Афанасий Грачев, житель южного города, из видов спорта признавал только бег до магазина, когда заканчивалась торговля вином.

— Бросай пить, — говорили ему.

— Дудки! — отвечал Грачев. — Только телеграфный столб не пьет, у него чашечки книзу.

Но вот однажды, хватив лишнего, Грачев забрался в трубу строящегося газопровода и там уснул. Поутру пришли сварщики соединить смежные участки газопровода.

Проснулся Грачев в кромешной тьме. Решив, что он дома, долго щупал стенки трубы.

«Чертовщина какая-то, — подумал он. — Была комната квадратной, а стала круглой. И стены почему-то железные!..»

Ему стало жутко. Грачев побежал на четвереньках навстречу судьбе. Потом остановился и снова ощупал стенку. Выхода не было.

«Труба дело!» — решил он. И тут его осенило: «Труба и есть. Газопровода. Мать честная! Как же я сюда попал?»

Несчастный безуспешно пытался определить, в какой стороне он находится. Чтобы опохмелиться, нужно было преодолеть сотни, а может быть, тысячи километров, хотя магазин был где-то рядом. В подобной ситуации он оказался впервые.

День за днем Грачев испытывал волю к жизни. Бежал и бежал. Когда выбивался из сил, то ложился на дно трубы и с тоской думал о красном портвейне за один рубль восемьдесят копеек. Тогда словно какая-то неведомая сила поднимала его и несла вперед. Через несколько суток Грачев столкнулся с бегущим навстречу человеком.

— Федя! — представился тот. — Скажи, друг, где магазин?

— На востоке, — неопределенно махнул рукой Грачев.

— А где есть восток?

— Напротив запада.

— Ясно! — сказал Федя. — А год нынче какой?

Грачев посчитал на пальцах:

— Если считать от выхода постановления об ограничении продажи напитков…

— Нашей эры? — переспросил Федя.

— Нашей, — подтвердил Грачев.

— Ну, бывай, — попрощался Федя и ушел в ночь.

На десятые сутки показался конец трубы и Грачев услышал голоса. Разговаривали на непонятном ему языке.

«Мать честная! — подумал Грачев. — Никак за границу попал. Во Францию или Англию! Без документов, без знания языка! Ну, брат, теперь пропал…»

Грачев прислушался. После каких-то гортанных звуков до него донеслось:

— Ноль пять не принимаем: нет тары.

— Свои! — закричал Грачев и вылез из трубы, по-собачьи отряхиваясь и поднимая вокруг себя облако ржавой пыли. Огляделся. Высоко в небе полыхало полярное сияние.

— Вот это драпанул, чуть не до самого полюса! — Грачев восхищенно посмотрел на свои стоптанные руки.

— Братцы! — обратился он к людям. — Душа горит. Где у вас тут винный магазин?

— Винный? — удивились те. — Нет у нас винного магазина. Сухой закон у нас. Бутылки вон из-под лимонада сдаем.

Грачева это потрясло. Он представил себе, как будет жить дальше, если останется здесь. Приходя с работы, помогать жене по дому, смотреть телевизор, читать книги, посещать музей, ходить в театр…

Безотчетный страх перед такой жизнью овладел Грачевым. Он трудно вздохнул и нырнул обратно в трубу…

Гаврилов задержался на работе. С бухгалтером Козловой отчет заканчивали. Вышли из конторы поздно, когда луна уже взошла.

Гаврилов, глядя на ночное светило, в лирическом настроении стихи начал читать: «Фортуна, Фортуна, Фортуна моя». И тут некстати навстречу попадает подруга его жены.

«Ну, — думает, — пропал».

И верно, на следующий день жена как в рот воды набрала и даже на вечерний чай не приглашает. Взяла книгу «Кодекс законов о семье и браке» и как будто ее взвешивает. А в той книге килограмма три, не меньше.

— Что-то будет, — забеспокоился Гаврилов.

На всякий случай надел шапку и продолжает читать газету «Советский спорт».

— Ты что это шапку на голову натянул, — заговорила наконец жена, — никак на свидание, на ночь глядя, собрался?

— Да нет, голова что-то мерзнет.

— Совсем замерзнет, если будешь еще холодными ночами с какой-то Фортуной разгуливать да еще своей называть.

— Помилуй, Фортуна — это же судьба.

— Так даже твоя судьба?

— Какая судьба? Это наш бухгалтер Козлова. Ты не подумай, мы с ней годовой отчет заканчивали. Получился такой толстый, что твой роман.

— Не мой, а твой, — уточняет жена, — с этой вертихвосткой!

— Никакого романа не было, — пытается убедить Гаврилов, — мы калькуляцией занимались.

— Сейчас, значит, это калькуляцией называется?

«Не верит, — думает Гаврилов, — ладно, попробую с другой стороны».

— Ты подумай, Маша, ну кому я такой крокодил нужен? С моей внешностью только снежного человека в кино изображать. Теперь, в отношении культуры: за все время нашей жизни из культурных заведений нигде, кроме пивбара, не был, а как заговорю, так куры смеются. Так что никому из женщин я не нужен.

— Верно, — соглашается жена, — и мне не нужен. Зачем мне такой муж, на которого ни одна не посмотрит? Завтра же подаю на развод и разделимся по справедливости: мне машину и ковер, тебе — твой любимый пиджак в крапинку.

— Подожди, Маша, — заволновался Гаврилов, — ты что, уж совсем меня за Квазимодо принимаешь? Иногда и смотрят на меня. К примеру, та же Козлова. Признаюсь, было дело. Когда твоя подруга нас увидела, целовались мы с Козловой. Так что влюбилась она в меня.

— Неужто влюбилась? — обрадовалась жена. — Вот дурочка!

— В общем виноват я, — Гаврилов встал на колени. — Прости.

— Красивая она?

— Красивая, но ты лучше.

— Само собой. Ну, ладно, донжуан, — смягчается жена, — иди чай пить и чтобы больше никаких свиданий.

Гаврилов снял шапку и пошел пить чай.

В кабинет директора заходит кадровик Иванчаев и неслышно опускается на стул.

— У меня к вам два вопроса, Николай Николаевич. Во-первых, как нам поступить с техником Говорухо? Разгильдяй из разгильдяев! Не справляется с обязанностями. Постоянно опаздывает, по понедельникам прогуливает. Вот вчера, например, явился лишь на профсоюзное собрание. Пил пиво в буфете…

— На вид ставили?

— Ставили. Не помогает.

— Выговор объявляли?

— Не один раз. В связи с систематическими прогулами составили даже график выговоров. Объявляем по графику.

— Предупреждали, что можем уволить?

— Предупреждали, да что толку. «Плевал, — говорит, — я на ваши предупреждения». Знает ведь, что не уволим. Потому, что не хватает техников. В последний раз присылали техника еще до прохождения кометы Галлея. Так что будем делать?

— Что делать? Наказывать! — директор не спеша достает сигарету и закуривает.

— Это ясно, что наказывать, а как? Ничего ведь не боится!

— Надо подумать, — директор стряхивает пепел с сигареты и затягивается так глубоко, что до появления дыма Иванчаев успевает заглянуть в свежую газету. — Ну, что там еще у тебя?

— Вопрос второй. В связи с занятостью вы просили меня подобрать вам заместителя. Так вот, предлагал плановику Самосадзе. Пунктуальнейший работник. За всю свою жизнь ни на минуту не опоздал на работу. За столом обычно сидит с закрытыми глазами. Много думает.

— Ну и как он?

— Представьте, отказался. Должность ему кажется беспокойной. — Иванчаев загибает пальцы. — Сватал инженера Прямокосвенного. От радости не запрыгал. Трудно, говорит, с вами работать. — Кадровик стеснительно кашляет. — Назвал вас, извините, волюнтаристом и зажимщиком критики.

— Вот как! Еще кого сватал?

— Еще заочника Грушева. Испугался. Сделался белый как мел. Прямо замахал руками. Считает, что не тянете вы на директора. «Бюрократ, — говорит, — каких свет не видывал». И еще… не могу, товарищ директор, язык не поворачивается. Ну, в общем, говорит, что работать с вами сущее наказание!

— Так и сказал — наказание?

— Так и сказал.

Директор с минуту молчит, потом решительно поднимается с кресла.

— Как фамилия того техника, о котором мы говорили раньше?

— Говорухо, товарищ директор.

— Отлично. Подготовь приказ о назначении техника Говорухо моим заместителем, — директор удовлетворенно потирает руки. — Вот мы и решили сразу два вопроса.

Стою в фойе Дворца бракосочетаний, размышляю: «Нужно еще раз взвесить все «за» и «против».

Отхожу от невесты в сторону, закуриваю. Делаю вид, что рассматриваю фотографии молодоженов, а сам взвешиваю. Первая, даст бог, не последняя. Было бы здоровье. Тушу окурок о подошву, ищу невесту в толпе. Но где же она?

— Если вы блондинку черноглазую ищете, — останавливает меня фотограф, — так она в зале. Наверное, уже регистрируется.

— Как это регистрируется? Вы что-то путаете, гражданин.

— Пока вы курили, вашу блондинку увел один молодой человек. Такой длинноволосый.

Кинулся я в зал, а они перед заведующей стоят. Длинноволосый уже подпись в книге ставит. Я трогаю его за плечо.

— Простите, но это моя невеста!

— Почему вы решили, что она ваша? — оборачивается длинноволосый. — На ней ведь не написано. А я с ней в очереди стоял. Если нужно, люди подтвердят. Давайте спросим.

— Товарищи! — говорит заведующая. — Я так работать не могу. Двух женихов регистрировать с одной невестой не имею права. Разберитесь, кто из вас жених. Представьте, наконец, доказательства.

— Ну, хорошо, — соглашается длинноволосый. — Этот тип утверждает, что невеста его. Допустим. Тогда пусть назовет ее фамилию.

— Фамилию? Пожалуйста, могу назвать. — Я напряженно смотрю в потолок и шевелю губами: — Петрова… Да-да, Петрова. А может, Петрухина?

— Вот видите, он не знает, — торжествующе ухмыляется соперник.

— Ну и что из того? — не сдаюсь я. — У меня есть даже вещественные доказательства. Вот!

И достаю из кармана пиджака помятые корешки билетов.

— Мы с ней в кино ходили.

— Билеты еще не доказательство, — возражает заведующая. — По этим билетам вы могли ходить и с другой девушкой.

Между тем соперник уже берет невесту за палец, чтобы надеть обручальное кольцо.

— Постойте! — в отчаянии кричу я. — Можно, наконец, спросить невесту!

Невеста холодно оглядывает меня с головы до ног.

— Да, я ходила с ним. Только я полюбила другого. — Она указывает на длинноволосого. — Запишите меня с этим.

Шатаясь выхожу в фойе. Закуриваю. Вижу, один жених отошел от невесты и фотографии рассматривает. Взвешивает, значит.

А невеста сникла, грустная стоит. Хватаю ее за руку и мы, расталкивая людей, бежим с ней в зал.

Выхожу из ресторана и оглядываю стоящие неподалеку автомашины.

Вот она! Новенькая, изящная, самая красивая!

Сажусь за баранку, включаю зажигание и резко трогаю с места. Набираю скорость. Мягкое шуршание шин действует успокаивающе. Мне улыбаются идущие навстречу девушки. Я улыбаюсь им.

Проезжаю трамвайную остановку. Толкаясь и что-то крича, садятся в трамвай люди. Среди них замечаю знакомых. Жаль, у них нет машины. А у меня есть. Ну что же, каждому свое. По способности. Чувствую себя счастливым, обеспеченным. Любовно глажу рукой приборный щиток, включаю приемник. Тихо льется музыка. Лучи весеннего солнца радужно преломляются через лобовое стекло.

Навстречу плывут большие дома, бегут зеленые огни светофоров.

Ах! Столица. Чистая, белокаменная. А жизнь-то какая! Жаль только, что не всегда было так. Долгое время меня преследовали неудачи. Школу едва закончил. В институт не попал: не набрал нужную сумму баллов. Попытался дать взятку — не взяли.

Справа остался дворец бракосочетаний. Счастливые лица новобрачных, белые платья невест. Свадьбы…

И у меня были свадьбы. Только уходили от меня жены, не держались. Не нравилось им что-то во мне. Говорили, что нет машины. И еще говорили, что работать надо. А я разве против? Ведь труд для меня радость, наслаждение. Но как трудиться, когда всюду предлагали увольняться по собственному желанию?

Нет, никто не понимал меня — ни начальство, ни жены. Последнюю жену звали Глафирой. Красивая, темноволосая с ямочками на щеках. Сколько упреков наслушался от нее: «Вот у Семена Семеновича своя «Волга», а у тебя нет». Ошиблась. Не думала, что у меня будет машина. Сидела бы сейчас рядом, нежно прижавшись щекой к моему плечу. А я навел бы зеркальце, чтобы любовалась мной.

Вот уж промелькнула кольцевая автомобильная дорога. И вся моя жизнь прошла перед глазами.

«Что сделал за свои тридцать лет, что совершил? Не совершил, так совершу…»

Прибавляю газ. Впереди вырастает фигура с поднятым жезлом в руке. Резко торможу и по указанию милиционера ставлю машину у обочины. Приближается стройный, розовощекий и, щелкнув каблуками, отдает честь.

— Ваши документы?

— Документы? У меня все в порядке, сержант.

— И все-таки прошу предъявить.

— Понимаю, служба такая. Вот, пожалуйста.

Подаю документы, а сам любуюсь его выправкой. На ум приходят слова поэта: «Моя милиция меня бережет».

Проверил сержант бумаги, сказал:

— А ведь машина не ваша, гражданин.

— Не моя?

Посмотрел я на «Волгу». В самом деле не моя. Эта бежевая, а у меня… никакой.

