки пристегнуть страховочные ремни. Если твой друг не забыл выставить для нас в окно свечку, я собираюсь при первой же возможности плюхнуться в озеро.

После поворота прошло уже пять минут. Белесая дымка снова появилась впереди среди деревьев. Вот мы их миновали и оказались над длинным, узким озером или над чем-то, что должно было быть озером. Воды не видно. Просто сплошная пелена тумана, а впереди торчали две купы деревьев. Острова, на которых они росли, были скрыты туманом. Я обогнул их, касаясь поплавками его верхней границы.

Во время одного из разворотов я сказал:

— Посмотри вниз. Вот на что похожи условия нашей посадки.

Я почувствовал, что Джад придвинулся к окну и взглянул на озеро, но ничего не сказал.

Озеро вытянулось на семь миль. А это означает семь минут полета, значит, над местом слияния двух озер я буду пролетать в час ночи. До сих пор все шло благополучно, но все пойдет прахом, если я не смогу сесть. А нужно было, чтобы все завершилось наилучшим образом.

Я взглянул на берег, чтобы решить, не смогу ли повторить свой любимый маневр с посадкой параллельно береговой линии, которая служила бы мне горизонтом. На тихой воде, по которой очень трудно понять, на какой высоте ты находишься, такой маневр прекрасно срабатывал. Но при наличии тумана это не годилось. Я постепенно стал опускать поплавки в пелену тумана, повисшую над водой, потом начал рвать ее пропеллером и, наконец, топить в ней нос и лобовое стекло кабины. Берег исчез, я погрузился в неизвестность.

Когда самолет вылетел оттуда, моя спина взмокла от холодного пота.

Озеро слегка сворачивало влево, и я отклонился в ту же сторону. Оставалось три минуты полета.

Настало место для расчетов.

Мои глаза находились на одиннадцать футов выше самой нижней точки «Бивера», где наполовину убранное центральное колесо выпячивалось за поплавки. Так что, если погрузиться в туман до уровня глаз, поплавки окажутся на одиннадцать футов ниже.

Плюс-минус пара футов из-за того, что пропеллер вздымает волны.

Но это ничего не значило, ведь я представления не имел о толщине слоя тумана. С одинаковой степенью вероятности она могла составлять и одиннадцать, и пятнадцать, и даже двадцать футов.

— Ну и как тебе все это? — спросил Джад.

— Похоже, сесть невозможно.

— Я считал, ты виртуоз в ситуациях подобного рода.

— Нужно быть отличным пилотом, чтобы определить возможность посадки. А как, ты думаешь, бьются неопытные летчики?

Комментариев не последовало.

— Все будет зависеть от огней, — сказал я через некоторое время. — Если от них будет хоть какой-то прок, может, и получится.

Даже для меня это прозвучало неубедительно, а ведь я действовал в собственных интересах. Возможно, он подумал, что мне все удалось бы, носи я до сих пор галстук из Форин Офис.

Мы миновали проливчик, соединяющий оба озера. Просто прогалина среди деревьев тридцать ярдов в ширину и чуть больше в длину. Перед нами предстало второе озеро. Горизонта не видно, всюду, куда ни кинешь взгляд, туман. Длинные чахлые сосны росли на разбросанных по озеру островках, пробиваясь сквозь туман, словно гнилые мачты затонувших парусников. Тихо, как в ледяной пещере. Только рокот мотора моего «Бивера» нарушал тишину и делал его слишком приметным.

Я повернул налево, стараясь держаться поближе к северному берегу, затем задрал нос и сбавил обороты мотора, чтобы уменьшить шум. Джад за моей спиной прилип к окну.

Стрелки часов начали отсчитывать секунды следующего часа. Я остановил таймер и сбросил показания на ноль. Северный берег ощетинился верхушками сосен, и я повел машину параллельно ему. Скорость упала до семидесяти пяти узлов, но мотор теперь работал гораздо тише.

— Ладно, мы здесь, но где же твой приятель? Уверен, что мы оказались в нужном месте и не перепутали время.

Среди деревьев мелькнула зеленая вспышка. Джад заерзал.

— Ладно, вижу, — заметил я, мигнул огнями и пошел на S-образный разворот над озером, готовясь к посадке.

Ближайшие островки отстояли не меньше чем на четверть мили от берега, который слегка вдавался в озеро. Если кто-нибудь запустил оттуда плавающие огни, чтобы отметить посадочную полосу, то она пройдет рядом с мысом. Ничего страшного.

В воздухе сверкнула вспышка, и вслед за ней с западной стороны мыса сквозь туман стало пробиваться белое свечение.

— Что это за штука? — спросил я.

Джад размышлял, не выдаст ли он важнейшую государственную тайну.

— Новый тип плавающего фонаря. Свет всегда остается наверху.

Еще одна вспышка, и сквозь туман пробился свет второго фонаря.

Я повернул машину назад, наполовину выпустил закрылки и зашел на посадку. Свет ближнего ко мне фонаря не стал ярче, зато дальний стал бледнеть, еще когда самолет был только в пятидесяти футах от пелены тумана. На тридцати он окончательно исчез. Я прекратил снижение, задел поплавком за верхнюю границу тумана и стал набирать высоту. Исчезнувший свет неожиданно вспыхнул прямо подо мной.

— Ты видел? — спросил я.

— Да.

