Ответственный редактор Юлия Потемкина

Редактор Ольга Свитова

Дизайн и верстка Дмитрий Черногаев, Андрей Бондаренко

Корректоры Юлия Молокова, Наталья Витько

В самолетах я очень люблю писать в своих записных книжечках. Так я не теряю время, а как бы приобретаю его. Поэтому все это практически написано на маленьких откидных столиках высоко в небе над землей.

Вот я и решил собрать вместе все эти заметки. Пускай будет типа продолжение “Заметок пассажира”, тем более что многие истории, обозначенные штрихом в первой книге, в этой расцветут, и, наоборот, важные штрихи к историям из первой книги появятся во второй. И потом, “Заметки пассажира” – это поезд и железная дорога. А “Заметки авиапассажира” – это самолет и небо.

Я позволил себе в этой книге чуть-чуть изменить некоторые фамилии ее героев. Это мои друзья, которых я люблю. Больше того – возможно, как бывший психиатр, – я стараюсь не замечать в тех, с кем общаюсь, недостатков, с лихвой обладая ими сам. Фамилии я изменил только с одной целью: быть более свободным в мелочах, которые описываю и которые все помнят по-разному. Да и не мелочи тоже все помнят по-разному. Я хотел защитить себя от дружеских наездов, мол: “Старик, что-то ты приврал…” – “Ну, приврал. Так это же не про тебя. Фамилия-то другая. Видишь?..” Впрочем, некоторые фамилии остались неизмененными. Почему? Сам не знаю. Как-то так легло. И вообще неважно, какую фамилию носит герой.

Вот, собственно, и все, что я хотел “зарегистрировать”.

Советую взять эту книгу с собой в самолет и забыть ее в кармашке впереди стоящего кресла. В нем обычно лежит много всякой ерунды, включая гигиенические пакеты. Никогда не видел, чтобы кого-нибудь в самолете тошнило. К счастью. Или к несчастью. Потому что если увидел бы, то с удовольствием описал в этой книге.

Я никогда не хотел быть летчиком. Моряком – да, но не летчиком. Не знаю почему. Отец моего школьного друга Володи Горбоносова был летчиком. Он летал на Кубу, в Америку и даже в Японию. А в конце 60-х это было очень круто. Звали его Николай Никитич.

У Вовы была привезенная папой из США фантастическая куртка. Такой я не видел даже потом ни в одной стране мира. Куртка была ярко-зеленая, стеганая, на красной – нет, на малиновой – подкладке. Такой получался Понтий Пилат из еще не прочитанного и не изданного “Мастера и Маргариты”. Казалось, Вова попал в пасть крокодила. Куртка была Вове сильно велика, но это было неважно. Такой цвет и сегодня, в нынешнем, пестром мире, привлек бы внимание, а тогда в сером мире, на фоне серых пятиэтажек Вова выглядел как светофор. Ярче даже оранжевых курток, которых у дорожных рабочих в ту пору еще не было.

Еще у Вовы были джинсы Levis.

“Я надену джинсы Levis, майку фирмы Adidas, и тогда, ты не поверишь, мне любая девка даст”. Ощущение, что это я тогда сочинил. Но если появятся другие авторы, я не против – бороться за свои авторские права я не буду.

Еще у Вовы был стерео– (!) магнитофон (!) японский (!), с двумя колонками (!), и назывался он Аkai (!). Колонки и магнитофон стояли закрытыми целлофановыми чехлами, чтобы не пылились. Они были украшением малогабаритной двухкомнатной квартиры. Еще у Вовы было много больших перламутровых раковин. Они стояли везде и на всем. И на колонках магнитофона тоже.

Я собирал значки, и Вова однажды подарил мне такой, который давали очень крутым летчикам за долгие и важные перелеты. Значок я сохранил. Это такая серая медалька: металлический кружок, висевший на серых аэрофлотовских крылышках. На медальке изображен самолет, сверху, над самолетом, написано “Москва – Токио”, снизу, под самолетом, – “Аэрофлот”. А на обратной стороне медальки – пять олимпийских колец и надпись “В память полета на XVIII Олимпийские игры 1964 год”.

Николай Никитич вел свой воздушный корабль даже с Леонидом Ильичом Брежневым на борту. В общем, Вовин папа был настоящим летчиком.

Вова рассказывал, что его папа никак не мог привыкнуть к смене часовых поясов и по ночам часто разогревал себе щи и громко ел их.

А еще он, возвращаясь после длительного полета поздно ночью и слегка “под мухой” (летчик “под мухой”!), раздевался до трусов в маленькой прихожей, чтобы никого не будить. И, стоя в центре проходной комнаты своей двушки, где все давно уже спали, командовал: “Всем спать!”

Я хорошо запомнил эти Вовины рассказы.

Наверное, я все-таки завидовал Вовиному папе. И Вове тоже. Но летчиком я быть не хотел. Архитектором, врачом, моряком – да, а летчиком – нет. А Вова летчиком стал. Сразу. И я несколько раз видел его в форме. И потом, уже сильно потом, когда я много начал летать в разные точки земного шара, я внимательно слушал и сейчас слушаю фамилию командира корабля. Все жду, когда скажут: “Командир корабля Владимир Николаевич Горбоносов приветствует пассажиров”. И тогда я передал бы ему записку через стюардессу, что, мол, Вова, я, Андрей Бильжо, сижу в твоем самолете. И Вова тогда вышел бы ко мне в салон в своей летной форме и пригласил бы меня в кабину своего авиалайнера. И я увидел бы землю не через круглый иллюминатор, как все, а так, как ее все время видят летчики.

Но Вова не управляет самолетами, в которых я летаю. Он, наверное, в каких-то других небесах… А я продолжаю ждать, когда он появится.

Впрочем, однажды – да нет, дважды – я сидел за штурвалом самолета, но это уже следующий рейс.

Мой друг уже не из школьного прошлого, а из сегодняшнего настоящего, тоже Вова, но Громовольский, – человек очень увлекающийся. Однажды увлекся вождением самолета. Надо сказать, что до этого Вова во времена застоя от нечего делать учил японский язык и достиг в этом довольно больших, но в то время ненужных успехов. Учился Вова тогда, между прочим, в Физтехе. Эти штрихи к его портрету подчеркивают безусловную Вовину целеустремленность. И я даже сказал бы упертость – в хорошем смысле этого слова. Вова, если не во всем, то во многом, пытался дойти и доходил до самой сути. Вождение самолетов, конечно, не стало исключением. Обычно Вова рассказывал красиво и романтично о том, какие бывают облака и как они называются. А потом как-то он позвонил мне и спросил, был ли я когда-нибудь в Великом Устюге.

Я сказал, что нет и что давно хочу там побывать. “Ну вот и отлично, – обрадовался Вова. – Первого мая полетишь туда со мной?”

Драматург, режиссер и телеведущая Дуня Смирнова обладает способностью четко и лаконично формулировать свои мысли, которые, в свою очередь, являются результатом довольно тонких наблюдений. Как-то Дуня заметила: “У Бильжо низкий порог отказа…” Сказала как отрезала.

Почему я, будучи психиатром и зная про себя много, не мог понять такой простой вещи, от которой не раз страдал и оказывался в идиотских ситуациях?! Вот и сейчас я не смог отказать Вове и согласился с ним лететь. В глубине души, конечно, надеясь, что полет не состоится.

Утром 1 мая 2002 года я прибыл в аэропорт “Мячково”. Все участники экспедиции находились в приподнятом настроении с элементами эйфории, явно произрастающей из чувства страха. Вова был серьезен. Ведь он будет за штурвалом. Слава богу, с инструктором. Мы несколько часов томились в ожидании разрешения на вылет. И когда я уже надеялся на то, что мы не полетим, и тайно радовался этому, – разрешение дали.

“Сань, давай с нами. Ты в Великом Устюге был?” – это наш инструктор спрашивает другого летчика. “Нет, – отвечает Саня в тренировочных штанах и домашних тапочках без задников. – Да у меня и вещей с собой никаких нет, и вечером в гости надо идти с женой”. – “Да ладно… Щетку зубную там купишь. Полетели”. Саня набирает по мобильному номер: “Тань, тут такие дела, короче, я должен лететь в Великий Устюг. В гости одна сходи. Буду дня через два-три. Ну, давай, целую”. – “Серега, а ты? Бери Зинку”. (Зинка – жена Сереги, стоит тут же, рядом.) Серега – бортмеханик. “Полетели!” – “А че? Полетели”.

Эти трое приняли решение лететь в другой город за считаные минуты.

Настоящий летчик должен быстро принимать решение. Три человека вообще без багажа и в домашних тапочках влезли в самолет. Мы загрузили свои вещи. Взяли много вина, чтобы было весело лететь и что пить в Великом Устюге. Не водку же?!

А в самолете выпили. И не раз. Потом бортмеханик говорит: “Я забыл вас на земле предупредить, что в самолете нет уборной”. А мы уже в воздухе, и высоко. Короче говоря, писали в бутылочку из-под только что выпитого вина. Таким образом и определяли, как работают у нас почки. Писать в бутылочку было нелегко. А что делать?

“Андрюха, хочешь порулить?” – вдруг неожиданно спрашивает меня Вова. И я сел за штурвал самолета.

Конечно, все делал инструктор, а я только подчинялся ему и не сопротивлялся. Главное, не сопротивляться. Никакой инициативы. Я сидел в наушниках и слышал все переговоры. Может быть, тогда, ненадолго, я захотел быть летчиком. Ненадолго. Я отлично понимал, что это занятие не для меня. Надо же реально оценивать свои возможности. Вот смог бы я, например, без вещей и в домашних, без задников, тапочках улететь в другой город, буквально на Север? Нет, не смог бы. Вот об этом-то и речь.

Я очень недолго хотел быть хирургом, потом понял – не мое, потому что и в хирургии надо быстро принимать решение. А я бы долго взвешивал все “за” и “против”. Резать или не резать? Мучился бы до тех пор, пока резать было бы уже поздно. “Семь раз отмерь, один – отрежь” – это про меня, но не про хирурга. В общем, налюбовавшись облаками, я передал штурвал Вове, и вскоре он аккуратненько посадил самолет в аэропорту города Великий Устюг.

Великий Устюг – родина Деда Мороза. Этот пиаровский бред – на каждом доме, или такое ощущение, что на каждом. Теперь кому ни скажешь, что был в Великом Устюге, все сразу: “На родине Деда Мороза?”

Добились своего!

А что это старинный город с десятками церквей, с единственным уцелевшим резным иконостасом Троицкого собора Троице-Гледенского монастыря; с широкой, могучей уже Северной Двиной, образующейся здесь же от слияния рек Юг (устье Юга – Устюг) и Сухона, вроде как и не важно.

Город этот с историей большой (и Хабаров отсюда, и Дежнев отсюда), и красивый, и сохранился хорошо, так как далеко от железных дорог.

“Вот родина Деда Мороза – это да! Это интересно! Это стоит посмотреть”.

А вот водка “От Деда Мороза” – это сувенир.

“Вотчина Деда Мороза – это мощно!” А мы туда не поехали. Нам сразу предложили начать знакомство с этой “вотчины”. Но мы отказались, и на нас как на дураков посмотрели: мол, а зачем тогда приехали?

Устюжане – народ предельно добрый, я бы даже сказал – наивный. Диалект ярко выраженный, певучий такой, что заслушаешься.

В ресторан – заказывать банкет – отправили меня. Как в некотором роде знатока северной кухни. А в ресторане в меню какая-то ерунда – якобы европейская кухня. Я стал спрашивать, а где же шаньги, морошка, латка, грузди, наконец? “Дык, нет ничего. Повар-то, дык, отдыхает. Дома, дык. Дома, дык, все это есть. А в ресторане, дык, нетути”. Я стал говорить, что мы из Москвы прилетели специально, чтобы кухни северной попробовать. В общем, запел. Наконец получил ответ: “Дык, мы попробуем, приходите”.

Вечером стол ломился: грузди, большие, голубоватые на разрезе; шанежки с картошкой-да, брусникой-да, черникой-да. “Дык, из дома принесли все. Дома-да сготовили, дык, и принесли”. Да тут уж и водочка пошла – куда без нее? Не закусывать же все эти яства вином французским? Представляете, на столе грузди, а вы вино французское пьете? Глупо, дык.

Улицы в Великом Устюге широкие, как проспекты. Народу мало, все уехали на другой берег Северной Двины, где у устюжан дачи. Нам захотелось прокатиться по Двине на пароходе. Мы пошли вдоль берега и увидели маленький пароходик, что большая редкость, так как судоремонтный завод был уничтожен, ровно как и флот. А ведь ходили по северным рекам суда, и сколько! Это же был единственный вид транспорта. Вообще грустная эта тема. Ну ее, эту тему, в баню!

Видим девушку, стоящую у пароходика. “А где капитан?” – спрашиваем. “Дык, в бане парится… А че надоте?” – “На пароходе хотим покататься”. – “Дык, покатаем…”

Минут через десять в пижаме и тапочках вышел раскрасневшийся капитан. И, не заходя домой, поднялся на пароход, пришвартованный тут же, и мы отправились в путешествие по Двине. Через два часа, насладившись красотой, мы с трудом всучили ему двести рублей, так как он долго отказывался от денег: “Дык, не надоть”.

А еще в Устюге мной было обнаружено издательство “Советская мысль”. И я тогда подумал: “Вот она куда спряталась, советская мысль, оказывается. Ушла в подполье, дык”.

По всему Великому Устюгу стояли большие почтовые ящики для писем Деду Морозу. И я вспомнил по этому поводу анекдот, который всегда очень любил и люблю. Вот он. “Мальчик пишет письмо Деду Морозу: «Дорогой Дед Мороз! Папы у меня нет, мама – учительница, зарплату не получала восемь месяцев. Мы живем плохо. У меня нет ни шапочки, ни варежек, ни валенок, и я не могу гулять. Пришли мне, пожалуйста, Дед Мороз, шапочку, валенки и варежки». Письмо вскрыли в почтовом отделении работники почты. Прочли, прослезились. Сами не получали зарплату уж восемь месяцев. Собрали денег, сколько есть. Купили мальчику шапочку, валенки, а на варежки денег не хватило. Отправили посылку от Деда Мороза. Мальчик получил посылку и пишет Деду Морозу ответ: «Спасибо тебе большое, Дедушка Мороз! Получил я от тебя шапочку и валенки, а варежки, наверное, украли работники почты»…”

Еще один раз из аэропорта “Мячково” я летал с тем же Вовой Громовольским. Собрались мы на Соловецкие острова. Всё на Север нас тянуло почему-то. Всё на Север!

Здесь надо сказать, что я только что, буквально вечером накануне нашего вылета, прибыл из довольно длинной анимационно-фестивальной поездки по воде. И в этой поездке был такой момент. Стою я на палубе, и наш пароход проплывает город Череповец. Погода замечательная, а из труб череповецких заводов вертикально вверх уходит и растворяется где-то там высоко-высоко в небесах разноцветный дым. Красиво. Но страшно. Я тогда подумал: никогда я бы не хотел здесь еще раз побывать. Нечего здесь делать!

И вот утром, буквально не разбирая вещей, а лишь уменьшив их объем, я уже в аэропорту “Мячково”. И летим мы, как сказано было выше, на Соловки. У меня же “низкий порог отказа”, как известно. Да еще в узком кругу я слыву знатоком Соловков. Не раз там бывал (читай “Заметки пассажира”). И вот в небе выяснилось, что нам посадку на Соловки не дают. Потому что там… ну, кто-нибудь попробует отгадать?.. Не буду долго мучить, потому что отгадать невозможно. Посадку нам на Соловки не давали потому, что там находился Юрий Михайлович Лужков. И мы вынуждены были посадить свой самолет в городе… точно, Череповце. Так с интервалом менее чем в сутки я очутился в городе, который только что видел с палубы корабля.

Череповец оказался довольно чистым и даже с одним (тогда) итальянским рестораном, куда и мы собрались. Предварительно, правда, заехали в гостиницу. Там, в гостинице, я решил прилечь на несколько минут и бросил свою свежевыбритую голову на местную череповецкую подушку. О ужас! Тысячи черенков куриных перышек, коими подушка была эта набита, воткнулись в мою голову.

Это была первая моя поездка за границу. Мама тогда ушла на пенсию, отработав в школе завучем, и пошла в гостиницу “Белград” администратором. Вот она-то и познакомилась там с симпатичной болгаркой Златкой, которая любезно пригласила ее, маминого, сына (то есть меня) в гости: мол, мой муж художник, ваш сын – художник, ну и так далее. Такой шанс! Я работал тогда уже в Институте психиатрии, рисовал карикатуры, посылал их на многочисленные заграничные конкурсы, откуда получал иногда ответы и даже каталоги выставок карикатур со своими рисунками. Но никаких особых успехов в этом направлении у меня не было.

Важным для советских карикатуристов и легендарным был конкурс в городе Габрово. Вот я и врал на комиссии при парткоме, состоящем из ветеранов, что еду на этот конкурс защищать интересы нашей великой Родины. Ветераны, надо сказать, были довольно противные и сильно ко мне приставали, задавая глупые вопросы. Типа: “Сколько орденов у комсомола и какая столица Болгарии?” По-моему, ветеранам просто не нравилась фамилия Бильжо, и они не хотели отправлять Бильжо в Болгарию.

Но я все-таки, назло ветеранам, улетел в Софию, а оттуда маленьким самолетом – в маленький городок Разград, состоящий… из пятиэтажек чуть получше тех, что окружали меня в Москве. То есть это был обычный московский микрорайон в Болгарии. Жил я в семье. Делать было абсолютно нечего. Глава семейства был довольно известным в Болгарии художником с большой мастерской. Но что я ему? А еще у меня образовался розовый лишай, и все тело и шея покрывались розовыми пятнами. Дело, между прочим, заразное. В общем, настроение было поганое, и я понял, что из этого места, то есть из Разграда, и от этих симпатичных людей надо куда-то валить. Я все розовею и розовею, и все больше и больше покрываюсь пятнами. Я знал, что помочь может только море и солнце. Солнце было, но не ходить же пятнистым, голым, розовым животным по маленькому городу Разграду. Не хватало еще угодить в местную психиатрическую больницу.

Параллельно этому существованию я покупал много книг, причем изданных нашими советскими издательствами, но у нас их купить было невозможно. “Как я это повезу?” – такого вопроса у меня не возникало. К книгам прибавился еще мужской вельветовый костюм-“тройка”; женская кожаная потертая куртка и много всякой болгарской ерунды, тогда казавшейся эталоном моды.

И вот когда мой розовый лишай достиг апогея, я вспомнил, что у меня есть еще адрес какого-то болгарского гражданина, живущего под Варной. Я набрался смелости и сказал хозяевам, что очень им благодарен и что очень хочу на море, которого никогда не видел (соврал), и мечтаю увидеть Варну – город моей мечты.

Все книги в чемодан не помещались, и мне дали еще сумку. Плюс вельветовый костюм-“тройка” в руках (нельзя же было его класть в чемодан – помнется). Желая сделать мне приятное и видя мою неутолимую любовь к книгам, хозяева подарили мне трехтомник местного болгарского классика на русском языке под названием “Табак”. Трехтомник о войне. Я был в шоке – и в розовых сливающихся пятнах.

Рано утром на машине с не очень радостным, но гостеприимным хозяином я поехал в Варну. Там мы заехали к его родственнику, перекусили и поехали искать того человека, чей адрес у меня был. Уже стемнело, когда мы вдруг оказались в цыганском таборе. По улице бегали цыганские дети. Мы спрашивали их, где находится домик, чей адрес у меня был, ну, допустим, господина Б (я не помню, как его звали). Господина Б мы нашли. Он был по пояс гол, волосат, толст и негостеприимен. Интерьер, который его окружал, я запомнил на всю жизнь, ибо больше таких я за всю свою жизнь не видел.

Все было в искусственных цветах (может быть, он их производил). И мне показалось, что я на кладбище. Обои тоже были в крупных цветах, в тех местах, где их не закрывали ковры в крупных цветах тоже. В дверях толпились цыганские дети, и кто-то из них уже пытался открыть мой чемодан.

“Ты уверен, что ты хочешь здесь остаться?” – спросил мой старший друг-художник. Что я мог ему ответить? Мне было плохо и страшно. “Да, – сказал я, – я хочу здесь остаться”. И я остался, но ненадолго. Как только уехала машина, которая меня сюда привезла, хозяин сказал мне, сколько я ему должен заплатить за ночь. Таких денег у меня не было точно. Он посмотрел какой-то янтарь, который везли тогда с собой все советские туристы на обмен, и ухмыльнулся. В два часа ночи с неподъемным чемоданом с книгами, с сумкой с вельветовым костюмом-“тройкой” и трехтомником болгарского классика “Табак”, под улюлюканье неспящих цыганских детей, я шел в темную звездную болгарскую ночь. Я не знал ни названия улицы, ни номера дома, ни номера квартиры родственника художника. Но я их нашел! Как? Есть вещи, и это говорю я – психиатр, на которые нет ответа.

Встретили меня очень неприветливо. (А что, собственно, радоваться какому-то русскому, пришедшему среди ночи. Хорошо, что еще не спустили с лестницы.) Жил я у этих людей. Вставал рано утром и шел на пляж. За зонтик надо было платить. Поэтому, как только видел я контролера – а эта сволочь появлялась каждые двадцать минут, – я выскакивал из-под зонтика. Кожа с меня слезала лоскутами (чего я, собственно, и добивался). Денег было наперечет, да и это я сумел, выпив сухого болгарского вина с симпатичным болгарином, потерять, так как симпатичный болгарин исчез с моими деньгами. “Кисло мляко”, которым я питался, в меня уже не лезло.

Я испытал сильное чувство счастья, переступив порог представительства “Аэрофлота”. “Я хочу улететь как можно быстрее на родину. В Москву. Поменяйте мне, пожалуйста, билет, я вас очень-очень-очень прошу. Я хочу домой…” Я хотел еще добавить, что я хочу домой к маме, но постеснялся. Вид у меня был такой жалкий, что, наверное, отказать мне не смогли. Утром следующего дня я был уже в аэропорту. Первое, что я сделал, я забыл в туалете трехтомник “Табак”, и мне стало как-то легче.