Дали мне год. Ну что же, выходит, каждому свое. По способности.

Сотруднику проектного института «Гипроштопор» Борису Барбарисову пришла идея изобрести штопор с левым вращением. И в этот момент под ним развалился стул, превратившись в жалкую груду ножек, планок, гаек и шурупчиков. Не откладывая, инженер позвонил начальнику отдела.

— Крупник слушает, — задребезжала в ответ мембрана.

— Здравствуйте, Петр Петрович! Тут, понимаете, такая история… Ну, в общем, остался я без места…

— Не место красит человека, — холодно заметил начальник отдела.

— Нет, нет! Я имею в виду не должность, а стул, обыкновенный рабочий стул.

Выслушав подчиненного, Крупник почувствовал необыкновенный прилив деловой активности. Он прошел по кабинетам, пересчитал сотрудников и наличную мебель, обследовал коридоры и коридорчики, спустился даже в подвальное помещение. Лишних стульев нигде не было.

До конца дня Крупник обдумывал, что делать. Потом хлопнул себя по темени, взял чистую перфокарту и подготовил данные для электронно-вычислительной машины. Та просчитала тысячи вариантов и выдала единственное правильное решение: обратиться в вышестоящие инстанции.

Пока шел телефонный перезвон, добросовестный и дисциплинированный Борис Барбарисов, торопясь закончить расчеты, работал за столом стоя. Иногда, как цапля, стоял попеременно то на одной, то на другой неказенной ноге. Через месяц инженер, переведенный на постоянное стойловое содержание, не выдержал и на глазах у сотрудников некрасиво упал на паркетный пол. Об этом узнал директор, который созвал экстренное совещание.

— Товарищи! — сказал директор. — В нашем институте впервые произошло ЧП: сломался стул. И вот теперь наш сотрудник, товарищ Барбарисов, вынужден весь рабочий день стоять на ногах. Конечно, это неудобно. Как и всем присутствующим здесь, ему тоже хочется сидеть. Однако новые стулья мы не можем получить — пока нет лимитов. Что делать? Какие будут предложения?

После минутной тишины из задних рядов поднялся старший инженер по научной организации труда Нетудыев:

— Нужно составить график и всем стоять по очереди.

— Взять один стул из вашей приемной, — подняла руку секретарша Любочка, только что окончившая десятилетку.

— Товарищи, прошу говорить серьезно, — директор предупредительно постучал по столу карандашом.

— А может, Барбарисова сократить? — робко предложил начальник отдела Крупник. — В связи с отсутствием стула.

— Правильно, — поддержал директор, — сократить. А штопором с левым вращением займется товарищ Полуцельный… У него есть стул.

В квартире инженера Верзилова вышел из строя водопроводный кран. Не прошло и пяти минут после телефонного звонка, как появился слесарь с сизым и пористым носом, заменяющим ему производственную характеристику. Кроме гигантского водопроводного ключа, при нем ничего не было.

— Значит, течет? М-да… плохо дело!

Слесарь прошел на кухню, оставив на ковре глину от грязных сапог.

— Кран никуда не годится, надо купить новый, — заявил он после осмотра.

— А разве домоуправление не обязано заменить? — робко спросил инженер.

Слесарь внимательно посмотрел на Верзилова, и тому стало стыдно за глупый вопрос.

— А в магазинах они есть? — поинтересовался хозяин квартиры, предчувствуя хлопоты.

— Вы что, папаша, того? — слесарь покрутил указательным пальцем у виска.

— Может, у вас найдется личный кран?

— Личный, говорите? Личный-то у меня есть. Я на этой неделе поставил таких штук двадцать, — похвастал слесарь. Когда в его руке хрустнула пятерка, он заинтересовался другими неисправностями, установил, что сломался один из кронштейнов, на которых держится раковина. Но этой штуковины у него не было, и он посоветовал достать ее на складе стройматериалов.

В пятницу Верзилов отправился на склад. Кладовщик предложил пару кронштейнов и тоже взял пятерку.

— Шиферу не желаете приобрести? — оглядываясь по сторонам, спросил он Верзилова.

— Нет необходимости.

— Есть комплект оборудования для двухэтажной дачи, — не отставал кладовщик. — Цена сходная.

— Я строю пятиэтажную, — попробовал отшутиться Верзилов.

— Для пятиэтажной пока ничего нет, — серьезно ответил кладовщик.

На следующий день слесарь укрепил раковину.

— Послушайте, папаша, зачем вам второй кронштейн? Отдайте мне.

— Если нужно, возьмите, — не посмел отказать инженер.

Через неделю в квартире вышла из строя ванна.

— Проржавела труба, нужно заменить, — деловито сказал слесарь. — Но вот беда, личной у меня нет, да и нигде не достанете. Предлагаю убрать ванну.

— Убрать ванну? — удивился хозяин квартиры. — Но зачем?

— Я поставлю ее Грушеву. Очень просил.

— А как же нам мыться?

— Ходите в баню. Кстати, наука доказывает, что нет ничего полезнее для здоровья, как попариться с веничком, — напирал слесарь.

— Да, но жене нельзя: у нее сердце, — не сдавался Верзилов.

— Привыкнет, — пообещал слесарь.

— Я подумаю, — сказал хозяин квартиры, стремясь выиграть время.

— Ну, ладно, бывайте, — попрощался слесарь, — зовите, если что… Может, еще чего убрать?

Визиты слесаря сильно расстроили Верзилова. Когда засорилась раковина, вышла из строя канализация, стали течь батареи центрального отопления, инженер съехал с квартиры. Он обменял ее на неблагоустроенную.

Сотрудник института коммунального хозяйства Миша Сибирдеев сидел на вокзале и ждал поезд со станции Яма. Приезжал его любимый дядюшка. Хотя от станции Яма до города всего пять часов езды, дядюшка редко у него бывал. В последний раз он выбрался из Ямы пятнадцать лет назад, когда Сибирдеев был еще холостяком. А сейчас женат, получил трехкомнатную квартиру, и у него родился сын. Дядюшка должен разделить с ним семейную радость. Разумеется, ему была послана телеграмма, и сейчас он уже должен был из окна поезда рассматривать сельский пейзаж.

Сибирдеев с нетерпением посмотрел на часы. До прихода поезда по расписанию осталось пятнадцать минут. Скоро он увидит своего милого, доброго дядю и заключит его в объятия.

Из репродуктора доносится хриплый голос диктора:

— Товарищи пассажиры, поезд пятнадцатый «Яма — Староуральск» опаздывает на тридцать минут.

Сибирдеев достал сигарету, закурил.

«Ну что же, поезда иногда опаздывают. А тридцать минут не так уж много».

Он стал прохаживаться по перрону, думая о дяде.

«Дядя работает сторожем. Конечно, лучше, если бы он был профессором. Дело в том, что на торжества приглашен Петр Петрович, директор института. Ему бросится в глаза провинциальность дяди, его старомодный пиджак, широкие, как Каспийское море, брюки. Впрочем, на такой случай дам дяде свой синий в полоску костюм».

Через шум толпы доносится голос диктора:

— Поезд пятнадцатый, следующий по маршруту «Яма — Староуральск», опаздывает на полтора часа.

Это не понравилось Сибирдееву.

«Дядя неплохой человек, — вдруг подумал он, — но изрядно надоедлив. Обязательно пристанет к Петру Петровичу с разговорами о поднятии паров и лущении стерни. А то затянет свою любимую песню «Соловей, соловей, пташечка…»

Вновь включается репродуктор:

— Поезд пятнадцатый «Яма — Староуральск» опаздывает на три часа.

«Безобразие! Напишу об этом в газету, — решил Сибирдеев. — Ах, дядя, дядя! Родственник… А ведь он, насколько я помню, и храпит по ночам. Уснуть будет просто невозможно. Куда положить дядю? Дядя не впишется в современный интерьер гостиной. И что его понесло? Сидел бы себе дома. Знает ведь, что у меня лишней комнаты нет…»

Размышления прерывает знакомый голос:

— Поезд пятнадцатый, следующий по маршруту «Яма — Староуральск», опаздывает на пять часов.

Сибирдеев бросается к окошечку справочного бюро.

— Ну как же так? — спрашивает он девушку. — Поезд опаздывает на пять часов, тогда как от Ямы до Староуральска всего пять часов пути?

— Все правильно, — отвечает девушка, — но поезд еще не вышел со станции Яма.

— Что вы сказали? Еще на станции?

И Сибирдеев побежал давать дяде телеграмму о том, что срочно выезжает в командировку.

Мохеровая кофта, туфли на платформе, норковая шуба, ваза из чешского хрусталя, золотое колье, старинная мебель, аквариум с рыбками, клетка с попугаем…

Мода, которой увлекалась жена Укропова, менялась чуть не каждый месяц. Чтобы сбалансировать семейный бюджет, учитель давал уроки музыки на дому, по утрам подметал улицу, ремонтировал квартиры соседям, в редкие часы отдыха писал стихи для журналов.

— Когда же все это кончится? — задавал Укропов жене ежедневно один и тот же вопрос.

Но все оставалось по-прежнему. Более того, жена как-то заявила, что стало модным держать в квартире животных.

— Хочешь купить мальтийскую болонку или сиамского кота? — поинтересовался муж.

— Нет, нет, мальтийская болонка есть у Марии Ивановны, а сиамского кота приобрели на днях Вологбуевы, — сказала жена, выставив перед зеркалом напомаженные губки. — Знаешь что, мы заведем дома крокодила.

— Живого? — изумился Укропов, включая электробритву в радиосеть.

— Живого, — подтвердила жена. — И ты должен его достать.

— Да, но где мы его будем держать?

— В ванной.

— А если он нас съест? — использовал Укропов последний довод. — Представь себе, я захожу в ванную, и он меня хватает!

Жена саркастически рассмеялась.

— Ведь ты же педагог. Вот и воспитай из него гуманного крокодила.

— Тогда дай слово, что это твое последнее увлечение, — потребовал муж.

— Ну, хорошо, — вздохнула жена, — ради крокодила я согласна на все.

Учитель обратился с просьбой к своему однокашнику — капитану дальнего плавания и, вернувшись из Африки, тот привез ему это дефицитное животное.

Тотоша оказался отвратительным существом размером от головы до кончика хвоста — полтора метра. Он лениво скреб зелеными лапами по дну ванны, плотоядно раскрывая пасть. Укропов достал из мышеловки мышь и бросил крокодилу. Резко ударив хвостом, тот ринулся вперед и бедная мышь не успела даже пискнуть. Потом крокодил положил морду на край ванны и из его выпуклых глаз покатились крупные слезы.

«А в нем что-то есть, — подумал Укропов. — Хищник с ярко выраженной жалостью к жертве».

Он занялся перевоспитанием своего подопечного. Гладил по шершавой коже, говорил ласковые слова, внушал, как нехорошо поедать животных ради сытости. Крокодил удивленно смотрел на хозяина хитрыми глазами.

Надо сказать, Тотоша оказался необыкновенно способным. Через месяц уже отвечал на ласку, вилял хвостом, как болонка.

А спустя год полностью перешел на вегетарианский рацион: ел хлеб, причмокивая, сосал леденцы. На даче он не только не трогал цыплят, но и защищал их от кота Серафима. Укропов всей душой полюбил его.

К концу рабочего дня он начинал тосковать по своему воспитаннику и после уроков бегал по магазинам в поисках вегетарианской пищи.

Жена была занята тем, что показывала Тотошу многочисленным друзьям и знакомым и не досаждала теперь мужу требованиями покупки модных вещей. С появлением крокодила в доме воцарились спокойствие и согласие.

Сколько стало свободного времени. Укропов начал читать газеты, играть в шахматы, ходить в театр.

Только однажды, вернувшись из командировки, Укропов не обнаружил своего любимца. Заглянул под кровать, вышел на балкон, обследовал укромные уголки в квартире — его кроткого воспитанника нигде не было. Но тут раздался звонок и вошла жена с какой-то вещицей в руке.

— Тася! Где крокодил? — выдохнул Укропов.

— Ты знаешь, дорогой, сейчас в моде сумочки из крокодиловой кожи…

Литератор Забубеннов написал очередной юмористический рассказ, поставил точку и обратился к жене:

— Вот послушай, Клава, что получилось.

Жена включила стиральную машину.

— Подожди, оставь это. Ты сейчас со смеху умрешь. Только держись за меня, а то упадешь и разобьешь что-нибудь в комнате — статуэтку или хрустальную вазу за тридцать пять рублей. Так вот, один тип полюбил девушку и женился на ней и в нее же влюбился его друг, тоже человек.

— И так ясно, что не козел, — угрюмо замечает жена.

— Глупая, так в этом и весь юмор, — разъяснил Забубеннов, — а ты не понимаешь. Да не хватайся ты за утюг, еще весь вечер впереди.

— Мне еще надо сбегать в магазин, купить салат и сметану. Сегодня придет Селезнев, твой друг. Он любит салат со сметаной. Может, ты сходишь?

— Послушай лучше, что будет дальше…

Забубеннов с особой интонацией в голосе прочитывает место, где жена героя уходит к его другу:

«— Итак, я покидаю тебя, Федор. Прощай! Но почему ты не удерживаешь меня, бесчувственный чурбан?

— Но я же прошу тебя, останься, — умоляет муж.

— Что? Остаться с таким чудовищем? Никогда! Василий лучше, чище тебя.

«Как будто я в бане не моюсь», — подумал Федор…» Забубеннов поднимает голову, чтобы проследить за реакцией жены. Клавдия держится за мужа, но не смеется.

— Пойду выбью ковер, — говорит она, — а то Селезнев задохнется от пыли.

