Неподвижные кедры глядят в синее небо. Каждой веткой, каждой гранью длинной хвои пьют они тонкую синь воздуха и свет солнца. Над кедрами выплыло белое облачко с растрепанными волокнистыми краями. Оно тут же разорвалось надвое. Теперь уже два облачка поплыли одно за другим.

В густо-зеленой плотной кроне старого кедра завозилась белка: глянула круглым глазом в небо, на землю, недовольно цокнула, запрыгала с одной ветки на другую и, вытянув пушистый хвост, птицей перелетела на второе, потом на третье дерево.

Она давно скрылась в густом кедровнике, а растревоженные ею ветви все продолжали качаться. Вслед за ними медленно замахали пушистыми лапами другие ветви. Кедры сдержанно зашумели. Казалось, маленькая белка растревожила лес от края до края. Но нет. Это с моря потянуло ветром, и белка поспешила уйти от него, укрыться в глубокой затиши.

Море открывалось тут же, за узкой полоской деревьев. На гальке, вблизи воды, догорал костер. От костра поднялись двое подростков в синих рубашках из грубой материи и в легких спортивных брюках.

— Давай уходить, Очир, как бы чего не надуло, — сказал старший, с большими, синими, немного выпуклыми глазами. Ветер взъерошил ему светлые волосы.

— Пора, — согласился Очир, поменьше ростом, черноволосый, гладко стриженный. — Нас ждут, наверно.

Они поднялись на коренной берег к самым кедрам и оглянулись.

Море, уже помрачневшее, покрытое густой рябью, было пустынно. И только справа над волнами что-то маячило.

— Смотри-ка, Сеня, парус! — крикнул Очир.

Сеня долго вглядывался, пока не увидел серый квадрат паруса.

— Завидую я тебе, — сказал он товарищу. — Глаза у тебя узкие, а видят много.

Очир засмеялся.

— А ты прищурься. Может, больше увидишь.

— Не чуди. А куда лодка идет?

— К нам, однако.

— Тогда давай подождем.

— Ладно, — согласился Очир и поставил ведерко у корней кедра.

Время шло. Ветер быстро крепчал, переходя в шторм. Лодку прижимало к берегу. Но видно было, что берег не очень привлекает тех, кто в лодке. Они упорно направляют ее косо к ветру, стараясь идти как можно дальше от берега.

Гулко бьется о берег море. Над головами шумят кедры. А друзья, забыв обо всем, пристально смотрят на затерявшуюся в море лодку.

— Кто бы это мог быть?

— Приплывут — узнаем.

Парус дрожит, качается, все ниже клонится к волнам, но верно и быстро несет лодку вперед.

Море посерело. Вдали оно слилось с таким же серым небом. Оттуда с тревожным криком пролетели к гнездовьям задержавшиеся на промысле чайки.

— Холодно, — чуть слышно сказал Сеня и встал за толстый ствол кедра.

Кедры шумели глухо. Вниз упала сухая ветка. Сеня с опаской поглядел на вершину.

— Ничего, подождем, — немного громче ответил Очир, притулившийся у другого толстого кедра. — Они скоро придут сюда. Может, помощь какая нужна будет.

По морю катились волны с крутыми пенными гребнями. Вздымаясь, они порой закрывали собой не только лодку, но и парус.

Вот парус выпрямился, повернулся на одном месте, опал и затем выгнулся всем полотнищем, казалось, готовый улететь. Но лодка снова пошла под косым ветром, и вдруг…

— Они уходят обратно! — крикнул Очир, все время не спускавший глаз с лодки.

Синие глаза Сени видели хуже. Он еще не разобрал, что там произошло, и поэтому промолчал.

— Обратно пошли, говорю! — снова прокричал Очир, которому казалось, что его товарищ безучастен к тем, кто в лодке, и это сердило его. Но сейчас и Сеня уже заметил, что лодка под косо поставленным парусом пытается уйти обратно.

— И что они там придумали? — сокрушался Очир.

Все измучились и, убедившись, что искать ночью бесполезно, встревоженные, ушли обратно.

Через три дня утих шторм, и ребята снова обследовали берег с моря. На этот раз поиски оказались небезрезультатными: у скал плавало несколько досок разбитой лодки и обломок весла.

Но никаких следов людей обнаружить так и не удалось.

Байкал отштормил, отбуйствовал.

Только у самого берега было видно, как он ровно дышит. Там, где к воде вплотную подступила серая скала, волны разбивались, образуя тонкие пенные гребни.

«Кто ту-у-ут?» — глухо отзывалась скала на каждый удар волны.

«Что ты спи-и-ишь?»— тихо спрашивала уходящая обратно вода.

У скалы, на горбатом камне, сидит четырнадцатилетний бурятский мальчик Чимнт Цыренов. Карие глаза кажутся на худощавом лице очень большими. Они пристально смотрят, как рождаются и гаснут на волнах кружевные узоры пены. Мальчик видит, что волны разбиваются о скалу каждая по-разному, но в звуках прибоя ему слышится всегда одно и то же:

«Кто ту-у-уу-ут?»

«Что ты спи-и-ишь?»

Чимнт любит ходить к высокой скале и слушать шум прибоя. Лучше делать это одному: тогда яснее говор воды и камней, а главное, можно без помехи думать. Думать долго и о разном.

У мальчишеских дум широкие крылья. Они часто уносят его далеко-далеко. В такие минуты Чимит перестает слышать прибой и не замечает голубых просторов моря. Но где бы ни носили его крылатые думы, он всегда видит себя на берегу Байкала, взрослым, сильным парнем, то в высоких рыбацких сапогах у невода, то мотористом на быстроходном катере, то в белом халате мастером на консервном заводе…

Сзади раздался пронзительный свист. Одновременно в воду упали два камня. По воде побежали круги. Не успев широко разбежаться, они сломались на мелких волнах.

Чимит обернулся. Смеясь, по откосу спускались два его друга — Бадма Галсанов и Матвей Лозинин. Толстяк Бадма шел осторожно, боясь оступиться. Он часто останавливался и тщательно оглядывал камни, выбирая, куда поставить ногу.

Чимит засмеялся:

— Чего боишься? Маленький, что ли? Бадма промолчал.

Матвей, худенький, тонконогий мальчик, легко перепрыгивая с камня на камень, весело посмеиваясь над Бадмой, обогнал его. На голове озорно топорщился круто завернутый вихор светлых волос. При каждом прыжке вихор вздрагивал, словно петушиный гребень.

— Мотя, помоги ему, — сказал Чимит.

Матвей остановился, поджидая Бадму, и протянул ему руку.

— Иди, иди! Я уже как-нибудь сам, — отмахнулся Бадма.

— Ты под ноги смотришь. Так скорее упадешь. В море больше гляди, — посоветовал Матвей. — Тверже ногу ставь. Тут камни надежные.

Бадма остановился в раздумье, потом шагнул смелей. Первая удача обрадовала его. Он поднял голову и сделал еще несколько твердых шагов.

— Ну вот, твой страх тебя испугался, — похвалил его Чимит, когда ребята спустились к самой воде.

Ему хотелось сказать что-нибудь приятное, чтобы успокоить друга, но тот уже надулся от обиды:

— Страх, страх! Что вы пристали? Тоже мне храбрые!

Взял полосатый камень и, размахнувшись сплеча, сердито бросил его в воду. Камень весело булькнул.

Веселый всплеск воды навел Бадму на новую мысль. Глаза его лукаво заблестели.

— А ну, давайте купаться, если вы храбрые. Матвей подтянул и без того короткие штанишки и осторожно вошел в воду. Через полминуты он выскочил на берег.

— Не нравится? — спросил Бадма. Матвей зябко повел плечами.

— Почему молчишь? Раньше был такой речистый.

— Холодно, — нехотя ответил Матвей и сконфуженно отвернулся.

— Холодно? Да что ты? Бадма прищурился.

— Правду говорят, что слабому теленку и летом мороз. — Он повернулся к Чимиту: — А ты такой же храбрый?

Чимит нерешительно посмотрел на море.

— Эх, смельчаки! — Бадма начал быстро раздеваться.

Сбросив одежду, постоял, чтобы дать просохнуть телу, и решительно двинулся к воде.

— Значит, никто не хочет? Глядите, храбрые телята!

Разбежался, прыгнул в воду.

На том месте, где скрылся Бадма, оседали брызги, толклись маленькие короткие волны.

— Ой, что такое? Разве можно так долго? — заволновался Матвей.

Чимит тоже встревожился и ближе опустился к воде.

Бадма появился внезапно. Лица у ребят повеселели.

Но ему было не до веселья. Он почувствовал, как обжигающе холодна байкальская вода, и сердито затряс черной стриженой головой.

Словно стылыми обручами кто-то сжимал тело. Хотелось крикнуть, но Бадма пересилил себя и молча продолжал грести в море.

Однако каждый новый взмах руками давался ему все тяжелее. Пловец, поняв, что дальнейшее упрямство до добра не доведет, круто развернулся и быстро поплыл к берегу.

Выскочив из воды, синий от холода, задыхаясь, Бадма подбежал к лежащему недалеко большому прогретому солнцем камню и лег на него мокрой грудью.

Сильные руки Чимита отодрали его от камня.

— Вставай, побежим по берегу! — приказал он и с силой потянул Бадму за собой.

Не бросая руки приятеля, Чимит пробежал с ним метров сто и повернул обратно.

— Вот теперь садись грейся!

— Упрямый ты! — упрекнул Бадму Матвей. — Лед еще недавно разошелся, а он в море лезет.

— В «Пионерской правде» пишут, что ребята в других местах еще до экзаменов купаться начали. А тут экзамены прошли, а в воду не сунешься! Ну и край у нас, — сказал Бадма.

— Не везде сразу весна приходит, — возразил Чимит, обращаясь к Бадме. — А чем тебе наш край не нравится? Тут и тайга, и горы, и целое море. Да про наш Байкал столько песен сложено. В Москве по радио поют.

— Песнями сыт не будешь, — надевая рубашку, ответил Бадма. — Так бабушка Дарима говорила.

— А ты не прячься за бабушку. Она про Байкал так не скажет.

— Бабушка Дарима любит Байкал, — подтвердил Матвей. — Помнишь, сколько она про него сказок рассказывала?

Из-за мыса появился и медленно пошел в море тяжелый баркас. За ним побежали широкие усики легких волн. В баркасе, чуть покачиваясь, стоя, рыбаки сбрасывали невод.

Ребята оживились. Баркас описал широкую дугу и стал приближаться к берегу. Невод большой, тысяча метров. И дуга получилась тоже большая, пологая.

— Опять невод, опять рыба, — поморщился Бадма. — Надоело все.

— И что ты скрипишь? Что ты хнычешь? — спросил Матвей, смотря в недовольные глаза Бадмы.

Бадма низко сдвинул брови.

— Уйду в город, — сказал он глухо. — Хорошо там. Автомобилей ходит больше, чем лодок на Байкале. Заводы какие, железная дорога! Поступлю в ремесленное. Буду паровозы строить или машинистом стану.

Чувство Бадмы было непонятно Матвею, но оно вселяло тревогу в душу мальчика.

— Твердо уйти хочешь? — спросил он, надеясь, что Бадма сейчас махнет рукой и, смеясь, скажет, что пошутил.

Бадма молча утвердительно кивнул головой.

— Значит, ты уйдешь, я уйду, Чимит уйдет, Валя тоже. И все так. А потом что? Колхоз закрывать? Чтобы лесом все заросло?

— Я делу хочу учиться! — с запальчивостью сказал Бадма.

— А у нас делу не научиться? Да?

Чимнт сердито закусил нижнюю губу, глаза его широко открылись, густые брови поднялись дугой. Глядя исподлобья, он шагнул к Бадме.

— А чему? Чему мы тут научимся? Коров доить? Это девчоночье дело. Ну и учитесь, вам это самый раз. А мне техника нужна. Вот!

— Думаешь, технику только за морем найдешь? — с обидой спросил Чимит и по-взрослому показал рукой в тихую даль Байкала.

Бадма тоже окинул взглядом спокойный простор воды и вздохнул. Горячность друзей, с которой они выступили против его мыслей, смутила его.

— Конечно, там, а какая же тут техника?

— Два катера будет, электричество проведут. На ферме моторы пустят, — сказал Матвей.

— Это когда еще будет. Матвей шагнул к Бадме.

— А ты помоги или сам сделай. На готовенькое легко. Это все умеют.

— Ладно. Оставь его, Мотя. — Чимит обнял худенького Матвея. — Может, у него таланты такие. Пусть едет. Не бойся, не зарастет наш берег без него. Пойдем.

Обнявшись, они пошли по теплому песку туда, где рыбаки тянули широкий невод.

Слева набегали на берег мелкие волны и, поиграв песком, шурша, уходили обратно. Солнце спешило высушить мокрый песок, но не успевало. Приходила новая волна и заливала его. Над этой узкой полоской то уходящего под воду, то обнажавшегося берега струился тонкий парок.

Бадма остался один. Он долго стоял, удивленно глядя вслед ушедшим друзьям, озабоченно почесывая лоб.

— Ух вы, расфасонились! — сказал он громко, хотя его некому было слушать. — Все равно сами уедете. Кому в городе жить неохота!

Он не умел долго печалиться и, отмахнувшись от своих дум, вприпрыжку пустился догонять товарищей.

На берегу собралось много народу. Улов был плохой. Свирепые штормы разбросали косяки рыбы, нарушили ее пути-дороги.

Кругом стояло много ребят. Они тоже по-взрослому озабоченно глядели в море, на широкую дугу невода.

Только Бадма не глядел на невод, не думал о рыбе. Хитро кося узкими глазами, он осторожно направился в сторону белокурой девочки, своей одноклассницы Вали Антоновой, сделал вид, что хочет пройти мимо, но, поравнявшись с ней, внезапно дернул ее за тугие русые косы.

Она не вскрикнула, а тут же круто повернулась и изо всех сил двумя руками толкнула Бадму в грудь.

Бадма тяжело, мешком хлопнулся на песок. Он не ожидал от Вали такой прыти и теперь, лежа на песке, запрокинув голову, смотрел на нее с изумлением.

Притворно покряхтывая, будто ушибся, поднялся, стряхнул с одежды песок и пошел в сторону. Но по дороге не утерпел, ловко ухватил двумя пальцами широкий вздернутый нос своей маленькой двоюродной сестры Дул мы.

Та испуганно вскрикнула и закрыла лицо руками. В тот же миг на Бадму ястребом налетела Валя, сбила его с ног. Он упал лицом вниз, а Валя жестоко молотила кулаком по его широкой спине.

— Вот тебе, вот! Будешь знать, жирный баран! Не давай рукам воли!

Взрослые сердито зашикали, словно шум, поднятый ребятами, мог распугать рыбу.

Запыхавшаяся Валя отпустила Бадму.

— Совсем плохой Бадма, — прижавшись к Вале, горько пожаловалась маленькая Дулма.

— Если обидит, скажи мне — вдвоем мы с ним всегда справимся.

Крупные капли пота дрожали на лбу и густых светлых бровях девочки.

Невод тянули лошадью. Медленно по кругу ходил буланый конь. На ворот со скрипом наматывался толстый пеньковый канат.

К берегу подтянули мотню невода.

— Пуда три, не больше, — разочарованно определил подошедший председатель колхоза Гомбо Цыдыпович.

Задумчиво подкрутил черные усы, погладил подстриженные бобриком короткие черные, с густой проседью волосы.

Не торопясь подошел еще ближе к трепещущей рыбе и долго смотрел на нее, точно хотел все пересчитать.

— Омулька-то почти и нет.

Наклонился, привычным жестом выхватил из кучи одну серебристую рыбу с зеленоватой спинкой.

— Видно, ушел кормиться в другие, дальние места. Придется и нам уходить, — сказал он со вздохом. — Не разведали нынче море как следует, понадеялись на старые данные.

Женщины собрали и унесли рыбу. Невод председатель приказал развесить для просушки.

— Значит, теперь, наверное, уедут, — сказал Матвей. — Раньше хоть помаленьку, да ловили, а сегодня окончательно рассердились.

— Какая радость по два пуда ловить! Вот в прошлом году по сотне вынимали.

Чимит умел говорить как-то степенно, по-взрослому деловито.

Матвей промолчал. Он не помнит, по скольку ловили в прошлом году. И по правде говоря, ему сейчас не очень-то верится, что за один раз можно поймать столько рыбы.

— Что, не веришь? — как бы поняв его мысли, спросил Чимит. — Что тут особенного, сто пудов! — И кивнул головой на жерди, где развесили невод. — Он же, смотри, какая махина. И рыба тогда валом шла.

— А на новом месте они тоже будут по сто пудов ловить?

— Там-то будут. Там, наверно, рыба давно подошла.

— Давай попросимся с ними, — предложил Матвей. — Что нам тут целое лето делать? Как ты думаешь, возьмут нас?

— Может, возьмут, если хорошо попросить. Пойдем! Сейчас все зависело от председателя колхоза. Тот стоял один, внимательно осматриваясь кругом, и, казалось, искал, не осталось ли на берегу чего недоделанного, забытого.

— Что вам, ребята?

— Дядя Гомбо, когда уходите? — спросил Чимит.

— Завтра, наверно. Придет катер с комбината, и пойдем.

— Ребят нынче брать будете?

— А как же. Всех, кто постарше, заберем. Надо же вас рыбацкому делу учить.

Потом его громко позвали колхозники, и он, прервав разговор, почти бегом направился к амбару.

— Значит, едем? — Матвей весело завертелся на одной ноге, выдавив в песке глубокую ямку. — Пошли собираться!

Чимит ухватил Матвея за руку, и они бегом направились к деревне.

— Матвей! Матвей! Вставай! Пойдем на берег.

Матвей, спавший на крыльце, открыл глаза. Было еще рано. Только маленькие три облачка в небе чуть-чуть золотились.

— Куда ты, Бадма, в такую рань всполошился? — приподнимая с подушки голову, спросил Матвей.

— Какая рань?.. Уедут наши, останемся одни.

— Чудак, все равно не возьмут. Мне мать запретила, — с дрожью в голосе, готовый заплакать, сказал Матвей. — Дома оставаться велит.

— А ты попроси отца. Он отпустит.

— Что ты! Они всегда заодно.

— Ничего, Чимит председателя попросит. Он ему не откажет. Потом, думаешь, им ребята не понадобятся? Эх, да еще как! Костер развести, чаи вскипятить. Мало ли мелкой работы? Очень просто, что и возьмут. Чимит уже на берегу. Пошли!

Матвей быстро встал, оделся.

Над горами появилось солнце. Появилось не все, только маленьким краешком, а кругом все засияло, заискрилось. От деревьев легли голубые тени. На траве засеребрилась крупная роса.

— Ух, по морю поедем, места разные увидим! — с восхищением говорил Матвей, стараясь попасть в ногу с Бадмой. — И дело настоящее дадут нам.

Бадма решил тоже не отставать от друзей и побывать на новом промысле. Правда, его интересовала не рыба, а просто хотелось пожить на рыбацком стане.

— Я сразу на баркас попрошусь гребцом.

— Ох, из тебя гребец. Баркас — это не маленький подъездочек. Сила нужна.

— Ну к лошадям на ворот стану.

— А если кашу варить?

— Можно и кашу!..

Спустились на песчаный берег, пошли к Чимиту.

Чимит сидел возле невода и смотрел в море.

Под первыми лучами солнца вода была в нем не зеленая, не синяя, какой она бывала обычно днем, а молочно-розовая. Такой ее Чимиту еще не удавалось видеть. И вообще ему никогда не приходилось вставать так рано.

Оказывается, рано утром все выглядит по-новому. Сейчас не только море, но и горы не те: все кругом позолочено, всегда синий воздух над Байкалом казался розовым, листья на деревьях блестящие, словно смазанные маслом, жесткая хвоя кедров поголубела и казалась мягче.

«Обязательно буду вставать теперь на восходе солнца, — решил Чимит. — Лучше стану ложиться с вечера пораньше».

На берегу стали появляться первые рыбаки. Размашисто шагая, прошел отец Матвея, в синей косоворотке, с двумя новенькими веслами на плечах. На его загорелом лице белели только брови.

Семен Лозинин был веселым человеком. Улыбка никогда не сходила с его простодушного лица с узким подбородком. Вот и сейчас, проходя мимо ребят, он улыбнулся и многозначительно кивнул головой, дескать: «Жаль мне вас, ребята, но ничего не поделаешь».

Рыбаки принялись готовить в дорогу баркасы. На один складывали невод, на другие грузили припасы, постели, одежду.

К десяти часам на горизонте появилась маленькая черная точка. Она быстро увеличивалась, вырастала из моря.

— Катер! Катер! — закричали мальчики.

— Комбинатовский катер идет!

Катер шел на полной скорости, как бы боясь опоздать к намеченному сроку.

— Это «Быстрый» идет, — определил Чимит.

Подойдя ближе, катер приветствовал рыбаков звонкой сиреной. Был он длинный, узкогрудый, настоящее морское судно, быстроходное и устойчивое.

На палубе, перед застекленной штурвальной рубкой стоял с рупором в руках старшина катера. Он широко улыбался. Среди удивительно белых зубов — один золотой. Новенькая тельняшка туго обтягивала широкую, крепкую грудь.

Старшина поднял ко рту рупор и зычно крикнул:

— Эй, на берегу!

— Есть на берегу! — отозвался Гомбо Цыдыпович.

— Поторопитесь!

— Эй, торопись! — приказал Гомбо Цыдыпович. На берегу стало еще оживленнее. Рыбаки начали прощаться с семьями.

— Пойдем к председателю, — сказал Бадма. — А то забудут о нас совсем.

Председатель был все время занят. То там, то тут нужен был его совет, окончательное веское слово. Сухощавый, быстроногий, он легко передвигался от одной группы рыбаков к другой.

— Дядя Гомбо, возьмите нас с собой, — попросил Чимит, осторожно подталкивая перед собой Бадму и Матвея.

— Мы можем варить уху, рыбу выбирать, — поспешил поддержать друга Матвей.

— Вот что, ребята, — немного подумав, сказал Гомбо Цыдыпович. — Вам придется остаться дома. Уху варить есть кому и без вас. Наши рыбачки это лучше сделают.

Он взял за плечи Матвея и Бадму и повернул их лицом к морю, как бы показывая им, что время для разговора кончается.

Чимит подошел вплотную к председателю.

— Ну, они, правда, еще маленькие… А я?.. — сказал он с надеждой.

— Ты, конечно, старше.

Бадма и Матвей озадаченно затихли. Неужели Чимит бросит их и уедет один?

— Мы оставляем их на тебя, Чимит, — сказал председатель. — Приглядывай за ними.

Чимит удивленно заморгал глазами.

— Ну как же так? Что я с ними буду делать тут?

— Все. Слово старших твердо. Я не один это решал. Так матери просили: «Не трогайте ребят, — говорят, — нам одним без них никак нельзя».

— Не взяли, — со вздохом сказал Матвей.

— Ну и не взяли, — вдруг рассердился Чимит. — А зачем нас брать? Что мы умеем? Малыши мы, и все тут.

Баркасы уже качались на зеленых волнах. Катер, легонько постукивая, взял на буксир передний баркас, а за ним потянулись остальные.

— Гомбо Цыдыпович! Отчаливаем! — крикнул старшина катера.

— Чимит! — позвал председатель. — А ну-ка, доставь меня на катер.

Тот вздохнул, подошел к легкой лодке и сердито спихнул ее в воду. В лодку прыгнули Бадма с Матвеем и разобрали весла.

Переполненная лодка грузно осела. Чимит, правя рулевым веслом, лихо подвернул лодку к катеру. Председатель перебрался на буксир.

Шумно заработал винт и развел крутую волну.

Чимит повернул лодку к берегу.

На баркасах запели. Громкий чистый голос Семена Лозинина сильно и высоко поднял песню, будто вырвал ее из водных глубин:

На трех баркасах подхватил хорошо слаженный хор:

Песня была старинная, хорошая. Пели ее тоже хорошо, самозабвенно, как всегда поют рабочие люди.

Буксирные канаты натянулись, и маленький караван баркасов потянулся за катером. В море было просторно и тихо.

Когда караван ушел далеко, песня на короткий миг затихла, как бы утонула в море. Потом она слышалась вновь, звучала тепло, волнующе. И казалось, что не катер, а раздольная песня повела рыбаков в сизую даль моря.

Чимит стоял на берегу, крепко сжав кулаки от обиды. Он рвался в эту зовущую даль моря, к большому рыбацкому делу, а его не приняли.

После полудня Чимиту захотелось побыть одному. Задумавшись, он ушел далеко за поселок. Дорога здесь раздваивалась. Одна уходила влево, к речке, вторая — вправо, в тайгу. Он пошел по второй и пришел к высокой сопке. На ней колхозники вырубили лес для построек и на дрова, и сопка облысела.

Сверху лес не свозили, а скатывали, и только у подножия грузили: зимой на сани, летом на раскаты.

Чимиту захотелось посмотреть с сопки на тайгу, на юры, на Байкал.

На сопку вела тропинка. Но Чимит стал подниматься не по ней, а напрямик.

Когда он наконец поднялся на сопку, солнце уже коснулось дальних гор, покраснело и быстро скрылось, точно растаяло. Над тайгой задрожала лиловая дымка. Чимиту одному стало скучно. Он повернулся и стал смотреть на Байкал.

Там, где чуть заметная черная линия отчеркивала голубое небо от синей воды, он увидел что-то маленькое, белое.

«Чайка на ночевку летит», — подумал Чимит.

Через несколько минут он уже понял, что это не чайка, а катер, и быстро сбежал вниз.

На низком берегу с удивлением остановился: Байкал, на сколько хватает глаз, чист и спокоен. Он не мог этому поверить. Глаза никогда не подводили Чимита. Катер, видно, свернул и пошел стороной.

В поселке тихо. Набегавшиеся за день ребята улеглись спать.

Сгущались сумерки. Стало прохладно. Надо идти домой. В последний раз взглянул на Байкал и забыл про дом.

Словно подброшенный из глубин волной, качался белый катер.

Не дойдя метров пятнадцати до берега, катер вдруг забурлил винтами и подался назад.

«С глубокой осадкой. Наткнулся на мелкое место». — И Чимит замахал руками, показывая, где лучше причалить.

На катере свернули влево.

Причалив, матросы бросили на берег узкий трап. По трапу сошел высокий мужчина с рыжей бородкой.

— Здравствуй, рыбак, — сказал он басом. — Сведи-ка меня к председателю.

Но Чимит решил прежде узнать, что за люди пришли на белом катере.

— Вы к нам за рыбой?

— Нет. Мы экспедиция. Хотим купить у вас молока. Чимит показал рукой в сторону села.

— Вон белый дом, пять окон. Видите, где свет зажгли?

Приезжий зашагал к правлению. Чимит остался на месте.

На катере никого не было видно. Мальчик постоял немного и смело пошел по трапу. Перешагнул борт катера и остановился. Из рубки окликнули:

— Эй, парень, ты куда? Чимит пошел на голос.

— Поглядеть хочу.

— Что ж у нас диковинного?

— Не рыбацкий у вас катер. С осадкой и белый.

Дверь рубки открылась. Показался молодой курчавый парень в синей рубашке с высоко засученными рукавами. Он оперся о косяк двери и стал бесцеремонно рассматривать Чимита.

— Молоко у вас есть?

— Есть. Колхоз ведь, — спокойно ответил Чимит.

— А рыба?

— Рыбы мало. Не пришла нынче.

— Что же вы делаете?

— Мы ничего. А рыбаки на другой промысел ушли.

— Бывает, — задумчиво сказал курчавый. На корме появилась женщина в белом халате.

— Это ваш доктор? — спросил Чимит.

— Надежда Семеновна-то? Научный работник она. Как раз по рыбе.

Женщина услышала разговор, подошла к ним.

— У нас гости, Сережа? — певуче спросила она курчавого парня.

Сережа заулыбался, стал прямо, торопливо примял рукой растрепанные кудри.

— Да, Надежда Семеновна. Вот рыбак с берега пришел.

Чимит привык видеть на катерах женщин здоровых, широколицых, с крепкими руками и всегда обутых в сапоги или грубые башмаки. А тут стояла хрупкая, с узкими плечами. На ногах легкие туфли на низком каблуке. Из-под белого докторского колпачка на голове выбивались плохо видимые в сумерках, должно быть рыжие, волосы.

А она немного удивилась, увидев перед собой мальчика. Но заговорила с ним, как со взрослым.

— Что это у вас, товарищ рыбак, на берегу так голо? Один только баркасик чернеет. И невода не видно.

— Не подошел омуль нынче. Рыбаки на Оленьи пески ушли.

— Не подошел? — удивилась Надежда Семеновна. — С чего бы?

— Председатель говорил, будто корма омулю возле нас нет.

На катере включили свет. Загорелись лампочки в рубке, на мачте, возле кормовой надстройки и ярко осветили палубу. Брызнул свет из иллюминаторов и широкими кругами лег на воду.

В ярком свете лицо Надежды Семеновны показалось Чимиту очень озабоченным. И голос как-то потерял свою певучесть.

— Корм для омуля возле вас есть. Мы сейчас проверяли. Тут что-то не то.

Для Чимита же теперь было все ясно: омуль не пришел, рыбаки ушли ловить в другое место. О чем тут больше говорить? Его интересовало другое.

— А глубокое возле нас море?

— По старым данным, неглубокое. А сегодня мы не мерили. Взяли только пробу на планктон, — ответила Надежда Семеновна.

Стало тихо. И в этой тишине вдруг захрустел песок на берегу. Из темноты вынырнула бородатая фигура. Человек нес на плече бидон с молоком.

Перекинув бидон с одного плеча на другое, он шагнул на трап. Под тяжелыми шагами трап прогибался, громко хлопал по воде.

— Вот и молоко принес! — громко, на всю палубу, сказал бородатый. Не останавливаясь, он снял с плеча бидон и понес его перед собой по лестнице в трюм.

И Надежда Семеновна и кудрявый молчали. За бортом плескалась вода. Над горой появилась луна, качнулась набок, оторвалась от горы и поплыла, белая, круглая, в просторное небо. На Байкале заплясало широкое переливчатое пятно света. На берегу стало все видно до самого поселка.

— А как вы проверяете, что есть на дне Байкала? — спросил Чимит.

Надежда Семеновна ответила не сразу и не совсем ясно:

— Спускаем за борт лот — такую трубу — и берем пробы.

Из люка поднялся бородатый с бидоном.

— Готовьтесь к отплытию! Надо спешить! — приказал он. — Вот отнесу бидон, и отчалим.

Чимит вызвался отнести пустой бидон на ферму. Бородатый поблагодарил.

И бородатый, и курчавый Сережа, и Надежда Семеновна попрощались с ним за руку. Когда Чимит уже ступил на трап, Надежда Семеновна сказала:

— Задал ты мне задачу, рыбак. Куда же девался ваш омуль?

…После обеда Чимит разыскал Матвея и Бадму и повел их к морю.

Когда у Чимита бывало тревожно на душе или его одолевали трудные мысли, он всегда уходил к морю. Там легче дышалось, хорошо думалось.

— Давайте разведаем Байкал у нашего берега, — предложил Чимит. — Глубину измерим, что на дне есть, узнаем.

— Это хорошо, когда сам все знаешь, — согласился Бадма. — Когда от других про что спрашиваешь, бывает, что чуточку не веришь: то ли так, то ли нет. А когда сам увидишь — это лучше.

— Про то и говорю. Какие же мы пионеры, если не знаем, что рядом с нами есть. Самим все разведывать надо.

— А как? — не совсем веря в затею друга, спросил Матвей.

— Есть у меня план один. — Чимит наклонился ближе к ребятам. — Сделаем канат метров сто, привяжем трубку короткую и опустим в море. Когда труба нижним концом ударится о дно, в нее забьется земля, ил, песок, что там только есть.

— Здорово ты, Чимит, придумал, — сказал Матвей. — Мы же теперь все вдоль берега обшарим. И вдруг что-нибудь такое найдем, про что никто не знал?

— Садись, не пляши, — дернул его за рубаху Бадма. — Рано плясать.

Он и сам ничего не имел против плана Чимита. Затея с трубкой ему понравилась, хотя в деталях осталась для него не совсем ясной.

Во второй половине дня каждый был занят сбором тонких витых веревок.

На следующий день общими усилиями удалось связать сравнительно ровный канат в сто двадцать метров. На каждом метре был завязан узел. На десятом — привязана белая ленточка.

Чимит принес короткий, сантиметров в тридцать, отрезок трубы диаметром чуть побольше медного пятачка.

Один конец ее имел нарезку. Чимит по нарезке намотал проволоку. Такая проволочная обвязка хорошо держала трубу. От обвязки проволока отходила тремя ровными концами. Концы прикрепил к веревке.

Бадма долго разглядывал трубу, что-то соображая, морща смуглый лоб, и сокрушенно покачал головой.

— Что, думаешь, не выдержит? — встревожился Чимит.

— Выдержит, проволока и веревка выдержат! Только не будет толку с твоей трубы.

— Почему не будет? Ты же вчера сам был согласен.

— Мало что было вчера. А сегодня не верю. Ничего она не достанет со дна моря.

— Как не достанет?

Чимит, озлившись, обеими руками поднял трубу вверх и вдруг со всего размаха всадил ее в землю.

— Ну и что?

— Как ну и что? Гляди! — вырвал трубу из земли и показал Бадме.

Отверстие трубы было глубоко забито землей.

— Видал, машинист-механик?

— Ой, какой ты скорый! — развел руками Бадма. — Пойдем к морю.

— Зачем к морю?

— Там увидишь.

Бадма ухватил трубу и решительно зашагал к воде.

Чимит и Матвей переглянулись, пожали плечами. Но пошли за ним.

Открытым концом трубки Бадма зачерпнул воды, поднял трубку на вытянутых руках, вынес на берег.

— Смотри теперь ты.

Из забитого землей конца трубки начала просачиваться вода. Наконец пробка шлепнулась на песок.

— Видел, что будет?

Смуглое лицо Чимита помрачнело.

«Как же так? — думал он. — Я старше Бадмы, сколько дней думал и вынашивал план, а маленький толстяк Бадма все расстроил. И ему ничего нельзя возразить».

— Постой, постой!

Чимит отобрал у Бадмы злополучную трубу и стал в раздумье вертеть ее в руках. На его худощавом лице резко выступили скулы, и лицо стало злым, некрасивым.

— Легкий ты человек, Бадма! — запальчиво сказал Матвей. — Выходит, надо бросить дело, а? Ругать все умеют. А ты помоги, подумай.

— А что мне думать? Не моя затея.

— Затея-то Чимита. А дело общее. Должны мы помочь или нет?

— Вот ты и помогай, разумный такой.

— Что я помогу! Я не механик. Вот в огороде или на ферме я дело хорошо знаю.

Чимит, не обращая внимания на спор друзей, накрыл верхний конец трубки ладонью и опустил ее в воду. Потом долго и сильно вдавливал трубу в дно.

Бадма разочарованно махнул рукой и отошел далеко от воды. Матвей остался возле Чимита.

Несколько раз покрутив трубу под водой, Чимит поспешно вынул ее. Лишь мельком взглянув на нижний конец, радостно крикнул:

— Есть! Есть! Бадма! Гляди! — Разбрызгивая воду, бегом кинулся на берег.

— Гляди, машинист-механик!

Бадма с интересом оглядел трубу. Отверстие было плотно забито донным грунтом.

— Не должно быть.

— Вот и должно быть. Матвей видел. Я прикрыл верх трубы ладонью.

У Бадмы на широком лбу легли глубокие складки. Он начал догадываться. Но Чимит опередил его.

— Понимаешь, Бадма, — торопливо заговорил он. — Все дело в воздухе: нужно, чтобы в трубу не попала вода. Вот сейчас воду сверху рука не пустила, потому и песок в трубе остался.

— Значит, труба сверху должна быть закрыта?

— Обязательно закрыта. Чтобы ни одна капля не просачивалась.

Находка Чимита обрадовала и Бадму.

— Теперь и я вижу, дело пойдет.

Через час верх трубы был забит деревянной пробкой. Для верности Матвей предложил обмотать пробку тряпкой и засмолить. Так и сделали. Теперь уж действительно ни одна капля воды не могла попасть в трубу.

— А как назовем твое изобретение? — спросил Матвей.

Он искренне верил, что теперь-то они исследуют все море, от берега до самых больших глубин, где-то возле Ушканьих островов.

Повеселевший Чимит любовно погладил свою трубу, которая теперь ему казалась уже каким-то загадочным снарядом.

— Я уже думал. Пусть называется глубокомер.

— Ну, это и не выговоришь. Надо что-нибудь короче.

— А зачем короче? Есть же молокомер. Все выговаривают.

На этом и порешили.

— Знаешь, Чимит, давай попробуем сегодня, — предложил Бадма. — Мы недалеко, здесь, у берега.

Не терпелось испробовать трубу в действии и Матвею. Чимит уступил.

— Ладно, — согласился он. — Только скорей и недалеко.

— Садись, Матвей, на весла! — приказал Чимит. — А мы будем опускать глубокомер.

Матвей сел на скамейку и поднял весла.

Бадма взял в руки глубокомер и перенес его через борт. Чимит принялся спускать канат. Вот глубокомер исчез в воде. Ребята низко наклонились через борт.

На большой глубине белые и черные камни казались плоскими плитками.

— Пять, семь метров, — отсчитывал Бадма. — Скоро дно.

Натянутая веревка дрогнула, ослабла, потом снова натянулась.

— Стой! Стой! — закричал Чимит. — Подымай!

— Что такое?

— Глубокомер падает набок. Только коснулся дна и упал.

Бадма, приподняв трубу на несколько метров, с силой отпустил веревку. Труба коснулась грунта и повалилась набок.

Выбрали канат. Подняли глубокомер на борт лодки. В свободном отверстии трубки не оказалось ни одной крупинки грунта.

— На камень, однако, попала труба, — решил вслух Бадма. — Грунт неровный. Ткнулась ребром среза и упала.

— Матвей, передвинь лодку метра на три вперед! — приказал расстроенный Чимит. — Еще раз попробуем.

Но и на этот раз, чуть коснувшись грунта, труба медленно легла боком.

Матвей, не снимая с уключин, положил весла вдоль бортов лодки.

— А вам в классе ничего об этом не говорили? — спросил он Чимита.

— О чем? — удивился Чимит.

— Да вот о том, почему труба падает.

— Ну и смудрил, Мотька. При чем тут труба?

— А Гомбо Цыдыпович говорил, что наука для того и придумана, чтобы жизни помогать.

Чимит с удивлением глянул на тихого Матвея. В самом деле, он придумал глубокомер, и Матвей и Бадма понадеялись, что теперь они узнают новое о Байкале. Не беда, что глубокомер пока действует плохо. Не всякое дело сразу идет. Даже у взрослых помехи бывают. А Матвей прав. Ведь учился же он. Старше всех тут.

— Человек, когда подумает как следует, всегда выход найдет, — словно отгадывая мысли Чимита, сказал Бадма. — Давай прибавим нашему глубокомеру веса.

— Может, это годится?

Матвей подал найденную им на дне лодки большую ржавую гайку.

— Наверно, рыбаки для грузила брали.

— А чего же, — взвесив ее на руке, сказал Бадма. — Тяжелая, вот мы и прикрутим сверху.

Чимит взял в руки гайку и долго рассматривал ее, потом стал надевать на трубу.

— Шире трубы. Спадать будет.

— А мы ее закрепим деревянными клинышками, — предложил Матвей.

— Если закрепить на самом конце, гайка будет мешать трубе врезаться в дно. Подымем ее сантиметров на семь выше, — заключил Чимит.

Так и сделали. Глубокомер снова пошел в воду.

Чимит и Бадма склонились за борт. Но в воде уже ничего не видно. Лодку отнесло на глубокое место.

— Двадцать два метра, — объявил Бадма.

— Потянем!

Ребята в четвертый раз начали поднимать глубокомер.

На этот раз их старания увенчались успехом. Выходной конец трубы оказался забитым донным грунтом.

— А я и сейчас боялся, что не получится, — признался Бадма.

Чимнт передал трубу Бадме, тот протянул Матвею. Матвей поковырял пальцем и вернул Чимиту.

Содержимое глубокомера вытряхнули на дно лодки. Это был песок с примесью ила. На самом верху, в глубине трубы, оказались бурые игольчатые водоросли.

— Ну вот и узнали, что на дне есть.

Бадма раскинул на ладони хрупкие водоросли. Бурые иголочки в полтора сантиметра длиной под солнцем начали увядать, съеживаться. Через минуту они стали похожи на кусочки мокрых ниток.

— Не терпят солнца.

— Ясно. Там прохладно и темнее, — сказал, берясь за весло, Матвей.

— Это ничего. Мы еще не это узнаем, — пообещал Чимит, любовно поглаживая прибор.

Матвей сильным ударом правого весла повернул лодку носом к берегу.

Солнце начало уплывать за горы. На воде посвежело. Одинокие чайки, весь день кормившиеся далеко в море, теперь тоже возвращались на землю.

На берегу ребята надежно спрятали глубокомер и моток каната.

Ночь надвигалась тихая и теплая. Светили крупные, но неяркие звезды. Над морем встала большая круглая луна, протянула к берегу длинную золотую дорожку.

Старые кедры кинули через дорогу широкие тени и сами заснули: ни одна ветка не пошевелится, не прошумит.

В деревне все еще спали, а Чимит уже отнес в лодку глубокомер, мотки каната.

Солнце медленно поднималось из-за гор.

Чимит, скучая в одиночестве, раскачивал лодку.

Под бортами плескалась вода. От лодки пахло смолой, старыми канатами и рыбой.

С высокого берега донесся пронзительный свист.

Чимит вскинул голову. Оттуда бежали Бадма и Матвей.

— Что же вы, засони, до обеда будете прохлаждаться?

— Я Бадму долго ждал, — оправдывался Матвей. — Ленив на подъем толстяк, вместе с бабкой еле разбудили.

— Ладно бурчать, — отмахнулся Бадма. — Еще успеем, весь день наш… — Откуда начнем? — спросил Бадма, когда они отплыли от берега.

Чимит поглядел в воду. Еще было видно дно, глубина меньше восемнадцати метров.

— Тут мы уже знаем, что есть на дне. Отплыли еще метров пятьдесят. Бадма глянул за борт.

— Дна совсем не видно.

— Ладно, попробуем здесь, — согласился Чимит.

Глубокомер перенесли за борт, и он быстро ушел в мутно-зеленую воду.

— Тридцать девять метров! — установил глубину Бадма.

Подняли глубокомер. Чимит вынул блокнот, карандаш и записал:

«Сегодня на глубине тридцати девяти метров достали только бурый ил. Водорослей уже нет. Может, для них не хватает света?»

Отплыли еще немного. На этот раз глубина прибавилась на пять метров. Зато глубокомер задал ребятам загадку. Вместе с бурым илом он принес маленького забавного рачка.

Чимит сделал новую запись:

«Из глубины в сорок пять метров достали много бурого ила и в нем рачка. Весь рачок покрыт щитками. Щитки не мешают ему быстро двигаться, сжиматься в калачик и растягиваться. На маленькой голове два круглых глаза. Надо ртом две пары твердых усов. Верхние длиннее, нижние короче. У него шесть ног. Там, где ноги вырастают из тела, они тоже закрыты щитками. Некоторые щитки разной окраски. Непонятно, как рачок оказался на буром иле, ведь его там легко заметить. Мы думаем, что он попал случайно. Надо спросить об этом учителя».

Дальше глубина начала возрастать: шестьдесят, семьдесят шесть, восемьдесят девять метров. Грунт дна повсюду был один и тот же. С глубины восьмидесяти девяти метров достали червяка, покрытого щетинками.

Описав и червя, Чимит поместил его в банку вместе с рачком.

Матвей продвинул лодку еще дальше. Снова канат раскручивается и уходит в воду, сначала медленно, потом все быстрее.

— Семьдесят! Восемьдесят! — отсчитывал Бадма. — Девяносто, девяносто пять!

Руку Чимита рвануло к самой воде. Он испуганно откинулся на середину лодки.

— Не хватило каната!

— Вот так глубина! — Бадма озадаченно покачал головой — кто бы мог подумать. Совсем рядом с берегом. — А может, здесь такая же глубина, как возле Ушканьих островов, — тысяча метров?

— Все может быть, — отозвался взволнованный Чимит.

— Ничего, мы канатик прибавим, — за всех решил Бадма.

Матвей неуверенно покачал головой.

— На тысячу метров и каната не найти.

— Поищем как следует, — ответил Чимит.

Лодку повернули влево и стали продвигаться параллельно берегу.

Справа глубокомер не доставал дна, слева держалась глубина в семьдесят — восемьдесят метров. Со дна поднимался тот же бурый ил.

Первая неизмеримая глубина была обнаружена как раз против устья реки Тыры. Чем дальше ребята удалялись в сторону от устья реки, тем круче барьер загибался к берегу.

Глубокомер снова не достал дна, но когда его подняли, большой тяжелой гайки на нем не оказалось.

Бадма огорченно вздохнул:

— Сломалась машина.

Солнце высоко поднялось над морем. На берегу в зеленой низине виднелась родная деревня. Вокруг нее громоздились невысокие сопки, поросшие сосной, а за ними, замыкая всю низину в кольцо, поднимались обнаженные острые скалы.

— Смотри-ка, дымок, — Матвей показал на восток, — у желтых скал.

Чимит приложил ко лбу ладонь щитком над глазами и пристально поглядел вдаль, куда показывал Матвей.

— Правильно, дымок, — подтвердил он. — У самой воды костер. Только что зажгли.

— Почему ты думаешь, что у воды? — спросил Бадма, который наконец-то увидел тоненький столбик дыма.

— Потому, что никто не станет в это время зажигать костры далеко от воды.

— А почему ты думаешь, что только что разожгли? — Если костер горит давно, он не дает много дыма. Такой костер мы бы отсюда не увидели.

Отдохнув, они снова принялись грести. Солнце припекало, но холодная вода Байкала смягчала жару. Далекий берег, отвесные скалы и горные склоны выступали теперь ярче, словно их кто-то подрисовал.

Далекий дымок медленно таял, становился почти незаметным: то ли невидимый костер разгорелся ярким бездымным пламенем, то ли угасал.

— Чимит, а может, это наши? — неуверенно спросил Матвей.

— А что? Очень просто, это наши и есть. — Бадма порывисто встал, накренив лодку.

— Тише, утопишь! — испуганно крикнул Матвей и ухватился за борт, стараясь уравновесить лодку.

— Давайте сплаваем к ним, все точно узнаем. Ведь тут близко, только рукой подать, — предложил Бадма, усаживаясь на свое место.

— Ну и придумал, — рассмеялся Чимит. — До того берега километров пятнадцать, не меньше. А разве мы в два конца туда и обратно сумеем выгрести до вечера?

С моря внезапно, словно из разогретой печи, пахнуло горячим ветром.

Друзья удивленно переглянулись.

Через минуту и воздух и вода снова были неподвижны.

Не успели ребята разговориться, как налетел новый порыв горячего ветра.

На море появилась рябь, и снова поверхность воды разгладилась. Но Чимит понимал, что это ненадолго. Порывы ветра повторятся. Так часто бывает во второй половине дня. Правда, сегодня ветром уже тянуло несколько раньше.

И вот снова по воде пошла мелкая рябь.

Глаза у Бадмы весело заблестели.

— Давай все-таки добежим с ветерком до того дымка, — предложил он.

Чимиту и самому хотелось побывать у желтых скал, на том далеком зеленом берегу.

Он намочил за бортом пальцы и поднял руку.

«По такому ветру лодка пойдет ходко, — подумал он. — Часа через два мы побываем у того костра. Кто там? Может, наши, может, лесорубы, а может, геологи спустились с гор. Вот интересно бы поговорить с ними, попить чаю».

— Подымай парус, — настаивал Бадма и сам нагнулся, чтобы поднять со дна лодки мачту и привязанный к ней скатанный парус.

Путешествие под парусом к незнакомому берегу явно пугало Матвея.

— А если запоздаем, заночуем там, — неожиданно сказал Чимит и стал помогать Бадме устанавливать мачту.

Развернулся и резко хлопнул парус. Плотное серое полотнище наполнилось ветром и с силой рвануло лодку вперед.

Ветер усиливался. Лодка шла ходко.

Бадма прежде почувствовал, потом увидел, как пол лодкой вода будто вспухла, приподнялась, потом куда-то провалилась.

Так родилась первая большая волна, за ней вторая. Лодку накренило и начало сильно покачивать.

Бадма и Матвей пока не испытывали особого страха. Они верили своему старшему товарищу и во всем на него надеялись.

Чимит был рад, что ребята ведут себя спокойно, молчат, не суетятся.

На волнах появились и начали ломаться острые гребни. Чимит забеспокоился и на минуту упустил управление парусом. Лодка как бы застыла на одном месте. Рядом горой встала зеленая волна.

Бадма закрыл глаза, пугливо наклонил голову и сжался в комок. Только руки крепко вцепились в сиденье.

Первым опомнился маленький Матвей. Он изо всех сил налег на кормовое весло, и лодка стала повертываться носом к волне. Полного поворота она сделать не успела.: волна обрушилась теперь только на самый край кормы, накрыв с головой Матвея и сильно забрызгав Чимита.

Весь мокрый, отплевываясь, Матвей продолжал крепко держать весло, надежно поставив лодку вразрез волне.

— Молодец! — не поворачиваясь к нему, похвалил Чимит. — Так держать.

Тому хотелось крикнуть по-матросски: «Есть так держать!» Но сильный ветер забил ему рот, и он только качнул головой.

— Бадма! На весла! — пересиливая ветер, крикнул Чимит.

Бадма, с тревогой наблюдавший на носу, как набегают теперь уже черные волны, низко пригибаясь, перебрался на середину лодки.

Чимит начал торопливо убирать парус.

— Погоди! Зачем ты это делаешь? — запротестовал Бадма. — Пока не страшно. Домой завтра вернемся.

— Нет. Это задул баргузин! — крикнул Чимит, продолжая возиться с парусом. — Будем пробиваться домой на веслах.

Поглядев еще раз на крутые волны, Бадма тоже решил, что следует вернуться домой. Но зачем снимать парус?

— Чимит! Побежим с парусом! Делай поворот!

Чимит снова начал закреплять парус, только уменьшив его.

Под косым ветром шли недолго. Бортовая качка не давала покоя. На дне лодки переливалась вода.

Пройдя километра полтора, ребята с тревогой заметили, что их сильно несет к берегу. Береговые скалы поднимались уже близко, высокие, мрачные. Порою ребятам казалось, что они слышат, как у скал, разбиваясь, шумят волны.

Теперь Чимит твердо решил убрать парус и идти только на веслах: с парусом не справиться.

Без паруса лодка легче держалась на волне.

— Скалы близко! Разобьемся! — тревожно крикнул Бадма.

С моря набежал холодный туман, окутал лодку так плотно, что ребята перестали видеть друг друга.

Туман пронесся дальше и закрыл берег. Чимит и Бадма долго гребли молча, с опаской глядя на берег, укрытый туманом.

Бадма выбился из сил. Уже несколько раз его весло, не коснувшись воды, проскользнуло в воздухе.

— Что, устал? — напрягая голос, спросил Чимит. Бадма не ответил, только ниже опустил стриженую голову.

Чимиту стало холодно и неприятно, словно он остался в лодке один. Но, взглянув на внимательное и напряженное лицо Матвея, снова приободрился. Ему захотелось ободрить и Бадму. Однако в голову не приходило ничего утешительного.

Лицо Бадмы побледнело, губы стали совсем синими.

Туман у берега исчез.

У Матвея занемели руки. Он решил устроиться поудобнее. Лодка вильнула вправо, и гребень волны обрушился через борт…

«Все! Вот и смерть пришла». — Бадма вжал голову в плечи и закрыл глаза.

Чимит и Матвей, не глядя на Бадму, изо всех сил стали разворачивать лодку вразрез волне.

