— Добрый вечер, доктор. Как мило с вашей стороны вот так, по-свойски, заглянуть к нам, — желтоватое лицо миссис Сэндмайер расплылось в деланной улыбке. Ее блеклые глаза с неодобрением задержались на полупустой бутылке виски, стоявшей среди дешевых фарфоровых безделушек на камине, и затем уставились на мужа.

— Ты недолго, Герберт? — и она опять кисло-извиняюще улыбнулась доктору. — Я не могу заснуть, если его нет рядом, это, знаете ли, моя маленькая странность.

Усталый доктор провел рукой по своим редким волосам.

— Нам хватит нескольких минут, миссис Сэндмайер. Спокойной ночи.

Когда за миссис Сэндмайер закрылась дверь, Герберт с облегчением вздохнул — не так-то просто оказалось убедить жену оставить его с доктором наедине.

— Итак, что вас беспокоит? — спросил доктор, глядя, как Сэндмайер наливает ему виски.

— Не знаю, как и начать, доктор, — вы сочтете меня за сумасшедшего.

— Не валяйте дурака, — доктор взял предложенный ему стакан. — В одиннадцать мне предстоит принимать роды, так что давайте побыстрее.

Нетвердой рукой Сэндмайер плеснул виски и себе тоже и, обернувшись, увидел свое смертельно-бледное лицо в узком зеркале над камином. Секунду он не отрываясь смотрел на свое отражение, а затем воскликнул:

— Я боюсь, доктор, боюсь!

— Чего же? — поспешил спросить доктор.

— Вы думаете, я псих?! — с неожиданной яростью набросился на него Сэндмайер. — Думаете, что, дожив до таких лет, мне должно быть стыдно за себя? Доктор, я говорю вам чистую правду — я боюсь спать!

— Вы, скорее всего, просто переутомились. Хм-м, я сам временами не могу уснуть, особенно когда у нас в районе свирепствует эпидемия гриппа.

Сэндмайер залпом осушил свой стакан и яростно затряс головой.

— Дело не в этом. Дело вовсе не в нервах. Обещайте мне, обещайте, что не поднимете меня на смех, если я расскажу вам.

— Ну, что вы! Как профессионал, я привык к откровенности, поэтому рассказывайте и не беспокойтесь ни о чем. Пациенты часто говорят мне такое, о чем не сказали бы никому другому.

— Нет-нет. Здесь совсем иное. Мне стали сниться сны…

— Все-таки мне кажется, что ваши нервы несколько подразболтались, — понимающе кивнул доктор, взглянув на бутылку виски, из которой Сэндмайер наливал себе очередную порцию. — Вам стоило бы сменить обстановку и отдохнуть — если, конечно, вы можете себе это позволить.

— При чем здесь мои нервы, позвольте вас спросить? — Сэндмайер сердито ударил кулаком по столу. — Это психическое расстройство. Только так я могу назвать то, что происходит со мной. Скажите, доктор, верите ли вы в библейскую истину: око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь?

— Едва ли, — с терпеливой улыбкой ответил усталый доктор. — Хотя меня нельзя назвать атеистом в полном смысле этого слова. Вы, как я понимаю, не говорили своей жене о том, что случилось с вами?

— Нет. Моя жена — ревностная сектантка, и, если ей рассказать, она наверняка решит, что я спятил. Когда я просыпаюсь после этих… этих кошмаров, лежу, ловя ртом воздух, и трясусь, словно у меня припадок, она приписывает все это хроническому гастриту.

— Вы уверены, что вам нельзя поставить именно такой диагноз?

— Абсолютно. У меня железный желудок. Что-то происходит с моей психикой, уверяю вас.

Доктор поправил пенсне.

— Что ж, я готов вас выслушать, — слегка утомленно проговорил он.

— Все это началось давно… очень давно, — неуверенно начал Сэндмайер, а затем торопливо, словно боясь, что его остановят, продолжил: — Видите ли, я всегда был медиумом, даже в детстве. Я знал о людях такие вещи, о которых мне никогда не рассказывали, и одно время даже занимался предсказанием будущего, однако мне пришлось оставить это баловство, поскольку кое с кем из моих приятелей действительно случились неприятности, и они решили, что их сглазили. Впрочем, одного парня я и в самом деле сглазил. Его звали Доусон, он ухаживал за Мэгги, то есть за миссис Сэндмайер, и много врал обо мне, но я сумел раз и навсегда расквитаться с ним, а затем женился на Мэгги. Вы можете назвать это простым совпадением, но никакого совпадения здесь нет. Я тогда настолько испугался, что решил никогда больше не заниматься такими штуками.

