«ИСКАТЕЛЬ» — советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах — литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года — независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах — ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
Анатолий Галкин БУНТ ВОСКОВЫХ ФИГУР (повесть);
Александр Юдин ТРЕТИЙ ГЛАЗ (рассказ)
1.0 — создание файла — mefysto
На всю операцию Дима Бялкин получил от заказчика десять дней. Но уже неделю безрезультатно соблазнял эту стойкую женщину.
Боясь упустить момент, он постоянно носил с собой полный набор для установки жучков и видеокамер. Но гражданка Светлана Мищенко поддавалась ему очень медленно.
Ровно семь дней назад он отключил на фирме бизнесмена Сергея Павленко все городские телефоны. Потом сам пришел как бы их чинить и, словно ненароком, познакомился с главным бухгалтером Светланой Игоревной. Он успел сказать ей про ее красоту, печально вздохнуть и пообещать, что позвонит непременно.
Ближе к вечеру набрал ее номер и сразу понял что она ждала его звонка, поскольку сняла трубку через доли секунды. Это был хороший знак.
Сначала он думал, что все будет просто.
Работая на телефонном узле, Дмитрий записал ее разговоры за два последних дня. Поскольку Светлана Мищенко была главным бухгалтером фирмы, то большая часть бесед шла про всякие балансы, про дебет и кредит. Но раз в день Светлана Игоревна позволяла себе звонок старшей сестре.
Из их разговоров Бялкин понял, что обе эти женщины устали от одиночества. Они давно поставили на себе крест. И тогда телефонист сразу почувствовал, что бухгалтерша Мищенко будет рада любому мужчине, который обратит на нее внимание.
А Дима был не какой-нибудь завалящий парень. У него был определенный шарм, гонор и обширный опыт общения с девушками. Многие из них называли его привлекательным, симпатичным и даже красивым. Он умел шептать им в ушки ласковые слова и гипнотизировать своим томным взглядом.
Но был еще один убийственный аргумент! Ему было всего тридцать лет, а Светлане Игоревне несколько за сорок.
Сейчас такое время, что все дамы из тех, кто шустрее, знатнее и богаче, меняют своих старых мужей на желторотых парней. А для бухгалтерши он будет первый, молодой и бесплатный! Ей будет очень хорошо с ним, но, правда, очень ненадолго.
После первого звонка Дмитрий легко договорился о встрече. А потом они несколько вечеров гуляли вокруг офиса ее фирмы по Мясницкой и соседним переулкам и бульварам.
Телефонист не привык к такой женской стойкости. Соблазнение продвигалось с большим трудом. Первый поцелуй в щечку случился только на третий день. Но потом все пошло быстрее.
А на шестой день им вообще повезло! Около полуночи они целовались в сквере рядом с офисом ее фирмы. И попали под проливной ливень.
Поскольку они напрочь промокли, Светлану сама предложила подняться в ее кабинет, погреться, просушиться и попить чаю.
Ключи от офиса у главного бухгалтера были, код сигнализации она знала, а на охранников бизнесмен Сергей Павленко тратиться не стал. Он был не жадный, а прижимистый. Экономика должна быть экономной!
В кабинете у Светланы был вентилятор. И Дима предложил сушить одежду с его помощью. Он натянул шпагат между окном и шкафом, направил в этот угол поток воздуха и выключил верхний свет. Полумрак от слабой настольной лампы сделал обстановку уютной и даже интимной.
Бялкин подошел к мокрой Светлане и сам стал снимать с женщины платье. Он думал, что нарвется на активное сопротивление, но бухгалтерша стояла как под гипнозом. Она покорно поднимала руки, помогая стаскивать с себя мокрые вещи.
Тяжелые джинсы Дмитрия пришлось положить на стул, а все остальное висело и раскачивалось на шпагате.
Неожиданно Светлана включила медленную музыку и предложила потанцевать. Вот тут-то все и началось!
Через час они уже совсем не стеснялись друг друга. Одежда еще не высохла, и сама Светлана Игоревна, светясь восторгом, предложила играть в прятки. Для этого она открыла двери всех кабинетов. Один из них должен был спрятаться, а второй искать. И, найдя, мог делать с ним все, что хотел.
Но желания у них были разные!
То, что хотела сорокалетняя бухгалтерша, это понятно. Она как с цепи сорвалась!
Но Дмитрию Бялкину надо было делать свою работу. За время этих «пряток» он в пяти кабинетах установил жучки и скрытые видеокамеры. Особенно он постарался у шефа — бизнесмена Павленко. Он засунул ему три жучка и две камеры.
Очень сложная работа! Но мало того. Когда в дальней комнате он находил ненасытную Светлану, ему опять приходилось трудиться…
Они ушли из офиса перед рассветом.
В этот момент Светлана не могла трезво рассуждать. Она просто светилась от радости и женской гордости.
Телефонист четко знал, что за эту ночь он получил не только большую усталость и некоторое вялое удовольствие. Завтра, после контрольного прослушивания Павленко, он получит от заказчика пять тысяч баксов. И ни центом меньше!
В эту ночь Игорь Савенков долго не мог заснуть.
Для бессонницы было много причин. Прежде всего, любимая жена с детьми недавно уехала в Крым. В большой пустой квартире ему стало очень тоскливо, неуютно и одиноко.
Игорь Михайлович попытался убаюкать себя детективом, но через несколько минут понял, что не может вникнуть в сюжет. Мысли все время срывались на круговорот прошедшего дня.
Только тот, кто побывал в шкуре безработного, чувствует себя беззащитным холопом. Хозяева жизни живут припеваючи, а ты ждешь чего-то за забором. Ждешь, когда звериный оскал капитализма сменится для тебя на снисходительную улыбку.
Раиса Галаева очень дорожила своей работой. Она понимала, что практически невозможно в ее возрасте в наше жестокое время найти в Москве стабильную, высокооплачиваемую и не очень утомительную работу.
Но Раиса нашла не просто работу, а службу. Военная служба с контрактом на семь лет. Как раз до пенсии!
Нет, ей определенно повезло. Ее порекомендовала подруга, которая пришла сюда на два месяца раньше. Они служили не в большой воинской части, а в небольшом коллективе. Всего семь женщин среднего возраста, все лейтенанты, и четверо мужчин, старшие офицеры. Маленькая контора в центре города, в районе Мясницкой улицы.
Раису Павловну совсем не угнетали сменная работа и периодическая необходимость выходить в субботу и в воскресенье. Она была одинока. С мужем разошлась десять лет назад, с дочкой поссорилась два года назад. Самостоятельно разменяв квартиру и получив после переезда из подмосковного городка Протвино комнату на окраине Москвы, Галаева начала активно искать работу и богатого мужа. Или, как она говорила, спонсора.
Работа для нее находилась, но на уровне киоскера, «челнока», продавца каких-то странных лекарств от перхоти.
А с мужем ей совсем не везло. Женихом даже не пахло! «Спонсоры» при ее общительном характере появлялись, но все какие-то мелкие, одноразовые. С ними было скучно. Они всегда торопились к своим женам и не хотели слушать ее историю.
А Раиса Павловна готова была долго рассказывать любому о своей жизни, о своих приключениях. Она говорила живо, с юмором и самоиронией. Это было ее потребностью. Это поддерживало ее. Ей хотелось, чтоб на нее весело смотрели со стороны и думали: вот актриса, вот чудачка, вот дает!
Но дома, в Химках, рассказывать было некому. Ее соседом был алкоголик с религиозными наклонностями. Иногда он хороший слушатель, но не собеседник. А на новой работе нет слушателей вовсе. Смена — это три человека в трех одноместных комнатках. Общение с руководством ограничено. Так требует конспирация.
В ее скучном кабинете громоздились магнитофоны, стол, стул, шкафчик и зашторенные окна.
Раиса Павловна никогда не разбиралась в структуре спецслужб. Она еще помнила КГБ. А сейчас, после многих переименований, все запуталось. Ей было достаточно, что она служит в одном особом, сверхсекретном отделе ФСБ. В том, что раньше называлось КГБ.
При приеме Галаева узнала, что их отдел имеет кодовое название «Янус», что главное — спокойно, напряженно работать и молчать. На стороне — ни полслова. Иначе можно не только выговор схлопотать, а потерять все!
А что можно потерять, она поняла сразу, когда начальник отдела, полковник Владимир Викторович Панин, самолично передал ей первую зарплату, деньги за звание, за секретность, за вредность и обещал в ближайшее время деньги за военную форму.
Если человек с трудом заснул в два часа ночи, ему вряд ли доставит удовольствие телефонный звонок. Удивительно громкий и какой-то до неприличия хамский и назойливый.
Игорю понадобилось две-три секунды, чтобы проснуться, сообразить, что это междугородка и что сейчас три часа ночи.
Голос Савенкова прозвучал, как всегда, спокойно и доброжелательно:
— Добрый вечер. Я вас слушаю.
— Игорек? Это я, Павленко. Не разбудил?
— Нет, я еще сплю.
— Игорь, кончай ехидничать. Мне не до шуток. Сам понимаю, что час ночи.
— Три часа!
— Это у тебя там три. У меня на Кипре час ночи. Слушай, ты мне очень нужен. Срочно! Не перебивай, а слушай и записывай.
Сегодня в десять утра тебе позвонит человек. Его зовут Марат. Ты договоришься о встрече. Загранпаспорт у тебя есть?
— Да, но я не понимаю…
— Никаких «но»! Марат все сделает как надо. После обеда полетишь с тургруппой на Кипр. Он тебя проводит, передаст деньги, билеты, путевку. Ты пока собирайся! Ну, что там тебе надо — плавки, бритву. Сам понимаешь. На три-пять дней. Это очень важно для меня и для тебя. Прошу тебя! Договорились?
Игорь знал мертвую хватку Сереги Павленко, но и сам умел противостоять любому натиску.
Хотя и отказываться очень не хотелось. Впереди маячил Кипр! А это море, яхты, пальмы и пляжи с красивыми киприотками. И понятно, что все это не за свой счет.
Да и не в этом дело! В последних словах друга Савенков почувствовал трепетную надежду. Не в манере Павленко просить. Стало быть, это действительно важно для него. В этом раскладе отказать старому школьному товарищу было бы как минимум свинством.
Честно говоря, у Савенкова мелькнула еще одна мысль. Не то чтобы предательская, но очень неуютная, неудобная и меркантильная. Игорь давно собирался сменить свой не самый удачный и рискованный бизнес. Но просить помощи у Павленко, ставшего за последние годы весьма богатым предпринимателем, не позволяла гордыня. А предполагающаяся непонятная пока поездка могла помочь решить и эту проблему.
Савенков прижал к уху трубку и думал, а Павленко на другом конце провода проявлял чудеса терпения…
Наконец Игорь сообразил, что его молчание затянулось.
— Хорошо, Серега, договорились! Лечу к тебе.
— Ну, спасибо! Сам я тебя встретить не смогу. Тебя найдут в аэропорту и привезут ко мне.
Работала Раиса Павловна по фирмачам, банкирам и бизнесменам. По нашей новой русской элите, которая стремительно рванулась наверх, «сразу в князи». Многие из этих хозяев жизни были неприятными личностями. Алкоголики, сторонники неприличных ориентаций, воры и жулики. Поэтому Раиса Галаева с удовольствием выводила их на чистую воду.
Каждый день в начале смены майор Лобачев, заместитель Панина, приносил три-четыре диска и записку о том, на что надо обращать особое внимание сегодня.
Дело простое! Ставишь диск, слушаешь текст, выбираешь суть и печатаешь сводку. В конце смены докладываешь Панину или Лобачеву. А по наводящим вопросам становится понятно, что их интересует. И иногда приходится дополнять сводку незначительной на первый взгляд информацией.
Все просто. Даже очень просто!
Так, сегодня Галаева отметила в отчете, что объект «Кобра» во вторник вечером сам повезет в Коломну полтора миллиона долларов. Сам повезет! Без броневика и охраны.
Раиса знала, что «Кобра» — это добродушный бизнесмен Максим Уколов. Но конспирация требовала не называть в бумагах точных имен, адресов и явок.
Неприметный зеленый «Опель» упорно двигался к Коломне.
Максим Уколов сам вел машину. С ним не было никого, кроме обшарпанного чемоданчика с полутора миллионами долларов.
В детстве Макс читал детективы, где уверяли, что прятать надо на самом видном месте. И деньги возить надо без помпы, без бронемашин и мигалок сопровождения. Бандитам и в голову не придет, что в старом коричневом чемодане лежит такая сумма.
Когда начало темнеть, «Опель» сбросил скорость, чтоб не привлекать внимания ГИБДД.
Машин на трассе было мало, и Уколов спокойно двигался в правом ряду. Но вдруг перед лесом Макса обогнала старая грузовая «Газель», которая начала потихоньку тормозить.
Слева рядом с машиной Максима пристроился черный «Фольксваген», который тоже притормаживал синхронно с «Газелью». Они вынудили «Опель» съехать на лесную поляну и остановиться.
Под прикрытием своих машин к Уколову подошли трое в масках. У двоих были пистолеты, и Максим вынужден был открыть дверцу. Его ласково выволокли на воздух, заклеили рот, связали ему руки и затолкнули на заднее сиденье «Опеля».
Потом тот, у которого не было пистолета, забрал чемодан, погрузил его в багажник «Фольксвагена», сел за руль, развернулся и поехал в сторону Москвы.
А двое мужиков из «Газели» сняли маски, сели в «Опель» и повезли Максима куда-то в лес. Здесь было совсем сумрачно, и машина, раздвигая и давя кусты, продвигалась с черепашьей скоростью. За двадцать минут проехали не более километра.
Наконец «Опель» съехал в небольшой овражек, по склонам заросший орешником. На дне этой ямы росла сосна. Вот к ней и провязали Максима Уколова.
А потом мужики недолго стучали топорами. Они срубали крупные ветки, прикрывая машину и сосну с Максом.
Уколов надеялся, что его найдут утром. Но лес был слишком заросшим. Грибы здесь не водились, и влюбленные здесь не гуляли.
Уколов был обнаружен лишь через несколько дней. Он был скорее жив, чем мертв. Но вел себя как заблудившийся в лесу пятиклассник. Его сознание ушло в счастливые детские годы. Ушло — и не захотело оттуда возвращаться…
Сергей Павленко до перестройки звезд с неба не хватал. Нормальная карьера: студент строительного института, активист КВН, спортсмен, руководитель стройотрядов, начальник участка, глава небольшого треста.
И вдруг, в начале девяностых, господин Павленко преобразился. Он за год стал главой крупного акционерного общества по строительству банковских зданий, элитных жилых домов, коттеджей в Подмосковье. У него был шикарный офис на Мясницкой. Появились новые связи, новые друзья, новые привычки…
Савенков, конечно, придерживался мудрого правила: не стоит считать чужие деньги. Но он точно знал, что его школьный товарищ — почти маленький олигарх. Чтобы это понять, даже не надо к бабкам ходить. Надо лишь знать, что за последний год у Сергея появились огромная квартира на Арбате и два особняка — один в Завидово, а другой на Кипре…
Игорь все это знал от самого Павленко. Их редкие встречи были достаточно откровенны. Савенков почувствовал, что этот ночной звонок может решительно изменить его жизнь. Очевидно, он понадобился Игорю совсем не как партнер для школьных воспоминаний.
Последние два месяца Раиса Павловна работала исключительно по объекту «Паук». Похоже, по нему работали еще два-три оператора.
Ничего страшного в этом Пауке не было. Раисе Павловне доставались в основном телефонные переговоры и изредка беседы сослуживцев о Пауке.
Она быстро поняла, что никакой он не паук! Строитель, директор фирмы, весельчак и матерщинник. Нормальный мужик, этот Сергей Сергеевич Павленко.
Возможно, он жулик, иначе откуда у него столько денег?
Конечно, он активный бабник, пьянчуга и хитрюга с гонором, как любой нормальный хохол. А еще он напористый, пробивной и грубоватый, но дядька юморной, с широкой душой.
Галаева мечтательно вздохнула: мне бы такой подошел, но даже увидеть его, вероятно, не судьба.
Да и есть у него жена по имени Катерина. Правда, она «с большим приветом» на почве ревности. Очень нервная и вспыльчивая дама. Нет, оно, конечно, ей есть из-за чего нервничать. Но об этом знают лишь сам Павленко, его подружки и Раиса Павловна, у которой записи всех разговоров Паука. А законная жена Катерина лишь чувствует измену и часто налетает на мужа зря, совсем не по делу.
Паук как-то рассказывал: был он в больнице. Одноместная палата. Лежа есть неудобно. Молоденькая санитарка согласилась помочь, села на кровать, кормит с ложечки. А он ее придерживает за талию, чтобы та с кровати не соскользнула. Крепко придерживает, но все нормально, в рамках закона. И тут вдруг врывается Катя, миску с супом Пауку надевает на голову, санитарку бьет в ухо и потом начинает выяснять отношения…
Как говорят одесситы — картина маслом! Санитарка стоит у окна с красным ухом и ревет, Катерина мечется по палате и орет благим матом, Паук лежит весь в супе — фрикадельки в волосах и лапша на ушах.
Савенков не любил самолеты. А за что их любить, когда они часто падают. И если была возможность, то Игорь выбирал всегда поезд или автобус. В самолете его охватывала какая-то тревога. У него дрожали руки с коленками и сдавливало дыхание. Он начинал суетиться, много разговаривать, невпопад шутить.
Он сам себе был противен в таком состоянии. Это не было трусостью. Просто он не любил беспомощность.
Савенков твердо верил, что безвыходных ситуаций нет. И когда появлялись неразрешимые проблемы, его мозг начинал спокойно, быстро и достаточно эффективно искать оптимальное решение. И тот или иной выход всегда находился.
А в самолете, в этой набитой людьми железной банке, заброшенной на десять тысяч метров, его угнетало чувство полнейшей безысходности. Он совершенно не мог влиять на ситуацию. Что делать, если балбес-механик утром не затянул болты на крыльях? Значит, все? Значит «моментум морэ»?
Правда, Савенков в своих болезненных опасениях был, очевидно, не одинок. Туристическая группа, перезнакомившись еще в аэропорту, начала активно лечиться сразу после взлета. По рядам начали порхать маленькие пластиковые бутылки.
Настроение у людей поднималось быстрее самолета.
Раиса Павловна начала быстро набирать последнюю сводку по Пауку. Правда, сегодня очень мало информации. Объект исчез. Вчера не приехал в свой офис, и никто на фирме не знает, где он. Сотрудники тоже затихли — так, бытовые разговоры да обсуждение местонахождения шефа. Есть несколько новых имен и телефонов его бывших подруг, которым звонили в поисках Паука.
Раиса подготовила папку и взглянула на часы. Здесь все должно быть точно. Панин ждет ее через пять минут.
Ее начальник Владимир Викторович Панин откинулся в кресле и закрыл глаза.
Он знал, что через пять минут войдет Галаева. Новой информации по Пауку у нее не будет. Панин точно знал, что Павленко в Москве нет, и не будет еще два-три дня. Пока его ревнивая жена в Париже бегает по магазинам, он на какой-нибудь даче разделяет общество с очередной певичкой или скучающей женой чиновника, занятого важными делами. Такое было уже не в первый раз.
Впрочем, Галаева очень дотошный сотрудник. Она несколько раз вытаскивала интересную информацию даже в «мертвый сезон».
Галаева — несчастная сорокапятилетняя женщина, которую недавно Панин «произвел» в лейтенанты. Она, как и остальные сотрудницы его конторы, безусловно верит ему. Все они верят, что секретно работают «на благо Родины».
Страна дураков!
Владимир Викторович прикрыл глаза и начал мечтать.
Скоро весь этот балаган закончится! Надо только срочно завершить все задуманное и успешно убежать. В Венгрию, во Францию, куда угодно. Или лучше в Лондон! Теперь. все наши там собираются. Не он первый, не он последний!
Ближайшие два месяца должны принести фирме «Янус» от трех до пяти миллионов долларов. Плюс то, что накоплено за два года работы. Не огромные деньги, но вполне достаточно для старта новой жизни.
Панин оглядел свой кабинет…
Сносно! Все очень похоже на ФСБ. Временная, казенная мебель, облезлый сейф кирпичного цвета, портрет «Железного Феликса» и одинокий цветок на подоконнике.
Очень похоже! Только комнатка меньше и хуже его последнего кабинета на Лубянке, когда Панин действительно работал в ФСБ. Он даже был там небольшим начальником. Не генералом, а чуть пониже.
В аэропорту кипрского городка Лимасол Игоря буквально выудила из группы молодая женщина, которая не спускала глаз с его зеленой сумки.
— Здравствуйте! Вы Игорь Савенков?
— Вы правы.
— Я Ольга Колыванова, домоправительница Павленко… Сергей Сергеевич просил отвезти вас в особняк. Сейчас он в Лимасоле и будет дома только завтра утром.
— Ну, раз Сергей Сергеевич просил — везите меня, Ольга, в особняк. Если честно, то очень хочется спать…
Утром Игоря разбудил ураган по имени «Павленко». Его появление за каменной оградой особняка родило массу новых громоподобных звуков.
Все в несколько мгновений пришло в движение.
С радостным лаем два добермана бросились к воротам, за которыми методично сигналила хозяйская «Хонда».
Домоправительница Ольга выскочила на балкон, а ее муж, настоящий грек Гавриил, с непонятными приветственными криками поспешил открывать ворота.
Далее последовали вопросы, указания и распоряжения Павленко. Из всего этого шумного сумбура Игорь Савенков смог разобрать только фразы, относящиеся к нему непосредственно:
— И будить его. Немедленно будить!
Игорь уже почти собрался, когда в комнату влетел Павленко и начал торопливо-эмоциональную речь:
— Молодец, Сова! Ожидал от тебя! Моментально откликнулся на просьбу друга. Как я тебя вчера разбудил, а? Не злись. Действительно, очень важно для меня.
— Я это понял.
— Тридцать лет назад мы с тобой за одной партой сидели. О чем угодно мечтали. Но чтобы так — ты прилетаешь ко мнё в усадьбу на Кипр! Ты думал об этом?
— Я тогда думал, как бы шпаргалки не нашли.
— Нет, Игорь, никогда ничего нельзя предсказать. Жизнь такие штучки преподносит. Вот и сейчас она может таким боком ко мне повернуться, таким задом…
— Что случилось?
— Нет, брат, сразу не скажу. Ты думай и томись ожиданием. Сейчас — ни слова о деле. Я так решил! Все после моря и завтрака. Едем в «Грот».
«Грот» оказался действительно волшебным местом. В скалы над морем были встроены четыре неглубокие пещеры разного размера. Основной, традиционный, зал ресторана был наверху, а здесь — экзотика для богатых любителей.
Лихо сделано! Полная отрешенность от мирских забот, растворение во времени, слияние с природой.
Павленко выдержал непривычную для себя трехминутную паузу, предоставив Игорю самостоятельно удивляться и восхищаться. Потом он тоном экскурсовода произнес:
— А теперь посмотрите направо. Осторожно, двери открываются.
Он подошел к проему в стене, нажал незаметную серую кнопку. Дверь въехала в стену. За ней была довольно большая комната, насыщенная приметами цивилизации: телефон, компьютер, телевизор, весы и еще что-то медицинское. Здесь же был низкий массажный топчан и две двери: в сауну и еще куда-то.
Павленко взял трубку телефона:
— Андрюша! Через пятнадцать минут все должно быть на столе. Старайся, милый! А мы пока пошли в море.
За завтраком было много овощей, лангусты, осьминоги, прочие диковины для простого москвича. А потом появилось фирменное блюдо Павленко. Это были обычные французские мидии в луковом отваре.
— Слушай, Игорь! Черт с ними, с устрицами, мидиями и вообще со всей этой мишурой. Давай о деле. Я сейчас во всем чистосердечно признаюсь, но прежде вопрос к тебе. Что ты сам думаешь о моем приглашении? Коротко, в двух словах.
— Думаю, что у тебя проблемы. На тебя кто-то наехал, но это не обычный рэкет. С ним бы ты справился без меня. Да и я не по той части, чтоб воевать с братками.
— Точно!
— Думаю, что ты боишься неизвестности. Ты боишься, что кто-нибудь на фирме может продать, или думаешь, что твой офис прослушивается.
— Верно!
— Тебя кто-то сильно напугал, иначе бы ты не смотался из Москвы за три дня. Но это не простые бандиты. Подозреваю, что на тебя наехали профессионалы высокого уровня. И тут ты вспомнил, что я аналитик. Этих ребят надо вычислить и переиграть, а не просто задавить. Я прав?
— Все так! Все точно. А ты молодец! В самую точку попал, практически не имея информации. И я молодец, что тебя позвал. Это то, что нам надо.
И он бросился к еще одной потайной нише в стене, которая оказалась холодильником. На стол были водружены бутылка «Столичной» и банка грибов.
— Не надо, Сергей. Еще полдень не наступил. Давай к делу.
— По пятьдесят, и не больше. Да под грузди соленые. Помнишь, у Чехова: «А грузди соленые в Греции есть»?
— Конечно, помню.
— Так вот, теперь с моей помощью и на Кипре есть сибирские грузди. Андрей поставляет. Давай выпьем за тебя, Сова! Ты у нас, как эта птица. Ты умен, прозорлив и мудр. Мы этих гадов поймаем и все у них лишнее оторвем, включая голову…
Последний месяц Павленко вел активные телефонные переговоры и переписку с известной американской фирмой «Рони Стар». Шло активное согласование текста договора. Переписка велась по факсу на русском языке. Из Нью-Йорка переговоры вел некто Илья Семенович Шам, бывший россиянин.
Сделка обещала быть очень выгодной!
Павленко получал подряд на строительство мощного перерабатывающего завода и при определенных условиях становился его совладельцем. А по объекту имелись гарантии московского правительства. Это делало ситуацию беспроигрышной.
Основное оборудование поставляли американцы, они же финансировали строительство и обучение персонала.
Одно из их условий для Павленко — четкое соблюдение графика строительства. И еще, для подтверждения серьезности намерений он должен был предварительно закупить в Венгрии часть оборудования. Немного, примерно на триста тысяч долларов.
Условия были приняты, и Павленко ждал прилета Шама со дня на день. Они ни разу не виделись, но пять-шесть раз общались по телефону.
Нормальный парень! Ему примерно сорок лет. Двадцать лет назад с родителями уехал из Москвы. Пробился в руководство большой компании. Настоящий «новый американец»!
Павленко готовил встречу, но неожиданно от Шама пришел факс:
«Завтра прилетаю в Москву. Меня встретят. Буду у вас в офисе в 16 часов. Везу договор. Желательно финансировать закупку венгерскою оборудования в ближайшие два дня».
Встретили Шама по-русски! Переговоры и торжественное подписание договора перешло в крутой банкет. Пили за все, включая нерушимую российско-американскую дружбу.
Два дня Павленко возил Шама по Москве: Арбат, сауна, Кремль, казино, Воробьевы горы, ресторан. На второй день Павленко перевел необходимую сумму на указанный в договоре счет фирмы-посредника по закупке венгерского оборудования.
Шама проводили на самолет до Питера, где он должен был встретиться со старым другом. А через три дня от него из Бостона пришел факс следующего содержания:
«Господину Павленко. Очень огорчен вашим отсутствием в Москве. Готов к встрече. Договор с нашими изменениями может быть подписан в ближайшие дни. Рад буду лично познакомиться. Илья Шам».
— Ты понимаешь, Игорь, что я ощутил, прочтя этот факс. Я перевел триста тысяч двенадцатого мая, я проводил Шама тринадцатого мая, и вдруг шестнадцатого мая такая фишка — «буду рад познакомиться».
— Ловко!
— Не то слово, Игорь! Я попросил предыдущий факс о приезде Ильи Семеновича. Подписи как близнецы; бланк, выходные данные, даты — все как надо. А в тексте принципиальная нестыковка: если не было Шама в Москве, то с кем я кутил два дня? Если это был не Шам, то кому я переслал деньги?
— Красиво они тебя сделали!
— Пойми, Игорек! Я впервые ощутил, что значит, когда «голова раскалывается». Я сидел, поддерживая голову руками, и, когда начал отводить руки, понял, что в каждой руке остается по половине головы. Ну, смейся надо мной, смейся.
Павленко зло схватил бутылку, налил себе, но пить не стал, а торопливо, с виноватым видом продолжил:
— Секретарша передала мне текст, не читая. Я сказал ей, что уеду на три-четыре дня, и помчался на Арбат — звонить в Бостон.
— Молодец, Павленко! Хватило ума не звонить из офиса!
— Да, я молодец. Шам подтвердил мне свой последний факс. Он действительно готовился к поездке в Москву, но пришло сообщение, что ни меня, ни моих сотрудников не будет до шестнадцатого мая. А сейчас у него некоторые трудности, и он будет готов к переговорам только после двадцать восьмого мая.
— Нормально!
— Я извинился, и он извинился. И все! Круг замкнулся! Я понял, что для проведения такой операции нужен не просто хороший актер на роль Шама. У них есть возможность прослушивать все телефоны, перехватывать факсы, направлять их в Бостон от моего имени…
— С тебя, Сережа, пока взяли триста тысяч, но думаю, что это лишь начало.
— Да, Игорь! Возможно, они обложили мою квартиру. Возможно, я передвигаюсь по Москве под наружным наблюдением. Поэтому я и бежал сюда. Я уверен, что кипрского адреса не знает никто.
— Ты звонил из Москвы?
— Да, перед отлетом я заехал в офис и со своего телефона попросил друга прикрыть меня. Он должен сказать жене, что я был у него на даче, а сам я якобы буду у Маши. Я говорил громко. И они должны были это слышать, и сотрудники.
Павленко машинально выпил и еще налил водки, но только себе. Он выпил не чокаясь…
Его было жалко. Он весь обмяк и продолжал говорить вялым и потухшим голосом:
— Позавчера я сидел здесь в «Гроте» один и понял, что без тебя я не вывернусь. Если ты готов меня спасти, я предлагаю тебе организовать совместную детективную фирму. Не охранную, а именно сыскную, с умными сыщиками, аналитиками, с базами данных и все такое… Я все финансирую! Я обеспечу фирму заказами, а все доходы тебе. Я твой первый заказчик. Жду вашего решения, сэр! Ты что молчишь, Игорь? Ты уже полчаса молчишь.
— Твое дело любопытное! А я не просто так молчу. Я думаю. Вот как начну вопросы задавать, так замучаешься. Тебе ведь умные сыщики нужны. Вот я и подбираю умные вопросы.
— Потом с вопросами. Ты скажи сперва, ты согласен?
— Согласен на что?
— Ну, мне помочь и фирму создать, — чуть не закричал Павленко.
— А возможно первое без второго или второе без первого? — терпеливо спросил Игорь.
— Все ты прекрасно понимаешь. Не тяни время, Сова, и нервы мне не трепи.
— Надо бы хоть для приличия подумать.
Савенков выдержал паузу, изображая глубокие раздумья, и решительно продолжил:
— Не буду тебя мурыжить, Павленко. За дело я берусь, но при достаточном финансировании. Мне надо срочно людей привлекать, техника нужна кое-какая. Фирма — это серьезно! Я ведь затребую штаты, ставки, офис, оснащение. Без этого сложно начинать.
— Брось, Игорь! Найду я деньги.
Павленко оживился и заговорил торопливо:
— Ты же видишь, я из-за них триста тысяч фукнул. Я вчера вечером выяснил. Деньги мои пошли в «Будапешт-банк» на счет подставной фирмы с липовыми учредителями. Два дня назад эта фирма ликвидировалась, переправив все деньги на счета в рижских банках.
— Ясно. Дальше можно не искать.
— И мне не денег жалко! Мне надо этого Шама за задницу взять до того, как он еще мне что-нибудь напакостит. А ты говоришь — деньги. Говори, сколько надо! В разумных, конечно, пределах. До миллиона баксов найду сразу. У ребят возьму, в конце концов!
— Сергей, вопросы я подготовлю, но вот тебе первый: если они слушали тебя два-три месяца — в чем опасность, что они узнали такого, чего ты боишься?
— Я думал об этом! Узнали они, конечно, много. Но использовать все это невозможно. Второго такого Шама я не допущу. И они это поймут и побоятся соваться. А прямого компромата на меня почти нет: не убивал, не воровал, налоги платил, наркотиками не торговал. Везде я чист, кроме одного. Ты жену мою, Катерину, знаешь?
— У тебя дома пару раз видел, но мельком.
— Я тебе о ней рассказывал?
— То, что она ревнивая, очень хорошо помню. Ты живописно рассказывал про лапшу на ушах.
— Ну а меня ты знаешь? Вон, даже здесь в соседней комнате топчан. Ты думаешь, гречанки меня только массируют? Кстати, среди них есть большие профессионалки. Могу устроить.
— Не надо!
— Твое дело! Одним словом, Игорь, если у Шама есть записи моих переговоров за два месяца, то мне хоть стреляйся. Лапша — это ягодки. Тут минимум пять женщин. И с каждой из них я про всякое такое говорил открытым текстом. А теперь у этих бандитов наверняка и адреса моих девиц, и фотографии.
— Лучше бы на тебя серьезная компра была.
Последние дни Панин находился в постоянном радостном возбуждении.
Как только Федор Лобачев позвонил ему из Твери и сообщил, что встретил Липкина и везет артиста в Москву, что спектакль проведен удачно и платежка у него в руках, Панин буквально не мог найти себе места. Он несколько раз в день выбегал из офиса, бесцельно слонялся по центру Москвы, покупал совершенно ненужные мелочи, спускался в метро; выходил на следующей станции и бродил по арбатским или сретенским переулкам. В голове у него крутилась мелодия из «Неуловимых» — «…и снова копыта, как сердце, стучат».
Панин не мог освободиться от этой назойливой фразы. Он повторял ее сотни раз. Она мешала думать, планировать, просчитывать варианты. Это была самозащита мозга. Он жил в напряжении больше года. И сейчас — победа!
Первая маленькая победа. Володя Панин действительно думал, что это первая победа. Операцию с Уколовым, умиравшим в лесу, Федор Лобачев провел сам с помощником по кличке «Слесарь».
Владимир Викторович был чистюля. Он не согласился бы на проект с возможным смертоубийством клиента.
Конечно, для Панина это был небольшой успех. Что такое триста тысяч? Ему надо в десять, в двадцать раз больше. И тогда надо будет бежать из этой мерзкой страны, где процветают дураки и дороги в колдобинах. Надо бежать из страны, где не ценят твой ум, талант, где могут уволить на взлете карьеры.
Уже в сорок пять лет Панин был на генеральской должности. Еще полгода, год, и наступила бы принципиально новая ступень в жизни. Но случилось, что Панин поддержал не тех людей. Он не был мастером кабинетных игр. Он поторопился и за это поплатился. Его с треском уволили на почетную пенсию, но без надежд и перспектив.
Уже почти четыре года ничто не могло унять его злости. Злости на тех и на этих, на страну, на ее законы, на ее дома, дороги, погоду. Уже почти четыре года он с женой и соратником Лобачевым пробивались к цели. Они хотели жить в Лондоне. Пусть не очень богато, но богато.
Панин не мог назвать Лобачева другом — у него никогда не было друзей! Это был единомышленник, компаньон, преданный соучастник в большом деле. Преданный потому, что цель у них одна и средства ее достижения общие, а любое предательство никому не выгодно. И никогда не будет выгодно. Сейчас они повязаны крепко.
Идея, как добыть деньги, возникла у всех, можно сказать, троих одновременно. Да и идея-то была проста — это более масштабный вариант «Золотого теленка». Находим десяток Корейко, которых сейчас и искать нечего. Бери телефонные справочники — и вперед. Потом обкладываем миллионеров со всех сторон спецтехникой, покупаем среди их окружения агентов или просто свидетелей.
А у каждого из очень богатых граждан есть своя «мумия в сундуке»…
Это выражение было личной гордостью Панина, его творческой находкой. Он часто употреблял его и говорил, что это вольный перевод английской фразы «скелет в шкафу».
Так вот, эта «мумия», хоть малюсенькая, но непременно есть у каждого. Ну, у семерых из десяти точно есть, к бабке не ходи!
Далее аккуратно формируется досье с записями разговоров, с фотографиями, со свидетельскими показаниями. И все это продается хозяину «мумии». Цена договорная, в зависимости от возможностей жертвы, а также от размеров и количества «забальзамированных тел».
Через месяц родилась фирма «Янус».
Для ее будущих рядовых сотрудников это было «сверхсекретное подразделение службы контрразведки по борьбе с преступлениями в сфере экономики».
Соучредитель фирмы Лобачев за один день достал необходимое оборудование прикрытия: портреты и бюсты «железного Феликса», вымпелы, почетные грамоты ФСБ, папки личных дел, бланки, старые печати.
Затем в районе Чистых прудов был подобран и оформлен дешевый офис с отдельным выходом. Основное достоинство штаб-квартиры «Януса» — близость к десяткам зданий, где расположились конторы новых русских. Завербовали сотрудников телефонной станции. Установили первые жучки. И тогда поиск сундуков с запрятанными в них мумиями начал набирать обороты.
И первый успех сразу перекрыл все затраты. Но это только начало. Еще не вечер!
После часовой пробежки по городу Панин влетел в свой кабинет, напевая «И нет нам покоя, гори, но живи…».
За его столом сидел Лобачев с видом победителя.
— Есть, понимаешь, две новости: отличная и хреновая. С какой, Володя, начинать будем?
— Давай отличную. Со второй, видимо, дольше разбираться.
— Да уж, со второй помучаемся. На тебе отличную новость.
Лобачев театрально развернул лежавший на столе заранее открытый кейс.
— Получите триста тысяч зеленых. Через три банка прошли. Абсолютная гарантия. Две фирмы сгорели для страховки.
Лобачев вдруг запнулся, понимая, что деловой доклад сейчас неуместен. Он мешает Панину ликовать, торжествовать. Мешает восторгаться видом тридцати пачек, в каждой из которых было по сто маленьких зеленоватых листочков бумаги.
— Прекрасно, Федор Дмитриевич! Спасибо тебе, дорогой. В старые времена тебе бы награду надо. Давай я тебя в звании повышу. Или хочешь именные часы?
— Служу России!
— Да! Но не России мы с тобой служим! И не кому-нибудь еще. Мы сами себе служим. Нашим детям и внукам! Оттого и приятно. Ну, а теперь давай плохую новость. Выкладывай.
— Их даже две. Павленко все еще не появился. Видно, классная ему баба попалась. И засечь его мои ребята не успели… Его бы еще на той даче заснять. Но нет ни телефона, ни адреса. Маша какая-то.
— Павленко никуда не убежит, — резко заметил Панин и продолжил, положив руку на кейс с деньгами: — Через три дня его жена прилетает. Завтра он будет в офисе как миленький. Одной Машей меньше, одной больше. Без разницы! Сколько у нас по нему амурных эпизодов? Шесть-семь?
— С фотками — пять. И еще с тремя интимные беседы. Да и по этой Маше запись есть: ты, мол, меня прикрой, а я у Маши на даче буду. И это сойдет до кучи.
— Но есть еще что-то? Что? — сухо произнес Панин, придвигая к себе кейс.
— С Липкиным плохо, Володя.
— Заболел, что ли? — пытаясь изобразить в голосе заинтересованность, произнес Панин и еще на несколько сантиметров машинально придвинул деньги к себе.
— Здоров. Вернее, как обычно, в легком актерском подпитии.
— Деньги ты ему передал? Под расписку?
— Это я все сделал. Но Липкин поплыл. Артист — это непредсказуемая порода. Это сплошная душа, честь и совесть.
— Да ты конкретно перескажи.
— Ну, мало денег, говорит! Десять тысяч баксов ему за один спектакль мало! Если совесть продать, говорит, то за половину всей суммы.
— Половину?! Он что, с дуба рухнул? — взорвался Панин.
— А то, говорит, пойду я к Павленко и повинюсь. Он, мол, меня поил-кормил. Хороший мужик, он простит и еще денег подкинет. Для него ведь эта информация очень важна. Вы ведь его так просто не оставите в покое, сообразительный, гад.
— Стоп, Федор! Где моя Елизавета?
— У себя. Со сводками работает. Там по Айрапетову интересные завязки получаются.
— Зови ее срочно. Потом с Айрапетовым решим! Все потом. Зови Лизу. С артистом надо срочно решать.
— Как?
— Решительно!
После прилета в Москву Савенков работал как заведенный. Он обзванивал своих друзей, объяснял, назначал встречи, убеждал, уговаривал, соблазнял.
Через три дня у него уже была работающая команда из четырех человек. Он был уверен в каждом. Он видел всех их в сложных ситуациях и знал кого пять, кого десять лет.
Павленко, как и обещал, щедро финансировал все работы, но «в разумных пределах».
На пятый день команда уже завозила мебель в трехкомнатную квартиру на первом этаже обычного дома. Это недалеко от метро «Беляево». Помещение было выведено из жилого фонда, что позволяло спокойно разместить в квартире офис будущей фирмы.
После солидного задатка и двухчасовых уговоров хозяин квартиры разрешил заселение до оформления документов.
Все эти дни у Савенкова «скворчонком стучали в виске» мысли о необходимости и неизбежности разговора с бывшим компаньоном Борисом Татариновым.
То, что они не будут работать вместе в новой фирме, Игорь понял еще на Кипре. Но нужен был решительный разговор.
Их связывало очень многое. Невозможно просто позвонить и сказать: «Больше мы вместе не работаем, дальше выкарабкивайся сам».
В конце концов, надо забрать из офиса свои вещи, некоторые документы, книги.
Игорь не собирался передавать Борису, свои связи и перспективные проекты.
Свои связи они и есть свои! Никуда не денутся и в любой момент могут пригодиться. А проекты — их пока можно притормозить, заморозить и, если будет такая возможность и необходимость, возобновить в новой фирме.
Если будет время.
Первый звонок из нового офиса Савенков сделал Борису Татаринову. Они договорились на восемь вечера.
Лобачев в общении с Елизаветой, женой Панина, чувствовал себя неуютно. Он побаивался ее. Вернее, никак не мог найти верный тон в разговорах с ней.
Эта очаровательная сорокалетняя женщина обладала мужской логикой, строгим характером, расчетливостью, упорством и упрямством…
Она совершенно не реагировала на комплименты, игривые разговоры!
Вернее, реагировала — смотрела на тебя как на клоуна. Про себя Лобачев называл ее «синим чулком» или «классной дамой». Но эти ее особенности были заметны лишь при обычном, бытовом общении. В делах она была сотоварищ, партнер, совершенно равноправный компаньон.
Они расположились в кабинете и минуту помолчали. Начальника среди них не было. Так договорились — полное равноправие и единогласие в решениях. Но Панин был всегда как бы председательствующим. Он начал спокойно:
— Ты в курсе, Елизавета?
— Да, Федор Дмитриевич мне подробно рассказал.
— Итак, возможные варианты действий: доплатить Артисту в разумных пределах, нейтрализовать его физически или оставить все как есть, прекратив с ним контакты. Что он знает о нас? Федор, давай восстановим картину.
— Познакомил нас Геннадий, телефонист. Оба знают меня как Николая Николаевича. Правда, Геннадий видел меня без грима, а для Липкина я усы клеил, родинку, очки темные.
— Да, мы видели твой маскарад. Описать тебя трудно, но при встрече Артист может узнать.
— Возможно! Оба они в офисе не были, телефонов не знают, только мой подставной сотовый. Геннадий, правда, жучки ставил. А я его предупреждал, что зона приема не более ста метров.
— Это значит, Федя, что он наш офис может по трем точкам определить.
— Может.
Все объекты, которые прослушивались в «Янусе», располагались в круге со стометровым радиусом. А в центре круга вот этот кабинет.
Телефонист знал много точек. Он ставил жучки в конторах Елагиной, Дроздова, Павленко, Айрапетова и других.
Проставить всех на карте — и вот он, круг! А в центре фирма «Янус». Это неприятно, но поправимо.
Федор Лобачев продолжал доклад:
— Ребята, я предупреждал Телефониста о конспирации неоднократно. Говорил, что его оплата от этого зависит напрямую. Он смекалистый парень! Да и знакомство у них с артистом Липкиным шапочное: две-три встречи в пивной. Нет, Геннадий не должен проболтаться.
— Не должен, но может, — остановила его Елизавета. — Ты-то сам лишнего ничего ему не говорил? Ты же с ним неделю репетировал.
— Нет, конечно! Спецподразделение ФСБ, майор Николай Николаевич, и все! Остальное только по Павленко и Шаму.
— А где вы с Артистом встречались?
— Встречались пять раз на его квартире. Однокомнатная развалюха на Плющихе. Легенду с ним отрабатывали, акцент под Шама, подпись. Договор штудировали. Записи разговоров Шама с Павленко изучали. Вопросы я ему задавал как бы к Шаму. Репетировали. Да вы слышали, как он переговоры проводил. Без сбоев практически. Талант! Но жадный оказался, стервец.
Ситуация подошла к моменту, когда Панину, как начальнику, надо было принимать решение.
— Предлагаю следующий вариант. Артиста пока убирать не будем. Дадим ему еще пять тысяч и скажем, что основная часть денег задерживается. Через недельку его просьба об увеличении гонорара будет рассмотрена и решена. Пусть актер пока живет. Будем тянуть время. А Телефониста надо строго предупредить о конспирации. Ты сделай все это, Федор.
Панина прервал телефонный звонок. Он молча выслушал, поблагодарил и положил трубку.
— Галаева позвонила. В 11.20 Павленко появился в своем офисе. Из его интересных звонков есть один. Он позвонил тому же другу, что и перед отъездом с благодарностью за знакомство с Машей. Восхищался ею, ну и всякие мелкие интимные подробности. Так что все спокойно! Одной проблемой меньше. Давайте планировать следующие шаги.
Борис Татаринов, бывший компаньон Савенкова, встретил Игоря в своей обычной манере, с добродушной, обезоруживающей улыбкой.
— Заждался я тебя, Игорь. Ты как-то быстро уехал. Я и не понял ничего.
— Так получилось.
— А у нас тут такие дела начались. Трое реальных заказчиков! И каждый готов сразу аванс выплатить.
Компаньон начал торопливо рассказывать о подробностях, называл фамилии, даты, суммы.
Игорь слушал невнимательно. Он вглядывался в глаза Татаринова и размышлял. В этой его торопливости, в напряженном прищуре глаз, в напускной веселости чувствовался какой-то второй план, какая-то задняя мысль.
О новом повороте в жизни Савенкова Борис не мог еще узнать. Очевидно, он просто готовил очередную ловушку.
В их взаимоотношениях это было уже много раз. Например, Татаринов печально сообщал о своем старом долге. Затем несколько дней ходил удрученный, убитый горем. Потом трагическим голосом сообщал: «Игорь, они ко мне пристали, как с ножом к горлу. Я готов застрелиться. Ты не знаешь, моей жене выплатят страховку, если я случайно попаду под электричку?»
Каждый день при расставании он просил: «Помоги моей семье, если со мной что-нибудь случится»…
Затем он вдруг приходил веселый, с жаром рассказывал, что нашел выход, что есть человек, готовый вложить деньги в их проект, или дать в долг, или заплатить аванс за немыслимо сложную работу. Игорь без особой настойчивости объяснял, что это опасно, сложно, что они не смогут выполнить эту работу и что эти их обязательства повиснут новым долгом.
В этой ситуации Савенков психологически не мог сказать решительное «нет!». Это бы означало, что он предает друга, толкает его к самоубийству и что он вообще последняя свинья.
Дальше Татаринов брал деньги, давая при этом любые обязательства и заверения, быстро закрывал свой долг и бежал искать нового «лоха». А Игорю ничего не оставалось, как выбираться из трясины, в которую он сам бы не влез ни за что.
Похоже, что и сейчас Борис готовит подобную комбинацию.
— Ты только вдумайся, Игорь. Они готовы завтра нам пятнадцать тысяч передать. И еще сорок пять после завершения.
— Всего лишь?
— Это не так мало! И почти ничего не надо делать. Я основные документы и визы за штуку получу. Конечно, надо будет на самом верху подписать, надо будет попасть в постановление правительства, но все это потом. А сейчас меня эти пятнадцать тысяч просто спасли бы.
— Опять долги?
— Да! Представляешь, Игорь, эта сволочь, ну, тот, у кого я деньги два года назад взял, требует их вернуть. И уже ребята какие-то от него приходили. Ну, просто головорезы! Я уже думал стреляться… Постой, Игорь, да ты меня совсем не слушаешь.
— Верно, не слушаю. Неинтересно мне это. Уже неинтересно.
— Не понял!
— Пора нам с тобой разбежаться в разные стороны. Я собираюсь в другой фирме работать.
— А как же я?
— Ты можешь здесь оставаться. Я вот только вещи сейчас заберу — и живи себе, командуй.
— Но я же не могу один. — Голос Татаринова стал звонким и дрожащим. — Ты прекрасно знаешь, что у меня долги. И в самый трудный для меня момент ты меня бросаешь. Это предательство! Я давно чувствовал, что ты собираешься бежать. Чистеньким хочешь быть?
— Это ты в самую точку попал! Хочу быть чистым, Борис. И многое мне не нравится. Не люблю я обманывать людей. В бизнесе, как в шахматах. Надо стараться переиграть соперника, можно хитрить, делать обманные ходы, скрывать свои планы. Но все это надо делать по правилам. А ты хочешь потихоньку фигуру с доски стащить, и в карман. Я в такие игры не играю!
— Значит, я, по-твоему, вор?!
— Вроде того. Внешние формы только другие.
— Они сами мне деньги давали.
— Давали. А ты их уговаривал, обещал огромные проценты. И всегда знал, что не сможешь вернуть. Должен был знать! А это обман, жульничество. Вот ты мне скажи, Борис: имея такие долги, как ты мог отправить дочку на три месяца в Америку, устроить ее в платный и дорогой университет, жене вещи дорогие покупать.
— Стой, Савенков! Этого ты не трогай! Это ты зря про жену.
— Сам знаю, что зря. Считай, что так, по глупости вырвалось. Давай разводиться цивилизованно.
Пока Игорь собирал вещи, они молчали. И только минут через пять, когда он взял сумки, огляделся в последний раз и направился к двери, Татаринов остановил его:
— А что это за твоя новая фирма? Ты в ней главный будешь?
— Да, я буду главный.
— И ты взять меня к себе не хочешь?
— Не хочу! Но мы будем общаться. Мы ведь просто разошлись, а не поссорились. Как устроюсь, дам телефон, адрес. Ты только постарайся здесь не провалиться совсем. Не подставляйся! Ну, все, привет!
— До встречи.