Лодка грузно осела. Всплыли и мешали ногам доски настила, мотки каната от глубокомера. Боком плавало от борта к борту маленькое старое ведерко.

— Бадма! Выкачивай воду! — Чимит отобрал у него весло. — Я буду грести один.

Бадма сел прямо в воду и начал вычерпывать ее ведерком.

Лодка, поскрипывая, взлетела на крутой волне. За кормой, казалось прямо из воды, вздыбились горы. Теперь они были уже близко. Чимит понял — их неумолимо несет на скалы.

Когда гребень волны надломился и лодка стала сползать вниз, Чимиту показалось, что гора тоже наклонилась и падает им навстречу.

Прежде чем лодка скрылась в провале между волнами, он успел заметить, что гора против них как бы разрублена сверху донизу. Видно, весной по этому разлому-желобу сверху падает вода.

Новая волна опять подхватила и подняла лодку на гребне. Теперь Чимит вгляделся в гору еще внимательнее. И опять он сделал важное открытие: под самой горой волны, откатываясь, обнажили полоску гальки.

Чимит посветлел.

Бадма вылил из лодки воду и взялся было за весла, но Чимит крикнул:

— Убери свое весло, пойдем к берегу!

Матвей повернулся и посмотрел на берег.

Гора встала почти рядом. Он подался к середине лодки, согнулся, готовый к прыжку. На узкой спине резко выступили маленькие острые лопатки.

У другого борта, также полусогнувшись, замер Бадма.

Чимит правил к берегу. Сейчас он один был в ответе и за лодку и за друзей. Чуть прозевай он — их снесет туда, где у скал нет галечной отмели. Там нет спасения.

Ревет море, стонет ветер. Лодку бросает с волны на волну, и кажется, что она сама прыжками несется к скале.

Гора поднялась и заслонила собой небо. Со страшной силой лодка ударилась днищем о камень.

Чимит плыл к берегу. Он не видел, выпрыгнули ребята или их, как и его, выбросило за борт.

Когда Чимит встал на дно, то заметил, что на воде пузырится рубаха Матвея.

Он кинулся к нему, выхватил из воды и несколько раз сильно встряхнул за плечи.

Тот шумно рыгнул водой. Потом, заикаясь от холода и страха, спросил:

— Раз-разбились?

— Разбились!

Чимит схватил Матвея в охапку, прошел с ним несколько шагов и крепко прижал его к скале. Они как бы слились с камнем.

Волна ушла. Чимит, еще чувствуя ее тяжесть на плечах, подтолкнул Матвея на первый уступ. Тот, оглядевшись, сам шагнул еще выше. Матвей теперь в безопасности.

Чуть пошатываясь и отплевываясь, к ним присоединился Бадма.

Им удалось подняться по неровностям скалы на небольшой карниз.

— Все! — сказал Чимит и радостно засмеялся.

У Матвея гулко билось сердце. Он прижал к груди руку и, не найдя слов, улыбаясь, молча кивнул Чимиту.

Внизу бесилось море, то выбрасывало под скалу расщепленные остатки лодки, то снова уносило их обратно.

Бадма долго смотрел на игру волн и хрипло сказал:

— Будет нам теперь за лодку.

— Думаешь, за одну лодку? За все будет, — заверил Чимит. — Дома по головке не погладят.

— А больше всех тебе попадет. — Бадма подмигнул: — Ты старше.

— Ну и пусть! Не заплачу. И на тебя валить не стану. Жалко, глубокомер утопили.

— Вон болтается твой глубокомер. — Бадма показал рукой туда, где плясал на волне клубок каната. — На что тебе сейчас эта труба нужна?

— Канат в горах нужен не меньше, чем на море.

Чимит быстро скользнул вниз. Через минуту он поднялся, за ним погромыхивала по камням железная труба глубокомера.

На ребят со всей силой обрушивался ветер. Они стали мерзнуть.

— Худо тут. Что делать? — постукивая зубами, спросил Матвей.

— Надо лезть вверх, — твердо сказал Чимит.

— Ты что чудишь? — У Матвея от удивления даже перестали стучать зубы. — Разве здесь влезешь?

— Попробуй, а мы посмотрим, какой ты прыткий. Тут и ветру зацепиться негде, — сказал Бадма.

— А мы и не здесь. Пройдем в ту расщелину. Мальчики перебрались в расщелину. Здесь ветер так завывал, будто дул в горло пустой бутылки.

По желобу мальчики поднялись метров на семь. Дальше отвесной стеной метров на десять поднималась скала, а там, наверху, угадывалась площадка.

— Ну вот и тут труба, — сказал измученный Бадма.

— А что? Труба? — оживился Чимит. — Это ты хорошо придумал. Сейчас!

Бадма вовсе не имел в виду трубу глубокомера. Однако он понял, что его слова навели Чимита на какую-то мысль. И сказал:

— Попробуем трубу… Ну, давай!

Чимнт стал бросать трубу на веревке, но она, звеня по камням, скатывалась вниз.

— Ничего не выйдет, — махнул рукой Бадма. — Подождем до завтра. Там видно будет.

У Чимита росло злое упрямство. Он готов был бросать трубу до самого утра.

Наконец труба прочно застряла вверху. Чимит изо всех сил подергал веревку.

— Ну что ж, пожалуй, можно лезть. Кто первый?

— Пусть первым лезет Бадма, — предложил Матвей. — Ом тяжелый. Если его веревка выдержит, нам нечего бояться.

— А если не выдержит, то я должен первым разбиться, так? Сами лезьте. А я и подожду.

— Не бойся, — успокоил его Чимит. — Начинать придется тебе, Матвей. Ты легче всех. Подымешься — закрепи трубу покрепче.

Бадма повеселел. Матвей, вздохнув, полез по веревке.

Хотя никто из ребят не был альпинистом, им все же удалось взобраться на вторую площадку.

Небо плотно заволокло тучами. Темнело. Через час придет настоящая ночь. Мокрые рубашки и штаны леденит на холодном ветру. Негде укрыться, только скалы и ветер. К утру можно замерзнуть насмерть.

Перед глазами скала уперлась в мутное небо и гудит от ветра. В сумеречном свете Чимиту кажется, что она уже не так крута.

— Надо… лезть… вверх, — говорит он, дрожа от холода.

Бадма глядит туда, но почти ничего не видит. В грохоте ветра и моря ему слышится шум уходящего поезда, на который он не попал и теперь никогда не попадет. Глаза застилают слезы.

— Нас оттуда ветром сдует.

— А здесь замерзнем! — крикнул Чимит. Он больше ни о чем не спрашивал. Обвязал веревкой Бадму. Передним концом с трубой крепко обвязал себя, второй конец отдал Матвею.

Они поползли вверх, действуя локтями и коленями. Вверху сильно загрохотало. В стороне почти рядом прокатились сорванные ветром камни. Выше ветер дул еще сильнее.

— Прижимайся плотней! — не останавливаясь и не поворачиваясь, приказал Чимит.

Выл ветер, темнело небо. То здесь, то там, скатываясь, стучали сорванные сверху мелкие камни. Карабкались, не останавливаясь, молча, сдирая на коленях и локтях кожу и не замечая этого!

Чимит остановился, Бадма и Матвей не на шутку встревожились. Подтянулись к нему, легли рядом.

— Что такое?

— Слышите?

В неистовом вое и грохоте ветра послышались тягучие, успокаивающие звуки. Шумела тайга.

Прибрежный лес стонал от ветра своими вершинами, но только наверху. Внизу было тихо и, как ребятам казалось, теплее.

— Ну, пошли, — сказал Чимит. — Только держитесь ближе. Если всем в одно место глядеть, дорога виднее будет. Пошли!

— А не заблудимся? — Бадма взял его за руку.

— Я эти места знаю.

Чимит соврал. И Бадма ему не поверил. Но твердость в его голосе успокоила Бадму.

Однако Чимиту хорошо было известно, что в лесу легко заблудиться даже днем. А про ночь и говорить нечего. Надо быть особенно внимательным.

Выбранное направление нужно чем-то проверять. А чем? В небе ни луны, ни звезд. Стволы деревьев еле видны.

На душе у Чимита неспокойно. Он пошел тише. Бадма держится за его локоть, Матвей — за край рубахи.

Иногда то один, то другой тихо предупреждают: справа пень, слева валежина. И все обходят высокий пень или разом осторожно перелезают через ствол бурелома.

Говорили мало и тихо. Кто знает, что делается кругом? Может, где-то рядом притаился зверь?

Напрягая зрение, Чимит отыскивал впереди себя осины и шел на них. Крупные серые стволы осин заметнее в темноте.

Они подошли к толстой, в два обхвата, осине и, прижавшись к ее шершавому стволу, отдыхали. Дерево гудело от напряжения. Вдруг вверху громко затрещало. Казалось, что дерево раздиралось надвое. Ребята бросились в стороны.

С треском сорвался сук и упал там, где только что стояли ребята.

Чимит вспомнил, что хрупкие осины больше всех деревьев страдают от штормов, и стал придерживаться хвойных деревьев.

Прошло с полчаса. Чимит остановился.

Деревья шумели тише. Матвей почувствовал, как проходит его настороженность. Бадма чувствовал себя совсем хорошо.

Только одному Чимиту не нравился этот утихающий шум деревьев.

И хотя ему не хотелось расстраивать товарищей, он сказал не то, что они ждали.

— Мы очень далеко забрались в тайгу. Тут, видно, ложбина. Оттого и ветер тише.

На этот раз Чимит повел ребят, круто забирая влево, чтобы подойти ближе к берегу.

Шли молча, громко дыша и оглядываясь по сторонам. Ветер не усиливался. Но Чимит не менял направления. Он знал, что там море.

Лес зашумел громче.

Впереди блеснули огоньки, вдруг погасли и снова зажглись.

Оторопевшие мальчики застыли на месте. Огоньки поплыли в темноте и вдруг устремились прямо на ребят. Мальчики бросились в разные стороны.

Чимит поднялся с земли, ощупал себя. Нигде ничего не больно. Пошарил кругом руками: пусто.

— Бадма! — позвал он тихо. — А Бадма!

— Тут я, — глухо отозвался Бадма и завозился, подымаясь на ноги.

— А Матвей жив?

— И я жив. Кто это?

Матвей запомнил, как два светящихся глаза поднялись над ним и исчезли вверху. И вдруг громко и радостно, словно нашел что-то очень нужное, крикнул:

— Ребята! Это сова!

Да, это была сова. Видно, ее напугал штормовой ветер, и она приютилась у самой земли.

Лишь к полуночи они выбрались из лесу. Сразу от опушки начался крутой спуск, поросший мелким кустарником. Впереди, где шумели волны, горели костры. В свете огня мелькали человеческие фигуры.

Женщины подкладывали в костры дрова. Пламя вспыхивало с новой силой. Но на огни к берегу приходили только черные, с белыми гребнями волны.

С разбегу Чимит подскочил к матери, ухватился за теплые руки, заглянул в ее встревоженные глаза.

Чимит и Бадма спали глубоким спокойным сном. Но Матвей метался в постели и невнятно разговаривал. Ему снилось, что он все еще плывет в лодке по бурному Байкалу.

Сквозь тревожный сон Матвей почувствовал, что в комнате кто-то чужой.

Мгновенно он открыл глаза. Перед ним стояла Валя Антонова.

— Вставай, моряк. Чимита и Бадму я уже подняла.

— А где они? — протирая глаза, спросил Матвей.

— Дома, одеваются. Сейчас завтракать будут. «Иди, — говорят, — к Матвею, разбуди его».

— Ты побудь немного за перегородкой, я сейчас оденусь.

Ему хотелось расспросить ее о том, что говорили о них в деревне.

Валя зашла за перегородку, Матвей оделся, убрал постель.

— Ну, посиди еще маленько, — попросил он Валю. — А я сейчас умоюсь.

— Тебя если слушаться, весь день просидишь, — засмеялась Валя, но уселась у стола.

Ей очень хотелось побольше узнать у Матвея о вчерашнем приключении. Чимит и Бадма не захотели говорить с ней. Она спросила:

— Ну как, страшно было? Я бы умерла со страху.

— Да ничего особенного. Ну, бросало крепко, на скалы несло. Чуть не утонули, а так ничего, нас же трое было. Это когда один, то страшно.

Матвей захватил мыло, зубной порошок, полотенце и вышел на улицу. Вале пришлось долго ждать.

— Торопись, — сказала Валя, когда он вернулся. — Скоро собрание. Созывают всех ребят. Все из-за вас.

— Ругать, наверно, хотят?

— Будут, однако… немножко.

Матвей задумался: на собрание не придет ни один настоящий рыбак. Только женщины огородной и животноводческой бригад.

— Тебе хорошо говорить, нас целым колхозом ругать будут.

— Какой там колхоз, все уехали. И ста человек не наберется. Пошли!

В правлении колхоза негде было повернуться. Матвей хотел протиснуться вперед, чтобы найти друзей, но Валя потянула его за руку, и они стали у двери.

Собрание открыла заместитель председателя правления Наталья Цыреновна. Она повела речь о доярках, пастухах, огородницах. Называла имена, говорила, как много у них работы и как трудно им порой управляться с делом, присматривать за домом.

Она кинула взгляд на первые скамьи левого ряда. Успокоившийся было Матвей насторожился.

— Авдотья Лозинина у нас лучшая доярка, — продолжала она. — У нее вчера был очень трудный день. Ей бы хорошо отдохнуть. А чем порадовал ее сын Матвей? Вместе с Чимитом и Бадмой он ушел на лодке в море. Там они попали в шторм и чуть не погибли.

Снова посмотрела в угол левого ряда. Матвей понял: Чимит и Бадма сидят там.

Голос Натальи Цыреновны стал жестким.

— Чимит, выйди к столу! — приказала она.

В комнате стало тихо. Так тихо, что в самых задних рядах слышно было, как робко скрипнула под Чимитом скамья.

Чимнт подошел к столу, повернувшись к собранию, потупился.

Матвей рванулся вперед, работая локтями, стал пробираться к столу.

— Чимит не виноват! — крикнул он. — Это я и Бадма виноваты. Нам захотелось к нашим рыбакам. Мы уговорили его.

Подошел и встал с ними рядом похудевший за эту ночь толстяк Бадма.

— Нет, все равно я виноват, — чуть придерживая локоть Матвея, выступил вперед Чимит. — А мы дело думали сделать. Мы не хотели, чтобы так вышло.

Потом высказывались колхозницы. Говорили они долго и сурово. Упрекали ребят в озорстве и непослушании.

Только Дарима, совсем седая, но еще крепкая, широкая в плечах старуха, не во всем разделяла мнение большинства.

Она любила смелых людей и готова была прощать им многое.

Когда ругали Матвея и Чимита, она молча поджимала губы.

Но когда женщины стали говорить, что ребята должны помогать взрослым, что им надо найти настоящую работу, она утвердительно качнула головой.

Наталья Цыреновна закрыла собрание. Все стали расходиться.

Бабушка Дарима дождалась Наталью Цыреновну, взяла ее под руку и отвела в сторону.

— Что это ты ребят журишь? Какие смельчаки растут! И сколько ни жури, но переживший шторм захочет пережить бурю. А выстоявшие в бурю не устрашатся урагана. Разве мы не такие росли?

Шторм утихал. Гулко билось о берег море, но еще весь день на берегу стонали, гнулись деревья.

Лишь семь старых кедров, посаженных когда-то против семи домов первых поселенцев, стояли тверже других.

Почти все теперешние жители деревни с детства помнят их такими же могучими, с широкими кронами. Только самая старая в колхозе бабушка Дарима помнит их молодыми.

Чимит видит в окно, как старые кедры подбирают длинные тонкие ветви, как бы стараясь сделать меньше, но плотнее свою куполообразную крону. В стороне сердито отбивается ветвями от ветра молодая лиственница. Затишье. К плетню провел через улицу табунок кур красный, с серебристой шеей петух. Втянув голову в плечи, вдоль улицы пробежала Валя Антонова.

Чимит плотнее приник к окну. Валя быстро скрылась, так и не взглянув на окно Чимита.

На улице появился Матвей. Он шел не торопясь, заложив руки в карманы, и так смотрел по сторонам, будто впервые попал в деревню.

Широким ровным шагом взрослого человека он подошел к старому кедру, сбил на затылок серенькую кепку и долго разглядывал ветви. Потом подошел к самому стволу и попробовал его обнять. Рук не хватило. Тогда Матвей приник к нему ухом.

Чимиту тоже вдруг захотелось побежать к Матвею и вместе с ним послушать, о чем шумит, на что жалуется или чему радуется кряжистый кедр.

Но Матвей уже отошел от дерева и направился к дому Чимита.

— Здравствуй! — сказал он, входя в избу. — Ты меня звал?

Чимит обрадовался другу, но вынужден был сознаться, что не звал.

— А меня бабушка Дарима послала. Иди, говорит, к Чимиту. Вам сейчас вместе надо быть.

— А скажи-ка, — Чимит лукаво посмотрел на друга, — что это тебе старый кедр на ухо шептал?

Матвей сделал серьезное лицо.

— Он сказал, что видел много штормов и все на одном месте стоит. А вы, говорит, от одного шторма раскисли.

— Ох и сочинитель ты, Мотька! — улыбнулся Чимит.

— Ну и пусть, сочинил маленько. Это же не вредно.

— Не вредно, а обидно. Ладно, не будем ссориться. Я тебя только за это немного помну! — И Чимит сгреб в охапку приятеля.

Худенький Матвей оказался очень вертким. Чимиту никак не удавалось побороть его.

— Ого, ты, брат, крепкий. Я совсем не думал, что меня упаришь, — сказал он, запыхавшись.

— Отец говорил: неважно, что человек худенький, важно, чтоб он был жилистый.

— А Бадма только с виду крепкий. А сила не та. Я его сразу укладываю, — похвастался Чимит.

В сенцах послышались чьи-то шаги. Через минуту в дверь колобком вкатился и сам Бадма.

— Ух и ветрище, чуть с ног не свалил, — сказал он, утирая слезившиеся глаза.

— И тебя бабушка Дарима прислала? — спросил Чимит.

— Да. Ты же просил ее.

— Нет, не просил.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Да такой я угадчик.

Но тут же, не выдержав серьезного тона, смеясь, рассказал, что Матвея тоже прислала бабушка Дарима.

Сама старушка в это время шла мимо дома. Под окнами замедлила шаги. Прислушалась. В избе весело звучали ребячьи голоса. Она взошла на крыльцо, по-хозяйски открыла дверь.

Увидев ее, ребята смутились, притихли.

— Вот и собрались вместе, — сказала она тихо, задумчиво, будто давно сидела в этой комнате и вела с ребятами долгую интересную беседу.

— Вместе бурю перемудрили, вместе перед народом ответ держали. Вам теперь всегда вместе надо быть. «У моря жить — вместе быть».

Бабушка Дарима глянула на Бадму и продолжала:

— Море нас кормит, поит. И богато оно, и красиво. Только любить его мало. Надо, чтоб оно вас любило. А оно у нас любит не каждого. Только сильных и смелых признает наше море. Хуже всего на море трусу.

Внимательно посмотрела на ребят, как бы проверяя: готовы ли они стать сильными и смелыми. Ребята совсем притихли.

— Вчера вы не только озорство, но и смелость свою проявили. Шторм не легкий был, а вы не упали духом. Полюбит вас море.

Она попросила рассказать ей все, что с ними было, начиная с выхода в море и до возвращения на берег.

Рассказывал Чимит. Говорил он скупо, без подробностей. Боялся, что его обвинят в хвастовстве.

Старая Дарима слушала, опершись на локти.

Чимит закончил рассказ. Бабушка встала, отошла к окну, кинула взор на высокую гору за речкой. Гора наполовину поросла густыми соснами. Выше белел обдуваемый холодными ветрами камень.

Торопливо повернулась к окну и молча поманила ребят рукой.

— Смотрите-ка!

Мальчики сгрудились у окна. Им казалось, что на высоте границы леса и камня кто-то медленно машет белым платком.

— Птица летит, — вглядевшись, сказал Чимит.

— Птица, правильно. А какая?

— Чайка, наверно, — сказал Матвей.

Бабушка Дарима отрицательно покачала головой.

— Нет, чайка мельче.

— Может, журавль, — вслух подумал Бадма.

Бабушка Дарима пристально поглядела на притихших ребят.

— Лебедок это, ребята. На гнездовье потянул. Чимит стал внимательно следить за белой птицей.

Он не раз слышал, что вверх по реке есть озеро, где живут лебеди, а вот сразу не мог догадаться.

Лебедь скрылся из глаз, а ребята с бабушкой Даримой все не отходили от окна.

— Раньше лебедей на Байкале совсем не было. Только пролетали весной над нашим краем, — сказала Дарима.

— Почему же они теперь живут? — спросил Матвей.

— По-разному люди рассказывают об этом. Говорят, что где-то далеко на Севере вывела пара лебедей маленьких лебедят. Росли лебеди тихими и послушными, никогда не перечили матери, во всем ее слушались.

Только один непоседливый, не в меру любопытный был. Все ему надо увидеть, все самому узнать. То от гнезда далеко, к самым лисьим норам, уйдет, то к чужим птицам прибьется, и те его поклюют. Измучились с ним родители, наставляя на путь истинный.

Родительская наука пошла ему впрок. Вырос он смелым и сильным лебедем.

Улетели осенью птицы на юг. Весело было молодому лебедю над новыми местами лететь. То горы каменные под ним, то реки долгие, то озера синие. Летит себе, чуть слышно песню поет, дорогу, как старый лебедь учил, запоминает.

Провели лебеди зиму в теплых странах. Пошла весна по земле, и лебеди вслед за ней двинулись. Родина, как мать, всех зовет.

Летят птицы, радуются знакомым местам, что внизу раскинулись.

Только один молодой лебедь не вниз, а вверх посматривает. Давно понравился ему месяц ясный.

Летел тот лебедь последним в стае. В конце стаи всегда молодых и сильных ставят, чтобы не давали отставать слабым.

И так его всю дорогу манил ясный месяц, что захотелось ему подняться и поглядеть, что на месяце делается.

«Отлучусь ненадолго, а потом нагоню стаю», — решил он и, взмахнув крыльями, подался вверх.

Но легко задумать — трудно сделать. Уже высоко взлетел отважный лебедь, а ясный месяц не стал ближе.

Еще поднялся лебедь. Холодно вверху стало, дышать трудно. Чувствует — слабеют крылья, шум в голове. И понял молодой лебедок, что зазнался он, не по силам дело затеял.

Поднимался еще на зорьке, а сейчас уже солнце взошло. Глянул вниз, а вся земля, как небо, синим дымком подернута, совсем не видно, куда лететь надо.

Затосковал лебедь, крикнул что было силы. Но никто ему не отозвался.

Глянул еще раз на землю и удивился: там такой же рог месяца виднеется.

«Значит, было когда-то у месяца два рога, — подумал он. — Один, видно, сломался и упал на землю».

Обрадовался лебедок и поспешил скорей к земле. Чем ниже летит, тем теплее и легче дышать становилось.

Спустился вниз, а рог месяца оказался большим светлым озером. Значит, упал сверху, ударился о горы и стал чистой прозрачной водой.

Понравилось лебедку на Байкале. Прожил у нас целое лето один. Осенью пристал к пролетной стае и улетел на юг. Весной вернулся уже не один, а с молодой лебедкой. С тех пор и повелись у нас на Байкале свои лебеди…

— Это, должно быть, правда, — сказал Матвей и заботливо пригладил вихрастые волосы. — Наш Байкал и на карте, как месяц, лежит.

— Истинная правда, — подтвердила рассказчица.

— Почему же они теперь не на Байкале, а на Лебедином озере живут? — спросил Бадма.

— Эта птица тишину любит. На Байкале теперь кораблей много ходит и штормит часто. А на Лебедином озере и от людей далеко, и безветренно там.

— Далеко ли до Лебединого озера? — полюбопытствовал Чимит.

— Тебе и туда захотелось?

— Захотелось, — сознался Чимит. — Только не пустят теперь никуда.

— Туда-то пустят. Для вашего роста это озеро теперь не так уж далеко.

Через несколько дней после беседы с бабушкой Даримой в колхоз пришел лесник. Он принес постановление сельского Совета выделить ему трех колхозников на несколько дней.

Наталья Цыреновна испуганно замахала руками:

— Где я людей возьму? Все на промысел ушли. Даже ферму почти без работников оставили.

— Не торгуйтесь, Наталья Цыреновна, — не торопясь говорил лесник, пожилой мужчина с широкими рыжими усами. — Это же постановление Совета. Как же ты его не выполнишь?

Наталья Цыреновна притихла, задумалась. Через минуту она снова вскинула большие, широко открытые глаза и с надеждой спросила:

— А ребят послать можно, Артем Сазонович?

— Мне же не грибы собирать, — обиделся лесник.

— Да они уже большие, — заверила Наталья Цыреновна. — Один шестой класс кончил.

И чтобы окончательно уговорить лесника, подошла ближе, легонько взяла его за рукав белого парусинового костюма.

— Мы тебе не троих, а десять выделим. На этот раз задумался лесник.

— Ладно, давайте ребят. Только самых старших, — согласился он. — На свой риск беру. Может, что и выйдет.

Утром у здания правления колхоза выстроились девять мальчиков.

У каждого за плечами был вещевой мешок с продуктами и парой белья. У пяти человек — легкие топоры. Бадма держал поперечную пилу, Матвей и Чимит — лопаты.

Взяли четыре чайника и по эмалированной кружке.

Тыра — река мелкая, но широкая и стремительная. Вода в ней теплее байкальской, но такая же чистая и светлая. Тыра становилась глубокой и бурливой только в конце мая, в период таяния снега в горах. Сейчас половодье прошло, вода спала.

Тропа шла вдоль низкого берега. Иногда она уклонялась далеко в сторону, иногда приходилось идти у самой воды.

Вблизи Байкала, по низкому берегу и на островах, росли такие густые заросли тальника, что пройти по ним можно было, лишь врубаясь топором или по готовым, давно кем-то проложенным тропам.

Дальше от Байкала низкий берег выравнивался, поднимался выше. Здесь среди тальников острыми вершинами пробивались ели и лиственницы.

Еще дальше берег становился суше, веселее. На песке и гальке лежал большой слой чернозема. Здесь росли старые лиственницы, белоствольные березы, краснели стволы высоких сосен.

Там, где плотными рощами зеленели тальники, ютилась птичья мелкота. Пели птицы здесь дольше и азартнее, потому что сюда позднее приходило утро.

У тальников цепочка ребят сильно растянулась. Чимит, шедший с лесником впереди, остановился и стал пропускать ребят мимо себя.

— Эй, Тарас, что задумался? — крикнул он похожему на Бадму толстяку, но с курчавыми золотистыми волосами. На плечах у того висела на ленте войлочная бурятская шляпа.

— Чего стоишь? Птиц, что ли, заслушался?

— Ага, — обрадовался Тарас.

Чимит не вернулся к леснику, а пошел последним. Боялся, что кто-нибудь отстанет и тогда придется тратить время на поиски.

У берега реки тайга стала гуще. С дерева на дерево перелетали кедровки. Где-то в стороне настойчиво тарабанил по дереву лесной лекарь — дятел.

На самую маковку островерхой ели уселась кукушка. Она усердно кланялась в сторону высокой горы. Но голос ее внизу был еле слышен.

— Ишь как гостей встречает, — сказал Матвей. — Кланяется нам. Дескать, милости просим.

— Так и должно быть, — отозвался лесник. — Человеку все должно поклоняться. Он хозяин на земле.

Впереди к реке вплотную подступила высокая гора.

За поворотом гора оказалась изрезанной выступами, террасами, глубокими щелями. В этих каменных щелях жили тысячи стрижей.

Ребята остановились. Столько птиц еще никому из них не удавалось видеть. Они тучей носились над рекой.

— Ой, ой, вороны! Гнезда разоряют! — с тревогой крикнул Матвей.

Черные сибирские вороны действительно липли к скалам, разыскивая гнезда, чтобы их разграбить.

— Эх, р-ружья нет, — сказал Матвей.

— Это ни к чему, — заметил лесник. — Всех воронов в тайге не перебьешь. Да и стрелять здесь неловко. Выстрелишь по одному ворону, а убьешь десяток стрижей. А гнезда в таких щелях так запрятаны, что вороне до них не добраться. Да и птицы, когда их много, умеют постоять за себя. Посмотрите-ка!..

Он показал рукой на край скалы.

Ребята одобрительно загудели. Там катался огромный птичий клубок. Он спускался ниже и ниже, одновременно все отдаляясь от скалы. Наконец клубок распался, и из него шарахнулась в сторону ворона.

Птицы с криком яростно нападали на ворону, не давая ей подняться.

Наконец ворона, видно, поняла, что путь вверх для нее окончательно закрыт. Она сложила крылья и камнем полетела вниз. Преследовавшие ее птицы, не ожидавшие такого маневра, отстали.

Над водой ворона широко раскинула крылья и полетела, почти касаясь воды. Рот ее был широко открыт. Она пролетела недалеко от путников и юркнула в лесную чащу.

Ребята зашумели:

— Вот так наелась!

— Отлетала по этой дорожке!

— Вот видите, какая польза всем вместе жить, — сказал Артем Сазонович. — Ласточки совсем маленькие пичужки, а когда они вместе, любого врага осилят. Дружба да лад в жизни — великое дело.

Птицы снова подняли пронзительный крик. Мимо скалы быстро летел серый ястреб. Но он не решился приблизиться к птичьим гнездам. Летел осторожно, с оглядкой.

— Поодаль, с опаской пробирается, — качнул головой Артем Сазонович. — Видно, когда-нибудь проучили и его, вот теперь и сам сторонится.

Он проследил за полетом ястреба и добавил:

— В тальники подался. Там мелкие птицы порознь живут.

Солнце поднялось высоко. Тянуло к воде. Самые высокие деревья почти не давали тени. Ребята совсем притомились.

Шедший впереди Бадма повернулся и поднял руку. Все остановились и озадаченно посмотрели на Бадму.

— Братцы, а мы ведь сегодня ни разу не искупались. Надо сделать привал. — И он решительно начал снимать рубашку.

— Не советую, — спокойно заметил Артем Сазонович.

— Почему? — удивился Бадма. — Ведь тут и дно хорошее.

— Вода холодная.

— Я в Байкале купался, а в Тыре вода куда теплее.

— Только не здесь, — спокойно возразил лесник. Бадма с рубашкой в руке упрямо пошел к берегу.

Шагнув в воду, он будто обжегся, быстро переступил с ноги на ногу.

— Да-а, — сказал он смущенно и стал выбираться на берег. — В такую воду лезть не поманивает.

— Что за штука? — удивился Чимит. — Все купаются в Тыре, а тут даже Бадма вылез обратно.

Бадма раздраженно отозвался:

— Попробуй сам. Не вода, а настоящий лед.

— Пройдем километра три, там можно будет купаться. — Лесник повернулся и зашагал вперед.

Тропа ушла в тайгу, пересекла сырую лощину, потом вновь вывела к берегу реки.

На берегу росла густая трава. Посредине реки тянулся большой и высокий остров. На нем росли лиственницы, ели, несколько берез.

Остров отделялся от берега неширокой, но полноводной протокой.

— Отойдите подальше от берега, — распорядился Артем Сазонович.

— А почему? — спросил Бадма, снова возвращаясь к обрыву.

— Отойди, не озоруй! — повысил голос лесник. — Вода подмывает берег.

Бадма торопливо попятился назад. Лесник показал на остров.

Многие деревья стояли у самого обрыва, низко наклонив стволы. Одна лиственница лежала на воде, и вода напористо раскачивала ее.

На глазах у ребят на острове с шумом поползла вниз огромная глыба земли с растущей на ней молодой елью.

На том месте, откуда упала ель, под толстым слоем почвы блеснуло что-то желтовато-белое.

— Белый камень! — крикнул Тарас.

— Это лед, — сказал лесник.

Ребята смотрели то на лесника, то на ледяной остров. Лесник стал рассказывать историю острова.

— Когда-то, очень давно, здесь в полноводье села на мель льдина. На нее налезла вторая, третья. Образовался большой ледяной затор. Вода поднялась высоко, но не могла сдвинуть ледяную плотину. Тогда она нашла себе новый путь. Лед так и остался на месте.

Часть его растаяла. Береговой ветер надувал на лед пыль, песок, старые листья и закрыл его от солнца.

Прошло много лет. На льду образовалась помпа. Птицы и ветер принесли семена. Из них выросли травы, деревья.

Река опять создала себе преграду то ли изо льда, то ли из песка и камня. И вода хлынула обратно по старому руслу, начала размывать берег и ледяной остров. Вот почему в реке здесь холодная вода.

— А выше вода теплее? — спросил Чимит.

— Пройдем еще немного, и можно купаться.

Через километр ребята увидели на реке высокий песчаный островок. На нем кое-где росли жиденькие прутики тополей.

— Это тоже ледяной остров.

Артем Сазонович умерил шаг, чтобы никто не отставал и всем было хорошо слышно.

— Здесь лед занесло песком, и он не тает. Но это еще молодой остров. Видите, на нем почти ничего не растет. Пройдут многие годы, и на нем тоже зашумит лес.

Ребята молчали. На их глазах раскрывался великим закон жизни: старое разрушается, новое создается.

Место для купания лесник выбрал за островком.

Река сразу огласилась веселым ребячьим криком. Озорнее всех кричал шумливый Бадма. Он любил купаться, умел лучше и дальше всех нырять.

Возня ребят переполошила таежных жителей. Из ближайших тальников поднялась и улетела серая утка. Лесник увидел, как метнулся из-под кустов заяц. Откуда-то прилетела кедровка, уселась на старую лиственницу, хотела сердито накричать на шумливых пришельцев. Но крикнула только раз, передумала и, взмахнув крыльями, улетела.

— Вот тут и заночуем, — сказал Артем Сазонович и круто свернул с тропы к трем лиственницам.

— Уже пришли? — спросил Чимит.

— Нет еще, не пришли. До кедровника километра два осталось, но ночевать лучше здесь. Кедровники беречь надо. Лишний огонь там ни к чему. А нас много. Костер большой понадобится. Да тут и вода рядом.

Не спеша он снял с плеч и положил на землю походный мешок. Его примеру последовали ребята.

Дав мальчикам немного передохнуть, лесник приказал собрать побольше дров, а сам свалил несколько тонких засохших деревьев и разрубил их на короткие поленья. Ребята перенесли их под лиственницы.

Из тайги поплыли к реке сумерки. Над лощиной заколебались серые холсты тумана. Сильнее запахло грибной сыростью, мхом.

Лесник сам сложил дрова в виде большого кольца и разжег костер.

Язычки пламени весело побежали по кругу, взметнулись вверх. Ребятам показалось, что старые лиственницы испуганно стали подбирать свои ветви, оберегая их от огня.

Хозяйственному Чимиту стало жаль расходовать столько дров.

— Костер нужно поменьше сделать, так нам дров не хватит, — сказал он леснику.

— А вы не ленитесь и заготовьте побольше, — стараясь скрыть усмешку, ответил лесник. Но тут же засмеялся. — Это ненадолго. Ночью будет гореть маленький костер.

И опять Чимиту показалось непонятным, почему сейчас нужно поддерживать большой костер, а ночью, когда могут подойти звери, — маленький.

— Не спеши, сейчас увидишь.

В большой костер лесник не подложил больше ни одной палки. Когда костер прогорел, Артем Сазонович взял рогатый сук и спихнул им все угли на пустовавший центр огненного кольца. Потом свежим веником туда же замел и оставшуюся золу. Образовался новый, небольшой костер.

— Ну как, такой годится? — лукаво спросил Артем Сазонович Чимита.

— Такой в самый раз, — согласился Чимит.

— Очень рад, что угодил. А теперь на прогретое место нанесите березовых веток. На них и уснем. Всю ночь земля греть станет. Никакая простуда не возьмет. Так в тайге всегда делают.

Ребята быстро натаскали и устлали ветками горячую землю.

— Молодцы, поработали хорошо, — похвалил лесник. — Можно и поужинать.

Матвей и Бадма забрали чайник и ушли к реке. Выйдя из освещенного круга, они пропали в темноте, словно растаяли.

Через минуту послышалось с реки, как звенела вода, наливаясь в чайник.

Напились чаю и легли спать. Сон долго не шел. Мальчики прислушивались к напряженной тишине ночи. То один, то другой подымал голову, всматриваясь в темноту.

Но в конце концов усталость взяла свое. Позже всех уснул лесник. Но спал он чутко, при каждом шорохе открывал глаза.

За ночь он несколько раз поднимался, подбрасывая дрова в костер.

Чимнт открыл глаза и удивился спросонок: над головой неподвижно застыли ветви лиственниц, между ними виднелось поголубевшее небо, тускло светилась одинокая звезда.

Повернулся на бок. Рядом тлел небольшой костер. Пахло дымом, распаренными березовыми листьями. Вокруг, разметавшись, спали ребята.

Чимит поднялся, осторожно подложил дров в костер.

Огонь ожил, заплясали узкие языки пламени.

— Это ты, Чимит? — приподняв голову, спросил лесник.

— Да. Проснулся. Скоро идти, наверно?

— Нет. Не спеши. Сейчас роса. Промокнем.

— Ну, я теперь все равно спать не буду.

— Хорошо. Подежурь немного, а я вздремну…

Чимит осторожно вышел из-под лиственниц на узкую луговину и сел у ее края на старый пень. Свежий, наполненный таежными запахами воздух прогнал остатки сна.

Лес вокруг стоял темный, тихий. Ни шума, ни птичьего голоса. На западе, над сопками, неподвижно висели черные, задремавшие облака. Видно, плыли вчера к Байкалу, да в пути их захватила ночь, они и остановились на ночлег и все еще спят.

На востоке, над зубчатыми вершинами леса, тоже громоздились облака, оправленные в золото.

Под лиственницами раздался легкий шорох, потом тихий сдержанный кашель И твердые шаги.

Подошел лесник и сел рядом.

— Мне вот тоже не спится. С молодости в лесу живу, а еще ни одного утра не проспал.

Чимит внимательно глянул на лесника, слушая его неторопливую речь. Ему хотелось, чтобы лесник говорил долго и о разном. Ведь он, наверно, так много видел.

Но тот вдруг замолчал, задумался, глядя туда, где поднималось солнце.

Чимита поразило, что ни одна ветка на лиственницах не шелестела, не вздрагивала.

— Артем Сазонович, это и есть мертвая тайга? — спросил Чимит и повел рукой.

— Нет такой тайги! — сказал Артем Сазонович. — Не бывает!

И как бы в подтверждение его слов сначала в одном и сразу же в другом месте раздалось тихое, насмешливое:

«Пфьют-пить, пфьют-пить».

Двум певцам отозвалось еще несколько. Чимит жадно слушал, приоткрыв рот.

— Тихо поют, вполголоса, — сказал он. — Видно, не проснулись еще как следует.

— Птица всегда в полный голос поет, — сказал лесник. — Тихо кажется оттого, что это птицы-верховики, они в самых вершинах леса живут: корольки, лесные коньки.

Сам Артем Сазонович внимательно прислушивался. Вот раздался громкий веселый посвист низко над головой. Вслед за тем огласились песнями низкие кустарники.

— А ты говоришь — мертвая тайга, — сказал лесник. — Тайгу, парень, понимать надо. Только тогда она тебе настоящую красоту покажет.

Солнце заглянуло в долину.

Ночевавшее на вершине сопки маленькое облачко встрепенулось, поднялось выше и тихо двинулось в путь.

От костра потянуло горьким дымом. Скоро закипел чайник, и Артем Сазонович сказал, приглашая к «столу»:

— Подкрепляйтесь, ребята, как следует. Сегодня путь недальний, но работы будет много. — И он первым налил себе полную кружку густого чаю.

За ним потянулся к чайнику Чимит, но не донес руки и остановился. Ему послышался далекий звон колокольчика. Думая, что это просто почудилось, он тряхнул головой.

Начал прислушиваться и Бадма.

— Однако, колокольчик звенит где-то, — сказал он нерешительно.

— В ушах у тебя звенит, — засмеялся Тарас.

Артем Сазонович поставил кружку. На лице его отразилось недоумение. Теперь странный звук слышали все. Казалось, что кто-то далеко в тайге лениво взмахивал школьным звонком.

Ребята вскочили на ноги.

— Лошадь или корова чья-то с колокольчиком забрела, — сказал Тарас.

— Скот сюда не заходит, — пояснил Артем Сазонович. — Что-нибудь другое.

Ребята вышли на поляну. Колокольчик звучал все слышнее и слышнее.

По траве медленно поплыла чья-то угловатая тень, и звон колокольчика полился прямо сверху.

Все подняли головы: тяжело взмахивая длинными крыльями, неторопливо летел большой серый коршун.

— У него колокольчик на шее, — сказал Бадма. — Поймал кто-нибудь и привязал.

— Плохие у тебя глаза, парень, — заметил Артем Сазонович. — Это крылья звенят так.

При каждом взмахе маховые перья раздвигались. В эти щели с силой врывался воздух и мелодично звенел жестким оперением. Снизу казалось, что сильная птица разбивает крыльями ломкий звенящий воздух.

Пока ребята наблюдали за птицей со звенящими крыльями, под лиственницами хозяйничал непрошеный гость. Он попробовал сало и решил, что оно не годится. Затем гость заинтересовался сахаром. Потом, видно, решил полакомиться и хлебом.

Но тут ему не повезло: он зацепился за кружку с горячим чаем и опрокинул ее. То ли обжегся, то ли просто с перепугу он бросил хлеб и исчез.

Вернувшись к костру, ребята остановились в недоумении.

— Медведь, наверно, — боязливо оглядываясь, сказал Тарас.

— Медведя бы услыхали. И следы бы он везде оставил, — резонно заметил Чимит. — Кто-то другой похозяйничал.

— Да-а. Проворонили, — покачал головой Артем Сазонович. — Ну что ж, впредь наука.

— А кто это? — спросил Бадма.

— Да есть в тайге один такой озорник. Он и карманы очистит, если зазеваешься.

— Кто же это?

Невдалеке свистнул и, быстро зацокав коготками, взбежал на высокий пень маленький желтый зверек с черными полосами на спине.

Поводил узкой мордочкой, еще раз свистнул, будто поддразнивая огорченных ребят.

— Это его работа, — указал рукой на зверька лесник.

— Бурундук? — изумился Бадма.

— А что ты удивляешься, озорней его зверя в тайге нет.

Бурундук притих, внимательно наблюдая за ребятами.

Бадма, выбрав увесистую палку, с силой швырнул ее в бурундука.

Но тот быстро спрыгнул с пня и, посвистывая, побежал по стволу сломленной бурей сухой лиственницы.

Навстречу солнцу тянулись листья деревьев, высокие травы. Веселые цветы Забайкалья — саранки подымали свои большие оранжевые колокольчики. Густыми кустами цвели голубые ирисы, ветвистые дудники хвалились зонтиками своих соцветий. На лесных луговинах полыхали жаркими огнями купальницы, которые в Забайкалье так и называют — жарки. Белыми крестиками цвела земляника.

Над цветами летали пестрые крапивницы, белые капустницы, строгие, с многоугольными крыльями лимонницы.

От обилия красок казалось, что даже лесной воздух цветет.

Лесник, шедший впереди ребят, предостерегающе замахал руками.

Чимит и Бадма стали подходить на цыпочках.

Артем Сазонович расставил их за кустами так, чтобы они видели раскинувшуюся перед ними поляну.

На противоположном краю поляны рос молодой гибкий осинник.

Крупная горбоносая лосиха грудью надвигалась на тонкие осинки. Они покорно сгибались перед нею. Она объедала на них листья вместе с верхними побегами. Осинки распрямлялись позади нее уже голые, некрасивые. За лосихой пробирался лосенок.

Тоненький, длинноухий, он тянулся к зеленой траве, но голова на короткой шее не доставала до земли, и лосенок циркулем расставлял передние ноги.

Мальчики, затаив дыхание, смотрели на лосей, пока Тарас не наступил на сухую ветку.

Лосиха-мать подбежала к теленку, толкнула его мордой, повернулась и прыгнула в чащу. За ней, высоко подбирая длинные задние ноги, кинулся теленок.

Когда затих треск сучьев, лесник сказал:

— Видели?

Он был рад, что ему удалось познакомить ребят еще с двумя лесными жителями.

На поляне неподвижно, будто сонные, застыли травы. Тишину нарушали только звон насекомых и шорох ящериц в старой листве.

Но стоило вступить в кедровники, как стало сумрачно и прохладно. Под кедрами густо лежали коричневая хвоя, скорлупа орехов, остатки раздерганных белками шишек, да местами росли кустики голубики.

Лесник велел ребятам присматриваться к зеленым вершинам деревьев. В Иркутской области на кедры напал кедровый шелкопряд.

— Как только увидите хоть одну почерневшую ветку, зовите меня. Значит, заболели наши кедры. Надо спасать.

— Как же мы их будем спасать? — спросил Чимит.

— Самолеты вызовем. Пусть опылят кедровники. За весь день ребята нашли около сотни кедров, пораженных кедровыми шелкопрядами.

Место для ночлега лесник выбрал снова в стороне от кедровника, под лиственницами.

Как и вчера, костром прогрели землю, напились чаю.

После чая Бадма подсел к леснику.

— Почему кедрам такой почет? Их берегут больше всех деревьев, — спросил он Артема Сазоновича.

— Так испокон веков повелось. Любит и бережет народ кедровники. Это же сады Сибири. Вспомните, как недовольны бывают дома, когда вы сорвете еще зеленую кедровую шишку. Народ бережет свое богатство. Осенью люди придут шишковать — собирать орехи. Ведь орехи не только лакомство. Они большое подспорье в хозяйстве. Есть орехи на кедрах — значит, в тайге будет много белки. А раз есть в лесу белка — колхозы зимой хорошо выполнят план заготовок пушнины.

— А ядро кедрового ореха! Ведь в нем пятьдесят процентов масла, — продолжал лесник. — И какого масла! Чистейшего! На морозе не замерзает, не сохнет. Еще давно, при царском режиме, один иркутский учитель послал в Петербург целый доклад. Он писал, что кедровое масло годится для смазывания самых различных тонких приборов, что со всего мира пойдут в Россию заказы на кедровое масло.

Учителю не ответили. Но его доклад попал к германским капиталистам. Прочитали они и обрадовались. Завод построили. Только орехов-то у них своих нет. В России покупать тоже неудобно — дело рассекретить можно. Так они их в Канаде покупать стали. Масло это ввозили в Россию и втридорога продавали.

Из ореха можно и халву и крупу для детей делать. Вот потому и берегут кедровник.

Сняв свой выгоревший на солнце картуз из зеленого сукна, посмотрел на него в раздумье, надел снова.

— А у меня с кедровниками по-особому жизнь связана, — продолжал он, вздохнув. — Сиротой я рос. Ни отца, ни матери. Жил в людях. Лихо жилось. Работу как со взрослого требовали. Только по праздникам дышалось мало-мальски. Уйду, бывало, в кедровники и слушаю, как шумят кедры.

А раз так было. Трое ребят наших богачей забрались в кедровники, наломали еще незрелых шишек.

— Где взяли? — спрашивают у них в деревне. Те молчат. А отец одного и говорит:

— Темка Сазонов, наверно, дал. Его все по кедрам нечистая носит. Губит, байстрюк, шишки раньше времени.

Ну, ребята и рады, конечно.

— Да, — говорят, — это он нам дал. Знали, что за это наказать могут.

Пришел я вечером домой, а меня уже ищут. Всем селом по указке богачей выпороть для острастки решили. На улице и скамейка и розги уже приготовлены.

— А вы и дались? — озабоченно спросил Тарас.

— Что ж делать? Обступили кругом, за руки взяли. Взрослые ведь. Да и окаменел я совсем. Чую, за чужие грехи страдаю. «За что? — говорю. — Не трогал я шишек!» Никто и слушать не хочет. Только, когда стали на скамейку класть, слышу:

— Не сметь, ироды! Убью, кто тронет! Это подошел зверолов Тихон Самохин.

Очень бедный, но правильной жизни человек был. Прямой, всем говорил правду. Богачи злобились на него, но боялись. Бедные уважали за смелость.

Прижался я к нему, обнял, как отца родного.

— Обрадовались, что сирота, заступиться некому. Не он виноват. Богача Шипицына парни без времени шишковали. Коли у вас сердце мохом поросло, уйду я от вас и Артемку с собой возьму.

Так и вынес меня на руках из круга.

Через неделю мы с ним из деревни сюда, к Байкалу поближе, перебрались.

Научил он меня любить тайгу. Из-за него и лесником я стал. Охранять богатство народное, сады наши сибирские— главным своим делом почел.

Над горами погасла заря. Затихли вечерние песни птиц. К костру подступила и залегла кругом темная ночь.

Три дня бродили ребята с лесником по тайге, разыскивая вредителей. Работа подходила к концу, и лесник, довольный помощью ребят, обещал показать им интересное озеро — единственное место вблизи Байкала, где поселились лебеди, о котором они уже знали из рассказов бабушки Даримы.

Лесник поднял ребят еще затемно. Когда он привел их к озеру, то над водой стоял густой предрассветный туман.

В трех шагах деревья тонули в сплошной серой мгле. Даже огненно-рыжие усы Артема Сазоновича казались серыми.

— Еще никогда так не бывало, — сокрушенно сказал Артем Сазонович. В это время года туман здесь редкий гость.

Лесник остановил ребят у куста жимолости. Ждали долго, тихо переговариваясь.

Где-то близко в тумане раздался громкий крик: «Клу-клу, клек-клу!»

Крик повторился.

Как близко. У самого берега почти, — прошептал Чимит.

— Это по воде так хорошо слышно, — ответил Артем Сазонович.

— Это он нас услышал, сигнал подает, — сказал Бадма.

— Вряд ли. Солнце встречает. Они всегда на восходе поют.

— Как же он видит солнце в таком тумане? — спросил Чимит.

— Кто его знает. Может, они по-особому как-то чувствуют. А может, глаз у них такой острый.

Лебедю никто не откликнулся, и он замолчал.

Прошло еще несколько минут. Потянул ветерок. Колыхнулся туман на озере. На нем образовалась светлая дорога. Открылась тихая розоватая гладь воды.

Но ветер стих. Туман снова сдвинулся, залил розовую дорожку на озере, наплыл на берег и еще плотнее окутал деревья.

Снова дважды прозвучал лебединый крик, но где-то далеко, у того берега.

Серый туман побелел. И когда с берега опять потянуло свежим ветром, туман вздрогнул и неторопливо поплыл в разные стороны, раздвигаясь, как занавес на сцене, открывая большое продолговатое озеро в зеленой раме леса. Недалеко от берега близко сходились друг к другу два узких и длинных островка, поросших травой и кустарником.

В озере синело небо с чуть заметными ленточками перистых облаков.

Ребята сгрудились у самого берега.

— Садись! — внезапно громким шепотом приказал Артем Сазонович.

Из-за острова, красиво изогнув шею, выплыл большой лебедь, осторожно глянул по сторонам. Не заметив ничего подозрительного, вытянул вверх шею, приподнял грудь, остановился, несколько раз взмахнул крыльями и круто повернулся на одном месте.

Затем лебедь сложил крылья, глубже опустил в воду грудь и лениво застыл на месте.

Через несколько минут из-за другого острова выплыл второй лебедь и направился в широкий пролив между островами.

Первый лебедь, увидя другого, повернулся к нему и спокойно выжидал. Тот продолжал плыть, — то ли не видел, то ли не хотел замечать первого.

Но вот второй лебедь пересек какую-то невидимую границу. Первый круто выгнул шею, злобно зашипел, воинственно поднял крылья и, как корабль с поднятыми парусами, поплыл навстречу.

Второй лебедь не остановился, но и не принял боя. Описав крутую дугу, он с той же скоростью подался к своему острову. Стоило ему проплыть несколько метров, как первый лебедь успокоился и повернул обратно.

— Через свою границу не пускает, — разъяснил Артем Сазонович. — Тут у них все поделено. Пока выводят птенцов, на чужую воду ходить нельзя.

