ТАНКИ НА МОСТУ!

Слухи о боевых делах этого гитлеровского офицера казались не только загадочными, но и неправдоподобными. Газеты не сообщали о его необыкновенных подвигах, его имя не упоминалось в приказах и реляциях.

О нем обычно рассказывали с чужих слов, при этом одни с недоверчивой улыбкой пожимали плечами, другие понижали голос, пугливо оглядываясь, словно опасались, что их могут обвинить в разглашении военной тайны.

Наверняка эти рассказы-легенды если и не были выдуманы полностью, то страдали сильными преувеличениями, свойственными солдатскому фольклору. Но ведь нет дыма без огня... Толком никто ничего не знал. Даже настоящая фамилия загадочного офицера была известна немногим. Говорили: «Какой-то обер-лейтенант...», «Тот самый обер-лейтенант». Сходились все же на том, что он имеет отношение к секретной дивизии «Бранденбург», которую в войсках фюрера шутливо, но с гордостью называли дивизией «плаща и кинжала».

Обер-лейтенант был редким гостем в штабах действующих частей и соединений, а когда появлялся там, то ненадолго. Если его узнавали, штабных офицеров, писарей охватывало возбуждение, они подавали друг другу знаки, торопливо перешептывались за его спиной, провожали его завистливыми и восхищенными взглядами. А он, вскинув два пальца к козырьку, проходил мимо молча, улыбаясь одним уголком губ, не глядя по сторонам, — таинственный герой, кавалер железного креста первой степени, «тот самый обер-лейтенант».

Его немедленно принимал сам командир или начальник штаба, и, когда обер-лейтенант беседовал с ними, дверь кабинета или землянки была закрыта даже для адъютантов.

...На этот раз он появился в станице Беловодской, несколько часов назад оставленной советскими войсками.

Из соображений секретности обер-лейтенанта приняли не в шумном, многолюдном штабе, а в небольшом домике с закрытыми ставнями.

Он приехал, когда над станицей уже спустилась темная южная ночь. На крыльце, рядом с часовым, его ждал молчаливый офицер, адъютант очевидно. Он повел обер-лейтенанта в домик, из которого незадолго перед этим были выселены хозяева. Точно в 22.30 таинственный офицер с ленточкой железного креста первой степени на мундире переступил порог чистой горницы и плотно прикрыл за собой дверь.

— Господин оберст, — произнес он негромко и чуточку небрежно, — обер-лейтенант фон Ланге... согласно вашему приказанию.

Полковник стоял у стола, освещенного походной ацетиленовой лампой, и, опершись обеими руками о стол, рассматривал развернутую карту. Услышав рапорт, он поднял сухую седеющую голову и посмотрел на вошедшего.

Это был широкоплечий крепыш лет двадцати пяти. Его ладно скроенная фигура дышала силой и здоровьем Светлые, немного суженного разреза глаза на широком крепком лице глядели весело, дерзко, и было в них что-то жесткое, непреклонное.

— Сколько солдат в вашей команде говорят по-русски?

— Восемь. Только восемь. Не считая меня...

Видимо, такое число не устраивало полковника. Что-то прикидывая в уме, он сердито изогнул правую бровь.

— Я уже докладывал... — В голосе обер-лейтенанта зазвучали капризные нотки, совершенно недопустимые при разговоре со старшим по чину. — В Ростове и под Батайском мы потеряли много прекрасно подготовленных людей. Это были совершенно напрасные потери — нас бросили в бой как обыкновенную пехоту. Если так будет продолжаться, господин оберст...

— Я знаю, я уже подал рапорт, и виновные понесут наказание, — досадливо оборвал его полковник. И добавил задумчиво, видимо, решая какую-то нелегкую задачу: — Всего девять... А остальные? Вы можете на них положиться?

— Вполне. Я сам отбирал этих людей. Физическая и моральная подготовка отличная. Но по-русски знают всего десять-девять слов. И то с сильным акцентом.

— А вы не смогли бы выдать их за этих... инородцев?

— Нацменов?

— Вот именно! За каких-нибудь там чеченцев или армян?

— Невозможно, господин оберст. Не тот тип.

— В таком случае каждому, кто имеет русский язык, придется болтать им за пятерых.

Полковник криво улыбнулся своей попытке сочинить каламбур.

— Так уже бывало, господин оберст... — не то огорченно, не то желая похвастаться, произнес обер-лейтенант.

Теперь они улыбнулись оба. Улыбка обер-лейтенанта была особенной, в ней участвовала только одна сторона лица, на другой в этот момент появлялась на щеке всего лишь маленькая ямочка и тут же исчезала.

— Задание очень важное. Мы спешим — впереди Грозный, нефть... Командование должно быть твердо уверенным в успехе специальной операции. Мой выбор пал на вас, господин обер-лейтенант.

Кавалер железного креста первой степени щелкнул каблуками, вытянулся. В его глазах появилось загадочное выражение, в уголке рта дрожала горделивая улыбка честолюбца. Он знал себе цену, он благодарил оберста за оказанную честь. Сам старик в полковничьем мундире значил для обер-лейтенанта не так уж много, но за погонами полковника стояли великая Германия, Третий рейх, фатерлянд... И обер-лейтенант фон Ланге чувствовал, как душу его наполнял восторг. Он был по-настоящему растроган, а это случалось с ним не так уже часто...

Движением руки полковник пригласил прибывшего офицера подойти поближе к столу.

И они склонились над картой.

У домика стоял часовой. Ставни на окнах были закрыты.

Пусть останется в памяти этот маленький эпизод. Как говорится, про запас. О нем мы еще вспомним.

И не однажды...

Я, советский разведчик, конечно, не мог присутствовать при сверхсекретной встрече двух гитлеровских офицеров и поэтому не берусь утверждать, что все происходило именно так: что обер-лейтенант разговаривал с оберстом один на один, и что это был оберст, а не кто-нибудь чином повыше или пониже, и что разговор велся и горнице с закрытыми ставнями, и что карта была расстелена, а не висела на стене. Все это второстепенные детали и важны не они.

Но что такой разговор состоялся, что их беспокоило малое число солдат, знающих русский язык, и особенно то, что глаза обер-лейтенанта фон Ланге были именно такие, — веселые, беспощадные, — не подлежит сомнению. Я видел эти глаза... Мне пришлось на следующий же день провести в обществе фон Ланге несколько незабываемых минут. Точнее, я более часа находился при нем и не могу пожаловаться, что он не уделял мне должного внимания. Мы оба почти не спускали глаз друг с друга. Так что интерес был обоюдный...

А разговор обер-лейтенанта с его начальником я просто представил себе, создал в своем разогретом, воспаленном воображении. Правда, у меня было не так уж много времени для размышлений, но на этот раз фантазия моя работала прямо-таки в бешеном темпе.

Не буду забегать вперед, начну по порядку.

Меня оставили в станице Беловодской за день до прихода туда «доблестных войск» фюрера. Полагалось сделать это раньше, чтобы предоставить мне больше времени для акклиматизации, но так сложились обстоятельства — на войне предугадать все нельзя. Линии фронта в обычном понимании тут не было. Наши поспешно отступали. Пока что на восток двигались в основном тыловые части, эвакогоспитали, группы бойцов, эвакуировавших поврежденную боевую технику, повозки беженцев. Признаюсь, это была тягостная картина. Мое сердце разрывалось от небывалой тоски, когда я смотрел на машины, переполненные ранеными и усталыми, заплаканными девчатами в военной форме, на артиллеристов с их пушками и пустыми снарядными ящиками на конной тяге, на одинокие танки с заклиненными башнями, урчавшие в пыльном потоке отступающих Но тяжелее всего было смотреть на повозки со стариками, женщинами, детьми. А сколько мирных жителей двигалось на восток пешком с котомками, рюкзаками, чемоданами за плечами...

Люди то и дело тревожно поглядывали на небо. Стоило одному задрать голову... Неба они боялись пуще всего. Выцветшее от зноя до мутной белизны, оно таило опасность, в нем то и дело завязывались воздушные бои. Но наших истребителей было мало, и им приходилось сражаться один против трех, четырех.

Самолеты накрыли отступающих не в станице, а за ее околицей. Видимо, в планы гитлеровцев не входило разрушение станицы. Да и на открытом месте лучше видна была сама и цель, и то, как она поражается.

Что они делали, сволочи!.. Кружили, высматривая, куда нанести удар, спокойно заходили на цель. Земля дрожала. Но спускаться низко все же боялись: вчера, рассказывал мне Иван Тихонович, какой-то удачливый боец срезал из ручного пулемета один из летевших над самыми станичными тополями «фокке-вульфов». Самолет упал за станицей. Обломки обгоревшей машины лежали в поле как знак предостережения.

Иван Тихонович, ставший со вчерашнего дня моим «двоюродным дядей», моей крышей, то садился на глиняную скамеечку у своей халупы-мазанки, с огорченным видом крутил цигарку, то ходил по двору, качал сокрушенно головой и что-то бормотал между приступами астматического кашля. Я несколько раз бросал на него осуждающие взгляды, но он то ли не замечал их, то ли не подавал вида, что замечает. Тогда я подошел к нему и сказал напрямик:

— Иван Тихонович, мне не нравится ваше состояние. Возьмите себя в руки.

Он твердо посмотрел мне в глаза.

— Не беспокойся, Михаил. Я тебя не подведу. А вот смотреть мне, как наши отступают, — тяжело.

— Идите в хату,— предложил я.

— Нет, — покачал он головой. — Буду глядеть, злость на врага буду накапливать...

Это, пожалуй, он хорошо сказал насчет злости. Во мне самом совершался этот процесс, может быть, даже незаметно. Казалось бы, чего-чего, а ненависти к гитлеровцам у меня было достаточно, как говорится, по самую завязку, и все-таки ее прибавлялось, она аккумулировалась во мне как некая энергия. Я даже подумал, что такой запас может повредить: в нашем деле спокойствие, хладнокровие превыше всего. Никаких эмоций! Иногда и юморок не мешает... Даже в самые трудные минуты.

В общем-то, я не испытывал признаков страха перед будущим. Еще до войны я увлекался многими видами спорта, и, хоть не казался силачом, выносливости и ловкости моего хорошо натренированного тела завидовали многие мои однокашники.

Готовили нас спешно, но по полной программе, и я усвоил ее как будто неплохо. К тому же я хорошо знал Немецкий язык. Еще наша школьная учительница-немка говорила, что у меня редкие лингвистические способности. Все это придавало мне уверенности, хотя я был новичок и мне предстояло держать трудный экзамен.

К полудню основная волна отступающих схлынула. Теперь по широкой станичной улице брели небольшие группы легко раненных, проносились одинокие машины, медленно двигались подводы, груженные домашним скарбом; детишки сидели на узлах, женщины шагали рядом с повозками. Пыль оседала на станицу. Листья тополей, крыши, трава покрылись толстым серым слоем.

Бой, очевидно, шел уже невдалеке от западной околицы, оттуда все громче и громче доносилось бухание пушек, затем стала различима ружейная и пулеметная стрельба.

— Давай, Михаил, в хату, — сказал мой «дядя» после очередного приступа кашля. — Не резон лоб под глупую пулю подставлять. Она ведь далеко летит.

Предложение Ивана Тихоновича было продиктовано здравым смыслом, и я принял его. Но в хату мы так и не пошли. Как раз в это время у наших ворот остановилась пароконная подвода с ранеными. Девушка в военной форме с зеленой, помеченной красным крестом, сумкой через плечо соскочила с подводы и забежала в наш двор. Иван ТИХОНОВИЧ уже спешил ей навстречу с ведром свежей колодезной воды. Девушка благодарно кивнула головой и пошла было с ведром к воротам, но вдруг остановилась и с внезапно вспыхнувшей в глазах надеждой быстро и внимательно оглядела нас, нашу халупу и двор. Она была рослая, но худая, хрупкая и такая черная, что, если бы не большие миндалевидной формы светло-серые глаза, неожиданные на очень смуглом продолговатом лице, я бы принял ее за цыганку. Очевидно, я ей чем-то не понравился — что-то похожее на удивление, скрытый упрек, настороженность мелькнули в ее глазах, когда она оценивающе смотрела на меня,— но старик расположил ее к себе, показался надежным.

— Товарищи... — тихо, чуточку гортанно, произнесла она, прикладывая к груди руку с забинтованным пальцем. — Милые... Возьмите одного раненого, лейтенанта. Его нельзя везти, он умрет в дороге. Понимаете... рана кровоточит. А так он выживет.

Я затаил дыхание. Я понял, что сейчас должно произойти то, о чем я всю жизнь буду вспоминать с нестерпимой болью. Мы не имели права брать раненого, мы не могли навлекать на себя подозрение — в погребе у нас лежала взрывчатка и еще кое-что. Да и я, внезапно появившийся у Ивана Тихоновича племянник... Уже одного этого было предостаточно.

— Нет, не можем, — поспешно и как можно тверже сказал я.

Сознаюсь, нелегко мне было произнести эти слова. Но я без колебания произнес их. Возможно, раненый умрет в дороге, возможно, у него есть жена, дети... Я все это знал, однако знал и то, что жалость к одному может погубить многих и, главное, может погубить то дело, которое мне поручили. Правила конспирации — закон, нарушить его — совершить преступление. Тут нечего было раздумывать — сердце на замок.

Нет, она не посмотрела на меня, не обожгла презрением, не испепелила взглядом жалкого труса, дрожащего за свою шкуру. Может быть, у нее просто не было времени для этого. Но меня она презирала. И не только потому, что я, не задумываясь, решительно отказал ей. Очевидно, уже при первом взгляде она поняла, что я за «фрукт» — молодой, здоровый парень отсиживается дома, когда его сверстники воюют... Теперь она на меня не надеялась, не брала меня в расчет, а обращалась только к Ивану Тихоновичу.

— Очень вас прошу, умоляю! — Рука девушки по-прежнему была прижата к груди. — От имени его матери прошу. Ведь вы же люди, наши... советские.

«Дядя» даже кашлять перестал, смотрел вниз на запыленные сапоги девушки с очень широкими для ее тонной ноги кирзовыми голенищами. Я слышал его трудное астматическое дыхание.

— Попросите кого-нибудь из соседей, — предложил я. Есть дома хорошие, просторные. Что вам наша халупа в глаза кинулась.

— Поймите, в хороший богатый дом нельзя, там могут поселиться немцы, а к вам они, может быть, и не зайдут даже.

Кажется, мой старик расчувствовался. Он взглянул на меня растерянно. Тут меня осенила идея, показавшаяся вполне осуществимой. Но сперва нужно было лишить девушку какой-либо надежды и заставить ее поскорее уйти с нашего двора.

— Нет! Кончен разговор! — отрезал я и отвернулся.

— Эх вы, люди... — услышал я ее голос за своей спиной.

Что ж, она могла думать обо мне все, что угодно. Чем хуже, тем лучше для меня... А я мог только втайне восхищаться ею и благодарить за презрение, прозвучавшее в ее последних словах.

— Дядя, — обратился я к Ивану Тихоновичу, как только подвода отъехала от нашего двора. — Найдется у вас верный человек, который решится взять раненого? Я его документом обеспечу.

— Вот об этом я и подумал, — обрадовался Иван Тихонович. — Есть бабка одна, должна согласиться. И хатенка у нее не намного лучше нашей. Как раз впереди, куда они поехали.

— Давайте скорей. Только так, будто вы тут ни при чем... Чтоб медсестра даже не догадалась.

Иван Тихонович, не мешкая, выскочил на улицу. Я сел на завалинку и погрузился в раздумье. Раньше, когда я старался представить себе свою работу в тылу у врага, то прежде всего думал о возможных, чисто технических трудностях. Только теперь я по-настоящему понял, как тяжело человеку, вынужденному даже от своих скрывать свое истинное лицо. «Эх вы, люди...» — все еще звенело в моих ушах. И хотя я знал, что поступил правильно, и даже был доволен тем, что ни на минуту не заколебался, принимая суровое, но единственно возможное решение, но у меня все-таки ныло в груди. Терпи, разведчик, терпи, тайный рыцарь Родины, тебя ждут впереди еще более тяжкие испытания.

Иван Тихонович вернулся с ведром картошки (молодец, сообразил, будто по делу бегал), довольный: бабка согласилась принять раненого, у нее и переодеть его найдется во что. У меня сразу же отлегло от сердца. Я пошел в хату, достал из тайника бланк справки и торопливо заполнил его, превратив раненого лейтенанта в выпущенного из тюрьмы Колесника Владимира Даниловича, осужденного прежде за хищение общественного имущества. У меня самого имелась такая справка, но из другой тюрьмы. Это был «крепкий» документ и, как подсказывал опыт, действовал безотказно. Гитлеровцы весьма благосклонно относились к «лицам, пострадавшим при Советской власти», и даже к явным уголовникам. Эти люди были опорой для «нового порядка».

Когда я тер, мусолил в руках справку, придавая ей соответствующий вид (ведь человек ее не один день в кармане нес и не раз предъявлял представителям власти), и втолковывал Ивану Тихоновичу, какой легенды должен придерживаться раненый, где-то невдалеке шарахнул снаряд. Стекла в оконцах загудели, как бубны, но выдержали, не посыпались.

Нужно было спешить, однако я задержал Ивана Тихоновича, торопившегося поскорее отнести бабке пустое ведро (все-таки вроде не без причины он будет по улице бегать), пока он не повторил мне легенду во всех ее деталях. Как будто все убедительно получалось, и даже ранение лейтенанта не могло вызвать серьезного подозрения, каким бы оно ни было — пулевым или осколочным. В эти дни и среди мирного населения было много раненых: самолеты гитлеровцев бомбили и обстреливали людей на дорогах. Подумал я и о бабке. Нужно было быть не только сердобольным, но и смелым человеком, чтобы согласиться принять раненого командира в такой обстановке. Она понимала, на что идет... И все же хозяйка не должна знать, каким образом у раненого появилась справка и кто придумал ему легенду. Я напомнил также, что надо порвать одежду там, где были раны. Все должно было выглядеть так, чтобы никто не придрался.

Иван Тихонович ушел. Я еще раз продумал создавшуюся ситуацию. Станица большая, около тысячи дворов. Два бывших заключенных — словно капля в людском море. Тем более один проходящий... И он — командир, значит. У него длинные волосы. Стриженые головы у молодых мужчин, даже одетых в гражданскую одежду, сразу же вызывали у гитлеровцев подозрение — успевший переодеться боец. В общем, я обезопасил себя. Конечно, речь шла не обо мне, а о моем деле, задании, которое было мне дороже жизни. Я подумал и о том, что выздоровевший лейтенант может пригодиться в дальнейшем...

Все было сделано правильно, однако я начал тревожиться долгим отсутствием Ивана Тихоновича. Повозки Беженцев на улицах появлялись все реже и реже, а звуки боя приближались. Один за другим разорвались три снаряда, но где-то в стороне от нашей хаты, и стекла в оконцах отозвались жалобным стоном. Я вспомнил медицинскую сестру (впрочем, она, очевидно, была санинструктором), ее гортанный голос, ее глаза, я вновь услышал ее презрительное: «Эх вы, люди...» Она никогда не узнает, кто я и как я помог ей спасти раненого. Она будет вспоминать обо мне с ненавистью, будет думать обо мне, Как о жестоком и трусливом существе. Что ж, к этому надо привыкать...

Иван Тихонович явился, когда невдалеке начали стрелять из пулеметов. Доложил, что он возвращался не по улицам, а пробирался огородами и что все выполнено, как я приказал.

— Бабка — железная, не боится. Говорит: в других хатах есть раненые местные жители, так что еще один раненый не будет немчуре в диковинку.

— А она не спрашивала, почему вы сами его не взяли?

— Нет, не спрашивала. А я ей сам сказал, что, мол, племянник неожиданно объявился, парень шальной, я его настроения не знаю и довериться не могу.

— А ее соседи видели, как раненого вносили в хату? — допытывался я.

— Вряд ли, — сказал Иван Тихонович. — Ставни на окнах закрыты, сейчас вся станица притихла, редко кто выходит из хаты. И соседи, как бабка говорит, хорошие, с большим уважением к ней относятся.

Стрельба приближалась к нашей хате. Послышались крики, топот ног, урчание танков. По улице, пригнувшись к шее коня, проскакал боец или командир, вслед за ним пробежали еще трое.

Через минуту-две возле нашей хаты ударил пулемет — короткие очереди одна за другой. До этого дня я видел войну только в кино. Не удержался, осторожно приблизился к низенькому оконцу, пригнулся и заметил на черепичной крыше дома, стоявшего напротив, за дорогой, бойца с ручным пулеметом, затем на самом гребне за трубой — второго. Этот второй, — маленький, в надвинутом на глаза шлеме,— стрелял из винтовки с какой-то короткой палкой, как мне было показалось, поверх дула. Оптический прицел. Снайпер!

Я оглянулся, чтобы позвать «дядю», но оказалось, что Иван Тихонович стоит за моей спиной и тоже смотрит на снайпера.

— Это что, та самая винтовка, что промахов не дает? — спросил он. Очевидно, он слышал о снайперской винтовке, но видел ее впервые.

— Она, — ответил я. — Только и глаз надо.

— Я понимаю...

Стреляли на улице, где-то за нашей хатой, кругом. Два раза гаркнула пушка, и снова послышалось урчание танков. Гитлеровцы? Но танки не появлялись. Пулеметчика на крыше уже не было, а снайпер лежал в прежней позе, широко раздвинув ноги, маленький, похожий на мальчика, игры ради надевшего великоватый для его головы стальной шлем. На крыше вдруг непонятно отчего начала трескаться черепица. Снайпер приник, но тут же поднял голову, плечо с прикладом чуточку, едва приметным рывком подалось назад. Выстрел! Снова толчок в плечо. Снова...

Я видел войну. Не в кино, а своими глазами, через тусклое, запыленное стекло оконца.

Дыры и брызги по черепице. Снайпер, похожий на мальчика, играющего в войну, пригнул голову. На этот раз он долго не поднимал ее. Убит? Неужели? Убит... Нет, поднял голову... Выстрел!

— Вот этот воюет! — услышал я за спиной восхищенный голос Ивана Тихоновича. — Ну хватит, ну молодец... Давай уходи, пока голова цела. Живьем возьмут...

Боец словно услышал совет старого солдата, стрельнул еще раз и, бережно приподняв винтовку, начал сдвигаться по гребню назад, скользнул по скату вниз.

— Этот воюет... — еще раз восхитился Иван Тихонович. — Чертенок!

Танки ревели и лязгали гусеницами где-то совсем близко, земляной пол дрожал под нашими ногами. Сейчас я увижу их... Однако прошло несколько минут, рев моторов не ослабевал, а танков не было видно. «Где же они?» — подумал я с раздражением. Чувство, которое охватило меня, было не тревогой, а скорее нетерпением. Мне хотелось поскорее оказаться в тылу врага, по ту сторону линии фронта.

Иван Тихонович крутил цигарку. Мне вдруг тоже захотелось закурить. До того, как я решил стать разведчиком, и тоже покуривал, но бросил, чтобы испытать силу воли. Получалось — как отрезал. И вот через восемь месяцев снова вспомнилось... «Значит, все же немножко волнуюсь, — упрекнул я себя. — Новичок...»

Наконец, за изгородью показалась башня танка с открытой крышкой люка, из которого выглядывали плечи и голова в черном, с пробковыми колбасками шлеме. Гитлеровец? Первый гитлеровец, какого мне пришлось увидеть? Но тут я с удивлением заметил, что за башней стоят два наших бойца с ручным пулеметом, направленным в сторону, откуда должен был появиться враг. Это был наш танк. Он двигался медленно, пятился задним ходом и остановился как раз против наших ворот. К танку подбежал какой-то командир с автоматом на шее, за ним три бойца, тащившие раненого, прыгавшего на одной ноге. Все они, помогая друг другу, влезли в танк, и один боец тут же начал перевязывать ногу товарища. Остальные смотрели на запад, но не стреляли.