После ухода Савенкова Борис долго сидел неподвижно и смотрел в одну точку. Такогоюн не ожидал.
Мысли путались: «Он меня предал! Он, конечно, много для меня сделал, но и я ему помогал. Он дружбу предал, самое святое. Я-то выкарабкаюсь. Надо только мои долги на него перевести. Брал я, но от имени фирмы, а она совместная. Его подписи у меня есть и печати. Такие можно документы составить. Нехорошо это! Но это не подлость, а месть. Он первый начал, и теперь я на все имею право. А зачем он жену и дочь вспомнил? Это он зря, ой как зря! Это мое святое, и ты не трогай. Ты чистенький, а я вот такой. Но я мстить умею…»
— Ну, поворотись-ка, сынку! Давай, Игорь, показывай свои хоромы. Как ты успел-то за неделю?
Павленко был, как обычно, возбужден и громоподобен. Он, казалось, одновременно занимал все три комнаты этой простенькой квартиры на первом этаже в Беляево. Квартиры, мгновенно превращенной в офис будущей фирмы.
Хозяином здесь был он, Сергей Павленко. А Савенков числился генеральным директором фирмы.
— Разрешите доложить, господин Павленко, о проделанной работе, — шутливо произнес Савенков, изображая робость перед инспекторской проверкой руководства. — Документы на фирму в работе — готовность две недели.
— Ну и как же нас теперь называть?
— Аналитическое детективное агентство «Сова».
— Как?!
— «Сова».
— Ну, брат, фирма-то у нас общая, а ты только свою школьную кличку использовал. Нормальное имя для такой фирмы. «Сова» — птица мудрая. И эмблема будет смотреться. И на печать можно будет заделать такую фигуру. Глазастую и с ушами. Или это филин с ушами? Ну, дальше, дальше докладывай.
— Офис вот он, сам видишь. Временный, но нормально. Завтра подвезут принтеры, факсы и другую мелочевку. Завтра же Марфин поедет за компьютерами.
— А где люди?
— Через полчаса всех увидишь. Объявлен первый общий сбор». Всего пять человек. Всех знаю лично, всем доверяю. Но пока я их не посвящал в детали. Тебе решать, кого подключаем к твоему интимному делу.
— Нет уж, Сова, меня уволь. Кадры — это твое! Тебе работать, тебе и решения принимать. А познакомлюсь со всеми с удовольствием.
— И еще, Сергей, если ты даешь добро, я предложу конкретный план выхода на твоих телефонных бандитов. Обсудим со всеми.
— Отлично! Без плана мне крышка.
— И еще. Держи, Павленко, чистый сотовый телефон. Только я буду звонить по нему от имени Афанасия.
— Здорово придумал, чекист. Я все запомнил. Весь твой шпионский инструктаж.
— А ты что думал? Не в игрушки играем. Твои противники серьезные ребята. И в первую очередь в области связи.
Через двадцать минут все собрались в большой комнате. Председательствовал Савенков.
— Я так понимаю, что все согласны работать? Нет отказов? Тогда вперед и с песней. Я знаю вас всех, а вы не все друг с другом знакомы. Даю по минуте каждому для представления. По часовой стрелке. Давай, Илья!
— Я Ермолов Илья Николаевич, пограничник, полковник запаса, был начальником штаба отряда на границе с Грузией. Сейчас живу в Голицыно. Немножко воевал в Чечне, хорошо знаком с агентурной работой. Все, пожалуй.
— Так, все верно. Важное дополнение — есть замечательная жена, двое детей. Сын тоже пограничник. Одним словом, если Илья за день не скажет пару раз: «А вот когда я служил на границе…» — считайте, что он заболел. Теперь ты, Олег.
Савенков указал жестом на молодого симпатичного блондина. Тот встал и собрался рассказать о себе, но Игорь Михайлович жестом остановил его:
— Давай, Олег, я о тебе расскажу, а ты поправишь, если надо… Крылов Олег Васильевич, скоро тридцать лет. После Высшей школы семь лет работы в районном отделе. Отличается умом и сообразительностью. Активен до авантюризма. Любит и знает любую технику. Есть чувство юмора, артистичность. Контактен.
— Игорь Михайлович! — Крылов быстро встал и звонко заговорил, изображая смущение: — Вы из меня идеал какой-то делаете. У меня ведь и недостатки есть.
— Есть недостатки! Первый: перебивает руководство, второй: инициативен до неуправляемости, третий: исключительно разборчив в поисках жены, а посему до сих пор холост, но помощь друзей в этом деле готов принять. Готов?
— Готов. Но без гарантии дальнейшей свадьбы.
— Ну, с тобой все ясно. Теперь ты, Михаил.
— Марфин Михаил Викторович. Мне тридцать три года. В ФСБ служил вместе с учебой двенадцать лет. Программист, аналитик, разработчик специальных систем. Начали сокращать, и я ушел. Все вроде.
— Очевидно, что не все. Я только добавлю, что у Михаила огромные связи среди держателей баз данных. И он умница. Иногда такие версии выдает, что завидно. Теперь вы, Варвара Петровна.
— Моя фамилия Галактионова. Муж работал в разведке, но недавно погиб. Была с ним в двух командировках, Индия и Канада. Знакома с основами оперативной работы. Знаю компьютер, секретарскую работу.
— Молодец, Варвара. Готовый референт директора фирмы. А теперь, друзья, я представляю вам Павленко Сергея Сергеевича. Это мой школьный друг и практически владелец нашей фирмы. Но главное, он наш первый клиент. Приготовьте уши.
И Савенков начал последовательный пересказ истории с Шамом. Изредка он вставлял очевидные выводы или версии. Извинившись перед Павленко и заявив, что от детектива, как и от врача, у пациента не должно быть секретов, он выдал всю информацию и о ревнивой жене, и о реальных поводах для ревности в руках противника.
— Итак, выводы. Первый: мы начинаем вести дело «Телефонные бандиты», или «Телебан». Это я сам придумал. Второй вывод: через банковские проводки мы их не возьмем. Мы не Интерпол. И третий: искать жучки и устроить шум можно, но не нужно. Мы пока не знаем, кто и как слушает. Спугнем противника и все дело загубим. Однако начинать надо с телефонного узла. Олег — это за тобой. И работать аккуратно.
— Все понятно, Игорь Михайлович. Сделаю как в аптеке.
— Теперь последнее. Мы не можем ждать их следующего хода. Надо заставить этот «Телебан» играть по нашим правилам. Через три дня назначено проведение операции «Мышеловка».
— Игорь Михайлович, название операции тоже вы придумали?
— Да нет, Олег! Это Шекспир придумал в «Гамлете». Ты не читал, неуч? А теперь серьезно: записывайте задания.
Лобачев медленно, вальсирующей походкой буквально вплыл в кабинет Панина, держа над головой несколько «сводок перехвата».
— Танцуй, Владимир Викторович! Я такое тебе письмецо принес — будешь доволен. Сам будешь читать или мне пересказать?
— Рассказывай. Так быстрее будет.
— Верно. Для нас сейчас — «время — деньги». Так вот, уже три дня Павленко в Москве, и все тихо. Вчера проскочила его фраза: «Что-то Шам молчит, надо ему позвонить». То есть Павленко поверил в наш спектакль.
— Отлично, Федор.
— Теперь самое важное. Сегодня Пауку звонил некто Ковалев. Он должен получить от Павленко крупную сумму долларов.
Панин насторожился и привстал.
А Лобачев продолжал:
— Я уверен, что речь об очень крупной сумме. Не меньше миллиона.
— Очень хорошо. Но он передаст долг через ячейку банка, и все.
— Нет. Ты послушай, что Павленко говорит: «Ключи от квартиры у тебя есть? Завтра я буду на Якиманке в девять утра и оставлю кейс. Спрячу за трюмо, рядом с водяным матрацем. Он еще твоей Ирине понравился. Или Марине».
Панин совсем встал и, глупо улыбаясь, потирал руки.
А Лобачев демонстративно отложил документы и после небольшой паузы обратился к Панину. Его голос звучал победоносно и многозначительно:
— Ты все понял, Володя? И это богатство целый час будет лежать одно в пустой квартире. И где? За каким-то глупым трюмо!
Панин вышел из-за стола и начал быстро ходить по кабинету. Он уже точно знал, что не упустит этот куш. Деньги огромные. Это курочка по зернышку клюет, а мы возьмем сразу и много.
— Отлично получается! Мы же эту квартиру на Якиманке знаем! Паук ее два месяца назад засветил. Так, Федор?
— Так! И ключи от нее у нас есть. Спасибо Слесарю. И жучок Геннадий в нужное место встроил. Камера точно напротив кровати стоит. Вот смотри!
Лобачев торопливо стал раскладывать перед Паниным десятки фотографий.
— Да на что мне эта порнография?..
— Ты не на задницы смотри. Трюмо видишь? Все под контролем! Мы даже заходить предварительно не будем. Там сейчас стройка напротив. Мы за забором в автобусе встанем и будем смотреть.
— Так-то оно так. Но возможна засада.
— Теоретически она возможна.
— Да. Слишком все гладко, и все в нашу пользу. Интуиция мне говорит, что так не может быть, а где подвох — не пойму.
— А первые триста тысяч у тебя в сейфе лежат? И что тогда твоя интуиция говорила? То же самое! Так вот ты открой сейф, пощупай деньги. Они такие зелененькие, а на ощупь ой как хороши!
— Да приятные бумажки.
— Ты посмотри на них, Володя, и вот тогда скажи своей интуиции, что она полная дура.
— Зря ты так, Федор. Возможно, это излишняя осторожность, но жить-то хочется. Давай решать так: ни ты, ни я в квартиру входить не будем. Нужен еще кто-то. Тот, кто не может нас выдать. Геннадий уже не подходит.
— А если Артист? Нет, точно, Володя! Если все получится, то мы ему хорошо заплатим. А провалится, то пусть сидит. Он не сможет нас выдать.
— Федор, ты прав! Кто не рискует, тот не живет в Лондоне. Звони Артисту, договаривайся о встрече. Только на нейтральной земле и с полным гримом.
— Да, если что, то мой фоторобот сыщикам ничего не даст.
Отрабатывая свою часть плана, Павленко ровно в девять подъехал к дому на Якиманке, быстро поднялся на третий этаж, прошел в квартиру, уложил за трюмо кейс, в котором вместо миллиона находились ровно сто больших упаковок импортного аспирина. Затем он с мечтательной улыбкой потрепал водяной матрац на кровати и умчался в сторону Внукова.
Савенков с ребятами уже полтора часа общался с очаровательной старушкой из квартиры напротив.
Мария Васильевна, уверенная, что помогает знаменитому МУРу, шепотом высказывала восхищение победителям «черной кошки».
— Жеглов — он прав. Вот не подбросил бы он кошелек Кирпичу, то и никого бы они не словили. И Шарапов по правилам ничего бы не сделал. И «черная кошка» еще бы детей и стариков поубивала. Нет, с бандюгами должна быть игра без правил. А мы сегодня не карманников задерживать будем?
— Нет, Мария Васильевна, — улыбнулся Савенков, — карманники для нас мелковаты.
— Ну, а стрельбы не ожидается? — озабоченно, но без страха осведомилась старушка.
— Мы их аккуратно возьмем. Тихо всех повяжем. У нас есть опыт.
— Да, я вижу, вы, ребята, в возрасте. Это молодые могут без башни работать. Ура! Вперед! А их потом хлоп гранатой, и разбирайся.
— Верно. У нас башню пока не снесло.
— А они дверь мне могут попортить?
— Это не бандиты, Мария Васильевна, — успокоил ее Игорь Михайлович, — они жулики. Конечно, крупные жулики, но не террористы.
— Я их главного-то часто видела, но все со спины. Толстый такой, огромный. И все с разными девицами приходил. А в марте, помню, так сразу с двумя дамочками. И обе в шубах мохнатых. Это он женщин, что\ли, облапошивает?
— И их тоже, — рассмеялся Савенков, понимая, что Мария Васильевна говорит о Павленко. — Активный он очень по женской части.
— Активный! И богатый, наверное?
— Очень богатый, — подтвердил Игорь Михайлович, стараясь быть серьезным. — Наворовал, гад.
— Вот он богатый, а скупой, — вдруг вспомнила старушка. — Замок себе хороший не мог поставить. Месяц назад замок у него сломался. Я с мусором выхожу, а слесарь у двери возится. Я спрашиваю: «Что, мол, вы тут?» А он говорит: «Хозяин позвонил, замок у него паршивый, барахлит». Я про оплату спросила, а он говорит: «Две сотни обещал, скуповат хозяин». Вот я и думаю, что богатые — они всегда скупые, злые и бездушные.
— А знакомый слесарь приходил, Марья Васильевна?
— Нет. Не наш. Я своих всех знаю. Этот такой лысоватый, в очках и нос с горбинкой. Не грузин, а так, нос вроде ударенный. И не на слесаря, а на инженера он похож. Я еще подумала, что время такое. Кризис из Америки до нас добрался. Сейчас много инженеров в слесаря подалось.
— Так он на инженера похож?
— Да. И стекла у него в очках толстые. Читал, значит, много. И глаза в этих стеклах большие и умные. А у слесарей всегда пустые и пьяные.
В этот момент дежуривший у дверного глазка Олег взмахнул рукой и затем поднял указательный палец. Один! Одновременно из кухни подошел Илья и, сняв наушники, прошептал:
— Варвара передает: «Один — ноль».
Это значит, что в подъезд вошел один человек и на улице больше никого из его команды не обнаружено. Савенков взглянул на часы. Через тридцать секунд они выйдут на площадку, через сорок — будут в квартире Павленко.
Жаль, что времени нет спросить у Сергея, вызывал ли он слесаря. А если это был слесарь от бандитов? А если он в квартире наставил жучков?
— Мария Васильевна, идите быстро на кухню! — решительно произнес Савенков. — В квартире всем молчать. Берем его на выходе и в ванну его, голубчика, затащим. И всем разговаривать шепотом. Вперед, ребята!
Через минуту они уже стояли в коридоре: ошарашенный, испуганный актер Липкин с кейсом и три богатыря, приложившие пальцы к губам. Мол, тихо, брат. Тебе же лучше будет.
Липкин, слава богу, все понял. По жесту Савенкова он на цыпочках прошел в огромный совмещенный санузел. Илья поставил. Липкина к стене, быстро надел на него наручники и начал снимать отпечатки пальцев. Олег сделал пять-шесть фотоснимков и включил видеокамеру. Савенков поднес диктофон к губам Липкина и тихо начал допрос:
— Давай, друг, говорить негромко, но внятно. Фамилия, адрес, где работаешь?
— Я Аркадий Липкин, актер. Театр новый. Студия Ерофеева. Играю я там. Очень хороший артист, между прочим.
— Это мы видим. Давай домашний адрес.
— Паспорт в кармане. Я живу на Сретенке, в переулке, а адрес сразу не могу вспомнить.
— Идешь на дело — и со своим паспортом, — презрительно усмехнулся Илья. — Непрофессионально.
— Я не на дело иду. Меня попросили взять кейс.
— Кто попросил?
— Хозяин. Это квартира Николая Николаевича. Он вот и ключи дал, и объяснил, где чемоданчик спрятан.
— Да нет, брат. И квартира не его. И дела тут очень серьезные. Ты куда вляпался? Здесь убийства, грабежи и крупное жульничество. Все это на вышку тянет.
— Не может быть.
— Может. И мы всё, Аркадий, повесим на тебя! Живо давай адреса и телефоны сообщников. — Савенков произнес все это угрожающей скороговоркой.
— Какая вышка?! — Липкин забылся и взвизгнул. — Мне не надо вышки. Я актер, служитель Мельпомены. Не давал он мне свои адреса. Нас вообще-то Геннадий познакомил, телефонист.
— Давай его адрес и телефон.
— Но его телефон я тоже не знаю. Мы с ним часто встречаемся на Сухаревке в «Чебуречной». А Николай Николаевич сам мне звонил. — Липкин вдруг что-то вспомнил, облегченно вздохнул и выдавил из себя: — Я его сотовый знаю. В паспорте записка.
— Приметы Николая, быстро. — В азарте Савенков так резко взмахнул диктофоном, что Липкин вздрогнул, прижался к стене и закрыл глаза.
— Он черный такой, как кавказец. Усы пышные, черные. Очки темные, родинка большая на правой щеке. Около сорока пяти лет. Усы, похоже, наклеены, И родинка тоже. Я же актер и плохой грим за версту вижу. И заикается он ненатурально. Не верю!
— Где он сейчас?
— Он меня ждет у дома на набережной.
— Значит, так, — уже почти доброжелательно прошептал Савенков. — Спокойно идешь на встречу с этим Николаем. Спокойно, не оглядываясь. Мы всегда будем рядом. Поможешь нам — очень тебе зачтется! Сними с него наручники, Олег, и выходи первым. Через минуту Липкин. Затем ты, Илья. Я последним выйду, и сразу в машину. Вперед, орлы!
Неприметный «уазик» военного образца уже час стоял в тени старого покосившегося забора. Панину пришлось разместиться на полу в глубине машины. Одной рукой он все время поправлял настройку маленького телевизора, другой — поддерживал наушник.
Лобачев сидел за рулем и томительно ждал, вглядываясь в подъезд дома, куда недавно вошел Липкин.
— Семь минут прошло, Володя, как он из комнаты вышел. Может, кейс вскрывает, гад. Ну, он у меня доиграется, Качалов! Хорошо, что второго выхода из подъезда нет. Тихо там?
— Все спокойно. И делал он все четко. Вошел, сразу нашел. Через две-три минуты должен был быть внизу, а тут почти восемь минут прошло.
— Да на кухне он, в кейсе копается. А может, в туалет заскочил. Знаешь, медвежья болезнь бывает, от страха. Мы тут волнуемся, а он на унитазе прохлаждается.
В этот момент из подъезда появился полупьяный лохматый парень с синяком, в косо застегнутой рубашке и стоптанных кроссовках. Он проковылял метров десять сначала направо, постоял немного в глубоком раздумье и поплелся в сторону «Ударника».
Секунд через двадцать появился Липкин. Он шел на ватных ногах (что вполне естественно), понуро смотрел себе под ноги и крепко держал кейс.
— Порядок, Володя. Сейчас мы его проводим. — Лобачев рванул машину по боковым переулкам. — Вот он, по Малому Каменному идет к «Ударнику», а мы его обгоним под мостом и налево. Вот он идет, бесценный наш.
Лобачев остановил машину, видя, что Липкин с кейсом стоит в пятидесяти метрах от него. Стоит перед входом во двор дома на набережной. Именно там, в глубине двора, в одном из подъездов должна была произойти их встреча.
Липкин вдруг выпрямился, взглянул на мост и перед мощным потоком машин стрелой бросился на другую сторону.
Он взмахнул рукой, и через две секунды перед ним остановился старенький желтый «Жигуль».
А еще через пять секунд желтая развалюха с Липкиным и кейсом затерялась в потоке машин у Кремля.
Догнать нельзя. Даже и думать нечего!
Противники находились в ста метрах друг от друга, но не знали об этом. Первые несколько минут после неожиданного бегства Липкина обе группы были в состоянии, близком к шоку. Для одних это была потеря единственного свидетеля, для других — потеря крупной суммы и реальная перспектива провала.
Если бы не эта растерянность, Лобачев наверняка смог бы заметить на дороге, на уровне касс «Ударника», троих крепких мужчин, в числе которых был парень, вышедший минут пятнадцать назад из подъезда. Он уже не сутулился и не делал невнятных движений. Более того — он успел нормально застегнуть рубашку и вытер синяк под левым глазом.
Но Лобачев был не в состоянии наблюдать и спокойно оценивать обстановку. Он медленно повернулся к Панину, притаившемуся в глубине машины с зашторенными окнами:
— Поехали, Володя. Устал я. Страшного ничего не произошло. В офисе спокойно разберемся.
Практически одновременно к группе Савенкова подкатила Варвара на светлой «Волге», они вскочили в машину и быстро направились в сторону Калужского шоссе.
Там, на десятом километре, в маленькой дачке, их ждал Павленко. Вероятно, готовил победный банкет и волновался. Савенков включил сотовый телефон и набрал номер Павленко:
— Сергей! Едем. Будем минут через сорок. Ставь шашлыки.
— С этим-то все в порядке. Как у вас?!
— Средне. Хуже, чем хотелось, но значительно лучше, чем могло бы быть. Если честно, то плохо. Но есть и положительные моменты. Подробности при встрече.
В машине все молчали. Лишь изредка Олег, ответственный за безопасность, просил Варвару притормозить и заехать во внутренний двор или, наоборот, увеличить скорость до ста двадцати.
Наиболее разговорчивым оказался Илья. Он каждые пять минут выдавал реплики, обращенные в никуда. Ему отвечали, но вяло.
— Ну надо же так опростоволоситься.
— Понятно, первый блин комом.
— Ни в театр, ни домой он не поедет. Хоть артист, но не дурак.
— Да найдем мы его. Вот только кто раньше: мы или они?
С Ильей никто не спорил. Во-первых, все правильно, а во-вторых, просто не хотелось говорить.
Павленко встретил с пониманием, не торопился с расспросами.
Первым делом он представил солидного мужчину, который вслед за Павленко вышел из дома.
— Это Филатов Николай Васильевич, мой заместитель. Отличный мужик, пробивной! Зубр, а не человек. Я ему, Игорь, все детали рассказал. Не возражаешь?
— Нет, конечно. Будем рады любой помощи! Дело-то общее. Ведь так, Николай Васильевич?
— Дело весьма сложное. Но нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики! Прорвемся. Не такие задачи решали. Вы, ребята, располагайтесь на веранде. Я завершу с шашлыками, и через десять минут начнем совещание. Мы очень ждем вашей информации. Не терпится узнать подробности.
После пяти минут аппетитного поедания шашлыков Павленко не выдержал:
— Все, перерыв! Не жрать же мы сюда приехали! Вы убедились, что мы с Николаем терпеливы. Но всему же есть граница. Рассказывай, Игорь.
— Ты прав, Павленко. Я немного затянул. Но виноват автор шашлыков. — Савенков смущенно улыбнулся. — Оторваться от них невозможно. Так вот что у нас произошло…
Рассказ Савенкова длился всего пять-семь минут, так как основная информация была на диктофоне и в видеокамере.
Первые же кадры с Липкиным заставили Павленко вскочить. Он быстро двигался по веранде и, размахивая руками, кричал, переходя с победных на пораженческие интонации:
— Он попался! Это и есть ложный Шам. Артист! Нет, но как ловко получилось? Вы сразу на главного вышли. Молодцы! И паспорт его в наших руках. Ты посмотри, Николай Васильевич.
— Это он! Бесспорно, что это тот американец. Только говорит без акцента.
— Так, значит, ты Липкин? Нашли, но жаль, что упустили. Такую щуку упустили. Да он сейчас год под корягой сидеть будет и мои денежки пропивать.
— Пропивать и аспирином закусывать, — подтвердил Николай Васильевич. — Сто пачек отборного аспирина упустили. Да у этого Артиста три года голова болеть не будет. Может, он и правда наемный актер. Наняли, отыграл свое и знать ничего не знает. Он ведь говорил, что заказчик его гримировался. А вот телефонист, тот может знать больше.
Николай Васильевич медленно раскрыл свой сотовый телефон, нажал одну кнопку и через три секунды оживился:
— Светлана Игоревна! Приветствую! Вспомни, Света. Два месяца назад к нам телефонист приходил. Ты еще с ним любезничала по углам. Его не Геннадием случайно звали?
Савенков бросился через стол, сметая шампуры и роняя бутылки. Он вырвал из рук опешившего старика телефон и захлопнул крышку.
После небольшой паузы он совершенно спокойно сказал:
— Извините, Николай Васильевич, но это была ошибка с вашей стороны. Как я понимаю, вы звонили в офис?
— Да, главному бухгалтеру.
— Все телефоны прослушиваются, это очевидно. До сих пор противник мог считать, что Липкин просто убежал с деньгами. Теперь он знает, что мы выпотрошили Артиста. Они знают, что мы знаем о телефонисте Гене, а значит, и еще о чем-то.
Савенков протянул Павленко телефон.
— Сергей, постарайся смягчить ситуацию. Вызови куда-нибудь эту Светлану Игоревну.
Павленко еще раз набрал номер и заговорил глупым игривым голосом:
— Светлана! Это я, твой любимый шеф. Мы тут с Николаем Васильевичем отмечаем одну годовщину. Он тебе сейчас звонил, да что-то прервалось. Понимаешь, он задумал в квартире второй номер ставить и хитрую разводку провести, чтобы и в туалетах висел телефон. Удобно-то как! Так вот, он подумал, что тот твой парень поможет.
Павленко взглянул на Савенкова. Тот одобрительно кивнул, и разговор продолжился.
— Он исчез? Значит, поиграл с тобой и бросил. Ну да бог с ним. Николай другого мастера найдет. Надежного. Ты вот что, Света. Мне надо по одному банковскому вопросу посоветоваться, а в офис я не успеваю. Ты бери такси и ровно через час будь около того ресторана, где я тебя креветками кормил. Сегодня приставать не буду. Исключительно деловой разговор. До встречи.
Савенков с удовольствием потирал руки. Ему понравился разговор:
— Молодец, Сергей! Сделал все, что можно. Сейчас летите с Олегом в этот ресторан с креветками. Где это?
— Да это на Ленинском, это «Гавана». Я специально не называл точно. — Павленко сделал многозначительную паузу и гордо посмотрел на всех. — Хороший я конспиратор? Упорно учусь сыскному делу.
— Очень талантливый ученик, — торопливо похвалил его Савенков и приступил к инструктажу: — Олег, быстро переоденься: в ресторан едешь, а вид у тебя растрепанный. Забулдыга какой-то.
Потом начался инструктаж Ермолова.
— За тобой, Илья, поиск Липкина. Давай по его адресу и сразу в театр. С артистками покалякай, легенду сочини располагающую: друг, мол, паспорт у меня оставил, найти его не могу. А у нас с Варварой другие дела. Ну, до связи. И звонить в наш офис при первой возможности.
Панин в третий раз перечитал последнюю сводку по Пауку. Уточнил время — звонок был полчаса назад. Он взглянул на Лобачева и, пытаясь быть спокойным, начал рассуждать:
— Ну, ничего страшного. Ставит себе человек новый телефон. Вспомнил о телефонисте и спросил Светлану. Кстати, у них что там, любовь была?
— Я свечку не держал и не расспрашивал, но что-то было.
Лобачев вытянулся в кресле и, разглядывая потолок, продолжил томным голосом:
— Но сам пойми. Геннадий жучки и ночью ставил. Благо у них нет круглосуточной охраны. А у Светланы ключи от офиса. Он ее заранее окучивал. Ласковые слова, ночные прогулки по бульвару рядом с офисом. А тут вдруг дождь. Гена использовал ситуацию. Ах, говорит, давайте переждем у вас. Ах, Светдана, а в соседнем кабинете диван помягче. Вот он и расставил жучки везде. Теперь их снимать надо. И с Геннадием надо что-то решать.
— Давай пригласим Елизавету и все обсудим.
— Времени нет обсуждать, — решительно возразил Лобачев. — И не вмешивай жену в такие дела. Не женские пойдут разговоры. Если Геннадия найдут, молчать он не будет. Надо бы, Володя, помочь ему замолчать.
— Каким образом?
— Кардинальным. Он должен замолчать навсегда.
— Я не сторонник таких методов, но ты прав, Федор. Ты сам Ивану звони. Наш Слесарь, конечно, душегуб, но и такие в жизни нужны.
— Решено, Володя.
— Противно все это! Я всегда говорил, что бизнес не для интеллигентных людей.
Через час Лобачев в усах и чужом мешковатом плаще вышел с Геннадием из узла связи.
Вообще-то телефонист по паспорту был Ефимом. Но Лобачев, как опытный конспиратор, при вербовке предложил парню псевдоним.
И правильно! Даже если сейчас Паук найдет у себя жучки, даже если поймут, что их поставил телефонист, который крутил любовь со Светланой. И что? Будут потом на телефонном узле искать какого-то «Геннадия». Нет такого. Потом по приметам они найдут Ефима, но на этом потеряют сутки. А сейчас время — деньги! И даже дороже денег…
Гена был доволен работой, возбужден и словоохотлив:
— Это вы здорово! Я вас с усами и не узнал. И сейчас вот — то ли вы, а вроде — нет.
— Как сработал?
— А не умею я плохо, — гордо произнес Геннадий. — Ставить сложнее было. А тут — откусил, в стороны развел, запутал все, что ни один черт не разберет. Все точки снял. Теперь наш телефонный узел чист. Никто никого не подслушивал.
— А может, осталось что-нибудь?
— Обижаешь, начальник. Все по списку. Как ставил, так и снимал. Последовательно.
— Список у тебя? Давай.
— Берите, шеф. Только это зашифрованный список. Без меня никто не разберет. Мы конспирацию понимаем.
— Дома никаких записей нет?
— Да что я, враг себе, что ли. Не бойтесь. Работаю на совесть. За такую работу премия бы полагалась.
— Будет премия. Вечером позвоню, и встретимся. Большую премию получишь.
В десяти метрах за ними шел немолодой, сутулый человек. Залысины и сильные очки делали его похожим на инженера или бухгалтера. Но одет он был как слесарь. Он был в потертом рабочем халате, с большой сумкой, из которой торчал огромный разводной гаечный ключ.
Раиса Павловна с трудом втиснулась в электричку. Пятница — все едут на дачу, а она домой, в Химки.
Несмотря на предупреждение, мысли о работе не покидали ее за стенами офиса…
Странно все это.
Конспирация — это понятно. Но внутри любой секретной структуры есть более высокое руководство. Есть кадровики, финансисты, смежники, проверка секретного делопроизводства, в конце концов. Где они все? Полная изоляция…
Странно все это.
И информацию они берут мелковатую. Не на уровне государственной безопасности. Эти любовницы Павленко, или голубые похождения руководителя турбюро, или пьянку у Елагиной…
Нет, для полиции там есть зацепки: мелкие взятки, аморалка, организация поджога. Но чтоб ФСБ такой мелочью занималось!
Ресторан был практически пуст, и они быстро нашли свободный столик в углу. Здесь можно было разговаривать в полный голос, не опасаясь чужих ушей.
Им быстро принесли какие-то экзотические салаты, ликер и кофе. После первых тостов за знакомство и легкого трепа об инфляции, Олег поменял тон. Он отстранил Павленко и взял инициативу на себя.
— Светлана Игоревна! Я сейчас скажу нечто важное, а Сергей Сергеевич подтвердит.
Олег многозначительно посмотрел на Павленко.
— Да-да, Света! Это очень важно, — торопливым шепотом подтвердил Сергей Сергеевич.
— Так вот, произошло событие, бросающее тень на вашу фирму. Вы недавно работаете в фирме «Ника»?
— Около года.
— И уходить не собираетесь?
— Нет, что вы. — Светлана испуганно взглянула на Павленко. — У меня не было лучшей работы. Я одинока, вы, наверное, знаете. Для меня все будущее в этой фирме.
— Ну, о вашем возрасте мы потом поговорим, — игриво улыбаясь, произнес Олег. — Вам тридцать пять?
— Тридцать девять.
— Почти ровесники. Так вот, Светлана, я — сыщик. Я помогаю Сергею Сергеевичу и вам. Я ваш друг.
Олег говорил медленно, вкрадчиво и монотонно, как гипнотизер.
— Поймите, Светлана. Я должен помочь вам и фирме «Ника». Это надо сделать, пока серьезная ситуация не переросла в критическую. Я вот что думаю, Сергей Сергеевич! Я сейчас буду задавать Светлане очень откровенные вопросы и боюсь, что она будет вас стесняться.
— Да, и у меня дела, — заторопился вдруг Павленко. — Я прошу, Света, говори все как есть, все детали. Иначе все может полететь к черту! Олег, я буду ждать вас у Игоря. Привет вам, ребята.
После ухода Павленко Олег начал говорить в форме допроса. Доброжелательного, но допроса.
— Когда произошла ваша первая встреча с телефонистом Геннадием?
— Около двух месяцев назад. У меня испортился телефон. Он пришел с узла связи, долго чинил. Мы разговорились. Он тоже одинок. Но моложе меня. — Светлана смущенно потупилась, но продолжила: — Ему только тридцать два. Он предложил вечером встретиться. И я пошла. Я очень развратная?
— Когда вы в последний раз его видели?
— Вчера. Я была у него дома.
— Адрес?!
— Я только визуально знаю. Это в переулках, на Сретенке.
Олег выхватил из кармана сотовый телефон и набрал номер:
— Игорь Михайлович! Это Олег. К вам поехал Сергей Сергеевич, а мне нужна срочно его машина. Отлично. Жду Варвару через двадцать пять минут.
Олег спрятал телефон и внимательно поглядел на Светлану.
— Сейчас мы к нему поедем. Он в опасности.
— Давайте на узел позвоним. Я, правда, не знаю телефона. Но можно узнать. Если его найдут, то Гену надо предупредить.
— Нет на этом узле монтера Геннадия, — проговорил Олег с расстановкой. — Нет, и не было! Кто угодно есть, а Гены нет. И начальник там Роман Дмитриевич. Из сорока шести мужиков на узле — ни одного Геннадия. Он часто в офисе бывал?
— Два раза. Еще у секретаря что-то сломалось, но это было давно.
— Я не об этом. Не по работе, а вечером. Когда никого не было.
Светлана Игоревна молчала минуту, потом вскинула голову, посмотрела на Олега большими, полными слез глазами и твердым голосом сказала:
— Был! Он у меня был пять раз.
— Он был во всех кабинетах?
— Да.
— Он оставался один в кабинете?
— Да, но ненадолго. В первый раз мы много смеялись. Он очень веселый. Он хороший, вы просто его не знаете. И он предложил играть в прятки.
— Во что?!
— Это шутка, конечно.
— Понятно, Света. Он уходил в какой-то кабинет и долго прятался.
— Да! А потом я его искала, а он говорил «горячо» или «холодно». Обычная игра! Мне просто казалось, что ему интересно, как я ищу, нагибаюсь, залезаю на диван. Он все время подходил сзади, обнимал. Обычная любовная игра.
— А потом?
— А потом пошли другие игры. Он любил разнообразие, так что мы были с ним во всех кабинетах. Ну, и мне иногда приходилось отходить в ванную. Сами понимаете… Он что, украл что-нибудь?
— Да нет, здесь сложнее. Поехали, время!
— Олег, меня уволят?
— Вот уж нет. Я все сделаю, чтоб так не было. Вы-то здесь при чем? Нарвались на симпатичного гада. Правда, в офис его таскать незачем было. Поехали!
За сто метров от дома Олег увидел толпу вокруг полицейского «уазика» и машины «Скорой помощи». Он быстро припарковался и скомандовал Светлане:
— Сидеть на месте. Тихо, не двигаться.
Затем неторопливо пошел к толпе. С видом рядового зеваки потолкался пять минут и услышал из уст местных старожилов то, что и ожидал услышать:
— Уж среди бела дня убивать стали.
— И быстро все случилось. Я час как из дома ушла, а возвращаюсь, так он лежит, бедолага. И кровища вокруг.
— Мафия это все. Олигархи.
— Какая, на хрен, мафия. Я этого парня с малолетства знаю. С отцом его, Бялкиным Иваном, сколько раз пили. Алкаш он был, беспробудно пил. А сын его, значит, работящий. Монтером он был, телефонистом. Его Ефимом звали. Иван, помню, все орал: «Фимка, сбегай за бутылкой». Отбегался Ефим, царство ему небесное.
— Да, сын не пил, он все больше по бабам шлялся. И здесь, выходит, отбегался. Всему конец приходит.
Олег понял, что новую информацию он вряд ли получит, и направился к машине. Сев за руль и не заводя мотор, он помолчал с минуту и, не глядя на Светлану, произнес:
— Ефимом звали вашего Геннадия. Больше он в прятки играть не будет. Отмучился парень. Вы домой поезжайте! Решаем, что вы заболели. Павленко я скажу все, как надо! Я вас подброшу до метро.
— Мне в Медведково надо. Спасибо вам, Олег! Скажите, а Гену что, совсем убили?
— Насмерть убили! Но только не Гену, а Ефима?
— Все равно жаль. Он был такой милый мальчик. И я уверена, что он меня любил.
Когда в офис «Совы» в Беляево приехал Олег, Павленко был еще там. Он заперся в маленькой комнате и работал. Война войной, а текущие дела не ждали. Он что-то писал, много звонил, ругался со своими прорабами, назначал встречи на объектах.
Олег еще с дороги сообщил, что у него важная информация, и его ждали. Они собрались втроем. Другие сотрудники «Совы» работали по своим заданиям: Илья искал Актера, а Марфин договаривался о закупке различных баз данных для своего нового мощного компьютера, Варя возилась на кухне.
Доклад Олега оказался коротким сообщением о том, что у Светланы Игоревны удалось узнать адрес телефониста Геннадия. Этот герой-любовник имел возможность установить сколько угодно жучков в любом кабинете «Ники».
Но главное, бедный Гена убит два часа назад. На самом деле он оказался Бялкиным Ефимом Ивановичем.
На узле связи Олег дополнительно узнал, что Бялкин три-четыре часа назад упорно работал в технических залах узла и что на выходе, в холле, его ждал невзрачный усатый человек в мешковатом плаще, темных очках и шляпе.
Олег закончил на высокой ноте с элементом самокритики: «Мы опоздали на полчаса! Могли бы спасти этого прохвоста. А могли столкнуться в подъезде с убийцей и задержать его».
Все сидели мрачные. Информация принципиально меняла ситуацию.
Савенков начал рассуждать, обращаясь к Павленко:
— Ну, сегодня и денек. Утром мышеловка, днем шашлык, сейчас убийство. И это еще не вечер.
— Очень может быть. Но очевидно то, что звонок Николая Васильевича подтолкнул убийство телефониста. Только ты, Сергей, старику об этом не говори. Впрочем, он сам узнает и догадается.
— Да, он старик, но не дурак.
— Я думаю, Телефонист сегодня уже размонтировал все закладки на своем узле связи. А когда он убрал улики, то сразу стал для них лишним свидетелем. Нет, ребята, у этих гадов сегодня крышу снесло. Они перешли черту! Одни мы дальше работать не можем! Но и выкладывать в МУРе всю информацию нельзя. Будем, Сергей, звонить Дибичу.
Дибич — это был их школьный друг. Третий человек из их троицы.
Встречались они редко. Раньше Савенков соревновался с Дибичем в получении звезд на погоны. Но звания они получали почти одновременно и с разрывом в два-три месяца. А потом с удовольствием встречались для обмывания очередной звезды или других побед.
Без связей выше полковника прыгнуть трудно. А когда Савенков ушел на пенсию, то получил звание полковник запаса. Дальше светило только одно — полковник в отставке. Так что теперь Анатолий Дибич имел явный шанс его обогнать.
В перерывах между званиями они встречались и по особым поводам — свадьба, рождение детей, новоселье, возвращение Дибича из командировки по Северному Кавказу.
Последний раз втроем они виделись два года назад, на крестинах внучки Дибича. Вот такой он ранний дед.
Анатолий Михайлович Дибич был каким-то начальником в МУРе. Савенков никогда не расспрашивал о деталях, да и Дибич ограничивался общими вопросами. Они понимали друг друга. Есть такая профессиональная этика в спецслужбах.
Савенков помолчал и бодрым деловым тоном, как на производственной планерке, продолжил:
— Мы даже не будем звонить Дибичу. Мы сейчас к нему поедем. Вместе с Павленко. Я прав, Сергей?
— А что еще делать? Поеду к нему сдаваться. МУР есть МУР!
— Хорошо. А завтра в час дня приедет наша бригада. Демонстративно будем искать в твоем офисе жучки и снимать их. Но одного жука, в твоем кабинете, оставим — вроде как не нашли.
— Пусть думают, что случайность. Ошибочка вышла.
— А еще демонстративно поищем закладки и на телефонном узле. Правда, здесь без ребят Дибича нельзя. Хорошо бы подключиться к тем, кто будет расследовать убийство телефониста.
— Верно, Игорь. Но бандитов бы не спугнуть.
— Да, они теперь осторожные, злые. Они что угодно выкинуть могут. Ну, едем, Сергей, к Дибичу! Время не ждет!
Как профессионал, Дибич моментально уловил ситуацию и после краткого рассказа Савенкова подытожил, проверяя, правильно ли он понял:
— Значит, тебя, Сергей, прослушивали и затем нагрели на триста кусков, подставив своего купца и предварительно притормозив настоящего. Ловкачи! Затем у них, вероятно, планировался шантаж по твоим амурным делам. Вы вышли на телефониста Бялкина, и они соскочили на убийство.
Полковник почувствовал азарт охотника. Тут не «глухарь» какой-то. Здесь задача сложная, но решаемая. И друзьям приятно помочь, и перед начальством не будет стыдно.
От удовольствия Дибич ерзал в скрипучем кресле и потирал руки.
— Так, значит, говоришь, убийство на Сретенке! А это у нас Центральный округ.
Он повернулся к пульту, присмотрелся и осторожно нажал кнопку в центре.
— Ганечкин? Приветствую тебя, Максим Петрович. У вас там убийства сегодня были? Ах, целых три? А на Сретенке? Именно так! Ефим Бялкин, телефонист. Ты попроси Вадима Борисовича завтра в полдень доложить мне все материалы по этому убийству. Да, и запиши там, что дело будет на контроле у меня. Спасибо, Максим!
Дибич ехидно улыбнулся в густые украинские усы:
— Везет вам, ребята. Дело ведет Рогов, мой ученик. А я его старший товарищ. Уважаемый товарищ, между прочим.
— Тебя, Дибич, все уважают.
— Правильно! А Рогову всего тридцать пять лет. Мы с ним в прошлом году даже под обстрел вместе попали. В Валентиновке брали группу, а у них пять автоматов. Потом расскажу.
Полковник на минуту затих, вспоминая тот бой в дачном поселке. Интересное было приключение! Но и «дело Павленко» ожидается занятное.
Дибич вернулся к своим баранам:
— Я думаю, что ваша «Сова» будет действовать по своей программе, а Рогов — по своей. И я буду все координировать!
— Мы не против, Дибич. Цель-то у нас одна: убийцу взять, эту бандитскую группу. Только надо бы еще Сергею деньги вернуть. И все сделать так, чтобы его жена не загрызла.
— Не бойся, Савенков. Если что, мы спрячем Сергея в сейф. Там жена не достанет.
Дибич думал, что на этой фразе все посмеются, но только он сам слегка хихикнул.
Савенков даже не улыбнулся. Он был человек интеллигентный, а значит, деликатный.
Ну а Павленко вообще было не до смеха.
Полковник быстро вернулся к деловым вопросам.
— Итак, будем координировать действия на общую пользу. Ты, Игорь, приходи завтра в полдень. Познакомлю с Вадимом Роговым. Представлю как своего друга и частного детектива. Скажем, что ты ведешь одно дело, где есть некоторые пересечения с убийством на Сретенке. Рогов все поймет, если я его попрошу.
Илья Ермолов был фаталистом.
Вернее, он стал им десять лет назад, после того случая в ущелье на юго-запад от Грозного.
Этот чеченский поход изменил его жизнь, его характер и образ мыслей. Илья знал, что память об этом случае присутствует во всех его делах, размышлениях. Он мог неделями не вспоминать об этом эпизоде, но знал, что оно рядом. Это как заноза, которую невозможно извлечь. Она не мешает, но в неудачном положении вдруг кольнет и напомнит о себе.
Его группа шла по тропе вдоль узкого ущелья. На тропе с трудом могли разойтись два человека, а внизу была практически отвесная двадцатиметровая скала. Изредка встречались площадки, на одной из которых Илья догнал капитана Сергиенко. Тот встретил его очаровательной улыбкой и попросил:
— Давай покурим, Илья. Мои кончились.
— Ну, давай, брат.
Илья повернулся спиной к ущелью и встал почти вплотную к Сергиенко, пропуская группу. Он неторопливо полез в карман, достал пачку и протянул ее другу.
Но вдруг почему-то его рука стала ватной, а пачка сигарет упала на камни.
Илья мгновенно наклонился, боясь, что курево полетит в ущелье, и так же мгновенно выпрямился. Он не слышал выстрела. Он только увидел, что Сергиенко, продолжая улыбаться, держится за правую часть груди, а между его пальцев струится кровь. Подхватив оседающего на землю капитана и стараясь не упасть вместе с ним в пропасть, Илья закричал громко, противно и визгливо:
— Огонь! За ущельем снайпер. Беглый огонь, ребята! И санитара ко мне!
Донести Сергиенко до базы живым не удалось.
Всю дорогу Илья шел молча, наклонив голову и разглядывая кровавое пятно на левой стороне своей груди. Кровавое пятно образовалось, когда он в последний раз обнял Сергиенко.
Сомнений у Ермолова не было. Снайпер целился ему в спину. И целился точно, прямо в сердце. Всего один точный выстрел.
Но судьба заставила Илью наклониться за пачкой сигарет. Доля секунды, и случайно убит другой парень.
А пуля-то была его. Это точно!
Дома Липкина не было, и Илье с трудом удалось у одной из соседок узнать адрес его матери.
Пришлось прокатиться в Чертаново. Мать не выразила особого беспокойства, заявив, что Аркадий человек молодой и самостоятельный. Более того, она, как мать, не считает для себя достойным занятием отслеживать его контакты.
Но Аркадий артист, с гордостью сказала она. И где бы он сейчас ни был, к шести часам он будет в театре, где сегодня играет одну из главных ролей.
К началу спектакля Липкин не появился, но администратор Викентий Петрович, предупрежденный Ильей, заранее вызвал замену.
Благодарный и взволнованный деятель искусств угощал сыщика кофе в своей каморке:
— Отличный кофе. Пейте, дорогой. Вот и сухарики домашние. А где Липкин, так я не знаю. И меня это теперь мало волнует.
— Но это же ваш подчиненный.
— Никакой он уже не подчиненный. И я никому не подчиненный. Мы с вами свободные люди. И Аркадий свободен. Особенно с сегодняшнего числа.
— Почему?
— А потому, что он уволен из театра. Липкин у нас с октября служил по договору. Два раза он нарушал договор. Хорошо, мы его простили. Потом он три раза нарушил. Тоже простили. Хватит!
— А как он нарушал?
— Вы действительно интересуетесь? Так я вам расскажу. Вот, например, на Новый год он был у нас барашком. Не улыбайтесь — отличная, надо сказать, роль. Так, когда на него шкуру натянули и вытолкнули на сцену, он даже блеять не смог. Только гнусно гавкал.
— Да, могу себе представить.
— Не можете. Это кошмар! А в марте мы давали «Гамлета». Это, вы же понимаете, что это классика. Это Шекспир! Тут благоговеть надо.
— А какая у Липкина была роль?
— Очень удобная роль. Всего лишь тень отца Гамлета. Это не Офелия и тем более не Лаэрт! Тут даже шпагой махать не надо. Ходи себе в тени и вещай загробным голосом. Это даже с перепоя можно играть. И голос подходящий, потусторонний, и морды мятой под капюшоном не видно. Так нет! Липкин с крепостной стены свалился, и Гамлету вместе с Горацио пришлось его за кулисы вытаскивать.
— Почему?
— А потому, что он к зрителям полз. Вы, уважаемый Илья, представляете картинку: при полном зале Гамлет тянет своего отца за ноги. Это уже даже не Мейерхольд и не Любимов. Это русский сюрреализм!
Викентий Петрович неторопливо пригубил кофе и вежливо продолжил:
— Нет-нет, Липкин уже не жилец. Я имею в виду, что в нашем театре его больше не будет. А если вы все-таки хотите его найти, то вот вам адресок.
— Что это?
— Маленькая дачка в Малаховке. Хозяйка этих хором Ольга Маковецкая, наша бывшая Офелия. Она сейчас развлекается с другом на Кипре. Я знаю, что у Липкина есть ключи от этой дачи.
Он после каждого прокола там отлеживается. А Ольга была его благородной покровительницей. Она и тогда, зимой, два дня его держала, пока он внятно блеять не стал. Нет, он козел.
— Скорее, баран беспробудный.
— Если вы, Илья, найдете это животное, то так ему и скажите: мы можем простить, но в последний раз.
Илья добрался до Малаховки к восьми часам вечера.
Было еще светло. Это упростило поиски двухэтажного каменного дома с высокой красной трубой и обвалившимся балконом.
Вот и боковая калитка под рябиной.
Молодец Викентий Петрович, дорогу описал точно. Он явно сам ходил к актрисе Маковецкой.
От калитки через небольшой участок тропинка вела к массивной низкой двери, к отдельному боковому входу в жилую часть дачи. Окна были наглухо задернуты шторами, но Илье показалось, что одна из занавесок была неестественно прижата к стеклу. Так, как будто кто-то стоял за ней, вглядываясь в надвигающиеся сумерки.
Не представляло сложности найти дырку в низком прогнившем заборе. Через минуту Илья был уже на крыльце и три раза отчетливо стукнул кулаком в дверь.
— Откройте, Липкин. Мне надо с вами поговорить. — Через минуту он повторил стук. — Откройте. Я буду вынужден сломать замок.
Дверь открылась неожиданно. На пороге стоял очень гордый своим видом Аркадий Липкин: он был в трусах, с огромным топором или, скорее, колуном в хилых руках.
— Ну, приветик, давно не виделись! — ехидно приветствовал его Илья. — Ты, тень отца Гамлета, топорик-то положи. Я ведь мастер спорта по самбо и могу твою актерскую внешность попортить. Очень даже просто.
Топор покорно лег к ногам. Липкин повернулся, и они медленно прошли в большую комнату.
— Оденься, Липкин! Смотреть на такое и то холодно. Ты что, трезвый?
— Да не было тут ничего. Я все обшарил, а выходить боязно.
— А телефон-то здесь есть, герой-любовник?
— Есть, в соседней комнате. И мне звонили уже несколько раз, но я не подходил.
— А почему знаешь, что тебе?
— А кому же еще?
— Логично, но не очень. Может, звонили Ольге Маковецкой.
— Может, и Ольге, — добродушно согласился Аркадий. — Но мне думается, что мне. Ольга в отъезде.
— По Кипру гуляет с новым другом?
— Нет, друг у нее один. Это я. А это так — спонсор. Дойная корова.
— Ну, друг, — сказал Илья, когда Липкин натянул брюки и футболку, — пойдем к телефону вместе, чтоб ты не убежал еще раз.
Илья позвонил в офис «Совы». Трубку взяла Галактионова.
— Привет, Варюха. Артист при мне, и кейс при нем. Больше обещает не бегать. Что делать будем?.. Кого убили?! Понял. Решаю по обстановке. До завтра.