— Второй лебедь куда сильнее первого, — сказал Матвей, приглаживая непокорный светлый хохолок.

— Что же он так струсил?

— Неправым себя чувствовал, потому и отступил. На середину озера один за другим выплывали новые лебеди. Они резвились, плескались, чистили перья.

От веселой стаи откололись две птицы и поплыли к острову первого лебедя. Он спокойно пропустил их мимо себя, только повернул им вслед голову.

Чимит удивленно покачал головой.

— Смотри-ка, и с места не сдвинулся. А вы говорите — чужая, видно.

— Это молодые лебедки. Старый лебедь их никогда не тронет. А молодых лебедей-самцов все равно гоняет.

Молодые лебеди посредине озера всполошились. Будто по чьей-то команде поплыли в разные стороны, затем тесно сбились вместе.

Старый лебедь вскинул голову, посмотрел на остров, бегло оглядел озеро, несколько раз ударил крыльями о воду и, громко шипя, поплыл к острову. Но не вышел на него, а остался на воде.

— Смотрите, орел! — забывшись, крикнул Чимит и привстал за кустом.

— Тихо, испугаешь! — потянул его за плечо Бадма. Орел закружил над островом. Он, видимо, не решался нападать на птиц, сидящих на воде, а высматривал себе добычу на суше.

Догадался об этом и старый лебедь. Он беспокойно плавал, громко шипел, часто бил крыльями по воде, поднимая фонтаны брызг.

— Гнездо и лебедку спасает, вот и отвлекает на себя орла, — разъяснил Артем Сазонович.

— Ой, ой, глядите, взлетел! В воздухе драться будут! — крикнул Тарас.

Старый лебедь поднялся в воздух и отчаянно крикнул. Движения лебедя в сравнении с полетом орла были медленны, угловаты.

— Вот это он зря, — с раздражением сказал Артем Сазонович и нервно сломал зеленую ветку с куста жимолости, за которым они прятались. — В воздухе орел проворнее и сильнее его.

Лебедь, сделав в воздухе несколько кругов, снова сел на воду.

Старый грузный орел не хотел ловить добычу на воде, когда ее удалось высмотреть на острове. Сложив крылья, он камнем ринулся вниз.

Ребята замерли, привстав за кустами. Они ждали, что над островом вот-вот брызнет белый пух.

Старый лебедь кинулся к острову, тоскливо закричал.

Орел поднялся, и все облегченно вздохнули: в его когтях не было добычи. Видно, лебедка успела спрятаться.

Злобно заклекотав, орел набрал высоту, сделал короткий круг и по косой линии стремительно метнулся на старого лебедя.

В этот момент лебедь не видел орла. Лишь в последний миг он услышал нарастающий шум крыльев.

Орел ударил изо всей силы.

На месте, где до этого находился лебедь, поднялся столб зеленых брызг. Орел ожесточенно бил по воде крыльями и не мог подняться.

— Крепко уцепился он за лебедя. Пропадает лебедок, — сокрушенно сказал лесник и уже хотел крикнуть, чтобы испугать орла и отбить птицу.

— А лебедь-то вон где! — радостно крикнул Чимит. Все увидели, что лебедь оказался далеко позади орла.

Услышав шум крыльев, он успел нырнуть, и орел глубоко врезался в воду.

Лебедь не думал больше прятаться. Он подплыл сзади к орлу, ухватил его за конец крыла и быстро, не давая врагу опомниться, потащил его в глубь озера.

В широком проливе между двумя островами появился второй лебедь. Увидев поединок соседа с орлом, он остановился, помедлил и вдруг, к радости ребят, кинулся в драку. Он не плыл, а летел на помощь. Сев на воду и описав возле дерущихся круг, он неосторожно приблизился к орлу.

Орел с силой ударил его свободным крылом.

Лебедь отплыл немного в сторону, зашипел. Через несколько минут он снова подплыл к орлу, удачно сзади ухватил его за голову и стал взбираться ему на спину.

Орел начал тонуть. Судорожными усилиями ему удалось стряхнуть с себя лебедя. Он вынырнул. Но теперь у него было меньше сил.

Первый лебедь по-прежнему тащил его за крыло. Второй же повторил свой прием, снова ухватил противника за шею, рывком сунув голову в воду, и опять взобрался ему на спину.

Через несколько минут все было кончено. На поверхности воды осталось только несколько орлиных перьев.

Что-то пошипев друг другу, лебеди уплыли к своим островам.

Первый лебедь вышел на остров и, высоко поднимая ноги, пошел отыскивать свою лебедку. В его движениях, осанке было столько гордости, будто он всю жизнь только тем и занимался, что давал встрепку орлам.

— А я знаю, как сюда попали лебеди, — сказал Бадма. — Бабушка Дарима на днях рассказывала.

— Ну что ж, расскажи, что ты слыхал об этом, — попросил лесник.

Бадма, поджав под себя ноги и подражая бабушке Дариме, стал певуче рассказывать легенду о лебеде.

— Ну, это, конечно, сказка, — заметил Артем Сазонович. — Красивая сказка. Бабушка Дарима сама ее сочинила. С лебедями дело было иначе…

Лесник поудобнее сел у костра, чтобы видеть всех ребят. Ребята разместились вокруг, затихли.

— Жил у этого озера лесник один, — начал Артем Сазонович. — Молодой был. Жил один, а не скучал. У него было много дел. А с делом человеку всегда не скучно.

Славно ему тут жилось. И птицы и звери его знали и не пугались. А много этой живности тут ютилось. Весной шум кругом стоял. Звери свои игры устраивали. Птицы песни пели с зари до зари. Летом же другая жизнь, деловая. Все у гнезд старались, детей растили.

Осенью на озере тише становилось. Птицы улетали, звери прятались в густую тайгу.

Одну осень лесник помнит до сих пор. Спустился той осенью на озеро лебедь с подбитым крылом. К себе близко не подпускал. Далеко держался от берега.

Но время шло. Стали морозы поджимать. От берега потянулись по воде ледяные закрайки.

Чимит разыскивал Бадму и Матвея. «Наверно, ушли на Байкал», — решил он и побежал к берегу.

С уходом рыбаков на далекий промысел на берегу стало пустынно. На желтом песке одиноко чернели баркас и две лодки.

У лодок ребят не оказалось. Чимит побежал на реку. Ребята, наверно, ушли купаться.

Проходя мимо старых вешал, где раньше бригада сушила невод, он встретил бабушку Дариму.

Она стояла, опершись о жерди, и внимательно смотрела на море, словно с нетерпением ждала, не появится ли там лодка.

Он учтиво поздоровался и хотел пройти мимо.

— А-а, это ты, Чимит. Здравствуй, — не поворачивая головы, сказала старая рыбачка.

Чимит почувствовал, что она чем-то озабочена.

— Подойди, Чимит, ближе, — как бы отвечая на его мысли, позвала она к себе. — Видишь, что там? — И показала рукой в море.

— Ничего там нет. Пусто кругом.

— Пусто! А рыба плавится, не видишь?

Прикрыв рукой глаза от солнца, он внимательно пригляделся. На серебристой глади Байкала часто появлялись и расходились мелкие круги. Играла рыба.

— Да, рыба плавится, — сказал он в раздумье.

— Кажется мне, Чимит, что это омуль пришел. И много его. Видишь, как играет.

Откуда-то появились и начали кружить над заливом чайки.

— Вот и чайки тут. Давно я их не видела. Значит, омуль идет.

Вначале Чимит этому обрадовался, а потом встревожился. Вот пришел омуль, а рыбаков нет. Ловить его некому. Покормится он у берега и снова уйдет в море, и никому от этого не будет пользы.

— Давайте я сбегаю к рыбакам. За день дойду.

— Это зачем?

— Скажу им, чтоб вернулись омуля ловить.

— Незачем их тревожить. У них рыба тоже есть. А то бы они давно вернулись. Сбегай-ка ты лучше к Наталье Цыреновне.

Наталья Цыреновна пришла неторопливой мужской походкой в голубом, с черными полосками просторном рабочем платье. Прямая, высокая, остановилась у вешал, положила на верхнюю жердь руки.

Так она долго стояла, молча глядя на зеленовато-розовую гладь залива, на игру рыбы, на многоголосую стаю крикливых прожорливых чаек.

Чаек становилось все больше и больше. Одни прилетали откуда-то из морской дали, другие — со стороны берега, от гнездовий. Круто скользя на косых белых крыльях, они бросались в воду, схватывали рыбу и тут же взмывали вверх.

Крики чаек напомнили Наталье Цыреновне о веселых днях промысла. На лицо набежала легкая тень. Ни на берегу, ни в море не было слышно веселого говора. Пуст берег. На серо-желтом песке уныло чернели старенький баркас и две лодки.

Продолжая глядеть в море, она твердо сказала.

— По всему видать — омуль пришел.

— Должно быть, омуль, — глубоко вздохнув, тихо отозвалась бабушка Дарима. — Что думаешь делать, Наталья?

— Надо решать.

— Правда. Вот ты и решай. Твое слово сейчас самое важное.

Но, может, потому, что от нее сейчас ждали важного и решительного слова, она боялась поспешить с ним.

Снова смотрела на светлую воду, на синее безоблачное небо, следила за полетом чаек. Они теперь вились не только над заливом, но и отлетали далеко в море.

«Значит, подходят новые большие косяки рыбы, — подумала она. — В таком множестве рыба долго не продержится здесь. Надо спешить».

— Будем ловить!

— Правда, Наталья. Надо ловить!

— Будем ловить сами, — подвела окончательный итог своим мыслям Наталья Цыреновна. — Человека три с фермы возьмем. С огородной бригады баб снимем. И ребят всех к делу.

При последних словах Чимит выпрямился и даже привстал на цыпочки, пусть Наталья Цыреновна знает, что на них можно положиться.

Но веселое настроение вдруг стало гаснуть. Он вспомнил, что рыбаки увезли все снасти и, кроме баркаса и двух лодок, на этом берегу ничего не осталось.

— А как же без невода?

— Есть у нас старый невод. Метров двести. В амбаре лежит.

У Чимита отлегло от сердца. Есть невод, пришла рыба. А уж ловить-то они сумеют!

Чимит изо всех сил побежал к школе. Разыскав сторожиху, попросил открыть пионерскую комнату, схватил горн и кинулся снова на берег.

— Ты что так скоро? — не видя спрятанного у него за спиной горна, спросила Наталья Цыреновна.

— Времени не хватит их искать. Они сами сейчас все здесь будут. — И он поднес к губам трубу.

С берега понеслась призывная песня горна. Она покатилась по водной глади Байкала, эхом повторилась в горах.

Первыми на зов трубы явились Валя и Дулма. Матвей и Бадма прибежали с мокрыми головами после купания. К берегу собирались и другие ребята. Одни шли из домов, другие с реки, третьи из леса.

Чимит продолжал трубить, одновременно проверяя глазами, кого еще нет на берегу. Наконец он опустил гори и повернулся к Наталье Цыреновне и бабушке Дари ме.

— Все!

— Спасибо, Чимит, — поблагодарила Наталья Цыреновна и, бегло глазами пересчитав ребят, сказала:

— Рыба пришла, ребята. К самому берегу привалила! Омуль! А ловить его у нас некому.

Ребята переглядывались и молчали.

— Что же вы молчите? Не хотите помочь?

— Как не хотим! — первым отозвался Матвей. Он понял, что Чимит не стал бы зря трубить общий сбор.

— Очень хотим, — подтвердила Валя, обнимая за плечи Дулму.

— Конечно, согласны. Все об этом давно думают, — поддержал Бадма. — Мы уже не маленькие.

— Согласны не согласны, а работать придется, — сказала Наталья Цыреновна. — Очень трудная обстановка создалась. Без вашей помощи упустим рыбу.

Ребята плотно сгрудились возле Натальи Цыреновны и бабушки Даримы, боясь, как бы кому не отказали в таком важном и интересном деле.

Наталья Цыреновна распорядилась:

— Мальчики, собирайте плетеные корзины. Чимнт, командуй ребятами. Я пойду поговорю с женщинами, бабушка Дарима с девочками будет чинить невод.

Ребята заглянули в сараи, на чердаки, обшарили сени, подполья. К вечеру в колхозном амбаре вдоль стен стояло десятка три корзин для рыбы, несколько черпаков, которыми черпают рыбу из невода. Лежали куски старых сетей, веревки.

Солнце закатилось. Угомонились под карнизами домов ласточки. От гор из тайги наплывали сумерки. А ребята не расходились. Все были в приподнятом настроении. Говорили о завтрашнем выходе в море, об интересных случаях с бывалыми рыбаками.

Пришли Валя и Дулма. Они помогали бабушке Дариме готовить невод.

— Ну как, починили? — спросил Чимит.

— Починили, — немного важничая, ответила Валя. — Там и работы-то на одну нитку.

Она перевернула вверх дном корзину и села на нее вместе с Дул мой.

— Ребята, а знаете, почему Валя с Дулмой всегда вместе? — хитро щурясь, спросил Бадма.

Ребята молчали. Трудно догадаться, что придумал Бадма.

— Ну, что же вы молчите? Почему?

— Подружки, потому что… — вяло ответил Матвей.

— Да пет. Они по одной ходить боятся.

Бадма ждал веселого смеха. Но его не получилось. Слишком торжественно все были настроены перед важным делом.

— Уж не тебя ли боимся? — чуть наморщив светлые брови, спросила Валя. — Забыл, как на песке валялся?

— Он только языком и умеет работать, — Дулма метнула на Бадму сердитый взгляд черных глаз.

— Бадма-а, а Бадма-а! — послышалось с дальнего конца улицы. — Ужинать иди-и!

В вечерней тишине женский голос казался очень громким и улетал далеко за деревню.

— Иди-и! — эхом отвечала ему потревоженная тайга. Ребята стали расходиться.

Последним уходил Чимит. Он еще раз по-хозяйски осмотрел амбар и остался доволен. У них теперь все есть, как у настоящих рыбаков.

Сумерки окутали деревню. Вершины кедров стали черными и казались плотнее.

Чимит шел по притихшей улице и улыбался. Завтра его ждала настоящая работа. О ней он мечтал с лета. Шел не спеша. Ноги мягко утопали в густой, отяжелевшей от вечерней росы пыли.

Ночью Чимит спал плохо. Часто просыпался. Ему снился большой шторм. От ветра почти до земли гнулись кедры. Штормом выбрасывало на берег рыбу, и ее не успевали убирать.

Его разбудили птицы. Мимо раскрытого окна с пронзительным свистом пролетали стрижи. С Байкала доносились крики чаек.

«Рыбу жрут», — недовольно подумал Чимит и спрыгнул с кровати. Он быстро оделся и, не завтракая, побежал не к морю, а по деревне: будить ребят.

Солнце выглянуло из-за гор и ярко осветило берег и на нем пеструю стайку ребят. Под руководством Чимита они укладывали невод в большую лодку.

Бадма огорченно покачивал головой.

— Не невод, а коротышка. То ли дело у настоящих рыбаков, тысячу метров.

— По Сеньке шапка, а по рыбакам невод, — в тон Бадме ответил Чимит. — Что бы мы делали с неводом в тысячу метров?

— Как что? Тянули бы.

— И с этим намаемся.

Чимит знал, как трудно тянуть невод, особенно если он полон рыбы. В том, что у них рыба будет, он не сомневался.

На замет невода Наталья Цыреновна взяла Чимита, Бадму, Матвея, Тараса и Валю.

Баркас, качнувшись, двинулся в море. С берега закричали «ура», замахали руками.

Гребцы старались не ударить в грязь лицом перед старшими и в то же время внимательно смотрели, как Евдокия Петровна, мать Матвея, вместе с другими женщинами заметывали невод.

На воде было еще по-утреннему прохладно и тихо. Казалось, что воду кто-то разгладил огромным утюгом.

Невод тянули дружно, с веселыми шутками. Подавался он медленно, тяжело.

Улов оказался неожиданно большим.

— Омуль хороший, мерный, — солидно заметил Чимит, взвешивая на руке крупную рыбу.

— Точно, мерный, — подтвердила бабушка Дарима. — Для консервов в самый раз. И в коптилку пойдет.

— Только не проквасить бы в амбаре столько рыбы. Жара стоит, — с тревогой говорили женщины. — Вот если бы лед…

— Ага! Лед! — обрадовалась старая рыбачка. — Конечно, лед. На молочной ферме взять надо.

— У нас у самих немного. Если на рыбу потратим, с молоком проруха будет, — отозвалась Евдокия Петровна, хотя ей тоже не меньше других хотелось сохранить улов.

— Ничего, дадите немного, — по-хозяйски наступала бабушка Дарима.

Наталья Цыреновна решительно повернулась к женщинам.

— Возьмите льда с фермы сколько можно. Грузите в амбар.

Евдокия Петровна собрала ребят, приказала взять корзины и увела их за льдом.

В первый день рыбаки смогли только два раза забросить невод, на третий не хватило сил.

На второй день было не легче. В обеденный перерыв Бадма и Матвей сидели на теплом песке. Отдыхали. У них ныли руки в плечах, болела спина.

Подошел Чимит.

— Что, устали?

— Все болит, — сознался Бадма.

— А тебе еще невод маленьким казался. Рыбу ловить — не кашу варить.

— Ладно, теперь мы это и без тебя знаем, — проворчал Бадма. — Если человека все время курицей называть, он квохтать начнет.

Взгляд Чимита задержался на стоявшей у самой воды маленькой Дулме. Он торопливо зашагал к девочке.

Дулма сердито бросала камни в воду. Она не заметила, как Чимит подошел к ней.

— Что ты делаешь, Дулма?

Она вздрогнула, выронила камень, который только что хотела бросить, и закрыла лицо ладонями. Он легонько тронул ее за плечо.

— Зачем ты бросаешь камни?

— А что ее так много в Байкале?

— Кого? Рыбы?

— Ну да. Все кружится тут и не уходит.

— Дулма, если рыба уйдет, мы ничего не поймаем.

— А тебе мало? Целый амбар натаскали, и все мало, да?

— Ты просто устала, Дулма.

В карих глазах девочки стояли слезы.

— Разве я одна устала? — чуть слышно жаловалась Дулма. — Все устали. У девочек руки ломит.

— Ну что ж. Такое наше рыбацкое дело. Иди отдохни маленько.

Закусив губу, в раздумье Чимит вернулся к ребятам.

— Что это она? — спросил Матвей.

— Рыбу пугала от берега, чтобы ушла в море.

— К чему ей это?

— Ловить надоело. Устала она. Ребята промолчали.

— Тяжеловат невод, — негромко, как бы разговаривая сам с собой, продолжал Чимит. — Два дня проработали и устали. А что дальше будет?

— Ладно, вытянем как-нибудь, — попытался успокоить его Бадма.

Но в его словах не было уверенности. Сказал он это как-то вяло.

Долго молчали. Бадма лежал, опустив голову на руки, закрыв глаза, готовый уснуть. Матвей запрокинул голову и глядел в высокое небо, разыскивая в нем редкие и маленькие, как комочки пуха, облака.

Чимит в раздумье пересыпал в ладонях песок.

«Сегодня обессилела маленькая Дулма. Завтра это случится с другими. Да уж если честно говорить, надолго не хватит и самого Чимита. Руки ноют в локтях, и спина не железная, устанет, не разогнешь. А как же взрослые? — думал он. — Ведь у них вся жизнь так. в труде. Но они работают и радуются работе!»

Песок высыпался из рук Чимита.

Ему вдруг вспомнился рассказ лесника и синий дымок у далекого берега.

Сердце Чимита забилось чаще. Ему захотелось крикнуть ребятам что-нибудь озорное, растормошить их.

Но он сдержал себя и, стараясь быть спокойным, по-взрослому сказал:

— А что, если пойти сейчас в пионерский лагерь и попросить помощи?

Матвей встал и молча пододвинулся к Чимиту. Бадма приподнялся на локтях.

— Трудно нам одним. Если уговорить, знаете, как бы развернулись!

Бадма снова устало опустился на песок.

— Неловко как-то, Чимит, просить их. Ребята незнакомые. Высмеют они нас только.

— Ну что ж, что незнакомые. Какие же они пионеры, если смеяться станут! Настоящие пионеры всегда в трудном деле помогут.

— И почему ты, Бадма, так плохо о них говоришь? — вмешался Матвей. — Все городское хвалишь, а на городских ребят не надеешься, не доверяешь им.

— А что ты ругаешься? — Бадма поднялся и сел, стряхнув приставший к ладони песок. — Разве я против? Пойдем попросим. Конечно, хорошо, если помогут. А откажут, так и сами справимся.

— А ты сходишь? — спросил Чимнт. — Нельзя нам это дело откладывать.

— Хоть сейчас. — Бадма поднялся на ноги, готовый немедленно отправиться в пионерский лагерь.

Наталью Цыреновну мальчики нашли в правлении.

— Что, наработались? — тихо спросила она, продолжая гонять по проволоке костяшки счетов.

— Не наработались, а заработались. — устало сказал Бадма.

Она покачала головой и тяжело вздохнула. У Чимита упало сердце. Так вздыхала мать, когда дело не удавалось.

— Не храбритесь. Все вижу.

Чимит решил, что наступило время говорить о главном, и выступил вперед.

Наталья Цыреновна внимательно выслушала его, встала из-за стола, подошла к ребятам и обняла сразу троих.

— Хорошо, идите в лагерь. Дорога тут прямая. Лучше вдвоем, веселее будет.

Бадма нетерпеливо махнул рукой.

— Не надо мне никого. Большие у невода нужны. А малыш только помешает. Шаг у него воробьиный. А мне ждать некогда.

— И то правда, — согласилась Наталья Цыреновна. — Только выходи сейчас же, чтобы до заката дойти. В лагере скажи, что ребята и сыты и пригреты будут.

Чимит попросил сохранить этот разговор пока в тайне.

— Это почему? — удивилась Наталья Цыреновна.

— А вдруг городские пионеры из лагеря не придут, насмешек не оберешься. И работать все станут хуже.

— Это правда. Хорошо, не скажем.

Чимнт отослал Матвея на берег, а сам пошел провожать Бадму.

Тропа подымалась в горы. По бокам тропы росла густая трава, темнели старые низкие пни. На них грелись, раздувая грудки, сонные ящерицы.

У придорожного куста на почерневший пень уселась черная, с оранжевыми разводами на крыльях бабочка. Она то распластывала крылья, то подымала их, как бы готовясь к полету.

Бадма сбавил шаг и, крадучись, на цыпочках стал подходить к пню, намереваясь поймать бабочку. Уже подойдя к цели, он вдруг от неожиданности отпрянул назад: с куста вспорхнула проворная сизая птица, ухватила бабочку и полетела в сторону леса.

— Вот здорово! Прямо перед носом… Будто корова языком слизнула. Чимит нахмурился.

— Ты пустяками не отвлекайся. Спешить надо. Каждая минута дорога.

— Ничего, успею.

— Ну до свиданья!

— Ладно, я скоро…

Бадма быстро подымался в гору. За кустами мелькала его клетчатая рубашка и черная стриженая голова.

Вот он повернулся.

Чимит помахал ему рукой.

Наступило новое рыбацкое утро. Черный баркас с неводом поплыл по розовой воде залива. Равномерно поскрипывал ворот. Щелкал бичом погоныч.

И опять, как и в первые дни, переполненный невод, грузно оседая на дно, медленно ползет к берегу. Вот уже у берега мотня, набитая рыбой, и Чимит с Матвеем черпают омуля плетеными ковшами и накладывают в корзинки.

Валя с Дулмой подхватили корзину с рыбой, пронесли ее всего несколько шагов и в изнеможении опустили на песок.

Чимит подбежал к девочкам.

— Что, девчата?

— Тяжело, — не поднимая на него глаз, ответила Валя.

— Ничего, будем набирать половину корзины. А скоро вообще легче будет.

На разгрузку первого невода ушло все утро.

Второй невод подтянули к берегу, но разгружать уже не хватило сил. Когда Наталья Цыреновна объявила перерыв, у берега в мотне невода грузно ворочалась рыба.

К Чимиту подошла Валя. Он испугался, что она сейчас начнет отпрашиваться домой, и решил сразу отчитать ее за это.

Валя заговорила о другом.

— Что это вы с Матвеем все в тайгу смотрите? И Бадмы сегодня нет.

Захваченный врасплох, Чимит медлил с ответом.

— Что молчишь? Чимит тихо спросил:

— А ты умеешь хранить тайну?

— Я-то? — искренне удивилась Валя.

— Я тоже умею!

Но тут, посмотрев на осунувшиеся личики Вали и Дулмы, на других мальчиков и девочек, работавших из последних сил, понял, что тайну больше хранить не следует. И он рассказал Вале об уходе Бадмы в лагерь пионеров.

— Скажи Дулме и всем девчонкам. Пусть потерпят немного.

Валя повеселела.

— Ой, скорей бы шли.

— Рано еще. Дорога длинная. Разве к обеду ждать надо!

Прихода пионеров никто не заметил. Бадма с разбегу подскочил к рыбакам и, смеясь, сгреб Чимита в охапку.

— Что ты? Шальной! — отбивался Чимит. — Мы и так еле на ногах держимся.

Потом он растрепал приглаженный светлый чубик Матвея, повернул на одном месте Валю и начал кружить вокруг себя легонькую Дулму.

Чимит вытер руки платком и пошел встречать ребят.

Они стояли в сторонке, в зеленых рубашках. Семь мальчиков и пять девочек, с маленькими узелками в руках.

— Здравствуйте, товарищи! — с непривычной для него торжественностью приветствовал их Чимит. — Мы очень рады, что вы пришли. Трудно нам, сами видите.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте! — вразнобой ответили пионеры.

От пришедших отделился мальчик с веселыми синими глазами и шагнул навстречу Чимиту. Крепко пожав руку, представился:

— Семен! А ты Чимит? Чимит кивнул.

Мальчик понравился Чимиту. Ростом Сеня был чуть повыше Чимита, но уже в плечах. Чимиту казалось, что он давно знал его, дружил с ним.

Два бурятских мальчика, Доржи и Очир, были удивительно похожи друг на друга, одного роста, оба стриженые, оба курносые, как близнецы, а на самом деле не были даже дальними родственниками.

Городские девочки все были высокие, крепкорукие, видно, из рабочих семей. Маленькая Дулма совсем терялась рядом с ними.

Девочки тоже стали знакомиться.

— Ой, как у вас хорошо! — обняв Валю за плечи, сказала краснощекая Настя Сизова.

— Правда? А у вас хуже? — спросила Валя.

— Да нет, тоже хорошо.

— В городе все такие большие пионерки? — с завистью спросила Дулма у высокой худенькой девочки с густыми веснушками на лице.

— Нет, моя сестренка еще меньше тебя.

— Правда? — обрадовалась Дулма.

У ребят шел свой разговор.

— А это вы здорово задумали — море измерять, — с ноткой зависти сказал Сеня и еще раз подал руку Чимиту.

Ладонь Чимита была шире, чем у Сени, но тот сразу сильно сдавил ее. Чимит поморщился от боли. Сеня улыбнулся. Раззадорившись, Чимит сам начал сжимать руку Сени. Теперь от боли поморщился гость.

Оба засмеялись.

— Ну что тут у вас? — Сеня огляделся. — Показывайте, что делать.

— Работа найдется, — солидно ответил Чимит.

Жара спадала. С моря потянуло легкой прохладой.

Накладывая рыбу в корзины, Чимит беспокойно вглядывался в Байкал: не натянуло бы шторма. Тогда всему делу конец. Да что шторм, Наталья Цыреновна не разрешит ловить даже при маленькой волне. Да и рыба не станет ждать. При первом волнении уйдет в море.

Но прохладу принес такой легкий ветерок, что у него не было сил взрябить водной глади.

Раздумья Чимита прервал Матвей. Толкнув приятеля ручкой черпака, он чуть заметно повел плечом в сторону пионеров.

— Смотри, что-то затевают.

Он не ошибся. Сеня с озабоченным видом подходил то к одному, то к другому из своих пионеров и о чем-то советовался.

Осторожно, не подавая вида, Чимит с Матвеем стали наблюдать за ними.

Поговорив со своими, Сеня высоко поднял руку.

— Есть предложение. Обсудить надо! — крикнул он.

— Может, прежде уберем рыбу, а потом поговорим?

Сеня почувствовал в ответе Чимита недобрые нотки и заторопился с разъяснениями.

— Мы и предлагаем новый способ уборки рыбы.

— Говори, послушаем, раз так, — сказал Чимнт не очень приветливо. Что могли предложить им, рыбацким детям, городские ребята?

Недоверчивость, с которой встретили его слова, смутила Сеню. Быстро и коротко, заметно волнуясь, он предложил не носить корзины каждой паре до самого амбара, а поставить ребят цепочкой и передавать корзины, как эстафету, от одной пары к другой.

Чимит повеселел.

— Ладно, пусть будет так. Как вы думаете, ребята? — обратился он к остальным.

— Можно попробовать, — за всех ответил Бадма.

Ему, как и Чимиту, было понятно, что по-новому работа пойдет дружней. Груженые корзины надо нести не до самого амбара, а только на своем участке. Руки отдыхают чаще.

Чимит и Сеня измерили расстояние до амбара, пересчитали ребят, расставили пары.

Матвей и Чимит быстро выхватили рыбу черпаками и свалили ее в корзину. Тарас и Очир легонько встряхнули корзину, чтобы рыба улеглась плотней. Так ее входило больше. Потом они бегом относили ее к ближайшему подъему.

У подъема стояли Бадма и Сеня. В расстегнутых рубашках, пружинисто покачиваясь на загорелых крепких ногах, они проворно схватывали корзину и в одну минуту доставляли дальше. Там стояли парами приезжие девочки.

Переполненные рыбой корзины исчезали в дверях амбара.

Из амбара пустые корзины одна за другой летели к берегу.

…Матвей и Чимит отложили в сторону свои черпаки и укладывали оставшуюся рыбу руками.

— Последняя! — крикнул, разогнувшись, Чимит.

— Последняя! — вместе с корзиной передал Бадме и Сене вспотевший Тарас.

— Последняя! — раздалось уже в средине цепи.

— Последняя! — чуть слышно прозвучало и замерло у самого амбара.

И сразу сломался строй, полетели в стороны пустые корзины. Девочки сгрудились вокруг Вали и уселись на берегу повыше, где кончался сыпучий песок и росла трава.

Веселый Очир озорно толкнул плечом похожего на него Доржи и пустился бежать, намереваясь вовлечь его в игру.

Тихий Доржи дружелюбно посмотрел на приятеля и остался на месте.

Тогда Очир вернулся и прошелся перед другом на руках.

Довольный Чимит окинул взглядом развеселившихся ребят и подумал:

«Совсем другое дело, когда работа не через силу».

Улыбнулся своим мыслям и так же мысленно, про себя, добавил:

«Не будь тут Сени, сам я бы, пожалуй, и не догадался так ловко расставить ребят».

За эти дни он загорел на солнце, похудел, стал тоньше и будто выше ростом. В глазах стало меньше живости, но появилось больше цепкого пристального внимания.

Это не укрылось и от ребят.

— Ты теперь, Чимит, стал и глазами думать, — сказал ему подошедший Бадма.

От амбара изо всех сил бежала Дулма и кричала:

— Чимит! Чимит!

С разбегу ткнулась ему головой в грудь.

— Чимит!

— Что ты? Что с тобой?

— Приказывай кончать ловить рыбу.

— Как? Зачем?

— Авдотья Петровна велела. Льда, говорит, нет.

У Чимита оборвалось сердце. Как же кончать, когда только началось такое интересное дело? Разыскал глазами Матвея и помахал ему рукой.

Матвей подбежал к приятелю.

Чимит взял его под руку и отвел в сторону.

— Ты ледяной остров помнишь?

— Как же… — Матвей начал догадываться, в чем дело. — Льду привезти?

— Да. Возьми маленькую лодку. Отбери пять ребят и плыви.

— Мне бы тех, кто в поход ходил.

— Хорошо, возьми и Тараса, он парень сильный. Топоры заберите.

Чимит подозвал Сеню и сказал ему:

— У нас ребят не хватает, может, ты своих пошлешь человека четыре на ледяной остров, за льдом.

— Хорошо. Только ты теперь над ними сам командуй. Ты же знаешь, что надо делать.

— Да нет, давай уж вместе. Не умею я городскими командовать.

— Ладно, давай вместе.

— Если и городские поедут, тогда к вечеру вернемся со льдом, — пообещал Матвей.

— Э-э. Так не годится, — погрозил пальцем Чимит. — Чтоб после обеда тут был. Лед очень нужен. И нам без вас трудно будет.

— Да на лодке же вверх по реке подниматься, — оправдывался Матвей. — А Тыра у нас, сам знаешь, какая быстрая.

— Ничего, зато обратно понесет лодку.

— Ладно, — после некоторого раздумья согласился Матвей. — Тогда я с ребятами пойду пешком, напрямик. Так будет скорей. Когда лодка подойдет, мы уже льда наломаем и к погрузке подготовим.

— Делай лучше и скорей! — Чимит хлопнул его по плечу. — Торопись. Нелегко без тебя будет.

Матвей повел свой отряд прямой дорогой.

Собственно, дороги не было. Имелось только направление на ледяной остров.

Он помнил, что остров находился за третьим поворотом реки. Вода здесь наталкивалась на серые гранитные скалы и подавалась влево, затопляя широкую низкую долину.

Лес встретил ребят настороженной тишиной: ни ветра, ни птичьей песни.

В полдневную жару городские ребята шли медленно, часто отставали. Матвею приходилось ожидать, пока они подтянутся.

Особенно упала дисциплина, когда пошли по ягодным местам. За эти дни созрела земляника, и теперь ею пропахла вся тайга. Перед самым лицом с кустов свисали крупные ягоды черной смородины.

Матвей сам было сбавил шаг, сорвал горсть ягод, но, глянув на высоко поднявшееся в небо солнце, крепко сжал губы и начал сзывать ребят.

Двое подошли нехотя, медленно, губы в ягоде. Один не отозвался совсем.

Матвей забеспокоился: тайги не знает, потеряется еще.

Усадив ребят, он отправился на поиски.

Мальчик стоял у куста черной смородины. Матвей остановился и раздраженно спросил:

— Ты кто, Очир или Доржи?

Тот изумленно посмотрел на Матвея.

— Какой я Доржи? Что ты путаешь?

— Похожи вы как две капли воды!

— И вовсе не похожи. Доржи совсем тихоня. Очир сердито отвернулся к кусту.

— Вижу, что ты бойкий на язык. Только вот на деле не такой.

— Ты меня на деле еще не видел, — продолжая обрывать смородину, сказал Очир.

— Вижу, какой ты в деле, весь поход мне тормозишь. Что ты к ягодам так прилип, не видел их никогда?

— Столько не видел, — спокойно, как бы поддразнивая Матвея, ответил, не отрываясь от смородины, Очир. — В городе ягоды не растут. На базаре покупать — деньги нужны. Это вы только такие счастливые. У вас, как при коммунизме, и молока и ягод сколько хочешь, и денег платить не надо.

Матвей растерянно махнул рукой, не зная, что ответить. Подошел к кусту смородины, приподнял одну низко склонившуюся к земле ветку.

Прикрытые листьями ягоды не особенно бросались в глаза. А сейчас, открытые, они свисали такими тяжелыми кистями, что даже у Матвея дрогнуло сердце. Он забыл и упрямого Очира, и других ребят, которые ждали его впереди, на тропе, и даже само дело, ради которого Чимит послал его на ледяной остров.

Было жарко. Хотелось пить. А ягоды, хотя еще и не совсем зрелые, такие пахучие, вкусные, приятно холодили, чуть пощипывали язык.

Левой рукой он приподнял ветви, а правой быстро обирал гроздья смородины. Собирал прямо горстью и также горстью отправлял в рот.

— Хватит! Пойдем! — крикнул он Очиру, отскочив от куста.

— Подожди минутку! — попросил Очир, торопливо засовывая ягоды в карманы.

— А ты лучше совсем приезжай к нам. Все твои будут.

— Я, наверно, так и сделаю, — серьезно сказал Очир. — Я на лесничего буду учиться.

Такое признание понравилось Матвею. Он начал ломать ветви, сплошь усыпанные ягодами. Наломав охапку, передал Очиру.

— За это ругают нас. Для тебя только. На, неси. Ягоды обирай и кушай на ходу, а нас больше не задерживай.

Увидев Очира с охапкой смородины в руках, ребята тоже начали ломать ветки.

Матвей схватился за голову.

«Что я наделал! Лесник узнает, стыда не оберешься!»

Хотел прикрикнуть на ребят и осекся. Ведь он сам начал первым. Нужно было срочно что-то придумать для спасения смородины.

— Не разбредайся! — крикнул он громко. — Дальше пойдет мочажина. Там волки водятся.

Ребята стали отходить от кустов и собираться вместе.

— А разве у вас много волков? — почему-то шепотом спросил Очир.

— Есть! — многозначительно ответил Матвей и предложил:

— Давайте, ребята, петь. Под песню и идти легче, и любой зверь убежит.

И, не дожидаясь согласия ребят, он затянул:

Ребята охотно и дружно подтянули:

Забылись и ягоды и волки. Песня сблизила ребят. Ровней становился шаг. И бездорожье уже не мешало. В разбуженном лесу стало весело и по-домашнему уютно. В нем теперь казалось светлее и просторнее, будто деревья сами незаметно расступались на пути.

Песня кончилась. Матвей затянул вторую:

Ребята подравняли шаг и грянули во весь голос-Друзья шагают в ногу, Никто не отстает, И песню всю дорогу, Кто хочет, тот поет…

— Ну, вот и пришли, — сказал Матвей и показал рукой на знакомый остров.

— Так скоро? — изумился Очир.

Перебраться на остров оказалось нелегко. Матвей поднял длинную сухую палку и стал измерять глубину протоки. У самого берега палка ушла в воду больше чем наполовину. Он вынул ее, примерил. Мокрая часть тычинины доставала до подбородка.

Матвей был самым рослым в группе.

— Это у берега. — Он озадаченно нахмурился. — А на середине с головкой. Что делать, Очир? — спросил Матвей.

Очир поглядел на остров, плывущий навстречу воде, прищурившись, глянул на солнце. Оно уже катилось за горы на отдых.

Очир взял у Матвея палку, тоже опустил в воду, только в другом месте. Палка еле достала дно.

— Придется переплывать, — сказал он и бросил палку в сторону.

— Переплывать? А на чем?.. Тарас лодку еще когда пригонит.

— Зачем же лодка? — удивился Очир. — Поплывем так.

— А как же топоры и лопаты? На шею их себе повесим? С ними, брат, не наплаваешь.

«Не пр-р-р-о-ехать, не пройти», — слышалось в переливе воды на камнях.

— Может, топоры и лопаты перебросить отсюда? — неуверенно предложил Очир.

Матвей спустился к воде, подобрал пару небольших обкатанных камней и вернулся на прежнее место.

На секунду примерился глазами и со всего размаха бросил камень. Камень достиг острова, но упал у самой воды.

— А теперь ты, — сказал Матвей и подал Очиру второй камень.

Тот взял, взвесил его на руке, отошел дальше от воды и с разбегу запустил вперед.

Камень на этот раз булькнул в воде в трех шагах от острова.

— Вот, видел? А топоры нам и до середины реки не добросить.

Очир спокойно уселся на траву. Похлопал по земле ладонью.

— Отдыхай, ребята. Будем ждать Тараса с лодкой.

Это не устраивало Матвея. Но он не стал спорить, в раздумье расхаживая по берегу.

На берегу пахло медом. Бабочки, похожие на цветы, кружились над полянкой. Но Матвей не замечал их, он то глядел на остров, то на протоку, глубина которой разрушала все планы.

У берега вода текла спокойно и блестела сталью. Но чуть дальше вода сверкала так, будто под ее тонким слоем рассыпаны осколки стекла.

Это заинтересовало Матвея. Он стал приглядываться. Полоса тянулась наискось до самого острова. И чем она уходила дальше, тем становилась шире.

— Мелкое место! — крикнул он и побежал вдоль берега. Остановился: здесь мель подошла почти к самому берегу. Матвей отважно шагнул в воду.

— Ура! Мелко.

По броду мальчики благополучно перешли протоку. Как только они ступили на остров, там поднялся переполох. Оказалось, что остров густо заселен птичьей мелкотой.

Ребята недоумевали, почему остров, представляющий собой крышу ледяного погреба, так понравился птицам, как будто в тайге нет для них подходящего теплого места.

Матвей объяснил, что птицам гнездиться на острове безопасней. Вода оберегает их от лисиц, горностаев и росомахи, которые любят поедать яйца и птенцов на Большой земле.

Над ребятами бойко порхала с сердитым писком славка-завирушка. Матвей знал, что ее гнездо трудно найти: оно или в кустарнике, или на молодой лиственнице, и за нее не беспокоился.

Но многие птицы вили гнезда прямо на земле. Ребята могли их нечаянно раздавить. Поэтому он решил поскорей увести всех к воде и начать заготовку льда.

Но увести ребят отсюда оказалось куда труднее, чем от сладких ягод. Они начали шарить по кустам.

Из-под ног Очира испуганно вспорхнула серенькая птица, побольше славки.

— Стой! — крикнул Матвей. — Не шевелись!

Он осторожно подошел к Очиру и стал медленно раздвигать перед ним траву. Под укрытием толстого дудника прямо на земле пряталось гнездо, а в нем хором пищали пятеро желторотых птенцов.

— Не дыши! — сказал Матвей. — А то родители узнают нас по запаху и откажутся от своих детей. Пошл и!

— Чьи это дети? — шепотом, прикрывая рот рукой, спросил удивленный Очир.

— Сверчковые.

— Что за сверчки? Это же птицы!

— Таежный сверчок называются. А по-ученому камышевкой зовут. Ну пошли лед рубить!

— Откуда ты все это знаешь? — допытывался Очир, которого немало удивляла такая осведомленность Матвея.

— От отца, от лесника. В школе книжки беру. Сам в два глаза вижу.

Найти подходящее место для рубки удалось не сразу.

С солнечной стороны лед сильно таял. Над ним, словно крыша, навис толстый слой земли, на котором росли тальники и молодые лиственницы. Земля осыпалась на тающий лед и грязью стекала вниз.

Матвей решил поискать более чистый лед и вместе с Очиром обошел вокруг острова.

Они нашли его с северной стороны. Сюда совсем не заглядывало солнце. Лед прикрыт свисающим карнизом земли.

Брать его из-под карниза было неловко и опасно. Карниз мог обрушиться. Подумав немного, Матвей стал подрубать сверху земляную крышу.

Тяжелый пласт оборвался и грузно скатился в реку, открыв ослепительно белую глыбу льда.

В это время Тарас пригнал лодку.

— Ой, я думал, у вас уже гора льда, — сказал он разочарованно.

— Гора и есть, — ответил Очир.

Тарас, весь потный от напряженной работы веслом и шестом, не принял шутки.

— Такую гору не увезешь. Вы, наверно, думали, что ледяной остров на буксире пойдет за нами.

Через полчаса в сплошной стене льда образовалась пещера. У ее устья клубился пар. Из пещеры ребята выкатывали куски льда и относили в лодку.

Тем, кто рубил, стоять на льду в тапочках было холодно, и они по очереди выходили греться на солнце. Таскать холодные глыбы льда тоже нелегко. Но ребята старались изо всех сил. И Матвей видел, что он управится почти в срок.

Лодку со льдом Матвей приказал накрыть широколистым дудником и тальником. Когда лодка стала похожа на зеленую копну травы, Матвей скомандовал:

— По местам!

Ребята отчалили от берега. Стремительная вода подхватила лодку и быстро понесла вниз, к Байкалу.

На следующий день первый улов оказался самым богатым за все дни. Но Чимит почему-то хмурился, черпая рыбу из мотни. Возле корзины стояли Валя с Дулмой.

Чимит оперся на черпак.

— Знаешь, Валька, дело к тебе!..

— Что еще? — Она поправила тяжелые косы.

— Рыбы у нас — много, хоть ловить отказывайся, — продолжал Чимит.

— Только дело наладили. Зачем отказываться? Глаза у Дулмы удивленно расширились. Даже ей работа теперь не казалась в тягость. Что еще выдумал этот Чимит? В амбаре еще столько места есть, ловить да ловить.

— Не спасти нам рыбу, лед тает, пропадет. Ее перерабатывать надо. На завод послать. Может, ты, Валентина, сбегаешь на комбинат? Сообщишь, что у нас рыбу девать некуда. Они ведь не знают.

Валя надула губы.

— Ничего себе, «сбегаешь» — пятнадцать километров!

— Больше некому поручить. Ребята на неводе. Городские не найдут.

Валя недовольно кусала губы. Ей не хотелось уходить хоть и от трудной, но веселой артельной работы.

— Иди, Валя. Даю тебе пионерское поручение… Приказ!

— Сказал бы с утра…

— Ничего, придешь засветло. Ты шаговитая.

— А если мама не пустит?

— Как не пустит! Рыба погибнет! Наталья Цыреновна велела.

— Так бы и сказал…

— А я? — растерянно спросила Дулма.

— Тебя отпустить, кто же работать будет? Последние слова немного утешили Дулму.

Валя ушла, не сказав больше ни слова. Чимит долго смотрел ей вслед. На душе у него было тревожно. Почему он послал в дальний путь Валю и ни с кем не посоветовался? А ей соврал, что Наталья Цыреновна велела.

«Надо было, вот и послал, — оправдал он сам себя. — Когда тут бегать советоваться? Дело же горит. А если с ней что случится в дороге? Нет, не случится. Валя не такая, она смелая». Но тревога не уменьшалась, а росла.

…Дорога, по которой пошла Валя, из деревни уходила в тайгу, там она подымалась на гору и скатывалась к устью большой реки, где стоял самый крупный на Байкале Усть-Каменский рыбоконсервный комбинат. Дорога проходила через две деревни. Там можно было встретить попутную подводу и доехать до комбината. На это и рассчитывал Чимит, посылая Валю.

Но Валя не пошла по этой дороге. Она выбрала другой, более короткий путь, по берегу Байкала.

Идти здесь было трудней. Не было дороги, а только маленькая тропка. Валя решила, что здесь безопасней. Тайга только справа, слева — Байкал. Если встретится зверь — можно спастись вплавь. Да она не раз ходила этой дорогой в гости к тетке, которая жила на комбинате.

Сначала шагала весело. В тайге перекликались птицы. Лесные цветы поднимали к солнцу свои розовые, синие, желтые венчики.

Она вдруг почувствовала себя такой одинокой, брошенной. Ей хотелось увидеть хотя бы парус или силуэт катера.

Но море в этот день было пустынно. Ослепительно сверкала вода под щедрым солнцем.

В середине дня от скал потянуло жаром, как из печки. Замолкли птицы. Валя принялась петь сама и пропела все песни, какие знала. Когда замолкла, то услышала, как гудят злые слепни. Они стали жалить шею, лицо, руки.

Валя надела вязаную синюю кофточку, взятую на случай дождя, высоко подвязала тесемкой на шее, сломила ветку и стала отбиваться от слепней.

Валя сильно устала.

«Дойду вон до того поворота и отдохну», — решила она.

За поворотом оказался широкий густой лесок. Валя решила пройти его и отдохнуть на той стороне.

Неожиданно впереди раздалось злобное рычание.

Девочка оторопело остановилась. Испуганно забилось сердце. В ту же минуту прямо перед ней из-за куста поднялась медвежья голова с маленькими ушами и свирепо открытой пастью.

Валя хотела крикнуть. Из онемевшего горла не вырвалось ни одного звука.

«Надо бежать, — мелькнула мысль. — К берегу…»

Ноги не слушались, будто приросли к месту. По спине побежал мороз.

Медведь лязгнул зубами, свирепо рявкнул. Валя левой рукой сжала ворот кофточки, но не двинулась с места. Медведь продолжал рычать, но тоже не сделал ни одного шага вперед.

Так они стояли несколько минут, неотрывно глядя друг на друга.

Валя постепенно приходила в себя. Она осторожно сделала шаг назад. Медведь будто не заметил этого. Она подалась еще на три шага. Зверь оставался неподвижным.

Девочка осмелела и начала отступать еще дальше, настороженно наблюдая за зверем. Тот все стоял на одном месте, продолжая рычать. Ей показалось, что рычит он теперь тише.

Она уперлась спиной в лиственницу. Повернулась к дереву и по-мальчишески проворно стала забираться по стволу.

Ветви начинались очень высоко, но Валя быстро добралась до них и, как по лестнице, поднялась до самой вершины.

Высокое дерево тихонько раскачивалось. Но Валю это не беспокоило. Ей приходилось лазать по деревьям и в большой ветер. Ее занимал сейчас только медведь, что он делает там, внизу.

«Ушел он или остался? — думала девочка. — Что, если он сядет под деревом и будет сидеть? Или возьмет да и заберется на лиственницу. Что тогда?»

Она снимет кофточку и бросит ее в пасть медведя. Он схватит ее передними лапами, потеряет равновесие и упадет. Рассказывали, что такой случай был с одним рыбаком. Он спасся от медведя на дереве. Зверь полез за ним. Тогда рыбак бросил ему в морду свою фуфайку. Медведь схватил ее передними лапами. Задние не удержали его. Он упал и разбился.

Если не поможет кофточка, то она сломает длинный сук. Когда он полезет к ней на дерево, она выколет ему глаза. Слепой зверь на дереве не удержится и тоже упадет. И она сломила сук и при этом чуть сама не упала с дерева.

Где-то вдали, на Байкале, застучала моторная лодка. Валя прислушалась. Стук нарастал, моторка подходила ближе. Девочка стала звать на помощь. Моторка затихла.

Валя поняла, что ее не услышали, пригорюнилась. Переждала еще несколько минут, звук мотора не повторялся. Она снова начала звать на помощь.

Передохнув, она вдруг услышала лай собаки и начала кричать еще сильней.

Лай раздался где-то совсем близко, лаяли уже две собаки. Через несколько минут собаки залились во весь голос, послышалось рычание медведя.

«Значит, не ушел, — подумала Валя. — Ждал там».

У нее закружилась голова, и она, боясь свалиться, обняла ствол дерева, прижалась к нему.

Загрохотали один за другим два выстрела.

Она закричала отчаянно, изо всей силы.

— Ну, что так кричишь? — донеслось снизу. — Слезай, девочка, убили мы его.

Валя не помнила, как очутилась на земле. Здесь она уткнулась головой в колени высокого мужчины и разрыдалась.

Он дал ей выплакаться и только тихо гладил русые волосы.

— Однако, здорово перепугалась, — сказал другой охотник, маленький седенький старичок, — просто не в себе девчонка. Ну, ну, хватит, чего там!..

— Будешь не в себе, — ответил первый. — Не теленка встретила.

Наконец Валя успокоилась. Они отвели ее к убитому медведю.

Он лежал, поджав под себя передние лапы. Заднюю ногу медведя крепко сжимал тяжелый капкан. От капкана шла цепь к толстой двухметровой кедровой чурке.

Эта чурка, и без того тяжелая, к тому же попала между двумя лиственницами. Не зацепись чурка за корни, огромный медведь, конечно, утащил бы капкан вместе с ней далеко в лес, и Валя на этой тропе не встретила бы его.

В стороне злобно рычали собаки. Их привязали, чтобы они в ярости не испортили шкуру.

Охотники начали расспрашивать, откуда она и как попала в такое глухое место.

Валя стала рассказывать.

— Какую же вы наловили рыбу? Сорожка, наверно? — смеясь, спросил высокий охотник.

— Зачем сорожка? — носик Вали покраснел от обиды. — Хороший омуль. Настоящий, мерный.

— А откуда ты знаешь, что мерный? — старичок подмигнул высокому охотнику.

— Вот и знаю. Я же рыбачка, да и Чимит говорил.

— А много ли вы наловили? Может, и катер звать незачем?

— Как незачем? Целый амбар рыбой завалили. А рыба все идет и идет, прямо измучились.

— А не прокисла она у вас в амбаре?

— Что вы! Она же у нас на льду, и сверху льдом засыпали.

