Творчество В.Санги, первого в истории маленького народа нивхов писателя, знакомо не только русскому, но и зарубежному читателю. В сборник вошли лучшие прозаические произведения, получившие всесоюзноепризнание: роман «Ложный гон», повествующий о сегодняшнем дне сахалинскихохотников, и роман «Женитьба Кевонгов», который занимает в книге центральноеместо и представляет собой широкую панораму жизни народа нивхов; повести «Изгин» и «Тынграй», рассказы, легенды, сказки.
Далёкие они, горы… Высокие они, горы. Высокие и голубые. Голубые-преголубые. Ветрами и легендами овеяны они.
В молодости мечтал Курлан побывать в тех горах, пройти по их склонам, подняться на вершины… Говорят, вон там, на той двугорбой вершине, что возвышается сразу же за седлообразным перевалом, — глубокая расщелина. Из неё вырывается ветер. Вырывается морозной волной и, радуясь обретенной свободе, носится по земле, обжигая зверей и людей, угнетая растительность.
Курлан подростком потаённо вынашивал дерзкую мечту: вскарабкаться по крутому склону и скалой заткнуть горло этой зловещей расщелине.
А вон справа от перевала — плоская гора. Говорят, она потому и плоская, что на самой вершине — большое мирное озеро. Озеро то полно всякой рыбы. Жирные там рыбы, нежные. Каждая порода рыбы раз в год спускается в реки несметными стаями, чтобы нивху было сытно, чтобы нивх заготовил про запас юколы себе и собакам. Заготовил побольше: зима длинная, вьюжная.
Берега этого озера окаймлены узором из пены. Вы видели нивхских женщин в национальной одежде — х'ухте? Так вот: самый красивый орнамент на полах х'ухта снят с той каймы. Узоры орнамента плавные, волнообразные.
Курлан в юности долго вынашивал мечту побывать в тех горах. Ступив на охотничью тропу, он иногда порывался пойти вслед мечте. Но дела и заботы захватывали его, и мечте не оставалось места.
Курлан — отличный охотник. О нём ходит множество легенд. И любил он такую охоту, которая требовала от человека сноровки, большой воли. Он не любил охотников ни по боровой, ни по водоплавающей птице.
Как-то весной жители всего поселка были свидетелями одного любопытного разговора. По главной улице возвращался из лесу молодой рыбак Хакун. Через его плечо тяжело свисали три гуся. Охотник шёл бодро, шёл так, будто не исходил за день десятки километров. И когда проходил мимо Курлана, его остановил резкий окрик хозяина:
— Как тебе, здоровенный хор [1], не стыдно уничтожать невинную птицу? Что, по-твоему, она для того и облетела полсвета, чтобы попасть в твой ненасытный желудок?! Если каждый болван убьёт по три гуся, то их скоро вовсе не останется на земле. Тоже сыскался охотник! Храбрец! Нашёл кого расстреливать. Тебе бы ломать хребты медведям. Их в лесу не меньше, чем собак в нашем селении. Иди, бей их!
Парень сник. Он поспешно завернул в переулок и исчез в воротах дома.
Курлану нынче весной стукнуло шестьдесят пять. Несмотря на такой возраст, он был ещё крепок. Его высокую, редкую для нивхов фигуру не брал возраст. Он был прямой, как тяжёлая лиственница. Голову держал с лёгким наклоном к левому плечу. Верхняя губа стянута шрамом, отчего казалось — с его лица не сходит кривая усмешка.
В прошлое лето он убил сорок восьмого медведя.
По селению ходили разговоры, что на этом он бросил опасное занятие. В подтверждение слухов медвежатник всю осень не выходил на охоту.
Лето нынешнего года началось с того, что высокоудойная корова колхозного бухгалтера, приехавшего с Украины два года назад, не вернулась в посёлок. На другой день её нашли в полукилометре от крайнего дома. Тех, кто видел останки коровы, охватил панический страх. Гонимые ужасом, они прибежали в посёлок и наперебой стали рассказывать об увиденном. И весь посёлок направился в лес смотреть следы ночного разбоя.
Только Курлан оставался невозмутимым. Когда все всполошились, он вышел на улицу, протянул между шестами сеть и стал чинить её.
В полдень мимо него проходил Заркун, бригадир рыбаков.
— Аткычх уже готовится к кетовой путине? — как бы между прочим спросил бригадир.
— Ты что, ослеп? Видишь, горбушечья сеть, — даже взглядом не удостоив высокопочтенного человека, бросил старый охотник.
Заркун сел на чурку. Вынул портсигар и протянул старику. Тот молча взял папироску. Прикурил. Глубоко, с заметным наслаждением затянулся.