В Москве, в “Шереметьево”, мой чемодан осматривали особенно тщательно и перелистывали все книги. Булгакова, Ахматову, Мандельштама, Цветаеву, Окуджаву… “Что вы ищете?” – скромно спросил я пограничника. “Запрещенную литературу, а также порнографию”, – строго ответил он. Родина была не очень довольна моим возвращением. Как всегда.

Вельветовый костюм-“тройку” я носил долго. Надевал его по важным случаям. И выглядел в нем полным идиотом. Когда я это понял, я его больше не носил. Кожаная потертая женская куртка живет до сих пор на даче. Она не имеет сноса. Книги тоже живут до сих пор на книжных полках, напоминая о моей поездке в Болгарию.

Каждый раз, каждый раз, когда я улетаю за границу и стою в очереди к окошку паспортного контроля, я начинаю дико волноваться. Какая-то абсолютно беспричинная тревога рождается в недрах моего подсознания. И не надо ёрничать. Я кристально чист перед Родиной. Мне кажется, эта тревога уходит корнями глубоко в почву нашего недалекого советского прошлого. В его легендарное “не положено”. Это была, конечно, гениальная формула. Любой вопрос – почему? кем? когда? – был бессмысленным. На все был один ответ: “Не положено”. Отдавая свою краснокожую книжицу всегда неулыбчивой (не положено) девушке в окошко, я допускаю, что она может мне резко и холодно сказать: “А вы, Бильжо, собственно, куда это собрались? Вам туда не положено. И нечего здесь возмущаться. Не задерживайте граждан, не мешайте работать. Освободите проход”. Будучи человеком, испорченным медицинским образованием, к слову “проход” я автоматически мысленно подставляю слово “задний”. И что же получается? Какую фразу говорит девушка? Это притом что все внутри и так дрожит мелкой дрожью. А она: “Следующий!”

Мой друг – профессор архитектуры Евгений Асс – рассказал мне такую историю. Пограничная девушка в окошке долго смотрела на его фотографию в его же паспорте и на него. В общем-то, все как обычно. Но на этот раз стрельба глазами была затяжной. Пограничница отворачивалась в сторону, чтобы они, то есть ее глаза, отдохнули, а потом вновь и вновь повторяла этот свой визуальный этюд. Наконец, пристально в последний раз взглянув на моего друга, она сказала без тени сомнения, так сказать, подвела итог проделанной работе: “Не похож”. – “То есть как?” – удивился профессор, поправляя очков велосипед. “А так. Не похож, и все”. Архитектор долго вращал головой и, не стесняясь, показывал бдительной пограничнице свой левый и правый профиль. Ему пришлось применить все свое красноречие и все свое обаяние, чтобы убедить ее в обратном, то есть в том, что он похож на свою фотографию в паспорте.

Меня всегда ставит в тупик вопрос, который мне задают из пограничного окошка: “С какой целью летите?” Я никак не могу понять, с какой целью этот вопрос мне задают. Если представить себе искреннего и честного человека, что возможно, но довольно сложно, и представить себе, что он честно отвечает на поставленный вопрос, то могут получиться следующие варианты ответов. Первый: “Вы знаете, девушка, я очень люблю Францию (ну например). Ее культуру, вино, сыры. Еще я хочу встретиться там с мадам К. Между нами уже кое-что было. Ну вы понимаете… В общем, может быть, мы поженимся. Если честно, это цель моей поездки”. Второй: “Мне очень надо встретиться с г-ном К. Мы должны наконец подписать с ним договор о поставке крупной партии унитазов (ну например). Г-н К. почему-то тянет с подписью. Вы понимаете, без унитазов никак нельзя. Это основная цель моей поездки”. Третий: “Понимаете, девушка, я по профессии простой киллер. Мне заказали убрать г-на К, потому что он не отдает долга моему заказчику. И вообще, он, этот К., очень плохой человек. Ну вы понимаете? К. – цель моей поездки…”

Меня так и подмывает иногда использовать один из этих вариантов. Но я молчу. Ответ мне всегда подсказывает сама девушка в окошке. “Туризм?” – спрашивает она. И я утвердительно киваю.

Как-то я прилетел из одной страны, а через восемь ночных часов уже улетал в другую. Так получилось. Встречала и провожала меня одна и та же девушка в паспортном окошке. Увидев меня, она обалдела, а я – обрадовался. Вот она не задавала мне никаких вопросов. Возникло ощущение, что между нами что-то было. А между нами была действительно ночь.

Небольшой и не очень трезвой компанией мы возвращались из Праги. Мой друг Андрей Светиков купил резиновую маску Ленина. “А слабо пройти тебе в ней паспортный контроль?” – подначивал его я. Это, пожалуй, единственный раз, когда я видел улыбки на лицах девушек-пограничниц во всех окошках. Трудно поверить, но маску даже не попросили снять. Хохотали все. Когда я выходил из аэропорта, навстречу мне бежал запыхавшийся человек: “Не знаете, самолет из Женевы уже приземлился? Пассажиры прошли?” И я, находясь в контексте только что описанной ленинианы, не смог удержаться, что, конечно, очень некрасиво с моей стороны: “Я видел Ленина. Только что. Он уже прошел. Значит, самолет из Женевы приземлился, товарищ”. Каждый раз, каждый раз, когда я куда-нибудь улетаю и стою в очереди к окошку паспортного контроля, я начинаю дико волноваться. И, чтобы взять себя в руки, я начинаю представлять себе, как паспортный контроль проходила бы труппа улетающих на гастроли лилипутов. Вот интересно, их что, поднимают на руки, или подставляют табурет, или к ним выходит сама девушка-паспортистка из своего стеклянного терема? Я бы много отдал, чтобы увидеть эту сцену.

“И Родина щедро била меня березовым током, березовым током…” Ну конечно, никакого березового тока в природе не существует. Это чушь. Абсурд. Но надо попробовать включить свое абстрактное мышление, иначе легко угодить в психиатрическую больницу. Эта фраза пришла мне в голову, когда я проходил паспортный контроль в очереди второй час, уже прилетев на Родину. Недалеко от меня на своих золотых ногах стоял улыбчивый Николай Цискаридзе. Звезда отечественного балета, как мне кажется, сдерживал толпу от негодования. Если уж он спокоен и вместе с нами, то что уж роптать нам? Он-то спокоен и улыбчив, а вот Родина… Родина мрачна, напряжена и усердно ловит шпионов, тщательно проверяя паспорта у своих граждан, включая Николая Цискаридзе.

Почему такой строгий паспортный контроль только у нас, я понять не могу. Итальянцы, например, на вас вообще не смотрят, они разговаривают между собой. Как правило, о еде. Впрочем, как-то один итальянский пограничник разозлился, когда не очень новый русский человек, у которого он проверял паспорт, стоял перед его окошком и громко говорил по мобильному телефону. То есть практически повернувшись затылком к итальянцу. Тут итальянец дал итальянского темперамента, и у нашего “бычка” чуть не выпал телефончик и его большое “бычье сердце”, зажатое, как обычно, в левой подмышке. “Бычье сердце”, кто забыл, – это такая сумочка. Ее еще называли “пидораской”. Она была всегда набита деньгами и документами. Справедливости ради надо сказать, что как-то в том же окне в Италии я видел пограничника, который, проверяя документы, с не исчезающей с лица улыбкой говорил по своему cellulare (по-итальянски – мобильник). Я прислушался, речь шла, как я и писал выше, о еде. О том, что он будет есть сегодня в обед. О, это был большой список. К такому разговору нужно отнестись с должным уважением и пониманием.

А в арабских странах я видел, как проходят паспортный контроль женщины в парандже. Они поднимают шторку на доли секунды, причем так, чтобы сбоку увидеть лица было невозможно. Этот показ адресован исключительно пограничнику. И в этом смысле он, пограничник, видит у жен соотечественников то, что должен видеть только их муж. Он как гинеколог, в каком-то смысле.

В общем, паспортный контроль – это серьезное мероприятие. После его прохождения наступает облегчение. И не только у меня. Хотя бы судя по тому, с каким удовольствием большинство граждан вводит в себя различные алкогольные напитки. Причем с утра. Причем часто с раннего. И я в этом смысле совсем не исключение.

Беременных женщин, детей до восемнадцати лет и лиц, прошедших курс лечения от алкогольной зависимости, просьба на этом рейсе не лететь.

Ну вот, теперь я, как кандидат медицинских наук и в прошлом психиатр, с чистой медицинской совестью, не нарушая клятву Гиппократа, буду рассказывать про местечко под названием Коньяк. Все по порядку. Редакционное задание, которое мне дали, было сложным. Меня попросили не писать про Ла-Рошель, остров Ре, Сен-Мало, Нант, Тур, долину Луары с ее замками, про то, как варят варенье из помидоров и из них же делают ликер, про Мон-Сен-Мишель, про гектары садов, за которыми в замках ухаживают только два садовника. Не надо писать было про вина, про сыры, про устриц, про ржаные бретонские блины и сидр. Только про коньяк. “Пиши, Бильжо, про коньяк, тебе это ближе, в смысле – про выпивку”, – сказали мне в редакции.

Про Коньяк так про Коньяк. Это первый город в путешествии, отработал – и отдыхай.

В аэропорту “Шереметьево” я решил подготовиться к встрече с городом-героем Коньяком и в ожидании членов экспедиции выпил на родине сто граммов коньяка “Бастион” с лимоном и с бутербродом с красной икрой. Кстати, в Советском Союзе бутерброд с икрой в общепите называли “бусик” (бу. с ик.). “Мне сто грамм и бусик”, – так говорили в забегаловках.

Но я не буду отвлекаться от коньячной темы. Во всяком случае постараюсь. Итак, вкус коньяка “Бастион” я увозил с собой во Францию. Мне хотелось сравнить его с местным Hennessy и сказать: “А наш-то не хуже”. Но это только планы, в которые жизнь вносит свои коррективы… Подъехали остальные члены журналистской группы, спешившие в самолет. Ну, и за встречу – несколько раз виски, потом в самолете за полет не один раз (лететь до Бордо почти четыре часа), а потом за удачное приземление на французской земле, потом уже в автобусе за ночной пробег Бордо – Коньяк и за удачное размещение в гостинице. Это уже в номере у художника и моего друга Сергея Цигаля.

Пора спать. Утром нужно было все понять про коньяк и выполнить любой ценой задание редакции.

Утро в Коньяке было солнечным. Голова на плечах – тяжелой. Мысли путались. Собственно, вот они, мои путаные мысли.

Если бы у нас был город Водка, как все шутили бы на эту тему! А уж жителям Водки было бы каково? Даже окажись жители Водки абсолютными трезвенниками, что трудно себе представить, про них все равно говорили бы: “Иван Иваныч родился и умер в Водке. Так всю жизнь в Водке и прожил”. Как-то мрачно… А вот родился и умер в Коньяке – нормально. Звонко.

При въезде в этот город табличка “Коньяк” вот такая – Cognac, а при выезде она, эта табличка, перечеркнута красной полосой. Типа – “коньяк не пью”. Про какого-нибудь француза можно так сказать: “Все его детство прошло в Коньяке, потом он переехал в Шартрез, а умер в Шампани”.

На центральной пустынной улице стоят здания, на которых написано – Remi Martini, Camus, Hennessy. И мы нетвердой походкой пошли как раз в последний дом.

Всем понятно, что значит с похмелья вдыхать коньячные пары. Тем, кому непонятно, тот, я думаю, догадывается. Но вместе с этими парами я должен впитывать в себя еще и необходимую информацию о коньяке.

Кстати, мне запомнились два моих коньячных выпивания. Первое. Год 1973-й. Мы с Соловков приехали в Архангельск и оказались на квартире одного студента-медика, грузина. У него было несколько бутылок грузинского коньяка. Это тогда было очень круто. Он пожарил докторскую колбасу, крупно нарезал помидоры. Пили коньяк по полстакана. Было очень вкусно!

Второе. Уже на медицинской практике, после четвертого курса. С моим другом Мишей Юркиным мы взяли две бутылки коньячного напитка (что это? загадка), маленькие болгарские помидоры и хлеба. Сели на пригорок на солнышко. Хорошо было. Думал ли я тогда, что окажусь в городе Коньяк, в Доме Хеннесси. Да я и Хеннесси никакого не знал! Как жил?!

Так вот, звали его Ричард Хеннесси. Был он ирландец и должен был бы, по идее, дуть виски. Так нет, занесло его во Францию, где он воевал, стал правой рукой Людовика XIV (выходит, предал свой народ), был ранен в бою, эвакуирован на остров Ре, где замечательные виноградники, и начал заниматься двойной перегонкой вина. В результате у него получилась так называемая “вода жизни”. Так они во Франции называют самогон. Хеннесси смешивал разную “воду жизни”, мучился, искал (точно скучал по виски). Короче, получился у него этот коньяк. Теперь его по этому рецепту и делают. Я не буду вдаваться в тонкости технологии изготовления коньяка Hennessy. Вряд ли тот, кто читает эту книгу, станет его делать в домашних условиях.

Короче говоря, после окончания всех технических процедур приходит мастер цеха Ян Фелью. Он главный носитель всех секретов. Семь поколений в его семье передавали их из уст в уста. Он пробует, пробует, пробует, пробует. Часто ежедневно по двадцать пять раз. Но не стоит ему завидовать, так как Ян Фелью тот коньяк не глотает, а он его выплевывает, и так всю свою жизнь. И отец его, и дед, и дед деда. Все попробуют коньяк и выплевывают. Трудно в это поверить, правда? Я лично не поверил. Я взял в рот коньяк, попробовал его выплюнуть, да ничего у меня не получилось – проглотил.

Кстати, известный фотограф Игорь Стомахин рассказал про себя такую историю. Как-то раз в Испании он сильно опоздал на дегустацию вина. Ну, зашел в комнату, извинился, сел за стол, вокруг которого сидели люди, взял и выпил самый большой бокал (типа штрафная, виноват). Выяснилось, что все пробовали вина и в этот самый большой бокал сплевывали. Так что лучше никуда не опаздывать.

Вся черепица на цехах и хранилищах черная от коньячного грибка, который возникает благодаря испарениям. Называется грибок красиво – “Доля ангела”. То есть все ангелы коньяк нюхают. Это, конечно, лучше, чем нюхать клей “Момент”. Пускай нюхают. Мы, надо сказать, тогда тоже сильно нанюхались в погребах, хоть далеко и не ангелы.

В одном из залов хранилища, на старом дубовом столе стояла открытая бутылка с цифрой 1935 – то ли номер, то ли год. И здесь во мне проснулось школьное хулиганство. Я сделал первый глоток из горлышка и предложил Цигалю, который, конечно же, не заставил себя долго уговаривать. А может быть, цифра 1935 – это количество идиотов, которых зафиксировала видеокамера. Так что мы были 1936-м и 1937-м.

А как, собственно, правильно пить коньяк? Не из горлышка – уж точно. Приближалось время дегустации, и я решил все это выяснить.

В качестве аперитива нам предложили коньяк со льдом и яблочным соком, от чего я просто остолбенел, это уж точно хуже, чем из горлышка. Да меня в России засмеют.

И я “наехал” на главного дегустатора и стал требовать от него ответа: как правильно пить коньяк, из чего, когда, с чем, зачем? Он начал путать следы. Мол, как у вас принято, так и пейте. Я ему: “Не понял, что – и под селедку, и стаканами?” Он говорит: “Ну, если у вас такие традиции, то валяйте”. Я: “Да вы, значит, чтобы коньяк продать, на все готовы?” Он говорит: “В Англии смешивают вообще с шампанским, и мы молчим. А некоторые в Ирландии с виски употребляют, и ничего – живы. Кто во что горазд. А китайцы вообще коньяк в еду добавляют. Один известный шеф-повар трюфели в коньяке вымачивал. Это очень вкусно. Когда так вкусно, мы обычно говорим: «Как Христос в вельветовых штанишках». Это такое французское выражение, это когда полное и ни с чем не сравнимое удовольствие”. Но я все-таки добил этого дегустатора. Очень хотел узнать, как же правильно пить коньяк. Он сдался: “Коньяк вообще не пьют. Его дегустируют. Лучше всего это делать между десятью и двенадцатью часами утра. Когда «нёбо открыто». То есть все вкусовые рецепторы девственны”. Вот оно в чем дело, думаю. Значит, правильно винные магазины открывались в СССР в 11:00, когда у всех “нёбо открыто” и душа горит. “Коньяк наливают на донышко бокала, узкого сверху и широкого внизу (впрочем, это все знают) и сначала пьют глазами”. Внимание! Не закапывают в глаза, а только смотрят. “Слегка наполнив бокал, выбирают белый фон и наслаждаются цветом напитка. А в цвете этом и янтарный загар, и оттенок дуба, и карие глаза любимой, и солнце, и шоколад, и чай, и… это только цвет. Я, – продолжает дегустатор, – исключительно по цвету коньяк определяю. Потом коньяк надо пить носом. Это «первый нос» называется”. Опять внимание! Не капаем в нос пипеткой, а только нюхаем. “Немного согрев коньяк в ладонях и чуть покрутив его в бокале, опускаем туда свой нос и вдыхаем. А в этом запахе – цветы, виноград, корица, перец, ваниль, шоколад и многое другое. Каждый может услышать этот запах, если он не Буратино. Потом второй раз нюхаем – это «второй нос». А потом по нёбу его, по нёбу, чтобы через нёбо коньяк всосался и можно было почувствовать солнце, фиалки и что тебе хорошо”. Психотерапевт Хеннесси внушает тебе: “Очень, очень, очень хорошо”. И он прав.

Как же теперь я буду пить коньяк на своей Родине? Я же стал абсолютно испорченным человеком? Теперь сто граммов “Бастиона” не получится махнуть с бусиком.

Кстати, про лимон. Один из монархов наших, кажется Александр III, любил выпить и наливал коньяк в чайник. А чтобы его не заподозрили в алкоголизме, закусывал этот коньяк-чай лимончиком. С тех пор появилась сначала на Руси, а потом и в СССР традиция пить коньяк с лимоном.

Я помню, когда подолгу бывал в командировках в Ленинграде в конце 70-х, там на Невском была рюмочная длинная рядом с Дворцовой площадью. Зайдешь туда зимой, дух цитрусовый с ног сшибает. Дольку лимона за пять копеек в чековой голубой ленте брали все: и работяги, и адмиралы – и к стакану портвейна, и к ста граммам коньяку, и эстеты – к шампанскому. Хорошо было по-своему. Но это уже другая история.

Сидя в самолете, который попал, со слов командира корабля, в зону турбулентности, и, глядя, как наши соотечественники пускают по кругу уже не первую бутылку, и, потихонечку сам прихлебывая коньячок, я придумал следующую теорию. Придумал и записал. Вот она.

Употребляя алкогольный напиток в летательном аппарате, человек нейтрализует свою отрицательную энергию, проявляющуюся в чувстве страха, тревоге, раздражении, так как алкоголь обладает хорошим седативным, то есть успокаивающим, действием. В дальнейшем отрицательная энергия переходит в положительную, выражающуюся в веселости, дружелюбии, доброжелательности. Все это в целом позволяет самолету легче преодолевать всякие нехорошие энергетические преграды. (О, как раз вышли из зоны турбулентности!)

Сознание выпивших пассажиров воспаряет и как бы помогает лететь стальной птице. Полет проходит отлично. Все системы работают нормально. Здесь главное, конечно, не перебрать и не вывести собственных систем из строя, как это происходит ежегодно с одним доцентом из Самары, который целый год работает и не пьет, потому как находится в завязке. Наконец он покупает себе дорогой тур и отправляется отдыхать. Развязывает – то есть начинает пить он сразу в самолете, чтобы не терять драгоценного времени отпуска. Пьет он ежедневно, до встречи с “белочкой” (белая горячка, или алкогольный делирий). К обратному рейсу его доставляют на каталке с капельницей. Так он, за свой счет, знакомится с наркологическими клиниками разных стран мира. Своеобразный специализированный индивидуальный тур пьяного посла доброй воли. Я думаю, что надо выпить за его постоянство, но без самого доцента. Ему сейчас нельзя, он в завязке, у него еще все впереди… Или позади?

А вот еще одна история, правда, она связана не с самолетом, а с другим видом транспорта, но напрямую относится к туристическому алкоголизму, и поэтому я решил ее включить в этот рейс.

Мама с очень взрослым сыном как-то заранее, за полгода, купили дорогой тур по странам Скандинавии. Потом еще они звонили, волновались, не сорвется ли поездка. В турагентстве предположили, что это филологи или переводчики, а может быть, даже этнографы. Фамилия у них была, как показалось турагентам, типичная для людей этой профессии – КЕДА. Ну, а вдвоем – Кеды. В общем, сели эти Кеды в комфортабельный туристический автобус в Санкт-Петербурге и отправились в долгожданное двухнедельное путешествие. Дальше – коротко. Все две недели Кеды пили взятую с собой водку, сидя на заднем сиденье. На экскурсии, ясное дело, не ходили. Что они там забыли? То под одним, то под другим глазом у Кедов возникали фингалы. Так они выясняли, наверное, свои взаимоотношения. Из отелей Кеды несли всё. Как-то отодрали туалетную полочку и стационарный баллон с шампунем, но пришлось, к сожалению Кедов, все это вернуть. Зато на родину Кеды привезли с собой мешок туалетной бумаги. Не зря ездили этнографы! Да здравствуют Кеды! Вот она – гармония, сила, драйв. За это, мне кажется, тоже стоит выпить!

Итак, обратно в самолет, ведь русским и английским языком сказали: “Занять свои места и пристегнуть ремни безопасности”. Это всех касается, между прочим, только не уже достаточно “теплого” миллионера Скорцова, с которым, к несчастью или к счастью, в одном самолете и потом в одном отеле в Париже оказался мой друг Вова Тамторович. Огромного роста и такой же ширины, непросыхающий нефтяной сибиряк всем пассажирам басом объявлял: “Я – миллионер Скворцов!!!”