Чего они ждали? Я видел их лица в грязных потеках смешанного с пылью пота, их усталые, напряженные, тоскливые глаза — бойцы то и дело тревожно озирались но сторонам, но все же страха в их глазах я не заметил. Несомненно, они выжидали...

Вдруг все пригнулись, припали к броне, голова танкиста скрылась в люке. Танк дрогнул от выстрела пушки. Мимо него на восток промчался второй, облепленный бойцами танк с прицепленной позади, прыгающей на своих резиновых колесах противотанковой пушечкой. Бойцы что-то кричали, показывая рукой назад. Стоявший у наших ворот танк сделал еще два выстрела, и одновременно открыли огонь пулеметчики и бойцы, вооруженные винтовками. Только автоматчики, изготовившись к стрельбе выжидали, видимо, для них было еще далековато.

На танк вскочили еще два бойца.

— Арьергард. Прикрывают... — сказал Иван Тихонович и закашлялся грудным кашлем.

Сверлящий уши свист авиабомб и три взрыва. Нашу хатенку качнуло, два стекла в окнах лопнули и посыпались мелкими осколками. Черный дым заволок улицу, на землю падали комья. Танк взревел, развернулся, ломая изгородь, и скрылся из глаз.

— Все... — сворачивая цигарку, подбил итог Иван Тихонович. — Жди дорогих гостей. Давно я их не видел, с восемнадцатого...

Вот и они... Мимо наших окон пронеслись три танка с крестами на броне, и в тучах пыли замелькали мотоциклы с солдатами в тяжелых шлемах. Их было по два-три на каждом мотоцикле, они стреляли на ходу, но не целясь, видимо, только для острастки.

Пронеслись, и улица опустела.

Итак — все. Линия фронта передвинулась за нашу хату. С этой минуты я уже в тылу врага. Чем заняться для начала? Я вспомнил, что мы с «дядюшкой» сегодня еще ничего не ели, и хотел напомнить ему об этом, но он опередил меня.

— Знаешь, Михаил, давай мы с тобой поснедаем, — сказал он и весело осклабился, показывая отличные зубы искусственной челюсти. Мол, дело пока без нас идет, гитлеровцы еще успеют намозолить глаза, а нам не мешает подкрепиться.

Он выставил на стол сваренные вкрутую яйца, хлеб, миску с картошкой, тарелку с налитым на донышко постным маслом, пучок молодого лука, и мы принялись за еду. На улицах проносились мотоциклы, шли танки, но мы на них уже не обращали внимания. Хотя я был голоден и работал челюстями вовсю, однако вкуса пищи почему-то не ощущал, процесс насыщения происходил у меня механически. Я старался вжиться в образ (кажется, так говорят актеры) мнимого племянника Ивана Тихоновича. В общем-то, получался не особенно привлекательный человек: не умен, в политике, конечно, не разбирается, образование незаконченное среднее. Что касается пребывания в тюрьме, то нужно клясться, что посадили по ошибке и что я честнейший человек, люблю порядок и уважаю начальство... Не так-то легко давалось мне это перевоплощение. Мои родители были учителями. Я вырос среди книг и разговоров старших о политике, философии, искустве, литературе. У меня были чудесные, умные, талантливые друзья. Чем только не увлекались мы — фотографией, слесарным делом, радиотехникой, спортом, поэзией. Перед самой войной я окончил среднюю школу с отличием и готовился поступать в институт... Короче говоря, играть роль тупого, невежественного парня мне было трудно и неприятно. Но что поделаешь — надо!

Мои размышления прервал шум в сенцах: кто-то возился, топтался там.

Мы с «дядей» переглянулись и перевели взгляд на дверь, ожидая появления немца. Кто другой мог явиться к нам в эту минуту?..

Дверь открылась, и я ахнул. На пороге, морщась от боли, стоял на одной ноге, держась руками за косяк, усатый, пожилой боец с автоматом на шее. Слезы катились по его щекам.

— Товарищи... не дайте помереть.

Он был ранен в левую ногу, держал ее на весу. Штанина и обмотки были темные от крови.

Иван Тихонович затаил дыхание. Признаюсь, в первое мгновение я тоже растерялся. Не ожидал такого... Вот оно, мое второе испытание.

А на улице ревели моторы, шли танки, машины с солдатами, сидевшими рядами в кузове, двигались основные Силы гитлеровцев.

— Товарищи... родные... спасите! — молил боец.

Словно невидимая рука сжала мне горло. Что делать?

— Может, на чердак пока? — предложил Иван Тихонович.

— Станьте у окна. Наблюдайте, — приказал я. И, наклонившись к ноге бойца, спросил у него: — Автомат почему не бросил?

— Так ведь оружие...

— Патронов полный диск?

— Пустой, — простодушно признался боец, — расстрелял все...

Таскать с собой автомат с пустым диском, когда ты ранен, а кругом гитлеровцы и нет никакой возможности пробиться к своим,— такого простака нужно поискать!

И все же приверженность бойца к уставу, солдатскому долгу тронула меня до глубины души. К счастью для него, ранения на ноге были легкие — сквозное в мякоть и касательное, кость дела. Дней через десять будет ковылять с палочкой. Нас этому учили — медицинская само помощь.

— Давай пакет, — сказал я, торопливо разматывая обмотку.

— Нету пакета.

— Как же ты воевал без пакета? — рассердился я.

— Был. Товарищу отдал...

Иван Тихонович мгновенно подал мне бинт, бутылочку с йодом и снова приблизился к окну. Я быстро сделал перевязку, опустил на бинты штанину.

— Вот что, друг, сейчас же в сенцы и по моему знаку шпарь по-пластунски за хату на огород. Понял? Там есть копенка скошенного клевера. Заройся в нее и жди ночи. И запомни: ты нас не видел, в хате не был, перевязался сам. Ясно? Ночью мы что-нибудь придумаем. Дядя...

Но Иван Тихонович сам догадался, схватил ломоть хлеба, два яйца, сунул за пазуху бойцу.

Снаружи у дверей стояла кадка из-под капусты, которую на случай пожара предусмотрительный Иван Тихонович наполнил водой. Она могла служить прикрытием. «Дядя» взял ведро, вышел во двор, стал рядом с кадкой.

Мы выждали, когда на улице машины с глазеющей по сторонам солдатней сменились трескучими мотоциклами, поднимавшими особенно густые клубы пыли.

Тут я скомандовал бойцу:

— Давай, друг!

Он пополз умело, быстро и вскоре скрылся за хатой. Я вздохнул с облегчением.

Иван Тихонович сходил к колодцу, вылил в кадку еще ведро воды и вернулся в хату. Лицо его было печальным.

— Вот как приходится, — сказал он, сокрушенно качая головой. — Прямо сердце кровью обливается.

Я подошел к нему, нежно обнял за плечо, сказал с невеселой улыбкой:

— Терпите, дядя, раз согласились иметь такого племянника... Может, нам и потяжелей будет. Не мог я его оставить.

— Какой может быть разговор, Михаил, — возразил он. — Разве я в укор тебе говорю? Я наше положение понимаю. Когда согласие давал, все обдумал... Если даже смерть, так и смерть приму, а тебя не подведу.

— Ну, уж и смерть, — засмеялся я, — Вы еще после войны на моей свадьбе должны погулять, обязательно Приглашу. Мы гитлеровцам дадим жару. Посмотрите, как они красиво будут драпать.

Иван Тихонович скупо улыбнулся.

— Главное дело, в хату прилез... Среди бела дня, когда на улице полно немцев. Ну залег бы до ночи где-нибудь в картошке. Как его немцы не заметили. Ведь с оружием...

Я подумал о том, как многие теряются в необычной обстановке. Этот, видимо, тоже не соображал, что делает. Когда рядом и за спиной были свои, он чувствовал себя уверенно, хотя и знал, что в любую минуту может быть сражен пулей. А когда остался один, испугался, потерял голову. Жутко, видимо, ему стало одному. Мне предстояло долгое время находиться среди врагов, но я не страшился этого, я чувствовал, помнил, что за спиной у меня мой народ, Родина.

День клонился к вечеру. Пушечная пальба на востоке не прекращалась, видимо, в нескольких километрах от Беловодской советским войскам удалось организовать оборону, и там разгорелся бой. Самолеты гитлеровцев делали одну ходку за другой, уцелевшие стекла на окнах дребезжали, когда эскадрильи бомбардировщиков пролетали над станицей. Через минуту-другую раздавался гул бомбовых ударов.

Гитлеровских солдат, очевидно, какого-то тылового подразделения, распределяли на постой. Они появились у соседей слева, за нашим колодцем и через дорогу, напротив. Вели себя непринужденно — громкий разговор, шутки, смех. Вытряхивали пыль с мундиров, чистили сапоги, затем, раздевшись до пояса, начали мыться. Мылись долго, весело гогоча, радуясь холодной колодезной воде.

Со стороны глянуть — вроде обыкновенные люди, а это самые заклятые враги моего народа, мои заклятые враги. Я вспомнил Зою Космодемьянскую, героизмом которой так восхищался. Вот такие же гитлеровцы мучили и истязали ее, а потом гоготали, одевая ей петлю на шею. Зверье! Веселятся, радуются... Еще бы, страшная русская мима осталась позади, они снова наступают. А какой богатый край, какая плодородная земля!

Мне захотелось посмотреть на них поближе, послушать, о чем они говорят. Иван Тихонович, успевший несколько раз выйти во двор и даже вставить на место разбитых стекол новые (предусмотрел, подготовил старик!), не стал возражать — пусть соседи увидят, что его «племяш» не боится немцев, не прячется. Я взял ведро и пошел к колодцу.

Вот они, за тыном. Уже успели помыться, бреются, причесываются; один пожилой, тощий, в очках пишет письмо.

— Альберт, скажи, я все забываю, как называется эта большая гора у них?

— Эльбрус. Зачем тебе сдалась гора?

— Понимаешь, Альберт, я стараюсь, чтобы письма с фронта имели познавательную ценность для моих сорванцов. Я написал: «Мои мальчики, ваш папа уже видит| самую высокую вершину Кавказского хребта — гору...»! А теперь добавлю... «Эльбрус, покрытую, как и вершины Альп, вечными снегами». Тут нет обмана, правда, Альберт? Ведь мы увидим эту гору раньше, чем письмо! дойдет домой?

— Думаю, дня через два-три. Наступление развивается успешно.

Тот, что старательно причесывал свои реденькие светлые волосы, держа перед собой карманное зеркальце, вдруг запел приятным фальцетом шутливую песенку. Примерно так у него получалось:

Я сходил бы ночью к мельничихе,

У нее под корсажем такие булки и пышки...

Да боюсь я мельника, несносного грубияна,

У его дубинки такие шипы и шишки.

Вот какие песенки распевают... На меня, как говорится, ноль внимания. Очень хорошо. Значит, не бросаюсь в глаза, не вызываю подозрения.

В хате Иван Тихонович спросил не без тревоги:

— Как?

— Нормально, — ответил я.

— О чем говорят?

Я подробно изложил дядюшке содержание подслушанного мною разговора у немцев.

— Значит, как на экскурсию приехали,— покачал головой Иван Тихонович. — Гору Эльбрус им поглядеть захотелось... Оч-чень мне желательно увидеть, как они с этой экскурсии будут возвращаться.

Возвращаться будут не все...

Видно, как говорится в пословице, слова мои попали богу в ухо. Только я их произнес, как увидел в окошко, что с улицы к нам во двор торопливо входят гитлеровец и какой-то дядька.

— Садитесь за стол, — приказал я Ивану Тихоновичу Ничего не случилось, мы ужинаем.

Так за столом, аппетитно жующими нехитрую крестьянскую снедь, и застали нас немец и дядька, вошедшие в хату без стука.

— Тихонович, немедленно забирай свой плотницкий инструмент и айда с нами, — начальственным тоном объявил дядька. И строго посмотрел на меня: — А это кто у тебя?

— Племяш. Из тюрьмы вернулся.

— Ага! Ну и он пойдет с нами. Будет подсоблять.

Гитлеровец ничего не сказал, брезгливо раздувая ноздри, оглядел нашу комнатушку, вытер чистым платком пот на лбу и первый вышел из хаты. Не понравилось. Очень хорошо!

На улице нас ожидало человек десять станичников, в большинстве стариков и инвалидов. У всех были в руках Плотницкие инструменты.

Повели. Зачем им понадобились плотники? Неужели придется сооружать виселицу? Но оказалось, нас ждала куда более приятная и веселая работа: гитлеровцам нужны были гробы. Как только мы пришли к колхозным мастерским, нас встретил суровый толстый лейтенант в пенсне и, надо признаться, быстро и толково организовал производство. Все по конвейеру: одни отпиливали доски нужной длины, другие строгали их, третьи сколачивали заготовки. Видно, этот немец не первый день занимался похоронными делами. Мне выпало пилить доски, и я старался изо всех сил. Тут уж меня упрекнуть в саботаже нельзя было, даже рубашка взмокла, прилипла к телу. Никогда, пожалуй, я еще не работал с таким удовольствием и все подсчитывал, сколько гробов получается. Насчитал четырнадцать. Маловато... Но, как я узнал из разговора немцев между собой, гробы предназначались только для погибших офицеров, солдат будут хоронить навалом. Я вспомнил снайпера, которого видел на крыше соседнего дома. Наверняка его меткая пуля уложила кого-нибудь из тех, кому предназначались эти гробы.

Прямо-таки сожаление меня охватило, когда сказали «Хватит!» Я был бы согласен делать гробы для гитлеровцев и до утра. Четырнадцать грубо сколоченных ящиков... Но тут меня обрадовал прибежавший гитлеровский солдат.

— Господин лейтенант, нужен еще один!

— Кому? — рассерженно спросил немец в пенсне.

— Гауптман Нейман скончался...

Гауптман — капитан по-нашему. Быстренько сколотили еще один гробик для гауптмана, скончавшегося о тяжелого ранения. На гауптмане и пошабашили.

Вернулись мы домой с Иваном Тихоновичем затемно вполне в хорошем настроении. «Дядя» высказал мысль что неплохо было бы незаметно проведать бойца, — как он там?

— Наверное, пить хочет. А я вроде по хозяйству пройдусь, коровке клевера принесу. Как ты считаешь?

— Сходите. Только никаких разговоров с ним не заводите. А ночью его переодеть надо. Еще одной бабки у вас нет на примете?

— Молодка есть... Боевая!

— Вот в клуню к ней и отвести его. А там пусть действует по собственной инициативе.

Старик вернулся, доложил: все в порядке. Не зажигая огня, мы снова сели за стол доедать ужин. На этот раз я ел со зверским аппетитом — как-никак пришлось поработать на совесть...

На станицу опустилась южная ночь. На улицах все реже и реже проносились мотоциклы, проходили машины. Пройдут, и снова тишина.

Мы с Иваном Тихоновичем устроились на его скрипучей деревянной кровати. Я, конечно, не мог заснуть, лежал, думал, вспоминал прочитанные мною исторические книги и статьи о войне. Нашему народу не раз приходилось страдать от нашествия чужеземных войск. Были тяжелые моменты, когда, казалось, поражение неминуемо. Наполеон захватил Москву... Наиболее трудным испытанием была гражданская война и интервенция. Уже не говоря об армиях белогвардейских генералов, кто только ни старался уничтожить молодую Советскую республику — немцы, англичане, японцы, французы, американцы, поляки, петлюровцы, дашнаки, басмачи... Даже трудно пересчитать всех. И все же голодный, усталый, плохо вооруженный народ отбросил своих врагов, имевших первоклассное вооружение, наголову разгромил их.

Сейчас на гитлеровскую армию работает промышленность всей Европы. Это грозная сила. И главное — победы, победы и победы... Миф о непобедимости! Европейские страны были побеждены одна за другой, не сумев оказать врагу серьезного сопротивления. Только наша армия сумела несколько раз по-настоящему стукнуть Гитлера по зубам. Под Москвой удар был таким сильным, что фюрер покачнулся, но все-таки удержался на ногах... И Вот гитлеровцы снова наступают.

Где, на каком рубеже наши войска смогут задержать фашистов, нанесут им смертельный удар? Почему бездействуют союзники? Второго фронта у гитлеровцев нет. Мы с ними воюем один на один. Нет, не один на один, — гитлеровцам помогают Италия, Румыния, Венгрия, Финляндия. Тоже у власти фашисты.

Иван Тихонович закашлялся, заворочался, сел на кровати, зашуршал бумагой.

— Не курить, ночью никакого огня в хате, — сказал я строго и добавил, чтобы смягчить резкость: — Для вас же лучше — меньше кашлять будете.

Он перестал шуршать бумагой, но не лег, сидел, опустив ноги на пол, кашлял. А когда кашель отпустил, притронулся ко мне рукой.

— Ты вот что объясни мне, сынок, когда же они откроют второй фронт? Или этот Черчилль только языком болтает?

«Они» — союзники. Иван Тихонович думал о том же, что и я.

— Так получается, Иван Тихонович. Пока что надежды на второй фронт мало. Второй фронт для немцев — наши партизаны, да вот такие, как мы с вами... Так что надеяться и рассчитывать можно только на свои силы.

— Скорее бы начать... — сказал Иван Тихонович. — Ты когда гостей своих ждешь?

— В любую минуту. Может, через месяц, а может, сейчас постучится.

Я говорил наугад, но слова мои оказались пророческими — «гость» явился той же ночью. И какой! Глазам своим я не поверил.

Мы с Иваном Тихоновичем еще не заснули, как на дворе послышались уверенные шаги и в окно кто-то громко постучал.

Так ходить и стучать в эту пору мог только немец. Чтобы не вызвать подозрения, нужно было открывать дверь немедленно. И не Ивану Тихоновичу, а мне, молодому. Тут вступали в силу трудно объяснимые, чисто психологические нюансы. Я вскочил в сенцы, открыл дверь и увидел высокого гитлеровца. Кто он был, солдат или офицер, я не смог определить — в темноте погоны не были видны.

— Здесь есть наши солдаты? — спросил по-немецки, строго.

— Не понимаю... — сказал я растерянно.

— Зольдат, наши зольдат? — перешел он на русский.

— У нас нет солдат.

— Кто есть в хате?

— Мой дядя и я.

— Много живешь эта хата?

— Нет, я из тюрьмы...

— Я ищу один ефрейтор ис Мюнхен, левый нога на протез...

Словно электрический ток пробежал по моему телу: ефрейтор родом из Мюнхена с протезом на левой ноге был одним из паролей для тех, кто мог ко мне явиться.

— Ефрейтор ис Мюнхен, левый нога на протез, — нетерпеливо повторил он. — Знаешь?

Пароль! Сомнения не было: это человек в гитлеровской форме пришел ко мне. Я сказал по-немецки:

— Вы, очевидно, путаете. Ефрейтор родом из Лейпцига...

Он схватил меня за руку, толкнул в сенцы и, закрывая за собой дверь, зашептал на ухо:

— Здравствуй. Имя?

— Михаил.

— Я — Макс, фельдфебель... Чужих в хате нет?

— Нет.

— Как устроился? Крыша надежная?

— Все в порядке.

— Отлично! У меня срочное дело. Рация у тебя есть?

— Нет.

— Что?! — не поверил он. — Нет рации? Гром и молния!

Я смутился немного. Начал ему объяснять, что меня должны были снабдить радиопередатчиком, но в последний момент оказалось, что рации не прибыли. Обещали подбросить позже.

— Ай-яй-яй, — почти застонал Макс и снова выругался, на этот раз по-русски. — Ты меня убил. Что делать? С ума сойти... — И вдруг спросил с надеждой: — Ты умеешь ездить на мотоцикле?

— Да.

— Я имею в виду хорошую езду?..

— Неплохо.

— Жди меня. Какой размер носишь?

Я не сообразил, о чем он. А он, обозлившись на мою непонятливость, добавил торопливо, раздраженно:

— Одежда, обувь?

— Пятидесятый, ботинки — сорок первый.

— Жди. Я скоро. — И исчез.

Он ушел, а я остался наедине со своими смятенными чувствами. Не ожидал я, не мог представить себе, что «гость» явится ко мне в немецкой военной форме. А если это провокация? Схватят тебя, как цыпленка, и отдашь богу душу, не успев сделать что-либо путное... Но тогда зачем он расспрашивал о том, умею ли я ездить на мотоцикле и какой размер одежды, обуви ношу? И выругался он, узнав, что нет рации, от всей души. Главное — пароль точный. Паролю я должен верить.

Вошел я в хату, успокоил Ивана Тихоновича, достал финку — и снова в сенцы. Жду.

Макс явился минут через двадцать, запыхавшийся от быстрой ходьбы. Вытряхнул что-то из ранца мне под ноги.

— Переодевайся. Живо! — И посветил фонариком.

Немецкую форму он мне принес... Что такое, что он задумал? А Макс торопит, серчает:

— Ну что ты стоишь? Время дорого.

Пока я одевался, Макс объяснил мне, для чего потребовался этот маскарад. Он — штабной писарь. Ему стало известно: гитлеровское командование планирует завтрашнюю наступательную операцию с учетом, что мост на реке Равнинной за станицей Равнинной будет захвачен неповрежденным и танки головного отряда смогут, не задерживаясь, прорваться туда, где их появление будет для советских войск полной неожиданностью. Моя задача — пробиться на мотоцикле к нашим, предупредить их об опасности. Мост должен быть взорван во что бы то ни стало.

Все это казалось мне очень странным, непонятным. Станица Равнинная находилась в восемнадцати километрах от Беловодской. Неизбежно я должен был встретиться на своем пути с гитлеровскими патрулями, заставами, группами охранения. Как проскочить мимо них целым и невредимым? Ведь шапки-невидимки у меня не было. Но смущало больше всего иное: неужели наши командиры не знают, что мост нужно взорвать при отступлении, и ждут не дождутся, пока явлюсь я и подам им эту идею? Да там уже давно приготовлена взрывчатка и дежурят саперы-подрывники.

— Ты что, считаешь меня дураком? — возмутился Макс, когда я изложил свои сомнения по поводу целесообразности рискованной поездки. — Нужно предупредить наших, что мост задолго до подхода танков могут захватить немцы, переодетые в советскую форму. Так уже бывало. И не раз...

— Откуда же они возьмутся? — спросил я. И тут же понял глупость такого вопроса: ведь я знал о существовании дивизии «Бранденбург».

— Вот это мне неизвестно. Возможно, отряд сбросят на парашютах. Может быть, уже сбросили. Учти, они знают русский язык... Ты понимаешь, что произойдет, если им удастся захватить мост? Через три дня они будут в Грозном. А сколько погибнет людей, техники. Представляешь?

Да, я представлял, что может произойти... Молодец, Макс! Чтобы предотвратить катастрофу, следовало идти на любой риск.

— Поеду. А как мотоцикл?

— Достанем. — Макс снова посветил фонариком, критически оглядел меня в новом наряде, поправил пилотку, одернул полы мундира. — Хорош! На автомат. Умеешь пользоваться?

Стрелять из немецкого оружия я умел. Учили. Но тут я подумал о другом: как встретят меня в таком виде наши, если я сумею пробиться к ним. Срежет какой-нибудь земляк пулеметной очередью, да еще и возрадуется — убил фрица.

— Ну, что ты... — возразил Макс, не совсем, правда, уверенно. — Они постараются тебя живым захватить.

Конечно, если бы была еще и советская форма, ты бы переоделся и, может быть, до самого моста без остановки добрался. Не смог я советской формы достать.