Липкин начал бледнеть. Он хотел подняться с кресла, но не мог. Прозвучало слово «убили», а это уже так страшно.
Не важно кого, но это радом. Это и про него могут так завтра сказать.
Илья понял состояние Липкина и торопливо заговорил:
— Телефониста, кореша твоего, сегодня убили. И тебя хотели устранить. Мы же тебя спасти должны были, а ты убежал.
— Я случайно.
— А они тебя ищут. Они думают, что ты их деньги уволок.
— Аспирин там был.
— Я-то знаю. Сам укладывал. А они думают, что там деньги. Теперь даже если найдут тебя, то не поверят.
— И что делать?
— Не нервничать. Просто мы с тобой должны найти их раньше, чем они тебя. Вспоминай, голубчик, все, что о них знаешь. Тщательно вспоминай.
Аркаша хотел подумать, но начал говорить почти сразу:
— Эти бандиты предложили мне сыграть роль американского бизнесмена.
— Шама?
— Да. Они мне записи давали. Разговоры с настоящим Шамом. Потом мы репетировали. Я просто играл роль. Телефонист Ефим говорил мне, что еще много ролей придется играть. Я понял, что они многих в округе прослушивают.
— А какие могли быть роли?
— Фима говорил, что мне теперь надо будет краситься и усы отпускать «под Кавказ».
— Почему?
— А потому что следующим будет Айвазян или Айрабян.
— Вот что. Мы твои друзья, и ты от нас больше не бегай.
— Да я теперь только с вами. Я ни на метр от вас не отойду!
— Молчи и слушай. Утро вечера мудренее. Но здесь тебе оставаться нельзя. Видишь, я тебя за пару часов нашел. Есть где остановиться?
— Да, в Матвеевском, у Маринки Гладышевой. Она меня всегда примет. Одна она любит. Я сейчас позвоню ей?
— Из Москвы будешь звонить. Давай дойдём пешком до Крас-ково, а там на автобусе. По дороге ты и адрес мне дашь Маринкин, и ее телефон. А пока вспоминай все, что о них знаешь, все мелочи. Часик с Маринкой пообщайся, а потом вспоминай встречи с бандитами. Хоть всю ночь вспоминай. И ни капли в рот. Рюмку примешь, и я тебя бросаю. Сам выкарабкивайся.
— А как вас зовут?
— Зови Илья Николаевич. Завтра общаться только с теми, кто скажет: «Привет от Ильи».
— Привет, ребята, привет! Игорь, жена-то где? Где уважаемая Галина Петровна? — Дибич радушно встречал друзей на своей даче.
— В Крыму жена. С детьми. Завтра прилетают. У Красновых они, помнишь их?
— Конечно, помню. Про Крым забыть нельзя. Это наша боль и наша любовь. А сейчас еще политический вопрос. Но сегодня ни слова о политике. Никаких споров. Иначе вся наша энергия в пар уйдет.
Дибич разгладил усы и улыбнулся:
— Я же хохол и люблю поговорить.
Когда приехал Рогов, Дибич прежде всего представил ему Павленко:
— Вот он наш герой. Жертва, вернее сказать. Доигрался по женской части! Правда, это неподсудно. А у его жены свой уголовный кодекс. Спокойно, Павленко, я шучу! Все это строго между нами. Возьмем твоих бандитов — и продолжай себе ходить налево.
Все прошли в беседку, ожидая доклада Вадима Рогова.
— По факту убийства Ефима Бялкина устанавливаем связи, ведем поиск возможных свидетелей, шерстим по его записным книжкам.
— И все впустую?
— Да, зацепок нет.
— И правильно! Они потому его и убрали. Телефонист — случайная связь! Они его завербовали и хорошо платили, чтоб не трепался. А потом убрали, когда стал опасен.
— Да, в последнее время у него появились свободные деньги.
— Они ему премию за Павленко выдали. Вот они твои денежки, Сергей. Дальше, Вадим.
— Фоторобот человека, ожидавшего Бялкина ничего не дал.
— Понятно! — вставил Савенков. — Очки, шляпа, усы, родинка, мешковатый плащ, и больше никто ничего не заметил. Надо попробовать Артиста вызвать на фоторобот. Это примерно облик его Николая Николаевича.
— Так, но только этот тип мог пять усов иметь и разные родинки. Я в оптике контактные линзы видел, без диоптрий и разного цвета. Утром у тебя глаза голубые, вечером красные. Продолжай, Вадим.
— Одним словом, обычными методами мы не продвинемся. Зависнет дело. Вчера я работал с бригадой технарей у вас, Сергей Сергеевич. Извините, что услуга платная, вот счет.
— Знаю, знаю, Вадим. Нет проблем. Я ведь так понимаю, что я сам пока по делу не прохожу.
— Да, в официальных документах вы не упоминаетесь. Так вот, обнаружено семь закладок, семь жучков. Шесть из них мы демонстративно ликвидировали. А одна осталась у вас на столе. Мы ее якобы «не нашли». Это деревянный брусок размером с палец. Теперь он лежит в металлической шкатулке. Крышку открыли — и он работает, как раньше. А закрыли — любые переговоры ведите. Все чисто, все проверено.
— Значит, имеются планы их опять подловить?
— Оставлена такая возможность. В крайнем случае, будем аккуратно доводить до них нужную нам информацию. Перед тем как снять последний, шестой, жучок, я громко сказал примерно так: «Для тех, кто нас подслушивает. Вы работаете на преступную группировку. Если хотите помочь закону, то позвоните нам. Меня зовут Вадим». И дальше я дал номер нашего хитрого телефона.
— Хитрого?
— Его невозможно проверить. А сидят на номере хорошие ребята, психологи, вербовщики. И не зря мы на этот номер надеялись.
— Не томи! — буквально прокричал Дибич. — Был-таки звонок?
— Был! Сегодня утром. Из телефона-автомата. Из Химок. Установили, но добраться не успели. Семь минут шел разговор. Я час назад запись слушал.
— Кто звонил?
— Взволнованная женщина примерно сорока лет. Она очень сомневалась, много спрашивала, но это вполне разумная дама с нормальной логикой.
— Что она спрашивала?
— Много чего. Например, так: «А если, говорит, это вы — преступная группировка? Как я могу проверить? Мне надо точно знать правду».
— И она права. Проще всего было пригласить ее на Петровку.
— Да. Но парень, который с ней разговаривал, просто умница. Спокойно говорил, без нажима. Тут главное не спугнуть. Он договорился с этой женщиной, что она будет звонить в понедельник в одиннадцать. Она так и сказала: «В понедельник я в вечернюю смену, давайте в одиннадцать».
— Ну, Павленко, здорово. — Дибич потирал руки и улыбался в пышные усы. — Здорово тебя, брат, посменно слушали. И вечером и ночью.
— Не надо на раны сыпать. Я осознал и исправлюсь. Но вы как-то несерьезно дело ведете. Будто мелкого шантажиста ловите. Вы ищите воров и убийц. А я как-нибудь сам исправлюсь.
— Врешь, Павленко.
— Честное слово. Да я просто не смогу ни с кем, кроме жены! Мне в самый важный момент жучки будут мерещиться.
— И видеокамеры. — Вадим театральным жестом вынул из кейса плоский блестящий блок и положил на центр стола. — Четвертый прибор оказался комплексным. Над окном спрятан, в карнизе. Он, вообще-то, даже виден был.
Павленко медленно встал и побрел в глубь сада. Очевидно, камере было что снимать.
Савенков выдержал паузу.
— Вадим, что технари говорят? Радиус приема, изготовители прибора, отпечатки?
— Отпечатки Бялкина есть. Но это все. Изготовление промышленное, сделано в Бельгии. Прием до ста пятидесяти метров. Желательно по прямой.
— То есть без домов на пути сигнала?
— Да. Так точно.
Савенков схватил лист бумаги и начал рисовать карту района, где располагался офис Павленко.
— Я понимаю тебя, Сова, — начал Дибич мрачным голосом. — Но это не пройдет. Сто пятьдесят метров — радиус, триста — диаметр. Там до сотни домов. От Лубянки до Бульварного кольца.
Даже искать таким образом не стоит. Какие мысли у технарей, Вадим?
— Они говорят, что у этих приборов аппаратура может принимать до сорока сигналов одновременно.
— То есть запас мощности порождает соблазн расширить сеть клиентов. И раз эти жучки ставил телефонист, то он мог и к другим приходить.
— Да, Анатолий Михайлович. Ребята уже работают, они устанавливают заявки фирм по участку Бялкина за три-четыре последних месяца, уточняют адрес и наносят его на карту.
— Интересная картинка может получиться. Он ведь сам мог отключать в нужных фирмах телефоны, а потом сам их чинить. С жучком в кармане. Где Павленко? Он своих соседей хорошо знает?
— Не трогай его, Дибич. Сергей и так нервничает.
Однако Павленко не очень переживал. Он уже сидел в комнате, где жена Дибича подала ему борщ с пампушками и с рюмкой водки!
Утром в понедельник Раиса Павловна собиралась в Москву. Она готовилась к важному звонку.
Раиса была довольна собой. Она придумала им простую и надежную проверку.
Сегодня она Не будет звонить из Химок. Вчера она сделала эту ошибку. Это было глупо — звонить из автомата рядом с домом. Но ей необходим был этот звонок. Она места себе не находила с субботнего вечера.
То, что какие-то люди в офисе Паука начали искать микрофоны и готовились к их ликвидации, ее заинтересовало, но не удивило. Панин предупреждал о такой возможности.
Но последняя фраза поразила. Последняя фраза перед тем, как умолкли все микрофоны.
Он так и сказал ей: «Вы работаете на преступную группировку».
Она понимала, что это сказано именно для нее. Лично для нее.
Голос у парня был молодой, спокойный, доброжелательный. И без тени сомнений или угроз. Ей показалось, что она знает этот голос и знает в лицо этого человека. Перед ней стали мелькать образы из старых фильмов о милиции. Молодые положительные герои, высокие, спортивные, справедливые. Это был их голос, их общий голос.
Она правильно сделала, что не включила в сводку последние фразы и стерла их с кассеты, предварительно записав себе имя и телефон. Вчерашний разговор ей понравился, но нужен был последний толчок. И она придумала простую и гениальную проверку.
Около одиннадцати часов она нашла в тихом переулке у Чистых прудов телефон-автомат и осмотрелась.
Вокруг было практически безлюдно. Лишь в сорока метрах на старой покосившейся лавочке сидел и курил парень с наушниками и плеером. Он двигал плечами, очевидно в такт музыке. На коленях у него лежал зонтик, который, когда Галаева пошла в телефонную будку, повернулся в ее сторону. Раиса Павловна набрала номер и начала говорить торопливо и решительно:
— Вадим? Вы сказали, что служите закону. Значит, вы знаете, где принимают звонки по «02»… Хорошо, я через полчаса позвоню по «02», и трубку должны передать вам. И не соединить, а прямо передать трубку. Тогда будем говорить о встрече. Договорились? Мне будет приятно с вами встретиться.
Она медленно повесила трубку, вышла из будки и, не оглядываясь, пошла к центру. От страха она выбирала какие-то проходные дворы. Она скользила мимо заборов и заброшенных строек.
Эта проверка должна была решить все. Раиса это твердо знала. Она не знала другого. Она не знала, что парень с наушниками следует за ней, не отставая ни на шаг.
В воскресенье Панин и Лобачев работали в офисе, «претворяя в жизнь решения исторического субботнего совещания».
Это была простая мужская работа. Они готовили «самодур». Каждой рыбке по своему крючку.
Панин просмотрел последние сводки. По всем объектам спокойно: начался дачный сезон. И только по Пауку новость, правда, ожидаемая новость. Он позвал Лобачева:
— Читай! Похоже, у Паука все сняли. Все семь точек. Что и требовалось ожидать. Все нормально, все по плану.
Лобачев пробежал глазами текст:
— Да, спокойно ребята работали, деловито. И, похоже, не официальные структуры. Думаю, Павленко привлек технарей из какой-нибудь охранной фирмы. Это хорошо. А давай-ка текст послушаем — я их интонации рассеку.
— Но Галаева уже ушла. Сейф, что ли, вскрывать?
— Не надо, Володя. Я вчера Паука на постоянный контроль поставил. Как знал!
Он подошел к шкафу в углу кабинета Панина и поворотом ключа открыл его. На него смотрел пульт с множеством кнопок и шесть небольших магнитофонов с номерами. Никто из операторов не знал, что была такая возможность. Здесь можно было в любой момент подключиться к любой точке, сделать дублирующую запись или просто слушать «прямой эфир».
Лобачев взял необходимую кассету, и через три минуты они начали слушать запись «шмона» в офисе Павленко.
Все длилось минут тридцать-сорок. Они слушали внимательно и спокойно. Лишь на последней фразе мгновенно переглянулись и одновременно положили руки на текст сводки.
Можно было бы и не читать. Они точно помнили, что последняя очень важная фраза в тексте отсутствовала.
Они поняли друг друга без слов. Лобачев взял ключи, через пять минут вернулся и бросил на стол кассету. Панин взял ее: дата, время, номер объекта, номер точки.
Он начал суетливо вставлять ее в магнитофон.
— Не надо, Володя. Я там ее успел прослушать. Нет здесь последней фразы.
— Не может быть!
— Может, но при одном условии. Галаева ее стерла. Прослушала и стерла. Значит, решила, что нам ее слушать не надо.
— А ей, значит, надо! Получается, что она решила звонить этому Вадиму. Или уже звонила?
— Надо Слесаря вызывать. Срочно!
— Здесь не Слесарь нужен, Федя. И хватит на себя вешать мок-руху. Она нам живая нужна. Надо знать, что она успела сказать, если звонила.
— У тебя, Володя, дача пустая?
— Да. Я ее к продаже готовил. Через пять дней оформление.
— Пяти дней, может быть, нам хватит. Ну, потянешь с продажей в крайнем случае. У тебя там крепкий полуподвал есть?
— Да, дом каменный. Кирпичный.
— Подержим ее там пять дней. Я Караваева Сашу вызову. Пусть напарника возьмет с машиной. И я их подстрахую. А они и знать ничего не будут. Скажу им, что бухгалтерша шантажирует нас. Мы попугаем ее, и все. Да не смотри ты, Володя, в потолок, как чурка. Живо давай ключи от дачи!
Возле пустого, подготовленного к реконструкции здания Раису Павловну догнал тот парень с плеером:
— Простите, вы платок потеряли.
— Это не мой платок.
— Вы посмотрите повнимательней.
Парень протянул руку с платком, и Раира Павловна почувствовала, как ей в лицо ударила струя какого-то сладковатого газа. Все плыло перед глазами. Караваев бережно подхватил ее и быстро переместил в ближайший подъезд. Он сел с ней на ступеньку и вынул сотовый телефон:
— Стас! Гони тачку на Кудринскую. Я тебя встречу. Да, все подтвердилось. Позвони шефу и скажи, что мы везем ее на дачу. Где она? Да спит она на стройке.
Вечером во вторник Рогов приехал в офис «Совы». По выражению его лица все поняли, что последняя информация особого оптимизма не вызовет:
— Плохо дело, ребята. По Бялкину у нас ничего нового. Основная была зацепка — эта женщина на телефоне. Мы даже имени ее не знаем. Разговор-то вчера нормальный был. И вдруг она как в воду канула.
— А если это они проверяли? Откуда мы и кто такие. Одно дело — просто друзья Павленко, а другое — Петровка или Лубянка.
— Думал я об этом. Она должна была еще раз позвонить по «02». Они при этом ничего не теряли, но были бы уверены, что мы с Петровки. Нет, это не проверка. Она говорила вполне естественно. И явно собиралась позвонить. Сводки я все просмотрел — похожих убийств и исчезновений нет.
Савенков поинтересовался новыми данными о клиентах телефониста, и они стали подробно анализировать списки фирм, даты посещений, адреса. Когда были отобраны десять наиболее перспективных фирм, Рогов предложил:
— Лучше вам, ребята, вести разговоры с бизнесменами. Вы — частный сыск. Если бандиты кого-то из этой десятки шантажируют, то, вероятно, за дело. И никто не захочет, чтоб это стало на Петровке известно. А вы можете это им обещать. И в результате я получу убийцу Бялкина, а вы выполните задание вашего Павленко. Ну а фирмачи освободятся от шантажа. И все будут довольны.
— Ясно. Давай, Рогов, список бизнесменов.
— Берите и терзайте их по всей форме. Не мне вас учить.
— А как быть с этой женщиной?
— Тут только ждать. Она, вероятно, где-то прокололась. Они ее взяли и держат где-нибудь. Или ее уже вообще убрали.
Олег Крылов вышел на бульвар и направился к пустой скамейке. Надо было спокойно все обдумать.
Он провел две встречи, и обе безрезультатно.
Беседовал он нормально, и разговор получился. Но в результате: «Спасибо, нас никто не шантажирует. Спасибо, мы недавно проверяли офис на закладки. Спасибо, мы будем иметь это в виду, мы вам позвоним, сразу же…»
И не было беспокойства в глазах, испуга, раздумий.
В начале очередной беседы Олег вынул из папки заранее заготовленную записку и внимательно прочитал:
Пакет был стандартный для всех клиентов. Утром у Крылова было пять таких обращений. Это — третье. И есть еще два — для Гарика Айрапетова и Евгении Елагиной.
Олег внимательно смотрел, как его записку читает Равиль Акмеев. Олег сидел напротив и пытался уловить реакцию бизнесмена.
Типично татарское лицо, худощавое, выдающиеся скулы, разрез глаз, едва заметная улыбка или, скорее, ухмылка, высокий лоб с залысинами.
Нет, абсолютно никаких изменений в мимике. Каменное лицо.
Акмеев встал и жестом пригласил следовать за собой. Они вышли на лестничную площадку, и Равиль позвонил в соседнюю квартиру. Прежде чем открылась дверь, лицо Акмеева расплылось в очаровательной улыбке:
— Вера Сергеевна! Дорогая вы моя. Редко, очень редко мы с вами встречаемся. А ведь мы добрые соседи. И беспокою я вас опять по делу. Мне вот с молодым человеком поговорить надо, и непременно у вас.
— Проходите, проходите, дорогой. Не надо ли чаю? — засуетилась миловидная старушка.
— Спасибо, Вера Сергеевна. Мы постараемся вас не затруднять. Десять — двадцать минут, и мы вас покинем.
Они разместились в мягких старинных креслах, и Акмеев начал беседу:
— Согласитесь, дорогой «Олег К», что ваша записка нестандартная. Она любого выведет из равновесия. Кто вы? Откуда у вас информация?
— Вы знаете этого человека? — Олег протянул Равилю фотографию Бялкина. — Это телефонист. Он был у вас минимум три раза.
— Да, я платил ему за работу. В прошлом месяце у нас часто барахлили телефоны. И что?
— У нас точные данные, что этот человек поставил у вас, Равиль Махмудович, подслушивающие устройства. Жучки.
Акмеев был невозмутим. Это могло означать либо крепкую волю, вернее, изумительное самообладание, либо то, что это не было для него новостью. Равиль встал и подошел к буфету, открыл его и жестом обратил внимание Олега на яркую батарею бутылок:
— В офисе, понимаете, не держу. А здесь, с разрешения хозяйки, можем пуститься в загул и нарушить наши мусульманские традиции. Вам что предложить, уважаемый «Олег К»? Виски, коньяк? Все отменного качества.
— Коньяк, пожалуйста. Но чуть-чуть. Мне сегодня много работать.
В этот день Олег Крылов выполнил план. Он успел поговорить и с Гариком Айрапетовым, и с Евгенией Елагиной.
Он никак не мог оценить результативность сегодняшних встреч. Казалось бы, никто из пятерых не подтвердил факт шантажа.
Никто, кроме Акмеева. Он, конечно, тоже не сказал «да», но и не сказал «нет». А это скорее означает, что шантаж был. Логично?
Гарик Айрапетов очень суетился. Он сказал: «Нет, никто не шантажировал», но сказал это не два и не три раза, а раз тридцать. Тридцать «нет» за десять минут разговора на лестничной площадке. Это, пожалуй, слишком. И суетился, постоянно искал что-то в карманах, оглядывался на дверь.
Что-то есть, но к делу это не пришьешь.
Елагина начала громко говорить прямо в своем офисе:
— Вы правы, молодой человек. Были у меня жучки. Еще три часа назад были. Четыре штуки. Здесь в столе, там, в шкафу, у секретаря. Но сейчас все чисто. Ошиблись, подлецы. Не у тех поставили. Нас кто только не проверял. Мы чисты перед законом! Мы работаем исключительно в интересах наших вкладчиков.
Мы в это трудное время делаем все, чтобы наши люди жили лучше…
Елагина еще минут двадцать рассказывала, какие они хорошие, какие честные, какие бескорыстные. Она благодарила Крылова за бдительность, обещала когда-нибудь обратиться к нему за советом и на этом аккуратно закруглила разговор.
Яркая женщина, колоритная. Есть игривый блеск в глазах, завораживающий грудной голос, дородность, декольте и косметика. Все на пределе меры. Чуть больше, чуть ниже, чуть ярче — и будет вульгарно.
Крылов пытался представить, кем она была в прежней жизни, до бизнеса. Завуч школы, директор рынка, артистка, генеральская вдова, завскладом? Все это подходило в равной степени.
Шикарная женщина! И ни одного сбоя в разговоре, ни одного намека.
Впрочем, она слишком активно доказывала свою честность и отсутствие даже малейшего повода к шантажу.
Если сегодня в ее офисе обнаружены жучки, естественными были бы вопросы к Олегу: кто мог это сделать, как их найти, как не допустить в будущем? И вместо этого безликая болтовня.
Когда слишком активно говорят, что ничего не было, — скорее всего, что-то было. Был на нее выход шантажистов. Это точно.
Крылов понимал, что все это его домыслы, догадки, интуиция, а нужны факты. А фактов на сегодня нет!
Олег Крылов направился к метро «Тургеневская». В офисе его должен был ждать Илья. Они весь день работали где-то рядом, на одной площадке, но встретиться договорились в офисе «Совы». Возможно, в его пятерке попалось что-то конкретное.
Яркая женщина Евгения Елагина, после ухода Крылова неподвижно сидела за столом. Она сразу преобразилась. Мадам стала похожа на усталую актрису, которая после успешного, но утомительного спектакля заперлась в своей гримерной.
Роль свою перед этим милым мальчиком она отыграла хорошо, но не это главное. Парнишка почти ничего не знает и просто ничего не может знать. Его прислал кто-нибудь из соседей, попавших в такой же капкан.
Она и сама могла бы сегодня утром послать гонцов к соседям.
Сегодня утром…
Елагина открыла ящик стола и положила перед собой пакет. Медленно открыла его и достала две кассеты, папку с расшифровкой текста и два отдельных листочка. На одном — данные на всех участников разговоров, с телефонами и домашними адресами. А еще адрес склада, дата пожара и другая фактура.
На другом листочке — условия шантажистов.
Вернее, их ультиматум!
Евгения улыбнулась. Ей заранее нравились эти ребята.
Лихие авантюристы! Отдай им три миллиона, и никаких гвоздей. Пишут, что счет сообщат сегодня вечером. А всю сумму надо перевести завтра утром.
«И если до послезавтра деньги не будут у нас, то мы направим информацию во все заинтересованные органы».
Молодцы. Они действительно молодцы. Елагина захотела иметь таких нахалов в своей команде.
Пока Евгения была спокойна. Она была уверена в себе. Она выходила и из более сложных положений. И, как правило, всегда без большого убытка. А иногда даже с прибылью.
Ничего. И эту задачку она решит.
Ее размышления прервал телефонный звонок:
— Вы Елагина?
— Да.
— Вы получили сегодня пакет?
— Да.
— Будете записывать номер счета или вы решили воевать?
— Воевать? Что вы! Я дружить с вами хочу.
— Дружить будем после выполнения наших условий.
— А я уверена, что мы начнем дружить значительно раньше. И обе стороны будут довольны таким поворотом событий. Диктуйте номер счета.
После того как были записаны банковские реквизиты, собеседник попросил все повторить и мгновенно повесил трубку. Елагина опять улыбнулась. Нормально ребята работают. Наверняка был звонок из автомата, и они уже в километре от этого места. И отпечатков на трубке нет, и голос изменен. Да, похоже, у них какая-то хитрая накладка на трубку. Голос был очень неестественный.
Молодцы, ребята!
Но, правда, и мы не только лыком шиты. Никуда они не денутся.
Елагина нажала кнопку и обратилась к появившейся через десять секунд секретарше:
— Мариночка, подготовьте и направьте в Будапешт письмо Фомичевой: «Дорогая Зоя Сергеевна! Прошу срочно, не позднее завтрашнего утра, перевести на указанный ниже счет пятьсот тысяч долларов». Возьмите, Марина, номер счета, и сейчас я вам дам подпись.
Елагина выписала из своего еженедельника группу шестизначных цифр, сложила их, перепроверила. И получилась одноразовая подпись: «Елагина, один, три, восемь, шесть, шесть, два, девять, три».
— Все, Марина. Прошу сделать очень срочно. Да, вставьте фразу, что я жду ее отчета завтра до десяти утра по Москве.
Последние слова Елагина произнесла твердым, уверенным голосом. Теперь у нее был план действий. Она знала, что делать. Она никогда не проигрывала.
Олег подошел к новенькой металлической двери офиса и выдал условный звонок — два коротких, два длинных. Это придумал Савенков, считая, что осторожность не помешает.
Дверь открыла улыбающаяся Варвара. Олег первый раз видел ее такую — без косметики, в джинсах и простенькой футболке. Он не мог удержаться от замечания по этому поводу.
— Ты сегодня очаровательна, Варвара. Я тебе точно говорю — всегда так одевайся. Эти твои платья шикарные, помада, прически — все хорошо, все красиво, но холодно. Ты вот вспомни, как я к тебе раньше обращался? На «вы»?
— На «вы».
— А сейчас я автоматически перешел на «ты». А знаешь почему?
— Не знаю я, почему это так.
— Потому что раньше в твоих нарядах и макияжах ты мне казалась более старой, солидной, умудренной.
— А сейчас я тебе кажусь менее старой, несолидной и глупой.
— Не так все, — вдруг опешил Олег. — Я другое имел в виду. Ты сейчас молоденькая. Моложе меня. Симпатичная и свойская. Вот!
— Ладно, ладно. Я понимаю и принимаю твой не совсем уклюжий комплимент. — Варвара неожиданно схватила Олега за руку и потащила на кухню. — Смотри. Почти полный порядок. Лезь на стол, будем шторы вешать.
Работая на шатком кухонном столе, Олег продолжал обиженно ворчать:
— Человек с работы пришел. Не накормит, не напоит, а сразу лезь, вешай. Комплименты ей мои не нравятся. Всем нравятся, а ей не нравятся. «Не совсем уклюжие!» Всем моим девицам они уклюжие, а ей неуклюжие. Ты где слов-то таких набралась, уклюжая ты моя? Все сделал. Порядок?
— Хорошо! Спрыгивай. — Варвара протянула ему руку. — Буду кормить работягу. У меня мясо есть холодное, огурчики, чай отличный.
— А Илью ждать не будем?
— Так он звонил, — вдруг вспомнила Варвара. — Он просил тебе передать, что сегодня не приедет.
— А по делу он сказал что-нибудь? — с азартом воскликнул Олег. — Информацию давай, Варвара. И дословно.
— Он сказал, — Варя села к столу и закрыла глаза, — сказал, что одного нашел. Некто Масловский получил письмо с угрозами и диск. Но этот деятель помогать нам не будет. Он неправильной ориентации.
— Голубой?
— Да. Шантажисты его на этом прихватили, а он не боится и даже доволен. Хотел Илье даже видео показать. Ну, что-то в виде учебного пособия.
— Он дословно так передал?
— Не дословно, но общий смысл точно. Илья, как обычно, сказал, что, когда он служил в Крыму, у него тоже был один знакомый из этой породы, и он их повадки знает. И когда этот Масловский начал вокруг Ильи кругами ходить, как кот вокруг сметаны, пришлось ему убегать.
— С одной стороны, это хорошо, — начал размышлять Крылов. — Значит, Павленко у них не один. Они работают широко, и мы можем найти тех, кто будет нам помогать. И еще хорошо, что не я на этого голубого вышел. Боюсь я их, Варя.
— Так уж и боишься? Не побьют же они тебя, не съедят.
— Да я не так боюсь. Я стесняюсь и брезгую, когда с ними разговариваю. Мне все время кажется, что он смотрит на меня с вожделением. Он хочет меня как женщина, а он не женщина.
— Да, он мужик, но не совсем правильный.
— Дефективный мужик. Вот ты ответь мне, Варвара, его, голубого, в какую баню можно пускать? В мужскую или в женскую? И так плохо, и так нельзя. Они вроде как существа среднего пола.
— Реакционер ты, Крылов. Где твое уважение прав меньшинств? В Европе они в полном почете. Семьи создают.
— Европа нам не указ! И ты не передергивай, Варвара. Демократия не позволяет делать все, что угодно. Вот захочу я воровать, мне что, позволят? Меня посадят, потому что я другим делаю плохо.
— Тебя посадят, Олег, а ты не воруй.
— Правильно! А если я начну в общественном месте высказываться непечатно?
— Тебя на пятнадцать суток посадят.
— Опять правильно! Не смущай слух сограждан. А если он, который голубой, о своем извращении в общественном месте заявит? Или просто будет себя проявлять непристойными жестами и взглядами? Он не меньше, чем от мата, людей смутит.
— То есть ты, Крылов, предлагаешь всех голубых на пятнадцать суток сажать.
— Нет. Не на пятнадцать, а навсегда. Всех их сослать на Сахалин. Им хорошо друг с другом? Вот пусть там и веселятся.
— Не о том ты думаешь, Крылов. Комплексы у тебя на сексуальной почве. Жениться тебе надо. Красивый тридцатилетний парень. У меня к этому времени был солидный семейный стаж.
— Не так ты, Варвара, начала воспитательную беседу. Ты должна была протереть пенсне и сказать: «Вот я в твои годы». И вообще, ты меня накормить обещала. Доставай свое мясо.
— Это не мое. Это Савенков из дома притащил: Огромный кусок самодельной буженины. Я давно знаю: наш Игорь Михайлович гений кулинарного искусства.
Они молча суетились у стола, резали и раскладывали хлеб, свинину, огурцы, заваривали чай. Неожиданно Олег на полном серьезе продолжил разговор:
— Комплексов у меня нет, Варвара, а в остальном ты права. Надо мне жениться. Если бы ты еще сказала, на ком. У меня, знаешь, за последнее время крепких знакомств было больше десятка. И главное, что каждая девица хорошенькая, умненькая. И любил я их всех. Но всех одинаково. С каждой встречался с удовольствием, и с каждой расставался без печали.
— И каждая замуж за тебя хотела?
— Точно, Варвара, каждая. Трое даже сами мне предложение делали. А остальные, ну они через месяц знакомства так начинают мне трепетно в глаза заглядывать. Ждут предложения!
— А ты?
— А я линяю потихоньку. Как подумаю, что с ней надо всю жизнь прожить, так бегу. Самому противно. И их, главное, жалко. До боли жалко!
Олег был непривычно серьезен. Варваре даже показалось, что недавно у него произошел разрыв с очередной потенциальной хорошенькой невестой, и он просто ждет доброго слова, совета, помощи. Она почувствовала, что сейчас самое легкое и самое глупое это перевести разговор в шутливое русло: Олег немедленно поддержит, отойдет от невеселых мыслей, воспрянет, но никогда больше не раскроется.
— И мне жалко, Олег. И тебя жалко, и девиц твоих. И сделать что-то трудно. Каждый сам должен решать.
— Это я понимаю.
— Если хочешь, я тебе дам три совета. Как в сказке: три совета, как жену выбирать. Хочешь?
— Валяй, Варвара, советуй.
— Первым делом постарайся познакомиться с матерью твоей девушки.
— С будущей тещей?
— А потом представь, что точно такой будет твоя жена через двадцать-тридцать лет.
— Это точно. Яблоко от яблони падает очень близко.
— Ну, вот и посмотри, Олег. Обстановку всю в доме почувствуй, взаимоотношения, разговоры, проблемы. И представь, что у тебя все примерно так и будет. Й если тебя это не покоробит, а, наоборот, будет приятно, тепло и уютно, то уже хорошо. Понял?
— Я понятливый. Это хороший совет, Варвара, продолжай дальше.
— Второе. Посмотри, как твоя девушка относится к маленьким детям и к собакам. Хорошая жена должна на ребенка смотреть, как на икону. У Леонардо, помнишь? Мадонна Бенуа или Мадонна Лета.
Варя сделала паузу и с удивлением увидела, что Олег посмотрел на нее виновато и неопределенно пожал плечами. Неужели он не помнит эти картины? Или вообще в первый раз слышит?
— Хорошо. Завтра же я тебе репродукции принесу. А с собаками это самый верный тест. Если увидишь, что твоя девица щенка ногой отпихнула, то беги от нее без оглядки. Собаки, они как дети: доверчивые и беззащитные. Их нельзя обижать.
— Понял, Варвара. Буду руководствоваться.
— И последнее. Самое главное. Не встречай ее по одежке. Не смотри на внешность, цвет волос, длину ног, ширину бровей. Все это можно поправить. Ты смотри в ее глаза. Если тебе захочется в нцх нырнуть.
— Не подойдет, Варвара. Плохой совет. Мне каждый раз хотелось нырнуть. И я нырял и даже плавал. Вот как наплавался! — Олег провел ладонью вдоль горла. — Поплаваю месяц-другой и гребу к берегу. Полотенцем вытерся, одежду под мышку и бежать.
— А знаешь что, Олег, — весело сказала Варя после тягостного молчания, — я тебя через недельку с дочкой моих друзей познакомлю. Девочка — прелесть. Двадцать три года. Скромненькая, умненькая, симпатичная. Семья просто отличная. И девочка чем-то на меня похожа…
— Если она на тебя похожа, то я согласен. А собак она любит?
— Очень любит!
— Решено, женюсь!
— Успокойтесь, Раиса Павловна, я вас прошу. Я не выношу женских слез.
Панин говорил торопливо, вкрадчиво и искренне. Он действительно робел, терялся при виде плачущей женщины.
— Я вас очень прошу. У нас деловой разговор. А так у нас ничего не получится. Успокоились?
— Да.
— Вы ведь офицер, Раиса Павловна. Вы уже полгода как лейтенант. Вы должны все понимать. Есть у нас дисциплина, порядок, субординация. Вы это понимаете?
— Понимаю.
— Ну вот и отлично.
Голос Панина начал приобретать уверенность, не теряя при этом доброжелательности. Он взял правильный тон: старый опытный генерал журил нерадивого солдата, стараясь помочь ему, наставить на путь истинный.
— Вот и ладненько. Вы офицер, и знаете много больше, чем солдат. А я полковник, и знаю много больше, чем вы. А надо мной есть генерал. И я в их дела не лезу. Каждый стоит на своей ступеньке. Согласны?
— Согласна, товарищ полковник.
— Ну вот и хорошо. А вы недавно ошиблись, обманулись. Вы осознаете, что обманулись?
— Осознаю.
— Это хорошо, что осознаете. Но сделали вы это обдуманно. Сначала вы уничтожили часть важной информации, а затем вступили в контакт с нашим противником. Да, с противником, с врагом России. И не важно, где он сидит, в МВД или в прокуратуре. Хоть где угодно. Да в этих конторах каждый второй с мафией связан. А вы купились на их приманку.
Панин встал с табуретки и несколько раз прошел из угла в угол небольшой, довольно мрачной, полуподвальной комнаты.
Да, ловко здесь все. строили. Практически это тюремная камера: кровать, табуретка, столик, ведро в углу. Под потолком маленькое зарешеченное окно, затененное кустами и травой. Даже если разбить стекло, то никто никаких криков не услышит. Кругом густые посадки, высокий забор, а до ближайшей дачи сто мет-ров.
— Так вот, Раиса Павловна, мы хотим, и мы должны вам помочь. Нам очень неприятно беседовать с вами здесь. Но мы вынуждены вас на некоторое время изолировать. Враги могут найти вас и убить. Вы ведь из кабинета им звонили?
— Нет-нет! Я же понимаю. Я из автомата звонила. Но он около моего дома.
— Вот вы и сами все поняли. Около дома они вас уже и ждут. А второй раз откуда вы звонили?
— Тоже из автомата, но из центра города.
— А третий?
— Я только два раза звонила.
— Знаю. Это я так спросил — для проверки вашей искренности. Мы многое знаем, но нам надо все. Вы им говорили что-нибудь о себе, о работе, о нас?
— Нет, конечно. Я сказала, что не верю им. А они меня убеждали, что я работаю в нехорошей организации, которая подслушивает разговоры и шантажирует людей.
— И вы поверили? Как вы могли? Вы, офицер нашей госбезопасности. Нет, я не понимаю, не понимаю!
— Я им не поверила. Поэтому и попросила того парня ответить мне по телефону «ноль-два».
— Значит, все-таки поверили? А если бы он ответил по этому «ноль-два», что бы вы сделали?
— Не знаю.
— Вы бы всех нас выдали. Вернее, предали. Вы бы Родину предали! Вовремя мы вас остановили. Но будем помогать вам встать на правильный путь. Вот бумага, пишите. А мы проверять будем каждое слово. Досконально будем проверять.
Возвращаясь в Москву, Панин прокручивал детали разговора с этой женщиной. Опасности здесь явно не было. Она говорит правду.
Но как удачно они успели! В последний момент, но успели.
Панин вспомнил свою поездку в Бельгию. Он привез два чемодана техники. Ехал с тургруппой поездом, чтобы упростить таможенный контроль.
Как издевалась тогда над ним Елизавета. Она иронизировала и высмеивала мужа. А он привез зонтик за полторы тысячи евро. Это усиленный, направленный микрофон. И вот теперь этот зонтик их всех спас.
И еще не вечер! С этой штуковиной надо работать. Надо только знать, когда и на кого ее направлять.
Главный вопрос — что делать с Галаевой, с этой сорокапятилетней глупой «лейтенантшей».
Выпускать ее до завершения всего дела и до выезда за бугор нельзя. Это очевидно!
А после выезда? Тоже нельзя.
С остальными просто: сочинить приказ об увольнении, выдать всем выходное пособие, взять подписку о неразглашении — и порядок.
А эта особа опасна. Она уже все поняла! А после подвала Галаева уже ничему не поверит.
Что с ней делать? Запугать? Купить? Соблазнить?
Все это очень опасно и без гарантий.
Гарантия только в одном. Слесарь за десять тысяч баксов сделает все аккуратно. Где-нибудь в тихом лесу зароет на дне оврага и дерном прикроет.
Она баба одинокая, и искать ее никто не будет.
Телефониста Панин не знал. Он слышал рассказы Лобачева, но этот Гена был для него фоном, деталью, инструментом. Как зонтик, автомобиль, офис, магнитофон. Некий неодушевленный элемент плана действий. В нужный момент офис надо закрыть, жучки снять, телефониста убрать. Все понятно. Тут все без эмоций. Но тут все сложнее в смысле совести.
А с этой женщиной совсем другое дело!
Эта Раиса смотрела ему в глаза, она плакала, она покорно соглашалась.
Нет, он не сможет дать команду убить.
Лучше запугать! Сильно и страшно запугать. И подписку взять. Вернее, две-три расписки с разными деталями. Я, такая-то, получила деньги за работу по шантажу и вымогательству. Все осознаю и готова работать дальше.
Она напишет. Жить захочет, так напишет. И этих бумаг будет бояться. И поэтому молчать будет.
Панин успокоился и даже повеселел. Он въехал в Москву, насвистывая бравурную мелодию. Он знал, что в офисе его должны ожидать новости. Он даже не сомневался, что это должны быть приятные новости.
Здорово придумал Лобачев с этим «самодуром». Сразу всех одним махом. Панин никогда не был на рыбалке, но сейчас его охватил именно рыбацкий азарт. Они долго и тщательно готовились, монтировали снасти, искали наживку, и вот-вот над поверхностью воды должен появиться улов. Ну не шесть, не пять рыбин, но уж три-четыре должно быть.
А если ни одной?
Настроение Панина резко сменилось от бурной радости до ожидания возможного срыва и провала.
Сегодня утром истекло время ультиматума. До этого часа все объекты должны были переслать деньги в Будапешт.
По сводкам, за вчерашний день настораживающих моментов не было. Правда, днем и вечером последовательно вырубились жучки у трех объектов. Сначала у Елагиной, затем у Айрапетова и Акмеева.
Это нормально. Они не могли не понять, как были получены сведения об их грехах.
Панин буквально влетел в офис. Лобачев что-то озабоченно обсуждал с Елизаветой.
— Как результат, Федор? Я места себе не нахожу. Говори скорее.
— Частичный успех.
— Быстрее говори. Кто и сколько перевел?
— Дроздов и Масловский пока молчат. Дроздов, тот просто распустил всех сотрудников на недельные каникулы.
— Дальше!
— Айрапетов и Акмеев перевели суммы в полном объеме. Наш Иштван уже работает по дальнейшему переводу денег и закрытию счетов. Сумма составляет…
— Да я помню все! Как Елагина?
— Вот здесь основной вопрос. Она, понимаешь, и перевела, но не все. Пятьсот тысяч перевела.
— Но с нее три миллиона. Она нам еще два с половиной должна. Она это понимает? Ты ей звонил?
— Звонил. Вот слушай, что она вещает. Я, говорит, знаю, что вы честно заработали. И сумму правильно определили. Но если все вам отдать, то вы через месяц добавки запросите. Даю вам часть, а через некоторое время дам еще. А мне, говорит, вы ничего не сделаете. Я для вас курица, несущая золотые яйца. Ты, Володя, можешь ей в логике отказать?
— Да какая логика! Пусть отдает все, и немедленно. Иначе я'ее с дерьмом смешаю.
— И больше от нее ни цента не получишь…
— Да не нужны мне ее деньги поганые! — Панин даже сам удивился столь абсурдному заявлению и натянуто улыбнулся.
— Вот именно, — продолжал Лобачев, — не нужны нам ее евро. Мы эти деньги так берем, из сострадания. Но не это главное. Она, ты слушай внимательно, предлагает встретиться. Ей нужны специалисты такого уровня для конкретной работы. И взаимная работа может ускорить решение наших финансовых вопросов.
— Ну а ты?
— Сказал, что мы подумаем, и повесил трубку. Дольше я не мог. И так время перебрал. Могли засечь.
Все три компаньона замолчали, напряженно разглядывая стены, пол и крышку стола.
Первым не выдержал Панин:
— Скажи, Федор, чего она от нас хочет?
— Правильно понимаешь. Еще вчера мы от нее чего-то хотели, а сегодня она от нас. Елагина инициативу перехватила.
— Но она за эту инициативу пятьсот тысяч долларов заплатила, — заметила Елизавета.
— Правильно! — Лобачев встал, отошел к окну, резко повернулся и начал говорить четко, методично, как профессор на кафедре: — А нам-то что делать? Рассмотрим варианты. Первое: все бросаем и перебираемся в будапештские квартиры. Денег у нас меньше, чем хотелось бы, но больше, чем могло бы быть. На одни проценты можно сносно жить. И новую фирму раскрутить хватит. Второе: встречаться с Елагиной и работать с ней.
— А риск какой? — осторожно вставил Панин. — Ее ребята тут же нас скрутят.
— Риск минимальный. Она понимает, что на встречу прибудет кто-то один. И если с ним что-нибудь случится, то другие моментально сделают вброс информации в прессу и в прокуратуру. И тогда она теряет все. Нет, — решительно подвел итог Лобачев, — риск минимальный. Ее действия достаточно логичны. И рискует только тот, кто пойдет на встречу. А пойду на встречу я.
Панин быстро понял ситуацию, и она ему понравилась. В случае провала он с Елизаветой успевает выехать и раствориться там. Да еще получить долю Лобачева. А в случае успеха денег может быть больше. А это хорошо.
В любом раскладе — он в выигрыше. Панин любил так играть. Он быстро начал планировать дальнейшие действия:
— Значит, мы договорились. Все, начинаем подготовку к выезду. Елизавета, за тобой билеты и работа с личным составом. Приказы, выходные пособия, подписки, готовлю эвакуацию офиса, уничтожаю технику, документы, подбираю чемодан с компроматом по всем шести объектам. А ты, Федор, готовься к встрече с Елагиной.
— Тебе еще нужны доверенности, — заметила Елизавета. — Доверенности на продажу дачи, этих квартир, машин. Тут тысяч на двести.
— Эх, Елизавета! Дай бог, тысяч сто пятьдесят снять. Доверенности на Караваева оформляю. Правильно, Федор?
— Да. Я скажу Караваеву, пусть сто тысяч распределит своим ребятам, себе и Слесарю, а тысяч пятьдесят пусть здесь для нас оставит.
— Нет, не оставит, — искренне возмутился Панин, — а пусть перешлет срочно. Оставит? Оптимист ты, Федор. Найдешь ты потом эту заначку. Да, и пусть этот Караваев с Галаевой разберется. Ему дачу продавать, а в подвале баба сидит. Пусть он деньги ей даст, пусть возьмет расписки, пусть запугает ее до смерти.
— Зря ты, Володя. Надо действовать решительно и энергично.
— Да, правильно. В подписке будет категорическое запрещение любых действий. Никуда она не денется. Будет молчать.
— Тебе виднее. Два дня нам хватит? Завтра вечером я звоню нашей мудрой Елагиной.
Елагина доверяла своей интуиции. Этому ее научила жизнь. Ей много раз приходилось принимать ответственные решения. Она слушала советы друзей, обдумывала, анализировала, составляла план, но в последний момент действовала часто в совершенно противоположном направлении, подчиняясь какому-то внутреннему голосу.
Она любила повторять: «Я делаю, как Бог на душу положит». Этим богом была для нее интуиция.
И сейчас Елагина была уверена, что действует правильно.
Ей надо встретиться с этими ребятами, охладить их пыл, их агрессивность и использовать их техническую и профессиональную подготовку в своих интересах.
Она заплатит им то, что они честно заработали, но при этом получит еще больше. У нее уже были готовы два-три задания для этих ребят.
Две-три очень важные персоны должны оказаться в ее власти.
И не деньги ей нужны от них. С деньгами люди расстаются очень болезненно. Ей нужна будет их поддержка, страховка, информация. Нужны будут их подписи, вывод на интересующих ее людей, рекомендации.
А она будет этих людей держать на коротком поводке, имея такие же материалы, как Николай Николаевич против нее.
Николай Николаевич? Имя, конечно, не настоящее. Но какая ей разница.
Он появится через пятнадцать минут.
Елагина окинула взглядом зал индийского ресторана. Пустой зал, полумрак, окна зашторены.
Интересно, почему он назначил встречу здесь? В центре Москвы, на Тверской.
Пустой зал — это плюс. Все люди на виду. Очевидно, через кухню есть выход во двор и там припаркована его машина. Его сообщники контролируют входы и готовы при опасности дать сигнал. А может быть, кто-то из этих смуглых официантов-индусов его сообщник.
Она чувствовала, что сам Николай Николаевич где-то рядом, готовится, оценивает обстановку, ждет ровно двенадцати часов.
Она взглянула на часы. Ровно полдень.
В этот момент в дверях появился немолодой высокий человек. Одет он был не ярко: белая рубашка, синий галстук, серая куртка. При взгляде на лицо в первую очередь запоминались пышные рыжеватые усы и большая родинка на левой щеке. Глаза закрывали большие затемненные очки.
«Это грим» — подсказала Елагиной интуиция, и она была опять права.
«Немного примитивно, но в необходимых случаях действует безотказно. Ребята хорошо готовятся», — отметила с удовлетворением Елагина.
Мужчина быстро оглядел зал и направился к единственному занятому столику. Он смотрел спокойно, приветливо, без тени волнения.
— Добрый день, Евгения Евгеньевна! Я — Николай Николаевич.
— Здравствуйте! Я вижу, что мы практически ровесники. Я предлагаю сразу, без брудершафтов переходить на «ты» и по имени.
— Согласен, Евгения. Тем более что твое имя-отчество, как бы это сказать точнее? Труднопроизносимо.
— Ты прав, Николай. Родители не подумали об этом. Впрочем, даже не родители, а дедушка с бабушкой — отчество Евгеньевна с любым именем труднопроизносимо. Ну вот, у нас началась светская беседа. — Елагина произнесла это спокойно, с легкой усмешкой. — Твое слово, Николай.
— Говорю свое слово. — Лобачев с удовольствием поддержал этот шутливый тон. — Что будем есть-пить?
— Да я не очень голодна.
— Нет, Евгения. Мы в индийском ресторане. Надо что-то принять для общего антуража. Правда, у них тут есть почти нечего. Один аромат. Ни тебе свиной отбивной, ни шашлыка. Если здесь взять баранину, то надо будет долго откапывать два кусочка в соусе, зелени и сухариках. Но зато это экзотика. Индия — страна чудес.
Он стремительно встал, сам направился к официанту и через минуту вернулся.
— Порядок, Женя. Теперь давай о делах.
— Давай о делах, Коля. Вы обсудили мои предложения?
— Предложение было в общих чертах, поэтому передаю наше согласие тоже в общих чертах. Нужны подробности: характер ра-боты, порядок выплат твоего долга и дополнительное вознаграждение.
— Все логично. Есть несколько человек, которые меня очень интересуют. Но начнем с одного. Это мой знакомый и достаточно близкий приятель.
— Интимная связь?
— Да. Но помогать он мне не будет. Он очень идейный. Он неподкупный член правящей партии.
— А такое бывает?
— Редко, но бывает. Мой друг демократ еще самой первой волны. И вдруг он получил очень значительный пост.
— Кто это? — оживился Лобачев.
— Пока не будем о деталях. Так вот, мне необходимо его повязать, заставить работать на себя. Не думаю, что он безгрешен. Достаньте на него что-нибудь яркое. Состряпайте что-то бесспорно порочащее его. Возможно даже уголовного характера.
— Евгения, я подтверждаю принципиальное согласие. Давай обговорим порядок оплаты.
— После получения веских материалов я перевожу треть от ранее заявленной вами суммы.
— Лимон?
— Лимон!
— А когда остальное?
— Остальное будет зависеть от того, как пойдут мои дела. Вам очень невыгодно их тормозить.
— Мы это понимаем.
— Но вам, Николай, будет очень выгодно со мной работать. Я ведь сказала, что меня интересуют несколько человек.
— Согласен. Договор писать будем?
— Что?
— Это шутка, Женя. Давай детали обговорим. Кто твой знакомый?