Начал миллионер Скворцов выпивать, как только сел в самолет. Не исключено, конечно, что еще до собственно посадки в кресло бизнес-класса он влил в себя чего-нибудь алкогольного. Скворцов пил много и смачно. И щедро угощал всех. Глядя на Скворцова, авиапассажиры понимали: “От этого предложения отказаться невозможно”. Еще Скворцов просил всех петь, а так как он любил очень песню “С чего начинается Родина”, как и еще один всем известный гражданин, имя которого, несколько измененное, носит любимая народом водка. Все авиапассажиры хором пели эту песню, ибо и от этого предложения отказаться было нелегко.

Скворцов особенно полюбил своего соседа Вову Тамторовича. “Еврей?” – риторически, с любовью спрашивал Скворцов, обнимая Вову Тамторовича за плечи.

Высадить миллионера Скворцова было невозможно – самолет, как ему и полагается, в это время был в воздухе. А сдать миллионера Скворцова – соотечественника, поющего песню “С чего начинается Родина”, – французам?.. Да от этой мысли вообще мурашки по коже. Это же чистой воды предательство.

В общем, самолет с песней удачно приземлился в Париже, и мой друг Вова с удовольствием потерял миллионера Скворцова из вида.

Как выяснилось позже – ненадолго. Вечером в парижском отеле Вова услышал шум, грохот, бой посуды, крики. “Миллионер Скворцов здесь”, – сразу понял Вова. “Месье, – обратился к Вове метрдотель по телефону поздно вечером, позвонив ему в номер. – Вы свободно говорите по-французски, а здесь один русский господин, он не говорит ни на каком языке… Помогите нам, пожалуйста…”

Вова спустился в бар. Барная стойка была разнесена вдребезги, бутылки разбиты. За столиком полуспал, полуплакал грустный и жалкий миллионер Скворцов.

На следующее утро Вова переводил, а миллионер Скворцов извинялся и застенчиво положил на столик завернутые в газету “Коммерсант” пачки долларов. Думаю, на эту сумму можно было бы сделать ремонт всей французской гостиницы.

Потом Вова переехал в другой отель и опять потерял, к счастью, из вида миллионера Скворцова. И опять, как выяснилось, ненадолго.

Первое, что услышал Вова, поднимаясь в самолет, улетавший в Россию, были слова известной песни “С чего начинается Родина”. Миллионер Скворцов пел и одновременно дирижировал уже находящимися в салоне пассажирами.

А в аэропорту “Шереметьево-2”, достав пачку долларов, миллионер Скворцов собрал вокруг себя всех бомбил и таксистов с горящими зелеными огоньками глазами: “Ну, кто повезет миллионера Скворцова? Давай паспорта!” Листая главные документы наших граждан, он вдруг засиял: “Вот, Скворцов и повезет миллионера Скворцова!” Повезет? Так Скворцову уже повезло!

Скворцовы исчезли в неизвестном направлении. Была осень, может быть, полетели на юг. Хотя нет, скорее всего, один Скворцов остался здесь замерзать, а второй – улетел к себе на нефтяную скважину. Согреваться.

Пройдя паспортный контроль, я всегда выпиваю граммов пятьдесят-сто коньяка. Такая сложилась у меня традиция. В самолете можно еще добавить, но чуть-чуть.

В общем, “см. выше”.

Есть манящие страны. Скорее, даже не сами страны, а их названия. Например, Берег Слоновой Кости или Гваделупа. Нет, мысль о том, что там можно оказаться когда-нибудь, никогда не приходила в мою голову. Полететь в космос – это да, это возможно. Но оказаться в Гваделупе? Несерьезно. Да ее вообще нет. Ее придумал кто-то, как Грин придумал Зурбаган и Гель-Гью.

Но прошли годы, и вдруг мне предложили полететь в Гваделупу. Вручили конверт, в котором лежали билеты Air France. До Парижа, потом из Парижа в Гваделупу, потом из Гваделупы на остров Сен-Мартен и потом обратно – в Париж и Москву. Лети, мол, Бильжо на все четыре стороны, посмотри, как там живут люди и есть ли они там вообще.

Я прилетел в аэропорт “Шарль де Голль” через три с половиной часа. А в Гваделупу, оказывается, надо отправляться из аэропорта “Орли”. Выяснилось все это в Париже. Времени было мало. Таким образом, у меня был шанс остаться в Париже, которого я не видел, но для этого надо было опоздать на рейс из “Орли”. А самолет из Парижа в Гваделупу оказался двухэтажным, большим. Там я выяснил, уже в его салоне, что Гваделупа – это бывшая колония Франции, а сейчас 97-й ее департамент, или первый заморский. Гваделупу еще называют “французские дачи”. Нормально? Девять часов лету. Пол земного шара. Это вам не на Рублевку или в Переделкино. Зато круглый год море и солнце.

В общем, на самолете летели дачники. С детьми, внуками, кошками, собачками, канарейками. Типа – на субботу-воскресенье, плюс несколько отгулов. Урожай собрать, хризантемы срезать, розы на зиму накрыть. В самолете как-то было по-домашнему, как в электричке Москва – Петушки. Я сразу по этому поводу, кстати, выпил немного, чтобы девять часов пролетели весело. Надо сказать, что до этого я летал на Камчатку, и тоже девять часов, но в другую сторону. Какая большая Земля и какая маленькая! Эта мысль позабавила меня. С ней я и заснул.

Сели в Гваделупе довольно мягко. Я поаплодировал французским летчикам, как у нас принято, но французские дачники меня не очень поняли. Посмотрели косо: мол, странный этот русский, он же не на концерте…

В первый же вечер в Гваделупе я был ошеломлен каким-то непонятным мне стрекотом, временами переливчатым, как соловьиные трели. “Кто это так заливается?” – поинтересовался я у гваделупского садовника. “Лягушки”, – ответил тот. Не может быть, как лягушки? Действительно, маленькие, хрупкие, как будто работы Фаберже, голосистые, они сидели на стенах домов и ветках деревьев. Чудеса! А маленькие крабики и рачки ползали по горам и горкам и по ступенькам лестниц. “Они все вышли из моря, – подумал я, – как все живое”. Вот она какая – Гваделупа.

Вообще-то основное население этого и других близлежащих островов – выходцы из Африки. Потомки рабов. А белые – это потомки рабовладельцев. Свободу рабам дали, но они никуда не уехали, остались на плантациях своих же хозяев, но уже как сознательные свободные граждане. То есть, выходит, очень важно, кем ты себя ощущаешь и как тебя называют. “Надо по капле выдавливать из себя раба”. Или: “Человек – это звучит гордо!”

И теперь там у них, в Гваделупе, есть даже памятник неизвестному рабу и вечный огонь. Я глазам своим не поверил. Да, точно. Можно цветы положить, тропические, а можно с невестой приехать сфотографироваться. А вот памятника неизвестному рабовладельцу нет, потому что фамилии рабовладельцев известны. Их, кстати, называют “беке”. Типа “бяки”. Потомки рабов их все-таки не очень любят.

Сахарный тростник, из которого делают ром, в Гваделупу завезли арабы из Азии. И, кроме того, что из него делают ром, на Новый год сахарный тростник наряжают, как новогоднюю елку.

Я спросил на ромовом заводике черную женщину: “А чистым местные мужики употребляют этот горящий синим пламенем напиток?” Она в ответ без тени удивления: “Конечно, чистым и пьют”. – “А когда? – спросил я понастырнее. – В каких случаях?” – “Когда в домино во дворе играют, бутылку поставят и выпивают”. – “А закусывают чем?” – “А ничем. Жарко ведь. Наш мужик полбутылки выпивает, и ничего”. А бутылка-то литровая! “Ну надо же, – подумал я, – пролетел пол земного шара, прилетел в страну, где всегда жарко, и что я узнал? Что и черные пьют не хуже, чем в России, и не оттого, что мерзнут”.

Потом я выяснил, что пили ром рабы, чтобы залить свое горе, расслабиться после тяжелого трудового дня. Собственно, как и сейчас. Что ром – это крепкий напиток, который специально создан для употребления на жаре. И ведь вот как получилось. На тростниковых плантациях вкалывали рабы, из тростника они делали ром, ром рабовладельцы продавали, а на вырученные деньги покупали рабов, которые… и т. д. Такой вот круговорот рома и рабов в природе.

И еще я своими глазами видел, как черные мужики в синих майках забивали козла белыми доминошками. Ну, не черными же, черные доминошки не видны на черной ладошке.

А еще я видел потрясающее гваделупское кладбище. Все склепы выложены в шахматном порядке – белым и черным кафелем, как в ванной. Весело. Я было подумал, что здесь есть завод по изготовлению керамической плитки. Причем только двух радикальных цветов. Как в нашей деревне, например. Если все дома зеленые – значит, есть бесплатный источник этой самой зеленой краски. Оказалось, что нет, дело не в этом. Просто здесь считают, что после смерти человек должен жить лучше, чем при жизни. Вот и строят ему такой домик, похожий на ванную комнату. А черные и белые – это цвета радости и горя. Остров Сен-Мартен, как выяснилось, состоит из двух частей – французской и голландской. Границы нет. Говорят на французском и английском. Я поинтересовался, а как случилось так, что часть острова французская, а часть – голландская. А вот как, ответили мне.

Приехали на кораблях французы и голландцы одновременно. Голландец и француз встали друг к другу спинами в пункте А и побежали вдоль линии берега в противоположном направлении. Встретились они на другой стороне острова в пункте В. Соединили мысленно пункт А (старт) и пункт В (финиш) прямой линией – она и стала границей между французской и голландской территориями. А француз с голландцем выпили вина, закусили сыром и расстались друзьями.

Значит, выходит, можно договориться, не обязательно сразу по роже друг друга – шварк-шварк. Есть же вот пример в истории.

Гваделупа и Сен-Мартен – это места, где слушают регги и двигаются в такт музыке. И даже в автобусе все подтанцовывают под музыку, несущуюся из кабины водителя. Да и сам водитель за рулем совершает ритмичные движения. Так и едут – то ли это мультфильм, то ли клип.

Особенно выделяются своей пластикой местные женщины, и на них стоит остановиться отдельно. В смысле – о них рассказать. Я все время исподволь их разглядывал. Так вот, черные местные женщины устроены необычно. Их верхняя часть, от темени до пупка, как бы от одной женщины, а нижняя, от пупка до пяток, как бы от другой. И если верхняя часть вполне хрупкая, вполне грациозная, то нижняя достигает фантастических размеров. В ширину. Это, говорят, и есть креольский тип женщин. Еще, говорят, существуют креольские танцы, которые как раз построены на этой особенности. То есть попа танцует отдельно от всего тела. Но эти танцы смотреть я побоялся. И, наверное, правильно сделал. На родине у меня было дел невпроворот. Я побоялся остаться в Гваделупе.

Как-то так получилось, что вдруг стал работать закон парных случаев. Вроде бы недавно был в Гваделупе, и тут вдруг предлагают лететь на остров под названием Реюньон. Я сразу достал свой старый потрепанный атлас мира и где-то пониже Индии, повыше Южного полюса, рядом с Мадагаскаром, нашел эту точку в Индийском океане, возле которой было меленько написано слово “Реюньон”. Когда-то давно, лет тридцать назад, в этих местах я бывал. Шел я тогда на сухогрузе “Кандалакшский залив” из-под Японии в город-герой Севастополь. И мог ли я, молодой советский врач, глядя на эти места с палубы корабля, тогда подумать, что здесь когда-нибудь окажусь.

И опять мне вручили конверт с авиабилетами уже знакомой мне компании Air France до Парижа, где я опять должен сделать пересадку и улететь уже на вышеобозначенный остров.

Я расположился в удобном кресле французской авиакомпании, дождался, когда мне нальют шампанского – а его наливали в неограниченном количестве. Закусил отменными французскими сырами. И откинулся. То есть спинку кресла перевел в горизонтальное положение и под музыку тихонечко заснул. И снился мне “не рокот космодрома”, а зеленая у дома трава. А тут – и Париж. Я уже писал, что в Париже я не в первый раз, но всегда проездом. То есть в прямом смысле – пролетал, как фанера над Парижем. В общем, из аэропорта “Орли” (того самого, описанного рейсом выше) на большом двухэтажном самолете я всю ночь летел на остров Реюньон. Кресла были удобные, ночью кормили вкусно, что очень вредно, и посему от еды я практически отказывался, а просыпаясь, пил исключительно шампанское. Причем в этом самолете было так заведено, что сам встаешь, сам наливаешь и сам засыпаешь. И в минуты просоночные я думал о том, что лечу я в другой конец земного шара, и везде люди, и они любят друг друга, и рожают детей, и все эти люди разные и в то же время все одинаковые.

В самолете в том со мной летели эти самые очень разные люди. Коротко здесь скажу, что Реюньон – это территория Франции, как и Гваделупа – бывшая ее колония. Открыли этот остров в 1640 году, а до того он был необитаем. Французы обнаружили здесь кофейные деревья. Стали завозить сюда рабов – не самим же корячиться на грядках. Так там появились люди разных рас, а в 1848 году рабов освободили сами же французы. (Лети и читай предыдущий рейс.)

Там жили и живут европейцы, мальгаши (мадагаскарцы), африканцы, китайцы и индусы, все они смешивались и смешиваются друг с другом, потому что друг друга сильно любили и любят, и у них рождались и рождаются креолы и креолки необыкновенной красоты. Было непонятно, почему в больших странах люди все чего-то делят и никак не могут поделить, а на Реюньоне все религии и расы существуют вместе.

Но это я забежал немножко вперед, а на самом деле я только подлетал к острову Реюньон, напевая себе под нос слова известной песни: “Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море…” – то есть синий, даже ультрамариновый Индийский океан.

На Реюньоне все наоборот: зимою – лето, а осенью – весна. Реюньон – остров вулканического происхождения. Практически это один большой спящий вулкан, который называется Снежным, а второй вулкан называется Форнес, то есть типа печки по-нашему. Этот вулкан активный, но добрый. Лава из него периодически тихо вытекает, и на это единственное в мире зрелище слетаются люди из разных точек земного шара. Они взбираются на горы и ночью смотрят на эту красоту – как медленно по своему руслу течет огненная река. Об этом спектакле известно заранее, недели за две, за три. А вот по следам вулканических извержений гулять можно вдоволь. Красота довольно странная. Черный, серый, красный, коричневый и зеленоватый гравий шуршит под ногами, и такие же каньоны, холмы, горы. И у меня даже возникла мысль заняться таким бизнесом – типа перевозить этот гравий в мешках на родину и там продавать его для того, чтобы жители рублевских дач посыпали им дорожки. Я представил себе, как они хвастались бы друг перед другом: мол, у нас дорожки посыпаны настоящим вулканическим гравием с острова Реюньон, что рядом с Мадагаскаром.

Надо сказать, что площадь эта, где “птицы не поют, деревья не растут”, огромна. Тишина стоит, хоть выколи глаза, то есть оторви уши. Туристы там бродят и наслаждаются покоем. Кстати, дорога к этим вулканическим местам идет через городок под названием Тампон. Городок, в общем, ничем не примечателен, но называется забавно – Тампон. “Ты где живешь?” – “В Тампоне”. Тампонцы – жители этого местечка. Растет на острове Реюньон практически все, что располагается в банках на наших московских кухнях. Ну, например, кардамон, корица, мускатный орех, ваниль. Последнее вообще как человек размножается. Там два таких стручка – мужской и женский. В женском делают дырочку (люди или пчела специальная), и из мужского стручка… дальше уж все всё хорошо знают. Еще на Реюньоне растет лимонное дерево, хлебное и колбасное. Одним словом, приличная закуска сама прет из земли.

Когда-то вся Европа снабжалась кофе именно с этого острова. А дерево кока стояло напротив дерева кола. Один доктор их когда-то давно соединил, сделав микстуру от кашля “кока-колу”, но потом проворные американцы как-то все это приватизировали.

На Реюньоне растет малоизвестный нам фруктик под названием личи. В Новый год личи после праздничного застолья высыпают на стол, килограммов этак тридцать, и длинными зимними, в смысле летними, вечерами реюньонцы едят личи, как семечки.

Есть там такое растение – шушу называется – страшный сорняк. Так в нем всё едят. Листья – как шпинат, плоды – как картошка, стебли и корни – тоже в еду. Даже десерт делают из шушу. Единственное, чего из него не гонят, так это самогон, но это, я думаю, до поры до времени, пока шушу не добрался до России. Или русские плотно не обосновались на Реюньоне. Вот счастье было бы – ничего не делать, только шушу собирать. Я ел шушу в разных видах и даже привык. Шушу – это какая-то народная еда, в шушу есть какой-то философский смысл, шушу – это как-то очень по-русски.

И вот еще что удивительно – на Реюньоне московское время, минута в минуту. Летишь, летишь, а время твое, родное.

Если бы кто-нибудь знал, как мне хотелось в юности в Париж. А кому, собственно, не хотелось? Сколько было анекдотов и баек на эту тему? Один другому говорит: “Я опять хочу в Париж”. Тот, другой: “А ты давно там был?” – “Нет, я там никогда не был, но уже хотел”. Как гипнотически звучали слова Монмартр, Монпарнас, Елисейские поля, Булонский лес… Кафе, описанные Хемингуэем. Романтическая любовь, дружба, светлая грусть. Казалось, эти чувства могли быть только в Париже. Короче – “праздник, который всегда с тобой”. Если бы кто-нибудь знал, как мне туда хотелось! В моей комнате над столом, за которым я делал уроки, висела маленькая карта Парижа, карта Парижа с ювелирно вырисованными достопримечательностями. Эту карту мне подарила моя школьная любовь Лена Петушкова, появившаяся у нас в старших классах прямо из самого Парижа. Каждый день, глядя на маленькую, но четкую, напечатанную на плотной бумаге карту, я бродил по улицам этого города, прогуливая уроки. Прошли годы. Где я только не был и чего я только не видел. Но Париж… “Ну что, мой друг, молчишь, мешает жить Париж…” – так пели под гитару у костра. Париж не то чтобы мешал жить, но манил.

И вот компанией Air France в замечательной компании близких мне друзей я полетел в Париж. Аэропорт “Шарль де Голль” встретил нас хлебом-солью, в смысле вином-сыром, и через два часа я уже наблюдал ночной Париж из иллюминатора самолета, летящего в город Бордо. Знаток Парижа – мой друг, уже упомянутый Вова Тамторович, – показал мне огни большого города. “Вон, видишь, Андрюха, Эйфелева башня, а это…” Дальше не помню, потому что много выпил за прекрасный город Париж. Потом были Коньяк, Сен-Мишель – город-гора, замки Луары (рейс № 12).

В Москву мы улетали из Парижа и на автобусе мчались в аэропорт по парижской кольцевой автодороге. Мимо мелькали трубы, склады, магазины “Ашан”, “ИКЕА”, “Метро”.

Потом практически тем же замечательным составом с уже ставшей родной компанией Air France мы вновь вылетели в Париж. И вот я вновь оказался в аэропорту “Шарль де Голль”, который уже хорошо знал, и встретил он меня опять хлебом-солью, то есть вином-сыром. (Можно вернуться на несколько абзацев назад.) По парижской кольцевой дороге, но уже по другой части ее окружности, так, чтобы круг в моем сознании замкнулся, мы мчались в аэропорт “Орли”, чтобы улететь на остров Гваделупа (рейс № 13). За окном автобуса мелькали магазины “Ашан”, “ИКЕА”, “Метро”. Потом я еще дважды ровно так же побывал в Париже.

Но Париж?.. Когда я в шестой раз мчался по окружной дороге, мимо уже известных и перечисленных выше магазинов, мне позвонил мой друг Вова Тамторович: “Здорóво, Андрюха”. А я ему: “Вова, извини, не могу сейчас с тобой разговаривать, я смотрю достопримечательности Парижа”. В это время я в который раз проезжал над железнодорожными путями станции “Париж-сортировочная”. Вот уж воистину я шесть раз пролетал как фанера над Парижем.

А в Париже я все-таки побывал, благодаря все тому же Вове Тамторовичу.

Итак, из предыдущих рейсов известно, как сложен и тернист был мой путь в Париж. Если представить себе, что я мог остаться вообще в городе Коньяке с сильно увеличенной печенью, то Парижа я вообще не увидел бы. Представляю себе, как радовались бы журналисты на моей родине, и в “желтой прессе” появились бы небольшие заметочки с названиями “Бильжо в Коньяке лег на дно” или “Коньяк принял Бильжо с радостью” – ну и т. д. Короче, шесть раз тыкался в Париж, а на седьмой – попал. Рассказывать о достопримечательностях и красотах Парижа бессмысленно, при том количестве имеющейся замечательной литературы об этом городе. Поэтому я в своих заметочках расскажу только о тайнах. Тайнах – для меня.

Вот иду я утром по саду Тюильри к Лувру, а навстречу мне, то есть из Лувра, бегут десятки, а то и сотни людей разного возраста, пола и рас. Я как-то напрягся – может быть, что-то в Лувре случилось? Потом понял, что это просто парижане массово занимаются бегом. Но почему они все бежали от Лувра, я так и не могу понять до сих пор. Это для меня тайна.

По Лувру бродят толпы. Вот идет семья с коляской мимо Боттичелли и Рафаэля. Вот молодой человек с рюкзаком и в майке, в коротких шортах и во вьетнамках (в Париже плюс восемь). Ощущение, что он только что встал с постели, пошел пописать и заблудился. А вот вполне поддатый товарищ. Я бы даже сказал, сильно “косой”. Он разглядывал Эль Греко. Впрочем, возможно, Эль Греко так и надо смотреть.

К Джоконде подойти нельзя. Несколько рядов людей, подняв руки вверх, фотографируют шедевр Леонардо. Я тоже сфотографировал… Их. Чтобы потом попробовать понять, зачем они все это делают. Это для меня тайна.

Вот группа слабоумных детей лет двенадцати с двумя воспитателями ходят по залам Лувра. Одна толстая девочка все время плачет, и мальчик с синдромом Дауна трогательно ее утешает. Всей группой они фотографируются на фоне полотна Рубенса и становятся как бы его частью. Почему на фоне Рубенса – для меня тайна.