— Один момент! — шепнул я Максу и, ничего больше не объясняя, схватил свою одежду, побежал на огород, стараясь как можно меньше стучать тяжелыми коваными сапогами. Вот она, копенка клевера. Осторожно приподнял се. Боец лежал на боку, подложив под голову руку, и даже не почувствовал, что я снял с него «одеяло». У меня было возникла мысль: не умер ли он? Нет, он слал. Видать, крепко досталось ему за последние дни, если, несмотря на опасность, заснул таким мертвым сном. Едва растолкал его, а потом пришлось успокаивать (испугался он «немца»), объяснять, что мне от него требуется. Кажется, расставался он со своей гимнастеркой и пилоткой не очень-то охотно.

Вернувшись в сенцы, я зашел в хату, чтобы попрощаться с Иваном Тихоновичем и дать ему последние указания. Он понял меня с полуслова. Мы обнялись и поцеловали друг друга на прощание.

— Счастливо, Михаил!

Макс, узнав, что я добыл гимнастерку и пилотку, обрадовался, сунул мне в карман мундира гранату-лимонку и повел на улицу. Отошли немного, пропустили машину, ехавшую с зажженными фарами, остановились у тополя. Макс провел инструктаж: кто я, какой роты, взвода, фамилии командиров, пароли, что говорить, если задержит патруль, на каком километре должны быть передовые посты советских войск. Заставил все повторить и остался доволен моей памятью. Пошли дальше по улице.

— Ты с Поволжья?

— Нет.

— Немец?

— Нет. А что?

— Язык знаешь хорошо...

— А вы с Поволжья? — спросил я.

— Нет. Я земляк Эрнста...

Я догадался, что он говорит об Эрнсте Тельмане. Значит, из Гамбурга. Перед моим мысленным взором мелькнуло знакомое по портретам открытое, крепкое, сероглазое лицо вождя немецких коммунистов, чуть затененное козырьком докерской фуражки, которую в Германии так и называли «тельмановкой».

— Видел? — спросил я.

— Не один раз... — ответил Макс. — Видел и слышал.

Рядом со мной шел немецкий коммунист. Один из тех немногих, кто избежал ареста, мужественный человек, продолжающий борьбу.

— Сколько тебе лет? — поинтересовался вдруг Макс.

— Девятнадцать.

— Молодой...

Идем, тихо и вроде спокойно разговариваем, но мне как-то не по себе, к немецкой форме не привык и ощущение странное, как будто это не я, а кто-то другой. И зубы, как только их разожмешь, стучать начинают. Вот как оно бывает с непривычки... Нервное напряжение. «Э, нет, Михаил, ты эти шутки брось!» — сказал я сам себе мысленно. Сказал, и стало легче, свободнее дышать.

Мотоцикл нас обогнал. В свете его фары увидели: навстречу нам идут два солдата в шлемах, с винтовками. Зажгли фонарик, осветили нас. Макс мигнул своим. Патруль. Откозыряли молча, разошлись, не сбавляя шага.

— Двумя пальцами, а не пятерней честь отдавать нужно, — недовольно сказал Макс. — И с ноги не сбивайся.

Справедливое замечание. Вот на таких мелочах я и попадусь... А ведь знал, как отдают честь гитлеровские военные... Сзади вырвался луч света. Еще машина. Макс не спеша отходит в сторону, я за ним. Пустая улица освещена, вон у ворот стоит мотоцикл с коляской.

— Попробуем взять этот, — говорит Макс, и я чувствую, что он тоже волнуется. — Садись и дуй прямо по шоссе, не сворачивая. Главное — не робей. Смелее!

Вот он, мотоцикл с пулеметом на коляске. Прежде всего, его надо развернуть.

Макс толкает меня в плечо — давай! Двум смертям не бывать... Я хватаюсь за ручки руля, тяжелый мотоцикл трогается с места.

— Кто там играется? Стой!! — орут со двора. Из калитки, щелкая затвором карабина, выбегает гитлеровец.

— Почему бросили машину на улице? — грозно спрашивает Макс, и его уверенный голос выводит меня из шокового состояния.

— Я находился рядом, господин фельдфебель. Я слышал, как вы подошли.

— Смотрите! Вы не на прогулку с девчонкой отправились...

— Нет, нет, господин фельдфебель. Я наблюдал. Можете быть спокойным.

Солдат щелкает каблуками, козыряет, ставит мотоцикл па прежнее место.

— Не вышло... — довольно благодушно сказал Макс, когда мы отошли шагов пятьдесят, — Придется взять у штаба. Ничего, у штаба даже удобнее будет.

И вдруг в его голосе послышалось лукавое веселье:

— Слушай, а ты на танке мог бы поехать?

Вот черт! Шуточки ему на уме в такой момент. Мне стало легче.

— А то бы прикатил барином на карете... — уже откровенно подначивал меня Макс — Я серьезно говорю...

Я догадался: он хочет подбодрить меня, понял, каково мне было, когда солдат окликнул нас. Но странно: после пережитого приступа страха я стал чувствовать себя спокойнее и уверенней. Опасность и степень риска оставались прежними, они не уменьшились — уменьшился мой страх. Мы шли с Максом по улице не крадучись, маршировали в ногу, как и подобает вышколенным солдатам, балагурили. Я как бы видел себя со стороны и, признаюсь, начинал восхищаться своим геройством.

Так продолжалось до тех пор, пока мы не приблизились к штабу, разместившемуся в здании школы, и не увидели у калитки три мотоцикла. Тут сразу в моей груди натянулась струна.

— Я пойду вперед, займусь часовым, — шепнул Макс. — Не мешкай, садись на любой. Счастливо!

Я видел, как он, проходя мимо мотоциклов, похлопал один рукой по седлу и скрылся в калитке. Пора! Но только я сделал несколько шагов, как вдали на улице послышался треск мотора, и узкий дрожащий луч света зашарил по земле. Сюда к штабу? Да... Прятаться поздно, только вперед. Деревянными ногами я подошел к мотоциклам. Вот этот мой, крайний. Бросил в коляску свой сверток. Мотор завелся не сразу, наверно потому, что я спешил, нервничал. Прибывший мотоциклист уже подъезжал ко мне, я был освещен его фарой с ног до головы. К тому же он загораживал мне дорогу.

— Давай проезжай! — крикнул я ему.

Он подъехал, погасил фару, сказал по-приятельски:

— Ну и дороги!

— Дерьмо, а не дороги, — согласился я. — Это тебе не автострада Берлин — Нюрнберг.

Он засмеялся. Я включил фару и поехал.

Да, я ехал по пустынной улице, набавляя скорость. А там, позади меня, никто не кричал, не вопил, не стрелял мне вслед. Однако я не мог поверить в чудо и все ждал выстрелов, криков, погони. На околице какие-то фигуры мелькнули в моем луче, и я услышал два голоса одновременно — рассудительный, урезонивающий: «Сломаешь шею!» — и подзадоривающий: «Газу!» Это были часовые. Ясное дело — мимо них промчался связной головного отряда, получивший в штабе пакет.

«Ну вот, а ты боялся, — произнес я мысленно, подбадривая себя. — Главное не робеть, и все будет в порядке». Пригнулся, пошарил рукой в коляске — два шлема, магазины к пулемету и мой сверток. Затолкал его в передок. Тут меня тряхнуло так, что я едва не вылетел из седла. Мотоцикл, как испуганный конь, шарахнулся в сторону, к кювету. Едва успел вывернуть его на прямую и застонал от адской боли: во время толчка я прикусил язык, и теперь во рту у меня лежал кусочек раскаленного железа. Болели ноги, кажется, я содрал кожу у колен. Езда превратилась в сплошное мученье. Я стонал при каждом толчке. Как я прозевал проклятую выбоину! А ведь предупреждали дурака: «Сломаешь шею!» Не послушал...

К счастью, пришлось сбавить скорость. На дороге появились воронки, брошенные разбитые, раздавленные машины и повозки, трупы. Здесь вчера поработала гитлеровская авиация. Почти километр я ехал словно по кладбищу. Казалось, следам побоища не будет конца. Физическая боль незаметно утихла, она как бы вытеснилась иной, душевной болью. Я не мог особенно разглядывать по сторонам и к тому же старался как можно скорей проехать это страшное место, но однажды, когда луч фары осветил что-то белое, разбросанное по шоссе, я пригляделся, увидел раскрытый выпотрошенный чемодан, а рядом труп женщины и девочки. Видимо, кто-то из гитлеровцев торопливо рылся в чемодане и разбросал вокруг детские платьица.

Мне вспомнилась девушка-санинструктор, не пожелавшая даже взглянуть на меня, уходя с нашего двора, ее необычные, удивительные глаза, ее темное лицо, о котором я все еще не мог сказать — красиво оно или нет.

Теперь в воспоминании оно казалось мне знакомым, как будто я и прежде видел такие странные, чем-то неуловимым чарующие женские лица, но где и когда, я не мог припомнить.

Может быть, и она лежала где-нибудь здесь...

Наконец, разбитые повозки, машины, брошенные орудия стали попадаться все реже и реже, и я, внимательно следя за покрытым мелким гравием шоссе, прибавил газу. По словам Макса, головной отряд гитлеровцев находился километрах в пяти на восток от Беловодской. Они отошли сюда после боя, разгоревшегося вчера вечером и продолжавшегося до темноты. Наши зацепились за рубеж, оказали отчаянное сопротивление. Три танка гитлеровцев подорвались на минах, четыре были подбиты противотанковыми пушками и подожжены бутылками с горючей смесью. Гитлеровцы, не вводя в дело основные силы, решили подождать до утра, когда авиация сможет помочь им. Они воевали культурненько, но графику.

Отсветы далекого зарева дрожали на востоке, но стрельбы не было слышно, Навстречу мне прошли две машины — грузовик и санитарная, затем я обогнал колонну из пяти танков, двигавшихся в восточном направлении, разъехался со встречным мотоциклом. Молча откозырял коллеге двумя пальцами и продолжал путь, очень довольный собой. Я в самом деле чувствовал себя отлично. Ночной воздух, прохладный, душистый, бил мне в грудь, обмывал разгоряченное лицо, придавал телу бодрящую свежесть. Это было физическое ощущение радости бытия, и оно усиливало ту тревожно-гордую радость, какую я испытывал, сознавая, что творю что-то близкое к подвигу.

Я с детских лет мечтал о подвиге. С тех пор как научился читать книги. Пожалуй, даже раньше — как только услышал сказку об Иване-царевиче. Потом мое детское воображение заполнили былинные герои. К ним примкнул — в этом была повинна моя набожная бабушка — Илья-пророк, умчавшийся на небо на своей колеснице... Затем я познакомился со всадником без головы и капитаном Немо. Тогда же проглотил десятка три потрепанных книжек в ярких красочных обложках, повествующих о необыкновенных похождениях Шерлока Холмса и Ната Пинкертона. Как выяснилось позже, Шерлок Холмс тех книжек был поддельным и не имел ничего общего с Конан-Дойлем. Что касается похождений Ната Пинкертона, то они быстро выветрились из моей головы. Помню только, что американский сыщик носил револьвер и электрический фонарик в задних карманах брюк, да застряла намертво в памяти одна фраза: «Он долго не мог понять, как в таком красивом женском теле может скрываться такая преступная душа». Эта фраза почему-то поразила меня: в таком красивом теле — такая преступная душа...

Многие из тех, кто вызывал восторг и преклонение в моей детской душе, со временем уступили место Чапаеву и Павке Корчагину. Кинофильм «Чапаев» я, как и все подростки на нашей улице, смотрел раз десять и все его диалоги знал наизусть. Но, как ни странно, рядом со знаменитым полководцем и кристально чистым, пылким комсомольцем остался в моем сердце герой моего раннего детства — сказочный царевич, скачущий со своей невестой на сером волке.

Может быть, это у всех так, не знаю, но в моей голове мысли текут как бы по нескольким руслам, по двум-трем руслам в ряд. Я могу думать одновременно о совершенно разных вещах. Конечно, всегда какое-то русло, мысль самая главная, на первом плане. Я, как мальчишка, представлял себя сказочным царевичем в парчевом кафтане, но это не мешало мне думать о последней совершенно реальной преграде на моем пути — где-то близко должны были находиться передовые посты гитлеровцев. Часовые не спят, бодрствуют... Однако их мало, я знаю пароль и я хорошо вооружен. То, что, возможно, связные штаба уже заметили исчезновение мотоцикла, не волновало меня. Ну кому придет в голову, что мотоцикл захватил советский разведчик и гонит на нем к своим! Слишком дерзко, слишком оскорбительно для гитлеровцев. Естественней предположить, что мотоцикл взял кто-либо из своих, какой-нибудь офицер, которому он потребовался ненадолго. Кроме того, в штабе — Макс.. Он постарается запутать розыски, направить но ложному следу.

Впереди па шоссе появилась какая-то неподвижная темная громада. Танк! Он стоял «спиной» ко мне, видны были стертые до блеска гусеницы, выхлопная труба, массивный крюк. У поднятой вертикально крышки люка башни торчала голова в шлеме. Словно объезжая рытвину, я повел фарой и заметил второй танк, стоявший справа, за кюветом. Они — головной отряд... Я снизил скорость до малого. Тут вихрем не проскочишь: пушка и пулеметы нацелены на дорогу. Но и останавливаться нельзя, нужно дать понять, что я очень спешу.

Тот, в люке башни, курил, при затяжке огонек сигареты разгорался, освещая красноватым светом его губы, нос. Верхней части лица я не видел, но знал, что он смотрит на меня сонными глазами, без тревоги и особого любопытства. Шальной, невероятный план действий возник мгновенно: нужно остановиться, снять с себя (чтобы не вызвать подозрения) автомат, сунуть его в коляску и, вскочив на танк, сказать как можно дружелюбней: «Угости сигаретой, гренадер, а то глаза слипаются, чуть было в кювет не угодил». В тот момент, когда он чиркнет зажигалкой или подставит свою сигарету и будет смотреть, как я прикуриваю, незаметно опустить в люк гранату, удержав пальцем кольцо. Граната скользнет вниз, стукнет о железо... Тут как можно спокойней: «У тебя упало что-то?» — и отступиться слегка. А потом, после взрыва, когда подымется тревога, заорать: «Вон они!», — дать очередь из пулемета и, стреляя, помчаться вдогонку за убегающими советскими разведчиками... Никто из гитлеровцев не решится стрелять в спину своему мотоциклисту, преследующему противника.

Вот что можно сообразить в одно мгновение, если пустить главную мысль по всем имеющимся в твоей башке извилинам. Я чуть не задохнулся — решение было принято.

Не знаю, как у меня получилось бы все это, если бы и тот момент, когда я, поравнявшись с танком, останавливал мотоцикл, на востоке не раздались приглушенные расстоянием пушечные выстрелы, пулеметные очереди. Танкист немедленно повернул голову в ту сторону, я уже не интересовал его. Пушки сделали пять-шесть выстрелов и смолкли, но пулеметная стрельба разгоралась. Где-то далеко в ночной тьме задрожал розоватый огонек, словно подмигивающий еще более далекому зареву на востоке.

— Что там? — спросил я.

— Наша разведка. Напоролись...

— Гром и молния! Смотри в оба! — вскрикнул я, трогая с места, и помчался вперед, на восток в сторону выстрелов.

Почему я отказался от своего первоначального плана? Почему танкист-часовой не остановил меня? Как я догадался, что он не станет меня задерживать, не поднимет тревогу и не даст по мне очередь? Таких вопросов я себе не задавал. Мне было не до самоанализа. В те секунды я просто знал, что он не будет стрелять мне вслед.

И он не стал стрелять.

Я летел к «своим» на подмогу. Впрочем, я мог поспеть только к шапочному разбору — пулеметные очереди звучали все реже и наконец затихли. Лишь розовый огонек не погас, а быстро превращался в ослепительно яркий костер, точно кто-то показывал мне в ночи дорогу, звал к себе...

Отправляясь в нелегкий путь, я прекрасно сознавал, что могу столкнуться со всякими неожиданностями. Гитлеровская разведка, находившаяся где-то впереди, была одним из неприятных сюрпризов, которые преподнесла мне судьба. Но нет худа без добра, теперь я знал одно очень важное для меня обстоятельство: линия обороны советских войск находится примерно в трех-четырех километрах, там, где пылает яркий огонь костра-маяка. Цель близка. Возвращающаяся к головному отряду разведка последний барьер, через который должен перескочить на своем сером волке Иван-царевич в немецкой военной форме... Ах, как там все наивно-трогательно и прекрасно в милой всем детским сердцам сказке: бросил через плечо под ноги погони подаренный доброй колдуньей гребешок, и вырос густой, непроходимый лес, бросил платочек, и разлилась позади река-озеро. Кажется, я уже разбросал все свои волшебные гребешки и платочки...

Снова на дороге следы бомбежки — опрокинутый грузовик, раздавленные повозки, снарядный ящик, пушка, мертвые лошади. Так и лежат рядышком, в упряжи. Объехал я их, выскочил на пригорок и увидел направленные в мою сторону покачивающиеся, шарящие по земле лучи. Мотоциклисты... Пять лучей — пять мотоциклов. Неужели они на машинах в разведку ездят? Какая наглость, ничего не боятся, катаются с зажженными фарами.

Моторизованная разведка... Это было мне на руку. Они вынуждены держаться дороги, мне же нужно перетащить свой мотоцикл через кювет, откатить его как можно дальше в сторону и выждать, пока разведка проедет мимо. Я поспешно погасил фару, выключил мотор и тут же услышал шум идущей мне навстречу машины. Что такое? Впереди блеснула фара, я попал в луч слабого рассеянного света. Из ложбинки выезжал шестой мотоцикл, ушедший далеко вперед от своей колонны. Вот оно... Доигрался! Прятаться было поздно.

Шестеро против одного... Нет, их было больше. Когда я зажег фару, то увидел, что на мотоцикле с коляской сидят трое или даже четверо. Восемнадцать против одного! Прорываться с боем? Не выйдет, изрешетят. Паду, как говорится, смертью храбрых, а мост останется цел, его захватят гитлеровские десантники, одетые в советскую форму.

Вперед! И не тушеваться...

Встречный мотоцикл замедлил ход. Съехались. Их было трое. Строгие, мрачные лица, словно с похорон едут. Я начал первый, не ожидая расспросов:

— Где командир?

— Сейчас подъедет, — оглядывая меня, сказал сидевший за рулем ефрейтор. — Ты откуда?

На такие вопросы можно было не отвечать, тем более какому-то ефрейторишке... Я торопился, мне нужен был командир. Они молча смотрели на меня, когда отъезжал. Сами они не тронулись с места, очевидно, ефрейтор решил подождать колонну, он, конечно, предположил, что и связной, везу какой-то приказ. Беда... Кто-нибудь из них обязательно смотрит вслед «связному». Теперь уже не свернешь, не спрячешься. Встречи не миновать. А далекий костер пылал яркой, косматой звездой в ночи, звал меня. Пятнадцать против одного. Если не считать тех, кто остался за моей спиной. Если не считать... Да и пятнадцати достаточно.

Вот они! Едут медленно, с небольшими интервалами.

Передний мотоцикл останавливается. Я лихо, что называется на всем скаку, подкатил к ним.

— Где командир?

Молчание. Точно так же, как и те, мрачно смотрят на меня. Неужели что-то заподозрили? С первой же минуты? Произношение? Черт возьми, у меня отличное произношение. В чем же дело? Я хотел повторить свой вопрос, но тут из коляски второго мотоцикла отозвался плечистый гитлеровец в кожаной куртке и шлеме танкиста:

— Я командир.

— Обер-лейтенант Вейдман? — Я поднес правую руку к виску. Два пальца.

— Какой Вейдман? Я фельдфебель Румпф. Принял на себя командование...

Фельдфебель нехотя вылез из коляски, подошел ко мне. Верзила, пожалуй, выше меня на голову. Но что за вид у него — левый рукав и пола куртки разорваны, нет — выгорели, лицо в саже. Принял на себя командование... Я взглянул на далекий огонь моего «маяка» и понял, что это горит танк. Их танк! Нельзя было терять ни секунды, меня могли спасти инициатива, натиск. Их командир погиб, фельдфебель — тупица, типичный немецкий солдафон.

— Где ваш командир?

— Что тебе надо? — нахмурился фельдфебель. — Я командир.

— Где тот офицер, от которого вы приняли командование?

Снова молчание, тяжелые взгляды исподлобья. Фельдфебель отводит глаза, облизывает губы.

— В чем дело, господин фельдфебель?

— Что ты орешь! — начал сердиться Румпф и добавил скорбным тоном: — Нашего лейтенанта нет в живых, остался в танке. — Он дернул плечом, показывая в сторону далекого костра. — Вон его могила...

(Огненная могила... Неплохо для солдафона — образно, поэтично даже.) Я недоумевающе посмотрел на «маячок», делая вид, что до меня с трудом доходит смысл слов фельдфебеля. Понял наконец и, изобразив на лице мимолетное сострадание, спросил растерянно и даже с раздражением:

— Почему лейтенант? Мне нужен обер-лейтенант Вейдман.

Разведчики, сидевшие прежде как истуканы, зашумели, задвигались.

— Я говорю тебе, с нами не было обер-лейтенанта, — окончательно рассердился Румпф. — Нашим командиром был лейтенант — лейтенант Тиске.

— Черт знает что! — сказал я, как бы озадаченный и встревоженный исчезновением нужного мне обер-лейтенанта. — Вы откуда вышли? Из Беловодской?

— Нет.

— Черт знает что! — повторил я в отчаянии. И прибавил оборотов, показывая, что собираюсь ехать дальше. — Где русские?

Фельдфебелю что-то не понравилось. Еще раз более внимательно оглядел меня, мою машину.

— Русские у нашего танка. Там у них пушки, пулеметы. Возможно, есть несколько танков.

— Четыре километра отсюда?

— Пожалуй, меньше, — неохотно сказал Румпф. Он стоял перед моим мотоциклом и смотрел на меня. — Километра три с половиной.

— Слава богу, — облегченно вздохнул я и проглотил слюну. — Понимаете, господин фельдфебель, в три ноль ноль — три пятнадцать на шоссе должна выйти группа обер-лейтенанта Вейдмана. Мне необходимо успеть встретить ее.

Румпф взглянул на ручные часы. У меня часов не было, но время я чувствовал хорошо: сейчас не более половины третьего. Судя по выражению лица фельдфебеля, так и есть.

— В каком месте? (Ого, фельдфебель! Неужели не одолею?)

— Примерно в километре отсюда. На стыке дорог.

Верзила повернулся к своим:

— Кто видел дорогу?

Разведчики молчали.

Фельдфебель посмотрел на меня.

— Там нет никакой дороги.

Э, милый мой, не собьешь! Дорог тут много, все ты не мог запомнить. Держаться до конца.

— Вы, очевидно, не заметили ее. Полевая дорога, выходит на шоссе справа от хутора Счастье.

Я не выдумывал, хутор Счастье существовал, он находился километрах в шести от шоссе, но дорогу, идущую к нему, я уже проехал. Как-никак я изучал карту, помнил названия и расположения всех станиц и хуторов назубок.

— На карте это место обозначено. Там невдалеке должна стоять часовня или крест и группа деревьев. — Это уже был бред собачий. Вообще я, кажется, слишком много болтал, и в моем голосе появлялись предательски тоскливые нотки. — Господин фельдфебель, у вас есть карта?

Он не ответил (плохи мои дела), снова обратился к своим:

— Кто видел часовню, деревья?

— Так это же на старой карте, — вмешался сидевший за рулем гитлеровец. — Большевики давно уже разрушили часовню, а деревья срубили.