— Знаешь, медведь-то большущий. У меня сапоги сорок третьего размера и то меньше его следа, — будто случайную малоинтересную вещь сообщил бригадир.
— Ну и что же, мало ли в лесу крупных медведей, — в тон ему ответил охотник.
— А ты знаешь, старики утверждают, что он хромает на левую переднюю лапу.
И тут безразличие исчезло с лица Курлана.
— Что ты говоришь? А след-то большой?
— Я же говорил, больше моих сапог.
Папироска задергалась в крючковатых пальцах Курлана. Дым, извиваясь, потянулся к небу.
— Вот что, у тебя есть время? — быстро, будто вспугнутый чем-то, проговорил Курлан.
— А что?
— Сходим туда. Я хочу посмотреть на его следы.
Они вышли за посёлок. Прошли невысокие песчаные бугры и вошли в лес. Старому охотнику не нужно было показывать следов борьбы. Не обратив на них внимания, он направился дальше.
— Ты куда?
— Надо найти следы спокойного хода. А здесь ничего не разберёшь — следы затоптаны.
Нашли следы, уводящие в глубь леса.
Пристально вглядываясь в них, Курлан ушёл вперёд. Его загипнотизировали следы разбойника. Он опустился на четвереньки, застыл и стал внимательно рассматривать отпечатки на влажном песке.
— Да, это он! Сколько лет его не было в наших краях. А на старости лет решил вновь встретиться с Курланом.
…Это случилось восемь лет назад.
Возвращаясь домой с морского берега, Курлан увидел огромные свежие следы.
В посёлке охотник узнал, что медведь напал на стадо оленей, которое, спасаясь от гнуса, вышло на берег залива. Он задрал крупного самца, но не успел полакомиться — спугнули.
Курлану показали место, где лежал труп оленя. Отчаянию его не было предела, когда он узнал в нём своего единственного самца, на котором ездил зимой соболевать. Тогда он мысленно сказал себе: «Ах ты, бандит, вор, грабитель!» А вслух проговорил: «Как же ты не мог среди огромного стада поймать другого оленя? У меня он единственный ездовик, мой кормилец. За что же ты так меня обидел?» И подумал со злой решительностью: погоди же, мы ещё встретимся.
Медведь должен был вернуться к добыче.
И Курлан засветло пришёл на засаду. Место было ровное, вокруг — ни дерева. Ближайший кустарник находился шагах в восьмидесяти. Далековато для ночной засидки. Тогда охотник приволок короткое, но толстое бревно. Оно было и укрытием и подставкой для стрельбы, Курлан залёг за бревном.
Скоро солнце спустилось за горы, окрасив небосклон пылающим огнём, который быстро угасал. Темнело. Запоздалые кулики торопились к местам ночлега и, вразнобой вереща, пролетали табунками над головой охотника.
В прибрежных кустах замолкли неутомимые певуньи-пташки. Вскоре стали расплываться бугры. Заря поблекла и потухла. Кривой кровавой саблей месяц повис над сопкой, подкарауливая кого-то.
Наступила ночь.
Потянулись бесконечные минуты. Курлан до боли в глазах всматривался в темноту. Иногда ему казалось: что-то тёмное движется к нему. Но стоило напрячь внимание, и пятно исчезало.
Было тихо. Только лёгкий плеск приливной воды да далёкий лай чьей-то собаки нарушали ночную тишину.
Огромная тень оторвалась от бугра и стала быстро приближаться.
Ветер дул от зверя, и он шёл, не чувствуя постороннего запаха. Шёл крупно, уверенно. В нескольких шагах от оленя он на мгновение остановился и стал обходить стороной. Медведь заметил посторонний предмет. Что это могло быть?
«Ага! Не выдержал! — злорадствовал старик. — Боишься! Обходи, обходи!»
Но медведь не закончил дугу. Шумно втягивая воздух, он напрямик пошёл на охотника.
«Какой уверенный! Обнюхивает меня, как будто я пень или сгнившее дерево».
Оскорблённый Курлан направил ружьё в середину квадратной головы. Но голова у зверя подвижная. Трудно в неё попасть, особенно в темноте. «Я тебе покажу, как лезть ко мне напрямик!» Курлан нажал на спусковой крючок. Гром выстрела и рёв раздались одновременно.
Вспышка ослепила охотника. Он хотел было вскочить на ноги, но невидимая масса сшибла его с ног и навалилась всей тяжестью. Острая боль пронзила левое плечо. Свободной рукой Курлан прикрыл лицо. Правая рука крепко держала ружьё. Но как направить его в медведя? И Курлан стал водить стволом по животу зверя, направляя в грудь.
Вместе с вспышкой стало легко. Исчезла давящая тяжесть. Руки охотника пощупали воздух и безжизненно упали.