— Тебе не надо объяснять, зачем мне для посадки нужны два ориентира? Это дает возможность почувствовать высоту над посадочной полосой. Одного фонаря для этого недостаточно.

— Я знаю, — упавшим голосом сказал он, — и понимаю, что ты имеешь в виду.

Командные интонации в его голосе исчезли…

Я развернулся на высоте шестидесяти футов, убрал свет в кабине и снова нацелился на ближайший огонь, стараясь опуститься рядом с ним. Поплавки уже погрузились в туман, но тут я стал резко набирать высоту.

Огонь промелькнул прямо под носом, и я впервые заметил воду. Она была словно плоский поблескивающий отражатель диаметром в несколько футов вокруг фонаря. Самолет снова поднялся над пеленой тумана.

— Что может произойти, если… — тут Джад замялся, — если ты неправильно рассчитаешь заход на посадку?

— Мы можем скапотировать или зарыться поплавком в воду и сломать его, к тому же один из поплавков слегка поврежден, при любом из этих вариантов вместо одного тут останутся трое. У меня возникла идея, — продолжал я. — Идея, которая, возможно, никому прежде не приходила в голову и, в сущности, чреватая опасностью. Словом, мне кажется, я смогу посадить самолет и при одном огне, если буду лучше видеть воду.

— И как это сделать?

— Именно это я и имею в виду. Нужно что-нибудь бросить в воду между огнями. Пойдут небольшие волны, и вода станет заметнее. Слишком тихая погода, черт побери.

— Что нужно бросить?

— Отстегнись и сходи в багажное отделение в хвосте, найди там жестянки с консервами — это наш неприкосновенный запас, — открой люк и жди моего сигнала. Бросишь три-четыре банки, связанные веревкой.

Я услышал, как он стал протискиваться назад, и сделал медленный круг над озером, чтобы снова зайти на посадку. Этот туман и черные, лохматые силуэты сосен казались безжизненными, как обратная сторона луны. С того момента, как мы впервые заметили огни, прошло всего четыре минуты.

Люк открылся, послышался свист ветра.

— Я готов! — крикнул Джад.

— Ладно. Секунд через пятнадцать. — Я убрал газ и стал спускаться вдоль огней. Дальний опять исчез, самолет стал утюжить поплавками верхнюю границу тумана.

— Приготовиться! — крикнул я.

Первый огонь вспыхнул и исчез под носом. Я мысленно произнес «двадцать два» и заорал:

— Пора!

Впереди неожиданно замаячил второй огонь, стал увеличиваться и прошел подо мной.

Надо было спешить, пока рябь на воде не утихла. Самолет пошел на разворот.

Мог ли мне оказаться полезным второй огонь? Ну, скажем, если пройти над первым на высоте три-четыре фута, постараться удержаться на этой высоте и посадить машину, когда увижу рябь у второго огня? Возможно ли это?

Нет. Нельзя метаться между двух огней. Цель должна быть только одна. Забудь о втором огне.

Джад тяжело плюхнулся на сиденье.

— Я не закрыл люк…

— Черт с ним!

Машина вышла из поворота на высоте пятидесяти футов над кромкой тумана и в двухстах ярдах позади первого огня. Взяв на себя сектор газа, я полностью опустил закрылки. «Бивер» замедлил свой бег, качнулся и клюнул носом вниз.

Я, как мог, пока видел оба огня, старался поточнее удерживать курс. Стрелка указателя скорости стала возвращаться в исходное положение. При пятидесяти узлах я еще круче опустил нос машины. Дальний огонь стал бледнеть и наконец совсем исчез.

Я весь сосредоточился на первом огне и нацелился гораздо ближе, чем в предыдущий раз.

Мы уже опустились до тридцати футов над туманом и были в ста ярдах от огня. Он начинал чуть заметно бледнеть. Скорость упала до сорока семи узлов. На этой скорости машина стала неповоротлива и с опозданием реагировала на мои манипуляции.

На двадцати футах огонь совсем потускнел, но я продолжал снижаться, и это стоило мне больших усилий. С одной стороны, мне хотелось держаться повыше, чтобы лучше видеть ориентир, но я должен был целиться ближе, чем в прошлый раз, и сесть точно на огонь. За ним уже ничего не было видно. Ничего.

Когда самолет опустился до десяти футов от верхней кромки тумана, огонь стал едва заметен. До него оставалось ярдов пять — десять. Пока все шло как по маслу. Я снова убрал газ и стал понемногу задирать нос.

Неожиданно кабина показалась мне такой же тихой и безжизненной, как туман с торчащими из него черными стволами деревьев.

Огонь оставался единственным живым существом в этом мире и стал похож на угасающие угольки. Стрелка указателя скорости упала почти до нуля. Поплавки погружались в туман, а он клубился, пенился, обтекал их и уносился прочь. Туман поднимался, и вот уже винт самолета стал крошить его на кусочки. Огонь исчез.

Я остался один и падал в никуда. И я стал частью этого «никуда», находился внутри него. Мне захотелось вернуть машину назад, взреветь мотором, чтобы почувствовать биение жизни моей машины. Мне не хотелось умирать в тишине.

Сквозь туман начал пробиваться свет посадочного огня. Он был чересчур расплывчатым, чтобы служить ориентиром, но быстро становился все более и более ярким. Высоко, слишком высоко. Я потянул штурвал, и он задрожал в моих руках. Скорость была на пределе. Огонь вспыхнул ярче и оказался совсем близко, и я увидел за ним рябь на воде. Внезапно все встало на свои места. Подо мной появилась плоскость, и теперь я знал, где нахожусь.