Конечно, я никогда ничего не рассказывал ей, и сам уже почти не вспоминал об этой истории, но не так давно к нам приехал погостить свояк из деревни, и я, как идиот, согласился сходить с ним на экскурсию в Египетский отдел Британского музея.

Я всегда считал, что не стоит выставлять все эти мумии напоказ. В конце концов, это ведь умершие люди, не правда ли? И вот, едва мы туда вошли, как я сразу же ощутил странные вибрации, исходящие от них.

У меня возникло чувство, что Фрэнк Доусон находится поблизости и наблюдает за мной, хотя он, насколько мне известно, застрял где-то в Китае. Осматривая экспонаты, мы остановились напротив одной из витрин около стены. Внутри ее находился деревянный гроб, сделанный в форме человеческого тела и закрытый маской в том месте, где должна находиться голова. И вдруг — вы, наверное, мне не поверите, доктор, — черные глаза этой маски внезапно ожили. Я не бредил, это были живые глаза, черные как смоль, с тлеющим огоньком ненависти в них. Словно загипнотизированный, я не мог пошевелиться до тех пор, пока свояк не сказал мне что-то. От потрясения я готов был упасть в обморок, и мне с большим трудом удалось собраться с духом и заставить себя уйти оттуда.

С тех пор прошло больше месяца, и я уже начал забывать об этом происшествии, но три дня назад мне приснился невероятный сон. Мы легли, как обычно, в десять, я моментально выключился и увидел, что спускаюсь по ступенькам полуразрушенной лестницы в какой-то склеп, вдоль стен которого рядами стояли сооружения, напоминавшие огромные саркофаги из дерева или камня и со всех сторон покрытые иероглифами.

Я подошел к одному из них и заглянул внутрь. Там находилась женщина, и она показалась мне вовсе не мертвой. Окутывавший ее тело саван местами сгнил, и там проглядывала кожа, светлая и на вид здоровая, а не темная и высохшая. Помнится, меня очень удивили ее волосы — длинные и золотистые. Она, возможно, была рабыней, привезенной из Греции, или принцессой, выданной замуж в Египет из далекой северной страны. Неожиданно ее глаза открылись; у меня по спине пробежал озноб — это были те же самые темные живые глаза, что я видел в музее. Затем она заговорила или, скорее, послала сообщение мне прямо в мозг: «Ты должен помочь мне встать».

В склепе царил жуткий холод, я чувствовал, что замерз, и больше всего на свете хотел выбраться оттуда. Но в следующее мгновение я наклонился и обнял ее за плечи. Она была холодна, как сосулька, и сколько я ни старался, мне никак не удавалось поднять ее, словно она была сделана из мрамора и накрепко привинчена ко дну гроба. Через некоторое время, однако, ее щеки слегка порозовели, на губах промелькнула слабая тень улыбки, а затем она очень медленно подняла руки и положила их мне на плечи.

«Помоги мне, помоги мне», — непрестанно повторяла она, и я, казалось, потратил несколько часов, пытаясь поднять ее. Я достаточно силен, как вам известно, и могу без малейших затруднений поднять на пару этажей любую женщину, но эта, в гробу, весила никак не меньше тонны, и хватка ее рук становилась все крепче, словно она набиралась сил, в то время как я все больше слабел. Наконец последним, отчаянным усилием мне удалось усадить ее, и в этот момент я проснулся.

Я лежал, тяжело дыша, словно пробежал не одну милю, и ледяной пот заливал мое тело. Прошло, наверное, минут десять, прежде чем ко мне вернулось нормальное дыхание, но все равно я чувствовал себя настолько изможденным, что не мог даже повернуться на бок. Не помню, как я забылся тяжелым сном, и проснулся утром весь разбитый.

Однако я подумал, что этот кошмар был всего лишь результатом посещения музея. Я не обратил тогда на него особого внимания и на следующий вечер отправился спать в обычном для себя хорошем настроении, однако, едва задремав, вновь увидел тот же сон. Она сидела в деревянном гробу в том же положении, в котором я оставил ее.