— Смотри-ка ты! — удивился старый охотник. — Серьезно дело поставлено. Значит, самый главный у вас Чимит?

— Зачем? Главные у нас Наталья Цыреновна, и Авдотья Петровна, да бабушка Дарима.

— Дарима Дамбаева?

— Ну конечно!

— Ну, тогда надо скорей в управление ехать. Дарима Дамбаева старая рыбачка. Она из-за пустяков людей беспокоить не станет.

С большим трудом охотники стащили медведя к воде и погрузили в лодку.

— Садись, дочка! — пригласил старичок. — Отвезем тебя на комбинат…

Валя вернулась вечером на катере. Но ни тогда, ни после почему-то никому, даже Дулме, не рассказала о встрече с медведем.

Сколько дел у Чимита! Ему надо везде поспеть, обо всем подумать, самому разбудить ребят, первому пойти на замет невода, выбрав невод, позаботиться об укладке рыбы на лед. Да только ли это? Надо присмотреть за малышами, чтобы не отлынивали от дела, и вовремя был обед для городских пионеров.

Последние два дня он вставал поздно. Вот и сегодня уже пять часов, а он все еще лежит в постели. Начало работы в шесть. Чимит смотрит на часы и высчитывает, сколько ему можно еще поспать, чтобы успеть собрать ребят и не опоздать с первым заметом.

Но уснуть не удается.

Громко хлопнув дверью, в комнату вкатился Тарас. Он чем-то рассержен, трясет головой, и на ней суетливо пляшут светлые кольца волос.

— Там! Там! — только и может сказать он, переступив порог.

— Что там? — Чимит поспешно сбросил с себя легкое байковое одеяло.

— Я первый встал сегодня и вижу… чайки… Тарас взволнованно замахал руками и затряс головой.

— Что чайки, какие чайки?

— Чайки рыбу угнали, вот что… — выпалил Тарас и огорченно вздохнул.

— Да что ты дуришь? Как могли чайки угнать рыбу?

— Да, угнали! Совсем угнали!

— Не чайки угнали рыбу, чудак! Рыба уходит, а чайки за ней летят. Подымай ребят!

Сам Чимит бегом направился к дому, где ночевали городские пионеры. Уставшие за день, ребята крепко спали. Он рывком сорвал одеяло с Сени и крикнул:

— Все на берег! Тревога!

От ребят побежал на край поселка. Ожесточенно забарабанил в резной наличник окна дома Вали, где жили приезжие девочки.

— Валька! Всех девчонок к лодкам! Беда! Не задерживаясь, кинулся на берег, к неводу.

В розовом свете раннего утра далеко от берега табунились чайки.

Подбежал Бадма. С пригорка с визгом бежали девочки, за ними показались городские пионеры во главе с Сеней.

Чимит крикнул:

— Быстрей! По местам!

Это была решительная и властная команда. Так, наверное, командует капитан, когда кораблю грозит самая серьезная опасность. Да и сам Чимит сейчас похож на такого капитана. Всегда покорный чубик, лежавший на лбу, воинственно поднялся, черные густые брови плотно сдвинулись к широкой переносице.

— Рыба уходит! Торопись!

Трудно ребятам заниматься чем-нибудь без громкого разговора, веселого смеха. Но сейчас на берегу тишина. Без лишних слов снят с вешал невод и уложен в баркас. Гребцы заняли свои места, разобрали весла.

При выжидательном общем молчании баркас быстро пошел в море, оставляя на зеркальной глади два усика разбегающихся волн. Равномерно поскрипывали весла в уключинах, две молчаливые фигуры сбрасывали невод.

На берег пришли колхозницы. Бабушка Дарима подошла к Наталье Цыреновне.

— Видишь, что с чайками?

— Вижу. Провожают рыбу.

— Стало быть, много было. Вот и не прокормилась положенного срока. — Она тяжело вздохнула.

Подошел баркас с бечевой.

— А ну, потянем! — сказала Наталья Цыреновна. Вытянули невод быстро, легко.

Чимит, стоя над неводом, вспомнил, как так же вот стоял Гомбо Цыдыпович и безнадежно разводил руками.

И, подражая председателю, Чимит показал Сене на невод и степенно сказал:

— Да, дела…

Сеня тоже видел, что рыбы обидно мало. Но, желая утешить Чимита, он бодро ответил:

— Ничего. Сейчас еще повторим.

— Хватит с вас, — сказала подошедшая Наталья Цыреновна. — Вы и так много сделали. Теперь отдыхайте.

Бабушка Дарима взяла ее под руку.

— У них рыбацкое дело в крови. В нас удались, — сказала она. — Рыба ушла, а они горюют. Такие от дела не побегут.

Прошло лето. В воскресенье Валя сидела на крутом берегу, под березой, и смотрела в светлую даль Байкала.

Когда ветер с моря прочесывал крону березы, с нее роем падали желтые листья. Листья были холодные и влажные.

Вале стало жаль ушедшего лета. Оно казалось таким коротким, прошло незаметно.

Сегодня она видела во сне, будто уже зима. На Байкале ровный, засыпанный снегом лед. Чимит запряг собак, лег грудью на санки и крикнул что-то. Собаки рванулись и понеслись. Откуда-то взялся серый туман и закрыл упряжку. Из тумана все тише и тише слышался голос Чимита, пока не умолк совсем. И у нее так тревожно стало в груди. Ведь на Байкале туман зимой опасен так же, как шторм летом.

А вчера в классе случилось событие, которое тоже трудно забыть. Учитель взял у нее учебник ботаники, чтобы обратить внимание учеников на красочную таблицу семейства крестоцветных.

Из учебника выпала маленькая зеленая книжечка. Учитель поднял ее, закрыл и торопливо положил на парту учебник, с маленькой книжечкой отошел к своему столу.

— Ребята! У кого есть еще такие книжки?

За партами встали Бадма и Матвей. Тарас занимался рядом, за стеной, в пятом классе, Чимит — в седьмом.

— Очень хорошо! Садитесь, — сказал учитель. Еще раз раскрыл книжечку и прочитал вслух.

— «Антонова Валентина Васильевна, шестьдесят трудодней». — И тут же пояснил: —Это трудовая книжка колхозника. Самая дорогая книжка. Ее ни в каком магазине и ни за какие деньги не купишь. Ее заработать нужно.

Да, она этого разговора не забудет. Не забудет потому, что у нее есть самая дорогая книжка. И еще потому, что ее первый раз в жизни назвали Валентиной Васильевной. Это очень приятно.

Где-то совсем близко послышались голоса. Валя прислушалась. Разговаривали в кустарнике за березой.

— Ты знаешь, что техник консервного завода про нее рассказывал? — говорил Чимит. — Когда она шла по тайге, ей встретился медведь. Медведь за ней. Она на дерево. Мимо по Байкалу шла моторка, Валя давай звать на помощь. Техник с приятелем услыхали, пришли и убили медведя.

— Струсила она, поди? — сказал Бадма.

— Струсила! Такая не струсит. Слезла с лиственницы и говорит: «Раз у вас есть моторка, поворачивайте и везите меня на комбинат, к директору. У меня очень важное дело». Ну, что тут им делать! Взвалили медведя, посадили ее сверху, завели мотор и поехали.

Валя быстро поднялась на ноги и хотела уйти. Но ребята заметили ее и пошли к ней.

— Валька, постой! — закричал Бадма. — Правда, ты медведя встретила?

Чимит, Бадма, Тарас и Матвей окружили Валю. Ребята за лето загорели, окрепли. Бадма стал еще шире в плечах.

Они сели вокруг Вали на опавшие листья. Но Валя продолжала стоять, и они тоже встали, смущенно одергивая рубашки.

— Медведя я тогда, правда, встретила, — говорила Валя, теребя перекинутые на грудь толстые, порыжевшие за лето косы. — Только Чимит зря говорил, что я не испугалась. Очень страшно было. Я медведя первый раз видела. Счастье мое, что медведь в капкане сидел. А то, наверное, вы не дождались бы ни меня, ни катера.

— Да, досталось нам всем в это лето, — задумчиво сказал Матвей. — А знаете, ребята, хорошо, когда тебе тяжело было, а ты сделал, все трудности одолел.

— С этого года мы к настоящему делу совсем близко стали, — подвел итог сказанному Чимит. — Дальше И жизнь, наверно, другая пойдет…

— Только знаешь, Чимит, этим летом со мной что-то случилось. Ну совсем необыкновенное, — вдруг пожаловалась Валя.

— Что ж ты молчала?

— Я сама только сейчас поняла это. Вот глядела и дивилась: трава нынче выросла невысокая. А с чего бы? Год-то хороший. И солнечный, и дожди в меру. А потом к кустам смородины, малины приглядываться стала. И опять как-то неловко. Кажется, ниже ростом они теперь. Сейчас на лодки смотрю. Беспокойно на душе. Будто меньше все стали. А в прошлом году большие были.

— Ой, Валька, к доктору бы тебя! — встревожился Бадма. — Худо видеть стала. Учиться трудно будет.

Валя растерянно заморгала ресницами. Она сама боялась этого. И вот Бадма подтверждает ее опасения.

Сейчас она ждала, что скажет Чимит. А он смотрел в ее глаза, большие, золотистые. И, как тогда у матери, увидел в них себя, маленький свой, крошечный портретик. Это обрадовало его. Нет, такие ясные глаза не могут плохо видеть. Эта мысль осветила ему все.

— Нет, Валя, глаза у тебя хорошие, — сказал Чимит. — И ты не бойся ничего. Ты просто выросла: что раньше казалось большим, теперь кажется меньше.

И всем сразу стало ясно и весело.

Шурша, падали листья с березы. Еще ниже, под обрывом, нехотя раздевались осинки. Рядом с ними ронял листья тополь.

— Ну вот, — как бы продолжая мысль, вновь заговорил Чимит. — А ты, Бадма, уходить от нас хочешь.

— А, не тревожьте вы меня, — отмахнулся Бадма. — , Ведь уйду же все равно. Не могу я без техники. Знаю, Матвей будет разводить рыбу. Чимит станет электриком. А кто же будет возить вашу рыбу и консервы?

Он хотел сказать еще что-то резкое, но вдруг умолк. Все с удивлением посмотрели на Бадму, не понимая, почему он внезапно замолчал.

— Знаете, ребята, — тихо заговорил Бадма. — Ведь Байкал скоро совсем другим станет. На Ангаре плотину достроили. Вода в Байкале на два метра выше поднимется. Низкие берега зальет.

— Заводы новые построят, — мечтательно сказала Валя. — Людей новых много приедет.

— Вот я и говорю: заводы. Вот я и буду на них работать. — Бадма вопрошающе посмотрел на Чимита, Матвея, дольше других его взгляд задержался на нежном лице Вали.

— Ой, друзья! Черти вы этакие! — Чимит порывисто обнял Бадму, Матвея, ближе пододвинул их к Вале. — Значит, все вместе, на нашем славном море. Всем хватит на нем дела.

— Только бы скорей вырасти, — с заметным смущением сказал Тарас.

— Теперь немного осталось, — утешил его Чимит. — Только сам не ленись, расти.

Они стали смотреть на родное море. Оно шумно дышало, накатывая на берег зеленые волны, будто уже начало наполняться новыми водами.

В лицо друзьям дул свежий ветер байкальской осени.

Высокая белая дверь класса широко открылась. Учительница прервала объяснение на полуслове. В класс шумно ворвалась тринадцатилетняя девочка, сестра ученика Серова.

— Гена! — крикнула она. — Там папа… В бессилии оперлась спиной на косяк двери и захлебнулась слезами.

Гена встал за партой, побелел. Верхняя губа с легким черным пушком мелко вздрагивала. Он ни о чем не спросил ни сестру, ни учительницу, а только медленно переводил потемневшие глаза с одной на другую.

Лицо сестры теперь было некрасивым. Подбородок, нос и скулы заострились. На лоб, на переносицу, к глазам набежало столько морщин, что казалось, это стоит не девочка, а маленькая старушка. Из-под опущенных пушистых ресниц ее катились крупные слезы, недолго задерживались на бледных щеках и падали на легкое голубое платьице, оставляя на нем мелкие черные пятна.

Глянув на учительницу, Гена удивился, что она уже пожилая, с густой проседью. Раньше он этого как-то не замечал.

— Иди, Серов, — сказала она твердо и очень широко раскрытыми глазами посмотрела на его растерянное лицо.

Гена вздрогнул. На побелевшем лице появились багровые пятна. Осторожно, чтобы не стукнуть, он опустил крышку парты, бесшумно прошел мимо учительницы, взял за руку плачущую сестру и вышел, забыв прикрыть за собой дверь.

Учительница закрыла ее сама и, вернувшись к столу, долго не могла решить, как продолжать урок.

Весь класс знал, что отец Гены Серова, стекольщик ремонтной конторы, болел неизлечимой болезнью и уже долгое время не вставал с постели. Сейчас Гена и его сестра остались сиротами. Ученики сидели присмиревшие, подавленные. Объяснять новое не было смысла: вряд ли смогут слушать внимательно.

Антонина Петровна попробовала спрашивать из пройденного. Ответы были краткие, вялые, да и себя она поймала на том, что слушает невнимательно. Глянула на задумавшихся ребят и, вздохнув, сказала:

— Давайте на этом урок закончим. Выходите тихо, в коридоре не шуметь.

Ребята бесшумно вышли. Она осталась в классе. Без ребят класс казался пустынным. Так пустынно теперь, наверное, стало в доме Серовых.

Антонина Петровна подошла к окну. Открыла раму. В класс ворвался веселый птичий щебет. О створку рамы застучала ветка старого тополя. Листья еще узкие, бледно-зеленые, по-молодому гибкие, робко вздрагивали при каждом взмахе ветки.

«Только бы не было грозы, — подумала Антонина Петровна. — Пусть окрепнут. А потом не страшна никакая буря».

И мысли снова перекинулись на семью Серовых. «Гена Серов похож на этот неокрепший лист. А вот над ним разразилась гроза. Выстоит ли?»

Мысли ее прервал звонок: урок закончился во всех классах.

В открытое окно сильнее рвался весенний шум, птичий посвист. В створки рамы громче стучался высокий тополь. На нем продолжали дрожать молодые гибкие листья. За окном открывался вид на крыши одноэтажных маленьких домов, лесок за ними и горы, подпершие синее небо.

Но всю эту с утра светлую даль сейчас подернуло горьким дымком чужой беды. А чужая ли она ей? Одиннадцатилетним мальчиком пришел к ней в пятый класс Гена Серов, робко сел на последнюю парту. И с тех пор они много лет вместе.

Весенний шум не мог заглушить возникшей в сердце боли, и Антонина Петровна, не закрыв окна, медленно пошла в учительскую.

Домой Гена возвращался под руку с матерью. За ними шли удрученные родственники.

На дороге лежала мягкая пыль. Ноги утопали в ней, оставляя глубокие следы, как у людей, несущих тяжелую ношу.

У ворот люди остановились, пособолезновали еще раз, поутешали, как могли, и разошлись по домам.

Мать и сын остались одни. Верхняя губа Гены с легким черным пушком стала вздрагивать. К горлу подкатились слезы. Он не мог их сдержать и заплакал совсем по-детски, громко.

Анна Ильинична неловко скомкала конец платка и стала вытирать слезы сыну.

— Не нужно. Перестань. Что ж делать! Надо жить…

Он неловко ткнулся лицом ей в плечо. Не выдержала и она: крепко обняла сына и по-женски, с надрывом заплакала.

Так они и стояли среди двора. На ее груди дрожала голова Гены, а ему за ворот капали ее теплые слезы.

Потом Анна Ильинична с поникшей головой, не оглядываясь, пошла в дом, а Гена остался во дворе.

Двор ему казался очень широким и пустынным. Увидев опрокинутую кормушку для кур, он отнес ее к стенке дощатого сарая. Руки искали работы. Только бы что-нибудь делать, не думать об одном и том же. Заметил на траве забытый топор. Поднял и долго смотрел на него.

Пальцы мягко потрогали лезвие топора. Оно затупилось, и весь топор покрылся плотным налетом ржавчины.

Гена решил наточить топор, вернуть ему прежний блеск, какой всегда был при отце. Подошел к завалинке, на которой лежал серый точильный камень. Машинально провел по нему свободной левой рукой, будто погладил за долгую службу отцу. Нагретый солнцем за день камень еще не остыл. Один его край был гладкий, тонкий, сильно сточенный за долгие годы работы отца.

Мальчик городской окраины, Гена видел многое, как делал отец, но особенно не вникал ни во что. Он учился. Это было его главным занятием. Так считал не только он, но и родители. Его не старались готовить к простой работе. У него хорошие успехи в школе, пусть будет ученым.

И сейчас ему не хватало сноровки. Он долго точил топор, поворачивая его то одной, то другой стороной. И только когда надвинулись сумерки, с топора сошли последние следы ржавчины.

Гена с облегчением вздохнул и положил топор на крыльцо. Поискал глазами, что бы сделать еще, и не нашел.

Затихал дневной шум городской окраины. Отдельные звуки теперь в этой тишине разносились далеко и громко.

«Надо жить», — вспомнил Гена слова матери.

Всего два слова. Знала мать, что сказать сыну в трудный час. Эти два слова влили в онемевшую грудь мальчика силы.

«Надо жить», — выдохнул он и пошел через огород к реке.

Собственно, это была не река, а всего лишь полноводная протока. За ней зеленел не берег, а остров. Дальше тоже протока, а там опять остров. И так восемь километров вширь: острова и протоки, острова и протоки. И вот все это и называется рекой Леной.

Родившись в Байкальских горах, Лена прорывается к морю Лаптевых, покрывая путь почти в пять тысяч километров.

Поток ее вод могуч и не может вместиться в одном русле. К Леногорску весной она приносит много льда. Забившись по протокам, лед образует заторы, смерзается в огромную плотину. Взбесившаяся река, встречая такую преграду, иногда как пробку выбивает целый остров или заливает пригород. Чтобы этого не случилось, заторы бомбят с самолетов.

Но сейчас уже лето. Двадцать восьмого мая прошел лед. Шестого июня в город с верховьев пришли пароходы. Вода в протоках катится медленно, будто дремлет.

В неверном сумеречном свете на берегу серели кусты тальника. Вода под кустами совсем темная. У тальников уже вились ночные бабочки. Они сталкивались в полете и падали серыми хлопьями на черную воду.

Справа и впереди вода была еще светло-серой. По ней то там, то тут расходились мелкие круги. Это рыба пробивалась к угасающему дневному свету.

Далеко в протоке плыла лодка. Геннадий поискал ее глазами. В тени острова ее не видно, но хорошо слышен и говор гребцов, и равномерный всплеск весел.

Он раздвинул густой тальник, вынул мордушку. «Придет утро, у матери будет рыба на завтрак».

Горловина мордушки обмазана тестом. Оно уже засохло.

Ничего, в воде размокнет. Мордушку опустил в воду, горловиной по течению, и закрепил за камни.

У реки стало сыро. Торопливо застегнув ворот рубашки, Гена пошел домой.

В комнате ему тоже показалось непривычно просторно. Уже горел свет. Мать встретила его озабоченная.

— Где ты задержался?

— А там… — и неопределенно махнул рукой за окно. Мать продолжала вопросительно смотреть на сына, ожидая более ясного ответа. Он смутился и уточнил:

— Ставил мордушку. Может, на завтрак что поймается.

Анна Ильинична вздохнула.

— Мой руки. Будем ужинать.

Надя уже плескалась под умывальником. Она молча уступила ему место, чуть слышно вздохнула и пошла к столу.

На столе, покрытом синей клеенкой, — три тарелки.

Анна Ильинична забылась и принесла четыре ложки. Отцовская отличалась от других: тоже алюминиевая, но большая, круглая, а не сердечком, как другие.

Гена и Надя смотрели на нее, не отрывая глаз.

Анна Ильинична перехватила их взгляд: сама, в раздумье, с минуту смотрела на ложку отца. И Гена и Надя теперь уже смотрели не на ложку, а на мать. Она почувствовала их взгляды на себе, решительно взяла ложку отца и положила ее перед Геной. А прежнюю ложку Гены схватила и торопливо отнесла в чулан.

Начав новую жизнь, Гена не мог уйти от старой. К ней его привязывала школа, предстоящие экзамены.

…В день экзаменов он встал рано. Умываться вышел во двор. День не обещал быть хорошим: небо застилали плотные серые облака, но дождя не было, и трава стояла сухая, без единой росинки. Ласточки летали низко и молча. Стрижи тоже носились вдоль улиц, не поднимаясь ввысь.

Гена боялся, что к середине утра, когда надо будет идти в школу, над городом пойдет дождь. Но когда плотные облака стали завиваться кудрявыми барашками и подниматься вверх, он облегченно вздохнул: дождя не будет. Трудно идти на экзамены, когда и на душе пасмурно и над головой тучи.

В школу хотел прийти раньше, чтобы в тишине пустого класса немного успокоиться, настроиться.

Подошел к школе и удивился: из открытых окон доносились сдержанные голоса. В дверях класса его встретил Митя Быстрое и спросил:

— Ну как? Сердце подпрыгивает?

Гена пересилил себя и сказал как можно веселее:

— Как пойманный воробей.

— Смеешься?

— Где мне тебя пересмеять… — И Гена грудью надвинулся на приятеля. Митя молча посторонился.

Остроносый, с маленькими веселыми глазами, чуть прикрытыми короткими светлыми ресницами, Митя был добродушным существом. С ним толком никто не дружил, но все считали его хорошим приятелем. Над ним часто смеялись, однако никто в классе никогда не решился бы его обидеть.

А у него было постоянное желание кому-нибудь помочь, посочувствовать, утешить. И он пошел вслед за Геной.

— Главное, ты не волнуйся. Они же знают, какое у тебя сейчас настроение, и учтут.

— Комиссии не настроения, а ответы нужны. И вообще… не до разговора мне. Дай с мыслями собраться.

— Хорошо, я не буду больше. — Митя огорченно вздохнул и отошел к своей парте.

А через час Гена уже стоял перед экзаменационной комиссией.

Сдерживая волнение, он взял билет.

— Пятнадцатый, — , сказал он, бегло прочитывая билет.

— Пятнадцатый, — повторил секретарь комиссии и записал в книгу.

Билет показался Гене нетрудным. В нем было два вопроса: исследования уравнений первой степени с одним неизвестным и формула любого члена арифметической прогрессии. Кроме того, пример.

Легкий озноб, с каким Гена вошел в класс, сразу прошел. Сердце учащенно забилось от радости, что он хорошо знает, как ответить на вопросы и решить пример.

«Спокойно, не спеши, — мысленно приказал себе Гена. — Возьмем главное в первом вопросе. Все ли до конца понятно? Кажется, все».

Он расчленил каждый вопрос на мелкие части с одной какой-нибудь центральной мыслью. Собрал в мыслях все, что знал, что можно было сказать дополнительно. Так в уме его созрел план. Пример решил быстро.

— Ну, вот и все, — вслух подвел он итог своему раздумью.

— Раз все, так отвечайте, — сказал председатель комиссии.

Гена удивлённо посмотрел на комиссию и не сразу понял, что он не просто подумал про себя, а сказал это вслух.

Стройный ответ Гены сразу расположил всю комиссию в его пользу. Представитель гороно, широкобровый пожилой якут, погладил ежик иссиня-черных волос и удовлетворенно сказал:

— Очень хорошо. Сразу видна серьезная работа. Члены комиссии улыбнулись.

— Дополнительных вопросов пет? — спросил председательствующий и занес перо, чтобы поставить в ведомости отметку.

— Достаточно.

— Все ясно. Знания налицо.

— Простите, у меня есть, — раздался голос Антонины Петровны, взволнованный, немного надтреснутый.

— Пожалуйста, — с заметным недоумением разрешил председательствующий. — Задавайте, Антонина Петровна.

— Что ты, Гена, знаешь о логарифме частного? Члены комиссии переглянулись. Этот вопрос не мог быть дополнительным. Он составлял отдельный билет.

Сам Гена не счел его лишним, решив, что он слишком кратко ответил по билету.

Однако ответ на новый вопрос не приходил так быстро. Гена напряг память. Не сразу из глубины сознания стали собираться разорванные мысли. Но постепенно их стало накопляться много. Они сами собой связывались в еще не произнесенные фразы.

И на этот раз он говорил не менее уверенно, пространно. Увидев, что его ответ удовлетворил комиссию, он успокоился.

«Теперь все. Довольна будет и Антонина Петровна».

А она взволнованно поправила свои посветлевшие волосы и заявила, что хочет задать еще один вопрос.

У Гены тревожно забилось сердце: «Почему? Зачем это ей нужно?» Он невнимательно прослушал вопрос, и учительнице пришлось повторить его дважды.

И снова он напряг память, на лбу выступили крупные капли пота.

Представитель гороно досадливо поморщился, увидев в этих вопросах какую-то нарочитость. Остальные члены комиссии настороженно ждали ответа.

В напряжении оглядев почти каждого члена комиссии, Гена перевел взгляд на стены, на окно. Часть окна закрывала зеленая крона тополя, а дальше за ней густо синел совершенно безоблачный кусочек неба. И тут же, на глазах Гены, на подоконник пролился широкий солнечный луч. Он скатился по белому подоконнику на крашеный пол и лег на нем ярким пламенем.

Губы Гены открылись в теплой, радостной улыбке.

«Солнце!» — крикнуло что-то в нем.

И будто не на подоконник, а в него пролился яркий солнечный луч и осветил самые глубокие кладовые памяти. В этот миг он почувствовал, что знает очень многое из того, что надо сейчас ответить.

…Гена вышел, осторожно закрыв за собой дверь. За дверью, столпившись, стояли ребята. Они долго молча смотрели на него.

— Вы что, ребята? — спросил он, вглядываясь то в одного, то в другого.

Сердце чуть замерло. Уж не свалилось ли на его голову еще одно несчастье?

— Тебя больше всех держали, — сказал Митя. — Что случилось?

Он облегченно вздохнул и махнул рукой.

— И не спрашивайте. Два дополнительных вопроса.

— А что, на первые не ответил?

— Ответил. Без запинки.

— Почему ж вопросы? Кто задавал? — Митя сказал это таким тоном, что можно было подумать, что задавать дополнительные вопросы мог только недруг.

— Антонина Петровна.

— Но… Ей же все хорошо известно… Чего ж она?..

— Сам не понимаю, почему она так. Я на последнем вопросе даже занервничал, — откровенно признался Гена, — да солнце выручило. Правда. Веселое такое в окно глянуло, и сразу все в памяти осветило.

Но рассказ о спасительном солнце не произвел на ребят особого впечатления. Всех огорчило, что Антонина Петровна задавала дополнительные вопросы. И не кому-нибудь, а Гене Серову, у которого перед экзаменами случилось несчастье.

— Да что вы удивляетесь? — сказал кто-то. — Известно, сухарь. У нее и на лице сплошное алгебраическое выражение.

Придирчивость Антонины Петровны огорчила не только ребят. Директор школы Иван Васильевич, невысокий, широкоплечий старик с бритой головой, но с широкими седыми усами, долго косился на нее. А когда все стали расходиться, он попросил Антонину Петровну остаться.

Они уходили последними. По времени был уже вечер, но северное солнце стояло еще высоко. И как-то было не совсем ловко уходить домой раньше, чем солнце коснется гор, кольцом облегающих город.

— Простите, я так и не понял вас, почему вы были так требовательны сегодня к Геннадию Серову? — спросил Иван Васильевич с нажимом на букву «о». Он был волжанин. В 1912 году попал в якутскую ссылку и с тех пор навсегда связал свою судьбу с судьбой якутского народа. Женился на учительнице-якутке, и теперь у него около десятка внучат.

— Он только что потерял отца, — тихо говорил Иван Васильевич. — Дополнительный нажим мог привести его в смятение.

Антонина Петровна ничего не ответила.

— Ну, что ж вы молчите? Не было же в том особой необходимости?

— Нет, была, Иван Васильевич.

Она прошла еще немного молча, потом замедлила шаг.

— Другие ребята, наверное, будут учиться дальше. У них еще есть большие возможности пополнить свои прежние знания и получить новые. А Геннадий Серов может остаться на том, что имеет сейчас. А достаточно ли мы их дали ему? Вот я и хотела уточнить: хватит ли их, чтобы по-хорошему начать Серову новую жизнь рабочего человека.

— Вы решили помочь ему?

— Да. Вы знаете, мы с ним и сейчас должны быть как одно целое, вот как подорожник. И мать и школа для него надежные листья. Мы должны помочь ему укорениться на любой почве, помочь вырасти и расцвести.

Она чуть улыбнулась.

— …Знаете, так, зацвести веселыми синими сережками…

На этот раз замедлил шаги Иван Васильевич.

— Да вы, Антонина Петровна, поэт!

— Что вы? Никогда не писала стихов.

Посмотрела на безоблачное синее небо, на ослепительно белую башню новой электростанции и с грустью, как о давно ушедшем, сказала:

— А вот петь любила. И хорошо пела…

— Простите, но я вас никогда не слышал, — попытался развеселить ее Иван Васильевич.

И она сразу душевно отозвалась на эту его попытку.

— Ой, Иван Васильевич! Мы же с вами недавно работаем. Вы меня молодой и не видели.

— Да вы, Антонина Петровна, и сейчас не старая, — продолжал он тем же тоном. — Я и то часто говорю: «Он молодой, наших лет».

— Спасибо, женщине это приятно. Только вот не старая, а не пою больше.

— Это почему же?

— Муж у меня… Жили душа в душу…

— Оставил?

— Нет. Он не такой был. Разбился с самолетом на побережье. С тех пор и затихла. Запою — его вспомню, плакать начинаю.

Иван Васильевич уже не мог продолжать разговор в прежнем тоне и замолчал. Теперь говорила только она.

— С тех пор не пою больше. А вот каждое лето, когда от нас уходит десятый класс, у меня такое чувство, будто я напелась в полное свое удовольствие.

В этот вечер им трудно было разойтись сразу по домам. Старый директор с каждым шагом узнавал много неизвестного ему о своей учительнице, а ей так хотелось поговорить в этот светлый северный вечер.

Они прошли рабочий пригород и вышли на покрытую торцовой мостовой улицу Дзержинского, широкую, по-вечернему просторную. В окнах верхних этажей отражалось незакатное солнце. Внизу, вдоль широких тротуаров, зеленели молодые березы, потерявшие границу между днем и северной ночью.

Потом Иван Васильевич проводил Антонину Петровну до ее дома, крепко пожал руку и сказал, еще больше подчеркнуто выговаривая букву «о».

— Спасибо вам за сегодняшний вечер. Желаю успеха. Не забывайте наш подорожник.

Ну, вот и все.

Мать отставила на край стола полуостывший утюг. Позвала Надю.

— А ну-ка, сложи форму.

Надя сначала примерила к груди белую блузку. Глаза засветились радостью, на губах появилась улыбка, которую не видели у нее уже много дней.

Девочка быстро сложила синюю юбку, потом, стараясь не смять рукава, положила на нее блузку.

— Теперь, кажется, все, — и Анна Ильинична устало села на табурет.

Надю собирали в пионерский лагерь. Путевку она получила от месткома электростанции, где мать работала уборщицей.

Девочка вдруг вспомнила что-то и убежала. Через минуту она вернулась и поставила, теперь уже перед Геной, ботинки.

— Я совсем забыла, что они у меня с дырой, сделай С ними что-нибудь.

Гена осмотрел правый ботинок, задумчиво покачал головой.

— Ничего себе дыра: головка совсем оторвалась. Горит на тебе все.

— Тут все по шву, — старалась уговорить его Надя, — папа сразу бы сделал.

Отец не был профессиональным сапожником, но всю обувь чинил дома сам. Гена пожалел, что мало приглядывался к его работе. Теперь до всего нужно доходить самому.

Анна Ильинична молча принесла из чулана суровые нитки. Гена скрутил из них несколько концов, навощил варом. Получилась дратва. В старом ящичке отца нашел пучок щетины. В конец каждой дратвины вплел по длинной гибкой щетинке. У сапожников эти щетинки выполняют роль иголки.

По-мальчишески посапывая носом, он неторопливо и сосредоточенно натягивал разошедшиеся края кожи и ловко прокалывал в них дыру. Потом брал щетинки, которые держал во рту, просовывал их в отверстие навстречу друг другу и за ними продергивал дратву.

Шов получался двойной, крепкий и ровный, как на швейной машинке. Гена шил, ни на кого не оглядываясь, п с каждым стежком радовался своей рабочей удаче.

Надя сидела на корточках и, наклонив черноволосую голову, терпеливо следила за работой брата.

Он увидел ее чуть насупленные густые брови и, усмехнувшись, спросил:

— Что смотришь? Думаешь научиться?

Она приложила палец к губам и не сразу, по-взрослому сокрушенно, сказала:

— Не выйдет у меня.

Не поднимая головы, он басовито ответил:

— И не надо, не девчоночье это дело. Вон у мамы шить учись. Ей одной на нас не наготовиться — большие стали.

Кончив работу, внимательно осмотрел ботинок. Поставил его перед сестрой и спросил:

— Так ладно будет?

— Ой, хорошо! Спасибо, — обрадовалась девочка и понесла ботинки чистить.

Не успел Гена убрать свой небогатый сапожный припас, как Надя вернулась с начищенными ботинками. Но радости на лице ее уже не было.

— Гена, можно тебя попросить еще об одном, — чуть слышно сказала она, потупясь.

— Что спрашиваешь? Говори сразу.

— Починил ты ботинки хорошо… Только когда начнешь работать, купи мне с первой получки новые. Ну, пусть не ботинки, а сандалии, а только новенькие… Всем девочкам купили, а я одна…

На лбу Гены легли две глубокие продольные морщины. Черные брови опустились ниже и плотно сошлись у переносицы. Раньше это все требовали от отца. Теперь Надя спрашивает у него. Скоро спросит и мама, а ему уже спросить не у кого. Значит, надо скорей искать работу.

— Ладно, куплю, — решительно сказал он, сматывая остатки дратвы в клубочек. Хотел прибавить: «Кто же тебе еще купит?» — но сдержался.

— Можно и не с первой, а со второй, — сказала Надя.

— Обязательно купим с первой. И ботинки и сандалии. Будешь ходить не хуже других. Одна ты у нас.

На следующий день Надя уехала в лагерь, и в маленьком доме Серовых стало совсем тихо.

…Дав обещание сестре скоро обуть ее в новые башмаки, Гена уже не мог откладывать день устройства на работу. Но куда пойти? Раньше он как-то не готовился к этому, надеясь идти учиться дальше. А теперь надо решиться. Решиться раз и навсегда. И тогда всю жизнь или благодарить или ругать этот день.

Попробовал посоветоваться с матерью.

— Любое дело кормит человека, Гена, — сказала Анна Ильинична, любуясь сыном, во всем напоминавшим отца. — Только лучше, если ты выберешь дело по душе. Вот у меня оно маленькое, а сделаю все к положенному часу, и на душе светло, как в чистых комнатах. Директор как-то сказал: «От вашей чистоты, Анна Ильинична, мне каждый день воскресеньем кажется». Потом зарплату прибавил. Про зарплату я-то уже забыла, а вот слов его забыть не могу.

Сама посветлела лицом, глянула на свои натруженные, в выпуклых венах руки.

— Войдет твоя душа в дело — оно хорошим будет. Руки от него не оторвешь. А не войдет — не жизнь, а мука будет.

Мать ушла на работу, Гена остался один. А через минуту, шумно шаркая ногами, вошел Митя Быстров. Стрельнул озорными глазами.

— Ты один?

И, не дожидаясь ответа, спросил:

— В какой институт мне подать заявление? Сел на табуретку, кинул руки на стол.

— Прямо голова кругом идет.

Гена опустился на скамейку у противоположного конца стола и никак не мог понять тревоги приятеля.

— Иди, в какой хотел раньше.

— А я еще и не хотел, — простодушно признался Митя и смущенно захлопал короткими светлыми ресницами. — Ждал, когда получу аттестат.

— Тогда иди работать.

— Работать это потом, если провалюсь. А пока попробую куда-нибудь поступить.

И вдруг поняв, что все говорит только о себе, спросил:

— Ну а ты как?

— А я собираюсь работать. Думаю, куда бы податься.

— Подумаешь, печаль. Куда ни пойдешь, везде примут.

Он бегло перечислил много мест, где можно найти интересное дело.

Гена и не представлял, что в их маленьком городке столько производственных предприятий.

— У тебя почти рядом кожевенный комбинат, — продолжал Митя. — Там всякой работы до черта.

— Можно и на комбинат, — согласился Гена. — Сапожным делом я уже занимался. Надьке ботинки починил — не нахвалится.

— Там не только сапоги шьют, а для тебя, наверно, и канцелярскую работу найдут.

— Это, пожалуй, неплохо, — согласился Геннадий. — Словом, смотря какая работа.

— В отдел кадров пойдем вместе, — предупредил Митя. — Несмелый ты. Сунут тебя куда-нибудь на задворки, а я тебе помогу хорошее дело подобрать.

Веселый, общительный, Митя действительно мог хорошо помочь при разговоре в отделе кадров, и Гена согласился.

Кожевенный комбинат, крупнейшее предприятие Леногорска, находился недалеко от новой электростанции. Собственно, новая электростанция, кожевенный комбинат и еще лесозавод и составляли собой крупный пригород со своей планировкой улиц.

К Леногорску вели только два пути: водный и воздушный. По какому бы из них ни прибыл человек, он прежде всего видел высокое белое здание электростанции, дымящуюся трубу кожевенного комбината. Потом сразу открывались белые, под стать электростанции, дома жителей пригорода. Он был как бы авангардом Леногорска.

Гена и Митя отправились на комбинат вскоре после гудка. Трудовой день уже начался. На просторных, залитых северным солнцем широких улицах в эти часы становилось безлюдно и тихо. Рабочие уже стояли каждый у своего дела. По улице спешили только запоздавшие служащие. И лишь временами тишина нарушалась гулом самолетов да гудками пароходов: пригород одинаково близок и к аэропорту и к речной пристани.

Когда затихал самолет или гудок парохода, было слышно, как щебечут ласточки и звенят в воздухе стремительные стрижи.

Проследив за полетом стайки стрижей, Гена подумал, что он теперь будет видеть это каждый день, в один и тот же час. По этой самой улице с белыми домиками он станет спешить на работу, вежливо раскланиваться со знакомыми, говорить с ними о делах.

И уже не юношей, только что вступающим в жизнь, а взрослым человеком почувствовал он себя сейчас и оттого шагал твердо и широко…

А Митя, семенивший рядом мелким шажком, без умолку поучал:

— Если в контору управления комбината не возьмут, то рвись к станку. Заработок там роскошный.

— Нам сейчас не до роскошного. Только бы на харчи да на одежду.

Неожиданно на дороге встретилась Антонина Петровна.

— Куда разогнались так рано? Я думала, отдыхать будете.

— Кому как… — начал было Гена. Но Митя его опередил.

— Идем работу искать.

— И ты тоже?

— Нет, я в институт. Это для Гены работу найти надо.

— А куда решил пойти? — обратилась учительница к Гене.

— На кожевенный комбинат, — сказал он весело, будто вопрос о приеме его на комбинат уже решен.

— Что ж, это хорошо, — улыбаясь ему, похвалила Антонина Петровна. — Оттуда много больших людей вышло. Председатель горсовета работал там, министр коммунального хозяйства оттуда. Недавно рабочие комбината ездили на Всемирную конференцию сторонников мира. Желаю тебе успеха, Серов.

Антонина Петровна обоим подала руку, как бы признавая в них самостоятельных, взрослых людей.

— До свидания. Как устроишься, Гена, зайди, поговорим.

И ушла своей легкой походкой, словно уплыла по широкой улице.

Встреча с учительницей обрадовала Гену. Ему подумалось; что это сулит удачу. Настроение поднялось.

В узком темноватом коридоре конторы комбината они быстро нашли дверь с надписью: «Отдел кадров». В коридоре стояла тишина, пахло кожами, дубильным экстрактом.

Гена легонько постучал и, не дожидаясь ответа, смело открыл дверь.

Вошли в большую комнату с двумя широкими окнами. Невысокий, выкрашенный в коричневую краску барьерчик делил комнату на две равные части. Передний часть была почти пустой. Только у одной стены стояли два узеньких деревянных дивана. За барьерчиком тесно сдвинуты друг к другу два стола. На одном стояли телефон, чернильный прибор, лежал большой лист гладко отполированной кожи. Но никто за этим столом не сидел.

За столом попроще, покрытым зеленым сукном, работал сухонький старичок, в очках со скромной металлической оправой. Справа от него лежали три переплетенных скоросшивателя, слева стоял ящик с какой-то картотекой.

Старичок взял скоросшиватель, на котором было написано: «Дело № 316». Что-то подписал в этом «деле» и отнес в стоящий в углу желтый канцелярский шкаф.

Дверь шкафа осталась не закрытой. Гена увидел полки, тесно заставленные пухлыми скоросшивателями. И догадался, что это личные дела рабочих комбината.

— Мы к вам хотим поступить, — первым заговорил Гена. — У вас набирают сейчас на работу?

— Работа есть, — неторопливо сказал старичок. — Дело у нас большое. Тут много народу надо.

Он снял очки, протер их маленьким синим платочком и, надев, внимательно осмотрел ребят.

— Грузчики нам нужны. Человек шесть возьмем. Митя критически поглядел на Гену. Тот был невысок, узкоплеч и в грузчики, понятно, не годился.

— Не подходит, — сказал Митя.

— Да, это вам не подойдет, — согласился старичок. — Не физкультуриетые вы.

— А еще кем можно?

Огорченный первой неудачей, Гена все же не хотел уходить, надеясь хоть как-нибудь зацепиться на комбинате.

— Разнорабочие по двору нужны. Одного дворника возьмем.

— И это нам не подходит, — категорически отказался Митя.

— Зря чураетесь работы. У нас всякий труд почетен.

Старичок разговаривал равнодушно, сразу поняв, что грузчиками ребята не пойдут, да и разные работы по двору их не заинтересуют.

— Ну, для дворника и разнорабочих не надо было десять классов кончать, — резко ответил Митя и нахмурился.

Работник отдела кадров на этот раз глянул на ребят с интересом, но не нашелся что сказать.

В открытое окно с центрального двора доносился заводской шум: звон вагонеток, натужный звук работающего тяжелого станка и где-то в цехе веселый смех рабочих.

— Мне бы в цех хотелось. Может, найдете что? — попросил Гена.

Лицо старика подобрело, и Гена в душе понадеялся, что одно место в цех к стайку тот, если захочет, найдет.

Старик вежливо расспросил, почему Гена идет работать, а не в институт.

Узнав обо всем, старик сочувственно вздохнул:

— В цехи будем набирать только месяца через три, когда привезут новые станки.

Ждать Гена не мог. Денег, которые зарабатывала мать, не хватало. Уже взяли в долг у родственников.

Рассказать бы старику об этом, спросить совета, что делать дальше, как быть? Может, найдет что-нибудь… Хорошо, если найдет. А если только улыбнется и снова откажет? Нет, свое горе, свою бедность Гена не понесет на люди.

Вышел из конторы огорченный и сам себя вслух спросил:

— Куда ж еще пойти?

— В стройтрест, — посоветовал Митя. — Там столько всякой работы…

Пошли к автобусной остановке.

— Соглашусь на любую работу, нечего выбирать, — решился Гена.

— А зачем все это тебе нужно? Ты же имеешь среднее образование. Интеллигентный труд — вот что тебе надо!

— Пошел к черту! — разозлился Гена. — Мне сейчас все равно, какое дело, только бы дали. У меня семья.

У Мити что-то дрогнуло в груди. Он с изумлением посмотрел на друга.

Перед ним был уже не веселый десятиклассник, живущий в семье на всем готовом, а кто-то другой, даже ростом выше и с двумя тонкими морщинами на лбу.

— Ладно, кисло у тебя на душе, сам вижу, — миролюбиво заговорил Митя. — Не расстраивайся зря. Каждый день нанимают. Им всякий труд нужен.

Автобус в рабочее время ходил полупустой. На остановке почти не задерживался. Гена и Митя едва успели вскочить на подножку, как он уже покатился в город. Днем и на городских улицах было малолюдно. Безоблачное небо дышало жарой. На торцовых мостовых плавилась смола. Во всех этажах домов настежь раскрыты окна. Под окнами в полный лист зеленеют березы и тополя, зацветает черемуха.

— Тебе, может, прямо в тресте найдут работу, — шепотом, чтобы никто не слышал, сказал Митя. — Только ты сам особенно не лезь. Говорить буду я.

Гена подумал, что в тресте работать, конечно, неплохо: и работа канцелярская, не тяжелая, и оклады, наверно, хорошие. Мама, конечно, обрадуется. Жаль, что ездить из дома в трест далеко. И шепотом ответил:

— Ладно, там видно будет.

Автобус почти не задерживался на остановках. Только в одном месте пришлось постоять: воспитательницы детского сада вели через дорогу малышей в сквер.

В отдел кадров треста набилось много народу. Все это были люди степенные, пожилые. Каждый из них принес сюда свои запахи: от плотников остро пахло свежеоструганным деревом, от каменщиков — раствором цемента, известью.

Ребята чутко прислушивались к разговорам, и настроение их падало. Почти все приходящие имели специальности и опыт работы. Большинство — техники, прорабы, бригадиры. Некоторые из них даже не нанимались, а просто их переводили с места на место. Они быстро получали путевки на объекты.

Гена и Митя, по обоюдному согласию, переждали всех и последними подошли к столу инспектора по кадрам.

Митя сразу же оттер друга в сторону и сказал инспектору, что Гена закончил десятый класс и хочет поступить в трест на какую-нибудь работу.

— На канцелярскую? — сразу спросил инспектор и выжидательно наклонился вперед.

Гена увидел в этой позе что-то обнадеживающее. Казалось, что инспектор только и ждет его согласия. И он поторопился с ответом:

— Да, конечно. В трест куда-нибудь.

Инспектор ждал другого ответа и, разочарованный, отрицательно покачал головой.

— Нет у нас вакансий.

— Ну, конторщиком в бухгалтерию или табельщиком куда, — солидно, не торопясь, повел разговор Митя.

— И табельщики не нужны. Набираем только людей С производственными специальностями. Плотники нужны, печники. А вы без квалификации. Вот если на известковый склад. Туда несколько человек запрашивают на погрузку извести.

— Это нам не подходит, — наотрез отказался Митя. Короткие ресницы его воинственно смотрели на инспектора.

— А кто, собственно говоря, ищет работу? — рассердился инспектор. — Вы или ваш товарищ?

— Это не имеет значения. Пошли, Гена.

Инспектор задумался. Ему хотелось чем-нибудь помочь этим молодым людям, видно только что начинающим свою трудовую жизнь. Но Митя уже вытолкал приятеля из комнаты, а сам, уходя, громко хлопнул дверью.

На улице Гена вспомнил утреннюю встречу с Антониной Петровной, свои надежды на успех в поисках работы и чуть не заплакал от обиды и растерянности.

— Вот тебе и башмаки и сандалии, — вздохнул он и покачал головой.

— Что ты говоришь? Какие башмаки? — растерянно спросил Митя.

— Сестре я обещал купить с первой получки. Старенькие у нее. Просила меня очень.

Притих и Митя. Неудачу Гены он переживал, как свою. Ему тоже было обидно до слез. Но характер у него был легкий. Горе у него не задерживалось, как вода в решете.

— Не хмурься, — махнул он рукой. — Подождем немного, а потом опять пойдем. Пока Надя вернется из лагеря, у тебя обязательно будет получка.

А через минуту он остановил Гену и, заблестев глазами, заговорил:

— И что мы с тобой за недогадливый народ! Пойдем в райком.

— Это зачем же? — удивился Гена.

— На работу пошлют.

— Я в райком не пойду.

— Да что мы, чужие, что ли? Ходят же ребята!

— А я не пойду. Райком не нянька для комсомольцев. Легкомысленный ты человек, скажут, раз тебе все время подпорки нужны.

Митя не стал противоречить приятелю, но в душе твердо решил: в случае второй неудачи повести его в райком комсомола.

…В этот вечер Антонина Петровна не дождалась Гены. Не пришел он и назавтра. Она решила пойти к нему сама, но передумала и пошла к Мите.

Тот сидел во дворе на низенькой скамеечке и плел из прутьев мордушку.

Увидев тихо подошедшую учительницу, вскочил, одернул рубашку.

— Ладно, сиди, сиди, — сказала она, — я только на минуту.

Сама села на табуретку, а он рядом на свою скамеечку.

— Докладывай, чем кончился вчерашний поход, — приказала она.

— Плохо, Антонина Петровна.

— Говори все.

— Не взяли Гену нигде. Мы и в комбинате были, и в стройтрест ездили…

— И нигде нет работы?

— Канцелярской нет. Нужны только специалисты, мастера. А так, только чернорабочих берут.

— А вы не согласились?

— Да как же согласиться? Не для этого же учились. Среднее образование имеем.

Что-то в поведении Мити учительницу начало беспокоить. «Что же именно? — мысленно спрашивала она сама себя. — Барская пренебрежительность к черной работе? Или, может, это — неумение начать жизнь, растерянность?»

— Так… — уже сухо сказала Антонина Петровна. — Значит, вы только учились? А те, кто работает, это люди второго сорта? Как же тогда они приобрели свои специальности, на сложных машинах научились работать?

— Так и. Гена же согласен был к станку, а ему чернорабочим предлагают, известку пересыпать…

— Надо было идти пока на любую работу, — уже мягче сказала учительница. — А там пригляделся бы… На производстве легче выбирать специальность. Надо помнить главное: труд не терпит барства.

От Мити Антонина Петровна отправилась к дальнему родственнику Гены Ивану Демидовичу Вагину.

Жарко. Река рядом, но прохлады от нее нет. Легкое, чуть заметное движение воздуха шло не от реки, а наоборот, с суши на реку, и город изнывал под солнцем.

Гена томился больше других. Он не у дела. Нельзя же называть настоящей работой то, что он с утра полил огородные гряды, убрал в доме. Не это ему нужно. И мать ждет от него не этого.

В доме прохладней. Он сидел у окна и смотрел во двор. Сонные куры убрались в прозрачную тень сарая. Одна белая курица не смогла добраться до тени и, расслабленная, валялась прямо под солнцем.

Он медленно думал о странном явлении: на Севере зимой известные всему миру лютые морозы, а летом нестерпимая жара.

О якутских морозах пишут много, о летней жаре мало.

Этот вопрос давно занимал Гену. Он прочитал много статей и книг о Севере. Попадались среди них и такие, что вызывали смех и досаду. Доверчивые редакторы порой принимали на веру досужий вымысел и печатали его.

Достал с полки два зачитанных журнала. И журналы разных лет, и авторы разные. А статьи о Якутии в них одинаково далекие от правды.

В одном писали, что уже в ноябре в Якутии начинаются страшные морозы, жизнь кругом замирает. Население готовится к этому заранее: запасают в дом топливо, воду, продукты, а потом люди закрываются и не выходят из дома целых два месяца. Ясно, что автор никогда не бывал в Якутии, иначе он бы знал, что в школах ни на один день не прекращаются занятия из-за холода.

В другом журнале не пугали читателя страшными морозами, зато живописно рассказывали, как якуты живут в ярангах и как они раньше кочевали по всему Северу. А ведь якутская юрта совсем не похожа на чукотскую ярангу. Да и не кочевали якуты — это самый оседлый народ на Крайнем Севере.

Незаметно в открытую дверь вошел пожилой мужчина, одетый в светлую рубашку-безрукавку. Вошел торопливо, явно не собираясь долго оставаться в доме. Зорко оглядел комнату, будто отыскивал и не мог отыскать глазами то, что ему было нужно.

— Ой, Иван Демидович! — узнав гостя, обрадовался Гена. — Проходите, пожалуйста, садитесь.

Двоюродный брат матери Иван Демидович Вагин приходился Гене дядей, но он всегда называл его только по имени и отчеству.

— Сидеть-то мне некогда.

