Однажды у мистера Оливера Броуди, исполнявшего роль Второго Гостя в пьесе миссис Августы Смитсон «Венера с Портобелло-роуд», прямо на сцене отклеились усы.

«Ну и что? – скажете вы. – Подумаешь! В театре это обычное дело, там что ни вечер – то либо усы отклеятся, либо фестон оторвется, либо еще какой конфуз приключится. А в Опере, говорят, вообще был недавно скандальный случай: от золотой колесницы, в которой на сцену выезжала прима мисс Фелиция Тонбридж, отвалилось колесо, отчего все сооружение завалилось набок, отдавив ногу Третьему Пажу и распугав массовку. Прима же и вовсе заработала себе вывих левого лучезапястного сустава и новую фобию (вдобавок к восьми уже имевшимся). А вы говорите – усы отклеились!».

Однако случай с мистером Броуди особенный.

У Оливера Броуди были две причины для постоянного уныния: во-первых, главный режиссер театра «Котомка пилигрима» мистер Руперт Паттерсон-Уэст не давал ему главных ролей, а во-вторых, у Оливера Броуди не росли усы. А чтобы играть хотя бы второстепенные роли, усы нужны были непременно – такое было у мистера Паттерсона-Уэста видение второстепенных ролей. Он был режиссер-экспериментатор, этот Паттерсон-Уэст, и считал, что если ты играешь, скажем, Дворецкого, или Второго Гостя, или Случайного Попутчика, или другую какую малозначительную роль – изволь обзавестись усами, для эффектности образа. А главные роли, напротив, режиссер видел чаще всего в безусом исполнении, отчего с некоторыми актерами у него вышел непримиримый конфликт.

Оливер Броуди однажды решил было поговорить с режиссером напрямую – мол, раз вам на главные роли нужны безусые, а у меня усы как раз не растут, то отчего бы вам, вместо того, чтобы подвергать страданиям знойного усача мистера Филиппа Инглиша, не взять меня? Но режиссеры-экспериментаторы простыми путями не ходят, и потому мистер Оливер Броуди как пришел на прием к мистеру Паттерсону-Уэсту безусым исполнителем усатых второстепенных ролей, так в том же качестве и ушел.

В общем, мистеру Броуди постоянно приходилось наклеивать усы, а он это дело очень не любил. Потому что боялся, что однажды отклеятся эти усы прямо не сцене! И не зря боялся – гримерша, старая мисс Кинзли, пила горькую, воровала реквизит и разбавляла клей (а ворованные усы, бороды и парики вместе с «удержанным» клеем она относила старьевщикам на рынок в Спиталфилдс).

В общем, в тот роковой день, о котором мы рассказываем, страхи мистера Броуди осуществились. Правда, поначалу казалось, что пути к спасению еще не отрезаны. В тот самый момент, когда отклеившиеся усы, совершив непродолжительный полет, приземлились у штиблет Оливера Броуди, последний стоял к публике спиной. Так режиссер придумал – Второй Гость, обидевшись на реплику Первого Гостя, отворачивается спиной к публике и нервно теребит салфеточку на кофейном столике. Переживает. А Первый Гость тем временем окутывает Венеру (ту, что с Портобелло-роуд) своим обаянием.

Ну, мистер Броуди (никогда еще спина обиженного Второго Гостя столь зримо и достоверно не передавала глубокие переживания героя!) так решил: сделаю вид, что Второй Гость в расстроенных чувствах уронил запонку, наклонюсь, незаметно усы подберу и как-нибудь на место пристрою.

Но не тут-то было.

Первый Гость, гнида, каким-то чудом заметил аварию, случившуюся со Вторым Гостем, и ровно в ту секунду, когда Оливер Броуди наклонился за воображаемой запонкой, подошел и наступил прямо на усы! Тут надо сказать, что мистер Броуди с Первым Гостем – то есть, с мистером Лоуренсом Барретом – давно были на ножах из-за разногласий в трактовке пьес Ноэла Коуарда. Но чтобы так низко пасть!

Возмущение ослепило мистера Оливера Броуди, и он, забывшись, выкрикнул:

– Ах ты, гад! Отдай усы!!!

В зале воцарилась мертвая тишина. Второй Гость повернулся к зрителям лицом и, указывая рукой на Первого Гостя, выкрикнул вторично:

– Он на усы мои наступил! Я убью тебя, скотина!

Последняя реплика адресовалась уже не публике, а Первому Гостю. Сдернув с кофейного столика салфеточку (китайская вазочка с драконами при этом упала и разбилась вдребезги, вызвав овацию в первых рядах), Оливер Броуди смазал ею по лицу Лоуренса Баррета и объявил:

– Я вызываю тебя! Выбирай оружие!

Зал моментально оживился и стал принимать горячее участие в действии.

– Эй, безусый, вмажь ему в челюсть, чего тянуть волынку!

– Подсечку левой!

– Давайте на шпагах!

– Принесите мушкеты!

Актриса, играющая Венеру, обхватив голову руками, бросилась за кулисы, а вместо нее из кулис появился румяный бутафор, несущий две шпаги. Неловко всучив оружие дуэлянтам, он отвесил поклон публике и под бурные аплодисменты удалился (впоследствии выяснилось, что вынос шпаг был экспериментальным экспромтом мистера Паттерсона-Уэста, который следил за развитием конфликта из кулис).

Засим последовала дуэль. Оказалось, что Оливер Броуди – отличный фехтовальщик (не зря, не зря он потратил один фунт, пять шиллингов и четыре пенса на уроки мистера Карла фон Геймлица!), чего нельзя было сказать о мистере Лоуренсе Баррете. Вскоре вероломный Первый Гость был повержен, усы вызволены из-под гнета, а мистер Броуди сорвал самые громкие в своей жизни овации.

Но это еще не финал истории!

После того, как смолкли аплодисменты и разошлись последние зрители, а истыканного бутафорской шпагой Лоуренса Баррета увезли в лазарет, в гримерку к Оливеру Броуди зашел невысокого роста лысый человечек в сером костюме с белой гвоздикой в петлице. Человечек этот оказался продюсером самой крупной кинокомпании «Пикчерс», и выяснилось, что компания эта готовит съемки картины про знаменитого фехтовальщика месье Труаве из Лилля. И вот – поверите ли? – в компании в этой все никак не могли найти актера на главную роль. Слишком уж измельчало великое искусство фехтования нынче, молодые актеры совсем не умеют драться задорно, с выдумкой. «Вот как вы сегодня дрались!» – сказал человечек Оливеру Броуди и предложил ему главную роль в будущем фильме.

И с того дня жизнь Оливера Броуди переменилась. Он уволился из «Котомки паломника», блестяще снялся в роли месье Труаве из Лилля (что характерно – усы во время съемок ни разу не отклеились!), получил массу предложений на дальнейшие съемки, женился и купил себе «Маудслей».

А Лоуренса Баррета разжаловали в актеры второго плана, и теперь Второго Гостя в пьесе «Венера с Портобелло-роуд» играет именно он. Рассказывают, что уже трижды во время спектаклей у него отклеивались усы, и что якобы зрители перед началом представления заключают пари: отклеятся или не отклеятся на этот раз? Также поговаривают, что это – очередная экспериментальная находка режиссера: мол, он специально подговаривает миссис Кинзли время от времени разбавлять клей сильнее обычного, а та и рада стараться.

Ну, кто знает, кто знает…

Однажды Джонни Макгилл по прозвищу «Финнеган» свалился с лесов. Кто-то, возможно, скажет: «Экая невидаль! Подвыпивший строитель с лесов навернулся!» Действительно, о таком событии «Таймс» не сообщит на первой полосе, да и на последней – скорее всего, тоже.

А все же история Джонни Макгилла заслуживает внимания.

Джонни был, в общем-то, хороший малый – никто лучше него не замешивал раствор, никто не клал ровнее кирпич, а слышали бы вы, как он пел «Долог путь до Типперари»! Однако мало кто из знавших Джонни-Финнегана близко, мог похвастаться, что когда-либо видел его трезвым.

Утро Джонни начиналось с пинты темного, а ланч не мыслился без стакана джина. Завершив дневные труды, Джонни и его товарищи шли в паб «Рога и трилистник», где Джонни выпивал еще пива и еще джина, исполнял пару патриотических песен, после чего неизменно падал под стол. Иногда перед падением под стол Джонни принимал участие в общей потасовке, каковые в стенах «Рогов и трилистника» случались нередко и были чем-то вроде оздоровительной гимнастики для завсегдатаев заведения.

В тот день, о котором мы ведем повествование, Джонни работал на строительстве доходного дома по левой стороне Беркли-Роуд. Дело было после ланча, и в багаже Джонни была уже пинта темного и два стакана джина. Не бог весть какая нагрузка для человека с кличкой «Финнеган», скажете вы – но стояли жаркие августовские дни, послеполуденное солнце пекло немилосердно, и Джонни сморило. Нагнулся он за мастерком – да и завалился на бок, снес хлипкое ограждение и рухнул вниз.

– Финнеган, ты чего, черти меня раздери?! – услышал Джонни голос Патрика Конли по кличке «Рябой», а потом что-то твердое и холодное ударило его по голове, и свет погас…

…а потом снова включился.

Джонни сел, осторожно потрогал голову (вроде целая) и огляделся. Он сидел на полу комнаты, из которой во все стороны расходились длиннющие коридоры. Прямо напротив Джонни в стене была дверь, по обеим сторонам от которой висели фотографии. Очень много фотографий. Среди них Джонни признал Пата Конли (мелькнула мысль: «И чего это рожа Рябого тут висит?»), свою покойную бабушку Аделину (которая за всю жизнь ни разу не сфотографировалась) и хозяина булочной, что на углу Арлингтон-роуд и Миллер-стрит.

Вдруг дверь отворилась, и в комнату вбежал крохотный человечек с несоразмерно большой головой, на которую был надет коричневый блестящий цилиндр, расшитый золотой нитью и бисером. Человечек трижды обежал комнату по кругу и, пригласительно взмахнув правой рукой, бросился в один из коридоров. Джонни испытал некоторую досаду от того, что ему не дали досмотреть фотографии, но интуиция подсказывала, что пренебречь приглашением никак нельзя.

Он поднялся и бросился вслед за человечком, которого мысленно уже успел окрестить Головастиком. Головастик бежал весьма проворно, и поспевать за ним на первых порах было нелегко. К тому же коридор выделывал головокружительные повороты и причудливые петли. Однако Джонни заметил, что чем дольше он бежит, тем больше бег становится похож на полет. Достаточно было раз хорошенько оттолкнуться ногами от пола – и ярдов двадцать-тридцать свободного полета обеспечены. А вскоре прикасаться к полу и вовсе стало не нужно – лишь время от времени Джонни отталкивался руками от стен, чтобы вписаться в очередной крутой поворот.