— Должность у него очень высокая. — Елагина вытащила блокнот, написала несколько слов, вырвала лист — передала его Лобачеву. — Очень высокая должность.
— Кто? Корноухов? — Лобачев прочитал и, как бы испугавшись, смял листок с записью.
— Да, это Борис Петрович.
— Заместитель генерального?
— Да, это зам генерального прокурора. Но зачем так кричать? Я рассчитывала, что у тебя крепкие нервы.
— Нервы крепкие. Я просто подумал, что в его кабинете будет сложно поставить жучки.
Еще три дня назад здесь кипела жизнь, шла будничная кропотливая работа по «обеспечению государственной безопасности».
Как быстро все меняется!
Не зря Панин назвал эту фирму «Янус». Любое имя имеет свой мистический смысл. Теперь вот этот гнусный двуликий греческий бог повернул к ним не самую улыбчивую свою физиономию.
Офис «Януса» представлял достаточно жалкое зрелище. Эвакуация была завершена. Техника вывезена и складирована на даче старого друга Панина. Второстепенные документы «уничтожены путем сожжения» на той же даче. Сейфы, шкафы и столы во всех комнатах были открыты и пусты.
Наиболее важные документы: первые экземпляры досье на «великолепную шестерку» бизнесменов, кассеты с разговорами подопечных и пикантными видеозаписями по Пауку, весь этот золотой фонд «Януса» был упакован в небольшой синий чемоданчик, который стоял посреди кабинета.
Панин нервно ходил из угла в угол, постоянно натыкаясь на этот чемодан. Он говорил быстро, взволнованно, срываясь на истерику:
— Да она совсем дура! Никаких я с Елагиной дел иметь не буду. Куда она нас посылает? Это как в сказке. Мы должны сами пойти к Кощею и добыть на него компромат. Как там у него, смерть на конце иглы.
— Не волнуйся так, Володя. Мы ничего пока не решили.
— И не решим. Слишком это сложно. Игла спрятана в яйце, которое в утке, а та в щуке, и все это на дубе. Это мы будем дубы, если согласимся. Мы — как Иванушки-дурачки, а Елагина — как царь Горох. Что она предлагает? Пойди туда не знаю куда.
— Ты успокойся, Володя. Ничего страшного не произошло. Мы люди свободные. Не захотели, так отказались. Будем из нее потихонечку тянуть ее должок. Вытащим что-нибудь, пока она на взлете, пока сама вот так не сбежала!
— «Что-нибудь» мне не подходит, уважаемый господин Лобачев. Мне надо все и сразу!
— Предлагай свой вариант достижения этой светлой цели. Вот Елагина предложила три варианта. Первый: любые наши действия против нее, и мы ничего не получаем. Второй: мы отказываемся с ней работать и получаем деньги понемногу и долго. И последний вариант: мы помогаем ей с этим Корноуховым — и берем сразу миллион. А потом даже больше, чем планировали. Выбирай. Или предлагай другой вариант.
— Я все понимаю, Федя. Но ты же не полезешь в прокуратуру со своими игрушками, с жучками и прочим?
— Не полезу. Сложно это, и нет смысла. В таком высоком кабинете детали не обсуждают. Наверняка есть у Корноухова какой-нибудь клерк, который за него берет взятки и весь риск.
— А может быть, он вообще чист! — вставила Елизавета.
— Вот это вряд ли. — Лобачев даже засмеялся. — Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Он что, ангел? Нет! Они приходят к власти жадные. А там деньги сами в руки идут.
— Он, конечно, не ангел, — попыталась настоять на своем Елизавета, — но, может быть, просто честный человек.
— Правильно, — с неожиданным азартом крикнул Лобачев. — Он честно зарабатывает. Он звонит какому-нибудь Сидорову и просит: помоги Иванову, мой старый знакомый хочет завод приватизировать. А через месяц этот Сидоров звонит: ты не сажай Петрова, хороший человек, но ошибся немного. И все честно. За старого друга замолвили словечко. И все! А конкретные переговоры о суммах проводил его помощник. И он денежки на секретный счет пересылал.
Панин, уже давно успокоившись, подсел к столу и внимательно слушал последние рассуждения Лобачева:
— Я тебя, Федор, не понимаю. Ты сам говоришь, что браться за это бесполезно, сложно и опасно. Но ты и отказываться от ее предложения не собираешься.
— Не собираюсь.
— Тогда я тебя не понял, Федор. — Панин растерялся, пытаясь разгадать логику Лобачевского плана.
— Ребята, Елагина ведь не сказала, что надо что-то слушать. Ей просто надо крепко повязать этого человека. Так?
— Так! — в один голос ответили Панины.
— Она с этим Корноуховым знакома уже год. Встречи редкие и, как мне сказала Елагина, обычно «носят интимный характер». Но на постельных делах его не взять. Парткомов нет, а жена его скромная и послушная.
— Не такая, как у Павленко?
— Совсем другая. Эта поплачет вечерок и простит мужа. А сам прокурор с Елагиной держит дистанцию. Только интим, и никаких дел.
— Так какие предложения? — У Панина начало нарастать нетерпение и даже появился азарт.
— Есть предложение, ребята! Они договорились встретиться в очередной раз в воскресенье, на даче у Елагиной. Сегодня у нас уже пятница?
— Да, Федор.
— Володя, ты можешь пару комплектов полицейской формы достать?
— Могу. Через Вадима. Но какую и зачем?
— Значит, так, мне мундир майора, а Караваеву хватит сержанта. Я думаю, ему сорок восьмой размер, третий рост. Форма нужна завтра.
— Сделаю. Но зачем?
— И достань побольше ментовских бумаг — протоколы допросов, бланки для отпечатков пальцев и другие подобные бланки. Майорское удостоверение у меня есть.
— Вы, Федор, вдвоем будете работать?
— Нет, нам нужна помощь. А скажи мне, Елизавета, ты когда-нибудь в самодеятельности участвовала?
— Да. И в школе, и в институте. Мы даже однажды отрывок из «Отелло» ставили.
— И ты была Дездемона?
— Да.
— И этот гадкий негр тебя душил?
— Душил.
— Отлично! Предлагаю тебе прощальный бенефис. Чудная роль. Смесь строптивой Катарины и робкой Дездемоны. Текст мой, режиссура моя, доходы общие.
— Но мне непонятно.
— Никакие возражения не принимаются!
Илья завершал третий день обхода бывших клиентов телефониста. Это были возможные объекты шантажа.
Из пятнадцати фирм осталась одна строительная фирма «Фасад». Директор некто Иван Дроздов.
Это была последняя надежда.
За дверью было тихо. Илья нажал кнопку звонка третий раз и держал ее около минуты. Он уже собирался уходить, когда дверь открыл пожилой, сухощавый человек с удивительно печальным, усталым взглядом.
— Добрый день! Мне нужен господин Дроздов.
— Это я. А вы с кирпичного?
— Нет, Иван Васильевич, я не с кирпичного. Но у меня очень важное и очень срочное дело. Вы уходите?
— Да, я собирался уехать. Всех сотрудников распустил на неделю в отпуск. Я к метро пойду. Давайте на бульваре поговорим.
Они шли молча. Илья чувствовал в настроении Дроздова, в его облике какую-то обреченность.
У него не было стандартной маски предпринимателя, которая говорила: «Дела идут хорошо, я верю в успех, вы можете мне доверять». Может быть, просто дела у него не заладились, или здоровье, или еще что-нибудь.
Они выбрали скамейку в тихой части бульвара. Дроздов вытащил пачку «Явы» и жестом предложил Илье.
— Нетипичный я капиталист. Не могу я эти американские вонючки курить. Есть у меня пара пачек в конторе. Для переговоров держу.
— В конторе?
— Это вы правильно заметили. Теперь надо говорить — в офисе. У меня старая закалка, и она сейчас очень мешает. Так что за дело у вас?
— Я, Иван Васильевич, сыщик. Частный сыщик. Я знаю, что вам в последнее время угрожали, шантажировали.
— Знаете? А откуда вы это знаете?
— Такая работа! Не одного вас эти ребята терзают. А я стараюсь всем помочь.
— Трудно мне помочь.
— Ну, зачем так мрачно, Иван Васильевич. Не на убийстве же они вас поймали, и не на грабеже, я думаю. Не очень вы на бандита похожи.
— Это верно. Я больше на пенсионера похож. На старого русского! Я и сейчас с вами разговариваю и понимаю, что не то я делаю. Пришел какой-то незнакомец, и я ему душу изливаю.
— Меня Ильей зовут, Илья Ермолов.
— Ермолов. Генерал был такой?
— Да нет, я не дотянул. Но совсем еще недавно полковником был. Я пограничник.
— Слушай, брат. Я ведь тоже пограничником был. Правда, уже лет сорок назад. Здорово! Мы, пограничники, особая каста. Мы и тогда на обычных армейских свысока смотрели. У нас фуражки, а у них пилотки, у нас сапоги яловые, а у них кирза. Мы всех остальных «шурупами» звали.
— Знаю. Мы тоже. Это еще с довоенных времен. Пограничникам первым сапоги выдали, а остальные все в ботинках с обмотками. Ну, у них как бы резьба на ногах — вот и «шурупы».
Ермолов не форсировал события. Он видел, что Дроздов оттаял, плечи расправились, в глазах появились искорки.
Как мало надо человеку. Даже не сослуживца встретил, а так — из одного рода войск. И уже приятели. Вспомнил молодость, и ушли на второй план все сложности, все эти вымогатели, шантажисты.
— Иван Васильевич, а что если нам перекусить где-нибудь? И по сто пятьдесят. За двадцать восьмое мая. Идет?
— Да, за двадцать восьмое можно. Я каждый год его отмечаю. Наш день! Идем, брат, на Тургеневскую. Я там подходящий подвальчик знаю.
Заведение было оформлено в русском купеческом стиле: дубовая мебель без скатертей, керамическая посуда, самовары, искусственные фикусы в кадках и полумрак.
Дроздова здесь знали. Он только бросил кому-то на ходу: «Привет. Как всегда. На двоих» — и через три минуты стол был накрыт.
«Как всегда» оказалось приятным набором — бутылкой ледяной водки, маринованными грибами, селедкой, холодной свининой с чесноком и двумя горшками с дымящимся мясом.
После сумбурных воспоминаний о ловле нарушителей и третьего тоста за пограничное братство Дроздов сам и достаточно неожиданно перешел к делу:
— Так вот, брат Илья, они меня на взятке зацепили. Развернуться я хотел. И выгодный контракт появился. Шестиэтажное здание подлежало реконструкции. В центре, в тихом переулке, без отселения. Очень было бы выгодно. Но у чиновников свои планы, сроки, конкурс.
— Да, я слышал. Там у них только свои побеждают.
— Вот именно. Но мне один опытный друг все пояснил и свел с нужным человеком из местного руководства, из префектуры. Три раза мы с ним встречались, и через месяц я передал ему сумму, а он мне контракт.
— Где вы встречались?
— В моем кабинете, Илья. Так вот все, что мы там говорили, все у них записано. Кассету, гады, прислали. Четко слышно, каждое слово. Я эти микрофоны даже искать не стал. Распустил всех в отпуск, и вот гуляю с тобой.
— Много требуют?
— Не много и не мало. Все, что у меня есть.
Савенков начал подведение итогов очередного совещания «Совы» своей любимой фразой:
— Я полагаю, что ситуация значительно хуже, чем хотелось бы, но много лучше, чем могла бы быть.
Мы получили подтверждение, что наш клиент не одинок. Они слушали Дроздова и Масловского. Это подтверждено. И, вероятно, Айрапетова и Акмеева. Может, и еще кого-нибудь. Дроздов готов помогать в полном объеме и сидит у себя, ждет звонка.
У Павленко мы вчера капкан поставили; при открытом микрофоне он меня убеждал, что готов к очередному скандалу с женой, мол, не в первый раз. Крик, шум, дюжина разбитых тарелок, покаяние, обещания, заверения, и через три часа они мирятся. Я же ему доказывал, что спокойствие дороже, что заплатить сотню тысяч баксов за мир в семье стоит. Пусть только гарантии дадут при личной встрече. Жаль, что это очень похоже на дроздовский вариант. Упорно выводим их на личную встречу.
Савенков заметил, что ребята сидят понурые, мрачные. Действительно, если шантажисты не зацепятся в этих двух капканах, то впереди тупик. Эти ребята могли и технику везде снять, и уже уехать.
Однако надо поднимать настроение команде:
— Что-то вы, хлопцы, приуныли. Тупика пока еще нет. Рогов работает по венгерским счетам. И еще Актер у нас есть. Он тихо сидит, Илья?
— Вчера я с ним разговаривал. Сидит тихо. Нового ничего не вспомнил.
— Растормошить его надо. Ты, Илья, его пугаешь, замыкается он. Пусть Варвара с ним поработает. Спокойно, подробно каждую встречу с телефонистом. Он, я понял, женскую ласку любит. Так ты его, Варя, очаруй, заворожи, размагнить. Договорились?
Варя уже два часа общалась с артистом Аркадием Липкиным.
Она быстро нашла нужный тон, робко расспрашивала его о ролях, о театральных интригах, о знакомых знаменитостях.
Аркадий был на два-три года младше Варвары. Они шутили, вспоминали свои студенческие годы, но периодически возвращались к основной теме.
— Вы же артист, Аркадий. Вы должны запоминать образы, тексты. Вот как Гена описывал этого Николая Николаевича?
— Да самыми общими словами. Хорошие, говорил, мужики. Денежные, не жадные.
— Вот видите. Мужики. Значит, он минимум о двух говорил.
— Да, но второго он по имени не называл. Он говорил просто: «шеф». Николай у них не главный.
— А что Геннадий о шефе говорил? Вспомните, Аркаша, порадуйте меня.
— Я сам себя порадовать хочу. Вспомнил! Он говорил, что шеф барин, что он ходит в халате и что пианино у него дома. Нет, не дома, а на даче. Гена еще сказал, что «шеф» целый день фуги наигрывал. Я уж не знаю, какие фуги. Гена в музыке не был силен, но видно, что шеф с ним не общался, вроде как брезговал. Поесть ему на кухне накрыли, а сами и не вышли.
— «Сами» — это кто? Он и Николай?
— Да нет! Николая там не было. Шеф и его жена. Гена говорил, что она красивая, но чопорная. Точно, Варя, я образы начал вспоминать и текст. Он так и сказал: чопорная она. Я, говорит, себя холопом почувствовал. Очень он на такое обращение обиделся. Мы по второму стакану налили, а он говорит: «Давай выпьем. Мне обиду залить надо».
— А что он делал на даче?
— Да телефон шефу подвели, и Гена ему проводку по всему дому делал. Сложно, говорил, было. Старый кирпичный дом.
— Главное для нас, Аркадий, где этот дом?
— Не говорил он. Точно — не говорил. Но где-то рядом с Москвой. Он еще обиделся, что не смогли его машиной доставить. Двадцать минут от кольца. Я, говорил, с инструментом на электричке таскался.
— А электричка с какого вокзала?
— Вокзал не называл. Сказал только: хорошо хоть на метро по прямой.
— С «Тургеневской» — нет вокзалов. С «Чистых прудов» — три вокзала.
— Там еще рядом на Каланчевской есть сквозные электрички.
Они проговорили еще час, но больше никаких серьезных деталей Аркадий не вспомнил. Вернее, не сказал Варваре.
После ее ухода он бросился искать карту области. Геннадий назвал ему этот дачный поселок.
Назвал! Но в голове осталось только то, что он связан с простым женским именем. Таня, Маня, Зина или Тома.
Пока он разговаривал с Варей, он перебрал десятки названий: Варварьино, Настасьино, Томилино, Светино, Зинино. Все не то. Не складывалось.
Через десять минут ползания по карте все вспомнилось. Шеф жил в Валентиновке.
Липкин сейчас подумал, что это может быть и мужское имя. Но, черт с ним. Запомнилось так, и это правильно. Это точно Валентиновка.
Вторая важная примета — это петух на крыше дома «шефа». Покойный Гена его так ярко описывал. Смеялся, кукарекал и даже руки, как крылья, поднимал.
Метровый металлический петух, и он вращается, как флюгер.
Актер понял, что надо принимать решение. Можно завтра связаться с Варварой, передать ей, что он ночь не спал и вдруг вспомнил. И что дальше? Ну, получишь ты искреннее «спасибо, Аркаша». И потом долго жди финала. А финал, в таком раскладе, может быть не в его пользу. Судья, конечно, отметит, что он помог следствию, дал правдивые показания. Могут отпустить, а могут и посадить.
Нет, надо работать самому. Дом «шефа» он за час найдет! Чего его искать? В этой Валентиновке стоит не больше тысячи домов. Ходи и смотри, где петух на крыше. День работы. А то и сразу можно найти.
Если «шеф» будет один и без охраны, то его можно быстренько схватить, скрутить и связать. Потом его стоит упаковать в его же пианино, а затем сдать тепленьким. Под фуги Баха!
Вот тут уже получится не просто «помог следствию», а «лично разоблачил и осуществил захват опасного преступника».
Минут десять Липкин дозванивался до Ярославского вокзала:
— Скажите, когда первая электричка до Валентиновки?
Простая черная «Волга» мчала Бориса Петровича по ночной Москве к его новому дому на Крылатских холмах.
Новая квартира, новая мебель, новая работа, новые связи. «Калейдоскоп» — это слово в последнее время часто возникало в его сознании. Особенно когда отступали заботы, когда лень было думать о чем-то серьезном.
Калейдоскоп жизни есть у всех. Но у большинства людей картинки меняются медленно и бывают не такими яркими. В общую серенькую картинку изредка добавляется чуть-чуть розового, зеленого, голубого. И так до последнего поворота, когда все станет черным. Навсегда!
Калейдоскоп Бориса Корноухова начал бешено вращаться несколько лет назад.
Все очень просто. Надо только в нужный момент оказаться в нужном месте. И это место не просто «в правящей партии», а рядом с ее первыми руководителями.
Корноухов блестяще провел эти месяцы предвыборной борьбы. А в конце были дни победы и ликования. Он лично писал статьи, звонил в регионы, искал пути финансирования, организовывал рекламные блоки. За эти дни он успел попасть в обойму. Он стал своим человеком в команде хозяев России. Десятки новых знакомств в эти несколько месяцев преобразили его жизнь. Это время стало паролем и визитной карточкой. С кем ты был — с нами или с ними? Далее следовал новый поворот калейдоскопа, новая картинка.
Борис Петрович вдруг вспомнил другую детскую игру: на большом листе сотня кружочков, тебе выпадает какое-нибудь число, и ты передвигаешь свою фишку вперед, стремясь к последнему, победному, кружочку. Но по дороге некоторые кружочки штрафные — они возвращают тебя назад, а некоторые призовые — и ты перескакиваешь вперед на десятки ступенек. Для Корноухова за последние годы было несколько «призовых кружочков».
И вот очередной взлет — он заместитель генерального прокурора.
Десять лет работы рядовым следователем, еще пять лет юрист в министерстве; вдруг три резких прыжка — и Корноухов почти на вершине.
Борис Петрович взглянул на дорогу. Скоро приедем. Через пять минут его встретит жена, его верная, милая Ольга. Она будет долго и весело рассказывать о множестве малоинтересных для Бориса Петровича новостей. О покупках, соседях, об утренней смешной передаче, о болезнях родственников.
Так будет обязательно, потому что так было уже двадцать лет. И никогда за эти годы он не пожалел о своем юношеском выборе. Он умел сочетать любовь и нежность к жене с постоянными увлечениями и даже изменами.
Впрочем, Борис Петрович так свои похождения не называл. Он считал, что изменить — это значит пожелать себе в жены другую женщину. Но у него даже мысли такой ни разу не мелькнуло за двадцать лет.
Его Ольга — это надежный, уютный дом, это дети, это общие воспоминания, общие знакомые, спокойная старость, наконец.
Жена — это, конечно, нечто святое, но она не единственная женщина на свете. Могут быть женщины для светских бесед, для отдыха и для других удовольствий.
Корноухов вдруг вспомнил, что завтра он отдыхает на даче у Елагиной. Завтра в пять вечера.
Конечно, с этим надо заканчивать. Елагина стала очень известной дамой и поэтому очень опасной фигурой.
Ее фирма скоро непременно лопнет. Пока она только собирает с народа деньги и тратит их. Тратит на себя, на рекламу, на фирму. Но скоро надо будет отдавать, и с процентами. А где их взять?
Есть такой «закон сохранения денег в природе»: если у кого-то деньги появляются, значит, у кого-то другого они исчезают.
Корноухов сам сформулировал этот закон, чем был несказанно горд. И при любом удобном случае он вставлял эту фразу.
Да, с Елагиной надо кончать…
Борис Петрович понимал, что он слишком быстро и слишком высоко взлетел. Падать теперь будет очень больно. Правда, людей его уровня не наказывают. Но если фирма Елагиной громко лопнет, то при его положении даже такая, неделовая, связь с ней может очень дорого стоить.
Жаль, но завтра с Елагиной у него последняя встреча. Прощальная гастроль.
Жалко, она удивительно знойная женщина. Куда там молодым. Молодые девки, они работяги. Они делают все четко, активно, но без души.
С молодыми скучно!
А здесь — напор, страсть, вулкан. В отдельные моменты Елагина не женщина, а ядерный взрыв.
Борис Петрович нажал кнопку звонка и приветливо улыбнулся. Жена открыла ему через три секунды.
— Оленька, милая, здравствуй. Я так скучал по тебе. Каждую минуту думал только о нашей встрече. Но сегодня сложный день был. А завтра будет еще сложнее. Завтра я только к ночи, наверное, освобожусь…
На следующий день Борис Петрович, как обычно, остановил машину при въезде в дачный поселок.
— Спасибо, Валера. На сегодня ты свободен. У меня тут деловая встреча. Меня в Москву доставят друзья. А ты завтра давай к девяти. Или лучше в девять тридцать.
Прощальный банкетный набор был достаточно тяжел, и Корноухое пожалел, что так далеко оставил машину. Можно было бы и прямо к даче подъехать. Ведь это в последний раз.
Около открытой калитки он поставил свой груз и огляделся.
Все как всегда.
Он печально посмотрел на цветущий сад, уютный домик… Елагина ждет его на втором этаже — такая у них сложилась традиция: она никогда не выходила навстречу. Он сам поднимался наверх в большую комнату с зашторенными окнами.
К его приходу около камина всегда был накрыт маленький столик, на котором горели свечи в двух старинных подсвечниках.
Только не надо сразу говорить ей, что сегодня последний раз!
Подойдя ближе к дому, Борис Петрович почувствовал запах крепкого, ароматного кофе.
Да, она ждет его!
И почему это он решил, что именно сегодня последний раз?
Борис Петрович решительно поднялся по старой дубовой лестнице и остановился в дверях: камин, свечи, глухие шторы на окнах, накрытый стол, возле которого в глубоком кресле сидела незнакомая ему миловидная женщина.
Она медленно встала и с открытой улыбкой подошла к Корноухову.
Он увидел хитрые искорки в ее глазах. Незнакомка была чем-то похожа на Елагину, но моложе, стройнее и женственнее.
Она подошла так близко, что он почувствовал пьянящий запах ее духов. Подошла, протянула руку для поцелуя. Потом заговорила спокойно и доброжелательно:
— Меня зовут Елизавета. А вы Борис Петрович, да?
— Да, Борис. Но я не ожидал…
— А Евгении пока нет. Она приедет только через пять часов.
— Тогда я поеду.
— Не обижайте меня, Борис, — кокетливо произнесла Елизавета. — Елагина моя подруга, и она целый час меня уговаривала приехать и развлекать вас.
— Мы, понимаете, с Евгенией Евгеньевной старые приятели. У нас с ней некоторые общие дела. Мы с ней только друзья.
— Вы не волнуйтесь, Борис. Друзья так друзья. Я уверена, что и мы с вами будем такими же друзьями. — Елизавета, как добрая хозяйка, указала на стол. — Я вижу, что вы что-то принесли. Быстро расставляйте — и к столу.
— Да тут и места нет. Помогайте, Елизавета. Вы это лучше сделаете.
— О, это мое любимое занятие — помогать суровым мужчинам. Улыбнитесь вы, ради бога. Я действительно готова вас развлекать весь вечер. Но одно мне уже нравится.
Она сделала загадочную паузу. Затем решительно налила высокий фужер красного вина. А в приземистый бокал, также до краев — коньяк.
— Мы уже столько времени знакомы, Борис, и до сих пор с вами на «вы».
— А ведь действительно, это непорядок, — приободрился Корноухое. — Судя по реквизиту, вы предлагаете выпить «на брудершафт». Согласен, но уж тогда по всем правилам.
— Это как же? — театрально всплеснув руками, изумилась Елизавета. — Это целоваться потом?
— Да! И не просто целоваться, а крепко и троекратно. Иначе у нас с вами ни «брудера», ни «шафта» не получится. И еще, если после этого торжественного акта кто-либо оговорится и другую персону на «вы» назовет, то весь «брудершафт» повторяется на тех же условиях.
— Строже надо наказывать!
— Согласен, Лиза. Я готов к более суровой, к высшей мере.
— И чтоб тоже троекратно, — засмеялась Елизавета. — Ну, Борис, давайте брудершафтиться,
Корноухов уже не сомневался, что он не уйдет отсюда до позднего вечера. Он полагал также, что Елагина может и вовсе не появиться.
Ну, Елагина молодец! Решила не портить вечер. Сама не смогла прийти, так шикарную замену прислала.
Борис Петрович украдкой взглянул на огромную кровать в центре комнаты: все как всегда. Надо лишь сбросить огромное желтое покрывало.
Около получаса они мило болтали, игривыми полунамеками приближая кульминацию.
В какой-то момент Борис Петрович решил форсировать события. В конце очередного витиеватого тоста, полного комплиментов, он намеренно перешел на «вы». Типа: «Еще час назад вы были прекрасная незнакомка, а сейчас вы моя богиня».
— Ага! — обрадовалась Елизавета. — Я так и знала. Это из-за армянского коньяка и грузинского вина. Настоящий русский «брудершафт» действует только на отечественном сырье.
— Да, я ошибся и готов понести более суровую кару.
— И, конечно, троекратно?
— С тобой, Лиза, я готов на все!
— Тогда я несу нашу водку и наше шампанское. Только тогда все получится. Это однозначно!
Она быстро подбежала к холодильнику и вытащила шампанское и уже открытую бутылку «Московской».
— Это тебе, Борис. Вот в эту рюмочку. Ровно пятьдесят граммов. Никак нельзя больше. И меньше нельзя. А шампанское мне. Поехали!
Они скрестили руки с бокалами и залпом выпили. Корноухов решительно подошел к кровати и сдернул покрывало.
— Готов принять кару.
— Я не поняла, Борис. А при чем здесь кровать? — Она говорила спокойным холодным тоном и внимательно вглядывалась в глаза Корноухова. — Ты что, на секс намекаешь? Ты прямо маньяк какой-то. У тебя глаза стали совсем дикие. Ты что, изнасиловать меня хочешь?
Корноухов искал, что ответить, но вдруг почувствовал, как все начало расплываться перед глазами. Он заметил, что Елизавета схватила с камина большой кухонный нож с деревянной ручкой и стала размахивать им буквально перед его носом.
Она истерически кричала:
— Я не позволю! Ты развратный тип. Я буду защищаться. Что ты так злобно на меня смотришь? Ты убить меня хочешь?
Борис Петрович попытался изобразить примирительный жест, подняв вверх обе ладони, но в этот момент сознание покинуло его.
Он обмяк и упал, опрокинув столик с остатками пиршества.
Елизавета стояла неподвижно минуты две, пока в комнату не влетел Лобачев с большой пластиковой бутылкой. Он был в форме майора полиции.
— Это было великолепно, Лиза. Не ожидал! Дай я тебя поцелую. Ты великая актриса. Ты прямо Нежданова и Ермолова в одном флаконе.
— Да, я играла хорошо. Но очень боялась, что он раньше начнет.
— Все в порядке. Ты только сейчас не волнуйся. У нас есть минимум полчаса. Доза проверенная. Ты давай ложись сюда, а я из тебя буду труп делать.
— Я пойду сначала в туалет, — как-то отрешенно произнесла Елизавета.
— Правильно, милая. Лучше сейчас. Трупу менее сподручно бегать в туалет.
Когда она вернулась, он стаскивал с Корноухова брюки.
— Помоги, Лиза. Тяжелый он. И давай трусы снимем. Да не стесняйся ты. Мужиков, что ли, голых не видела. Сейчас мы тебя покрасим.
Лобачев открыл бутылку и начал разбрызгивать ее содержимое на рубашку Корноухова. Затем он налил немного себе на ладони, растер и сделал два четких отпечатка на рукавах рубахи.
— Это, Лиза, настоящая кровь. Но куриная. Пришлось поехать в Томилино на птицефабрику.
— Противно с настоящей кровью.
— Терпи, Елизавета. А теперь ты на кровать ложись. Хорошее было у тебя платье.
Федор взял нож, сделал несколько разрезов в районе груди и живота. Потом обильно полил эти места куриной кровью.
— Нормально. А теперь создаем картину изнасилования. Ты уж извини, Елизавета, но юбку я подниму выше пояса. И теперь — главное.
Лобачев встал перед Елизаветой на колени и осторожно дотронулся до ее трусов и стал тянуть резинку вниз.
Она мягко отстранила его:
— Не теперь, Федор. Не надо сейчас. Потом.
— Да, ты просто прелесть, Лиза! То, что ты думаешь, это действительно будет потом. Но это необходимо сделать сейчас. Мы же решили, что Корноухов взял тебя силой, предварительно разрезав ножом трусики, так что терпи, Елизавета.
Завершив создание места преступления, Лобачев торопливо убежал и вдруг через минуту вернулся, держа перед собой окровавленный нож.
— Нет, Лиза, я полный идиот. Я орудие преступления уволок. Сейчас мы нож ему в руку вложим. А ты спокойно лежи, Лиза. Ты глаза закрой и отключись. И главное, не дыши по возможности.
Сознание возвращалось к Корноухову медленно.
Он сначала приподнялся, встал и только после этого с трудом открыл глаза.
Борис Петрович все вспомнил, все. Он намекнул ей на постель, а она не захотела отдаться. Потом Лиза испугалась, схватила нож, а у него все помутилось в глазах. И что было дальше, он не помнил.
Корноухов, взглянул на лежавшую в неестественной позе, окровавленную, полуобнаженную Елизавету. Затем посмотрел на себя и осторожно поднял вверх правую руку, в которой был зажат большой кухонный нож.
Так, значит, он отнял его у Елизаветы. А что было потом? Он не помнил. Неужели она его так возбудила, что околдовала до потери сознания.
Да, вероятно, он потерял над собой контроль, рассвирепел и озверел до чертиков.
Эти вялые рассуждения Корноухова прервал визгливый окрик:
— Руки вверх! Не двигаться! — В комнату ворвались двое в полицейской форме. — Сержант, быстро готовь фотоаппарат. Этого субчика надо с разных сторон заснять. Особенно руку с ножом. Отдельно возьми труп и общую панораму.
Корноухов стоял неподвижно, крепко сжимая в руке основную кровавую улику.
Голова уже работала нормально, но он ничего не мог понять. Он все еще надеялся, что это сон или шутка.
Но перед ним стоял майор с дикими глазами и без всякого намерения шутить. В его руке заметно дрожал пистолет, направленный на Бориса Петровича.
Майор четко отдавал команды суетившемуся по комнате сержанту:
— Детали потом снимешь. Сейчас аккуратно в пакетик возьми у подозреваемого ножичек. Спокойно, я буду страховать. Теперь, гражданин убийца, вытягиваем ручки вперед.
Корноухов покорно сделал все, что велел майор.
— Сержант, наручники на него надень. Молодец! Ты здесь над деталями поработай, отпечатки сними с трупа, брюки его осмотри и всякое такое. А мы с убийцей вниз спустимся и побеседуем.
Корноухов еще никогда не чувствовал себя таким униженным, таким беспомощным. Из одежды на нем была только окровавленная рубашка и такой же грязный галстук. Ниже пояса он был голый.
Борис Петрович сидел за столом и тупо смотрел на наручники.
Майор, который с глубокомысленным видом расхаживал по комнате, напоминал Корноухову инспектора Лестрейда. Наивен, глуповат, истеричен, но верный служака. Педант и законник. Хуже не придумаешь!
Майор вдруг резко подошел к столу, сел перед Борисом Петровичем и стал сверлить его взглядом:
— Я уверен, что вы убийца. Это очевидно! Или у вас есть другая версия?
— Нет, но я не понимаю, как это произошло.
— А здесь и понимать нечего. Картина преступления как на ладони. Вы пришли в гости, так?
— Так.
— Потом вам захотелось яркой любви, так?
— Так, она сама мне намекала.
— Это детский лепет, гражданин. Женщина уже одним своим видом намекает на это. Я прав?
— В некотором смысле вы, конечно, правы.
— Далее. Вы настаивали на близости, а она не отдавалась. Тогда вы взяли нож и стали угрожать, так?
— Она первая взяла нож.
— Это детали. Вы не в песочнице, чтоб выяснять, кто первый начал. Нож-то оказался у вас в руке, так?
— Да, так.
— Затем вы убили ее. И после этого изнасиловали. Так или наоборот?
— Я не помню, как это было.
— Это не оправдание. Улики-то у нас налицо. А при такой картине преступления вам «вышка» светит. Однозначно! Хорошо, что мы успели, пока вы улики не уничтожили. Хозяйка нас предупредила.
— Кто?
— Хозяйка дачи, некто Елагина. Приходит она, понимаешь, к себе, а тут такая картинка маслом.
— Елагина моя знакомая. Я как раз ехал к ней!
— Нехорошо у нас получается, — покачал головой майор и иронически улыбнулся. — Ехали вы в гости к одной, а убили другую. Это вы скажете на суде в качестве своего оправдания. Мод, ошибочка получилась, не ту я убил. «Хотел слопать кока, а съел Кука».
— Что мне может помочь, гражданин майор? — Корноухов машинально вспомнил, что в старых фильмах в такой ситуации следователя надо называли «гражданин».
— А помочь вам может только раскаяние и чистосердечное признание. Пока я не начал официальный протокол писать, на-пишите-ка вы мне явку с повинной. Мол, я, такой-то, сознаюсь, что убил гражданку при таких-то обстоятельствах. Кстати, вы кем до этого работали?
— Там в кейсе документы.
Корноухову показалось, что майора ни капельки не испугало его служебное удостоверение, а даже обрадовало:
— Вот так номер. Ожидается процесс века? Я так понимаю, уважаемый Борис Петрович, что эту должность вы занимали до сегодняшнего вечера. Здесь вам не мелочевка какая-нибудь. Тут у нас убийство при очень отягчающих обстоятельствах. И с особой жестокостью. А закон у нас един для всех. Писать признание будете?
— Буду.
— Вот и отлично. Я пока с Елагиной побеседую — она здесь в машине дожидается. Сержант, — неожиданно звонко крикнул вдруг майор. — Сержант, ты постереги подозреваемого, пока он признание пишет. Сними наручники, но на мушке его держи.
Майор вернулся через полчаса, когда Корноухое завершил повесть своего преступления. В конце были фразы об искреннем раскаянии.
Он не стал писать, что потерял сознание. Это получалось очень неубедительно. Борис написал: «Потерял контроль над собой в результате резкого душевного волнения и эмоционального возбуждения».
Красиво и похоже на правду.
Майор внимательно прочитал бумаги.
— Честно описали. Вижу, что вы осознали свой проступок. Я тут с Елагиной поговорил. Не хочет она, понимаешь, огласки. Предлагает мне замять дело.
— Не понял? — Борис Петрович попытался сосредоточиться. Он почувствовал, что сейчас майор скажет что-то важное. — Я тоже хотел бы все замять.
— С вами все понятно. Это диалектика! Верхи хотят, а низы не могут. У низов обнищание ниже плинтуса.
— Вы хотите взятку? Вам нужны деньги?
— Деньги — это бумажки. Елагина готова взять на себя большой риск и немалые затраты. Но ей нужно ваше согласие, ваши гарантии и ваша благодарность.
— Я согласен. Я на все согласен, чтоб замять этот эпизод. — Голос Корноухова прозвучал довольно бодро и даже радостно.
— Ну, тогда пишите дальше. Вот здесь. Хорошо, что вы дату и подпись не поставили. Диктую: «После совершенного мною зверского убийства я уничтожил все улики, выбросил нож в колодец, а труп завернул в желтое покрывало, вынес в сад и закопал под старой вишней около сарая».
Борис Петрович старательно написал эту чушь.
— Сержант! — неожиданно громко крикнул майор. — Ты вот что, Василий. Заверни труп в желтое покрывало. В то, что на полу валяется. Затем возьми в сарае лопатку и выкопай ямку поглубже, около вишни. Типа могилки. Так надо, Вася!
Майор вздохнул, походил по комнате и предложил:
— Диктую далее: «Во время закапывания трупа мой бумажник упал в яму. Но я, будучи уверенным в своей безнаказанности, даже не стал его доставать. Я разровнял площадку под вишней, вымыл комнату от следов крови и уехал с дачи до приезда Елагиной».
— Это все?
— Все. Распишитесь, а дату пока ставить не надо. У вас бумажник-то есть?
— Там, в кейсе.
— Да, я видел. У вас там пачка долларов была. Я взял ее на благотворительные цели. Визитные карточки? Это хорошо. Что тут?
— Пропуск в кремлевскую поликлинику.
— Пусть остается в бумажнике. Вы себе новый получите, а это лишняя улика. Пойдемте, Борис Петрович, труп тащить…
Через полчаса они осторожно опустили в подготовленную яму Елизавету Панину, завернутую в покрывало.
Лобачев бросил сверху «трупа» бумажник и горсть земли. Жестом он предложил Корноухову сделать то же самое.
Борис Петрович не имел сил противиться этому настойчивому майору. Да и как возражать своему спасителю?
Но если смотреть со стороны, ситуация напоминали какой-то фарс и трагикомедию. Обычная сцена из фильма ужасов.
Корноухов подошел к куче земли, взял горсть и со скорбным видом бросил на тело, которое еще недавно было таким живым, таким соблазнительным.
Майор полностью владел обстановкой и выглядел оживленным.
— Давай, сержант, завершай, закапывай беднягу. Потом все выровняй, травки прибрось. А я Петровича до автобуса провожу.
— А как же улики, товарищ майор? — угрожающе произнес сержант. — Фотографии, отпечатки, протокол осмотра места… Я без приказа не могу уничтожить.
— Правильно, сержант. Нельзя без приказа. Придется вам, Борис Петрович, такую бумажку написать. Распоряжение: передать вам лично все материалы предварительного расследования по факту убийства на даче Елагиной. Материалы, конечно, у меня останутся. Но вы изготовьте расписку, что, мол, все получили, нам с сержантом тоже свой зад прикрыть надо. Бланки заместителя прокурора у вас есть?
— Да, в кейсе лежат. Они уже с печатями.
— Вот идите, Борис Петрович, и на официальном бланке все быстренько. Да идите же скорей.
Когда Корноухов пошел на дачу, Лобачев медленно опустился а перевернутый бак и устало обратился к сержанту:
— Мы с ним через пять минут к автобусу пойдем. Ты, Караваев, сразу же Елизавету вытаскивай. Развяжи, чаем напои, баньку подготовь. Досталось ей сегодня. Да и я как-то обмяк. Даже встать не могу.
Валентиновка оказалась огромным старым дачным поселком.
Липкин уже два часа методично обследовал улицу за улицей, и еще в электричке понял, что в таких поисках нужна системность. Артист захватил большой блокнот и отмечал названия улиц, номера домов, которые осмотрел.
Этот металлический петух должен быть виден с дороги. Примета яркая. И наверное, многие жители знают этот дом, но спрашивать он боялся.
Он еще не знал, что будет делать, когда найдет его. Но прежде всего, у него будет адрес. Это уже плюс.
Хорошо бы узнать фамилию хозяина. Информация на шефа — его второй плюс.
А еще лучше захватить бы этого шефа, связать и спокойно позвонить Варваре: «Я тут их главного преступника лично взял», прямо с дачи можно позвонить. Там ведь есть телефоны, сам Геннадий ставил.
Нужный дом показался неожиданно. Сразу за поворотом Аркадий увидел глухой высокий забор, над которым лишь торчала верхушка крыши с довольно большим петухом.
Липкин попытался спокойно обойти дом, но это ему не удалось. Участок был крайним. Только с одной стороны у него были соседи — старый дом с закрытыми ставнями. С двух сторон участок окружал болотистый пустырь, заросший густым кустарником.
А в задней части дома пустырь переходил в небольшой овражек.
Аркадий записал адрес и решил попробовать осмотреть участок с соседней улицы.
Это была удача!
Со стороны оврага хозяева не стали делать новый глухой забор. Там осталась, возможно еще довоенная, ограда из гнилого штакетника.
Аркадий издалека увидел даже несколько дырок в этом забора А на склоне оврага росли какие-то необычные цветы. Это хороший предлог для перехода через болотистое препятствие.
Еще раньше, проходя мимо забора, Аркадий постучал по нем палкой. Никто не гавкнул — а значит, собаки внутри не было.
Пробравшись на склон оврага, он неторопливо собирал цветы и осматривал окна дома. Похоже, ой пустой. Все закрыто наглухо, а на участке нет никаких признаков присутствия человека.
Возле самой большой дыры в заборе Аркадий наклонился за очередным цветком и одним прыжком оказался на участке.
Он не побежал, а пополз среди высокой травы, не выпуская и рук букета.
В цокольной части дома он увидел открытое маленькое окно в полуподвал. Может быть, через него ему удастся проникнуть в дом.
Нет, здесь крупная решетка, вроде тюремной. Он заглянул в окно, и вдруг перед ним появилось усталое, испуганное женское лицо.
— Вы кто?
— Я Аркадий.
— Вы из охраны?
— Нет. Я цветы собирал.
— Для кого?
— Для вас. — И Липкин начал аккуратно пропихивать буке через прутья решетки.
— Спасибо, Аркадий. Но вы правда здесь случайно?
— Абсолютно случайно!
— А меня бандиты украли и держат здесь в подвале. Сообщит\ кому-нибудь.
— Зачем сообщать? Я сам вас спасу! Как вас открыть?
— Справа есть дверь в подвал. Вон она, за ромашками.
— Вижу.
— Она открыта. Но наверху один охранник. Он не страшный. Пожилой, и без очков ничего не видит. У него сильные такие очки.
— А хозяин?
— Хозяин — это Панин Владимир Викторович. Его сегодня нет. Его уже три дня не было. Я потом все расскажу. Откройте меня, Аркадий, и вместе убежим.
— Хорошо, ждите. Я пополз к двери.
Она совсем забыла, что это было время обеда. В коридоре послышались шаги. Заскрипел засов.
Раиса Павловна схватила с кровати свою сумочку и быстро подошла к двери.
На пороге появился Слесарь — сегодня была его очередь охранять Галаеву.
Он поставил на стол тяжелую сковородку и банку воды.
— Поешь. Макароны с мясом. Может, в последний раз кушаешь.
— Как это «в последний раз»?
— А ты что думаешь, что тебя после всего этого в живых оставят?
— Но ведь это убийство. Смертный грех.
— Не убийство это, а ликвидация лишних свидетелей. Мне такое не в первый раз. Вон был у нас телефонист Гена. Так недавно его пришлось убрать. Знал он очень много.
— И это вы его убрали?
— Любопытная ты. Это тебя и погубило. Постой! А откуда у тебя цветы?
— У меня сегодня день рождения.
— Принес кто, я спрашиваю?
— Птички.
Слесарь почти сразу все понял!
Он метнулся к двери и рывком открыл ее. На пороге стоял растерянный Аркадий.
Несколько секунд они неподвижно смотрели друг на друга, оценивая силы противника.
Галаева заметила, что Слесарь, который стоял к ней спиной, раздвинул руки и чуть присел. Он готовился к прыжку.
Она взглянула на стол, и за одну секунду в ее голове пронеслась странная мысль: «Эта сковорода старая и тяжелая. Не китайская жестянка. Раньше у нас в стране металл не экономили».
Схватив двумя руками сковородку, Раиса Павловна резким движением подняла ее и с силой ударила Слесаря по голове, вывалив на себя весь свой обед.
Охранник крякнул и мгновенно осел на пол.
Галаева привычным движением смахнула со лба макароны и улыбнулась Аркадию.
Вид у нее был столь оригинальный, что даже в такой ситуации Липкин начал нервно хохотать, указывая на нее пальцем.
— Аркадий, прекратите дурить. Вязать этого надо. Вдруг очухается!
— Как вязать?
— Крепко! Ручки, ножки и кляп в рот: Давайте простыни порвем.
— Зовут-то вас как?
— Раиса Павловна. Я, правда, несколько постарше вас, но вы мой спаситель, и я для вас просто Рая.
— Вы, Раиса, такая красивая.
— Очень красивая. Помогите мне, Аркаша, эти макароны из волос вытащить.
Варвара рано утром несколько раз звонила Липкину, но телефон молчал.
Ей надо было обязательно закончить вчерашний разговор. Актер начал вспоминать интересные вещи. Она чувствовала, что удалось установить контакт. Нормальный, дружеский контакт без скованности, без страха.
За ночь Аркадий мог еще что-нибудь вспомнить. А если нет, то она поможет ему вспомнить.
Варя еще раз набрала номер.
Он не мог никуда уйти. Не должен был уйти. Она предупредила его, что будет утром звонить. Может быть, просто с телефоном что-нибудь случилось?
Варвара не стала завтракать и выскочила на улицу.
Через сорок минут она стояла перед обшарпанной дверью и настойчиво звонила.
Вскоре из квартиры напротив выглянула старушка и быстро закрыла дверь.
Дальше стоять на площадке было глупо. Варя еще минут десять походила около подъезда и поехала в Беляево.
Придется докладывать Савенкову об очередном проколе.
Дверь ей открыл сам Игорь Михайлович и сразу потащил на кухню.
— Заждались мы тебя, Варвара, — гремя посудой, суетливо приговаривал Савенков. — Мы тут с Олегом без тебя чаи гоняем.
— У меня известия неприятные, — робко начала Варя.
— Да и у нас не самые радостные, — торопливо парировал Савенков. — Впрочем, есть и кое-что обнадеживающее. А знаешь, Варя, я твою неприятность знаю. У тебя артист Липкин исчез.
— Точно, — удивленно кивнула Варвара. — Я уже и на квартире была.
— А у нас, понимаешь, такая петрушка приключилась: Рогов звонит и требует привезти ему Липкина. Мы — тоже звонить, а он, как ты определила, скрылся.
— Пока не ясно, — осторожно попыталась смягчить обстановку Варя. — Всего-то двенадцать часов.
— Правильно, не ясно. Он же актер. Взял и пошел на детском утреннике играть, — хмуро заметил Олег. — Ему же Илья приказал безвылазно сидеть, продукты ему специально носили.
— А Рогову-то он зачем вдруг понадобился? — с очевидным интересом перебила Олега Варвара. — Он ведь по делу телефониста не проходил, а Рогов и так все знает.
— Не проходил, да вдруг прошел. Да еще как прошел! Доброжелатель позвонил в полицию и сообщил, что в день убийства Ладшш забегал вечером в театр и что-то спрятал под сценой. А раньше этот доброжелатель видел его вместе с телефонистом. А тут Актер неделю в театре не появляется — вот он и позвонил, проявил бдительность.
— Ну а под сценой нашли что-нибудь? — нетерпеливо поинтересовалась Варя.
— Понятное дело, что нашли! Гаечный ключ со следами крови. Завернут он в халат Липкина. Это прямая улика. Правда, без отпечатков.
— Этого не могло быть, — неторопливо начала вспоминать Варя. — Мы просчитывали тогда эту версию. Убийство было в восемнадцать сорок, а Илья его нашел в Малаховке через час двадцать.
— Я час назад с Ильей разговаривал, — живо вставил Олег. — Он тоже считает, что Актер не мог. По времени не стыкуется. Илья вспомнил, что Липкин чай пил, когда он нагрянул. А чайник на плите уже не горячий был. Надо же было вскипятить и остудить. Минимум минут двадцать — двадцать пять долой.
— Так, — подхватил Савенков. — До театра ему надо было добраться — а это центр. Здесь хоть бегом, хоть на метро, хоть на такси — двадцать минут. В театр зайти, под сценой покопаться — ну, еще пять минут. Значит, ему остается полчаса, чтобы до Малаховки добраться. Можно?
— Куда там! — горячо откликнулся Олег. — Только электричка тридцать пять минут идет. А до вокзала? А до дачи минут десять идти? А в расписание попасть? Нет, не меньше часа надо. На машине по свободной трассе можно минут за сорок доехать. Но время-то для дачного шоссе пиковое — около семи тридцати вечера. Нет, не стыкуется. Даже если чайник отбросить, то все равно не хватает.
— А Рогов-то это понимает? — тревожно спросила Варвара.
— Все он, Варя, понимает, — очень серьезно ответил Савенков. — Но идет официальное расследование, найдено орудие убийства, якобы спрятанное Липкиным в театре, в его халате. Найти нам надо Липкина во что бы то ни стало. Иначе мы очень бледно выглядим. Вроде как неделю убийцу скрывали.
— Будем искать, Игорь Михайлович. Но вы сказали, что есть какие-то хорошие новости, — робко напомнила Варвара.
— Есть, Варюха, есть! — оживился Савенков. — Первая — это продолжение предыдущей плохой новости. Рогов успел опросить всех в театре. Так вот, Липкина в тот день никто не видел. Даже вспомнили, как Илья приходил и о нем расспрашивал. А Актера никто не видел. Но не это главное. Одна старушка — она гардероб к спектаклю готовила — вспомнила, что около восьми вечера водопроводчик приходил. И резво так за кулисы: воду, говорит, отключить надо, а то соседей заливает. Пять минут повозился и ушел. Порядок, говорит, починил. Так вот, мы с Роговым прошлись по внешним данным этого «водопроводчика» и нашего «слесаря» с Якиманки. Помнишь, он еще ключи к квартире Павленко подбирал. Сходится! Похоже, один и тот же тип.
— А вторая новость?
— Вторая еще интересней. Помнишь, Илья с этим строителем, с Дроздовым, спектакль у него в офисе устроили, ловушку. Клюнуло! Сегодня Дроздову позвонил молодой парень. Угрожал немного, а потом согласился на сто тысяч наличными. Так что сегодня будем брать. Тот обещал сегодня в восемь звонить, назначить место встречи и сообщить другие условия. Я вам, говорит, расписку принесу, что больше трогать не будем. Шутник! Сейчас Илья этим занимается: Дроздова страхует и с Роговым координирует.