Высота четыре фута — слишком высоко. Я толкнул штурвал вперед и взял немного на себя, и мой «Бивер» опустился на два фута ниже. Штурвал снова начал вибрировать, я опять потянул его на себя. Полет закончился, послышался легкий всплеск воды, и поплавки коснулись поверхности озера.

Все кругом заволокло туманом. Меня окружала мутная пустота, но теперь все было иначе, я снова был на земле. Второй огонь вспыхнул, стал ярче и уплыл назад, и я стал ждать, когда «Бивер» закончит свой пробег.

Мы слегка покачивались на волнах, возникших при посадке. Мотор принялся чихать и не мог сократить пробег машины, но в эту минуту я наслаждался тишиной.

— Да, — тяжело вздохнул Джад за моей спиной, — да.

— Добро пожаловать в Россию, — сказал я.

— Да, — повторил он и вдруг весело добавил: — Мне пришлось пережить довольно неприятные минуты.

— Это лишь слабое подобие моих переживаний, приятель. Я сейчас как выжатый лимон.

— Ты знал, что потеряешь огонь из виду?

— Да. Это было необходимо, если я снова собирался найти его в нужном месте.

— Не зря тебя хвалили в Лондоне.

— Неужели меня еще ценят?

— Там сказали, ты — лучший из всех, кого они знают.

— Только недостаточно морально устойчив, не так ли?

Он промолчал.

— Когда совершишь множество подобных вылазок, — заметил я, — возникает желание ощутить уверенность, что люди, посылающие тебя на такие задания, представляют, что они делают. Поэтому невольно становишься нетерпеливым к чужим ошибкам. А сидя в Лондоне за письменным столом, это можно назвать моральной неустойчивостью.

Джад снова ничего не ответил. Я прибавил газу и повернул на курс триста десять градусов, чтобы, как мне казалось, направить «Бивер» параллельно берегу. Вдруг с правого борта из тумана выплыл крошечный мысок. Я подал машину в сторону и вернулся на прежний курс. Теперь из тумана показался плоский серый берег, я сбросил газ, левый поплавок чиркнул по камню, но не настолько сильно, чтобы получить пробоину.

— Теперь нужно удостовериться, что нет засады, — заметил я.

Джад сгорбился у открытой двери с пистолетом в руке.

— Если человек появится не один, немедленно уноси ноги, — приказал он.

— А ты сразу стреляй.

От удара о камень «Бивер» развернуло бортом к берегу, казавшемуся пустынным. Я стал различать темные расплывчатые силуэты деревьев: туман, словно вода, струился между ними. Это был мертвый, бесцветный мир, подобный дну озера.

Мотор работал с перебоями, напоминавшими кашель курильщика. Мне было холодно и очень хотелось иметь в руках оружие.

На берегу появилась одинокая фигура.

Джад подался вперед, напряженно всматриваясь в туман.

Человек на берегу крикнул:

— Все в порядке, Джад!

— Слава Богу, — сказал он и выпрямился. — Можешь причалить к берегу?

— Не хочу оставлять следов. Найди веревку и закрепи ее где-нибудь.

Я выключил двигатель, и мир наполнился тишиной.

Джад с веревкой в руке вылез на поплавок, обмотал его вокруг стойки и шагнул в воду. Она доходила ему до колен. На полпути к берегу он повернулся и позвал меня.

— Иду, — буркнул я, отстегивая ремни, и пошел в хвостовую часть самолета.

Когда я побрел к берегу, они уже привязывали конец веревки к дереву, а затем направились по берегу ко мне. Я дал им выйти на открытое место ярдах в пятнадцати от меня и достал из-за спины руки.

— Оставайтесь на месте, ублюдки. Я держу в руках дробовик двенадцатого калибра, и вы у меня на мушке.

Они остановились.

— Руки вверх, бросай оружие.

— Ну, мистер Кэри, это совершенно излишне, — сказал Джад.

— Неужели? А мне казалось, что я просто развлекаюсь. А ну бросай оружие, Джад.

— Он у меня в кармане.

— Тогда достань его. Меня это не волнует. Ты им размахивал весь вечер, собираясь воспользоваться при необходимости. Считай, такая надобность возникла. Ну, поживее. До сих пор ночь была слишком тоскливой.

Джад медленно повел рукой, очень осторожно вытащил пистолет из кармана и бросил у своих ног.

— Просто замечательно, — заметил я и вышел на берег, держа на прицеле эту парочку, смахивавшую на плакат, посвященный набору в армию.

Они продолжали стоять в нескольких футах друг от друга. Я сделал знак отойти и не стал представляться новому участнику событий, потом нагнулся и поднял оружие Джада.

— Что с нами будет? — поинтересовался Джад.

— Вам предстоит небольшая прогулка. Всего сорок пять миль до границы.

Его револьвер оказался «смит-и-вессон», неплохо, к тому же кто-то догадался спилить предохранительную скобу спускового крючка, чтобы при крайней необходимости облегчить к нему доступ. Подобные штуки с оружием проделывают профессионалы. На спиливание номеров они времени не тратят. Я откинул барабан — все пять патронов были на своих местах. Оставалось только вернуть его на место.

— Я уверен, ты этого не сделаешь, — осторожно заговорил Джад.