— Тебе в самом деле не смешно? — обижается Забубеннов. — Или ты притворяешься? Небось, когда Селезнев рассказывал анекдот, так ты чуть челюсть не вывихнула.

— Отстань, — начинает сердиться Клавдия, — лучше бы полочку в ванной прибил.

— Да, но когда меня напечатают, так сразу интерес проявляешь — сколько заплатят?

— Заплатят? За все время получил каких-то три рубля. Наверное, в стенгазете напечатали. Пишешь какую-то ерунду. В жизни так не бывает, — жена, хлюпая, как плохо заводящийся мотор, начинает смеяться.

— Ну, что ты смеешься! — взрывается муж, — тебе что, смешинка в рот попала?

— Ну, вот и пойми его, — говорит жена, — то ему смейся, то не смейся. Отстань от меня. Мне еще нужно розетку отремонтировать. Чего доброго, стукнет тебя током. Одно, правда, хорошо — писать больше не будешь…

В прихожей раздается звонок. Входит Селезнев с цветами в руках.

— Привет! — говорит он, — что это вы такие злые?

— Да вот, юмористический рассказ читаю жене. Проходи.

— Не обижайся, старик, — решительно заявляет Селезнев, — я пришел за Клавдией. Люблю я ее. В общем, уходит она ко мне.

— Как это уходит, ты это серьезно? — растерялся Забубеннов.

— Вполне. Замучил ты ее своими рассказами.

— Это правда, Клава, ты уходишь?

— Правда, — сквозь слезы отвечает жена.

— Вот видишь, а ты говорила, что в жизни так не бывает. Все в рассказе как в жизни и есть. Но, если хочешь, все брошу, только не покидай меня.

— Все говорят, что бросят, а — пишут. А Селезнев не пишет и не курит. Что же мне делать, может, сообщить на работу, чтобы приняли меры? Как, начальник у вас не пишущий?

— Нет, только подписывает. Но я же, Клава, обещаю…

— Ну, ладно, — смягчается Клавдия, — чтобы это было в последний раз. А сейчас иди прибей полочку.

Работаю я фельдшером на «скорой помощи» и должен вам сказать: беда с этими артистами. Одно время совсем сбили меня с толку. Доставляешь больного, а потом выясняется, что это не больной, а опаздывающий на представление актер. Постоит он на остановке такси час-другой и, увидев машину с красным крестом, падает на землю, хватаясь за сердце. У театра ему становится лучше, он и спешит на сцену ревновать Дездемону.

Но потом я все-таки хорошо научился отличать работника сцены от обыкновенного больного. Больной валится на землю, как куль с овсом, и страдает не натурально. Актер же падает красиво, развернется туловищем градусов на семьдесят, тонкую руку прижмет к сердцу, будто в любви объясняется, и медленно оседает, словно тонущий корабль. Зрелище великолепное! И как правдиво страдает…

Помню, приезжал на гастроли заслуженный артист республики Белоногов. Искусством перевоплощения владел необыкновенно. Бывало, настолько войдет в роль больного, что мне от сострадания плохо делалось. Потом выйдет у театра, засмеется, а меня в больницу везут на уколы.

Постепенно я стал понимать сценическое искусство. Дорогой уже свободно мог оценить мастерство актеров. В общем, работал безупречно. Только однажды приключилась со мной история. Кажется, было это в день открытия театрального сезона. Приступил я к обычному дежурству. Смотрю, на остановке такси упал человек. Упал красиво. По приметам выходит артист. Хотя отдельные моменты исполнил не совсем профессионально. Сразу видно, что дебютант. Ну что ж, забрал его… На площади останавливаемся.

— Вот и театр. Приехали!

Он недоуменно смотрит на меня и не выходит. Артист, видать, попал с характером. Тут высказал начистоту все, что думал:

— Простите, но играете вы посредственно, не наполняете образ внутренним содержанием. Так, обычная симуляция.

Он аж задохнулся.

— Что за шутки? — говорит. — Как ваша фамилия?

Спокойно отвечаю:

— Я, конечно, не Станиславский и не Товстоногов, но любой человек, имеющий хоть маломальское отношение к театру, меня здесь знает, удивительно, если вы не знаете. В общем, не валяйте дурака, выходите! Режиссер, небось, заждался вас?

А он уперся, не хочет выходить и только. Позеленел от злости. Потом синеть начал. Стало меня сомнение грызть.

— А что если…

Выскочил из машины и к ближайшему телефону-автомату. Набираю 03.

— Алло! «Скорая»! Срочно выезжайте в седьмой микрорайон… Что? Все машины на вызове. Безобразие! Да я на вас жаловаться буду!

Тут один школьник, стоявший в очереди, трогает меня тихонько за рукав.

— Дядя, а ведь вы и есть «скорая».

Оглядываюсь. Верно, не обманывает малыш. Вон и красный крест на дверце кабины. Сел в свой «УАЗ» и отвез того гражданина в больницу. И что вы думаете? Оказался больным. Редкий случай в моей практике.

Ночью Путевкин видел сон. Будто он долго и свободно парил в воздухе, а потом, как лебедь, отставший от стаи, устремился на юг.

— Растешь, Петя, — сказала жена, взбивая утром подушки.

— Пошлют в командировку, — по-своему объяснил сновидения муж. И он оказался прав. На работе его вызвал к себе главбух Зубко.

— Вот какое дело, — главбух посмотрел на Путевкина поверх очков, — остались неиспользованные деньги по статье «командировочные расходы» — семь тысяч рублей. Поедешь в Самарканд.

— Почему в Самарканд?

— Если не хочешь в Самарканд, поезжай в Хабаровск. Кстати, у тебя там случайно родственников нет?

— Была тетя, да умерла.

— Вот и хорошо. Возложишь цветы на могилу тети. Посмотришь город, сходишь в краеведческий музей. Опять же суточные, проезд в мягком вагоне, номер «люкс» в гостинице.

Зубко прикинул на счетах:

— Итого расходов четыреста пятьдесят рублей. М-да… Маловато.

Главбух почесал затылок.

— А что если на ТУ-154 и вокруг земного шарика? Только представь: пролетаешь над Прикаспийской впадиной, над Гималаями… Непредвиденная посадка на архипелаге Туамоту. Коралловый остров. Ночные костры, пляски с туземцами…

Он снова взялся за счеты:

— Проездные, суточные, круглоземные. Итого две тысячи восемьсот. Нет, не пойдет.

Главбух на какое-то время задумался, и вдруг лицо его прояснилось:

— Полетишь на Луну. На ракете. Один. Тебе пойдут проездные, космические, лунные, невесомые, надбавки за перегрузки.

Он радостно улыбнулся и похлопал Путевкина по плечу:

— Готовься!

— На Луну. За запчастями?

— Никаких запчастей. Посмотришь на нашу голубую планету, так сказать, со стороны. Как там у поэта: «Большое видится на расстоянии».

После возвращения Путевкина на Землю Зубко потребовал от него авансовый отчет.

— Земные отметки налицо, — констатировал главбух, расправляя командировочное удостоверение. — Убыл с Земли, прибыл на Землю, а где селенические? Где отметки о прибытии на Луну, убытии с Луны?

Путевкин оторопело посмотрел на главбуха:

— А кто бы там отметил, архангел Гавриил? Послушай, может быть, ничего этого не надо? Вы же знаете, что я был на Луне.

— Я знаю, ты знаешь, все знают, а что я покажу ревизору?

— Значит, никак? — спросил Путевкин.

— Никак, братец, никак. Финансовая дисциплина. Авансовый отчет принять не могу. — Зубко сурово посмотрел на Путевкина и пошел докладывать о случившемся директору.

Когда он вернулся, лицо его было добрым и приветливым.

— Ты не волнуйся, — успокоил он Путевкина, — командировочные расходы мы отнесем на культмероприятия. Ну, скажем, посещение планетария. Понимаешь, произошла ошибка. Оказалось, не использованы деньги по статье «Обмен опытом». Так что готовься к обмену. На Юпитер полетишь.

— Но ведь там нет жизни, — возразил Путевкин.

— Вот и хорошо. Передашь жизненный опыт.

Путевкин вылетел на Юпитер…

На фабрике получили значки для награждения лучших по профессии. Один — достался цеху, где изготовлялись эти самые значки. В профкоме цеха горячо обсуждали кандидатуры. Слово взял культмассовый сектор.

— Считаю, что по всем показателям достоин награждения многостаночник Вяткин Арнольд. Рационализатор, сдает продукцию со Знаком качества, задание выполняет на сто двадцать процентов. Если бы все работали, как Вяткин, то через один, два года наш цех завалил бы область значками. И тогда мы с вами получили бы не один значок на всех, а на каждого по два. Носи — не хочу.

— Не спорю, — сказал председатель профкома Михеич, — но по условиям можно наградить только семейного.

Михеич ткнул прокуренным пальцем в лежащий перед ним лист бумаги. — А Вяткин, как известно, человек холостой. Так сказать, не вполне сформировавшийся.

— Тогда технолога Халигаликова, — поднял руку жилбыт. — Женат и, представьте, ни разу не разводился, передовик, даже следит за технической литературой.

— Да, но Халигаликов не пляшет, — возразил председатель, — и не читает эти самые, как их… стихи. А по условиям должен быть участником художественной самодеятельности.

— Может, инженера Маломальского? — подал голос спортивный сектор. — Активно участвует в заводском ансамбле песни и пляски. Недавно даже ногу сломал.

— Не подходит по возрасту, — Михеич торжествующе посмотрел на присутствующих. — Должен быть из молодежи, а твоему плясуну скоро на пенсию.

— Тогда Гудкова, — выкрикнул казначей. — Парню девятнадцать. Женат и не один раз. Поет. Правда, в церковном хоре.

— А он полиглот?

— Какой там… Родной забывает по субботам.

Председатель только развел руками.

— Ставридова Федота! — еще раз предложил казначей.

— Федот, да не тот. — Михеич заглянул в бумагу. — Пусть-ка сначала улучшит показатели в троеборье.

Когда из ста работников были названы девяносто девять, откашлявшись, заговорил производственный сектор:

— Итак, остается кандидатура Петрищева Петра. Даю подробную характеристику: молод, женат, поет русские народные песни, полиглот, чемпион по ГТО.

— Ну вот, — широко заулыбался Михеич, — можно сказать, подходит по всем статьям.

— Только бракодел он! — заметил случайно оказавшийся на заседании мастер Сумароков.

— Это ничего.

— Так ведь значки-то бракованные делает!

— Подтянется, — успокоил Михеич. — Итак, кто за то, чтобы наградить Петрищева Петра значком «Лучший по профессии»?

— Единогласно.

Договорник-умелец Денис Пивоваров прочитал в журнале «Техника молодежи» о строительстве квартир с меняющейся планировкой комнат. Ну вроде того, как меняется геометрия крыла самолета.

Прочитал и задумался: как изменить планировку в своей единственной комнате? И возникла идея: сдвинуть капитальную стену на квадратные метры соседа К. Остроумова. А тот находился в научной командировке на острове Врангеля.

Позвал Денис Пивоваров слесаря Сысоева, сделал слесарь надгрызы в стене, подпер домкратом и двинул, отчуждая одну комнату диссертанта для умельца. Потом заштукатурили, побелили надгрызы. И соорудил Денис из громадного зала две светлицы, к которым быстро привык.

Но вернулся из командировки диссертант Остроумов. Погруженный в биологию кайр, он, ничего не заметив, выпил в гостиной чаю, а когда пошел за пижамой в спальню, неожиданно наткнулся на стену.

Это его озадачило.

Он вышел в коридор посмотреть на номер квартиры. Ошибки не было. И снова подошел к злополучной стене, нервно осязнул штукатурку. Заломило в висках.

Разделив лоб указательным пальцем на две равные части, Остроумов пытался собраться с мыслями.

— Если нет пижамы, висевшей в спальной комнате, следовательно, нет самой комнаты!

Это открытие так потрясло его, что пришло вдруг решение проблемы биогеоценозов Севера, над которой он бился множество лет.

Нацарапав тезисы на свежей побелке, он вернулся к квартирной проблеме:

— Остается еще один вариант: здоров ли я?

В тот же день научный работник пришел в поликлинику.

— Я думал, что имею двухкомнатную квартиру, но оказалось, что я живу в однокомнатной, — пожаловался он доктору. — А мне надо две комнаты. Я научный работник и ко мне приезжает бабушка.

Молодой врач подозрительно посмотрел на Остроумова, велел вытянуть руки и показать язык. Потом ударил молоточком в колено и сказал:

— Реакция — класс!

Затем, проверяя способность больного к логическому мышлению, быстро задал вопрос:

— При условии выполнения одинаковой работы, какой оклад вы предпочтете: сто или сто десять рублей?

— Сто пятьдесят, — привскочил пациент.

— Прекрасно! — одобрил доктор и тут же дал рецепт: — Эти таблетки пейте три раза в день после еды.

Диссертант добросовестно выпил таблетки, но жилплощадь так и не приросла.

Жалким и потерянным, утратившим симметрию лица от горьких таблеток, увидел его однажды на лестничной площадке слесарь Сысоев.

— Что с тобой, наука? — спросил участливо слесарь.

— Да вот история — живу в однокомнатной квартире, а плачу за две комнаты. И никто не может объяснить это явление, — закончил он с горячечным блеском в глазах.

— Очень просто, — сказал слесарь, гордившийся тем, что читает техническую литературу. — Утруска дома произошла, сырой был материал. А в общем дело поправимое. Могу, наука, помочь. Верну твою комнату, а хочешь — так две!

Договорник-умелец Денис Пивоваров укатил в далекий город повидать любимого брата. Попутно отправил в деревню телеграмму, чтобы племянник приехал доглядеть за квартирой. Вскоре от племянника пришло письмо: «Дорогой дядя, устроился я хорошо, только странную имеешь жилищу: коридор, кухня, а комнаты нет. Сплю в ванне…»

— Передвинул! — ахнул Денис.