Когда он пришёл в себя, солнце уже стояло над прибрежными буграми. Невыносимо болело плечо. Лицо, казалось, было всё в рваных ранах. Левая рука не двигалась. Он попытался встать, опираясь на ружьё. Надо рассмотреть следы медведя, чтобы запомнить его, не спутать с другим. С выстрелом медведь сделал большой прыжок и уткнулся носом в песок. Здесь остались сгустки крови. Дальше он уходил прыжками, волоча переднюю левую лапу.
Курлан изучил и следы подхода. На мизинце правой передней лапы нет когтя. Очевидно, он потерял его в драке с другими самцами.
Теперь Курлан запомнит этого разбойника навсегда.
Пять месяцев пролежал охотник в районной больнице.
А когда вернулся в родной посёлок, его первым вопросом был:
— Не убил ли кто того медведя?
— Нет, никто, — ответили ему.
Медведь ушёл с косы и больше не появлялся.
С тех пор Курлан добыл ещё двадцать медведей. И вот, когда он навсегда бросил медвежью охоту, его старый враг сам явился к нему…
— Что ты там нашёл? — спросил Заркун.
И Курлан, помедлив, ответил:
— Мы с ним уже встречались. Это он восемь лет назад крепко помял меня.
— Что ты будешь делать?
— Почему у меня спрашиваешь? — вдруг разозлился старый охотник. — Как будто в посёлке больше некому ходить на медведей. Хотя бы Лозган. Он удачливый охотник. Или другие старики.
— Они не пойдут на него. Ты же сам рассказывал об особенностях его следа. Весь посёлок уже знает, что это он. Ты узнал последний. А остальные мужчины, ты ведь знаешь, уехали далеко на лов сельди.
— Ну, тогда ждите, пока он сожрёт всех ваших коров и колхозных лошадей.
— Хакун пойдёт с тобой.
— А-а, — как от мелкой назойливой мухи отмахнулся старик.
Всю обратную дорогу оба молчали.
Вернувшись домой, Курлан с невозмутимым видом взялся за сети.
Через два дня нашли растерзанного бычка. Стало ясно, что старый хозяин тайги потерял способность ловить быстроногих диких животных. На одной ягоде и муравьях далеко не уедешь. Он и поселился близ человеческого жилья, где мог без особых усилий ловить неуклюжих домашних животных.
В тот вечер Заркун не один час просидел у Курлана. Но и четырёхлитровый чайник густого терпкого чая не решил вопроса. Проводив гостя до крыльца, Курлан долго смотрел в густое чёрное небо, будто просил у него помощи.
Он вспомнил своего отца, затем отца своего отца. В этих воспоминаниях о предках старик искал прилива сил. С неба льдинками мерцали ему немые звёзды.
Как Курлан один пойдёт на хитрого зверя? Но слово, данное когда-то самому себе, не давало старику покоя. Да и весь посёлок ждёт… Надеется…
Был бы хоть один помощник? Но кто пойдёт на страшного зверя? Если бы все мужчины были дома, конечно, кто-нибудь решился бы.
Старик ссутулился, входя в дверь, хотя в этом не было необходимости.
Он уже стелил постель, когда дверь открылась и на пороге неслышно появился Хакун.
— Раз вошёл, проходи и садись. Чая нет. Угощать не буду.
— Не стоит беспокоиться, дедушка.
— Так зачем же ты навестил меня так поздно? Что, соскучился по вредному старику?
— Не надо так говорить. Однажды осмеяли меня на глазах у всего посёлка, и хватит.
— А я ничего ещё не сказал.
— И не надо говорить. Лучше, дедушка, выслушайте меня. Я знаю, что вы рассердитесь, и знаю, что вы один не можете идти на охоту. Возьмите меня с собой. Я стрелять умею. Я никогда не был трусом.
— Медведь не гусь. И даже не пять гусей. Хакун не охотник. Тем более — не медвежатник. Медвежатником так просто не станешь.
— Я же просил не вспоминать о прошлом, — прервал старика Хакун.
На другое утро все видели, как Курлан и Хакун направились в лес с ружьями за плечами.
Охотники уже шли полдня, а свежих следов всё не было.
И только к вечеру наконец нашли «тёплые» отпечатки огромных лап. Следы вели в сторону селения. И прошёл разбойник каких-то полчаса назад.
— Он, наверное, возвращается к бычку, — сказал Хакун.
— Не думаю. Этот хитрец боится засады. Он наверняка задерёт ещё одну корову.
— Надо догнать его. Пойдём напрямик к посёлку!
— Нам не догнать. А если и пойдём по его следу, он может проскочить в тайгу. И мы не заметим его между буграми. Надо ждать его на перешейке. Там его и перехватим, когда он будет возвращаться с очередного ужина.