Спасаясь от дождя, мы с женой зашли в переполненный ресторан. Официант проводил нас за столик. Столы в Париже стоят так плотно друг к другу, что все сидят практически за одним столом. Мы оказались бок о бок с группой слабоумных детей из Лувра. Если встать и уйти, то тогда дальше надо жить с ощущением, что ты полное дерьмо. Поэтому мы пообедали вместе с ними. Душевнобольных всегда тянуло ко мне, а меня – к ним. Еще до того, как я стал психиатром, и после того, как я им перестал быть. Почему так – для меня это тайна.

В Париже я был в ресторане, где Путин обедал с Шираком. Там я ел лягушачьи лапки. А как же в Париже без этого? А вот что ел Путин, я знаю, но не скажу. Я умею хранить государственную тайну.

Через дорогу от Президентского дворца – напротив ворот – стояли человек десять журналистов и пенсионеров. Я видел Саркози, и он помахал мне рукой. У него не было никакой охраны. О чем я подумал тогда? Конечно, о проездах наших вождей с мигалками. И это не тайна.

Толстая крыса средь бела дня перебежала мне дорогу. Я ее узнал. Она снималась в моем любимом мультфильме “Рататуй”. Надо же, в Париже звезд можно встретить на улице без всяких тайн.

В Булонском лесу много использованных презервативов. Они как подснежники. Булонский лес – кладбище незачатых детей. Там много маленьких братских могил сперматозоидов. Это место, где хранится много любовных тайн.

В парижском метро одни выходцы из… Нет, лучше так – там одни лица арабской и африканской национальностей, и никто у них не проверяет документов. Я вспомнил и подумал об этом, когда на следующий день, уже не в Париже, узнал о теракте в московском метро. Мой товарищ, полиглот и умница, ехал в соседнем вагоне в то утро, а два его студента – в том. Они погибли. Почему именно на моей родине такая высокая плотность бед во времени? Это для меня уже не парижская тайна.

А про Булонский лес – это я наврал. Мой сын, а не я там был за несколько месяцев до меня и мне рассказал то, что он видел. Я с его слов это и описал. Просто мне очень там хотелось побывать – в Булонском лесу. Как-то с детства это для меня звучало поэтично – Булонский лес.

А еще в плавании на нашем судне были два Пети – и оба механики. Один Петя ничем не был знаменит, а второй Петя был известен тем, что насрал в Булонском лесу. Так в команде и говорили: “Петя? Это какой? Которой насрал в Булонском лесу?” Как это звучало! Петя, который насрал в Булонском лесу! Поэтично и грубо одновременно. То есть были люди, для которых это так, проза жизни. Подумаешь – Булонский лес. Петя взял и насрал там. А ведь это было больше чем тридцать лет назад, и как тогда звучало это – Булонский лес. Мне на всю жизнь запомнилось это словосочетание. Застряло в голове. Но до Булонского леса я так и не доехал. В следующий раз уж как-нибудь проеду по местам Петиной славы. Пети, который…

И вот еще одна загадка, ну совсем непонятная и неприятная. Вечером почему-то вокруг Лувра большое количество всевозможных рвот. У меня даже возникла мысль сделать такой фотографический альбом “Рвоты Парижа”. Непонятно – может быть, народ тошнило от искусства? Ну, про это, конечно же, лучше знал житель Парижа Жан-Поль Сартр.

И опять сработал закон парных случаев. Не успел я вернуться из Парижа, как улетел в наш город Пермь. Пожалуй, только количество букв в названии этих двух городов и начальная буква “П” их объединяют. Кстати, в Перми мне рассказали забавную историю. Впрочем, в ее достоверности я не уверен. Вот она. Один известный московский дизайнер (мне называли даже его фамилию) предложил при въезде в город поставить арку в виде этой самой буквы “П”. А что? Это и ворота, и окно, и порт, и мост… Да мало ли ассоциаций может возникнуть. Но у кого-то эта идея вызвала однозначные и совсем не хорошие параллели. Человек этот, воспринимающий мир через призму своих комплексов, напомнил мне героя старого армейского анекдота, который все время думал об одном и том же. После этого рассказа буква “П” стала периодически всплывать в моем сознании. Например, в меню ресторана при гостинице, в которой я жил, было написано: “Яичница с томатами”. А где же, подумал я, родное для нашего уха слово “помидор”? Не из-за первой ли буквы это слово подвергли гонениям?

В Перми я, кстати, получил несколько гастрономических удовольствий. Ел я там исключительно пельмени (“П”). Конечно же, под водочку. Пельмени с редькой и капустой; пельмени с телятиной и говядиной с капустой же; пельмени со щукой и с сальцом и пельмени с судаком. Но вершиной моего пельменного загула были пельмени с тестом из шпината со щукой. Все пельмени были маленькими, и все, что называется, hand made. Песня (“П”), а не пельмени.

Вспомнились мне в Перми пельмени советские, слипшиеся. Блекло-розово-белая пачка разрывалась, и оттуда вываливался замороженный комок. Один пельмень от другого отделить было практически невозможно. Они были “все вместе”! В этом прослеживалась мощь СССР. Все вместе и все в кипяток! Всплыли – вынимай! Это правило я хорошо запомнил. Что-то в нем было от утопленников. Но под водку те, советские, бесформенные пельмени шли тоже совсем неплохо.

Около пермского Театра оперы и балета стоит памятник Пастернаку (“ПП”). Внизу табличка – “От компании «ЛУКОЙЛ» в честь 80-летия пермской нефти. 2009 г.”. Смотрит Борис Леонидович на здание “ЛУКОЙЛа”. Здесь – без комментариев. “Я понял жизни цель и чту / Ту цель, как цель, и эта цель – / Признать, что мне невмоготу / Мириться с тем, что есть апрель…” Да, действительно, был апрель. И цель “ЛУКОЙЛа” была вполне понятна. А четверостишье в этом случае я бы закончил строчкой раньше: “Признать, что мне невмоготу…”

А в Театре оперы и балета я попал на премьеру (“П”) балета “Жизель” Лионской оперы. Героиня в постановке Матса Эка не умирает, а попадает в психиатрическую (“П”) больницу. “Вам это будет интересно, Андрей Георгиевич…” Это был намек на то, что я в прошлом психиатр. Действительно, такого наслаждения я давно не получал. Не шучу.

А в Пермской художественной галерее живут деревянные боги. Это уникальная пермская скульптура поражает (“П”) своей выразительностью и искренностью.

Небольшая очередь из бабушек на улице стояла в магазин с вывеской “Массажные кровати”. “Продвинутые бабушки”, – подумал я. А вот другая вывеска – в мою коллекцию “миров”. “Мир офисной мебели”. Вот уж в каком мире я никогда не хотел бы оказаться. Впрочем, и в “Мире паркета”, и в “Мире плитки”, и в “Мире обоев”, и даже в “Мире фанеры” не хотел бы оказаться.

Еще в Перми есть зоопарк с террариумом на территории кладбища при бывшем кафедральном соборе. Мой мозг, жадный до такого абсурда, звал меня туда, но ноги отказывались его слушаться.

Одна моя знакомая рассказала мне, как она в первую ночь в Перми, куда переехала из Петербурга жить к сыну, открыла окно в весну. И от чудовищного львиного рыка остолбенела, а у ее домашней кошки поднялась шерсть дыбом. Видимо, кошка услышала что-то знакомое из своего далекого кошачьего прошлого.

“Что это, сынок?” – “Не волнуйся, мама, у нас под окнами зоопарк”.

Из Перми я увозил в рюкзачке чугунного трехкилограммового Ленина, сидящего на чугунной же лавочке, купленного на рынке старья. Лоб у чугунного Ленина сильно увеличен и как бы нависает над нижней частью лица. Вождь в расстегнутом нараспашку пальто, в сильно укороченных брюках и в каких-то детских ботиночках развалился на лавочке.

Мой рюкзачок в аэропорту просветили. Спросили: “Что у вас там?” – “Там у меня Ленин, – ответил я. – Он маленький… Еще”. И меня с маленьким чугунным Лениным пропустили.

Иудеям, христианам и мусульманам, считающим себя крупными знатоками истории и религии, этим рейсом можно не лететь. Чтобы не губить свои нервные клетки, которые, как известно, не восстанавливаются. А оставшихся в меньшинстве с удовольствием приглашаю в полет.

Как-то я расстался с Родиной всего на три дня и улетел в Тель-Авив. Летел я компанией “Эль Аль”. Здесь необходимо сказать, что в самолете кормили котлетами! Нет-нет, это были не разогретые обычные самолетные котлеты. Это были котлеты нежные, приготовленные как будто бы одной общей еврейской бабушкой. Вот какие это были котлеты. Они были маленькие – но какие! Я помню их до сих пор.

Кстати, представителем “Эль Аль” в России на тот момент был русский, ну, то есть еврей, но русский. Да еще полковник ВВС. Причем полковником ВВС он был в СССР. Как-то я с ним выпивал, и он рассказал мне такую историю. Однажды командир приказывает каждому по очереди выходить из строя и называть свое имя, год рождения и национальность. Александр стоял одним из первых. Ну, он выходит и говорит все как есть, как приказал командир. Мол, Александр такой-то, лет столько-то, еврей. Командир ему: “Встал в строй, вышел, нормально сказал имя, фамилию, год рождения, национальность”. Он выполняет приказ и говорит то же самое. Командир недоволен. “Так, шутить будешь на гауптвахте. Вышел третий раз, последний”. Все повторилось. Командир, обращаясь к строю: “Вы что, издеваетесь? Запомнить всем! Евреи маленькие и в очках. А этот лоб разве еврей?” Надо сказать, что Александр был человеком двухметрового роста и в плечах где-то так же, наверное.

В общем, улетел я в Тель-Авив, откуда быстро перебрался в Иерусалим, он же Ирашалем, он же Элия, он же Урушалем и еще семьдесят названий, в переводе на русский означающих “Святой город”, “Совершенный город”, “Город мира”. Правда, за этот “Город мира” крови пролилось немерено. В Иерусалим не въезжают – в Иерусалим поднимаются. В прямом и переносном смысле. Я поднимался в этот город не один раз, и каждый раз я узнавал здесь что-то новое, и ощущение, что это самое странное место на земном шаре, не покидало меня. Я убежден в том, что каждый человек должен хоть раз здесь побывать. Иерусалим ум в порядок приводит, при всем, казалось бы, абсурде окружающего.

Ну например. Оказывается, что наш московский Георгий Победоносец, сын византийского рыцаря, похоронен в городе Лоде, что по дороге из Тель-Авива в Иерусалим.

Оказывается, во время раскопок английского кладбища времен Первой мировой войны в Иерусалиме обнаружили могилу офицера по имени Гарри Поттер, и теперь туда образовалось свое паломничество.

Оказывается, ключи от храма Гроба Господнего, главной христианской святыни, столетиями хранятся в одной арабской семье, владеющей землей, на которой расположен храм. Глава этой семьи, живущий в тот или иной отрезок времени, открывает и закрывает двери храма каждый день. А на ночь в храме остаются четыре священника – армянский, греческий, католический и коптский.

Оказывается, существуют арабы-христиане и русские-иудеи. Под Воронежем была такая деревня Александровка, где жили, как их называли, русские евреи, потом всей деревней они переселились на Святую землю.

Оказывается, фамилии Украинский, Молдавский и даже Русский – еврейские. В XVIII веке, когда в состав Российской империи вошли Украина, Молдавия и Польша, труднопроизносимые еврейские фамилии заменяли на привычные для русского уха.

Оказывается, иерихонская труба – это полый витой рог горного барана.

Оказывается, улица Старого города, идущая от главных, Яффских ворот, называется “улица Старика Хоттабыча”.

Оказывается, в Иерусалиме, в русском квартале, который Никита Сергеевич Хрущев променял на апельсины, есть бар “Путин”. Но когда я там был, бар, к сожалению, оказался закрыт. На бумажке было написано: “Не стучите, иначе мы вам вообще не откроем!”

Оказывается, в Израиле нет конституции, а есть свод законов о правах человека. Конституция будет, но тогда, когда все евреи мира соберутся на Святой земле. Но если хоть один еврей выскажется против нее, конституцию не примут.

Оказывается, есть семь святых плодов, необходимых для нормального развития человеческого организма. Это: гранат, оливки, инжир, финики, рожь, пшеница и виноград.

Оказывается, у любимого многими поколениями мультсериала “Ну, погоди!”, снятого режиссером Котеночкиным, были не два автора – Курляндский и Хайт, а три – еще Феликс Камов, эмигрировавший из СССР и за это вычеркнутый из титров и из истории.

Оказывается, в субботу, то есть в Шаббат, правоверному еврею можно и положено пить вино, но нельзя открывать бутылку – это работа. Как было бы хорошо, если бы он купил бутылку в пятницу, а в субботу православный русский ее открыл и они вместе ее выпили бы за мир, дружбу и всеобщую любовь.

А иерусалимский синдром есть. В психиатрии он описан. Это когда приезжают туристы, одеваются во все белое и им кажется, что они живут в том времени – тысячелетия назад.

Эти марки назывались “Колонии”. Вот они – Уганда, Кения, Танганьика. Нежно-розовые, нежно-голубые, нежно-зеленые. Чудом у меня сохранился этот альбомчик. Я собирал марки в школьные годы.

Сегодня покупаешь себе путевку в любой туристической компании, садишься в самолет Air France или KLM и после двух перелетов с пересадкой в Амстердаме ты в столице Кении – Найроби. Впрочем, не стоит там задерживаться и обращать внимание на невероятно красивых черных женщин, когда ждут звери. Они – главные герои. Поэтому скорее в джип и – вперед. Любимая программа “В мире животных” с любимым Николаем Николаевичем Дроздовым ждет нас, только не она пришла к нам, сидящим в кресле в домашних тапочках, а мы шагнули в нее, но не сразу, не сразу.

Экватор. Я стою в точке нулевой широты. Об этом говорит табличка на столбе. Доказательство? Да вот оно: кенийский парень демонстрирует, как, если отступить от той точки два шага в сторону Южного полушария, вода в воронке закручивается по часовой стрелке, а если сделать те же два шага к Северному полушарию – против. Может быть, и наоборот, не в этом суть. А в точке нулевой широты вода и вовсе не закручивается.

Я усовершенствовал этот опыт. Опрокинул бутылку виски в рот, чтобы собственной слизистой почувствовать эти завихрения. Все без обмана! Проверено на себе! Впрочем, возможно, это местный фокус, а я обычный московский лох, нашедший повод глотнуть виски. Возможно. Но, согласитесь, красиво глотнуть!

Кения – это страна, где охота на зверей запрещена, поэтому они свободны и не боятся людей. Машины для них даже не диковинные животные, а привычный фон жизни, как, собственно, и люди, стоящие в этих машинах и вооруженные фотообъективами.

Вот мы с друзьями добрались до первого заповедника и жаждали увидеть этих зверей, но зверей почему-то не было. Тогда, шутя, я предложил выпить членам экспедиции недопитый на экваторе виски. После первого глотка появился крокодил. Он неподвижно лежал на берегу маленькой речки, точно бревно. Крокодил был огромных размеров, так что это было огромное бревно. Сядешь на такое покурить и… “Минздрав предупреждает: курение опасно для вашего здоровья”. После второго глотка виски появились антилопы и буйволы, а после третьего – семья слонов, которая, увидев нас и подпустив на расстояние вытянутой руки, повернулась к нам, скажем так, местом, диаметрально противоположным хоботу.

Деревянный отель располагался на берегу большой лужи или маленького пруда (как хотите), в центре которого был зеленый островок в форме Африки. Все балконы номеров выходили на нее, то есть на эту лужу. Что это? Водопой. Вы сидите на балконе и наблюдаете, как разные звери в разное время ночи приходят мирно попить водички. За ужином к вам подходит служащий отеля и спрашивает, каких зверей вы хотите увидеть. Слоны пьют с 24:00 до 2:00; зебры – с 2:00 до 3:00; антилопы – с… И только буйволы пьют все время. “Кого вы хотите увидеть, сэр? Я вас разбужу, сэр”. И еще служащий отеля предлагал на ночь грелку с горячей водой к ногам. Спать с грелкой в ногах оказалось очень приятно, и первое, что я сделал, вернувшись в Москву, – купил себе в аптеке грелку, что и всем рекомендую. Особенно в осенние ночи неотопительного сезона.

Вот она, программа “В мире животных”, только без Николая Николаевича Дроздова, но зато с запахами зверей, травы, цветов. Спокойно и гордо проходит прямо перед носом стадо зебр. У каждой узор полосок свой, неповторимый, как отпечатки пальцев. А вот жирафы пасутся, объедая листья деревьев, у них много места, не то что у нашего, бедного, из зоопарка. Я видел, как он мечется в своей клетке зимой. Тем, кто высовывается, непросто. Промчались грациозные и тревожные антилопы. А в луже грязи лежат два огромных буйвола. Рога у них начинаются от глаз и тянутся до затылка, закрывая весь череп, с пробором посередине и с боков загибаясь вверх. И тут же, в огромном озере Накуру, – бесконечное количество фламинго модного розового цвета. Нескончаемая клокочущая розовая полоса.

В этом же заповеднике над озером стоит гора, на которой живут бабуины. На горе я, зайдя за дерево, стал делать то, что не раз в день делает каждый из нас, человеков. Вдруг ко мне подошел любопытный бабуин. Он внимательно посмотрел на естественный физиологический процесс и… рядом со мной, за компанию, проделал то же самое. Физиология-то у нас, людей и зверей, одинаковая. “Мы с бабуином вместе пописали”, – так я потом всем рассказывал.

В самом большом заповеднике Кении – Masai Mara – живут львы. Там их много. Да вот они – вон!!! Мы застали уже середину или даже конец семейной трапезы. Машины полукругом выстроились в трех-пяти метрах от львиного застолья. Папа-лев доедал грудную клетку. Дети-львята играли хвостом несчастной антилопы. Всего их было человек, то есть львов, двенадцать. На машины они не обращали никакого внимания. К счастью фотографов, в один прекрасный момент мама-львица оторвалась от трапезы, зашла за машину и справила свою малую нужду. Членов своей семьи она стеснялась. А людей? Кто они, эти двуногие существа, для нее?

Войдя в бунгало в виде туристической палатки, но со всеми удобствами, я аккуратно снял с подушки красивую розовую лягушку. Я подумал: поцеловать ее, что ли? Не стал. В Москве меня ждала любимая жена. А эта лягушка могла превратиться в прекрасную кенийскую царевну… И тогда, между прочим, мог разразиться международный скандал.

А люди в Кении, кстати сказать, живут с лозунгом “акуна матата”, это их национальная идея. “Никаких проблем” – в переводе с суахили. Кенийцы лежат, то есть отдыхают, где попало: на обочине дороги, на капоте машины, на разделительной полосе – везде. Акуна матата. Работать не очень хочется, хочется отдыхать. Акуна матата. Кенийцы считают, что русские – это их братья, потому что тоже свободолюбивы. Продавщица в сувенирном магазине рассказала мне душераздирающую историю, которую она помнит со своей школьной программы: “Русские отказались работать на американцев, пить их чай и их кофе, а хотели курить свой опиум и быть свободными. За это американцы их отправляли в Сибирь. Русские – сильный народ”. Это я за ней записал практически дословно.

Обратно мы летели через Амстердам. Где в аэропорту в ожидании нашего рейса громко спорили о современном искусстве. Ловя на себе удивленные взгляды не понимающих русский язык и русскую душу.

P.S. А в Москве мне несколько ночей снилась Кения. Животные, неестественно вытянутые по вертикали, точеные фигуры воинов племени масаи, которые с места, оттолкнувшись пальцами ног, могут подпрыгнуть в высоту почти на метр. Их тела и тела их женщин, как статуэтки из черного дерева, украшающие некоторые московские квартиры.

Я заболел, что называется, по-взрослому. А в конверте, между прочим, лежали авиабилеты в Стамбул, и гостиница на двоих была уже оплачена. А деньги за гостиницу не возвращаются. И компания теплая ждет, и желание наконец увидеть бывшую столицу Византии своими глазами не дает покоя. В общем, плох тот врач, который не ставит на себе экспериментов. Колдрекс – каждые два часа, литры чая с молоком и медом, пачки лекарств… В минуты просветления сознания, когда температура падает с 39 до 35, – доктор Чехов в зеленом переплете и голубой экран телевизора в отеле.

По Первому каналу жестокие красные матросы мочили в Черном море своих белых благородных офицеров с камнями на шее. А по Второму каналу благородные красные опять побеждали, но уже умом и хитростью, коварных и жестоких белых.

Два параллельных эфирных пространства, два параллельных кино пересекались только во времени. Во времени показа и во времени событий. Это я смотрел сериал “Адмиралъ” и кусками сериал “Исаев” через пелену своего больного воображения. Я кашлял, как Колчак.

Я глядел из большого окна отеля на Босфор. Через пелену своего больного воображения. Белые чайки пролетали на фоне серого неба. А по Босфору шли белые корабли. Более чем тридцать лет назад на советском сухогрузе “Кандалакшский залив” по Босфору шел я и, стоя на палубе, щелкал стареньким “ФЭДом” берега Стамбула и этот подвесной мост через него. Снизу, с воды. А сейчас я смотрю на тот же мост сверху, с четырнадцатого этажа. Тогда светило яркое, теплое солнце, хотя и была зима. А сейчас идет мелкий дождь и холодно, хоть и осень. А для Стамбула осень – это ведь должно бы быть как у нас лето.

Как там в песне? “Никогда я не был на Босфоре…” Это точно не про меня.

Между прочим, мои любимые венецианцы хорошо пограбили христианскую столицу в самом начале XIII века. Единая вера им этого сделать не помешала. И заповеди их тоже не остановили. Даже бронзовых коней с ипподрома уперли и на соборе Сан-Марко установили. Да и много чего еще из Святой Софии перетащили в Святого Марка. Какой цинизм! Прямо как сегодня. Уж очень рационально.

Я всегда утверждал, что природа человека по сути не менялась. Только оболочка. Так сказать, мода и стиль. Ведь всегда люди любили, ревновали, предавали, стремились к власти и деньгам, воровали, лгали, не любили правду, творили, делали открытия и воевали. И убивали друг друга в мирное время. Вот этим, последним, все-таки наши предки отличались. Они это делали раньше гораздо легче и гораздо безнаказанней. Причем убивали своих близких, родных. Детей и братьев. В Оттоманской империи султаном становился тот, кто первым убьет всех своих родственников. Очень спортивно.