Гонка по коридору определенно понравилась Джонни-Финнегану, однако от постоянных поворотов слегка закружилась голова. Внезапно коридор закончился, и Джонни на полной скорости вылетел на широкую площадь, в центре которой стояла высокая колонна. Головастик, набирая высоту кругами, взлетел на самый верх колонны, встал на постамент и окаменел, при этом его цилиндр превратился в треуголку.

– Так это ж Трафальгарская площадь! – обрадовался Джонни. – Тут недалеко остановка омнибуса должна быть! Доеду до Беркли-Роуд.

И точно – была остановка. На ней стояли два слона на высоченных тонких, словно бы паучьих ножках. Раздался звук клаксона, и появился омнибус. Когда он подъехал к остановке, ноги у слонов сложились, как подзорные трубы, а сами слоны превратились в двух полноватых господ, одетых в одинаковые цилиндры и фрачные пары.

Вместе с бывшими слонами Джонни вошел в омнибус и сел у окна. За окном, однако, вместо городских улиц образовалась водная гладь. Джонни принялся нервно грызть ноготь на большом пальце (плавать он не умел). Вскоре омнибус растворился в воздухе вместе со всеми пассажирами, и Джонни оказался один в объятьях волн. Но не успел Джонни начать тонуть, как слева от него выросла гигантская стена воды, впоследствии оказавшаяся огромной рыбиной. «Черти меня раздери!» – процитировал Джонни своего коллегу Пата Рябого, и моментально был проглочен морским чудищем.

– Вот и конец, – подумал Джонни, но ошибся.

Внутри чудища обнаружилась комната, обшитая дубовыми панелями и устланная ковром с длиннющим ворсом, в котором, словно в океанских глубинах, безвозвратно тонул всякий звук. Посреди комнаты стоял массивный стол с зажженной керосиновой лампой и письменным прибором, а у стола – стул с длинной зубчатой спинкой в средневековом стиле. В дальнем конце комнаты, за тяжелыми бархатными драпировками, угадывалась дверь. Как только Джонни ее приметил, дверь отворилась, и в комнату бесшумно вошел дрозд, одетый в цилиндр и строгий, наглухо застегнутый сюртук. Подмышкой дрозд нес мелко исписанные листки писчей бумаги.

Подойдя к столу, дрозд отодвинул стул и сел. Достал из кармана сюртука пенсне, пристроил на клюв. Сверился с записями. Затем поднял глаза на топтавшегося возле стола Джонни и спросил:

– Джонни Макгилл, также известный как Финнеган?

– Да, – кротко ответил Джонни дрозду.

– Сколько миль до Типперари? – далее спросил дрозд, чем сперва поставил Джонни в тупик. Однако Джонни быстро совладал со смущением и ответил:

– Это смотря откуда считать, сэр. Если, скажем, от Килкенни идти, так выйдет недалеко, а если…

– Пьешь, Джонни? – перебил его дрозд.

Джонни от неожиданности аж задохнулся, а затем, разглядывая ворсинки на ковре, промямлил еле слышно:

– Ну, пью…

– Ты кончай это, Джонни Макгилл, а не то! – сказал дрозд, но не пояснил, что именно – «а не то». После чего подбросил в воздух свои бумаги, которые тут же превратились в белых мотыльков и скрылись где-то под потолком, встал из-за стола и потушил керосиновую лампу.

Настала тьма.

А потом включился свет.

– Гляди-ка, шевелится, – послышался голос Пата Рябого. – Черти меня раздери!

– Ишь ты, не убился! – выразил изумление Вуди Пруфрок.

– Чудеса, да и только, – вторил ему Билли Косой.

Джонни-Финнеган открыл сперва левый глаз, затем правый, осторожно огляделся по сторонам и сел. Он снова был на Беркли-Роуд, вокруг него валялись обломки лесов и перевернутая лохань с раствором («Неслабо же я летел!» – подумал Джонни), а трое закадычных друзей участливо склонились над ним.

– Кажись, неслабо я летел! – уже вслух произнес Джонни, к великой радости аудитории.

– Живой, паршивец! – сказал Вуди и хлопнул Джонни по плечу.

– Черти меня раздери, – добавил Пат.

Тут Джонни посмотрел на Пата, сощурив глаза, и вдруг сказал:

– Кстати, Пат, а где та конторка, что осталась тебе от бабки?

Патрик Рябой вытаращил глаза и даже забыл обратиться к чертям со своей традиционной просьбой.

– В ло… ломбарде, уж третья неделя пошла, как снесли, – пробормотал, наконец, он. – Бетси сказала – дома толку от ней все равно никакого, а если она вдруг старинная окажется, так может, удастся выручить гинею или даже две…

– Так беги скорей и выкупай назад! – вскричал Джонни, все еще сидя на мостовой. – В той конторке есть потайной ящичек, а в нем – семьдесят три золотых соверена!

– Черти меня… – промямлил Пат и сел на мостовую. – А ты как прознал?

– Да бабка твоя сказала, – отмахнулся Джонни и стал с кряхтением подниматься.

Вуди и Билли синхронно покрутили пальцем у виска, а Пат попытался слабо возразить в том смысле, что бабка его уж тридцать лет как покойница. Однако Джонни его не слушал – он был занят своим гардеробом. Брюки были очень уж нехороши – все в строительной пыли и щепках. Джонни потянул из кармана носовой платок, но вытащил не один, а целую гирлянду разноцветных платков, длиною никак не меньше пяти ярдов. Вуди и Билли бочком, как бы никуда не спеша, перешли на другую сторону Беркли-Роуд и там припустили бегом, а Пат Рябой отправился прямиком в ломбард. Джонни же осмотрел полуразрушенные леса, покачал головой и пошел домой.

С того дня произошло несколько знаменательных событий. Патрик Рябой выкупил из ломбарда конторку, в которой, после нескольких часов поисков, был-таки обнаружен потайной ящичек, а в нем, как и обещал Джонни-Финнеган, лежали семьдесят три золотых соверена и серебряный наперсток времен королевы Анны. Пять соверенов Пат отдал Джонни, и последний распорядился деньгами так: два соверена положил в банк, еще два спрятал в носок – на черный день, а на пятый соверен купил себе твидовый костюм и разместил во всех газетах, включая «Таймс», объявление следующего содержания:

Стоит ли добавлять, что с тех пор Джонни не брал в рот ни капли спиртного!

Однажды танцовщица кордебалета Нора Лейн попала пуантом в глаз приме-балерине Констанции Вуллерби. «И что с того? – скажете вы. – В мире балета, где зависть и тщеславие пляшут нескончаемый танец не только за кулисами, но и на самой сцене, таким событием никого не удивишь!»

Однако же случай Норы Лейн отличается от множества схожих происшествий тем, что юная Нора не хотела попадать в глаз Констанции Вуллерби – ни пуантом, ни чем-либо еще. Честное слово! Вот вы не верите, а зря.

Дело было так. На вечерней репетиции в Ковент-Гардене «прогоняли» второй акт «Лебединого озера», и как-то сразу всё не задалось. Сначала долго не могли успокоить Зигфрида – мистера Персиваля Стоукса, в личную гримерку которого забыли принести букет фиалок, а без фиалок артист – по его собственным словам – никак не мог «настроиться на волну прекрасного». Затем мисс Вуллерби (еще без фингала под глазом) в кулуарной беседе с работницей пошивочной мастерской миссис Блайнд обозвала хореографа «мерзким стручком», а хореограф это услышал и парировал выпад примы, назвав ее, в свою очередь, «хромой цаплей», что повлекло за собой двадцатиминутную перепалку с попыткой (к счастью для всех, неудавшейся) рукоприкладства со стороны мисс Вуллерби. В довершение всего работник сцены Билли Пилфри, будучи в подпитии по случаю сердечной раны, упал в оркестровую яму и, хоть сам чудом не пострадал, нанес легкие повреждения мисс Диане Роуз и ее виолончели.

Когда же, наконец, всеобщими усилиями удалось успокоить безутешного мистера Стоукса, усмирить разбушевавшуюся мисс Вуллерби, умаслить обиженного хореографа и распутать колтун из сомлевшего Билли Пилфри, перепуганной мисс Дианы Роуз и ушибленной виолончели, случилось это. Прямо во время танца у мисс Норы Лейн развязалась ленточка, и левый пуант отправился в свободный полет. Всё произошло так стремительно, что поначалу никто не усмотрел связи между вскриком «Ой!» танцовщицы кордебалета и потоком ругательств, которыми внезапно разразилась мисс Вуллерби. Однако вскоре связь была установлена. Прима, левой рукой закрывая ушибленный глаз, а правой потрясая подобранным со сцены «снарядом», обещала собственноручно четвертовать ту, которая посмела совершить это коварное злодеяние. Внимательно оглядев уцелевшим глазом ноги танцовщиц кордебалета, мисс Вуллерби безошибочно определила виновницу и собралась тут же, на месте, привести свою угрозу в исполнение. Лишь слаженные действия всех участников постановки позволили не допустить кровопролития, и пока Зигфрид (впоследствии укушенный за запястье) с тремя танцовщицами кордебалета и хореографом удерживали жаждущую отмщения мисс Вуллерби, остальные уводили в безопасное место рыдающую Нору Лейн.

С этого момента жизнь Норы Лейн сделалась невыносимой.

Наутро после инцидента Нору вызвал директор труппы, внимательно и даже, казалось, сочувственно выслушал ее перемежающиеся всхлипами оправдания, но ясно дал понять, что от последствий сего прискорбного случая он ее оградить не сможет.

А последствия не заставили себя ждать.

Мисс Вуллерби, понятное дело, в театр не явилась, однако на своем столике в гримерке Нора обнаружила черную увядшую розу и уведомление от адвоката примы-балерины о том, что последняя подала на Нору иск в суд о злонамеренном членовредительстве. Коллеги, плохо скрывая ликование по поводу фингала под глазом всеми нелюбимой примы, всячески выказывали Норе поддержку, но от этой поддержки ей становилось только хуже.