— Неужели? — Я поднял револьвер и дробовик, целясь ему в живот. — Ты установил свои правила и собирался пристрелить меня за отказ лететь с тобой. А я тебе предлагаю всего лишь небольшую прогулку. Мне кажется, что с вами все будет в порядке.

Оружие я держал у бедра, и все, что нужно было сделать, это нажать на оба спуска, и он получил бы заряд дроби, пулю двенадцатого калибра и пулю тридцать восьмого специального. От всего этого в теле могла появиться приличная дыра.

Я едва удержался от этого и тихо сказал:

— Не следует так поступать, Джад, — лезть в чужую жизнь и тыкать оружием. От этого люди нервничают и, сами того не желая, могут случайно застрелить кого-нибудь. Знаешь, сколько убийств происходит от неосторожного обращения с оружием?

Джад не двигался с места. Я внимательно следил за обоими, и моя злость постепенно начала улетучиваться.

— Ладно, — наконец буркнул я, — отвезу вас назад. Но больше никогда не пытайся угрожать мне оружием, Джад.

Слишком долго смотрел я на него. Второй неожиданно бросился вперед. Не прыгнул на меня, а просто отскочил в сторону. Теперь для выстрела пришлось бы повернуться спиной к Джаду.

Я резко крутнулся, разрядил оба ствола дробовика и отпрянул назад, поднимая руку с револьвером. Тот, второй, был весь засыпан песком.

Джад рванулся с места.

— Не стреляй, не стреляй! — заорал мужчина и встал на четвереньки. Песок струился по его одежде.

Я ткнул пистолетом в сторону Джада, и тот остановился. Тогда я взял на мушку второго. Он опустил голову, отчаянно тряся ею. Прямо перед ним мои выстрелы проделали в песке две длинных узких борозды. Тут я сообразил, что его глаза засыпаны песком.

Расслабившись, я подошел к нему и ногой перевернул на спину. Он так и остался лежать, отчаянно моргая, чтобы прочистить глаза, — невысокий седой мужчина в темной куртке лесоруба, грубых брюках и таких же ботинках.

— Мне следовало хорошенько подумать, прежде чем попытаться втянуть тебя в эту затею, Билл.

Этого человека я знал под фамилией Хартман.

Это был не тот высокий лес, похожий на кафедральный собор. Ни один северный лес не вызывает подобных ассоциаций. Невысокие чахлые деревья почти не препятствовали тусклому свету, проникавшему сюда сквозь низко нависшие облака. На опушке полоса тумана заканчивалась. Здесь царил полумрак и тот странный свет морского дна, который не дает тени и, растворяясь в окружающей темноте, вселяет в душу страх перед неизвестностью.

Но были вещи, которые беспокоили меня гораздо больше, чем этот свет. Земля в девственном лесу была нехоженой, тысячи лет ее устилали гниющие ветки, листья папоротника, кустарник и кочки мха. Да еще камни.

Камни порой достигали размера небольшого автомобиля и даже превышали его. Они наполовину утопали в земле и обросли мхом и лишайником. При таком свете можно бы заметить человека ярдах в тридцати, но он ведь мог не стоять, а сидеть, укрывшись за валуном, к которому ты прислонился. Или затаиться в небольшом овражке, образовавшемся в результате тысячелетнего таяния ледников, куда ты только что собрался направиться.

Я тихо соскользнул с камня и оказался на земле. Сам лес, казалось, дышал мне в затылок.

Худших условий схватки придумать невозможно. Спросите любого финна, русского или немца, которым приходилось воевать в этих местах. А теперь пришел мой черед.

Я совсем не возражал бы против настоящего тумана: у моего противника винтовка, и ему тогда целиться будет сложнее. Дробовик здесь оставлял большую свободу действий.

Это мне кое о чем напомнило. Я переломил ствол и добавил в патронник несколько патронов с дробью, потом вышел из-за камня и стал углубляться в лес. Если кому-нибудь и предстояло появиться на фоне тумана над озером, я хотел, чтобы это был он.

Мне понадобилось десять минут, чтобы преодолеть шестьдесят ярдов, отделявших меня от берега. Я опирался на ружье, как на посох, и держал револьвер в левой руке. В нем еще оставалось два патрона, и, похоже, удар о камень ему не повредил.

Туман понемногу редел. Должно быть, его разгоняло ветром. Конечно, он мог бы немного повременить. Хотя если туман не рассеется настолько, что с вертолета станет возможно обнаружить мой самолет, это облегчит мне посадку на нашем озере. Сейчас вертолет способен его обнаружить, лишь оказавшись прямо над ним.

Силуэт «Бивера» отчетливо вырисовывался у самого берега. Рядом с ним застыли две фигуры, и я махнул им револьвером.

— Ты убил его. Не ожидал, что тебе это удастся, — нарушил молчание Хартман.

— Ты всегда заблуждался на мой счет, — заметил я.

— Пора отсюда убираться, — засуетился Джад. — Вертолет в любой момент может вернуться.

Я облокотился на ружье и прислушался к рокоту вертолета. Похоже, тот затихал вдали.

— Он обследует то длинное озеро, над которым мы пролетали, — сказал я. — Вертолет уже облетел его с одной стороны и теперь облетает с другой.

— Но скоро он вернется. Нужно сматываться.

Они притащили откуда-то два старых проржавевших металлических ящика.

Меня била дрожь, и только сейчас я понял, что промок до нитки. Я тяжело опустился на один из ящиков.

— Он тебя ранил, — сказал Джад.