Расстроенный умелец вернулся домой. На лестничной площадке его уже ждал слесарь с домкратом в руке.

— Ну что, будем сызнова начинать? — Слесарь деловито плюнул в ладонь.

Каждый день аспирант Двуединов требовал книгу жалоб и писал неровным почерком: «Борщ жидкий, бифштекс наполовину состоит из хлеба и в принципе не отличается от котлеты, кофе черный — бесцветный. Пища содержит все, кроме белков, жиров, углеводов и витаминов». Шеф-повар спокойно прочитывал книгу, благодарил клиента за критику и уходил на дымную кухню, где продолжал готовить свои «деликатесы».

И вот аспиранту пришла мысль провести с работником плиты психологический эксперимент. Расчет был на то, чтобы разбудить у повара дремлющую многие годы совесть. Подавляя отрицательные эмоции, аспирант заполнил книгу жалоб только хвалебными отзывами: «Блюда вкусные, высокопитательные, особенно хорош бифштекс — сочный, аппетитный на вид. Хочется от всей души поблагодарить повара за то, что своим искусством он доставляет людям удовольствие».

На лице шефа отразилось удивление, которое затем сменилось беспокойством. Днем позже, стоя за плитой, он уже с тревогой наблюдал за клиентом… На третий день не выдержал, подошел к Двуединову и озабоченно спросил:

— А что, бифштекс в самом деле вкусный?

— Очень! — сказал Двуединов, аппетитно прищелкнув языком.

— И борщ понравился? — растерянно произнес шеф.

— И борщ. Все, все понравилось, дорогой. Вы просто волшебник! — обнимая повара, сказал Двуединов.

Повар ушел в смятении.

— Так, так, начинает действовать, — уже потирал руки Двуединов.

Как-то, прочитав книгу жалоб, волшебник просто почернел. Двуединов ликовал: скоро он будет есть деликатесы. И вот повар самолично поставил перед клиентом поднос с блюдами.

«Кажется, плод созрел», — подумал аспирант и алчно взглянул на еду. Увы! Борщ, в котором одиноко плавал лавровый лист, был прозрачен, как воды Байкала. Бифштекс, как только Двуединов ткнул в него вилкой, рассыпался.

— И теперь вам понравился бифштекс? — испытующе спросил повар, не сводя глаз с клиента.

Двуединов, который в бифштексе обнаружил гвоздь, просто позеленел.

— И эту несъедобную вещь вы называете бифштексом? — не выдержав, закричал он. — А борщ? Это же баланда, а не борщ! И во всем явное недовложение! Я не доверил бы вам мытье посуды! А еще называетесь поваром!

Чем больше распалялся Двуединов, тем спокойнее становилось лицо шефа.

— Вообще-то я не повар, — признался работник кухни, — по специальности я психолог.

— Психолог? — переспросил растерявшийся клиент.

— Да, представьте, обстоятельства заставили сменить работу.

Шеф вздохнул и тонким мизинцем почесал малиновый нос.

— Ясно, — протянул Двуединов. — Поэтому вы и наблюдали все время за мной. Я вам показался интересным?

— Очень. Когда вы стали писать благодарности, я подумал… Но теперь вижу, что вы вполне нормальный человек.

— Да, но почему вы не реагировали на мои первые жалобы? — поинтересовался Двуединов. — Вас ведь, наверное, лишали премии?

— Верно, — откровенно подтвердил повар, — лишали. Но это семечки по сравнению…

Он замялся и неосторожно посмотрел в сторону кухни. Следуя его взгляду, Двуединов увидел там большую, наполненную доверху хозяйственную сумку и все понял…

Повар же, пожелав клиенту приятного аппетита и хорошего здоровья, ушел к себе на кухню.

После выступления на хозяйственном активе с критикой начальника, Антипов три года ждал обещанной ранее прибавки к зарплате. На четвертый — пошел к начальнику.

— Что там у тебя, Антипов? — не отрываясь от бумаг, спросил руководитель.

— Сидор Матвеевич, я вам уже не раз говорил. Меня не устраивает оклад. Прошу повысить на десять рублей.

Начальник удивленно вскинул брови.

— Тебе, активисту, рационализатору, и только на десять? Ты смеешься, Антипов? Соображай: оклад у тебя сто двадцать, если прибавлю только десятку, то будешь получать одинаково с лодырем Мальковым… Значит, так, Антипов, не меньше чем на четверть оклада при первой возможности! Ты вот меня критиковал, а я тебя повышу в должности. Потому что для меня принципиальность — прежде всего.

«Удивительный человек», — подумал довольный Антипов, выходя из кабинета.

Прошло два года. Прибавки не было. Подчиненный снова обратился к начальнику.

— Хочу получать хотя бы как Мальков.

— Равняешься на тунеядца? — посуровел начальник. — Знаю, все знаю о тебе. Что заочно окончил институт. Изобретатель, общественник, примерный семьянин. Минимум на треть оклада при первой возможности!

Антипов ушел от руководителя озадаченным. Еще через год, встретив Сидора Матвеевича у проходной, он показал пальцем на высоко пролетавших журавлей, потом на синицу, беспечно щебетавшую на дереве, и тяжело вздохнул:

— Лучше десятку.

— Что, десятку? Прекрасному работнику?

Сидор Матвеевич выглядел оскорбленным.

— Не такой уж я прекрасный, — сдерживая раздражение, возразил Антипов. — В рабочее время играю в настольный теннис, делаю часовые перекуры, недавно сорвал срок сдачи отчета. В общем, работаю как Мальков.

— Эх, наговариваешь на себя, Антипов. Далеко тебе до Малькова. Закладывает Мальков.

Сидор Матвеевич выразительно показал на воротник.

Через три месяца инженер ожесточенно бил себя кулаком в грудь.

— Поверьте, пьяница я! Совершил недельный прогул. Дома устроил дебош, попал в милицию. Кроме того…

— Достаточно, Антипов, — оборвал его начальник. — Не могу не поверить тебе. Налицо грубое нарушение трудовой дисциплины и нелады с моралью. Придется понизить тебя в должности. Принципиальность для меня — прежде всего.

В кабинете главного режиссера драматического театра зазвонил телефон.

— Никифор Никифорович? Это Тридесятов вас беспокоит. Вы прочитали мою новую пьесу?

— Прочитал. Ну что ж, пьеса хороша. Вот только не современна. Опередили вы, голубчик, жизнь… лет этак на десять. Боюсь, что публика вас не поймет.

— Но вы-то поняли, Никифор Никифорович.

— Так то ведь я… Ну, в общем так: рукопись я оставлю у себя. Соберем худсовет, обсудим, решим. А сейчас, извините, тороплюсь. Нужно отвести в садик племянника Колю.

— Добрый день, Никифор Никифорович! Говорит драматург Тридесятов.

— А-а-а, здравствуйте, здравствуйте, наш самобытный друг! К сожалению, пьесу еще не рассматривали. Нет моего помощника Самозамова. Уехал лечиться в Кисловодск. С секретаршей. У него сердце.

— Никифор Никифорович! Алло! Плохо вас слышу… Как там здоровье товарища Самозамова?

— Не беспокойтесь, ему уже лучше.

— Вот и хорошо. А как растет ваш племянник Коля?

— Уже учится в школе. И надо сказать, учится не плохо. Вчера получил пятерку по химии.

— Ну и отлично. Кстати, вы обсудили мою пьесу?

— Не можем собрать худсовет. Ушел художник Забалуев.

— Куда ушел?

— Никто не знает куда. В понедельник утром, без пятнадцати десять вышел из театра и пропал.

— Может, позвонить в бюро находок, в больницу?

— Не надо, с ним это не впервые. Позвоните через пятнадцать суток.

— Здравствуйте, Никифор Никифорович!

— Здравствуйте, здравствуйте, наш способный друг!

— Скажите, художник Забалуев появился?

— Говорят, что появился.

— Теперь, значит, худсовет соберется?

— Занят наш справедливый критик Инквизиторов.

— Чем занят?

— Чем занят? Минуточку, сейчас я его спрошу… Говорит, что не знает. Ну, в общем, ждите, когда освободится.

— Никифор Никифорович! Это опять я… Критик Инквизиторов освободился?

— Освободился, но нет, к сожалению, Коли.

— Какого еще Коли?

— Моего племянника.

— А-а-а, того самого… школьника? Но при чем тут он?

— Он уже не школьник. Два года как окончил театральное училище. Теперь член худсовета… Ну, в общем позвоните попозже.

— Никифор Никифорович? Еле дозвонился до вас. Скажите, худсовет, наконец, состоялся?

— Да, состоялся. Представьте себе, мнение худсовета было единодушным: пьеса не современна. Отстали вы, голубчик, от жизни… Лет, пожалуй, на десять. Так что отклонили мы вашу пьесу. Будьте здоровы!

В этой галактике было холодно. Когда Петров вышел в открытый космос, он увидел зеленых с большими головами гуманоидов, один из которых, сидя на трубе, работал с каким-то аппаратом. Четверо других, что-то оживленно обсуждая, показывали указательными пальцами в разные стороны.

— Что случилось? — спросил Петров.

— Авария на теплосети. Опять разморозили две планеты, — сказал который с аппаратом и с чувством произнес крепкое словцо.

— Значит, вы электросварщик? — сориентировался Петров. — А остальные кто?

— Известно, начальство…

— Кто же виноват? — не отставал космонавт.

— Начальник косможилуправления Чернодыров. Не подготовился к холодному тысячелетию. Как выяснилось, старые трубы, идущие от Крабовидной туманности, давно не меняли, и они проржавели. А новые ушли налево, пошли на змеевики. Гуманоиды созвездия «Гуси-Лебеди» теперь самогон гонят. В общем, из-за аварии совсем отключили отопление. Теперь все сидят дома в шапках и валенках, паяльными лампами греются и строчат жалобу начальнику галактики. Да что толку, если даже доставят трубы со скоростью света от туманности «Хвосты», пройдет тысячу лет.

— Однако масштабы! — удивился Петров. — Ну, а что с Чернодыровым, наказали?

— Наказали, — усмехнулся гуманоид. — Перевели с повышением, сейчас начальником соседней галактики работает.

«Все как у людей», — подумал Петров и, почесав с затылка шлем скафандра, поплыл обратно.

В нашей технической библиотеке план по количеству читателей растет, а читателей становится все меньше.

В общем, недавно зашел к нам последний читатель. Заросший весь, как будто неделю стоял в очереди по сдаче макулатуры. Встретили его как восточного принца. Под ручки провели в пустой читальный зал. Директор даже принесла кофе. Кто-то врубил эстрадную музыку, чтобы посетитель не скучал. А зав. читальным залом с ножницами в руках (она карточки для книг вырезает) от избытка чувств пошла в пляс вокруг читателя.

Взглянул он на ножницы и говорит:

— Ну что ж, начинайте.

— Чего начинать? — не понимаем.

— Как чего, стричь. Под молодежную.

— Так у нас не парикмахерская, — объясняем, — а библиотека. Парикмахерская — напротив.

Посетитель стал собираться, а мы стали думать, как его задержать. Кто-то предложил:

— Может быть, верно, пострижем, а вместо платы пусть прочитает книгу по смазке шатунов.

— Нужно позвонить в милицию, чтобы задержали, — посоветовала дружинница Клюквина. — Иногда помогают нам. Вон у читателя Барсукова уже пять приводов в библиотеку.

Посетитель услышал и говорит:

— Нет смысла, я неграмотный.

Не поняли мы, шутит он или правду говорит, ведь в наше время все может быть, если уж чудовища в озерах завелись.

Собрала нас директор.

— Премию хотите получать?

— Хотим, — отвечаем хором.

— План выполнять надо?

— Надо.

— Тогда если читатель не идет к нам, то мы, работники библиотеки, должны пойти к читателю. Прямо на работу, так сказать, в его логово.

Сторож Павел как услышал «логово», так ружье со стены стал срывать.

— Правильно, — кричит, — надо его обложить, матерого!

Пошли все в отделение железной дороги. Первым нам попался мужчина с изнуренным лицом. Чтобы не отпугнуть, решили его подготовить. Начали издалека.

— Знаете, — говорим, — бывает, на работе иногда даже техническую литературу читают. И ничего, живут…

— Бывает, — говорит он, — но я не читаю.

— Да, но если вы не будете читать, другой не будет читать, зачем тогда мы, работники библиотеки? В общем, говорите, что вам надо.

— Мне ничего не надо, — твердит.

— Если вам не надо, — говорим, — то нам надо.

— Ну, если вам надо, вы и читайте!

Зав. абонементом аж взвилась:

— Вы тут спорите, а между тем из-за вашей технической неграмотности аварии бывают на дороге.

Допекли его все-таки. Взял книгу по устройству семафоров.

— Ладно, — говорит, — ваша взяла, буду читать запоем.

Так мы организовали других читателей и план выполнили. Все были довольны, кроме сторожа Павла. Ему-то было все равно, так как премий он не получал.

Что ни говорите, а самый тяжелый труд — это безделье. Мучаются люди…

Вот таким мучеником был Митя Бухтеев. Он слонялся по учреждению, как тень, приглашая сыграть в бильярд. Иногда просил взаймы девять двадцать на подарок жене… Все его жалели. Числился он старшим инженером по проверке колдоговора. Должность эту ввели на случай сокращения штатов.

Раз в год Митя монотонно читал все сто двадцать пунктов коллективного договора, который переписывался из года в год без изменений.