Никто, положительно никто не верил в случайность произошедшего! Милли и Сью – подружки из кордебалета – поздравили Нору и сказали, что «эту клячу» Вуллерби давно нужно было поставить на место, да только сами они никогда бы не решились! Затем Нору позвала к себе «на аудиенцию» вторая прима труппы мисс Анна Леверби. Сверкая бриллиантами и благоухая пряными духами «Саломея», мисс Леверби порхала по гримерке, заливисто хохоча. Доверительным тоном она поведала Норе, как давно метила на роль Одетты, но как «эта бездарность» Вуллерби «перекрывала ей кислород», но уж теперь она всем покажет, какова настоящая Одетта! Затем мисс Леверби крепко обняла Нору и всучила ей «в знак благодарности» коробку бельгийских конфет. «В знак благодарности за что?» – осипшим голосом спросила Нора, но мисс Леверби в ответ лишь многозначительно подмигнула.

Пошатываясь, Нора вышла из гримерки новой Одетты – и тут же наткнулась на Зигфрида, который незамедлительно обрушил на нее поток жалоб:

– А, вот и наш меткий стрелок! Наш Вильгельм Телль в пачке! Поглядите-ка, – он продемонстрировал Норе укушенное запястье, – это по вашей, между прочим, милости!

– Но, мистер Стоукс, отчего же по моей? – робко спросила Нора.

– А по чьей же еще? – сварливым тоном молвил Стоукс. – Это же вам приспичило кидаться пуантами! А пострадал я! Причем, прошу заметить, пострадал, спасая вашу жизнь. И где благодарность?! Нет благодарности. Никто меня здесь не ценит, мелочь такую – фиалок букет – и то принести не могут! А я актер! У меня тонкая организация! Мне нужно настроиться!

– Спасибо вам, – суконным языком промямлила Нора, сунула Зигфриду полученную от Анны Леверби коробку конфет и бросилась вон из театра.

Через три дня стало ясно, что работать в такой обстановке совершенно невозможно, и Нора покинула труппу.

Однако и вне стен театра ей не было покоя. Газеты с радостью ухватились за скандальный сюжет, и пересказывали историю о «летающем пуанте», бессовестно перевирая факты и добавляя новые, порой совершенно немыслимые детали. Так, еженедельник «Сцена» опубликовал заметку некоего Адониса Уайта под заголовком «Кордебалет наступает!» (в заметке мистер Уайт выказывал уверенность в том, что ранение мисс Вуллерби было тщательно спланированной акцией всего кордебалета, а Нора стала лишь исполнительницей коллективной воли). Корреспондент «Зеркала будней» предположил, что за броском пуанта скрывается любовная драма, а «Воскресное обозрение» утверждало, что Нора стреляла в приму из бутафорского пистолета, который оказался настоящим, и что раненая мисс Вуллерби, теряя сознание, успела пробормотать: «Только не отдавайте мою Одетту этой бездарности мисс Леверби!»

Газетные писаки возмущали Нору даже больше коллег. Как можно так беспардонно врать, как можно выдумывать все эти небылицы – и только ради того, чтобы сорвать куш пожирнее?

Однако неделю спустя, когда от скудных сбережений Норы осталось восемь шиллингов и пять пенсов, она задумалась о небылицах уже в ином ключе. Если выдумка привлекает внимание публики намного сильнее, чем самые потрясающие факты – может, стоит попробовать на этом заработать?

В писчебумажной лавке по соседству Нора купила на шиллинг две тетради и чернил, и принялась писать. Ее коллеги были уверены, что она нарочно метнула пуант прямо в глаз приме? Отлично. В ее истории все будет именно так! Интриги и козни балетного закулисья, хорошо знакомые Норе, станут основой сюжета.

Итак, прима-балерина – скажем, мисс Клара Паттерсон – падает замертво прямо на сцене во время репетиции. Полиция подозревает отравление – но кто же отравитель? Под подозрение по очереди попадают все – и возлюбленный балерины, художник Генри Уоттинг, и полубезумный поэт Дэниел Во, не пропускающий ни одной постановки с участием мисс Паттерсон, и вторая прима труппы – мисс Мэри Бартоломью… Но разгадка преступления будет совершенно непредсказуемой, ошеломительной! И полиция ни за что не добралась бы до нее, если бы не помощь одной неприметной, но умной и наблюдательной танцовщицы кордебалета…

Роман «Кисть, перо и пуанты» стал бестселлером и хитом сезона. Газеты наперебой расхваливали мисс Нору Лейн, называя ее «восходящей звездой на небосклоне современной детективной прозы», и выражали надежду на то, что второго романа не придется ждать слишком долго. Нора Лейн не стала разочаровывать публику, и вскоре вторая леденящая душу история – «Тайна оркестровой ямы» – увидела свет.

Затем Нора отправилась в турне на Континент, а по возвращении опубликовала третий роман – «Смерть во время премьеры», и купила небольшой аккуратный домик в Блумсбери.

Тем временем адвокат мисс Вуллерби убедил свою подопечную забрать иск против Норы Лейн, отчего характер примы испортился окончательно. Говорят, она снова покусала Персиваля Стоукса, а своей сопернице Анне Леверби подкинула в гримерку дохлую крысу. Хореограф же, устав слушать оскорбления, которые мисс Вуллерби, уже не таясь, все чаще стала бросать ему прямо в лицо, уволился и поступил в труппу мистера Исаака Черча, где поставил «Жизель», получившую восторженные отзывы критики.

Директор Ковент-Гардена рвет и мечет и ждет удобного случая, чтобы уволить мисс Вуллерби, от которой одни только неприятности и убытки. И, думается, ждать ему придется недолго.

Однако Нору Лейн все это уже не интересует.

Летти Кинг разбила вазу.

«Подумаешь, история! – скажете вы. – Каждый божий день слуги разбивают уйму фарфора – недорогого, очень дорогого и вовсе бесценного. И самое главное – им это сходит с рук! Потому что нынче такие времена, что хороших слуг днем с огнем не сыщешь. Вон у леди Чичестер был случай: горничная умудрилась всего лишь за месяц разбить Веджвудский обеденный сервиз из пятидесяти шести предметов! И если вы думаете, что ее выгнали с позором – вы глубоко ошибаетесь. Все, что смогла позволить себе леди Чичестер – это вычесть пять шиллингов семь пенсов из жалования горничной, потому что криворукая служанка все же лучше, чем вовсе никакой».

Всё так, однако же следует заметить, что леди Гонория Диспенсер, вдова шестидесяти восьми лет, у которой и служила горничной вышеупомянутая Летти Кинг, была особой жесткой и скорой на расправу – не то что мягкотелая и безвольная леди Чичестер, которой, по общему мнению высшего общества, слуги давно сели на шею. Да и ваза, потерпевшая крушение по вине Летти Кинг, была не простой, но обо всем по порядку.

По наследству от мужа леди Гонории Диспенсер досталось имение в Шропшире, дом в Лондоне на Джермин-стрит, десять тысяч фунтов стерлингов годового дохода и две фарфоровые мейсенские вазы начала XVIII века. Вазы были парные, и леди Диспенсер украсила ими вход в свою гостиную. На правой вазе была изображена сцена романтического чаепития: дама и кавалер угощаются чаем на фоне цветущих розовых кустов. На левой же вазе был сюжет, совершенно не характерный для мейсенских мастерских: некий румяный усатый господин, хитро ухмыляясь, сидит на берегу живописного пруда и удит рыбу. Согласно семейной легенде, этот сюжет был изображен по личному заказу пра-пра-прадедушки супруга леди Гонории, пламенного рыболова, и за этот заказ он выложил втрое больше против обычной цены такой вазы (и без того немаленькой). Правую вазу леди Гонория Диспенсер терпеть не могла, а вот левую обожала, так как сама была большой любительницей порыбачить – и во время визитов в свое загородное имение дни напролет пропадала на берегу реки Перри, ловя рыбу и беседуя с местными крестьянами по поводу наживки и прикорма.

Так что разбей Лети Кинг правую вазу, хозяйка, чего доброго, осталась бы ей втайне благодарна – ну, пожурила бы для проформы и наказала бы чисто символическим штрафом. Однако Летти Кинг не повезло. Прибираясь в гостиной, она зацепилась за край толстого персидского ковра, живописно пролетела пару ярдов и, словно шар, брошенный рукою чемпиона по игре в кегли, сбила стойку с левой («рыболовной») вазой. Ваза рухнула с оглушительным грохотом и разбилась на такое количество осколков, что сразу было понятно – никакому виртуозу нипочем их не склеить.

На грохот тут же явилась мисс Клоуз, экономка леди Гонории. Каждому, кто когда-либо пытался дать описание внешности мисс Клоуз, неизменно приходило на ум сравнение с воблой; к этой весьма точной картине мы прибавим лишь круглые очки с толстенными стеклами, которые постоянно съезжали к самому кончику носа экономки.

– Вижу, вы сегодня в ударе, мисс Кинг, – промолвила мисс Клоуз и поправила очки.

Летти Кинг, сидя на полу среди останков любимой хозяйкиной вазы, безутешно рыдала, утирая мокрые щеки передником.

– Ума не приложу, мадам, как это вышло! – всхлипывая, попыталась оправдаться горничная. – Я пыль с бюро стирала, а тут в библиотеке будто упало что-то, ну я бросилась поглядеть… И тут ковер этот! Я и оступилась…

– Снайперски оступились, смею заметить, – не выказывая ни грамма сочувствия, вставила Вобла.

– Ох, мэм, что же мне делать? – спросила Летти Кинг, глядя с надеждой на экономку. – Я бы может… у меня есть сбережения, а в антикварной лавке, что за углом, я видала…

– Бросьте, мисс Кинг, мейсенские вазы стоят целое состояние, к тому же, эта была сделана по личному заказу сэра Эбинизера Диспенсера. Так что на ваш вопрос «что делать?» пока могу посоветовать лишь одно: прекратить рыдать, встать с пола, привести себя в порядок и подмести все осколки. Их милость вернется из Шропшира в будущий четверг – она и решит, какое наказание вам назначить.

С этими словами мисс Клоуз привычным жестом поправила очки, по-военному повернулась кругом и покинула гостиную, оставив Летти Кинг, рыдания которой уже перешли в стадию икания, наедине с осколками драгоценной вазы. Более всего Летти Кинг нуждалась сейчас в ком-то, кто пожалел бы ее, кто сказал бы, что разбитая ваза – это, конечно, катастрофа, но всё же не конец жизни, и всё еще наладится и наверняка забудется уже к Рождеству.

Среди всех слуг леди Гонории единственным таким человеком была кухарка Доркас. Именно к ней, кое-как успокоившись и убрав следы крушения вазы, отправилась Летти Кинг.