Иван Демидович подошел и с маху положил руку на плечо Гены.

— А где Надя?

— Отдыхает в лагере.

Но Иван Демидович, казалось, не слышал его. Заложив руки в карманы, молча прошелся по комнате.

— А мама?

— Работает.

— Уже вышла? Не могла отдохнуть в таком горе. Гена тяжело вздохнул.

— Не на что жить. Только ее заработок. Иван Демидович сердито покосился.

— А что ты решил?

Геннадий покраснел и отвел глаза.

— И я пойду работать.

— Когда? Мать у человека одна, ее беречь надо. Лицо у Геннадия покраснело еще больше. Он угрюмо ответил:

— Я уже искал работу, нет ничего подходящего…

— Все знаю, — перебил его Иван Демидович и сел на стул у края стола.

— Что значит, нет подходящей? Это где много платят и не нужно много делать? Не слыхал про такую.

— Так я же учился десять лет! — почти крикнул Геннадий.

— Так, понятно. Значит, один только ты и учился?

Геннадий ничего не ответил. Он искренне не понимал, почему Иван Демидович говорит с ним так сердито.

— Ты что ж, специальность хорошую имеешь? Может, сноровка к какому делу есть, а тебе не ту работу дают?

Гена непроизвольно вздрогнул, словно его ударили.

— Если ты добрый сын — пойдешь на любую работу. Для матери можно это сделать. Мать для тебя на большее всегда шла. А работа — она что ж, присмотришься, может, и полюбится.

Помолчали. Иван Демидович видел, как взволнованно и часто поднималась и опускалась грудь юноши.

— Ну как? — спросил он уже мягче.

Гена подошел к столу, резко сдвинул на другой конец забытые журналы и, положив на стол крепкие кулаки, сказал:

— Завтра обязательно схожу еще раз на комбинат, к строителям, к дорожникам, а потом в порт. Может, грузчиком возьмут.

— Грузчиком ты еще молод… Есть у меня одно место на примете. Только канительная работа. И начальства над тобой будет много. Хватит ли терпения всех слушаться?

— Начальство все одинаковое, — сказал Гена, и глаза его посветлели. — А к дисциплине нас в школе приучили. Там за нами еще больше глаз было.

— Школа и работа — это не все равно. Если бы на работе было легче, вас бы к ней так долго не готовили…

— Может быть… — согласился Гена.

— Меня назначили боцманом на теплоход «Полярный», — сказал гость.

— Ну, я боцманом не гожусь. — Гена разочарованно махнул рукой.

— Я тоже так думаю. Для этого надо опыт иметь. К тому же двух боцманов на теплоходе и не нужно. Но там есть еще место палубного матроса. Работа канительная. И ты самый младший чин. Будешь палубу мыть?

— На все согласен, — решительно махнул Гена.

— Что ж, ладно! — вставая, сказал гость.

— А «Полярный» тоже пойдет в Арктику?

— Конечно. Для того и строили. Самое крупное судно в нашем управлении.

— А может, откроем что-нибудь в Арктике, а?.. Боцман нахмурился.

— Я тебя не в экспедицию, а на работу приглашаю. И еще неизвестно, чье дело труднее: тех, кто открывает, и. ш наше, кто осваивает Арктику.

Он сразу заторопился уходить и уже у двери напомнил:

— Завтра с утра приходи на теплоход. Прямо к капитану. Может, возьмет.

Утром Гена подымался по трапу на борт теплохода «Полярный». У трапа его остановил вахтенный, молодой круглолицый парень.

— Куда? — спросил он с легким акцентом.

— К капитану. Боцман велел прийти. Матросом хочу устроиться, — Гена сразу выпалил все, что мог сказать О себе.

— Еще вверх по трапу и туда.

Вахтенный показал на дверь рядом со входом п штурвальную рубку, а темно-карие, немного оттянутые к пискам глаза продолжали внимательно рассматривать новичка.

«Татарин, — мысленно определил Геннадий. — Важничает».

Но по выправке вахтенный показался Геннадию бравым матросом.

Пока они разговаривали, подошел кок, высокий, в белом халате и в еще более белом колпаке. Легонько потрогал свои коротенькие, бабочкой черные усики и предложил:

— Просись ко мне, на камбуз.

— Еще чего! — напустил на себя храбрость Гена. — Я в матросы.

— А что? Всегда в тепле, не простудишься.

— Я простуды не боюсь.

— То-то, я вижу, спортсмен.

В голосе кока чувствовалось неприятное раздражение.

«Зря обидел человека, — подумал Гена. — Может, он свое дело любит». И уже миролюбиво сказал:

— Сноровки у меня к этому делу нет. Да, может, и не возьмут еще.

Кок действительно обиделся, и последние слова Гены не смягчили его.

— Ершистый! Только тебе лучше бы на берегу сидеть.

Гена решил поддержать разговор. Авось кок смягчится.

— Почему на берегу?

— Веснушками ты больно богат, а с ними от воды подальше надо. В море они у тебя и на ушах выступят.

— Какой есть. — Гена круто повернулся и бегом поднялся по трапу наверх.

Отсюда был хорошо виден почти весь затон: вереница черных смоляных барж, мачты пароходов и шхун, юркие катера, оставляющие за собой на водной глади длинные усищи волн.

Из-за гор выплыли редкие облака. Было по-утреннему прохладно. И ему на секунду показалось, что он уже в море, что не облака плывут на мачту теплохода, а теплоход идет им навстречу, и кругом, как в небе, пусто, только синяя гладь воды без конца и края.

— Что ж ты тут был такой шустрый, а у двери онемел? — крикнул снизу кок. — Стучи смелее!

Гена сильно постучал в дверь и, не ожидая разрешения, потянул ее на себя.

…В каюте он заробел. Все тут было необычно. Стены каюты, кресло, два стула, длинный диван, письменный стол — все сделано под красное дерево. На одной на стен — три переговорные трубки.

Свисающая над боковой дверью синяя бархатная занавеска отведена в сторону. За нею видна большая никелированная кровать под тонким верблюжьим одеялом и с горкой белых подушек: в каюте и рабочий кабинет, н спальня.

У стола в кресле сидел капитан, сухолицый сорокалетний мужчина с ежиком начавших седеть черных волос. Ближе к двери, облокотившись на стол, примостился боцман.

— Вот, Сергей Петрович, пришел тот парнишка, — сказал боцман, — матросом решил плавать.

Капитан мягко повернулся в кресле, мельком оглянул вошедшего и нахмурился.

— А где здравствуйте?

— Здравствуйте, — растерянно, совсем тихо сказал Гена и тут же подумал, что сделал большую оплошность. Могут не взять. А если и возьмут, у капитана надолго останется о нем плохое впечатление. Надо было поправить положение, но как?..

— Садитесь, Серов, — предложил капитан. — Расскажите о себе.

Жизнь у Геннадия была очень несложная: семья, школа, ребячьи игры и… мечты. Рассказ получился коротким и явно не удовлетворил капитана.

— Давно о море мечтаете?

— Не мечтал я, — сознался Геннадий. — Нужда заставила… Семью кормить надо.

— Спасибо за откровенность.

Капитан не мог скрыть своего разочарования. Встал с кресла, прошелся по каюте. У Геннадия дрогнуло сердце.

Сказал правду, а себе навредил. Дело его теперь висит на волоске. Что он скажет маме? Надя ждет башмаки. Надо как-то удержаться. А в голову, как на грех, не приходит ни одна спасительная мысль.

Пока Геннадий обдумывал свое незавидное положение, капитан взял со стола трубку, набил пахучим табаком, закурил. Роняя из трубки тонкий дымок, прошелся еще раз по каюте. Остановился перед Геннадием.

— Я беру вас на теплоход, Серов. Только здесь не гуляют, а трудятся. Если вы это поймете, мы с вами поладим.

У Геннадия отлегло от сердца.

— Спуститесь вниз, дождитесь там боцмана. Потом вместе пройдете к старшему помощнику, оформите документы.

И уже вдогонку Геннадию капитан добавил:

— Сегодня же вечером перебирайтесь на теплоход. Через два дня уходим в рейс.

От нового матроса капитан не был в восторге.

— Слабосилен, пожалуй, узкогруд, — сказал он боцману, когда они остались вдвоем.

— Ничего, окрепнет за лето, — заверил его боцман. — У нас в родне все некрупные, а жилистые.

— Море не любит, из-за нужды пошел.

— Нужда, конечно, — согласился боцман. — Надеяться больше не на кого. Что ж ему делать?

— Со средним образованием. Это хорошо, боцман, всех бы таких матросов иметь. Но и трудно с ним, пожалуй, будет. Не об этом мечтал.

— В университет собирался.

— Туда и матросом не поздно, еще скорее примут. Л пока возьми парня под свою опеку.

Теплоход готовился к отходу в далекий и трудный рейс. И боцман находил работу команде независимо от пахты.

— Дело, дело требует, — уговаривал он матросов. — Вот отчалим от берега, тогда, кроме вахты, тревожить не стану.

Только к полудню убавилось работы, и боцман мах-пул рукой.

— Отдыхайте, надо будет — позову.

Свободные от вахты матросы пошли купаться. Место выбрали тихое, с хорошим песчаным дном. Это была как бы маленькая бухта. Сверху ее отгораживал от реки теплоход, внизу стояли счаленные бортами лихтер и две тысячетонные деревянные баржи.

Вода между ними словно остановилась и хороню прогревалась солнцем. Все решили, что лучшего места для купания не найти.

Рулевой Юсуп Шалаев, круглоголовый, с мечтательными черными глазами, неторопливо вошел в воду, несколько раз зачерпнул ее пригоршнями коротких, сильных рук и смочил ежик иссиня-черных волос.

Антон Сахно, тоже рулевой, носил прическу, названия которой не знал и сам. Он очень берег ее. Его светлые и мягкие, совсем льняные волосы во время купания всегда прикрывал резиновый чепчик.

Моторист Сергей Алферов в два раза выше Юсупа.

Он немного нескладен, широкоплеч и узок в талии. Рыжие кудри непослушно рассыпались, и он был бессилен навести в них какой-нибудь порядок. Он вошел в воду, изогнулся дугой и опустил руки к ногам.

Юсуп озорно крикнул, собираясь толкнуть его. Но моторист чуть разогнулся и внезапно нырнул. Перед широким курносым лицом Юсупа мелькнули только крупные пятки Сергея.

— Ой, шайтан! Я тебе! — И Юсуп тоже нырнул, намереваясь найти Сергея под водой.

Узкоплечий и тонконогий Геннадий сильно проигрывал перед товарищами. И это его смущало. Но в воде он приободрился. Плавал разными стилями, очень хорошо нырял. Короткорукий Юсуп погнался было за ним, но скоро отстал.

Пришли новые купальщики с других пароходов и барж, и в маленькой спокойной искусственной бухточке стало шумно и тесно, как на большом пляже.

Матросы «Полярного» оторвались друг от друга и затерялись в массе купающихся. Геннадию теперь не перед кем было показывать свое мастерство.

Наконец солнце, долго стоявшее над рекой, ушло. Купающиеся стали выходить на берег. Геннадий остался один. И вот тут он снова показал все, на что был способен в воде. Плавал разными стилями, просто лежал на воде, поддерживая себя незаметными движениями рук и ног, глубоко нырял, изумляя зрителей долгим пребыванием под водой.

Изощряясь в своем искусстве, он совсем не заметил, как в тихую бухточку вошел винтовой пароход «Партизан», намереваясь пришвартоваться к берегу за кормой у «Полярного».

— Хватит купаться, давай на берег! — позвал Гену Юсуп.

Усталый Геннадий поплыл к берегу, уже думая не о том, чем удивить товарищей, а как он сейчас отдохнет на берегу под теплым солнцем.

В это время неожиданно заработал винт парохода «Партизан» и развел крутую волну. Она окатила Геннадия, покрыв его с головой, потом с силой отбросила вниз к стоявшим там баржам и лихтеру.

Новая волна отнесла его еще дальше. Он попытался удержаться хотя бы на одном месте, но тут же с ужасом почувствовал, что его неудержимо потянуло к баржам.

На волне связка судов стала покачиваться. При столкновении баржа и лихтер легко раздавят попавшее между ними хрупкое тело человека.

К Геннадию поднеслась и накрыла черная тень баржи. Он изо всех сил рванулся вправо, вдохнул полную грудь воздуха и нырнул под широкое железное днище лихтера. Он рассчитывал, что под днищем его свободно пронесет водой и выбросит за корму.

Расчет этот не оправдался в самом начале. Случилось то, чего не ожидал и просто не знал молодой матрос.

Его пронесло не больше трех метров, с силой подбросило вверх и прижало к шершавому днищу лихтера.

«Присосало», — резанула мозг страшная догадка.

Под лихтером темно. За ушами струилась вода и тащила вперед волосы, до боли сжимало переполненную воздухом грудь.

В голове ярко вспыхнула картина: солнечный берег, заполненный народом, крутые буруны за кормой парохода «Партизан». Ее сменила вторая: дом, стол покрыт старенькой синей скатертью. Облокотившись на стол, сидит мать. Скорбное лицо ее заострилось и стало белым как мел.

«Одна, совсем одна с Надей осталась. Кто им теперь поможет!»

Глаза матери вперились вдаль, округлились.

«Где ты, Гена!» — позвала она его. Позвала громко, отчетливо, будто была рядом.

«Мама!» — крикнул он в ответ и тоже громко, но не голосом, а одной мыслью.

Все это длилось секунды.

Как это мало, если смотреть на бег секундной стрелки! И как много передумает за это время человек!

«Мама!» — еще раз мысленно крикнул Геннадий, напружинил все тело, и головой, ногами, локтями оттолкнулся от шершавого днища лихтера.

Ему удалось перевалиться спиной вниз. Но его снова прижало.

На этот раз он уперся в днище коленками и руками. Вода с силой подхватила его, пронесла два-три метра и снова прижала вверх.

Не медля, он снова оттолкнулся от днища. Вода стремительно пронесла его еще немного.

Дальше он уже не позволял воде прижимать его к днищу и отталкивался в движении.

И вдруг скорее почувствовал, чем понял, что летит вверх.

Стало светло. Заболевшие легкие расширились, рот бессильно раскрылся. Над головой громко булькнуло, и в легкие ворвалась спасительная струя воздуха.

Качнулся и застыл близкий солнечный берег. На нем суетились и кричали люди.

Выбравшись на берег, Гена быстро оделся. Его плотно окружили люди. Одни радовались счастливому исходу, другие хмурились, осуждающе качали головой, будто он умышленно совершил большое озорство, заставив их тревожиться за его судьбу.

А он смеялся. Но смех был нервный, и в нервной дрожи подергивалась кожа, словно не было на нем сухого белья и не грело полдневное жаркое солнце.

С теплохода прибежал вестовой.

— Матроса Серова срочно к капитану! — крикнул он и побежал обратно.

Геннадий бегом последовал за ним. Зябкая дрожь унялась, но тревожно заныло сердце.

«Спишет, обязательно спишет на берег. Не долог же твой матросский путь, Геннадий Серов! Видел же сам, что взял он тебя нехотя, из милости. Куда теперь пойдешь? Где найдешь работу?»

Капитана он нашел на мостике перед рубкой. Заложив руки за спину, тот ходил взад и вперед с непроницаемым видом.

— Сами пришли или вас привели?

По голосу капитана Геннадий почувствовал, что над ним действительно нависла гроза. Сердце совсем упало Опустив голову, он ответил, как школьник:

— Вестовой прибегал.

Широкие брови капитана низко опустились. Борозды глубоких морщин сверху донизу разрезали высокий лоб. Сухие губы крепко сжались, и оттого широкий, почти квадратный подбородок с легкой ямочкой сильно выдался вперед.

— Если бы это случилось два дня тому назад, я бы списал вас на берег, — рассерженно сказал капитан. — У нас нет здесь нянек для вас. Как это случилось?

Торопясь, краснея от волнения, Геннадий подробно рассказал о своем приключении. Он даже показал жестами, как отталкивался от днища лихтера, когда его прижимало водой.

— Никогда не бравируйте своей смелостью. У смелости должен быть хозяин. Смелость без ума может погубить и вас и товарищей.

Геннадий вытянулся перед капитаном и по-школьнически робко попросил:

— Не говорите только матери. А то все лето тревожиться будет.

— Один вы у нее кормилец. Вот что главное. Можете идти. — И капитан сам круто повернулся к борту.

День отхода каравана на Север всегда был особым событием для жителей Леногорска. С утра к месту стоянки собирался народ провожать родных и знакомых в далёкий, нелегкий путь. Команды теплохода, лихтера и барж вернутся только поздней осенью, перед самым ледоставом. Им довольно работы вдоль побережья и у ближних островов.

Но сегодня многие провожают не их, а тех, кто разместился на брандвахте — большой пассажирской барже с длинной, во весь корпус красной надстройкой. Это пассажиры каравана. Они не вернутся ни этой, ни следующей осенью. Их почти двести человек. Им предстоит сменить зимовщиков в Северном порту и на ближайших зимовках. Они проведут там не менее трех лет.

Большинство из них уже бывало там. Такие ведут себя спокойно, будто отъезжают в недалекие командировки. А новички не умеют скрыть своего волнения: одни много говорят, другие поют песни.

Склянки на теплоходе пробили двенадцать. Конец прощаниям, слезам и наказам.

Геннадий обнял и поцеловал мать. И вдруг почувствовал, что, как тогда, в горький для них день, по щекам потекли горячие слезы.

— Что ты, мама! Я ж на дело иду. Писать буду. И до осени только…

Мать подняла голову, вытерла слезы. — Ничего, ничего, Гена. Ты не беспокойся. У дела ты стал, вот и волнуюсь. Хорошо мне. Большая радость у матери, когда сын кормильцем становится. Такую радость матери называют счастьем. Ты не думай, оно не маленькое. Большое это счастье.

Она улыбнулась, но не могла унять слез. Они катились на ее белую кофточку, а когда наклонилась, то и на черную фланельку сына.

— Ну, иди, — и легонько толкнула его в грудь. — Мы с Надей очень будем ждать тебя.

Еще раз поцеловав мокрые щеки матери, Гена быстро зашагал к теплоходу.

А она осталась, маленькая, похудевшая, в скромной черной юбке и много раз стиранной белой кофточке.

Улыбнулась сквозь слезы и подумала: «Теперь они с дочерью — семья моряка. Должно быть, очень трудно ждать, особенно, если он ушел в плавание в первый раз».

У широкой трубы над теплоходом взорвалось белое облачко пара. Над затоном поплыл басистый гудок «Полярного».

«Первый, — подумала Анна Ильинична. — Потом будет второй. После третьего уберут трап, и у Гены больше не будет дороги на берег. В доме станет просторно, пусто… Ничего, научимся ждать, — успокаивала она себя. — Будем, как все, ходить на пристань, считать гудки и жадно расспрашивать матросов встречных кораблей…»

Кругом ходили пестро одетые люди, громко разговаривали, смеялись, пели. Для многих здесь это было привычной жизнью.

Снова облако пара над теплоходом и зычный гудок, поплывший на берег, на воду, к поголубевшим в дымке горам. Он звучал значительно дольше первого, как бы давая всем запоздавшим дополнительные минуты.

«Второй», — отметила про себя мать и вздохнула тяжелее прежнего.

На берегу еще больше зашумели, задвигались. К ней подошла учительница и тронула ее за локоть.

— Здравствуйте, Анна Ильинична!

— Здравствуйте, Антонина Петровна! — ответила мать, уже справляясь с волнением. — Вот сына провожаю… Вам бы немного раньше прийти. Он только что ушел на корабль.

— Очень хорошо. Я рада за Гену. Морские дороги, Анна Ильинична, зыбкие. Но кто научится ходить по ним, легок путь того будет на твердой земле.

Живя несколько лет с мужем в Северном порту, она сама любила море и действительно была рада за своего воспитанника.

— Спасибо вам за поддержку и заботу. — Анна Ильинична взяла легкую руку учительницы и порывисто прижала к груди. Одна мать знала, что учительница просила боцмана и капитана взять Гену на пароход.

— Что вы! — смутилась Антонина Петровна.

Голос ее дрогнул, но руки она не отняла. Да и как это можно было сделать? Сейчас искренне, от всей души признали ее дела учительницы. Не преподавателя, не классного руководителя, а именно учительницы. Никогда в жизни не отмечали так ее труд, и никогда не было так хорошо на душе.

Так и стояли они вдвоем, близкие друг другу, — две матери, провожающие в большую жизнь одного сына.

…Матрос Серов не на вахте, но дел много и у него. Одно за другим сыплются многочисленные поручения боцмана, старшего помощника капитана. Гена летает с верхнего мостика на нижнюю палубу, в трюм и обратно.

Ему нравится, что он всем нужен, и без него уже не обойтись.

Мельком с верхней палубы взглянул на длинный в двадцать единиц караван, который они ведут за собой.

На несамоходных судах уже подняли якорь, караван находился на плаву, удерживаемый стальным буксирным канатом «Полярного».

Вслед за «Полярным», впереди каравана, особенно выделялся широкими черными бортами и желтыми погрузочными механизмами лихтер «Ленский-1». В средине каравана поднималась красная надстройка брандвахты. Там стоял веселый говор, играли на гитаре.

Раздался третий гудок. Выполнив последнее поручение, Геннадий подошел к правому борту, чтобы еще раз посмотреть на мать, и увидел Антонину Петровну…

— Ну, кажется, все сделано, — сказал рядом капитану боцман.

Капитан ответил ему морской шуткой:

— Если бы капитан корабля ждал, когда будет закончено последнее приготовление, он не отчалил бы от берега до конца навигации.

Взял в руки мегафон и тихо для команды распорядился:

— Отчаливаем.

И уже громче на берег;

— Отдать концы!

Стоявшие на берегу у причальных столбов матросы сбросили тонкие железные тросы и, громко стуча башмаками, по трапу побежали на теплоход.

Вслед за ними убрали трап.

— Поднять якорь! — продолжал распоряжаться капитан.

Шумно заработал паровой шпиленок, выбирая якорную цепь.

Под рукой капитана звякнули ручки телеграфа, и в машину пошел сигнал: «Самый малый вперед!»

Пароход стал- отваливать от берега, и за ним, чуть изгибаясь, двинулся весь караван. Берег медленно уплывал назад.

Геннадий стоял на нижней палубе и глядел на удаляющийся город. Сначала исчезли, как бы потонули в густой зелени берега жилые дома, потом корпуса и трубы заводов. Дольше всех, как маяк, белела залитая солнцем башня электростанции.

Караван сделал разворот и пошел строго на север. Теперь с правого борта «Полярного» уже был не город, а поросшие низкими тальниками да высокими травами длинные острова. Далеко за островами в синей дымке вставали каменные горы противоположного берега.

Лена — могучая река. По длине она чуть не в два раза больше Волги. Но берега ее мало населены. И почти всю дорогу будут видны вот такие густо заросшие острова и высокие то серые, то желтые прибрежные горы.

— Матрос Серов! — услышал Гена возле себя зычный голос боцмана.

— Есть матрос Серов! — вытянувшись, ответил Геннадий.

— На бак, к вахтенному, помогать будешь.

— Есть на бак к вахтенному! — повторил он еще громче и бегом бросился к трапу, ведущему на верхнюю палубу.

Он не знал, где бак, но полагал, что где-нибудь наверху. На вторую палубу выскочил возле машинного отделения.

Навстречу вышел длинный Сергей Алферов. Серов кинулся к нему.

— Мне нужно на бак. Где это?

Тот удивленно посмотрел на Гену и не торопясь ответил:

— Бак — это передняя палуба на носу теплохода, перед штурвальной рубкой. Понятно?

Слышавший, что на корабле все приказания начальства выполняются бегом, Геннадий, позабыв про Алферова, кинулся на переднюю палубу.

Матрос Носков, к которому послали Серова, такого же, как и Генка, роста, но покрепче сбит, старше годами и богаче веснушками.

Еще о нем можно было сказать, что он ходил по жизни колесом, любил смеяться, часто и умело рассказывал занимательные приключения о Севере.

У него всегда улыбались не только золотистые глаза, но и вздернутый, весь в веснушках нос, толстые круглые щеки и тонкие, широко разрезанные губы.

Полусогнувшись, он опускал за борт длинную жердь с белыми и черными отметками в футах.

— Двенадцать… Четырнадцать!.. — кричал он, ни на кого не глядя.

— Ты это кому? — спросил подошедший Геннадий.

— Кому надо, тот слышит, — продолжал Носков нараспев. — Четырнадцать. Четырнадцать с половиной… — II, повернувшись к Серову, быстро спросил: — Ты что без дела? Тринадцать… Тринадцать с половиной…

— К тебе послали.

— Очень хорошо. Четырнадцать… Вот, поиграй-ка палочкой. — И сунул в руки Геннадию водомерный шест.

Шест был длинный, но сухой и показался Геннадию не особенно тяжелым. С силой ткнув его в воду с маленьким опережением хода корабля, Геннадий зорко следил за отметками.

— Че-тыр-над-цать… — стараясь подражать Носкову, запел Геннадий. — Опять четырнадцать…

Заметив, что у Геннадия все идет ладно, что работается ему в охотку. Носков отошел к месту курения и уселся у ящика с песком. Вынул папиросу, хотел украдкой подремать. Но на мостике недовольно крикнули:

— Вахтенный, что случилось?

Носков мигом подлетел к борту. Геннадий закидывал шест. Его быстро проносило вдоль борта. Он молча закидывал снова и с тем же результатом.

— Что у тебя, почему молчишь? — с тревогой спросил Носков. — Он чувствовал себя виноватым, что оставил новичка одного. — Онемел, что ли?

— Шест не достает дна, — спокойно ответил Серов. Он был уверен, что в таком случае матросу нечего сообщать на мостик.

— Кричи «подтабань» или «пронос», — приказал Носков.

«Подтабань» было новое, непонятное слово, и Геннадий принял второе.

— Про-но-ос, — запел он после каждого взмаха шестом.

Грело солнце, слепила вода. Шли мимо длинных зеленых островов, с которых тянуло лесной прохладой. Навстречу каравану из крутых обрывов вылетали стайки береговых ласточек и долго с веселым щебетанием кружились над судами.

На островах, на реке стояли обстановочные, знаки, указывающие путь кораблям. Но теплоход «Полярный» предназначался для плавания в море. Он имел глубокую осадку, и капитан принимал все необходимые меры предосторожности.

К концу вахты молодой матрос изрядно устал. Ломило в плечах и костях рук, потерял певучесть и стал похрипывать голос.

Но кругом было много солнца и воздуха. А главное — было сознание, что работу ему дали трудную, может быть, труднее, чем другим, а вот он с нею справляется. И работа его особо важная, и место его на корабле сейчас первое.

На Север идет огромный караван в двадцать единиц, и каждое судно водоизмещением в несколько сот тонн. Впереди каравана — теплоход «Полярный», а на теплоходе сейчас первым стоит рядовой матрос Геннадий Серов. Посты остальных вахтенных там, сзади. Даже рулевой и сам капитан находятся у него за спиной. И капитан не отдаст никакой команды, прежде чем не сообщит ему своих данных стоящий на самом носу матрос Серов.

Стоит только ему крикнуть «одиннадцать… десять… девять» — и сразу забеспокоятся на мостике. Капитан отдаст приказание — право или лево руля или тихий ход. Рулевой быстро закрутит колесо, побегут вдоль бортов на корму цепи рулевого управления, и теплоход круто свернет от мелкого места.

А чуть забудется, прозевает матрос Серов — теплоход налетит на мель. Через минуту к нему нанесет волной и весь караван. Будет авария.

Не зевай, матрос Серов! Ты теперь не ученик. Ты рабочий человек. И все, кто там за тобой, верят тебе, и надеются на тебя. Не обмани их, матрос Серов!

От сознания важности своего места и порученного има усталость казалась Геннадию даже приятной.

Кончив вахту, он не спеша пошел в душ и долго поливал себя прохладной водой. Потом повар принес в столовую сытный обед, и Геннадий решил, что при таком питании никакая работа не покажется тяжелой.

К вечеру караван достиг места, где в Лену вливалась широкая и многоводная река Алатун. Берега здесь раздвигались еще шире и теперь чуть проглядывались в синей дымке.

Алатун был скорее братом, чем сыном Лены. Он начинается в теснинах высокого Ялканского хребта и колесит между гор две тысячи километров, принимая по пути крупные притоки, которые сами тоже судоходны.

Геннадий много слышал и читал об Алатуне, но видел эту реку впервые. Долго стоял он на палубе по правому борту и смотрел на светлую голубую воду. На берегу у самого устья виднелось несколько рыбацких домиков. По берегу ходили люди. Несколько человек развешивали для просушки сети. Уткнувшись в красный песок, дремали черные смоляные лодки.

Как у всех горных рек, воды Алатуна были стремительны, холодны и прозрачны. Геннадий видел, как они с силой оттесняли влево медленно текущие воды Лены. Войдя в одно русло, две реки еще долго не смешивались: справа, стремительно завихряясь, текли светлые, чуть зеленоватые воды Алатуна, слева, немного отставая, — серовато-желтые — Лены.

Алатун выносит в Лену много песка и гальки. Из них на Лене образовался широкий перекат.

Караван осторожно прошел перекат, и команда, с напряжением наблюдавшая за проходом, сразу успокоилась, все разошлись по своим местам.

Низкое солнце, коснувшись далекой горы, быстро закатилось, точно растаяло. И зеленые острова, и синеватые горы, и. беспокойная вода покрылись серебристым туманом.

Было время отдыхать, и Геннадий ушел в каюту. Она помещалась на носу, с правого борта, маленькая, всего на две койки.

Гена втянул под стол складные стулья, прикрыл широким иллюминатор, задернул на нем синюю занавеску, и каюте стало темно.

Жизнь матроса ему показалась вовсе не плохой: тут же и работа, и тут же рядом жилье.

«Может, она и полюбится тебе, неподходящая-то», — Вспомнил он слова Ивана Демидовича.

Может быть! Первый день плавания был совсем не тяжелым — на корабле ничего не случилось.

И когда лег в постель, подумал, что над ним сейчас на вахте новый надежный товарищ, и не надо ни о кем беспокоиться.

Можно спать.

Проснулся Геннадий от страшного грохота и сразу не понял, в чем дело. Похоже было, что над головой тысячи тяжелых гирь посыпались на листы железа.

И только когда что-то тяжелое булькнуло в воду и раздался грохот, понял, что пароход остановился что это над ним грохотала в клюзе цепь падающего якоря.

Что случилось? Почему стали? — громко спросил ом, говеем не думая, что он в каюте один.

Ему никто не ответил. Быстро встал с постели, спустился вниз, отдернул занавеску на иллюминаторе.

За иллюминатором открывался широкий синий залив. Высокий берег плотно застроен веселыми домами.

Быстро оделся, вышел на палубу.

«Чернорецк!» — первое, что он услышал наверху.

Горняцкий поселок Чернорецк раскинулся в обширном устье долины между двух гряд высоких лесистых сопок. Прямо к воде сбегали широкие улицы, застроенные новыми домами. Чуть выше вырисовывались длинные здания складов. А дальше за синей цепью сопок поднимались вершины далеких Верхоянских гор с белыми полосами еще не растаявшего снега.

Над поселком густо дымила электростанция, а чуть в стороне легко попыхивала прозрачным дымком невысокая труба бани. Баня, как и электростанция и столовая, работала круглые сутки. Она нужна горнякам, как свет, жилье и пища.

Но нигде не было видно обычных для угольных разработок высоких копров, всякого рода шахтных надстроек.

В заливе стало шумно. На караване кипела работа — его расчаливали. Юркий моторный бот «Чайка», шхуна «Пионер» и прибывший сюда еще раньше колесный пароход «Алдан» забирали от каравана порожние тысячетонные и пятисоттонные баржи и уводили их к дамбе под погрузку угля для судов, плавающих в Арктике.

Часть команды отпустили на берег. В их число попал и Геннадий. Он держался ближе к Носкову: с ним первым ему пришлось работать в плавании. Носков казался ему самым бывалым матросом, он много рассказывал об Арктике. И делал это так вдохновенно и ярко; что Геннадий представлял себе, будто сам видел плавающие ледяные горы, шумливые птичьи базары, клыкастых моржей и круглоголовых тюленей.

Уже в шлюпке Носков начал рассказывать историю Чернорецка, слышанную им в первый приезд сюда. И опять с такими подробностями, словно все пережил сам.

— Когда-то всего этого здесь не было, — говорил он, как искусный оратор, проводя рукой вдоль берега. — Пришел сюда маленький караван и высадил на берег сразу двести человек. А дело позднее. Снег пошел, шуга по реке двинулась. Караван уйти не мог и тоже зазимовал тут… Зимовать, оно ничего — ребята молодые, горячие. А только где зимовать — в поселке всего семь домиков. А мороз — пятьдесят и шестьдесят градусов. Поставили палатки, печи железные соорудили. Что дальше делать? Строиться? Но с чего начать?

— Известно, с чего начинать, с жилья, — сказал Юсуп.

— Нет, они решили другое…

— Зачем другое? Человек жилье должен иметь.

— А они взяли и построили электростанцию. Вот! Носков сказал это с такой гордостью, будто это сделано было по его личному совету.

— Рискованно, — поддержал Юсупа Сергей Алферов. — Электричеством в такой мороз не нагреешься. Плохо думали начальники.

— Тебя бы, разумного, туда, — рассердился. Носков. — Зимой день-то здесь маленький, три часа, а работы уйма. Как ни строй, до самой весны не закончишь. Электростанцию строили все. Через двадцать дней она уже ток дала. На крыше поставили прожекторы, и на берегу стало, хоть иголки подбирай. Потом строили днем и ночью. К Новому году не только дома, даже клуб успели построить.

Юсуп покачал головой:

— Однако, красиво у них получилось…

— Да, мудро решили задачу, — признал свою неправоту и Алферов. — Как-то все просто и умно, а в голову сразу не пришло.

— Смотря какая голова на плечах, — съязвил Носков.

— Ну, твоей уж не позавидую, — огрызнулся Сергей.

Шлюпка ткнулась в песок, и Сергею, сидящему впереди, пришлось прыгать первому. Дальше пошли, разбившись на мелкие группы. Геннадий остался с Носковым вдвоем. После такого рассказа ему хотелось пройти по поселку, полюбоваться каждым домиком, однако Носков повел его прежде на дамбу.

— Я там работал когда-то, — объяснил он свое намерение. — Уголь грузили. Хочу посмотреть, так ли все, как раньше было.

Дамба далеко тянулась вдоль берега, сплошь заваленная углем. Между гор угля в узеньких траншеях стояли транспортеры. У стен дамбы причаливались сразу несколько барж. Их ставили так, что свисающие с дамбы транспортеры оказывались прямо над открытыми люками. Включали транспортеры, и в люк низвергался шумливый поток угля.

— А мы тогда в мешочках грузили на тачки, — с сожалением сказал Носков. — Тяжело и муторно.

Маленький электровозик притащил на дамбу целую вереницу вагонеток. Их быстро опорожнили, и электровоз торопливо потащил состав обратно. Геннадий проводил его взглядом.

— Куда он?

— В шахту, — ответил Носков.

— А где она?

Кругом не было никаких признаков шахты. Сразу за дамбой поднималась в небо крутая, вся в каменистых осыпях гора. На. ее вершину надо смотреть, придерживая шапку.

— Как же его туда поднимают? — озадаченно спросил Геннадий.

— Мальчишка ты. Что ль, догадки нет?

Геннадий обиделся. Он действительно еще ничего не понял.

Песков потянул его немного в сторону, чтобы уголь не мешал им видеть подножие горы.

Электровоз уже ткнулся в гору и исчез в ней, за ним скрылся и весь состав.

— Он прямо в гору, — пояснил Носков, хотя в этом и не было необходимости: Серов и сам успел разобраться.

У устья шахты теперь только клубился белый парок.

— Почему здесь туман такой?

Носков рассмеялся наивности вопроса Геннадия. Но ни этот раз не стал его упрекать. Ему нравилось показывать свою осведомленность, и он готовно пояснил:

— Шахта в вечную мерзлоту уходит. Оттуда по штольне холодный воздух идет. А здесь, сам видишь, жара какая. Вот горячий воздух, сталкиваясь с холодным, и образует туман. Вроде как если зимой дверь во двор открыть.

На следующее утро с береговой станции принесли радиограмму. Посыльный поднялся к капитану, а Геннадий спросил Сергея Алферова:

— А наш радист загорает или испортилось что?

— Почему ты решил?

— Береговые за него отдуваются.

— В порту судовые рации не работают. Закон такой.

Капитан собрал команду и объявил содержание радиограммы. Из управления приказывали поторопиться с погрузкой и через два дня выйти в Северный порт. Отжимные ветры начались на неделю раньше и угнали Л ад, Выход в море свободен. Там много работы, и, что-бы с ней справиться, надо спешить.

В заливе Чернорецка стало еще оживленнее. По приказу капитана часть команды готовилась поехать на дамбу помогать в погрузке. Геннадий пошел в каюту, чтобы надеть рабочий костюм. По пути его перехватил боцман.

— Ты куда?

— Переодеться. На дамбу поеду, Иван Демидович.

— Не надо. Тебе другое поручение. Вот… Боцман передал Серову счет.

— Старший помощник вчера купил в рудничном совхозе бычка. На «Полярный» доставить надо.

— Как, я один?

— Поедете вместе с Носковым.

— Так вы ему передайте счет. Я же ничего не знаю. А он тут уже бывал.

У Ивана Демидовича по лицу пробежала тень смущения. Он немного помялся, но согласился.

— Ладно, отдай счет Носкову. Только ты за ним там приглядывай. Он часто срывается.

«Наверно, на язык не сдержан, на берегу может поссориться», — подумал Геннадий и решил, что сумеет уберечь товарища от такого срыва.

В поселке Носков замедлил шаги у магазина и, будто что-то вспомнив, сказал:

— Подожди-ка, я сейчас.

Ждать действительно пришлось недолго. Он вышел, нахмурив брови, и Серов решил, что его приятель не нашел в магазине того, что ему было нужно.

Вышли за поселок. Дальше, к сельскохозяйственному участку рудника, вела узкая проселочная дорога. Она больше шла под старыми высокими лиственницами, и на ней лежала прохладная тень.

На половине пути Носков увел Серова в сторону от дороги и, выбрав место посветлее, сел.

— Немного отдохнем, чуть-чуть. Геннадий последовал его примеру.

Рука Носкова нырнула в карман, и оттуда показалось горлышко бутылки.

На солнечной полянке Серову сразу стало холодно. Его ведь предупреждали: на корабле нельзя пить. За это могут списать на берег. Так вот что означали слова боцмана о Носкове: «Ты приглядывай за ним, он часто срывается».

— Что, растерялся? — отлично поняв состояние молодого матроса, спросил Носков.

Хитро подмигнув Серову, он выхватил из кармана бутылку и повернул к нему этикеткой.

— Уксус, — громко прочитал ошеломленный Геннадий.

— Правильно. Это не то, что ты думал.

— Зачем это вам?

— Для дела. Давай фуражку.

Без возражений, совсем не понимая, для чего делает, Гена подал Носкову фуражку и пододвинулся ближе.

В руках у Носкова появилась маленькая черная тряпочка. Он густо смочил ее в уксусе и начал протирать на фуражке Серова краба с голубым флажком — эмблему моряков Севера.

Яркая, свежая позолота краба на глазах у Геннадия стала быстро тускнеть, и он потянулся руками, чтобы спасти фуражку.

Но дело уже было сделано, и Носков сам вернул ее хозяину. Потом он, не говоря ни слова, то же самое сделал и со своей.

— Ты не огорчайся, это для пользы.

— Какая же польза из нового старое делать? — чуть не плача сказал Геннадий.

Красивый золотистый краб, которым он очень гордился, совсем потерял свой блеск, будто его только что подобрали в складе брошенных вещей и, не отряхнув от пыли, прикололи на фуражку.

— Старому на море всегда цена выше, — поучительно сказал Носков и с силой швырнул уже ненужную теперь бутылку в кусты. — Там не любят салажат-молокососов: раз на тебе все новое, значит, и сам ты первый раз на палубе. А у кого краб тусклый, того сразу замечают, хоть и не знакомы. И уважение тебе тогда и дружба старых моряков.

Геннадий стал успокаиваться. Ему казалось, что слова Носкова открыли перёд ним в мире моряков новую широкую дверь. Правда, эта дверь была с черного хода. Полученное таким образом уважение старых моряков, конечно, будет незаслуженным. Но все же он признал, что ходить с потускневшим крабом на фуражке, конечно же, почетнее, чем с новым.

Носков понял, что на этот раз победил Серова. Снова хитро подмигнул ему и быстро извлек из кармана вторую бутылку, уже с белой головкой.

Теперь это не вызвало у Геннадия прежней тревоги, будто вся она была израсходована в первый раз. Он только озадаченно покачал головой и, не найдя слов осуждения, спросил:

— А чем закусим?

— А мы рукавчиками, — засмеялся Носков, шутя провел у губ рукавом фланельки и демонстративно понюхал его, как нюхают пьяницы корочку хлеба.

— А впрочем, рукавчик — это присказка. А сказка вот в чем… — И Носков извлек из кармана сверток, в котором были колбаса и хлеб.

— Всегда закусывай колбаской. В ней есть чесночок, а у чесночка приятный запах. Винный дух при нем слабеет.

Пили прямо из бутылки. Носков тянул долго, закрыв глаза от удовольствия. Серов хватил один глоток и вернул бутылку. Зато при закуске они поменялись ролями. Носков отрезал маленький кусочек колбасы и долго жевал его, смакуя. Геннадий же закусывал плотно, помня, что запах колбасы с чесноком отобьет запах вина.

Повторили еще раз. Геннадий выпил тоже немного, но и второй раз хорошо закусил.

В бутылке еще осталось немного вина, однако Носков не стал пить, а вылил его прямо на землю.

— Тебе, наверно, говорили про меня, как про пьяницу, а я вот ее на землю вылил, не пожалел, — сказал он с горькой досадой.

— Нет, еще никто не говорил, — отозвался, хмелея, Серов.

— Ну, еще скажут. Носков закладывает… Носков срывается… А того не поймут, что пить ее матросу надо. Вот ты, к примеру, попадешь потом в торговый флот. За границу ходить будешь. В чужих портах пригласят тебя иностранные моряки выпить. А делают это они неспроста. Может, шпион среди них, и надо им что-нибудь выпытать у тебя. Если ты к вину непривычен, — беда. Сразу язык, как лыко, и начинает болтать. Пьяный любую тайну сболтнешь. А если ты себя раньше как следует проспиртовал, им тебя не свалить. Они сопьются, а ты трезв. Значит, что?.. Тренировка нужна, вот что…

Захмелевший Геннадий, слушая пьяную речь Носкова, не находил в ней ничего смешного или неразумного. Может, действительно, так и бывает. И хорошо, когда тебя никому не удастся споить.

Но сам он считал, что за границу ему не плавать. На флот он пошел по нужде, и неизвестно, кем он еще будет. Ему хотелось только побывать в Арктике, геройски проплыть во льдах. А может… Чем черт не шутит, может, и открыть там что-нибудь. У него появилось желание поговорить об Арктике. И он спросил Носкова, чтобы завязать нужный разговор: — Вы очень любите Арктику?

— А кто же ее не любит? — сразу готовно отозвался Носков. — Арктика — это мечта всех смелых люден. Сплю и во сне вижу.

— Расскажите что-нибудь о Севере. Разрумянившееся от водки лицо Носкова засияло.

Постоянное хитроватое выражение исчезло, и оно стало вдруг мечтательно-вдохновенным.

Он немного помолчал, отыскивая в памяти новое, еще не рассказанное, интересное событие, и начал без вступления:

— Вот такой случай был. Теплоход шел к острову Стадухина. Там была метеостанция, и требовалось заменить зимовщиков. Погода стояла хорошая. Видимость— дай бог всегда в море такую! Команда здесь никогда не плавала, и всем этот рейс казался счастливым. Поэтому и никто не понял, почему вдруг капитан стал мрачнее тучи.

А капитан бывал в этих местах и помрачнел не зря. Не увидел он в море того, что видел раньше на этом месте.

— А что в море можно видеть? Там же одна вода. Носков вздохнул и безнадежно махнул рукой.

— Мало ты знаешь, салажонок. На морских дорогах, как и на земле, тоже есть вехи. Остров, например, какой-нибудь, мель подводная, которую моряки по цвету воды видят.

— Значит, капитан такую веху не увидел? — спросил Геннадий, чтобы вернуть Носкова к прежней нити разговора.

— Вот именно, веху. Остров там должен быть. Плывут час, другой, а его нет. Тут помрачнеешь. Зашел капитан в рубку к штурману испрашивает:

— Приборы у вас не врут?

Штурман удивился, но ответил, как полагается:

— Нет, приборы в исправности. Подумал капитан и сказал:

— Проверьте приборы, штурман. С курсом у нас что-то неладно.

Проверил штурман приборы, по карте курс проследил и говорит:

— Приборы работают как часы, и курс правильный.

— Как же правильный, — спрашивает капитан, — если острова слева нет?

Глянул штурман на морскую карту. Да, должен быть здесь остров. Глянул вперед — и затревожился: чисто море кругом, глазу зацепиться не за что. Определились по солнцу, правильно идет корабль. А острова нет.

И остров-то небольшой — так, столбик земли метров пятьсот в окружности. А где он?

Штурман — человек бывалый, а капитан и того больше. А только и им нелегко было решить, что с островом.

— Размыло островок, однако, — сказал наконец штурман. — В этом году мы здесь первые плаваем. Поэтому нам и не сообщил никто.

— Должно быть, так, — согласился капитан. — Подобные шуточки на Севере бывают. Земля Санникова, говорят, так исчезла. Только мы о гибели этого острова первые узнали, значит, мы обязаны сообщить другим.

Через полчаса радист уже передавал:

«Всем! Всем! Безымянный остров на пути к острову Стадухина больше не существует».

Записали все это в вахтенный журнал, как полагается, но ни команде, ни пассажирам пока не говорили.

Было это утром, а к вечеру вышел капитан из каюты на мостик, пошарил глазами по морю и только крякнул от удивления. Но глазам не поверил, к биноклю потянулся. Просто непостижимо: встает по курсу остров, там, где его быть не должно. И тот самый, который он искал в положенном ему месте.

Чем больше капитан смотрел в море, тем больше удивлялся. Потом штурмана позвал.

— Что-то неладно у нас с вами получается, штурман, — говорит ему капитан. — Потерянный остров-то вот он, впереди!

Штурман тоже схватился за бинокль, глянул вперед и сразу опустил его.

— Да, это самый тот остров и есть, — сказал он.

— А мы радировали, что этого острова нет больше, — сказал капитан. — Что ж это получилось?

— Неважно получилось, — согласился штурман.

Теперь он уже сам, без приказа капитана решил снова проверить работу навигационных приборов. Сколько ни проверял, нет в них никакого изъяна.

Определились по солнцу — и тут все в порядке: координаты корабля правильные и острову тут быть не положено. А он вот есть. Что ты с ним будешь делать? Ну, поделать, конечно, с ним ничего нельзя, а объяснить-то, как он сюда попал, надо.

…Вопрос, конечно, не легкий. Но ответ на него должен же быть. И Геннадий решил сам его отыскать. Пока Носков описывал в деталях затруднения капитана и штурмана, он уже решил, что ответ им найден.

— Видно, в том месте остров провалился, а в другом месте его вспучило. Такие сдвиги на земле часто бывают.

— Бывают. Сам читал. «В другом месте вспучило», — передразнил он Серова. — И тех же размеров и тех очертаний остров. Как же это, а?

Это обстоятельство обескуражило Геннадия. Новый остров, поднявшийся со дна, конечно, не мог получиться точной копией первого.

— Прежде чем в Арктику плыть, надо сначала изучить ее по книгам. Нужно узнать все ее чудеса и капризы, — нравоучительно заметил Носков. — Вот тогда она тебе покажется и раскроет все тайны.

Верхушки лиственниц задвигались, зашумели, сначала тихо, потом громче.

— Вот хорошо, прохладней стало, — сказал разомлевший от вина Носков, блаженно потянулся и добавил:

— Ну давай пойдем дальше. Теперь немного осталось.

— Нет, ты доскажи, пожалуйста, — попросил Геннадий.

— Да я про это и толкую.

Но теперь он говорил быстро, почти не останавливаясь на подробностях.

— Штурман решил занести остров на карту в новых координатах. Замерил по солнцу, прикинул и так и сяк, а остров не дается.

— Как не дается? — удивился Геннадий.

— Не дается. Плывет.

— Плывет?

— Да, плывет. И все на Север.

Носков полюбовался озадаченным лицом Геннадия и подвел итог сказанному:

— В этом и разгадка вся. Остров был на материковом льду. Ну, сам знаешь, что это такое. Может, остатки ледниковой морены. Сотни лет вода точила лед. Кругом обточила. Осталась под ним только маленькая ножка. Однажды в шторм, видно, ножка сломалась, и остров поплыл.

Геннадий больше не проронил ни слова. Умолк и размечтавшийся об Арктике Носков. Освещенные солнцем вершины молодых лиственниц тоже притихли. Где-то рядом с матросами тонко звенел комар, сторонясь угарного духа водки.

И вдруг в эту дремотную тишину ворвался басистый гудок «Полярного». Голос корабля, настойчивый и тревожный, покатился над тайгой, сломался в горах, дважды повторился эхом. Внизу замолкли комары, вверху беспокойно зашумели лиственницы.

— Что такое? — встрепенулся Носков. — Теплоход уходить собирается!

— А как же мы? Бычка-то не взяли! — забеспокоился Геннадий.

— Ладно, все успеем, только скорей.

Они пустились бегом. Перелесок скоро кончился. По узкой кладке перебежали неширокую, но глубокую, с черной водой, речку. И только тогда увидели контору пригородного сельскохозяйственного участка.

Беспокойный Иван Демидович в этот час не нашел себе работы. Немного стесняясь внезапного безделья, он, заложив руки за спину, тихо прохаживался по палубе.

С берега вдруг потянуло, словно из жаровни. Одна за другой прошли три волны горячего воздуха.

Боцман внимательно оглядел небо, горы. В воздухе снова стало тихо, нигде ничего подозрительного, и он успокоился.

Но через несколько минут опять, заметил, что широкая даль подернулась мелкой рябью, заморщилась.

Боцман встревожился. Легкая рябь, возникшая в разных местах, ширилась. Два раза колыхнулся и замер на флагштоке вымпел.

Боцман, повернувшись к капитанскому мостику, сказал:

— Сергей Петрович, с гор ветром тянет, как бы шторма не надуло.

Капитан посмотрел на поселок, на горы и поджал губы. Синяя дымка вокруг далеких Верхоянских гор исчезла. Теперь они вырисовывались отчетливо, каждой гранью утесов.

— Вот и дым над станцией неспокойный, — продолжал боцман.

Курчавый дымок над рудничной электростанцией уже часто менял направление.

— Да, пожалуй, надует, — сказал капитан и распорядился: — Наблюдайте за воздухом, отправьте человека на метеостанцию.

В шторм широкий открытый залив Чернорецка очень опасен для судов. Штормы здесь обладают огромной силой. Холодный ветер, низвергаясь с Верхоянских гор, бешено несется по долине и падает в залив с такой силой, что срывает с якорей даже крупные суда. Для «Полярного» же это представляло особую опасность. При глубокой осадке его легко могло выбросить на мелкое место.

Тремя короткими свистками к теплоходу был вызван связной бот «Чайка».

Капитан каравана написал несколько распоряжений на дамбу, к командирам самоходного флота, которые должны забрать баржи и увести в тихую бухту, находящуюся в трех километрах от Чернорецка.

«Чайка» на полном ходу ушла выполнять приказы капитана. В заливе по-прежнему ничего не было страшного, только мелкая рябь то набегала, то исчезала на синей воде.

Капитан снова поглядел на горы. Из-за них уже тянулись белесые полосы полупрозрачных облаков.