Это было закреплено законом. Душили друг друга зеленым шелковым платком. Красиво, чисто и без крови. И вот в 1597 году по приказу Мехмеда III должны были быть задушены зеленым шелковым платочком девятнадцать братьев. И самый младший, совсем еще ребенок, попросил: “А можно я буду последний? Я хочу доесть каштаны”. Эта фраза так и осталась в моем больном воображении. И живет в моем уже не больном воображении до сих пор.

Нет, все-таки человек изменился. Хотя?.. Описанное выше было более четырехсот лет назад, а Сталин с Гитлером – чуть больше шестидесяти.

Задолго до только что описанного короткого путешествия в Стамбул в Турцию я уже летал. И пелена больного воображения, точнее больной реальности, у меня уже была. Смертельной реальности.

В Анталию мы улетели тогда с женой и сыном. Это был 1995 год, начало открытия Турции отдыхающими россиянами. Сын тогда поступил в МГУ на журфак. Мы переехали в новую квартиру, в которой шел ремонт. И, довольные, улетели отдыхать.

Жили мы в маленьком отеле, и все было прекрасно. Солнце, море. Помню одного нашего соотечественника на пляже, с таким нательным крестом и с такой толщины золотой цепью, каких я потом больше никогда не видел. Как он купался – а он купался с крестом, – я не знаю. Как он не утонул? Он был очень горд собой.

Помню еще за завтраками толстого турка, и с ним – невыспавшуюся блондинку. Турок, по-моему, трахал ее круглосуточно. Бедную, молчаливую, бледную. А кормил, я думаю, только завтраками.

Через несколько дней вполне счастливого отдыха мы получили сообщение, что умер папа моей жены. В Архангельске.

Солнце не сочетается с горем. Оно усиливает его. Высвечивает. Я давно обратил на это внимание, а тогда отчетливо это понял. Трагедия особенно тяжела в полдень, в солнечный полдень, когда нет тени, когда солнце в зените.

Мы поехали в аэропорт. Билетов не было. Даже одного не было. Толпы народа. Очереди. Что-то обещали. Лететь надо было быстро, чтобы попасть на рейс Москва-Архангельск. Ничего не состыковывалось.

В далеком Архангельске Евгения Тимофеевича похоронили в отсутствие его единственной дочери.

А мы продолжали жить под солнцем Анталии. Это была какая-то вата. Как будто всё в вате и ты в вате. Реальность в вате. Горькой вате.

Мы старались вытеснить случившееся в течение нескольких оставшихся дней. Только на этот период, чтобы потом отдаться эмоциям. Конечно, тяжелее всего было моей жене. Эта боль сидит в ней до сих пор.

Анталия так и осталась неразрывно связанной с этим событием.

Из Москвы мы улетели в Архангельск. На один день. На кладбище. Мы увезли с собой в Москву медали, семейный альбом фотографий и большую, в раме, репродукцию картины Перова “Охотники на привале”. Всё. Связь с Архангельском была прервана навсегда. С городом, который так многое значил для моей жены, а потом и для меня.

Такую формулу давно вывели архангелогородцы для описания своего города. Я впервые ее услышал от своего тестя – архангелогородца Евгения Тимофеевича Захарова.

Мы с женой собрались в Архангельск к нему на могилу. В Архангельске я не был давно. Раньше, в молодости, ездил туда на поезде, а сейчас, с возрастом, когда время стало лететь с какой-то невероятной сверхзвуковой скоростью, жаль стало его, это время, тратить на поезд. Поэтому – самолет. Не молодежь выбирает самолет. Те, кому за пятьдесят, выбирают самолеты.

Евгений Тимофеевич был поразительно спокойный мужик и какой-то очень сдержанный. Все внутри. Я увез в Москву его единственную дочь. Он понимал, конечно, что это неотвратимо. Он с этим смирился. Он должен был, по идее, меня очень не любить.

В войну Евгений Тимофеевич был воздушным десантником. У него была татуировка парашюта где-то на руке. И была еще одна татуировка. Из-за этой второй татуировки он не ходил в баню, потому что ее стеснялся. Боялся, что кто-нибудь о ней узнает. А я, когда узнал, испытал какое-то чувство восторга и невероятного уважения к этому тихому, спокойному и достойному человеку.

На ягодицах у Евгения Тимофеевича были изображены кошка и мышка. На одной ягодице – кошка, на другой – мышка. При ходьбе одна ягодица вверх, другая – вниз, одна ягодица – вверх, другая – вниз. Получался такой мультфильм. Кошка ловит мышку, но никак не может ее поймать. Так и не поймала. Всю жизнь ловила и не поймала.

Сделал эту татуировку Евгений Тимофеевич, видать, по молодости в армии, а потом мучился. Зря, мол, сделал. А я думаю, зря мучился.

Он умер тихо, от лейкемии. Подхватил где-то дозу, на какой-то североморской подлодке.

Готовил он отменно четыре блюда: домашние пельмени, голубцы, домашние котлеты – и все это тазами. И латку. Латка – это вымоченная соленая треска, запеченная на противне с картошкой. Пельмени, голубцы и котлеты были маленькими и улетали в рот в каких-то невероятных количествах. Впрочем, я про это писал в “Заметках пассажира”. Не хочу здесь повторяться. Вся эта еда отличным образом сочеталась с самогоном и, как ни странно, со “Стрелецкой настойкой” архангельского разлива. Да и под “Зубровку” все это шло отлично.

Евгений Тимофеевич еще говорил: “Трески не поешь – чаю не попьешь; чаю не попьешь – не поработаешь”.

Мы несколько лет не были на его могиле. Почему? На это сложно ответить. Слишком много составляющих. Да и не буду здесь отвечать на этот мною же поставленный вопрос.

В общем, одним августовским днем мы с женой отправились в Архангельск самолетом на три дня. В город, в котором прошли детство и юность моей жены и куда не раз приезжал я.

Треска. Запах жареной трески несся по длинному коридору типичной московской коммуналки на Домниковской улице. Запах вырывался из кухни, и ему было хорошо и свободно. Он гулял, где хотел, влезая под двери комнат, а там – в шкафы и в складки одежды. Все жарили треску – эту самую народную рыбу. Запах жареной трески – запах детства. Эта некогда плебейская рыба сегодня – деликатес. В Архангельске свежей трески я не видел никогда. Была треска клипфикского раздела – солено-вяленая. Из нее и делал латку Евгений Тимофеевич. Ее метровые распластанные тушки лежали штабелями на полу в рыбном магазине на набережной Северной Двины. Такую довольно вонючую тушку я как-то привез в Москву. В пивной, рядом с Белорусским вокзалом, отдирая белые лоскуты мяса размером с предплечье, я угощал ими обезумивших от счастья обладателей обсосанных ребрышек и плавничков. Что такое “клипфикского раздела”, я узнал через несколько десятилетий (рейс № 33).

Доска. Запах доски – это запах Архангельска, той части города, которая ближе к порту. Там лесозаводы, туда приходили лесогрузы – длинные корабли, груженные лесом, с подъемными кранами на четырех ногах. Лесогрузов было много, и доски было много. Ау, где вы, лесогрузы? Куда ушли? В какие страны вас продали? Под чьими флагами ходите?

Как-то я ехал в трамвае, линия которого проходила вдоль реки. На остановке “Лесозавод № 3” в трамвай вошел в дым пьяный неопрятный парень. Грязными руками он держался за поручень и пытался что-то выяснить. Добрые архангелогородцы старались его понять. Но они его не понимали не потому, что он был пьян, а потому, что он говорил по-английски. Не свой в доску матрос искал свой английский лесогруз. Так я тогда понял, что в Англии кроме английской королевы и ансамбля “Битлз” живут еще другие люди.

Часть Архангельска построена из досок. В районе Соломбалы были деревянные тротуары и мостовые, деревянные двухэтажные дома. Сегодня они ветшают. Чу, а что это за недостроенное чудо света?! Огромная башня-дом из досок, уже от времени серо-серебряных. С окнами, балконами, переходами. “А, это? Это дом Сутягина!” Кто такой, почему не знаю? Может быть, он современный художник? “Нет, нет. Он был местным соломбальским предпринимателем. Посадили… Дом не достроил, с 90-х стоит…” – “Да, – подумал я, – это не дом, это памятник мечте, которая была у человека. Он, этот человек, хотел построить свою мечту из досок. Не успел. Тоска”.

Тоска. Тоска – она на гигантском Маймаксанском кладбище, которое расположилось на болотах, засыпанных песком. Когда дует ветер, песок поднимается и несется, как материализовавшийся запах тоски. Некоторые овальные фотографии недавно усопших уже отвалились и лежат на поросших жухлой травой могилах. Много молодых. Пустые пластмассовые и стеклянные бутылки и стаканчики… Выцветшие искусственные цветы… Хохочут над всем этим чайки и каркают вороны. Черные и белые птицы. Хичкок.

Зато в Архангельске есть теперь улицы Воскресенская и Троицкая вместо улицы Энгельса и улицы революционера Павлина Виноградова. Ну а как иначе? Все теперь верующие.

Могилу Евгения Тимофеевича мы искали целый день по причине полной перепутанности захоронений. И по причине того, что кладбище с того дня, как мы были здесь последний раз, сильно выросло. Могилу нашли. Я заказал ограду, оставил деньги кладбищенским подросткам, чтобы посадили березу.

В самолете стюардесса случайно, конечно, вылила на меня кока-колу, и здесь я вспомнил слоган, который придумал мой сын: “Все будет кока-кола!” Этот слоган, мне кажется, материализовался. Стюардесса была очень настойчива и все вытирала меня какой-то тряпкой. Видимо, от застенчивости. К счастью, с собой в самолете у меня была запасная футболка, и я ее надел. На футболке было написано: “Треска. Доска. Тоска”.

После того как я написал эту заметку и частично ее опубликовал в газете “Известия”, один архангелогородец в интернете меня похоронил. Заживо. Вот, собственно, отрывки из его записей: “Умер Андрей Бильжо (лично для меня и только ментально)…”; “…некто с фамилией Бильжо лично для меня скончался как Личность, Человек и Творец…”; “…жаль, неплохой был рисовальщик, хоть и злобненький…” Я с ним даже сдуру вступил в интернет-переписку. Он оказался талантливым, амбициозным и чудовищно упертым парнем. Комки комплексов. Но взъелся он на меня справедливо только за одну вещь. Я тогда, каюсь, написал, что в магазинах Архангельска нет трески. Мне сказали, а я поверил. А потом, год спустя, проверил. И всем рекомендую выписать себе в тетрадочку следующее: рыбы, к счастью, навалом. Семга – 450 рублей кг; камбала – 150 рублей кг; треска – 130 рублей кг (и соленая, и мороженая); икра кр. – 350 рублей кг; а еще палтус, форель и т. д. Продавцы на рынке сказали, что норвежцы на промысле скупают всю нашу рыбу, а потом в обработанном виде нам ее во много раз дороже продают.

А ресторанов в Архангельске много. Есть чешский паб, французский ресторан, итальянский, ирландский, кавказский и закавказский, китайский и японский. А вот ресторана с русской северной кухней я не нашел. А я так хотел соленых груздей и морошки, а также латку, шанежек и рыбника. Это ведь так хорошо идет под водочку. И это совсем не мелочи.

И вот спустя год мы снова на Маймаксанском кладбище с той же миссией. Оградка стоит, березы нет. Обещали православные – обманули. Но на этот раз мы всё уже сделали сами.

А белые ночи в Архангельске чудесные и закаты прекрасные. И набережная Северной Двины нас радовала. И какой-то вокруг был покой.

В самолет мы погрузили две коробки с рыбой и трехлитровую банку морошки. И кока-колы на меня на этот раз не вылили.

P. S. Сутягин вышел на свободу. Дом его недавно сгорел. Говорят, подожгли.

Слетал я однажды в Сочи на четыре дня на “Кинотавр”. Летел я туда со своей подругой Марусей Соловьевой, которая по совместительству была моим соавтором маленького фильма о Венеции, который мы там представляли. У нас был еще один соавтор, мой друг “206-й”. “206-й” он потому, что как-то на пароходе мы жили с ним в 206-й каюте. Получая ключ на рецепции, мы так и представлялись – “206-й”. Оттуда это и пошло. Я “206-й”, и он “206-й”. Так вот, “206-й” не смог полететь, и вся ответственность за переправу Маруси в будущую столицу Олимпийских игр легла на мои плечи.

Прямо в аэропорту “Домодедово”, после прохождения паспортного контроля (и это счастье), свой паспорт Маруся потеряла. Последняя часть этого предложения звучит как начало баллады. Итак, мы в аэропорту, но без паспорта. По громкой связи объявляют, что нашедшего паспорт просят… И так далее. Маруся в панике. Вспомнив, что я все-таки психиатр, пусть и бывший, а с другой стороны, бывших психиатров не бывает, я начал работать. Это называется “рациональная психотерапия”. Я стал спокойно объяснять несобранной девушке, что паспортный контроль мы прошли и паспорт теперь понадобится лишь в отеле, где все подтвердят известную личность Маруси, а вскоре в Сочи прибудет ее другой, заграничный паспорт. Так постепенно и незаметно мы оказались в салоне самолета. Где выяснилось, что Маруся чудовищно боится летать. Как человек, в детстве переживший серьезную авиакатастрофу. Я не буду пугать читателя ее подробностями. Не про это книжка. У Маруси все в прошлом. Но страх остался. Поэтому еще до взлета из маленьких, как положено по авиазаконам, пузырьков мы стали тайно потягивать коньячок. Маруся поделилась со мной своим секретом, что можно проносить в салон самолета в пузырьках из-под лекарств крепкий алкоголь. Если, конечно, нужно сэкономить деньги. Так, пять пузырьков по 50 миллилитров – и страх уходит. И ведь действительно в данном случае это исключительное лекарство.

Так мы прибыли в город Сочи. А паспорт, между прочим, так и не нашелся до сих пор. Просто бесследно исчез в аэропорту “Домодедово”.

Магазинов и ресторанов в Сочи много. Кажется, больше, чем в курортных городах Европы и Азии, да и цены выше, чем там. И стоят эти магазины и рестораны плотно друг к другу, образуя одну сплошную стену вдоль бетонной набережной по-над морем. И все бы ничего, если бы из каждого заведения общепита, а то и магазина, не вырывалась типа как бы музыка. Русский шансон или “ты-ды-дым, ты-ды-дым, ты-ды-дым”. Причем уровень громкости таков, что беруши не помогают, так как в такт ритму вибрируют печень, почки, селезенка и прочие органы, и ты понимаешь, как слабо они там, эти органы, внутри подвешены. Вся эта история длится до двух-трех часов ночи. Гуляя по набережной, ты переходишь из одной “музыкальной шкатулки” в другую. С одной стороны – “Самое синее в мире Черное море мое”, сумасшедшей красоты закат, монументальные кипарисы, словно вырубленные из черного камня, розы цветут и пахнут в большом количестве и другие, неведомые мне цветы. А с другой стороны – “ты-ды-дым, ты-ды-дым, ты-ды-дым” с “Владимирским централом”. И ты не слышишь пения птиц, и плеска волны, и шелеста листьев, и голоса любимой. Только “ты-ды-дым, ты-ды-дым, ты-ды-дым”. И вот, под впечатлением кинофестиваля, я придумал кино. Вот такой сюжет.

Приезжает в Сочи одинокий, тихий, невысокий, щуплый, в очках человек лет сорока пяти. Типа “ботаник”. Мы про него пока ничего не знаем. Но мы точно знаем, что внешность обманчива. За кадром все время “ты-ды-дым, ты-ды-дым, ты-ды-дым”. По тому, как он иногда насвистывает что-то из Чайковского сквозь “ты-ды-дым”, мы догадываемся, что у него абсолютный слух. Вот и книжечка промелькнула у него в руках. “Рихтер. Дневники и диалоги”. Значит, он не чужд классической музыки. Вот под “ты-ды-дым” мы видим его на пляже две-три секунды. Да нет, он вполне крепкий, и какие-то шрамы у него на теле. Вечером он выходит погулять на сочинскую набережную, но везде его достает “ты-ды-дым”. Эти децибелы, убивающие все вокруг – от птиц до солнца, которое, красное от злости, прячется от этого ужаса за горизонт. Наш герой пытается читать перед сном в номере, но спрятаться от “ты-ды-дым” невозможно. Он ворочается и никак не может уснуть. Так проходит неделя.

И вот мы уже видим “ботаника”, беседующего с какими-то типами. Мы не знаем, о чем они говорят, не слышим из-за “ты-ды-дым”, но видно, что он легко находит с ними общий язык. И вот однажды вечером очкарик выходит на набережную. “Ты-ды-дым”. Он входит в первый ресторан. “Ты-ды-дым”. Он достает два пистолета. “Ты-ды-дым”. И без промаха, с двух рук, стреляет по динамикам и другой аппаратуре. “Ты-ды-дым”. Разлетаются на мелкие кусочки усилители. Искры. Разбегается в ужасе публика. Крупные планы. Медленно пуля разносит в кусочки микрофон, не задев певца. Другое кафе. “Ты-ды-дым”. Третье, десятое… По тому, как наш герой владеет оружием, мы догадываемся, что когда-то этот парень был в горячей точке. Ну конечно же, следы на теле от пуль. Ребром руки он разбивает на мелкие кусочки источники “ты-ды-дым”. И вот уничтожены последние гнезда этого грохота, и наступает полная тишина. Отчетливо слышны соловьиные трели, шум волны, шелест листьев. Слышно, как птица рассекает крыльями воздух. Где-то кто-то тихо играет “Вальс цветов”. Наш герой и мы наслаждаемся тишиной. Тишиной и покоем. Нас, как и нашего героя, достало это вербальное насилие, и наши симпатии полностью на стороне “ботаника”. И вдруг пронзительные милицейские сирены уничтожают эту долгожданную тишину. Десять машин окружают героя. Он снимает свои очки и устало их протирает. Всё. Конец фильма.

В июне солнце в Норильске уже не садится вообще. Нет ни закатов, ни рассветов.

Программа моя в те апрельские дни была напряженной. Два дня в Норильске. А потом в Венецию, разумеется, через Москву. В противоположную от нее сторону.

Норильск и Венеция – два города, между которыми нет ничего общего. Или что-то есть?

Улетал я в Норильск поздним воскресным вечером. В “Домодедове” было столько людей, что создавалось впечатление, что в Москву граждане прилетают со всей России на уик-энд.

В самолете я быстро заснул. Мое раннее утро наступило через четыре часа. Ночь была коротка.

И вот я уже еду в машине из аэропорта в Норильск. Это было как продолжение сна. Снежный, холмистый, с редкими чахлыми, полуживыми и мертвыми деревьями пейзаж вокруг. Снег, ветер и посыпанная шлаком черная дорога. Не весело. Даже огненный шар солнца, появившийся справа, не радовал меня.

А потом еще появились слева заброшенные многоэтажные дома. С черными прямоугольниками Малевича. Вот где снимать блокбастер. Здесь!

Тут во времена СССР стояла ракетная часть.

“СССР улетел надписью на ракете в глубину истории”, – спросонок подумал я.

А потом еще этот дорожный знак – черное слово “Надежда”, перечеркнутое по диагонали красной чертой. Как же так? Надежда же умирает последней.

“А эта «Надежда» – самый крупный в мире комбинат по производству никеля, – говорит сопровождающая меня хрупкая Инна, как будто прочитав мои мысли, – здесь разливают файнштейн – сплав никеля и меди”.

Стоп. В Москве три часа ночи. Разница во времени. Тяжелая голова. Файнштейн Слава – это же мой близкий друг. Он уже без малого тридцать лет живет в Иерусалиме. Он психиатр. Мы работали вместе и сейчас очень близки. Да вы же с ним давно знакомы.

Сразу стало веселее. Может ли мой друг Слава представить себе там, в Иерусалиме, что в Норильске тысячу раз в день произносят его фамилию?

“Мы будем на «Надежде» сегодня, и вы своими глазами увидите, как выглядит файнштейн”, – сказала Инна. И я совсем повеселел. А то я не знаю!

Оказалось, что “Надежда” – это огромное скалистое плато среди вечной мерзлоты. Земная твердь. Поэтому здесь сначала был железнодорожный… тупик “Надежда”. Тупик “Надежда” – правда, неплохо? Потом построили аэродром “Надежда”. А потом – вот этот комбинат. Вечная мерзлота просто не выдержала бы такой махины.

Известная сиделица Ефросинья Керсановская тогда все записывала и зарисовывала. Все, что с ней происходило. Она сначала работала в морге, а потом попросилась в шахту. “Подлец в шахту не спускается”, – сказала она. Сильно! Я спущусь в шахту завтра утром. Точно!

Я брожу по старому, почти заброшенному городу. Дома – сталинский ампир. Пламенеющий. Веселое голубое здание с кружочками – управление лагерей. А это ДИТЕР – дом инженерно-технических работников. Здесь отмечали все праздники. Внутри были ковры и хрустальные люстры. Там выступала художественная самодеятельность из зеков. Сейчас здесь офисы. Так мне сказали. Эти мирные англицизмы не очень вяжутся с той историей. С тем, что сохранила в своей памяти норильская вечная мерзлота.

В Норильске есть озеро Долгое. Какое-то время его называли Стрихнинным. Этим ядом травили зайцев и песцов, чтобы не тратить на них пуль и капканов. Так, стрихнином, больше можно собрать добычи.

А около озера стоит памятник девушке-геологу. Раньше здесь стояла девушка-снайпер. Правда, ни на одной фотографии ружья не видно.

Скульптор-зек сделал ее из какой-то новой марки бетона, чтобы испытать его на морозоустойчивость. Есть такая легенда. За десятилетия стояния девушка-снайпер теряла свои конечности. А потом потерялась и сама. Исчезла вовсе. Норильчанам стало без нее грустно. И они заставили вернуть девушку на место. Правда, уже из другого материала и с более современным обликом. Да и профессию девушка приобрела другую – стала геологом.