— Да. — Я махнул револьвером в сторону леса. — Иди туда. Когда набредешь на канаву, поднимись по ней вверх. Он лежит у большого камня. Принеси его сюда, я заберу его домой.

— Слушай, тебе не следует… — Тут Джад осекся, заметил направленный ему в грудь «смит-и-вессон» и зашагал к лесу.

Я положил револьвер на колено. Силы меня оставили. Напряжение боя миновало, и рана давала о себе знать. Туман казался уютным и тихим убежищем. Звук вертолета стих, и тишину нарушал лишь мягкий плеск воды у берега.

— Могу я чем-нибудь помочь? — вкрадчиво спросил Хартман. — На борту есть аптечка первой помощи?

Конечно, он мог бы помочь, и я не в силах был его остановить. Хартман неуверенно шагнул ко мне, его лицо выражало неподдельное сочувствие. Потом шагнул еще. Черт с ним, я слишком устал. Пусть кто-нибудь другой принимает решения.

Он сделал еще шаг в мою сторону. Я поднял револьвер и направил на него.

— Как ты мне собираешься помочь, приятель? Завладеть оружием и прекратить мои мучения?

Хартман замер, все еще оставаясь вне пределов досягаемости.

— Ты все равно не переживешь эту ночь, — холодно бросил он.

— Не торопи судьбу. Можешь и сам не дотянуть до рассвета.

— Билл, я никогда не пытался тебя убить, — спокойно сказал Хартман. — Ты не сможешь так вот хладнокровно всадить в меня пулю.

— А что, по-твоему, я делал там в лесу?

— Но он стрелял в тебя. Это большая разница.

— Я дам тебе ружье. Ты сможешь отойти, повернуться в любое время и выстрелить. До твоего поворота револьвер останется лежать на том же месте. Принимаешь такие условия?

Он задумался, внимательно поглядывая то на меня, то на ружье у моих ног.

— Оно не заряжено, — неожиданно выпалил Хартман.

— Вот именно, — кивнул я.

Он немного успокоился.

— Ты этого не сделаешь.

— Может быть, и нет, но ты сделаешь.

Хартман оттащил в сторону железный ящик и сел на него.

— Ты хочешь заставить меня идти пешком?

— Что-то вроде этого.

Он подался вперед:

— Послушай, Билл, я знаю, что доставил тебе в прошлом массу неприятностей. Но на то были свои причины. Теперь я мог бы тебе помочь. Скажем, купить место на этом самолете. Я мог бы хорошо заплатить, очень хорошо.

Кажется, это мне уже было знакомо.

— Что значит «очень хорошо»?

— Десять тысяч фунтов.

— У тебя их нет.

— Теперь есть.

Я встал.

— А ну, открой этот ящик.

— Не глупи, Билл. Пора запускать мотор.

— Открывай.

Хартман вскочил на ноги.

— Ты сошел с ума, Билл.

— Открой!

Он безнадежно развел руками и ударил по замку. Ящик открылся со второго удара. Я подошел и откинул крышку. Она заскрипела и повисла на одной петле.

Внутри оказались обломки камней, к которым были привязаны проволокой какие-то грязные бирки, а кроме того, стопки полуистлевших бумаг, какие-то жестянки и несколько финских украшений. Следя за Хартманом краем глаза, я наклонился и взял одно из них.

Это был металлический диск неправильной формы примерно трех дюймов в диаметре с несколькими отверстиями и резьбой, образующей незамысловатый узор. Скорее всего, это было украшение магического бубна шамана из Лапландии.

У меня за спиной послышалось шуршание шагов. Это Джад тащил тело Хоумера, взвалив его на плечи: огромная, бесформенная фигура с трудом двигалась в тумане. Он осторожно опустил тело на землю в нескольких ярдах от меня и подошел ближе. Джад тяжело дышал, но не более того. Его лицо оставалось спокойным.

— Брось мне свою зажигалку, — сказал я.

Он удивился, но выполнил мою просьбу. Я поднял ее, зажег и поднес к диску. На грубой сероватой его поверхности были следы ржавчины. Я повернул его обратной стороной и увидел какие-то каракули. Тут мне стало понятно, что это кириллица.

«С горы Улда, — было написано по-русски. — Железо, медь, никель. 1910».

Я потушил зажигалку.

— Ну-ну, — протянул я. — Давно секретная служба стала заниматься поисками сокровищ?

— Что ты имеешь в виду? — резко бросил Джад.

Я пнул ящик ногой:

— Загляни-ка сюда и скажи, разве это он должен был тебе принести?

Джад нагнулся, порылся в ящике и выпрямился.

— Нет. Думаю, это совсем не то, чего мы ожидали.

И перевел взгляд на Хартмана.

— Так что это такое?

— Мне кажется, что это клад Волкова, — ответил я за него.

— А я думал, это просто легенда, — протянул Джад.

— И я тоже. Мне казалось, что это невозможно, потому что Волков был инженером, и у него просто не могло быть никаких сокровищ в виде золота или бриллиантов. Но никто не потрудился узнать, каким инженером он был. Отвечаю: Волков был горным инженером, а это и есть его сокровище — образцы пород.

Джад снова заглянул в коробку.

— Неужели это может чего-то стоить?