Телефонный звонок прервал несколько сумбурное сообщение Савенкова. Трубку решительно взяла Варвара, предварительно нажав кнопку громкой связи:
— Добрый день. Слушаю вас. — Ее голос звучал спокойно и приветливо.
— Это Варвара?
— Да.
— Привет. Это Аркадий. Я тут ночью вспомнил кое-что, но не стал домой вам звонить — не стал будить. Сам решил разведать. — В голосе Липкина чувствовались победные нотки.
— Это ты зря, Аркадий. Опасно тебе одному выходить. — Варя произнесла это с легким укором и заботой. — Я тут все утро волновалась.
— Порядочек! Я сам все сделал. Мы на даче у их шефа. Я тут дамочку одну освободил. Они ее убить хотели. Так она все про шефа знает. Панин его фамилия, зовут Владимир Викторович.
— Аркадий, где ты? Адрес диктуй! — чуть не закричала Варвара. — Мы срочно к вам едем!
— Да, хорошо бы поскорее. Мы тут одного скрутили, а вдруг еще другие понаедут, — с торжествующей усмешкой произнес Аркадий.
— Кого скрутили?
— Охранника.
Савенков привлек внимание Варвары, показал на свое лицо и сделал рукой круг. Она мгновенно поняла:
— Как он выглядит? Опиши его, Аркадий.
— Здоровый мужик. Лет сорока пяти. Залысины. Очки у него большие с толстенными стеклами.
— Адрес, Аркадий! Диктуй срочно.
— Записывай, Варвара! Валентиновка — это по Ярославке. Улочка Сиреневая, дом 15. На доме флюгер с железным петухом.
— Ждите нас. Максимум через час мы будем. И осторожно, Аркадий.
— Не боись, Варвара! Мы в случае чего в овраге спрячемся. Я тут все ходы-выходы разведал. До встречи.
Варя положила трубку и задумчиво произнесла:
— Спасенная дамочка, это видимо, та, что звонила Рогову, а потом исчезла. Охранник — это Слесарь. Умница Аркадий! Хоть и дурак.
— По коням, Варя. Некогда рассуждать, — поторопил ее Савенков. — Все обсудим в машине! И с Роговым попытаемся связаться.
Они быстро закрыли офис и стали спускаться. У подъезда стояла их «Волга», за рулем в напряженной позе сидел Олег.
Они уже подъезжали к Валентиновке, когда заверещал сотовый телефон.
— Это я, Марфин. Я здесь в офисе, и никого нет. А у меня, Игорь Михайлович, срочное сообщение.
— Говори, Миша, но коротко.
— Я только что свою программу прогнал. Помните, я обещал их поискать. Двоих нашел. Фирма «Филин» и фирма «Янус», Панин Владимир…
— Как ты сказал?! Повтори последнего.
— Панин Владимир Викторович.
— Ты молодец, Марфин! Ты не представляешь, как это здорово. Вычислил!.. Раньше бы. Мы сами о нем час назад узнали. — Савенков вдруг осекся и перешел с восторженного тона на суровый, начальственный. — Хорошо-то, хорошо. Но нам с тобой по выговору. За болтливость в эфире. Но это так, без занесения в личное дело.
Игорь закрыл телефон и обратился к Олегу и Варваре:
— Представьте, Марфин вычислил преступника. Расскажу Павленко и Дибичу — не поверят. Нет, поверят! Куда они денутся? Работает, значит, наша система. Мы их всех вычислим. Компьютер — это вам не фунт изюма.
Рано утром Панин и Лобачев отвезли Елизавету в Шереметьево.
Ей нельзя было оставаться в Москве. Вчера вечером она была «убита» Корноуховым, и случайная встреча с ним могла все испортить.
И ей незачем было оставаться в Москве: квартира, дача и офис были пусты. Саша Караваев получил от Панина доверенность и завтра займется их продажей.
А сегодня надо решить все вопросы с Дроздовым. Это тоже забота Караваева.
Всю дорогу Елизавета без умолку щебетала. Она вспоминала отдельные эпизоды вчерашнего вечера.
Особенно ей понравился момент, когда она чуть было не чихнула, лежа в могиле.
Умора! Три мужика стоят на краю ямы, бросают в нее горсти земли, а она стискивает зубы и пытается потереть переносицу о складки своего савана.
А если бы она не сдержалась, то был бы полный провал. Хотя заместитель прокурора и дурак, но догадался бы, что его подставляют. Труп чихать не может!
«Да, — подумал Лобачев, — это была бы не просто умора, а миллион убытку. Странная женщина Елизавета. Раньше она всегда была суровым синим чулком, а сейчас раскрывается, становится добрее и женственней. В такую даже влюбиться можно».
Он первый раз видел ее в таком возбужденном состоянии. Она вообще изменилась за последние дни.
Особенно за вчерашний день.
Лобачев не ожидал от нее такого таланта, такого азарта в этой игре с Корноуховым.
И такой покорности ему, Федору Лобачеву.
Вчера, когда Федор Дмитриевич проводил Сашу Караваева и отвел измученную и озябшую Елизавету в баньку, он устало опустился на стоявшую рядом колоду для рубки дров.
От неожиданности он вздрогнул, когда через пять минут скрипнула и приоткрылась дверь бани.
Елизавета мягко и неожиданно робко попросила помочь ей. Дело в том, что она очень перенервничала и даже мочалка в руках не держится.
Лобачев тем более не стал стесняться. Он вошел в предбанник, шустро сбросил форму майора полиции и взял у Лизы мочалку.
И было это всего десять часов назад.
Лобачев мельком взглянул на Панина. Тот был в приподнятом настроении и напевал какую-то бравурную, торжественную мелодию.
«Классика! Кажется, это называется «Ода к радости», — подумал Лобачев. — Какая уж тут мужику радость? Он, конечно, тюфяк, но с гонором и самомнением. Такие, как он, никогда не догадываются, что происходит с его женой. Он и представить себе не может, что его супруга способна ему изменить.
Панин — лопух! Он до сих пор считает себя в нашей группе главным. Ну и пусть считает. Я один тоже ничего не смог бы сделать. Но теперь ясно, что в ближайшее время наши отношения осложнятся, запутаются и обострятся. Это совершенно ни к чему в момент дележки крупных денег.
Но какова Елизавета! Она была просто великолепна. И в начале игры, и в могиле, и в бане. Просто не ожидал от нее такого…»
В Шереметьеве, в последний момент перед уходом в зону спец-контроля, Елизавета расцеловала обоих мужчин и вдруг потребовала от Лобачева вернуть ей негатив той пленки, что снимал вчера Караваев:
— Я стесняюсь, Федор. Твой сержант очень долго снимал, когда я лежала. Я почувствовала, что он делал крупные планы. А я была в таком оригинальном виде. Ну, ты, Федя, помнишь. Так что пусть негативы отдаст обязательно. А то мне неловко.
Елизавета улетела.
На обратном пути они долго молчали, завидуя и строя свои планы на будущее. Им очень хотелось так же вот улететь, но осталось несколько важных дел. Их можно завершить за два, ну, три дня. И тогда в путь.
Как там у Лермонтова?
— Сейчас едем к тебе, — начал Лобачев сухим, деловым тоном. — Ты заверши все в квартире и забрось чемоданы в офис. Завтра Караваев первых покупателей привезет.
— Пусть подороже продает.
— Конечно, Володя. Мы сейчас у него возьмем все протоколы, фотографии, нож с отпечатками пальцев прокурора. И с этим товаром поедем к Елагиной. Она сегодня же должна деньги на наш счет перевести.
— Но она точно это сделает?
— А куда она, Володя, денется! Я ей пригрожу, что мы можем перед этим Борисом Петровичем открыться. И тогда она получит вместо покорного слуги крепкого злого врага.
— Да уж, Федя. Ты ее крепко припугни. Пусть как можно больше денег пересылает.
— Понял тебя, Панин. Как говорят, «Любезная дама, спасибо за подсказку», — весело, с лучезарной улыбкой откликнулся Лобачев.
В этот же момент Федор с неожиданной злостью подумал: «Индюк ты, Вова. Неужели серьезно думаешь, что лучше меня знаешь, как разговаривать с Елагиной. Или я не понимаю, что иметь больше денег — это лучше, чем иметь их меньше. Впрочем, сегодня это тебе прощается. Сегодня у тебя в головке должен быть полный сумбур. Рога пробиваются и думать мешают».
— Ты, конечно, прав, Володя. Я очень серьезно продумаю разговор с Елагиной, — примиренчески, как бы извиняясь за свою неуместную шутку, произнес Лобачев. — Елагина — тертый калач. С ней очень осторожно надо. Но ведь все козыри у нас в руках.
— Приятно, когда мы сильнее самой Елагиной.
— Да, приятно. А после Елагиной я поеду на твою дачу. Здесь надо действовать быстро. Надо наверняка с этой Галаевой решить. Пусть выбирает: или деньги и молчание, или несчастный случай.
— Да, Федор. С ней надо жестко. Но не совсем.
— Хорошо. А после этого надо будет Слесаря отпустить с миром. Он много для нас сделал.
— Да. Он хотел на родину поехать. Это где-то под Одессой.
Лобачев ожидал, что разговор с Елагиной будет сложным, но он ошибся. Удивительная женщина! Миллионный вопрос она решила за пять минут.
Быстро просмотрев фотографии и документы, написанные Корноуховым, она только уточнила «место захоронения» и сразу отдала необходимые распоряжения главному бухгалтеру. После этого неожиданно заботливо обратилась к Лобачеву:
— Все в порядке, Николай Николаевич. Можете не беспокоиться. Завтра в одиннадцать звоните в Будапешт. Деньги уже будут на вашем счету.
Елагина хитровато улыбнулась и продолжила:
— Есть у меня уверенность, Николай, что вы не Николай. И еще, есть такое чувство, что наш новый общий друг может понадобиться вам несколько раньше, чем мне.
— Я так не думаю.
— Но если что, то обращайтесь. Мы с Корноуховым всегда готовы вам услужить. Не пропадайте, Коля. У меня, кстати, есть еще пара главных героев для ваших спектаклей. Только уж теперь не у меня на даче. Вы мне весь участок так перепашете.
— Мы придумаем что-то другое.
— Вы ко мне через две недельки появитесь, и о дальнейших планах поговорим. Всего вам доброго, Николай!
Лобачев не мог не радоваться ходу событий. И только где-то в глубине затаилась холодная, жестокая и ехидная мысль. Примерно так: если подряд несколько дел проведено очень успешно, то значит, впереди ждет очень крупная неприятность.
Лобачев твердо знал это правило. В народе оно называлось «закон подлости».
Но из любых правил есть исключение. А он любил работать не по правилам, а лихо проскакивать, используя исключения из правил.
Осталось только с Галаевой вопрос решить, и можно хвататься за чемоданы.
С этой дамочкой тактика разговора проста. Или — или!
Лобачев осторожно свернул с основного шоссе и начал медленно пробираться по улочкам Валентиновки.
По тем самым улочкам, по которым час назад проехала светлая «Волга» Савенкова.
Борис Петрович вернулся домой около часа ночи. Он предстал перед женой в жалком и одновременно очень комичном виде: взъерошенный, в чужом спортивном костюме и с дорогим черным кейсом в руках.
Он быстро рассказал жене довольно правдоподобную историю о том, как он присутствовал на очень важном следственном эксперименте в подмосковном лесу. О том, как, пытаясь задержать подследственного, соскользнул в болото.
Этот рассказ объяснял все — и его нервозность, и усталость, и испачканные в земле руки.
Корноухов отказался от ужина и бросился спать, подсознательно надеясь, что завтра утром все встанет на свои места. В шкафу его будет ждать вчерашний костюм и любимый галстук, а тот сон со зверским убийством на даче забудется. Как это и положено кошмарному сну.
Видно, эта мысль не оставляла его всю ночь, потому что утром он быстро бросился к шкафу, но сразу остановился, увидев на стуле смятый спортивный костюм, который вчера дал ему майор.
Значит, его вещи со следами крови остались там, на даче, или перекочевали в другое, более надежное, место. И они будут долго лежать там как возможные вещественные доказательства.
Именно так!
Борис Петрович вдруг вспомнил, как майор, повертев в руках его маленькую записную книжку, обмакнул ее в лужицу крови и запихнул в карман его брюк. Теперь понятно зачем. Все должно быть скреплено: брюки, ее кровь, его блокнот и все остальное.
Да при чем здесь, в конце концов, брюки! Он вчера собственноручно такие признания написал, что ни один адвокат не поможет. Легче утопиться!
А бумажник в могиле, а фотографии, а отпечатки, а водитель, который его привез, а таксист, который домой отвозил. Не зря майор вчера номер машины записал.
Да, доказательств на десять убийств хватит. А тут еще эта гнусная фраза: «с особой жестокостью и цинизмом».
Крепко они его заарканили!
А может быть, Елагина просто спасает его, помня старую любовь и дружбу? Она могла этим ментам такую сумму предложить, что никто не устоит. Вот они и расстарались.
Молодец, Елагина! Корноухов неожиданно понял, что она единственная, кого он наверняка знает во всей этой истории.
Елизавета была ее подругой, но он даже фамилию ее не спросил. А полицейские откуда? Кто они, местные, областные или их направил МУР?
Странно, но он даже удостоверения у них не спросил. Непростительная оплошность для его должности.
Но что теперь после убийства кулаками махать. Надо ехать к Елагиной и каяться. Ее-то он знает близко, и даже очень близко. После всего, что между ними было, она не может его предать.
Они договорились встретиться в три часа дня в ресторане на Лубянке, примерно напротив центрального клуба ФСБ.
Очень удачное место. Оно настраивало на серьезный разговор.
Елагина говорила шепотом, вкрадчивым, гипнотизирующим голосом:
— Да, дорогой, влипла я с тобой. Ой как влипла. Я теперь все детали убийства знаю. Ты хоть понимаешь, что под «вышку» попал?
— Я, Женя, не помню ничего. Провал какой-то в голове.
— Ты, Боря, юрист?
— Юрист.
— Ты себе можешь представить, как ты на суде будешь объяснять факты? Как в твоей руке нож появился? Скажешь: помню, как он у нее в руке был, а как я ножом в дамочку тыкал — не помню. Ты бы сам такому поверил? Ты, кстати, и другим местом в псе тыкал. Там следы остались.
— Все понимаю, Евгения. — Корноухов даже не пытался вывернуться. — Все против меня. Спасибо тебе, Женя.
— Спасибо! — с сарказмом передразнила его Елагина. — Ты так говоришь, как будто я тебе галстук подарила. Я жизнь тебе подарила. А весь риск на себя взяла. Труп-то на моей даче зарыт. И кровь на моих вещах. Ее как ни вытирай, но твои ребята где-нибудь в щелях найдут. Найдут?
— Найдут.
— Хорошо хоть то, что эта Елизавета не москвичка. Случайно ко мне заехала. У меня ее искать не будут.
— Отлично.
— Рано радуешься. Вот тебе копии твоих признаний, и вот тебе фотки. Нет, ты смотри, смотри. Такая яркая женщина была, и что ты с ней сделал. Копии даю насовсем, но лучше уничтожь, от греха. А подлинники у меня будут.
— А дальше как? — робко пролепетал Корноухов.
— Дальше будем жить с тобой в любви и согласии. Отрабатывать будешь всеми способами. Ты хоть знаешь, сколько я этим поганцам за твою жизнь выложила?
— Представляю.
— Черта лысого ты представляешь, — с внезапной злостью прошептала Елагина. — Ты таких денег в жизни в руках не держал. Даже на своих поганых обысках.
Лобачев припарковал машину за два дома до дачи Панина.
Он не ожидал здесь никакой опасности. Вокруг было безлюдно, а железный петух на крыше спокойно сидел и не кукарекал.
В Валентиновке все спокойно.
Но для Лобачева это была привычка. Привычка профессионала. Машинально он делал такие вещи, которые не вызывались необходимостью. Например, на трассе он постоянно проверялся, запоминал номера и приметы следовавших за ним машин. Иногда пропускал их вперед, а потом разворачивался. Или дома, во время серьезных разговоров, увеличивал громкость телевизора, а иногда открывал воду в ванной.
Главное, что все это делалось автоматически.
Он иногда с улыбкой вспоминал, как однажды, когда его сын был еще маленький, удалось достать два красивых игрушечных пистолета. Но Лобачев так и не смог играть «в войну». Он направлял свое пластиковое оружие в потолок или в верхнюю часть стены. Руки просто не опускались ниже. Нельзя направлять ствол на хорошего человека. Иногда и палка стреляет.
Глупо, но это тоже была привычка, вошедшая в подсознание.
Лобачев неторопливо прошел вперед и, не открывая глухой калитки в заборе, заглянул в узкую щель. На площадке стояла светлая «Волга».
В этот момент из дома вышли трое: две женщины и парень, который возбужденно размахивал руками. Он что-то торжественно объяснял одной из женщин. Было плохо видно, но по театральным жестам Лобачев узнал парня.
Это был пропавший Липкин!
Они встречались всего пять-шесть раз, но работали плотно по нескольку часов. Кроме того, Федор хорошо запомнил актера по видеокассетам, когда тот в кабинете Павленко изображал Шама…
Через минуту из дома вышли еще трое, вернее, двое мужчин волокли третьего, связанного по рукам и ногам.
И это было еще хуже!
Это был тот, кого Лобачев называл Слесарем. Кроме убийства телефониста Гены на нем висело много других ярких дел. И поэтому пленник упирался, вырывался и говорил что-то грубое и невнятное.
Лобачев уже несколько минут стоял в довольно глупой позе, не решаясь оторваться от щели в заборе.
Вот женщина и Артист сели на заднее сиденье. Вот мужчины запихнули брыкавшегося Слесаря в багажник «Волги». Вот один из мужчин, тот, что помоложе, направился к воротам.
Лобачев отпрянул от щели и бросился назад к своей машине. Он успел узнать этого парня! Он видел его на Якиманке, выходящим из дома, где была квартира Паука. Там, где случился их первый прокол.
Федор достал блокнот и дрожащей рукой записал номер проехавшей мимо «Волги».
Сопровождать их не имело смысла.
Вернее, был смысл, но опасность была еще больше. В «Волге», очевидно, сидели тоже не лопухи. Федор вдруг вспомнил фразу из какого-то фильма: «Приятно иметь дело с профессионалами».
Да, ничего не скажешь. Очень приятно!
Лобачев видел, что парень с Якиманки запер калитку ключом. Скорее всего, дача пуста. Но там можно нарваться на что угодно: от засады до автоматической фотокамеры.
Очень важно предупредить Панина. Из всего, что знает Галаева, самое главное — это адрес офиса.
Она, должно быть, уже его выложила. И адрес, и фамилии!
А это значит, что уже сейчас в Москве могут установить его домашний адрес, определить номера телефонов, выяснить номер машины.
Это значит, что уже сейчас могли взять Панина.
Лобачев резким движением вынул сотовый телефон. Как удачно, что они успели с Паниным договориться об условных сигналах провала. Володя не должен был забыть.
Сигнал тревоги элементарен. Очень простое русское слово: «голубчик». В любой разговор вставить можно.
Федор вытащил сотовый телефон и начал набирать знакомый номер.
— Вы не волнуйтесь, Владимир Викторович. Нам просто немного надо поговорить, выяснить кое-что, — спокойно, но твердо уговаривал Рогов. — Вы сами ничего не хотите сообщить?
— О чем?! — картинно развел руками Панин.
— Ну, значит, не хотите. А жаль, — покачал головой Рогов. — Очень жаль.
— А ордер у вас есть?
— Пока нет. Но ведь мы обыск у вас пока не проводим. И не арестовали вас. А так, задержали до выяснения. Скоро все выяснится. Скоро сюда привезут вашу сотрудницу Раису Галаеву. И еще известного вам артиста, гражданина Липкина. И еще одного человека! Фамилии его мы пока не знаем, но улики говорят, что он убийца. Вы опять ничего не хотите нам сказать?
Панин молчал.
Он оцепенел. Это был нокаут!
Очевидно, им все известно. Или станет все известно в ближайшие часы. Кто этот третий, кого они привезут? Кто это? Лобачев или Слесарь? Правда, один другого не лучше.
Нет, не Лобачев! Галаева назвала бы его фамилию. Это Слесарь, он ее сегодня охранял.
Панин понял, что надо быстро вспомнить, что они с Лобачевым обсуждали для такого поворота дел. Так, Федор установил сигнал опасности. Какое-то ласковое слово, птичка такая. Да, «голубчик»!
Теперь то, о чем нельзя говорить ни при каких условиях. Это венгерские квартиры, счета в банках, последний эпизод с Елагиной и дело телефониста Гены.
Судорожные размышления Панина прервал телефонный звонок. Рогов встрепенулся и сделал предупредительный жест.
— Включить громкую связь. Вам, Панин, говорить спокойно и без лишней информации. Сами понимаете. Не делайте себе хуже.
Панин нажал кнопку, и в комнате раздался взволнованный голос Лобачева:
— Что так долго, Володя? Ты один?
— Один. Все в порядке, голубчик. Ты где?
Пауза была необъяснимо длинной. Лобачев переваривал «голубчика».
— Я в городе, Володя. Дела кое-какие завершаю. Буду у тебя через три-четыре часа. Ты обязательно жди меня в офисе и веди себя хорошо. Привет.
Лобачев резко прервал разговор.
Панин вопросительно посмотрел на Рогова, тот улыбнулся и произнес одобрительно:
— Все правильно, Владимир Викторович. А кто же это был?
— Лобачев это был. Заместитель мой. Он честный, из бывших сотрудников ФСБ.
— Лобачев Федор Дмитриевич? Он очень нам нужен, гражданин Панин, — с расстановкой произнес Рогов.
— Да, Федор Дмитриевич. Мы тут с ним решили все закрыть. Бизнес наш, понимаете, не пошел, — лепетал Панин робко и услужливо. — Лобачев приедет. Через три-четыре часа приедет. Вы же слышали.
— Будем ждать. А пока расскажите, что в этих чемоданах.
Илья Ермолов несколько раз с видом очарованного провинциала обошел памятник Пушкину и, пройдя к кинотеатру, устроился на лавочке напротив Дроздова.
Он знал, что трое из группы захвата находятся где-то рядом. Ему сообщили, что они будут «не далее чем в четырех секундах бега, после сигнала».
Сигнал должен был подать Дроздов в момент передачи денег.
Он вел себя нервозно, напряженно вглядывался в лица прохожих, суетливо прижимал к себе небольшую черную сумку.
Каждые две-три минуты Дроздов вскакивал, делал несколько судорожных шагов вперед и удрученно возвращался на свою скамейку.
Илья отметил про себя, что такое поведение не должно было вызвать подозрение у Бориса, как назвал себя парень, который договорился о встрече в таком неудачном месте.
Место было неудачным для захвата, но великолепным для конспиративной встречи. Много народа, рядом рестораны, казино, три станции метро, проходные дворы, улицы с односторонним движением. Да мало ли что можно использовать для ухода от наблюдения.
Илья вспомнил, что Борис настойчиво просил Дроздова быть на встрече с сотовым. Наверняка он будет несколько раз изменять место свидания, следить за поведением Дроздова и вести свое «контрнаблюдение».
Все очень сложно в такой суматохе. Это явно не пограничная засада, к которым за двадцать лет службы привык Илья.
Иван Васильевич прижал к себе сумку, где в обувной коробке лежали шесть тугих пачек в банковской упаковке.
Эти «куклы» передал ему Илья.
И вот теперь до встречи осталось пять минут. Невозможно что-нибудь уточнить или отменить все это.
Полезут сейчас на него с десяток головорезов, уволокут в подвал, вскроют «куклы», и все. Привет, Ваня. Все так, как в песне: «Ты зашухерила всю нашу малину, а теперь маслину получай».
Дроздов не согласился бы, если бы это предложил не полковник Илья Ермолов. Тут действовала солидарность и воспоминания о пограничной молодости.
Иван Васильевич еще раз осмотрелся. Он знал, что его должны страховать несколько человек, но не видел никого из знакомых, кроме Ильи.
Тот сидел на лавочке за фонтаном. Похоже, он мечтал о чем-то. Впрочем, он периодически уточнял время и поглядывал на проходящих мимо Дроздова людей.
Ровно в восемь пропищал сотовый. Как инструктировал его Илья, Дроздов наклонился к микрофону и шепотом, но четко прочел для группы захвата текст сообщении:
«На другой стороне Тверской. Жду через нить минут в ресторане «Макдоналдс», в туалете. Борис».
Дроздов вскочил, достаточно бодрым шагом миновал бронзового Александра Сергеевичи и нырнул и подземный переход.
Он видел, что Илья пошел вслед за ним, но не слышал коротких и тревожных команд, которые выдавал в эфир Потапов, заместитель Рогова. Его машины не успевали перестроиться на этом сложном перекрестке.
Кроме того, если через пять минут Дроздов получит команду: «Вернуться к памятнику Пушкину», то все машины вообще окажутся «вне игры».
Иван Васильевич не знал этого и торопливыми шагами приближался к ресторану.
Вон платная автостоянка: всю улицу перегородили. Въезд с Тверской, а выезд на Бронную.
Дроздов не успел повернуть ко входу в эту заморскую «точку общепита», как его подхватил под локоть молодой бородатый парень в яркой бейсболке:
— Вы Дроздов? А я Борис. Поговорим в машине. Вот она, рядышком.
Саша Караваев, встретивший Ивана Васильевича, был предусмотрителен: двигатель в «Жигулях» работал, выезд со стоянки оплачен заранее, машина неприметная, дорога изучена, включая возможные точки проверки.
Илья мог бы задержать «Жигули» с этим бородатым Борисом, но не он проводил операцию. Он помнил, что ему разрешили присутствовать, но очень вежливо попросили «не проявлять самостоятельность и не мешать».
К Ермолову подлетел парнишка, которого он раньше не видел:
— Сейчас Потапов подскочит! Вон они на джипе, при въезде на стоянку базарят. Вы номер запомнили?
— Запомнил.
— Наверняка липовый. Кто же на такое дело со своими номерами идет? Если не догоним, то ничего не найдем.
Еще тридцать секунд они потеряли при выезде с автостоянки.
Потапов понимал, что опоздание на полторы-две минуты делает бесперспективным преследование в этом районе. Он передал ребятам номер и приметы машины и дал указание рассредоточиться:
— Вторая группа следует через Патриаршие пруды к Триумфальной, третья — через бульвар и Тверскую к Манежной, а я поеду к Арбату. Тридцать минут всем слушать эфир и ждать мою команду.
Передатчик Дроздова был включен, но молчал.
Караваеву понадобилось десять минут, чтобы добраться до Плющихи.
Пока они ехали, он несколько раз жестом приказывал Дроздову молчать.
Потом машина была припаркована во дворе пустующего дома.
Они молча вышли и встали друг напротив друга. Иван Васильевич уже понял, что они оторвались и никакой помощи не будет.
Дроздов остался один на один с мафией. Машинально, без всякой команды, он поднял руки вверх.
Александр Караваев воспринял это как должное. Он оценил покорность и первым делом осмотрел сотовый. Затем проверил все карманы и начал снимать с Дроздова куртку, но сразу же запутался в проводах.
Рация была прикреплена с правой стороны на брючный ремень, провода микрофона тянулись по спине к правой части воротника, а маленький динамик располагался слева.
После того как все было аккуратно отключено, а Иван Васильевич еще раз внимательно осмотрен, Караваев спросил:
— Больше ничего нет?
— Нет! Я бы сказал. Честное слово.
— Теперь-то конечно. Сейчас чего молчать? Надо жизнь спасать. Кстати, в сумке, наверное, «куклы» лежат?
— «Куклы». Я вам все расскажу.
После такой прямой угрозы для жизни Дроздов начал говорить торопливо и честно… Он понимал, что потом будет себя презирать за трусость и предательство, но уже не мог остановиться.
— Я бы сам ни за что так не сделал! Меня заставили.
— Только спокойно! Кто заставил? Они с Петровки?
— Нет, не с Петровки. Это пограничник Илья Ермолов и его друзья. У них частная фирма. Она называется «Сова». Я даже у них в конторе был, в Беляево. Главный у них Савенков Игорь Михайлович.:.
— Верю! Вот теперь, Иван Васильевич, верю, что вы готовы помочь правому делу. Но не здесь. Вы садитесь в машину и бейсболку наденьте. А я пока номерки на машине сменю, бороду отклею. И тогда мы с вами поедем на природу, в лесок. И уже там подробно на бумаге вы все и опишете.
— Не надо меня в лесок! Я все понимаю. Вы меня там закопаете. Вы должны мне обещать, что я буду жить.
— Я клянусь, Иван Васильевич! Если вы все честно и подробно изложите, то жить будете.
Лобачев гнал машину по проселочной дороге, пока не нашел подходящее место.
Это был съезд к берегу маленькой речки. От дороги его заслоняли высокие кусты, а противоположный берег был болотистым и пустынным.
Федор развел костер. Затем он вынул из багажника саперную лопатку, инструменты и небольшой пакет, завернутый в грязную промасленную тряпку.
Лобачев первым делом извлек новые номера.
Их замена заняла пять минут. Старые номерные пластинки он утопил в реке.
Федор вытер руки и начал рассматривать новые документа. Он готовил их год назад и многое забыл.
Обычный и заграничный паспорта, водительское удостоверение, документы на машину, трудовая книжка, визитные карточки.
С документов на него смотрело знакомое лицо. Стрижка чуть короче и усы. Теперь он будет Торопов Федор Дмитриевич.
Многие данные совпадают, но место рождения — город Каунас. И по трудовой книжке вся сознательная жизнь проведена в Прибалтике. Теперь это практически невозможно проверить.
Федор открыл маленькую коробочку и мысленно похвалил себя: клей, флакончик со спиртом, салфетки, запасные усы. Все предусмотрено. Он наклеил усы, взял кейс, подошел к костру и начал осторожно, по листочку, жечь старые документы.
Ну, вот и все!
Нет старой биографии. Теперь он Федор Торопов, житель славного подмосковного города Лобня. И квартира там имеется. За телефон, газ и свет уплачено вперед.
Прописка, слава богу, была подлинная.
Федор начал копать довольно глубокую яму, куда через некоторое время поместил обгоревшие остатки документов.
«Ну, все! Кремация завершена, — с печальной усмешкой подумал он. — Такая вот могила для господина Лобачева. Без речей и военного оркестра».
Размышления Торопова прервал звонок по сотовому телефону. Можно не отвечать, но и страшного пока ничего нет.
Федор решительно включил аппарат:
— Слушаю вас.
— Это я, Александр. У меня информация срочная.
— Говори коротко.
— Этот меня кинул. Брать меня готовились. Но мы ушли чисто. Я его выпотрошил. Куча важных сведений.
— Ты вот что, голубчик. Затаись на время. Я тебя скоро найду. Я твой должник.
— Понял. Буду ждать.
Возвращаться в Москву Федору очень не хотелось.
Уже через десять часов он мог бы быть в Киеве и там отдохнуть, не беспокоясь о своей безопасности. Не станут его искать в соседнем государстве. Хлопотно это очень. Да и искать-то будут Лобачева, а не его, не усатого и добропорядочного Торопова.
В Москву возвращаться не хотелось, но надо. Необходимо!
Первым делом — встреча с Елагиной.
Здесь все понятно. Пусть теперь они помогают. И она, и ее неудачливый любовник Корноухов.
Будут помогать! Еще как будут. Куда они денутся?!
И с Сашей надо встретиться, проинструктировать, деньги ему оставить.
Главное, пусть он Галаеву найдет. Пусть он что хочет делает, но найдет ее и ликвидирует. Пусть землю носом роет, пусть у ее дома в Химках дежурит, но пусть найдет.
Федор понимал, что по большому счету Галаева ему совершенно не нужна. Все, что она могла рассказать, она уже сообщила. Или она именно в эту минуту протоколы подписывает.
Но иначе он действовать не мог. Его много раз обманывали, подставляли, кидали, но чтобы такая пустышка вокруг пальца обвела? Такого не было.
Нет! Непременно надо найти Галаеву и наказать. И пусть торжествует принцип неотвратимости наказания.
Елагина провела трудный день.
Принятые сегодня решения определяли судьбу ее фирмы на ближайшее время. Не на годы, а на месяцы и даже на недели.
Надо было решить: открывать ли филиалы фирмы еще в трех городах Урала и Сибири. Готовность была полная, но за это надо было платить деньги. Огромные деньги! Это новая реклама, техника, аренда помещений, зарплата сотрудникам. Взятки, наконец!
Любой чиновник на месте мог бы затормозить дело на месяц. Для него месяц не время. А для фирмы это убытки на два-три миллиона долларов.
Елагина посмотрела на часы и лениво встала с кресла.
Почти полночь! Пора и в постельку.
Завтра в восемь надо лететь в Останкино. Очень важный разговор с ответственным чиновником. Он поможет затянуть «роды» на месяц или два.
Евгения не успела улыбнуться собственной шутке. Ее размышления прервал телефонный звонок.
Домашний телефон она почти никому не давала, а уж в двенадцатом часу, чтобы кто-то позвонил…
— Слушаю, Елагина.
— Женечка, привет. Это я, Коля. Узнаешь меня?
— Конечно, дорогой. Что так поздно? — Елагину смутил и встревожил столь фривольный тон. Она сразу поддержала его манеру, пытаясь понять. — Ты бы еще в час ночи позвонил.
— И позвонил бы. Но не успел я раньше. Очень надо видеть тебя. Просто горю весь.
— Давай завтра, днем.
— Завтра может не получиться. Не знаю, когда освобожусь завтра. Наш общий друг, тот, с кем я на даче познакомился, может меня надолго задержать. Давай сегодня.
— Где?
— А там, где мы с тобой последний раз обедали.
— Они уже закрылись.
— А я у входа тебя встречу. И посмотри, чтоб твой благоверный за тобой не увязался. Он вечно за тобой хвостом ходит.
— Поняла. Жди в двенадцать. Хвоста не будет.
Елагина действительно все поняла.
Группа этого «Николая Николаевича», вероятно, арестована. Если бы это были просто угрожающие моменты, он бы подождал до завтра.
Это все очень опасно для нее.
Николай боится телефонного прослушивания, боится возможной слежки за ней. А это значит, что какие-то материалы, где она упоминается, уже в руках следователя.
Какие документы, у кого они, как и когда попали?
А может быть, это Корноухов сделал ответный ход?
Быстро собравшись, Евгения Евгеньевна вдруг вспомнила, что следует предупредить Анастасию.
Они еще не виделись сегодня. Елагина открывала двери своим ключом, а Настя вечером старалась не выходить из своей комнаты без приглашения. Старалась «не мозолить глаза».
«Молодец, — неоднократно отмечала про себя Елагина. — Знает свое место».
Настя была ее гордостью и ее удачей. Она не была домработницей в обычном понимании. Елагина терпеть не могла наемных дамочек, которые через месяц начинают ворчать, крутить носом, а затем воровать по мелочам и приводить в квартиру мужиков.
Она также не любила жить с подругами, которые соглашаются вести хозяйство, но сразу же требуют внимания, лезут с расспросами, дают советы.
Настя была для Елагиной «то, что надо». Это очень дальняя родственница из Саратова. Девушка приехала в Москву поступать куда-то, но провалилась.
В свои двадцать четыре года она, как казалось Елагиной, не испытывала никакого интереса к мужскому полу. Скромная, тихая, трудолюбивая. Все в доме убиралось и готовилось, пока Евгения была на работе.
И еще, Елагина была уверена в ее честности. После любых покупок Настя составляла подробный отчет и передавала его Евгении вместе со сдачей.
О зарплате они никогда не говорили, но Елагина, понимая Настино положение, вручала ей довольно крупные суммы в виде подарка, «на булавки». При этом Анастасия опускала глаза, тихо говорила «спасибо» и убегала в свою комнату.
Когда Евгения Евгеньевна, рассказывала знакомым о Насте, то любила шутить: «Она ко мне не столько из Саратова приехала, скол ько из девятнадцатого века».
Елагина вышла на пустынный проспект Мира и направилась к Рижскому вокзалу.
Удачное время. Можно спокойно осмотреться.
Она перешла проспект и, миновав два переулка, оказалась на Трифоновской улице.
Похоже, здесь все спокойно. Этот Николай излишнюю бдительность проявляет. Впрочем, в такой игре нет ничего лишнего.
Елагина взяла машину и уже в первом часу была у ресторана на Лубянке.
Она сразу заметила Николая, который стоял на углу, около большого гастронома. Когда она двинулась в его сторону, он повернулся и стал медленно удаляться к Мясницкой. А затем вдруг свернул на Малую Лубянку.
Елагина держала дистанцию. Она не стала его догонять, пока он сам не остановился в переулке возле костела.
— Ну, Евгения, здравствуй.
— Доброй ночи тебе, Коля.
— Не боишься в самом логове встречаться?
— Тебе виднее.
— Это точно. Здесь спокойнее. Места знакомые. Ты вокруг своего дома посматривала?
— Да, все чисто. Выкладывай свое горе, Николай.
— Ты меня теперь зови Федор. Я Федор Дмитриевич. Это настоящее имя. Мы с тобой так повязаны, что больше я ваньку валять не буду. Впрочем, я и на Николая откликаться могу.
Федор коротко описал последние действия «Януса». Особенно отметил моменты, опасные для самой Елагиной:
— Ты пойми, Женечка. Я не прошу тебя спасти своих людей. На самом деле ты себя спасешь. Послушай мой план. Ты завтра утречком бери своего дружка, Бориса Петровича. Он еще тепленький и весь дрожит от страха. Пусть забирает это дело себе. Повод есть! Панин бывший полковник КГБ, ответственный работник. Как раз объект для Генеральной прокуратуры. Согласна?
— Согласна. И что дальше?
— А дальше пусть передает дело своему следователю, которому довериться можно. А уж ты его купи. Не пожалей денег. Ему большая работа предстоит. Панина надо под подписку выпустить. Все записи уничтожить. Слесаря стоит нейтрализовать. Он мог себя не назвать, но знай, что это Рогулин Иван Сергеевич.
— Ты ясней выражайся, что значит нейтрализовать?
— Один вариант — отпустить, но это сложно. Очевидно, что на нем убийство, хотя его доказать надо. Есть другой вариант. Я тебе коробочку дам. Там три таблетки. Пусть тот следователь с Рогулиным чайку попьет. Одна таблетка, и у мужика через сутки инфаркт.
— Ты на что меня толкаешь?
— А ты найди другой путь. Рогулин и про тебя все знает, и про Корноухова, — не моргнув глазом, соврал Федор. — Мне ничего. Пусть себе живет. Пусть говорит правду!
— Я все сделаю. Есть еще задания, гражданин начальник?
— Есть, Женя. Разберись с этими частными детективами. Один из них к тебе приходил?
— Да! Их фирма, кажется, называется «Сова».
— Выясни все. Найми кого-нибудь смышленого. Боюсь, что они не остановятся и будут копать дальше. Ты все узнай, но их не трогай. Оставь их мне. Я завтра уеду на две недели.
Когда они подошли к метро «Тургеневская», Елагина нерешительно остановилась у телефона-автомата. Она неторопливо вынула записную книжку, полистала ее и набрала номер. Трубку сняла жена Корноухова.
— Извините, я понимаю, что час ночи. Но мне нужен Борис Петрович. Это срочно по работе… Борис? Завтра будь у моего дома в восемь утра. Машину сразу отпусти. Мы на моей поедем. Завтра все узнаешь.
Не дожидаясь ответа, она повесила трубку.
Федор посмотрел на нее с искренним обожанием:.
— Молодец ты, Евгения. Теперь я спокоен. Можно завтра в путь. За границу — с чистой совестью! Скажи, Женя, тебя до дома проводить? А то мне ночевать негде.
— А два часа назад не мог это сказать? Таскаешь меня, как чурку по всем улицам. Нельзя было все в постели обсудить? На метро, что ли, поедем?
— Зачем на метро? У меня здесь машина на бульваре припаркована. Вон она стоит.
Игорь Савенков никак не мог привыкнуть спать долго.
В его семье считали, что воскресенье — это тот день, когда можно отоспаться за всю неделю. И спали до десяти, одиннадцати. Сын мог проспать и до часу дня. А Игорь не мог.
Он с тоской поглядел на часы. Всего лишь восемь утра.
Не хотелось просто лежать и думать. Жаль, но невозможно почитать вчерашние газеты. Надо включать свет, шелестеть страницами, а это непременно разбудит Галю.
Савенкову захотелось сделать для жены что-то приятное. Он осторожно выскользнул из-под простыни, прошел на кухню и начал колдовать.
Через полчаса он с удовольствием оценил готовность утреннего подарка. Маленький столик на колесах был сервирован по высшему разряду: вазочка с ландышами, кофе, сливки, сахар, разнообразные бутерброды, украшенные зеленью и овощами. Очищенный и порезанный банан, печенье с сыром. Все отлично, теперь осталось ждать ее пробуждения. Разбудить он не мог. Но если не будить, то кофе остынет.
Будить или не будить? Вот в чем вопрос.
К часу дня Игорь и Галина остались одни. Дети быстро собрались и уехали на дачу.
Услышав, что Савенков приступает к активным действиям, Галя заглянула на кухню и поинтересовалась:
— Чем сегодня будем изумлять публику? Ты что, эту огромную курицу просто жарить будешь?
— Просто жарить?! — встрепенулся Игорь и вдруг перешел на любимый одесский говор: — Или вы меня не знаете, мадам? Или я похож на человека, который будет портить продукт? Я изготовлю из этой птицы шедевр. Вы такого блюда ели всего раз в жизни. Сегодня будет второй, но это будет много раз лучше. Тогда в Сочи вы кушали стряпню какой-то безрукой кухарки. А сейчас это будет творить мастер. Или вы мне не верите?
— Вспомнила, — обрадовалась Галина. — Это будет как в том пивном баре «Золотой петушок». Да? Это такая пухлая курица без костей, но с орехами, зеленью и еще чем-то? Верно? Я очень хорошо помню.
— Вы помните, вы все, конечно, помните. — Игорь был сосредоточен и внимательно осматривал основу своего будущего шедевра. — Это действительно был пивной бар, и вы, мадам, действительно приняли там две кружки пива. И потом я, как бобик, бегал по парку «Ривьера» и искал то укромное заведение.
— Но ты ведь такое ни разу не готовил. Надо где-то почитать.
— Уважаемая, вы за кого меня имеете? — Игорь уже не мог остановиться, ярко изображая характер типичных одесситов, которых сейчас все меньше и меньше, в его родном городе. — Или я институтка с Малой Арнаутской, чтоб готовить по поваренным книгам? Я мастер! Я свободный художник! Я помню соседа Моню с Канатной. Таки он по одному запаху узнавал за весь дом, что у кого на столе. Он знал, кто сегодня кушает рыбу-фиш, а у кого синенькие подгорели. А чеснок у нас есть? Без чеснока это будет не фонтан.
— Конечно, есть, — откликнулась Галина.
К приходу гостей стол ломился — Савенковы умели и любили удивлять хлебосольством.
Игорь еще раз провел с Галиной краткий инструктаж по общению с женой Павленко, Екатериной. Главное, не дать новых поводов для ее ревности, успокоить. Надо показать, что ее Сергей и его друзья — это любящие мужья, даже не хотящие глядеть на других.
— Ты ей скажи, — продолжал учить Игорь, — что она красавица, что от таких, как она, не бегают.
— А она же и правда красавица.
— Да. Хотя с тобой, конечно, никто не сравнится. Худая она, костлявая и мелковатая. Не в моем вкусе.
— Знаю я твой вкус!
Гости пришли одновременно. После неизбежно суетливых приветствий, поиска ваз для шикарных букетов, восторженных возгласов по поводу аппетитного стола Дибич взял на себя инициативу:
— Есть у нас тема для делового мужского разговора минут на двадцать. Надо сейчас, пока мы ни в одном глазу.
Савенков чувствовал, что это совещание вынужденное.
До сих пор у Дибича разворачивалась оперативная и следственная работа по делу. Первые допросы, опознания, изучение изъятых материалов, очные ставки.
За три дня много не сделаешь. И раз возникла такая срочность, значит, появились непредвиденные и весьма важные обстоятельства. Что-то произошло важное. И Дибич действительно удивил.
— Я, хлопцы, с самого конца начну. Очень непонятный поворот получился. Забрали у нас дело.
— Как — забрали дело?
— А вот так и забрали! Генеральная прокуратура взяла к производству. Имеют право! Без меня все это было. В пятницу после обеда нашему руководству звонок, а через полчаса уже к Рогову приехали на трех машинах. И сразу автозак с конвоем. Подследственных забрали и все материалы, кассеты, технику.
— Ты документы сам видел? Что они Рогову оставили?
— Я вчера с Вадимом обсуждал. Нормальные документы. Основания достаточные. Этот Панин бывший ответственный сотрудник ФСБ. Он даже успел в Совмине, поработать.
Игорь встал и попытался несколько раз пройти по кухне из угла в угол. Правда, из-за тесноты это получилось несколько комично. Он остановился перед Дибичем и взял его за плечи:
— Толя, дорогой, давай быстро рассуждать. Я вижу, что здесь что-то не так. А ты точно знаешь, что не так. Колись быстро!
— Да не знаю я ничего, но тоже чувствую. Внешне все нормально. Они и раньше иногда такие вещи проделывали. Но иначе!
— Как иначе?
— Не так быстро. Пока бумаги ходят, они договариваются. Два, три, пять дней. А здесь за три часа провели. Обычно просят нас привезти им подследственных, а здесь сами забрали.
— Ты хочешь сказать, — вступил в разговор Савенков, — они боялись, что Панин может сказать что-то такое, что им знать можно, а вам нет?
— Да. Или Панин, или этот Слесарь, или что-то есть в документах. Они же все записи забрали. С Павленко все понятно, а в остальных, возможно, такое есть, что не про нашу честь.
— Так Рогов даже и не прослушал эти кассеты?
— А когда? У него два дня всего было. Слушать он их не слушал, но все переписал. На, Сова, держи! С этой минуты считаем, что эти пленки ты сам добыл. Неважно как, но сам. А то нам с Вадимом простым выговором не отделаться.
— Да не волнуйся ты. Скажу, что мне эти пленки Раиса Галаева раздобыла. Ты лучше скажи, что вы успели сделать.
— Очень мало.
— Протоколы допросов остались?
— Уплыли в Генеральную прокуратуру.
— А Рогов их случайно не скопировал?
— А ты ненасытный, Сова! И жадный, все тебе мало. Надо быть осторожным. Я чую, что мы с вами разворошили какой-то важный муравейник. Что дело забрали, то это их первый шаг. Они будут стараться зачистить все. Поэтому записи и другие документы в офисе или дома не держи. И постарайся еще одну копию сделать.
— Понятно.
— И теперь самое главное. Рогов успел встретиться с Елагиной. Он считает, что Елагина главная фигура в этой игре.
— Да ты что?
— А ты думал, что Рогов груши околачивал эти два дня? Моя школа. Беседа была неофициальная. Мы, мол, задержали одного типа. Он, похоже, вас прослушивал. А не было ли на вас наезда?
— И что?
— А по нулям.
— Жаль.
— Погоди ты. Рогов еще поговорил с ее домработницей. Вернее, с ее дальней родственницей, которая выполняет роль прислуги. Молодая девица. В институт собирается поступать.
— Да не томи ты, Дибич. Есть тут что-нибудь?
— И не то чтобы да, и не то чтобы нет. Рогов сказал, что у нее честный взгляд. Вот я и предлагаю, Игорь, направь на нее своего Олега Крылова. Он у тебя холостой, она девица молодая, видная. Пусть подработает случайную встречу.
— Сделаем. И последний вопрос, Дибич. Кто подписал документы от прокуратуры?
— Заместитель генерального. Некто Корноухов Борис Петрович. Он недавно на этой должности.
— А он не может быть знаком с Елагиной?
— Не знаю, но ход твоей мысли мне нравится.
Федор Лобачев уже десять дней привыкал к своей новой фамилии. Теперь он Торопов и только Торопов.
Раньше это казалось ему очень просто. Главное, чтобы документы были чисто сработаны. А в этом у него сомнений не было. И еще важно запомнить легенду, детали его новой биографии. Но и с этим был полный порядок.
Он уже несколько раз общался с дорожными попутчиками и бегло рассказывал им о сложной жизни Феди Торопова, сыпал десятками имен, дат, названий деревень и городов, где он когда-то якобы работал. Он чувствовал жизнь Торопова как свою. Но на прямом, неожиданном вопросе о его фамилии он уже дважды прокололся.
В киевской гостинице он бодро назвался Лобачевым и протянул паспорт. После настороженного уточняющего вопроса администратора ему пришлось разыгрывать раздражение: «Да, я Лобачев, я Сидоров, я Петров. Зачем спрашивать, если вы паспорт в руках держите. Там четко написано, что я Торопов».
Второй раз он назвал себя Лобачевым уже здесь, в Будапеште, заказывая телефонный разговор с Ригой. Это пустячок. Очевидно, что никто не обратил на это внимания. Но важен сам факт. Такая ошибка в какой-то ответственный момент может стать роковой.
После этих проколов Федор несколько раз в день устраивал себе тренировки. Перед сном, в сауне, в такси он на разные голоса спрашивал себя и сам же отвечал:
«Ваша фамилия?» — «Торопов». — «Назовите себя». — «Торопов». — «Простите, не могли бы вы сказать свое полное имя». — «Торопов Федор Дмитриевич».
Сейчас он неторопливо направлялся на встречу с Иштваном.
Переполненный трамвай пересекал огромный мост через Дунай, и Федор начал протискиваться к выходу.
Сейчас будет остановка около гостиницы «Геллерт», где через час должна состояться их встреча.
Федор взглянул на часы и поплыл к дальнему краю бассейна. Слева была резная дверь, куда периодически юркали особы женского пола.
Федор Торопов вышел из воды и направился к правой двери. «Мальчики направо, девочки налево» — вспомнил он вынужденную присказку советских автобусных экскурсоводов.
Он прошел по довольно длинным коридорам и рывком открыл глухую дверь.
Его встретили клубы пара с особым ароматом сосны и пряных трав. В основном зале, больше похожем на пещеру, располагались два неглубоких бассейна неправильной формы.
Вдоль стен разлеглись мифические львы-драконы, из пасти которых с двухметровой высоты на спины и груди мокрой публики обрушивались потоки теплой минеральной воды.
Федор выбрал свободное чудовище и подставил лысеющую голову под мощный поток.
Сегодня его мало интересовал отчет Иштвана. За эти дни он успел сам все проверить.