А это уже новый город. Проспект Ленина (бывший Сталина) поражает своей монументальностью и, я сказал бы, – изысканностью. А сейчас еще и оптимизмом, благодаря покрашенной в яркий желтый цвет части домов. Ленин стоит в начале проспекта, конечно, с 1954 года. Прежде, разумеется, здесь был Сталин. На этом проспекте находится много важных мест. Здесь и замечательный музей Норильска, где работают профессионалы и энтузиасты, с любовью воссоздающие непростую историю этого города. Здесь и драматический театр, где тоже работают профессионалы и энтузиасты. Между прочим, на его сцене когда-то играли Георгий Жженов и Иннокентий Смоктуновский. Правда, театр тогда располагался в другом помещении.

Все. Мне пора на “Надежду”. На встречу с файнштейном.

Табличка у двери: “Цех розлива файнштейна”. Да, я с Файнштейном не раз разливал.

Вот огненную массу заливают в огромную ванну, где семьдесят два часа она будет остывать.

Мне рассказали и показали на “Надежде” все химические циклы металлургии. И я вспомнил уроки химии. Как я мучился на них! А если бы тогда, мальчиком, я все это увидел воочию, может быть, я стал бы металлургом, а не врачом-психиатром. Впрочем, настоящих сумасшедших, когда я выбирал свою профессию, я тоже не видел.

Подождите, ну я же еще ничего не ел. Не пробовал местной кухни. Но до этого я еще должен увидеть роддом. Говорят, что лучший в стране. Здесь детская смертность сведена к нулю. Бессменно этим роддомом руководит главный врач по фамилии Ласточкина.

Ну, теперь можно и поесть. И выпить, конечно. Чтобы как-то все улеглось в голове. Итак, сагудай – это нарезанный мороженый муксун с луком, солью и перцем. Строганина из оленины с брусникой. Юкола – вяленое оленье мясо. Это все я взял на закуску. Ну и корюшка. Она только что пошла. И все, конечно, под нее, под водочку. Какова закуска, таково и питие. Закуска нам его диктует.

А рано утром второго дня я, переодетый уже в шахтерскую робу и выданное мне нижнее белье, в сапогах, каске, с фонарем и специальной штукой для спасения жизни, готов ко всему, если что. “Не волнуйтесь у нас этого почти не бывает”. Я вошел с остальными шахтерами в клеть и из “ствола” провалился на девятьсот метров под землю. Потом проехал на т. н. метро, потом на т. н. автобусе, потом пешком. Хрупкая девушка-геолог одна, с фонариком, ушла куда-то в темноту. В ушах ее блестели золотые сережки. Золото, может быть, выделенное из этой руды, вернулось на родину.

Везде мелькали фонари, и в их лучах сверкала руда.

Не буду я, пожалуй, описывать это, потому как получится лживо. Это надо видеть. А сколько я узнал в руднике “Октябрьский” новых слов! Например: ГРОЗы – это горные рабочие очистительных забоев. А вот “припарок” – еду, которую берут с собой шахтеры, – почему-то переименовали в ланч-бокс.

Через два часа подземелья я вернулся в Норильск и бродил. По его самой первой улице – Севастопольской, спроектированной тремя армянскими архитекторами-зеками, внесшими в облик Норильска что-то свое, армянское, солнечное. Видимо, им очень хотелось согреть этот город.

А вообще, все дома здесь – на сваях. Вот, вот, что общего у Норильска с Венецией – сваи! В Норильске сваи из бетона забивают в вечную мерзлоту на двадцать два метра. А в Венеции сваи из лиственницы вгоняли в дно лагуны.

Рано утром третьего дня я ехал на машине в аэропорт. Точно зная, что я еще вернусь в этот странный и непростой город.

Солнце вставало слева. Рассвет.

А перечеркнутое слово “Надежда” – это всего лишь дорожное обозначение населенного пункта.

Из Неаполя внутренним рейсом я летел в Венецию. Там, в аэропорту “Марко Поло”, ко мне подошел человек лет пятидесяти, японской наружности, в спортивном костюме и с фотоаппаратом через плечо.

– Мне кажется, вы говорите по-русски? Как мне повезло! Я так соскучился по родному языку!

– Вы откуда?

– Я из Алма-Аты. Оттуда прилетел в Неаполь, посмотрел его, потом слетал в Грецию, вернулся. И вот решил увидеть Венецию. Как город? Я что-то про него слышал. Как тут с гостиницами? А то я ни на одном языке не говорю. Ни слова не знаю. Только по-русски и по-казахски. Ну ничего, прибьюсь к какой-нибудь русской группе. Главное – деньги есть. Вот один путешествую. Интересно ведь, как люди в мире живут…

И опять мощь, покой и уверенность исходили от этого советского человека. Не бывшего советского, а настоящего. Я думаю, многим итальянцам этот казах запомнится как удивительный россиянин.

Странная все-таки эта штука – время. То оно стоит, то бежит, то идет. То быстро, то медленно. Иногда оно летит, иногда течет, иногда исчезает. Собственно, все это отлично знают и без меня. Времени бывает много и мало, но, как правило, его не хватает, и часто его не замечаешь. К сожалению. А потом смотришь – где оно, время? А его уже и нет. Вовсе.

Я полетел в Мюнхен, когда началась война в Осетии. Длилась она всего несколько дней. Для всех вроде бы одно и то же время. Но для каждого в отдельности – разное. Для кого-то оно остановилось навсегда. Для кого-то оно изменило всю жизнь радикально. Кто-то за это время все потерял, а кто-то заработал. Для кого-то оно тянулось, для кого-то мчалось. В прайм-тайм шли новости из “горячей точки”. Я смотрел. Я, не жалея времени, пытался понять. Ничего не понял. От происходящего только волосы вставали дыбом. Не у меня, конечно. А у того, у кого они есть. У моего друга, который тогда лечился от рака в Мюнхене, куда я улетел на один день, чтобы его проведать, волос не было. Временно. У меня уже не вырастут. У него выросли. Густые, но не кудрявые. А тогда мы с ним были одинаково лысые. Он носил бандану и говорил, что раньше думал, что лысые носят бандану типа выпендриться, а сейчас понял ее, банданы, реальную необходимость. Все, все можно понять со временем. Если захотеть. Не всегда, правда, это зависит от нашего желания. Иногда кто-то заставляет нас понять. Кто? Может быть, время? Пройдет время, и про Осетию я что-то пойму.

В Москве тогда моего однодневного отсутствия никто не заметил. А для меня этот единственный день в Мюнхене был долгим. Думаю, и для моего друга. Впрочем, у него, наверное, были свои взаимоотношения со временем.

Мюнхен был практически пустым. Машин мало, и людей мало. Август – время отпусков. Немцы уехали отдыхать в жаркие страны. А из очень жарких стран люди приехали в Мюнхен. Там август – время жары. Пятизвездочный отель процентов на девяносто был заселен арабами.

Арабские женщины в черном и в паранджах выходили из дорогих магазинов. И их не раздражала загнивающая, развратная, неверная Европа. Странные ощущения. Время как будто раздвоилось. Непонятно, в какой мир и в какое время ты попал. Восток это или Запад и XXI ли это век?

Да нет, конечно, Запад. Вот же памятник Красной Шапочке и Серому Волку. Вот сказка без времени. И абсолютно непонятная. Одни вопросы.

Почему мама отправила девочку одну к бабушке в такое позднее время через лес? Почему больная бабушка живет в лесу одна?

Почему Волк не съел Шапочку сразу вместе с пирожками?

И почему Шапочка сразу не увидела, что вместо бабушки Волк?

В Германии вдоль шоссе ни одного рекламного щита. Есть щиты с черно-белыми фотографиями погибших на дороге. Фотография и крестик. Это вместо венков и бесконечного кладбища на наших обочинах. Для этих людей время замерло. Скорость машины и конец жизни. Интересно, что думает человек в ее, жизни, последние секунды? Узнать-то я, конечно, узнаю, но рассказать, к сожалению, не смогу.

А в это же время продолжались Олимпийские игры. Собственно, это была борьба со временем и борьба за время. На Олимпийских играх время – деньги в прямом смысле. Это время надежд и время разочарований.

Новое время – странное время. Хотелось бы из него не выпасть и его понять.

В Ниццу я летал в течение четырех лет каждый февраль. Я был участником карнавала, который проходил в Ницце почти сто тридцать лет ежегодно с перерывом на Вторую мировую войну. Про дожди в это время и про то, как я первым получил первые евро, как я ждал солнца, как Матисс, и как ходил с мокрыми ногами и в один приезд не выдержал и уехал за солнцем в свою любимую Венецию, я написал в “Заметках пассажира”.

А вот то, что я там, в той книге, не написал. Несколько эпизодов.

В один из приездов всем участникам карнавала и гостям Ниццы – а это тысячи людей – выдавали зонтики-трости с эмблемой карнавала. Красиво, когда во время дождя у всех одинаковые, веселые зонтики!

И вот мы улетаем на родину, как и тысячи других граждан планеты улетают на свою родину. Карнавал закончен. Веселые граждане, не подозревая подвоха, идут с веселыми зонтиками, которые взяли с собой на память. Куда вы, граждане? В самолет с зонтиками, пусть и веселыми, нельзя. Оставьте зонтик в Ницце. И граждане покорно сдают выданные им бесплатные сувениры. Тысячи зонтиков остаются на родине.

Неплохо. Подарить, а потом отобрать назад.

Весело.

По-карнавальному.

В другой приезд дождливым днем я пошел по музеям Ниццы, ибо только искусство может заменить нам солнце – ослепить и согреть. (При цитировании ссылка обязательна.)

А когда я вышел из музеев, солнце вышло из-за туч. И Ницца оказалась гигантским солнечным садом. Огромные кусты мимозы с ярко-желтыми шариками размером с вишню. Для меня мимоза – это 8 Марта. Я покупал ее маме и бабушке рано утром, но на советско-сухумской мимозе шарики были с пшено. Был такой анекдот: “А что ты такой маленький?” – “Болею”.

Когда я спустился к морю, на набережную вышли и все остальные (как я и солнце): дети, старики, роликовые конькобежцы и фигуристы, бомжи, ухоженные дамы, велосипедисты, люди разных национальностей и собаки разных пород. Зазвучали перуанские свирели и французский аккордеон. Смелые и сильные пошли купаться. Их было немного. Трусливые и слабые граждане пили кофе в уличных кафе, повернув свои лица в одну сторону – к солнцу, как растения свои листья.

В Ницце, опять же дождливым февральским днем, меня повели во дворец Лобановых-Ростовцевых. Этот Лобанов-Ростовцев был министром иностранных дел, потом (в 1850 году) послом в Константинополе. Там он влюбился в жену французского посла и отбил ее у мужа.

Короче, чтобы его любимая не страдала без родины, он принес себя в жертву ей, покинул Россию и отгрохал потрясающий особняк в Ницце. Потом этот особняк у его потомков купил один бразилец, который тоже был влюблен в свою жену-француженку, которую тоже отбил у мужа-француза (не везет им). Когда его жена умерла, дети захотели продать дом, а деньги потратить. Дети всегда так – продадут что-нибудь родительское, купят “сникерсов” и страдают от диатеза. Но здесь отец сказал твердое “нет!”. Сам уехал в Швейцарию, а в доме сделал гостиницу на восемь номеров, оставив все, как было при его жене. То есть – мебель, утварь, которыми посетители могут пользоваться. Музей – и не музей. Как дома, да не совсем. Любовь все-таки заставляет творить прекрасное.

Улетал я из Ниццы, всегда оставляя там кусочек Москвы. Потому как над центральной площадью царил мой персонаж “Петрович” многометровых размеров.

Летел я как-то из Ниццы спустя семь лет после моих карнавальных и описанных выше визитов туда. То есть совсем недавно. Смотрю, на стойке регистрации объявление по-русски – рейс-то в Москву. Крупными буквами дан перечень того, что нельзя везти в ручной клади. Первым пунктом крупно написано, чтó в ручной клади нельзя везти – сыр. Вот оно что. Видимо, русские стали брать сыр, и вонючий, с собой в самолет. И там, в самолете, наверное, русские стали его есть. Привет, Джером К. Джером!

Французы, которые летели с русскими в самолете, видимо, на них настучали. И вот результат. А в Duty Free, пожалуйста, покупайте сыра сколько хотите. Только там вам его запаяют в пакет. И сырный запах, без утечки, вы привезете на родину.

Тем, кто любит жариться на солнце часами, принимая вычурные, неэротичные позы, чтобы загорели все участки кожи, включая подмышечные впадины и область промежности, тем, кто любит сидеть в соленой теплой воде, кого мало интересует страна пребывания, а название водоема, куда погружалось тело, становится известным случайно по дороге на родину, – всем этим людям не следует лететь этим рейсом.

Это я вам как психиатр говорю.

Так получилось, что с озера Байкал, с однодневной передышкой в Москве, я полетел на норвежские фьорды. С берегов пресного моря – на берега соленых рек (здорово загнул!). В самолете Иркутск – Москва я уже начал готовиться к поездке в Норвегию, эксплуатируя уже упомянутого своего друга Диму Петрова, знатока тридцати с лишним языков. Мол, расскажи мне, Дима, что это за страна такая – Норвегия, кто там жил раньше, чем промышлял? Коротко, самое захватывающее, чтобы интрига была.

Вот что я записал в самолете со слов Димы.

В VII–XII веках жили в Норвегии викинги, то есть морское казачество. Викинги – это юноши с плохим поведением, практически хулиганы. Семьи были большими, земля – бедная, всех не прокормишь. Молодые люди собирались в компании или бригады, садились на корабли – драккары, украшенные головами драконов для красоты и страха, и шли на дело. Грабили в основном чужих, заодно открывая новые страны. Один, правда, попытался грабить своих, но его прогнали, и он тогда с братанами поехал грабить чужих. Звали этого парня Эрик Рыжий, и он открыл Гренландию, а также, как говорят, и Америку.

Викинги были смелыми и драчливыми. Для храбрости они ели мухоморы. У них возникали галлюцинации, и им казалось, что они медведи. Последних называли берсерки, еще были ульфинги, ходившие в волчьих шкурах, и свинфилькинги, косившие под кабанов. Роста парни были невысокого, где-то метр шестьдесят, но выше, чем все остальные. Это ведь было давно, еще до акселерации. Грабя и открывая новые страны, викинги женились, рожали детей. Так появились Рюрики и Ярославы Мудрые. Так что мир развивался не только благодаря научно-техническому прогрессу, но и благодаря браткам, жившим по понятиям.

Прошло много времени, а мир практически не изменился, как я уже не раз говорил. Природу Норвегии описать невозможно. И я этого делать не буду, ибо нельзя описать норвежский фьорд.

Море, врезающееся в землю на десятки километров и окруженное с двух сторон невероятной красоты берегами с водопадами, в брызгах которых – неизменная и неисчезающая радуга.

Как описать воду во фьордах изумрудного, а также бирюзового цвета?!

Когда смотришь на все на это, на языке только восклицания – нецензурные, но с положительной окраской. Типа “ничего себе!” или “ну ваще!”.

В городе Олесун я узнал, что кашалоты уплывают на север, чтобы как следует отъесться планктоном. Здесь они толстеют и толстыми возвращаются на юг, к самкам. Потому что самки любят полненьких. А старые кашалоты, те, кому уже за тридцать, остаются на севере и только едят, их уже не интересует любовь.

Но главное, что я узнал в этом городе, – это что такое треска “клипфикского раздела” (читайте рейс № 11). Меня этот вопрос мучил тридцать с лишним лет. Ну, во-первых, в Архангельске писали с двумя ошибками. Правильно писать так: “треска клиппфискского раздела”. Таким образом, в Архангельске выбросили одну букву “п” и букву “с”. Дело все в том, что “клипп” – по-норвежски “утес”, “скала”. А “фиск” – “рыба”. Треску сушили на камнях, скалах. Собственно говоря, и до сих пор так делают. Это был основной продукт (и остается до сих пор) экспорта в Португалию, Испанию, Латинскую Америку, Италию. В упомянутых странах из этой трески делают блюдо “бакалао”, которое там стало национальным. Известно даже имя человека, первого экспортера клиппфиска, – Ренеберг. Страна Норвегия помнит своих героев.

Когда мы плавали по фьорду, я смотрел на отвесные его берега, на которых жили люди на каких-то маленьких пятачках земли, стриженых лужайках перед обрывом. В таких местах скот и детей привязывают за ногу, чтобы не упали в пропасть. Кстати, в Норвегии из-за такого расположения домов существует проблема сбора налогов. Приезжает, например, налоговый инспектор и просит спуститься с горы налогоплательщика, а тот веревочную лестницу поднял, сидит дома и пиво дует с “Аквавитой” или самогон гонит, что в Норвегии довольно распространено.

В Норвегии огромное количество водопадов. Один из них называется Семь сестер. Это семь водопадов, а напротив один мощный – это жених. Он якобы просил руки каждой из сестер, но ему все отказали, и он запил. Действительно, струя внизу раздваивается, оставляя кусок скалы, похожий на бутылку. Легенда мне показалась слабой. И я придумал свою версию. Пора внедрять собственные варианты. Вот она.

Семь друзей хотели одну девушку, а она никому не дала, потому что была садисткой и получала удовольствие от того, что всем отказывала. Вот и плачут семь друзей. А напротив их слез мощный водопад, как фата, – напоминание о непокоренной девственности и непредсказуемости сексуальных отношений.

В одной маленькой норвежской деревушке в бывших сараях сделали книжные магазины. Это надо видеть представителям некогда самой читающей страны в мире. На берегу фьорда аккуратные крашеные домики с книжными полками, библиотека, книжное кафе, гостиница. Захожу в магазинчик. На аккуратно же сколоченных полках масса старых книг. Нахожу набор открыток с видами Москвы 1959 года, полку с русскими книгами. Могли ли эти книги знать, где окажутся? Вот бы проследить историю их передвижения. Двенадцать лет назад какой-то библиофил придумал это для привлечения туристов – и на тебе, работает.

А вот драматическая рыбная история со счастливым нефтяным концом. Город Ставангер когда-то славился добычей селедки, и ею торговали со всем миром. Делали консервы. Так длилось десятилетиями. И все было стабильно. А потом вдруг селедка ушла. Представьте себе на минуточку. Все было построено на этой селедке. Весь бизнес, фабрики, заводы, консервные банки. Это для нас селедка – закусочка под водочку. А там селедка – это вся жизнь. И вдруг утром она развернулась и ушла. Все. Конец! Конец всему. Двадцать четыре самые богатые семьи разорились. Все население – безработные. Самоубийства из-за селедки. Одним словом – трагедия. Теперь, закусывая селедкой, надо смотреть на нее с уважением: это рыба с характером.

Но жителям Ставангера, судя по всему, везет. В 1969 году в прибрежных водах они нашли нефть, и город стал нефтяной столицей Норвегии, занимающей сегодня третье место в мире после Саудовской Аравии и России по экспорту нефти.

Именно в Ставангере произошла битва между тремя крупными частями страны за ее объединение. А сделал это Гарольд Прекрасноволосый. Прекрасноволосый он потому, что дал одной девушке обет, что не будет стричься и мыться, пока по ее, кстати, настойчивой просьбе не объединит Норвегию. Ну и десять лет не стригся и не мылся. Видимо, запахом своим победил противников. Девушку эту он взял в жены, надеюсь, после того, как помылся и постригся. А остальных девять жен прогнал.

А в городе Бергене круглый год идут дожди.

Здесь родился композитор Эдвард Григ.

В начале XX века, если в дождь дети приходили в норвежскую школу мокрыми, их отправляли обратно домой. Поэтому маленький бергенец Эдвард Григ, чтобы не ходить в школу, стоял специально под дождем без зонта, а то и под водостоком. Из школы его отправляли домой. Расстояние было большим. Дома он занимался музыкой. В результате стал великим композитором. Правда, без одного легкого и с букетом болезней. Ростом он был невелик – всего сто пятьдесят два сантиметра, а музыку писал мощную.

А часто человек бывает и высок, и здоров, а великого ничего сделать не может.

Когда в Бергене побывал Никита Сергеевич Хрущев, единственный главный советский руководитель, посетивший Норвегию, он подарил жителям города огромного осетра.

Для этой рыбины бергенцы сделали отдельный аквариум, и все ходили на свидание с ней как с представителем советского народа.

Осетр жил долго и умер буквально перед моим визитом.

Помню из школьного учебника, что Оймякон и Верхоянск – самые холодные места на земном шаре, что находятся они в Якутии, ныне Республике Саха, где в конце ноября снег и минус тридцать пять градусов. Я полетел туда, удивив многих своих знакомых. “Что, Бильжо, решил продлить зиму, и без того длинную?” – спрашивали меня.

Вообще неожиданно именно с этой частью нашей родины, где до того ночного перелета я не был ни разу, меня связывали какие-то тайные и странные нити.

В “Сахаинвест” в середине 90-х я вложил часть своих скромных сбережений. Акции до сих пор хранятся в моей коллекции старья, в разделе “Исторические глупости”.

В маленький трехэтажный дом, что стоит рядом с моим маленьким пятиэтажным, переехал банк Республики Саха. Под странным и сказочным названием “Таатта банк”. Помойка моего дома и банка – общая.

В пятиэтажном доме, где я родился и который единственный сохранился от всей стертой с лица Москвы Домниковской улицы, спустя пятьдесят лет после того, как в доме уже не было жильцов, а были какие-то учреждения, находился Якутский университет. Он занимал треть этажа, где как раз располагалась наша большая коммунальная квартира. А в шестиметровой комнате, где мы жили, оказался туалет Якутского университета. Узнал я об этом случайно. Поехав по родным местам вместе со съемочной группой одного центрального канала, решившего сделать про меня сюжет.

В общем, как следует из только что написанного, причин увидеть Якутию у меня было много. Тем более, меня туда пригласили на фестиваль искусств с выставкой.

Полет, как уже было отмечено, был ночным. Сон – прерывистым. Коньяку не очень удалось меня усыпить. А со времен своей медицинской практики, когда были ночные дежурства, я тяжело переношу бессонные ночи. А тут еще бессонная ночь в самолете. С другой стороны, впереди было что-то, совсем для меня необычное. Ради этого необычного можно и поворочаться, и помучиться в неуютном самолетном кресле.