— У Хартмана нет сомнений на этот счет. Потому-то он и искал его все эти годы. Теперь мне предельно ясно, почему он заключил сделку с немцами в сорок четвертом, а потом перебил их всех и сам начал поиски. Но тогда ему ничего найти не удалось. Теперь он располагает исчерпывающей информацией и хочет, чтобы вы его забрали отсюда, он очень благодарен секретной службе за помощь, которую ему оказывали все это время.

— Но как он мог узнать, что образцы находились не в Финляндии?

— Все очень просто, — отмахнулся Джад. — Его настоящая фамилия — Волков.

— Да, будь я проклят, — медленно пробормотал я.

— Я полагаю, легенда умалчивает, что, когда жена уезжала, с ней был ребенок. Это он и есть, — сказал Джад.

— Да, черт возьми, — снова вырвалось у меня.

— Это совсем не то, чего мы ожидали, — сказал Джад Хартману и повернулся ко мне: — Все-таки пора убираться отсюда. Я отнесу Хоумера в самолет?

— Да, давай.

Он снова взвалил тело на плечи.

— Ты понимаешь, о чем я говорю, Билл? — не унимался Хартман-Волков. — В этих ящиках — бесценные сокровища. Мой отец жил в Лапландии, в Куолоярви и Ивало двадцать пять лет. Тогда это была российская провинция. Он исследовал всю восточную Лапландию и нашел множество прежде неизвестных месторождений.

Я кивнул. Мне вспомнились разговоры в компании «Каайя». Они утверждали, что много лет назад один горный инженер исследовал Юго-Восточную Лапландию, но большинство его отчетов утеряно. Сохранился только один — о месторождении никеля поблизости от долины Кемийоки.

— От горнодобывающих компаний за эти образцы мы можем потребовать все, что пожелаем, — сказал Хартман-Волков. — Ну как, идет?

Я медленно покачал головой:

— А что ты скажешь по поводу Оскара Адлера и Микко Эскола или того парня, которого ты убил, когда он прилетел забрать тебя в сорок четвертом? Как мы расплатимся с ними?

— Не глупи, Билл. — Он отмахнулся. — Так мы договорились?

— Нет, — ответил я.

Позади раздался выстрел. Я развернулся, упал на колени и выставил вперед револьвер.

— Я стрелял не в тебя, — сказал Джад, опустил винтовку и подошел к распростертому на земле трупу Хартмана. Джад нагнулся, внимательно посмотрел на него, потом повернулся ко мне. — Ты забыл вот об этом, нужно бы его куда-нибудь выбросить. — И он протянул мне «магнум» Хоумера.

Я взял его правой рукой и тяжело вздохнул:

— У тебя что, внезапный приступ справедливости?

— Нет, — удивленным тоном ответил Джад. — Просто он обманул контору. Не следовало этого прощать. Я думаю, Лондон меня поддержит.

— Вероятно, ты прав.

Сквозь туман до нас снова донесся стрекот вертолета, теперь он быстро приближался со стороны длинного озера.

— Пора убираться отсюда. От вертолета ты сможешь уйти?

— Какая у него максимальная скорость?

— Около ста тридцати миль в час.

— Смогу.

Скорость «Бивера» была не намного больше, всего на двенадцать узлов, так что тот еще долго будет, не упуская из виду, тащиться за нами, сообщая координаты по радио. В противном случае меня могли бы засечь только в нескольких минутах от границы.

— Грузи эти сокровища, и мы улетаем. — Я запихнул револьвер в карман и поднял дробовик.

— Мы только потеряем время.

— Давай быстрее, Джад. — Я доковылял до «Бивера», бросил оружие в кабину и вскарабкался сам. На полу возле люка лежало скорчившееся тело Хоумера.

Я сел, но тут же изменил свое решение и перебрался на правое сиденье, чтобы дать свободу действий своей левой руке. Джад протиснул через пассажирскую дверь первый ящик и начал что-то говорить. Тут рев мотора вертолета стал звучать совсем по-другому, угол наклона лопастей его винта изменился, и он стал медленно обследовать озеро. Джад спрыгнул в воду и побежал к берегу. Я освободил контрольную штурвальную колонку, перекинул ее к правому сиденью и зафиксировал. Врубил главный переключатель и вывел сектор газа.

Джад шлепнул на пол второй ящик и влез в кабину. «Бивер» покачнулся.

— Все, — выдохнул он. — Пора трогать.

— Я думаю, Джад, сейчас он все равно нас увидит…

— И что? Или ты собираешься купить свою свободу, выдав им меня?

Он стал шарить по кабине в поисках винтовки.

— Сядь на место, Джад.

Темный силуэт вертолета завис над нами, и поток воздуха стал разгонять туман.

— Теперь он нас заметил, — крикнул Джад.

— Знаю. Я не хочу, чтобы он тащился за мной на хвосте и сообщал курс.

Тонкое дуло «магнума» уперлось мне в плечо.

— Заводи мотор! — прокричал Джад мне в ухо.

— Сейчас он выбросит веревочную лестницу и начнет высаживать людей. Пока те будут спускаться по лестнице, мы мгновенно взлетим и окажемся вне его досягаемости, — объяснил я.

Некоторое время ничего не происходило, только раздавался рокот мотора вертолета, да уносились прочь клубы тумана.

— А если они откроют стрельбу? — мрачно спросил Джад.

— Это будет означать, что я ошибался. Но они думают, что в самолете никого нет. Наш пропеллер не вращается.

— Я заметил… Слушай, тебе часто в голову приходят такие идеи?