– Я так тебе скажу, деточка, – прокряхтела Доркас и поставила перед Летти огромную кружку горячего какао, – за вазу, конечно, тебе достанется от их милости, это как пить дать. Но не думаю, что она тебя выгонит – их милость хоть и мастерица покричать, и все мы это знаем, но отходчивая и почем зря никого обижать не станет…

– Ох, так она эту вазу любила, и надо же мне было именно в нее…

– Да уж, тут тебе не свезло. Небось, за ту, что с дамой и кавалером, хозяйка бы и ругаться не стала. А тут… Но я тебе скажу, Летти Кинг, нет такого слуги, какой бы по молодости не сел бы в калошу хоть раз!

Именно это и хотелось услышать Летти больше всего. Воодушевленная словами кухарки и согретая ароматным какао, она отважилась спросить:

– А что, неужто и с вами такое бывало?

– А как же! – бодро ответила Доркас, отправляя в кастрюлю с кипящим бульоном нарезанные овощи. – Еще как бывало! Вот помню, у лорда Фицроя – мне тогда как раз шестнадцать исполнилось, я на кухне подсобляющей работала, а кухаркой служила миссис Перкинс, упокой господи ее душу… Да, так о чем я? И вот, был у лорда прием, значит, и мне доверили сахарной пудрой шоколадные кексы посыпать, для десерта. А я пудру с солью перепутала, ну и сыпанула не жалеючи, во все шестнадцать порций. Дворецкий, что за столом прислуживал, потом очень потешно показывал, как гости морщились от моей «пудры», но мне тогда, конечно, не до смеху было. Всыпали мне и экономка, и кухарка по полной, и штраф мне вышел немалый. Однако же и места я не потеряла, и видишь – до сих пор работаю.

Поблагодарив кухарку за поддержку и за какао, Летти Кинг отправилась доделывать свою дневную работу, но мысль о том, что утраченную вазу можно попробовать как-то заменить, не оставляла ее. И чем ближе к вечеру, тем более реальной казалась Летти эта возможность. После ужина, выждав, когда все слуги разошлись по своим закуткам, она тихонько пробралась в библиотеку покойного лорда Диспенсера. Летти Кинг окончила шестилетнюю школу и свято верила в силу книг. Там можно найти всё-превсё!

Однако в какой книге искать руководство по изготовлению расписной вазы? Целую вечность проторчала Летти в библиотеке, но не нашла ничего подходящего, кроме увесистого тома под названием «Мозаика и керамика древних шумеров». Полистала, посмотрела картинки и быстро поняла, что и эта книга мало чем ей поможет. Тяжело вздохнув, отправилась Летти спать, справедливо рассудив, что утро вечера мудренее.

Назавтра было воскресенье, а значит – выходной! Летти встала пораньше, наспех перекусила и приступила к осуществлению плана. Одевшись потеплее, она вышла на улицу, прошла несколько кварталов и вскоре оказалась на узенькой неприметной улочке, которая вся состояла из гончарных лавок и магазинов фарфора. Спустя два часа Летти вернулась домой, неся подмышкой огромный глиняный кувшин и пакет с красками для росписи керамики.

Настал самый ответственный этап в исполнении замысла: нужно было изобразить сюжет про рыбную ловлю, и права на ошибку у Летти не было. Ее сбережений едва хватило на один кувшин и дорогие краски для росписи.

Вообще-то, Летти неплохо рисовала. В восемь лет она угольным карандашом на куске картона набросала портрет кота Джампера, и портрет этот до сих пор висит в доме родителей над каминной полкой, в золоченой рамке, и каждому гостю семейства Кингов его гордо демонстрируют. Но то – портрет кота. Сейчас же одним котом не обойдешься. Летти взяла огрызок карандаша и на обороте старого конверта попыталась прикинуть, что она хочет изобразить. Будучи родом из Уистабла, она с детства отлично знала все, что было связано с ловлей, приготовлением и поеданием устриц. Это она и нарисует! Ловцы устриц на берегу моря. Люди, лодки, сети, горы устриц.

Пять часов пролетели незаметно. Только когда за окном стало смеркаться, Летти отложила краски и кисточку. Осмотрела расписанный кувшин со всех сторон и осталась своей работой довольна. Конечно, она смутно догадывалась, что ее роспись будет слишком отличаться от тонкой «зализанной» техники мейсенских мастеров, да и не думала Летти тягаться с ними. И все же лазурное море, серо-голубое небо в белых хлопьях облаков, румяные рыбаки и улыбающиеся жены (некоторые с младенцами на руках), черные просмоленные лодки и горы бурых раковин казались Летти куда более живыми и веселыми, чем скучные дама с кавалером, пьющие свой нескончаемый чай.

Понедельник, вторник и среда пролетели незаметно, и вот наступил четверг – день возвращения ее милости из Шропшира. Летти с утра была вся на нервах и никак не могла сосредоточиться на своих обычных делах, но даже у Воблы язык не повернулся ее упрекнуть. Леди Гонория, устав с дороги, сначала час опочивала в своей спальне, затем скушала неурочный обед, и только в пять часов пополудни спустилась, наконец, в гостиную, чтобы встретить там своего гостя – мистера Родерика Беренса, признанного знатока искусств и собирателя антиквариата. Тут-то погибель вазы и раскрылась.

Летти как раз прибиралась в гостевой спальне, когда из гостиной донеслись хозяйкины крики, а спустя пять минут мисс Клоуз, сверкая стеклами очков, зашла за Летти и медовым голосом молвила:

– Мисс Кинг, если вас не затруднит, подойдите в гостиную. Госпожа хочет вас видеть.

«Что б ты провалилась, вобла сушеная», – подумала Летти и, повесив голову, поплелась в гостиную.

Сказать, что леди Гонория была не в духе – значит, ничего не сказать. Воздев руки, хозяйка дома оглашала гостиную громогласными раскатами своего отнюдь не мелодичного голоса, попеременно то оплакивая убиенную вазу, то обвиняя и порицая ее погубительницу, а мистер Родерик Беренс с видимым удовольствием наблюдал эту сцену. Летти смиренно выслушала все, и безропотно согласилась с тем, что штраф в пять фунтов и три месяца без выходных – это еще довольно мягкое наказание, учитывая тяжесть провинности.

Когда же первая (и самая мощная) волна хозяйкиного гнева улеглась, Летти глотнула побольше воздуху и решилась:

– Чувствуя свою вину за причиненный вашей милости ущерб, я предприняла кое-какие шаги и, возможно… это, конечно, ни в коем случае не замена, мадам, но может быть, вы позволите… можно, я вам кое-что покажу?

Леди Диспенсер удивленно приподняла левую бровь, но милостиво позволила:

– Что ж, несите это ваше «кое-что». Вот, мистер Беренс, какие нынче слуги! Но, увы, такие времена настали, что лучших нигде и не сыщешь…

Летти тем временем со всех ног бросилась в свою комнату, схватила кувшин и, застенчиво краснея, внесла его в гостиную.

– Вот, мадам…

Леди Гонория, осмотрев кувшин, скривила рот скобкой, словно увидела жабу в собственной постели, зато реакция мистера Беренса была удивительной. Он в два прыжка подскочил к кувшину, внимательно рассмотрел рисунок, затем вынул из кармана пенсне, криво насадил его на нос и еще раз изучил роспись.

– Позвольте, милочка… Это вы сами?

– Сама, – еле слышно сказала Летти и уткнулась взглядом в узор на ковре.

– Очень, очень любопытно, – бормотал знаток искусств, едва не утыкаясь носом в рисунок на кувшине.

– Да что тут любопытного, дорогой мистер Беренс! – удивленно воскликнула леди Гонория. – Какие-то детские каляки-маляки!

– О, не скажите, любезная леди Гонория, не скажите! Это же настоящий le primitif!

Затем, отлипнув, наконец, от кувшина, мистер Беренс обратился к Летти:

– Сможете ли вы, милочка, так разрисовать еще несколько кувшинов? Любые сюжеты, какие вам в голову придут! Заплачу по фунту за штуку! Естественно, – спохватился он, – при условии, что это никак не помешает вам выполнять ваши обязанности горничной.

– Право же, я не знаю, сэр… что скажет на это хозяйка…

Леди Гонория, казалось, была потрясена. Она изумленно разглядывала кувшин, который оказался так дорог мистеру Беренсу, и как бы невзначай – чтобы лучше изучить все детали – поставила его на ту самую подставку, на которой стояла погибшая мейсенская ваза.

– Ну что ж, раз вы, мистер Беренс, считаете, что эта маз… эти рисунки чего-то стоят, так пусть уж рисует. К тому же, разрисовав пять кувшинов, мисс Кинг сможет довольно быстро выплатить штраф!

На том и порешили.

Спустя месяц Летти получила пять фунтов за пять новых кувшинов («Ловля устриц» (2 шт.), «Варка устриц», «В таверне “У двух устриц”», «Ловец устриц и его невеста смотрят на закат») и выплатила штраф. А спустя полгода, благодаря собственному трудолюбию и расторопности мистера Беренса, она смогла оставить место горничной и снять в мансарде доходного дома отдельную каморку под студию. А через год уже весь Лондон стоял в очереди за оригинальными кувшинами, горшками и прочими гончарными изделиями с росписью «устричной королевы» мисс Летти Кинг. В доме мистера и миссис Кинг под портретом кота Джампера выросла целая батарея расписных горшков (подарки дочери), а леди Гонория Диспенсер, говорят, убрала на чердак вазу с романтическим чаепитием и заставила всю гостиную изделиями мисс Кинг. Когда собираются гости, леди Гонория широким жестом обводит горшки и кувшины и говорит:

– Вот, господа, все это нарисовала Летти Кинг, а открыли ее мы с мистером Родериком Беренсом!

Кухарка Доркас получила к Рождеству роскошный кувшин с рисунком «Кухня в устричном ресторане», а мисс Клоуз – маленький горшочек с изображением рыбки, подозрительно похожей на воблу. Но даже и такой подарок мисс Клоуз вряд ли заслужила.

Гаю Хорбари явился ангел.

Случилось это в стенах «Лондонского и Валлийского кредитного банка братьев Локк».

«Знаем мы такое!» – быть может, скажете вы и припомните дюжину похожих историй. Например, историю о хозяйке бакалейной лавки, которая уверяла, что по средам ей является святая Берта Кентская и сообщает, какой товар лучше пойдет на будущей неделе – апельсиновый мармелад или консервированные анчоусы. Или историю о разносчике газет, которому являлся дух того самого осла, что вывез на своей спине Марию и новорожденного Иисуса из шумного Вифлеема – якобы дух этот так полюбил запах свежей типографской краски, что мог часами сидеть возле корзины с только что отпечатанными листками. Несть числа таким историям, и все же случай Гая Хорбари – особенный.