Утром рано я вышел из самолета в холодную темень. Минус тридцать пять градусов. А я в курточке. Когда темно, и когда из тебя выходит алкоголь, и когда ты не выспался, холодно особенно.

Аэропорт маленький. Все очень строго. Все очень серьезные.

Гостиница, в которой я жил, была построена еще в советское время. Маленький номер, в котором батарея шпарила так, что я спал с открытой форточкой в минус сорок градусов. Паркет был покрашен коричневой масляной краской. Смелое дизайнерское решение. А в туалете-ванной было такое хитросплетение труб и их было так много, что казалось, все трубы Якутии проходят через эту интимную комнату. Лампа на прикроватной тумбочке была – но розетки не было. Уже уезжая, я нашел удлинитель в тумбочке и розетку над кроватью, на высоте много больше человеческого роста. Так высоко голову в номере я не задирал.

Снег в Якутии лежал поразительно чистый, белый и пушистый. Народ ходил в расшитых узорами унтах, длинных шубах и больших меховых шапках, которые раньше на бегу срывали с головы беспощадные якутские хулиганы. Народ демонстрировал на себе меховое богатство Республики Саха. В глаза бросались вывески магазинов “Драгоценности Якутии”.

Только в Якутии я видел маленьких лохматых лошадок, которые паслись вдоль дороги, добывая себе корм под толстым слоем снега. Эти дикие лошадки медленно передвигались, сохраняя энергию. Местные называют их “табуретки”.

А у одного загородного дома лежали кубы голубого льда. Это так хранится вода. Захотел чаю попить, отколол кусочек куба и разогрел.

В Театре оперы и балета давали “Ромео и Джульетту”.

Ромео и Джульетта были якутами.

На рынке стояла рыба выше человеческого роста. Как бревна, прислоненная к стене. Чир, таймень, омуль, нельма.

А в Музее мамонта было много забавных экспонатов. Например, “Экскременты мамонта из пещеры Бечан в штате Юта, США. Подарок П. А. Лазареву проф. Л. Агенброда, 1982 г.”.

Мамонты в Якутии сохранились очень хорошо и в больших количествах. Где ни копнешь, попадешь на мамонта. В худшем случае – на алмаз.

Там же, в этом музее, я обнаружил очень интересный рассказ. Если в нем, в этом рассказе, в некоторых словах изменить ударение и поставить по-другому запятые и тире, текст приобретет совсем другой, политический смысл. Вот он: “Березовский мамонт свалился с крутого берега р. Березовка, сломал бедренную кость. Вокруг раненого зверя собралась стая голодных волков в ожидании его смерти”. Дождались.

Возил меня по Якутии водитель Дима. Оказалось, что Дима – актер местного драматического театра. Его родители приехали в Якутию из Волгограда строить БАМ. Мама была балериной. Танцевать на БАМе было негде. Дима был плодом бамовской любви и романтики. И, думаю, драмы его родителей. Дима рассказывал, что, когда в пятидесятиградусный мороз проводишь по воздуху рукой, слышится хрустальный звук. Это рушатся микроскопические нити из льдинок – кристаллизовавшихся паров, которые тянутся в небо. Рушится хрустальный мир.

Патриоты Якутска приглашали меня приехать в город в конце мая, когда температура воздуха уже плюс тридцать пять и в то же время на реке начинается ледоход. Огромные льдины плывут по Лене, а люди в футболках выстраиваются вдоль реки и наблюдают за этим чудом.

В местном ночном баре ко мне подошел якут. “Здравствуйте, Андрей, не ожидал вас здесь увидеть. Я приехал сюда всего на три дня проведать маму. Я работаю в банке «Таатта» и сижу у окна, которое выходит на помойку. Каждый день вижу вас, как вы выносите мусор. И вдруг вы здесь… На моей родине… Давайте что-нибудь выпьем…”

Да, это была действительно потрясающая встреча. Ведь я тоже прилетел в Якутию всего на три дня. Совпал с товарищем в одной точке в Москве и в одной точке в Якутии.

Желание вернуться в этот удивительный край у меня сохраняется до сих пор. Я видел людей, которые приехали туда однажды и застряли на всю жизнь по собственному желанию.

В Москве я получил эсэмэску: “У нас в Якутске уже минус 50. Не ту страну назвали Гондурасом”.

Камчатка — это очень далеко. Учителя так говорили в школе. “Эй, там, на камчатке”. Это значило – на последней парте. Где обычно сидели двоечники и переростки. Собственно, оттуда, а не с уроков географии я помню это слово.

Летели туда долго. Дольше некуда.

Край света. Совершенно отдельное государство. Оттуда кажется, что Москвы нет вовсе. Там, на Камчатке, своя жизнь и, кажется, свои законы. Сообщения внутри только на вертолете. Если погода нелетная, сиди жди, когда будет летная. А продлиться нелетная погода может долго. Дни, недели. Бочка керосина меняется на бочку красной икры. Икры навалом. Из икры делают блины. То есть не блины с икрой, а икра используется в качестве муки, связующего вещества. Местных от нее воротит. Там, кажется, вообще своя еда. Яичница с гребешками. Папоротник, приготовленный по-разному. Рыбные котлеты в разных видах. Так просто рыбу не едят. Надоела. Рыбы ловят столько, сколько надо, чтобы поесть. Я там, на Камчатке, научился готовить лосося. Можно так готовить и любую другую красную рыбу. Делюсь. Прямо с кожей, только кишки выпотрошить, надо завернуть кусочки рыбы в фольгу – и на угли буквально минут на пять. Все, готово. Наинежнейшая, сочная, и даже не надо солить. Есть надо ложкой, снимая послойно розовое мясо.

Я ловил рыбу спиннингом первый и последний раз. Вместе с медведем. Медведь стоял на противоположном берегу без спиннинга. Стоял на двух задних лапах, а двумя передними ловил рыбу и ел. Как человек.

Я, видевший медведей не раз в цирке, не могу до сих пор избавиться от иллюзии, что мишка – свой, домашний. Хочется подойти и потрепать его за ухом.

Один местный фотограф любил медведей и издал не один альбом с их фотографиями. Однажды он решил с медведями встретить Новый год. Сделать такой фоторепортаж: медведи в берлоге, шампанское. Закончилось все ужасно. Мишки фотографа съели на Новый год. Альбом вроде бы даже вышел. После смерти. Фотоаппарат же несъедобный.

Медведей на Камчатке очень много. Следы их жизнедеятельности с косточками от непереработанных ягод – кругом. Мне рассказывали, как после зимней спячки у медведей образуется в заднем проходе каловая пробка и, чтобы от нее избавиться, мишка садится на задницу и на ней, заднице, съезжает с горы. По траве и кустам. Это ужасно больно, и мишка ревет во все горло. Рычит. И рык мишкин не пугает местных жителей, к нему привыкших.

Я вспомнил такую байку. Вдруг булькнуло в моей голове. Мол, как-то Брежнев решил поохотиться на медведя. Ему завезли медведя из цирка. Старого. Вот сволочи! В общем, Брежнев сидит в засаде с ружьем, а мишка не идет на охотника. Что он, дурак, что ли? Он же ученый. Послали егеря мишку спугнуть. Егерь поехал на велосипеде. Мишка егеря подловил, с велика скинул и сам на велик сел.

И вот Брежнев слышит шорох, ружье вскинул, и тут на него мишка выезжает на велосипеде. Мол, здравствуйте, товарищ генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев!

В местном краеведческом музее нам экскурсовод сказал такую фразу: “И была историческая битва между чукчами и эвенками. В результате этого была остановлена экспансия чукчей на юг”. У каждого народа есть своя “историческая битва”.

Нет, на Камчатке определенно своя жизнь. Ты как-то ощущаешь это шестым чувством. Ты очень далеко. А Америка близко. Американцы с ружьями и в ковбойских шляпах ходят по поселку, где дома отапливаются горячей водой из горячего источника.

Стадо оленей бежит по кругу. Оленевод с сыном. “Сын ходит в школу?” – “А зачем? Он уже умеет пасти оленей”.

Олени бегут по кругу. Тупо, по кругу. Разве где-то есть Москва? Разве где-то вообще что-то есть, кроме бегущих по кругу оленей и мальчика-оленевода, которому не надо ходить в школу?

На обрыве стоял туалет. Типа сортир. В круглой дырке – пропасть и бурлящая, шумящая река.

А в маленьком аэропорту народ сдавал в багаж коробки с икрой и рыбой. Самолет улетал в Москву.

P.S. Все-таки удержался я и не описал невероятных и неповторимых красот этого края. Потому как эти красоты нужно увидеть самому – описывать их бессмысленно. Да и не про это заметки.

В Екатеринбург я летел первый раз. Я был в разных уголках земного шара и нашей необъятной Родины. А вот выходил из самолета либо до Урала, либо далеко после – то недолет, то перелет.

Однажды черным, хмурым, ранним (5:45) московским утром я из дому вышел, был сильный мороз… Минус двадцать три градуса. Запомним эту цифру, на всякий случай. Ведь всем известно, что человечество объединяет интерес к погоде и особенно температуре воздуха.

Взял я с собой совсем не хитрый багаж. Туалетные принадлежности и записную книжку. А также все то, что на тот момент я знал о городе, в который улетал. Но знал я о Екатеринбурге немного. Можно загибать пальцы, тем более что в самолете лететь два часа и пять минут, так что пальцев хватит.

Ну знал я, что сказочник П. П. Бажов оттуда. Потрепанная книжечка “Серебряное копытце” с черно-белыми иллюстрациями, которую мне читала бабушка Антонина Игнатьевна, хранится у меня до сих пор. Помнилась, конечно, и сказка “Каменный цветок”, с довольно гадковатым, но долго живущим армейским анекдотом.

Знал я и об Ипатьевском доме, в котором была расстреляна царская семья. В 90-е годы об этом много писали, говорили и спорили.

Устойчивое словосочетание “Уральские самоцветы” вдруг в самолетном полусне склеилось с другим словосочетанием – уральские пельмени. И пельмени на тарелке в моем богатом воображении вдруг стали излучать радужный свет.

Я знал также, что екатеринбургские рок-музыканты сильно обогатили отечественную рок-музыку. Правда, большинство из них свой родной город покинуло. Как и большинство екатеринбургских режиссеров, сильно обогативших отечественные театр и кино.

Ну, то, что Ельцин Борис Николаевич, пожавший коротко и единожды мне руку в городе Мюнхене, где я был с группой художников-карикатуристов, выходец из Екатеринбурга, это уж я знал наверняка.

Периодически проваливаясь в сон, я все думал и вспоминал, что еще связывает меня с этим городом, название которого я вслух произносил с запинкой, обладая в общем-то неплохой дикцией.

Ну, конечно… Забыл уже. Ведь когда наша страна была много больше и называлась СССР, этот город носил имя Якова Михайловича Свердлова. Революционера, члена ЦК РСДРП и потом председателя ВЦИК (формально главы РСФСР).

Судьба этого человека – тема отдельная и не сегодняшняя. Между тем я в свою психиатрическую бытность лечил кого-то из его многочисленных потомков от благородной депрессии. Яков Михайлович-то был явно хронически маниакальным человеком. Вот потомки депрессией и расплачиваются. Природа ведь не терпит пустоты.

Известно, что Свердлов был большим модником. По слухам, кожаную куртку (и думаю, не одну) ему шили на заказ, а высокие ботинки со шнуровкой привозили чуть ли не из США. Еще этот один из основателей “красного террора” любил фотографироваться около машин. А машина тогда – это как сейчас самолет. Впрочем, возможно, эти слухи распускают злые языки и ярые антикоммунисты.

Ну вот, собственно, и весь мой екатеринбургский багаж. Ничего больше не всплывало в моей голове.

Я проваливался в сон, скрестив руки на груди как покойник, так как сидел я в “среднем” кресле и как только пытался положить свой локоть на подлокотник, сосед справа его, мой локоть, сталкивал. Соседка же слева вообще легла на подлокотник, создав ситуацию почти интимной близости.

Вот, вот, вспомнил! Забавный, между прочим, случай. Советую и его, этот случай, запомнить до конца чтения этого командировочного отчета.

Где-то два года назад шел я в спортивном зале, который гламурно все называют фитнес-клубом, по стоящей, но бегущей беговой дорожке. Борясь с монотонией, я в наушниках смотрел один из телевизионных каналов. И вот вижу я репортаж из Екатеринбурга. И речь в нем идет о том, что неравнодушная общественность города защищала от сноса один маленький симпатичный домик. И ночью, когда неравнодушная общественность спала, равнодушные деятели глаз не сомкнули и домик снесли. Враг ведь не дремлет, как известно.

А мне, как коренному москвичу, надо сказать, все это очень близко, так как в моем родном городе эти же недремлющие мой город практически снесли.

Смотрю я на экран, ускоряя шаг и как бы приближаясь к Екатеринбургу, и в это время журналистка берет интервью у одного дядьки в пиджаке, в себе очень уверенного, спокойного и равнодушного. И этот дядька говорит (цитируя дословно): “Это ж сарай был, чего его жалеть? Как эти люди не могут понять, что высота здания – это показатель экономической мощи города”. И я, будучи человеком эмоциональным, услышав это, закричал на весь гламурный зал: “Мудак! Полный мудак!” Закричал и сразу понял, что это нехорошее слово, но, чистая правда, вырвалось у меня само собой, а услышали его все остальные – я же был в наушниках.

Я посмотрел налево, потом направо и увидел, что с двух сторон на меня глазеет спортивная публика – как-то подозрительно, осуждающе, но не без интереса.

Покраснев лысиной и потупив взор, я покинул зал.

Тем временем стюардесса, ворвавшись в мои воспоминания, сообщила, что самолет благополучно приземлился в Екатеринбурге и самолет уже можно покинуть.

Я вышел из аэропорта “Кольцово” – очень современного и европейского, – равнодушно прошел через толпу предлагающих такси мужчин с счетчиками в глазах и направился к официальной стоянке. Температура в Екатеринбурге была (внимание!) минус двадцать три градуса.

Передо мной стояло много черных машин с белыми шашечками. На их черных дверцах в белом четырехугольнике чернела шейная бабочка. Вот оно что! Оказывается, Екатеринбург, как и Одесса, город джентльменов. Во всяком случае, джентльменов, ездящих на такси. За шестьсот рублей и я стал джентльменом. До центра.

Гостиница “Чехов”, где я поселился, находилась на улице 8 Марта. Вот уже небольшая смесь – Чехов Антон Павлович и Международный женский день.

Гостиница “Чехов” маленькая, на двадцать номеров, но вполне уютная и в самом центре Екатеринбурга, в котором я должен был прожить две ночи, один полный день и по полдня по краям. Первое, что мне бросилось в глаза, так это то, что в городе много трамваев. Трамваи я люблю с детства. Это какой-то очень уютный транспорт. Очень верный. От слова “верность”. Города меняются, сильно перестраиваются (в нашей стране, во всяком случае), а трамвайные рельсы если и остаются, то остаются по-прежнему там же. Они, как две прочные стальные нити, тянутся из прошлого в будущее. Соединяют с детством. В Москве, к сожалению, трамваев становится все меньше. Поэтому еще меня так порадовали трамваи в Екатеринбурге.

Не меняется, правда, еще и метро. Московское – точно. Люди там меняются, меняется их поведение, а станции те же.

В Екатеринбурге метро тоже есть. Целых девять станций. Правда, одна из них, “Чкаловская”, без входа и выхода. Екатеринбуржцы то ли шутят, то ли констатируют факт: мол, забыли сделать эскалаторы, не завезли их вовремя.

А вот еще одна смесь. В Екатеринбурге поразительным образом сохранились все культурные памятники советского периода. Ну, может быть, почти все. Что, несомненно, здорово.

Ленин в пальто на проспекте своего имени и одновременно на площади 1905 года стоит спиной к “Европе”, а правой рукой указывает на супермаркет “Звездный”.

Вокруг вождя холодный ледовый кремль, и ледовые главки церквей, и ледовые башни, и ледовые арки. Какой же коктейль безо льда?!

Яков Михайлович Свердлов на проспекте Ленина, с непропорционально большой головой, как бы пританцовывает. Еще бы, он же стоит напротив Театра оперы и балета, очень старого и построенного до революции.

Памятник, надо сказать без иронии, очень хороший. Живой и экспрессивный. Мимо Свердлова один за другим проходят трамваи, и если встать на противоположной стороне от него и на другой стороне проспекта Ленина и присесть, то получится, что Яков Михайлович стоит на крыше трамвая, ловя равновесие, чтобы не упасть.

Есть в Екатеринбурге еще и памятник Кирову Сергею Мироновичу. Правда, до него я не дошел. Замерз.

Существует вроде бы даже екатеринбургский анекдот. Свердлов спрашивает у Ленина: “Владимир Ильич, где мое пальто?” А Ленин показывает, мол, вон оно, Яков Михайлович, у Кирова. За достоверность этого анекдота не ручаюсь. Я анекдоты плохо запоминаю.

Еще на Вознесенской горке есть памятник комсомольцам со знаменем. И смотрят эти комсомольцы аккурат на Храм-на-Крови, что стоит на месте Ипатьевского дома. А спиной комсомольцы повернулись к небесно-голубому Вознесенскому храму. По правую руку от комсомольцев усадьба Расторгуевых-Харитоновых, в которой после революции был дворец пионеров, а ныне дворец детского и юношеского творчества.

Об этой усадьбе писал Мамин-Сибиряк в “Приваловских миллионах”. А стоит эта усадьба на улице Карла Либкнехта. Вот еще одна смесь.

Надо сказать, что усадьба Расторгуевых-Харитоновых во много раз меньше, чем дворец полпреда президента на Урале. И построена усадьба за свои, честно заработанные.

А дворец полпреда на Урале, бесстыдно стоящий на берегу речки Исеть, выстроен на государственные денежки. Есть разница, между прочим. Надо вообще сказать, что дворец полпреда напоминает скорее гигантскую дачу нового русского с зачем-то выведенным балконом. Трудно себе представить, что на этот балкон полпред в майке и тренировочных штанах выходит покурить.

Это уж крепкий коктейль получается. Градус все повышается и повышается. Надо добавить сюда, что Екатеринбург – столица Свердловской области. Поговаривают, что именно Яков Михайлович имел прямое отношение к расстрелу царской семьи. Такую смесь уж без закуски не выпить.

С Вознесенской горки открывается очень красивый вид. Екатеринбург строится гигантскими темпами. И легко увидеть, как из горизонтального города поднимаются ввысь высотные стеклянные цилиндрические здания.

Стаканы, стаканы, стаканы…

Местные мне рассказали анекдот. Екатеринбуржский хозяин будущей квартиры говорит строителям: “А можно, чтобы у меня не только комнаты были круглые, но и кладовка? А то теща приедет и скажет, мол, надеюсь, у вас в новой квартире для меня уголок найдется?”

Если честно, меня эти “стаканы” вначале как-то раздражали. А потом я подумал: а что, интересно, город, состоящий из современных стеклянных цилиндров. Возможно, когда-нибудь именно эти стеклянные цилиндрические дома станут символом Екатеринбурга. Хорошо это или плохо, судите сами.

Архитектура этого города очень разнообразна. Здесь сохранились – жаль, немного – здания конца XVIII и начала XIX века.

И много поразительных примеров конструктивизма.

Есть, например, целый район, бывший жилой комплекс НКВД, сегодня так называемый район чекистов, построенный в конструктивистском стиле. Если посмотреть на этот комплекс с высоты птичьего полета, то можно увидеть намеки на герб СССР. Хотя птицам летать здесь, наверное, запрещено – чтобы не шпионили.

Но самое потрясающее конструктивистское здание – это, конечно, “Белая башня”.

Эта водонапорная башня, построенная двадцатисемилетним архитектором Моисеем Рейснером, находится под охраной ЮНЕСКО. Но состояние ее, к сожалению, плачевно. Я поднялся на самый верх, рискуя своими костями. Там, в этой башне, сделать можно было бы разное. Интересное и полезное. А привести ее в порядок просто необходимо. Ау! Богатые екатеринбуржцы.

Только не надо путать эту башню с другой мощной вертикалью города. Эта недостроенная, но почти завершенная брошенная телебашня.

Стоящая немым укором вертикаль.

Очень живописное место в Екатеринбурге “Плотинка”.

“Плотинка”, построена в 1973 году на месте старой фабрики.

На берегу реки Исети стоит памятник основателям города Татищеву и де Геннину (так говорят), а стоят они в другом порядке – слева де Геннин, а справа Татищев, которых катающаяся на досках молодежь прозвала Бивесом и Батхедом.

Здесь, в этом месте, на мосту, продают книги. И даже в мороз играют в шахматы.

А в переходе под мостом на стене граффити. Я такого граффити нигде не видел – копии Матисса, Пикассо, Климта. И рядом трогательная надпись: “Я люблю свою Заю. Аварию на века. 30.08.11”.

(К моему большому сожалению, за время написания этой книги блистательные копии картин великих мастеров были закрашены.)

Это то, что я узнал только за один день, две ночи и по полдня по краям.

Да нет же, вот еще целый комплекс литературных музеев: Бажова, Мамина-Сибиряка… Но есть два – необыкновенных. Это музей легендарного и гениального чудака, старика Б. У. Кашкина. Художника, поэта, философа, скомороха и “народного дворника Екатеринбурга”. Этот “старик” по имени Евгений Малахин умер в возрасте всего шестидесяти шести лет.

“Слезятся маленькие глазки у крокодильчика без ласки”.

“Ну, до чего же хорошо! И жизнь прожил, и жив ешо!”

А второй музей – это музей Нивьянской иконы (между прочим, бесплатный). Подобную икону нигде увидеть просто невозможно. Что называется, ни словом сказать, ни пером описать. Надо видеть самому.

Вообще Екатеринбург абсолютно самодостаточный город со своей культурой, историей, традициями и промышленностью. Еще пока мощной.