Молодец, выручил... Фельдфебель осторожно скреб пальцем темный, замазанный сажей подбородок.

Разрешите взглянуть на вашу карту, — настаивал я. — Время идет... (карта, конечно, осталась в танке, у лейтенанта).

— Кто знает обер-лейтенанта... Как фамилия?

— Обер-лейтенант Вейдман, — ответил я с вызовом. — Как, фельдфебель в чем-то сомневается?

На этот раз никто не пришел мне на помощь. Никто из них не слыхал об обер-лейтенанте Вейдмане.

«Неужели Макс ошибся? — пронеслось в моей голове. — Не мог Макс ошибиться. А может быть, я спутал фамилию? Нет, не спутал, помню точно: обер-лейтенант Вейдман. Значит, такой обер-лейтенант существует, но он, очевидно, пехотинец. Разведчики не могут знать фамилии всех офицеров. Это естественно. И я-то, связной, во всяком случае в этом никак не повинен».

— Вейдман? — повторил фельдфебель и скептически скривил губы.

— Вы полагаете, что я спутал фамилию обер-лейтенанта? — насмешливо фыркнул я. — Это исключено.

У меня хорошая память.

— Я не знаю такого...

— И я впервые услышал эту фамилию. — Я хотел добавить, что обер-лейтенант всего лишь два дня назад прибыл в полк из госпиталя, но удержался. Пусть подумает об этом сам. Ерунда, не знает он фамилии всех офицеров.

— Солдатская книжка при тебе?

Я уже не скрывал своей обиды и возмущения. Черт знает что! Как ведет себя этот обгоревший, прогоревший фельдфебель. Как будто он не изучал устава.

— Господин фельдфебель, вы же знаете, что в таких случаях... все документы, письма и прочие бумаги... — Дальше должно было следовать: «...сдаются командиру на хранение». Я не договорил, и так должно быть понятно.

— Полк, рота? (Форменный допрос. Совсем плохи мои дела).

Разведчики притихли, ждут моих ответов. Но, может быть, именно эти вопросы окажутся спасительными для меня? Я выпрямился в седле и звенящим от обиды голосом без запинки отрапортовал придире-фельдфебелю, кто я, какого полка, роты, взвода, назвав чины и фамилии командиров. В конце концов любой гитлеровский солдат на моем месте понял бы, что его в чем-то подозревают, и обиделся бы.

Мои быстрые и точные ответы успокоили Румпфа. Разведчики, теряя интерес ко мне, завозились на мотоциклах, разминая ноги и принимая более удобные позы.

— Господин фельдфебель, я могу опоздать... — перешел я в наступление.

Верзила посмотрел на меня сочувственно.

— Вот что... Ты путаешь или заблудился.

— Как я мог заблудиться? — зло-насмешливо возразил я. — На шоссе? Позади, в двух километрах отсюда, стоят наши танки. Я проезжал...

— А я не хочу, чтобы ты попал в руки русским! — заорал Румпф. — Хватит того, что мы потеряли... Разворачивайся, поедешь с нами. Мориц, садись к нему в коляску.

Кажется, нужно поднимать лапки. Капут. Я пожал плечами и выбросил последний козырь:

— Господин фельдфебель, вы берете на себя ответственность за то, что воспрепятствовали мне выполнить приказ, полученный от вышестоящего командира?

Он что-то сердито буркнул в ответ. К моему мотоциклу шел солдат в кожаной куртке и шлеме. Он поддерживал левой рукой правую с забинтованной кистью.

— Что тут у тебя? — наклонился к коляске фельдфебель.

— Магазины к пулемету.

— А почему два шлема? (Вот сволочь дотошная. Фельдфебель! Ну как я не сообразил выбросить один к чертовой матери? Кретин, какого надо поискать. Хорошо, хоть догадался затолкать в передок гимнастерку).

— Товарища. Я очень спешил.

Раненый танкист уселся в коляске. Колонна тронулась. Фельдфебель на ходу вскочил в седло позади мотоциклиста. В коляске третьего мотоцикла лежал перехваченный ремнем через спину солдат, длинные его руки болтались, свисая почти до земли. «Везут убитого», — пронеслось у меня в голове. Я ждал, пока мимо меня проедет вся колонна, чтобы пристроиться в хвосте. Это не могло вызвать подозрения: проезжающие машины мешали мне повернуть мотоцикл в обратную сторону. И это было единственной моей надеждой... Но последний мотоциклист остановился, не доезжая. Он ждал, пока я развернусь. Увидев спину солдата, сидевшего за пулеметом, дуло которого было направлено назад, я понял, в чем дело: этот мотоцикл должен был прикрывать огнем колонну. Они все еще опасались возможного нападения русских.

И я развернулся...

Ехали не шибко. Я покосился на раненого. Сказал сочувственно:

— Не повезло вам... Как же получилось?

— Как... — охотно, и как мне показалось, даже с тайной радостью отозвался он. — Воздушная разведка, черти б ее побрали, донесла, что русские оставили позиции в поле и отошли к этой... ну, как ее... забываю. Словом, отошли к следующей деревне.

— К станице Равнинной.

— Вот, вот! У тебя, действительно, память... Нам приказали проверить, пощупать их. Вышли... Все хорошо, два мотоцикла впереди, танк и пять мотоциклов сзади. Приблизились к прежней линии обороны противника, начали стрельбу — молчат. Только тронулись дальше — выстрел позади.

— Позади?

— Да, да, приятель! В том-то и дело, что стреляли с тыла. Они специально поставили пушечку так, чтобы вести огонь в спину. Какая у танка сзади броня! Сам знаешь... Попали в моторное отделение. Мы открыли огонь из пулеметов, начали башню поворачивать, а тут еще два выстрела уже спереди, один снаряд в башню. По-моему, без бутылки с горючей смесью дело тоже не обошлось... Уж очень быстро машина загорелась. Танк горит, я — водитель, выскочил, фельдфебель за мной... А лейтенант... его ранило или оглушило... Фельдфебель хотел вытащить и не смог.

— Завтра мы отомстим русским за вашего лейтенанта.

— Завтра мы им зададим! — бодро согласился танкист. Я не ошибся: он действительно рад был своему ранению — слава богу, отправят в тыл, может быть, даже в Германию, а может быть, и спишут по чистой. Как-никак правая рука. Да, он радовался своей удаче.

— Наступление развивается успешно, — сказал я удовлетворенно.

— Еще бы! По нескольку километров в сутки.

— А впереди нефть...

— В том-то и дело, приятель, — хихикнул он.

Терпеть такое было выше моих сил. Я увидел впереди выбоину и не свернул. Коляску сильно тряхнуло. Танкист вскинул раненую руку, завопил плаксиво:

— Что, у тебя глаз нет?! Не видишь, куда едешь...

Это он напрасно... Глаза у меня были. Я смотрел на дорогу, запоминал все неровности, ямки. Все-таки я не терял надежды, что мне придется еще раз проехать по ней, пусть даже с потушенной фарой. Что — фара! Я готов мчаться назад к своим даже с завязанными глазами. Оглянулся как будто на задний мотоцикл, хотел увидеть свой «маячок», но в глаза бросилось другое — тонкая янтарная полоса горизонта. Как будто там, на востоке, кто-то крепкий чай разливал. Заря... Уже утро. И что-то оборвалось во мне.

Пыльный дрожащий луч осветил разбитые повозки, пушку, лежащих рядышком лошадей. Там впереди будут еще несколько повозок, опрокинутый грузовик. А через десять минут мы подъедем к танкам головного отряда. «Ну чего ты тянешь, на что надеешься? — сказал себе с горечью. — Делай что-нибудь! Двум смертям не бывать...»

Мотор — неодушевленный предмет — подсказал мне на этот раз, какую попытку следует предпринять. Он несколько раз сбился с такта, стрельнул выхлопной трубой, заглох. Задний мотоциклист, чтобы не наехать на меня, взял левее, остановился почти рядом, ждал.

Мне был предоставлен ничтожный шанс на спасение. Если бы я решился воспользоваться им, то в первые секунды имел бы дело только с тремя (раненый танкист не в счет, он не сумел бы помешать мне), а для них хватило бы короткой очереди. Однако стоявший слева мотоцикл затруднял разворот в обратную сторону, мне пришлось бы соскакивать на землю и откатывать свою машину назад. Дело секундное, но именно секунды и решали вопрос — быть или не быть? Нет, сперва я приучу их к мысли, что у меня барахлит мотор. Я толкнул ногой педаль и, словно пытаясь поскорее догнать колонну, ринулся вперед.

— Полегче, приятель, — попросил танкист, заботливо придерживая свою раненую руку.

Я набавлял скорость, искусно объезжая выбоины. Те, что ехали следом, не отставали от меня. Прекрасно, так и задумано. Снова закашлял, заглох мой мотор. Задний мотоциклист на этот раз не смог свернуть влево — там была рытвина, а еще левее чернел опрокинутый грузовик, — он остановил свою машину впритык к моей коляске. Очень хорошо, глотайте пыль и газ. Я не тянул, чертыхаясь, торопливо завел мотор и снова рванул вперед, догоняя «своих». Так поигрался с задним мотоциклистом несколько раз, то отставая от колонны, то торопливо нагоняя ее. Как только он сворачивал левее, чтобы стать рядом или обогнать меня, я успевал завести мотор и тронуться с места.

Мы выехали на взгорок, начали спускаться в долину. Здесь... Еще одна умышленно-вынужденная остановка.

До танков головного отряда было рукой подать. Очевидно, шедшие впереди мотоциклы уже приближались к ним. Я слез с седла и наклонился к мотору.

— Что у тебя? Вода попала в горючее? — крикнул мотоциклист, медленно проезжая мимо и, видимо, решая, стоит ли ему останавливаться.

— Да нет! — с досадой отозвался я, не поднимая головы. — Зажигание... Не спеши! Сейчас поедем.

Он не остановился... Задерживаться нельзя, сейчас же за ним! Толчок, мотор заработал. Включая фару, я взглянул на человека, которого мне предстояло лишить жизни, и тут же отвернулся. Он был мой враг, и он был обречен. Я не жалел его ни капельки, но все же я бы предпочел, чтобы на его месте сидел фельдфебель Румпф. Мне бы легче было.

Последний мотоцикл прибавил ходу, но я не отставал, держал свой луч на солдате, сидевшем за пулеметом лицом ко мне. Нужно было хорошенько ослепить его. Стоп! Дальше нельзя, не успею скрыться за взгорком до того, как они поднимут стрельбу. Остановился, не выключая мотора и не гася фару. Идущая впереди машина не сбавила скорость. Может быть, сейчас же после этого дать по ним очередь? Такое решение казалось не только заманчивым, но и необходимым — им ведь не нужно тратить время на разворот, сидящий в коляске солдат может сразу же открыть огонь из пулемета. И опять чутье подсказало мне, что этого не следует делать.

— Ну, что опять у тебя? — капризно спросил «приятель.»

Я выхватил финку, набрал полную грудь воздуха и ударил его не глядя. Еще раз и еще.

Не знаю, куда я попал с первого раза, но он не крикнул. Я выпустил воздух из легких, когда уже мчался с потушенной фарой назад.

Что это была за езда! Как я не свалился в кювет, как удержался в седле, — сам не знаю. Только ветер свистел в ушах.

— Эй! — закричали сзади. — Эй!! Мориц! Мо-ориц! Стой!! Стой!! Стрелять будем!!

Небольшая пауза (совещаются) и короткая очередь. Предупредительная. Они все еще не поняли, все еще не могут поверить. А вот и длинная. Но мотоцикл уже вынес меня на бугор. Пять-десять секунд, и земля, родная земля скроет меня от пуль. Пули свистели, казалось, у самой головы, однако я знал, что свиста той пули не услышишь. Мигнул фарой, чтобы не наскочить на грузовик, летящая под колеса серебристая полоска гравия предстала перед глазами, как чудесное видение, и исчезла. Грузовик — я заметил его — был метрах в двухстах. Разобьюсь! Включил фару и уже не смог заставить себя потушить ее.

Грузовик, пушка, две лошади, повозки остались позади, а погони и даже выстрелов не было слышно. Я оглядывался несколько раз — темно. Меня это не успокаивало, я знал — фельдфебель не сможет смириться с моим исчезновением. Ведь это произошло после того, как он «принял на себя командование...»

Так и есть... Пули снова засвистели над моей головой. За мной гнались три мотоцикла. Разведчики стреляли на ходу. Толку от такого бесприцельного огня мало. К тому же, судя по свету фар, нас разделяло расстояние в шестьсот-семьсот метров, а может быть, и больше. Я уже не думал о волшебных гребешках и платочках, не сравнивал себя со сказочным Иваном-царевичем. Меня беспокоила мысль о моторе мотоцикла и шинах. Выдержат ли? И еще одно, уже не мысль, а ощущение все сильней и сильней мучило меня, хотя я инстинктивно старался отключить его от своего сознания: когда коляска подскакивала на выбоинах, рука танкиста била меня в локоть, точно «приятель» хотел спросить о чем-то...

Я гнал с зажженной фарой, то и дело оглядываясь назад. Мне важно было уловить тот момент, когда разведчики догадаются остановиться и начнут вести прицельный огонь. Они остановились, когда я на время скрылся в ложбине. Выстроив машины в ряд, они ждали, пока снова появится свет моей фары. Пять или шесть пулеметов... Расчет был правильным — мой мотоцикл на подъеме должен был замедлить ход.

И не дождались — в ложбине я погасил фару.

Фельдфебель Румпф мог обзывать меня, как угодно (я не сомневался, что он имел солидный запас бранных слов), но только не дураком. Что нет, то нет. В дураки я все жэ не годился.

Долго стреляли они в белый, нет — в темный свет, как в копеечку, и перестали наконец. То ли поняли бесполезность такого занятия, то ли у них иссяк запас патронов. Я хотел было включить фару, но к удивлению своему заметил, что хорошо вижу шоссе, кюветы. Поднял голову — от оранжевой полоски не осталось и следа, край неба был розоват и светел.

Наверное, это было бы самое счастливое утро в моей жизни, если бы я не вез страшный груз, все еще не решаясь сделать остановку и избавиться от него. Сейчас, когда опасность почти миновала, «приятель» не давал мне покоя. Я видел дорогу, старательно объезжал выбоины, рука танкиста уже не толкала меня в локоть, она терлась о мое бедро, словно поглаживала его. Я не мог оттолкнуть ее, так же, как не мог взглянуть на убитого.

Я пытался утешить себя вполне справедливым рассуждением, что на войне не имеет значения то, чем ты поразил врага: пулей из снайперской винтовки, кинжалом или малой саперной лопатой. Однако утешение не приходило. Может быть, потому, что я всегда ненавидел финку и признавал лишь одну сталь, имеющую право коснуться человеческого тела — скальпель хирурга.

Наконец мне стало ясно, что я не могу больше выносить прикосновений руки мертвеца. Так можно свихнуться. Я остановил мотоцикл и, стараясь не глядеть па «приятеля», с трудом вытащил его из коляски. Можно было бросить убитого прямо на дороге или в кювете, но я, не зная почему, потащил его дальше в поле. Поле было засеяно пшеницей или рожью, стебли доходили мне до колен. Тут среди зеленых стеблей будущего хлеба я и оставил его. Перед тем как уйти, я сложил танкисту руки на груди и безбоязненно глянул на него. Я почувствовал, что я не могу уйти так вот, пряча глаза, как трусливый убийца, а должен открыто и честно посмотреть в лицо врага, павшего от моей руки. Откровенно говоря, к нему лично я не питал ненависти. И я как бы сказал своим взглядом: «Что поделаешь... Не я виноват в твоей смерти. Сам знаешь, зачем тебя сюда послали. А на войне как на войне...» На этом мы и расстались.

Все-таки «приятель» сильно испортил мне настроение. Я гнал по шоссе и хмурился. Главное, рука у него была раненная. Вот если бы на его месте в коляске сидел тогда фельдфебель Румпф. Совсем другое дело было бы... Чтобы рассеяться, я начал думать об Иване Тихоновиче — как он там со своим лазаретом? Наверное, не спит, думает обо мне и о том, как перебросить к молодке усатого бойца. А может быть, уже перебросил, и усатый дрыхнет на чердаке. Я вспомнил песенку гитлеровца и почувствовал, что губы мои растягиваются в грустную улыбку: «Вот вам и пышки...»

Светлело. Я заметил танк на шоссе, а затем еще несколько на поле. Они стояли как попало, и от них веяло не силой, а чем-то кладбищенским. Да, это были мертвые танки, сожженные и подбитые. Очевидно, где-то здесь находилась первая оборонительная линия наших войск. Пора надевать советскую форму.

В гимнастерку я влез свободно, и пилотка налезла на башку. То, что «низ» остался немецкий, меня не тревожило.

Я видел не у одного нашего бойца на ногах немецкие сапоги, у некоторых были трофейные ремни и даже автоматы. До станицы Равнинной оставалось каких-нибудь девять-десять километров. За станицей — мост. Вот бы проскочить туда не задерживаясь! Десять, пятнадцать минут езды всего. Может быть, переодетые в советскую форму гитлеровские десантники уже подходят к мосту...

Еще раз проверив заправочку, я хотел вылезти из кювета, в который спустился, чтобы переодеться, как за спиной раздался злобный, Визгливый голос:

— Хальт! Хенде хох!

Я обмер. Что произошло? Не в ту сторону ехал? Заблудился? Меня опередили? Но в то же мгновение что-то обнадежило... Акцент! Обернулся, так и есть — наш боец, маленький, ершистый, винтовка на изготовку, вот-вот пульнет в меня. Я даже улыбнулся от радости, руки к нему протянул.

— Товарищ!...

— Хенде хох!! — заорал он пуще прежнего, отступая шаг назад.

Все еще улыбаясь, я с готовностью поднял руки.

— Товарищ боец, я свой, ваш...

Никакого внимания, ест меня глазами, грызет. Свирепый. Тут еще двое подбежали, сорвали с моей шеи автомат, начали обыскивать, дергают меня, вертят, как чучело, карманы выворачивают. А тот, первый, подошел и, не говоря худого слова, ткнул меня кулаком в подбородок. Довольно чувствительно... Не смог удержать эмоций, чертов сын!

— Товарищи, что вы делаете! Я же свой, ваш, советский!

— Вот, вот, свой, — весело согласился боец с побитым оспой лицом. — Свои-то лошадей уводят...

— Ведите меня к командиру, товарищи. Немедленно к командиру.

— Ты нами не командуй, друг ситцевый! Куда надо, туда и поведем.

Они осмотрели мотоцикл, сняли с пулемета магазин, заставили выключить мотор и вести машину в руках. Мы прошли метров двести по шоссе, миновали черный, еще пылающий жаром танк (вот она, могила лейтенанта Тиске...), стоявший посреди дороги, и, перевалив через кювет, продолжали свой путь по полю. Земля здесь была пахотная, в комьях, и у меня на лбу выступил обильный пот. Работа! Все-таки умаялся я за ночь, и ноги у колен болели, видимо, сорвал кожу начисто. А маленький боец сзади идет, подгоняет: «Шнель, шнель!»— и дулом в спину тычет. Я терпел поначалу — черт с вами, родные мои, ведь это вы немецкий танк ночью подожгли, от вас я все могу стерпеть, — но маленькому бойцу понравилось его занятитие, и я возмутился:

— Что вы делаете, товарищи! Кто вам разрешил над пленным издеваться?

— Ага! — торжествующе воскликнул мой мучитель. — Признаешься, что немец и что в плен попал. А говорил: ваш-наш, советский...

«Вот заноза», — подумал я, чувствуя, как зарождается в моей душе антипатия к этому бойцу с визгливым, бабьим голосом.

— Я не пленный. Это вы меня считаете пленным. Сейчас всё выяснится...

— Шнель, шнель! Разговорчики! — прикрикнул на меня маленький, но тыкать в спину перестал. — Ишь, что поет! Издевательство, кто вам разрешил... А вы что с нашими пленными делаете, сволочи? Хуже скота с нами.

— Кровищи тут у него в люльке... — сказал вдруг рябой боец. — Кого это он зарезал?

— Кого, кого? — обрадовся маленький. — Может быть, раненый какой наш очнулся, брел по дороге, а он: «Садись, подвезу...» И — чик!

— Зачем болтать глупости? — оглянулся я на него с упреком. — Как бы он сел ко мне в коляску, подумайте. Я ведь в немецкой форме был.

— Ну, и что? — не сдавался маленький, — Не разглядел он форму. Вполне свободно в темноте... А ты и воспользовался... Чик!

Я только хмыкнул насмешливо и головой покачал — нужно же такое выдумать! Однако маленький шустрый боец продолжал поддевать меня, фантазировал:

— Бедняга раненый обрадовался — подвезут его, спасут, а он его кинжальчиком и отправил на тот свет. Вполне свободно!

Он дразнил, заводил меня, злорадствовал. Есть такие люди, которые получают от этого колоссальное удовольствие. Может быть, он даже поверил в свою чудовищную версию. Конечно, мне следовало молчать. Что с него возьмешь? Свои... Терпи, казак! Молодой боец с широким спокойным лицом крестьянина-степняка увидел, что я выбиваюсь з сил, и начал помогать тащить мотоцикл.

— Далеко? — спросил я его.

— Сейчас, — кивнул головой боец.

Как мне не приходилось туго, я все-таки заметил по пути две хорошо замаскированные противотанковые пушки, головы бойцов, выглядывавших из окопов и провожавших взглядами нашу процессию, несколько свеженасыпанных холмиков... Затем пришлось объехать длинный дугообразный окоп, на бруствере которого лежали противотанковые ружья. Сидевший на краю окопа боец с опухшими сонными глазами подал голос:

— Ребята, кто это? Ей-богу, фриц!

Мы поравнялись с танком. Этот был «живой», стоял в специально вырытой траншее, и пушка его глядела на запад. Тут словно из-под земли вырос старший лейтенант, артиллерист, судя по черным петлицам, с забинтованной левой рукой на перевязи и за ним прихрамывающий, опирающийся на палку боец богатырского телосложения с похожей на чалму повязкой на голове. Старший лейтенант был молод и, несмотря на раненную руку, выгоревшее на солнце обмундирование, стоптанные юхтовые сапоги, выглядел по-военному подтянуто, даже молодцевато. Я заметил, что он свежевыбрит и у загорелой шеи белеет полоска, видимо, только что подшитого подворотничка.

— Вот, Вася, принимай птичку залетную! — послышался за моей спиной визгливый, радостный голос маленького бойца.

Я выпрямился и, глядя в недобрые, окаймленные воспаленными веками глаза старшего лейтенанта, поднес руку к виску. Не ладошку, а два пальца. Тьфу ты, черт! Надо же такое... Очевидно, он заметил и два пальца и то, что я смутился, покраснел. На мое приветствие не ответил, скользнул взглядом по моим ногам, рассматривая брюки и сапоги.

— Товарищ старший лейтенант, мне нужен ваш командир. Дело очень срочное.

Он остро посмотрел мне в глаза, не ответил.

— Обыскали?

— Мундир успел сбросить и перебрался в нашу форму. Документов, карты нет. Нашли еще вот что... —доложил маленький боец и подал командиру какие-то листки.

«Откуда взялись эти листки?» — продолжал я недоумении.. При мне не было накаких бумаг, я проверил все карманы в брюках и мундире. Старший лейтенант посмотрел на один листок, развернул другой, стал читать, Согни глазами по строчкам. Богатырь в «чалме» нагнулся над его плечом, также стараясь прочесть то, что было написано на листке.

— Товарищ старший лейтенант, в коляске полно крови и финка валяется... — сказал танкист в синем комбинезоне с черным шлемом у пояса. Я и не заметил, когда он подошел.