Последние пять дней Федор жил у Елизаветы.
Он не успел оборудовать свою венгерскую квартиру, хотя закупил мебель, посуду и все необходимое. Но это добро лежало в ящиках, стояло и валялось в разных местах квартиры, делая ее похожей на склад. Он мог бы остановиться в гостинице, но радость Елизаветы была настолько искренней, поцелуи настолько призывными, что он сразу и думать забыл о других вариантах.
Все у них получилось само собой.
Дважды в день Федор звонил в какую-то венгерскую адвокатскую контору и вежливо спрашивал о сообщениях из Москвы «для Николая».
Этот телефон дала при последней встрече Елагина. Вчера он получил первое и весьма невнятное известие: «Почти все вопросы решены положительно».
После этой информации он долго не мог успокоиться и «вешал на Елагину всех собак».
Это же надо додуматься: «почти все». Какие?!
Оно, конечно, хорошо, что вопросы решены! Замечательно, что решены положительно! Отлично, что она вообще что-то сообщила.
Но ему важно было знать: жив ли Слесарь? На свободе ли Панин?
Эти два вопроса основные. Без их решения все остальное не имеет смысла. Не выяснив этого, он не может вернуться в Москву.
Подходя к дому Елизаветы, Федор опять вспомнил эту елагинскую «шифровку».
Можно было думать что угодно. В том числе и то, что сегодня или завтра в Будапешт может заявиться «наш дорогой Владимир Викторович».
Еще вчера он убедил Лизу перенести все его вещи в маленькую комнату и постелить ему там.
Все ее протесты он отмел ласково, но решительно: «Это, Лиза, бутафория, это на всякий пожарный случай. Или ты хочешь, чтобы он обнаружил нас в одной постели?»
Они оба очень хорошо знали характер Панина. Это могло окончиться истерикой, битьем жены и стекол, прыжком в Дунай с самого высокого моста. Зачем это надо?
Когда Федор подошел к двери, он насторожился. Кнопку звонка нажал автоматически, хотя явственно слышал в квартире шум голосов.
Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Панин.
Через секунду он бросился обнимать Федора и заталкивать его в комнату, где за столом сидела нарядная Елизавета. При этом Владимир Викторович размахивал руками, хлопал Лобачева по разным частям тела, подвизгивал и говорил что-то быстро, отрывисто и невнятно:
— Ты спас меня, Федор. Я всегда тебе верил. Большое тебе спасибо! Я девять дней у них просидел. Там застенки. Там гнусно и мерзко! Там восемь человек вместе сидят, и все ругаются матом.
— И ты тоже?
— Нет. Я держался достойно. Меня два раза допрашивали, и я никого не выдал. У моих соседей только у двоих высшее образование. Представляешь, двое из восьми. Там еще параша есть, это мерзость такая.
— Проехали, Володя. Забудь все, как страшный сон.
— Постараюсь. Я тебе, Федор, водки привез, с перцем, из Киева. Я через Киев убегал. Потом через Ужгород, Чоп. Пока за решеткой сидел, я о тебе, Федор, думал. Только ты мог меня спасти. Я не ошибся. Я так рад.
— Пустяки, Володя.
— Нет, это важно. Меня как только перевели в другое место, я сразу понял, что Лобачев начинает действовать. Я прав? Твоя работа?
— Моя. Дай мне поесть что-нибудь. Я вижу, вы уже хорошо начали отмечать.
— А как же! Там мне такого не подавали, а в дороге я тоже боялся. Садись скорей, я тебе штрафную налью.
— С удовольствием. Я сейчас в «Геллерте» был, а после баньки мне положено. Мы с Иштваном планы намечали.
Панин вздрогнул, глаза его перестали излучать радость, он вяло подошел к столу и сел.
— Планы? Я, Федор, твои планы не одобряю. Мне Лиза рассказала. Я туда больше не вернусь. И жену не пущу. Я просто не могу вернуться. Я подписку давал «о невыезде». И уехал, удрал. Ты об этом знаешь?
— Догадываюсь. Я уже вчера знал, что ты на свободе.
— Да? А Лиза мне не говорила.
— Она и не знала. Я знал, а ей не говорил, не обнадеживал. Ты лучше скажи, что тебе следователь в последний момент говорил.
— Что говорил? Предупреждал. Он еще много о Слесаре спрашивал. Фотографию показывал. Я, понятно, — «первый раз вижу». А он говорит: «Жаль, придется безымянным хоронить».
— Хоронить?
— Да! Представляешь, меня в четверг вечером отпускают, а этот утром от сердечного приступа умер. Федор, а это не твоя работа?
— Кто знает, кто знает. — Лобачев сурово наполнил всем рюмки и предложил: — Давайте не чокаясь. За упокой его души. Рогулин Иван Сергеевич много нам хорошего сделал. Для других он, может быть, и был душегуб. А для нас — безотказный боец. Сгорел мужик на работе!
Три минуты все молчали, изображая маленькие поминки. Лобачев встрепенулся первым и заговорил бодро и даже весело:
— Планы у меня наполеоновские. И ты, Володя, зря испугался. Я и не собирался тебя назад тащить. Ты ведь не можешь в Москву ехать?
— Не могу.
— И не хочешь?
— Не хочу.
— А помогать мне будешь?
— Здесь? Буду.
— Вот и договорились. Завтра завершаем первый этап нашего сотрудничества. Подведем баланс и разделим все на три равные части. А уже на новом этапе делим добычу по новой схеме. Занимайте места согласно купленным билетам!
— А по какой схеме будем делить?
— Здравствуйте, приехали! Я тебя вытащил из тюряги и прошу немного помочь. Благородный человек быстро бы спросил, что надо делать. А ты: «сколько дашь денег?»
— Да это я, Федор, машинально. — Панин виновато хлопал глазами. — Я для тебя все, что хочешь. Но вот Елизавета уже много по этому делу работала. Она даже на елагинской даче в могиле лежала.
— Это, Володя, был другой спектакль. За него мы все получили. А сейчас будем новую пульку играть. Ты мне вот что скажи: те записи, что утащил из ФСБ перед увольнением, ты их привез?
— Как я мог? Я не мог. Они же на даче. Я туда и подумать не мог сунуться.
— На даче?
— Да, в углу участка, под сараем. Маленький чемодан в мешки завернут.
— Так они что, и зимой там лежали?
— Нет, я их в мае туда положил. Когда квартиру к продаже готовил.
Лобачев вдруг резко встал, быстро подошел к окну и замер.
Панин напомнил ему о том, о чем он совершенно не думал эти дни. Обо всем думал, а эту очень важную деталь упустил. В Москве зависли две квартиры и панинская дача. Государство их себе заберет. Но не сразу. Суда пока не было, нет и не будет. А купить и продать эти квартиры без хозяев сложно. И все из-за этой «Совы»!
Федор медленно повернулся к удивленным Паниным:
— Я эту «Сову» с дерьмом смешаю. Ты мне помоги, Володя. Мы ей «козью морду» сделаем!
— А кто такая «Сова»?
— Отстал ты, Володя. В тюрьме быстро от жизни отстают. Ты думаешь, нас МУР взял? Дудки! Какое-то частное сыскное бюро, очно, что по заказу Павленко, нашего Паука. И возможно, что го наши бывшие коллеги. Ты припомни, когда тебя повязали, не было ли среди них Игоря Михайловича.
— Был. Он только позже приехал. Плотный такой, лысоватый.
— Вот он и есть главный в этой «Сове». Ему-то мы и будем бяку» делать. Может, он и хороший человек, но у меня на дороге становиться не надо. А что там в твоих пленках? Много их?
— Я думаю — около пятнадцати тысяч кадров.
— Ого! Как же ты их уволок?
— Конец девяностых. Неразбериха еще не кончилась. Там очень много агентурных анкет. Сводки всякие, выдержки из разработок.
— Ясно. Мне большего и не надо. Вот ты уже часть работы сделал. Теперь, Володя, совсем пустяк. Купишь перьевую ручку. Заправляешь чистой водичкой, в которой растворишь вот эти таблетки.
— Так тебе тайнопись надо сфабриковать? Давай текст.
— Сам сочини. Мол, дорогой друг, спасибо за вашу работу. Для нас очень важна ваша информация о новых ракетах. Просим уточнить следующее. А дальше бессмысленный шифр. Десятки четырехзначных цифр, взятых с потолка. И подпись: Привет от Джека.
— Тебе бы, Федор, романы писать.
— А поверх тайнописи нейтральный рекламный текст от какой-нибудь фирмы. И хорошо бы на бланке. Запомни, Володя, шесть подобных писем после моей отмашки опустить с разрывом в два-три дня. И не из Венгрии. Смотайся в Бельгию, Австрию. Выдай еще несколько телефонных звонков с текстом, похожим на условности. Я так сделаю, что их в четыре уха слушать будут.
А писать-то кому, и звонить куда?
— Это все для «Совы», Володя. Я думал, что ты уже понял. Кстати, ты не будешь против, если я у вас заночую? Устал я сегодня, а у меня в квартире форменный склад.
— О чем разговор, Федор! Елизавета, ты не возражаешь, если Федор у нас ночевать останется?
Борис Татаринов всегда считал себя оптимистом и человеком действия.
Еще в начале перестройки он почувствовал, что может осуществить свои детские мечтания о богатой жизни. Такой жизни, которая была у его прадеда.
В школьные годы Боря мог часами перебирать семейный архив. Это было чудо, что сохранились все эти бумаги, письма, фотографии, альбомчики.
Во многих семьях подобные свидетельства буржуазного происхождения со слезами на глазах уничтожались в конце тридцатых. Для тех же, кто из-за гордыни или жалости не мог поднять руку на реликвии предков, эти бумажки становились поводом для арестов или добавляли лишний десяток лагерных лет.
Архивы все равно уничтожались, только другими руками.
Бумаги Татариновых сберег дед Бориса, суровый и грозный Иван Назарович.
В сентябре тридцать седьмого он несколько дней подряд перебирал все шкафы, столы, коробки, перелистывал и вытряхивал книги.
Все значительное он складывал в неприметный потрепанный чемодан, а менее важное тщательно рвал и по вечерам сам предавал все это огню на соседнем пустыре.
В первое воскресенье октября он очень рано отправился в подмосковную Верею и к ночи вернулся уже без чемодана.
Об этом, возможно, никто и не вспомнил бы, но ровно через тридцать лет, осенью шестьдесят седьмого, Иван Назарович опять уехал в Верею и вернулся с довольно тяжелым, туго набитым чемоданом.
А еще он привез в чужой холщовой сумке литр самогона и десяток антоновских яблок.
Борис вспомнил об этом только через двадцать лет, когда после смерти деда узнал от матери, что в Верее жила старая знакомая Ивана Назаровича, простая одинокая женщина. И что был у нее огромный дом и сад.
И был у нее сын Сергей Иванович и двое внуков, двоюродных братьев Бориса.
Он и не пытался найти своих новых родственников и даже хотел забыть, вычеркнуть из памяти этот эпизод.
Но забыть не получалось.
Иногда ему представлялся огромный сад и избушка, в которой варят самогон его бородатый дядька и лохматые красноносые братья. А в полумраке подвала на грубых полках вдоль стен стоят сотни бутылок с мутноватой жидкостью.
Тогда, в конце шестидесятых, Борис не сразу понял, какую важную роль в его жизни сыграет вдруг появившийся старый чемодан из Вереи. Но дед Иван знал, что делал. Он часто уединялся с внуком, клал перед собой несколько пожелтевших листиков и долго интересно рассказывал.
И сейчас Борис помнил каждый листочек, каждую фотографию.
Вот это письмо о Парижской выставке от прадеда Назара Платоновича. А это наш подмосковный завод. Не гигант, но в лучшие времена до ста двадцати рабочих трудились. Товары вагонами в Москву отправляли. И не только в Москву!
Вот вывеска над проходной: «Фабрика братьев Татариновых».
А это приглашение на банкет по случаю открытия второго магазина Татариновых.
Первый был за Москвой-рекой, на Полянке, а новый — почти у Кремля, на Никольской.
Вот вся семья на веранде подмосковного дома, соседи, прислуга, самовар…
Вначале Борис слушал эти рассказы как примерный внук, не желая обидеть старика, но очень скоро втянулся. Он окунулся в ту жизнь. Это была теперь его жизнь!
Слушая, как было, он начал представлять, как могло бы быть сейчас, если бы не случилось то, что случилось.
Он верил, что все это может вернуться. Должно вернуться!
В конце восьмидесятых Борис с трепетом начал ощущать, что грядет возрождение старого мира.
Потом все замелькало. Начали откуда-то появляться новые банкиры, частные рестораны, продажные чиновники, бритоголовые ребята, липовые фирмы.
Борис бросил все и рванулся в эту новую жизнь. Теперь главное — успеть. Кто не успел, тот опоздал.
Народный пирог расхватали быстро, и Татаринову остались лишь крохи. Он понимал, что надо найти свою нишу. Надо поймать свою птицу удачи. Любую птичку, хоть ворону, но лишь бы она несла золотые яйца.
После встречи и начала совместной работы с Игорем Савенковым дела Бориса стали стабилизироваться. За счет совместной прибыли начал заметно уменьшаться долг.
Хорошо, но как-то все медленно. Очень медленно! А хотелось все и сразу.
С уходом Савенкова кредиторы просто озверели.
Но не разрыв с Игорем был причиной. Дававшие Татаринову в долг и не знали ничего. Просто Борису было очень удобно связать эти события.
В этом случае он получался несчастной жертвой.
Эти жадные люди набросились на него и требуют каких-то денег, о которых давно могли бы и забыть. А Савенков его предал в самый сложный момент. Кинул друга в трудную минуту.
Даже доброжелательный телефонный звонок Игоря дней через десять после расставания Борис воспринял в этом же ключе. Он подумал: «Ишь, какой добродетель. Пригласить меня соизволил. Совесть его замучила. Или решил похвалиться новым офисом?»
Борис Татаринов долго готовился к визиту. Он продумывал тактику разговора с бывшим другом. Однако все сводилось к тому, что надо бы попросить у Савенкова денег в долг.
Другие варианты как-то не складывались.
Игорь встретил радушно, и это было искреннее радушие. Даже при всем желании Борис не мог почувствовать игры, фальши или затаенной неприязни.
Они быстро обошли не очень шикарный, но достаточно хорошо оборудованный офис и уединились в маленькой комнатке, которая совмещала в себе переговорную и кабинет Савенкова.
Понимая сложность первого после разрыва разговора, Игорь попытался расставить сразу все точки:
— Давай, Борис, не будем изображать, будто нас совершенно не волнует, что мы вот так разбежались. Меня это волнует. И даже очень волнует. И мне неприятно, что инициатива была моя.
— Да. Я совсем не хотел расставаться.
— Но нам сейчас, Борис, важно не углубляться в детали. Просто надо принять, что вместе мы больше работать не сможем. Будем дружить семьями, помогать друг другу, сотрудничать, но только не в одной команде.
— Понятно, дружба дружбой, а денежки врозь.
— Примерно так. — Савенков вначале обрадовался точной формулировке, но затем неуютно поморщился. — Правильно, Боря, но фраза получается ехидная, злая. Не по-русски как-то. Для нас если дружба, то режь последний огурец.
— Не придирайся к словам, Игорь. У меня сейчас положение очень сложное и настроение сумрачное. — Татаринов попытался подойти к самому важному для себя вопросу. — Ты предлагаешь помогать друг другу, сотрудничать. Так вот мне сейчас нужна твоя помощь.
— Кредиторов я тебе поставлять не буду. И денег в долг не дам. А помогать друг другу зарабатывать — это я с удовольствием.
— Это как?
— Мне тоже сейчас клиенты нужны. Пройдись по своим связям. Мол, есть крепкое детективное агентство. Я даже тебе бумагу заготовил. — Савенков протянул Борису какой-то документ на бланке «Совы». — Смотри, и печать, и подпись. Это вроде доверенности, что ты как внештатный сотрудник можешь вести предварительные переговоры от нашей фирмы.
Татаринов убрал бумагу не читая. Они начали обсуждать детали, пока их не прервал настойчивый звонок в дверь.
Пришли трое рабочих. Они сразу же начали осматривать дверной проем и делать замеры. Вскоре Борис понял, что через три дня будет установлена металлическая дверь с очень хорошим замком.
Он сделал вид, что спешит, и вышел на улицу вместе с рабочими.
— Покурим, ребята? Я думаю, дверь у нас отличная будет. И замок отличный. Ключей только всего три.
— Не знаем, он нам только один отдал.
— Я-то знаю. Мы с шефом этот вопрос обсуждали сегодня дома. В офисе об этом говорить не надо. Значит, так, нам нужен еще один ключ. Сможете?
— Мы все можем. Пишите бумагу. А что за секреты такие?
— Секрет, он и есть секрет. В офисе об этом ни слова, ни со мной, ни с шефом. Я сам за ключом приду. Какой у вас адресок?
Молодой и самый неприметный паренек не торопясь вытащил из бумажника визитную карточку и передал Татаринову:
— Здесь все есть. Это моя фирма. А раз секрет, то оплата в тройном размере.
Борис Татаринов запер за собой дверь и вытащил доверенность, которую только что получил от Савенкова. Печать достаточно отчетливая. Знакомые ребята за пару часов такую изготовят.
Затем он десять минут колдовал около ксерокса и изготовил несколько бланков «Совы» с отчетливой подписью ее генерального директора.
Положив перед компьютером визитную карточку, он начал набирать текст:
Последние дни Савенков старался не говорить с ребятами о деле «Януса». Все быстро это поняли и не задавали лишних вопросов. Но полученная сегодня информация требовала обстоятельного разговора.
Игорь написал на листе бумаги три слова и молча показал этот текст каждому. Все вышли из офиса, и через пять минут четверка расположилась в ближайшем сквере.
— Есть, ребята, одна хорошая новость и несколько плохих, — начал Савенков в полушутливом тоне. — Что подавать на первое?
— Сначала порадуемся, — поддержал его Олег. — Начинайте, Игорь Михайлович, с хорошей новости.
— Хорошая новость в том, что мы продолжаем получать неоценимый опыт, учась на собственных ошибках.
Игорь сделал многозначительную паузу и оглядел команду. Шутку его оценили, но напряженно ждали продолжения.
— Теперь плохие новости. Их целый букет. Подобного можно было ожидать, но не в таком объеме. Вчера утром от сердечного приступа в камере умер Слесарь. Имя его так и не смогли установить.
— Убили, — полувопросительно произнес Илья.
— Версия очень реальная, но официально он умер от сердечного приступа. Не в наших интересах и не с нашими возможностями раздувать эту версию. У кого требовать дополнительных анализов? У Генеральной? Далее, — продолжил Игорь, доставая вторую сигарету, — вчера вечером был отпущен под подписку о невыезде Панин. Что из этого следует?
— Из этого следует, — Варвара подняла руку и начала загибать пальцы один за другим, — что Панина уже нет в Москве. Лобачева уже давно нет в Москве. Панинская жена улетела еще до начала всех событий. Слесарь ушел в мир иной. То есть тех, кто нужен следствию, в России нет. А на нет и суда нет. И следствия тоже нет. Так, шеф?
— Так, Варюха, все так. Вернее, так, но не все. Они очень активно разваливают дело. После того, что они уже сделали, кто им может помешать?
— Липкин и Галаева, — чуть не закричал Илья. — Они же стопроцентные свидетели. И те, кто гробит дело, должны их убрать!
— А мы должны их спрятать. — Игорь достал третью сигарету. — Очень хорошо спрятать. Если Слесарь действительно умер не своей смертью, то и Липкин, и Галаева в очень большой опасности. А кто еще стоит на пути у этих ребят?
— Мы и стоим, — усмехнулся Олег. — Больше некому. Чекисты занимаются внутренними реформами. У Рогова и Дибича куча своих дел. А нас они в один миг проглотят.
— Не прибедняйся, Олег. Мы с этими деятелями на равных играем. Пока мы особенно не проигрывали. Я тут систему меток разработал на случай ночных проникновений в наш офис.
Савенков достал три листа и раздал ребятам.
— Прошу обязательно выполнять. Нам очень надо знать, когда они начнут против нас работать.
— Игорь Михайлович, можно вопрос? — Олег, как школьник, поднял руку. — Мы все время говорим «они». Кто это?
— Вопрос, конечно, интересный. Сам-то ты как думаешь?
— Панин с женой и Лобачев уехали. Слесарь умер. Иных уж нет, а те далече. Значит, работают не они, а их связи. Логично?
— Пока логично. Дальше.
— Похоже, что кто-то у них есть в прокуратуре. Логично?
— Не просто логично, а точно! Непременно там кто-то есть. И, судя по масштабу действий, это очень крупная фигура. — Савенков вдруг заговорил очень серьезно: — Хорошо, что ты сам все разложил. Значит, готов к выполнению важного задания. Держи вот эти данные и фотографию.
— Очень симпатичная девица! Кто она?
— Так вот, Елагина живет на проспекте Мира. А это ее домработница. Рогов считает, что она кое-что знает. Он чувствует, что она честная и скромная девушка. Запомнил, Олег?
— И что я должен делать? Соблазнить ее?
— Правильно! Только не соблазнить, а познакомиться, войти в доверие, выяснить, что только возможно. Дальше будем смотреть по обстановке.
Хозяйка московской квартиры, молодая разбитная девчонка, сразу понравилась Лобачеву.
Другие, у которых он сегодня пытался снять квартиру, долго поили его чаем и задавали много нудных вопросов. Смысл вопросов был понятен: «Много ли он пьет водки? Нет ли у него друзей-алкоголиков? Не будет ли он водить сюда нехороших женщин? Не приедет ли сюда его жена с детьми, кошками и собаками?»
А эта же девица лишь мельком глянула в его паспорт и заговорила быстро и торопливо:
— Вы, значит, Торопов Федор Дмитриевич? А я Марина. За квартиру, газ, свет, воду и телефон плачу я. А вы мне деньги вперед за три месяца. Три тысячи евро. И три месяца вы меня не увидите. А в сентябре готовьте еще три тысячи. Подходит?
— Подходит, — согласился Федор, хотя в его планы не входило торчать в Москве до сентября.
Он отсчитал деньги, которые Марина, не пересчитывая, небрежно бросила в свою сумку. Она только гордо вскинула на него глаза:
— Расписка нужна?
— А вы собираетесь меня обманывать?
— Нет, такой цели не ставлю. Пользуйтесь всем свободно: посуда, мебель, белье, книги. — Она немного подумала, пытаясь что-то вспомнить, а затем решительно положила ключи на столик около зеркала и впервые кокетливо улыбнулась. — Тогда все. Приветик. До встречи в сентябре, уважаемый Торопов Федор Дмитриевич.
Квартира располагалась недалеко от метро «Академическая», на первом этаже старой кирпичной пятиэтажки.
Ему нужна была именно такая берлога. Место, где можно отоспаться, помыться, выпить кофе и думать, думать, думать.
Он не рассчитывал активно использовать телефон в квартире. Завтра он пороется в объявлениях и купит себе чей-нибудь сотовый. Уже подключенный, оплаченный и оформленный на чужое имя. И никто не сможет определить источник звонков.
Федор планировал решить все свои дела за месяц, максимум за полтора. Он проверил, как закрывается дверь, и разместился у письменного стола.
План на завтрашний день получался куцый. Надо добыть несколько сотовых телефонов, встретиться с Сашей Караваевым и уточнить возможность действий по «Сове».
И еще — надо обязательно позвонить Елагиной.
К вечеру следующего дня Федор был в более приподнятом настроении. Все начинало крутиться, все приобретало реальные очертания.
Саша Караваев сделал много больше, чем от него ожидалось.
Уже через три часа после встречи с Александром Федор был с чистым телефоном и на колесах. Какой-то друг Караваева без разговоров оформил на имя Торопова шестимесячную доверенность на свою новенькую «четверку». И всего-то за штуку баксов.
Но главный успех Караваева — информация по «Сове».
Саша смог найти старый офис Савенкова и попасть туда, когда там была одна секретарша. Ее удалось расшевелить, а любая секретарша знает о своих сотрудниках значительно больше, чем они сами о себе знают.
Оказалось, что есть некто Борис Татаринов, бывший компаньон Савенкова. И этот Татаринов имеет крупные финансовые проблемы и обиду на нынешнего руководителя «Совы». Но как бывший соратник и друг Савенкова он продолжает поддерживать с ним отношения.
Грех этим не воспользоваться!
Кроме того, Караваев добыл список всех сотрудников «Совы», их описания, фотографии, домашние адреса, марки и номера машин.
Федор действительно не ожидал получить все это за один день. Он даже решил отложить встречу с Елагиной.
Завтра он познакомится с Борисом Татариновым. По Сашиному рассказу Федор уже представлял себе характер этого человека.
Он будет помогать! Такие личности быстро ориентируются и быстро находят для себя нужные аргументы, чтобы с чистой совестью предавать бывших друзей.
Федор остановил машину в ста метрах от старого институтского здания.
Подходя к массивной деревянной двери, он машинально осмотрел десятки окружавших ее вывесок с названиями фирм. Потом еще раз оглянулся и решительно вошел в бывшее режимное учреждение.
Сонный вахтер, несмотря на оставшуюся с прежних времен вывеску об обязательном предъявлении пропусков, не обращал внимания на входящих.
Федор знал, где находится офис Татаринова, но изобразил почтение и поинтересовался, как удобней добраться до двести седьмой комнаты.
Вахтера, очевидно, очень редко баловали вопросами. И он несколько секунд не мог понять, чего от него хотят.
В этот момент к Лобачеву подскочил юркий пожилой человек с беспомощными глазами. Его лицо выражало напряженное ожидание:
— Вы тоже к Борису Николаевичу? Нет его. Я его уже час жду. Я первый. Он вам тоже назначил?
— Не совсем. Впрочем, раз его нет, давайте ждать вместе. Вы первый, я второй. Только здесь мрачновато и душно. Давайте ждать на улице, а уважаемый страж ворот предупредит всех, что очередь в двести седьмой формируется на соседней лавочке.
Вахтер понял шутку, широко улыбнулся и жестом показал, что сделает все от него зависящее в лучшем виде.
Они вышли и расположились на лавочке недалеко от выхода.
Первые минуты они просто молчали и жадно глядели на дорогу. Лобачев не начинал беседу первым. Не стоит настораживать собеседника, задавая вопросы. «Дедуля» сам очень хочет излить душу. Он и десяти минут не выдержит.
Но «дедуля» не выдержал и пяти минут.
— Скажите, а он у вас тоже деньги взял?
— Пока нет.
— Не давайте! Мой вам совет, не давайте. Он упрашивать вас будет, он очень умеет это, а вы держитесь. Ни за что не поддавайтесь. — «Дедуля» вдруг встрепенулся, расправил плечи и солидно представился: — Я Бондарь. Юрий Дмитриевич Бондарь.
— Мы почти тезки с вами. Я Федор Дмитриевич.
— Очень, очень приятно. Я уже два года за этим Татариновым бегаю. Я, знаете, на таможне тогда работал. Накопил немного. И все это по крохам, с нервами, с риском. В банк отдавать боязно, а тут он подвернулся. Такой располагающий, уверенный в себе, убедительный. И главное, надежные люди познакомили. Мы живем в страшное время. Никому верить нельзя!
— И много он вам должен?
— Я уж и не знаю.
— Это как?
— Дал-то я ему пятьдесят тысяч. Долларов! Он убедил, что недвижимость — это самое прибыльное. Восемь процентов предложил.
— Годовых?
— В месяц! Мы еще с ним целый час сложные проценты считали. Одним словом, он мне обещал отдать сто тысяч через полгода. Договор, подпись, печать и все как у людей.
— Не отдал? — сочувственно поинтересовался Федор, пытаясь скрыть улыбку.
— Он вроде как готов был отдать. Даже в сейф полез. Ставки, говорит, резко снижаются, но для вас я могу еще полгода деньги крутить на тех же условиях. А это уже двести тысяч! Я бы квартиру мог купить.
— Однокомнатную?
— Да, для дочери. А когда время пришло, он заявил, что пошел у меня на поводу и ему пришлось мои деньги в долгосрочный проект вкладывать. Просил еще год ждать.
— На тех же условиях?
— Нет, под четыре процента. Одним словом, месяц назад он мне должен был отдать почти триста тысяч.
— Бегает от вас?
— Скрывается.
— Юрий Дмитриевич, вы серьезно надеетесь всю сумму получить?
— Что вы! Мне бы хоть свои пятьдесят вернуть. Но я вижу, что у этого прохиндея, как говорится, и одной тысячи нет.
Пять минут они молчали.
Мысли Бондаря путались в трясине печали и безысходности, а Лобачев быстро прокручивал возможные варианты действий. Надо спешить, пока не появился Татаринов.
— Помогу я вам, Юрий Дмитриевич. Не из доброты душевной, хотя вы мне и глянулись. Мне это выгодно будет. Я у него шестьдесят возьму. Пятьдесят вам, а десять мне. Лады?
Бондарь согласился почти сразу, но вид у него был обалдевший. Он продолжал торопливо соображать, передавая Лобачеву подлинники договоров, расписки Татаринова и свой домашний телефон.
Федор понял его состояние и попытался успокоить:
— Не волнуйтесь вы, ради бога. Просто встретились два честных человека и решили друг другу помочь. Этого жулика надо на место поставить! Я вот что думаю, он и у других мог брать. Вы больше никого не знаете?
— Некоторых только в лицо знаю, а двоих знаю точно. И телефоны есть, и адреса.
— Давайте это все мне и ждите. За неделю деньги не обещаю, но за три-четыре точно. И давайте я вас быстренько до метро довезу…
Через двадцать минут Лобачев вернулся в институт. Вахтер изобразил многозначительную гримасу и развел руками. Это означало, что Татаринов еще не появлялся.
Федор молча поставил пакет с литровой бутылкой водки у ног вахтера. Тот заглянул, быстро закрыл пакет и уставился на Лобачева, изображая немой вопрос.
Федор повернул к себе лежавшую перед вахтером амбарную книгу и записал номер нового сотового:
— Когда хозяин двести седьмого появится, ты, брат, по этому номеру позвони и скажи: «Объект прибыл». И тогда я для той толстушки, что в пакете прячется, пару принесу, близняшку. Понятно?
Вахтер гордо расправил плечи, сжал зубы и, резко подняв кулак, изобразил приветствие «Рот фронт». В его сообразительности и исполнительности можно было не сомневаться.
Лобачев подмигнул молчаливому стражу и без особого удовольствия вышел из прохлады институтского холла в душный яркий московский полдень.
Информацию о появлении Татаринова Федор получил около семи часов вечера.
Вахтер встретил его стоя с гордо поднятой головой и с чувством исполненного долга. Левой рукой он ловко подхватил протянутый Федором пакет, а правую приложил к сердцу и чуть заметно склонил голову.
Татаринов стоял перед столом и торопливо разбирал бумаги.
Это был высокий плотный мужчина с открытым лицом и блуждающей улыбкой.
Правда, его глаза настороженно и воровато бегали. Лобачев успел подумать, что Бондарь очень плохо разбирается в людях.
Впрочем, в них никто и никогда не может разобраться до конца. Такие глаза могут быть и у честнейшего человека.
— Вы ко мне? Я очень занят. Очень много работы!
— Я на одну минуту. Я вас, уважаемый Борис Николаевич, больше часа не задержу. Я здесь подожду, пока вы посмотрите документы из папки номер один.
— Что в ней? — Татаринов стоял неподвижно, холодно вглядываясь в лицо посетителя.
— Да вы сами посмотрите. — Лобачев небрежно бросил папку на стол. — Там ваш послужной список, адрес, план квартиры, где, очевидно, деньги лежат. А еще — паспортные данные, информация из ГИБДД о вашем железном коне и другая мелочь. Например, где ваша дочь учится, где жена бывает, родственные и иные связи. Что вы так этой папки боитесь? Берите себе, у меня еще много таких.
— Я не буду с вами разговаривать без своих друзей.
— Без вашей крыши?
— Да, без моей крыши!
— Но вы уверены, что она у вас на месте? Я думаю, она у вас поехала. Вы поинтересуйтесь, что у меня во второй папке, в третьей, в четвертой. Полюбопытствуйте, для приличия. — Лобачев резко швырнул на стол папку с номером два. — В этой папке первая порция ваших долговых расписок, договоров и прочее. Здесь на восемьсот тысяч! Неужели вы будете беспокоить ваших занятых друзей? А если они пойдут на стрелку, то после разборки вы и долги все заплатите, и им отвалите круглую сумму за беспокойство. Везде есть своя справедливость.
— Что вы хотите?
— Я хочу? Я ничего не хочу. — Лобачев небрежно развалился в кресле. — Вы садитесь, господин Татаринов. Хотеть сейчас очень вредно. Друг у меня был, так он очень много лишнего хотел. И чем это кончилось? У него в квартире что-то взорвалось. Потом были очень пышные похороны. Ну вот, Борис, вы и побледнели.
— Что вы хотите?
— А вы понастойчивей спрашивайте. Я действительно от вас кое-чего хочу. Я хочу, чтобы вы не думали дергаться, а стали мне помогать. И тогда я ликвидирую все ваши долги. Вы даже можете получить некоторую дополнительную сумму для поддержки штанов.
— Что вы хотите?
— Вы мне нравитесь, Татаринов. Вы хотите знать детали, а сами даже не сказали, что готовы добровольно помогать мне во всем.
— Я готов.
— И не думайте, что я обрадовался. Я не ожидал другого варианта. Вы счастливчик. Но я обещал вас больше часа не задерживать. Давайте к делу. Мне надо крепко наказать Игоря Савенкова. Это ваш друг?
— Бывший компаньон. У меня на него тоже большой зуб имеется.
— Я знаю. Он бросил вас в трудную минуту, а я вас поддержу. И вместе накажем нехорошего человека. Вы можете посетить его офис в Беляеве?
— Могу.
— Мне на первый раз нужна его записная книжка. Несколько написанных им документов, рукописных разумеется, и еще вот это. — Федор вынул два деревянных брусочка размером с толстый карандаш. Не надо быть шпионом, чтоб понять, что это элементарные «жучки». — Эти игрушки надо прикрепить в местах, где можно ожидать важных разговоров. Здесь на боку клеевая полоска. Под стол можно приклеить. Я понимаю, что это очень сложно.
— Ничего сложного. Мы можем к ним вместе зайти. Ночью.
— Не понял?
Татаринов открыл ящик стола и, порывшись в куче коробочек, скрепок, старых авторучек, положил перед Лобачевым массивный сейфовый ключ.
— Это от их нового офиса. От новой двери. Они только вчера ее поставили.
Федор впервые посмотрел на Татаринова с удивлением и восхищением. Похоже, он его недооценивал. Борис не мелкий жулик, а достаточно крупный.
— Я с вами дружу, Татаринов. Мы с тобой, Борис, большие дела будем делать. Визит в «Сову» назначаю на сегодня. В полночь по местному времени. Давай, друг Борис, уточним место встречи.
Подобранная в такой спешке квартира находилась в поселке Воскресенское. Для «Совы» было неоспоримое преимущество в ее близости от Москвы и наличии городского телефона.
Старые кирпичные пятиэтажки располагались на краю городка. Окна квартиры выходили в парк с огромными столетними липами. Вероятно, где-то рядом должна быть барская усадьба или то, что от нее осталось.
Поскольку все необходимые инструкции были даны еще в Москве, то уже через двадцать минут после приезда Илья понял, что им с Варварой «пора и честь знать».
Он решительно положил на стол ключи.
— Загостились мы тут у вас. Навестим послезавтра. Через день к вам будем приезжать. А вы сидите тихо. Ни шагу в Москву. Телефон не используйте. В крайнем случае, связь через мою сестру.
— Илья Николаевич, — Галаева кокетливо подняла на него глаза, — когда экзамен будем сдавать? Вы нам уже две лекции прочитали, потом передали памятку, а сейчас вроде последней консультации. Когда экзамен-то?
— Я, конечно, повторяюсь, но так надо. Хотя и экзамен бы вам не помешал! Вот когда я на границе служил, то, бывало, десять раз кому-нибудь говорил: стой здесь, смотри на море. Проверяешь его через час: он лежит и смотрит на горы. Поехали, Варвара. Пусть ребята устраиваются. Привет!
Галаева первый раз осталась наедине с Липкиным. Первый раз после необыкновенного спасения на даче.
Она хорошо помнила его ошалевшее лицо, когда он с букетом подполз к решетке подвального окна.
Раиса помнила его мальчишескую гордость, когда он связал ее тюремщика и сверху вниз посмотрел на поверженного противника. Точно, что мальчишескую гордость! А сколько ему лет? Тридцать или уже тридцать пять? А ей всего сорок пять.
Он действительно спас ей жизнь. Ее через день или два очень просто могли ликвидировать. И лежала бы она сейчас в лесочке под метровым слоем песка и кучей еловых веток.
— Итак, Аркадий, что будем делать?
— Время позднее. Вина нам не оставили, и поэтому новоселье переносится на завтра. Сейчас надо приготовить чай и готовиться ко сну.
— Вот об этом я и говорю, Аркаша. Я на кухне спать не буду.
— О чем разговор, Раиса Павловна? Я там лягу. Постелю себе на полу у плиты. Кстати, там кафельный пол, Раиса, вы можете замерзнуть.
— Никакой кухни. Это исключено, Аркадий. Я запрещаю вам спать на каменном полу.
— И что вы предлагаете?
— Диван здесь очень широкий. Можно лежать в разных концах, если очень аккуратно.
— Согласен.
— И спать только под разными одеялами!
— Согласен, Рая.
— Впрочем, сейчас лето, одеяла можно не доставать. Есть большая махровая простыня.
В это воскресное утро на проспекте Мира было сравнительно тихо. Изредка по пустой улице проскакивало несколько машин, одинокие прохожие спешили в булочную или аптеку. Москва вступила в дачный и отпускной сезон.
Олег уже час загорал в двадцати метрах от подъезда Елагиной.
Он был уверен, что Настя там, наверху, в четырнадцатой квартире. Он звонил туда, когда заступил на пост. Ему ответила не Елагина, а молодой застенчивый девичий голос.
Извинившись за ошибочный звонок, Олег с сожалением прервал разговор.
Пытаться наладить телефонное знакомство он даже и не надеялся. Особенно после такой простой и точной характеристики Рогова. «Анастасия — милая, скромная провинциалка, девушка с традиционными моральными принципами».
С каждой минутой Олегу все более сложным представлялось и знакомство на улице или в магазине.
Через некоторое время девушка выйдет из этого подъезда. Невозможно просто смотреть из окна в такую шикарную погоду. Хочется в парк, бродить по арбатским переулкам, пить кофе и есть мороженое.
Выйдет Настя — и что тогда? Что он ей скажет? Спросит, который час или как проехать к Большому театру?
Олег начинал нервничать. Он явно переоценил свои возможности, когда согласился с заданием Савенкова.
Крылов, конечно, знакомился с девушками десятки раз. И осечки бывали очень редко. Но это потому, что он сам выбирал объект знакомства.
Он давно научился читать в глазах девушек готовность к знакомству. Когда он видел у них искорки встречного желания, он мог спокойно начинать разговор и спрашивать о чем угодно. Хоть о погоде на Луне. И любые ответные фразы уже не имели значения.
«Я не разговариваю с незнакомыми» — у них означало: «Давайте познакомимся и продолжим беседу».
Нет, осечки были, но редко. И они были именно в тех случаях, когда Олег игнорировал свою интуицию. Когда, возгордившись, считал, что перед его опытом, напором и обаянием никакая девица не устоит.
Как правило, это заканчивалось тем, что уже через пять минут Олег понимал, что его попытки завязать знакомство становятся неуклюжими, похожими на банальное и хамское уличное приставание. Он машинально извинялся и старался исчезнуть как можно быстрее. А потом долго его не покидало неуютное чувство неприязни к самому себе.
Настя вышла в полдень и, как показалось Олегу, без определенной цели направилась к центру Москвы.
Он сопровождал ее на приличном расстоянии, стараясь не попасть на глаза. Впрочем, она ни разу не оглянулась.
Она не разглядывала витрины, не смотрела на прохожих. Настя шла, чуть наклонив вперед голову. От этого ее стройная фигура выглядела несколько сутулой.
Олег не видел ее глаз, но чувствовал, что она лишь машинально смотрит на дорогу и у нее отсутствующий, вернее, устремленный в себя взгляд.
Он даже решил, что она сочиняет стихи или повторяет математические формулы.
Точно! Она же приехала поступать в институт.
На бульваре Настя зашла в кафе и села у входа.
Через огромные окна Олег осмотрел полупустой зал. Только в дальнем углу сидела молодая семья с двумя детьми. Пятилетний парень уже прикончил свою порцию мороженого. Он с нескрываемой завистью смотрел на младшего брата, который смаковал ванильное лакомство. И делал это издевательски долго.
Старшим была даже сделана попытка протянуть к нему ложку, но малыш вовремя отодвинул свою вазочку и прикрыл ее свободной ладошкой.
Официантка небрежно приняла у Насти заказ, что-то крикнула за стойку и вышла на воздух.
Вытащив пачку сигарет, она взглянула на Олега, нерешительно стоявшего у входа. Это был именно тот взгляд, который давал полную уверенность в легком случайном знакомстве.
Олег изобразил на лице загадочную улыбку и двинулся навстречу.
Через пять минут они с Мариной разговаривали как старые друзья.
Ее только в первый момент удивила просьба Олега. Марина поняла все так, как и должна была понять. Парень не просто симпатичный и веселый, но еще и нестандартный, хитрый и умный. Такого она раньше не встречала.
Знакомясь с ней, он сразу просит помочь познакомиться с другой. Хитер бобер! Это он так ее проверяет и на покладистость, и на сообразительность, и на ревнивость.
Но она тоже не полная дурочка! Она все сделает в лучшем виде.
Марина первой вернулась в кафе и уже через минуту несла к Настиному столику две вазочки с мороженым и два стакана воды.
В этот момент вошел Олег — все как по нотам. Расставляя все на столе, Марина торопливо заговорила доброжелательным, вкрадчивым, но не терпящим возражений голосом:
— Вы извините, девушка. Тут такая история приключилась. Пришел наш постоянный посетитель. Вот этот симпатичный блондин. Его Олегом зовут. Я Марина, а вас как зовут?
— Настя.
— Понимаете, Настенька, Олег — это наш талисман. Он каждый день у нас и всегда за этим столиком. Даже и не думайте пересаживаться. Получится, что он вас с места согнал. Он со своей скромностью вообще сквозь землю готов провалиться. Олег! Не стесняйтесь вы так. Подходите. Я вас с Настенькой познакомлю. Вы, ребята, отдыхайте, а я побежала посуду мыть.
Олег не ожидал такого напора. Ну и Марина — буря и натиск! За одну минуту она не просто посадила их за один столик, а представила Олега Насте.
Это уже не случайное уличное знакомство! Даже самая старомодная провинциальная мораль допускает возможность разговора с человеком, которого представил некто третий. Все складывается хорошо. Можно начинать.
— Настя, вы извините, что так получилось. Марина очень активная, просто ураган какой-то. Но, раз уже нас познакомили, нехорошо молча сидеть. Давайте о чем-нибудь поболтаем, если вы не против. Или я вам неприятен?
— Вовсе нет.
— Значит, приятен?
— Да. То есть, конечно, нет. Вернее, Олег, я к вам отношусь нормально.
— Понятно, отношение ко мне среднее! Ни то ни се. Я для вас ни рыба ни мясо. Дожил, Олег!
— Олег, а вы не такой скромный, как Марина вас представила, просто я вас пока мало знаю.
— Настенька, я тоже вас мало знаю. Но мы с вами думаем об одном и том же.
— А вот и нет. Вы не можете знать, о чем я сейчас думаю.
— А вот и да! Мы с вами думаем, что наше мороженое кончилось, что сейчас надо выходить на улицу и разбегаться. А расставаться не хочется ни вам, ни мне. Так, Настя?
— Я не знаю, что сказать.
— А вы уже все сказали. Сегодня я буду показывать вам Москву. Откуда вы приехали?
— Из Саратова. Но как вы узнали?
— Я, Настя, по глазам читаю. Москвички, они хозяйки в этом городе. Это их территория. Марина — это москвичка! А у вас взгляд откровенный, застенчивый, изучающий. Не могу я это объяснить, только чувствую. Вы на выставке успели побывать, на ВВЦ? Или как она теперь называется?
— Нет, я ее только в окно видела.
— Едем! Там до вечера можно гулять.
Олег только к вечеру вспомнил о своем задании. Ему стало неуютно от этой мысли. Он отмахнулся от нее, и мысль, вяло покрутившись немного, исчезла.
И все вокруг опять стало голубым и зеленым.
Он же не гнусный коварный сыщик, который пытается увлечь молодую доверчивую девушку и выведать у нее нужную информацию, а просто нормальный парень, который увлечен этим очаровательным созданием. Он готов слушать и слушать ее многочисленные истории.
За эти несколько часов Настя успела рассказать обо всех своих родственниках, она всплакнула о недавно умершем дяде, изобразила несколько эпизодов своего провального экзамена, сообщила о котенке, скучающем без нее в Саратове, и еще много всего…
Олег, обычно много говоривший, старался не перебивать ее. Он смотрел на нее и слушал, слушал, слушал.
Его мало интересовало содержание. Главное — ее доверчивые и горящие глаза, ее искренняя торопливая интонация. Настя спешила поведать ему обо всем, что было важным для нее.
В очередной раз они разместились на берегу выставочного пруда, случайно обнаружив за кустами старую, но еще приличную скамейку.
Сюда мало кто забредал. Здесь не было торговых и питейных заведений. Основная масса посетителей удовлетворяла свои интересы на центральных площадках.
В середине пруда одиноко торчал безработный фонтан «Золотой колос». Пустовала и находившаяся за ним лодочная станция.
Олег посмотрел на Настю и почувствовал, что она готовится сказать что-то очень важное.
Он не ошибся! Но услышал совсем не то, что ожидал:
— Олег, а когда ты спросишь меня о Елагиной?
— О ком?
— Говори честно, ты из полиции?
— Нет!
— Значит, ты от тех людей, кто интересуется Елагиной?
— Да.
— Это хорошие люди?
— Хорошие и справедливые. Ты помнишь Вадима Рогова, с Петровки? Он недавно с тобой разговаривал.
— Помню.
— Это мой хороший знакомый.
— Понятно. Я все ждала, когда ты начнешь спрашивать. Я тебя еще утром заметила. Ты больше часа под окнами стоял. Потом пошел за мной.
— Но ведь ты же не оборачивалась.
— Я тебя три раза видела. Сразу, когда проспект переходила. Затем около метро. Там машина на тротуаре стояла, я рядом с ней остановилась, а тебя в зеркальце было видно. И потом у кафе. Там боковые стены из зеркального стекла. Сначала мне было очень интересно, как ты будешь знакомиться. Ты ведь эту Марину раньше не знал?
— Нет, не знал. Настя, я понимаю, что ты можешь сейчас обо мне думать. Но я последние пять минут и даже последние семь часов ни разу не вспомнил о Елагиной. Ни о ней, ни об этом дурацком деле.
— Вот это плохо. Ты находишься на работе и совершенно о ней не думаешь. А это очень важно для тебя?
— Важно! И для меня, и для тебя, и для самой Елагиной. Но все это потом. Сейчас главное то, что я в твоих глазах выгляжу последней сволочью. А я, глядя на тебя, обо всем забыл. Можешь мне не верить.
— Сейчас не могу не верить. У тебя очень ясные глаза. С таким лицом не врут.
— И с таким врут! Со всякими лицами врут. Я точно знаю.
— И с такими, как у меня, врут. Нет, точно, Олег. Семь часов я с тобой общаюсь и знаю, что ты со мной по делу познакомился. Знаю и молчу. Оба мы с тобой вруны порядочные.
Некоторое время они сидели молча.
Периодически до них доносились бравурные звуки оркестра. Это в «Зеленом театре» шла цирковая программа.
Олег не выдержал первым:
— Давай забудем об этой Елагиной. Она для нас никто. Это просто удачный повод для нашего знакомства. Я обещаю, что ни разу в жизни не спрошу тебя о ней.
— А если я узнаю что-нибудь важное, когда она приедет с дачи?
— Она сейчас на даче?
— Да. И она там не одна.
— А с кем?
— С вами все ясно, уважаемый сыщик Олег! Сразу начались выяснения, расспросы и допросы. Вот они ваши мужские обещания.
Елагина любила слушать сумрачную дачную тишину.
В городе совершенно другой набор звуков, и они назойливей, звонче, гуще. А уж у нее на проспекте Мира даже глубокой ночью не бывает тишины.
Здесь же все звуки естественные и приглушенные, не нарушающие покой. Еле слышны деревенские петухи, птицы, лягушки, скрип калитки на соседнем участке, запоздалый лязг пустых ведер у далекого колодца…
Они расположились на открытой веранде второго этажа.
Снаружи их не было видно. Лобачев проверил это еще днем. Сразу за высоким забором начинался густой лес, который полностью скрывал эту часть дома.
Елагина налила кофе и приготовилась в третий раз репетировать завтрашнюю операцию. Но Федор пытался перевести разговор на другие рельсы.
— Евгения, я понимаю, что нам пора другими вещами заниматься.
— Я и сама хочу. Но это чуть потом. Давай очень коротко проговорим основные моменты.
— Хорошо. — Федор отпил кофе, откинулся в кресле и закрыл глаза. — Завтра в три часа ты отправляешь сюда свою Анастасию. Она точно поедет?
— Она девочка послушная, кроткая.
— Я прихожу на проспект Мира в четыре часа и за полчаса устанавливаю технику. Далее я запираюсь в комнате Анастасии и жду. Корноухов не будет туда рваться?
— Пусть рвется. Скажу, что Настя уехала и заперла дверь.
— Правильно! Корноухов прибудет в пять. Он никогда не опаздывает?
— Нет, Федор, пока не случалось. Ты несколько раз опаздывал, а он нет.
— Я не опаздывал, а задерживался. Итак, он приходит в пять — и мы начинаем. Кстати, он не побежит сразу в спальню?
— Пусть бежит. Я-то останусь в гостиной около твоих телекамер и микрофонов.
— Правильно! Два часа на деловую беседу, и в семь он уходит.
— Вот здесь, Федор, самое в твоих планах уязвимое место. Не захочет он уходить сразу. У него свои планы на этот вечер. Любовь нельзя просчитать твоей логикой. Я же его не только страхом держу, не только кнутом, но и пряником.
— Перебьется Корноухов без сладкого! Мне, знаешь, надкусанные пряники не очень нравятся.