Однажды в клубе во время очередной читки он стал клониться к столу и упал лицом в бумагу. Начали поднимать Митю, а он не дышит. Позвали врача. Осмотрел он Митю, прослушал сердце и сказал:

— Не тревожьте, уснул человек летаргическим сном от тоски. Вполне нормальное явление.

Успокоились все, даже электрик Чудов, у которого Митя накануне занял пятерку.

Дома отсутствие Мити вначале даже не заметили. Лишь на третий день жена сказала:

— Кажется, еще кто-то сидел у телевизора. Вон и диван продавленным остался…

Спал Бухтеев не один год, а руководство ломало голову — начислять или нет ему зарплату за это время. Наконец было принято решение: «В связи с тем, что отсутствие Мити не сказалось на работе учреждения, зарплату ему платить». Чтобы обойти формальности, провели Митю затейником при клубе, где он лежал. Правда, «два притопа, три прихлопа» объявлял не он, а чей-то записанный на магнитофон голос, а на вопрос: «Почему массовик лежит?» — отвечали:

— Устал, работает на двух ставках по совместительству.

На четвертом году Бухтеев беспокойно зашевелился, пробормотал что-то и снова затих. Дежуривший при нем начальник отдела кадров подложил под голову Мити еще одну подушку, поставил в табеле выхода на работу очередную восьмерку и доложил директору:

— Похоже, Митя просит прибавку к зарплате. В связи с увеличением стажа работы.

— Да, конечно, — пообещал директор, — насколько я помню, человек ни разу не увольнялся, не то что летуны. Напишите на Бухтеева характеристику, рассмотрим.

К вечеру ему на стол положили бумагу, в которой говорилось, что Митя Бухтеев работает в учреждении пять лет, с порученной работой справляется, морально устойчив, скромен, является примерным семьянином, и на следующий день был подписан приказ о повышении Бухтееву оклада на десять рублей.

Утвердилось мнение, что с Митей можно легко сработаться.

Не успел Куликов надеть нарукавники и достать арифмометр, как появилась секретарша.

— Понькин уходит на пенсию. Собираем на подарок. Кто желает присоединиться?

Все знали, что Понькин работает в другом учреждении, но отказать уважаемой секретарше, которая дружила с Понькиным и доставала через него дефицитные вещи, никто не решился…

— Так, значит, Понькин уходит? — расплылся в улыбке Куликов.

— Уходит, — подтвердила секретарша, складывая в сумочку деньги.

Через полчаса в отдел заглянул инкассатор с шапкой в руке.

— По целковому! — потребовал он голосом, не допускавшим возражений. — Деев защитил диплом.

Деева никто не знал. Куликов хотел выяснить, какое отношение к его бюджету имеет диплом Деева. Но, боясь показаться мелочным в глазах Марьи Ивановны, согнал с лица кислое выражение и мечтательно произнес:

— Такое случается не часто.

Марья Ивановна дала рубль, потому что дал Куликов. Петр Иванович последовал примеру Марьи Ивановны.

После обеда залетел профорг:

— Булкина уважаете?

— Уважаем, — нетвердо сказали сотрудники.

— Тогда гоните, Булкину не оплатили прогул.

А к вечеру пришел мужчина в телогрейке с подмигивающим, как стоп-сигнал, глазом и без объяснений собрал по рублю. Как потом выяснилось, он нигде не работает и ему крайне нужно было купить железнодорожный билет до Ростова. Когда Куликов принес домой получку, жена с тревогой спросила:

— Где остальные деньги? С каждым месяцем приносишь все меньше и меньше…

Куликов рассказал о прошедшем дне и в заключение добавил:

— Не могу быть белой вороной.

— Подыщи себе работу в другом месте, — потребовала жена.

Через неделю Куликов зашел в находившийся по соседству отдел снабжения макаронной фабрики.

Инспектор по кадрам внимательно выслушал его, напоил чаем.

— Плановики нам нужны, — заинтересованно сказал инспектор. — Завтра оформим. Да, кстати, у вас есть с собой деньги?

— Деньги? Зачем?

— У Петруниной растрата. Собираем по пятерке…

Перед началом состязаний на первенство города в хоккейной команде «Лесоруб» произошла заминка. Пропал лучший форвард, предельно собранный, высокотехничный хоккеист, с макаровской манерой. Его заменили другим. Однако команда играла неслаженно и в результате потерпела поражение от команды «Картер» со счетом 5:3.

Выяснилось, что форварда переманил старший тренер «Картера» Усачев, предложив трехкомнатную квартиру в центре города.

Коллектив «Лесоруба» осудил перебежчика.

И все-таки еще два игрока этой команды переметнулись к сопернику.

Старший тренер «Лесоруба» Петров предъявил к хоккеистам новые требования.

— Значит, так, — сказал он Витьке Дроздову, крайнему нападающему, взятому из молодежной команды, — постарайся играть ниже своих возможностей. Никакой скорости. Шайбу посылай мимо ворот. За гол мне ответишь! Заметит Усачев хорошую игру — переманит. Кстати, переманивать теперь будем и мы.

Петров не бросал слов на ветер. К началу борьбы за кубок города в «Лесоруб» перешел вратарь «Картера», считавшийся лучшим в республике. Ему пообещали дачу на лесосеке.

После этого сделал выводы старший тренер Усачев.

— Не прыгай, — наставлял он нового вратаря. — Так не пропустишь ни одной шайбы. В голевые моменты рассматривай публику. Можешь читать книгу.

К радости тренеров, ребята обеих команд стали играть хуже, чем обычно.

Однако некоторые в пылу игры забывали полученные наставления, настраивались вдруг на боевой лад и демонстрировали классный хоккей. Недисциплинированных строго наказывали.

Через год непримиримые соперники перешли из класса А в класс Б. Темп игры стал футбольный. Трибуны опустели.

Тогда выступила общественность. Согласившись с критикой, Усачев предложил команде оригинальный план: шайбу повести в сторону ворот противника, атаку завершить голом.

Старший тренер Петров, безнадежно махнув рукой, сказал воспитанникам:

— Играйте как хотите…

И начался боевой хоккей! За пять минут с обеих сторон было заброшено десять шайб. Болельщики неистовствовали. Шум трибун захватил тренеров.

— Шайбу! Шайбу! — кричал Усачев, когда хоккеисты сбивались в кучу у ворот.

А Петров оглушительно свистел.

Однако вскоре стало известно, что Усачев увел нападающего «Лесоруба» Витьку Дроздова, отличившегося в боевом поединке.

— Позарился на оранжерею, — подвел итог Петров. — Красота-то там какая!

Обхватив голову руками, старший тренер глубоко задумался.

— Дроздова можно заменить Булкиным, — пытался успокоить Петрова его помощник.

— Булкина на лед не выпускать, — сказал Петров, подавляя нервный тик, — парень подает большие надежды. Вместо Дроздова буду играть я. И вот еще что. На всякий случай готовься занять мое место.

— Твое место? — удивился помощник.

— Да, мое. Видишь ли, у меня нет гаража…

Старший тренер вздохнул и стал готовиться к выходу на лед.

Многоуважаемый товарищ Клюшин! Извините за беспокойство, но обстоятельства заставляют меня снова обратиться к Вам. Вы и только Вы можете решить мой вопрос. Вы являетесь для нас идеалом добра и справедливости. Несмотря на исключительную занятость, Вы с радостью откликались на просьбы, заслуживающие, на ваш взгляд, внимания.

Ваша честность и порядочность известна всем. Никогда Вы не брали больше, чем это принято. Вы всегда, насколько это удается, стремитесь в жизни твердо стоять на ногах, в чем являетесь для нас примером. Ваши визиты озаряют надеждой… Очень прошу прийти ко мне.

Вам будет оказан прием в соответствии с занимаемым общественным положением. Крупнейшие организации и ответственные лица приняли самое живое участие в пополнении известной Вам редкой коллекции в камин-баре и соответствующих экспонатов в холодильнике. При этом удачно учтена география: с севера отгружена слабосоленая ихтиофауна, с юга — цитрусовые…

Итак, просим Вас не отказать нам в радости общения в понедельник с восьми часов утра. Неисправности: на кухне засорилась раковина и протекает кран горячей воды в ванной комнате.

С понятным волнением опускаю приглашение в ящик на двери Вашей каптерки.

Житель квартиры № 12 Чудов И. И.

К удивлению служащих, ничем не выделяющийся инженер Зонов защитил диссертацию. По тресту пошло поветрие. Производственники стали появляться на работе с гигантскими портфелями в руках, пугая вахтера Ефима. Потом сообщали радостную весть о присвоении им ученой степени.

Управляющий обнимал их с отеческой улыбкой, а затем в одиночестве ломал голову над тем, как в тесных рамках штатного расписания выкроить высокооплачиваемые должности. Приходилось сокращать секретарей, ремонтных рабочих.

Финансовые возможности были исчерпаны.

Управляющий, бледнея, вставал из-за стола, вяло пожимал новоиспеченным кандидатам руку и говорил:

— К сожалению, уволить вас не могу, не имею права.

На хозяйственном активе управляющий подвел итог:

— Товарищи, в тресте по списку числится девяносто восемь работников, из них девяносто семь кандидатов наук и один техник — Демин Александр Петрович.

Обычно управляющий на работе никого не называл по имени и отчеству. Стало ясно, что шеф дорожит единственным техником. А так как от техника во многом теперь зависели сдача отчетов в срок и получение премий, его стали беречь.

Демин жил на окраине города и в часы пик с трудом добирался до места работы. Из-за этого нервничал. По распоряжению управляющего его стали возить на «Волге». Его избавили от кандидатского минимума — перенести двести кирпичей и побелить двадцать квадратных метров потолков. Его показывали как знаменитость делегациям из соседних областей.

— В аспирантуре не учится, — говорил управляющий.

Для приема посетителей Демину выделили отдельный кабинет.

Через какое-то время Демин потребовал секретаря.

— Проси все, что угодно, — взмолился руководитель, — установку для кондиционирования воздуха, персональную машину, цветной телевизор, только не секретаря. Понимаешь, сам работаю без секретаря.

— Уйду в аспирантуру! — пригрозил техник.

— Ничего не могу поделать, — управляющий беспомощно развел руками, — хотя впрочем…

На следующий день инженер Мошкин увидел руководителя треста, сидящего за столом перед дверью кабинета техника.

— Хочу дать Демину задание, — начал было Мошкин, войдя в приемную.

— Он занят, — сказал управляющий и продолжал деловито отстукивать на пишущей машинке.

В отделе появилась фигура в черном одеянии, почти наглухо закрывавшем лицо.

— Человек в парандже! — воскликнул инженер Спиркин. Бесцветные глаза его расширились так, что стали больше очков с оправой «дипломат», которые он носил.

— Это вы, Кульков? — обрела, наконец, голос начальник отдела Елена Розанчик.

— Он самый, — послышалось из складок черной материи.

— Тогда объясните же, наконец, что с вами и почему вы в такой странной одежде?

— Вопрос вполне резонный, — отвечал Кульков между приступами жесткого кашля от скопившегося под паранджой табачного дыма. — Так вот, как-то задумавшись, я понял, что мы вступаем в новую полосу матриархата. Ведь женщины в наше время завладели семейным бюджетом, в большинстве стали фактически главами семьи, переняли мужскую одежду — сапоги, джинсы, шапку-ушанку. И нам, мужчинам, теперь ничего не остается как надеть паранджу… Тогда появится основание бороться за то, чтобы ее снять. Возможно, объявят даже праздник — мужской день. Ну, допустим, двадцать девятого февраля, когда наши милые подруги будут дарить нам цветы, готовить жаркое, ходить на рынок за картошкой, стирать белье, натирать паркет. Конечно, жены это делают всегда, но в мужской день они будут трудиться с особым удовольствием. А мы сможем спокойно читать газеты, забивать «козла», пить жигулевское пиво, лежа на диване, смотреть по телеку детективы.

Закончив монолог, Кульков достал пачку сигарет.

— Еще хочу курить, а в парандже не совсем удобно. Кстати, прошу отвернуться. Мое лицо теперь может видеть только жена. И все-таки неудобства с курением всего лишь досадная мелочь по сравнению с преимуществами, которые дает нам ношение паранджи. На меня теперь не заглядываются женщины. И жена, слава богу, прекратила сцены ревности и каждый день стала подавать к обеду любимый мною салат.

Кульков задумался.

— Паранджа может принести кое-какие удобства и на работе. Вот, к примеру, смотрите, — сказал он.

Паранджа на Кулькове стала колыхаться в направлении от карманов брюк к голове. Послышалось мерное бульканье.

— Вы можете сказать, что я сейчас делаю? — интригующе спросил Кульков.

Сотрудники пожимали плечами.

— Постойте! — радостно закричал технолог Карасев. — Я, кажется, начинаю понимать. Сегодня же понедельник. Не иначе, он пьет армянский коньяк.

— Пока только лимонад, — возразил Кульков, — в порядке эксперимента.

— При хорошей постановке дела под паранджой можно открыть буфет, — предложил Спиркин.

— Ну это ты уже загнул, — возразил плановик Печкин, — а вот для хранения заначки лучшего места не придумаешь.

— Прекрасно, что начинаете понимать, — продолжал довольный Кульков, — но вы даже не догадываетесь о другом. Представьте хозяйственный актив нашей фабрики. Выступает директор. Все у него в докладе хорошо, все в порядке. Председатель спрашивает: «Кто возьмет слово?» Все молчат. Тогда в своем черном одеянии, словно Мефистофель, я поднимаюсь с места. «Вот вы, товарищ директор, — говорю я, — считаете, что фабрика успешно справилась с выполнением плана. Согласен. Но, позвольте спросить, за счет чего? Да потому, что выпускаем галоши, которые никто не носит и которыми мы завалили не только области умеренных климатов, но и зоны полупустынь. Говорят, что галоши там предлагают в нагрузку к кроссовкам…» Директор багровеет и указывает перстом на меня: «Кто это такой? И почему он в черном мешке? Что за маскарад? Назовите, наконец, его имя». Председатель только разводит руками: дескать, кто его знает, может, наш работник, а может какой посторонний. Итак, я остаюсь инкогнито. А представьте собрание, на котором все сидят в парандже. Это же на какой уровень можно поднять критику и самокритику! А еще…

Не успел Кульков закончить, как в отдел впорхнула звонкоголосая Сима Зворыкина.