Вертолет сместился на несколько ярдов и завис над берегом. Я протянул левую руку и включил подсос и зажигание.

— А вот и лестница, — сказал Джад. — Кто-то начал по ней спускаться.

Я нажал тумблер стартера. Пропеллер дернулся, двигатель запыхтел, выстрелил, замолчал, снова чихнул и заработал. Выхлопные газы голубым пламенем растекались по воде.

Очень медленно я подал сектор газа вверх до упора, толкнул влево руль направления, и самолет стал поворачивать на юг. Мой «Бивер» терпеть не мог разгоняться с места, и мотор не сразу удалось вывести на полную мощность. Но секунд пятнадцать спустя мы уже выбрались из тумана, поднялись над ним, обогнули скопище высоких сосен и, набирая скорость, взяли курс на северо-запад.

— Я больше его не вижу, — сказал Джад через пару минут и устроился поудобнее на своем сиденье. — Извини, что я вмешивался. Полагаю, на войне ты вполне привык к таким ситуациям.

— К ним нельзя привыкнуть. А как насчет Хартмана? Они же его найдут.

— Это ничего не даст. При нем нет ничего, что могло бы навести их на какой-то след. Он был человеком предусмотрительным, как ты знаешь.

— Да, знаю.

Перед посадкой я сделал лихой поворот, а потом подогнал «Бивер» к берегу и наблюдал, как Джад заливает остатки горючего в баки. После этого я оседлал один из поплавков и стал ждать. Наконец Джад спросил меня:

— Куда ты теперь собираешься? В Норвегию или Швецию? — Он помолчал немного, потом продолжал: — Когда мы планировали эту операцию и должны были воспользоваться «Остером», то собирались добраться до Норвегии. НАТО, и все такое. Мы считали, что так будет лучше. Это решение никто не отменял. После полуночи нас будут ждать наши друзья в Киркинесе. Ты готов воспользоваться нашим гостеприимством?

Я припомнил, как сам собирался воспользоваться базой НАТО в Киркинесе, и улыбнулся. А теперь, совершив еще несколько преступлений, почти обезопасил себя от выдачи.

— Согласен, — сказал я. — Вылетаем еще до рассвета.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я справлюсь.

Мой правый бок на каждое движение отзывался страшной болью, но кровотечение прекратилось.

— Даю слово, — заверил Джад, — я понятия не имел, что там может оказаться Хоумер.

Я кивнул. По берегу торопливой походкой к нам направлялась миссис Бикман.

До норвежской границы оставалось около шестидесяти миль. Я старался держаться ближе к поверхности озера, потому что мы все еще находились в запретной зоне. Скорее всего, это было сделано по привычке — ведь еще одно нарушение теперь роли не играло.

— Что сейчас делают русские? — спросил я Джада.

— Не думаю, чтобы у них было много работы, да и жаловаться они постесняются, ведь поймать нас им не удалось. А в случае, если твоему приятелю Никканену пока ничего не известно о контрабанде соверенов, то мы можем помочь ему докопаться до истины. Тогда ему будет о чем торговаться с русскими. Не думаю, что какие-нибудь шаги будут предприняты официально. — Тут он посмотрел на меня. — А что будет с тобой?

— То же самое. Если официально ничего предпринято не будет, то вряд ли они начнут ко мне придираться, они не заинтересованы в том, чтобы эта история получила огласку. Меня лишат лицензии на работу, но это и так рано или поздно должно было случиться.

— Я сожалею об этом. — Он вертел в руках коробку с сигарами, размышляя, можно ли закурить или стоит с этим повременить немного. А может быть, мой изможденный вид наводил его на мысль, что я могу упасть в обморок от сигарного дыма. — А как насчет наших друзей из трейлера — Кенига и компании? — спросил он. — Тебе не кажется, что ты их привел в ярость?

Я пожал плечами:

— Какая разница. Не настолько они сильны, чтобы это меня беспокоило.

— Да, они скорее любители, — согласился Джад.

— А что ты будешь докладывать? — спросил я через некоторое время.

Он вздохнул и стал вертеть в руках сигару.

— Боюсь, что мы потерпели неудачу. Мы раскрыли Кенига, и я рад, что узнали все про Хартмана, но… — Он пожал плечами.

— Тебя сюда привела контрабанда золотых соверенов или фальшивки?

— Фальшивки. Строго между нами, на самом деле мы отнюдь не собираемся мешать русским получать настоящие соверены. Пока мы их чеканим, это приносит нам только прибыль. Кениг продает их русским, но это мы снабжаем швейцарских дилеров типа Кенига и за хорошие проценты. Кроме того, эти контрабандные каналы — прекрасный ключик к тем людям на Западе, кто имеет дело с русскими. И более того, если мы прикроем эту контрабанду, русские могут сами наладить изготовление фальшивок, да к тому же из приличного золота. Нет, — он покачал головой, — мы охотимся за подделками из низкопробного золота. Они могут разрушить всю систему. У нас самих подделки курсируют в немалых количествах. Могу сказать, что и русские тоже обеспокоены этой проблемой. Фактически, если бы Хартман доказал, что подделки чеканят по ту сторону границы, мы дали бы утечку информации для Москвы, и пусть сами разбираются.

Я уставился на него:

— Ты хочешь сказать, что именно таким образом Хартман вынудил тебя послать его через границу? Притворился, что подделки чеканились человеком, который принимал на той стороне груз у Адлера?