Кроме легендарного “Уралмаша”… Ну да, вот что я еще, конечно, знал. Вспомнил. Фильм “Два бойца”. С Марком Бернесом и Борисом Андреевым. Последний – это ж Саша с “Уралмаша”.

Так вот, кроме “Уралмаша” есть, оказывается, в Екатеринбурге Екатеринбургский жиркомбинат. Я человек чувствительный, меня в этом месте что-то немножко подташнивает. Этот комбинат производит ненавистный мне майонез. Который я называю “белой нефтью”. Ибо только нефть приносит такие доходы тем, кто на ней сидит. В данном случае сидит на майонезе. Отсюда из Екатеринбурга текут по России густые майонезные реки. В таких количествах, как пожирают майонез россияне, его не потребляет никто в мире. У французов, его придумавших (повар наполеоновской армии должен был изобрести соус, который перебил бы вкус несвежих продуктов), он совсем другой. Наш же родной, российский, майонез может перебить вкус даже гуталина. Существуют многолитровые упаковки этого продукта. Так фасуют только строительную краску.

Пора, пора ставить в Екатеринбурге памятник майонезу.

Памятник клавиатуре есть, памятник человеку-невидимке есть, памятник рок-музыкантам есть, есть даже памятник Гене Букину.

А майонезу – нет.

Непорядок.

Мне говорили, что в Екатеринбурге даже японские суши подают с майонезом.

Ресторанов японских здесь много, как, впрочем, и итальянских. Особенно много пиццерий.

Какие суши в минус двадцать?! Японец бы сделал себе харакири, увидев здесь эту “японскую еду”. Какая пицца в минус двадцать?! Пицца родилась в Неаполе, где помидоров и сыра, как камней на Урале.

Я вот в Екатеринбурге ел исключительно уральские пельмени с говядиной и бараниной и редькой. Вареные и жареные.

А еще с лососем в бульоне.

А еще грузди соленые со сметаной.

А еще уху с расстегаями.

Конечно же, под водочку. Подо что же еще? Холодно ведь. Ну что, сглотнули слюнку? То-то.

Вот, вот чего должно быть много в Екатеринбурге – пельменных! Разных. Доступных. И много!

А “гениями места” в Екатеринбурге для меня были архитектор и издатель журнала “Татлин” Эдуард Кубенский и основатель фонда “Город без наркотиков” и неистовый борец с ними (побольше бы таких) Евгений Ройзман.

Ну, и это еще не конец. Это же приключенческий рассказ, должна быть интрига, развязка. Вот она.

Брали у меня в Екатеринбурге интервью, и рассказал я интервьюеру, как в спортивном зале увидел я репортаж из… (читай начало) и громко закричал на весь зал нехорошее слово, услышав от дядьки в пиджаке, считающего, что “высота здания символизирует экономическую мощь города”.

И вот пригласили меня в день моего отъезда для еще одного интервью в редакцию. Захожу я в помещение с мороза, и молодая журналистка с ходу, я еще и раздеться не успел, объявляет: мол, Андрей Георгиевич, перед вами человек – и показывает на слегка напряженного гражданина в пиджаке и галстуке, – которого вы назвали мудаком.

Что называется: прошли годы, и они встретились – была такая программа в СССР “От всей души”.

Мы сели по разные стороны стола, чтобы не дошло до рукоприкладства. Выяснилось, что дом, который снесли и который защищала неравнодушная екатеринбургская общественность, назывался “домом инженера Яругина”. И мешал этот домик XIX века бизнесмену и строителю высотки, самой высокой в Екатеринбурге, стеклянной и цилиндрической, господину… Нет, не буду называть здесь его имени. Екатеринбуржцы его знают.

Этот господин назвал свою высотку “Высоцкий”. Имя поэта крупно светится на доме. Вот этот-то дом и символизирует для его хозяина экономическую мощь города. А по мне – его собственную. Когда больше нечем мериться, меряются высотой здания. Не понимая, что экономическая мощь города и страны зависит от благосостояния их граждан.

Ну и как такого господина назвать?

Улетал я из Екатеринбурга с неподъемным багажом. Кроме туалетных принадлежностей, в рюкзаке лежали подаренные мне альбомы по архитектуре и живописи этого замечательного города. Еще увозил я с собой тонны впечатлений. Часть из которых вот выкладываю в свободном доступе.

А в Екатеринбург я еще не раз вернусь, чтоб досмотреть что не досмотрел, и понять что недопонял.

Ведь всего-то у меня было две ночи, один день и по полдням по краям.

Впрочем, в подзаголовке могла бы быть классическая строка из Александра Блока с “Аптекой”, а не с “Фонтаном”. В Красноярске есть очень старая аптека. Со старыми аптечными пузырьками. Старые аптечные пузырьки я когда-то коллекционировал и неплохо в них разбирался. Да и сейчас у меня в мастерской их, разных, стоит несколько десятков.

А вот “Фонтан”… Почему “Фонтан”?

Дело в том, что в Красноярске фонтанов множество – десятки, если не сотни. Мы привыкли, что фонтан – атрибут южного города. А тут Красноярск…

Бывший мэр Красноярска, товарищ Петр Иванович Пимашков, которого красноярцы прозвали Петром Фонтановичем, очень любил, да и любит свой город. Как-то он сказал: “Что ж мы стоим на Енисее, что в переводе с эвенкийского значит «большая вода», да и считается Енисей самой многоводной рекой России, а у нас нет ни одного фонтана. Стыдно!”

И фонтаны забили в городе Красноярске один за другим. Предприниматель должен был выложить у своей предпринимательской точки предпринимательскую территорию плиткой и пометить ее фонтаном.

И вот в короткое и часто нетеплое лето, длящееся всего около трех месяцев, стали бить в Красноярске фонтаны.

Нет, нет, я ни в коем случае не ерничаю. Это, мне кажется, даже очень по-человечески и по-доброму – украсить жизнь, обустроить ее.

Главный фонтан, точнее каскад фонтанов, – это тот, где центральной фигурой является мощный мужчина по имени Енисей. Его еще называли красиво и нежно Ионесси. А справа и слева от него, Енисея, и вверх стоят по четыре стройных девушки – это реки в него, в Енисей, впадающие: Кача, Бирюса, Мана, Хатанга и др. А из центра каскада летит к Енисею девятая девушка – Ангара. Поэзия чистой енисейской воды.

Ангара, между прочим, единственная река, вытекающая из озера Байкал. В которое впадают триста с лишним рек.

Фонтаны в Красноярске, кстати, с подсветкой. Энергия-то добывается рядом.

А еще много в Красноярске искусственных деревьев и даже есть искусственная цветущая сакура. Деревья тоже светящиеся. Сакура, подаренная японцами, в Красноярске не прижилась. И мэр Пимашков не отчаялся. Что ж, сделаем тогда мы, красноярцы, много искусственных сакур. Подумал Пимашков и сделал.

Еще в кадках в Красноярске выставляют пальмы. На короткое лето. Вначале красноярцы думали, что пальмы тоже искусственные. Трогали их руками. Но пальмы оказались живыми и настоящими.

Стремление человека к солнцу неистребимо. К солнцу и экзотике. Какое-то время, как мне рассказывали, красноярцы делали на улицах китайскую зарядку. Это мэр Пимашков вернулся из Китая.

“А если бы он съездил в Японию?!” – шутили красноярцы и произносили слово “харакири”…

А мне нравится, когда человек деятелен, энергичен и добр. Это я и сейчас без иронии.

Вот карнавалы делал, например, в Красноярске на день города по типу бразильских (после визита в Бразилию) мэр Пимашков. Шли на карнавальном шествии разные национальные общины в своих национальных костюмах. А народностей здесь очень много. И живут все, между прочим, очень дружно между собой. Одна только китайская община насчитывает двадцать семь тысяч. А впереди всего этого карнавального шествия шел мэр Пимашков в одежде воеводы, казака Андрея Дубенского.

Андрей Ануфриевич Дубенский, памятник которому стоит в том месте, где высадились в 1628 году триста с лишним казаков, возглавлял этот десант. Мужик, говорят, был хороший. Казаки его любили. Прибыли эти свободные и бравые ребята по Енисею. Увидев крутой, красного цвета берег, красного из-за примеси окиси железа в породе, они назвали это место Красным яром и поставили здесь свой острог.

А приплыли эти ребята за пушниной, которую тогда называли забавно “мягкой рухлядью”. Особенно ценился соболь.

Но на острог нападали местные племена. Были это в основном енисейские киргизы. Которые теперь следят за чистотой города. Все, все возвращается на круги своя. Не те, конечно, киргизы вернулись. Но… Надо быть терпимым.

И вот, чтобы следить за готовящимися набегами, на самой высокой точке Красноярска (сейчас район Покровка) поставили часовню Святой Параскевы. Оттуда и наблюдали за покоем острога. Эта часовня, между прочим, изображена на десятирублевой купюре, так стремительно исчезающей и меняющейся на десятирублевую монету. Жаль. Особенно жаль красноярцам, наверное? Там же еще, на этой десятирублевой купюре, изображен Коммунальный мост через Енисей.

Верните, пожалуйста, бумажные десятирублевые купюры. Для красноярцев. Я вас очень прошу.

Памятников и историй в Красноярском крае очень и очень много. А вот книг про Красноярск написано мало. Могло бы быть значительно больше. Я обошел не один книжный магазин. Только набор открыток.

Один день в Красноярске побывал А. П. Чехов, когда совершал путешествие на Сахалин. Памятник Антону Павловичу стоит на берегу Енисея, перед каскадом фонтанов. То бишь писатель Чехов впереди всех, а за ним в затылок мужчина-Енисей, а затем отряд девушек-рек, и завершает этот взвод колонна с Аполлоном наверху, стоящая рядом с Театром оперы и балета.

Есть в Красноярске, конечно, и памятник Владимиру Ильичу, который, в отличие от Антона Павловича, был в Красноярске не один день. Будущий вождь держал свой путь в ссылку, в Шушенское. С тремя товарищами по партии. Добирались они в Шушенское, кстати, на пароходе “Святой Николай”. Интересно, что на этом же пароходе шестью годами раньше, в 1891 году, плыл цесаревич Николай.

Был такой период в экспозиции музея, когда гипсовая фигура Ленина сидела напротив гипсовой фигуры цесаревича Николая. Не знаю, не видел. Может быть, это и слухи.

Памятник Ленину смотрит на Енисей и на улицу Карла Маркса. А спиной он стоит как раз к улице, носящей его имя.

Бронзовые юмористические фигурки, которых в Красноярске много, я описывать не буду. Я их не люблю. Но одна под названием “Дядя Вася – пьяница” меня поразила. Дядя Вася в шляпе держится за фонарный столб. Собачка писает ему на ногу. Площадка, где стоит это “чудо”, называется Площадью влюбленных и располагается перед рестораном. Нескромный ресторатор, видимо, гордясь этой безвкусицей, прикрепил табличку со своим именем и годом создания этого “шедевра”.

Есть в Красноярске памятник и Виктору Петровичу Астафьеву. Человеку и писателю, на мой взгляд, выдающемуся, свободному, бескомпромиссному. Я съездил в деревню Овсянку, где он родился и жил потом в соседнем доме последние двадцать лет. Надо, надо видеть жилище писателя. Две скромные комнаты и одна комната для гостей. Там – стол, здесь – стол… А что, собственно, надо еще писателю настоящему? Бумага, и ручка, и желательно стол. Это и было у Виктора Петровича Астафьева. Память о котором, как мне показалось, к глубокому сожалению, вымывается. А должна, должна она подпитываться людьми, как Енисей подпитывается своими притоками, без которых он, Енисей, не был бы самой полноводной рекой России.

От замечательного экскурсовода там, в музее, я узнал много новых слов. Вот они: “лопотина” – верхняя одежда, в отличие от нательной; “сечка и корытце” – как бы мясорубка; “валек, рубель, каток” – это все для стирки и глажки. Кружева снизу простыни называются “прошвы”. “Лагушок” – сосуд для браги. Самогона в этих местах не пили. А вот ставни накрепко закрыть от воров изнутри – это значит их “зачекушить”. Обувь – “чирки”. Кусочек мяса называется – “кумничок”. Как красиво. Как поэтично, не правда ли?

Родом из Красноярска был и великий русский художник Василий Иванович Суриков. Памятников ему здесь много. И дом стоит, где он родился и жил. Двухэтажный. Суриковы жили на первом этаже, второй – сдавали.

Мальчик Вася Суриков был писарем и на полях какой-то важной бумаги нарисовал муху. Каждый художник это поймет. Я имею в виду рисование на полях. Рука ж сама рисует. Бумага та попала к губернатору. Губернатор хотел муху смахнуть. А она не улетает. Тут понял губернатор, что муха нарисованная. Так Васю отправили учиться в Санкт-Петербург. Так он, Вася, стал художником Суриковым. Прямым прадедом Никиты и Андрея Михалковых.

На портрете молодой Суриков, в шляпе, с черными усами, – вылитый Никита Михалков в фильме “Свой среди чужих, чужой среди своих”.

Как-то Никита Сергеевич попросился, будучи в Красноярске, переночевать в доме своего прадеда. Его пустили. Рассказывают, что всю ночь кинорежиссер мучился бессонницей. А утром бился и колотился в окна. Закрыли его там, что ли?

Вот вспомнил… В Санкт-Петербург на Мойку, 12, в музей А. С. Пушкина приехала группа писателей из Сибири. А правила там, в музее, были такие. Группа вошла в одну комнату, за ней, группой, двери закрыли. Ну и т. д. Вдруг один сибирский писатель пропал. Экскурсоводша кинулась в предыдущую комнату и видит… лежит молодой сибирский писатель на кушетке Пушкина А. С. – нога на ногу, рука под головой. Вдохновляется.

А еще побывал я на Красноярской ГЭС. Енисей перекрыли в марте 1963 года. Вместо двух с половиной дней за шесть с половиной часов. Первый бетон положил первый космонавт Юрий Гагарин. При этом затопили 132 населенных пункта с кладбищами и лесами. Чего больше от ГЭС – пользы или вреда – неизвестно. Красноярцы считают, что вреда больше. Изменился климат, ушел осетр, да много чего ушло…

А хариус ловится. Хариус водится, между прочим, только в чистой воде. Икра хариуса очень вкусная. Красная, мелкозернистая. Я ее пробовал. Да и в Москву привез.

Да и хариуса малосоленого ел.

Да и рыбку типа кильки – тугунок называется – тоже пробовал.

В общем, про эти места всего не рассказать. Только так, по верхам. А рассказать хочется.

Генерал Лебедь как-то заявил, что здесь девять месяцев зима, а три месяца клещи. А все же не только этим знаменита великая, без пафоса, сибирская земля. Генерал Лебедь, конечно, был замечательным афористом. Однако забыл он, что лебеди в нелетную погоду не летают, а прячут свою голову под крыло.

В Красноярске сохранилось много старых домов. И деревянных в том числе. Жить там, уверен, нелегко. Туалет типа сортир на улице. В каждой квартире свой. На сортире висит замочек. И как зимой?.. Как вылезать из теплой постели?.. А ломать эту красоту тоже жаль. Наличниками у этих деревянных домов – залюбуешься. Мне кажется, надо дать людям квартиры, а в эти деревянные дома пустить дизайнеров, художников, архитекторов. Устроить там библиотеки, кафе, чайные. Как это сделали, между прочим, в Норвегии. Но только не ломать! Не ломать!!! Иначе душа города исчезнет. А во дворах этих домов так уютно!

Нет, хочу в конце сказать еще об одном человеке, о котором в Красноярске узнал впервые. Это святой архиепископ Лука, он же писатель и хирург Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий. Был он сослан в эти края Сталиным. Был зеком. А потом, во время Великой Отечественной войны, оперировал раненых. Написал письмо Сталину: мол, я ж хирург, и встал за операционный стол. Спас, я думаю, не одну сотню жизней.

Ну, вот маленькая часть того, что можно было увидеть и рассказать пробывшему на этой земле всего два дня наблюдательному человеку.

Я люблю наблюдать за людьми. Всегда и везде. Это мое хобби. В самолете особенно интересно это делать. На несколько часов ты объединен с совершенно незнакомыми тебе людьми одним небольшим пространством, одной едой, одним временем и одним напряжением нервов, у каждого разным.

Вот человек входит в самолет и раскладывает свои вещи на верхней полке. Кто-то просит разрешения подвинуть сумку. Кто-то лихо сдвигает чужие вещи, как свои. Последний человек – хозяин. Или ему кажется, что он хозяин. Резкий и, как ни странно, закомплексованный, потому как сказать слово ему трудно. Спрашивать для него – слабость.

Ну вот, все расселись. Стюардессы помахали руками, как будто делая производственную гимнастику. Никто не смотрит на стюардесс. Точнее – смотрят, но на их ноги. Мужчины точно. Все думают о своем, но не об экстремальной ситуации.

Объявили, что надо выключить электронные приборы.

Но кто-то все равно тайком ими, электронными приборами, пользуется. Этот человек знает лучше, что можно, а что нельзя. Он знает все лучше всех. Так он думает. Он самоуверен и не очень умен.

Того, кто летать боится, видно сразу. Пальцы до белизны впиваются при взлете в подлокотники кресла. Какой-нибудь весельчак рассказывает громко (чтобы все слышали) своему товарищу анекдот про летчиков, стюардесс и про самолеты. Сам хохочет. Совсем хрустящие идиоты рассказывают про самолетокрушения. С юмором. Эти боятся летать больше всех. Храбрятся.

Ну вот, самолет прорывается через облака, и солнце заливает салон. “Солнце хлынуло в салон”. Можно отстегнуть ремни.

Начался первый поход в туалет. Это те, кто выпил в аэропорту пива. Накопилось за время взлета. Заплакал чей-то ребенок. Хорошо, что он сидит не рядом со мной. Я при регистрации прошу: “Только не рядом с ребенком”.

Кто-то тайком выпил. Понесли напитки. Теперь стаканчики бумажные. Пахнущие бумагой. Казалось, гаже пластиковых стаканчиков нет ничего. Оказывается, есть. Эти. Бумажные. Утешает одно – они наносят меньше вреда природе.

Запахло едой. Когда я отказываюсь от нее, стюардессы расстраиваются. “Ну съешьте хотя бы поднос”.

Поднос – это холодное, так называемый десерт, булочка, хлеб и масло. Раньше еще был сырок “Дружба”. “Дружба” куда-то исчезла.

Когда лечу на родину, ем черный хлеб с маслом, чего никогда не делаю на земле, то есть масла не ем.

Однажды видел, как индусу принесли вегетарианскую еду. Еду, оказывается, можно заказывать на земле.

Запах еды летит по самолету. А самолет летит в небе.

Я видел не раз в самолете летающих мух. Один раз видел осу. И один раз бабочку.

Это было классно!

Перелетные насекомые. Маленькие двукрылые в большом двукрылом.

Потом народ ждет, когда уберут посуду. И начинается второй поход в туалет. Потом еще можно выпить что-нибудь алкогольное из маленьких бутылочек, купленных в самолете. Я предпочитаю коньяк.

В самолете у каждого свое занятие. Кто-то спит – что у меня никогда не получается. Кто-то смотрит кино на своем ноутбуке. Кто-то работает с документами. Это люди в галстуках. Никогда не мог понять, зачем лететь в самолете в галстуке. Кто-то болтает друг с другом. Я пишу. Ручкой. В своем блокноте. Пишу о том, что видел, что понял и не понял. Короче говоря, вот это. То, из чего состоит эта книга. И иногда вот это.

Что может быть противнее, чем тошнить в гигиенический пакет?

Самолет летел, летел, а потом как замахал крыльями.

Собаки не возвращаются из космоса, а люди возвращаются. Покормят собак и обратно в космос.

Что бы ни произошло на земле, в самолете всегда покормят.

Человек – звучит гордо. Самолет звучит громко.

Самолет сел на землю. Мухи сели на самолет: “Вот из-за таких уродов нас и не любят…”

Во время полета так напился, что, спускаясь с трапа, упал, расквасил всю физиономию. Вечером обратно лететь, как я посмотрю в лицо пассажирам. Ведь я отвечаю за их жизнь. Я командир корабля.

Жизнь – это бесконечный полет, так кажется вначале. А потом… Барахлит мотор, вынужденная посадка… В общем – земное притяжение.

Все космонавты ходят под себя. Но не все, кто ходит под себя, – космонавты. Парадокс.

Крылья даны тем, кто плохо стоит на ногах.

Стюардесса – это длинные ноги, между которыми часть земного шара.

Самолеты, как люди, иногда теряют управление, сбиваются с курса, садятся, гудят, сгорают.

Небо – это нёбо, только без двух точек, и принадлежит оно всем людям.

Но уже незаметно произошла посадка под бурные аплодисменты. Все тут же вскакивают с мест и зачем-то стоят в проходе. И тут же начинают звонить. “Сели! Все нормально! Мы сейчас едем…” Достают с верхних полок свои вещи. Мой сын как-то забыл там, на верхней полке, пакет с экзотическими бутылками. Я оставил там, на верхней полке, в разное время четыре кепки. Причем очень хорошие.

Кепки – это моя слабость. Я их покупаю в разных странах.

Ничего не забывайте в самолете. Ну, если только вот эту книжку в кармане впереди стоящего кресла.

Счастливых полетов, новых рейсов и новых открытий!

Андрей Бильжо родился в 1953 году в Москве в большой коммунальной квартире на Домниковской улице. Окончил Второй Московский медицинский институт, ходил на судах по разным морям и океанам, работал психиатром, защитил диссертацию. Пятнадцать лет работал в издательском доме “Коммерсант”, где родился его карикатурный персонаж “Петрович”, затем пять лет в газете “Известия”, на страницах которой каждый день появлялись его карикатура и иногда авторская колонка; в настоящее время сотрудничает с журналами “Дилетант” и “Русский пионер”. Число его рисунков перевалило за 20 тысяч, а мультфильмов – за сотню. В образе мозговеда был соведущим программы “Итого” с Виктором Шендеровичем. Автор идеи клубов-ресторанов “Петрович” в Москве, Киеве и Санкт-Петербурге. Член Союзов художников, журналистов и дизайнеров России. Действительный член Академии графического дизайна, почётный член Академии художеств. Лауреат ряда профессиональных премий.