— Зарезал кого-то, сволочь, — немедленно отозвался маленький боец.

Артиллерист оторвал глаза от листка, мельком взглянул на окровавленный нож.

— Товарищ старший... — торопливо начал я, но он не дал мне говорить.

— Где взяли фотографию и письмо?

— Какую фотографию?

Он стиснул зубы так, что под выбритыми щеками взбугрились мускулы, и повернул ко мне листики. Да, это были фотография и письмо, написанное крупным ученическим почерком. На фотографии стояли в ряд женщина с ребенком на руках, девочка и мальчик, с торжественной окаменелостью глядевшие в объектив аппарата. Судя по одежде, это была крестьянская семья.

За моей спиной сгрудились бойцы. Они тоже рассматривали фотографию, я слышал их дыхание.

— Первый раз вижу, — недоуменно пожал я плечами, —товарищ старший лейтенант, я требую, чтобы вы немедленно отвели меня к старшему командиру. Я везу срочное донесение. Дорога каждая минута.

Артиллерист снова уколол меня своим взглядом и начал читать письмо вслух. Оно начиналось словами: «Дорогой наш папаня Федор Алексеевич. Пишет вам ваша старшая дочь Светлана...» Девочка сообщала отцу, что все живы и здоровы, мама работает на ферме, а она учится, перешла в четвертый класс, помогает матери по хозяйству, нянчит младшую сестренку. В конце шли приветы и пожелания храбро сражаться с фашистами и вернуться домой целехоньким. Откуда взялось это письмо? Уж не подсунул ли маленький боец свое?

— Где нашли письмо? — спросил старший лейтенант.

— У него. В кармане гимнастерки.

«Усатый боец, наш раненый... — пронеслось у меня в голове. — Удружил... Ну, как объяснить им? Не могу же я все рассказать первому попавшемуся лейтенанту».

— Что я говорил? — торжествовал маленький, — Убил нашего, забрал у него гимнастерку. Диверсант, какой-нибудь немец из Поволжья.

На этот раз слова маленького, злого бойца попали, кажется, на благоприятную, подготовленную почву. Его версия начала казаться убедительной. На меня бросали гневные взгляды.

— Да, диверсант! — крикнул я, поворачиваясь к своему недоброжелателю. (Он все-таки завел меня, и я теперь его ненавидел).

Слово «диверсант» я произнес не без гордости — ведь меня готовили для разведки и диверсий в тылу гитлеровцев. Мысль о том, что я совершаю опасную и, возможно, непоправимую ошибку, пришла мне с опозданием на какую-то долю секунды, когда злосчастное слово уже сорвалось с языка.

— Советский.... — торопливо добавил я.

Эта существенная поправка, кажется, не произвела желательного впечатления, лица бойцов становились все более хмурыми, злобными. Для них слово «диверсант» означало только одно — враг. Даже старший лейтенант утратил свою прежнюю невозмутимость и уже не скрывал своего предубеждения ко мне.

— Ты знаешь: не бреши! — убежденно произнес танкист. — Советских диверсантов не бывает. У нас такой гадости не водится.

Точно в душу плюнул. Меня оскорбляли понапрасну, как самого последнего мерзавца. И кто — свои, наши, самые дорогие мне люди. Вот оно — неудачное, не вовремя сказанное слово. Даже дыхание перехватило:

— Ребята, понимаете... Что вы слова испугались! Есть у нас диверсанты, поверьте. Наши подпольщики, партизаны совершают диверсии. Ведь если враг... Мы должны его же оружием... — поспешно и сбивчиво начал объяснять я.

Но чем горячей оправдывался я, тем сумрачней и недоверчивей становились лица бойцов и командира. Неужели придется выкладывать всё?.. Я не имел права это делать. Да и поверят ли они, если я расскажу, что случилось со мной этой ночью? Я уже сам начинал не верить...

— Вася, что он говорит? Он — диверсант? — спросил вдруг богатырь в чалме, выходя вперед и заглядывая и лицо командиру.

Я уже давно заметил странное поведение этого молчаливого бойца — он все время вертел головой, внимательно вглядываясь в лица товарищей, точно стараясь по движению их губ понять, что они говорят. Теперь он смотрел на губы старшего лейтенанта.

— Погоди, Володька... — отстранил его рукой старший лейтенант и торопливо поднял к глазам висевший на груди бинокль.

С запада, оттуда, где были гитлеровцы, донеслась усиленная стрельба. Все, как по команде, повернулись в ту сторону и застыли, напряженно прислушиваясь. Старший лейтенант опустил бинокль.

— Все, кроме Володьки и Петренко, по своим местам!

Бойцы, пригибаясь, побежали от нас. Тут я понял то, о чем мне следовало бы догадаться раньше, — старший лейтенант единственный командир на этом участке первой линии обороны.

— Товарищ старший лейтенант, немедленно отправьте меня к мосту! — закричал я со злостью. — Немедленно! Иначе...

— Что — иначе? Буду я возиться с такими... Петренко, отвести и расстрелять.

— Выслушайте меня! Вы должны...

Старший лейтенант смотрел на меня, стиснув зубы. Петренко, тот самый боец, что помогал мне тащить мотоцикл, снял с шеи автомат и легонько толкнул меня в плечо.

— Старший лейтенант! — вскрикнул я не своим голосом. — Вы что, обалдели? Я требую, чтобы вы немедленно доставили меня к старшему командиру. Слышите? Вы совершаете преступление. Вы...

— Петренко, выполняйте приказ.

Я смотрел на его усталое, осунувшееся, суровое лицо, и мне показалось, что он тверд в своем решении, что все слова, какие я произнес и смогу еще произнести, не разубедят его.

— Что вы делаете? —тихо произнес я, чувствуя, как бледнею. — Там — мост... Если расстреляете — его захватят немцы.

Он молчал. Петренко снова тронул меня за плечо, приглашая отойти в сторонку.

Впервые в жизни я испытал настоящий страх. Он был вызван мыслью, что, преодолев самые трудные препятствия, находясь у своих, почти у цели, я могу погибнуть так чудовищно нелепо и бездарно, погибнуть и погубить тех, кого должен был спасти. Нет, этого не могло произойти, в это я не мог поверить. Какая-то фальшивинка была в возникшей, трагической для меня ситуации, тут что-то было не так... Я вдруг почувствовал на своих губах улыбку.

— Нет, заявил я насмешливо. — Н-нет, товарищ старший лейтенант, так дело не пойдет! Если вы решили расстрелять советского разведчика, везущего важное донесение, то стреляйте сами, своей рукой. Да, да! Я с места не сойду. Вот так... Пожалуйста!

И я сел на землю, вытянув уставшие, саднившие у колен ноги.

Старший лейтенант, казалось, не обращал на меня внимания. Он смотрел в бинокль в ту сторону, откуда доносилась стрельба. Петренко стоял за моей спиной с автоматом в руке... Мне хотелось закрыть лицо руками, но они дрожали, и я прижал их ладонями к земле.

— Вася, его нельзя расстреливать, — послышался голос богатыря. — Отправь его в тыл, там разберутся. Может быть, он правду говорит.

— Погоди, Володька, не путайся... — досадливо ответил старший лейтенант, отнимая от глаз бинокль. — Принеси-ка лучше бутылку. Бу-тыл-ку! Понял? Кажется, наши машины... Откуда взялись? А ты вставай...

Чувствуя себя униженным, я поднялся, радуясь и негодуя. Володька исчез было, словно сквозь землю провалился, но тут же я увидел его с бутылкой в руках. Оказывается, за танком у них был блиндаж. Богатырь на ходу, с двух ударов по донышку выбил пробку и по знаку старшего лейтенанта подал бутылку мне.

— Товарищ старший лейтенант, немедленно...

— Не психуй! — перебил он меня. — Сейчас отправлю. Я тебя на пушку брал...

— Но почему вы отказываетесь сообщить в штаб по телефону?

— Нет у меня связи! — помрачнел артиллерист. — Не видишь, что делается? Перебили связных, пока они катушки сматывали. — И добавил озабоченно: — Мост, говоришь? А как они могут его захватить?

— Не знаю. Может быть, десант ночью сбросили.

— Сейчас отправлю, — повторил он недовольно. — Людей у меня... кого послать? Разве Володьку...

— Да я сам могу поехать!

— Сам... — криво усмехнулся старший лейтенант. — Дурачков ищешь? Да я еще не знаю, кто ты таков на самом деле.

— Разведчик, диверсант, если хотите...

— В общем, без пол-литра не разберешь... — снова поднес бинокль к глазам командир. — Ты выпей лучше, а то на ногах еле стоишь... От страха?

В бутылке было красное столовое вино. Каберне. Я залпом выпил половину, отдышался, сказал:

— Не от страха. Ноги у меня побиты, ободраны, ехал без фары, натемную.

— А почему кровь в коляске?

— Немца пришлось прикончить, — ответил я неохотно.

— Куда же ты его дел?

— Выбросил. Думаете, приятно мертвеца возить.

— Молодец, если не врешь... Что? Что такое?... — Последние слова относились не ко мне, как следовало полагать, а к тому, что видел артиллерист в окуляры бинокля. Я поглядел в ту сторону. Далеко слева от шоссе появились клубы серой пыли. Стрельба усилилась. Пулеметные очереди сливались в сплошной треск. Завеса пыли, похожая на дым из трубы невидимого паровоза, быстро продвигалась в сторону шоссе.

— Кажется... — нерешительно начал было старший лейтенант и тут же взволнованно крикнул: — Наши!! Петренко, к старшему сержанту! Две пушки, по снаряду, — отсечь мотоциклы. Машины не трогать!

Петренко рванул с места.

— Наши, черти! — окончательно решил старший лейтенант. — Две... нет, три машины из балочки... — Он бросился к танку. — Павел, попробуй ты. Мотоциклы на шоссе. Сейчас появятся, идут наперерез.

Голова танкиста скрылась в люке. Теперь и я увидел машины. Первая уже въезжала на шоссе, поворачивала в нашу сторону. Еще дальше на шоссе появилась черная точка, вторая, за ней еще две. Скрылись, снова вынырнули. Я понял, что это головы мотоциклистов. Они выезжали из низинки. Сейчас видны были не только головы, но и плечи тех, кто сидел за рулем. Остановились, кажется.

— Эх, черти! Неужели... Павлуша...

Старший лейтенант не успел произнести имя танкиста полностью. Раздался оглушительный выстрел, и танк вздрогнул.

— Перелет! — огорченно крикнул старший лейтенант, — Куда к чертям собачьим! Уйдут!

Кажется, мотоциклисты начали разворачиваться. Танкист выстрелил еще раз. Снаряд лег правее шоссе.

— Портач! — обозлился старший лейтенант.

Тут, где-то впереди нас, одна за другой ударили две пушки, и я увидел среди возникшего на шоссе облака разрыва что-то взлетевшее высоко вверх маленькое, круглое, похожее на горошину. Колесо мотоцикла...

— Есть! Один спекся! Павел, хватит! Отбили. Ишь, прут, как осатанелые. Видать, заблудились, сидели ночь в балочке...

Старший лейтенант опустил бинокль, взглянул на меня.

— Давай к шоссе! Заводи свой чертопхай. Пулемет исправен?

— Не стрелял. Должен...

Пока я заводил мотор, Володька со старшим лейтенантом установили магазин на пулемете, попробовали его, дав очередь.

— Живее!

Мы вскочили на мотоцикл, поехали к шоссе, но опоздали. Машины, несмотря на выстрелы и крики бойцов, мчались по шоссе. На передней, приоткрыв дверцу кабины, стоял на подножке командир в фуражке с зеленым верхом, в кузовах было полно бойцов в таких же фуражках.

— Стойте! — закричал сидевший позади меня старший лейтенант. — Возьмите человека!

Однако командир пограничников, очевидно, не расслышал, махнул рукой назад.

— Танки!! Нас обстреляли! Немецкие танки. Сматымайтесь!

И машины одна за другой, не сбавляя хода, пронеслись мимо, раньше чем мы подъехали к шоссе.

Старший лейтенант выругался:

— Смотри, как в панику ударились. А еще пограничники. — Он повернулся к Володьке: — Вот что, Володька, ты с ним поедешь! Ясно?

— Никуда я от тебя не поеду, — глядя на губы старшего лейтенанта, сказал побледневший Володька.

— Ясно? — прикрикнул на него командир.

— Не поеду! — уперся боец и затряс головой. — Вася, я не поеду. Я с вами. Я с тобой начинал... До конца! — Даже слезы выступили на его глазах.

Старший лейтенант соскочил с седла, ласково потрепал здоровой рукой по плечу бойца, заглянул ему в лицо.

— Не дури, Володька. Это очень важно, о-че-ень ва-ажно. Понял?

Мы услышали характерный звук моторов немецких самолетов, подняли головы. Высоко в небе были видны красивые серебристые силуэты летящих на восток бомбардировщиков. Семь, за ними девятка, выше — штук десять тонких, как осы, «мессершмиттов».

— Понял? — наклонился к Володьке старший лейтенант. — Некого мне посылать. А ты все равно... Я ведь не виноват, что ты оглох. И нога у тебя... Понял? Поезжай. До моста не останавливайся. До моста! Ясно?

Володька умоляющими глазами смотрел на командира.

— Ладно, ну ладно, — улыбнулся старший лейтенант. — После войны встретимся... Давай до моста! — Он наклонился, обнял здоровой рукой бойца, и они расцеловались. — Давай, диверсант. Жми!

Меня не надо было подгонять. Через несколько секунд мотоцикл уже несся вслед за улепетывающими на восток пограничниками.

— Слушай, — тронул меня за локоть Володька. — Давай договоримся — без фокусов. Иначе я тебе в два счета голову сверну, как цыпленку. Руки у меня здоровые. Ясно?

Я весело кивнул головой.

— Тогда порядок! — сказал он удовлетворенно.

Милый Володька... Я жал вовсю, не отрывал глаз от дороги и думал о старшем лейтенанте и его бойцах, оставшихся там, на переднем рубеже. Прекрасные, бесстрашные люди. Даже маленький визгливый боец, доставивший мне столько горьких минут, казался теперь симпатичным. «Шнель, шмель!..» Кто из них останется жив, кто уцелеет в бою, что начнется в это утро, может быть, через несколько минут?

Нам навстречу прошли две машины с бойцами в кузовах и противотанковыми пушками на прицепе, затем прогромыхал танк КВ, облепленный пехотинцами. Володька обрадовался танку, пушкам — подкрепление!

Вскорости мы нагнали машины пограничников. Они шли теперь медленно. Бойцы с задней, на борту которой виднелись свежие рваные пулевые пробоины, смотрели на нас с мрачным любопытством. Здоровые ребята, один к одному, кадровики. Некоторые из них начали беспокойно поглядывать на небо. Я не придал значения этим взглядам, хотел обогнать колонну, но тут машины остановились, и пограничники как-то нерешительно начали прыгать на землю.

— Воздух! — заорал Володька, раньше меня понявший, что происходит.

Соскакивая с седла, я оглянулся — три самолета шли в нашу сторону. Позади них на шоссе вздымались темные веера взрывов. Мы все же успели отбежать в сторону метров пятнадцать, как Володька повалил меня на землю. Вовремя — позади рванула бомба, расколола, как мне показалось, земную твердь. Парализованный страхом, я ждал новых взрывов, но их не было слышно. На нас посыпались комья, щепки. Володька лежал рядом, повернув голову, он смотрел одним глазом на небо. Я тоже отважился глянуть вверх. Самолеты очерчивали широкий круг над нами; на их плоскостях играли розоватые отсветы лучей взошедшего солнца. Очертили два круга и, с ревом набирая высоту, ушли на восток.

Мы поднялись. На шоссе дымила небольшая воронка. Бомба, одна, единственная бомба угодила между нашим мотоциклом и машиной пограничников. Мотоцикл с согнутой рамой и сплющенной коляской лежал в кювете, машину взрывом опрокинуло на бок.

Среди пограничников оказались раненые. Один — тяжело. Его несли на руках к первой машине.

— Поедем с ними, — дернул меня за рукав Володька. — Понял? Лезь на машину.

На машину, которая была к нам поближе, нас не пустили. Пограничник оттолкнул Володьку прикладом.

— Куда?! Назад! Нельзя, не разрешается! — грозно заорал он.

— Ты что, чокнутый! — возмутился Володька, готовый вступить в драку, но тут еще два пограничника вскинули оружие. Они глядели на нас молча, волками. — Вот гады, — ожесточенно плюнул Володька. — Звери, а не люди. Давай на первую, там командир.

У головной машины пограничники сгрудились возле тяжелораненого, делали перевязку. Володька подсадил меня в кузов и взобрался сам. Мы сели на скамью спиной к кабине. Раненого осторожно подняли на плащ-палатке в кузов, уложили на днище. Нас заметили, когда машина тронулась. Пограничник с тремя треугольниками на петлицах, с медалью «За отвагу» на груди, взглянув на нас, даже рот открыл от удивления.

— Вы откуда? Кто такие?

— Товарищ старший сержант... — начал было Володька.

Пограничник не стал его слушать, перегнулся за борт к кабине и крикнул:

— Товарищ капитан, у нас прибавка! Двое...

Командир пограничников немедленно вылез из кабины, занес ногу в запыленном хромовом сапоге за борт и легко вскочил в кузов. Второй раз за сутки я подивился человечьим глазам: глаза девушки-санинструктора запомнились мне и вот глаза капитана... У командира пограничников были глаза рыси — светлые, жестокие. Но такими они были только первое мгновение. Рассматривая нас, капитан подобрел, и в его вопросе прозвучала не угроза, а скорее насмешка.

— Кто такие? Дезертиры, раненые?

На нем была серая, выгоревшая на плечах коверкотовая гимнастерка, перехваченная широким комсоставским поясом с медной, в форме пятиконечной звезды, пряжкой. На груди красовались орден Боевого Красного Знамени с облупившейся эмалью и медаль «За боевые заслуги».

— Товарищ капитан, я глухой... — сообщил Володька с виноватой улыбкой. — Меня оглушило, три снаряда рядом... Наверное, перепонки лопнули.

Командир пограничников сочувственно закивал головой.

— А этого человека мы задержали, — показывая на меня, продолжал боец. — Ехал на мотоцикле оттуда, с немецкой стороны. Говорит — диверсант, наш, советский, везет какое-то сообщение! — Капитан бросил на меня пронизывающий взгляд, и на мгновение его глаза снова стали похожи на глаза рыси, приготовившейся к нападению из засады. — Ну, наш старший лейтенант приказал мне доставить его до моста. Поскольку я глухой и нога у меня... — Володька виновато и беспомощно развел своими ручищами.

— Понятно... — Капитан по-прежнему испытующе, но уже насмешливо смотрел на меня. — Он правду говорит? Ты в самом деле советский диверсант?

Нет уж! Хватит с меня «диверсанта». Я закаялся употреблять это слово. Я молчал. Теперь я имел право и даже обязан был молчать.

— Он нам признался сам, — ухмыльнулся Володька. — Мы его чуть не расстреляли. Понимаете, товарищ капитан, он был в немецкой форме, а когда подъехал к нам, сбросил мундир, надел гимнастерку. Брюки и сапоги у него так и остались немецкие...

Капитан оглядел мои ноги, сложил губы трубочкой, протяжно свистнул. Он явно развеселился. Глядя на своего командира, старший сержант также пришел в хорошее настроение, заулыбался.

— Что ты должен сообщить нашим? — переходя на дружеский, интимный тон, спросил Меня капитан. — Не бойся, мне ты можешь сказать.

Мне не понравилась назойливость пограничника. Какого черта он лезет со своими вопросами? Меня сопровождает конвоир. Значит, довези, сдай в штаб и дело с концом, ты свою задачу выполнил.

Однако мое молчание, видимо, только раззадоривало любопытство капитана. Он не отставал, лип ко мне.

— Если ты не обманываешь, то ты герой, тебя должны наградить орденом. Я сам подам рапорт. Ведь не с пустяком же ты ехал?

— Товарищ капитан, я вам скажу позже.

— Почему не сейчас?

— Доедем до моста...

— А что — мост? — впился в меня глазами пограничник.

Я молчал. Доброжелательность на лице капитана сменилась разочарованием, враждебностью. Чем-то озабоченный, что-то решая, он посмотрел вперед на дорогу.

— Ему нечего сказать, — заявил пограничник, поворачиваясь к нам. — Он врет, водит нас за нос, думает выпутаться. Он немецкий диверсант!

Володька понял, пожал плечами — кто его знает, может быть, и так.

— Его послали взорвать мост в тылу у наших, — взвинчивал себя капитан. — Таких нужно стрелять, как бешеных собак, на месте. И я тебя прикончу, слышишь? — он вытащил из кобуры свой ТТ. — Сейчас пулю получишь!

— Не надо, капитан, — запротестовал Володька, заслоняя меня своим плечом. — Довезем, там разберутся...

— Говори правду, мерзавец! Говори!

Дуло пистолета было обращено на меня, но я смело глядел в глаза капитана. Не такой он простофиля, чтобы застрелить «языка». Кроме того, у меня был опыт, меня уже раз расстреливали... А он ярился, психовал.

— Говори!!

Как-то еще до войны отец сказал мне: «Берегись дурней. Самая страшная авария — столкновение с дураком». Неужели сейчас был именно такой вариант? Мои мысли прервали выстрелы, раздавшиеся впереди, и крики: «Стой1 Стой! Остановить машину!» Капитан оставил меня в покое, нагнулся к дверце кабины, что-то сказал шоферу и, выпрямившись, закричал, грозя кому-то пистолетом:

— С дороги! Выполняю спецзадание генерала. Товарищ капитан, не имею права задерживаться. У меня «язык» — немецкий штабной офицер. Не имею права задерживаться!

Машина замедлила ход, но прошла, не останавливаясь. Я увидел позади стоявшего на обочине и сердито глядевшего нам вслед командира с расстегнутым воротником гимнастерки и рассеявшихся по полю бойцов, копающих окопы.

— Вот еще герой мне нашелся, — гневно фыркнул командир пограничников. — Оружием грозит... Своих людей растерял, я ему оборону держать должен.

— Хватит! — сердито поддержал капитана старший сержант. — Мало наших на границе полегло... Где они были тогда?

Слова старшего сержанта не удивили меня. Пограничники в первые часы и дни войны приняли на себя удар намного превосходящих сил противника и сражались героически. Видать, и этим досталось... Да и совсем недавно они попали в переплет, едва ушли от гитлеровских танков. Нет, капитан, можешь кричать на меня, можешь грозить пистолетом, а я на тебя не в обиде. Не будь только дураком...

— Стой! Стой! Стрелять буду! — раздался впереди тонкий, отчаянно-требовательный голос.

Капитан вскочил, закричал:

— С дороги!

— Стой!!

Взвизгнули тормоза, машина остановилась. Из-за резкого торможения мы чуть не вылетели из кузова. Лежавший без сознания раненый пограничник застонал. Я быстро оглянулся и увидел перед машиной, почти у самого радиатора девушку в военной форме с пистолетом в руке. Она стояла, широко расставив ноги, с решительным, неустрашимым видом. Я узнал ее...

— Капитан, вы должны взять тяжелораненого. Это командир полка, майор.

— Давай! — после секундного колебания согласился пограничник. — Старший сержант, помогите ей.

Старший сержант и несколько молчаливых пограничников открыли правый борт, прыгнули на землю. Остальные по знаку командира потеснились, освобождая место. Майора положили рядом с тихо стонавшим раненым пограничником.

— Спасибо, капитан, — сказала девушка, вылезая на машину.