— Товарищ Кульков! Что же вы? Репетиция драмкружка уже началась. Сейчас ваш выход…

Она выразительно посмотрела на начальника отдела и подняла вверх указательный палец:

— Все согласовано, Елена Ивановна.

Кульков проверил часы и картинно развел руки:

— Вот видите, вы еще работаете, а я уже…

Очевидно, это было еще одним преимуществом паранджи, о котором он не успел рассказать…

О пользе сна вроде бы и говорить не стоит. Наукой это доказано. Хорошо выспавшись, со свежей головой, мы можем весь день успешно готовить себя к последующему сну. Но как выспаться хорошо? Какой сон наиболее приятный и в каких условиях? Вы скажете: «Обычный — дома на мягкой постели, под чистым бельем, под размеренное тиканье будильника».

А я считаю, что самый приятный бывает тогда, когда спать нельзя, не разрешается. А это бывает где? На работе. Дома и дурак выспится. А вот попробуйте спать в рабочее время в присутствии шефа, который неустанно сверлит вас руководящим взглядом.

В такой обстановке надо научиться кемарить с открытыми глазами и в то же время сквозь сон разговаривать с шефом. Это трудно, но достигается тренировкой. Вы смотрите на него и, к примеру, на его вопрос: «Почему в проекте фундамент здания оказался над крышей?» — отвечаете:

— Трудимся без сна и отдыха.

Вы говорите, а он и не подозревает, что вы в этот момент спите.

Как-то сквозь сон слышу:

— Что это вы, Дуськин, вращаете глазами как таракан после обработки хлорофосом?

А мне привиделось, будто меня лишили премии за то, что прикорнул на работе.

— Не имеете такого права! — кричу.

— Какого еще такого права, Дуськин? — интересуется шеф.

Я тут встряхнулся, черкнул пером по бумаге и говорю:

— Послышалось вам, Петр Петрович, не права, а — нрава. Нрав, то есть характер, у вас хороший. Жалеете людей, не лишаете премии по пустякам.

Но, скажу я вам, самый трудный — это период глубокого сна. Не каждый может выдержать, не каждый. Железная воля нужна! Признаюсь, придавило меня на планерке. Отключился совершенно, потерял всякую бдительность. Очнулся, когда шеф тронул меня за рукав:

— Ваше мнение об этом, товарищ Дуськин?

О чем речь — понятия не имею, однако не растерялся.

— Это, — говорю, — позволит пробудить инициативу и открыть глаза на наши недочеты.

— Вот и откройте глаза, товарищ Дуськин, — замечает шеф.

Учел ошибку, сделал выводы. Тренироваться стал до самоистязания. Только что не лежал на гвоздях, как Рахметов. Добился того, что в моменты самого глубокого первобытного сна глаза только стекленели. Но тут еще осложнение: храплю я во сне. Однажды шеф говорит:

— Никогда не видел, Дуськин, чтобы на работе храпели, вот так, с открытыми и такими нахальными глазами. Да и храп у вас не как у людей, какой-то странный, с визгом. Как будто свинью режут. Сотрудников пугаете.

А сам как-то подозрительно на меня посмотрел. Не знаю, может, и заметил что, но виду не подал. Если начистоту, то сон у меня на работе глубокий, а сновидения в основном приятные, потому что имею неплохие отношения с шефом. А это все оттого, что никогда не перечу ему в период бодрствования:

— Правильно, Петр Петрович. Иначе и быть не может, Петр Петрович.

Вот так и думаю доспать до пенсии. А там уж не до сна будет. Рыбалка, грибы, дачку приобрету…

В кабинет начальника СМУ ворвался прораб Спиридонов.

«Опять будет жаловаться, — с неприязнью подумал начальник. — Допек совсем. Ну что ж, придется пойти на эксперимент…»

— Петр Иванович, — обратился прораб, — давали мы обязательство сдать жилой дом без штурмовщины и с высоким качеством?

— Давали, — подтвердил начальник, доставая из ящика стола книгу, на обложке которой был изображен Млечный Путь на фоне звездного неба.

— А что получается? — возбужденно жестикулируя, продолжал прораб. — Цемент завозят плохой и то не регулярно. Ванны малы. А краска какая? Сколько раз говорили об этом, но конца не видно!

— Верно, — сказал начальник. — Вот в этой книге, Спиридонов, умными людьми, между прочим, написано, что и вселенной нет конца…

— На участке пропадают строительные материалы, — не унимался прораб. — В то же время из штатного расписания исключили должность сторожа. На днях исчезли три раковины. Как в дыру провалились.

— Во вселенной есть удивительные объекты, так называемые черные дыры, в которые проваливается все. Они могут всосать в себя даже соседние звезды.

— Наверное, это сантехник Петрухин, которого я предлагал уволить, сбыл раковины налево за бутылку, которую всосал, — предположил Спиридонов, ожесточенно теребя подбородок, покрытый уже недельной щетиной. — А вчера поздно вечером кто-то бочку с охрой упер. Килограммов на сто пятьдесят. Это же надо было поднять вручную такую массу!

— К сожалению, много еще у нас ручного труда, — сокрушенно покачал головой начальник. — Так вот в космосе наблюдаются звезды-сверхгиганты, масса которых в тысячу раз больше солнца. А есть еще квазары, которые, бывает, взрываются…

— Что, и с квазарами плохо? — сбился с темпа прораб. — Но меня больше беспокоит, что из-за плохих условий кадры с участка разбегаются.

— Установлено, что разбегаются даже галактики, — процитировал начальник.

— Да. А что с кирпичом? — начал уже стихать прораб. — Привозим из соседней области за двести километров, а свой кирпичный завод рядом.

— В масштабах вселенной, Спиридонов, расстояния измеряются не километрами, а миллионами световых лет. А ты… В общем понял, Спиридонов?

— Понял, Петр Иванович, — тяжело вздохнул прораб. — Значит, так: цемент используем какой есть. Надеюсь, до сдачи дом не завалится. Кстати, заселяем дома одними кляузниками… В квартирах можно обойтись, пожалуй, без раковин. Пусть радуются, что унитазы поставим. Дом постараемся сдать тридцать первого декабря.

— Вот что, Спиридонов, — потеплел взглядом начальник. — Тут нам трест выделил премию в первом квартале за сдачу домов качественно и в срок. Так что буду иметь тебя в виду.

— Спасибо, Петр Иванович, — поблагодарил прораб. — А книга, видать, у вас занятная, не дадите ли почитать?

— К сожалению, пока не могу, — сказал начальник, берясь за телефонную трубку. — Завтра придут смежники. У них ко мне тоже разговор есть…

На собрание, посвященное борьбе с бюрократизмом, сотрудники конторы явились все как один. Прошел слух, что в буфете будут давать апельсины.

Слово для доклада было предоставлено заведующему Семену Пушкову. Обычно докладчики начинают с того, о чем не надо говорить.

— Товарищи! — бросил первую фразу Пушков. — Не надо говорить о том, что бюрократизм — это зло и мы должны вести с ним решительную борьбу. Корни бюрократизма уходят в далекое историческое прошлое…

Слушали руководителя неохотно. Но когда Семен рассказал несколько анекдотов из жизни бюрократов, в зале послышался одобрительный гул. С аудиторией установился контакт, который, как правило, вдохновляет докладчика. Пушкову вдруг захотелось сказать какую-то идущую от сердца правду…

— Не только спиртные напитки, не только курение сокращают жизнь, но также волокита, бездушие, с которыми приходится порой еще сталкиваться, — сказал он, протыкая воздух указательным пальцем. — За конкретными примерами далеко не пойдем. Вот вы, Николай Федорович, — указал заведующий на бухгалтера, — дома хороший семьянин, а задержали пенсию старушке из-за того, что она потеряла ненужную справку. В результате пенсионерка на долгое время слегла в постель. Стыдно, товарищи, прискорбно!

Многие потирали глаза и сморкались в платок. Известный волокитчик Устин Запрягаев, по ошибке положивший под сукно собственное заявление об отпуске и по этой причине не попавший на курорт, просто плакал.

Проникновенная речь захватила самого оратора.

«Переменюсь сам, — твердо решил он, — не буду больше допускать волокиты. С сегодняшнего дня».

Он даже взглянул на часы, чтобы запечатлеть исторический момент.

— Товарищи, сколько критиковал бюрократов наш уважаемый журнал «Крокодил», сколько говорил о них Аркадий Райкин? А бюрократизм, к сожалению, и по сей день живет. Но ведь одолеем его. А, товарищи?

— Одолеем! — кричали с мест.

На задних рядах подняли плакат, на котором было написано:

«Бюрократизм не пройдет!»

Пушков сиял. Он попросил тишины.

— В заключение скажу насчет языка, которым пользуемся. Вспомните фразы: «На предмет инвентаризации», «Исходя из вышеизложенного?» Это что, язык Пушкина? Представьте, что Татьяна Ларина так объяснилась бы Онегину:

— Довожу до вашего сведения, что я вас люблю, зачем лукавить…

Секретарша, сидевшая в президиуме, протянула ему открытку и шепнула:

— Семен Федорович, у кассирши сегодня день рождения, собирают подписи.

Заведующий взял открытку, пробежал глазами машинописный текст:

«Дорогая Наталья Петровна, от всего сердца поздравляем Вас! Оставайтесь вечно молодой, милой и веселой — какая Вы есть».

В левом верхнем углу заведующий вывел:

«Не возражаю. Пушков».

Иннокентия Мухина знали как тихого человека. Никогда он не повышал голоса, не играл на музыкальных инструментах, не вбивал в стены бронебойные гвозди. В общем не оказывал никакого воздействия на центральную нервную систему соседей. Возможно, поэтому ему поручили провести в своем микрорайоне кампанию по борьбе с бытовым шумом.

Поручение он принял вначале без энтузиазма. Дело в том, что самого Мухина, обладающего железным здоровьем, шум как-то не беспокоил. Иннокентий его раньше просто не замечал. Теперь же, придя поздно домой, Мухин явственно услышал голос жены, устроившей ему сцену ревности. Он попросил жену повторить сцену.

— Хам! — закричала она.

При помощи прибора Мухин определил, что шум, вызываемый колебаниями голосовых связок супруги, в пять раз превышает допустимые нормы. Это его удивило.

Только он успокоил супругу, как за стеной послышался стук падающего тела. Сосед, который готовился к поступлению в цирковое училище, пробовал ходить на ходулях в малометражной квартире.

Только Иннокентий приготовился спать, как из квартиры этажом выше донеслась барабанная дробь. Несчастный заткнул уши ватой, плотно закрыл голову подушкой, но поймал себя на мысли, что невольно прислушивается к барабанному бою.

Утром встал с нестерпимой головной болью. Долго ходил по квартире и напряженно думал. Нужно действовать, действовать!

Обмотав голову мокрым полотенцем, Мухин написал объявление: «Товарищи жильцы! В субботу 28 сентября в два часа дня в клубе состоится лекция на тему «Бытовой шум и его воздействие на человека в век урбанизации. Лектор Мухин — член общества по распространению тишины и спокойствия».

Иннокентий неделю не выходил из библиотеки. Прочитал массу книг, инструкций, просмотрел справочники.

На лекцию, кроме дворника Никиты, никто не пришел. Все были на открытом собрании, где слушалось интимное дело супругов Греховых.

— Так, значит, не явились. Ну хорошо, — оскорбился борец за тишину.

В полночь Мухин выкатил из гаража свой старенький «Москвич» с установленным на нем динамиком и поехал по улицам микрорайона.

— Граждане! — вещал он через усилитель. — Соблюдайте тишину! Тишина — наш друг!

Мощные звуки многократно отражались от стен домов как в Дарьяльском ущелье. Из окон высовывались заспанные люди и что-то кричали. Никто не остался на этот раз безразличным к кампании по борьбе с шумом…

Пчеловоды «Главпчелы» задумали строить жилой дом на сорок квартир, или «ячеек». Ежу понятно, что нужен проект. Обратились в институт «Шалаш — Рай». «Сделаем, — пообещали там. — Получите через месяц — два не проект, а картинку. Построите дом — жалко будет заселять…»

После этого три медосбора прошло, а картинки все не было.

— Понимаете, — объясняют проектанты, — мастерская «двери — стены» подвела. Уехал на выставку породистых собак Фингалов, а без него никто стен не знает. Хоть на стену лезь!

Прождали еще пару месяцев.

— Со стенами, — говорят, — все в порядке. Не закончили разработку крыши. Пышкин, который за нее отвечает, в загуле. Кончает рабочий день песней «Под крышей дома своего». Так что ждите, когда закончит петь.

А ждать уже нет возможности. Приемная нашего директора вся колясками молодоженов занята. Из-за ревя и плача он не может разговаривать по служебному телефону. Из телефона-автомата звонит в «Шалаш — Рай».

— Нужно пересчитывать перекрытия, — отвечают, — от Веры ушел муж. В сильном расстройстве взяла не тот коэффициент. Если хотите ускорить работу, примите меры, чтобы муж вернулся… А в общем советуем начать строить пока без проекта. И нам лучше, точно будем знать, какие материалы и в каком количестве предусматривать.