— Да, еще час — и здесь так заклубится… — сказал капитан и потянулся рукой к висячему над головой кольцу. Теплоход стрельнул в небо белой струей пара.

Долгий, зовущий к вниманию гудок в неурочное время насторожил не только флот, но и жителей поселка. Женщины, взглянув на высокую трубу электростанции, увидели, как с нее порывисто срывало клочья дыма. Они поняли главное — идет шторм, и спешно стали готовиться к трудному часу: торопливо снимали белье, сзывали домой ребят.

…Купленного бычка, черного с белой лысиной, Геннадию и Носкову пришлось брать в стаде. На его поиски ушло немало времени.

Носков ловко накинул на рога бычка веревку. Но вдруг рука у него мелко задрожала. С реки донесся второй гудок «Полярного».

Приглушенный расстоянием и встречным ветром, он звучал мягко, но Геннадий видел, как лицо Носкова помрачнело. И он долго не мог завязать узел веревки на рогах бычка.

Сам Геннадий, конечно, не думал, что теплоход уйдет куда-нибудь без них. Но они явно его задерживали, и это могло кончиться неприятностями.

Спокойно чувствовал себя только бык. Он легко дал обратать себя и сразу же ровным шагом пошел за Носковым, словно всю жизнь учился ходить на веревке. Когда Носков прибавил шагу, бык не стал тянуть, а тоже пошел шаговитее.

Волнение не покидало Носкова. На ровном месте он побежал мелкой рысцой. Бык тоже побежал, косо выбрасывая в стороны задние ноги.

У знакомой кладки матросы остановились в нерешительности. Два бревна хотя и плотно сдвинуты и отесаны, но все же очень узки.

— Как думаешь, пройдем? — спросил Носков.

— Кто его знает, — приглядываясь к ширине ног быка, ответил Геннадий. — Может, лучше брод поискать?

— Брод лучше, да искать его некогда. Попробуем… Бык понюхал кладку, глянул на черную глубину речки, крутнул головой, но все же пошел по бревнам.

Когда поравнялись с местом, где отдыхали, у матросов упало сердце. «Полярный» отдавал последний, третий гудок.

Дальше всю дорогу бежали. Впереди Носков, за ним, не натягивая веревку, бык, последним Геннадий.

Запыхавшиеся выскочили на берег залива и оторопели. В пустом заливе метался ветер, схватывал на берегу песок, легко, будто сухой снег, завивал его причудливыми вихрями и нес на воду. По заливу уже гуляли волны, и на них зарождались узкие белые гребешки.

— Ушли! — не сказал, а хрипло выдохнул Носков и в изнеможении оперся на толстую шею быка.

— Забыли, наверно, — с горечью отозвался Геннадий.

— Значит, крайне надо было уйти, — немного отдышавшись, сказал Носков. — Видишь, какая завируха началась.

Ветер звенел в ушах, и они не сразу услышали крик бегущего к ним по берегу человека.

— Эй, животноводы! Ведите бычка за дамбу, там стоит «Чайка» с кунгасом. Нам велено вас забрать.

У дамбы еще качало. Высокая гора защищала ее от ветра, но волны из широкого залива проникали и сюда.

— Бычка придется связать, — сказал более практичный Носков.

— А что с ним случится? — равнодушно отмахнулся Геннадий.

— За борт стриганет с испугу, вот что. Да и кунгас перевернуть может.

Матросы «Чайки» поддержали Носкова. Бычку связали ноги и положили его на передний настил кунгаса. Но это не успокоило Носкова. Рядом с бычком лежал запасный якорь с толстым канатом. Носков подумал и для надежности привязал бычка канатом за шею.

Кунгас качался. Бычок глядел на матросов страдающими глазами и, вытянув шею, плотно клал голову на смоленые доски.

V

…«Чайка» доставила их в Тихую протоку без всяких происшествий.

Тихая протока — настоящее чудо природы. Она шла у самого берега. Очень глубокая, с ровным мелкогалечным дном. На берегу, в ста метрах от воды, поднималась высокая, в два раза выше, чем видел Геннадий у дамбы, гора. Росшие на вершине горы сосны отсюда казались кудрявым мхом. С реки не было видно, как трепал их там ветер. Слышался только неистовый грохот.

Проносясь над горой, штормовой ветер падал только где-то на середине реки. Там, со средины, вплоть до противоположного берега бушевал шторм, но с той стороны протоку закрывал от реки длинный остров, за ним второй. А здесь под защитой горы и островов на воде не было ни одной морщины. Тишина стояла и на первом острове.

В одном месте протока расширялась. Здесь капитан Чукреев и разместил флот своего каравана. На берегу, у подножия горы, кто-то разжег костер. Синий столбик дыма сначала подымался вверх, потом расплывался в прозрачное синее облачко, широко стелющееся над берегом, над протокой. «Чайка» подвела кунгас прямо к теплоходу, стоявшему у острова.

— Ты побудь здесь, а я сейчас организую подъем, — сказал Носков и быстро поднялся по трапу на теплоход.

Геннадий остался один. В протоке становилось тесно.

Воздух наполнился гулким людским говором: звонко перекликались шкиперы барж, громко отдавали приказания капитаны самоходных судов, еще окончательно не нашедших себе подходящего места.

Только капитан «Полярного» молча стоял на мостике и внимательно следил за всем, что делалось на других судах. «Полярный» плотно стоял у обрывистого берега острова, и за теплоход можно было не беспокоиться.

Время тянулось долго. Носков все не шел. Геннадии стал беспокоиться и тревожно посматривал на палубу «Полярного».

А Носков снова нажил себе неприятность. Он боялся попасть на глаза командиру и хотел доложить обо всем боцману. В это время на палубе показался старший помощник капитана якут Кривошеий. Носков решил свернуть в сторону и обойти его за кормовой надстройкой. Кривошеий окликнул его:

— Носков, почему не докладываете о выполнении поручения?

Поневоле пришлось вернуться.

Чесночный запах колбасы не спас Носкова. Чуткий на подобные запахи и придирчивый старший помощник хорошо разбирался в этой хитрости и, зазвав матроса к себе, долго отчитывал его.

За это время пароход «Алдан», намереваясь лучше разместить в протоке приведенные им от дамбы последние баржи, близко подошел к теплоходу.

Отходя, он неловко развернул одну баржу. Та на повороте резко толкнула кунгас. Кунгас сильно подался вперед, одновременно круто наклонился на левый борт.

Тяжелый якорь легко сдвинулся с места, гремя лапами, перевалил через чуть заметный бортик и, сильно плеснув, юркнул в воду.

Прямо на глазах оторопевшего Геннадия вслед за ним так же быстро упал в воду привязанный за канат якоря черный бычок.

Геннадий быстро снял с себя фланельку. Рванул застежки брюк так, что по настилу кунгаса со звоном покатились пуговицы.

— Матрос Серов! Отставить! — услышал он властный голос капитана. — Быстро на мостик!

— Сергей Петрович, бычок утонул! Достать надо. Я сейчас нырну.

— Выполняйте приказ немедленно!

Голос капитана на этот раз звучал еще строже.

Обескураженный Геннадий поднялся на палубу, потом, тяжело шагая, направился на мостик.

На душе было неприятно. Давило тревожное раздумье. Сколько глупостей совершил за один день! Пил водку, когда нужно было заниматься делом, опоздал на корабль и вот теперь утопил бычка. Нет, не простит ему теперь капитан. Это опасение особенно укрепилось, когда он увидел рассерженное лицо капитана.

— Вы опять продолжаете свое, Серов? Здесь чертова глубина! Видите, флот делает передвижку, и вас бы накрыло баржами.

— Но ведь бычок же…

— За бычка мы как-нибудь вместе ответим. А вы… ВЫ несерьезно к делу относитесь, Серов. На флоте служить — это значит слушать команду, слушать старших, особенно пока вы молоды. А вы?.. Пока идите, мы подумаем, как с вами быть.

Геннадий ушел в большом унынии.

…Ужин в матросском кубрике проходил весело и потому затянулся.

Кок подал рыбную уху. Антон Сахно попробовал ухи, положил ложку на стол и с невинным видом сказал:

— Неладно у нас что-то. Нас кормят рыбой, а рыбу — закупленным для нас мясом.

— Давай отнесу обратно, — сказал кок и протянул руку к тарелке Антона.

Но тот запротестовал и прикрыл тарелку широкими ладонями.

— Мадам кухарка, уберите пальчики, а то съем. Лучше рыба на столе, чем мясо на дне реки.

Гена чувствовал, как у него начали гореть уши, потом стало жарко затылку и щекам. Он ел, не поднимая лица от тарелки, стараясь как можно скорей покончить с ужином.

Но здоровые люди всегда охотно смеются. Был бы только повод. И матросы дружно поддержали Сахно.

— Да, братцы, была Тихая протока, а теперь название менять надо, — сказал Сергей Алферов.

Обрадованный поддержкой товарищей, Сахно продолжал теперь еще более шумно:

— Ребята, назовем ее Телкиной протокой? Геннадий чуть не со слезами на глазах посмотрел на Носкова. Тот не в пример Геннадию понимал, что ослабить или даже отразить смех товарищей можно, только приняв в нем участие. И он с легким лукавством заметил:

— Почему же Телкина протока? Утонул-то бычок.

— Тогда пусть Быкова протока, — уступил Сахно. Кок принес кофе. Геннадий первым выпил свой стакан и вышел из кубрика. Его догнал Носков.

— Влипли мы с тобой, Генка. Капитан с помощником глядят волком. Боцман совсем разговаривать не стал. Хуже всего, что ребята смехом донимать будут. Ну ничего, это пройдет. Ты пока притихни, потерпи. В Северный порт придем, тогда не страшно. Там, брат, уже Арктика.

Последние слова он сказал так, будто Арктика — это было имя его невесты, к которой он стремится всей душой, да много великих препятствий мешает ему в пути.

«Вот настоящий полярник, — подумал о нем Геннадий. — А мне и Арктика теперь не нужна. Поворачивать домой надо, пока не списали где-нибудь у черта на куличках».

Начатый было за ужином разговор продолжался и в кают-компании. Его затеял радист, маленький, присадистый, похожий на любопытного галчонка Саша Торопов. Но капитан решительно пресек разговор. Саша Торопов с обидой тряхнул черной, в красивых завитушках головой и замолк.

Уходя, капитан пригласил старшего помощника на мостик, и там состоялся решительный разговор.

— Давайте посоветуемся, как поступить с Носковым и Серовым, — предложил капитан.

Кривошеий сделал решительный жест, как бы сметающий их с корабля.

— Ну уж и так? — добродушно усомнился капитан.

— Я не вижу другого решения, — заявил старпом. — Напились, опоздали на корабль, утопили бычка… Надо списать на берег.

— Обоих?

— Да, конечно.

— Рано говорить об этом, — не согласился капитан. — Первый рейс — это испытательный срок для моряка. Окончательно решим в конце рейса.

— Наоборот, только сейчас и решать, — горячился старший помощник. — Потом будет поздно. Нам нужны матросы, а не разгильдяи.

— А может, у Серова это не разгильдяйство, а неумение? Парень вырос в сухопутной семье. Его никто не учил, не готовил к морскому делу. Нет, — сказал капитан еще раз подчеркнуто твердо, как бы отдавая распоряжение, — если мы его спишем, да и другие на берегу тоже откажутся, кто же его делу научит?

Не промолвив больше ни слова, капитан круто повернулся и спустился с мостика на палубу.

На мостике остались только принявший вахту старпом и оброненные трубкой капитана кольца пахучего дыма.

Чем дальше уходил караван на север, тем заметнее менялось все вокруг. Река сузилась уже до двух километров. Течение стало стремительнее, острова попадались только изредка. Зато на них стоял оживленный птичий гомон. По берегу росли почти одни лиственницы, очень корявые и низенькие. Человек, даже среднего роста, став рядом и подняв руку, легко достанет до самой верхушки.

Геннадий стоял ночную вахту. Теперь она ничем не отличалась от дневной: светило солнце, над рекой летали птицы, на воде, возле прибрежных кустов, крякали утки, уводя с дороги каравана в укромные места маленьких, как желтые комочки пуха, утят.

Люди не спали, любуясь первой настоящей полярной ночью.

Сзади, наверно на брандвахте, по-дневному бодро играла гармонь. Брандвахта шла от «Полярного» далеко, где-то в конце каравана. Но звуки гармони на воде слышались очень ясно, будто играли совсем близко или гармонист специально старался, жал на все лады, чтобы его слышали и на теплоходе, и на притихших берегах Лены.

«Там, наверно, не только играют, но и пляшут, — с завистью подумал Геннадий. — Что им? Они пассажиры. У них есть время».

Ему бы тоже полюбоваться красивыми берегами, послушать веселый птичий гомон вдоль берегов, посидеть рядом с гармонистом. Но боцман задал ему нелегкую работу — вымыть палубу. Гена черпает из-за борта ведром воду и щедро окатывает палубу. Потом берет швабру и старательно протирает доску за доской.

На лбу выступили крупные капли пота. Он стирает их тыльной стороной ладони, а через две минуты широкий лоб снова в потной росе. В эту ночь, видно, только ему да вахтенным машинного отделения жарко. Опершись на швабру, Геннадий задумался. Трудно… Вырос он в рабочей семье, и все же мать как-то оберегала его от лишней работы. Ему никогда, например, не приходилось мыть полы. Если бы он мыл их дома, ему сейчас легче было бы драить палубу. Ах, мама, мама! Зачем же ты не научила меня?

— Эй, мечтатель! — услышал позади себя Гена голос невесть откуда взявшегося боцмана. — Почему не работаешь?

— Да, чистая же, Иван Демидович.

— Чистая?

Боцман подошел ближе, стал на только что протертые Геннадием доски и с силой крутнулся на одном месте.

На палубе остались грязные круги.

— Это что?

— Ботинки у вас грязные, вот что, — раздраженно сказал Геннадий и протер мокрой шваброй грязные круги.

Это рассердило боцмана.

— Я в них не по болоту, а по палубе ходил. Значит, с палубы и грязь на них.

Он отошел к борту и, косо глянув на Геннадия, певуче приказал:

— Окатить еще раз и протереть палубу. Геннадий, сжав губы, подхватил ведро, гулко бросил его за борт и быстро вытянул за канат, уже наполненное водой.

— На воде живем, как можно грязь терпеть! — уже тише ворчал боцман и ушел с юта на бак.

— А еще родственничек, — вполголоса сказал ему вслед Геннадий. Рывком окатил палубу водой и снова начал тереть ее шваброй.

Сдав вахту, Геннадий не ушел с палубы, а только перешел с юта на бак. Расправляя уставшие руки, он стоял у борта и, блаженно вдыхая совершенно чистый воздух, слушал веселый крик птиц и песню удивительно куда залетевшей кукушки…

Полярный день все перепутал на корабле. Исчезли границы дня и ночи. Матросы потеряли сон. Иногда они выстаивали по две вахты, не сумев между ними уснуть ни на полчаса. Другие ложились только перед вахтами, но спали мало и плохо.

Поэтому Гена не удивился, когда с ним рядом оказался Юсуп. Круглолицый, с маленькими, аккуратно разрезанными глазами, он неловко улыбнулся и смущенно сказал:

— Понимаешь, так много солнца нехорошо. Сон ушел, все хожу и гляжу кругом.

— Говорят, потом привыкнуть можно.

— Можно. Второй год плаваю, знаю. Только сейчас совсем чужой голова: не знает, когда день, когда ночь.

Помолчали, глядя на воду за бортом, местами то серебристую, то розовую.

— Что боцман ворчал на тебя? — первым нарушил молчание Юсуп.

— Палубу, говорит, плохо вымыл.

— Ага, это бывает. Стараться надо. Воды в реке много, зачем жалел?

— Не жалел я, — с горечью и волнением торопливо заговорил Геннадий. — Все у меня не так получается. В Чернорецке оскандалился… Думаешь, не больно было? Никогда, видно, не понять мне корабельной премудрости.

— Какой премудрость? — Юсуп удивленно развел руками. — Работа тут.

— Не на то дело, Юсуп, я попал.

— Хороший человек на всяком деле свой, — упрямо говорил Юсуп. — Ты уйдешь, и люди плохую речь скажут: «От дела ушел Геннадий». Живи, чтобы хорошую речь говорили: «Дело от него ушло, боится его».

Юсуп придвинулся к нему вплотную и продолжал тихо:

— Ты не жди, пока тебе прикажут, а сам гляди, как другие делают. Свой глаз бо-ольшой учитель. Будь на корабле сам хозяин.

II

Зоркий глаз Юсупа увидел впереди как бы перегораживавшую реку черную ленту. Ему показалось, что лента колышется. Он крикнул на мостик.

Но там уже и сами заметили. Стали смотреть в бинокли.

— Это олени! — услышал Геннадий голос вахтенного помощника капитана.

На мостике звякнул телеграф, и тот же голос отдал в переговорную трубу дополнительное распоряжение в машину:

— Полный вперед!

Винты под кормой забурлили во всю силу. Буксирный канат туго натянулся.

Через несколько минут вся бодрствующая команда корабля узнала, что «Полярный» полным ходом идет на стадо переплывающих реку оленей.

Матросы, масленщики, мотористы высыпали наверх. На палубе поднялся такой шум, что вахтенные матросы не могли слышать команды с мостика.

— Сейчас заготовят мяса вволю и капитан подобреет, — шепнул Геннадию подошедший Носков, торопливо оправляя фланельку.

Геннадий почувствовал чесночный запах колбасы, но не обратил на это особого внимания. К тому же со времени ухода из Чернорецка это было не первый раз. Видимо, Носков в день окончательного ухода в рейс сделал значительный запас водки.

Важно другое. Вот сейчас догонят и набьют оленей. Свежее оленье мясо восстановит потерю быка. И тот печальный случай забудется, хотя забыть его нелегко В память об этом случае Тихую протоку матросы окрестили Быковой протокой. Так ее называет теперь даже боцман.

Однако вскоре и на мостике и на палубе поняли, что олени могут уйти. Уже последние из них приближались к середине реки. «Полярный», идя полным ходом, находился от них еще сравнительно далеко.

Капитан свистками вызвал затерявшуюся где-то в караване «Чайку». Только быстроходная «Чайка», не имеющая у себя воза, то есть ничего на буксире, могла перехватить оленей.

Не ожидая команды, первым в нее прыгнул старший помощник с двумя винтовками.

— Гена, пошли! — крикнул Носков и перемахнул через борт.

Серов, не спросив разрешения, прыгнул за ним. Старший помощник сердито покосился на друзей. Ему хотелось взять с собой не их, но он смолчал.

«Чайка» круто отвалила от борта «Полярного» и ринулась вперед.

Одну винтовку старпом передал командиру «Чайки», пухлощекому толстяку Михайлову, известному стрелку-спортсмену. Носкова поставили к рулю. Матросы «Чайки» и Серов вооружились баграми.

Но и «Чайка» опоздала. Ему удалось перерезать путь только двум отставшим оленям.

Они метались на месте, но поворачивать назад не намеревались.

«Чайка» подошла к ним почти вплотную. Звери были крупные, сильные, легко держались на воде. После некоторого замешательства они быстро поплыли вниз по реке.

Михайлов выстрелил. Ближний олень сразу запрокинулся набок. Серая туша заколыхалась на волнах.

Но второй олень и после выстрела не повернул обратно. Что-то более сильное, чем катер и выстрел, было на том берегу и не позволяло ему вернуться. Он изо всех сил продолжал плыть по течению, стараясь обогнать катер и вырваться на правый берег вслед за стадом.

Пока поднимали на борт убитого, второй олень далеко опередил «Чайку».

Снова началась погоня.

Олень был старый, выносливый, но и ему оказалось не под силу тягаться с мотором. «Чайка» нагоняла. Старпом и Михайлов снова подняли винтовки.

Неожиданно для всех вокруг оленя поднялся фонтан брызг. С каждой секундой брызги поднимались выше.

Первым понял, что случилось, старпом.

— Лево руля! Стоп! — крикнул он Носкову.

Опьяненный азартом погони и винными парами, Носков не сменил курса и не передал распоряжения в машину.

Геннадий понял: олень попал на мель и теперь бежал по ней, высоко выбрасывая согнутые в коленях передние ноги. А Носков все еще сжимал руль и вел бот на полной скорости.

Геннадий кинулся, чтобы остановить Носкова. В это время опомнившийся Михайлов сам подбежал к люку в машине и крикнул:

— Стоп! Полный назад!

— Есть полный назад! — как эхо повторил моторист, прежде чем выполнить команду.

А времени для ее выполнения уже не осталось. «Чайка» с разгона глубоко врезалась в песчаную косу. Всех людей кинуло вперед. Почти никто не удержался на ногах.

Мотор сразу заглох. «Чайка», два раза качнув мачтой, неподвижно застыла.

Первым на ноги поднялся Кривошеий. Узкие якутские глаза его загорелись злым огнем. Он рванул дверцу рубки и с издевкой, вежливо, будто поздравляя с победой, сказал Носкову:

— Значит, сели?!

Запах колбасы и спирта сразу помог ему определить истинную причину аварии.

— Так, что ли, веселый рулевой?

— Выходит, так, — спокойно, уже ни о чем не жалея и ничего не боясь, ответил Носков.

Уж кто-кто, а он-то сел крепче всех. Ясно, что на Север ему с этим караваном не попасть.

Мотор завели с трудом. Из предосторожности дали самый малый задний ход. Винт заскреб по песку. Через пару минут он промыл для себя котлован. Скорость винта прибавили. Теперь он гнал воду под нос бота, размывая под ним грунт.

Однако это не давало заметного эффекта. Острогрудая и грузная «Чайка» все глубже оседала в песок.

— Может, заведем за корму якорь или поставим ваги? — обратился к Кривошеину Михайлов и вытер вспотевшее, багровое от волнения лицо.

— Видно, нам придется перепробовать все, — озадаченно сказал старпом. — Давайте начнем с якоря.

«Полярный» тоже не мог помочь «Чайке». У него на буксире большегрузный караван. Чтобы оставить его хоть на десять минут, караван нужно было развернуть против течения и поставить на якорь. Такой маневр требовал много времени. Поэтому, дав несколько советов команде «Чайки» с помощью мегафона, капитан малым ходом повел караван дальше.

…Шесть часов прошло, пока «Чайка» снялась с мели и присоединилась к каравану.

III

Судьба Носкова решилась сразу. Капитан приказал высадить его на маленькой пристани у Полярного круга.

Носков крепко пожал руку Геннадию, легонько обнял за плечи:

— Хотел показать тебе Арктику, а выходит, ты счастливей меня.

Горькое чувство обиды, жалости придавило Геннадия, и он ничего не ответил.

Носков взял свой старенький чемодан и молча сошел на «Чайку». «Чайка», качнув мачтой, медленно отвалила от борта теплохода и так же медленно, будто команде было неприятно идти в этот рейс, двинулась к берегу.

Геннадий, глядя ей вслед, с горечью вспомнил тяжелый разговор с капитаном.

…Сразу после завтрака Носкова вызвали к капитану. Геннадий последовал за ним.

— Давай вместе пойдем, — предложил он Носкову.

— Тебя же не звали?

— Все равно. А вдвоем знаешь как хорошо с капитаном разговаривать. И он особенно нажимать не станет.

Носков, не глядя, нашел руку Геннадия и крепко пожал ее.

— Спасибо, Генка, хорошая у тебя душа. Только ты и один ни черта не бойся. А капитан мне ничего не сделает. Матросов у него лишних нет, заменить некем.

Они сговорились, что Геннадий останется на палубе и будет ожидать Носкова.

Ждать пришлось долго. Геннадий присел на ящик у машинного отделения и без всякого интереса смотрел на плывущий мимо корабля берег со скудными зарослями мелкой лиственницы. На берегу теперь не было птичьего щебетания. Только в устье маленькой боковой речки озорно кричали гнездующие там чайки.

На палубу вышел Юсуп, потянулся, посмотрел на берег и подсел к Геннадию.

— Тут, пожалуй, и людей-то нет, — показав на берег, сказал Геннадий.

— Где дело есть — там люди есть. Где дела нет — зачем людям жить? — со спокойной уверенностью отозвался Юсуп.

Через реку, впереди теплохода, тяжело взмахивая крыльями, пролетел одинокий гусь. Матросы смотрели ему вслед, пока он не затерялся где-то в долине неширокого притока Лены.

— Му-удрый гусь, — покачал головой Юсуп и засмеялся.

Он понимал, что Геннадий волнуется за Носкова, и пытался, как мог, развеселить его.

— Почему мудрый? — без особого интереса спросил Геннадий.

— Он дважды рожденный.

Слова Юсупова не дошли до Геннадия. Он сидел безучастный к разговору, словно не слышал.

— Не понимаешь? — Юсуп сильно тряхнул его за рукав.

— Не понимаю!

— Ой, Генка, как дальше жить будешь? Первый раз он рожден яйцом, а второй раз гусем.

Дверь каюты капитана открылась. Вышел Носков. Лицо его было виноватое, растерянное. Он медленно поднял левую руку и крепко сжал подбородок. Так и двигался, никуда не глядя, ушедший весь в себя, как бы обдумывая сделанное ему важное предложение.

— Ну, как там? — кинулся к нему Серов.

— Все благополучно, Генка. Списали, — с горечью сказал Носков. Но, увидев Юсупа, вдруг подобрался, с достоинством кивнул в сторону каюты капитана и уточнил: — Мы разошлись с ним, как в море корабли. — Однако не выдержал взятого тона, опустил плечи и грустно добавил: — А жаль. С вами расставаться, ребята, жаль…

У Геннадия сжало горло. Он вспомнил, с какой любовью Носков рассказывал ему о Севере, о морских походах, прославленных полярниках. А последний разговор в Тихой протоке, где Носков просил его не обижаться на смех товарищей, потерпеть. «Нам бы только до Северного порта дойти. А там, брат, Арктика», — вспомнил он слова Носкова.

«Надо ему помочь, — думал Серов. — А если нет — уйти вместе с ним. Вдвоем будет легче».

Никому ничего не говоря, он бегом пустился к каюте капитана.

В каюте было все так же уютно. Стены и мебель, отделанные под красное дерево, мягко отражали свет. Но Геннадию сейчас все это казалось холодным, чужим.

— Зачем вы списали Носкова? Списывайте и меня с ним тогда! — выкрикнул Геннадий.

Капитан сидел в кресле и молчал.

— Я уйду с Носковым, дайте расчет! — горячился Геннадий.

— Вы… посоветовались об этом со своей матерью? Или с учительницей, которая просила боцмана и меня взять вас с собой? — спросил он холодно.

С силой уперся левым локтем в стол и оттолкнулся. Кресло, мягко скрипнув, повернулось.

Лицо капитана было холодное, чужое, и у Геннадия тревожно забилось сердце. «Мама! Как ей потом жить? И чем ей объяснишь свое бегство? А Антонина Петровна? Оказывается, она ходила к капитану просить. И вот она узнает, что он сбежал…»

— Вы плохой матрос, Серов, — сказал капитан гневно. — Вас требовали списать еще в Чернорецке. Я оставил вас потому, что матросский коллектив может сделать вас хорошим человеком. А Носков?.. Чему он вас научит? Водку пить!

— Он хороший человек! — запальчиво крикнул Геннадий. — Вы его как следует не знаете.

— Носков слабый человек. Хорош только тот, кто полезен делу, на кого можно положиться. Не до славы, до дела охочие люди нужны Арктике.

— Но…

— Матрос Серов, никаких но! Здесь командую я, — сурово сказал капитан, — и мои приказы не обсуждают!

«Теперь, наверно, за мной очередь», — уходя от капитана, подумал Геннадий.

…«Чайка» уже подошла к берегу. Косые, по-утреннему веселые лучи солнца золотили коричневую столетнюю деревянную церковь, новенькие жилые дома с синими окнами и низкие лиственницы вокруг них.

Матросы тоже с грустью смотрели, как затерялся на пристани Носков.

Маленький Юсуп Шадаев навалился грудью на барьер и шумно вздохнул.

— Жаль парня, — сказал он, не отрывая глаз от берега. — Так любит море и не может попасть туда.

— Как не может попасть? Он море, как свою каюту, знает, — заступился за товарища Геннадий.

— Знает от других! По книгам изучил.

— Он же так интересно рассказывал! — не сдавался Геннадий. — Как не побывал, если так говорит?

— Рассказывать он умеет. И мы его слушали, когда первый год плавали. А вот сам попасть не может. Обязательно начудит что-нибудь по дороге.

Все случившееся в этот день и особенно раскрытая тайна Носкова взволновали Геннадия. Но он не осудил товарища, не разочаровался в нем. Занимательно рассказывая о море, Носков никогда не говорил о себе, как участнике событий. За что же упрекать его? И Носков становился для Геннадия героем, героем своей большой несбыточной мечты. «Бросил бы он свою водку к черту, — подумал Геннадий, — и сбылась бы его мечта, открылись бы ему просторные морские дороги».

IV

С уходом на берег Носкова Гена загрустил. Не друживший раньше ни с кем, кроме Носкова, он теперь стал часто уединяться, подолгу просиживать где-нибудь в стороне.

Матросы старались развлечь его, как могли. Однажды Сергей Алферов повел Геннадия в машинное отделение, в котором тот до этого еще не был.

Генку удивило, что машин здесь не одна, а две главные, да еще мотор и запасной паровой двигатель. Вдоль главных машин бегают вахтенные с масленками.

— Ну, как тебе у нас? — спросил Сергей.

Геннадий глянул на открытые иллюминаторы, шумно работающие вентиляторы и неопределенно ответил:

— Ничего. Техника и светло. Но тут же спросил:

— А если бы остановить вентиляторы?

— Тогда бы ты поспешил уйти наверх.

— А вы?

— Нам нельзя. Мы возле техники, потому и иллюминаторы открыты, и вентиляторы работают.

Серов прошел вдоль машин по узким решетчатым лестницам и переходам, остановился в раздумье, потом долго смотрел в иллюминатор, за которым совсем близко серебрилась вода.

— Шел бы ты к нам, все же техника, — предложил Сергей.

— Я не собираюсь оставаться на корабле. А одну навигацию и на палубе не раскисну.

Поднявшись наверх, Геннадий сразу наткнулся на кока. Тот попросил:

— Зайди на минутку.

— В камбуз?

— Ну да, по душам поговорить надо.

— Не пойду, — наотрез отказался Геннадий, — говори здесь.

— Какой же тут разговор? Тут беспокойство одно. Кок придерживался правила, что в своем доме и стены помогают. Он взял Геннадия под руку и почти насильно втолкнул в камбуз. Он тут же выставил на оцинкованный стол противень с двумя крупными пухлыми кусками рыбного пирога.

— Угощайся. До ужина еще не скоро. — И, поглаживая большим и указательным пальцами короткую щеточку усов, испытующе смотрел на Серова.

Геннадий отодвинул противень и, отвечая коку таким же испытующим взглядом, спросил:

— Опять в помощники сватать хочешь?

— Да не сватать, а просить. Невмоготу мне одному. И человек мне в аккурат такой нужен.

Влияние фантазера Носкова на молодого матроса-первогодка кончилось, и поэтому кок был уверен, что ему легко удастся уломать Серова.

Он попытался взять его мягкой, задушевной откровенностью. А когда Геннадий и на это отрицательно качнул головой, тот попробовал подойти с другой стороны.

— Видел я, как тебя боцман заставил палубу тереть. Не легкое дело. На палубе всегда то под солнцем, то на ветру. А осень придет… Ночь сырая, долгая. Темнота — хоть глаз выколи. Про дождь да шторм и говорить нечего. Трудная жизнь палубного матроса.

— Зато воздух свежий, — равнодушно сказал Серов.

— Воздухом сыт не будешь, а у нас с тобой первая косточка. Соусы, подливки — сколько душе угодно. Понемногу напробуешься и сыт.

Во рту Геннадия будто что-то растаяло. Он бросил новый взгляд на пирог и проглотил слюну. Появилось желание протянуть руку. Чуть двинул локоть и замер. Отвел глаза на кока, увидел пытливый хитроватый взгляд и отошел к двери подальше от соблазна.

— Я ж только одну навигацию плаваю, — сказал он, как бы пресекая дальнейший разговор.

— Ну вот и хорошо, — ухватился за эту мысль кок. — Не все ли равно тебе, кем плавать одну навигацию.

Он подошел ближе и стал так, чтобы оттеснить Геннадия от двери.

— Я же тебя за навигацию так научу, что в городе в любой столовой возьмут. И не просто к плите. А поваром первой руки возьмут. Понимаешь?

Геннадий не понял и, нырнув под руку высокого кока, вышел из камбуза.

Зато кок понял, что помощника ему придется искать в другом месте.

Разговор в машинном отделении и на камбузе не рассеял тяжелого раздумья молодого матроса. Ему казалось, что и Сергей Алферов и кок очень назойливо стараются заменить собой для него Носкова.

Воспоминания о Носкове прибавили грусти. Даже запах чеснока теперь, казалось, был не таким уже неприятным. Он ушел в каюту и в таком тоскливом настроении написал письмо домой. Когда заклеил, подумал: «А где он его опустит в почтовый ящик? Разве в Верхотурье? До этого места нет ни одной пристани. Оттуда оно пойдет не меньше двух недель. А домой надо сообщить о себе как можно скорей. Мать, наверно, уже тревожится».

Положил письмо в чемодан и торопливо написал радиограмму.

Подымаясь в радиорубку, на минуту задержался на трапе. Навстречу теплоходу наплывали места необыкновенной суровой красоты. Высокие горы сжимали реку с двух сторон. И она не текла, а прорывалась между ними узким, но полноводным руслом. Тени высоких гор почти перекрывали реку, и поэтому казалось, что здесь круглые сутки не то раннее утро, не то поздний вечер.

Радист Саша Торопов, как и Геннадий, черноголовый и курчавый, был немного постарше и потому важничал перед Геннадием. На вопрос, когда дойдет радиограмма, он, беззаботно зевая, ответил, что не сегодня и, пожалуй, не завтра.

— Как же так? — удивился Геннадии. — Вы же каждый день работаете с Леногорском.

— Это было в другом месте, молодой человек. А сейчас мы находимся в полосе непрохождения, — важно пояснил радист.

— Что такое?

— Физику надо вспомнить, физику! Геннадий покраснел, попытался вспомнить из физики раздел радио, но ничего объясняющего причины непрохождения радиоволн не вспомнилось.

— И чему вас только учили! — покровительственно заметил радист и обеими руками взбил свои пышные кудряшки.

Но важничать долго было трудно, и он стал просто хорошим парнем и коротко рассказал Геннадию о принципе распространения радиоволн, о слое ависайдо и причинах непрохождения в отдельных местах.

Разговор с радистом взбодрил Геннадия. Тоскливость прошла. Когда он возвращался в каюту, навстречу ему попался всегда о чем-то думающий Юсуп Шадаев. Он шел чуть сутуля плечи и не остановился. «Вот хороший парень, — подумал Гена о Юсупе. — И не навязывается с уговорами».

И эта ненавязчивость, и прямой, даже немного грубоватый разговор делали Юсупа в глазах Геннадия достойным уважения, похожего на то, которое он все еше продолжал питать к Носкову.

V

Было еще устье Лены. Справа невысокий голый берег с низкой желто-зеленой растительностью, слева тянулись два длинных и плоских острова, над которыми стаями носились чайки.

И свободные от пахты, и вахтенные верхней палубы собрались на баке, будто главное сейчас дли корабля это всем смотреть вперед. А впереди уже размашисто катились зеленовато-желтые длинные волны.

— Край моря, — сказал боцман.

Через несколько минут все почувствовали, что перешли этот край моря. Теплоход стало заметно покачивать, густо пахнуло морской солью. Впереди только вода. И небо. В небе одно большое солнце. В воде оно рождает тысячи подвижных маленьких солнц. Морская волна… Первая волна в моей жизни — ни к кому не обращаясь, громко сказал Геннадий.

— Это не волны это легкая зыбь. Настоящая волна, парень еше впереди, — заметил Иван Демидович.

Над теплоходом появились чайки, покружились и с веселым криком полетели вперед. Крылатые лоцманы вели в свою бухту первый в эту навигацию караван.

Обогнув сначала широкий мыс, потом второй, чуть уже и длиннее, «Полярный» втянул весь караван через узкий проход в обширную, совсем тихую бухту. Она напоминала большой графин с узким горлом.

Да и некий Северный порт, о котором Геннадии знал по урокам географии и рассказов моряков, был густо застроен и плотно населен. Ближе к морю тянулись длинные причалы и склады. Дальше, кольцом вдоль порта, многочисленные жилые постройки, электростанция, маленький завод. Вдали распарывали небо мачты большого полярного радиоцентра. С северо-востока большие горы защищали порт от зимних ветров. Поэтому в Северном порту зимние пурги слабее, чем в любом другом месте северного побережья — от Мурманска до Чукотки…Вот она, Арктика!

Геннадии почувствовал глубокое волнение, которое захватывало дух и от которого странно слабели ноги. Он был бесконечно благодарен боцману и капитану, что помогли ему попасть в этот суровый романтический край.

Но что его ждет там, в бескрайнем просторе холодного океана? Может, что-нибудь особенное, предназначенное совершить только ему. И может, то, что совершит он здесь, наполнит постоянной радостью всю его жизнь.

Вдоль бортов стояли и так же зачарованно смотрели на берег товарищи.

«Может, и у них такие же мысли», — подумал Геннадий, и оттого они стали ему как-то роднее, понятнее. Он вспомнил Носкова и искренне пожалел, что его нет рядом. Влюбленный в Арктику, он из-за душевной слабости так и не мог пробиться к своей мечте.

Прогрохотав в клюзах, упал в воду якорь, за ним второй. Рейс окончен, можно съехать на берег. Первый раз на морской берег.

Подошел Сергей Алферов и сказал, радостно улыбаясь:

— Видишь, Столовая гора без туманной шапки? Быть хорошей погоде.

— Почему Столовая? — спросил Гена, тоже не скрывая своей радости.

— В каждом порту есть гора, которую называют «Столовая». — Даже в Кейптауне.

— Где, где? — не понял Геннадий.

— Порт такой в Южной Африке.

И лицо у него стало совсем веселым.

— А ты туда плавал?

— Нет, что ты! По книгам знаю. Советские корабли и там ходят. Но, может, придется и мне… Знаешь, мне везде хочется побывать, все увидеть…

Сергей облокотился на борт. Так ему лучше. Он кажется меньше ростом.

Слова Сергея еще раз напомнили Геннадию о Носкове и его мечте. И Геннадий подумал, что Алферов, не в пример Носкову, обязательно добьется своего, побывает во всех морях. Увидит он и далекий порт Кейптаун. Такому все удается.

А он сам? На что он способен?

Пока портовики обрабатывали караван, команда «Полярного» имела много времени для отдыха.

Антон Сахно, Юсуп Шадаев, Сергей Алферов и Геннадий несколько раз уходили далеко за порт, в тундру. Каменистые склоны гор слабо зеленели. В одном месте они остановились возле посеревшей ноздреватой полоски нестаявшего снега.

— Холодная земля! — сказал Антон и шагнул на сугроб.

Изъеденный ветрами и незакатным летним солнцем зернистый снег хрупко оседал под ногами.

— Холодная, а кругом жизнь, — возразил Сергей.

— Какая там жизнь! Бедность одна. Ни одной лесники.

— В степи тоже леса нет.

— Там зато трава, цветы.

— А тут разве цветов нет?

Сергей отыскал и стал срывать редкие незабудки.

— Вот, гляди! Только их сейчас мало. Говорят, они цветут раньше, сразу как растает снег.

Полоса снега была обведена каймой мокрой земли, а рядом с ней, у самого края, тихо покачивались желтые венчики полярных маков.

— Вот еще и маки, — горячился Сергей. — Земля, она хоть и холодная, а своя, русская. Сколько русских людей высаживалось здесь с моря! Челюскин, Василий и Мария Прончищевы, Харитон и Димитрий Лаптевы, Толь и Шмидт. Вот еще четверо нас пришло. Может, оттого теплей и еще радостней на этой земле станет.

Внизу лежал поселок, почти город, блестя тесовыми крышами. Над трубами электростанции и завода клубились дымки, поднимались вверх, быстро таяли в совершенно прозрачном воздухе. В заливе дремали баржи, теплоход «Полярный», две крупные шхуны. Неторопливо ползали катера.

А за молом, за узкой стрелкой полуострова Русанова расстилалось море — зеленое до самого горизонта. Оттуда, из-за Караульных Камней, вырвался маленький желтый катер. Волна открытого моря старалась положить его то на один, то на другой борт. Но он, как игрушечный ванька-встанька, немедленно становился вертикально. Катер ворвался в бухту. На тихой воде он сам образовывал волны, которые узкими усиками разбегались за его кормой.

Геннадий нарвал букет полярных цветов. «Пошлю их маме, — решил он. — Пусть порадуется». Обнюхал их со всех сторон и уверенно сказал:

— Морским ветром пахнут.

— Ничем они не пахнут, — заметил Антон. — Тут морем и без них пахнет. А цветы здесь совсем без запаха.

— А без фантазии ты человек, Антон, — упрекнул его Сергей. — Ну и пусть без запаха. Зато яркие, солнца в них много.

— Вот яркие — это правда, — спокойно согласился Антон. — Солнца в них точно много.

…Когда они спустились вниз, катер уже стоял у причала. С него сошла девушка, что-то крикнула оставшемуся старшине и, махнув рукой, торопливо пошла к тянувшейся вдоль причала дороге.

— Ой, ребята, это же Зоя! — крикнул Юсуп и, не оглядываясь, заспешил ей навстречу.

Остальные последовали за ним. Хотя Сергей Алферов постоянно старался казаться ниже, сейчас он, незаметно для самого себя, выпрямился во весь свой рост. Антон Сахно на ходу несколько раз поправлял затейливую прическу.

Девушка была одета в морскую форму: аккуратную, в меру длинную юбку и черный двубортный пиджак с ярко начищенными морскими пуговицами с якорями. Из-под пиджака выглядывала беленькая блузка. Пышные каштановые волосы недлинно подрезаны и концами едва касаются ворота пиджака; пухлые щеки на круглом лице девушки загорели. Но и через плотный загар пробивался здоровый румянец.

— Здравствуй, Зоенька! — первым приветствовал ее Юсуп. — Здравствуй, полярница!

— О-о, южане! — заметно обрадовалась им Зоя. — Я не думала, что все нынче придете.

— Что вы! Как можно было так думать! Мы же кадровые матросы, — заверил ее Сергей.

— А вы новенький? — спросила она Геннадия и сама подала ему руку.

— Так точно! — чтобы преодолеть свое постоянное смущение, чеканно ответил Геннадий. И неожиданно для себя и ребят левой рукой подал Зое букет цветов.

Щеки девушки зарумянились еще пуще. Она приняла цветы, но, немного смущенная, тихо сказала:

— Незнакомой девушке цветы?

— А это от всех нас, — нашелся Геннадий.

Сделано это было к месту, без фальши, и все заулыбались. В эту минуту каждый подумал, что так оно и есть: они собрали для Зои букет и передать его поручили новому матросу, чтобы был верный повод познакомить их.

Зоя поднесла к лицу цветы и спрятала за ними округленный с ямочкой посредине подбородок. Из-за цветов Геннадий видел теперь только ее острый, чуть вздернутый нос, большие голубые глаза и широкий загорелый лоб. «Очень хорошая, — подумал он. — Если б сфотографировать ее сейчас».

— Вы и нынче плаваете, Зоенька? — спросил Антон.

— Плаваю, а как же? Такая судьба наша моряцкая. На днях уходим к Тюленьим островам.

Ребята снова повернули за ней в поселок и проводили ее до самого дома.

— Кто она? — спросил на обратном пути Геннадий.

— Зоя Карпова, радистка, со шхуны «Заря», — мечтательно ответил Антон. — Это девушка! И ростом невеличка, и годами нестара, а в море плавает, как рыбка.

— Она здесь выросла, — сказал Сергей. — Мы в прошлом году вместе снимали с мели пароход «Дельфин».

Уже на теплоходе Геннадий снова вспомнил девушку со шхуны «Заря» и долго думал о ней и о себе: «Первый раз в жизни сделал подарок девушке, и то отдал то, что предназначалось матери».

На третьи сутки рано утром к теплоходу, легонько урча, подошел желтый портовый катер.

На палубу поднялся начальник порта, маленький круглолобый и неожиданно стремительный человек. Он не шел по палубе, а катился, и за ним, шумя, летели полы тонкого черного плаща.

Капитан встретил его на палубе.

Находившемуся на вахте Геннадию удалось слышать весь разговор.

Начальник порта стоял перед капитаном, высоко запрокинув голову, будто глядя на мачту. Капитан был высоким человеком и сейчас, из деликатности, старался как-то сжаться, чтобы казаться меньше.

— Чем вы нас обрадуете?

— Вы, наверно, видели в заливе Черского полузатонувшую баржу? — заторопился начальник порта.

— Да уж как не видеть…

— Мешает? Верно?

— Как прыщ на глазу, — согласился капитан. — Большой караван не каждый теперь провести может.

— На вас-то мы, положим, надеялись, — польстил ему начальник. — А теперь надо срочно убирать.

— В добрый час. Великое дело совершите.

— Вот я потому и приехал к вам.

— Разве на это требуется мое разрешение? — удивился капитан.

— Нет, разрешения достаточно моего, — немного смутился начальник порта. — А только без вас нам баржи не поднять.

— Но что я могу сделать?

— Что всегда делают. Откачать воду, поднять и привести в порт.

— Да я же не Эпрон!

— У нас в порту, Сергей Петрович, тоже нет команды Эпрона. Да и вообще в порту сейчас нет ни одного свободного буксира. Все в расходе. А вслед за вами идут караваны пароходов «Алдан», «Пятилетка».

Капитан выпрямился и стоял высокий и молчаливый. Начальник порта отошел немного назад. Так ему легче было смотреть на высокого капитана снизу вверх:

— Сергей Петрович, да вам и работы только на два часа. Пробоину мы заделали, осталось лишь воду выкачать, а баржа сама всплывет.

Разговор заинтересовал Геннадия. Он решил подойти ближе, но было уже поздно.

— Хорошо! — согласился капитан. — Через час пойдем в залив Черского.

Такое решение капитана разочаровало молодого моряка. Кораблю плыть бы в просторы океана, к бело кромке вечных льдов, открывать неизученные земли А тут поднимай баржу почти у самого берега! Да это легко могли бы сделать морские чернорабочие — портовые буксиры.

Начальник порта поблагодарил капитана и уехал на берег, но через полчаса снова вернулся на теплоход. А ровно через час «Полярный» выскользнул из бухты двинулся в залив.

Не имея на буксире тяжелого каравана, теплоход шел быстро. В безветрии лениво летали чайки, не обращавшие внимания на одинокое судно. Но вымпел г флагштоке быстро идущего корабля трепетал и бился, будто для него одного дул свежий ветер. Берег торопливо уходил назад, и только дальние горы, казалось, шли вслед за кораблем.

Через полтора часа подошли к полузатонувшей бар же. Она, видно, шла в небольшом караване последней. При неумелом развороте всего каравана се сильно понесло на берег и ударило о подводные камни. Получив пробоину, баржа затонула. Из воды торчали только надстройка, совсем невысокая бортовая кромка и палуба.

«Полярный» осторожно стал рядом. Капитан вместе с начальником порта обследовал баржу.

Капитан приказал Геннадию и Антону Сахно вскрыть палубу баржи, а мотористы под командой Сергея Алферова перебросили в трюм баржи широкие водоотливные трубы.

Прошло еще двое суток. Матросы обедали.

— Ну вот, братки, и конец ожиданиям. Погрузка закончена, через час пойдем набирать воду и — в море.

Боцман с маху выпил стакан компота, вытер ладонью широкие седые усы. Компот он не любил и пил, чтобы не нарушать порядка за столом, как пьют горькое лекарство.

К удивлению матросов, кок ловко подставил ему второй стакан. Боцман так же привычно схватил его и поднес к губам. Сделав один глоток, он опомнился, поставил стакан на стол и зло глянул на кока.

— Ты что это, забыл, что ли?

— Иван Демидович, — невинно заговорил кок, — ну, как я его обратно по трапу понесу? Расплескаю.

— А ты боишься расплескать?

Он открыл иллюминатор и выплеснул остаток компота за борт.

— На, неси. Теперь не расплещешь. И больше чтоб у меня без этих штучек. Понятно?

Кок, щурясь, потрогал свои короткие черные усы, забрал порожнюю посуду и, посмеиваясь, понес в камбуз.

Расстроенный боцман, чуть покачивая крутыми плечами, ушел велел за ним.

Через час теплоход вышел из бухты и направился в устье Лены набрать пресной воды.

Был поздний час. Солнце светило теперь не так, как в середине дня, — бледнее. Море казалось уже не голубым и не синим, а золотистым.

Гористый берег тоже чуть золотился. Над бухтой летали веселые белые чайки. Освещенные неяркими лучами, они казались розовыми.

Теплоход прошел залив, в котором поднимали баржу, и углубился далеко в устье реки. Взяли пробу воды. Она была пресная, приятная на вкус. Боцман велел Геннадию отнести пробы врачу и капитану.

Врач посмотрел стакан на свет, выпил половину, подождал и допил остатки.

— Приятная, мягкая водица. Благословляю.

— Очень хорошо, набирайте здесь! — приказал капитан.

Грохоча цепью, в воду шлепнулся якорь, за ним второй.

В машинном отделении тонко запели моторы. Речная вода по широким трубам хлынула в танки — особые отсеки, специально для питьевой воды.

За набором воды наблюдал боцман. Он не спеша ходил по палубе, иногда озадаченно поглядывал за борт, потом справлялся, как идут дела в машинном отделении.

— Хорошо идут, — бойко отвечал снизу один из мотористов.

Боцман удовлетворенно качал головой и продолжал ходить по палубе, заложив за спину руки. Он был невысокого роста. Но когда Геннадий подходил к нему близко, ему становилось обидно: как много еще нужно расти до боцмана.

— Серов! — позвал боцман. — Я уйду по своим делам, так ты тут за меня посмотри. Может, из машинного что крикнут, духом сообщить.

— Есть духом сообщить! — не очень бойко отозвался Геннадий: вахта не его, и он хотел уйти в каюту.

Боцман ушел, Гена остался один. Кругом тишина. Вода беззвучно обтекала пароход по бортам. Чуть дышала главная машина, тонко пели моторы, качающие воду.

Там, где только что проходил боцман, теперь дежурил Геннадий. Он невольно подражал боцману: ходил медленно, заложив руки за спину, и в такт шагам раскачивал плечами. Здесь было тише, чем в море. Даже чайки летали без крика, будто сонные.

Подошел к борту, долго глядел на воду, у теплохода светлую, а дальше белесую и только местами чуть синюю.

От кормы, вдоль борта, по воде двигалось небольшое масляное пятно. Метрах в трех от него плыли две серые щепки. Они дошли до носа теплохода, чуть покрутились у якорных цепей и поплыли дальше, вверх по реке.

— Ну, как дела, Серов? — услышал он за спиной голос боцмана.

— Все в порядке, Иван Демидович, — рапортовал он, забыв о масляном пятне и плывущих щепках.

Порт исчез из виду как-то сразу. И только мачты стоявшей за мысом ближе к морю радиостанции еще долго маячили на фоне светлого неба.

Целые сутки шли в виду берега, то гористого, то низкого. Иногда попадались мелкие прибрежные острова. Над ними летели гуси, утки.

Потом подались мористее. Исчезла за горизонтом земля. С моря потянуло свежим ветром, с востока небо затягивалось тонкими облаками. Прощально покричав, улетели на берег последние провожатые — чайки. В море стало пустынно и серо.

…Отстояв вахту, Геннадий снова вышел на палубу. Он проводил теперь на ней почти все свободное время, забывая о каюте.

Они идут в настоящую Арктику, где только море и льды.

В память пришел рассказ Носкова о потерянном острове, и он подолгу и пристально оглядывал горизонт — не появится ли где земля.