Она тотчас же присела на корточки, склонилась над раненым. Как она извелась за эти сутки! Я глазам своим не верил — кожа да кости. Лицо стало еще темней, точно обуглилось на солнце. Только глаза остались прежними. Сколько в них было доброты, сочувствия, страдания, когда она, бережно поддерживая рукой голову раненого пограничника, подкладывала под нее свою свернутую шинельку...

Где же я видел такие лица и глаза? Почему мне был знаком этот нежный изгиб тонкой шеи? И я вспомнил наконец... Лицо девушки было похоже на лик скорбящей богоматери с темной иконы древнего письма. В первое мгновение я даже испугался такого необычного сравнения, но тут же убедился в его точности. Мой школьный товарищ, мечтавший стать художником, увлекался творениями старых мастеров кисти. Кроме многочисленных репродукций церковных фресок, палехских миниатюр, у него имелось несколько настоящих икон, раздобытых где-то на Севере, в глухих кержацких селах. Я не раз высмеивал его, называл новоявленным богоискателем и поражался, как может он восхищаться этой поповской рухлядью, а он горячился, убеждал, что религия тут ни при чем, что это произведения искусства, шедевры старых мастеров, запечатлевших не божественное, а общечеловеческое. Андрей Рублев, ангелы с иконы псковской школы, Палех... Я глазел на закопченные, потрескавшиеся, покрытые пятнами от сырости лики, смотревшие на меня с цветных репродукций, на тонконогого всадника в развевающемся плаще, поражающего игрушечным копьем крылатого змия, и недоумевал — что же здесь общечеловеческое? Сейчас я видел перед собой живое лицо, темное и скорбное, как у тех, на иконах, вобравшее, впитавшее в себя страдание всех матерей на свете. Нет, не богов писали безвестные, даровитые богомазы-самоучки.

— Ну, ты отважная девчина, — капитан тряхнул головой, не то одобряя, не то порицая храбрость девушки. — А если бы не остановились... Стреляла бы?

Санинструктор подняла на него печальные глаза.

— Не знаю... — призналась она. — С места я бы не сошла.

— Могли бы задавить.

Девушка рассеяно пожала узкими, покатыми плечами, — могли, конечно. Видимо, ее не очень-то трогала своя личная судьба. Она снова наклонилась к раненому пограничнику, подняла его руку, сжав ее пальцами у запястья, слушая пульс. Грустно покачала головой и, вынув из сумки кусочек бинта, смочив его водой из фляги, вытерла губы раненому.

— Как звать тебя? — спросил капитан, приглядываясь к девушке.

— Зульфия.

— Цыганка?

Очевидно, этот вопрос был неожиданным для девушки или, наоборот, ей часто задавали его. Она засмеялась, показывая великолепные белые зубы, отрицательно покачала головой.

— Какая национальность? — допытывался капитан.

— Советская... — все еще улыбаясь, ответила Зульфия, — Я метиска. Отец грузин, мать украинка, имя азербайджанское, выросла в Тбилиси.

— Полукровка, значит... — усмехнулся одной щекой капитан.

Это было, пожалуй, грубо даже для солдафона. Так говорят о лошадях, животных. Все же балда капитан... Девушка утвердительно кивнула головой, но тут же опомнилась, и ее смуглый лоб перерезала морщинка.

— Товарищ капитан, а вы что, чистых арийских кровей?— спросила она удивленно и не без ехидства. — Имеете диплом с племенной выставки или справку о расовой благонадежности ваших предков до седьмого колена?

Я даже ахнул, услышав такое. Как она его подколола! Умна, много читала, язык, что бритва. «Справка о расовой благонадежности...» Я знал, гитлеровские ученые додумались до такой глупости, в Германии выдавали такие справки и именно «до седьмого колена». Обладатель справки считался истинным арийцем. Но знал ли об этом командир пограничников, дошел ли до него весь яд язвительного вопроса девушки?

Капитан словно поперхнулся, даже порозовел от смущения. Зульфия заметила это, сжала губы, чтобы сдержать победную улыбку: усталые, воспаленные глаза ее смеялись. Но, видимо, капитан ей все же нравился. Еще бы, такой молодец, щеки — кровь с молоком, боевой орден на груди! С бессознательным женским кокетством девушка подняла руку, и тонкими пальцами начала поправлять растрепавшиеся черные волосы.

— Зеркальце дать? — спросил капитан.

— Пожалуйста, — вспыхнула Зульфия. — Я свое давно потеряла.

Она не стала ахать и охать по поводу своего «ужасного вида», как это делает большинство девушек в таких случаях. Поглядев в зеркало, Зульфия только качнула головой, и глаза ее стали тоскливыми. Она сейчас же вернула зеркальце капитану. Вид ее действительно был ужасен. Но и такая, одетая в помятую, припорошенную пылью гимнастерку, мужские кирзовые сапоги, подурневшая от недосыпания, подавленная беспрерывным, похожим на бегство отступлением наших войск, и такая — измученная, несчастная, отчаявшаяся Зульфия была прекрасна!

Кажется, капитан понимал, чувствовал это. Может быть, он, как и мой товарищ-художник, разбирался в искусстве древних мастеров-иконописцев, может быть, просто был поражен ее необычной, редкостной красотой — не знаю, но я безошибочно угадал, что девушка нравится ему. Мне почему-то было больно сознавать, что их уже связывают первые нити приязни, пусть непрочные, пусть еще ничего не значащие, но уже возникшие. Да, мне было больно, я, кажется, завидовал, ревновал. Я думал, каким бы взглядом наградила меня Зульфия, если бы узнала, кто я и что вынес этой ночью. Терпи, казак. Терпи, тайный рыцарь Родины...

— Товарищ капитан, а почему я должна была угрожать оружием вашему шоферу? — спросила вдруг Зульфия строго. — Почему вы сразу не остановили машину?

— Милая моя! — весело воскликнул капитан. — Имеется по меньшей мере три уважительных причины. Ты сама видишь, машины переполнены. Во-вторых, я выполняю спецзадание генерала и очень спешу, — он мельком, но тревожно взглянул на часы. — И в третьих, мы везем важную птицу, пойманного диверсанта, который, надо надеяться, вынужден будет сообщить нам оч-чень интересные и важные сведения.

Неужели капитан верил в то, что говорил обо мне? Я уже не обижался, нет, не до обиды мне было, но мне трудно было допустить, что боевой командир настолько наивен или глуп. Я захотел заглянуть ему в глаза, но капитан перегнулся через борт к кабине.

Зульфия, стоило ей пробежать глазами по сидевшим в машине, сразу же поняла, кого следует считать «важной птицей», — только у меня одного не было оружия. На мне немецкие брюки, сапоги... Наши взгляды встретились. Она смотрела на меня испуганно, изумленно, чуточку приоткрыв свой маленький рот, словно девочка-дошкольница, увидевшая настоящую бабу-ягу.

Меня немножко рассмешило это, я улыбнулся ей, но, надо думать, улыбка получилась не такой, как я хотел, а жалкой, просительной.

— Не бойтесь, Зульфия, я совсем не тот, за кого меня принимают.

— Заткнись! — грозно крикнул капитан, поворачиваясь ко мне. — Рассказывать будешь у генерала.

«Он — дурак», — твердо и окончательно решил я.

— Ну, что у тебя? — раздраженно спросил капитан у вылезшего из кабины шофера. — Пошевеливайся! Ччерт возьми... — Он недовольно взглянул на часы.

А Зульфия все еще не могла оторвать глаз от меня. Теперь ее губы были сжаты и лицо выражало не испуг, удивление, а гадливость и горячую, страстную ненависть. Я закрыл глаза и отрицательно покачал головой, пытаясь без слов дать ей понять, что она ошибается. Не помогло. Однако в глазах девушки появилось еще одно новое выражение: что-то во мне, в моем облике, видимо, озадачило ее, и тонкая морщинка снова появилась на ее лбу. Неужели запомнила?.. Я не ошибся — она узнала меня.

— Постойте... — сказала Зульфия, вздрогнув и слегка отпрянув назад. — По-моему, я его где-то видела. Ну, конечно, видела!!

— Вот как! — обрадовался и сразу подобрел капитан. — Где? — Он повернулся ко мне. — Она видела тебя?

Я молчал, решая, стоит ли мне рассказать капитану все начисто. Пусть даже не поверит он, сочтет мой рассказ наспех придуманной легендой, но Зульфия уже не сможет смотреть на меня такими жесткими, ненавидящими глазами. Она умна, почувствует в моих словах правду, догадается о многом. Однако мысль о том, что я во что бы то ни стало хочу выглядеть в глазах девушки романтическим героем, стремлюсь вызвать у нее восхищение и симпатию, эта мысль удержала меня.

— По-моему, он был в гражданском. — Не спуская с меня глаз, Зульфия облизала губы и добавила: — Да, он был одет в гражданский костюм.

— Сестра, ты что, видела его раньше? Знакомый? — спросил вдруг Володька, следивший за выражением лица девушки. — Скажи? Я ведь глухой. А то капитан, вижу, злится А чего злиться-то — приедем на место, выясним.

— Это — конвоир, — объяснил капитан девушке. — Они захватили диверсанта, когда он переодевался в советскую форму. На горячем...

— Да, я видела его, — с готовностью кивнула головой Володьке девушка. — Это было в Беловодской. Он не хотел взять раненого. Я просила...

— Ты говоришь — не хотел взять раненого? — снова спросил мой конвоир и напрягся всем телом, ожидая ответа.

— Не хотел...

— Она правду говорит? — обратился ко мне капитан неожиданно мягким, прямо-таки ласковым тоном.

Я начал снова заводиться, зло меня взяло. Процедил сквозь зубы:

— Правду.

— Сволочь. Г ад! — саданул меня локтем в бок Володька, прочитавший ответ на моих губах. Чуть мне ребро не сломал, медведь проклятый...

— Значит, тебе пришлось оставить в Беловодской тяжелораненого, и этот тип находился там? — продолжал расспрашивать девушку капитан. — Где? Во дворе? В хате? Это очень важно...

— По-моему, он какой-то родственник старика.

— Даже так... Ты помнишь тот двор, хату?

— Конечно! Это на той улице, по которой проходит шоссе, почти в центре станицы. Маленькая хатка, колодезь с журавлем.

— Правду она говорит? Не ошибается?

«Ну, на это — дулю с маком, капитан. Я даже твоему генералу о конспиративной квартире ничего не скажу. А раненого лейтенанта все-таки брать нельзя было... Одного пожалеешь — десять других можешь погубить. Вот она мудрость инструкции! Не глупые люди ее составляли, опытные». Я взглянул на Зульфию и не мог сдержать тяжелого вздоха.

— Почему ты в этой хате находился? Кто тебе старик, кем приходится?

Новый следователь... Третий допрос. Я даже улыбнулся.

— Потерпите, товарищ капитан, приедем к мосту, вы все узнаете.

Володька понял, что я сказал, поспешно заявил:

— Вот, вот, он и нашему старшему лейтенанту все про мост твердил.

— Суду все ясно, — удовлетворенно заключил капитан. — Подождем до моста... Только учти, ты для меня переодетый фриц, диверсант, я ни одному твоему слову не верю. И обращаться буду соответственно...

Он умолк, прислушиваясь. Самолеты гитлеровцев уже сделали несколько ходок на восток, но пролетали каждый раз очень высоко и стороной. Сейчас глухие взрывы раздавались позади нас, на западе. Они не умолкали.

— Авиация противника усиленно обрабатывает передний край, — словно гордясь своим умением по звукам боя определять расстояние, бодро сообщил старший сержант.

Капитан укоризненно посмотрел на подчиненного.

— Чему обрадовался, товарищ старший сержант? Там льется кровь защитников Родины. Забыл, как мы сражались на границе один против ста?

Старший сержант, видимо, почувствовал себя неловко, забегал глазками. Капитан, поглядывая на небо, с горечью продолжал:

— А нашей авиации не видно... Где вы, соколы, черт бы вас побрал! Вот тебе и война малой кровью, чужой земли не хотим, но и своей не отдадим...

Честное слово, мне показалось, что командир пограничников фальшивит. Может быть, потому, что я всегда недолюбливал громкие слова, пышные фразы, ложный пафос. Впрочем, что требовать от такого капитана. И тут я услышал простые, бесхитростные слова, больно отозвавшиеся в моем сердце:

— А там наши ребята...

Это сказал Володька. Он не слышал взрывов, но, очевидно, понял, о чем говорят капитан и старший сержант, и, поднявшись, стиснув зубы, смотрел на запад.

Застонал, приходя в себя, раненый пограничник, открыл глаза.

— О-о-о! Вас-с... Май...

Бойцы-пограничники, сидевшие все время молча и неподвижно, с суровыми лицами, повернули головы к раненому товарищу. Это были здоровые, плечистые, подтянутые ребята, один к одному, на подбор — в пограничные войска слабаков не посылают, и надо отдать справедливость капитану, дисциплина в его отряде была образцовой — бойцы и в машине вели себя точно в строю.

— Ва-ас... О-о-о! Вас... — стонал раненый.

Мне показалось, что старший сержант растерянно, вопрошающе взглянул на своего командира.

— Не слышишь? — сердито сказал тот. — Он тебя зовет, Василий. Дружок твой... Напои его. — И крикнул шоферам, копавшимся в моторе нашей машины: — Конец будет?

Раненый пограничник не смог сделать и двух глотков из горлышка фляги, поперхнулся, пустил пузыри, застонал и умолк, видимо, потеряв сознание.

«А все-таки, почему они сидят, точно воды в рот набрали?» — подумал я, рассматривая лица пограничников. Может быть, я не подумал, а произнес это вслух, потому что капитан, словно отвечая на мой вопрос, весело окликнул своего бойца:

— Василенко, что молчишь? О женке думаешь?

— Так точно, товарищ капитан, — отозвался Василенко.

— А ты Семиколенов? Тоже свою Катюшу вспоминаешь?

— Так точно, товарищ капитан.

— Не волнуйся, никуда не денется твоя баба. Как это в песне поется: «Береги страну свою родную, а сосед Катюшу сбережет...»

Капитан щелкнул пальцами, и его бойцы, точно по команде, дружно засмеялись.

— Почему мы стоим? — морщась от боли, тихо произнес майор. — Капитан? И, кстати, прекратите ваши пошлые шутки...

— Сейчас поедем, товарищ майор, — успокоил его командир пограничников. — А шутки... Приуныли мои ребята, хотел развеселить. — Он взглянул на часы, поднялся и крикнул шоферам: — Под расстрел меня хотите подвести, разгильдяи, хрен вашей капусте!

Вынужденная задержка беспокоила меня не меньше капитана. К счастью, мотор завелся, и мы двинулись вперед.

Зульфия проверила, пульс раненого пограничника, качнула головой.

— Не дотянет? — спросил капитан.

— Боюсь...

Но раненый очнулся, застонал, забормотал что-то невнятное. Зульфия заботливо наклонилась к нему.

— А ведь мы с тобой так и не познакомились, — торопливо сказал капитан, протягивая девушке руку. — Капитан Павлов, без пяти минут майор, представлен к третьему ордену, второй должен вручить наш генерал сегодня.

Зульфия пожала руку капитану и в тон ему отрекомендовалась:

— Санинструктор Гогодзе, без пяти минут врач, второй медали не имею, к первой пока не представлена...

Он прекрасно понял, что девушка высмеивает его хвастовство, но не обиделся и, смеясь глазами, долго тряс ее маленькую руку.

— Значит, студентка мединститута?

— Бывшая, ушла с третьего курса.

— Комсомолка-доброволка, — усмехнулся одной щекой (странная все-таки у него улыбка) капитан Павлов, — Молодец, хвалю за храбрость! Покажи-ка свою пушку. У тебя трофейный, кажется?

Командир пограничников спрашивал о пистолете девушки. Зульфия осторожно вытащила из сумки «вальтер», подала капитану. Он подбросил трофейный пистолет на ладони.

— Махнем? У меня ТТ...

— Не выгодно вам. В обойме всего два патрона.

— Только два? — удивился Павлов. Он вынул обойму, высыпал на ладонь патроны, подбросил их, как камешки. — Зачем же таскать, если только два патрона?

Девушка ответила не сразу. Я увидел тоску в ее глазах.

— Мне больше не нужно...

Капитан понял, застыл, жадно глядя в лицо девушки. Он ел ее своими рысьими глазами. И, кажется, в эту минуту он восторгался ею.

— Неужели? — хрипловато произнес он и точно проглотил горьковатый комочек, внезапно оказавшийся во рту. — Не испугаешься смерти?

— Что я? Моя смерть... — печально-насмешливая улыбка скользнула по губам девушки. — Сколько погибло, умерло на моих глазах, на руках у меня за эти дни. Люди какие! Думаете, лучше будет, если плен? Для девушки? Нет! Это было бы ужасно... Не хочу! — Черные запекшиеся губы Зульфии задрожали, она прикусила нижнюю, вытерла слезы кусочком бинта и добавила, всхлипывая жалобно, по-детски: — А наши все отступают, отступают, бегут почти от самого Ростова. Не могу видеть... Сил нет.

— Неужели вы решитесь? — тихо спросил капитан, впервые обратившись к Зульфии на вы. — Смерть — это конец всему... А плен... Все-таки жизнь. Такая молодая...

Девушка не ответила. Наша машина остановилась, снова заглох мотор.

— Капитан, слышишь, капитан, — открыл глаза майор. — Брось! Не играй у нее на нервах. Вези скорей.

Лежащий рядом с майором боец-пограничник застонал и, хватая губами воздух, забормотал свое, непонятное. Мне показалось, что я различаю некоторые слова, хотя он и не договаривал их.

— Живей! — крикнул шоферам капитан, торопливо вставляя патроны в обойму.

— Что он говорит? — толкнул меня локтем Володька, напряженно следивший за движением губ раненого.

Поразивший всех нас выстрел раздался в то мгновение, когда Зульфия нагнулась к раненому, а капитан ударом ладони загнал обойму в ручку «вальтера».

Пуля попала в голову пограничника. По телу раненого пробежала судорога, и оно замерло. Все оцепенели от неожиданности.

— Ш-што? — вскрикнул побледневший капитан. Недоумевая, видимо, не в состоянии поверить в то, что произошло, он посмотрел на трофейный пистолет и гневно швырнул его под ноги Зульфии.

— Мальчишка! — послышался отчетливый голос майора. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами. «Военная косточка», он знал, что может случиться, когда играются с оружием.

— Капитан... — Володька моргал глазами, точно стараясь стряхнуть что-то прилипшее к его ресницам. — Знаешь, капитан, за это... будут судить.

Старший сержант, не проронивший ни слова, нервно вертел головой, точно воротник гимнастерки стал вдруг тесен, душил его. Бойцы-пограничники сидели по-прежнему молча, напряженно невозмутимые, но на их лица словно упала тень. Один, тот, чьи колени упирались в мои и чей недружелюбный взгляд я несколько раз улавливал на себе, угрюмо покосился на вытянутое тело товарища. Другой, сидевший у заднего борта, поднял на секунду лицо к небу и что-то прошептал беззвучно. Точно слова молитвы...

— Он мертв, — сказала Зульфия, опуская руку убитого.

Капитан, бледный, отрешенный, не обращая ни на кого внимания, опустился на одно колено и прикоснулся губами к щеке мертвого.

— Вот оно, трофейное оружие... Прости, Иванов... Прощай, Иванов, боевой мой товарищ, друг.

— Разве не бывает несчастных случаев? — заторопился с оправданием своего командира старший сержант. — Он все равно бы... Сколько крови потерял. Не жилец на белом свете.

Что я видел, что слышал? Товарищи... Несчастный случай? Неумелое обращение с трофейным оружием? Неправда! Ведь капитан Павлов убил, умышленно прикончил своего раненого бойца, пробормотавшего вдруг немецкие слова. Раненый просил воды: «вас...» это «вассер». Он обращался к богу: «Май...» это «майн готт», он звал свою мать: «му...» — «муттер».

И на меня хлынуло волной все, что исподволь накапливалось в сознании, что неясно, но все сильней и сильней тревожило меня с тех пор, как я увидел рысьи глаза командира пограничников. «Гитлеровцы! Сидящие со мной в машине пограничники — переодетые в нашу форму гитлеровцы, капитан Павлов — гитлеровский офицер!» Мне показалось, что наша машина с полного хода валится в кювет, опрокидывается.

Но машина стояла на месте. Мчались мои мысли, обгоняя одна другую, споря, опровергая, разъединяясь по многим руслам, сливаясь воедино. Все события с того момента, как старший лейтенант-артиллерист произнес, опуская бинокль: «Кажется, это наши... Откуда они взя-лись?» — все эти события в обратной последовательности замелькали перед моими глазами, как на экране, точно они были засняты на пленку, и киномеханик пустил пленку не с начала, а с конца. Капитан Павлов стреляет в своего раненого, произносящего в бреду немецкие слова, из своего немецкого пистолета (очевидно, это имеет для него какое-то значение — свой поражен своей пулей). Поэтому-то он и попросил Зульфию показать ему «вальтер». Убийству раненого предшествует не случайно затеянный разговор о жизни, смерти, самоубийстве. Капитан неприятно поражен и в то же время восхищен решением девушки не попадать живой в руки врага. Своим презрением к смерти «полукровка» поставила себя выше него, немецкого офицера, арийца — все-таки она женщина, слабый пол, и мужское самолюбие задето. Его начинает беспокоить бормотание раненого — угроза разоблачения. Слова Зульфии о справке расовой благонадежности заставляют капитана смутиться, покраснеть (он-то в свое время получал такую справку!). Принято решение взять на машину Зульфию и русского раненого. (Боялся, что девушка не сойдет с дороги и, кроме того, сообразил, что Зульфия на машине отличная маскировка). Он не выбрасывает меня и Володьку из машины, поняв, что я для него, кто бы я ни был — советский разведчик или попавший в плен к русским немецкий диверсант — неожиданная, восхитительная находка, огромная ценность. Он инсценирует бой с якобы преследовавшими его немецкими танками и мотоциклами. (Мотоциклисты явно переусердствовали в спектакле, и один или два из них поплатились жизнью за это. Что ж, всего предусмотреть нельзя, в таком деле могут быть жертвы). Он выбрал время для начала операции — не ночь, а раннее утро. Дело не только в том, что ему нужно было, чтобы русские на передовой линии увидели, в какую форму одеты солдаты на машинах, имелся еще точный психологический расчет, ведь не днем, а ночью совершается большинство обдуманных преступлений. «Яко тать в нощи...» А тут в открытую, при белом свете дня! Кто подумает, решится заподозрить? Неясным было одно: почему самолет сбросил бомбу на машины? Ошибся? Не предупредили летчиков? На этот раз не сработала хваленая немецкая предусмотрительность, пунктуальность? Все остальное сходилось... Гитлеровцы! Я ехал с ними. С теми, кто должен захватить мост на реке Равнинной? Возможно... Конечно! Несомненно!! Это — они... Макс не знал подробностей, он высказал предположение: может быть, парашютный десант... А они на машинах!

Всё сходилось, и всё же мне трудно было поверить. Я испытывал странное чувство нереальности всего происходящего, знал, что еду с гитлеровцами, и не мог окончательно убедить себя в этом. Возможно, «капитан Павлов» обладал способностью внушения. Я не мог представить его иным и, если бы он внезапно оказался одетым в форму гитлеровского офицера, я бы воспринял это как нелепый маскарад. Мне, видимо, недоставало еще какого-то крохотного доказательства, подтверждения, и я его тотчас же получил. Даже в эти трудные, ошеломляющие мгновения моя башка работала четко, на все каналы, на все извилины. Не успел «капитан Павлов» сложить руки на груди убитого и подняться, как я наклонился к сидевшему напротив меня «пограничнику» и тихо шепнул ему по-немецки: «Другого выхода не было...» Громила встрепенулся, точно его шилом кольнули, изумленно и испуганно вытаращил на меня глаза. Он знал немецкий...