Елагина с удовольствием наблюдала за нервозностью терявшего над собой контроль Лобачева.
Это было начало элементарной сцены ревности. И ей это было приятно. Это значит, она его волнует. Не ее деньги, связи, возможности, а она сама, как обычная женщина. Как баба, которую он не хочет и не может с кем-то делить.
Она знала себя и свой стервозный характер. Теперь она будет постоянно дразнить его, вызывая ревность. Главное, не перегнуть палку. Корноухова придется в семь часов выпроводить.
Конечно, Елагина могла бы прямо в гостиной устроить с прокурором показательное выступление. Видеокамеры очень удачно направлены на диван. Но это опасно. Тут с Федором может начаться такая буря страсти и гнева! Костей не соберешь.
Все дни после кошмара на даче Елагиной Корноухова не покидало ощущение, что это был сон или шутка. Дружеский прикол или программа «Розыгрыш». Он надеялся, что скоро все само собой образуется. Все встанет на свои места.
Просьбы Елагиной он выполнял машинально, считая их частью и элементом этого сна. Машинально передал ей на один день все микрофонные записи «Януса», машинально предложил подготовить документы об освобождении Панина под подписку о невыезде, машинально использовал по назначению одну из полученных таблеток.
Он не мог не думать о смерти Слесаря, но мысли всегда приходили правильные. И Корноухов торжествовал и злорадствовал.
Этот тип даже имени своего не назвал. Наверное, это был еще тот подлец и мерзавец. За ним, возможно, десятки или сотни смертей. А он, Корноухов, просто совершил быстрый и точный акт правосудия. Так надо поступать со всеми негодяями!
На этот понедельник у заместителя генерального прокурора была запланирована важная встреча, но пришлось все отменить. Елагина ждала его в пять часов.
С первых же мгновений встречи он оттаял, повеселел и успокоился. Елагина быстро нашла нужные для него слова и интонации.
— Ты потерпи, Боренька. Немного еще нам осталось. Максимум два месяца. И после этого все твои тревоги исчезнут. Будешь жить спокойно и богато.
— С тобой.
— Конечно, со мной. Кстати, я тебе маленький подарочек приготовила. Смотри, какой бумажник, это настоящая крокодиловая кожа. Потом откроешь, он не пустой. Жене что-нибудь купи, порадуй тетю. Но не шикуй. Здесь твоя годовая зарплата. Или даже трехгодовая. Я совсем не знаю, сколько тебе за твои труды платят.
Они долго болтали, обсуждая важные, но общие вопросы.
Корноухов понимал, что на каком-то этапе последуют просьбы. Не задания, а именно просьбы. Просьбы, которые обязательны к исполнению.
И они последовали. Их было всего две.
Корноухов должен был замкнуть на себя всю информацию по елагинской фирме.
Реклама была задействована па максимально возможному варианту. Сотни пунктов по всей стране продавали жаждущим «ценные бумаги» с портретом Евгении Елагиной. Курс этих акций ежедневно рос. И этот рост был в точном соответствии с прогнозами, которые выдавали в прессу ее карманные обозреватели, оплаченные институты и купленные центры.
Елагина понимала, что в таком напряжении ее фирма может продержаться ближайший месяц, полтора. Два — это максимум.
Ее уже не пугали еретические статьи или высказывания авторитетных экономистов. Их уже никто не будет слушать. В стране бурлил ажиотаж, связанный с ее именем!
Остановить ее и развалить за несколько дней всю структуру могут лишь несколько человек на самом верху власти. И сделают они это после получения солидной информации из Прокуратуры, из МВД или с Лубянки.
Корноухов должен был уловить этот момент. Хорошо бы иметь возможность оттянуть крах. Но главное, не пропустить момент. Главное, дать возможность Елагиной вовремя исчезнуть.
Лучше на день раньше, чем на час позже.
Второе задание было менее любопытным и менее понятным Корноухову.
Необходимо было в четверг передать Елагиной три-четыре подборки документов по делам, завершаемым за недоказанностью. Нужны были достаточно крупные фигуры, «жирные коты». Скажем, депутаты, министерские чиновники* банкиры, нефтяники, строители, торговцы.
Корноухову было понятно, что Елагина собирается пощипать их или их родственников. Конечно, с его помощью.
Но зачем ей, с ее фирмой, размениваться на такие опасные мелочи? Впрочем, Корноухов не был настроен выяснять это. Он выполнит все, что она скажет. Выполнит машинально, как и все предыдущие просьбы.
Борис Петрович уже собирался уходить, но Елагина задержала его в центре комнаты. Она приблизилась к нему вплотную и заговорила громким и томным голосом:
— Нет, Борис! Только не сегодня. Сегодня я никак не могу. Я хочу с тобой, но не могу. Боюсь, что скоро Настя приедет. Давай отложим любовь до следующего раза.
Она подставилась для поцелуя так, что у Корноухова просто не оставалось выбора.
Закрывая за важным гостем дверь, Елагина услышала, как открылась Настина комната, и из нее с шумом выскочил довольный Лобачев.
— Ты, Евгения, молодец. Все четко. Я его крупным планом снимал. Зря ты только в конце сфальшивила. Ну, очень тебе хотелось меня подразнить. А не получилось! Потому что я вижу все твои женские хитрости. Вижу, и это мне нравится. Вот уедем мы с тобой, обоснуемся где-нибудь на теплом море и будем жить тихой семейной жизнью.
— Скучно, Федор, станет. Не привыкли мы к тихой жизни. Нам нужны интриги, риск, шум, грязь.
— Грязь везде можно найти. И что в этом хорошего? Нам и в чистоте будет хорошо. Привыкнем. К хорошему люди быстро привыкают.
Галаева получила то, что давно хотела, о чем мечтала.
Она понимала, что все это временное, случайное и неправдоподобное. Временная семья, временный муж, временная квартира, мебель, посуда.
Но она не хотела об этом думать. Она старательно готовила завтраки, обеды, мыла, стирала, создавала уют.
Сразу же Раиса Павловна поняла, что в спешке сборов она оставила в Химках очень много необходимых вещей. Тогда она просто не могла представить, что все сложится именно так. Что ей вдруг понадобится новое красивое белье с кружевами, бокалы для шампанского, свечи для вечерних застолий, штопор, салфетки, утюг. Да мясорубка, наконец!
Она непременно должна сделать пельмени для своего Аркадия.
Раиса была уверена, что и ему нравится их совместная жизнь.
И что лично она ему нравится. Не как соратник, а как аппетитная женщина.
И не только в постели. По части секса артист наверняка имел много других, более интересных вариантов. Но он ни с кем не жил одним домом, как муж с женой. Так, чтобы уютно, чтоб вместе с утра до вечера и с вечера до утра.
Галаева уже в первый день начала составлять список необходимых вещей.
Кое-что они купили в местном универмаге. Вернее, покупал всегда кто-нибудь один, поскольку они не решались оставить телефон без присмотра. Ребята из «Совы» звонили минимум два раза в день.
Вечером в воскресенье она все-таки уговорила Аркадия отпустить ее в Химки.
Всего на три, максимум на четыре часа. Они вместе уточнили список самого необходимого. Липкин даже пытался определить общий вес груза и решительно вычеркнул мясорубку.
Они вместе наметили меры предосторожности, которые, как им казалось, делали эту поездку совершенно безопасной.
От метро «Речной вокзал» Галаева позвонила соседке, у которой были ее ключи, и попросила срочно посмотреть, не оставила ли она включенным утюг.
Через двадцать минут она позвонила уже из Химок и по тону соседки поняла, что там все тихо-спокойно. Там нет ни утюга, ни засады.
Она подошла к дому и поняла, что около ближайших подъездов тоже пусто. Только у гаражей в тени старых деревьев какой-то парень возился со своей машиной.
Раиса Павловна почти бегом влетела в подъезд, поднялась по лестнице и вбежала в квартиру. Она заперлась на оба замка и крадучись осмотрела коридор, кухню и все остальное.
К тому беспорядку, который образовался в ее комнате в результате срочной эвакуации, никто не прикасался. Она могла сказать это точно.
Когда они с Варварой уходили, она, бросив последний взгляд, зафиксировала в своей памяти все. И эту кучу тряпок на кровати, и полуоткрытый ящик письменного стола, и пачки таблеток, которые она разбирала на стуле.
Зрительная память ее никогда не подводила. Все было на своих местах.
Раиса несколько успокоилась, разложила на столе список и решила проводить сборы методично. Первым делом она нашла вычеркнутый из списка предмет под номером шесть. Это мясорубка.
Саша Караваев не очень удивился, когда увидел свою старую знакомую, выплывающую из подъезда с двумя огромными чемоданами. Примерно этого он от нее и ожидал. Она попыталась изменить внешность. В такую жару нацепила черное вечернее платье, лохматый парик и густо накрашенные черные брови.
Саша точно помнил, что час назад она вбегала в подъезд в кроссовках. Но к такому платью она могла надеть только туфли на высоком каблуке. Кажется, когда-то они назывались «лодочками».
Очень похоже, что так и есть. Галаева плыла на легкой волне, уравновешивая то один, то другой чемодан.
Караваев резко захлопнул капот и сел за руль.
Если бы он мог сейчас дать ей денег на такси.
Так нет! Она поедет на автобусе, а потом в душном метро и опять на автобусе. Какое уж тут наружное наблюдение.
Саша понял, что ему надо будет где-то оставить машину и следить за ней пешком.
А через полтора часа он, ошалевший от непривычной поездки в метро, довел ее до выхода со станции «Теплый Стан».
Уже на верхней ступеньке широкой лестницы, она взмахнула чемоданами и готова была покатиться вниз, но пассажиропоток не допустил ее падения.
Караваев и сам рванулся поддержать ее, но вовремя осадил свой благородный порыв.
Она знала его в лицо, а это грозило провалом.
В результате этой передряги больше всех пострадал черный парик Раисы Павловны.
Он остался на голове, но заметно сдвинулся набок. Парик стал похож на берет морской пехоты, из-под которого торчали натуральные блондинистые кудри Раи Галаевой.
Пока она на остановке пригородного автобуса приходила в себя, Караваев договорился с хозяином зеленого «Москвича». Тот быстро понял необычное задание. Надо спокойно следовать за автобусом, в который сядет «та странная женщина в черном берете».
Водитель оказался очень сообразительным и столь же болтливым:
— Жена, что ли?
— Вроде того.
— И в туфельках. Будто бы в театр собралась, а с чемоданами. Сбежала, что ли, к любовнику?
— Не совсем так.
— А моя краля года два назад совсем было собралась бежать. С каким-то хлыщом усатым познакомилась, и в гости к нему. Хорошо, у меня всегда нос по ветру. Вот как ты сейчас! Я выследил ее. И уже около дома этого прохвоста хвать в охапку и затащил в машину. Дома хотел экзекуцию устроить, а он ревет. Говорит: только тебя люблю. Говорит: он художник, хотел с меня Венеру рисовать.
— А может, ей разнообразия захотелось?
— Ну, я ей потом устроил «разнообразие». Эта Венера крутилась во всех видах. Точно. Не веришь?
— Верю, верю. Ты за автобусом следи.
Конечная остановка автобуса находилась у пруда, в самой нижней точке поселка Воскресенское.
Последние двести метров Галаева преодолевала героически. Она сделала всего пять остановок, но зато каждый раз садилась на чемоданы и основательно отдыхала.
Последний раз, завершая свой подвиг, Раиса Павловна остановилась в десяти метрах от старой кирпичной пятиэтажки…
Нужные источники информации Саша нашел быстро. Они, в виде трех старушек, расположились около бывшей детской площадки.
— День добрый, уважаемые дамы. Заблудился я как-то. Мне здесь квартиру предлагали снять, так забыл где. Вроде вот в этом подъезде.
— Опоздал, милок. Катерина уже пять дней назад ее сдала. Это на первом этаже вторая квартира.
— И надолго?
— До конца лета. Тихая парочка там живет.
Караваев не стал проявлять лишнюю и подозрительную заинтересованность.
Он отошел на два шага в сторону и задумчиво стал курить. Саша был уверен, что той затравки, которую он дал, старушкам хватит минимум на полчаса. Они начали говорить между собой.
— Парочка? Не парочка это, а ученые. Они книгу будут писать.
— Ты, Мария, какая была пятьдесят лет назад, такая и сейчас.
— Какая, интересно, такая?
— Доверчивая дура! Книги они будут писать? Как же. Тебя бы в ее возрасте с молодым парнем на мёсяц запереть. Очень бы ты книги писала.
— Да, возраст у нее самый сладкий. Сорок пять, ягодка опять. А полюбовник ее артист. Внучка моя так говорила. Он ее в театр к себе приглашал.
— Береги внучку! От этих артистов только и жди шалости.
— Да ей всего-то шестнадцать.
— Самое опасное время. Ты себя вспомни в шестнадцать лет.
— Может, он и не артист вовсе, а какой-нибудь электрик.
— Электрик? Васька из десятой, вот это электрик. А этот культурный человек, сразу видно.
— Так, может, он в театре электрик. Вот культуры там и поднабрался.
Караваев узнал почти все, что хотел.
Перед уходом он, не приближаясь к старушкам, бросил неопределенную фразу:
— Живут же люди! Мне бы так — запереться с какой-нибудь ягодкой и каждый день книгу писать. Ни тебе родственников, ни друзей.
— Были у них друзья. Два раза были. На светлом автомобиле парочка приезжала. Без кутежей, без драк. Всего на час приезжали. И сумки большие привозили.
Савенков жестом указал Марфину на висевшую над входной дверью короткую черную нить. Если закрывать дверь, не зная об этой хитрости, нитка обязательно попадет внутрь.
Сейчас с дверью все нормально. На месте и нитка, и пластилиновая печать «Совы».
Замок со скрежетом открылся.
Игорь подошел к своему кабинету, слегка приоткрыл дверь, просунул в узкую щель голову и огляделся.
Тряпка, которую он оставил за полузакрытой дверью, оказалась у стены. Это была старая и очень простая, элементарная проверка.
Кто-то долго и аккуратно возился с входной дверью, а эту открыл машинально.
Савенков обернулся и увидел испуганного Марфина, осторожно выходящего из своего «вычислительного центра». Они одновременно, как в зеркале, поднесли пальцы к губам и затем руками указали на дверь.
Только когда они вышли на улицу, Игорь спросил:
— У тебя что стряслось?
— У меня мука рассыпалась.
— Не понял?
— Вы, Игорь Михайлович, сами просили оставить в кабинете капканы, метки, ловушки. Вот я на край стола линейку положил, а на нее для противовеса коробочку с мукой.
— Это не самый лучший вариант. Мыши, например, муку чуют и лезут по линейке. Они могли коробочку сбросить.
— Могли. Но мука рассыпана на полу, а на муке огромные следы человеческих ног. Это точно не мыши, Игорь Михайлович.
Олег не ожидал этого звонка. Мать ни разу не звонила ему в офис. Они никогда не говорили об этом, но она почему-то решила, что для ее сына, взрослого сыщика, не всегда уместен звонок мамы.
И сейчас она говорила торопливо. Только передала информацию и повесила трубку: «Олежек, звонила милая девушка. Она не назвалась, но сказала, что это очень важно. Она просила передать, что будет ждать тебя в пять часов у какой-то Марины».
Очевидно, звонила Настя. Ясно, что она хочет сообщить что-то очень важное. Она ни за что бы не позвонила просто так, из-за страстного желания снова его увидеть и поесть у Марины мороженого.
Ради такого случая Савенков разрешил Крылову воспользоваться «служебной» «Волгой».
Олег был на месте в начале пятого.
Он рассчитывал перехватить Настю у входа в кафе. Глупо, но ему очень не хотелось сидеть там под взглядом Марины. Очень напористая и непредсказуемая девица.
Используя свободное время, Олег, как обычно, стал обдумывать схему разговора, формулировать наводящие вопросы.
Но деловые мысли не очень лезли в голову. Он чувствовал себя несколько неуютно. После первой встречи Настя была для него важнее любой информации, важнее всей этой истории с Елагиной, Лобачевым и Паниным.
Он постарается ей это объяснить. Да он просто не станет слушать ее информацию…
Вранье! Будет слушать. Внимательно будет слушать и вопросы задавать.
Он увидел ее издалека. У нее вид стеснительной провинциалки. Надо отучить Анастасию от этой сутуловатой походки.
Почему она боится показать себя во всей красе? Она же прекрасна. Особенно улыбка, волосы и глаза. А именно их она почему-то прячет, постоянно смотрит вниз.
Олег рванулся навстречу. Настя остановилась в шаге от него и подняла глаза:
— Олег, я все неправильно сделала. Я не должна была звонить первой. Ты можешь подумать, что ты мне понравился и что я просто искала повод для встречи.
— Ничего я такого не думаю.
— И зря. Все так и есть! Только мне повод не надо было искать. Ты хотел узнать все о Елагиной?
— Хотел. А сейчас уже не хочу. Вернее, хочу, но не хочу, чтобы ты подумала, что я хочу и поэтому молчу.
— Красиво сказал.
— Да, Анастасия, я еще никогда так витиевато не объяснялся. Ты хоть что-нибудь поняла?
— Все я поняла. Я и сама для тебя много таких фраз заготовила. Только все это лишнее. Тут дело серьезное. Давай я тебе все по порядку расскажу.
Олег предусмотрительно поставил машину в тени, во дворе старого дома.
Когда они разместились, он вытащил блокнот и вопросительно посмотрел на Настю. Та согласно махнула рукой и начала:
— Я уверена, что Елагина жулик! Ты знаешь, Олег, чем ее фирма занимается?
— Деньги у народа собирает. И, похоже, не собирается отдавать.
— Точно! Елагина скоро за границу уедет.
— С чего это ты взяла?
— Смотри, Олег. Мы с ней в апреле на даче были. Там много места свободного. Я предложила яблони посадить, а она говорит: зачем, они все равно за три-четыре месяца не вырастут. Это факт?
— Не факт, но так, намек.
— Теперь, Олег, другой намек. Она меня в своей квартире прописала. Я ее благодарю, а она говорит: «Пустяки, чего ей зря пропадать».
— Плохо, Настя. Она о тебе заботится, а мы ее топить будем.
— Я тоже об этом думала. Это она только мне хорошо делает, а скольких людей обманывает? Мне такого добра не надо. Я и выписаться из квартиры готова.
— Не торопись с этим. Когда все поймем, тогда и решать будем.
— Теперь, Олег, дальше слушай. Три дня назад я ей помогала чемоданы складывать. Очень мало одежды, зато фотографии, письма, безделушки старые. Это факт?
— Вот это уже факт. С таким багажом на Кипр не летают. Это сбор вещей для переезда на постоянное место жительства.
— Именно.
— Ты понимаешь, Настя, все это очень важно, но меня очень интересует другой эпизод. Елагина помогает группе вымогателей и убийц.
Олег вынул из бардачка пачку фотографий и протянул ее Насте.
— Знаешь кого-нибудь?
Анастасия долго перебирала снимки. Их было около двадцати.
Из них только четыре были значимые: Панин, Лобачев, Липкин и Павленко. Остальные фотографии они прихватили «для чистоты эксперимента». Олег заскочил на пять минут домой и распотрошил семейный альбом Крыловых.
Настя внимательно вглядывалась в лица. Иногда она на несколько секунд закрывала глаза и смешно морщила лоб, пытаясь что-то вспомнить, но затем решительно переходила к следующей фотографии.
И когда Олег решил, что его затея с опознанием провалилась, Анастасия вдруг хитро улыбнулась, сложила все фотографии как карточную колоду и жестом фокусника вытащила нижний снимок. Это был Федор Лобачев!
— Вот этого я знаю. И даже очень хорошо знаю.
— Точно? — Олег опешил от неожиданности и нарастающего азарта. — Отлично! Давай подробности.
— Это очень странный тип. Он тут у тебя без усов. Я его таким месяц назад видела.
— Ну и что?
— Откуда у него усы взялись?
— Выросли.
— Это за месяц-то? Ты, Олег, когда-нибудь усы отпускал?
— Нет. Но усы я запланировал к рождению своих детей. А когда внуки появятся, то отпущу бороду.
— А у меня есть опыт по этой части. — Настя вдруг покраснела, заметив ехидную улыбку Олега. — Не у меня, конечно, а у моего брата. Тридцать лет ему. Так он месяц усы не брил. И только одна щетина выросла. А у этого типа, у этого Николая-Федора, очень пышные усы.
— Как ты его назвала?
— Да это не я, это Елагина все время путает. То она его Николаем называет, то Федором.
— Значит, он имя сменил и усы приклеил? Так он что, и сейчас в Москве? Ты давно его видела?
— А кто он?
— Потом, Настя. Потом все подробно расскажу. Жулик он, вымогатель и заказчик убийства.
— Ой, а я ему чуть не попалась два дня назад. Я на лестнице спряталась, хотела на Бориса Петровича посмотреть, а тут этот усатый пришел.
— Кто это такой, Борис Петрович? И что значит «спряталась»? Это что, игрушки тебе? Извини, я сам виноват. Не предупредил. И встречались мы с тобой очень открыто. Опасно это. И здесь вокруг машины разный народ ходит. Давай поедем тихое место искать.
Олег решительно включил мотор и начал пробираться через пробки Бульварного, а затем Садового кольца к Ленинскому проспекту.
В дороге они молчали. Настя боялась отвлечь Олега, а он пытался осмыслить полученную информацию и лихорадочно наблюдал за следовавшими за ними машинами.
Было довольно глупо в такой автомобильной сутолоке пытаться обнаружить наружное наблюдение. Но он пытался его выявить потому, что слежка могла быть.
Их противники — это те люди, которые погубили телефониста, пытались убрать Галаеву, отравили Слесаря. И не просто обычного слесаря, а подследственного, по делу об убийствах. А это значит, что у них есть деньги. И не просто деньги, а очень большие деньги.
Вероятно, именно они проникли в офис «Совы». Значит, у них есть информация об их офисе. И в том числе, о машине, на которой они сейчас едут.
И на «Сову» они очень злы.
Это страшные люди! Если кого-то надо убить, то у них рука не дрогнет.
Олег проскочил Октябрьскую площадь и начал петлять в переулках в районе Шаболовки. Он даже сделал пятиминутную остановку на маленьком пустыре, напротив проходной подшипникового завода. Переулок со странным названием «Конный» был безлюден в этот субботний вечер.
Похоже, на этот раз наблюдения не было.
Или они оторвались, когда Олег довольно рискованно проскочил перекресток на Зубовской площади. Тогда на светофоре уже горел красный, но Олег рванулся вперед.
Олег еще раз огляделся и медленно направил машину к Ленинскому проспекту.
Когда впереди показался высоченный памятник Гагарину, он сделал сложный разворот по новым эстакадам. Потом резко свернул во дворы и, петляя между сквериками и детскими площадками, вывел машину на край оврага.
Дальше пути не было. Здесь заканчивается Нескучный сад, переходящий в знаменитый Парк Горького.
Они оставили машину между старыми разнокалиберными гаражами и начали спускаться к Москве-реке.
— Настя, а я очень глупо выгляжу?
— Почему?
— За нами, кажется, никто и не следил, а я устроил гонки с прятками. Я до сих пор в себя прийти не могу. Ты как сказала, что чуть с Лобачевым не столкнулась, у меня все сразу опустилось. Я очень за тебя испугался. Зачем ты его караулила?
— Вот глупенький. Даже если этот Лобачев такой страшный, то он меня просто не заметил. Я его со спины узнала, а он и не обернулся. А караулила я не его, а Бориса Петровича.
— А это еще кто такой? Почему не знаю?
Настя смущенно помолчала, подбирая слова, а затем выпалила:
— Он ее любовник! Я давно хотела на него посмотреть.
— Вот невидаль, — рассмеялся Олег. — Ты что, никогда любовников не видела?
— В кино видела. Да и не только мне это интересно. Понимаешь, в последнее время она странно стала разговаривать с этим Борисом Петровичем. Каким-то командным тоном. Ты не подумай, что я подслушивала. Они сами при мне разговаривали, будто я пустое место.
— И о чем они говорили?
— Так, общие фразы про любовь. А вот неделю назад она его уговаривала: «Потерпи, Боря, не дергайся. Максимум два месяца. Я уеду, а ты будешь руководить и укреплять законность. Только сейчас выполняй все, что я говорю».
— Это очень важно, — оживился Олег. — Ты о нем еще что-нибудь знаешь? Фамилию, профессию, телефон?
— Ничего больше не знаю. Вот я и хотела его увидеть. Слышала, что Евгения его домой позвала, а меня на дачу отправила. Я хотела этого Бориса Петровича дождаться, а усатый Лобачев раньше пришел.
— Ты вспомни, Настенька, — Олег перешел на проникновенный просящий шепот, — любые детали про Бориса Петровича. Подумай внимательно.
— Да я уже думала. Знаю, что он ездит на машине с шофером.
— Это важно. Значит, он большой начальник.
— Знаю, что они познакомились несколько лет назад в Венгрии. Они ездили туда на какой-то семинар от страховой фирмы. Но это было давно, а сейчас он важный начальник.
— Боюсь я за тебя, Настя, — обреченно начал Олег. — Слушай, а может быть, тебе на время скрыться? Ты ведь хотела уехать к родителям на Волгу?
— Я и сейчас очень хочу. Но это потом. Все дела завершим и поедем на Волгу. Вместе.
Последние дни после того, как обнаружилось проникновение в офис «Совы», Савенков испытывал неприятное и непривычное для него чувство постоянной опасности.
Он ощущал себя дичью, которая понимает, что где-то рядом охотники, но не видит их и не знает, будут они ставить капкан, стрелять или травить собаками.
Еще месяц назад он сам был охотником, преследовал зверя, заставлял его играть по своим правилам.
Наконец он поймал противника. Поймал, но не добил до конца. И добыча вдруг ускользнула и сама превратилась в охотника.
При этом Савенков продолжал действовать активно. Но это была активная оборона.
Многие его бывшие коллеги работали в охранных фирмах и располагали специальной техникой.
Уже в этот же день к нему пришли два молчаливых парня, которые после двадцати минут шатания по офису в наушниках жестом указали Савенкову на две закладки. Деревянные планки были прикреплены под столами в разных комнатах.
Жучки решили не убирать.
Выгоднее было успокоить противника, а не злить и не настораживать его.
Правда, это почти блокировало работу в офисе. Здесь можно было говорить о пустяках, изображая полнейшую беззаботность и расслабленность. Когда у кого-нибудь возникала необходимость сообщить что-то важное, он восклицал: «Пойдем покурим!» — и жестом указывал на желательных собеседников.
Это было очень неудобно, но осторожность заставляла действовать именно так.
Через два дня молчаливые ребята-технари пришли опять и установили три миниатюрные видеокамеры, которые автоматически включались при появлении незнакомцев:
Это была засада. Но надо было вынудить противника еще раз посетить офис.
И еще один вопрос волновал Савенкова. Этот вопрос возник не сразу. Он был настолько элементарен, что никто и не вспомнил о нем в суматохе первых после проникновения дней. Как «они» вошли в офис? Вошли и спокойно вышли. Отмычкой, что ли, открыли? Но этот замок отмычкой не открыть. Савенков специально уточнил это у «специалистов».
А значит, открывали ключом. Но все три ключа были под строгим контролем. Во всяком случае, в ту ночь дверь открывали другим ключом. Четвертым!
И сделать его могли только те ребята, которые устанавливали дверь. Других вариантов не могло быть.
Подходя к мастерской, Савенков еще раз прокрутил в голове схему будущего разговора с работягами.
Очень не хотелось начинать с прямых вопросов. Ребята, конечно, не сообщники Лобачева, но ведь дали же они ему ключ. За деньги, за ящик водки, но сделали подлое дело, и сознаваться сейчас не в их интересах.
Заказов, очевидно, не было, и три хлопца добросовестно продолжали начатый утром перекур. Было заметно, что они сразу узнали вошедшего Савенкова.
— Что у вас случилось? Мы работаем с гарантией.
— Все нормально, ребята. Дверь вы отлично сделали.
— Халтурой мы не занимаемся!
— Мне бы ключик еще один. Сделаете?
— Обязательно.
— Вам, наверное, бумагу надо представить, заявку?
— Надо! Но вы ведь уже писали. Поправьте там: мол, надо сделать два ключа, и порядок.
Один из парней порылся в столе и выложил замусоленное письмо на бланке «Совы». Вся схема разговора полетела к черту. Надо было открываться.
— Это, ребята, ксерокопия. Я всегда синим шариком пишу. Не моя это подпись. То есть она моя, но с другого документа скопирована.
— А мы тут при чем?
— Все нормально. Вашей вины здесь нет, но ключ вы передали нехорошему человеку. Давайте вместе это дело распутывать. Может, он вам паспорт показывал или приметы его запомнили?
— При чем здесь приметы? Это же ваш сотрудник. Или ваш приятель. Мы видели его у вас, когда размеры уточняли.
— Не помню.
— Да вы с ним тогда чуть не в обнимку ходили. Вы его Борисом называли.
— Точно. Борис Татаринов.
— Ну, вы, блин, даете! Сами все запутают, бизнесмены хреновы, а нам отдувайся.
По пути в офис Савенков получил сообщение, что «подруга срочно ждет его у Вити».
Конспирация выглядела несколько смешной, но была понятна и, возможно, очень полезна для дела.
Сообщение означало, что Варвара хочет сообщить что-то очень важное и ждет его около кинотеатра «Витязь».
Савенков знал, что Варя достаточно рассудительный и чрезвычайно деликатный человек. Она не стала бы дергать его по пустякам.
Подходя к кинотеатру, он увидел, что его ожидает вся команда — Варвара, Олег, Илья.
По восторженному выражению лиц Савенков понял, что они зацепили что-то важное. В последние секунды перед встречей он даже успел подумать, что сегодня охотники и дичь могут опять поменяться местами.
Олег выскочил навстречу Савенкову и, размахивая билетами, ошарашил его предложением:
— Пойдемте скорей, Игорь Михайлович. Двухсерийный фильм.
— Не понял, ребята. Зачем нам кино?
— Кина не будет, Игорь Михайлович. Мы там в буфете разместимся. Очень много важной информации. Как раз на две серии.
Через десять минут после первых сбивчивых сообщений Олега и Варвары Савенков попытался связаться с Дибичем, но разговор получился коротким:
— Анатолий, мы здесь в «Витязе», в буфете. Очень много новых данных. Лобачев в Москве. Он связан с моим бывшим другом Татариновым, знаком с Елагиной и с каким-то Корноуховым Борисом Петровичем. А тот, в свою очередь, под каблуком у Елагиной. Кто это Корноухов? Я помню, что ты как-то упоминал его имя.
— Молчи, Савенков! Ни слова больше. Я высылаю к тебе Вадима. Ждите и будьте осторожны.
Рогов прибыл через сорок минут.
Савенкову, Варваре и Олегу пришлось еще раз рассказывать о полученной ими информации. В глазах Вадима загорелся огонек охотничьего азарта, но он попытался спокойно подвести итоги:
— Значит, так. Татаринов ваш, вероятно, мелкая сошка. Лобачев мог зацепить его, завербовать и использовать, как подручного. Далее, Корноухов настолько важная фигура, что в его силах отпустить Панина и убить Слесаря. А все это было выгодно и Лобачеву, и Елагиной, и, вероятно, самому Корноухову.
— Так кто этот Корноухов?
— Недавно назначенный заместитель генерального прокурора.
Все немного помолчали, воспринимая такой поворот событий.
— И Панину это выгодно, — вставил Олег. — Может быть, и Панин тоже в Москве.
— Очень может быть, — солидно продолжал Рогов. — Завтра все узнаем. Я вас прошу быть в офисе и периодически сообщать друг другу, что вы добыли важные документы. Получили такие улики, что с их помощью посадите Лобачева, Елагину и ее друзей. Затем скажите, что сейф сломался и придется все документы в столе у шефа оставить. Не страшно, мол, поскольку дверь в офис у вас и так сейфовая.
— Все ясно. Мы им такой спектакль устроим, почище, чем МХАТ.
— Не переиграйте только. А с вечера мы обложим ваш офис и будем гостей ждать.
— Ой, ребята, — вдруг встрепенулась Варвара. — Я только что вспомнила. Может быть, это важно, а может быть, и пустяки. Мы в последние дни три письма получили на адрес «Совы».
— Ну и что?
— Одно из Бельгии и два из Австрии.
— О чем письма?
— В двух первых реклама спецтехники, а в последнем приглашение на международную выставку оружия.
— А что тут странного? — удивился Олег. — «Сова» выходит на международную арену. О наших успехах уже знают во всем мире. А после завершения операции мы вообще будем нарасхват.
— Но, Олег, мы нигде не давали своего адреса. Да и не в этом дело, — совершенно серьезно, не обращая внимания на ехидство Крылова, продолжала Варвара. — Я вчера два раза звонила в Австрию. Я точно уверена, что не только в сентябре, но и в ближайший год такой выставки там не будет. И фирмы, которая нас приглашает, тоже в Австрии нет и не было.
— Так чьи же это проделки? И зачем это все?
— Завтра узнаем, — завершил встречу Рогов. — А письма эти дайте мне, Варвара Петровна. Пусть их наши криминалисты покрутят. Если Дибич попросит, они в момент сделают.
Он готовился к завершению своей миссии в Москве.
Лобачев ценил в себе обостренное чувство опасности, чувство меры и ощущение той грани, за которую нельзя переступать.
Он определил для себя максимальный срок — три дня.
За это время надо провести встречу с готовой на все Розой Назимовой и нанести последний удар по «Сове».
Встреча с Розой должна дать очередную крупную порцию денег, а удар по сыщикам — это просто для души. Месть. Это как в спорте. Поражение соперника необходимо просто для ощущения собственного превосходства. Не из-за злости на него, не из-за денег, а для самоутверждения.
Впрочем, у Лобачева были и другие причины добить «Сову». Вернее, не причины, а так, неосознанное чувство тревоги.
Они явно выиграли в первом тайме. И значит, голова у них к нужному месту прикручена. Они все могут, если захотят.
Но все записи из офиса «Совы» за последнюю неделю ставили Лобачева в тупик. Это был сплошной треп расслабленных идиотов.
Они томно мечтали, как в августе будут тратить деньги, полученные от Павленко.
Они смеялись над ним, над Лобачевым, который бежал из Москвы, «как Керенский в женском платье».
Они беззлобно сожалели, что удалось ускользнуть супругам Паниным.
И это все! Остальное, кофейные разговоры о политике, о шашлыках, об автомобилях и о бабах.
Лобачев допускал, что в «Сове» могли обнаружить закладки, но он не мог найти ни одного намека, подтверждающего это.
Он даже направил Сашу Караваева покрутиться около гнезда этой ночной птички. И записи Лобачев прослушивал до боли в ушах. Нет ни одного намека.
А может быть, все гораздо проще?
Лобачев знал, что это было первое дело «Совы». И вот ребята собрались, сосредоточились, настроились на победу и провели первый тайм, как чемпионы. А в перерыве тренер принес им по большой пачке денег.
Ясно, что они раньше на своих офицерских должностях и за два года столько не имели. Павленко думал их приободрить, а они расслабились. Все зависит от суммы, как от дозы алкоголя. Малая бодрит, а большая с ног валит.
Большие деньги проявляют в человеке все скрытые пороки. Кто-то становится злым, завистливым, угрюмым или жадным. Кто-то превращается в болтливого шута или пытается изображать сексуального светского льва.
А ребята из «Совы» размагнитились и ударились в купеческую вседозволенность. Даже смешно, как они размечтались: «…арендуем яхту, поплывем в Стамбул, посмотрим танец живота, попробуем винные погреба в Афинах, а потом соблазним гречанку на фоне Олимпа».
Да, похоже, все именно так. Бог с ней, с «Совой». Эти сыщики получат свое уже послезавтра. Месть будет страшной!
А завтра у Лобачева решающая встреча с Розой Назимовой.
Эта несчастная дамочка третья, и последняя, «богатая жена подследственного».
Встречи с двумя первыми закончились для Лобачева со счетом один-один.
Первой была Надя Буравченко. Она еще два года назад была начинающей запорожской студенткой по фамилии Гурко. Но по совету подруг Надя бросилась покорять Москву. И через три месяца без особых усилий стала штатной фотомоделью.
Еще через три месяца к ней пришел успех. У нее состоялась встреча с перспективным банкиром Ефимом Буравченко. Она умело раскрутила любовь и довела дело до свадьбы.
А недавно Следственный комитет арестовал Фиму. Странно. Это же банк. Там столько всяких бланков и цифирей, что любой может ошибиться.
А ее Ефим Маркович работал, как молодой папа Карло. Но прокурор на это не смотрит. Ему бы взять и посадить!
И адвокат пугает, что Фиме светит «от трех до пяти с конфискацией».
Вот эта самая конфискация пугала Надежду больше всего. Муж может и посидеть, а деньги ей нужны.
И вот несчастную Надю вызвал какой-то следователь.
Возле указанного в повестке дома ее встретил услужливый сотрудник, который жестом указал на вывеску: «Прокуратура Главного административного округа».
Вокруг центральных дверей висело еще около десятка вывесок, но Надя прочла только эту. Другие ее просто не интересовали.
Она шла именно сюда, в Прокуратуру этого самого округа. Ее абсолютно не волновало, что в этом огромном здании, кроме фирм, удостоенных вывесок, еще около сотни контор, которые арендуют офисы, подвалы, комнатки и чердаки.
Кабинет Лобачева также не насторожил ее. Все как везде. Огромный портрет «железного Феликса» с взглядом, проникающим до печенок, гора умных книг, закупленных в магазине «Юридическая литература», сейф с пластилиновыми печатями и черная массивная лампа для допросов с пристрастием.
Именно так она и представляла себе кабинет следователя средней руки. Неужели именно здесь решается судьба ее квартир, особняков, яхт и банковских счетов?
— Садитесь, гражданка Буравченко. Должен вас огорчить. Следствие завершается не с лучшими для вашего мужа результатами.
— Не виноват он.
— Мы, слава богу, живем в правовом государстве. Вину вашего мужа будет решать суд. А решать он будет на основании тех материалов, что мы ему представим. Прочтите вот эту фразу. Я буду требовать десять лет с конфискацией.
— Как это «десять»? И почему это с конфискацией? Адвокат обещал от трех до пяти.
— И когда он вам это обещал?
— Две недели назад.
— Ах, уважаемая Надежда Тарасовна. Как быстро летит время. Может быть, тогда он и был прав. Но посмотрите на эти документы.
Лобачев встал и быстро разложил пачку документов перед обалдевшей «женой подследственного».
Он видел, что она просматривает протоколы, но не читает их. Надежда просто не могла сосредоточиться.
Через пять минут Федор ловко сгреб бумажки и продолжил:
— Как вы увидели, гражданка, прошло время, и появились новые доказательства. Обратили внимание на показания Семиняки?
— Но он не должен был ничего плохого о Фиме сказать. Он не мог этого сделать.
— Мог, не мог. Но он сказал! Очень трудно нам было этого добиться. А теперь у вашего мужа уже другая статья.
— С конфискацией?
— С полной! Заберут все, кроме вашей зубной щетки. Вот такой расклад, дорогая вы моя. Надо вернуть государству все нажитое нечестным путем. Но не расстраивайтесь вы так. Это мы, прокуроры, предлагаем десять лет, а суд даст семь-восемь. Меньше просто закон не позволяет.
— А конфискация?
— Это обязательно. Так что, я вас прошу ничего из дома не вывозить. Мебель, одежду, посуду, тряпки. Ничего! Из холодильника можете немного взять, а по остальному полная конфискация.
— Простите, уважаемый господин следователь, а нельзя ли как-нибудь иначе?
— Не понял!
Лобачев угрожающе встал из-за стола.
— Не понял. Вы что мне предлагаете? Вы думаете, что я соглашусь изъять показания Семиняки? Да, без них все дело развалится и вашего мужа отпустят. Его выпустят, а меня на три года посадят. Это тысяча дней.
— А если как-нибудь изъять?
— Даже и не думайте. Вы ничем не сможете скрасить мою отсидку. Конечно, если бы я знал, что за каждый день неволи я получил по двести пятьдесят долларов, то сидеть было бы чуть-чуть веселее. Двести пятьдесят баксов за сутки тюрьмы. Жалкие деньги!
— Я все поняла! Надо двести пятьдесят тысяч долларов?
— У вас, Надежда, была пятерка по математике? Но не долларов, а евро. Инфляция, дорогая. Баррель опять подорожал.
— Но что я буду иметь?
— Вместо той бумаги, где десять лет, в суд пойдет вот эта бумажка. Здесь всего два года условно.
— А конфискация?
— Никакой конфискации! Живите себе спокойно. Пользуйтесь усадьбами, яхтами, машинками, диванчиками, кастрюльками. Всем вашим барахлом.
— Я согласна! Но сегодня я не смогу собрать все деньги.
— А я не смогу ждать до послезавтра. Завтра, значит. В восемь вечера вам позвонит мой человек, назовется Васей. С ним и решайте все детали. Где передавать валюту, когда и в какой сумочке. Да, и еще одно, не вздумайте кому-нибудь даже чирикнуть об этом. Тогда конфискации не миновать.
Вечером следующего дня Саша Караваев с необходимыми предосторожностями получил всю сумму.
Это была удача. Полный успех.
Но вторая дамочка подготовила неприятный сюрприз.
После примерно такого же разговора Софья Рутберг согласилась, но выдвинула три. условия: деньги она передаст лично Лобачеву, передавать будет на своей квартире, и он оставит ей краткую расписку из общих фраз.
Самому идти за деньгами не очень хотелось, но Лобачев согласился. Условия по-женски логичны и не очень опасны. Если бы она хотела его сдать, то это можно было бы сделать здесь и без всякой расписки.
Софья радостно встретила его и сразу провела в огромную комнату. Около дивана на журнальном столике был накрыт легкий ужин на двоих, стояли шампанское и коньяк, горели две свечи.
Все это несколько насторожило Лобачева, но Софья сразу перешла к деловой части. Она высыпала из пакета на диван пять пачек.
— Смотрите, Николай Николаевич, здесь пятьдесят тысяч. Больше я пока не достала. Остальное принесут через полчаса. А мы пока с вами поедим и выпьем за успех.
Лобачев быстро проверил деньги и распихал их по карманам.
Оставаться здесь, а тем более встречаться с теми, кто якобы принесет деньги, все это не входило в его планы.
Тем более что внизу в машине его ждал Александр, готовый через десять минут ворваться в квартиру.
— Нет уж, Софья Борисовна. Я не голоден. Да и у меня дела спешные. Побегу я. Позвоню вам через два часа. По вашей, извините, вине срыв произошел. Так что встретимся мы с вами в другом месте, которое я вам назову.
Он двинулся к двери, но Софья бросилась за ним, схватила его за отвороты пиджака и с силой потянула в глубь комнаты.
Глаза ее горели тревогой и страхом. Она шептала, пытаясь изобразить страсть:
— Милый мой! Ты не должен уходить. Я так давно одна. Я без мужчин просто с ума схожу.
Она остановилась около дивана, отпустила Лобачева и начала рвать на себе платье, оставляя царапины на руках, на шее, на груди.
Реакция кандидата в любовники была мгновенной. Лобачев вытащил из-за пояса пистолет и легким ударом в висок уложил Софью на диван.
Он знал, что не переусердствовал: через десять минут она очнется, а через три дня исчезнет шишка.
Затем Федор рванулся в коридор и рывком открыл соседнюю дверь. Там уже на изготовке стояли два бугая.
По сигналу от Софьи они были готовы ворваться в комнату, успокоить Лобачева, отнять деньги и зафиксировать факт изнасилования.
Дальше они потребовали бы сделать все, что он обещал, но бесплатно.
Увидав противников, Лобачев заорал диким голосом:
— Стоять! Ребята, я очень метко стреляю. Медленно кладем на пол фотоаппарат и дубинку. Хорошо! Теперь поворачиваемся спиной, ложимся на пол и ползем под кровать.
Лобачев захлопнул дверь и заклинил ее тумбочкой и стулом.
К машине, где его ждал Александр, он подходил уже совершенно спокойно.
Он позвонил Софье ровно через два часа и, не слушая ее всхлипываний, заявил, что инцидент на ее совести, что зла на нее он не держит…
Ей просто надо успокоиться, собрать деньги и ждать его звонка. Ждать новой встречи, но уже без фокусов и ребят с дубинками.
Все это было несколько дней назад, а сейчас Лобачёв готовился
Это была бы тоже вторая встреча с Розой Назимовой.
И тоже у нее дома. Это настораживало.
Но здесь явно другой вариант. Роза Сабировна — восточная женщина. Такая вся тихая, покорная, готовая в лепешку расшибиться ради спасения мужа.
Да и сам Лобачев «не лыком шит». На этот рйз он подстрахуется. Не зря же в старых характеристиках ему неоднократно писали: «Критику руководства воспринимает правильно, умеет делать необходимые выводы из совершенных ошибок».
Один из элементов подстраховки — это звонок Елагиной. Пусть подробно сообщит Корноухову о завтрашней встрече. Зачем? Да так, для душевного спокойствия.
И еще одно важное дело. С «Совой» пора завершать.
Лобачев набрал номер Татаринова:
— Привет тебе, друг Борис: Ты не скучаешь? Отстали от тебя кредиторы? Ты ключик от «Совы» не потерял? Сегодня в полночь опять прогуляемся в их офис. Да, готовься к встрече. На том же месте, в тот же час.
Олега разбудил ночной звонок.
Он проснулся сразу и с некоторым опасением взял трубку. В напряжении последних дней он мог ожидать любых неприятных известий.
Звонила Настя. Она говорила весело, но приглушенно, очевидно, старательно прикрывая трубку рукой:
— Олежек, это я. Я за хлебом выбежала.
— Какой хлеб? Первый час ночи.
— У них вроде бы хлеб кончился.
— Это она тебя послала?
— Ты не понял? Я сама попросилась. Сказала, что виновата, не углядела. И пошла. Здесь у Рижского вокзала и ночью все продают. Мне надо тебе сказать что-то очень важное. — Настя перешла на заговорщицкий шепот: — Усатый звонил. Я первая взяла трубку, а потом она в своей комнате. Я весь их разговор слышала.
— Ты что делаешь? Я просил, чтоб без меня ничего не выдумывать. Это очень опасно.
— Спокойно. Елагина ничего не заметила. Я даже старалась не дышать. Но слушай. Завтра утром усатый идет на важную встречу с какой-то Мамедовой или Нуриевой. Я не успела запомнить.
— Ну и Что?
— Усатый чего-то боится. Он просил Евгению сообщить об этой встрече Борису Петровичу. Для подстраховки. Она потом звонила ему, но я плохо слышала.
— Настя! — Олег сам удивился, что говорит это спокойным тоном строгого наставника. — Больше никакой самодеятельности. Предупреждаю тебя в последний раз. Я буду вынужден применить крайнюю меру.
— Разлюбишь, что ли?
— Это я не смогу. Я просто заберу тебя к себе.
— Я согласна! Но потом. Завтра мы с тобой за усатым должны проследить. Я запомнила адрес, куда он пойдет. Жду тебя в девять тридцать на Сухаревке у церкви. Все, целую!
В трубке раздались гудки отбоя.
Олег не ожидал от Насти такого напора, такой самостоятельности и такой бесшабашности.
Впрочем, она права. Завтра надо посмотреть за Лобачевым. А там решать по обстоятельствам. Или задержать его, или проследить до его дома.
И обязательно надо выяснить, к кому он направляется с такими предосторожностями. Наверняка это его очередная жертва!
Настя даже адрес не назвала. Только восточную фамилию — Мамедова или Нуриева.
Олег вдруг замер: а вдруг это Галаева, вдруг Лобачев обнаружил квартиру в Воскресенском и назавтра готовит убийство?
Настю уже не спросишь. Звонить в час ночи на квартиру Елагиной Олег не решился.
Но наверняка Настя назначила время встречи с запасом. Олег должен успеть. Он просто не может не успеть.
Остаток ночи Олег не спал. Он думал. И не о Лобачеве и Елагиной. И не о завтрашнем деле.
Крылов мечтал о Насте, которая произнесла, что целует его. Теперь она почти его невеста.
Он представил, что эта девушка всю жизнь будет рядом с ним, всю жизнь будет задавать массу наивных вопросов, всю жизнь будет мелькать перед его глазами.
Вот когда Крылов размышлял так о других знакомых девушках, он ощущал себя неуютно, тревожно и неприятно. Он не хотел этого.
А думая про Анастасию, он чувствовал желание, восторг и приятное душевное волнение. Он хотел, чтоб она была рядом каждую минуту. Сейчас и навсегда.
Олег даже прошептал, что очень любит Настю.
И это была правда, только правда и ничего, кроме правды.
Первым в квартиру Назимовой вошел Саша Караваев.
Он галантно раскланялся и принял с я быстро, но методично осматривать комнаты, кладовки, шкафы. Все закутки, где Роза Сабировна могла спрятать нежелательных свидетелей будущей беседы.
Назимова спокойно стояла в коридоре и наблюдала за действиями бесцеремонного гостя. Она видела этого парня раньше, когда посещала «прокурорский» кабинет Лобачева.
Сегодня она готовилась к каким-нибудь проверочным действиям с их стороны. Без тени удивления или испуга Роза ждала завершения этого молниеносного обыска.
Через пять минут Александр опять появился перед Назимовой и склонил голову:
— Простите, Роза Сабировна. Служба у нас такая. Собачья работа! Очень не хотелось бы нарваться на сюрпризы с вашей стороны. Вот и приходится действовать так нахально.
Он вернулся в большую комнату и, открыв балконную дверь, несколько раз взмахнул рукой. Убедившись, что сигнал принят, он запер балкон и разместился на диване в окружении огромных плюшевых собак.
— Роза Сабировна, не сочтите за труд встретить шефа. Он поднимется через пару минут.
Действительно, через три минуты в комнату вошел Лобачев.
И Назимова начала вести себя как радушная хозяйка. Она что-то оживленно щебетала, совершенно не обращая внимания на развалившегося на диване Александра.
Лобачев заметил это и улыбнулся. Он решил удалить Караваева.
— Ты, брат, погуляй внизу. Осмотрись на всякий случай. Я здесь буду не очень долго. У нас тут интимная беседа намечается.
После ухода Караваева Роза Сабировна сразу стала серьезной.
Указав жестом на круглый стол в центре комнаты, она взяла инициативу на себя и приступила к переговорам:
— Начнем деловую часть. Садитесь, уважаемый…
— Николай Николаевич. Можно просто Николай.
— Садитесь, Николай. Я готова сегодня же решить все наши вопросы, но мне нужны гарантии.