Горизонт впереди раздвигался все шире и шире, но пытливые глаза молодого матроса не встречали ни од-1 пой заметной точки. А уйти нельзя. Хочется самому увидеть появление первых льдов, тюленей, а может быть, и неизвестный, пусть совсем маленький, остров.

Мимо, поправляя широкие усы, с бельем под мышкой валкой походкой старого моряка прошел боцман и скрылся за дверью душевой.

Из большого кубрика, служившего и столовой, и красным уголком, доносилась тихая песня матросов. На верхнем мостике, ощупывая через бинокль горизонт, нес вахту старший помощник капитана Кривошеин.

Оглядев море, старпом спустился по трапу и скрылся в закрытой рубке.

Через двадцать минут дверь душевой с шумом открылась, и оттуда выскочил весь в мыльной пене боцман.

— Эй, в машине!

— Есть в машине! — донесся голос вахтенного помощника механика.

— Почему воду из-за борта даете?

— Что вы, Иван Демидович, сам только что переключил новый танк.

— Из-за борта, говорю, соленая! — кричал намыленный боцман.

— Сейчас еще проверю, — чуть слышно сказал снизу вахтенный. Мокрый боцман топтался на палубе, на холодном ветру и крепко жмурил глаза, чтобы их не разъедала мыльная пена.

Геннадий подошел ближе. Услышав шаги, боцман, не открывая глаз, спросил:

— Кто тут? Ты, Серов? А ну-ка, слетай в душевую, принеси полотенце.

Геннадий принес полотенце. Боцман старательно вытер лицо, волосы. Мыльная пена осталась на полотенце. По волосы, склеенные соленой водой, лежали некрасивыми, грубыми прядями.

Иван Демидович пошел в душевую и вернулся оттуда одетым.

Из машинного отделения бегом поднимался по лестнице вахтенный помощник механика.

— Ну, что? — сердито спросил боцман.

— Надо доложить капитану, — переводя дыхание, сказал вахтенный. — В танках соленая вода.

Боцман от изумления выронил полотенце. Ветер подхватил его и понес к фальшборту.

— Может, пробоина? — хрипло сказал он.

— Нет, во всех танках, я проверил. Пресная вода кончилась.

Корабль стало раскачивать сильнее. В снастях натужно гудел ветер.

— Как же так? — недоумевал боцман. — Я же сам пробовал, вода была пресная.

— Разумеется. И врач пил, и капитану в каюту носили, — подтвердил помощник механика.

— Я сам пойду доложу капитану. Моя тут вина, и мне ответ держать. Недоглядел, старый дурак.

Застегнув китель, боцман тяжелой походкой убитого горем человека пошел на капитанский мостик.

Геннадий подобрал полотенце и на расстоянии пошел за ним.

На мостике капитана не оказалось. Он стоял на баке и о чем-то беседовал со старшим механиком Тауровым, легонько попыхивая дымком из трубки.

Ветер крепчал. Море уже кипело до самого горизонта. Мутные валы с узкими пенными гребнями сердито кидались на корабль.

Но теплоход слегка наклонялся, как это делает бык, идя на бой с соперником, и вдруг разрезал водяной вал пополам. И вода, потеряв ударную силу, с шумом уходила вдоль бортов за корму.

Капитан же совершенно не обращал внимания ни на ветер, ни на волны и даже на залетавшие на палубу соленые брызги. Море, сердитый ветер, крутые волны были для него обыденной жизнью многих лет. Так люди на суше часто не обращают внимания на шум деревьев, бегущие тени мимолетных облаков или звон комаров в воздухе.

— Сергей Петрович, беда, — обратился к нему боцман.

— Пока ничего не вижу.

Боцман доложил о несчастье. Он говорил торопливо, срывающимся голосом. Видно, и в его долгой морской жизни еще не случалось подобного.

— Ведь мы все пробовали: и врач, и я, и матросы. Вода была пресная.

— Знаю, и я пробовал, — сказал капитан, вынул изо рта трубку, зажал ее в кулак и чубуком вперед ткнул ее в грудь боцмана.

Тот стоял не шевелясь.

— Мы с вами не первый год плаваем, как же вы проследили, боцман?

— Об этом вся команда знает. Боцман, старый пень, проморгал.

Серову стало жарко, словно его облили кипятком. Потоптавшись у порога, он молча ушел из рубки.

«Боцман проморгал…» — шептал про себя Геннадий.

Перед ужином Геннадий вышел на палубу. На корме толпились матросы, и он поспешил туда. Из-за спин товарищей ничего не было видно.

— Что стряслось? — спросил он сразу всех.

— Ку-улик, — не поворачиваясь, как всегда спокойно, ответил Юсуп.

— Кулик? Как его занесло сюда? — И Геннадий стал проталкиваться вперед.

Юсуп потеснился, освободив ему место рядом, и уже потом шепотом добавил:

— Видно, ветром голову закружило. Забрал далеко в море, а тут корабль увидел… Вот и сел на попутный транспорт.

— Плохие мы попутчики, — негромко возразил Антон. — Увезем далеко в море, и не добраться ему до берега.

— Что ему берег? Пусть с нами плывет. — Юсуп осторожно уселся на кнехте и, по-детски полуоткрыв губы, не сводил глаз с птицы.

Сам кулик пристально наблюдал радужными глазами за каждым движением матросов. Заметив, что люди не придвигаются к нему больше ни на шаг, он успокоился и, осмелев, клюнул своим длинным, как шило, носом блестящую шляпку сначала одного, потом другого гвоздя в досках палубы.

— Замучаем мы его тут своим любопытством, — пожалел кулика Антон. — Ему и поесть некогда будет. Только на нас и оглядывайся.

— Да, ему лучше улететь, — отступая назад, сказал Сергей. Кулик — птица прибрежная, но не водоплавающая. Ноги длинные, а без перепонок. В море и утонуть может.

Юсуп тоже подался назад вслед за Сергеем.

— Ладно, пусть летит. А то еще виноваты будем. — И, признавая высокий авторитет Сергея в птичьих делах, обратился к нему за советом: —Может, сейчас вспугнуть его, пока в море далеко не ушли?

Сергей глянул на осмелевшую птицу и возразил:

— Не надо, дай отдохнуть. Когда нужно, сам улетит.

Позвали ужинать, и все направились в кубрик. Шедший позади всех Геннадий оглянулся. Кулик храбро обследовал уже ту часть палубы, где только что толпились матросы.

…Ужинали молча. Стол почти пустовал. На нем не было тарелок, полных хлеба.

— И что такое случилось? Нет воды, а норму установили на хлеб, — сказал кто-то вполголоса.

— Хлеб можно печь только на пресной воде, — сердито ответил кок. — Значит, и его экономить надо.

Суп многие попробовали и отказались есть. Остальные, насилуя себя, съели по нескольку ложек, но потом также оставили тарелки. Кок унес все обратно, на камбуз. К чаю были поданы переполненные сахарницы. Сахару клали по полстакана, но он так и не мог полностью убить соленую горечь морской воды.

Дальше стало еще хуже. Путь до реки Великой «Полярный» едва одолел в двое суток. Меняющийся штормовой ветер, высокие водяные валы трепали теплоход, гасили скорость, сбивали с курса.

Команда питалась главным образом мясными, рыбными и фруктовыми консервами. От этого еще больше хотелось пить. Помощник кока, молодой якут, уже с трудом ходил по палубе, с посовевшими глазами, часто хватаясь рукой то за голову, то за грудь. Его укачивало.

Остановились у бара на почтительном расстоянии, опасаясь, чтобы не выбросило на мелководье.

Сразу же откуда-то взялись два тюленя. Они были похожи на плывущих собак, только круглоголовые. Сделав несколько кругов возле теплохода, звери исчезли.

Антон Сахно спустился в каюту и принес баян.

Ветер сносил звуки баяна за корму, и Антону приходилось жать на все басы. Музыка снова привлекла тюленей, и они долго кружились на волнах возле судна.

Пришел радист с горькой вестью. Плоскодонные колесные пароходы на Великой радировали, что не могут войти в море из-за шторма. Через день сверху придет винтовой пароход «Лена», он и доставит воду.

Баян замолк. Поиграли и исчезли разочарованные тюлени.

— Сколько же нам еще придется быть без воды? — спросил Геннадий радиста.

— Сколько придется, столько и будем, — хмуро ответил радист и ушел к себе.

Капитан прочитал радиограмму команде. Помолчал, ожидая, что скажут матросы. Но ни от кого не услышал горькой жалобы. Некоторые пытались улыбаться, словно полученная весть вовсе не была тревожной, но веселых улыбок не получилось. Они были неясными, вялыми и быстро гасли.

Капитан пошарил глазами группу матросов.

— Кок!

— Есть капитан! — громко отозвался кок и, поправив белый колпак, выступил вперед.

— Уменьшить норму хлеба до четырехсот граммов.

— Есть уменьшить норму хлеба! — не по-уставному, скучно ответил кок.

У всех вырвался тяжелый вздох и замер.

— И еще… Постарайтесь приготовить что-нибудь сносное и на этой воде.

— Старался, Сергей Петрович, много раз старался.

— Постарайтесь еще столько раз, но сделайте. — И, повернувшись в другую сторону, позвал: — Доктор!

— Есть! — односложно отозвался судовой врач, пожилой человек с широким пухлым лицом. Даже в шторм он ходил без фуражки, хотя голова у него была почти голая, только с висков чуть прикрытая легким пушком.

— Чем вы можете помочь команде? Тот удивленно развел руками:

— Я не могу сделать морскую воду пресной, Сергей Петрович.

— Верно, этого вам не сделать, — повысил голос капитан. — У вас есть на медпункте вода?

— Тринадцать литров дистиллированной воды.

— Два литра оставьте себе, а одиннадцать раздайте команде. Понятно?

— Слушаюсь! — немного взбодренный резким разговором с капитаном, сказал врач.

Возвращаясь в каюту, Геннадий зашел на корму, чтобы посмотреть на кулика. На этот раз при виде матроса отдохнувший кулик сразу выпорхнул за борт и низко над водой полетел в сторону берега.

«Знает дорогу, шельма», — подумал Геннадий и искренне порадовался за одинокую птицу.

Свою порцию дистиллированной воды Геннадий получил после вахты.

Доктор посоветовал пить воду маленькими глотками, и он пил ее медленно сквозь полусомкнутые губы. Ему казалось, что у воды привкус меда. Ее едва хватило, чтобы смочить пересохший рот.

С тоскующим желудком он шел мимо камбуза. Отсюда всегда пахло вкусным борщом, котлетами, румяными пирожками.

Но в эти дни в камбузе было тихо, и он прошел мимо, даже не взглянув на знакомую дверь.

— Эй, Серов! — окликнул его кок. — Зайди! Геннадий нехотя зашел в камбуз.

На длинном, обитом белым железом столе стояли три стакана. Каждый наполовину налит красной жидкостью.

— Ну-ка, попробуй! — пододвинул он один стакан. Геннадий осторожно потянул жидкость.

— Сухофрукты?

— Да. Компот из кураги, — сказал кок. — Вкусно?

— Нет, соленый, не станут пить.

— Попробуй другой. Второй оказался приятнее.

— Такой ничего, терпеть можно. — И он отпил еще глоток.

— А этот? — кок пододвинул третий стакан.

— Ой, этот совсем не горький!

— Ну вот, таким сегодня и будем кормить команду. У Геннадия не хватило сил поставить недопитый третий стакан на стол. Он так и стоял с поднятым стаканом, нерешительно поглядывая на кока.

Тот понял его мысли и, лукаво потеребив свои короткие усы, разрешил:

— Пей до дна!

Залпом выпив компот, Гена вдруг, расхрабрившись, опрокинул в рот содержимое и второго стакана.

— Молодец! — похвалил кок. — А теперь поработай со мной. Мой помощник слег, на него нет надежды. Будем вместе растирать курагу.

В этот день Геннадию пришлось выстоять дополнительную вахту в камбузе, зато вечером все ели сносный компот, хотя он и был приготовлен из соленой воды.

— Что, опять компот? — удивился боцман.

— Да вы покушайте, понравится, — сказал кок.

— Пейте, Иван Демидович, очень вкусно, — попросил Геннадий.

Боцман сделал глоток, потом другой и вдруг начал торопливо пить мелкими глотками.

— А ну-ка еще один, можно?

— Маловато у нас теперь, — притворно жаловался кок, — но для вас всегда найдется.

Боцман первым закончил ужин и торопливо вышел из столовой. Он чувствовал себя неловко перед командой и старался забыться за каким-нибудь делом.

В столовой сразу же начался злой разговор о нем.

— Проморгал, старая кочерыжка.

— Вся команда из-за него мучается. Геннадию стало не по себе.

Лица у матросов исхудалые, морщинистые. У каждого синие круги под глазами. Полуголодные, без воды, в шторм, они исправно держат свою вахту. Да, они имеют право сердиться на виновника их беды.

Теплоход качало, по столу ерзали стаканы, из носка чайника при каждом крене выплескивалась вода.

Геннадий пытался собрать стаканы, поставить их посредине стола, но у него от волнения дрожали руки. Непослушные стаканы ускользали из-под пальцев.

Сутуля плечи, как боцман, он молча вышел из столовой.

«Ну, почему, почему я такой? — с горечью думал Геннадий. — В школе все было хорошо. Там я не боялся говорить правду и о друзьях и о себе. А тут? Почему? Может быть, там были ребята, друзья, а тут взрослые?

И все они разные: одни добродушные, мягкие в словах, другие сухи в разговоре и раздражительны».

На палубе было холодно. В проходах и в надстройках бился пронзительный ветер. Через борт летели соленые брызги и хлопья пены.

Иногда теплоход ложился на борт особенно круто, тогда под кормой оглушительно завывали в воздухе обнажившиеся правый или левый винты.

Без бушлата, в одной робе Геннадий обошел всю палубу и нигде не мог остановиться. Поднялся на мостик к штурвальной рубке. Здесь было еще прохладней. Ветер свирепствовал, море кипело.

К горлу Геннадия подкатил теплый горький комок.

— Ты что, Серов? — раздался сзади голос капитана. Геннадий испуганно повернулся к нему.

Снова задрожал подбородок.

— Зачем, зачем они ругают боцмана? Не он, а я виноват во всем.

Волнуясь и спеша, Геннадий рассказал капитану, как видел плывущие по реке щепки — верный признак начавшегося прилива — и никому не сказал об этом.

Капитан слушал молча.

Стоять на одном месте в шторм труднее, чем ходить. Когда волны поднимали судно, казалось, поднимались и они. Когда же теплоход сползал с волны вниз, палуба уходила из-под ног.

— На судне за все и больше всех в ответе капитан. В этом деле мы виноваты все, а я особенно. У моря есть много своих законов, Серов. И все — от капитана до рядового матроса — должны познавать их. Море не терпит людской беспечности и зло мстит за это.

Капитан круто повернулся и пошел в рубку. «Не легко и ему, — глядя вслед капитану, подумал Геннадий, — даже согнулся…»

Суровый разговор капитана не огорчил Геннадия.

На душе стало легко, как бывает легко человеку, сбросившему непомерную ношу.

Он спустился в каюту, машинально открыл иллюминатор, сел на стол, стал смотреть на встречные волны.

Труд матроса уже перестал быть ему в тягость. Разговоры с Юсупом научили его еще больше уважать товарищей. И сам он чувствовал, что в матросском коллективе он теперь не лишний.

Ветер занес соленые брызги, и Геннадий не утер их. Что-то особенное, большое и радостное пришло сейчас к нему. Вот он и на Севере. Сейчас шторм. На него бегут волны, и летят в лицо брызги холодной морской воды.

Кто из молодых моряков не чувствовал такого подъема, ощутив на губах брызги соленой воды в первом шторме!

— Вот шторм, а мне не страшно, — шепчет Геннадий.

Мелкие прозрачные капли морской воды висят у него на бровях, на лбу, скатываются по пухлым щекам. Корабль клонится носом ниже, волны встают выше, гуще летят в иллюминатор брызги.

Что ж, пусть! На то море, на то Арктика. Будет что вспомнить, когда он вернется в Леногорск.

Чуть перевалившись с боку на бок, «Полярный» глубоко зарылся в волну. Перед глазами матроса встала почти черная плотная завеса.

Правая рука Геннадия сама вскинулась к тяжелой бронзовой раме, чтобы закрыть иллюминатор, но было уже поздно. Широкий фонтан воды с большой силой ударил его в висок. Геннадий кубарем свалился на пол, на несколько секунд потеряв сознание.

Придя в себя, он увидел, что стоит на четвереньках. Ноги почти по колено и руки до локтей находятся в воде. Перед лицом плавали смытые со стола ручка, карандаш, трубка боцмана и коробка с табаком.

Выпрямился, глянул в иллюминатор. Волны были уже меньшей высоты, но продолжали лететь брызги. Геннадий наглухо закрыл иллюминатор.

Вода проникла под неплотную переборку в следующей по борту каюте. Там кто-то испуганно закричал:

— Вода! Вода!

Кричавший хлопнул дверью и, громко стуча башмаками, побежал по наклонному коридору вдоль кают.

Геннадий, еще не успевший толком во всем разобраться, услышал, как вверх к носовым каютам уже бежали люди.

Он рывком открыл дверь и выскочил в коридор. За ним следом хлынула через порог вода и валом покатилась по узкому коридору, навстречу бегущей команде.

Все в замешательстве остановились и закричали:

— Вода! В каютах по носу вода!

Прибежавший с верхней палубы боцман увлек матросов за собой, и они, разбрызгивая воду, снова бросились к носовым каютам.

— Что случилось? — спросил боцман, остановившись возле прислонившегося к стенке Геннадия.

— Ничего, — чуть слышно сказал Геннадий, — это я все натворил. В иллюминатор вода хлестнула.

Дальше о Геннадии говорили в каюте капитана.

— Не привьется он у нас, растерянный какой-то, — говорил старший помощник. — Может, когда вернемся, высадим в порту? Пусть с другими пароходами отправляется в Леногорск.

— Что думает боцман? — спросил капитан. Старик поскучнел лицом.

— Жалко парня. В делах он исправный, вот только неудачи с ним такие. Тогда с бычком… сейчас иллюминатор в шторм открыл…

— Это не все. Была у него и третья неудача, — сказал капитан, — может, самая большая в его жизни.

Он встал и снова, роняя дымок из трубки, заходил по маленькой каюте.

— Впрочем, он мне нравится. Сегодня перед случаем с иллюминатором он навсегда в себе труса подавил. А что на него в один рейс столько бед свалилось — может, к лучшему, на дальнейшее меньше останется.

— У нас в родне один я моряк, — уже с надеждой сказал боцман, — хотелось смену подготовить.

— Хорошая мысль, боцман, — поддержал капитан, энергично махнул рукой, и трубка оставила в воздухе целую дюжину мелких синих колец. — К тому же Серов не подвержен морской болезни. А нам вовсе не безразлично, кто будет вместе с нами да и после нас. Подходящий он нам. Пожалуй, стоит над ним поработать.

— Попробуем поработать, — не очень охотно согласился старший помощник.

Однако под конец капитан все же предложил перевести Серова из каюты боцмана в общую матросскую каюту на освободившуюся койку Носкова.

— Жизнь со старшими матросами пойдет ему на пользу. Они его коллективизму и смелости больше нас научат.

На утро кок принес команде только по одному стакану компота.

— Что так мало? — спросил Алферов. — Не гуляем, вахту стоим.

Иван Демидович, уже успевший опорожнить свой стакан, тоже вопросительно смотрел на кока.

— И жидковат вроде компот сегодня, — сказал Юсуп. — Кислоты маловато, соль переборола.

Кок безнадежно развел руками.

— Весь компот. На обед последнюю закладку оставил.

Матросы приуныли и молча разбрелись по своим каютам.

Наверху было слышно, как гремела за бортом вода, гудел в такелаже ветер. А внизу, в коридорах, в каютах, стояла тишина. Казалось, что корабль обезлюдел и, никем не управляемый, идет навстречу волнам.

Перед обедом вахтенный матрос кубарем скатился с верхней палубы.

— Идут! Идут! — кричал он, заглядывая в каждую каюту.

Все понимали, кто может идти к ним в такой трудный час, и кинулись на палубу.

С юга на горизонте появились силуэты речных судов. Предводимые винтовым пароходом «Лена», они смело вышли в море. Шли группой, чтобы суметь в случае нужды вовремя оказать необходимую помощь друг другу.

С «Полярного» спустили за борт мягкие и твердые кранцы.

Ловко пристроившись к волне, похрустывая кранцами, пришвартовался первый пароход.

На палубу «Полярного» прежде вынесли несколько ведер воды для команды.

Все с кружками встали в очередь. Геннадий с коком оказались впереди. Но, глянув в конец очереди, он увидел, что последним стоял боцман, похудевший, с обвислыми белыми усами.

Геннадий вернулся и встал за ним.

С получением воды трудности для команды «Полярного» не кончились.

Шторм не утихал. Это был шторм, которого никто не предвидел. Он нагрянул неожиданно, где-то не вовремя свернув с положенных ему путей, так что о нем не могла сообщить и служба погоды. Небо забито тучами. Ветер разных румбов то стремительно гонит их в одну сторону, то повернет в другую, то завихрит и бросит в море. Иногда ветер прижимает тучи низко к воде, и море забрызгивает их белой пеной.

Для такого разъяренного моря теплоход «Полярный»— совсем небольшое судно. Но на нем две сильные машины. Работают они ровно, без перебоя, и теплоход, вздрагивая и раскачиваясь, упорно идет навстречу ветру и мутно-зеленым пенным волнам.

За бортами корабля бушуют горы воды. Гребни волн обрушиваются на палубу и, ополоснув ее, беззвучно скатываются за борт. Только у парового шпилечка И якорной цепи от волны до волны остаются белые барашки пены.

В каютах тихо. Иллюминаторы закрыты наглухо, на них дополнительно задернуты синие занавески.

Команда на теплоходе совсем маленькая. К тому же она больше чем наполовину поредела. Молодые матросы, набранные с речных пароходов, не выдержали шторма. Их свалила противная морская болезнь. Слег и кок и его помощник. Команда живет на сухом пайке.

В каюте номер девять теперь живут шесть человек, шесть комсомольцев: два рулевых, два моториста и два палубных матроса.

Один рулевой, Юсуп Шалаев, стоит на вахте. Его давно надо сменить, но некому.

Второй рулевой, Антон Сахно, лежит на койке, страдальчески закрывая глаза при каждом крене корабля. Густые светлые волосы мокры от холодного пота, прилипли ко лбу, мешают смотреть. Но у него нет сил поправить их.

Над Антоном Сахно словно в люльке качается в своей верхней кровати Геннадий Серов.

— А ты что валяешься, — досадливо говорит ему Сергей Алферов, — или хочешь, чтобы и тебя укачало?

— Устал я.

— Все устали, — уже мягче говорит Сергей. Геннадий свешивает через заградительный щиток черную голову. Похудевший, с заостренным подбородком и синими полукружиями под глазами, он сейчас похож на мальчика лет шестнадцати. По-детски красные губы растянуты в легкой горькой улыбке. Он очень огорчен тем, что его первая морская навигация оказалась такой тяжелой.

Чуть приподнявшись на локтях, он еще больше свесил голову и поглядел на притихшего Антона Сахно.

— Мне все хочется уснуть. Уснуть, а потом проснуться. И всего этого уже нет: ни ветра, ни серых туч. И море спокойно, и солнце — сколько хочешь солнца! Я по солнцу больше всего скучаю.

Антон заворочался в кровати, открыл глаза и болезненно поморщился.

Сидевший у стола Сергей Алферов поднялся во весь рост. Его рыжекудрая голова оказалась выше кровати Геннадия. Густые белесые брови нахмурились.

— Ленивая твоя философия, мечтатель. Спи уж, не тревожь душу, — и легонько толкнул Геннадия в плечо.

Затем как-то очень легко согнулся, будто сложился вдвое и присел на край кровати Антона. Крупной ладонью сдвинул ему волосы со лба.

— Ты потерпи, теперь немного осталось. Вот скоро дойдем до острова. Если шторм не утихнет — отстоимся там.

— Ладно, до острова потерплю, — стараясь говорить твердо, ответил Антон Сахно. — А больше не вытерплю, слягу, наверно.

— А больше и не надо, остров-то скоро.

Белая дверь каюты раскрыта настежь и закреплена на длинных железных растяжках. Сделано это на случай аварии, при которой закрытые двери могут заклиниться: тогда людям не выбраться из кают.

В раскрытые двери проникает свежий холодный воздух, только чуть облегчая страдания больных.

Устало горбясь и наклонив непокрытую голову, в каюту бесшумно вошел старший помощник. Жесткие черные волосы аккуратно зачесаны назад, будто он собрался куда-то на праздник.

— Ну, как поживаете, самые стойкие на корабле? — спрашивает он и садится на койке у самой двери.

— Не очень стойкие. Вот сдаю, — хрипло ответил Антон Сахно, приподнимая от подушки тяжелую голову. Лицо у него исхудало, удлинилось и позеленело.

— Это зря, товарищ Сахно, — заметил старпом и забарабанил по острым коленям длинными подвижными пальцами.

— Сейчас нельзя больше никому сдавать. Сам понимаешь, по три вахты люди стоят. Крепись!

Старший помощник заходил в каюту каждый день, чтобы поддержать своими разговорами команду. Узкие черные глаза его под широкими якутскими бровями смотрели устало. Казалось, они потеряли прежнюю зоркость и сейчас видят не все. Но сам он держался прямо, говорил громко, будто не было усталости от многочасовой вахты на месте ослабевших рулевых.

— А сколько прошли сегодня? Далеко до острова? — спросил Антон.

Ему хочется говорить, хочется превозмочь свою слабость.

— Остров недалеко, но мы не пойдем к нему.

— Как не пойдем? — удивился Сергей. — Надо где-то отстояться!

Он раздраженно поднялся и перешел на свою койку, в дальний угол каюты.

Все настороженно повернулись к помощнику капитана, думая, что он шутит.

Об острове мечтал каждый. Там можно отдохнуть, съехать на берег, пройтись по твердой земле. И вот теперь снова без надежды качаться на волнах, в полной власти моря.

Старпом Кривошеий повернул голову на звук голоса Сергея, но усталые глаза нашли его не сразу.

— Люди не выдержат, совсем слягут, — глухо сказал Антон.

Люди были измучены штормом, изнурены вахтами— это мог сказать каждый.

— На-до вы-дер-жать, — непривычно, делая ударение на каждом слоге, ответил Кривошеий. — Остров не имеет закрытой бухты. Стоять вблизи берега на рейде сейчас опасно. В шторм добрый капитан уводит судно дальше от земли, туда, где глубже.

Он немного помолчал и, улыбнувшись, добавил:

— Но есть и хорошие вести: барометр пошел вверх. Большая волна сильно тряхнула корабль, все по инерции качнулись вперед.

— Барометр пошел вверх, а нас бросает вниз, — невесело пошутил Сергей.

Удар повторился. Он показался сильнее первого. Задвигались на полке загороженные решеткой книги, зазвенел пробкой стоящий в деревянном гнезде графин.

Все насторожились, но больше таких ударов не последовало.

И Геннадию вдруг до боли захотелось, чтобы ветер сейчас утих и он увидел бы в высоком небе не черный полог туч, а крупные северные звезды — путевые огни моряков Арктики.

Третий год плавает в Арктике Саша Торопов. От Чукотки до мыса Челюскина у него много друзей. Он хорошо знает свое дело, спокоен, нетороплив. И ребята правы: стал важничать. Теперь он редкий гость в матросском кубрике и каютах; свободное время от работы и чтения проводит только среди командиров.

Он любит порой слушать голоса своих знакомых по эфиру. Сейчас ночь, работы у радистов меньше. Он включился на волну шхуны «Заря». С кем и о чем говорит Зоя Карпова? Один, второй поворот рычагов настройки, и вдруг словно бичом в душу:

«SOS! SOS! Я шхуна «Заря»! Я шхуна «Заря»!..»

Казалось, наушники железными клещами сжали мозг. Потом куда-то исчезли и качка, и грохочущий ветер над палубой. Только притихший эфир распахнулся перед ним, и там во все стороны огненные сигналы: «SOS! SOS!»

Первый раз в жизни он слышит этот сигнал. И первый раз за все плавания так встревожен. К нему, ко всем, кого знает, ко всем, кто близко, обращается Зоя Карпова: «SOS! SOS!»

Рвануть сейчас дверь, пробежать по каютам и крикнуть: «Вставайте! Все по местам! Тонет шхуна «Заря»!»

Но этого он не сделает. Саша Торопов радист первого класса. Он прежде должен услышать причины и размеры бедствия, координаты судна.

И только когда все было тщательно записано, он кинулся в капитанскую рубку.

Стоявший вахту Кривошеий взял из трясущихся рук радиста бланки, торопливо пробежал их глазами, потом схватил радиста за руку и вместе с ним побежал к капитану.

Капитан созвал командный состав не у себя в каюте, как бывало, а в рубке. Пришли все три помощника капитана, рослый, похожий на капитана старший механик с двумя помощниками.

— Кажется, все, — подойдя к капитану, сказал старший механик.

— Еще нет доктора, — глухо отозвался капитан, неотрывно смотревший в морс.

Снова стало тихо. Теперь все молча смотрели на крутые волны, катившиеся навстречу кораблю. Корабль вздрагивая и, гудя железными бортами, подымался и давил волны. Только их вершины обрушивались на шпиленок, на якорную цепь, оставляя в звеньях цепи завитушки пены. Вода быстро уходила за борт до новой волны.

Из рубки казалось, что теплоход, как острый черный клин, входил в узкую щель между низким серым небом п морем.

Вошел доктор, плотно закрыл за собой дверь и платком стер водяные брызги на плоском голом темени.

Капитан круто повернулся к командирам и, сразу охватив всех собравшихся единым взглядом, сказал:

— Кому неизвестно, повторяю: южнее острова Малого Астахова, в тридцати милях от берега, терпит бедствие шхуна «Заря». Она попала в полосу сильного волнения, и ее разбило о грунт. У нас тяжелое положение, вы это знаете. Прошу высказаться по существу. Коротко, в двух словах.

И он крепко, до хруста в зубах, стиснул челюсти.

— Мы сами в положении бедствующего корабля, — сказал старший механик. — Сможем ли мы безнаказанно сменить курс, принимая волну прямо в борт?

Не прибавив больше ни слова, он отступил назад, продолжая вопросительно смотреть на капитана.

— Как машины? — спросил капитан.

Старший механик снова выступил на полшага вперед.

— Машины в порядке, но два машиниста не стоят вахты.

— В этом районе мелководье, — заговорил старший помощник капитана. — При нашей осадке мы можем разделить судьбу шхуны «Заря».

И он тоже отошел назад, как бы очищая место другим.

— На вахту не хватает штурвального, — доложил штурман.

— Что скажете вы, доктор? — спросил капитан и снова сжал челюсти так, что под кожей, за углами губ, от нижней челюсти к ушам вздулись крутые жгутики.

Доктор опять вытер платком темя и помедлил с ответом. Только он один и мог в этот трудный час позволить себе такую медлительность.

— Из команды восемь человек совершенно не способны нести вахту. Есть такие, которым можно стоять полвахты.

— Все? — спросил капитан.

Старший механик снова выдвинулся вперед.

— Есть в море сейчас кто, кроме нас?

— Суда в море есть, и они готовы идти на помощь, но ближе нас нет никого.

Больше вопросов не было. Капитан сделал по рубке три шага к двери, потом обратно.

Его помощники говорили правду. Долгое отсутствие пресной воды, внезапный шторм тяжело отразились на команде. Часть матросов впервые в море. Не хватает вахтенных в машине, у штурвала. Из палубных матросов на ногах только один Серов.

Шхуна «Заря» в районе полярного мелководья. Корабли с глубокой осадкой там подвергнутся неминуемому риску, и никто не осудит команду «Полярного», если она останется на своем курсе.

Но… в мире существует великое братство советских моряков. И у этого братства есть святой закон: сам погибай, а товарища выручай. Он бросил короткий взгляд на клокочущее море. Там, на юге, может уже смытые волной, взывают о помощи люди.

— Мы идем в район бедствия! — сказал он громко. — Командиров прошу быть на вахтах безотлучно. Свободных от вахты прошу отдыхать.

Это был приказ, и командиры стали расходиться, чтобы занять свои места.

Капитан придержал за рукав выходившего второго помощника и спросил:

— Рулевой безнадежен?

— Не вынес качки. Лежит в постели.

— Переведите к штурвалу матроса Серова, — распорядился капитан.

— Он ведь новичок, Сергей Петрович, — встревожился помощник, — опыта еще нет.

— Научим. У него десять классов, поймет. Главное — он не подвержен морской болезни.

— Хорошо, будет сделано, — сказал штурман. — Я прослежу за Серовым сам.

Все ушли. В штурвальной рубке остались рулевой Юсуп Шалаев, весь слившийся со штурвалом, и капитан, чуть сгорбившийся, с руками, заложенными за спину.

Трудный рейс. Тревожная ночь.

Высокий лоб капитана в глубоких застывших морщинах. Лицо осунулось, широкий подбородок резко заострился, добродушная ямочка на нем исчезла.

Кипит море. Нос корабля то резко вздыбится вверх, то исчезнет в белой пене волн.

Капитан достал трубку, набил ее табаком, но, не разжигая, положил ее обратно в карман. Долгим и тревожным взглядом он впился туда, в острый конец узкой серой шел и, между водой и небом.

— Надо менять курс, — подумал он вслух. Широкие плечи Юсупа заметно вздрогнули, красные от напряжения руки готовно застыли на штурвале.

Капитан сам подошел к штурвалу и легонько потеснил рулевого.

— Дайте, я сам…

…Теплоход будто споткнулся. Наружная стенка левого борта вздрогнула и загудела от удара. Корабль круто завалился набок, потом резко клюнул носом. Под кормой дико завывали обнажившиеся винты. Матросы одновременно заваливаются в своих кроватях, судорожно хватаясь за края заградительных щитков.

Снова корабль, гудя обшивкой, неловко, почти боком вползает на волну и сваливается вниз. При падении корабля вниз у многих нехорошо сосет под ложечкой. Геннадий этого чувства не ощущает, и ему легче. Но и он тревожно отзывается на каждый удар волны. Только стекло иллюминатора и несколько сантиметров железа отделяют их от миллионов тонн сумасшедшей воды. В каюте полумрак. Матросы в полузабытьи. И Геннадий тоже хочет забыться, чтобы не считать долгих предутренних минут, но уснуть он не может. Все вспоминаются тихие пристани Леногорска, твердая земля и цветы по всему берегу. Потом те цветы в руках девушки.

В коридоре слышны чьи-то шаги. Все ближе. Вот они остановились у каюты. Кто-то переступил порог. Уверенная рука стала шарить, ища выключатель. Брызнул свет. Лампочка качалась, и яркий круг от нее метался от одной кровати к другой. Разбуженный светом, застонал Антон Сахно.

Геннадий свесил голову. В дверях стоял боцман.

— Вставай, парень, на вахту надо.

— Моя вахта еще не скоро, — отозвался Геннадий. Он еще думал хоть немного уснуть.

— Точно, не твоя. Теперь твоя вахта у штурвала.

— Я, — изумился Геннадий, — у штурвала? Что-нибудь случилось?

Боцман подошел ближе, зашептал:

— Тонет шхуна «Заря», идем на помощь. Из штурвальных остался один Юсуп, вызывают тебя. Приказ капитана.

Геннадий забыл о вахте. В мозгу одно слово: «Тонут!» Он сам мог утонуть в любую минуту. Это тревожит. Но люди уже тонут, и это страшно.

— Тонет шхуна «Заря»! — почти кричит он на всю каюту.

Когда эти слова проникают в него еще глубже, он кричит еще громче:

— Это где радистом Зоя?

— Там не только Зоя, там большая команда, — все еще шепотом говорит боцман. — Бегом в рубку!

Боцман ушел. Геннадий увидел, как поднялась внизу взлохмаченная голова Антона. Голубые глаза белоруса глядели ясно, словно никогда и не были замутнены морской болезнью.

— Значит, тонет «Заря»? — переспрашивает он Геннадия и, не дожидаясь ответа, кричит на него:

— Да иди же ты на вахту, чертова головешка!

В мечущемся свете качающейся лампы видно, как подымаются от подушки головы и встревоженно смотрят на Геннадия, потом начинают вставать. Сергей оделся одновременно с Серовым.

— Схожу в машину. Может, нужно чего. — II первым вышел из каюты.

Когда уходил Геннадий, Антон крикнул ему вдогонку:

— Тебя сменять приду я.

Шхуна «Заря», ходившая в каботажном плавании, возвращалась с востока. Ветер дул небольшой, попутный. К вечеру он увеличился, резко переменился, стал задувать в борт. Команде прибавилось хлопот, но большой тревоги это не вызвало. Капитан Лазукин усилил вахты и ушел спать.

А ночью налетел шторм. Внезапность шторма и его сила встревожили вахтенного помощника, он решил разбудить капитана.

Человек еще не старый, но выросший в море, капитан Арсен Данилович Лазукин во сне почувствовал что-то неладное, быстро оделся и сам пришел в рубку.

— Что такое? — глухо спросил он, ни к кому прямо не обращаясь.

— Шторм свалился, и сильный! — немного поспешно и громко доложил вахтенный помощник.

Капитан не отозвался. Он смотрел, как рулевой, чуть сутулясь, стоял у штурвала и напряженно старался не сбиваться с курса.

Шторм был неожиданный. О нем не предупредили. Взглянув в растревоженное море, Арсен Данилович понял, что это надолго и шхуне будет трудно.

Он тут же распорядился сменить курс, чтобы уйти глубже в море.

Берег был и без того далек, совсем невидим. Но в шторм он опасен, и всякий порядочный моряк уйдет от него подальше. Идти теперь было труднее. Судну бы прибавить скорость — капитан промедлил до второй половины дня. Вскоре он убедился в своей ошибке, которую почти нельзя было поправить.

На шхуну надвигалась огромная волна, похожая на высокую гору из мутно-серого живого стекла. Она подняла «Зарю» и вознесла над морем. На гребне волны корпус шхуны подозрительно затрещал. За первой волной шла вторая, едва ли не большей высоты. Скатываясь с нее, «Заря» внезапно ударилась о грунт. В рубке, в машинном отделении, в кубрике остановились часы. Скрипнув, замолкла и машина.

Моря Восточной Арктики от берега на много верст мелководны. Медлительность капитана Лазукина привела к беде. Через несколько минут в рубку поступили сообщения: шхуна получила три пробоины, в корпус поступает вода.

— Пластыри! Заделать! — приказал капитан. — Пустить машину!

Сам стал у руля, отослав всех вниз.

Через полчаса боцман доложил, что пробоины заделаны, но механики еще возятся с машиной. Капитан скрипнул зубами. Поврежденный корабль, в шторм, без собственного хода — игрушка волн. Только после шторма шхуна может поставить паруса.

Пока возились с машиной, пришло то, чего боялся и капитан Лазукин, и бывалые матросы. «Зарю» снова стремительно подняло вверх и с еще большей силой ударило о грунт.

Убедившись в размерах новых повреждений, капитан отдал необходимые распоряжения. Потом вышел на палубу, оглядел посеревшее, все в водной пыли море, опустил голову и пошел, но не на мостик, а к радисту.

Испуганная Зоя сидела в рубке, готовая ко всему. Она боялась. А когда вошел капитан, ей стало легче.

— Давай сигналы бедствия! — приказал он и уселся рядом у стола на раздвижном матерчатом стуле.

Чтобы не показать своего волнения, она стала медленно готовиться к передаче.

— Зоя, не медлите, как промедлил я!

В скупых, сквозь зубы сказанных словах Зоя услышала, как больно сейчас капитану. Она не знала, не верила в его вину. Но раз он сам пришел к ней, значит, это очень нужно.

Зоя включилась в эфир. Это был ее мир, простой и веселый. Как шумно, как тесно в нем всегда!

Множество радиостанций расположено вдоль Великого Северного морского пути: с юга — береговые, с севера — радиостанции зимовок на островах. В этом хаосе позывных сигналов и торопливых телеграфных радио-речей она всегда быстро умела находить знакомые голоса ее корреспондентов.

А сейчас ей нужно обратиться сразу ко всем, чтобы замерли на ключах руки далеких знакомых и незнакомых друзей-радистов и чтобы все стали слушать только ее.

Ей очень надо. Но… в эфире сейчас роковая тишина. Только монотонно, тихо и неясно пульсируют две далекие, наверно чужие, станции.

И все же в эту радиотишину Зоя кинула свой тревожный призыв:

«SOS! SOS! Я шхуна «Заря»! Я шхуна «Заря»! Терплю бедствие, нуждаюсь в немедленной помощи».

Капитан на бланках радиограмм написал подробности и координаты, и Зоя передала все это в эфир.

«SOS! SOS! Я шхуна «Заря». Прием, прием…»— неслось в эфире над штормовым ветром, над бушующим морем.

Но по-прежнему тихо в эфире, отдыхают радисты. Неужто никто не услышит?

Она готова была заплакать от обиды. Еще недавно так шумно было в эфире. А вот теперь, когда нужно, когда беда, — нет никого.

И снова Зоя посылала свой призыв о помощи:

«SOS! SOS! Я шхуна «Заря»! Я шхуна «Заря»! Прием, прием!..»

Наконец в немых наушниках громко раздались первые точки и тире.

Ей показалось, что она ослышалась, что это от напряжения ей просто кажется. Она сняла наушник — никаких точек и тире, только грохот моря да треск переборок.

Зоя снова надела их. Опять радиосигналы для нее: «Я остров Русский! Я остров Русский! Я слышу, понял все. Сейчас буду связываться с берегом. Найду вас через десять минут».

— Арсен Данилович! Остров Русский слушает нас! — сдвинув набок наушники, крикнула Зоя. — Будет вызывать берег.

Осунувшееся якутское, сильно растянутое у крупных скул лицо капитана прояснилось, но он не проявил особой радости.

— Остров Русский нам много не поможет, Зоенька. Ищи судовые рации.

Зоя снова застучала ключом. Почему же они так долго молчат? Ведь не пусто в море. Где-то недалеко идут суда «Балхаш», «Мироныч», «Якутия», «Полярный». А может быть, им еще хуже?

Снова отозвался остров Русский. Радист острова сообщил, что Северный порт не ответил, но ему удалось связаться с Якутском и Леногорском.

Зоя поблагодарила радиста и попросила его поискать суда в море.

Пока молчал Северный порт, Леногорск связался с Москвой. И вот эфир ожил.

Из Москвы через Диксон, через Северный порт понеслось распоряжение руководства Главсевморпути:

«Всем судам, находящимся в восточном секторе Арктики, выйти на спасение шхуны «Заря».

«Заря»! «Заря»! Говорит теплоход «Полярный». Я слышу, понял вас. Ждите меня через три минуты».

Зоя в изнеможении откинулась на спинку вращающегося кресла. «Теперь найдут!» И перед нею, как наяву, появились взволнованное лицо курчавого радиста Саши, который не раз пытался за нею ухаживать, и большеглазый молодой матрос, подаривший ей на берегу цветы…

Один за другим откликались ей «Балхаш», «Мироныч» и другие корабли. Принял ее сигналы и запросил координаты находившийся у Ляховских островов пароход «Енисей». Суда сворачивали со своих курсов и, борясь с разъяренным морем, шли на помощь.

Капитан тяжело поднялся и вышел. В рубку ворвался ветер, взвихрив на столе бланки старых радиограмм. Зоя только недовольно крутнула головой.

Теперь она одна вела разговор со всеми судами и ее одну слушали все судовые и береговые рации от Берингова пролива до порта Диксона. Сейчас весь берег, и острова, и суда в море жили бедами шхуны «Заря». Корабли шли на помощь, и судовые радисты передавали скорость, с какой они шли, и возможный срок их прихода.

Зоя вздохнула. Суда были еще далеко. Она понимала, как долго и трудно им идти по бушующим волнам. Но они придут и отбуксируют их в, порт. Конечно, неприятно приходить в порт на буксире, но что делать! В море бывает по-всякому.

Дочь моряка, сама морячка, Зоя всегда верила в самое лучшее. Но сердце ее наполнялось тревогой: внизу молчала машина, и, значит, своего хода у шхуны не будет; передняя стенка радиорубки была одновременно и частью задней глухой стенки штурвальной рубки. Девушка не видела, что делается впереди. Но она чувствовала, что шхуна уже не взлетает на гребни волн, а глубоко зарывается в них, как утюг.

Она привстала с кресла и в застекленную часть двери, которая служила единственным окном радиорубки, увидела, что все больше и больше воды обрушивается на палубу.

«Значит, глубоко осели», — уверенно определила она положение судна.

И снова говорила с кораблями, не сообщая без разрешения капитана никаких новых данных о шхуне.

Через полчаса вошел капитан. Вместе с ним в рубку ворвался неистовый визг ветра и гул моря. Всегда красное дубленое лицо капитана стало черным, редкие усы обвисли.

— Надень пояс! — приказал он, даже не назвав ее по имени.

— Что случилось? — побелевшими губами спросила Зоя, на минуту сняв наушники.

— Трюм залит водой, машину не восстановить.

Он сам помог ей надеть и завязать пояс, потом сел к столу и уперся лбом в шершавую большую ладонь. Так в раздумье просидел с минуту. Потом рынком пододвинул к себе бланки радиограмм И размашисто написал:

«Ускорьте помощь. Трюмы залиты водой, теряем плавучесть».

Поставил подпись, но тут же зачеркнул ее и добавит уточненные координаты.

Стоило Зое только надеть наушники, как для нее перестало греметь морс, выть ветер. Только сигналами далеких радистов жила она в эти минуты.

Она отстучала радиограмму капитана и замерла, чутко вслушиваясь.

Капитан услышал, как в наушниках радистки сначала затрещало, потом пошли равномерные точки и тире. Он стал следить за ее карандашом, выписывающим радиограмму.

«Я «Полярный». Держитесь, капитан, иду полным ходом».

Зоя оторвала бланк и передала капитану уже прочитанную им радиограмму.

— Этот придет. Этот успеет. Сутки мы еще продержимся.

Именно на теплоход «Полярный» и надеялся капитан Лазукин. «Полярный» был к ним ближе всех, имел хорошую скорость. А Сергея Петровича Лазукин считал первоклассным капитаном.

Прочитав лаконичные и обнадеживающие сообщения с других судов, капитан ушел к команде. Зоя снова осталась одна. Мельком глянула на свою узенькую постель, в которую не ложилась более суток. Сколько ей еще не спать? А спать хотелось. Нервное перенапряжение стало спадать, и все ее существо сейчас нуждалось в отдыхе, хотя бы минутном.

Она со вздохом отвела глаза от постели. Лечь в постель нельзя. Она одна на несменяемом посту.

Оперлась локтями в стол, опустила в поднятые ладони воспаленное круглое, лицо, задумалась. Раздумье незаметно перешло в забытье — короткий мгновенный сон. Он длится всего несколько минут, но после него легче сердцу, светлее ум.

Из забытья ее вывел сильный удар и треск. Глубоко осевшее судно снова ударилось о дно, и уже смертельно. Волны теперь били в корпус с удвоенной силой, и шхуна валилась то на правый, то на левый борт.

Зоя почувствовала, что случилось страшное, и ждала капитана, не смея отойти от рации. На палубе слышались громкие крики команды. Она не видела, как спускались шлюпки, грузились в них вода, продовольствие, примусы.

Крики на палубе постепенно слабели. Наконец шумно вошел капитан, прислонился спиной к двери, отдышался и, казалось, не видя радиста, куда-то в угол узенькой рации, где под простынкой висели платьишки и блузки девушки, приказал:

— Все! Кончай связь! Свертывай рацию!

Не снимая руки с ключа, будто ее совсем нельзя было оторвать, Зоя повернула к капитану непонимающее лицо. Рот открылся, глаза округлились от испуга и напряжения.

— Ты одна осталась на шхуне. Быстро на палубу!

— А вы?

— Не обо мне речь. Там ждет вельбот. Через пять минут шхуна утонет.

Зоя еще продолжала слушать капитана, но правая рука уже нажала на ключ. В эфир понеслись последние сигналы со шхуны «Заря»:

«Всем! Всем! Команда покидает шхуну. Остались только капитан и радист. Передачу кончаю. Рация переходит в вельбот. Капитан Лазукин».

Посиневшие губы Зои сжались. Глаза сузились, потом закрылись. Но рука не выпустила ключа. И в настороженной светлой полярной ночи, словно искры полетели точки и тире:

«Товарищи с теплохода «Полярный», успокой маму».

Хотела отбить последние три буквы «Зоя», но рука продолжала дрожать и отстучала другое: «Радист шхуны «Заря».

Это были последние слова, услышанные радистами восточного сектора Арктики со шхуны «Заря».

…Не размыкая губ, Зоя встала и, будто не видя перед собой капитана, пошла к двери. Он посторонился и пропустил ее вперед.

Шхуна сидела в воде почти по самый борт, и волны свободно перекатывались через нее. Они снесли с палубы все, что не могло устоять против их напора.

Вельбота у борта не было. Он метался с волны на волну в двухстах метрах от «Зари».

Пока капитан был в радиорубке, сильная волна оторвала вельбот от борта и отбросила далеко в сторону. Вторая волна шла сразу же вслед за предыдущей и отбросила его еще дальше. В это время в руках силача-матроса сломалось правое весло. Пока он набросил запасное, время было упущено.

Капитан видел, как матросы отчаянно стараются пробиться к шхуне. Но он видел и то, что все это напрасно. Их относило все дальше и дальше.

Улучив удобный момент между волнами, он сорвал со стены надстройки ломик, кинулся к люку в трюм, изо всех сил ударил по замку и убежал обратно.

Тяжелая волна пронеслась над палубой, и шхуна смертельно заскрипела.

Капитан снова кинулся к люку. Разбитый замок раскрылся, Арсен Данилович рванул крышку люка на себя. Навесы не выдержали, и крышка отскочила. Пока набегала волна, он унес крышку в подветренную сторону рубки. Одной рукой держал крышку, другой проверил, крепко ли держится спасательный пояс на радистке.

Следующая волна не была особенно большой. Но она залила уже наполовину заполненный водой открытый трюм, и шхуна осела еще ниже. Палуба шхуны на корме была уже в воде, только носовая часть еще поднималась над морем.

Лазукин снял с себя ремень, обхватил им- Зою, пропустив предварительно один конец через ввинченное посредине крышки люка железное кольцо.

Он поцеловал девушку в лоб и провел рукой по голове.

— Хорошо, что надела берет. Фуражку все равно смыло бы.

— А вы как же? — спросила она, видя, что он ничего не делает для своего спасения.

— Я лучше знаю, что делать. Становись плотней к крышке!

Капитан наклонил крышку с привязанной к ней радисткой и осторожно положил на край палубы. Потом решительно спихнул их за борт.

Крышка два раза крутнулась и, подхваченная волной, унеслась в море.

На палубе остался один капитан. Теперь он не спешил и нимало не заботился о себе. Он пристально глядел в море, пытаясь отыскать разбросанных в нем товарищей.

Спускаясь с гребня волны, Зоя на несколько секунд увидела «Зарю». На ее палубе теперь везде была вода. Капитан, словно боясь промочить ноги, отступил, поднялся на мостик, вошел в рубку и закрыл за собой дверь.

Когда снова поднятая на гребень волны Зоя еще раз глянула вперед, там было море, пенистые волны и ветер. Она сжала зубы, чтобы не закричать, и опустила мокрое лицо на шершавые доски.

…Тем, кто в шлюпках, очень плохо: в этом хаосе ветра, бешеной воды, горькой, разъедающей глаза морской пены ни на минуту нельзя наклонить голову, закрыть глаза, отдохнуть; на корме застыл рулевой: паю держать шлюпку только вразрез волне, иначе зальет. Гребцы жмут на весла: им надо держаться ближе к месту аварии, иначе суда, которые придут — а они обязательно придут на помощь, — не найдут их в море. Одни сидят прямо на дне шлюпки и проворно выливают ведерком воду — она попадает с гребнем волны.