Теперь я уже не сомневался, знал твердо — гитлеровцы. И понял, что все пережитое мной до сих пор, все мои удивительные похождения — детский лепет на лужайке, и что самое главное и страшное только начинается. «Спокойно! — приказал я себе. — Игра еще не проиграна. Что знает о тебе «капитан Павлов»? Начнем с этого...»

«Капитан Павлов» знал обо мне многое... Ему, возможно, сообщили (наверняка!) о похищении мотоцикла и более чем странном поведении связного, исчезнувшего вместе с раненым танкистом. Он знал, что мне нужно во что бы то ни стало и как можно скорее добраться до моста на реке Равнинной... Ему известно, где я находился за несколько часов перед тем, как гитлеровские войска заняли Беловодскую. Он легко может найти (Зульфия, Зульфия!..) хату Ивана Тихоновича... Еще что? То, что я сменил мундир на гимнастерку. Всё? Нет, еще, по-видимому, и то, что я прекрасно владею немецким языком. Может, это и было одной из причин, заставивших его пристрелить раненого. Теперь всё, итог подбит, подводим черту.

Минуточку! «Капитан Павлов» предполагает, что я советский разведчик и везу своим какие-то важные сведения о противнике. Бог с ним, пусть не сомневается... Но может ли он предположить, что эти важные сведения касаются того сверхсекретного задания, которое поручили ему? Исключено! Да, он знает, что я стремлюсь к мосту, и это его смущает, но он не может допустить даже мысли о том, что план операции, разработанный в обстановке строжайшей военной тайны и известный до начала ее осуществления, — до утра сегодняшнего дня — лишь двум-трем высшим гитлеровским офицерам, еще ночью стал достоянием советской разведки. Ведь и Макс ничего не знал, он сделал всего лишь логический вывод: если план наступательных действий на завтрашний день разрабатывается с учетом того, что танки должны пройти по неповрежденному мосту с ходу, то кто-то должен захватить мост еще до появления танков и помешать советским саперам взорвать его. И он, Макс, знал еще и о существовании дивизии «плаща и кинжала»...

«Капитану Павлову» было известно обо мне много, очень много, но не главное — то, что я знаю о нем всё. Выгодно ли мне это? Увидим... Пусть пока пребывает в уверенности, что он для меня по-прежнему бравый, бесстрашный командир отряда советских пограничников, выполняющих какое-то спецзадание какого-то генерала.

Машина тронулась. Мне захотелось взглянуть на того, с кем выпало мне, образно выражаясь, скрестить шпаги, но я не мог заставить себя сделать это. «Капитан Павлов» чем-то подавлял меня, расслаблял мою волю. Мне казалось, что стоит нашим взглядам встретиться, и он отгадает все мои мысли до донышка. Может быть, его проклятые рысьи глаза и вправду обладали какой-то силой внушения, и я ощущал эту силу.

Все-таки я заставил себя взглянуть на него, выдержал ответный взгляд и даже улыбнулся скорбно, понимающе. Сам не знаю, как это получилось, но неясная, загадочная улыбка пришлась к месту. Она сбила с толку «капитана», глаза его расширились, какие-то светлые 'шторки приоткрылись в них, он точно спросил ими испуганно: «Ты что? Ты кто?» — «Кто, кто... — ответил я ему также одними глазами. — В том-то и дело, приятель. Поломай свою арийскую голову хорошенько!»

Я перевел взгляд на притихшую, печальную Зульфию, и необычная красота девушки снова поразила меня, обдала сердце радостным теплом и грустью. Не сможет она помочь мне. А я? Смогу ли я спасти ее, раненого майора, Володьку и тех многих, которых я не знаю, но чья судьба волей случая вверена мне? Невольно повел взглядом по рядам «пограничников» — сидят здоровые, мускулистые, настоящие волкодавы, только без ошейников.

«Капитан Павлов» решил разрядить похоронную атмосферу. Я услышал его бодрый голос:

— Зульфия, «не грусти и не печаль бровей». («Знает, сукин сын, Есенина», — мысленно отметил я). Пулю злую не вернешь, товарища не воскресишь... Ты лучше мне посочувствуй — могут разжаловать, и вместо того, чтобы орден дать, в штрафбат упекут. Эх, все равно где воевать, где голову сложить, только бы фашистов одолеть!

«Старший сержант» обрадовано и глуповато засмеялся.

Все-таки на моих глазах творилось что-то невероятное, не укладывавшееся в сознании: молодой гитлеровский офицер среди бела дня ехал по нашей земле, в тылу у наших войск, вез своих волкодавов, большинство которых не знало и одного русского слова, лицедействовал как мог и даже весело кокетничал с умной советской девушкой, зная, что готовит ей гибель и жаждет этой гибели! Я искал слово, которое бы точно и полно определило сущность «капитана Павлова», и не находил. Даже такие слова, как авантюрист, зверь, садист, изверг, чудовище, казались мне слишком слабыми, бледными для него. И вдруг меня осенило: так называемый «сверхчеловек»! Вот оно!

Я вспомнил, что знал о философии Ницше, расовой теории, и понял, что голова «капитана Павлова» набита этой наукообразной чепухой до отказа. Да, без сомнения, он казался себе сверхчеловеком с голубой арийской кровью в жилах, которому от рождения дано право повелевать «низшими» расами, решать, кому из них жить и кому исчезнуть с лица земли. Он упивался этим кажущимся превосходством, и оно придавало ему надменности и отваги. Опасность щекотала ему нервы, он гордился своей храбростью, ему казалось, что таким бесстрашием может обладать только истинный ариец. Он ненавидел тот мир дружбы, братства народов, который я любил, презирал те книги, какими я восхищался, считал вздором то, что мне представлялось вершиной человеческой мысли. Глядя на нашу плодородную землю, он был убежден, что это уже его земля, его жизненное пространство, — ведь Гитлер не раз хвастливо заявлял, что немецкий солдат уже не отдаст противнику того, что он сумел захватить. Да, торжество «сверхчеловека» не знало пределов... Я понял также, что не впервые сменил свой мундир на форму советского командира, что на его боевом счету имеется, возможно, не одна удачная диверсия. Что говорить, передо мной, новичком, был опытный, матерый противник. Однако я не пал духом. Воля к победе решит всё. У меня эта воля была. И я начал игру с «капитаном Павловым» хладнокровно, точно, ничего не упуская из своего внимания, не страшась мелких проигрышей, твердо зная, что главная, решающая ставка еще впереди.

Так проехали мы оставшиеся до моста километры. Утро было ярким, сверкающим, но многое я видел точно в тумане. Были сделаны еще две или три умышленные остановки. Теперь я знал причину — «капитану Павлову» нужно было прибыть к мосту за 15—20 минут до появления у реки гитлеровских танков, а они задерживались, видимо, не могли с Ходу пробить нашу оборону.

Гитлеровская авиация свирепствовала позади нас и где-то впереди, за рекой, видимо, нанося удары по подходившим к реке советским войскам. Нас самолеты обходили стороной, но однажды звено бомбардировщиков подлетело близко, и один из них начал снижаться, пикируя на нас.

— Ни с места!! — заорал «капитан Павлов», выпрямляясь и поднимая руку с пистолетом. — Сидеть на машинах! Пулеметы к бою!

Это был ужасный момент. Обе машины остановились. Зульфия закрыла лицо руками, низко пригнулась. Володька, приготовившийся было прыгать из машины, застыл, перенеся раненую ногу через борт.

— Огонь, капитан! Огонь!! — закричал он не своим голосом.

Но волкодавы огня не открыли, хотя стволы их пулеметов были направлены в сторону самолета. Они сидели, втянув от страха головы в плечи, мучительно искривив лица. «Капитан Павлов», непреклонный, с приоткрытым ртом стоял, смотрел на приближающийся самолет и словно сознательно подставлял свою грудь под вот-вот посыплющиеся с неба пули. Самолет как бы изумился, испугался его бесстрашия, задрал кверху крыло с черным крестом, отвалил в сторону.

— Капитан, почему не открыли огонь? — строго спросил майор.

— Что же вы не стреляли, олухи царя небесного?— почти одновременно крикнул Володька, впившись глазами в губы «капитана».

— А зачем его дразнить? — скаля зубы, ответил за «капитана» «старший сержант». — Вам, товарищ майор, жизнь надоела? Сбить бы не сбили, а он и те два нам так бы всыпали, что только мокрое место осталось бы.

— Столько пулеметов... — недоумевал Володька.

У меня вопросов к «капитану Павлову» не было. Всё , объяснялось просто. Летчикам было приказано не бомбить три грузовика, если находящиеся на них бойцы не прыгают с машин, не разбегаются в стороны при приближении самолетов, а, изготовив оружие к бою, остаются на своих местах. В тот первый раз, когда бомбы рвались близко, одна за другой по шоссе, и самолет, сбрасывающий их, шел прямо на грузовики, — нервы «пограничников» в самый последний момент не выдержали, они начали прыгать на землю, разбегаться. Да и сам «сверхчеловек», очевидно струхнул, растерялся, поддался панике. Гитлеровский летчик понял свою ошибку, когда бомба была уже сброшена...

Да, вопросов у меня не было, но когда «капитан Павлов» озабоченно взглянул на часы, я сказал, словно считая нужным по-дружески напомнить ему кое о чем:

— Товарищ капитан, так можно и опоздать...

И снова быстрый, испуганный взгляд на меня, и снова в ошалелых глазах немой вопрос: «Кто ты?»

Мне удалось бросить еще одно семя сомнения в душу «капитана» несколько минут позже, когда высоко в небе, почти над нами, вдруг вспыхнул скоротечный воздушный бой. Два остроносых ЯКа свалились на девятку «юнкерсов» и сразу же зажгли один из них. Зульфия увидела черный шлейф дыма, тянувшийся за бомбардировщиком, и захлопала в ладошки, завопила радостно: «Сбили, сбили!»

— Черт... — с досадой пробормотал я, впрочем достаточно громко, чтобы «капитан Павлов» мог слышать.

Тотчас же сопровождавшие бомбардировщиков «мессершмитты» напали на наших истребителей, точно хотели заклевать их на лету. Один наш самолет, оставив маленький беленький зонтик, камнем пошел к земле, другой вывернулся замысловатым росчерком, ушел в поднебесье. «Мессершмитты» шныряли вокруг медленно опускавшегося на парашюте летчика, полосовали его нитями трассирующих пуль. Я наблюдал эту картину, стараясь придать лицу выражение плохо скрываемого злорадства, знал, что «капитан» боковым зрением следит за мной. Кажется, получалось. Я не без удовольствия думал о том, какой ералаш возникает в голове «сверхчеловека». Это увеличивало мои шансы на победу, хоть и ненамного. Малейшее сомнение, сама мысль о возможной ошибке, какую он допустил, сочтя меня за советского агента, неизбежно, как бы тому ни противился «капитан Павлов», притупляла его бдительность.

Я все еще не терял надежды, что возникнет какая-нибудь удачная для меня ситуация — машины задержат на КПП или их остановит какой-либо решительный командир. Тогда я крикнул бы: «Немцы! Это переодетые немцы, проверьте документы!» Пусть «капитан Павлов» стреляет в меня, но я буду кричать до последнего, привлеку внимание, и «сверхчеловек» будет вынужден еще до прибытия к мосту ввязаться в бой. Но такого удачного случая не выпадало. Нам навстречу проносились машины, шли, рассыпавшись по обочине, бойцы, однажды промелькнула эмка — я даже не разглядел, кто в ней. Пограничников не задерживали, они не вызывали подозрения, у них свои дела: держать границу позади линии фронта; ловить гитлеровских шпионов, диверсантов. «Капитан Павлов» знал, в какую форму одеть себя и свою группу.

И вот впереди нас мост...

Я его видел позавчера, когда меня везли на такой же полуторке в Беловодскую. Конечно, я особенно не приглядывался к нему, но в памяти осталось впечатление, что он не очень-то велик. Однако с тех пор, как Макс рассказал мне о плане гитлеровского командования, я столько думал об этом мосте, так к нему стремился, что, став мостом моих надежд, страхов, отчаяния, став моей судьбой и судьбой многих дорогих мне людей, он постепенно вырос в моем воображении до гигантских размеров. А он был деревянным, с невысокими перилами, длиной метров в шестьдесят — семьдесят, не больше...

Наша машина выехала на мост, и толстые доски настила загудели под колесами. Машина шла медленно, я сидел спиной к кабине и не оглядывался, но догадался, что впереди, задерживая нас, движутся повозки. Повозки были и позади нас — те же узлы и чемоданы, заплаканные дети с испуганными глазами и женщины, шагающие рядом.

«Капитан Павлов» вертел головой, зорко поглядывая вокруг. Поглядывал он и на меня, однако, я с деланным равнодушием смотрел назад, стараясь не проявлять ни своего интереса к мосту, ни своей тревоги, как будто был уверен, что «сверхчеловек» сделает всё, как надо, и мне беспокоиться на этот счет нечего. Володька сидел рядом, уронив тяжелую голову на мое плечо, храпел богатырским храпом. Зульфия задумчиво и грустно смотрела на воду. Майор открыл глаза и, точно проверяя свою память, произнес: «Река Равнинная... Да, это Равнинная». Три человека на машине, три моих друга, но ни один из них не сможет помочь мне. Это было, пожалуй, самым ужасным.

«Пограничники» оживились, завозились с оружием, сидевший напротив меня громила нервно облизал губы, взглянул на меня испытующе. Я ответил едва заметным одобрительным кивком: «Приехали, приятель...»

Как только мы выехали на бугор, «капитан» приказал свернуть влево и, удалившись метров на сто от шоссе, машины остановились рядышком. «Пограничники» быстро соскочили на землю и разбились на две группы. Я увидел, что каждый третий из них держит в руках ручной пулемет Дегтярева с примкнутым диском. Запасных дисков было много, по два-три у каждого в вещевом мешке. Судя по всему, они приготовились к длительному, упорному сражению. Неужели «капитан» решил внезапно напасть на саперов и с боем захватить мост? Нет, на это он не пойдет, пожалуй. Он придумал что-то похитрее...

«Капитан Павлов» не терял времени даром. Он приказал Зульфии собрать имеющихся вблизи раненых и пообещал, что, как только у нее будет все готово, отправить обе машины с ранеными в тыл. Девушка побежала к повозкам на шоссе, голенища сапог нелепо болтались на ее тонких ногах. Я проводил Зульфию глазами, мысленно прощаясь с нею, с ее лицом, с ее удивительными глазами. Я был уверен, что никогда больше не увижу ее.

На машине осталось пятеро: я, спавший сном праведника на моем плече Володька, раненый майор с искусанными в кровь губами, убитый гитлеровец и «старший сержант», которому было наказано стеречь меня как зеницу ока, и в случае, если я попытаюсь разговаривать, немедленно заткнуть мне глотку. Сделав необходимые распоряжения, «капитан» повел большую группу своих солдат туда, где советские бойцы, кто в нательной рубахе, кто голый по пояс, рыли окопы. Только восемь волкодавов, кажется, самых крупных и сильных, остались невдалеке от машины. Я начал будить Володьку, легонько толкая его локтем. Мне нужно было, чтобы он отвлекал внимание «старшего сержанта» и дал мне этим возможность хорошенько осмотреться.

Еще когда мы въезжали на взгорок, я заметил невдалеке От моста по правую руку от меня блиндажик и стоявшего выше бойца с биноклем. Очевидно, это был пункт саперов, заминировавших мост и ожидавших приказа взорвать его. Теперь я увидел три противотанковых пушки: одну за шоссе и две в той стороне, куда ушел «капитан». Может быть, их было больше, но я не мог долго глядеть по сторонам и к тому же меня интересовали в первую очередь саперы-подрывники и то, как просматривается с их пункта дорога на запад, откуда должны были появиться танки гитлеровцев.

Домики Равнинной — беленькие, чистенькие, с закрытыми ставнями — прятались за шеренгой могучих белокорых тополей, росших почти на берегу, и вся станица, как и Беловодская, утопала в фруктовых садах. Учитывая расстояние и возможную скорость танков, я сделал в уме несложные расчеты. Выходило, что с того момента, как танки вынырнут из-за тополей и окажутся на мосту, пройдет не более двадцати секунд... Противотанковая артиллерия — те три пушечки, какие я заметил, — успеют открыть огонь. Но останутся ли живы к тому времени артиллеристы?

Звуки усиливающегося боя доносились к нам с запада — орудийные выстрелы, взрывы бомб. Самолеты гитлеровцев кружили там, отлетали, налетали новыми волнами. Девятка наших штурмовиков, сопровождаемая несколькими истребителями, с ревом пронеслась на запад.

«Капитан Павлов» быстро шагал к машинам. Один. Его люди, сняв гимнастерки, уже начали торопливо окапываться на склоне. Они расположились на занятом ими участке не в одну линию, а кольцом — круговая оборона... «Капитан» не напрасно изучал военную тактику: позиция, выбранная им, была удачной. Даже я, профан, новичок в этом деле, понял это, а также то, что первые пулеметные очереди «пограничников» ударят по расчетам противотанковых пушек.

К нашим машинам подходили раненые.

— Ожидайте, сейчас отправим! — хрипло крикнул им «капитан». — Три бойца с пулеметом остаются у машин. Старший сержант, давайте диверсанта и этого глухого... Пойдут с нами.

Он побоялся оставить меня в машине. Уж очень большую ценность я представлял для него, и он не хотел рисковать. Теперь он не отпустит меня ни на шаг. Я прыгнул вслед за Володькой на землю, приблизился к «капитану» и сказал прочувствованно и многозначительно:

— Спасибо, товарищ капитан...

— В чем дело? — нервно и подозрительно зыркнул он на меня. — За что еще спасибо?

— За предоставленное мне счастье быть очевидцем... — перешел я на немецкий.

— Что буровишь? — сердито крикнул на меня «капитан». — По-немецки шпрехаешь? Да? Ты у меня еще и по-нашему поговоришь!

Он кричал, но я видел в его глазах радость, которую так трудно скрыть каждому честолюбцу, когда его тщеславие польщено. Тронулись. «Капитан» шагал как на параде, размашисто, но не торопясь. За ним шел я, «старший сержант», Володька, позади нас — волкодавы. Вдруг все мы подняли головы — с запада на этот раз на малой высоте возвращались наши штурмовики. Теперь их было только пять, их преследовали «мессершмитты», которых безуспешно пытались отогнать два наших истребителя. Пучки белых нитей от трассирующих пуль чертили небо и тут же исчезали. Один штурмовик задымил уже над нами.

— Не разевать рты! — весело прикрикнул на нас «капитан», увеличивая шаг.

Мы шли к саперам. Чувство нереальности происходящего снова охватило меня. Я не мог поверить, что солнце, как ни в чем не бывало, сияет над землей, что синяя волнистая гряда на южной части горизонта — горы, что я дышу, иду, что «капитан Павлов», так спокойно, уверенно шагающий впереди, — переодетый гитлеровец, чудовище, самый заклятый мой враг... «В таком прекрасном теле такая преступная душа», вспомнилось мне. В моей голове еще раз ослепительно вспыхнуло слово «сверхчеловек», и я упал духом совершенно, но тут же мужественный человек во мне схватил своего безвольного двойника за горло. «Ерунда! Сверхлюдей нет в природе, мир делится на добрых и злых, справедливых и негодяев, умных и дураков, мужественных и трусов. Твой враг подл и жесток, а ты добр, мягок душой — это правда. Он старше, опытнее тебя в таких делах, у него волкодавы, а ты новичок, и так несчастливо сложились обстоятельства, что ты один, и даже твои друзья считают тебя своим врагом. Это тоже правда. Но вспомни, какие ты препятствия смог преодолеть. Один! Выполняя первое задание! Нет. ты сильней его, этого надменного потомка тевтонских псов-рыцарей, находчивей, бесстрашней. И если на то пошло, твоя славянская башка работает в сто раз лучше его арийской головешки. Ты должен нанести ему последний, смертельный удар».

Мы были уже недалеко от блиндажа, как к нам навстречу вышел младший лейтенант, очевидно, командир саперов. Три бойца стояли у входа в блиндаж, смотрели на нас.

— Капитан Павлов, — лихо козырнув, представился саперу гитлеровец.

— Младший лейтенант Егорушкин, — приветствовал его сапер.

— Товарищ младший лейтенант, быстренько соберите своих людей, я должен провести инструктаж и проверить...

— Не беспокойтесь, капитан, у нас все в порядке, — самолюбие младшего лейтенанта, видимо, было задето вмешательством пограничника. — Инструкция известна, ждем приказа, а не будет — действуем по своему усмотрению. И попрошу вас и ваших людей... Здесь нельзя посторонним...

— Я выполняю личное поручение генерала Морозова, — многозначительно, но без тени амбиции заявил «капитан» и, взяв командира саперов за локоть, сделал шаг к блиндажу. — Дело в том, что мы поймали гитлеровского диверсанта, специально засланного в Равнинную, чтобы... — Гитлеровец продолжал двигаться к блиндажу, мягко, но настойчиво, увлекая за собой сапера. — Как полагает генерал, диверсанты получили задание взорвать мост преждевременно, чтобы отрезать путь нашим отступающим частям.

Я знал: момент для решающего удара нужно выбрать безошибочно — второго случая не представится. Но и медлить нельзя. У меня мелькнула мысль: а что, если сказать несколько фраз по-немецки? Командир саперов, почувствовав неладное, запретит «капитану» подходить к блиндажу... Если завяжется схватка, перестрелка, кто-нибудь из тех саперов, что стоят у блиндажа, поймет, в чем дело, и рванет мост. Но тут же возникла иная мысль — как же те, на той стороне, ведь путь к спасению для них будет действительно отрезан?

«Капитану Павлову», хоть он и не подозревал об этом, удалось сбить меня с толку. Я не учел жестоких законов военной логики, которыми вынуждены руководствоваться военачальники. Из двух зол выбирают меньшее. В случае необходимости полководец без колебания должен пожертвовать частью войск, чтобы спасти от разгрома всю армию. При сложившейся обстановке большинство сражавшихся по ту сторону реки были обречены на гибель, независимо от того, уцелеет мост или нет. А что произойдет, если гитлеровские танки с ходу прорвутся на этот берег?.. Страшно даже подумать.

Момент был потерян — мы подошли к блиндажу. Рядом с блиндажом зияла большая воронка от авиабомбы.

— Товарищ капитан, — словно оправдываясь, сказал младший лейтенант, — мы предусмотрели возможность нападения диверсантов, у нас три пулемета.

— Да, — кивнул головой гитлеровец, — станковый у моста. Я видел...

— И два здесь, — сапер показал на крышу блиндажа, где стоял, направленный на мост, ручной пулемет и затем махнул рукой в сторону окопчика. Окопчик этот находился метрах в семидесяти от блиндажа, из него выглядывали головы двух бойцов, а рядом с ними торчал направленный в небо ствол пулемета.

— Понимаете, в чем дело, — озабоченно ворковал возле сапера «капитан». — Возможно, диверсант был не один, а имелась группа в несколько человек. Генерал-майор выделил под мое командование сорок бойцов и приказал прикрывать вас и мост в случае нападения. Мои люди окапываются выше, вот там, на бугре. Видите?

Пластуны залегли на берегу, замаскировались, следят за каждым на мосту. Сколько у вас человек? Созовите всех.

— Гургинидзе! — крикнул младший лейтенант в сторону окопчика. — Давайте сюда оба! Бегом! — он поморщился, решая, звать ли наблюдателя, позвал все-таки: — Коломиец!