Пикантность ситуации заключалась в том, что ангел выбрал для явления именно тот момент, когда Гай взламывал сейф вышеозначенного «Лондонского и Валлийского кредитного банка».

Следует сказать, что мистер Хорбари был подлинным виртуозом – за пять лет он обчистил сейфы двадцати семи лондонских банков, и ни разу не был пойман. За всю свою жизнь в руках полиции Гай побывал лишь однажды – в возрасте семи с половиной лет его взяли с поличным при попытке кражи карманных часов на Рождественской ярмарке в Челси. Суд постановил отдать малолетнего преступника в исправительное заведение миссис Блессинг, откуда Гай благополучно сбежал через восемь дней, прихватив столовое серебро директрисы и золотой монокль классного надзирателя.

С тех пор минуло много лет, которые Гай Хорбари употребил со всей возможной пользой, всячески совершенствуя практические навыки и приобретая новые знания в своей профессиональной сфере. Деньги Гая не интересовали – будучи весьма состоятельным человеком (спасибо двадцати семи банкам!), он жил в скромном домике на тихой улочке в западной части Лондона, тратил мало, одевался опрятно, но неприметно, так что в толпе клерков, ранним утром спешащих на службу, вы бы ни за что не выделили его. Что действительно захватывало мистера Хорбари – так это процесс добывания денег. Он отлично знал конструкцию новейших английских, американских, французских и бельгийских сейфов, и не было на свете такого замка, который не покорился бы ловким рукам Гая Хорбари.

В тот день – а точнее, в то раннее утро, поскольку Гай Хорбари любил работать за пару часов до начала присутствия – все шло по заведенному, давно отработанному плану. Предстояло взломать несгораемый шкаф производства фирмы «Сайлас Херринг и компания» – детская забава для такого мастера, как мистер Хорбари. Неторопливо вынул он из кожаного футляра особый стетоскоп с чрезвычайно деликатной сердцевиной, как вдруг словно бы кто-то невидимый набросил на Гая Хорбари железный обруч, намертво прикрутивший локти к бокам. От неожиданности Гай выронил стетоскоп на каменный пол банковского хранилища. Внутренности погибшего прибора хрустально звякнули напоследок.

Именно в этот момент Гай и заметил ангела.

Небольшой – величиной с куклу, каких Гай видел в витрине «Хэмлиз», – он сидел верхом на сейфе, расправив белые крылья и болтая ногами.

Некоторое время Гай и ангел молча смотрели друг на друга, при этом каждый думал о своем. «И ведь не пил же никогда, и табаку не курил и не нюхал даже», – думал Гай, с тоскою глядя то на ангела, то на разбитый стетоскоп. «Dignare, Domine, die isto sine peccato nos custodire», – думал ангел, легонько покачиваясь из стороны в сторону.

Наконец Гай, которому надоело бороться с невидимым обручем, сковывающим движения, решил начать беседу:

– Ну, чего тебе надо, видение? Стетоскоп мой ты уже угробил, новый не меньше месяца делать будут…

– Я ангел, а не видение! Спой со мной, Гай Хорбари! – молвил ангел, сверкая голубыми глазами.

Гай от изумления только рот раскрыл, но ангел уже затянул тоненьким голоском «Ближе, Господь, к Тебе». Еще больше изумился мистер Хорбари, когда услышал собственный голос, старательно выводящий: «Там лестница наверх, к свету ведет. Страхи оставлю здесь, вся печаль сойдет».

К концу гимна Гай с ангелом отлично спелись, так что «Te Deum», последовавший за первым гимном, они уже исполнили, как заправские певчие, а когда второй гимн окончился, ангел исчез. Одновременно с ангелом исчез и стягивающий локти обруч. Гай размял руки, вынул из кармана сюртука часы. До открытия банка оставался всего час, а значит, пора было уносить ноги.

Аккуратно собрав обломки стетоскопа, Гай Хорбари выбрался из банковского хранилища в маленький переулок, провонявший плесенью и гнилой капустой. Пять раз повернув налево и один раз направо, Гай вышел на Стрэнд, где быстро поймал кэб и отправился домой. Дома же он повалился на кровать, словно подкошенный, и проспал ровно сутки. Проснувшись, Гай припомнил все, что случилось с ним в хранилище «Лондонского и Валлийского кредитного банка», покачал головой, словно отгоняя странные события минувшего дня, и решил нанести визит знакомому умельцу, который всегда делал для Гая особенно сложные инструменты – нужно было заказать новый стетоскоп.

Однако стоило Гаю только подумать про стетоскоп, как он, сам того не желая, громко запел «С ангелом за руку вверх я взойду». И с того момента всякий раз, стоило мистеру Хорбари лишь подумать о банках, сейфах или инструментах для их взлома, он тут же начинал петь гимны. Нередко эта напасть приключалась с ним на улице – идя мимо какого-либо банка, Гай не мог не подумать о том, какой модели в нем сейфы и за сколько минут он мог бы их вскрыть. А подумав, затягивал песнопение. Прохожие с удивлением косились на набожного господина, который не может дотерпеть до ближайшей церкви и распевает гимны прямо посреди оживленной улицы, и Гаю приходилось поспешно ретироваться в переулки и подворотни.

Так продолжалось недели две, как вдруг однажды на Оксфорд-стрит к поющему возле банка «Барклай» Гаю подошел священник и спросил:

– Милейший, а вы не хотели бы петь в церковном хоре?

Так Гай Хорбари стал певчим в церкви Святого Мартина в полях, и вскоре слава о его чудесном пении разнеслась далеко за пределами прихода. Из разных концов Лондона приезжали желающие послушать гимны в исполнении мистера Хорбари, а по большим праздникам – особенно в Рождество и на Пасху – народу собиралось столько, что многим приходилось располагаться на улице.

Гай же Хорбари, не утратив интереса к сейфам и замкам окончательно, но охладев к процессу их взлома, стал в свободное от пения время конструировать новые модели несгораемых шкафов. Интересно при этом отметить, что теперь, когда он думал про сейфы в ключе созидательном, а не разрушительном, неконтролируемое пение гимнов его больше не беспокоило!

Однажды мистер Грегори Дунс, хозяин мастерской по пошиву одежды для джентльменов, проглотил пуговицу.

«Ну, не смешите! – скажете вы, махая руками. – Разве это новость?! Ведь каждую минуту по всему Соединенному Королевству сотни – если не тысячи! – портных проглатывают пуговицы, булавки и прочую мелочь! Да что там мелочь – вот, говорят, в Девоншире был случай: один портной случайно проглотил недошитый редингот! Об этом даже была заметка в «Девонширской хронике» от 23 июня 1897 года! А вы говорите – пуговица!»

Все это, конечно, так, однако в истории мистера Дунса есть ряд любопытных деталей, заслуживающих внимания.

Но не будем забегать вперед. Для начала осмотримся на месте событий.

Мастерская мистера Грегори Дунса располагалась на первом этаже старого четырехэтажного дома по Уивер-стрит. На деревянной вывеске, которую не подновляли как минимум лет десять, была изображена катушка ниток с воткнутой в нее иглой, а вокруг этой незамысловатой символики портняжного ремесла шла темно-синяя надпись кривыми буквами: «Грегори Дунс. Платье для джентльменов. Пошив на заказ».

Вся мастерская состояла из двух комнат. Большую часть первой занимал деревянный помост под широким окном, выходящим на улицу – на этом помосте, скрестив ноги, словно йог, с рассвета до заката сидел хозяин мастерской и шил очередной сюртук или жилет. Здесь же, рядом, лежали раскроенные части будущего платья, ножницы, нитки, коробочки с пуговицами и булавками, портняжный мел и прочие материалы и инструменты, которые могли в любой момент понадобиться в работе. Напротив окна, у стены, стоял грубо сработанный стеллаж, на котором лежали отрезы материи. Справа от стеллажа помещался старый манекен – мыши кое-где прогрызли холщовую обивку, и на пол из дыр то и дело просыпались опилки. Слева от стеллажа была дверь, которая вела в крошечную каморку, что служила портному одновременно столовой, спальней и туалетной комнатой.

Из приведенного выше описания легко догадаться, что дела мистера Грегори Дунса шли не очень хорошо. Если уж говорить совсем начистоту – он с трудом сводил концы с концами, а порой бывало и так, что концы эти вовсе отказывались сводиться. Ибо не так много джентльменов, могущих себе позволить платье на заказ, проживало на Уивер-стрит, а достопримечательностей вышеозначенной улицы было недостаточно, чтобы привлечь сюда публику из других районов города. По крайней мере, так было до того, как мистер Дунс проглотил пуговицу.

Как бы то ни было, каждый день спозаранку мистер Дунс усаживался на свой помост и принимался за работу. Как и многие портные, он имел привычку держать во рту всякие мелочи вроде булавок или иголок. Однако в тот день, когда произошло описываемое событие, портной держал во рту не булавки и не иголки. Сюртук мистера Стрикленда из адвокатской конторы был почти готов, оставалось лишь пришить пуговицы – ими-то и были заняты уста мистера Дунса. И вот, когда оставалась лишь одна не пришитая пуговица, мистер Дунс неожиданно икнул, сглотнул – и пуговица оказалась у него внутри.

Говорят, что икота нападает тогда, когда кто-то вспоминает о нас. По крайней мере, в отношении Грегори Дунса эта примета оказалась чистой правдой: за несколько секунд до того, как с ним приключилась вышеописанная оказия, его тетушка миссис Барнеби, проживающая в Торки, сказала своему внуку:

– Хочешь ты того или нет, Чарли, а в школу идти придется. Потому что сейчас ежели без мозгов, то одна дорога – ящики на вокзале грузить. Или вон прозябать в портняжках, как наш непутевый родственничек Грегори Дунс. Даром что в столицах живет, а за душой ни гроша! Хорошо, моя дорогая сестра, упокой Господи ее душу, не видит, во что он превратился…

Засим последовала икота мистера Дунса, приведшая к проглатыванию пуговицы.

Ощутив, как тяжелая оловянная пуговица проследовала вниз по пищеводу, Грегори Дунс забеспокоился. А ну как от этой пуговицы все его кишки перепутаются или, скажем, пойдет лишай по всему телу? (Мистер Дунс, как справедливо отметила тетушка из Торки, не блистал умом и образования был самого скудного.)