Через час быстрой ходьбы охотники были на перешейке, устеденном низким кедровым стлаником. Через стланик просматривается далеко. Впереди, в полукилометре в сторону посёлка, грудятся зелёные бугры; позади в сотне шагов чернеет роща из лапистой корявой лиственницы. Курлан засел у следа, а его молодой напарник выбрал место на берегу залива, в сотне шагов от старика.
Солнце уже село за голубые горы, что возвышаются за синим массивом леса. Небосклон облепили тяжёлыми кровавыми пятнами облака. С залива потянуло сыростью. От настывшего песка холод проникал в тело и студящими толчками поднимался вверх по позвоночнику. От долгого сидения в одном положении затекли ноги и больно ломило спину.
Взошла полночная луна. Её серебристый свет резко выделил в ночи окружающие предметы, и от них упали длинные тени.
Курлан несколько раз встряхнулся, изгоняя из тела холод. Вдруг он увидел приближающееся чёрное пятно. Старое сердце не выдержало. Оно, захлёбываясь, заторопилось невесть куда. Старик положил горячую руку на холодный металл ружья. Так он делал всегда, когда хотел успокоить сердце. Но это не помогло.
Чёрное пятно приближалось, угрожающе громадясь и приобретая такую знакомую старику форму. Курлана бросило в мелкую дрожь.
Он с усилием сделал несколько глубоких вдохов. Так он поступал всегда, когда хотел унять волнение. Но и этот испытанный метод не помог. Волнение не проходило.
Медведь идёт широким спотыкающимся шагом. Вот уже стали различимы маленькие уши на большой голове. Несколько раз сверкнули, отражая лунный свет, глаза.
Курлан поднял ружьё. Этого было достаточно, чтобы опытный осторожный зверь заметил движение и резко остановился.
Оглушающий выстрел прорезал тишину, гулко перекатываясь, пробежал по отдалённым буграм. Дым густым облаком повис перед охотником. И вдруг из облака вырвалась огромная разъярённая голова. Она была настолько близка, что Курлан отчётливо видел серебристую седину на загривке.
И видно, старость была виной тому, что не успел охотник выстрелить во второй раз. Страшный удар бросил его на землю.
…Курлан очнулся от тряски. На месте возницы сидел Заркун. Хакун шёл рядом с телегой. Увидев, что старик пришёл в себя, он остановил лошадь.
Запёкшиеся губы старика шевельнулись, но не издали ни звука.
— Медведь убит, — сказал Хакун.
Старик вновь впал в беспамятство.
Потом он пришёл в себя уже на кровати, весь перебинтованный. В комнате было много народу. Люди тихо перешёптывались, чутко прислушивались, скорбно молчали.
Дышать тяжело. Мутнеет в глазах. И перед ним, то проваливаясь в небытие, то вновь смутно проясняясь, прошла его долгая жизнь.
…Голова кружится. Тошнит. Перед глазами плывут круги. В одном круге появился его сын. Точно такой, как на фотокарточке. В военной форме, со снайперской винтовкой и медалью «За отвагу». Он похоронен на берегу русской реки Волги. Интересно, Волга больше нашей Тыми?
Стучит в висках. Нет, это стучит колхозный катер. Наверно, везёт рыбаков на тони. Стучит громко, у самых ушей. От него болит голова.
…Хакун молод. Он сильный. Он смелый. Ему нужен новый карабин…
Где-то стреляют. Нет, это тарахтит колхозная электростанция. Лампочки-круги, круги-лампочки. Сейчас ведь день. Почему работает станция? От шума болит голова.
Курлан много ездил. Он объездил всё восточное побережье Сахалина. Бывал и на западном побережье, и на самом севере, и на Миф-Тенгре. Но ни разу не бывал он в горах, что синеют далеко в центральной части Сахалина. Древние нивхи утверждают, что на самой высокой горе обитает Пал-ызнг — хозяин гор. Медведи — его собаки. Охотники, павшие в схватке с медведями, не просто умирают. Их забирает к себе Пал-ызнг, и они превращаются в пал-нивнгун — горных людей, самых счастливых людей, и покровительствуют живущим сородичам. Интересно, какое там счастье?
Что-то тяжёлое подступило к горлу, перехватило его.
— Вынесите меня на воздух, — еле слышно произносят горячие губы.
О! Как много света! Небо то синее, то красное. Веером разбегаются по нему длинные разноцветные лучи. Что это?
А горы? О, горы голубые! Они такие голубые, какими никогда ещё не были. Высокие они и голубые. Голубые-преголубые.
Не видел их вблизи. Не был там…
Хор — олень, бык-производитель.