«Ты должен помочь мне встать», — беззвучно произнесла она опять.

Царивший там холод пробирал меня до мозга костей, и я уже знал, что надо непременно бежать оттуда, однако, помимо своей воли, склонился над гробом. Но прежде, чем я успел что-либо сделать, она сама подняла руки и обвила их вокруг моей шеи. Вновь я ощутил невероятный вес этой женщины, однако ее кожа, хотя и холодная как лед, стала теперь мягкой и податливой. Неимоверными усилиями мне удалось поставить ее на ноги, и внезапно я почувствовал, как в ее груди забилось сердце. Я вскрикнул и начал куда-то проваливаться.

В следующий момент я проснулся и своим воплем, конечно, разбудил Мэгги. Она зажгла свет, прочитала мне лекцию о том, как вредно есть вечером чересчур много вареной фасоли, и велела принять соды. Я ощущал такую усталость во всем теле, что с трудом смог бы выползти из кровати, но чтобы избежать лишних разговоров — скажи я правду, Мэгги наверняка решила бы, что я становлюсь неврастеником, — заставил себя встать и выпил бесполезной для себя соды.

Утром я, как обычно, отправился на работу, но ни за какие блага в мире не мог сложить в столбик и пару чисел, и босс, естественно, не скрывал своего недовольства. Тут я начал понимать, откуда ветер дует. Я сообразил, что мне необходимо любыми способами сохранять бодрствование. Конечно, мне стоило, наверное, отправиться на всю ночь в какой-нибудь бар, где играет музыка и много людей. Но с Мэгги это было невозможно.

Не так просто бодрствовать, когда лежишь в темноте и не осмеливаешься даже пошевелиться. В тот вечер я продержался до трех часов, а потом вновь начал, спотыкаясь, спускаться по ступенькам в этот проклятый склеп, где меня ждала золотоволосая женщина, стоявшая в гробу. Я старался не смотреть на нее. И я был вне себя от ужаса, когда она положила мне на плечо руку, и в моем сознании прозвучало: «Ты должен помочь мне выбраться отсюда».

В следующую секунду она неуклюже выпрыгнула из гроба. Я повернулся и хотел было бежать, но она обхватила руками мою шею и заковыляла рядом со мной.

Пытаясь освободиться от ее объятий, я взглянул ей в лицо, оказавшееся совсем близко от моего. Оно было человеческим и одновременно нечеловеческим, если вы понимаете, о чем я говорю. Оно было привлекательно, как лицо всякой другой женщины, на которую я когда-либо смотрел, однако выражало какую-то дьявольскую решимость.

«Помоги мне выбраться, помоги мне выбраться!» — слышал я ее вскрикивания, и она цеплялась за меня с такой силой, словно ее худые руки были сделаны из стали.

«Я не могу, — произнес я, хотя до этого момента ни разу не раскрывал рта. — Ты теперь сильнее меня. Ты должна помочь мне».

Но она, не разжимая свои белые зубы, рассмеялась, и я никогда прежде не слышал такого смеха. Вам известно, наверное, выражение «мороз по коже» — именно это я и почувствовал тогда.

Словно сумасшедший, я начал вырываться из ее объятий, и, борясь, мы постепенно достигли середины склепа. «Наверх, наверх», — задыхаясь, повторяла она, и ее пылающие глаза неотрывно смотрели на лестницу. Мои колени становились ватными, и внезапно я понял, что если не сумею освободиться, то никогда уже не проснусь в этой жизни.

Я сделал отчаянное усилие и увидел ее, покачивающуюся из стороны в сторону на середине склепа и смотрящую на меня своими черными горящими глазами, затем все погрузилось в темноту, и я очнулся в постели рядом с Мэгги, слишком слабый даже для того, чтобы кричать.

В эту ночь я больше не спал. Что-то подсказывало мне, что если я усну, то непременно вернусь к ней. Высосанные из меня жизненные соки сделали ее сильной, и она, казалось, звала меня все то время, пока я, сжав зубы и широко раскрыв глаза, неподвижно лежал в темноте.

В пять часов я почувствовал себя в состоянии встать. Мэгги, естественно, проснулась и заворчала, но я был слишком испуган, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Я сказал ей, что меня опять мучают боли и я собираюсь спуститься в кухню и выпить горячего кофе. Я так и поступил, хотя с трудом смог поставить кастрюлю на конфорку.