Но они вместе. Они выстоят. Пронесется шторм, и они отдохнут. У них есть с собой пресная вода, запаянные банки — аварийное питание, мешок с консервами.

А Зое во много раз хуже. Она одна в бушующем море. Что такое крышка люка? Квадратный щит, сбитый из дюймовых досок, длиной чуть побольше роста девушки. Она не может управлять им, и ее несет по воле ветра и волн. Ей нельзя лечь на спину, даже если она потеряет сознание. Тогда она захлебнется обрушивающейся на нее водой. Пришедшие на место катастрофы корабли не найдут ее там. Но если и перенесет шторм, то и тогда у нее мало шансов на спасение. Она не имеет ни продуктов, ни пресной воды.

Но все равно надо держаться. Она вспомнила порт, светлые воды бухты, караульные камни вдали. Потом вспомнился дом. Отец вернулся со своего буксира, сел за стол. Мать вынесла с кухни маленький графинчик с водкой. Пока отец выпивал и закусывал колбасой, мать принесла дымящуюся тарелку с супом. Отец взял ложку, но, вспомнив что-то, есть не стал. И Зоя услышала, как отец громко спросил:

— А где дочка?

Худенькое лицо матери было скорбным, глаза печальны. Но она сразу же ответила:

— Придет. Скоро вернется дочка.

Волна с силой тряхнула ее утлый плотик. Тело Зои перекатилось, но мысли не прерывались. Она вспомнила веселых ребят с теплохода «Полярный». Они ведь близко, ближе всех. Она протянула вперед руки, будто уже видела их и крикнула:

— Товарищи! Ребята! Что ж вы?..

Еще более свирепая волна опрокинулась на девушку и с силой ударила головой о доски. Зоя потеряла сознание.

— Здесь! — сказал штурман и ткнул острым карандашом, но не в разостланную на столе карту, а себе под ноги.

— Проверить глубины! — приказал капитан. — Что на верхнем мостике?

На верхнем мостике стояли первый и третий помощники капитана и матрос Серов для поручений. Командиры в бинокли обшарили все видимые пространства и ничего, кроме бушующего моря, не увидели.

— В море пусто! — передали они ответ в рубку.

— Их, конечно, снесло, — сказал штурман. — Лучше искать северо-западнее.

Корабль отошел в направлении ветра. Промеры глубин показали, что район мелководья круто завернул к юго-западу, ближе к берегу. У капитана отлегло на душе. Теперь можно смелей маневрировать.

— Что на мостике? — снова спросил он, не отходя от рулевого.

— В море по-прежнему пусто, — передали с мостика.

— Дать ракеты! — приказал капитан, и сам повел судно еще северо-западнее.

Наконец на верхнем мостике заметили далеко в море ответную ракету. Ее дали с вельбота. Корабль пошел на сближение. По пути давая ракеты, наблюдатели с мостика скоро отыскали и две шлюпки.

Шлюпки находились ближе. Их подобрали первыми. Твердо державшиеся в море люди, поднятые на палубу, окончательно теряли силы, и их уносили в теплые каюты.

Последним из первой шлюпки взошел на палубу приземистый чернобородый человек. Он так И не выпускал из рук маленькое ведерко, которым, видно, выливал из шлюпки воду. Он подошел к Ивану Демидовичу, крепко обнял его, и только тут ведерко выпало из его рук.

— Где капитан? — спросил его Иван Демидович.

— Капитан должен быть на вельботе, — ответил боцман шхуны «Заря». — Вельбот должен был уходить последним.

Геннадий хотел спросить о радистке, но его опередил покинувший радиорубку Саша Торопов.

— Не знаю. Наверно, там, на второй шлюпке. Поддерживая боцмана «Зари» за плечи, Иван Демидович повел его в каюту.

Саша Торопов не мог присутствовать при подъеме второй шлюпки. Капитан заставил его держать непрерывную радиосвязь с кораблями и берегом.

Спасшиеся и на второй шлюпке тоже ничего не знали о судьбе капитана и радистки. Когда наконец разыскали вельбот и сняли людей, стало ясно, что с капитаном и радисткой случилось несчастье.

— Они должны были сесть с нами в вельбот, — сказал дрожащий от нервного озноба старший помощник капитана «Зари», совсем молодой моряк со свежим шрамом на щеке.

— Почему же не сели? — строго спросил Сергей Петрович, и его большие черные глаза стали злыми. Он знал, как много бывает трагедий на море, когда кто-нибудь из команды струсит и не дождется товарищей. Нет, он не мог простить первому помощнику, что тот ничего не знает о судьбе своего капитана.

— Капитан ушел снимать радиста, — ответил тот, еще более волнуясь оттого, что ему не верят. — В это время нас оторвало от борта и унесло в море.

— Они остались на шхуне?

— Да.

— Больше вы их не видели?

— Нет.

Мокрому помощнику капитана шхуны «Заря» было холодно стоять на пронизывающем ветру, но Сергей Петрович продолжал его допрашивать:

— Какие плавучие средства оставались на шхуне?

— Никаких, — уже заикаясь, ответил тот.

— Значит, они погибли?

— Возможно.

— Как же вы допустили гибель вашего капитана и радистки?

И, не дожидаясь ответа, распорядился:

— Отведите в каюту. Разберемся.

Сергей Петрович не верил молодому помощнику капитана Лазукина. Если бы тот хотел, он дождался бы капитана и радистку.

Вместе с тем у него была надежда, что и Лазукин и радистка выбросились за борт на каких-нибудь подручных плавучих средствах. И он распорядился продолжать поиски.

— Будем искать, пока не найдем капитана и радистку или не убедимся в их гибели!

Сознание приходило, уходило, возвращалось вновь. Когда оно возвращалось, Зоя думала, что надо приучить себя к волне. Волна — неизбежное зло. Но не она здесь главное. А что главное?

Поток воды хлестнул девушку. Зоя прижалась к доскам. Ноги всплыли, заболтались в воде, их потянуло с плота. Потом вода ушла, Зоя выплюнула попавшую в рот соленую горечь и продолжала думать.

«Главное сейчас здесь — она, Зоя, на своем плотике. Волне нужно утопить ее, а Зое обязательно нужно побороть море, выжить. Если не верить в это, можно сойти с ума. Ее задача важней. Рано или поздно море утихнет, и тогда Зоя посмеется над волнами.

Надо думать, чтобы занять себя мыслями. Ведь ей плавать в море не час и не сутки. Надо готовиться к худшему. Ее может унести далеко. Судам придется искать ее долго, может, даже после того, как утихнет шторм. Если не найдут корабли, сюда пошлют гидроплан».

Она стала смотреть в небо, ища в нем голубых просветов. Но небо серо, низко, плотно закрыто тучами, без единого разрыва.

Теперь это не испугало ее, скорее немного обрадовало. Ведь рядом с ней не только волны. Над ней небо, тучи, а за тучами солнце. Когда разорвутся тучи, солнце будет светить, а может, и обогреет. Хорошо бы определить, сколько времени прошло, как она в море?

Зоя попыталась собрать все в памяти и определиться во времени. Когда она покинула шхуну, еще было светло. Наверно, через полчаса она потеряла сознание. Так продолжалось несколько раз. Но потеря сознания в холодной воде не должна быть продолжительной. Сейчас тоже светло. Значит, идет еще первый день.

Через минуту она с ужасом убедилась, что ее расчеты рассыпались, как карточный домик. Сейчас еще начало августа, в море нет ночи.

Только тут она вспомнила о часах. Поднесла к глазам руку. Стрелки разрезали циферблат сверху вниз.

«Шесть часов! Шесть часов. Чего — утра или вечера? Ах, как хорошо, если бы ночи. Тогда можно точнее считать время».

Но она тут же отогнала от себя эту мысль. Как мучительно тянулись бы ночные часы в море.

Время! Как мало она раньше думала о нем. В ее жизни оно пробегало так быстро, что его часто не хватало. А сейчас оно лишнее, его некуда деть.

Впрочем, здесь, на ее плотике, время должно протекать так же, как и там, на земле или на корабле, у живых, занятых делами людей. Часы не должны тянуться, как сутки. Наоборот, сутки должны пробегать, как часы. Но там люди заняты делом, а она? И она тоже.

У нее сейчас большое, самое важное в жизни дело — продержаться до прихода кораблей. Значит, надо занять себя мыслями! Но где взять столько мыслей, чтобы их хватило на несколько суток.

Ничего, она найдет, она постарается. Ведь ею прожито не мало лет.

И она, как в кинотеатре, просматривает каждый день своей жизни. Главное, делать это не спеша. Можно по-новому оценить эти дни, может, даже поспорить с самой собой.

Так проходят часы. Но вот просмотрена яркая кинокартина в восемнадцати сериях — в восемнадцать ее юношеских лет. А что дальше? Но нет, она еще не обеднела мыслями. На это она богата. И она начинает вспоминать рассказы, которые она слышала от других.

Кажется, тише вой ветра и гул моря. Зоя как бы отключила от себя эти звуки.

Она вспомнила, что зимой летала в Москву, потом на юг. И мир перед ней сразу раздвинулся, стал во всем своем беспредельном величии. В этом огромном мире морские волны как бы сразу намного уменьшились и не так пугали.

Но ей нужно было не только мыслить. Ей надо было жить, жить здесь, на этом ненадежном плоту.

Что для этого надо? Прежде всего воды: не чаю, а простой холодной воды, стакан-другой. И еще бы кусок хлеба, обыкновенного, черного. Она бы съела его не сразу, а по кусочкам.

Без движения коченело тело. Зоя, насколько позволяли кольцо и ремень, передвигалась с одной половины своего плота на другую. Можно двигать ногами. Такие движения согревали, но и обессиливали ее. Наступило забытье. Действовал павловский закон торможения. Организм сам выключал всякую деятельность, чтобы не произошла катастрофа.

Очнувшись, Зоя второй раз глянула на часы. Равнодушные стрелки показывали девять. Неужели прошло только три часа? Но она тут же отвергла эту мысль.

Нет, конечно: прошло не три, а пятнадцать часов.

В море стало чуть светлее. Девушка глянула в небо. Теперь оно поднялось выше, хотя в нем не видно ни одного разрыва в тучах.

И вдруг с моря к тучам, оставляя черный след, метнулась ракета.

Зоя не поверила своим глазам. Но когда ее подняло на третью волну-,-в небо одна за другой поднялись еще две дымовые ракеты.

«Пришли!.. Товарищи!..» — крикнуло в ее мозгу, но губы не разжались. Потом она опустила голову, плотно прижала ее к доскам и тихо заплакала.

Она не могла подать никакого сигнала. Оставалось только ждать: увидят или пройдут мимо!

III

Зою нашли только через три часа.

Первым ее увидел капитан, теперь не сходивший с верхнего мостика. Здесь сильно качало, и при капитане стояли только боцман и Геннадий.

Капитан опустил бинокль, который до этого не отрывал от глаз, и облегченно вздохнул:

— Это они.

— На чем они держатся? — спросил боцман.

— Какой-то плот или большой ящик.

Сергей Петрович снова вскинул бинокль и с большим огорчением уточнил:

— Пока кто-то один, но где-нибудь близко и другой. Долго обшаривал в бинокль громоздящиеся, как горы, волны, но нигде не мог обнаружить ни одной заметной точки: кругом только вода.

Сухое лицо капитана помрачнело, капюшон плаща низко надвинулся на глаза.

— Иван Демидович, готовьте шлюпку, — приказал он боцману, — пойдете с Кривошеиным. Возьмите Серова.

Ветер слабел. Тучи поднимались выше, увеличивалась видимость, но внизу по-прежнему неистово ревело и дыбилось море.

У Геннадия заныло в груди, когда он посмотрел вниз, в этот грохот и безумную ярость волн.

Капитан заметил его тревогу и продолжал, обращаясь к боцману:

— Обязательно возьмите Серова, в шлюпке только он один вынесет эту качку.

Это была похвала. Капитан сейчас верил ему, надеялся на него. В груди Геннадия потеплело, сердце стало биться ровнее.

Но капитан хотел укрепить юношу еще больше.

— На, посмотри! — и, сняв с шеи бинокль, подал Геннадию.

Взяв бинокль, Геннадий долго вглядывался в морскую даль. В разрыве белых гребней было видно, как сползал с волны утлый плот с безжизненно распростертым на нем человеком.

— Видите? Там труднее, — сказал капитан. — Ну, в добрый путь!

…Волна, оторвав шлюпку от борта теплохода, сразу оторвала от него и мысли Геннадия. Он будто позабыл о корабле. Теперь были мысли о шлюпке, о море, о человеке на плоту. Страх как будто остался на корабле, где была сравнительно устойчивая палуба, и каждый чувствовал разницу между палубой и зыбким морем. Но мысли сразу же сжились с ним. Не поглотило же оно человека на плоту. Впрочем, некогда думать об этом. Всем глядеть вперед!

Над теплоходом взорвалось облачко пара, но гудок даже в шлюпке был чуть слышен. Потом поднялись две ракеты.

Шлюпка взлетела на гребень волны, и сидящие в ней сразу увидели, как со второй волны навстречу им сползал плот с человеком.

— Крышка трюмного люка! — определил боцман. — Но это не капитан.

— Это Зоя, — отозвался Геннадий, рассмотревший скорчившуюся маленькую фигурку на плоту.

Кривошеий затормозил веслами.

— Серов, на плот! — крикнул он, а когда стали сближаться с плотом, выбросил конец весла и зацепился за плот.

Геннадий перемахнул за борт и вскрикнул: под его тяжестью край плота ушел в волу.

Сильные руки старпома ухватили Серова за ворот и вернули в шлюпку.

— Осторожно! Не на землю прыгаешь! — крикнул он ему в самое ухо. — Придется мне. Боцман, идите к веслам!

— Дайте попробую еще раз, — попросил Геннадий и поспешно поднялся на ноги.

— Садись! — приказал боцман. — Почему не расшнуровал ботинки?

Иван Демидович вынул из кармана складной нож и разрезал шнурки, которые Геннадий должен был развязать еще на палубе.

Геннадию кажется, что боцман опять придирается зря. Возня со шнурками только задерживает.

Снова сблизились с плотом. На этот раз Геннадий прыгнул ближе к середине плота и сразу лег грудью рядом с радисткой.

Плот опять оторвало от шлюпки и далеко отбросило в сторону. Но плот — это не шлюпка. Под двойной тяжестью он глубоко осел, стал менее подвижным.

Гена уперся руками в настил и приподнялся, чтобы лучше увидеть шлюпку. Ему удалось заметить, как боцман и Кривошеин уверенно гребут к нему.

На душе стало спокойнее: там старые моряки, они не подведут. Он приложил руку ко лбу девушки. Лоб был чуть теплый. Тогда Геннадий стал торопливо отстегивать ремень. Когда ремень был выдернут из кольца, ему показалось, что на них обрушивается все море сразу. Он обхватил крепко девушку, тут же продел в кольцо руку и туго сцепил пальцы обеих рук.

Под ударом волны и без того перегруженный плот качнулся, готовый перевернуться. Но волна ушла, и Кривошеий с боцманом ловко подвели шлюпку. Геннадий поднял Зою и, не чувствуя тяжести, подал ее Кривошеину, а сам тут же прыгнул в шлюпку.

Пустой плот опять отошел в сторону, но теперь на него уже никто не обращал внимания.

…Зою поместили в санитарной каюте. Доктор быстро привел ее в чувство. Позвали капитана.

— Поздравляю, товарищ Карпова. Вы своими передачами помогли нам спасти команду, — сказал он и благодарно пожал руку девушки.

В глазах девушки заблестели слезы.

— Только не всю команду, капитан.

— Ничего, мы спасем и Лазукина, не волнуйтесь.

— Его нет, капитан, — он остался в шхуне.

И она торопливо рассказала об их последних минутах на «Заре», о гибели капитана.

— Почему он остался? Что он сказал напоследок? Зоя вспомнила только его слова: «Не медли, Зоя, как промедлил я».

— С чем же он промедлил? — спросил капитан. Девушка молчала.

Капитан повернулся к выходу и вдруг мысленно сам себе ответил: «Промедлил уйти с мелкого места».

Шторм прекратился только через сутки, прекратился внезапно. Сразу разорвались на мелкие клочья и быстро исчезли за горизонтом тучи. Потом утих ветер, ярко брызнуло солнце, и над мокрой палубой заструился легкий парок.

— Снять брезент, разостлать на палубе, просушить робу! — послышался приказ боцмана.

Матросы отдраили трюмные люки, брезент расстелили для просушки. Из кают вынесли и развесили где только можно мокрые бушлаты, брюки.

Геннадий не хотел больше возвращаться в каюту и уселся на узкую скамейку у машинного отделения, по правому борту. Он соскучился по солнцу и теперь блаженно подставил ему свое исхудавшее, почерневшее лицо. Не этого он ждал от своего первого путешествия в Арктику.

К борту подошел боцман. На гладко стриженной круг, той голове играло солнце. Он глянул в море, и его загорелое, обвеянное многими морскими ветрами лицо по-молодому зацвело. Вздохнув всей грудью, Иван Демидович раскинул в стороны крепкие руки и тут же несколько раз сильно сжал их в локтях, как это делают физкультурники на зарядке, пружинисто поднялся на носках и, обращаясь к морю, спросил:

— Ну что, нашумелось?

На минуту измученному Геннадию он показался сказочным богатырем, который в течение нескольких дней вел отчаянную борьбу с морем. Море устало и смирилось, а он, удовлетворенный победой, довольно усмехаясь, разминает мускулы.

Море еще продолжало зыбиться, но в безветрии уже гасли на волнах пенные гребни. Округлые, покатые волны больше не обрушивались на палубу, и теплоход легко подминал их под себя. И цвет у них изменился. Теперь они не мутно-серые, а желтые, будто море к концу шторма взбаламутилось до самого дна и подняло глубинный ил.

Геннадий, подойдя к боцману, поделился с ним своими мыслями.

— Плохо ты знаешь море, — повернувшись чуть боком, чтобы видеть матроса и воду, сказал боцман.

— Тут, брат, такая глубина, и нет такой силы, чтобы взбаламутить его до дна.

— А как же цвет? Сейчас он другой, почти желтый.

— Это все от солнца. Моряки говорят, что солнце красит море в сто цветов.

— Уж и в сто! Да в природе семь цветов всего, а остальные оттенки.

— Ну, пусть и оттенки, — согласился боцман. — Л только их в море не меньше ста. Утром море под солнцем зеленое, это если оно тихое, а если волнуется, цвет другой: то синий, то стальной. Чуть солнце передвинулось— и море зацвело по-новому. Старые моряки это хорошо знают.

Боцман по всегдашней привычке положил крупную руку на плечо Геннадия.

— А первая волна, она всегда так: и далеко отбросит, и зашибить может. К ней приноровиться надо. Так-то, брат.

«Да, первая волна уже была, — подумал Геннадий. — Была там, возле плота».

Но теперь он уже не мог сказать, что она последняя. Что-то в груди негромко подсказывало: «Нет, не последняя».

На палубу вышел доктор, заговорил с боцманом о солнце. Потом, как бы нечаянно вспомнив, сказал:

— Серов, пройдите в санитарную каюту. Вас радистка просит.

Геннадий быстро спустился вниз и нетерпеливо открыл дверь каюты.

— Садитесь, — немного хрипло сказала Зоя и глазами показала на стоявшую рядом табуретку. — Простыла я немного.

На Геннадия мягко и устало глядели те самые синие глаза, которые он тогда видел через букет цветов.

— Это вы спасли меня?

Он молча сел, не зная, что ответить. Разве он один спас бы ее?

Она высвободила из-под серого пушистого одеяла открытую до плеча руку и подала ему. Бледное, осунувшееся лицо в обрамлении густых светлых волос порозовело.

— Спасибо вам. Вы смелый.

Он пожал ее теплые мягкие пальцы и опять ничего не. ответил.

— Спасибо, — повторила она еще раз и легонько потянула руку из его ладони.

Гена спохватился, бережно опустил ее руку на мягкое одеяло и сам спросил:

— Вы теперь хорошо себя чувствуете?

— Хорошо. Сегодня мы встретимся с теплоходом «Якутия», он идет в порт. Капитан сказал, что нас переправят туда. И я захотела увидеть вас. Мы уже встречались раньше, в порту. Я и подумала: тот ли?

И чтобы не говорить только о себе, спросила:

— А вы раньше плавали?

Геннадий сознался, что не плавал раньше и не собирался плавать, потом подробно рассказал о короткой матросской жизни, от первого прихода на корабль до сообщения о бедствии шхуны «Заря». И вдруг спросил:

— Вы-то теперь плавать не станете?

— Что вы? — ответила она. — Обязательно буду. Куда же мне?.. На море живем.

Она попыталась улыбнуться, по широкой улыбки и получилось. Слабость еще не прошла. Геннадий увидел, как длинные светлые ресницы девушки медленно опускаются на синие глаза. Он стал прощаться. Она не удерживала его, и только когда он уже отошел от кровати, попросила:

— Когда вернетесь в порт, заходите к нам. Я буду рада. — И уже с закрытыми глазами добавила — Очень буду рада. Заходите.

К острову подошли в полночь. Солнце низко висело над горизонтом, и от невысоких гор и домов лежали длинные серые тени.

На острове не спали: весело суетились люди, встревоженные гудком, беспокойно метались собаки. Не видно было ни стремительных в полете стрижей, ни хлопотливых ласточек. Над тесовыми крышами, стрельчатой антенной радиостанции летали белые чайки.

Теплоход шумно сбросил якоря — сначала один, потом другой. В ту же минуту от берега отчалила лодка, наполненная зимовщиками. Две пары весел в руках умелых гребцов дружно гнали ее с волны на волну. Казалось, гребцы боялись, что корабль вот-вот снова поднимет якоря и, не дождавшись их, уйдет обратно на юг.

Рулевой ловко подвел лодку впритирку к теплоходу, и она словно прилипла к борту.

По штормовому трапу на палубу теплохода поднялись шесть человек. Трое были одеты еще по-зимнему: в коротких полушубках и шапках. Трое же совсем по-летнему — в бушлатах и кокетливо выправленных фуражках.

Капитан пригласил их в кают-компанию. Один из них остался на палубе. Он оказался радистом и сразу понравился молодым матросам.

— Ох, и пережили мы за этот шторм! — сказал он со вздохом.

— Что-нибудь разрушило? — спросил Алферов, участливо склонившись над низеньким веснушчатым радистом.

— Боялись, что вы не придете. Счастье, что шторм шел не с севера, а то нагнало бы к острову льдов, и не подойти вам. В прошлом году так было.

Геннадий смотрел на радиста, как на героя. Тоже вот молодой, а на самом Севере живет. Его часто даже летом окружают льды, порой к нему не подступишься.

— А вы все молодцы, — похвалил команду радист. — Мы, полярники, знаем, что значит плавать в такой шторм. Если бы вы не выдержали и ушли назад — ох, и хлебнули бы мы!..

Геннадий, Сергей Алферов и Юсуп переглянулись между собой. До сих пор они не совсем ясно представляли себе, как важен их рейс для островитян.

У впечатлительного Геннадия радостно забилось сердце от первой благодарности за труд, за настойчивость.

Когда ввели радиста в каюту, он сразу начал шарить по книжным полкам, потом начал одну за другой запихивать книги за пазуху.

— Э-э, брось, это казенные! — сказал Антон Сахно и по-хозяйски потянул книги обратно.

— Да что ты? — миролюбиво протянул радист. — Скажете, что на зимовке оставили, и вам спишут.

— Да разве так просят? — надвинулся на радиста Сергей Алферов.

А тот вдруг резко и зло крикнул:

— Книги нам до зарезу нужны! Человек у нас заболел.

— Так не книги, а доктор нужен.

— Душой заболел, понимаете? Хоть вывози с зимовки!

Антон Сахно растерянно обвел глазами друзей и, не успев дождаться ответа, молча протянул книги.

— На, если так. Это лекарство должно помочь.

— То-то…

Радист улыбнулся, но голос подозрительно дрожал.

— Разве можно это жалеть?..

…Через два дня команда распростилась с зимовщиками. Теплоход взял курс на юго-запад.

Геннадий, Сергей Алферов, Юсуп Шадаев стояли на палубе и махали в сторону острова. Подошел Антон Сахно и стал рядом. Высокий Сергей обнял его за плечи.

Теплоход, покачиваясь, набирал ход. Прощально покрутившись над судном, улетели к острову чайки.

Геннадий думал об острове, об оставшихся там еще на одну долгую зиму людях, но сказал о другом:

— Знаешь, Сергей, мне так хочется прийти сюда еще раз…

— Да, хорошо приходить туда, где тебя ждут, — согласился Сергей.

— Но ведь ты говорил, что попал в море случайно, — сказал Антон Сахно, прикрывая ладонью глаза от солнца.

— Говорил. Только не уйти мне, пожалуй, теперь назад.

— Я так и знал, — заметил Сахно и, убрав руку от глаз, повернулся спиной к солнцу. Губы чуть приоткрылись, складки на лице разгладились.

Он медленно повел рукой в сторону моря, потом туда, где уходил вдаль знакомый остров.

— Кто увидел это хоть один раз, обязательно вернется.

— Над работой ты верх взял, вот что важно! — просто заметил Юсуп.

— Да, — коротко подтвердил Сергей. — Трудно тут, а настоящего человека всегда трудное манит.

Остров остался далеко позади, он все уменьшался и, казалось, чуть покачивался на мелких волнах. Думалось, что не теплоход уходит к югу, а целый остров с небольшой командой поплыл на север, навстречу суровым полярным льдам.

Капитан отдыхал, когда зашел к нему радист с пачкой радиограмм. Выбрав одну из них, он подал капитану. Тот бегло прочитал ее и, будто радист не мог знать содержания, сказал:

— Учительница интересуется судьбой матроса Серова, спрашивает, как он работает.

— Да, заботливая, — сказал радист. — Не каждая мать так беспокоится.

— А эти почему не показываешь? — и капитан кивнул головой на пачку оставшихся радиограмм.

— Частные, товарищ капитан.

— Невесты нашим молодцам поцелуи шлют? — Все радиограммы одному Серову.

— Ого! И о чем же? Радист сдержанно улыбнулся: — Тайна переписки охраняется законом, товарищ капитан.

— Но судовые рации подчинены капитану. Я для вас здесь одновременно и вроде представителя Министерства связи. Что ж от меня скрывать.

Да радист и сам не видел смысла в сохранении тайны такого открытого, совершенно несекретного сообщения. Он тут же прочитал одну за другой все три радиограммы, адресованные матросу Серову.

— Подождите вручать, — предложил капитан.

— Но, Сергей Петрович…

— Я не приказываю, я прошу. Хотя бы до ужина. Ему удалось уговорить радиста. Тот ушел и унес обратно в рубку бланки радиограмм.

Капитан остался один. Долго молча курил, мысли не могли оторваться от радиограммы учительницы.

«Парень кончил школу, ну и иди себе в жизнь, скатертью дорога. Не забывай учительницу! Оказывается, не забывает его она. Сама ставит на ноги, следит за его первыми шагами. Как это называется? Чувство долга? Нет, ведь свой официальный долг педагога она уже выполнила.

А может, это и есть настоящий долг, долг учителя, воспитателя человека? Тогда это самый трудный долг на земле. Долг учителя нигде не кончается, он растет из года в год. Учитель всегда в ответе за всех, кого он учил.

А мы? Так ли поступаем мы с теми, чьи судьбы вверены в наши руки? — один за другим задавал себе вопросы капитан. — Кого мы вырастили? За кем проследили до конца становления его на пути?

Может, завести такую личную книгу? На одной странице записывать фамилии тех, кому ты помог выйти в люди, стать настоящим человеком. На другой — тех, с кем не доработал, и получился брак».

Растревоженный трудными мыслями, встал, сунул в карман потухшую трубку и пошел вниз дать распоряжения, связанные с радиограммами матросу Серову.

…Собравшись в положенный час, матросы сразу поняли, что ужин сегодня будет необычным: ужинать в общий кубрик спустились капитан и два помощника, старший механик с первым помощником, радист. Словом, в кубрике не оказалось только тех, кто сейчас нес вахту.

Помощник повара принес в фартуке несколько бутылок вина и с веселыми присказками расставил их на столе.

— До сигнала прошу не трогать, — сказал он.

— В честь чего же такая пышность сегодня? — спросил Сергей.

— Сейчас узнаешь…

В это время дверь кубрика открылась, и кок в новом белоснежном халате и колпаке торжественно внес на большом подносе румяный пирог. Интригуя команду, он прошел с ним вокруг стола и только после этого с поклоном поставил пирог перед Геннадием.

Его соседи громко прочитали витиевато выведенную кремом на пироге надпись: «Серову 19 лет».

Все дружно зааплодировали. Геннадий смутился до слез.

Разлили вино. Капитан поднялся со стаканом в руке:

— Товарищи, — начал он тихо, — сегодня мы отмечаем день рождения нашего товарища, матроса Северного флота Геннадия Серова. Он не готовился во флот и поэтому нелегко ему было освоиться в первое время Но в нашем трудном походе он стал надежным членом коллектива, и мы благодарны ему за это.

Капитан с большим чувством говорил о море, о тяжелом и почетном труде моряка, о большой морской дружбе.

Ему горячо аплодировали. Потом каждый член команды поздравлял Геннадия. И наконец поднялся радист.

— В адрес именинника получены поздравительные радиограммы, — сказал он и, театрально тряхнув черными кудряшками, начал читать их одну за другой.

«Дорогой наш Гена. Душевно поздравляем тебя днем рождения. Желаем здоровья успехов работе. Ждем твоего возвращения. Мама, Надя».

«Сердечно поздравляю днем рождения. Верю, что всегда будешь уважать труд. Выбирай трудные дороги, тогда легкие ровной скатертью лягут перед тобой сами. Пиши маме. Антонина Петровна».

«Прими дружеские поздравления в день твоего рождения. Завидую тебе, много говорим о полярниках. Приятно иметь друга моряка. Митя».

Каждая радиограмма встречалась дружными аплодисментами.

Геннадий не мог справиться с переполнившим его чувством благодарности. Он встал, отодвинул свой нетронутый стакан и, волнуясь, заговорил:

— У нас в семье не было заведено отмечать день рождения. И это мои первые именины в жизни. Я попал на теплоход по нужде и мало думал о море. Но то, что мой день рождения отмечается не где-нибудь, а в полярном море, поворачивает мою жизнь навсегда к морю. Я уже полюбил море и твердо решил навсегда остаться с вами…

— Спасибо, Гена! Спасибо, племянничек, — сказал захмелевший Иван Демидович. — Рад я, что полюбилось тебе наше морское дело. Но это не все.

Иван Демидович предостерегающе покачал узловатым указательным пальцем.

— Теперь старайся, чтобы наше дело тебя полюбило.

Потом матросы запели «Варяга». А за «Варягом» одна за другой понеслись над волнами морские песни. От них тепло становилось на сердце молодого матроса.

После ужина Геннадию захотелось побыть одному. Он ушел на палубу и укрылся за надстройками на корме. Но и здесь нашла его песня. Это была хорошая, созвучная с его настроением песня:

Теперь Геннадий смотрел на море по-новому. Оно расстилалось необъятное, спокойное и манящее…

Уже несколько дней в море тихо. Чистое небо поднялось высоко, и кажется, что большое золотистое солнце свободно ходит под необозримо высоким куполом. Морские дали тоже раздвинулись. Далеко видно, но море по-прежнему пустынно, до самой голубой линии горизонта ни дымка, ни паруса.

Забирая круто на юго-запад, «Полярный» возвращается в Северный порт. Машины работают ровно, без перенапряжения. Море спокойно, и теплоход идет не качаясь, будто утюг скользит по мягкому зеленому бархату. Только за кормой от двух винтов остается вся в осколках солнца широкая длинная дорога.

В одной полосатой тельняшке с высоко засученными рукавами Геннадий размашисто драит палубу юта. Теперь он не рулевой, а снова палубный матрос.

В первый день было обидно.

— Когда худо, так к штурвалу, — сказал он боцману, — а как на корабле стало легче, так опять на палубу.

Боцману не понравилась заносчивость Геннадия, и он не очень любезно ответил:

— Тебя к штурвалу поставили не за твои заслуги, а за выносливость твоего организма. Не болеешь ты в море. Раньше даже палубный матрос становился хорошим моряком только на третью навигацию. Вы теперь все грамотные, можете стать и раньше, но не в первый же рейс.

Раздумывать об этом пока было некогда, и Серов успокоился. Корабль шел в порт. Теперь это его корабль, и ему хочется, чтобы «Полярный» вернулся с рейса красивым и чистым.

У Геннадия стало больше сноровки и сил. Почти небрежным жестом он бросает ведро за борт и одним рывком выхватывает его на палубу, широко разливает воду-и старательно трет палубу шваброй.

Снизу поднялся боцман, подошел к матросу.

— Стараемся, Иван Демидович, — весело крикнул Геннадий.

Боцман прошел по вымытой палубе и как там, на реке, два раза повернулся на месте. На палубе остались лишь тонкие узоры из завитков чистой воды.

— Понял, как надо? — подмигнув Геннадию, сказал боцман.

— С вами поймешь. Сколько раз в пот вгоняли.

— Не вижу, чтоб мокрый был.

— Так привык же, Иван Демидович.

— То-то. Трудно, когда не знаешь, а если знаешь — какой труд. Садись, отдохни.

— Ничего, я постою.

— И то правда. Молодой, рано уставать. Потом — естественное положение человека стоять, а сидеть — это он сам придумал.

Боцман достал линьки и заставил матроса вязать морские узлы, сказав, что это ему сейчас нужно. Геннадий завязал прямой узел.

— Это на малую тягу, — сказал боцман н отложил в сторону. — При сильной тяге его потом трудно развязать.

— Ну, тогда рифовый. — И Геннадий легко связал вторую пару линьков.

Тут один конец линька заделывается так, что потом, когда приходила надобность, можно было потянуть и развязать узел.

Разохотившийся Геннадий приготовил две удавки, шкотовый и брамшкотовый узлы. Боцман довольно покрякивал. Но когда Геннадий сдал вахту и ушел обедать, Иван Демидович развязал все узлы. Они ему были не нужны. Это он незаметно тренировал Геннадия.

На следующий день к полудню над кораблем появились чайки, а вскоре впереди с моря поднялись изломанные очертания берега.

В порт пришли в сумерки. Это были первые дни с летними сумерками. После сплошного полярного дня казалось, что это не солнце закатилось за низкий морской горизонт, а легкая тень Столовой горы легла на бухту.

На кораблях, на причалах, в домах поселка вспыхнули и ярко отразились в бухте электрические огни. И сразу все ясно услышали, как на берегу, попыхивая дымком в побледневшее небо, гулко работала электростанция. Осветился огнями и «Полярный».

То, что теперь отчетливо прояснилась граница дня и ночи, всех успокаивало. Начиналась нормальная жизнь с ее устойчивым порядком.

У причалов собралось много народу. Все в порту еще были под впечатлением спасения команды шхуны «Заря». И спасенные, и их родственники, и все свободные от дела жители Северного порта вышли встречать и приветствовать команду теплохода.

В свете электрических фонарей зоркий Юсуп разглядел девушку в светлом плаще.

— Гляди-ка, она!

Геннадий догадался, о ком идет речь, но почему-то, совсем не думая, механически спросил:

— Кто?

— Да Зоя же наша.

Геннадию пришлось два раза перебрать взглядом всю толпу на причале, пока не увидел ее. Не в форменной одежде, а в легком незастегнутом плаще, из-под которого виднелось белое платье, она казалась совсем тоненькой девочкой-подростком.

— Ах, хорош девушка, — сказал восхищенный Юсуп. — Такой храбрый человек.

И, окинув друга теплым, немного погрустневшим взглядом, добавил:

— Счастливый ты, Генка. Думаешь, она корабль встречает? Не-е. Тебя встретить пришла.

Не отвечая Юсупу, Серов широко замахал фуражкой. На берегу заметили. В руке Зои заколыхался белый платочек. В руках ее соседей тоже замелькали платки.

Однако ни Серов, ни кто другой не сошли на берег. Была хоть и короткая, но все же ночь.

Порт постепенно затихал. Сумерки сгустились. Люди понемногу разошлись с причалов. В посиневшем небе замелькали редкие, еще бледные арктические звезды.

На палубе посвежело. Геннадий плотней запахнул бушлат.

— Холоднеет. Вот и лето прошло. Скоро домой, — сказал он вслух, хотя знал, что рядом с ним никого нет. И неожиданно был удивлен, почти испуган, услыхав позади:

— Ты что это, сам с собой разговариваешь?

Увидев подошедшего из сумрака надстроек Сергея Алферова, он успокоился.

— Ты тут с собой про конец навигации и возвращение домой говорил. Радуешься?

— Конечно, — ответил Геннадий. — А ты нет?

— А я нет. Зима, корабли на приколе, а я не наплавался, не надышался морем. Не хочу я на прикол.

— Опять о Кейптауне размечтался?

Сергей ответил не сразу. Прежде пристально посмотрел на черневшую громаду Столовой горы, может, такой же самой, как и в том далеком южноафриканском портовом городе.

— Ты не думай, Геннадий, что я стремлюсь в дальнее плавание потому, что другие страны посмотреть хочется. Это, брат, правда только на одну треть. Я хочу, чтобы у меня дела на весь год хватило.

— Ты же механик, на ремонте работать станешь, — сказал Геннадий.

— Жадный я. Мало мне этого. Я хочу, чтобы рукам постоянное дело было, а глазам всегда новое видеть. И чтобы солнце надо мной. А если нет солнца, то ветер. Со всех сторон чтобы дул.

Помолчал и, немного остывая, спросил:

— Может, и не хорошо быть таким, а? И сам же ответил:

— Может, и не хорошо, а такой.

Позже, когда они уже лежали в постелях и возбужденные ночным разговором не могли уснуть, Геннадий подумал: «Да, Сергей такой же одержимый, захваченный морем, как Носков Арктикой. Только Сергей умный, любит дело и хозяин своей мечты».

На следующий день Геннадий встретился у межпалубного трапа с Кривошеиным.

— Иди переоденься в выходное, — вместо ответа на приветствие сказал старший помощник.

— Я на вахту.

— На вахте тебя заменят. Разве ты ничего не знаешь?

Удивленный Геннадий отрицательно покачал головой.

— Приезжала Зоя Карпова с отцом. Мы приглашены в гости. Видно, тебя не стали будить. Капитан поручился, что привезет тебя.

Геннадий стеснялся, не хотел ехать в гости. Но ему очень хотелось увидеть Зою. Потом, за него ведь поручился капитан. Надо ехать.

Он вернулся, надел новые брюки, фланельку и вышел из каюты, но в коридоре раздумал, вернулся, надел бушлат и фуражку, словно боялся, что без этого его не признают настоящим моряком.

Приглашенными оказались помимо старшего помощника и Геннадия, капитан, радист и боцман.

«Чайка» быстро перевезла их на берег. Они шли не спеша по широкой улице, мимо невысоких на фоне Столовой горы, но веселых домиков. Дорога из плиточной щебенки вела в гору. Там, в одном из коротких и тихих переулков, они нашли маленький с резным крылечком домик капитана портового буксира Василия Лукьяновича Карпова.

Вся семья встретила их на крыльце. Зоя стала знакомить отца с гостями, начав с капитана.

— Знаю, знаю, — басовито гудел маленький Василий Лукьянович, проворно поворачиваясь среди рослых моряков с «Полярного» и крепко пожимая им руки. — Разве вот только этих молодых людей не припоминаю.

— Это радист «Полярного», — представила Зоя Сашу Торопова.

— Первый год плаваете? — спросил хозяин, внимательно приглядываясь к радисту.

— Третью навигацию здесь, — бойко ответил Торопов. — В прошлом году вместе с вами снимали с мели гидрографический пароход «Дельфин».

— Вот что! То-то, я вижу, лицо вроде знакомое! А вы? — обратился он к Геннадию.

— Первый год плаваю, — застенчиво, по-ребячьи неловко, наклонив голову к плечу, ответил Геннадий.

— Новичок. Самый грамотный палубный матрос у меня, — добавил капитан.

— Тот самый, что меня в море снял. Только не с мели, а с крышки трюмного люка, — сказала Зоя. — Наверно, это было не легче, чем снять «Дельфин».

— Думаю, что это было трудней, тем более новичку, — серьезно сказал Василий Лукьянович. И, обняв Геннадия, первым повел в комнаты.

В семье Карповых встречали гостей по-богатому. Стол уже был накрыт. На тарелках лежали тонко нарезанный окорок, копченая колбаса, селедка, пареная репа с собственных грядок и жареный гусь. Над всем этим, как маяки, искрились три бутылки вина.

Зою усадили рядом с капитаном. По другую сторону от нее, не дожидаясь приглашения, сел радист. Василий Лукьянович сел с боцманом, с которым он был давно хорошо знаком. Старший помощник устроился слева от них, за ним Геннадий. Рядом с ним уселась хозяйка, под стать мужу: невысокая, заметно поседевшая женщина. Она все время хлопотала около Геннадия, подкладывая ему в тарелку всего, что только было на столе.

Разлили вино. Василий Лукьянович поднялся и, поклонившись всем, сказал:

— Вам теперь долго тут придется по гостям ходить. Все спасенные вами обязательно позовут. А мы решили первыми перехватить. Зоя у нас одна, как бы нам жить без нее! Так выпьем за великое ваше старание, за морскую нашу дружбу!

Тихо зазвенели рюмки. Геннадий пригубил и поставил рюмку.

— Э-э, ты что ж, матрос?

— Спасибо, не пью.

— Степанида Максимовна, уговори ты его. Зоя, и ты, — настаивал Василий Лукьянович. — В нашем морском деле без этого нельзя.

— Если это и должно случиться, то пусть придет как можно позже, — сказал Геннадий. — Отец говорил, что начал выпивать тридцати пяти лет. Ну, а я лет до сорока потерплю.

Степанида Максимовна и не пыталась нажимать на него. Она только смотрела внимательными, еще совсем синими глазами.

Геннадии поймал на себе пристальный взгляд капитана.

«Наверно, думает, что я рисуюсь, — мысленно предположил Геннадий. — А мне действительно не хочется пить».

После второй рюмки все оживились. Словоохотливый радист вдруг стал громко рассказывать, как он услышал первые сигналы со шхуны и какая тревога началась на корабле. Как потом прервалась связь…

— Не надо об этом, — дрогнувшим голосом попросила Зоя.

Лицо у нее побледнело, стало некрасивым. Она провела рукой по глазам, будто хотела отделаться от надоевшей и тревожной картины.

Все притихли, но только ненадолго. Нельзя было морякам не говорить о море, о том, что в нем недавно случилось. Нельзя еще потому, что здесь рядом с бедой был подвиг, раскрылась душа смелых людей.

Нетерпеливый, возбужденный Василий Лукьянович так и сказал:

— Море смелыми людьми славно. О бедах все забывают. А славным делам нет забвения.

Он поворачивался то к капитану, то обращался к Ивану Демидовичу.

— Море — это наше матросское поле. Только велико оно, неоглядно. С одного края другой не увидишь. И смелых людей для него потребно бессчетно. Вот корабль взять. Десять отважных людей на нем — это мало. А два труса, помилуй бог, как много.

Потом начались воспоминания, рассказы о морских эпизодах, в которых хозяину приходилось участвовать вместе с Иваном Демидовичем. Вспомнил Василий Лукьянович и о походах Сергея Петровича, когда тот еще был капитаном шхуны «Ленсовет».

Геннадий с вниманием слушал эти задушевные рассказы старых моряков. И они теперь были понятны и близки ему. На душе было приятно, что он им тоже не чужой и они говорят ему это, как человеку понимающему, уже обдутому морскими ветрами, просоленному морской водой.

Пришло время расставаться. Хозяева проводили гостей до причалов.

По дороге Серов приотстал. Он осматривал порт. Все здесь теперь казалось ему очень привычным, будто он шел по знакомой улице.

С ним рядом оказалась Зоя.

— Вы когда уходите на зимовку? — спросила она.

— Да вот ждут парохода «Енисей». На нем грузы для Леногорска. Говорят, как заберем грузы, так и пойдем.

— А на будущий год придете?

Спросила тихо и остановилась. Глядела мимо него в морен, казалось, не ждала ответа.

— Хорошо приходить, когда тебя ждут…

— Вас здесь будут ждать, — сказала она еще тише и пошла, не дав ему больше ничего сказать.

Крупный океанский пароход «Енисей» пришел на следующее утро. Огромный, черный, он подымил и затих на рейде у Караульных Камней.

Портовые буксиры быстро подвели к нему широкий лихтер и тысячетонные баржи. Загремели лебедки, замелькали стрелы погрузочных механизмов.

На обратном пути буксир привез в порт матросов «Енисея». Они ехали на берег в широких фетровых шляпах и мягких синих плащах. Проходя вблизи «Полярного», енисейцы дружно приветствовали находившихся на палубе матросов теплохода.

— Хорошие ребята, — сказал Геннадий и в ответ замахал им обеими руками. — Соскучились, видно, в море.

— Это они нам за спасение шхуны «Заря», — ответил Сергей Алферов и выпрямился во весь свой высокий рост.

— Откуда они знают?

— Про это во всех северных морях теперь знают. От радистов, они же слышали весь переполох в эфире. И вдруг, весь преобразившись, попросил:

— Серов, поедем на берег.

— Зачем?

— Познакомимся с енисейцами. Они летом в Арктике, а зимой ходят по международным линиям. С ними поговорить — ума набраться; расскажут и про Кейптаун, и про Сан-Франциско, и про Буэнос-Айрес.

Узнать про далекие порты теперь захотелось и Геннадию. Но он только печально вздохнул.

— Мне через полчаса на вахту.

Сергей был полон нетерпения. Он говорил, а сам не сводил глаз с берега, на который уже сходили моряки-енисейцы.

— А кто у нас свободен сейчас?

— Поговори со штурвальными, — посоветовал Геннадий.

— Ладно, позову Антона.

Через несколько минут они с Антоном поднялись к капитану за разрешением съехать на берег. Алферов не скрыл перед капитаном своего желания встретиться и поговорить с моряками дальнего плавания.

Сидевший тут же старший помощник нахмурился.

— А надо ли? — спросил он и Алферова и капитана сразу. — Люди незнакомые. Втянут еще в какую-нибудь историю.

— Мы своих хорошо знаем, — успокоил его капитан. — Пусть едут.

Сергей и Антон повернулись уходить, позабыв поблагодарить капитана.

— А впрочем, подождите! — остановил он их. — Пусть с вами поедут все свободные от вахты.

Старший помощник чуть заметно пожал плечами. Капитан уловил этот жест.

— Нужно больше верить в людей, — сказал он, раскуривая погасшую во время разговора с матросами трубку. — Всегда рассчитывайте на лучшие качества в человеке. Что же касается наших ребят, такое общение им будет очень полезно. Их еще больше увлечет романтика моря.

А через день случилось неожиданное. На «Полярный» приехал капитан «Енисея» — высокий, полный мужчина лет пятидесяти. Он шел по палубе не спеша, редко, но широко шагая. Крупные руки у него были чуть отставлены в стороны и неподвижны, словно он боялся, что если двинет ими, то лопнет на лопатках туго облегающий грудь и плечи парадный китель. Широкое пухлое лицо капитана вежливо улыбалось, а прищуренные зеленоватые глаза в это время быстро и зорко осматривали палубу. И казалось, что от этого пристального взгляда не могло ничто укрыться.

Стоявший вахту Серов провел его к каюте капитана и вернулся на палубу.

— Видно, наши набедокурили что-нибудь с его матросами, — сказал кок.

— Не должно быть, — ответил Геннадий. — Настроение не то. Видел, как добродушно щурился толстяк. Туг что-то другое.

Встревожился и капитан «Полярного». Поздоровавшись, он пригласил гостя сесть.

— Чем могу служить, капитан?

— Я приехал попросить у вас матроса Алферова, — сказал гость, удобно устраиваясь в широком кресле.

— Матроса Алферова, на «Енисей»?

— Да, капитан. Он встречался с моими матросами и рассказывал им, что мечтает о дальнем плавании. Один наш матрос уехал учиться. Перед уходом мы взяли на его место новичка. Второпях плохо проверили. Он оказался ненадежным.

— А откуда вы знаете, что Алферов надежный? — спросил капитан «Полярного» и сердито пыхнул широкими кольцами дыма.

Гость чуть прищурил зеленоватые глаза, немного помолчал и выкинул на стол широкие кисти рук с золотистым пушком на пальцах.

— Думаю, что тут ошибки нет. Ваш матрос понравился нашей команде. Они ходатайствовали за него. Я приехал убедиться сам. И вот вижу — мои матросы правы.

— Вы же не встречались с Алферовым. Откуда у вас такая проницательность?

Гость засмеялся.

— Я уверился в этом в вашей каюте. Вы так встревожены, а за плохого матроса капитан тревожиться не станет.

— Положим, что так, — не сдавался Сергей Петрович. — Но почему вы считаете, что вам нужен хороший матрос, а нам нет?

Широкое добродушное лицо гостя вдруг поскучнело и показалось хозяину сначала растерянным, потом страдальческим.

— Отпустите Алферова, капитан. Вы сделаете добро Алферову и очень выручите меня, — задушевно попросил гость. — Вам же все равно теперь уходить на зимовку. А к весне найдете хорошего человека. Кто же нам даст, если не вы.

Хозяин замолчал. Витые кольца сизого дыма над черной трубкой вились еще гуще.

«Жаль отпускать. Хороший матрос. На корабле вырос, — думал Сергей Петрович, совсем не замечая, как густо дымила трубка. — Но разве удержишь всех, кого ты выучил? Да и не в этом задача тех, кто учит. Умелые люди нужны не ему, не капитану «Енисея». Они нужны стране. Раз его питомцы рвутся к большим морским дорогам — значит, он хорошо и правильно учил их. Так пусть же они ходят по всем морям. А он выучит себе новых— знающих и смелых, каким становится Геннадий Серов».

Широким взмахом руки разогнал дым и, глядя в настороженные глаза гостя, сказал:

— Хорошо, капитан. Вызову Алферова. Если станет просить — препятствовать не стану.

А через полчаса в команде теплохода произвели перестановку.

На место Алферова в машину перешел рулевой Антон Сахно, давно мечтавший об этом и уже знакомый с делом. У штурвала Антона заменил Серов. Обязанности палубного матроса взялся выполнять возвращающийся из отпуска рабочий порта. Ему это оказалось удобным: не надо платить за проезд, да еще жалованье идет.

…Алферова провожали под вечер. Он вынес на палубу зелененький сундучок, потом спустился в машину, попрощался там с вахтенным. Вернулся на палубу. Немного погрустневший, еще более сутулясь, стал обходить всех членов команды.

Возле Геннадия задержался дольше всех.

— Огорчился ты, я вижу. Но ты помнишь, Серов, я говорил тебе, что планирую для себя дальнее плавание? Думал, что это немного позже будет. А тут счастливый случай подвернулся, ну, и не мог пропустить.

— Может, лучше, Сергей, когда рядом наш берег, — несмело сказал Геннадий.

— Чудак. А там разве не так, — протянув к нему руки, ответил Алферов. — Корабль наш. Люди наши. По-русски говорят. И страна твоя за тобой, как каменная стена стоит, не даст в обиду. Мы, Гена, люди большой страны, нам бояться нечего.

— Что ж, счастливый путь тогда. Пиши! Геннадий крепко пожал протянутые руки.

— А куда писать? — спросил Сергей. — На мой блокнот, напиши свой домашний адрес.

— Зачем домашний. Пиши: Леногорск, теплоход «Полярный». Я теперь крепко стал здесь на якорь.

Сергей Алферов уехал. Разгруженный «Енисей» поднялся над водой еще выше и густо дымил, готовясь к уходу в море. Над краем берега потянулись к югу вереницы гусей. Наступило время уходить на юг и теплоходу «Полярный». А поведет его домой штурвальный Геннадий Серов.