— Да, я уверен в его правоте. Он просто не пытался найти человека, которому Адлер их привозил, вот и все.

— Ты все еще не знаешь, что этим занимался Вейкко?

Джад понимающе улыбнулся:

— Ну, одно время я тоже так думал, но это было ошибкой.

— Ты просто ничего не нашел, — медленно сказал я. — Мне тоже пришлось обыскать весь его дом. Все оборудование помещалось в задней стенке печи: пресс, чистые кругляши, плавильные тигли — все, что нужно.

В холодных лучах рассвета его лицо казалось застывшим.

— А ты думал, что убил его зря.

Джад пожал плечами и попытался изобразить на своем лице неподдельное удивление.

— Это не моих рук дело, мистер Кэри, — выдавил он наконец.

Я вынул из кармана «смит-и-вессон» и взвесил его на ладони.

— Что, если я подброшу это Никканену, чтобы его сравнили с пулями, застрявшими в Вейкко, что ты на это скажешь? — ухмыльнулся я ему в лицо. — Это мог быть только ты. Вейкко был дураком, но по крайней мере знал, что здесь делают Кениг и Клод. Он бы не пустил их в дом. А в этот дом просто так вломиться нельзя. Но тебя он не знал и мог впустить. После того как Вейкко выяснил, что ты собой представляешь, он вытащил старую французскую пушку. Даже это говорит о том, что Вейкко считал свой дом неприступной крепостью: она скорее всего и стрелять-то не могла.

— Я не разделяю твоей уверенности, — заметил Джад после некоторых размышлений.

— У тебя было с собой оружие, Джад.

Он кивнул.

— Спасибо за информацию. Это значительно улучшит мое сообщение. Мне и в самом деле казалось, не слишком ли я поторопился с Вейкко.

Я долго смотрел ему в лицо.

— Ну, теперь тебе легче жить: ведь теперь тебе известно, кто чеканил фальшивки.

— Я уже говорил — это и в самом деле представляло опасность для всей системы.

— Только для твоей «фирмы» да еще для русских. И нескольких типов вроде Кенига. Вот и все. Не такое уж это преступление вне рамок вашего шпионского бизнеса. Это представляло угрозу только для твоего мира и никак не затрагивало реальный.

Он вздохнул:

— Боюсь, мистер Кэри, эта торговля необходима. И ты знаешь, что она не может всегда быть честной.

— Да, я знаю. Извини, но я все же предпочитаю людей, которые убивают из чувства справедливости, а не по необходимости.

— Ты знаешь, что в данном случае мы были уверены в своей правоте.

— Несомненно. Но ты поступил бы точно так же, даже если бы и не был уверен в собственной правоте. — Я взглянул на револьвер в моей руке, опустил стекло и выкинул его наружу. — Может быть, — сказал я, — я просто не люблю наемных убийц.

Джад побледнел, потом взял себя в руки и попытался изобразить на своем лице улыбку, но это ему не удалось.

— Ну, это твое личное мнение… — Тут он покачал головой. — Пожалуй, это уже не смешно.

Мы теперь пролетели над озером и под нами была пустынная, серая тундра, где проходила тонкая прямая линия — пограничная полоса.

— Я постараюсь в своем отчете дать тебе отличную характеристику, не говоря уже о твоей значительной роли в раскрытии истинной сущности Хартмана. — Он говорил быстро и без эмоций, словно зачитывал уже написанный им отчет. — Я почти уверен, что тебя снова пригласят работать в контору, если ты захочешь, конечно.

— Передай, что я просил не беспокоиться.

Он повернул ко мне свое усталое, осунувшееся лицо.

— Мы уже дважды вторгались в твою жизнь. За нами долг. Я имею в виду: что ты получил взамен?

Я потрогал в своем кармане украшение шаманского бубна с горы Улда. Fe, Cu, Ni. Железо, медь, никель. Гора Улда, доброго духа, зимнего покровителя медведей. Она расположена как раз к югу от обследуемой мной области. Железо вообще не стоит потраченных на него сил, насчет меди можно подумать, но меня заинтересовал никель.

— Я богат, — сказал я. — Просто богат.

Внизу промелькнула граница, и Финляндия осталась позади.

ББК 84.4 Вл

Л18

Лайалл Гэвин

Л18 Очень опасная игра: Детективные романы. — Пер. с англ./Послесловие. — «Мастера остросюжетного детектива». Вып. 100. — М.: Центрполиграф, 1997. — 493 с.

Литературно-художественное издание

Ли, Роберт Эдуард (1807–1870) — американский генерал, главнокомандующий армией южан во время Гражданской войны в США; одержал ряд побед, но в конце концов капитулировал (1865). До конца жизни был президентом колледжа в Вирджинии. В 1900 г. избран в Национальную галерею славы.

Билли Кид (1859–1881) — прозвище знаменитого главаря банды в Калифорнии. Убит в перестрелке. На основе его автобиографии в 30-х годах создано около десятка вестернов.

Дублон — старинная золотая монета Испании (чеканилась до 1868 г.), Швейцарии и Италии (XV–XVI вв.).

Ваше здоровье! (фин.)

Г.-Х. Андерсен. Сказка «Дикие лебеди».

Иди сюда, Ильзе (нем.).

Это пилот (нем.).

Дорогуша (нем.).

Ильзе, скорее сюда! (нем.)

Секретная разведывательная служба Великобритании (СИС — англ. SIS).

Wishes — пожелания (англ.).