Отложив в сторону незавершенную работу, портной надел башмаки и побежал в аптеку, к мистеру Патрику Джерому. Последний внимательно выслушал сбивчивый рассказ мистера Дунса и продал ему две унции слабительного, наказав первую дозу принять сразу по возвращении в мастерскую.

Мистер Дунс в точности выполнил указания аптекаря. Порошок оказался чудо до чего эффективный, и портному несколько раз приходилось стремительно срываться со своего рабочего помоста и бежать в каморку, где под кроватью стоял внушительных размеров ночной горшок, украшенный цветочным узором. И все же главного ожидаемого результата порошок не принес – пуговица все не появлялась! Не появилась она и на следующий день, и два, и три дня спустя! Прошла неделя, запас слабительного иссяк, а пуговица по-прежнему оставалась внутри мистера Дунса, к изрядному огорчению последнего.

Мистер Дунс вновь навестил аптекаря; тот, напустив на себя ученый вид, выдвинул предположение, что пуговица растворилась в животе у портного, и что больше беспокоиться не нужно.

Невзирая на объяснения аптекаря, мистер Дунс, конечно, все равно беспокоился. Однако вскоре события стали развиваться таким образом, что времени на беспокойства по поводу пуговицы у портного не осталось вовсе.

На пустыре неподалеку от Уивер-стрит начали возводить некое деревянное сооружение, вскоре оказавшееся прыжковой вышкой! Красочная вывеска, украсившая сооружение, гласила:

А вскоре на пороге мастерской мистера Дунса объявился и сам профессор Лебрен. Для запуска аттракциона ему было необходимо пять парашютов, и сшить их он предложил Грегори Дунсу! Последний робко признался, что он был бы рад услужить, но никогда ранее не шил ничего подобного. Однако профессор заверил, что снабдит портного точнейшими инструкциями, и вскоре работа закипела.

Спустя три дня парашюты были сшиты и проверены самим профессором, а Грегори Дунс получил пять гиней, раздал долги, сшил себе новый сюртук и купил новый манекен.

Спустя три недели аттракцион профессора Лебрена стал так популярен, что мистеру Дунсу пришлось спешно (за срочность – отдельная плата!) сшить еще пять парашютов. А через три месяца профессор построил еще пять вышек в разных концах города, и Грегори Дунс сменил вывеску. Теперь на новенькой, лаково блестящей доске на голубом фоне был нарисован полосатый бело-красный парашют, а вокруг него значилось: «Грегори Дунс. Пошив парашютов».

Дела профессора Лебрена быстро шли в гору, а вместе с ними шли в гору и дела мистера Дунса. Свой неожиданный успех Грегори Дунс связывал исключительно с проглоченной пуговицей, о чем и поведал как-то знакомому в пабе «Корона и перья». После этого по Лондону прокатилась волна пуговичных глотаний; особенно усердствовали портные – один проглотил целую горсть пуговиц зараз и трое суток держал оборону, отгоняя от себя родственников и доктора, порывавшихся поставить глотателю клизму.

Однако никому так и не удалось повторить успех мистера Грегори Дунса.

Леди Кроули отродясь не работала.

«Ну, натурально! – скажете вы. – На то она и леди!» И будете, конечно, правы.

Однако с третьего февраля тысяча восемьсот девяносто третьего года по пятнадцатое апреля того же года леди Кроули каждую ночь стала видеть один и тот же сон. Будто бы в загородное имение «Форест Грин», доставшееся ей от покойного мужа – лорда Кроули, нагрянули судебные приставы.

– Леди Кроули? – сурово вопрошали приставы.

– Да, я леди Кроули, вдова его милости лорда Кроули! – отвечала хозяйка «Форест Грина».

– Ха-ха-ха! – зловеще хохотали приставы, доставали из портфелей какие-то бумаги и принимались потрясать ими перед лицом леди Кроули. – А вот никакая вы не леди!

– Как так – не леди? – восклицала леди Кроули. – И не машите у меня перед носом своими бумажками, не то я позову дворецкого, и он вмиг вышвырнет вас вон!

– Ха-ха-ха! – снова хохотали приставы. – Да ваш дворецкий уже давно в Шропшире! Нет у вас больше дворецкого! Да и дом этот вы захватили незаконно!

– Что вы такое несете! – срывалась на визг леди Кроули. – Подите все прочь!

Но приставы и не собирались уходить. Вместо этого они нестройным хором зачитывали из принесенных документов:

– Леди Кроули, вы обвиняетесь в незаконном присвоении титула и имущества, а также в пособничестве и укрывательстве!

– Ко… кого же я укрыла? – еле ворочая языком от потрясения, интересовалась леди Кроули.

– Вашего мужа, преступно завладевшего титулом лорда в обмен на три бочки соленой скумбрии и двести стоунов пеньки!

– Какой еще пеньки?! Не видела я никакой пеньки! – билась в истерике леди Кроули.

– Не видели? А это что такое? – говорили приставы и, открыв крышку рояля, вынимали оттуда здоровенный пук пеньки. В это же время дверь, ведущая в библиотеку, открывалась сама собой, и оттуда выкатывалась бочка с нарисованной на боку рыбой, предположительно – скумбрией.

Леди Кроули хотела кричать, но из раскрытого рта не доносилось ни звука; она пыталась бежать, но ноги словно бы наливались чугуном, и не было никакой возможности сдвинуть их с места хотя бы на дюйм. Тем временем приставы снимали со стен картины и собирали в мешок безделушки с каминной полки.

– Что же мне теперь делать? – вновь обретая голос, спрашивала леди Кроули.

– Работать! – дружно отвечали ей приставы, и в этом месте леди Кроули просыпалась.

Сон этот совершенно лишил покоя хозяйку «Форест Грина». Что она только ни делала, какие меры ни принимала, но ни патентованные пилюли «Безмятежный сон» от доктора Форда, ни настой трав, собранных в полнолуние на южном берегу Темзы, ни спиритический сеанс связи с покойным лордом Кроули (который напрочь отрицал факт покупки титула) желанного избавления от дурного сна не принесли. Леди Кроули, наконец, переехала из «Форест Грина» в городскую резиденцию на Сент-Джеймс-стрит, но и это не помогло.

Пятнадцатого апреля леди Кроули решила, что с нее хватит. «Надо найти работу, и сон оставит меня в покое!» – рассудила она, и стала думать, чем бы заняться.

Сначала она решила, что станет мясником и будет ловко разрубать свиные туши (однажды она видела, как это делают, проезжая в экипаже мимо Смитфилдского рынка). Потом подумала, что неплохо бы сделаться лодочником и весь день плавать туда-сюда по реке (однажды они с мужем прокатились от Вестминстера до Тауэра, и леди Кроули чрезвычайно впечатлил лодочник, который, вроде бы, говорил по-английски, но она не смогла разобрать ни слова). Затем последовали такие варианты, как торговля устрицами, контрабанда шерсти, покраска заборов, ремонт часов, изготовление комодов, разведение кроликов, выступление в мюзик-холле и доставка угля. Но все было не то…

А потом леди Кроули вспомнила, как будучи шестилетней девочкой, любила забраться в родительский гардероб и там возиться с обувью. Она обожала запах кожи и ваксы, ее завораживали микроскопические серебряные пуговки на сапожках маменьки и массивные пряжки на папенькиных туфлях. «Вот что, – решила леди Кроули, – я стану сапожницей!»

Первую пару сапог на шнурках (оба левые) леди сшила дворецкому, который, кстати сказать, родом был действительно из Шропшира. И как только сапоги были готовы, сон с приставами перестал сниться! Воодушевленная успехом, леди Кроули стала работать с утроенной энергией.

За дворецким настала очередь кухарки – она стала обладательницей пары шелковых туфель, сшитых из распоротых диванных подушечек. После кухарки новыми туфлями из тисненой кожи (пошел в расход экран для камина в гостиной) разжилась горничная.

После того, как все слуги получили по паре эксклюзивной обуви от своей хозяйки, леди Кроули решила, что пора выходить на рынок. Для этого она арендовала крохотную каморку на Пуддинг-Лейн. В двери, ведущей на улицу, по заказу леди Кроули прорубили окошко, а над окошком появилась вывеска с изображением сапога и надписью «Сапожная мастерская леди Кроули».

Не станем утверждать, что обувь, пошитая леди Кроули, была образцом сапожного мастерства, однако же в заказах недостатка не ощущалось – многие были не прочь обзавестись сапогами или туфлями от леди-сапожницы. Мастерская леди Кроули скоро стала местной достопримечательностью, а сама леди хорошела с каждым днем. И вот однажды во время ланча, который леди Кроули любила проводить в пабе «Пудинг и колесо», она познакомилась с веселым лодочником. Он рассказал ей много интересного и, в частности, просветил насчет тех выражений, которые леди не смогла разобрать во время памятной лодочной прогулки по Темзе с покойным лордом Кроули.

Спустя три недели леди Кроули и лодочник поженились, а когда знакомые аристократы выражали недоумение по поводу такого ее решения, она неизменно говорила: «А что такого? Да и потом – все равно мой покойный муженек не был настоящим лордом. Разве вы не знали? Он купил титул за три бочки соленой скумбрии и двести стоунов пеньки!»

– Ай! – воскликнула миссис Гонория Перлингтон. – Вы меня укололи, глупая курица!

– Ах, миссис Перлингтон, простите, – бледнея и краснея одновременно, лепетала мисс Фартинг. – Я, право же, не хотела!

– Не хватало еще, чтобы вы хотели! – скрежетала уколотая миссис Перлингтон, потирая голову, увенчанную затейливой прической, предназначение коей заключалось в том, чтобы редкие и безнадежно прямые волосы почтенной дамы казались пышными и буйно вьющимися. Поверх этой прически юная мисс Фартинг пыталась пристроить шляпу чрезвычайно популярной в этом сезоне модели «Дартмурская орхидея», однако, поскольку миссис Перлингтон не могла ни секунды усидеть на месте спокойно, пытаясь поддерживать беседу сразу со всеми работниками и посетителями шляпного магазина, включая удалившуюся в подсобные помещения директрису, рано или поздно авария должна была случиться, и она случилась.

Во время очередного пируэта миссис Перлингтон (она пыталась, не прерывая беседы с приятельницей, сидящей по левую руку, обернуться через правое плечо и посмотреть на вновь прибывшую посетительницу) шляпная булавка, направляемая умелой рукой мисс Фартинг, сбилась с курса и ранила вертлявую клиентку. Конечно, рана была пустяковая – так, легкий укол, однако миссис Перлингтон потирала голову с таким видом, словно в нее выстрелили трехфунтовым ядром.