Я сидел там до утра. Кофе пошел мне на пользу, и я приготовил себе сэндвичи с холодным мясом. Я ощущал такой голод, словно не ел целую неделю. В тот день я не пошел в офис — у меня просто не было сил работать. Я направился в публичную библиотеку и проспал там почти все утро, а когда меня попросили оттуда, устроился на скамейке в парке и проснулся уже после полудня.

Мне пришлось, конечно, вернуться домой в то же самое время, когда я обычно возвращался. Я очень боялся, что Мэгги могла каким-то образом узнать, что я отсутствовал на работе, но, к счастью, сегодня боссу было не до меня. И дома мне задали массу вопросов лишь насчет купленной мною бутылки виски — той, что стоит на камине. Я было придумал, что за ужином разыграю сцену, начну бить посуду и уйду из дома, но я очень люблю Мэгги. А затем я вспомнил о вас, доктор…

Сэндмайер замолк, слегка поежился, словно от озноба, и воскликнул:

— Ну вот и все! Я вижу, что вы не поверили мне, не правда ли? Но я боюсь, уверяю вас, просто содрогаюсь от ужаса при мысли, что сейчас мне придется идти спать.

Мысленно доктор, скромный маленький человек, большую часть своей жизни лечивший обитателей трущоб, уже поставил диагноз Герберту Сэндмэйеру — крепкому мужчине, решившему с помощью выпивки забыть о своих проблемах. Он встал и опять посмотрел на почти пустую бутылку виски. Затем он перевел взгляд на Герберта и решил, что за один-два дня можно остановить этот алкогольный бред, граничащий с белой горячкой.

— Я вовсе не утверждаю, что не верю вам, — успокоил он Сэндмайера. — Но мне трудно обсуждать вещи, которые не совсем в моей компетенции. Я дам вам лекарство, которое поможет вам сегодня спокойно уснуть, а завтра утром, часиков в десять, приходите ко мне на прием.

— Но вы не поняли! — взорвался Сэндмайер. — Я не хочу спать! Я хочу бодрствовать всю ночь. Если я усну, эта дьяволица в склепе высосет из меня остатки сил, и я не смогу вернуться назад — никогда не смогу проснуться!

Из комнаты наверху донесся громкий стук.

— Это ваша жена, — сказал доктор. — В самом деле, примите-ка лучше бромид. — Он достал из своего потертого чемоданчика маленькую бутылочку и вытряхнул на ладонь несколько таблеток.

Тело Герберта Сэндмайера внезапно обмякло. Он тяжело оперся о камин. Лихорадочный блеск погас в его глазах, и теперь они смотрели с тупой безысходностью.

Слабым жестом он отклонил предложенные таблетки.

— Нет, спасибо. Раз вы не верите мне… впрочем, я мало надеялся на это.

Доктор взглянул на часы.

— Боже. Уже почти одиннадцать. Мне надо спешить, иначе, кроме медсестры, этой роженице некому будет помочь.

— Странная штука жизнь, не правда ли, доктор? — медленно проговорил Сэндмайер. — Когда кто-то из нас покидает эту жизнь, всегда находится другой, занимающий наше место.

— Что? — спросил доктор, надевая свое поношенное коричневое пальто.

— Ничего, доктор, — ответил Сэндмайер и открыл дверь, ведущую в узкий холл. — Спокойной ночи.

— Герберт, ты идешь? — донесся до него из спальни высокий, раздраженный голос.

— Да, Мэгги, я уже поднимаюсь, — крикнул он через плечо. Он вернулся в душную гостиную и налил в свой стакан остатки виски.

— Странно, почему я сказал доктору, что Фрэнк Доусон в Китае? — пробормотал он. — Я хотел его смерти, и он давно уже мертв. Но сейчас он — или нечто — возвращается ко мне. Так и должно быть — это жизнь за жизнь.

Он проглотил неразбавленное виски, огненная жидкость обожгла ему горло, и он слегка кашлянул.

— Герберт! — донесся из комнаты наверху сердитый пронзительный крик.

— И подумать только, что я сделал это из-за Мэгги, — прошептал он себе под нос.

— Герберт!!! — вновь раздался голос.

— Иду, иду, я уже иду, — откликнулся он.

Герберт Сандмэйер в последний раз обежал взглядом гостиную, выключил свет и потащился наверх.