— Ну, что ж, начнем, — решил директор. — Причем «самстроем», потому что строители, конечно, ни за какие коврижки без проекта не возьмутся строить.

Сразу же возник вопрос об этажности. Технолог Клюев, участник «самстроя», говорит:

— Хочу жить в небоскребе, чтобы пункт приема стеклопосуды был виден. А то надоело зазря таскать бутылки туда и обратно.

А пчеловод Скалкин, любитель особняков, предлагает строить одноэтажный дом.

— Буду, — говорит, — кроликов разводить.

— Возведем что получится, — подвел итог директор.

И пошло, поехало… В общем построили не дом, а улей. И тут из «Шалаш — Рая» сообщили, что и проект, наконец, готов.

Пригласили приемную комиссию. Дом членам комиссии понравился. Тем более, что квадратные метры входили в план города. Рассмотрели заодно и проект, в котором обнаружили много недостатков. Так, проектанты забыли предусмотреть выходы из дома. Хоть лестницы к окнам приставляй…

В общем комиссия после обсуждения вынесла решение:

«Дом принять с хорошей оценкой, проект — доработать».

Подсвекольников работал продавцом в овощном магазине «Дары осени», пока директор Федюк не вынудил его подать заявление об увольнении по собственному желанию. И вот Подсвекольников, уходя, напоследок решил хлопнуть дверью. Выступил на собрании, где прямо сказал, что шеф при случае берет взятки, завышает цены, так, например, продает репу по цене ананасов, не любит правды, преследует за критику.

Воззрился Федюк на продавца своими нахальными сферами обслуживания и говорит:

— Ну, Подсвекольников, вижу, что зеленый ты еще овощ, многое не понимаешь. А насчет правды, ты, пожалуй, прав. Обещаю перестроиться. Ты просил меня дать характеристику с места работы. Так вот, обещаю написать правду и только правду и ничего кроме правды…

И указал в характеристике, что Подсвекольников прямой человек и честный работник прилавка.

Сунулся с ней положительный герой в гастроном. Директор, прочитав характеристику, через большое увеличительное стекло долго и с любопытством смотрел на посетителя.

— Вы что, на самом деле такой?

— Какой такой? — не понял бывший продавец овощей. Вместо ответа директор выразительно покрутил пальцем у виска.

— Не замечал за собой, — смутился Подсвекольников, — просто я люблю справедливость.

— Ах, справедливость! Ну что ж, любите себе на здоровье, — сказал директор и торопливо вернул документы.

Тогда Подсвекольников решил поискать место в коммунальном хозяйстве. По объявлению требовался зав. базой стройматериалов. Кадровик с орлиным носом, ознакомившись с характеристикой, побелел весь.

— Извини, дорогой, но доверить тебе материальные ценности не могу. Если хочешь, устрою директором городской мусорной свалки, или заведующим скалой, что к востоку от города.

В быткомбинате ему даже посочувствовали:

— За что же вас так?

Получив отказ еще в двух учреждениях сферы обслуживания, Подсвекольников с покаянным видом предстал перед директором магазина «Дары осени» Федюком.

— Ну что, осознал, как трудно ходить в святых? — торжествующе посмотрел на него овощной король.

Подсвекольников печально помахал перед его носом измочаленной бумагой.

— Слушай, будь другом, напиши здесь лучше, что я обвешивал покупателей, отпускал дефицитные товары с черного хода и прочее… Было же такое!

Директор вкусно захрустел венгерским яблоком, таким же красным, как его тугие щеки.

— Не было такого, товарищ Подсвекольников, не было! Но вижу, не зеленый ты уже овощ. Начинаешь дозревать. Вот что, Подсвекольников, пиши-ка заявление о приеме на работу. Тут у меня место зав. отделом брюквы освободилось…

Тот вечер показался Самоедовой особенно долгим. По телевизору показывали старый фильм. Преферанс не состоялся, потому что компаньоны уехали на рыбалку. Сосед по квартире заявился домой трезвым и улегся спать без песен.

В десятый раз пролистав журнал с фотографиями киноактеров, Самоедова зевнула от скуки и принялась изучать лицо мужа.

— Губы у тебя неплохие, а вот нос простоватый.

— Нос как нос, достался по фамилии, я не выбирал… Про себя подумал: «Может, и права жена». Он вспомнил, что принятые на работу машинистки заглядываются не на него, а на плановика Байкина, хотя тот ниже ростом и к тому же сутулый…

И муж решил обратиться к косметологу. Он знал, что медицина в области пластических операций, делает чудеса…

— Испортят, — сказал Самоедову бухгалтер Перевозчиков, — уж если пойти — так к частнику. Возьмет подороже, зато сделает на совесть. Есть тут один…

Задумав сделать сюрприз ко дню рождения жены, Самоедов тайно отправился к частнику.

— Чем не устраивает вас нос? — спросил косметолог-частник, бесстрастно изучая лицо пациента.

— Хочу самобытный.

Косметолог бросил на стол связку масок.

— Самобытных нет. Есть типовые: канцелярский, деловой, вечерний. Могу предложить на темы русских сказок.

— А импортные есть? Говорят, за границей в моде нос философский — типа «Сен-Симон», — сказал Самоедов, — заплачу хорошо.

Невыразительное лицо косметолога оживилось. При помощи портновского метра он быстро обмерил нос пациента.

— На полный — не хватает материала. Предлагаю «Сен-Симон» три четверти.

Волшебник, закончив работу, разглядывал свое произведение, то приближаясь к клиенту, то удаляясь от него. Наконец остановился довольный и, поблагодарив пациента за мужество, подал счет на крупную сумму.

В зеркале на Самоедова глядел не утопист, а Билли Бонс из книги «Остров сокровищ».

— Здорово, а? — восхищался косметолог, не обращая внимания на растерянность пациента. — Ручная работа!

Когда Самоедов пришел домой с подарком в руках и с «Сен-Симоном» три четверти на лице, жена подозрительно посмотрела на него и на всякий случай сняла с руки золотые часы…

— Вы к мужу? Он сейчас придет.

Такого Самоедов не ожидал. Он бросился к телефону и позвонил.

— Гарантийный ремонт не производим, — услышал он в ответ.

Самоедова, наконец, узнала мужа и сокрушенно покачала головой. Потом заплакала:

— Надо же, так испортить лицо… Дурачок! Ведь ты был вылитый Жан Марэ…

Геннадий Полосатов заболел. Чуть свет прибежал в поликлинику и первым попал на прием. Врач, сидя за горкой папок и каких-то бумаг, ожесточенно писал, не обращая на пациента внимания.

Геннадий тихонько кашлянул. Никакой реакции! Он взял со стола карандаш и начал стучать. Врач, не поднимая головы, нервно заскрипел пером. Тогда Полосатов наклонился, засунул пальцы в рот и оглушительно свистнул. Врач сломал ручку, выхватил из стакана новую и продолжал лихорадочно писать.

— Доктор, у меня…

— Только ничего не говорите, — он протестующе замахал рукой.

— Но…

— Никаких но!

Больной пожал плечами и стал раздеваться. Вынырнув на мгновение из вороха бумаг, врач порывисто сунул ему в руки фонендоскоп.

— Ага! — понял Полосатов.

Он несколько раз приложил к груди фонендоскоп и прослушал сердце. Потом лег на топчан и прощупал желудок. В зеркальце осмотрел язык. Оделся.

Врач протянул карточку.

— Заполните!

Геннадий заполнил. Врач подал толстый справочник.

— Поставьте диагноз.

Полосатов полистал книгу, познакомился с десятком болезней и выбрал гастрит, все признаки которого, как показалось, были у него налицо.

— Мне, наверное, нельзя есть жирное мясо?

Всем видом эскулап дал понять, что устал от общения с больным. Порывшись в столе, он протянул чистый бланк рецепта.

— Теперь выпишите рецепт.

— Что? Я сам?

Врач укоризненно посмотрел на больного.

— Вы же видите, что я занят. Чем возмущаться, помогли бы лучше. Вот вам лист бумаги. Выведите среднюю температуру вот этих больных, нарисуйте диаграмму их самочувствия, постройте график настроения за декаду.

— А это очень нужно? — заколебался Геннадий.

— Очень! — врач с надеждой посмотрел на него.

— Ну если очень…

Полосатов сел рядом и стал писать. Они трудились в поте лица, но вскоре стало ясно, что и вдвоем им не справиться.

— Следующий! — закричали они в один голос.

Однажды во время отпуска, путешествуя на теплоходе по морю, инженер Сиропов увидел стадо китов-горбачей. Следя за их крутыми лоснящимися спинами, хвостами величиной чуть ли не с парус, он подумал:

«Вот животные, которые остались для нас пока непостижимыми. Какой объект для научного изучения!»

Вернувшись домой в приморский город, Сиропов занялся изучением горбачей. Он записывал в гидрофон издаваемые китами звуки: скрипы, трели, свисты и при помощи ЭВМ пытался их расшифровать.

Через год ему удалось войти с китами в языковый контакт. Они отлично понимали друг друга. Возникла мысль использовать этих сообразительных млекопитающих для практических целей. Не откладывая, инженер обратился к директору местного рыболовецкого предприятия.

— Товарищ директор, есть возможность использовать на путине горбачей!

— Каких горбачей, — переспросил директор, — шабашников?

— Не шабашников, а китов, — уточнил Сиропов, расстегивая ворот рубашки.

— Да, но киты не предусмотрены штатным расписанием и им же нужно платить зарплату.

— Ничего не нужно.

— Так что же, они будут работать просто так, за красивые китовые глазки?

— Просто так. Киты согласны нам помочь. Они будут отыскивать и показывать нам рыбные банки.

— Допустим, а кто у них главный?

— М-м-м, наверное вожак.

— А-а-а, начальник, значит.

— Ну хорошо, пусть по-вашему, по-людски — начальник, — согласился Сиропов, разговаривая уже как бы за кита и чуть ли не переходя на свисты и трели.

Глаза директора приняли осмысленное выражение:

— А если начальник, то должны быть замы, главный горбач, кадровик, секретарша…

Инженер начал терять терпение.

— Ну хорошо, пусть будут замы и прочие…

— А как с отчетностью? Сведения за декаду, за квартал?

— Никакой отчетности, просто показывают и все.

Директор не спеша открыл на окнах шторы и мрачно оглядел морские дали.

— А вы думали, к чему приведет вся эта затея? Если киты будут показывать рыбные банки, то увеличится улов рыбы.

— Именно так, — обрадовался Сиропов.

— Да, но тогда нужно наращивать мощности предприятия, выбивать финансирование, доставать дефицитное оборудование.

Директор резко задернул шторы на окнах.

— А кому это нужно? Вашим китам, да? Ваши киты с жиру бесятся, а у меня масса других неотложных дел.

— Я вас не понимаю, — растерянно произнес инженер.

— Вот когда сядете в мое кресло, тогда поймете, — закончил руководитель.

Вскоре директора перевели с повышением на другую работу и Сиропову, по стечению обстоятельств, пришлось занять его насиженное кресло.

«Прежде всего займусь китами», — твердо решил Сиропов.

Однако приближался конец квартала и ему пришлось срочно проводить совещание по планированию аврала. Три месяца ушло на подготовку банкета по случаю двадцатилетия первого банкета на предприятии. Около года он увольнял бездельника — судового механика Пикассова и никак не мог уволить. Чуть не уволился сам, так как это было проще. Потом Сиропов куда-то уезжал, кому-то звонил, что-то согласовывал…

Так в хлопотах незаметно прошло десять лет. За это время он потучнел, поседел. Исчез прежний блеск в его глазах.

Как-то в обеденный перерыв к нему ворвался молодой человек с горящим взором и непокорным вихром на голове.

— Я научный работник, — отрекомендовался он, поглядывая в незакрытую дверь на секретаршу. — И у меня есть идея использовать горбачей.

— Горбачей? Каких это? — переспросил Сиропов, помешивая ложечкой чай. — Шабашников?

Здравствуй, дорогой племянник! Пишет тебе твой родной дядя Михаил Петухов. Очень рад, что поступил ты в литературный институт, правда, этим самым нарушил нашу семейную традицию. Можно сказать, на тебе закончилась профессиональная династия Петуховых. Ты ведь знаешь, что все Петуховы, начиная с пра — в пятой степени — дедушки были завбазами, что являлось предметом нашей фамильной гордости. Еще основатель нашей фамилии Федор Иванович Петухов отличился в войне с турками, успешно руководя базой по снабжению войск провиантом. Благодаря ему, а также генералам, турки были разбиты.

Один из Петуховых даже лично познакомился с Петром Первым, когда тот бил его тростью за упущение в работе базы. Ну, это я немного увлекся историей и отошел от главного. Так вот, дорогой племянник, коль уж ты всерьез решил заняться литературой, то послушай хотя бы моих советов. Ведь и я в молодости баловался писательством, когда меня однажды временно перевели с базы разнорабочим на пивзавод. Тогда в районной газете была опубликована моя заметка под названием «За большое пиво!» Так что способности к сочинительству передались тебе, очевидно, от меня.

Главное, ты должен стать самобытным писателем. Никому не подражай. Поэтому не читай Толстого, иначе станешь писать как Лев Толстой. Если что и читал у Тургенева, то выбрось из головы, иначе будешь сочинять как Тургенев. В общем лучше ничего не читай.