«Тоже мне, история, – возможно, скажете вы, – да в этих шляпных магазинах и не такое бывает! Вспомнить хотя бы тот случай с безумной Маргарет Троули, что работала в лавке на Бридж-стрит. Однажды ей почудилось, что покупательница задумала превратить ее в дверной молоток, и тогда Маргарет схватила портняжные ножницы и с криками “Умри, ведьма!” бросилась на несчастную женщину. Только Божья милость и быстрая реакция посыльного Бакстера уберегли всех от кровавой драмы. А вы говорите – укол булавкой!»

Все так. И все же случай, произошедший в шляпном магазине «Перо амазонки» – особенный.

Заведение, которое открыл пятьдесят три года назад на Шафтсбери-авеню дедушка нынешней директрисы, неизменно пользовалось уважением на шляпном рынке столицы, и мисс Фартинг этим местом очень дорожила. Инцидент же с миссис Перлингтон грозил обернуться последствиями, поскольку раненая желала насладиться спектаклем сполна и не спешила принимать сбивчивые извинения мисс Фартинг.

– Подумать только! – привлекая всеобщее внимание, восклицала миссис Перлингтон. – Ведь вы мне эдак могли запросто и глаз выколоть! Вы, милочка, вчера вечером не иначе как хватили лишнего в пивной, вот ручонки-то и не слушаются!

– Да что вы, миссис Перлингтон! – задыхаясь от обиды, пыталась защищаться мисс Фартинг. – Да я никогда…

В этот момент в торговый зал выплыла директриса миссис Чимней. Наметанным глазом оценив мизансцену, она отправила вот-вот готовую разрыдаться мисс Фартинг на склад за новыми лентами, а не желающей успокаиваться миссис Перлингтон предложила «Дартмурскую орхидею» за полцены, каковое предложение было незамедлительно принято.

К концу дня об инциденте практически забыли, поэтому, когда на следующее утро на пороге «Пера амазонки» вновь замаячила фигура миссис Перлингтон, у мисс Фартинг, как принято выражаться, все внутри похолодело.

«Вот черт, – подумала мисс Фартинг, – опять эта мегера притащилась! Ну, все, плакали мои премиальные….»

– А я к вам, милочка, – медово улыбаясь, молвила мегера.

– Миссис Перлингтон, я правда страшно расстроена, что так вчера вышло и не знаю уж, как… – забормотала мисс Фартинг, но пострадавшая от укола шляпной булавкой не дала ей договорить.

– Ну что вы, дорогая, не будем об этом! – и, вцепившись в руку ошеломленной мисс Фартинг, миссис Перлингтон прошептала:

– Вы вот что, милочка… ах, дело столь деликатного свойства – мы не могли бы отойти вон в тот уголок? – мисисс Перлингтон потащила за собой совершенно сбитую столку мисс Фартинг. – Да, вот здесь поспокойнее… Видите ли, я… В общем, дорогая, уколите меня еще раз! Я вам заплачу! Или хотите – куплю самую дорогую шляпу! Или даже две! Я…

– Ми… миссис Чимней! – робко позвала мисс Фартинг, подозревая, что вчерашняя клиентка скоропостижно помешалась и может быть опасна.

– К черту миссис Чимней! – прихрипела миссис Перлингтон. – Мне нужны вы! Я не знаю, куда вы там вчера попали вашей булавкой, но вечером, когда мы с мужем легли спать… Вы не поверите! В жизни я не испытывала ничего подобного… Роберт даже испугался и хотел позвать доктора… В общем, умоляю вас – уколите меня еще раз! Любые деньги!

Мисс Фартинг оторопело глядела на миссис Перлинтон, а та, в свою очередь, с нетерпением глядела на мисс Фартинг.

– Но, миссис Перлингтон, а если я попаду не туда…

– Ерунда, – махнула рукой миссис Перлингтон, словно бы отгоняя такую возможность, – вы попадете, куда надо! Смелее!

С этими словами миссис Перлингтон уселась в примерочное кресло, а мисс Фартинг взяла булавку.

– Вы уверены, мадам?

– Колите, не томите! Колите же! – вскрикнула миссис Перлингтон, и мисс Фартинг, испугавшись, что на крики вновь явится директриса, уверенно ткнула булавкой в пышную куафюру посетительницы.

– Ай! – воскликнула миссис Перлингтон и испуганно зажала рот руками.

Затем она купила дорогущую шляпу «Фея ночи» и отбыла с затуманенным взором (видимо, предвкушая ночные утехи с Робертом), а мисс Фартинг, мысленно покрутив у виска, вернулась к своим обычным обязанностям.

Однако на этом чудеса не закончились.

На самом деле, на этом они только начались!

На следующий день в «Перо амазонки» явилась приятельница миссис Перлингтон и, подмигнув мисс Фартинг, заявила, что желает получить укол шляпной булавкой. В качестве благодарности были куплены две шляпы – «Шелковый поцелуй» и «Утренний бриз».

Через два дня пришли три дамы; еще через день их было уже пятеро. К концу недели количество желающих получить укол шляпной булавкой в голову выросло до одиннадцати человек в день! Никогда еще «Перо амазонки» не знало такого наплыва посетителей. Миссис Чимней радостно подсчитывала неожиданные прибыли и, видя, что все посетительницы норовят попасть именно к мисс Фартинг, сделала последней солидную прибавку.

Однако вскоре мисс Фартинг решила, что далее маскировать иглоукалывание продажей шляп нет никакого резона, и спустя месяц со дня достопамятного инцидента с ранением миссис Перлингтон недалеко от «Пера амазонки» открылось заведение под названием «Булавка Купидона». От клиенток не было отбоя, а самой преданной и постоянной была, конечно же, миссис Перлингтон, которая после курса укалывания булавкой очень постройнела и помолодела и которой теперь очень к лицу была шляпка «Дартмурская орхидея».

– Нет, нет и нет! – орал мистер Леонард Смитсон, директор издательства порнографической литературы, размахивая убористо исписанной рукописью. – Это никуда не годится! Вы идиот!

Автор рукописи, мистер Джозеф Фицрой, в адрес которого изрыгались проклятья, сидел, вжавши голову в плечи, и сосредоточенно рассматривал непарные шнурки своих изрядно изношенных штиблет. Левый шнурок был черного цвета, а правый, однажды порванный и посему имеющий разлохматившийся узелок, – коричневого. Однако разница в шнурках не шла ни в какое сравнение с той угрозой, которая нависла над мистером Фицроем в лице разъяренного издателя.

Вообще, Джозеф Фицрой считал себя мастером пейзажной лирики и писал короткие стихотворения в прозе, воспевающие природные богатства западного побережья, однако издательства одно за другим отказывались публиковать эти сомнительные с точки зрения коммерческой выгоды этюды. И вот однажды, обнаружив себя на краю долговой ямы, мистер Фицрой взялся выполнить заказ вышеупомянутого мистера Смитсона, который слыл экспертом в области непристойной литературы, держал собственное издательство и книжный магазин «для джентльменов», а также, по свидетельствам знатоков, обладал самой внушительной коллекцией порнографических изданий в Европе. Мистер Смитсон заказал начинающему писателю роман, который должен был, по словам издателя, стать смелым отражением современной чувственности, вырвавшейся из тенет ханжества и лицемерия, и украсить собой Рождественскую рассылку 1882 года для постоянных клиентов издательства.

Мистер Фицрой получил аванс и два месяца работал, не покладая рук, над произведением, которое он (как ему казалось, очень удачно) озаглавил «Тайная жизнь распутной лилии». Двадцать третьего сентября рукопись была закончена, упакована и вечерней почтой отправлена мистеру Смитсону. Спустя два дня Джозеф Фицрой получил телеграмму, озадачившую своей лаконичностью: «Завтра десять утра издательстве тчк Смитсон».

И вот теперь мистер Фицрой сидел в кабинете издателя, рассматривал непарные шнурки и думал, как лучше свести счеты с жизнью – утопиться в Темзе или броситься под поезд на вокзале Чаринг Кросс. Мистер Смитсон тем временем не унимался:

– Скажите-ка, милейший – только честно! Вы сами как считаете – может такой фрагмент возбудить истинного джентльмена? – и, поискав нужное место в растерзанной рукописи, издатель принялся с выражением читать вслух:

«Фрау Штриц сидела у трюмо, разглядывая в зеркале свое белоснежное, словно лилия, тело. Из одежды на ней не было ничего, кроме легчайшей шелковой шали цвета высокогорной фиалки с нежнейшим розовым отливом. По всей комнате разливался терпкий аромат фрезии и душистого горошка.

Раздался стук в дверь.

– Войдите! – воскликнула фрау Штриц, ничуть не стесняясь того, что вошедший может увидеть ее наготу. – А, это вы, Герберт! Входите же, входите!

Статный блондин в костюме табачного цвета смело ступил в комнату. Страсть моментально ослепила его, и, подхватив фрау Штриц, он сорвал с нее корсет и повалил на разобранную постель…»

Закончив читать, мистер Смитсон перевел дух и швырнул исписанные листки себе под ноги, на прекрасный кашмирский ковер.

– Тело словно лилия! Шаль цвета фиалки! Аромат фрезии! Костюм табачного цвета! – вопил директор издательства. – Да вам, милейший, надо справочник садовода писать, а не порнографическую литературу!

– Вообще-то я мастер пейзажной лирики… – промямлил мистер Фицрой.

– Оно и видно! – гаркнул мистер Смитсон, да так громко, что у мистера Фицроя заложило левое ухо. – Для пейзажной лирики, видимо, логика не важна! Но она важна – представьте себе! – для порнографической литературы! Если вы пишете, что на даме не было ничего, кроме легкой шелковой шали, то явившийся в эту же минуту кавалер не может срывать с нее невесть откуда взявшийся корсет!

Мистер Фицрой глубоко вздохнул.

– Я вообще сомневаюсь, что вам когда-либо доводилось видеть дамский корсет! – добавил мистер Смитсон. – Иначе вы бы знали, как непросто его «сорвать».

На этом разъяренный директор, наконец, выдохся и, тяжело опустившись в кресло, устало молвил:

– Аванс вернете моему секретарю в течение двух недель, и чтобы я больше вас не видел. И учтите: лучшее, что вы можете сочинять за деньги – это тексты для этикеток!

Мистер Фицрой медленно брел по шумной Оксфорд-стрит, скользя невидящими глазами по витринам магазинов. Никогда еще перспектива окончить свои дни в мутных водах Темзы или под колесами поезда не казалась ему столь реальной.