— И мне они нужны, милая Роза. Прежде всего, вы можете доказать, что необходимая сумма у вас есть?
— Хорошо, смотрите.
Назимова встала и, подойдя к стене, резким движением сбросила на диван огромную картину.
При этом обнажилась дверь японского сейфа, глубоко вмурованного в старую кирпичную кладку.
Это хитрое устройство не имело замочной скважины. Сейф открывался каким-то кодом и без ключа.
В правом верхнем углу находилась панель с маленьким дисплеем, очень похожая на встроенный калькулятор. А в центре имелась поворотная рукоятка с множеством делений.
Лобачев даже не пытался запомнить все манипуляции, которые производила Назимова. Кроме того, стоя перед сейфом, она, естественно, закрывала собой большую часть обзора.
Открыв сейф, Назимова повернулась и, театральным жестом указав на содержимое, вопросительно взглянула на Лобачева. Тот привстал и кивнул, подтверждая, что видит кучу денег.
— Роза! Я почти удовлетворен. Но можно ли мне поближе взглянуть на одну пачку? Скажем, третью сверху в правой стопке.
Назимова вытащила требуемую пачку. Это сто штук стодолларовых бумажек. И все они новенькие в стандартной банковской упаковке.
Она бросила пачку на стол перед Лобачевым. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы определить, что это не «кукла» и не фальшивка. Баксы приятно хрустели, и от них исходил особый аромат. Его ни с чем не спутаешь.
Назимова оставила сейф открытым и вновь заняла свое место за столом переговоров.
— А теперь, Николай, я хочу получить гарантии. И не предлагайте мне ксерокопии протоколов. Я сама могу всякую туфту изготовить.
— Понятно, Роза. Не извольте беспокоиться.
Лобачев открыл кейс и вытащил две пластиковые папочки. По документам было видно, что они Недавно подшиты в дело.
— Ознакомьтесь. Это, заметьте, подлинники. Бланки, печать и подпись заместителя генерального. Это все не липа!
— Я должна все внимательно посмотреть.
— Смотрите, смотрите. Но некоторые вещи вам придется принять на веру. Вот если я деньги сегодня получаю, то в суд пойдет вот эта бумажка со смешной формулировкой: «Превышение служебных полномочий». Правда, придется еще двадцать три протокола изъять, три тома перенумеровать, нужных людей прикормить. А уж если мы не договоримся, то на стол судьи ляжет эта бумага. Тут уж, как говорится, вплоть до высшей меры.
— Все ясно, Николай. Вы готовы написать мне для отчета…
— Расписку?
— Вроде того. Скажем: «Деньги за организацию выгодного исхода уголовного дела такого-то получены в полном объеме».
— В таких выражениях я согласен. Это прхоже на адвокатские услуги.
Назимова внимательно прочитала расписку и удовлетворенно взглянула на Лобачева:
— Все, Николай. Теперь будем деньги считать.
Она встала и без суеты двинулась к сейфу с явным намерением выложить перед Лобачевым денежные пачки.
Он даже открыл кейс, готовясь аккуратно разместить там честно заработанные доллары.
Назимова продолжала держать в руках расписку и две пластиковые папки с документами из дела. Она лениво швырнула бумаги на нижнюю полку и мягким кошачьим движением толкнула дверцу сейфа.
Через секунду Лобачев услышал щелчок и легкий скрип.
Похолодев, Лобачев ощутил, как в недрах сейфа двигаются толстые стальные штыри, намертво запирая его.
Как бы издеваясь, железный шкаф пропел веселенькую американскую мелодию, исполненную с японским акцентом. Ему еще не хватало поклониться и пропищать: «Хозяин, я закрылся».
Роза Сабировна опять заняла свое переговорное место.
В ее лице почти ничего не изменилось, лишь появилась легкая тень надменности и превосходства.
— Мне очень приятно, Николай, что вы не волнуетесь, не кричите, не делаете резких движений. Или вы не сообразили, что произошло? Поясняю: этот сейф вскрыть невозможно. В нем ваша расписка и документы, подписанные Корноуховым. Но главное — там мои подробные мемуары. Все: как вы меня вызывали, как вымогали, как угрожали.
— Неужели я угрожал?
— Точно не помню, но могли. Но вы, кажется, упомянули, сколько денег передадите Корноухову.
— Я и это говорил? Роза, это уже слишком?
— Это вы не говорили, но могли сказать. Это я придумала и написала для полноты картины. Главное, что все сходится и документами подтверждается. И деньги там лежат! А их мне дали друзья для взятки очень крупному чиновнику. У вас нет выбора, Николай!
— Эх, Роза Сабировна, выбор всегда есть. Вы-то, что от меня хотите?
— Совсем простую вещь. Вы освобождаете мужа, а я оплачиваю вашу работу в том объеме, как сочту нужным. И только после ее завершения.
Лобачев встал, скрестил руки на груди, всячески изображая сложный мыслительный процесс.
— Понятно. И какова предлагаемая вами сумма?
— Я полагаю, что это будет пятая часть от того, что вы запрашивали. Это будет справедливо. А пока можете взять вот это.
Назимова указала на лежащую на столе десятитысячную пачку.
— Понятно! Ловко вы меня подловили.
Продолжая размышлять, Лобачев посмотрел на потолок, перевел обе руки за спину и дружелюбно улыбнулся, когда ощутил торчащую за спиной рукоятку пистолета.
— А, пожалуй, я согласен. У меня действительно нет другого выбора.
Он сделал три шага навстречу Назимовой и молниеносным ударом заставил ее замолчать на десять минут.
Он даже взглянул на часы. Он во всем любил точность.
Затем он прошел в спальню и сразу же в большом платяном шкафу нашел все необходимое: несколько цветных поясков от платьев хозяйки и три галстука.
«Очень удобные кресла она поставила. К стулу было бы сложнее привязать, а здесь такие подлокотники удобные. Почему опять работать с женщиной? Я интеллигент и не люблю их бить. Но недавно была нежная Софья. Теперь своенравная Роза. Тенденция, однако».
Лобачев развалился на диване и взглянул на часы. Сейчас Роза очнется и начнет соображать.
Он ждал и пытался продумать свои дальнейшие действия.
Голова плохо слушалась. Странно, но ему мешала старая песенка Высоцкого. И даже не вся песня, а ее первая строка, где блатной герой уверял: «Я женщин не бил до семнадцати лет…»
Назимова очнулась через пятнадцать минут.
Ее реакция испугала Лобачева. Она даже не взглянула на свои связанные руки, а спокойно смотрела ему в глаза:
— Что дальше будете делать, Николай?
— Мне нужен сейфовый код. — Лобачев заметно нервничал. — И я его получу обязательно.
— Ты можешь принять мое предложение. Ты можешь убить меня. А вот код ты получить не можешь. Поверь мне.
Лобачев почувствовал, что внутри него кроме страха стало разрастаться что-то дикое, темное, злое и сумасшедшее. Это «что-то» не поддавалось никакой логике.
Он приблизился к Назимовой и стал водить перед ее лицом горящей зажигалкой. Федор успокоился бы сейчас, если бы она стала плакать, просить его о чем-нибудь или кричать от страха.
Но она даже ни разу не моргнула. И молчала, как сфинкс.
Лобачев понял, что не сможет просто жечь ее лицо зажигалкой. Тут нужно что-то другое, а опыта пыток у него почти не было.
Время работало на Назимову. В любой момент мог кто-нибудь позвонить к ней, могли прийти домработница, йюбовник, друзья или подруги.
Лобачев не мог понять эту странную железную Розу. Женщина вообще загадка, а восточная жена — это вообще ребус. Точно сказано, что Восток — дело тонкое.
Может быть, она так спокойна потому, что знает что-то такое, чего не знает он?
Лобачев решил, что спасти положение могут только напор, быстрота и решительность. И зачем она показала ему, что деньги лежат в этом проклятом железном японце?
Лобачев затравленно взглянул на свою пленницу. Как спокойно и надменно она сидит в этом кресле. Точно, как жена султана.
Интересно, а почему примерно такое же кресло в Америке называют электрическим стулом? Возможно, это ее отрезвит?
Федор понял, что больше всего электроприборов было на кухне. И он бросился туда.
Ему приглянулся провод от микроволновой печи.
Он сбросил прибор на пол, наступил на него и стал рвать белый кабель. Потом он схватил нож и бросился в комнату — надо зачистить провод у нее на глазах. Нож оказался тупым, и часть изоляции он рвал зубами.
Кресло стояло далеко от розетки, и ему пришлось подтащить его к стене.
Все готово!
Дальнейшая оттяжка экзекуции только покажет его слабость.
Голос не слушался Лобачева. Самая важная и решительная фраза была произнесена визгливо, тоном второразрядного трагика из провинциального театра:
— Ты сама меня заставила! Я не хотел крови. Но ты сама вынуждаешь. Говори код, гадина!
Но Роза гордо молчала. Она вела себя как шахидка.
Первый раз он осторожно прикоснулся оголенными проводами к ее плечам.
Назимова вздрогнула, но почти не изменила надменного выражения лица:
— Плохой ты психолог, Николай. Чего ты этим добился? А того, что я снижаю размер твоего будущего гонорара в два раза. Развяжи меня и начинай работать.
Назимова, вероятно, тоже была неважным психологом. Она не почувствовала, что Лобачев не просто на грани нервного срыва. Даже не так. Он был уже за гранью.
Федор поднес оголенные провода к ее вискам, зажмурился и с силой вдавил их.
Когда через минуту он очнулся, то понял, что Назимова точно не скажет ему номер сейфового кода. Она просто больше никому и ничего не скажет.
Он сделал вялую попытку уничтожить свои отпечатки, машинально забрал со стола пачку долларов и вышел, на лестничную площадку.
Ему удалось лишь плотно прикрыть дверь, которая запиралась на ключ снаружи. Но вернуться в квартиру и поискать этот ключ Лобачев уже не мог.
Подходя к машине, Федор подумал, что в ближайшие часы надо сделать три вещи: предупредить Елагину, добить «Сову» и обязательно унести ноги. Причем последнее есть самое важное!
— Как у тебя, Саша, все в порядке?
— Почти, шеф. Мне вон та парочка не нравится. Они два раза мимо проходили, на подъезд смотрели и на окна.
— Ты, Саша, медленно так мимо них прокатись.
Лобачев узнал их!
Настю он несколько раз видел у Елагиной, а Олега — дважды: возле дома на Якиманке и на даче в Валентиновке.
— Саша, сделай-ка маленький круг. Я еще раз на эту парочку посмотрю.
Через несколько минут Лобачев покинул машину и занял позицию в телефонной будке в тридцати метрах от дома Назимовой.
Когда Олег и Настя вошли в подъезд, он снял трубку и набрал «02». Он знал, что разговор будет записываться, и поэтому начал в разговоре изображать грузинский акцент.
— Слушай, дорогая, убийство тут. Я лично убийц видел. Совершенно случайно, клянусь мамой. Слушай, красавица! Парень весь в синем и девушка в белых штанах.
— Где произошло убийство?
— Здесь произошло. Бандиты еще в квартире. Они из фирмы «Сова» и работают в Беляево. Там они все убийства планируют.
— Назовите адрес.
— Адрес «Совы»? Не помню, дорогая: В Беляево, улица какой-то Меклухи. Там кино рядом.
— Где произошло убийство?
— Слушай адрес, девушка. И торопись, пока они еще там.
Лобачев быстро назвал адрес Назимовой и бросил трубку таксофона:
Саша Караваев не любил задавать шефу лишние вопросы.
Он даже не предполагал, что произошло, и сохранял обычную для себя бодрость духа.
— Что делаем дальше, шеф?
— Едем, Саша, в Воскресенское. С Артистом разберемся. И с твоей любимой Галаевой. Потом будем отдыхать. Пить будем, гулять будем!
— Вот это я люблю.
День предстоял напряженный.
Впрочем, Савенков понимал, что от него и его команды мало что зависит.
В течение дня они должны были несколько раз сообщить для тех, кто их подслушивает, о важных документах, которые остаются в офисе, в столе.
Надо было аккуратно подтолкнуть их к ночному обыску. Все остальное сделает Рогов со своими ребятами.
Савенков с Марфиным подходили к своему офису, продолжая на ходу репетировать необходимые фразы и пытаясь добиться естественной интонации.
У входа Игорь машинально взглянул на печать и на обрывок нитки над верхним дверным косяком. Нитка была внутри.
Он точно помнил, что уходил вчера последним и сам настроил этот маленький сторожевой сигнальчик.
Жестом Савенков предупредил Марфина и открыл дверь.
Первым делом Савенков бросился к шкафу в большой комнате.
Забравшись на стул и с трудом приподняв верхнюю крышку, он извлек маленькую видеокамеру. Надев очки, Савенков долго рассматривал ее маленький экран. Затем он положил камеру и вытянул перед Марфиным обе руки, показывая четыре пальца и три пальца.
Михаил хлопал глазами, не понимая шефа.
Не сразу понял он и следующую фразу:
— Слушай, Михаил. Вчера якобы указ какой-то был по МВД. Реорганизация у них. Министра хотят посадить.
— Кто же его посадит? Он особа, приближенная к самому верху.
— А я мельком слышал, что могут посадить. Давай-ка я по «Маяку» попробую поймать, а ты «Вести» настрой.
Затем Савенков притащил из кухни приемник и, поставив его прямо над закладкой, врубил достаточно большую громкость.
Второй приемник он установил в своем кабинете и, как показалось Марфину, долго искал джазовую и наиболее громкую музыку.
Теперь можно было разговаривать:
— Миша, ночью камера работала сорок три минуты. Гости у нас были. Вот тебе инструкция, вот провода, наушники — подключайся. Ты быстрей меня в этом разберешься. Кино будем смотреть.
Марфин довольно долго возился с незнакомым прибором.
К началу сеанса успели подойти Ермолов и Варвара. Не было только Олега.
Наушники были лишь у Савенкова, и он старательно прикрывал уши ладонями, пытаясь через разноголосицу современной песни услышать разговор ночных гостей. Но налетчики работали молча.
Игорь узнал их почти сразу. Он написал на листе бумаги: «Татаринов, Лобачев?»
Лобачева они знали только по безусым фотографиям, которые передал им Рогов.
Варвара, пожалуй, чаще других видела эти фотографии, расспрашивая Галаеву о ее работе в «Янусе».
И сейчас она с уверенностью зачеркнула на листе вопросительный знак около фамилии Лобачева и поставила восклицательный.
Налетчики работали молча. Это не было похоже на обыск или установку новой техники.
Татаринов вынимал из кейса какие-то коробочки и папочки и раскладывал их в шкафах и столах. Лобачев спокойно работал с компьютером.
Увидев это, Марфин буквально влез в экран телевизора.
Пять раз он останавливал запись и повторял отдельные моменты. А затем бросился на свое рабочее место.
Он уловил, что Лобачев не списывал у них информацию, а вводил свою. Минут через двадцать послышалось мерное жужжание принтера, выводящего на белый свет Лобачевские подарки.
Илья и Варвара также стали периодически удаляться от телевизора и, повторяя манипуляции Татаринова, извлекать и складировать на столе его дары.
Завершив просмотр и прихватив добычу, Савенков вывел свою команду на улицу и усадил в «Волгу».
Он отъехал буквально пятьсот метров
Савенков почти сразу понял ситуацию. Вед это напоминало плохой шпионский роман или дешевый детектив. Детскую игру в индейцев!
Лобачев наполнил их офис старой шпионской атрибутикой: фотоаппарат-зажигалка, шифровальные блокноты, листы для тайнописи, катушки негативов с, вероятно, секретной информацией.
Бумаги представляли собой сочинения Лобачева на тему: «Переписка иностранного агента «Сова» со своим разведцентром».
— Чушь все это, ребята. Лобачев решил повеселиться, — начал успокаивать всех Савенков. — Вы представляете, если бы сегодня у нас провели обыск и все это нашли? Ну и что?
— А ничего! — в том же бодром тоне продолжал Илья Ермолов. — Быстро бы разобрались. Денек нас подержали бы на Лубянке, потом недельку в Лефортове и разобрались бы. Мы бы всем объяснили: «Нам тут некоторые подбрасывают улики всякие».
— Не о том вы, ребята, — взволнованно зашептала Варвара. — Смотрите, вот три листа. Все они в разных местах были. Этот в компьютере, этот в столе, этот в шкафу. И тексты разные, кроме одной фразы. Это самое главное. Слушайте: «Особенно нас беспокоит поведение агентов Гамлета и Галины. Мы предотвратили попытку предательства с их стороны и изолировали на нашей конспиративной квартире. Поселок Воскресенское, дом 14, квартира 2. Прошу согласия на их ликвидацию».
— Это уже не шутки. Надо срочно ехать. Игорь, пусти меня за руль.
Ермолов говорил это на ходу, перемещаясь на место водителя.
— Они же знают точный адрес. Актер наш, Аркадий, он в «Гамлете» играл, в эпизоде. Тень отца изображал. И Галаева сойдет за агента Галину. Они их уже убили или сегодня собираются убить. Позвоните им кто-нибудь!
Варвара взяла у Савенкова сотовый телефон и, пытаясь делать все быстро, набрала номер.
Телефон в Воскресенском молчал. Такого вообще не могло быть, но он молчал.
Они уже проехали МКАД, когда раздался входящий звонок.
Телефон был в руках у Варвары, и она ответила:
— Слушаю. Олег, это ты? Где вы? Не поняла, где?
Встретившись с Настей и сразу выяснив, что Лобачев направляется не в Воскресенское, Олег несколько успокоился.
Мало ли какая у него опасная встреча… Очередной шантаж, вымогательство. Вот он и страхуется!.Но посмотреть за ним надо…
По дороге они весело болтали. Настя учила его, как развивать память:
— Вот этот адрес, куда мы едем, — ты думаешь, я записала?
— Надо было бы. Вдруг не туда приедем.
— Ничего подобного. Я точно все запомнила: Старыгинский переулок, дом двадцать два, квартира девятнадцать. А как я это запомнила?
— Я бы не запомнил.
— Учись, студент. Сокращаем слова «Старыгинский переулок». Получается «старпер». Смешное слово! Я его навсегда запомнила. А теперь и ты его запомнил.
— Вроде запомнил. Расшифровать бы потом правильно. А цифры?
— Совсем просто: двадцать два — это мой возраст. Так?
— Не знаю. Я тебя о возрасте не спрашивал. Когда пойдем в загс, ты дашь паспорт, и я увижу.
— Не спрашивал, но тебе Рогов, наверное, все данные обо мне предоставил?
— Это без комментариев. А следующая цифра?
— Девятнадцать. Я думала, ты сам поймешь. Мы с тобой встретились первый раз девятнадцатого числа. Я этого никогда не забуду.
Анастасия первая увидела Лобачева. Она быстро закрыла собой Олега, и они долго целовались. Так требовала конспирация!
Олегу было не очень приятно, что в такой момент он изловчился и два раза нажал на спуск простенького японского фотоаппарата, висевшего у него на ремне.
Нет, нормально. Пусть останется на память Лобачев, входящий в этот страшный и опасный для него дом.
Около часа они осторожно, как им казалось, осуществляли наблюдение за подъездом. Во всяком случае, о требованиях конспирации они вспоминали каждые пять минут.
Когда Лобачев вышел из дома и занял место в машине, Олег, продолжая конспирироваться, шепнул Насте: «Запомни номер. Первые две цифры — это мой возраст, а две вторые — это дата нашего первого поцелуя».
Машина медленно проехала мимо влюбленной парочки и свернула в ближайший переулок.
Постояв еще немного, Олег и Настя направились к дому.
Яркое утреннее солнце отражалось в стеклах телефонной будки, и они даже не видели, что в ней стоит человек, который наблюдает за ними.
А Лобачев в этот момент снял трубку и стал набирать «02». Но только после того, как они вошли в подъезд.
На последний этаж они поднялись на лифте. Вот она — квартира девятнадцать.
И что дальше? Позвонить и спросить: «А не заходил ли к вам господин Лобачев?»
Глупо!
Да и он, пожалуй, давно уже не Лобачев, не Николай и не Федор, а какой-нибудь Семен Абрамович.
Олег пожал плечами, переглянулся с Настей и машинально тронул дверь. Ему казалось, что он чуть-чуть дотронулся до ручки, но массивная дверь полностью открылась.
Ситуация становилась занимательной. Олег сделал робкий шаг в квартиру и громко крикнул:
— Хозяева, дверь у вас открыта!
Он прислушался к мертвой тишине, сделал еще несколько шагов и опять заорал:
— Хозяева! Дверь закрывать надо.
Третий раз он решил крикнуть на пороге большой комнаты.
Он даже открыл для крика рот, но затем через минуту безмолвно закрыл его. Вместо крика он несколько присел на ватных ногах.
Это было очень удобно, поскольку подкравшаяся сзади Настя смогла через его плечо заглянуть в комнату.
Они выходили из квартиры почему-то задом, вглядываясь в открытую дверь комнаты, куда они так и не смогли войти.
Наткнуться на еще что-нибудь было менее страшно, чем повернуться спиной к трупу восточной женщины, привязанной к креслу.
На площадке Олег пришел в себя.
Он протер ручку и не стал закрывать дверь. Очень надо накладывать свои отпечатки на Лобачевские.
— Настя, вызывай лифт. Надо срочно звонить Рогову. Мы знаем номер машины Лобачева. Пусть они его перехватывают. И Савенкову надо позвонить, в офис. Пусть срочно в Воскресенское едут. Этот гад сейчас готов на все, что угодно.
Его рассуждения прервали донесшиеся снизу громкие голоса стражей порядка:
— Толмачев, ты их у лифта стереги. Запомнил приметы? Парень весь в синем, а девица в белых брюках. А мы пойдем наверх своим ходом.
Олег не сразу сообразил, что эти бравые парни решительно настроены ловить его и Настю. Не убийцу, не Лобачева, а именно их, кто только что вышел из квартиры, где свеженький труп сидит. Объясняться будет бесполезно. Они сначала скрутят, привезут в участок, посадят в обезьянник, а потом вызовут следственную бригаду.
Может быть, Рогов их потом и вытащит, а может, им уже уготована судьба Слесаря.
Единственное спасение — бежать наверх по узенькой лестнице к маленькому люку. Там вход на чердак. Если он закрыт, то все, полный конец!
Они успели проскочить наверх и тихо закрыть за собой люк буквально за пять секунд до того, как на площадке появились два парня в форме.
Это просто замечательно, что в старых домах такие высокие потолки и такие длинные лестничные пролеты.
А как им повезло, что покойница жила на последнем этаже.
Когда на площадке все утихло, Олег нашел подходящий прут и заклинил чердачный люк. В этот момент из квартиры выскочили их преследователи, и один из них закричал вниз:
— Толмачев! Кончай филонить. Поднимайся наверх.
Затем они начали переговариваться в достаточно громких и не очень печатных выражениях. Крылов даже краснел, поглядывая на Настю. А менты внизу обсуждали ситуацию.
— Смотались, гады. Чуть-чуть мы опоздали.
— Сейчас Толмачев с рацией поднимется. Пусть срочно бригаду вызывает. Надо приметы этой парочки сообщить всем. Далеко они не ушли. И фирму эту надо искать. Ты запомнил, какую?
— А что тут запоминать? Фирма «Сова», где-то на улице Миклухо-Маклая, возле кинотеатра «Витязь». Знакомые места, я там живу.
— Отсюда они, наверное, дернули к себе на фирму. Там их и надо брать, тепленькими.
— Дай-ка я чердак посмотрю, вдруг открыто?
Олег лежал на усыпанном окурками и обрывками старых газет полу, прижимаясь ухом к чердачному люку. Он явственно ощущал, как дрожит лестница под полицейскими шагами.
Вот их уже разделяют десять сантиметров и толстый лист металла.
Олег вовремя приподнялся, и в следующий момент снизу по люку трижды ударила тяжелая ладонь:
— Изнутри заперто. Участковые бомжей боятся. Основная дверь где-нибудь с черного хода. Потом надо будет и ее проверить.
Олег опять услышал скрип лестницы и звуки удаляющихся ментовских шагов.
Крылов встал, взял за руку слегка испуганную, но не оторопевшую, а скорее сосредоточенную Анастасию. Он повел ее к двери на черную лестницу во втором подъезде.
Они лезли через блоки, через кучи мусора и обломки старой мебели. Дверь была-закрыта только на внутреннюю задвижку. Это уже была большая удача.
Прежде чем покинуть гостеприимный чердак, Олег придирчиво взглянул на Настю: ее белые брюки с вкраплениями только что полученных грязных пятен — очень яркая примета.
«По ее брюкам они нас быстро поймают».
Он снял свою синюю рубашку, мысленно поблагодарив родителей за свой пятый рост. Под рубашкой у него была достаточно сносная белая футболка.
Он протянул свое облачение Насте:
— Ты вот что, Анастасия. Снимай брюки.
— Как это?
— Не знаю как. Ты сама подумай, сосредоточься. Подглядывать я не буду, хотя в этой темноте все равно ничего путного не увижу.
— Вот сниму я брюки, а что дальше?
— Тогда надевай мою рубашку! Она тебе сойдет за короткое платье. Вот и все! Нет больше девицы в белых брюках, и нет парня в синей рубашке. Поняла?
Пока она переодевалась, спрятавшись за дубовую балку, Олег достал свой мобильный телефон и набрал номер офиса.
Молчание.
Тогда он набрал сотовый Савенкова, но ответила почему-то Варвара:
— Слушаю.
— Это я, Варя.
— Олег? Где ты?
— На чердаке.
— Не поняла, где?
— Труп тут в квартире, внизу менты, а мы с Настей сидим на чердаке.
— Где?
— Варвара, ты успокойся. Лобачев совершил убийство, мы за ним следили, а он свалил все на нас и на «Сову». В офис вы не возвращайтесь, там вас всех повяжут. Звоните Рогову, пусть срочно ищет Лобачева на синей «четверке», номер 30–23.
— Все понятно, Олег. У нас очень много новостей, но все потом. Где вы Лобачева видели?
— Мы на чердаке дома. Старыгинский переулок, девятнадцать. Лобачев уехал минут сорок назад.
— Настя с тобой?
— Да. Но она сейчас новое платье примеряет.
— Вот и хорошо. Если убежите от ментов, то срочно летите в Воскресенское. Лобачев раньше всех нас там будет.
В этот момент к Олегу подошла Настя в модном синем балахоне.
Она держала в руке аккуратно сложенные грязно-белые брюки. Посмотрев на них с сожалением, она отчаянно размахнулась и забросила основную улику в самый темный угол чердака.
Они совершенно спокойно спустились и вышли во внутренний тенистый двор дома.
Основные силы полицейских стояли на солнечной стороне дома. Они сгрудились у злополучного подъезда.
Первая встретившаяся им торговая точка явно претендовала на звание универмага. На полках маленькой временной стекляшки располагались пиво и импортные сладости, детские игрушки и магнитолы, инструменты и кожаные куртки.
Скучающая продавщица быстро надела приветливую маску. Олег ответил ей еще более широкой улыбкой:
— Уважаемая! Мне нужно приодеть свою девушку. Такой товар у вас есть?
— Обязательно есть! Не при старом режиме живем. Теперь у нас все есть. Вот могу предложить эти белые брюки.
— Нет, спасибо! Нам лучше какое-нибудь красное платье.
На настойчивый звонок Караваева за дверью откликнулся голос Аркадия Липкина.
Спокойная, почти дачная жизнь совершенно расслабила «молодую» парочку, находящуюся в состоянии медового месяца.
Вчера они до часу ночи играли в карты, затем смотрели ночной канал легкого содержания, а затем спали вместе. В переносном смысле.
Одним словом, на самом деле они уснули в пятом часу.
Липкин подошел к двери в одних трусах без всякого намерения открывать кому-нибудь.
— Кто там?
— Я из «Совы». От Савенкова Игоря Михайловича. Он вам пакет просил передать, секретные документы.
— Вы их под ковриком оставьте. Я потом возьму.
— Нельзя так делать. Очень важные документы. Он просил передать их лично в руки. Вам или Раисе Павловне.
Аркадий попытался стряхнуть с Себя сон.
Он внимательно посмотрел на закрытую дверную цепочку. Она выглядела достаточно внушительно. Для уверенности он даже подержал ее пальцем и повернул торчащий в двери массивный ключ.
Дверь медленно приоткрылась.
Затем человек, стоявший за дверью, резко и сильно ударил в нее плечом. Сорвавшаяся цепочка больно щелкнула Аркадия по правой скуле.
Он устоял, но обеими руками схватился за щеку. Второй удар, уже по левой скуле, свалил его на пол.
Это был чистый нокаут.
Очнулся Липкин крепко привязанным к стулу. Раиса сидела за столом и что-то писала.
Кроме хозяев в комнате было еще двое гостей. Двое крепких мужчин разного возраста.
Одного из них Аркаша точно знал. Это был тот, кто заказывал спектакль с Павленко. Тот, кто платил артисту деньги за роль Шама. И это тот, от кого он бегал последние два месяца.
Лобачев заметил, что Аркадий очухался, и подошел к нему.
— Очень хорошо, что вы ожили, молодой человек. Так не хотелось прощаться, не заглянув вам в глаза. А теперь можно завершать пьесу. Саша, этот артист будет нам мешать. Ты успокой его навсегда.
— Кляп, что ли, ему соорудить?
— Кляп — это временно и не очень надежно. А актер больше никогда нам не будет нужен. Возьми вон тот большой красивый пакет и прихвати веревочку. Действуй, Саша!
Караваев работал основательно. Поскольку веревки нигде не было, он огляделся, подошел к подоконнику и резким движением оторвал провод от утюга, недавно привезенного Галаевой из Химок…
Затем он надел на голову Липкина пакет и аккуратно на два узла завязал провод на его шее.
Отступив на два шага, Караваев посмотрел на свою работу и начал машинально вытирать об себя руки, будто они были в крови.
Но этого ему показалось мало, и он побрел на кухню к умывальнику.
Лобачев встал между Раисой и Липкиным, который дергался, вдыхая последние глотки воздуха.
— Продолжаем, госпожа Галаева. Итак, пишем с новой строки: «Не желая участвовать в гнусной деятельности гражданина Савенкова и возглавляемой им фирмы «Сова», я заявляю…» Пишите, Раиса, пишите. Или вы тоже хотите сыграть в пакетик?
Странный шум на кухне не насторожил Лобачева. Он подумал, что Саша переволновался, потерял координацию и смахнул что-нибудь на пол.
Лобачев собирался продолжить диктант, но в этот момент в комнату ввалился Игорь Савенков, тащивший перед собой обмякшего Караваева. За ним проскочил Ермолов, который, расставив руки, начал медленно подходить сбоку.
Лобачев сразу же узнал Савенкова. Он видел его всего один раз, тогда на даче, в Валентиновке. Видел через щель в калитке и запомнил. Крепко запомнил.
За две секунды мозг Лобачева просмотрел все возможные варианты действий. Он сообразил, что ему не успеть вытащить свой пистолет. Савенков четко держит его на мушке своего «Макарова».
А «Макаров» ли это?
Лобачев даже подался вперед, вглядываясь в знакомые очертания.
— Спокойно, Лобачев, Не делай резких движений. Я сегодня очень нервный. Я и выстрелить могу. Прошу вас, Раиса Павловна, отойдите к окну.
Савенков отпустил Караваева, и тот рухнул у его ног. Видимо, на кухне Ермолов приложил его очень капитально.
У Лобачева в мозгу стучала только одна мысль: «Это у него не «Макаров’’, а детская игрушка. Это муляж. Отверстие в стволе слишком узкое. Это игрушка или, в крайнем случае, газовый пистолет. Сейчас мы все это и проверим».
Федор отскочил в сторону от приближающегося Ермолова и закинул правую руку за спину, пытаясь извлечь свой пистолет.
Почти сразу Лобачев увидел вспышку и почувствовал, как сотни колючих снежинок впиваются ему в шею, в подбородок, в щёки.
Ему не было больно. Просто мгновенно все потемнело перед глазами, и он начал проваливаться в теплый водоворот. Он уже не услышал командного крика Савенкова: «Всем на улицу! Липкина немедленно вынести. Двери не закрывать».
Сам Савенков рванулся к окну, где, чуть пошатываясь от едкого газа, стояла Галаева. Одним ударом Игорь разбил стекло и вышиб раму. Потом он перевалился через подоконник и свалился на землю, увлекая за собой уже обмякшую Раису. Откашлявшись и протирая глаза, она минуту лежала под яблоней.
А Савенков встал и, видя, что Галаева тоже в достаточно сносном состоянии, спросил:
— Вы, Раиса, обойдите дом, посмотрите, что там с Липкиным. А я опять в окно полезу. Нам не нужны трупы.
В комнате гулял сквозняк, и атмосфера была уже достаточно приемлемая. Дышать можно, хотя и не очень приятно.
Игорь прежде всего отбросил от Лобачева пистолет, который тот успел-таки вытащить.
Затем он открыл второе окно и обернулся на звук шагов. Это был Ермолов с красными и чуть-чуть шальными глазами. Он тоже получил свою порцию дурмана. Газовый пистолет оказался очень крутой штукой.
В руках Ермолов держал провод от утюга и веревки, которыми еще недавно был связан Аркадий Липкин.
— Задачу понимаешь правильно, — попытался пошутить Савенков. — Сейчас будем вязать злодеев. А что с Липкиным?
— Живой он, живой. Актер всего три минуты в пакете проскучал. Сейчас дамы его обхаживают. Раиса ему легкие продувает. Методом «рот в рот».
— Ты, Илья, оттащи этого молодого на кухню и, будь другом, принеси мне из машины диктофон. Вдруг у нас с ним беседа получится?
Только через двадцать минут Лобачев пришел в себя.
К этому времени приехали Олег и Настя.
Вся компания, предусмотрительно отойдя от окон, вполголоса обсуждала детали сегодняшних приключений.
Первое время задержанные молчали. И вдруг неожиданно заговорил Лобачев. Он не очень надеялся на успех, но все же решил предпринять попытку:
— Зря вы, ребята. Вы допустили ошибку, Савенков. Не стоило так со мной обращаться.
— Это что, опасно для меня?
— Опасно! И даже очень опасно. Вы вспомните, как обстоят дела. Панин на свободе, а Рогулин ушел в мир иной.
— Это Слесарь, что ли?
— Да, он. Очень крепкий был человек, и в нужный нам момент его сердце остановилось.
— Так его, стало быть, убили?
— Очень может быть.
— Прямо в прокуратуре?
— А почему бы и нет?
— Уж не сам ли Корноухов?
— Вы умный человек, Савенков. Вот вы и сами догадались, что у меня высокие покровители. Хорошо, что вы сами так много знаете. Меня лучше не трогать.
— Мы, Лобачев, много знаем. Вот вы сегодня утром женщину убили, в Старыгинском переулке. Это что, тоже наводка Бориса Петровича?
— Его вам не достать! А вот я крепко его держу в руках. Он все сделает, чтобы освободить меня. А вам будет плохо!
— Вот вы пугаете меня, Лобачев, а я не боюсь. Вы мне напоминаете Джека Потрошителя из музея мадам Тюссо. Страшная фигура, но сделана из воска. Чего таких бояться?
В этот момент к дому подъехали сразу три машины. Савенков понял, что скоро их беседу прервут. Он снял газетный лист, прикрывавший диктофон.
— Вы что, Савенков, все это записывали?
— Да. Только что предварительную беседу с подозреваемым в убийстве Лобачевым Федором Дмитриевичем проводил частный детектив Савенков Игорь Михайлович, директор агентства «Сова».
Игорь взглянул на часы, назвал в диктофон время и дату.
В квартиру уже входили Рогов и его команда.
Елагина не звонила ему уже неделю!
Корноухов начал успокаиваться. Он начал забывать о ней, о ее преступных заданиях, о ее ласках и угрозах.
Она много раз говорила, что скоро наступит момент, когда она исчезнет, а для него наступит покой.
Борис Петрович даже пытался приблизить этот момент. Он трижды говорил ей, что чекисты заинтересовались ее фирмой. Он намекал, что ей срочно пора бежать.
С каждым разом он усиливал напряжение, давая ей понять, что круг сжимается. Это была придуманная им липа, но говорил он очень убедительно.
Может быть, эта хитрость сработала и она уехала?
Звонок Юры Чиркина настроил Корноухова на лирические воспоминания.
Очень редко они стали встречаться. Несколько лет назад, формируя правящую партию, никто не думал, чтб скоро все они разбегутся по своим должностям, по своим новым квартирам и трехэтажным особнякам.
Корноухов жалел, что исчезли вдохновение борьбы и поэзия свободы.
Последнее время они чаще всего встречались на совещаниях. Они были юристы, но должность Чиркина всегда была выше! Он, как старший товарищ, наставлял на верный путь, журил и требовал. А Корноухов всегда соглашался, оправдывался и обещал исправить недочеты. Странно, что Юра Чиркин не вызвал Корноухова к себе, в кремлевский кабинет? Интересно, почему он предложил встретиться «под хвостом».
Корноухов сразу понял намек. Место встречи назначено за памятником Юрию Долгорукому, сидящему на хвостатом коне.
Но почему не в кабинете? Неужели даже Чиркин боится, что его слушают? А ведь когда-то именно против этого боролись демократы первой волны.
Да, за что боролись, на то и напоролись.
Корноухов первым заметил Чиркина. Тот стоял около черной «Вольво» и нервно смотрел на часы.
Завидев Бориса Петровича, он жестом пригласил его в машину и сам первым юркнул на заднее сиденье.
— Шофера я погулять отправил. Это потому, что у нас с тобой Борис Петрович будет трудный разговор. Ты позволь мне, Борис, откровенно.
— Именно — откровенно. Мы же с тобой как братья. Мы же с тобой вместе мечтали, вместе стояли у истоков партии.
— Много народа вокруг стояло. Да, мечты были светлые. А некоторые из нас предали эти мечты.
— Но это единицы.
— Что ты, Боря! Половина наших уже за бугром обосновалась. А те, которые здесь остались, бывают еще хуже. Один за другим в лужу садятся. Кто только жопой, а кто и мордой в грязь.
— Я, Юра, не понимаю тебя.
— Сейчас поймешь. Ты знаешь, что Елагина куда-то исчезла?
— Нет, она мне уже неделю не звонила. — Корноухов запнулся, понимая, что сказал лишнее.
— Да ты, брат, покраснел. Ты что думал, что о твоих шашнях никто и не знает? Да и не в этих шалостях дело. Исчезла так исчезла! Тебе даже лучше. Но дело совсем в другом.
Чиркин замолчал и начал глубоко дышать, собираясь сказать что-то важное.
— Вот посмотри, Борис, какая у меня трусливая душа. Никак начать не могу. Стесняюсь сказать тебе горькую правду.
— Говори, друг.
— Слушай меня, Боря, внимательно. Я сейчас прямо с важного совещания. Там я только что узнал, что МУР взял какого-то Лобачева. Тот начал давать показания. И абсолютно все валит на тебя. Мол, ты какого-то подследственного убил. И что ты жену банкира Назимова приказал убрать. И что на даче у Елагиной с тобой какая-то темная история приключилась. Они уже обыск там делали и твой бумажник в земле нашли.
— Слушай, Чиркин. У меня есть несколько дней?
— Нет у тебя этих дней. У тебя есть только часы или даже минуты. Сейчас идет согласование наверху. А вечером ты наверняка не приедешь спать домой. Я и так здесь с тобой рискую. Подставляюсь.
— А что можно сделать?
— Что делать? Лучше всего тебе немедленно попасть под машину! Все что угодно делай, но не попадай под следствие. Не надо еще раз пачкать нашу партию! Хватит нам позора. Народ и так уже считает, что все мы воры и жулики.
Корноухов быстро вернулся к себе.
Помощник, вставший при его появлении, бодро сообщил, что на семнадцать часов назначено важное совещание. И что Генеральный просил его никуда не уходить.
Борис Петрович все понял. Оставалось чуть больше трех часов.
Он открыл сейф и с тоской посмотрел на синюю папку. В ней было много неприятных документов.
Уничтожить? А зачем? Лучше уже не будет.
Но он все же достал папку и вынул из нее конверт, в котором лежала таблетка. Вторая таблетка!
Первую откушал этот хмурый Слесарь. И через три часа он мирно и незатейливо покинул этот мир с «инфарктом».
Борис Петрович взглянул на часы. До «совещания» оставалось ровно три часа. Он придвинул к себе стакан с остывшим чаем и дрожащей рукой положил таблетку в рот.
Потом он встал. Просто сидеть за столом не хотелось. У него еще уйма времени.
Он запер изнутри дверь кабинета, придвинул кресло к окну и удобно устроился, облокотившись на подоконник.
По всем правилам он должен был очистить свою душу, вспомнить всю жизнь, попрощаться с друзьями, с родными. Но думать и вспоминать не получалось.
Он просто тупо смотрел на московские крыши, на потоки машин, на маленьких людей, снующих по магазинам.
Около пяти часов, когда Корноухов почувствовал нарастающее сердцебиение, он на ватных ногах перебрался на диван.
Сквозь резкую колющую боль в груди он еще слышал настойчивый телефонный звонок и беспокойные крики помощника в приемной.
Последняя мысль была приятной и торжественной: «Я умер до ареста и следствия. Это значит, что я чист. Я не опозорил партию».
Начальник отдела дознания окинул подчиненных тяжелым взглядом.
— Где конкретные результаты, спрашиваю?
Манеев растерянно посмотрел на товарища — старшего оперуполномоченного Гринько. Тот пожал плечами и придвинул шефу стопку листов.
— Так вот же, вот же, Демьян Василия…
— Что «вот же, вот же»? — передразнил его шеф, прихлопнув листы начальственной дланью.
— Список подозреваемых, — уточнил старший опер Гринько.
— Из сорока семи фамилий?! — рявкнул начальник. — Из них пять депутатов, два членкора РАН, семеро — руководящие сотрудники министерств и ведомств, один член Общественной палаты и еще чертова дюжина других… уважаемых людей! Что прикажешь делать с этим твоим списком?
— Ну, мы сейчас пытаемся его как-то сузить, — вновь пожал плечами старший опер.
— Они пытаются! — возмутился начальник. — И сколько вы еще намерены пытаться? Ты понимаешь, что дело на контроле в Генеральной? Ведь похищена не какая-то ювелирная финтифлюшка, пускай бы и дорогая. Украли колье, которое император Александр II подарил своей фаворитке, этой… как ее?
— Ванде Кароцци, — подсказал Гринько.
— Вот именно, — кивнул шеф. — А какой нынче год, тебе известно? Год четырехсотлетия династии Романовых! Считай, государственную реликвию, почти святыню «свистнули». Пускай и из частной коллекции, но все одно. А ну как колье за рубежом всплывет? Это ж национальный позор! И соответствующие кадровые решения. И вообще, это уже пятый случай кражи антикварных драгоценностей за последние полгода. И все — на нашей территории!
— Четыре из них нами раскрыты, — встрял Манеев.
Гринько ткнул его в бок локтем, но Демьян Васильевич уже перевел на Манеева налитые кровью глаза.
— Вами?! Молчал бы лучше… А где, между прочим, похищенное по тем делам имущество?
— «Брюлики», думаю, «тю-тю», — вступился за младшего товарища Гринько. — Вы ж знаете, Демьян Василия, несмотря на неопровержимость улик, все «злодеи» вводном «отказе». Один, правда, на следствии вину признавал, но в суде, как водится, заявил, что первоначальные показания выбиты под давлением…
— Ладно, — перебил его начальник, — делать нечего. Ступайте опять на поклон к своей ясновидящей. Только вот что. — Демьян Васильевич помолчал и добавил, значительно чеканя слова: — Об экстрасенсе этом — молчок. Чтоб никому! Даже следователю. Методы нашей работы должны сохраняться в строжайшей тайне. Согласно закону «Об оперативно-розыскной деятельности». Все понятно?
— Так точно! — хором ответили оба опера.
— Вот это-то знаменитое «колье Кароцци» и было месяц назад похищено из квартиры известного коллекционера Ивана Карловича Зябликова-Крузенберга. Главное, обидно: ведь только-только мы с вашей помощью повязали того злодея, что медальон Людовика XVIII «тяпнул» — и снова-здорово. Просто напасть какая-то на наши головы, — рассказывал Гринько, попивая вместе с Манеевым травяной чай в офисе Наины Гималайской — парапсихолога и экстрасенса.
Стены офиса густо покрывали дипломы и сертификаты; в центре, на почетном месте, высился кубок победителя «битвы экстрасенсов».
— То есть без вас, Наина, никак и никуда! — подхватил Манеев. — Пропадаем буквальным образом. Спасайте!
Наина, миниатюрная, весьма привлекательная брюнетка лет тридцати, сочувственно кивнула и спросила:
— А что же сам Иван Карлович? Наверняка он кого-нибудь подозревает.
— В том и штука! — воскликнул Манеев почти радостно. — Грохнули нашего «терпилу»!
Женщина вздернула брови.
— Подожди ты, — недовольно оборвал Манеева старший опер и, обращаясь к Наине, пояснил: — Николай хотел сказать, что, прежде чем завладеть ожерельем, похититель расправился с потерпевшим. Летальным, так сказать, образом.
— Как… он это сделал? — тихо уточнила Наина.
— Отравил. Капнул ему в чай
[Похоже на пропущенную страницу, хотя в исходном файле нумерация страниц не нарушена (189–190)]
При виде бесчинных бандитов людей охватил ужас.
Однако старенький священник, совершавший богослужение, не дрогнул, не прервал своей молитвы. Слухи о грабителях-ляхах — врагах христианской веры — давно ходили по округе. Батюшка тихо прошептал: «Господи, помилуй этих нечестивцев, ибо не ведают, что творят».
В следующую секунду бандиты ворвались в алтарь.
— Подавай сюда золото! — потребовал атаман, обращаясь к отцу Петру.
— У меня его нет, — ровным спокойным голосом ответил батюшка.
— Черевковская церковь — самая богатая в округе, значит, золото должно быть!
— Да, оно было.
— А куда делось?
— Мы отдали его Козьме Минину и князю Пожарскому, чтобы побыстрее изгнать вас, супостатов, с Русской Земли!
Атаман взмахнул нагайкой — на лице священника заалел кровавый рубец.
В этот момент ударил церковный колокол; звуки набата походили на гром среди ясного неба. «Это мой зять Димитрий-Копыто старается, — подумал отец Петр. — Помоги ему, Господи!»
Яцкой рукой дал знак одному из ляхов. Тот быстрым шагом покинул алтарь. Через минуту звук колокола резко оборвался — так замолкает песня лесной птицы, оборванная выстрелом охотника.
— Готово! — еще через минуту доложил лях, войдя в алтарь и опуская окровавленную саблю в ножны.
Атаман нетерпеливо переступил с ноги на ногу, а потом вплотную подошел к отцу Петру и взял его за бороду.
— Куда спрятал золото, сивобородый?
— Я его не прятал, потому что у меня его нет.
— Ты лжешь, старик!
Яцкой дернул отца Петра за бороду, вырвав при этом клок седых волос.
— Я ни разу в своей жизни не лгал, — молвил батюшка.
— Если не скажешь, где оно спрятано, тебя ждет лютая смерть.
Яцкой сделал шаг назад.
— Смерть за Христа для меня не потеря, а приобретение! — Отец Петр сжал ладонями свой священнический наперсный крест. Лицо его засияло неземным светом. — Я всю жизнь служу Господу и только Его боюсь. Можешь ли устрашить меня ты, жалкий слуга сатаны!
Лицо атамана исказила гримаса дикой злобы.
Бандиты, словно дикие звери, набросились на священника и стали его избивать; отец Петр, не выпуская из рук креста, упал.
Храм шумел, как потревоженный улей.
— Душегубы!
— Разбойники!
— Тати!
— Святотатцы! — раздавались голоса из толпы, становясь все громче и громче.
— Очистить церковь! — приказал Яцкой.
Засвистели нагайки. Удары сыпались на головы, плечи, руки и спины прихожан. Как ни сопротивлялись сельчане, как ни кричали, как ни взывали к совести супостатов, ничто не помогало, и вскоре храм опустел.
Начался грабеж: бандиты, разоряя святой алтарь, забрали богослужебные сосуды, напрестольный крест, Евангелие; порушили святой престол, надеясь найти под ним клад, но там ничего не было. Святые образа, написанные искусными изографами, бандиты бросали на пол; если на иконе был серебряный оклад, они грубо срывали его.
Между тем двое дюжих ляхов схватили окровавленного батюшку за руки и выволокли на улицу.
Народ ахнул, женщины запричитали.
Атаман кивком головы отдал распоряжение.
Палачи накинули петлю на ноги священника, а конец веревки привязали к седлу вороного жеребца.
— Изверги! — чей то тонкий голос потонул в нестройном. ропоте толпы.
Один из ляхов вскочил в седло и дал жеребцу шпоры. Тот стрелой помчался по сельской улице, влача за собой тело страдальца. От страшной боли отец Петр потерял сознание, а через секунду его душа отошла ко Господу.
— Давайте, я подвезу вас в офис, — предложил старший опер, когда все закончилось.
— Спасибо, — согласилась Наина.
— Что вы, Наиночка, это мы вас должны благодарить! От лица российской полиции!
— Только отвезите меня сразу домой, — измученно улыбнулась женщина. — Сегодня я — не работник.
В машине, уже на подъезде к дому, Наина вдруг ахнула и схватила Гринько за локоть.
— Что с вами? — забеспокоился тот, вглядываясь в ее побледневшее лицо.
— Едва не забыла… Там, в квартире профессора, мне было
— Видение? — насторожился опер. — Что за видение? О чем?
— Следующая серия грабежей будет связана с античным антиквариатом. И снова — трупы, трупы… — Наина со стоном закрыла лицо руками. — Ох, знали бы вы, какое это проклятие — прозревать будущее… Но эта информация важна для вас?
— Еще бы! Чрезвычайно важна.
— Тогда я постараюсь помочь, — кивнула ясновидящая и обреченно вздохнула: — Я должна. Обязана! Это мой кармический долг перед Космосом.
— Наина, вы просто ангел! Святая! Что требуется от меня?
— Как и в прошлый раз, мне понадобится список всех крупных коллекционеров — для ментального сканирования. Только теперь тех, которые владеют собраниями
— Будет сделано! — весело откликнулся Гринько.
Дома, выпроводив наконец старшего оперуполномоченного за дверь, Наина подошла к зеркалу. Неожиданно ее миловидное лицо исказила язвительная усмешка.
— Идиоты, — пробормотала она, примеряя на шею бриллиантовое колье старинной работы, украшенное вензелем «В. К.». — Эзотерические идиоты!