Если случится, что изберешь жанр юмора, то не вздумай писать смешно. Смешное уже было. Кропай только серьезно. Трагедии же придумывай веселые. Такого еще не было в мировой литературе. Тебя, конечно, сразу заметят. Неважно, кто…

Да, у меня к тебе есть вопросы. Сколько, например, платят писателю, когда он не пишет? Если прилично, то, может быть, не писать совсем? А коль уж будешь царапать пером, не выражай мысли коротко. Если наш бухгалтер Семенов, очень умный человек, сказал, что краткость — сестра таланта, то я бы добавил: а для гонорара — мачеха. И еще: можно ли обменивать рукописи своих сочинений на что-нибудь, допустим, рассказ — на пыжиковую шапку, повесть — на японский магнитофон, роман — на «Волгу»? В общем действуй, ставь перед собой сверхзадачи. С редакторами постарайся установить прочные связи. В случае чего обещай им что-нибудь. Моя же сверхзадача на это время — создать дефицит, которым я тебя морально поддержу.

Остаюсь почитателем твоего таланта, твой навек дядя Миша.

Постскриптум: узнай там, в Москве, приравнивается ли заведующий крупной базой к писателю или генерал-лейтенанту!

Защищался инженер Усенко — племянник известного профессора Ткаченко. Ученый секретарь объявил тему диссертации: «Принципиальные основы модернизации двигателя внутреннего сгорания».

Затем предоставил слово для доклада диссертанту. Усенко долго и путано говорил о конструктивных особенностях двигателя, приводил расчеты и закончил доклад демонстрацией чертежей. Вопросов было мало.

— Назовите марку двигателя, — попросил старый профессор Нигролов, вынимая из ушей вату.

Усенко прочитал по шпаргалке.

— Как здоровье дяди? — спросил доцент Балкин.

— Дядя жив, здоров.

Краткие и ясные ответы диссертанта понравились членам Ученого совета. Выступали оппоненты.

— Двигатель поражает габаритами. Однако автор не вышел за пределы здравого смысла и технической реальности, — сказал первый оппонент.

— Оригинально решена проблема ремня вентилятора. Автор заменил его обыкновенным брючным ремнем. При дефиците запчастей это даст большой экономический эффект. Итак, двигатель продуман до мелочей, — заключил второй оппонент.

Был зачитан отзыв с производства, в котором говорилось, что Усенко аккуратно платит профсоюзные взносы, является дружинником. При его содействии был задержан мелкий хулиган.

Диссертант поблагодарил членов совета и оппонентов, взглянул на чертежи и обомлел: он не предусмотрел коленчатый вал, без которого двигатель работать не может. Ему стало плохо.

— Доктора бы! — слабым голосом сказал диссертант.

— Доктора? — удивился председатель. — Это ты, братец, загнул, для доктора тема мелковата.

Усенко присвоили степень кандидата технических наук.

Василий Титов зашел в ближайший универмаг купить себе новый костюм.

— Размер пятидесятый, рост третий, — доверительно сообщил он продавщице.

— Угораздило же вас родиться таким, — заметила она. — В наше время, чтобы прилично одеться, нужно иметь хотя бы пятьдесят четвертый размер. И потом ноги у вас как у кавалериста.

— Позвольте, — рассердился покупатель, — но моя фигура нравится жене.

— Любовь слепа.

Титов примерил несколько костюмов, но все они оказались увеличенной полноты. В пиджаке он напоминал какого-то жука.

— Неужто, у нас в городе одни только толстяки? — полюбопытствовал Василий.

— Тощие включены в план будущего года.

— Ну тогда дайте мне хотя бы брюки, — попросил Василий.

— Брюк нет, возьмите шорты, они вам к лицу.

— Позвольте, но шорты носят только летом, а сейчас на носу зима. А потом я очень люблю брюки. Это моя слабость. Я буду носить их только по праздникам.

Убедившись, что клиент подавлен, девица смягчилась и дала совет:

— Вы ужасно старомодны. В наше время подбирают не костюм к фигуре, а наоборот — фигуру к костюму.

— Действительно, — обрадовался Василий, — надо попробовать.

И он задался целью приспособить свою фигуру к наличным костюмам. Три месяца ел только мучные блюда, начисто забросил утреннюю гимнастику, в свободное время старался лежать неподвижно.

Когда Василий поправился на двадцать килограммов, он снова пришел в универмаг. Теперь висели костюмы только на тонких. Расстроенный Титов тут же на месте похудел на пару килограммов. Но, увы, этого оказалось мало.

— Вася, — сказала ему жена, — тебя нужно еще раз перешить. Как видишь, мы переборщили.

Василий сел на диету, почти совсем перестал есть…

Костюмы, к сожалению, исчезли совсем, а брюки были только шестого роста.

Ему посоветовали пить дрожжи. Титов отращивал себя два года. Наконец снова предстал перед своей мучительницей.

— Экая дубина вымахал! — откровенно удивилась продавщица. — Но в этом квартале одеваем только невысоких.

Титов махнул на все рукой. Да и жена согласилась:

— Никаких тебе, Вася, костюмов и штанов не нужно. Ты теперь и так вон какой видный мужчина…

Мой знакомый Ерохин взял у меня в долг двести рублей, как объяснял, на ремонт «Запорожца».

— Вкладываешь надежно, — заверил он, — как в банк. Здоровье у меня еще отменное: двое начальников, которые имели со мной дело, — уволились, третий — перешел на инвалидность, а мне хоть бы что… Так что не беспокойся, со мной ничего не случится, в общем, отдам через месяц.

Прошел месяц, потом год, еще два… Денег как не бывало. При встрече Ерохин свой профиль показывает, а я стесняюсь спросить, боюсь зря обидеть человека недоверием.

На третий год решил отметить как-то неуплату долга. Пригласил однокашника по институту. Поговорили о жизни. Тост подняли за здоровье, за то, чтобы мечты каждого сбылись.

— А какая мечта у тебя? — интересуюсь.

— Хочу в космос слетать, — отвечает.

— Это, — говорю, — вполне возможно в наше время. Может быть, даже двухкомнатный корабль с раздельным санузлом выделит профсоюз. Учтут, что ветеран труда и прочее.

— Ну, а у тебя есть мечта? — в свою очередь спрашивает однокашник.

— Есть. Хочу вот долг получить обратно. Двести рублей.

Однокашник посмотрел на меня как на инопланетянина.

— Ну и фантазер же ты. Надо же додуматься. Вот и в институте посещали тебя всякие бредни. Все витаешь в облаках? Спустись, друг, на землю!

Я спустился и уже спокойно прожил еще несколько лет. На десятый — обзвонил друзей и любимого родственника не забыл.

— Что у тебя там стряслось, старик, — встревожился он. — Не звонил столько и вдруг позвонил. Заболел, что ли?

— Не заболел, круглая дата у меня.

— Как, — удивляется он, — тебе вроде, насколько я помню, сорок три.

— К возрасту это не имеет отношения, — говорю. — Представляешь, уже десять лет не возвращают долг.

— Тогда другое дело, с удовольствием разделю твою радость.

Конечно, развернулся я. Пели и плясали три дня. Я с книжки снял последние триста рублей.

А дальше жизнь пошла своим чередом. Родственник сменил место жительства, друзья как-то порастерялись, и когда исполнилось двадцать пять лет со дня неотдачи долга, то приглашать на торжество уже было некого. Думал я, думал и решил пригласить самого должника. Все-таки, какой-никакой, а живой человек.

— Приходи, — говорю, — Ерохин. У меня вроде как серебряный юбилей. Прожил я с неотданным долгом, как говорится, душа в душу четверть века.

К моему удивлению, Ерохин пришел. Оставил следы от грязных сапог на ковре и уселся глубоко в кресло. Первым поднял тост:

— Пью за то, чтобы у того мерзавца, который тебе задолжал, совесть пробудилась.

Я тут не выдержал:

— Так ведь, это ты у меня, друг любезный, брал в долг.

Поморщился он слегка и говорит:

— Вспоминаю, вспоминаю. Верно. Все собирался отдать, да не решался. Понимаешь, это было бы несправедливо. У тебя вон «Волга», а у меня только «Запорожец» и тот после ремонта. Да и денег у меня сейчас лишних нет: дачу строю. Но ты не беспокойся, я внуку оставил завещание, где указал долг.

— Так кто кому будет должен? — не понял я, — внук мне или я ему?

— Он тебе, — уточнил Ерохин.

Во мне затеплилась слабая надежда.

— Позволь, а сколько лет твоему внуку?

— Считай уже неполных три года.

— Так это сколько же мне надо еще прожить, сто лет?

— А сколько тебе стукнуло? — прищурился он.

— Пятьдесят восемь.

— Ну сто не сто, — успокоил он, — а лет двадцать еще протянешь. Чудак! Я же о тебе пекусь. Если бы не долг, так ты, может быть, давно уже загнулся. А так стимул у тебя есть.

«В самом деле, — думаю, — все легче, когда чего-нибудь ждешь. Да и пожить подольше хочется».

— Нейлонов?

— Слушаю, Николай Николаевич.

— Вот что, Нейлонов, срочно выясни, почему завод «Авралец» не выполнил план по выпуску бензопил новейшей конструкции и кто в этом виноват? Понятно?

— Понятно.

— В общем, разберись с бензопилами и доложи.

— Я уже разбирался, Николай Николаевич.

— Ну и что?

— Позвонил директору завода «Авралец». Могу сказать, энергичный и деловой руководитель. Так вот у него претензии к мебельной фабрике. Недополучил двести ручек к пилам. Обратился к мебельщикам. Бобров там главный. Очень принципиальный товарищ. В каждом цехе поставил динамики. Теперь токари повышают производительность труда под музыку. Бобров говорит, что лесокомбинат недодал лесоматериалов.

Разматываю клубок дальше. Звоню директору комбината Панову. Человек исключительный. Трудится с полной отдачей сил. Внедряет эстетику на производстве. Покрасил цеха комбината под цвет своей «Волги». Обедают все в одно время за пятнадцать минут. Зубы выдергивают прямо на работе. Роды скоро будут принимать в цехах… Спрашиваю Панова, почему задержал лесоматериалы? А он божится, что вины его в этом нет, леспромхоз подвел. До сих пор ждет от него лес-кругляк.

Ну, думаю, ниточка подходит к концу. Еду к директору леспромхоза. Требую от него лес-кругляк. А он чуть не плачет. Оказывается, от того самого завода «Авралец» недополучил двести бензопил. В общем, дело ясное, Николай Николаевич, причины объективные. Виновных нет…

Прочитал я в журнале, что у мужчин после сорока наступает как бы второй переходный возраст. И чтобы жить не хуже людей, нужно преодолеть какой-то психологический барьер.

Прикинул я в уме кое-чего, оценил всю свою семейную жизнь, вспомнил, что каждую субботу нужно ходить в магазин за картошкой, и понял, что не смогу перепрыгнуть через этот проклятый барьер.

Тут, кстати, и наткнулся на объявление, что в городе открылось бюро по обмену жен. Но раз оно открылось, должны же быть у него клиенты. А если я не пойду, другой не пойдет, как же они будут выполнять план? Ладно, пошел я в это бюро. Смотрю, у дверей — жиденькая толпа мужчин. Из окошечка подают мне бланк-анкету. С левой стороны нужно писать, что я предлагаю, а справа — что мне нужно. Начал слева. Легко, без затруднений написал имя, возраст, цвет волос, образование.

А на графе «площадь» — споткнулся. Какая площадь, чего площадь? Мысленно окинул взглядом фигуру жены. Написал ориентировочно — два квадратных метра. Дальше стоит графа «отопление». Плюнул я и бросил авторучку. Тут один в шляпе трогает меня за плечо:

— Бросьте, — говорит, — вы это. Тут с квартирным обменом напутали. Идите лучше к живым людям.

Я вышел на улицу, прислушался, что говорят.

— Меняю жену, кандидата наук, — на жену, умеющую мыть пол и стирать белье, — выкрикивал мужчина с грустными глазами.

— Ищу жену, чтобы любила, но не требовала приносить зарплату, — бубнил мужчина с красным носом. Какой-то гурман называл любимые блюда и искал жену, умеющую их готовить. Взамен предлагал жену, знающую много анекдотов.

— Что у вас? — спросил меня один тип с гусиной шеей.

— Брюнетка, — осмелел я, — не старая и не молодая, в бальзаковском возрасте. Со всеми удобствами: любит, когда выпьешь…

— Шутишь? — усомнился с гусиной шеей. — А какие у нее габариты и вес?

— Полнометражная, — занервничал я, — вес восемьдесят шесть кило.

— Ого! — воскликнул тот, — небось, потребует на руках носить, да еще на шею сядет?

— На твоей шее и блоха не удержится! — вскипел я. — А моя Тося самостоятельная. Передовик производства. Общественница. А красавица какая. Не хуже Софи Лорен! И храбрая. Коня на скаку остановит!

— Дура, — говорит, — твоя Тося, что с таким охломоном жила!

Я тут не сдержался и прямо ему по характеристике врезал. Прихожу домой, нажимаю звонок. Тося не сразу открыла, раскрасневшаяся какая-то вышла. Глянул я, а в кресле незнакомый тип сидит и на ногах мои шлепанцы.

— Не сердись, — говорит жена, — я тебя обменяла. Представь себе, он просто находка: не пьет, не курит, согласен мыть пол, ходить в магазин за картошкой. А ты иди к Маше Никулиной, соседке. Она душевная. Правда, у нее уже третий муж сбежал.

Замахал я в отчаянии руками… и тут проснулся на полу, рядом с кроватью.

— У, паразит! — кричит жена, — еще и руки распускать вздумал.

И знаете, эти самые слова у меня в ушах музыкой прозвучали.

— Тресни, — говорю, — меня, Тося, по кибернетике, а то где-то лампочку замкнуло.

Хватаю ее в охапку и крепко целую.

— Ты, кажется, просила меня купить картошку. Где сумка?

— Ты что, ошалел? На дворе же ночь. Спи, утром сходишь, — говорит жена.

И я засыпаю со счастливой улыбкой и мыслью, что мы с Тосей будем жить не хуже людей.