Я мучительно бился над решением простейших арифметических задач. Мне не хотелось, чтобы те двое покидали окопчик... Сейчас саперов у блиндажа вместе с их командиром было четверо. Стоявший шагах в сорока выше на склоне наблюдатель не в счет — не успеет подбежать на помощь. Гитлеровцев восемь. Пожалуй, стоило подождать, когда все саперы соберутся к блиндажу, Семеро против восьми. А я? Володька? Девять нас. Но волкодавы... Конечно, знают бокс, приемы самбо и джиу-джитсу. И преимущество внезапного нападения... И неизвестно, как будет вести себя в первые мгновения глухой Володька...

«Капитан» увидел бикфордов шнур, тянущийся от блиндажа к мосту, и две пары проводов в желтой и зеленой изоляции, уходящих в землю. Видимо, для них была вырыта канавка, которую затем забросали землей — саперы боялись, что осколки снарядов или авиабомб могут повредить провода. Они застраховали себя от всех случайностей...

— О! — одобрительно произнес «капитан». — Я вижу, вы приготовились, как надо!

— Конечно, — ответил польщенный младший лейтенант и махнул рукой в сторону бежавших к блиндажу бойцов. — Дублировали на всякий случай.

Я не понял, что означал взмах руки сапера, а «капитан», кажется, этот жест вообще не заметил. «Сверхчеловек» поглядывал вверх на небо, но, как я догадался, делал это он для отвода глаз, а в действительности прислушивался к стихающей за станицей пушечной пальбе. Кажется, танки прорвали оборону и уже шли без выстрелов.

— Авиация вас не беспокоит? Странно...

— Да, — ответил младший лейтенант. — Мост не трогают. Начинайте, товарищ капитан. Все в сборе.

Восемь против неполных девяти... Все равно сомнут, срежут — преимущество внезапного нападения. Саперы растеряются, сразу не поверят мне. А стрельбы пушек уже не слышно, танки прорвались. Колонны спешащих сюда советских войск, посланный защищать водный рубеж, растянулись на марше... Грозный, нефть... Стрелы гитлеровского наступления нацелены туда. Я видел воображаемую карту с этими стрелами, и я видел вход в блиндаж. Там машинки. Я знаю все системы, умею пользоваться. Учили! Пусть свои же убьют, растерзают, но мост будет взорван.

Решение было принято. Может, это последние секунды моей жизни... Но я не испытывал особого страха. Я думал только о взрыве, только о мосте, который взметнется в воздух перед самым носом гитлеровских танков. Больше я ничего не желал.

— Товарищи... — начал «капитан».

Все взоры устремились к нему. «Ну! Вот твой последний шанс на победу... Действуй! Наноси удар псу-рыцарю!» Сильным толчком плеча я сбил с ног стоящего рядом со мной «старшего сержанта», ринулся в блиндаж и... столкнулся грудь с грудью с бойцом, появившимся в проеме входа. Не пытаясь понять, откуда и почему появился еще один сапер, я хотел перескочить, перевались через него, проникнуть в блиндаж, но чья-то сильная рука сгребла меня за ворот, потащила назад. Володька подоспел...

— Это немцы! — в отчаянии, сознавая, что теряю последнюю надежду на победу, закричал я. — Переодетые немцы. Взрывайте мост! Товарищи, немцы, говорю вам. Они захватят... Взрывайте! Я — советский разведчик. Капитан тоже немец. Взрывайте!

Обезумев, я продолжал выкрикивать отрывочные фразы, торопясь, ожидая, что вот-вот меня собьют с ног, заткнут рот ударом приклада. Но если не считать Володьки, по-прежнему державшего меня за ворот, ко мне никто и пальцем не прикоснулся.

И тут я увидел во всей красе бесподобную улыбочку «капитана Павлова». Он улыбался пренебрежительно, одной стороной лица, точно считая, что я недостоин полной улыбки, что для меня хватит и половинки.

— Это тот гитлеровский диверсант, о котором я говорил, — спокойно сказал «капитан» встревоженному, не понимающему, что происходит, командиру саперов и ткнул пальцем в грудь Володьке: — Скажи, артиллерист, что это за человек? Кто он?

Володька понял, ответил:

— Темный... Говорит — диверсант. Теперь ясное дело. Ехал на мотоцикле с немецкой стороны.

— Слышите? — торжествовал гитлеровец. — Этот боец с передовой, конвоир.

— Я советский разведчик, товарищи! Немедленно взрывайте мост! Танки близко... Это переодетый гитлеровский офицер. Весь отряд переодет в советскую форму. У них задание захватить мост. Поверьте... Я вез сообщение нашей разведки, — кричал я, задыхаясь, ловя открытым ртом воздух.

— Посмотрите на его сапоги и брюки... — саркастически произнес «капитан».

— Слышите?... Только капитан и старший сержант говорят по-русски, остальные не знают ни слова! Проверьте!

Я ошибся, знали еще двое. Один сказал: «Сволочь!», другой добавил: «Вот дает!» «Капитан Павлов» взмахнул рукой, щелкнул пальцами, и остальные волкодавы дружно засмеялись.

— Спросите что-нибудь у других, — настаивал я, напрягая сорванные голосовые связки. — Ну, спросите!

Лицо командира саперов взялось красными пятнами, он посмотрел на мои ноги, затем на мост. По мосту на нашу сторону ехало несколько повозок, брели легко раненные, женщины с детьми. Где-то недалеко за бугром раздались взрывы бомб и треск зенитных пулеметов. Смуглолицый сапер с выбившимся из-под пилотки черным курчавым чубом, тот, что прибежал от окопчика (кажется, это был Гургинидзе), что-то сказал своему товарищу, видимо, по-грузински. Я понял только два слова — «кацо», «дубль».

— Товарищ капитан, ваши документы, — тревожно озираясь на своих подчиненных, потребовал младший лейтенант.

— Ну и ну... — обиженно качнул головой гитлеровец, расстегивая карман гимнастерки. — С этого надо было начинать, товарищ младший лейтенант. — Он вытащил несколько книжечек, подал одну, очевидно, удостоверение личности, и спросил с благородным негодованием: — Орденскую книжку? Партбилет? Справку о ранении?

Младший лейтенант взял все документы, торопливо, с суровым видом полистал их, сверяя записи, печати и поглядывал то на фотографии, то на лицо «капитана».

— Это липа! — кричал я хриплым голосом. — Что вы делаете, лейтенант! Гоните их, взрывайте мост, пока не поздно. Танки близко.

— Товарищ старший сержант, успокойте мерзавца, наконец, — даже не удостаивая меня взглядом, небрежно бросил через плечо «сверхчеловек».

— Гоните их! Они убьют вас! Взрывайте...

«Старший сержант» ударил меня прикладом в живот, выше пряжки ремня, и хриплый голос мой оборвался на полуслове.

Младший лейтенант вернул гитлеровцу документы, козырнул.

— Товарищ капитан, попрошу вас удалиться отсюда. Я не имею права... Идите к своим людям, занимайте оборону.

Я стоял, едва держась на ногах, и не в силах произнести ни слова, кивал, мотал головой, давая понять саперам, чтобы они не верили «капитану».

— Ш-што?! — изумился гитлеровец, бледнея и переходя на громкий шепот. — Вы доверяете фашистскому диверсанту больше, чем мне? Там, на той стороне, тысячи наших... Вы хотите погубить их, бросить в лапы фашистам?

— Прошу удалиться! — закричал командир саперов, отступая шаг назад. Лицо его было красным от прилива крови. — Немедленно! Иначе вынужден буду применить оружие. — Оглядываясь на своих, он приказал: — Занять места, приготовиться к взрыву!

— Стой!! — гневно и властно махнул рукой «сверхчеловек».

В то же мгновение «старший сержант» нагнулся и двумя ударами кинжала перерезал провода. Саперы застыли, не веря своим глазам.

— Родину прродаете? — едва сдерживая бешенство, выкрикнул «капитан». Рысьи глаза его сверкали неподдельным негодованием. — Смотрите! Там женщины, дети. — Он выбросил в сторону моста руку с растопыренной пятерней.

Это был обусловленный знак, приказ к нападению. Волкодавы бросились на саперов, молниеносно сбили их с ног, смяли, обезоружили, свалили в воронку.

— Что ты делаешь, капитан? — Володька с открытым ртом, расширенными глазами, обеими руками схватил гитлеровца за грудь, рванул к себе так, что гимнастерка затрещала и лопнула у карманов. Он бы смял его в своих лапах, если бы не подоспел «старший сержант»... Гитлеровец всадил кинжал Володьке в спину, под левую лопатку. Глухой богатырь изумленно оглянулся и рухнул на землю мне под ноги.

— Родину продавать?.. — повторил «капитан» непонимающе, белыми от ярости глазами рассматривая оборванный, повисший как нелепый фартук широкий лоскут своей коверкотовой гимнастерки. — Я покажу! Я доложу генералу...

Он все еще играл, играл по инерции, не мог выйти из созданного им образа капитана Павлова, все еще боялся открыть свое настоящее лицо. Ему нужно было оттянуть начало боя до предела. Он уже заметил, что на бугре появилось какое-то, только что прибывшее подразделение, поспешно занимающее оборону, и не хотел терять своих людей понапрасну. Это ведь тоже льстило его самолюбию — чистая работа, без потерь в личном составе.

Вдруг его бешеные глаза остановились на мне, и он заорал:

— Ложись, гад! Лицом вниз, руки за спину. Советский разведчик... Кого обмануть захотел, ублюдок!

«Капитан» толкнул меня в плечо и, когда я валился на землю, увидел бегущую к нам Зульфию.

— Товарищ капитан! — закричала она еще издали. — У меня готово, обе машины заполнены ранеными. Где шоферы? Прикажите шоферам... — Тут голос ее умолк. Я услышал шаги и удивленный возглас: — Товарищ капитан... Ой! Что тут? Что случилось?

Зульфия увидела мертвого Володьку... Последние, полные тревоги слова девушки раздались близко, почти надо мной. Я приподнял голову и увидел покрытые пылью сапоги и тонкие ноги в грязных чулках. Один чулок был разорван ниже колена, и на смуглой коже виднелась большая запекшаяся ссадина.

— Товарищ капитан, что с ним? Кто его убил?

— Небольшое осложнение, прекрасная Зульфия... — услышал я язвительно-любезный голос «сверхчеловека». — Тебе придется подождать. Ложись отдыхай...

— Как?.. У меня раненые...

— Ложись! — гаркнул гитлеровец. — Слышишь? Лицом к земле, руки за спину! Фронтовая потаскушка, полукровка, дохлятина... — Он мстил ей за то, что она, «полукровка», нравилась ему, арийцу, за то, что она была умнее его, за «справку о расовой благонадежности»... — Шевельнешься — пристрелю!

Теперь гитлеровцы уже не таились, начали говорить по-немецки. «Их бы следовало прикончить, господин обер-лейтенант», — сказал «старший сержант». «Рано... — ответил «капитан». — Русских прибавилось. Я не хочу терять ни одного человека». — «Можно без стрельбы. Секундное цело»... — не отставал «старший сержант». «Хорошо бы взять их в плен и представить оберсту. — возразил «Павлов». — Впрочем, опасно... Хватит девчонки и этого... Слушать приказ! Возле саперов остаются три автоматчика. Как только начнется бой — расстрелять. Этого, что ехал с нами, не трогать. Ни в коем случае! И девчонку... Оба мне нужны. Пулеметчикам приготовиться и вести огонь. Цели. Номер один — станковый пулемет русских у моста. Дальнейшее при отсутствии приказа — по личному усмотрению. Ефрейтор Кристман. Номер два — противотанковая пушка, три пальца вправо от грузовика. Дальнейшее по усмотрению. Рядовой Литих. Номер три — бронебойщики у шоссе. Видите, роют окопы? Дальнейшее по усмотрению. Рядовой Типпельскрих...

Я лежал на земле. Побежденный? Нет, нет! Я еще был жив, значит, должен был бороться и имел право на надежду. И в голове моей мелькнула строчка из лермонтовского стихотворения: «...безмолвно он лежит, во прахе и крови скользят его колена...», — я тотчас же погасил се. Нет, я еще не побежден!

Понимая полную бессмысленность поисков и анализа допущенных мною ошибок, я все-таки лихорадочно перебирал в памяти всё, что случилось со мной с тех пор, как появился Макс и произнес пароль. Ошибок было две. Я не догадался проверить, есть ли что в карманах гимнастерки усатого бойца. Вторая — нужно было не выбрасывать из коляски тело «приятеля», а везти его к своим. Увидев убитого гитлеровского танкиста, бойцы и старший лейтенант на передовой сразу же поверили бы мне и, не задерживая, отправили бы в тыл.

«Какая злая ирония судьбы, — казнил я себя, — от меня зависело, уцелеют или погибнут тысячи, а может быть, десятки тысяч наших людей, а я не сумел спасти их, потому что был потрясен смертью врага, одного-единственного врага, павшего от моей руки. В то же время человек, которого я спас, стал, сам того не желая и не ведая, одной из причин моего поражения».

Не знаю, долго ли продолжалось это самобичевание, невыразимая мука — миг, четыре минуты, вечность. По главному каналу в моей голове шли другие мысли. Я знал, что «капитан Павлов» не даст мне умереть до поры до времени. Только живой я представлял для него ценность, мертвый же не стоил ничего. Он ведь догадался, что я не один, что существует еще кто-то, какой-то более опытный и опасный для них советский разведчик, пользующийся полным доверием у гитлеровцев. Ему нужен был Макс...

Но Макса он не получит... И меня тоже. Когда у разведчика нет иного выхода, он имеет право на смерть. Сейчас я имел это право. Я готов был умереть, чтобы спасти моего бесстрашного Макса, хотя и не знал точно, кто он по роду — немец или русский. Он был нашим, коммунистом! Но дешево отдавать свою жизнь я не собирался, мне хотелось прихватить с собой «капитана Павлова». Я даже согласен был лежать с ним в одной могиле. Если не победа, так все-таки ничья. У меня не было оружия. Но оружие было у моих врагов. Все дальнейшее зависело от моей силы и ловкости. И от удачи! Но ведь должна же наконец прийти ко мне удача! Когда завяжется бой, я вскочу на ноги, выбью у какого-то гитлеровца из рук автомат или пулемет и срежу «капитана Павлова». Может быть, и еще кому-нибудь достанется... Это не беспочвенная фантазия, а реальная возможность. Ведь подымится суматоха, они растеряются. Но на этот раз у меня будет преимущество внезапного нападения. Вот так, Михаил, такая смерть будет почетной, и никто не осудит тебя.

В эти минуты внимание мое было обострено до предела, будто я продолжал надеяться на что-то. Я слышал шаги гитлеровцев, короткие фразы, какими они обменивались, устанавливая пулеметы, слышал не то стон, не то рыдания, вырывающиеся из груди Зульфии. Вдруг«капитан Павлов» угрожающе закричал кому-то по-русски: «Не подходить!! Сюда нельзя, товарищ старший сержант! Не имею права никого подпускать близко. Сейчас взрываем мост! Назад!» Тут же раздался тихий, радостный возглас «старшего сержанта»: «Танки, господин обер-лейтенант! Танки уже в станице!»

Казалось, сердце мое остановилось, но тут же до моего слуха донесся негромкий гортанный говор. Можно было подумать, что Гургинидзе ругается, проклинает себя и врагов. Однако я снова уловил слово «дубль», и тон был иной — настойчивый, требовательный. Грузин словно приказывал что-то себе и своему товарищу.

Они выскочили из воронки и побежали. Двое — Гургинидзе и его товарищ. Я догадался об этом, когда затрещала автоматная очередь. Поднял голову и увидел их. Оба бежали по направлению к окопчику, бежали, хотя автоматчик косил их короткими очередями. Так с разбега и свалились на землю.

— Все пулеметы по заданным целям. Огонь!! — приказал обер-лейтенант, вынужденный начать бой на несколько секунд раньше, нежели он предполагал.

Меня уже не интересовало то, что происходит вокруг. Упершись каблуком сапога в задник другого, я старался, не привлекая к себе внимания, стянуть сапог с ноги. Я понял — в окопчике, к которому бежали Гургинидзе и его товарищ, находится вторая машинка-взрыватель с отдельной проводкой к уложенной под мостом взрывчатке. Почему «капитану Павлову», прекрасно разработавшему план операций и предусмотревшему, казалось бы, все случайности, все возможные осложнения, не пришла в голову такая мысль? Не знаю... Очевидно, его внимание все время раздваивалось, и арийские мозги не успевали перерабатывать мощного потока информации, принимаемого органами чувств, не сумели выделить главное. Не хватило еще одной извилины... Но я знал твердо — там, в окопчике, «дубль». Младший лейтенант Егорушкин сделал все на совесть. Только простоват, простодушен был...

Сапог поддался, слез с ноги. Теперь второй... Мысленно я представил себе то расстояние, какое мне придется пробежать. Семьдесят метров... Пусть все восемьдесят! Стометровку я бегал за одиннадцать секунд. Даже удавалось без одной-двух десятых. Значит — девять. Пустьвсе десять. Нет, девять! Ты должен добежать до окопчика за девять секунд, даже за восемь с половиной! Это тебе не значок «Готов к труду и обороне»... Пальцы соскальзывали с задника сапога. Спокойно! Не задерживать дыхание. Наконец сапог тронулся, пошел. Спокойно, никаких переживаний. Дышать глубоко, размеренно. Вот так...

Тут сквозь стрельбу донесся рев моторов и лязг гусениц. «Старший сержант» радостно завопил: «Ахтунг! — и, видимо, от волнения перешел на русский: — Танки на мосту!» Да, это он крикнул по-русски. Ударила на нашем берегу пушка, еще раз. «Капитан Павлов» заорал: «Все пулеметы! Цель — пушка на открытой позиции! Вторая рядом справа!» Последние слова донеслись до меня, когда я уже успел оттолкнуться подтянутой ногой от земли и рванулся к окопчику.

«Капитан Павлов», стреляющий из пулемета (не выдержал, взялся сам), танк, въезжающий на мост, второй сзади него, третий, задымившийся возле тополей (подбили наши, подожгли), «пограничники», ведущие огонь из окопов на склоне бугра, осиротевшая (выбили расчет) противотанковая пушка на открытой позиции у шоссе, бегущая впереди меня Зульфия с пистолетом в руке — все это я увидел одновременно, хотя, казалось, глядел только на окопчик.

Да, Зульфия бежала впереди меня. Тяжелая сумка с красным крестом, таившая в себе спасение для многих, мешала ей, но девушка не пыталась сбросить ее, а только отталкивала локтем назад, за спину. У нее был пистолет в руке, тот самый «вальтер» с одним патроном... Она, видимо, успела вынуть его из сумки, еще когда лежала на земле, ждала своего часа. Не сразу я понял, что Зульфия тоже бежит к окопчику, и ее несет туда та же сила, что и меня. Как догадалась? Тбилиси... Слышала слова бойца-грузина, поняла. Но обращаться с машинкой не умеет...

Первый танк, очевидно, уже проскочил мост. Будут стрелять по ногам. Я нужен «Павлову» живой. Все равно добегу, доползу... Но автоматчик в спешке взял выше. Я почти поравнялся с Зульфией, когда пуля зло рванула левую руку выше локтя, вторая обожгла бедро. Я толкнул девушку в спину, чтобы она упала и пули не зацепили ее: «Живи!»

Десять метров... Еще одна пуля, в плечо... Врешь, и мертвый добегу! Три метра! Кубарем свалился в окоп, схватил маленький полированный ящичек. Сзади, у самой спины, грянул выстрел, меня точно проткнули насквозь тонким раскаленным прутом, но я уже успел крутануть ручку. Все-таки крутанул...

Наступила полная тишина, все звуки боя вдруг исчезли, точно меня поразила внезапная глухота. «Оборван провод?» — ужаснулся я. Взрыв расколол небо и земную твердь. Я увидел рядом с собой Зульфию, пистолет в ее руке. Это она в меня стреляла. Она думала, что я хочу обогнать ее, оборвать провода. В ее представлении я до последнего мгновения оставался врагом, предателем, самым последним гадом. Она бы выпустила в меня всю обойму, но у нее был только один патрон, тот, который она оставляла для себя. Для меня Зульфия его не пожалела...

Я упал на бруствер, выплюнул что-то жгучее. Мне было худо. Я провалился куда-то в красноватую мглу, в тартарары и сознал, что, может быть, это и есть смерть, моя смерть.

Все-таки я тут же заставил себя поднять голову, посмотреть на дело рук своих.

Моста не было. Я терял сознание, я умирал, наверное, уходил в небытие, но я видел, как один танк, ломая разбитые, торчащие доски, рухнул в воду, а другой, успевший перед самым въездом на мост свернуть в сторону и затормозить, оторвал кусок обрывистого берега и валился с ним в реку. Это не мерещилось мне на пороге загробного мира, нет! Это я видел, еще живой, собственными глазами, в которых уже начинали танцевать, вихриться оранжевые точки и палочки.

Боль вывернула меня на спину. В глаза хлынуло сверкание летнего дня. Я увидел удивительное небо — черное, с солнцем, луной, звездами, похожими на чьи-то глаза. Оно косо опускалось к земле, изменяясь, приобретая черты женского лица, обугленного солнцем и страданиями, оно закрывало день, гасило свет в моих глазах. Но было ли то потемневшее от горя нёбо моей Родины, смерть ли моя обернулась вдруг ликом скорбящей богоматери древнего письма, простирал ли надо мною свое черное крыло сказочный, добрый ворон, прилетевший к умирающему Ивану-царевичу с «живой водой» в клюве, или то слезы отчаяния катились по лицу Зульфии, понявшей, наконец, свою ошибку, — этого я уже не мог постичь...

Я выжил. Зульфия спасла меня. Я долго разыскивал ее, посылал запросы, но о судьбе девушки узнал только после войны. Зульфия погибла под Варшавой... Когда я думаю о ней, то только одна мысль согревает мое сердце — все-таки Зульфия увидела, как бегут гитлеровцы и, конечно, уже не сомневалась в нашей судьбе. Мне могут возразить, дескать, это слабое утешение. Нет, все-таки легче помирать, когда знаешь, что победа на твоей стороне и ты сложил голову недаром.

Что касается «капитана Павлова», то его настоящую фамилию я узнал не так давно, читая попавшие мне в руки воспоминания одного из уцелевших офицеров гитлеровской диверсионной дивизии, носившей кодовое название «Бранденбург-800». В воспоминаниях, о которых идет речь, довольно подробно описана попытка гитлеровского диверсионного отряда захватить мост через реку Равнинную. Этот эпизод заканчивается так: «Поняв, что игра проиграна, обер-лейтенант Генрих фон Ланге пустил пулю в висок. Он поступил, как истинный немецкий рыцарь».

Автор воспоминаний пишет правду — когда я, воскрешенный, выхоженный нашими чудо-врачами, лежал в одном из бакинских госпиталей, мне рассказывал навестивший меня начальник, что на берегу реки возле блиндажа саперов нашли труп в порванной коверкотовой гимнастерке со шпалой на петлицах. Несомненно, это был «капитан Павлов» — обер-лейтенант фон Ланге. Увидев, что мост взорван, он покончил с собой. Я думаю все же, что ему пришлось воспользоваться чужим оружием — тем самым ТТ, который он демонстрировал нам в машине. Впрочем, не буду утверждать категорически. Не исключено, что он мог держать в запасе какой-нибудь маленький немецкий браунинг, специально припасенный для такого случая. Вполне допускаю такой вариант. Но это не меняет существа факта — Генрих фон Ланге застрелился. И, если разобраться справедливо, то, фигурально выражаясь, никто иной, а именно мы с Максом отлили для него пулю.

Так закончился мой поединок с врагом. Первый мой смертельный поединок.