Внезапно внимание отчаявшегося мастера пейзажной лирики привлекла непривычно скромная витрина: полки были сплошь заставлены склянками разной формы и величины с разноцветной жидкостью. На криво приклеенных этикетках кривым же почерком было написано: «Жасмин», «Лаванда», «Ландыш», «Роза» и т. п. – всего мистер Фицрой насчитал порядка двадцати пяти наименований. Заинтригованный, мистер Фицрой толкнул дверь в лавочку.

Звякнул колокольчик, и навстречу несостоявшемуся порнографу устремился рой дивных ароматов и их хозяин – полноватый лысый человечек с оттопыренными ушами и очень живыми глазками, которые мигом обшарили вошедшего с ног до головы и зажглись хитрым огоньком.

– Желаете приобрести что-либо для придания приятного аромата вашему жилищу? – любезно спросил человечек.

– Я, собственно… – замялся Джозеф Фицрой. – Так это у вас для комнат ароматы?

– Именно так! – кивнул человечек.

– Ах, как интересно! – воскликнул мистер Фицрой. – А как же…

– А вот я вам сейчас покажу! – радостно пискнул человечек и скрылся под прилавком, откуда через секунду вынырнул снова с охапкой разноцветных подушечек, к каждой из которых, словно мышиный хвост, была приделана яркая тесемка. – Вот, глядите! Берете подушечку, брызгаете на нее из флакона, а затем вешаете в комнате – в любом месте, где вам заблагорассудится! Аромат держится несколько дней!

Человечек с видимым удовольствием наблюдал, как пораженный мистер Фицрой изучал подушечки.

– По-моему, это очень полезное изобретение! – восхищенно лепетал Джозеф Фицрой. – От клиентов, наверное, отбоя нет?

Тут лицо человечка приобрело страдальческое выражение.

– К сожалению, не могу так сказать, сэр. Есть, конечно, пара понимающих господ и дам… Но, по правде, я подумываю съехать в менее бойкий район…

Повисла неловкая пауза.

И тут вдруг мистер Фицрой вспомнил напутственные слова мистера Смитсона.

– Послушайте! – вскричал он. – А давайте, я сочиню текст для ваших этикеток! Я, знаете ли, мастер пейзажной… ну, неважно. В общем, давайте попробуем! Я готов сочинить на пробу даже бесплатно!

Глазки маленького человечка вновь зажглись азартным огнем, и недолго думая, он согласился.

Спустя три дня в витрине магазина появилась отдельная полка, на которой были выставлены семь склянок с красивыми этикетками, исписанными каллиграфическим почерком и украшенными затейливыми виньетками. Склянка с жасминовой водой была снабжена, например, таким текстом: «Почувствуйте себя китайским императором! Изысканный, свежий аромат жасмина превратит ваши комнаты в покои императорского дворца!». Этикетка на бутылочке розовой воды уверяла, что любая дама, воспользовавшаяся содержимым бутылочки в своем будуаре, «ощутит себя вавилонскою царицею», а склянка с лавандой рекомендовалась как средство, «незаменимое для каждой хозяйки, которая желает произвести приятное впечатление на своих гостей и удивить их тонким ароматом в гостиной».

За неделю было продано сорок восемь склянок ароматной воды, а Джозеф Фицрой стал главным (и единственным) рекламным директором линии «Дивных ароматов рой». Спустя полгода владелец магазина сделал бывшего пейзажного лирика своим партнером, и, повинуясь минутному порыву, мистер Фицрой отпраздновал это событие, отправив мистеру Смитсону благодарственную телеграмму следующего содержания: «Были правы насчет этикеток тчк Искренне Ваш Фицрой».

Люси Хоупленд пролила горячий кофий на мемуары полковника Аддерли.

«Что же, – возможно, скажете вы, – ничего удивительного: хорошую секретаршу нынче не сыскать, а эти юные особы, только что закончившие школу, одно и умеют, что пить ведрами хозяйский кофий да имущество портить». И нам трудно будет с вами не согласиться! Да и сама Люси Хоупленд не нашла бы, что возразить на эти справедливые замечания. Сидя над утопающими в коричневой луже бумагами, она думала: «Ну, всё, теперь леди Аддерли меня выгонит без рекомендаций, но сперва оторвёт мне голову – и будет права!»

Леди Аддерли, вдова полковника Аддерли, была дамой крупного телосложения и сурового нрава – сочетание, благодаря которому она была похожа на военного гораздо больше, чем ее покойный супруг, никогда не отличавшийся ни статью, ни особенной живостью характера. Зато леди Аддерли обожала своего мужа неистово, компенсируя некоторую меланхоличность его натуры собственной исступленной страстностью. Когда же полковник скончался, медленно поджарившись на неугасимых углях любви своей супруги, леди Аддерли решила увековечить память мужа и издать его мемуары. Нельзя сказать, что жизнь полковника Аддерли была полна потрясающих событий и невероятных встреч (самой невероятной была встреча с будущей супругой – она же, как впоследствии выяснилось, стала и самым потрясающим событием), однако дневник полковник все же вёл – а кто в наши времена не ведёт?

И вот для того, чтобы расшифровать каракули полковника и отпечатать то, что останется после строгой цензуры леди Аддерли, и была нанята Люси Хоупленд. Ей отвели комнатку во втором этаже невзрачного особняка на Арчер-стрит, и каждый будний день, с 9.00 до 12.00 Люси вчитывалась в пожелтевшие страницы, усеянные разбегающимися во все стороны иероглифами покойного вояки. С 12.00 до 12.30 был перерыв на ланч (мрачная экономка, миссис Дудл, приносила поднос с кофейником и двумя бутербродами с лососевой и говяжьей пастой), а с 12.30 до 16.00 Люси зачитывала расшифрованное супруге мемуариста, леди Аддерли. Последняя давала указания, какие фрагменты отредактировать, а какие вовсе выбросить (в основном, вырезались те места, в которых полковник намекал на неистовый нрав своей дорогой жены).

Две недели всё шло как по маслу – Люси расшифровывала, зачитывала, перепечатывала и была вполне довольна доставшимся ей местом. И надо же было случиться такой неприятности с этим кофием! Люси сидела над кофейной лужей, стрелки часов приближались к 12.17, а это означало, что через тринадцать минут в комнату войдет леди Аддерли, чтобы прослушать очередную порцию воспоминаний покойного супруга. Люси, словно загипнотизированная, смотрела прямо перед собой и еле слышно шептала: «Надо что-то придумать! Придумать! Что-то придумать!» Но ничего не придумывалось. И вот, когда стрелка часов дошла до 12.25, Люси услышала голос матушки Агнессы.

Тут необходимо сделать отступление и объяснить, какая такая матушка Агнесса. С восьми до семнадцати лет Люси училась в монастырской школе и жила там же, при монастыре. До сих пор каждую ночь ей снились длинные коридоры из серого камня, слышался шорох монашеских одеяний и звон ключей. Матушка Агнесса преподавала латынь и древнегреческий. Когда Люси покидала монастырь, наставница сказала: если попадешь в беду, сосредоточься и мысленно позови меня – я непременно помогу тебе! Тогда Люси подумала, что матушка слегка не в себе, как и большинство обитательниц монастыря. Достаточно вспомнить преподавательницу истории матушку Катерину, которой по пятницам казалось, что она – голубица, и тогда матушке Барбаре (курс общей гигиены и физические упражнения) приходилось весь день следить, чтобы «голубица» не выпорхнула в окно. В остальные дни матушка Катерина была абсолютно нормальной. Что же касается матушки Агнессы, то она не соврала – явилась на помощь без промедления, как и обещала.

Итак, в 12.25 Люси явственно услышала голос матушки Агнессы, которая трижды повторила одно слово – «spectrum». По-латыни это означало «призрак». Еще три минуты Люси потратила на то, чтобы понять, к чему вела матушка Агнесса, но в 12.28 девушку, наконец, осенило, а ровно в 12.30 в комнату вплыла леди Аддерли.

– Ну, милочка, что нового… – начала было почтенная вдова, но осеклась, заметив кофейное месиво на столе и застывшую секретаршу, глядящую перед собой, словно загипнотизированный удавом кролик.

– Люси, что случилось?! – вытаращив глаза, свистящим полушепотом спросила леди Аддерли.

– Ах, мадам, – словно очнувшись от сна, сдавленно побормотала Люси и обвела мутным взором комнату, – я уж и не знаю, как сказать вам…

– Да уж как есть, так и сказать, – молвила хозяйка, уперев руки в боки и поджав губы.

– Я читала, – сглотнув, начала Люси, – а кофейник стоял рядом. И вдруг в комнате слово ветер задул – холодный такой, сырой! И прямо над бюро – вон там – появилось сперва как будто бы облако, такое серое, зыбкое. А потом из этого облака появился ОН!

– Кто это – он? – подозревая неладное, спросила леди Аддерли.

– Ваш супруг, мадам, – плаксивым тоном ответила Люси и приложила к абсолютно сухим глазам уголок носового платочка. – Призрак!

– Да что вы мелете, Люси, – раздраженно молвила почтенная вдова. – Не бывает никаких призраков!

– Вот, он так и сказал, что вы не поверите! – продолжала хныкать Люси.

– Гм, гм, – пожевала губами леди Аддерли, – и что же дальше?

– А дальше господин полковник подошел – то есть, подплыл – к столу и сказал: «Передайте моей супруге, что я не хочу, чтобы мои воспоминания были изданы!», а после, не успела я и глазом моргнуть, опрокинул полный кофейник прямо на рукопись!

– Вот как, – с сомнением в голосе сказала леди Аддерли. – Что-нибудь еще?

– Еще сказал, – Люси очень натурально потупилась и, словно бы стесняясь, скомкала платочек, – что любит вас по-прежнему и очень скучает…

– Ну, ничего, потерпит, – сказала леди Аддерли. Как ни любила она своего мужа, но на тот свет торопиться вовсе не собиралась.

В тот же день леди Аддерли приняла решение – мемуары полковника не издавать, облитые кофием листки высушить и спрятать в сейф, а Люси отпустить с премиальными в размере один фунт три шиллинга и восемь пенсов.

Оказавшись на воле, Люси первым делом отправилась на почту и отправила матушке Агнессе благодарственное письмо (не забыв справиться в постскриптуме о здоровье матушки Катерины), а затем пошла в театр «Русалка» наниматься в актрисы. И надо сказать, что на руководство театра Люси произвела самое благоприятное впечатление, так что уже через две недели она дебютировала в постановке «Сердечные муки мисс Р.», которая шла при полном аншлаге два месяца и три дня!